Александр Борисович Михайловский, Александр Петрович Харников

Октябрь: Ясный новый мир

Авторы благодарят за помощь и поддержку Олега Васильевича Ильина и Макса Д (он же Road Warrior).

© Александр Михайловский, 2020

© Александр Харников, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Пролог

Социалистическая революция, о которой так мечтал пролетариат, наконец свершилась… Все произошло тихо и буднично – социалистическое правительство Керенского передало власть социалистическому же правительству Сталина. К власти пришли люди, которые шутить ничуть не любили.

А все началось с того, что в осеннюю Балтику 1917 года непонятно как угодила эскадра российских боевых кораблей из XXI века. Оказавшись у берегов Эзеля, рядом с германской эскадрой, приготовившейся к броску на Моонзунд, командующий эскадрой адмирал Ларионов не колебался ни минуты – ударом с воздуха кайзеровские корабли были потоплены, а десантный корпус практически полностью уничтожен.

Ну, а потом люди из будущего установили связь с большевиками: Сталиным, Лениным, Дзержинским и представителями русской военной разведки генералами Потаповым и Бонч-Бруевичем. Результатом такого сотрудничества стала отставка правительства Керенского и мирный переход власти к большевикам. Удалось прекратить никому не нужную войну с Германией. В Кольском заливе русские моряки разгромили британскую эскадру, решившую привести в чувство «зарвавшихся русских дикарей».

С кем только ни пришлось повоевать людям из XXI века, оказавшимся в далеком прошлом. Но стараниями большевиков и их союзников тлевшие угли гражданской войны были потушены. И если на Западном фронте силы Антанты и Тройственного союза все еще никак не могли выяснить – кто их них оказался победителем в этой затянувшейся мировой войне, на территории Советской России все реже и реже гремели выстрелы и лилась кровь. На земли бывшей Российской империи возвращался мир…

Часть 1

Операция «Трест-2»

5 июня 1918 года.

Петроград. Таврический дворец,

кабинет председателя Совнаркома

Был ясный и теплый июньский день. С Невы из-за здания Водопроводной станции веяло прохладой, а за открытыми окнами сталинского кабинета шумели листвой деревья Таврического сада. В такую погоду хорошо сидеть и пить пиво в летнем кафе или гулять с девушкой по парку, а не обсуждать международную обстановку. Но положение обязывает, и мужчины, собравшиеся в этом кабинете, вынуждены были в такой день заниматься государственными делами.

– Товарищи, – начал выступление председатель Совнаркома, – сегодня мы с Владимиром Ильичом собрали вас для того, чтобы обсудить сложившуюся международную обстановку. Она значительно отличается от той, которая имела место быть в прошлом наших потомков. Нам следует обсудить те шаги, которые необходимо предпринять Советской России для того, чтобы закрепить уже достигнутые нами успехи. Товарищ Тамбовцев, вам слово.

– На настоящий момент, – сказал Тамбовцев, – главное отличие нынешней истории от прошлого варианта заключается в том положении, которого достигла Советская Россия, заключив сравнительно почетный мир с кайзеровской Германией и отбив первые попытки иностранной, точнее, британской, интервенции на Севере и в Персии.

– Товарищ Тамбовцев, – пыхнув папиросой, произнес Сталин, – вы думаете, что британцы еще раз попытаются попробовать нас на прочность?

– Да-да, батенька, – кивнул Ленин, – не кажется ли вам, что смена правительства Британии должна снять напряжение в наших отношениях с ней? В конце концов, правительство Черчилля де-юре будет вынуждено признать существование Советской России.

– Увы, товарищ Ленин, – с сомнением покачал головой Тамбовцев, – Уинстон Черчилль – это совсем не тот человек, с которым мы могли бы поладить, потому что его устроит только та политическая комбинация, в которой мы снова будем вести войну против Германской империи. А это нам абсолютно не нужно. Товарищ Чичерин, подскажите, попытается ли новое британское правительство предпринять попытки дипломатического зондажа?

Чичерин вопросительно посмотрел на Сталина и, дождавшись утвердительного кивка, произнес:

– Да, товарищ Тамбовцев, в настоящий момент у нас в Стокгольме, на нейтральной, так сказать, территории, произошли неофициальные контакты с британскими представителями…

– Георгий Васильевич, – усмехнулся Тамбовцев в свою седую бородку, – я вам даже имя этих «представителей» назову. Хотите? Это Роберт Брюс Локкарт, бывший генеральный консул Великобритании в Москве и одновременно сотрудник отдела политической разведки британского МИДа. Умный, коварный, хотя и несколько самонадеянный разведчик. В нашей истории он был замешан в «заговоре трех послов», организации левоэсеровского мятежа и попытке убить Владимира Ильича Ленина. Все эти операции сорвались. Правда, мятеж стоил Советской России немало крови, а ранения, нанесенные Владимиру Ильичу в ходе покушения, сократили его жизнь как минимум на несколько лет.

Ленин, который от природы был немного трусоват, вздрогнул от упоминания этого факта. Ничего не сказав вслух, он так выразительно посмотрел сперва на Сталина, а потом на Чичерина, что Тамбовцев понял – эти его слова, своевременно сказанные, нанесли британским интересам не меньше ущерба, чем залпы русских линкоров в битве у Бергена.

– Если этот Локкарт такой нехороший человек, – после минутный паузы произнес Сталин, – то мы передадим его дело в ведомство товарища Дзержинского или в военную разведку. Пусть тайно вывезут его из Стокгольма, а мы тут с ним побеседуем, поспрашиваем – какие инструкции он получил от своего руководства, какие заговоры он собирался готовить против Советской России. Но, как мне кажется, товарищ Тамбовцев хотел сказать нам что-то еще…

– Что касается британцев в частности и англосаксов вообще, – сказал Тамбовцев, – то силовые попытки улучшить свои позиции во время ведения переговоров для них довольно распространенная привычка. Если Черчилль заинтересован в перемирии с Советской Россией, то это совсем не значит, что он под прикрытием переговоров не попробует провести против нас какую-нибудь военную операцию, чтобы убедить нас быть более сговорчивыми. Это может быть как попытка устроить у нас внутреннюю смуту, чем может заняться господин Локкарт, так и организация внешней интервенции и нападение на наши войска на Ближнем Востоке или на Севере. Но этот вопрос уже не ко мне, а к военной разведке.

Дело в том, что общее политическое и военное положение Британской империи и Антанты значительно ухудшилось в сравнении с нашим вариантом истории. А у Советской России и Германии, соответственно, улучшилось. Нет никакого сомнения в том, что руководство Антанты, если под этим словом иметь в виду англо-французский союз, сильно обеспокоено тем, что Советская Россия и Италия вышли из войны, а Североамериканские Соединенные Штаты хоть формально и остались в числе воюющих стран на стороне Антанты, но полностью прекратили отправку на Западный фронт новых контингентов, считая это слишком опасным делом.

При этом в Лондоне и Париже должны учитывать, что Советская Россия не только заключила с Германией мир, но еще и установила с ней дружественные и экономически выгодные отношения, обрушившие режим британской идеальной блокады. Руководство Антанты не может не понимать, что при таких условиях оно рискует проиграть войну, и соответственно, будет стараться принять меры к улучшению своего положения. Но тот вопрос – на что может решиться Антанта, стремясь изменить баланс сил в свою пользу, – как я уже говорил, надо задать товарищам из разведки и военным.

– В лоб, через Германию, им нас не взять, – задумчиво произнес адмирал Ларионов, – но у Антанты остается возможность либо организовать нам внутреннюю смуту, в чем вполне может участвовать мистер Локкарт и ему подобные, либо подтолкнуть на интервенцию своего единственного невоюющего союзника – Японскую империю.

Дальний Восток, КВЖД и Забайкалье остаются нашей ахиллесовой пятой, со стороны которой мы обескровлены. Японская империя в любой момент может выставить против нас до трехсот тысяч штыков и не самый слабый из всех мировых держав флот. Нам же там защищаться почти нечем. Среди наших товарищей царит разброд и шатания, части старой армии в значительной степени разложены, среди казаков тоже идет брожение. Сибирская же флотилия может с успехом воевать только против браконьеров. Подводная лодка «Северодвинск», ранее служившая пугалом для японской военщины, отозвана в Мурманск для отдыха команды, которая не может находиться в море бесконечно.

– Очень хорошо, товарищ Ларионов, – кивнул Сталин, – в смысле хорошо, что вы это нам прямо сказали, и мы теперь можем принять по этому вопросу соответствующие меры. А так, разумеется, все достаточно плохо. Скорее всего, мы направим туда товарища Бережного со всем его корпусом, и пусть японцы, если они только задумают недоброе, пеняют на себя. Товарищ Тамбовцев, а как, по-вашему, будет действовать наш ситуативный союзник Германия?

– Германия, – ответил Тамбовцев, – напротив, освободившись от Восточного и Итальянского фронтов, и заполучив в свое распоряжение промышленность и природные ресурсы Северной Италии, Норвегии и Дании, улучшила свое положение, насколько это было возможно. И теперь она способна сосредоточить основные силы своей армии против главного врага, то есть Франции, имея против нее двойное превосходство в живой силе.

А это значит, что на направлениях главных ударов такое превосходство может быть и пяти-, и десятикратным. Кроме того, германский флот Открытого моря после последних неудач Антанты имеет над флотом Великобритании некоторое превосходство в линкорах и абсолютное – в линейных крейсерах. Что может натворить эта армада, вырвавшаяся на оперативный простор, показал недавний рейд адмирала Хиппера, перебившего все горшки на британской кухне в Атлантике.

Предполагаю, что во второй половине июня или, может, даже чуть раньше, германское командование предпримет энергичные попытки наступательных действий как на суше, так и на море, чтобы окончательно переломить ситуацию в свою пользу и выбить из войны Францию, оставшись с Британией один на один. Надо понимать, что, несмотря на всю нашу экономическую поддержку, Германия находится на грани истощения своих экономических и человеческих ресурсов. И если до осени 1918 года мировая война не закончится, то боевые действия прекратятся сами собой, потому что ни у одной страны больше не будет сил для их ведения.

Сталин не спеша размял в пальцах папиросу, потом отложил ее в сторону.

– Что касается экономической поддержки Германии… – задумчиво сказал он. – Товарищ Красин, скажите – насколько аккуратно ваши немецкие партнеры выполняют наши заказы, и насколько качество поставляемого нам товара соответствует кондиции?

– Да, товарищ Сталин, – кивнул Красин, – наши заказы выполняются точно и в срок, а качество поставок вполне соответствует оговоренным стандартам.

– Это хорошо, – сказал председатель Совнаркома, – но мы считаем, что до осени, когда, как полагает товарищ Тамбовцев, Германская империя может не выдержать тягот войны, мы должны заполучить у своих немецких контрагентов как можно больше ценного промышленного оборудования. Неважно, проиграет ли Германия войну, выиграет или сведет схватку к ничьей, такой нужды, как сейчас, в нашем сырье и продовольствии у нее больше не будет. Следовательно, необходимо уже сейчас готовиться к резкому снижению интенсивности наших с ней экономических связей. На этом, пожалуй, все, товарищи, до свидания.

Ленин быстро написал несколько слов карандашом в блокноте, вырвал страничку и передал ее Сталину.

– А вы, товарищ Тамбовцев, останьтесь, – сказал Сталин, прочитав записку, – нам с товарищем Лениным необходимо обговорить с вами пару важных вопросов.

8 июня 1918 года.

Петроград. Лидер партии

левых социалистов-революционеров

Мария Александровна Спиридонова

Мария Спиридонова, попрощавшись с Савинковым, вышла на улицу, обуреваемая сомнениями. Совсем недавно она, вместе с большевиками, в стенах бывшего Института благородных девиц вела активную работу по подготовке социалистической революции, которая, как ей казалось, должна была дать свободу народу и землю крестьянам.

Но неожиданно все пошло совсем не так, как думали эсеры. Эскадра под Андреевским флагом, под орудийный гром Моонзундского сражения вынырнувшая неизвестно откуда, помогла большевикам, а точнее, небольшой кучке сторонников Сталина, вырвать власть у перепуганного Керенского, после чего бывшие союзники левых эсеров начали железной рукой править страной, направляя ее, как они считали, в светлое будущее.

Правда, победители успели сделать многое из того, что понравилось ее товарищам по партии. При этом, если сказать честно, Сталин и его компания фактически обокрали эсеров, использовав основные положения их партийной программы в той ее части, где говорилось о решении земельного вопроса. Ну, да и ладно, главное – они сделали то, что столько лет обещали крестьянам эсеры, но так и не сделали за время своего нахождения во власти. Для партийного самолюбия партии социалистов-революционеров это было и весьма неприятно.

По правде говоря, на встречу с Савинковым Мария Спиридонова шла с большой неохотой. Все-таки довольно темной личностью был этот человек. Савинков, считавшийся в свое время правой рукой провокатора Евно Азефа, чудесным образом все время ускользал от охранки, которая, в чем могла Спиридонова убедиться лично, обычно работала очень успешно. Многие в партии поговаривали, что Азеф взял Савинкова себе в помощники совсем не случайно. Ведь недаром он сам как-то проболтался: «Азеф занимал положение капитана корабля, я – старшего офицера, именно я сносился со всеми товарищами, был с ними в непосредственном общении, со многими в тесной дружбе. Он, если так можно выразиться, из своей каюты не выходил, отдавал приказы через меня, вел организацию через меня».

Куда Азеф вел боевую организацию партии социалистов-революционеров, удалось узнать с помощью Бурцева и Лопухина. Когда решалась судьба Азефа, Савинков предпочел отречься от своего «капитана».

Не нравилась Марии Спиридоновой и любовь Савинкова к «красивой жизни». После разоблачения Азефа в 1909 году он возглавил боевую организацию эсеров. ЦК партии поставил перед ним задачу – убить императора Николая II. Планировались также ликвидации министра юстиции Щегловитова, министра внутренних дел Столыпина, великого князя Николая Николаевича. За два года Савинков потратил на подготовку терактов около 70 тысяч золотых рублей. Результат же оказался нулевым, за исключением того, что сам руководитель боевой организации ни в чем себе не отказывал, жил на широкую ногу и был завсегдатаем ресторанов и казино.

А в сентябре прошлого года Борис Савинков еще раз проявил свою подлую сущность, поддержав мятеж генерала Корнилова, за что и был с позором изгнан из партии социалистов-революционеров. И вот теперь он предлагает ей и ее товарищам организовать мятеж против Сталина и его команды. Можно ли вообще верить этому человеку или лучше держаться от него подальше?

И вот сегодня Мария Спиридонова, которую не оставляли тяжкие раздумья, бесцельно бродила по городу в районе Смольного (ну тянуло старую эсерку в это место, связанное, как ей казалось, с пиком ее революционной карьеры). С Лафонской площади она свернула на одноименную улицу, а с нее – на Шпалерную, и направилась в сторону Таврического дворца.

У Кикиных палат Марию окликнули. Обернувшись, она увидела своего старого знакомого по Акатуйской каторжной тюрьме эсдека Николая Сапожникова. Он угодил на каторгу за участие в «эксе» на Кавказе. После февральской революции Николай освободился и приехал в Петроград, устроившись работать к Сталину в газету «Рабочий путь». Сейчас он служил в новой и не совсем понятной структуре большевиков – ИТАР (Информационном телеграфном агентстве России). Как удалось узнать Марии, возглавлял этот ИТАР некто Александр Тамбовцев. Спиридонова лично знала многих революционеров, но о Тамбовцеве до октября прошлого года она ничего не слышала. Поговаривали, что этот человек был правой рукой Сталина, точнее – одной из его правых рук, и прибыл в Петроград в октябре 1917 года вместе с эскадрой адмирала Ларионова.

– Ты что, Маша, совсем зазналась, – улыбнулся Сапожников. – Вижу, что ты перестала узнавать своих старых товарищей по царским застенкам.

– Извини, Николай, – ответила Спиридонова. – Я просто задумалась и не заметила тебя. Ты же знаешь, что я всегда рада тебя видеть.

– Это да, – кивнул Сапожников. – Сейчас столько работы, что иногда голова идет кругом. Мой новый начальник не дает засиживаться в кабинете. Приходится все время бегать – то в газеты, то в издательства, то к художникам, которые готовят ежедневные «Окна ИТАР» для тех, кто неграмотен и не может узнать из газет – что происходит в мире. А ты где сейчас трудишься, Маша? Неужели бездельничаешь! На тебя это совсем не похоже.

– Ну, ты же знаешь, Коля, что моя партия оказалась ненужной нынешней России, – с горечью ответила Спиридонова. – Вы, большевики, хотите править единолично, не допуская к власти чужих. Да-да, мы, социалисты-революционеры, стали для вас чужими, когда своими для вас стали царские генералы и чиновники. Брат Николашки у вас командует Красной гвардией, а сам гражданин Романов сидит себе спокойненько в Гатчине, и никто из вас не собирается отдать его под суд, чтобы он ответил за все преступления, совершенные против народа за годы его правления.

– А ты, я смотрю, Маша, осталась все той же, колючей и злой, – покачал головой Сапожников. – Разнести все до основания очень просто, только тогда и оглянуться не успеешь, как окажешься в иностранной кабале. Ну, а насчет граждан Романовых… Так мы и Керенского вашего тоже не тронули. Отвели ему помещение и дали возможность собирать разные слезницы и жалобы на действия наших властей. Каждую неделю он притаскивает в Совнарком ворох таких бумаг. Большая часть из них – обычные кляузы, но среди них попадаются действительно тревожные сигналы о некоторых наших товарищах, которые, получив власть, почувствовали себя этакими удельными князьками. Подобные бумаги мы передаем в ведомство Феликса Эдмундовича Дзержинского. После соответствующей проверки на местах виновных в безобразиях или отстраняют от руководящей работы, или отдают под суд. Ну, а мы печатаем о принятых мерах в газетах. Как говорит мой начальник: «Страна должна знать своих героев!» Так что видишь, Маша, «и терпентин на что-нибудь полезен». – Николай рассмеялся, подмигнув своей собеседнице.

– Значит, вы в своем ИТАРе работаете вместе с НКВД? – задумчиво произнесла Мария Спиридонова. – Слушай, Николай, а ты не мог бы свести меня со своим начальником? Ведь я – ты, наверное, помнишь – работала в газете «Земля и воля». Может быть, ваш товарищ Тамбовцев найдет для меня подходящую работу? И еще… Николай, я хотела бы переговорить с товарищем Дзержинским. У меня есть для него важные сведения.

Улыбка исчезла с лица Сапожникова. Он внимательно посмотрел на Спиридонову.

– Так кто тебе нужен, Маша? – поинтересовался он. – Тамбовцев или Дзержинский? А может быть, и тот, и другой? Имей в виду: Александр Васильевич в прошлом тоже в некотором роде имел отношение к спецслужбам, и поэтому они с Дзержинским довольно часто обсуждают вдвоем некоторые, гм, специфические вопросы. Давай сделаем так – я все равно сейчас иду в Таврический дворец. Первый, с кем я переговорю, будет мой начальник, товарищ Тамбовцев. И он уже решит – когда и куда тебе следует обратиться. Исходя из этого, на тебя и будет выписан пропуск. Но прежде всего мне хотелось бы узнать от тебя тему, которую ты хотела бы с ними обсудить. В двух словах…

– Могу обойтись и одним словом, – усмехнулась Спиридонова. – Скажи им: «Савинков». И они все поймут.

– Понятно, – кивнул Николай. – Тогда вот тебе мой телефон, – он протянул Марии визитную карточку, – и позвони по нему примерно через час. А я побежал… Надеюсь еще с тобой увидеться.

Когда через час Мария Спиридонова позвонила по указанному телефону, ей сначала ответил Сапожников, который тут же передал трубку своему начальнику.

– Мария Александровна, – ответил Тамбовцев, – я хотел бы встретиться с вами в Таврическом дворце сегодня, скажем, в семь часов вечера. Вы можете быть в это время? Пропуск вам уже заказан.

– Да, товарищ Тамбовцев, могу, – ответила Спиридонова. – Буду ровно в семь часов. До встречи.

Она положила трубку на рычаг телефона и задумалась.

«Нет, я поступила правильно. Савинков хочет использовать нас, подставив под удар всей мощи карательной машины большевиков. Мы красиво погибнем за интересы его французских хозяев, а он получит от своих новых хозяев деньги и снова станет кутить в парижских ресторанах с кокотками, расписывая свои подвиги в новых романах, в которых он будет изображен рыцарем без страха и упрека. Но такой возможности мы ему не предоставим…»

10 июня 1918 года, утро.

Илецк (Соль-Илецк), железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Долог был путь корпуса Красной гвардии по железным дорогам послереволюционной России от Эрзерума до Илецка. Выступив из Эрзерума, эшелоны нашего корпуса проследовали через Сарыкамыш, Карс, Александрополь (Гюмри), Тифлис, Гянджу, Баку, Петровск, Гудермес, Минеральные Воды, Армавир, Тихорецкую, Сальск, Зимовники, Царицын, Саратов, Уральск…

И вот он – Илецк, до которого добрались через сорок дней блужданий по железным дорогам «Единой и Неделимой». От Минвод до Царицына эшелоны корпуса шли по землям Всевеликого Войска Донского, где только-только улеглась смута, вызванная мятежом генерала Краснова.

Тяжелые пушечные бронепоезда, раскрашенные в коричнево-зеленые цвета камуфляжа, и эшелоны с бронетехникой и бойцами лязгали колесами на стыках рельсов, напоминая казачкам о том, что продолжение смуты может закончиться для ее участников большими неприятностями. Правда, станичники и сами не рвались начать братоубийственную войну. Да и не находилось уже для такой войны причин. Первые же декреты советской власти резко снизили напряженность между казаками и иногородними.

Войсковой старшина – а ныне атаман – Миронов крепко держал власть в своих руках, и была уже надежда на то, что вовсе обойдется без войны. Другая битва намечалась в казачьих станицах и селах иногородних – битва за урожай. Те казаки и иногородние, которые выжили на Германской войне и вернулись домой, отлюбили жен за все время разлуки и с жадностью набросились на привычный сельский труд. Не до войны им сейчас, не до смуты.

Вот и смотрит сейчас казак на покосе, отерев с лица пот, как пролетают мимо эшелоны, нагруженные хорошо вооруженными и обмундированными бойцами. Смотрит и благодарит Бога, что пока у Советской России есть такие люди, он может дома заниматься мирным трудом, а не мчаться на всем скаку под свист пуль в атаку на пулеметы.

Население в одиннадцать тысяч жителей, мухи, пыль, ужасная жара даже в начале июня – такова узловая станция, где мы должны получить приказ, который определит – двигаться нам в Туркестан, на подавление басмачей, или же в другую сторону. Приказ, кстати, уже пришел, вот он – телеграфный бланк с колонкой пятизначных чисел.

Из шифровального отдела мне принесли уже расшифрованную телеграмму, и мы с Михаилом Васильевичем Фрунзе склоняемся над ней, вчитываясь в отпечатанные строки. И нам становится все ясно.

Михаила Васильевича товарищ Сталин отзывает в Питер. Хватит, нагулялся наркомвоенмор по городам и весям, навоевался с зарубежными супостатами и прочими врагами советской власти, пора и честь знать. Пожары на окраинах в основном потушены, и лишь кое-где тлеют отдельные дымки. Теперь настало время поработать на перспективу и заняться стратегией. В любом случае из-за плеча Первой мировой обязательно появится Вторая, и Советская Россия к ней должна быть готова.

А корпусу Красной гвардии и мне лично поступил другой приказ. Путь наш лежит на восток – в Иркутск и Читу, где на границе с Маньчжурией сложилась тревожная ситуация. Императорская Япония – молодой хищник, отобравший у Германии Циндао – посчитала, что с бушующей на западе мировой войной ее уже ничего не связывает. Зато Страна восходящего солнца давно облизывается на северную Маньчжурию, а также на дальневосточные и забайкальские владения бывшей Российской империи. До сих пор сдерживали японцев только воспоминания о кровавых гекатомбах Русско-японской войны. Девяносто тысяч безвозвратных потерь за ту войну – это слишком много для немногочисленного японского народа, особенно учитывая то, что русские тогда потеряли вдвое меньше. Если бы император в Петербурге был бы хоть чуточку пожестче, то японцам пришлось бы вешаться прямо там, на сопках Маньчжурии.

Разгром 2-й и 3-й Тихоокеанских эскадр при Цусиме еще не означал проигрыша войны, потому что на суше Россия, уже имеющая в тылу Транссиб с Кругобайкальской железной дорогой, могла сражаться долго, перемалывая в сухопутных сражениях одну японскую армию за другой. В таком случае мир был бы заключен на русских условиях, и после того, как у японского императора Муцухито просто не хватило бы солдат. Но в Петербурге сидел тот, кто сидел, и та война кончилась так, как она кончилась. И возможность все переиграть и у тех, и у других появилась только сейчас.

Теперь, когда Россию одолела смута, особенно заметная на окраинах, самураи решили, что у них снова появился шанс… Первую попытку предприняли зимой и чужими руками, но атаману Семенову тогда сильно не повезло. Вторжение в Даурию было отбито, большая часть семеновской банды и приданных ей японских солдат полегли в бою, а сам Семенов и его ближайшие подручные попали в плен и впоследствии были повешены в Чите по приговору революционного трибунала.

Но, по данным разведки, самураи на этом не успокоились и решили повторить попытку, на этот раз начав против Советской России неприкрытую агрессию. В Джайрене (бывший русский Дальний), а также в Фузане (нынешний Пусан) каждый день с транспортов выгружались японские солдаты, направляясь затем на север – к Мукдену, Хасану и далее, в зону КВЖД, в которой, благодаря бездействию генерала Хорвата, японских солдат собралось уже несколько дивизий.

Первым пунктом приказа было присвоение мне внеочередного звания генерал-лейтенанта Красной гвардии. О как! Товарищ Сталин вспомнил, что корпусом командует подполковник! Доверие, конечно, немалое, но и ответственность тоже большая. К тому же мою политическую «няньку» – товарища Фрунзе – от меня забирают, не оставив никого взамен. Поверили, значит, в меня! И правильно сделали – Бережной воюет за совесть, а не за страх.

Вторым пунктом приказа шла задача, простая, как коровье мычание. В случае начала агрессии со стороны Японской империи, или при поступлении соответствующего шифрованного приказа командования, я, получив права красного наместника Дальнего Востока, должен силами своего корпуса и приданных местных частей Красной гвардии огнем и мечом пройти по КВЖД, выметая оттуда самурайскую нечисть.

Задача осложнялась еще и тем, что лето – не зима, и кадрированные части Забайкальского территориального корпуса Красной гвардии, которыми командует Сергей Лазо, собрать можно будет только в том случае, если японцы, сминая пограничные заслоны, толпой попрут через границу.

Что казака, что мужика летом от хозяйства оторвать никак нельзя, разве только угрозой чего-то настолько ужасного, что и вообразить трудно. Когда пьяный косорылый унтер зарубит твою жену, а солдаты толпой на сеновале снасильничают дочку – только после этого вскипит в еще не знавших вражеских нашествий сибиряках ярость благородная. Но боюсь, что тогда будет уже поздно. Придется моему корпусу одному драться против всей императорской армии…

– Да, Вячеслав Николаевич, – сказал Фрунзе, почесав в затылке, – нелегкую задачу поставил вам товарищ Сталин. Но мы уверены, что вы сможете ее выполнить…

– Бог не дает креста не по силам, Михаил Васильевич, – я хмуро посмотрел на Фрунзе, – отобьемся в любом случае, и задачу, поставленную партией и правительством, выполним. Но сколько народа поляжет зря – мне даже страшно представить… Короче, так, Михаил Васильевич, – мне будет дорог каждый штык или шашка, каждое орудие или бронепоезд. Молю вас Христом, Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, и прочими классиками, чтобы вы подкинули мне пару кадровых дивизий в довесок к моему корпусу, а также как можно больше артиллерии и бронепоездов. В любом случае боевые действия будут вестись вдоль железных дорог, и бронепоезда в них станут главным ударным оружием.

– Не так все плохо, Вячеслав Николаевич, – покачал головой Фрунзе, – в территориальном корпусе у Лазо имеются две кадровых бригады с хорошими командирами. Это разведывательно-штурмовая бригада вашего товарища, старшего лейтенанта Бесоева, которому по совокупности заслуг присвоено звание подполковника. И бригада лесных егерей полковника Слащова…

– Слащов, – кивнул я, – это еще тот перец. Отличный тактик, мастер маневренной войны. Если японцы сунутся, то он их заставит умыться кровью. Но одного Слащова для решающей победы будет недостаточно. Проблему подавляющего численного превосходства противника не сможет решить даже дюжина Слащовых.

– Вы, Вячеслав Николаевич, – сказал Фрунзе, – делайте свое дело, а мы будем делать свое. Много войск я вам обещать не могу – ну, пару дивизий, не больше. Трехмиллионной Красной армии в нашем распоряжении не имеется, но предметами материального обеспечения вас снабдят в полном объеме, ибо от мировой войны этого добра осталось навалом. Для антияпонской борьбы попробуйте использовать в деле местных товарищей – я имею в виду китайцев, – организуйте из них взводы, роты и даже батальоны. Ну, вы меня понимаете…

Я товарища Фрунзе понял. После страшного напряжения Первой мировой, когда царь Николай, пойдя на поводу у французов, призвал даже запасных четвертой очереди (что, собственно, и разложило армию), Советская Россия еще как минимум лет десять-пятнадцать не сможет себе позволить содержать постоянную армию свыше полумиллиона штыков и сабель.

Трехмиллионная Красная армия, которая в нашей истории возникла в ходе Гражданской войны, – это совсем не показатель. Большая ее часть не отличалась хорошей боеспособностью и имела крайне низкую дисциплину (что особенно ярко показала Польская кампания), в силу чего большинство красных частей пришлось расформировать сразу после ликвидации крымского плацдарма Врангеля. Лучше меньше, да лучше – видимо, это и в самом деле правильно.

Пройдет совсем немного времени – раздастся гудок паровоза, и наш поезд продолжит движение в новый этап жизни в этом бурном и горячем послереволюционном времени. Если нам и в самом деле суждено взять тут реванш за Русско-японскую войну, то мы обязательно это сделаем.

12 июня 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев

Я с любопытством смотрел на сидящую передо мной даму средних лет. Мария Спиридонова сейчас меньше всего напоминала «самую популярную и влиятельную женщину России» – так называл ее в нашей истории американский журналист Джон Рид.

Ее лицо выражало сильное волнение и растерянность. Спиридонова мялась, видимо, еще не решив, как ей себя вести со мной. Для нее я представлял собой темную лошадку, ведь до октября 1917 года она ничего не слышала обо мне, хотя эсеры и эсдеки, находясь на каторге или в ссылке, были друг с другом достаточно откровенны.

Не желая больше испытывать терпение своей посетительницы, я взглянул на нее и поинтересовался:

– Мария Александровна, вы хотели меня видеть. Я готов внимательно выслушать вас. Если же вы сейчас не готовы к откровенному разговору со мной, тогда можно будет перенести его на другой день.

Спиридонова с тоской посмотрела на меня, тяжело вздохнула и начала излагать то, что, как я понял, мучило ее последние дни.

– Товарищ Тамбовцев, я пришла к вам, как человек, преданный делу революции. Прошу понять меня правильно – я всегда презирала доносчиков. Но в данном случае я перестала бы себя уважать, если бы утаила от своих товарищей то, что мне удалось узнать совсем недавно.

И она подробно рассказала мне о визите в Петроград Бориса Савинкова и о том, что он ей предложил во время встречи. Я не стал говорить Спиридоновой о том, что кое-что из того, что она сообщила, мы уже знали. Появление в Советской России такой заметной и известной многим политической фигуры, как Савинков, не могло остаться незамеченным. К тому же Александрович, за которым мы давно уже приглядывали, явно страдал недержанием речи. Он разболтал о своей встрече с бывшим подручным Евно Азефа кое-кому из своих приятелей. Ну, а далее, как говорил папа Мюллер: «Что знают двое – знает и свинья».

Мы, конечно, предполагали, что рано или поздно Борис Савинков вернется в родные пенаты, и заранее предприняли кое-какие меры для того, чтобы взять его под наблюдение. Лишь одного мы не знали точно – на кого он будет в этот раз работать – на французов или британцев. Оказалось – на французов.

Ну что ж, как говорил поэт Лермонтов: «Постой-ка, брат мусью…»

– Товарищ Тамбовцев, – взволнованно закончила свой рассказ Мария Спиридонова, – надо сделать все для того, чтобы остановить Савинкова. Этот человек погубит немало честных социалистов-революционеров, которые поверят в его пламенные речи и поднимут оружие на представителей народной власти. Скажу сразу – я не всегда и не во всем согласна с тем, что делают большевики. Мне чужды их грубые шаги и их союз с некоторыми из «бывших», но нам, левым эсерам, надо быть с ними в контакте, потому что за ними идет масса, выведенная революцией из состояния застоя. Но одно дело критиковать Сталина и Ленина, и совсем другое – поднять против них мятеж.

– Вы абсолютно правы, Мария Александровна, – постарался я успокоить Спиридонову. – Можно иметь взгляды, отличные от других революционеров – а вы ведь должны согласиться со мной, что товарищи Сталин и Ленин – настоящие революционеры. Но ни в коем случае нельзя переступать ту опасную черту, за которой начинается кровавая смута. Вы прекрасно понимаете, что мятеж Савинкова изначально обречен на поражение. С обеих сторон будут жертвы, прольются потоки крови – но что эти жертвы и кровь для Савинкова, который опять рассчитывает выйти сухим из воды, и его хозяев из Парижа… Но мы – не они, и не можем позволить, чтобы такое произошло.

– Я очень рада, Александр Васильевич, – Мария Спиридонова впервые обратилась ко мне по имени-отчеству, – что мы с вами нашли общий язык. Хотелось бы, чтобы наш разговор стал известен товарищу Дзержинскому. Ведь он у вас, у большевиков, служит кем-то вроде начальника красной охранки, – моя собеседница криво усмехнулась. – Савинкова надо остановить, и чем быстрее, тем лучше. Я хорошо знаю этого человека – он азартен и может поднять мятеж в самое ближайшее время.

– Товарищ Дзержинский должен сейчас подойти, – я взглянул на часы. – А пока, без него, следует подумать о том, как лучше обезвредить Савинкова. Можно, конечно, арестовать его – для этого имеющейся у нас информации вполне достаточно. Но нельзя гарантировать, что господа из Парижа не найдут другого человека, который, не имея такой известности, как Савинков, будет менее заметен и сможет организовать мятеж, во время которого погибнут люди. Следовательно… – я внимательно посмотрел на Марию Спиридонову.

Она понимающе мне кивнула.

– Вы, Александр Васильевич, – сказала она, – хотели бы выявить все связи Савинкова и всех тех, кто разделяет его желание выступить с оружием в руках против правительства Советской России? То есть провести что-то вроде жандармской провокации…

– А у вас есть какое-то другое предложение? – ответил я вопросом на вопрос. – Я с удовольствием его выслушаю.

Спиридонова лишь пожала плечами. Она прекрасно понимала, что с такими людьми, как Савинков, можно бороться, лишь проведя нечто вроде операции «Синдикат-2»[1].

Конечно, ей очень не хотелось играть роль провокаторши, чтобы заманить своего бывшего товарища по партии в ловушку. Но нельзя быть чуть-чуть беременной. И Мария Спиридонова решилась.

– Хорошо, Александр Васильевич, я согласна помочь товарищу Дзержинскому остановить Савинкова. Я лично не желаю, чтобы те из моих товарищей, кто попадется на удочку этого авантюриста, пролили кровь таких же, как и они, революционеров. Только, товарищ Тамбовцев, я прошу вас дать мне слово – те, кто не замарает свои руки кровью, не должны быть строго наказаны.

– Обещаю, – ответил я. – На эту тему у нас с товарищами Дзержинским и Сталиным уже был разговор. Они согласились, что добровольно сложивших оружие и давших слово не вести вооруженную борьбу против советской власти амнистируют и отпустят на все четыре стороны. Но мы не обещаем ни жизни, ни здоровья, ни свободы тем, кто не пожелает сложить оружие, или тем, кто будет замешан в убийствах и насилиях.

– Это вполне справедливо, – мотнула головой моя собеседница. – Скажите, что я должна сделать?

Тут раздался стук в дверь, и в мой кабинет вошел Железный Феликс. Он поздоровался со мной и со Спиридоновой, которую хорошо знал еще с дореволюционных времен, потом снял свою, ставшую уже привычной, солдатскую фуражку и, пригладив волосы, уселся за стол.

– Я вижу, что вы, товарищ Тамбовцев, уже успели переговорить с товарищем Спиридоновой, – сказал он. – Я знаю Бориса Савинкова еще по Варшаве и прекрасно представляю, что может натворить этот авантюрист, если его вовремя не остановить. Как я понимаю, товарищ Спиридонова тоже так считает?

Лидер партии левых эсеров кивнула, соглашаясь с Дзержинским.

– Ну вот и отлично, товарищ Спиридонова, – Дзержинский выразительно посмотрел на меня, предлагая мне рассказать о плане оперативной комбинации, которую мы с ним разработали.

Я раскрыл свой блокнот и, посмотрев на своих собеседников, начал.

– Мария Александровна, вам следует снова встретиться с Савинковым и сказать ему, что некоторые из ваших товарищей готовы участвовать в вооруженном выступлении. И еще, – я внимательно посмотрел на Спиридонову, – вы скажете, что у вас появился знакомый с эскадры адмирала Ларионова. Он не занимает высокие посты в большевистской иерархии, но то, что он может рассказать – естественно, не бесплатно, – должно заинтересовать Савинкова и его кураторов. Наша задача – взять под контроль штаб подготовки мятежа и узнать заранее все планы Савинкова. Ну и, если получится, то выявить его зарубежные связи. Вот вкратце наш план. А более подробно мы проработаем его тогда, когда будем располагать всей информацией.

– Товарищ Спиридонова, – сказал Дзержинский, – здесь мы с вами встречаться больше не станем – это для вас слишком опасно. Александр Васильевич даст вам несколько явок, где мы будем обсуждать все текущие вопросы. А также некоторые вещи, которые пригодятся вам в вашей работе.

Я достал из ящика стола карманную рацию и портативный радиомикрофон, замаскированный под брошь.

– Как пользоваться этими приборами, я научу вас чуть позже, – сказал я, в то время как Спиридонова с округлившимися от изумления глазами наблюдала за моими манипуляциями. – Думаю, многое из того, что вам еще предстоит узнать, окажется для вас весьма удивительным. Но всему свое время…

15 июня 1918 года, утро.

Германская империя.

Ставка верховного командования в Спа

Присутствуют:

Император Вильгельм II;

главнокомандующий – генерал от инфантерии

Эрих фон Фалькенхайн;

командующий группой армий «Фон Белов»

(1-я, 7-я, 9-я) (Парижское направление) – генерал

от инфантерии Фриц фон Белов;

Командующий группой армий «Принц Леопольд» (2-я, 17-я, 18-я) (Амьенское направление) – генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский;

мужчина средних лет в русском камуфляже без знаков различия.

– Господа, – сказал кайзер, глядя на своих славных генералов, – у нас есть единственный шанс изменить ход боевых действий в нашу пользу. Должен открыть вам горькую правду – несмотря на то, что у нас есть все необходимое для ведения боевых действий и функционирования экономики, терпения у германского народа хватит лишь на полгода. Или за это время мы разгромим Францию и, оставшись один на один с Британией, сможем снизить военное напряжение, или германские солдаты сами решат вопрос в пользу мира по русскому образцу.

Мы были вынуждены пойти на беспрецедентно жесткие условия русских и заключить с ними мир – только ради того, чтобы собрать все свои силы против Франции и ее союзников. Теперь, когда мы, проведя часть подготовительных наступательных операций, привели линию фронта в конфигурацию, наилучшую для нанесения решающего удара, и подготовили все необходимые для того ресурсы, мы не можем потерпеть неудачу, как в августе четырнадцатого.

Сейчас или никогда, господа генералы! Или мы одержим победу, или нас ждет революция! Либералы, социал-демократы и прочая сволочь, умеющая лишь чесать языками в Рейхстаге, только и ждут того момента, когда империя, созданная гением моего деда, императора Вильгельма Первого и великого Бисмарка, рухнет в грязь. Но я имею все основания считать, что до этого дело не дойдет. О наших ближайших планах вам доложит наш главнокомандующий – генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн…

– План генерального летнего наступления, – начал фон Фалькенхайн, – основан на массовом применении новой боевой техники, эффекте внезапности и грамотной реализации численного превосходства наших войск, появившегося после того, как с Россией был заключен мир, а Италия потерпела поражение от нас и от наших австрийских союзников.

Первой удар на Амьен в стык между британской и французской армиями нанесет группа армий «Принц Леопольд» в составе 2-й, 17-й и 18-й армий. Задача, которая будет поставлена войскам, подчиненным генерал-фельдмаршалу Леопольду Баварскому, одновременно и проста, и сложна. Проста она потому, что от нынешней линии фронта до Амьена всего семьдесят километров. В том случае, если вам, принц, удастся взять Амьен, французская армия окажется отрезана от британской. Но имейте в виду, что для этого наступления вы получите наше самое современное чудо-оружие: несколько отдельных рот панцеркампфвагенов А7V-M, бронепоезда «русской» конструкции, вооруженные морской артиллерией, а также достаточное количество авиации, в числе которой и наша лучшая истребительная эскадра, которой командует Манфред фон Рихтгофен[2]. Сложна эта операция потому, что Антанта за Амьен будет отчаянно драться, бросив против вас все свои резервы. Но Амьен вы должны будете взять любой ценой. Взять и удержать, несмотря на то что на вас навалятся все английские и французские резервы…

– Да, – воскликнул кайзер, – Амьен должен быть непременно взят и непременно удержан! Это безусловное условие нашей победы в этой войне. Кстати, наш русский друг ничего не хочет нам сказать?

– Мне нечего добавить к сказанному главнокомандующим, – сказал неизвестный в камуфляже, – единственное, о чем хотелось бы напомнить – не стоит атаковать узлы сопротивления подвижными соединениями. Это дело пехоты, а танки – простите, панцеркампфвагены – вкупе с кавалерией и посаженной на грузовики пехотой должны, обходя все препятствия, стремиться к главной цели.

Леопольд Баварский возмущенно фыркнул и хотел что-то ответить незнакомцу. Но, заметив укоризненный взгляд кайзера, промолчал.

– Благодарю вас, – кивнул кайзер, – что вы там говорили насчет узлов сопротивления?

– Ваше величество, – ответил незнакомец, – я знаю, как работает механизм глубокой операции, а вы, извините, пока нет. Поэтому я посоветовал бы вам запретить командирам на местах придавать роты панцеркампфвагенов пехотным дивизиям. В самом крайнем случае их можно использовать только вместе с кавалерией, которая способна двигаться в таком же быстром темпе. Броня на гусеницах – это не просто средство усиления пехоты, а отдельный род войск, способный решать стратегические задачи.

Броне и кавалерии после прорыва фронта – всего один дневной переход. Если, как я говорил, они просто обойдут узлы сопротивления, а пехота будет ползти до него неделю, то маршал Фош сумеет стянуть к Амьену все, что у него есть в наличии, и сражение за Амьен опять превратится в бойню, как при Вердене.

Но если к тому моменту, когда французы и англичане поднимут тревогу и попытаются запечатать прорыв, Амьен будет уже взят, то сделать это им будет куда сложнее. А ваша пехота, сопротивление которой ослабнет, придет на выручку подвижным соединениям не через семь, а всего через три дня.

– Хорошо, герр, к сожалению, я не знаю вашего имени, – ответил принц Леопольд, – я запомню ваши слова. Кстати, мне хотелось бы знать, почему вы помогаете нам против ваших бывших союзников…

– С такими союзниками нам никаких врагов не надо, – с усмешкой ответил незнакомец. – Для нас вполне достаточно того, что именно Антанта инспирировала в нашей стране государственный переворот. А сейчас они инспирируют один заговор против нашей власти за другим. Дело доходит до подготовки покушений на руководителей Советской России. К тому же мы прекрасно поладили с вашими адмиралами, и корабли флота его величества кайзера нашли пристанище в наших портах.

– Да, принц, вы должны помнить – что без помощи наших русских союзников мы бы были вынуждены воевать сейчас с американской армией, а наш флот был бы заперт, как в бутылке, в Северном море. А помощь сырьем и продовольствием, которые мы теперь получаем с Востока? Конечно, за это нам приходится платить, но русские не дерут с нас три шкуры, как эти паршивые нейтралы…

– Господа, господа, – вмешался в разговор Эрих фон Фалькенхайн, – давайте вернемся к главному предмету нашего сегодняшнего разговора – предстоящему наступлению на Западном фронте. Хочу еще раз повторить всем присутствующим – как только все французские и английские резервы вместе с некоторыми фронтовыми частями окажутся втянутыми в изнурительную схватку за Амьен, тогда и настанет черед группы армий «Фон Белов» в составе 1-й, 7-й и 9-й армий. Главный удар на Париж должна будет нанести 1-я армия, в состав которой в ближайшее время будет включена 1-я конномеханизированная дивизия, в которую входят сто двадцать новейших панцеркампфвагенов того же типа, что недавно так прекрасно зарекомендовал себя в боях за Реймс. От линии фронта под Шато-Тьери до Парижа тоже всего один переход для этих замечательных машин.

– Да! – выкрикнул кайзер. – Это будет удар прямо в сердце этой мерзкой потаскушке Франции, и он должен быть неотразим и смертелен. И как только трусливые парижане вынесут ключи от города, мы продиктуем Франции свои условия капитуляции, как полвека назад… А когда Франция будет выбита из войны, то мы сможем считать, что добились победы. Ведь Париж – это не просто очередной французский город, пусть и очень большой, Париж – это конец войны и заслуженный отдых. И вы, господа, должны объяснить каждому вашему солдату и офицеру, ради чего они пойдут в эту битву, которая решит судьбу Фатерланда!

18 июня 1918 года. Петроград.

Таврический дворец. Кабинет главы НКВД.

Тамбовцев Александр Васильевич

К Железному Феликсу я пришел, получив информацию от главы военной разведки Николая Михайловича Потапова. Его агент в Париже сообщил, что французской военной разведке стало известно о предстоящем немецком наступлении на Западном фронте. Сие означает, что кураторы Бориса Савинкова будут торопить его с проведением акции, которая должна будет закончиться ликвидацией руководства Советской России. А потому тянуть с реализацией нашей операции по раскрытию эсеровского подполья нельзя. Мятеж может начаться в любой момент. Конечно, мы предупреждены, и полностью осуществить свой замысел Савинкову вряд ли удастся. Но дров наломать его боевики могут, и немало.

Обо всем этом я и доложил Феликсу Эдмундовичу. Не скажу, что моя информация его обрадовала. Ведь мы изначально планировали провести изящную и масштабную операцию, что-то вроде операции «Трест». С помощью Марии Спиридоновой и Александровича, которого решили использовать «втемную» – из-за его истеричности и несдержанности представлялось опасным открывать ему все карты, – мы хотели вытянуть из Франции деньги, оружие и адреса агентов французской разведки, которые до настоящего времени были законсервированы. Словом, имитировать активную деятельность, готовить «захват Таврического дворца», а потом арестовать сразу всех заговорщиков. Но похоже, что операцию придется завершать досрочно. Тут, что называется, не до жиру…

С помощью Марии Спиридоновой, которая стала правой рукой Савинкова, нам удалось установить многих деятелей правоэсеровской партии, ушедших в подполье. Кроме того, мы узнали места хранения оружия, боеприпасов и взрывчатки. Выявили мы и источники финансирования готовившегося мятежа. Это были и богатые промышленники, недовольные порядками, которые установили рабочие комиссии на их заводах и фабриках, и банкиры, после национализации их банков сумевшие припрятать крупные суммы денег, и даже некоторые зарубежные посольства.

Кстати, после того, как заговор будет ликвидирован, по линии Наркомата иностранных дел кое-кому из дипломатов следует предложить покинуть территорию Советской России.

Вся полученная информация и данные прослушки (Мария Спиридонова оказалась хорошей ученицей и весьма умело разместила «жучки» в нужных местах, где заговорщики устраивали свои собрания) – словом, все, что становилось нам известно, обобщалось в ведомстве Феликса Эдмундовича и тщательно анализировалось. Иной раз Дзержинский не выдерживал и вполголоса ругался: «Пся крев!» Ведь многие из тех, кто оказался в списках заговорщиков, были его старыми знакомыми. С кем-то он был в ссылке, с кем-то встречался в тюремных пересылках. Кое-кто просто сочувствовал революции, и Дзержинский не мог бы даже предположить, что такие приятные и доброжелательные люди окажутся в одной компании с террористами.

– Что ж это такое делается, Александр Васильевич?! – недоумевал Железный Феликс. – Неужели наша власть настолько ненавистна этим людям, что они не видят для себя другого выхода, как восстать против нее с оружием в руках?! Ведь они должны понимать, что в случае победы таких, как Савинков, мы будем уничтожены?!

– Эх, Феликс Эдмундович, – я лишь тяжело вздохнул, вспомнив наших «творческих работников», обожавших с придыханием рассуждать о «слезинке ребенка», а в октябре 1993 года призывавших с экранов телевизоров «стрелять и убивать» людей, в большинстве своем безоружных, – один наш писатель сказал: «Стоит интеллигенту переступить некую внутреннюю черту – и бандиту рядом с ним становится нечего делать!»[3]

– Да, Александр Васильевич, – Дзержинский покачал головой, – наверное, вы правы. Так что же мы решим по поводу Бориса Савинкова?

– Необходимо брать его и его банду, – твердо сказал я. – Медлить нельзя. Рисковать мы не имеем права. И еще – учитывая скверную привычку эсеров к индивидуальному террору, следует усилить охрану товарищей Сталина, Ленина и Ларионова. Да и вам, Феликс Эдмундович, стоит поостеречься.

– А, пустяки, – отмахнулся Дзержинский. – Не посмеют!

Я вздохнул, но промолчал. О личной храбрости Железного Феликса мне уже приходилось слышать. Как в нашей истории, так и в этой. Не знаю, был ли это обычный фатализм или врожденное хладнокровие – но напугать Дзержинского было трудно, почти невозможно.

– Скажите, Александр Васильевич, – мне показалось, что Феликс Эдмундович хочет сменить не совсем приятную для него тему разговора, – а как бы вы провели эту самую ликвидацию заговора?

Я уже вчерне набросал для себя план проведения задержания как самого Савинкова, так и всей его банды. Учитывая количество участников заговора, для проведения спецоперации потребуется немалое количество людей. Не исключая того, что в аппарате НКВД могут оказаться еще не выявленные сочувствующие правым эсерам, надо хранить в тайне подготовку к массовым арестам. Все инструкции и списки заговорщиков с адресами, по которым они могут находиться, следует раздать старшим опергрупп в самый последний момент.

Особо надо будет подготовиться к задержанию главы заговора – Бориса Савинкова. Лично «Великий террорист» вряд ли представляет большую опасность (по отзывам людей, хорошо знающих его, он трусоват и не станет отстреливаться из двух наганов), но у него может быть охрана из числа эсеровской боевки. А эти люди, действительно, могут быть чрезвычайно опасными.

– Феликс Эдмундович, – спросил я, – а известно ли местонахождение Савинкова? Где он сейчас находится?

Дзержинский усмехнулся:

– Вы не поверите, товарищ Тамбовцев, но он сейчас обосновался в квартире дома 83 по Сергиевской улице. Вы помните, кто там живет?

Я кивнул. В квартире сей, снимаемой «сладкой парочкой» – Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, – собиралась «тусовка» тогдашней питерской интеллигенции. Разговоры при этом велись самые что ни есть провокационные. Я догадывался, что рано или поздно Савинков появится в этом адресе – ведь его тщеславие требовало, чтобы люди из его круга восхищались им, а он, распушив перья, как павлин, гордо ходил среди богемы – мрачный, опасный и ужасно таинственный. Впрочем, с хозяевами и их гостями он вряд ли слишком откровенничал, прекрасно зная, чего они стоят. Он не сомневался, что все, рассказанное им, тут же станет известно всему городу.

– А ведь, Феликс Эдмундович, – сказал я, – появление его там не случайно. Он там оказался совсем не для того, чтобы вспомнить веселые деньки, проведенные вместе в Париже. У Савинкова там штаб-квартира. Ведь от Сергиевской до Таврического дворца рукой подать. Думаю, что туда сходятся все нити заговора. Поэтому брать Савинкова нужно будет самым доверенным людям. Если его спугнуть, то потом хлопот не оберешься. Если вы, товарищ Дзержинский, не против, всю эту шайку-лейку отправлюсь брать я с нашей спецгруппой. Тряхну стариной – ведь я же не всю жизнь был журналистом. А ребята наши опытные, полковник Бережной оставил для таких случаев троих самых лучших своих «мышек».

Железный Феликс покачал головой. А потом, немного подумав, произнес:

– Александр Васильевич, я согласен, но лишь в том случае, если в составе этой, как вы говорите, спецгруппы буду находиться и я. Уж очень мне хочется увидеть своего старого знакомого по Варшаве. Ведь я знал его, и даже уважал. А теперь он мой враг. И за то, что он собирается поднять мятеж против нашей народной власти, приговор для него может быть лишь один – расстрел…

19 июня 1918 года, полдень.

Петроград. Сергиевская улица, дом 83,

квартира Дмитрия Мережковского

и Зинаиды Гиппиус

В последние, наполненные подготовкой к выступлению дни Борис Викторович Савинков и другие руководители организованного им «Союза защиты Родины и свободы» поселились в большой квартире Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус. Именно сюда сходились все нити заговора, именно здесь Савинков встречался с Марией Спиридоновой, Вячеславом Александровичем и еще одним загадочным господином с эскадры адмирала Ларионова, которого поздним вечером привела с собой Мария Спиридонова.

Очевидно, разговор с этим человеком убедил Савинкова в успехе задуманного. И даже более того – ему он вскружил голову обещанием содействия якобы сочувствующих ему матросов и офицеров эскадры – силы запредельной мощи. Если один раз эта сила, поднатужившись, сумела подсадить к вершине власти Сталина и его камарилью, то почему теперь то же самое она не сможет сделать ради него, Савинкова, величайшего революционера всех времен и народов?

Вообще-то, Савинков встречался с капитаном 3-го ранга Алексеем Гусевым, начальником особого отдела ракетного крейсера «Москва», по прозвищу Папа Мюллер. У Алексея Николаевича, конечно, было немало достоинств, но в их числе отсутствовала любовь к погибающей русской демократии, а также борьба за завоевания революции, о которых так любил потрепаться перед своими соратниками Савинков. А если бы капитана 3-го ранга попросили бы честно и откровенно высказаться о самом Савинкове, то от произнесенной тирады, наверное, завяли бы уши даже у боцмана-сверхсрочника. Но наивный Борис Викторович всего этого не знал и с превеликим удовольствием позволял развешивать на своих ушах спагетти.

А время шло, и Бориса Викторовича торопили сразу с двух сторон. С одной стороны, его понукали встревоженные французы, обнаружившие на фронте почти готовую к наступлению германскую группу армий «Принц Леопольд». С другой стороны, избранный в марте Верховный Совет Советской России на своем заседании уже принял новую Конституцию, и теперь уже тридцатого июня, в воскресенье, эта новая конституция выносилась на всенародное обсуждение, ответ которого с вероятностью девяносто процентов должен быть положительным.

Савинков понимал, что если Сталин и компания сумеют завершить легитимацию своего режима, то тогда даже частный успех в столице не гарантирует ему успешной роли «спасителя Отечества» и «демократического диктатора». Для того чтобы к центру города подошли матросы из Кронштадта и Красная гвардия с окраин, потребуется не более двух-трех часов, и тогда восстание, ударный костяк которого составляли лишь несколько сотен офицеров-фронтовиков, будет утоплено в крови. Поэтому выступить надо было раньше тридцатого числа, и вместе с членами большевистского правительства при начале восстания необходимо также было поголовно уничтожить депутатов этого самого Верховного Совета, а также окопавшееся в Гатчине семейство Романовых, да так, чтобы свалить это деяние на большевиков. На этом особо настаивали французы – очевидно, у них на этот счет был какой-то свой, особенный резон.

Помимо Дмитрия Мережковского, Зинаиды Гиппиус и проживающего у них Дмитрия Философова, а также самого Бориса Савинкова, с которого восторженная Гиппиус была готова сдувать пылинки, на квартире постоянно находились: секретарь и любовница Савинкова Любовь Дикгоф (Эмма Сторэ), ее муж барон Александр Дикгоф, готовившийся стать при будущем «демократическом диктаторе» кем-то вроде министра иностранных дел.

Еще там находились начальник штаба будущего восстания полковник Александр Перхуров, казначей организации Флегонт Клепиков, а также два полковника-латыша, один из которых, Карл Гоппер, занимался в савинковской организации кадрами, а второй, Фридрих Бриедис, отвечал за разведку и контрразведку. Короче, квартира была переполнена, и только то, что Мережковский и Гиппиус постоянно принимали в своей квартире множество самых разных людей, спасало от провала Савинкова и его приближенных.

Но это впечатление было обманчивым – наблюдение за «нехорошей» квартирой велось настолько плотно, насколько это вообще было возможно в начале ХХ века с частичным использованием средств ХXI века. И хоть пока ничего не предвещало для заговорщиков беды, но их уже измерили, взвесили и признали годными для того, чтобы брать.

Поэтому люди, которые должны были принять участие в этом торжественном финале, уже подтягивались к дому № 83 по Сергиевской улице через проходные дворы, которых было много в этом районе Петрограда, дабы раньше времени не спугнуть издерганного нехорошими предчувствиями Савинкова. Вроде все было готово к перевороту, но сил было явно недостаточно, а находившиеся в его распоряжении около восьмисот уволившихся из армии после Рижского мира офицеров были разрозненны, плохо вооружены и обладали крайне низким боевым духом.

Лозунг «войны до победного конца», под которым официально выступал возглавляемый Савинковым СЗРиС, был крайне плохой идеей для продвижения его в массы, тем более что пригодных для этого масс находилось не так уж и много. Армия не была распущена, погоны никто не спешил отменять, юнкерам школ прапорщиков, которые пробились в военные училища своим потом и кровью, дали доучиться, и кого отправили в запас уже в офицерском звании, а кого зачислили в кадры новой армии, или даже Красной гвардии.

Многие из тех, кто в нашей истории примкнул к контрреволюционерам, на этот раз сражались на окраинах бывшей Российской империи совсем на другой стороне. Так, например, кавалер четырех георгиевских крестов штаб-ротмистр Виленкин, в нашей истории бывший начальником кавалерийского отделения СЗРиС, в данный момент в составе конно-механизированной бригады Красной гвардии рубился с британскими наемниками в районе Басры. Где-то вместе с генералом Деникиным на Кавказском фронте воевал полковник Страдецкий, который в нашем прошлом отвечал в Союзе за связь с Добровольческой армией. Многие и многие из тех, кто в нашей истории пошли против Ленина и Троцкого, в новом варианте отнюдь не желали выступать против Сталина и его окружения.

Поэтому выступление Савинкова были готовы поддержать только несколько сотен офицеров. Полковник Гоппер и сам не был уверен – сколько именно из них поддерживают Союз только на словах, а сколько в решающий час выйдет на улицы с оружием в руках. Но величайший авантюрист в истории русской революции считал, что находится на подъеме, и всего лишь мгновение отделяет его от момента, когда он вскочит в седло вороного коня[4] и под бой колоколов торжественно въедет в Зимний дворец.

В данный же момент, когда прикомандированные к НКВД бойцы спецназа ГРУ на крыше дома 83 по Сергиевской, прямо над квартирой Мережковских, готовились спуститься на тросах вниз, на тот самый балкончик, с которого год назад «изогнувшаяся гусеницей Зинка выкрикивала проклятия революционным матросам» (Бродский), и мышеловка была уже готова захлопнуться, Савинков был занят тем, что, надувшись, как петух, нашедший жемчужное зерно в навозной куче, проповедовал своим немногочисленным сторонникам «Евангелие от Бориса».

Зинаида Гиппиус, которая, несмотря на свои сорок девять лет, находилась в самом расцвете бесплодной красоты, и двадцатидвухлетняя Любовь (Эмма) Дикгоф, одесситка по происхождению и парижанка по воспитанию, составлявшие женскую часть компании, были в восторге от своего кумира. Для Гиппиус Савинков был литературным протеже и политическим вождем, а Любовь Дикгоф была влюблена в него как кошка и не мыслила жизни без Савинкова.

Но там, наверху, все уже было готово, и старший штурмовой группы несколько раз щелкнул ногтем указательного пальца по микрофону рации, после чего две остальные группы, у черного и у парадного входов, подняли скрывающие лица маски, надвинули на глаза защитные очки, изготовившись к штурму.

– Раз, два, три, – первая тройка спецназовцев, спрыгнув с крыши на тросах, уже была на балкончике. Звон разбитого стекла, крик: «Бойся!», и цилиндрик светошумовой гранаты «Заря» влетел в заполненное людьми помещение.

Выпученные от удивления глаза Савинкова, и затопившая все бело-фиолетовая вспышка, по выражению барона Дикгофа – «будто полпуда магния разом». Спецназовцы, выбив балконную дверь, уже ввалились в комнату, когда грохнули еще два глухих взрыва, выбивших двери парадного и черного входов, и внутрь вбежали люди в полной боевой экипировке спецназа ГРУ, тут же лихо укладывающие всех присутствующих мордой в пол с руками, завернутыми за спину. «Всем лежать, бояться!»

Савинковцы не успели оказать сопротивления. Они были скручены, обезоружены и аккуратно рассортированы. Сочувствующие поэты – налево, а эсеровские боевики – направо. Это вам не чекисты в кожанках с наганами и маузерами, которые тоже, впрочем, давали сто очков вперед беззубой царской охранке. Сам Савинков, приходя в себя после вспышки светошумовой гранаты, только скрипел зубами и мысленно матерился. Несомненно, его почтили своим посещением настоящие хозяева Советской России, о которых в последней с ним беседе ему намекал месье Шарль. Против подобных монстров у фронтовых офицеров с наганом или браунингом в кармане не было ни единого шанса.

Последними в квартиру Мережковского и Гиппиус вошли двое, очевидно командовавшие всей этой операцией. Об этом можно было судить по тому, что страшные монстры козыряли им и выказывали прочие знаки уважения.

Один из них, высокий и худой, с бородкой-эспаньолкой и в мятой солдатской фуражке на голове, вдруг принюхался и сморщил нос.

– Александр Васильевич, – сказал он с ярко выраженным польским акцентом, – а чем это у них так пахнет?

– А это, Феликс Эдмундович, – ответил ему второй, ростом поменьше и тоже с бородкой, только с аккуратной седой, – типичный запах нашей интеллигенции. Помните, что говорил о ней и с чем сравнивал Владимир Ильич? К тому же у светошумовой гранаты «Заря» имеется побочное действие, хотя в качестве средства от запоров я бы его рекомендовать не рискнул.

– Вы, вы, вы… – зашипела, как змея, уткнувшаяся лицом в загаженный ковер Зинаида Гиппиус, – вы гады, сволочи, сатрапы, палачи, хамы. Вы еще нам за всё ответите…

Седобородый иронически посмотрел на задыхающуюся от злости поэтессу.

– Обгадились, Зинаида Николаевна? Ничего, от неожиданности бывает и не такое. Занимались бы вы своей литературой, пописывали бы стишки, печатались бы в оппозиционной прессе – никто бы вас не тронул. А вы вот, понимаешь, в заговор решили влезть, раз выборы вдребезги были вами проиграны. Никакая вы, господа, не оппозиция. Оппозиция в парламентах сидит и в газетах выступает. Вы теперь мятежники и враги советской власти, и поступят с вами по всей строгости нашего закона. Впрочем, дальнейшие беседы с вами мы будем вести уже в другом месте. А пока позволим следователям, прибывшим вместе с товарищем Дзержинским, обыскать это гнездо порока, чтобы все тайное стало явным…

20 июня 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет главы НКВД.

Тамбовцев Александр Васильевич

Ну вот, Борис Викторович наконец-то оказался там, куда он так страстно стремился… Только находится он в Таврическом дворце не в качестве триумфатора, сокрушившего злодеев-большевиков, а в качестве пленного – с помятой рожей и слезящимися глазами. Да, от яркой вспышки светошумовой гранаты еще долго придется «наводить резкость». Да и по перепонкам неслабо ударило. В ходе нашей беседы Савинков не всегда хорошо слышал заданные ему вопросы, и мне порой приходилось буквально орать ему в ухо.

А ведь прошли всего сутки с момента его задержания. Всех участников заговора на Сергиевской привели в порядок (обгадившимся дали возможность подмыться и переодеться), после чего всю их банду привезли в Таврический дворец, где следователи НКВД провели первый блиц-допрос.

Правда, самого Савинкова решили пока не трогать. Пусть он пораскинет мозгами и прикинет, какую тактику поведения во время следствия ему выбрать. Только все равно ему с нами тягаться будет трудно – показаний и улик, изобличающих его в подготовке контрреволюционного мятежа, навалом. И приговор может быть только один – высшая мера социальной защиты. А умирать «великому террористу» явно не хочется.

Я вместе с Феликсом Эдмундовичем присутствовал на допросах задержанных по делу Савинкова. Любопытно было наблюдать за тем, как «творческая интеллигенция», еще вчера заходившаяся в истерике, клеймящая в праведном гневе «узурпаторов» и «предателей революции», сегодня прилежно строчит чистосердечные признания. «Несгибаемые борцы за народную свободу» сдавали с потрохами своих соратников, подробно расписывая, кто чего делал и говорил.

В основном всех собак они вешали на своего кумира Савинкова. Дескать, он, змей-искуситель, сбил их с пути истинного, чуть ли не силком заставив вступить в «Союз защиты Родины и свободы». Уж как только они при этом ни отбивались и отнекивались… В конце чистосердечного признания практически все давали покаянные клятвы быть белыми и пушистыми, никогда-никогда больше не вредить советской власти и, если надо, отдать за нее жизнь.

Боже мой – как все это было похоже на поведение нашей советской интеллигенции, которая в 30-х строчила друг на друга доносы в НКВД, а в 60-х (а потом и в 90-х) на своих сходняках вдохновенно рассказывали, как они всю жизнь боролись с «кровавым режимом», и от ненависти к нему «просто кюшать не могли». Меняются времена, но подонки остаются все теми же.

Впрочем, вся эта богема нас мало интересовала. Среди задержанных на Сергиевской были люди менее публичные, но более опасные. Вот с ними предстояло работать вдумчиво, серьезно, вытягивая из них сведения о зарубежных хозяевах.

Взять, к примеру, полковника Перхурова. Он бросил свой артиллерийский дивизион в Румынии, не захотев служить под началом большевиков, и укатил в Петроград. Здесь его подобрали и пригрели люди, связанные с французскими спецслужбами. А потом прибывший из Парижа Савинков пристроил полковника в свой Союз в качестве начальника штаба. Полковник Карл Гоппер и подполковник Фриц Бриедис пытались изобразить себя туповатыми и недалекими служаками, которых, дескать, нехорошие люди обманом втянули в какую-то структуру, цели и задачи которой они так и не поняли. Но мы-то знали, кем потом стали эти латыши. Ими мы, однако, займемся чуть позже.

Пока же самые интересные и самые ценные показания дал убийца Георгия Гапона барон Александр Аркадьевич Дикгоф-Деренталь. Это был человек, «особо приближенный к императору», то бишь к Борису Викторовичу, с которым он делил все невзгоды и радости, в том числе и собственную жену.

После эмиграции во Францию в 1906 году он подвизался в качестве военного корреспондента, побывав на Балканах во время Балканских войск. А после начала Первой мировой войны барон поступил добровольцем во Французскую армию. Именно тогда он и начал работать на Второе бюро Генштаба. Интересно, если бы из Парижа поступила соответствующая команда, не поступил бы милейший Александр Аркадьевич с любовником жены так же, как с бедным Гапоном? В ходе беседы-допроса барон довольно быстро «поплыл», и мы с Феликсом Эдмундовичем решили попытаться перевербовать его и устроить ему «побег» из застенков НКВД. Но для начала надо было допросить Савинкова.

Борис Викторович хмуро смотрел на меня. Видимо, он догадывался, что попал в руки людей, которые фактически привели к власти большевиков и разгромили германцев и англичан – то есть тех, о которых предупреждал его в Париже месье Шарль. Савинков был умным человеком и быстро сообразил, что мы не похожи на его старых друзей, а ныне врагов, вроде Дзержинского.

– Кхе-кхе, – прокашлялся он после затянувшейся паузы, – я хотел бы знать, с кем я имею честь беседовать. И как вас звать-величать?

– Я, можно сказать, ваш коллега, журналист. – Савинков, услышав последнее сказанное мною слово, сардонически ухмыльнулся. – Зовут меня Александр Васильевич Тамбовцев, и возглавляю я ИТАР – Информационное телеграфное агентство России. Ну, это что-то вроде советского варианта «Гавас»[5] – вы имели возможность познакомиться с ним во Франции.

Савинков непроизвольно потер свои слезящиеся глаза и пристально посмотрел на меня.

– Знаете, Александр Васильевич, я вам не верю, – наконец произнес он, – что-то вы мало похожи на газетчика. А вот жандарм из вас получился бы превосходный!

– Ну, одно другому не мешает, – улыбнулся я. – Владимир Иванович Даль, к примеру, возглавлял канцелярию министра внутренних дел России Перовского. Но давайте оставим в покое мою скромную персону и поговорим о вас, Борис Викторович. Скажите, на что вы надеялись, приняв предложение французских спецслужб? Неужели вы всерьез рассчитывали на то, что вам удастся свергнуть власть большевиков?

– Сталин и его подручные захватили власть в России силой, – сказал Савинков, – почему другая сила не могла бы свергнуть их власть? А что касается французов, так что же им остается делать, когда союзник по Антанте так подло предал их и заключил сепаратный мир с тевтонами?

– Борис Викторович, – я не стал вступать в полемику с Савинковым, – вы взрослый человек и должны понять, что французам Россия была нужна как поставщик того, что англичане называют «food for powder» – «пищей для пороха», а у нас – пушечным мясом. Русские солдаты должны были класть свои головы для того, чтобы отработать царские займы. Впрочем, для вас чужие жизни всегда были таким пустяком, о котором и говорить неприлично.

Вы должны понимать, что вас ждет в самом ближайшем будущем. Ничего утешительного для вас я сказать не могу. Подготовка вооруженного мятежа в любой стране карается виселицей, расстрелом или гильотиной. Для вас не будет сделано особого исключения. Собранных доказательств вполне достаточно, чтобы вас повесить или поставить к стенке. Вам это понятно?

Савинков, услышав мои слова, побледнел. Он, конечно, внутренне был готов к тому, что за все им содеянное можно лишиться жизни, но услышав от меня это, растерялся. Жить ему хотелось. Я вспомнил об операции «Синдикат-2», когда Савинков, оказавшись на территории СССР, был арестован ОГПУ. На допросах он напирал на то, что «всю жизнь работал только для народа и во имя его», а на открытом судебном процессе публично раскаялся в своих преступлениях и признал «всю свою политическую деятельность с момента Октябрьского переворота ошибкой и заблуждением».

– Вы страшный человек, Александр Васильевич, – наконец произнес он, – скажите, кто вы и откуда? Вы, словно гость из бездны, который сейчас потребует у меня продать мою бессмертную душу.

– Ну, с нечистым дел мне иметь не приходилось, – улыбнулся я, – а насчет моего нездешнего происхождения вы правы. Впрочем, давайте вернемся к нашим баранам. Борис Викторович, вы предпочтете продолжить со мной беседу или собственноручно изложите все относящееся к вашему сотрудничеству с французскими спецслужбами? И не только с французскими. Поверьте, сделав это, вы получите шанс на то, что суд учтет сей факт при вынесении вам приговора. Словом, выбор за вами…

Савинков немного помолчал, потом помассировал свой большой, с залысинами, лоб и сказал:

– Хорошо, я готов. Прошу дать мне перо и бумагу. Я напишу все, что мне известно…

22 июня 1918 года, утро.

Западный фронт недалеко от Камбре.

Группа армий «Принц Леопольд»

Лишь стрелки часов старших офицеров показали четыре утра, как тишину раннего утра разорвал грохот тысяч германских крупнокалиберных орудий и бомбометов. Не имея возможности создать две ударных артиллерийских группировки прорыва, генерал Эрих фон Фалькенхайн нашел оригинальное решение. Группировка была одна, и собирали ее со всего фронта противостояния с армиями Антанты. Но как только закончится первая фаза сражения и фронт будет прорван, большая часть этих орудий будет погружена на железнодорожные платформы и переброшена в район Реймсского выступа, где эти же пушки примут участие во второй фазе наступательной операции.

Пока же тысячи орудий, включая гигантские осадные мортиры «Большая Берта», калибром в сорок два сантиметра и со снарядами весом от девятисот шестидесяти до тысячи двухсот килограммов, долбили линии британских и французских укреплений.

Самая ожесточенная канонада гремела под обороняемым 1-й британской армией Аррасом. Именно там были сосредоточены все девять «Больших Берт» и большая часть осадных орудий, калибром в двадцать четыре, двадцать один и семнадцать сантиметров. Аррас сам по себе был важным железнодорожным узлом и ключевым пунктом британской обороны. А еще он был точкой отвлечения вражеского командования, решившего, что уж если германцы применили тут особо мощные орудия, то вот оно, направление главного удара, «новый Верден».

И это действительно был «новый Верден». К Аррасу под снаряды сверхмощных орудий потянулись британские резервы: британские, канадские, австралийские и новозеландские парни, которым суждено стать пушечным мясом. Да и на других участках фронта артподготовка была для Первой мировой войны непродолжительной – всего пять часов вместо обычных нескольких суток. Зато она была мощной, потому что на восьмидесятикилометровом фронте стреляло примерно восемь тысяч стволов калибром десять и пятнадцать сантиметров, не считая специальных осадных орудий, сосредоточенных исключительно под Аррасом. А дальше, как говорил маршал Жуков четверть века спустя, при ста орудиях на километр фронта о противнике не докладывают. Докладывают лишь о темпах продвижения вперед и запрашивают новые задачи.

Когда в девять часов утра под Камбре и Сен-Кантеном ударная артиллерийская группировка наконец прекратила огонь и в атаку поднялись германские штурмовые группы, скрытно вышедшие на исходные позиции под прикрытием артподготовки, то в районе Арраса артиллерия продолжала обрабатывать передний край противника с неослабевающей силой, словно германское командование решило разбить этот город, превратить его в пыль, стереть с лица земли. Иногда огонь орудий переносился в глубину вражеской обороны, и тогда штурмовые группы в касках, железных нагрудниках и вооруженные ручными пулеметами, огнеметами и пистолетами-пулеметами Бергмана захватывали тот или иной участок разрушенной обороны англичан.

А в небе над Аррасом свирепствовала германская авиация, на какое-то время полностью захватившая господство в воздухе. Германское командование перебросило на этот участок фронта не только «летающий цирк» барона Рихтгофена, но и другие авиационные части, которые бомбили и обстреливали из пулеметов английские ближние тылы, вели разведку и препятствовали авиации Антанты делать то же самое. Впрочем, уже к полудню препятствовать было некому, так как большая часть британских, канадских и новозеландских летчиков оказались сброшенными с небес, и германские самолеты чувствовали себя над Аррасом и его окрестностями как дома.

Так, например, во время штурмовки с воздуха подтягиваемых к Аррасу британских резервов погиб командующий 1-й британской армией генерал Дуглас Хейг, лично выехавший к месту боев в открытом кабриолете. И это был не единичный случай. Обманутое ожесточенностью сражения, мощью применяемых орудий, а также мерами, которые германское командование предприняло для дезинформации своих противников, англичане и французы действительно решили, что основной удар наносится под Аррасом, а наступательные действия под Камбре и Сен-Кантеном являются только отвлекающими маневрами.

В других же местах, лишь только германские штурмовые группы стремительным рывком преодолели расстояние, отделяющее их от вражеских окопов, и внезапно свалились на головы ошалевшим от многочасовой артподготовки французским и английским пулеметчикам, из немецких окопов поднялись густые массы одетой в фельдграу пехоты и бегом рванулись в атаку. А следом за ними готовились завести моторы панцеркампфвагены отдельных моторизованных рот, и уже седлали коней прусские, баварские и австрийские кавалеристы, собранные в два ударных подвижных кулака со всех уголков Центральных держав. Битва за Амьен или «операция Матильда» началась. Победитель должен был получить всё.

Там же, около шести часов вечера

Несколько часов ожесточенного сражения, перешедшего в кровопролитную резню, и наступающие немецкие части под Аррасом сумели продвинуться на три-пять километров и полукольцом охватить город, перерезав при этом ведущую к нему железную дорогу в районе селенья Аньи. Англичане сражались как львы, но немцы, имевшие трехкратный численный перевес и подавляющее превосходство в артиллерии и авиации, были сильнее и продолжали давить на противника по всему фронту, создавая угрозу полного окружения Арраса, а вместе с ним – и большей части сил потерявшей управление 1-й британской армии.

Под Камбре и Сен-Кантеном все было совсем по-иному. Там германским штурмовым частям и пехоте в течение первого дня операции в нескольких местах удалось продвинуться на шесть-восемь километров, полностью прорвав фронт. Раньше обычно на этом дело и кончалось, потому что германская пехота не могла наступать быстрее, чем перебрасываются по железной дороге резервы войск Антанты.

Но теперь в прорывы на вспомогательном направлении под Сен-Кантеном были введены несколько кавалерийских и «быстроходных» пехотных соединений, посаженных на грузовики, которым была поставлена задача в течение ночи с двадцать второго на двадцать третье форсированным маршем выйти на рубеж реки Соммы и занять по нему оборону с захватом плацдармов на противоположном берегу.

Примерно к полуночи эта задача была выполнена, после чего германская пехота, отпустив автотранспорт, принялась окапываться на плацдармах, а кавалерия (в основном выведенные с Восточного фронта венгерские гусары) углубилась еще на десять-пятнадцать километров с целью внесения сумятицы в умы генералов Антанты и ощипывания французских крестьян на предмет «курки, млеко, яйки, девки».

Под Камбре к кавалеристам присоединились новейшие панцеркампфвагены, причем возглавили колонну трофейные британские «ромбы», захваченные германской армией во время недавних боев под Реймсом. Грохочущие и лязгающие гусеницами машины были отремонтированы и подкрашены в традиционные цвета британской армии. При этом германские рабочие последними словами крыли буйную англосаксонскую техническую фантазию. Но танки Мк II и Мк III были нужны немцам только для обмана противника.

Во главе введенной в прорыв под Камбре германской конно-механизированной колонны двигались английские танки-перевертыши, на броне которых восседали немецкие солдаты, одетые в английскую военную форму и знающие английский язык. Что там дальше – кто же его разберет, ночь, темнота и не видать ни зги.

Таким образом, командование Антанты оставалось в полном неведении обо всем происходящем, пока на рассвете двадцать третьего июня германские панцеркампфвагены и кавалерия внезапным ударом не ворвались в Амьен, захватив центр города, мосты через Сомму и собственно железнодорожный узел, забитый эшелонами с военным имуществом. А позади них, бегом, как в августе четырнадцатого, следовала германская пехота, спешащая занять захваченную территорию. Англо-французское же командование поняло, что приближается катастрофа. Между английскими и французскими частями был вбит клин, который с каждым часом становился все шире и прочнее. Сражающийся в полуокружении Аррас был забыт, а все английские и французские резервы направлялись под Амьен, окончательная потеря которого грозила развалом единого фронта Антанты.

26 июня 1918 года.

Великобритания. Лондон. Даунинг-стрит, 10.

Резиденция премьер-министра Великобритании

Став премьер-министром, Уинстон Черчилль оставил на своих местах почти всех ключевых министров, ибо смена коней на переправе не сулила ничего хорошего. А обстановка в мире была для Британии препоганой. Враждебность Советской России по отношению к Соединенному Королевству нарастала, правительство Сталина в Петрограде увеличивало поддержку Германской империи, посылая ей эшелоны с продовольствием и сырьем, получая взамен бытовые товары, которых, кстати, не хватало самим немцам, а также промышленные машины и оборудование, в том числе и для достройки на петроградских верфях четырех линейных крейсеров типа «Измаил».

Поговаривали даже о том, что когда они будут готовы, то Флот Открытого моря выкупит их или возьмет в аренду. Если вспомнить рейд адмирала Хиппера в самое сердце Атлантики, стоивший Англии огромных потерь, то увеличение германского флота на четыре быстроходных линейных крейсера, каждый из которых несет двенадцать четырнадцатидюймовых орудий, должно было привести британский королевский флот к катастрофе[6].

На сухопутном фронте обстановка была для Британии тоже крайне неблагоприятной. Внезапный прорыв германской армии на Амьен с одновременным отвлекающим ударом на Аррас привел Западный фронт к катастрофе. Вчера вечером, после почти четырех суток кровопролитных боев с применением артиллерии особо крупных калибров и саперно-штурмовых групп, вооруженных ручными пулеметами, огнеметами и гранатами, Аррас был взят, и германское командование взяло под свой контроль железную дорогу до самого Амьена. Это означало, что немцы теперь имеют возможность полноценного снабжения своих войск на вершине выступа, ожесточенно сражающихся с яростно наседающими на них с трех сторон английскими и французскими частями.

Клин, вбитый германцами в англо-французский фронт, отделял британскую армию от французской, перерезав соединяющие их железнодорожные магистрали. Если же боши еще чуть напрягутся, то всего в ста километрах от Амьена расположен порт Дьепп, захват которого будет означать полную изоляцию английского контингента и полный распад единого фронта Антанты во Франции. Именно поэтому там, под Амьеном, одна за другой сгорали свежие, еще ни разу не бывшие в бою дивизии.

Немецкие гренадеры вцепились в Амьен, как нищий в свой последний пфенниг, и не желали отдавать его ни при каких условиях. Это была их минута славы. Еще долго слова «я был под Амьеном» будут вызывать в Германии благоговейное почтение к герою, до последней капли крови сражавшемуся за Фатерланд. Среди примерно ста тысяч таких героев был один ефрейтор по имени Адольф, что по-древнегермански означало «счастливый волк». Фамилия же его была Гитлер. Эта битва будет стоить ему правой ноги, ампутированной по колено, и принесет второй Железный крест. А сделанные прямо в окопах карандашные зарисовки принесут ему славу восходящей звезды и будущего великого художника.

Но падение Арраса и укрепление германского фронта под Амьеном было не единственной неприятностью минувшей ночи. Воспользовавшись туманом, низкой облачностью и моросящим дождем, несколько германских цеппелинов нанесли по центру Лондона удар зажигательными бомбами, начиненными чем-то вроде сгущенной нефти, вызвавшими множество пожаров. Досталось и Букингемскому дворцу, который тушили до утра, и Вестминстерскому аббатству, а также другим правительственным зданиям, как, впрочем, и доходным домам, и особнякам знати.

Хуже всего было то, что примененную немцами густую, как желе, горючую смесь было невозможно погасить водой, от которой огонь разгорался только жарче. В окрестностях резиденции премьер-министра, по счастью, не упала ни одна бомба. Но, во-первых – раз на раз не приходится, а во-вторых – вполне было достаточно и того, что королевская семья спасалась от огня, прыгая в окна в одних ночных рубашках, ибо бомба попала близко к лестнице, ведущей из их покоев, и этот путь для спасения был уже отрезан. Если германцы повадятся совершать такие налеты хотя бы раз в неделю, то положение Британии ухудшится до чрезвычайности.

Но хуже всего положение было все же под Амьеном. Используя численное превосходство и мощь осадной артиллерии, которую они теперь могли перебросить из-под Арраса, германцы имели полную возможность, удержав за собой Амьен, заставить Антанту растратить все накопленные для летнего наступления резервы[7], после чего самим перейти в наступление в направлении Руан-Гавр, окончательно опрокидывая и разваливая левый фланг фронта Антанты. Для Британии это было бы равносильно катастрофе, ибо следующим шагом германского командования станет разгром ее Экспедиционной армии, которая после таких событий окажется прижатой к Каналу, на узкой полоске морского побережья.

– Джентльмены, – мрачно произнес премьер Черчилль, пыхая сигарой, – положение, сложившееся на фронте во Франции, крайне тяжелое. Этот проклятый Амьен спутал нам все карты. Резервы тают, как снег на весеннем солнце, но выбить германских гренадер из этого мерзкого французского городишки никак не получается. А если гунны подтянут туда свою осадную артиллерию, то нашим парням станет совсем грустно. Кстати, кто знает, когда это может произойти?

Лорд Альфред Милнер открыл свою записную книжку и, словно священник, читающий молитву над умирающим, произнес:

– Для того чтобы разметить позицию, нужен один день, еще неделя требуется для того, чтобы затвердел бетонный фундамент, необходимый для установки Большой Берты, и сутки на монтаж орудия. Итого – девять-десять дней на всё. Но если они начали размечать позиции сразу после захвата Амьена, то этот срок вы запросто можете уменьшить на трое-четверо суток. Только я не стал бы придавать такого большого значения этим большим пушкам. Против полевых войск они эффективны, только когда сбиваются в плотные массы, как на параде. В противном случае они оказывают больше психологический, чем реальный эффект. Хуже всего то, что у нас не хватает сил для того, чтобы проломить фронт и, взяв Амьен, освободить железную дорогу на Булонь, перерезанную гуннами. Теперь нам самим не помешали бы такие пушки. Но у нас их нет.

– Что значит нет, сэр Альфред? – спросил Черчилль.

– Это значит, сэр Уинстон, – ответил лорд Альфред Милнер, – что самым мощным орудием нашей армии являются четыре железнодорожных транспортера с четырнадцатидюймовыми морскими пушками, снаряд которых вдвое слабее Большой Берты. Мы их, разумеется, тоже подтягиваем к Амьену, как и двенадцатидюймовые наши, и одиннадцатидюймовые французские мортиры.

Но противник тоже не сидит сложа руки. Для контрбатарейной борьбы они в большом количестве используют железнодорожные батареи с дальнобойными морскими пушками, ранее предназначавшимися для вооружения недостроенных кораблей, а также бронепоезда с морскими пушками меньших калибров. Показательна установка ими устаревшей морской пушки калибра восемь-восемь на их новый танк, который после этого превратился в настоящий кошмар на поле боя.

Но и это не самое страшное. А самое страшное, как мне кажется, заключается в том, что французский главнокомандующий маршал Фош на данный момент пока не понимает всей серьезности сложившейся под Амьеном ситуации и продолжает держать значительную часть своих резервов под Парижем в окрестностях так называемого Реймсского выступа.

– Сэр Артур, – Черчилль повернулся к министру иностранных дел, – дайте знать вашим французским коллегам, что если Франция не приложит все усилия к тому, чтобы ликвидировать угрозу разделения нашего фронта, то катастрофа под Амьеном будет неизбежна. Если наши войска окажутся отрезанными от французской армии, то мы будем вынуждены выйти из войны с гуннами на суше. Наши армии отнюдь не бесконечны, и мы изнемогаем, бросая в мясорубку одну дивизию за другой. Пусть они до конца исполнят свой союзнический долг, или в противном случае им придется сражаться с германцами в гордом одиночестве.

3 июля 1918 года, утро.

Западный фронт в районе Реймсского выступа.

Группа армий «Фон Белов»

Ранним утром третьего июля историческое сражение за Амьен было в самом разгаре, демонстрируя человечеству невиданные высоты мужества и героизма как ходивших в атаки «волнами цепей» англичан и французов, так и зарывшихся в развалинах Амьена германских гренадер. Противники часто сходились лицом к лицу, глаза в глаза, и тогда артиллерия с обеих сторон умолкала из боязни поразить своих. Среди закопченных руин в жестоких рукопашных схватках в ход шло всё: штыки винтовок, ножи, саперные лопатки, ручные и ружейные гранаты, пистолеты-пулеметы Бергмана, огнеметы, минометы. Солдаты убивали друг друга острыми траншейными кинжалами, кистенями, кастетами и дубинками, утыканными гвоздями.

Иногда одной из сторон удавалось заманить врага в засаду, и тогда мерно стрекочущие пулеметы словно косой укладывали людей, одетых в хаки или фельдграу. Чаще всего такое удавалось германцам, наносящим войскам Антанты страшные потери. Но иногда в этой кровавой кутерьме счастье улыбалось англичанам, а порой и французам. Труп падал на труп, резервы обеих сторон таяли, сгорая в этой страшной мясорубке. Уже было понятно, что первой не выдержит этого ужаса и сдастся все же Антанта, которая несла потери в два-три раза большие, чем ее противник.

Маршал Фош в конце концов поддался на требование Черчилля и бросил под Амьен все, что мог, включая находившуюся в резерве 2-ю армию, а также части 5-й, 6-й и 10-й армий, оборонявших парижское направление. И эти силы теперь таяли в бесплодных атаках и контратаках. При этом предел стойкости германских гренадер еще не был достигнут, чего нельзя было сказать о наступательном порыве их противников, изнуренных и обескураженных зачастую необъяснимыми успехами немецкой армии.

И вот, примерно за час до рассвета, переброшенная к Парижу германская артиллерийская группировка специального назначения (аналог артиллерийских полков РВГК Красной Армии), обложившись терриконами снарядов, открыла ураганный огонь по французским позициям, мешая с землей окопы, пулеметные гнезда и тела французских солдат и офицеров.

Эта артиллерийская канонада означала, что группа армий «Фон Белов» начала свое последнее наступление на Париж – то самое, про которое их любимый кайзер сказал: «Победа или смерть».

Ширина прорыва была вчетверо уже, чем при операции по прорыву на Амьен, и поэтому плотность артиллерийского огня получилась совершенно запредельная. Триста орудий на километр фронта, причем почти половина из них – пятнадцатисантиметрового калибра. При этом фронт на этом направлении двигался чуть меньше двух месяцев назад, а это значило, что ничего, кроме деревоземляных оборонительных сооружений, французы возвести просто не успели.

Всего два часа на позициях 6-й французской армии бушевал шквал огня и металла. Потом все стихло, и в атаку, как и под Амьеном, пошли штурмовые группы. Если бы им было оказано сопротивление, то взлетела бы черная ракета, штурмовики оттянулись бы назад, и артподготовку повторили бы по тому же месту. Но во французских окопах оставались лишь контуженые, раненые и сошедшие с ума от страшного огня артиллерии. Сопротивление было эпизодическим. Штурмовые группы сумели взять первую траншею, где их и догнала пехота 1-й германской армии, наступавшей прямо на Париж. Еще один рывок – и немногочисленные уцелевшие французские солдаты и офицеры стали выпрыгивать из своих окопов и улепетывать в тыл от озверевших бошей, которые, казалось, не боялись ни бога, ни черта.

Уже к полудню все три основные линии обороны были прорваны, и у командующего 6-й французской армией не осталось резервов для того, чтобы хотя бы ненамного затормозить продвижение германских гренадер. И если бы дело было только в гренадерах, которые не в состоянии продвигаться с боями более чем на пять-восемь километров в сутки, то для французов это было бы не так страшно. Семьдесят километров до Парижа вылились бы в десять дней «прогрызания» французских позиций. За это время сумели бы очухаться Фош и Пуанкаре, а в Париже, на заводах и в предместьях, были бы сформированы маршевые батальоны – аналоги наших дивизий народного ополчения. Немецкий прорыв ценой огромных жертв был бы запечатан в тридцати или десяти километрах от окраин Парижа.

Но германская армия наступала не только одними гренадерами. Прорвав французскую оборону на всю глубину ее развертывания и продвинувшись вперед на восемь километров, немецкая пехота остановилась на ночной отдых. В этот момент в наступлении на Париж ее сменила до того двигавшаяся во втором эшелоне германская конно-механизированная дивизия. Одновременно на правом фланге прорыва по направлению на Компьен выдвинулись две кавалерийские дивизии и мобильная пехота 7-й армии, тем самым создав угрозу окружения 10-й французской армии и упреждая фланговый удар с ее стороны. После длительного затишья фронт снова пришел в движение, создавая для Антанты угрозу посильнее амьенской.

Второй раз за десять дней немцы применили прием наступления к важной цели в ночное время, и снова он принес им успех. Немногочисленные французские подкрепления, россыпью выдвигающиеся навстречу наползающему на Париж фронту, останавливались на ночевку в небольших городках, ложились спать в домах обывателей – и становились жертвой внезапного ночного нападения германских кавалеристов и бронеходчиков, прущих напролом прямо по шоссе.

При этом впереди основной группировки следовал сводный эскадрон пограничной стражи, переодетый в форму французской колониальной кавалерии. Его задачей было резать телеграфные и телефонные провода, а также делать так, чтобы внезапное ночное наступление оказалось бы полным сюрпризом для французского командования.

В десять вечера была захвачена полубатарея из трех полевых пушек, калибром в семь с половиной сантиметров, в Дьюизи. В полночь прямо в постели были взяты в плен до роты пехоты, заночевавшей в Лизи-сюр-Урк. В два часа ночи немцы пленили эскадрон кавалерии и захватили бронепоезд с паровозом, стоявшим без паров на запасных путях в Мо. В четыре часа утра внезапной ночной атаке панцеров и кавалерии на своем полевом биваке подвергся сводный батальон пехоты парижского гарнизона и два пятнадцатисантиметровых орудия в Месси.

В Месси конно-механизированная дивизия, до того двигавшаяся компактной походной колонной, разделилась на четыре боевых группы и различными путями, через восточное предместье Сен-Дени, к рассвету четвертого июля ворвалась в сладко спящий Париж. Образовавшийся при этом переполох можно было сравнить только с тем хаосом, который возникает в курятнике при внезапном ночном визите лисы. Ага, не ждали! И порхающие повсюду перья пополам с заполошным куриным кудахтаньем.

Неудержимо мчащиеся по парижским улицам, воняющие бензиновым угаром, массивные серые коробки бронеходов с десантом штурмовиков на броне, и следующие за ними верхами прусские драгуны ужаснули только что проснувшихся парижан. А следом за немецкими панцерами, как и в Амьенской операции, катили грузовики с пехотой, сбрасывающие солдат в ключевых точках французской столицы и тут же поворачивающие обратно за новыми «пассажирами».

Германская армия вошла в Париж, как опытный насильник в сонную подвыпившую домохозяйку. И, как положено порядочной женщине, та, вместо того чтобы расслабиться и получить удовольствие, как это было в 1940 году, стала защищаться от насилия – сначала плохо и беспорядочно, а потом все более и более активно.

Пока разрозненные части гарнизона и сводные отряды полиции оказывали немецкой пехоте все более яростное сопротивление, стараясь не пустить немецких драгун и гренадер к Сене, город вооружался. Гудки фабрик и заводов призывали рабочих военных предприятий к оружию, а парижане среднего достатка, достав из ящика стола свои «бульдоги», «соважи» и «галаны», спешили туда, где по округам собирались и вооружались батальоны Национальной гвардии. Вспыхивающие то тут, то там уличные бои постепенно слились в одну сплошную линию фронта, очертившую оккупированную немцами треть Парижа от пока еще свободных двух его третей.

Сражение за Париж началось, и для маршала Фоша, застигнутого врасплох, оно стало ужасным сюрпризом.

10 июля 1918 года, утро.

Станция Даурия, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Генерал-лейтенант Красной гвардии

Бережной Вячеслав Николаевич

Целый месяц эшелоны корпуса двигались по революционному Транссибу, попутно зачищая города и станции на этой важнейшей магистрали от окопавшегося в органах советской власти бандитов, жулья и антисоветского элемента. Благо мандат, выписанный товарищем Сталиным еще во времена подавления киевских самостийщиков, давал мне на то все права. По этому мандату я мог отстранить от должности, арестовать и передать суду революционного трибунала любого, кто будет действовать против интересов советской власти и центрального правительства в Петрограде.

Это самое центральное правительство из Оренбурга, Уфы, Челябинска, Кургана, Петропавловска, Омска, Каинска, Красноярска, Нижнеудинска, Иркутска и Читы выглядело чем-то виртуальным. И свои местные дела губернские товарищи собирались решать абсолютно самостоятельно, не оглядываясь на петроградские власти, мол – они далеко, а мы здесь, рядом. Приходилось делать таким товарищам внушения, иногда, в случае откровенного бандитизма и беспредела, вплоть до ВМСЗ.

Больше всего времени – около десяти суток – корпус задержался в Оренбурге, ликвидируя мятеж не признавшего советскую власть атамана Дутова и одновременно делая внушение местным советским властям, которые превратили борьбу с мятежниками, общей численностью не более одной тысячи сабель, в самый настоящий антиказачий террор. Еще немного, и по всему Уралу полыхнуло бы широкое антибольшевистское казачье движение, инспирированное массовыми расстрелами, грабежами, реквизициями, контрибуциями местной большевистской верхушки, действующей под руководством председателя Оренбургского военно-революционного комитета Самуила Моисеевича Цвиллинга, члена партии большевиков с 1905 года и уголовника, приговоренного к виселице за убийство своего дальнего родственника.

В нашей истории гражданская война на Урале вспыхнула еще зимой 1917/1918 годов, и с самого начала протекала очень бурно и жестоко. В результате Цвиллинг был убит уже второго апреля 1918 года. Но в этой альтернативной истории все подобные процессы были притушены, и в Оренбурге, при нейтралитете и апатии основной массы населения и слабости противоборствующих сторон, на какое-то время установилось двоевластие. Из-за чего все события на Урале сдвинулись на пять-шесть месяцев вперед, только на этот раз их инициатором стал не атаман Дутов, у которого не было оснований говорить о гибели России, а местные большевики, то есть тот же Цвиллинг, скорее всего являвшийся креатурой Свердлова, и которому, в силу оторванности от местного населения, не удалось выиграть выборы в губсовет. Все началось в конце мая – начале июня, но тут как раз подошли эшелоны нашего корпуса.

Быть может, нам удалось бы спокойно проследовать через территорию зреющего мятежа, а может быть и нет. Но я не стал рисковать и оставлять за спиной эту пороховую бочку, которая могла рвануть с любой момент. Ведь нашей обязанностью было не только отражение врагов внешних, но и борьба с врагами внутренними. Пришлось, отбив телеграмму в Петроград, чуть притормозить и установить в Оренбурге настоящую советскую власть. В результате чего за подготовку антисоветского мятежа вместе со своим ближайшим окружением под трибунал угодил не только атаман Дутов, но и самоназначенец Цвиллинг со всем своим кагалом. Приговор был строгий, но справедливый. И поделом.

Нечто подобное, пусть и в значительно меньших масштабах, мы встречали чуть ли на каждом шагу, расчищая себе путь, а настоящей советской власти – дорогу. В результате передовая бригада нашего корпуса прибыла на станцию Даурия к тому моменту, когда части постоянной готовности местной Красной гвардии: егерская бригада полковника Слащова и разведывательно-штурмовая бригада подполковника Бесоева, которого тоже не обошли чином, огрызаясь на наседающую японскую пехоту, медленно отступали вдоль железнодорожных путей вглубь Даурии. Они выиграли время для того, чтобы первая Даурская кавалерийская бригада войскового старшины Метелицы сумела сформироваться и подготовиться к боевым действиям.

Японцев в Даурии не любили еще с давних времен, и по мобилизации для отражения непосредственной угрозы в момент нападения казаки поднялись все до единого. Это по поводу Семенова и Унгерна у кого-то могли быть иллюзии, а вот с японцами все было ясно сразу. Но этих трех бригад, одна из которых была кавалерийской, то есть годилась только на роль маневренного резерва, против нескольких десятков тысяч вторгшихся японцев было недостаточно. А остальной личный состав корпуса, распущенный по домам для проведения полевых работ, собирался по мобилизации медленно, ибо что мужика, что казака в разгар лета от поля и сенокоса оторвать тяжело.

Но тут неделю назад на Забайкальский фронт прибыл наш корпус. Его передовые части, едва выгрузившись из эшелонов, помогли остановить натиск японцев, прорвавшихся уже почти к самой станции Даурия, усилиями местных жителей и красногвардейцев превращенной в полевой укрепрайон. Вражеское командование почувствовало, что теперь против него сражаются не местные ополченцы, а кадровые, хорошо вооруженные и мотивированные части с опытом Германской войны, которая закончилась совсем недавно. Несколько дней на ближних подступах к станции шли ожесточенные бои.

Даже имея над противником качественный перевес и все увеличивающиеся резервы, я не спешил наносить решающий удар, стремясь добиться того, чтобы как можно больше японских солдат легло бы под нашими пулеметами, шрапнелями и фугасами. Потом, по мере прибытия основных сил, включая три высланных вслед нам в качестве подкрепления кадровых стрелковых дивизии – среди них знаменитую 52-ю Латышскую, нам удастся отразить вражеское наступление и начать теснить японцев обратно к границе, туда, откуда они пришли.

Но все это будет потом, а пока еще не наступило время выкладывать на стол все козыри. Тем более что идет необъявленная война. Японская армия на территорию Советской России вторглась, но никаких обязательных для таких случаев дипломатических действий, вроде демаршей и объявления войны, японская дипломатия не предприняла, что наводит на мысль о том, что самураи, подобно англичанам, стараются не замечать первое государство рабочих и крестьян.

Видел я и Колю Бесоева, который на второй день после нашего прибытия на минутку заскочил к нам в штаб корпуса для того, чтобы согласовать наши действия. Ну, я ему и объяснил популярно, что держать на фронте в окопах его бригаду, а также бригаду Слащова – это все равно что забивать гвозди микроскопом. Так что ему следовало немедленно сдать позиции прибывшей в первом эшелоне стрелково-механизированной бригаде подполковника Рагуленко и отойти в тыл для приведения бригады в порядок и подготовки ее к работе по специальности.

Я бы сказал ему и больше, только рядом с Колей маячила беременная – месяце так на пятом – деваха, которую тот отрекомендовал как свою жену Дарью. На комиссаршу из «Оптимистической трагедии» она не тянула, а вот на любящую и любимую женщину, а заодно его адъютанта – вполне.

Тогда я подумал, что надо будет как-нибудь поаккуратнее намекнуть Коле, чтобы он постарался убрать свою супругу с фронта, а то будет жалко, если ее убьют. А ведь она очень красивая и к тому же беременная, а значит – вместе с ней должен будет погибнуть еще не рожденный ребенок. А если она случайно попадет в плен к японцам, которые зачастую ведут себя как дикари? Нет, и еще раз нет. Жене Коли Бесоева на фронте делать нечего, и ее следует как можно быстрее отправить туда, где нет выстрелов и где не убивают.

Потом, правда, я узнал их историю и понял, что Шекспир в данном случае нервно курит в сторонке. Некуда Николаю Бесоеву убирать Дарью. Местная она, из казачек. Родители померли. Первый муж, от которого не осталось ничего, кроме памяти, сгинул на Германской войне. Жила вдовой, и вдруг, как снег на голову, свалился на голову Дарьи красавец офицер, который спас ее от насильников. А потом его отряд, числом малый, а в деле страшный, освободил ее родную станицу от беспредельщиков – семеновцев.

Тогда-то они и сошлись. Полюбовницей Дарью Николай иметь не захотел, а сразу предложил ей стать законной женой. Вот так они и живут. А если подполковника Бесоева куда-то переведут, то Дарья, как и положено офицерской жене, упакует свой фанерный чемоданчик и поедет за мужем хоть на край света. Короче, куда иголочка, туда же и ниточка…

18 июля 1918 года.

Владивосток.

Светлановская улица, дом 52.

Резиденция управляющего Приморской областью.

Адмирал Александр Васильевич Колчак

Похоже, что относительно спокойные времена для меня закончились. Больше месяца назад мне из Петрограда пришло шифрованное сообщение о том, что по направлению к Владивостоку, через Транссиб и КВЖД, двигаются эшелоны корпуса Красной гвардии во главе с генерал-лейтенантом Бережным. К чему бы это? Я уже знал, что этот корпус, костяком которого являются части пришельцев из будущего, правительство Сталина обычно направляет туда, где необходима вооруженная сила для того, чтобы навести порядок и установить власть, подчиняющуюся напрямую Петрограду, или отразить какую-либо внешнюю агрессию.

Но зачем этот корпус нужен здесь, во Владивостоке? Я вроде из подчинения правительства Сталина выходить не собираюсь – а если бы и захотел, то меня бы враз прикончили головорезы, приставленные ко мне на этот случай адмиралом Ларионовым. Да и желания стать удельным князьком у меня нет. Из книг пришельцев из будущего я узнал – чем закончилась моя карьера в качестве Верховного правителя. И мне совсем не хочется совершать погружение под лед Ангары. Нет, пусть они здесь побыстрее наводят свой порядок, а потом, как они мне обещали, я займусь исследованием Севера. Уж очень мне хочется наладить навигацию по Северному морскому пути. Значит, причиной появления тут генерала Бережного вместе с его корпусом остается какая-нибудь внешняя агрессия, но только тогда было непонятно – со стороны какой из держав.

Я попробовал выяснить о цели прибытия корпуса у приставленных ко мне людей, но они лишь разводили руками, делали удивленные глаза и говорили, что им сие неизвестно. Может, врали, а может, и правда не знали.

Впрочем, решил я тогда, скоро этот самый генерал Бережной, с которым я пока не имел чести быть знакомым, прибудет во Владивосток и все мне расскажет лично.

Потом я узнал, что части японской армии вторглись в российское Забайкалье и стали теснить территориальные силы местной обороны. В этот самый момент к линии фронта начали прибывать эшелоны корпуса Бережного. Не завидую я японцам, потому что знаю – как воюют потомки и чем это кончается для их противников.

Пока в Забайкалье гремят сражения и льется кровь, во Владивостоке эти сыны Страны восходящего солнца ведут себя довольно тихо. Правда, на торговых кораблях, которые приходили в порт, чаще стали встречаться матросы, больше похожие на военных моряков, которым привычнее стрелять из пушек, чем стропить грузы и чистить трюмы после разгрузки. Кстати, в японских компаниях, работающих во Владивостоке, тоже появилось слишком много клерков, которые не очень-то похожи на писарей, чахнущих над конторскими бумагами. Чует мое сердце – японцы готовят нам какую-то пакость. Вот знать бы только – какую?

Окончательно я убедился, что тут что-то не так, после визита ко мне одного коммерсанта из Йокогамы, представившегося как Хироси Токита. Он напросился ко мне на прием якобы для того, чтобы получить разрешение на строительство бараков для рыбаков в заливе Посьет. Мне кажется, что построены там будут не бараки, а казармы, а рыбаки будут орудовать не сетями, а «арисаками» и прочими инструментами, малопригодными для рыбной ловли.

Господин Токита довольно хорошо говорил по-русски, и даже правильно произносил букву «л», которая так трудно давалась японцам. Это тоже навело меня на вполне определенные размышления. А когда он, отложив в сторону бумаги, неожиданно передал мне привет от командующего Японским Императорским флотом адмирала Като, мне все стало ясно. Под видом скромного просителя в мой кабинет заявился офицер японской разведки. И звали его, скорее всего, не Хироси Токита. Хотя, впрочем, не все ли равно – все эти тайные игрища меня мало интересовали. Но выслушать его стоило. И не только выслушать.

Я незаметно нажал на кнопку, расположенную под крышкой моего письменного стола, отчего заработал прибор из будущего, записывающий все разговоры в кабинете. И одновременно моему секретарю – тоже из будущего – поступил сигнал о том, что в моем кабинете появился человек, который должен заинтересовать нашу контрразведку.

Поблагодарив господина Токита за весточку от моего старого знакомого – адмирала Като, который во время Русско-японской войны был начальником штаба у адмирала Того, я поинтересовался его здоровьем – ведь Като-сану было уже под шестьдесят.

– Спасибо, Александр Васильевич, Като-сан здоров и полон сил, – почтительно склонив голову, ответил мой посетитель. – Он готов и дальше служить нашему императору.

– Господин Токита, – в свою очередь поинтересовался я, – а когда вы имели честь увидеться с адмиралом Като?

– Это было около месяца назад, – японец слегка улыбнулся, – во время моего посещения морского министерства. Я оказался там по служебной необходимости.

«Так я тебе и поверил, – подумал я, глядя на невозмутимое лицо господина Токиты, – японские негоцианты запросто гуляют по морскому министерству и мило беседуют с командующим флотом». Но вслух я сказал следующее:

– Удивляюсь я вам, господин Токита-сан – как вы занимаетесь торговыми делами в такое время? Вокруг война, революции – согласитесь, что в таких условиях зарабатывать деньги весьма рискованно.

– А что нам остается делать, господин адмирал, – сокрушенно развел руками японец. – Наша страна бедна полезными ископаемыми и ресурсами. Если мы не будем рисковать, то мы просто не выживем в этом мире, который, как вы правильно заметили, похож на штормовое море. Като-сан во время разговора со мной высказал удивление по поводу того, что я так внезапно и таинственно исчез из Йокогамы. Японская полиция сбилась с ног, разыскивая меня. А потом вдруг я объявился во Владивостоке, причем, как японцам удалось узнать, прибыл в эти края на борту гигантской субмарины.

И господин Токита вопросительно посмотрел на меня.

Я сделал все, чтобы забыть все подробности моего похищения из Йокогамы, и мне очень не хотелось вспоминать тот роковой день, когда я повстречался с липовым американским журналистом, оказавшимся старшим лейтенантом Федорцовым, человеком из будущего. Поэтому я ответил на вопрос моего визави уклончиво, не вдаваясь в подробности.

Тогда господин Токита зашел с другой стороны.

– Скажите, Александр Васильевич, вас не стесняют рамки, в которые вас загнали господа-товарищи из Петрограда? Согласитесь, что вы, с вашими талантами и умом, можете в том развале, который охватил всю Россию, стать правителем Дальнего Востока. Если бы вы на это решились, то Японская империя оказала бы вам всю возможную помощь. В конце концов, государство с вами во главе могло попросить мою страну взять вас под наше покровительство. И никакие красногвардейцы вам тогда были бы не страшны. Япония сумела бы защитить вас от них.

Вот так, совсем не по-японски – прямо и без обиняков, господин Токита выложил мне предложение японского правительства, – а от чьего имени он мог обещать мне такие перспективы?

Но я решил изобразить недалекого служаку, этакого «морского волка», который слабо разбирается в политике. Пусть господин Токита полностью раскроет свои карты.

– Простите, Токита-сан, – ответил я, – ваше предложение для меня чрезвычайно лестно, но я хотел бы знать – какие гарантии вы мне дадите на тот случай, если этот ужасный генерал Бережной с корпусом своих головорезов доберется до Владивостока? Ведь тогда за мою жизнь никто не даст и цента.

– Я понимаю ваши опасения, Александр Васильевич, – кивнул господин Токита. – Могу обещать вам лишь то, что в самое ближайшее время вам будет оказана финансовая и военная помощь. Силы Японской империи огромны, и не какому-то там корпусу, состоящему из бывших рабочих и крестьян, с ними тягаться. Одно дело – воевать против таких же полупартизанских частей местных сепаратистов, другое дело – с регулярными частями непобедимой японской армии. Я не буду вас торопить, господин адмирал. У вас есть пока время на то, чтобы тщательно обдумать наше предложение. Но помните – его все же не так много, как хотелось бы. Если вы все же не решитесь на сотрудничество с нами, то нам придется подыскивать другую кандидатуру.

Сказав последнюю фразу, господин Токита выразительно посмотрел на меня.

Я понял его скрытую угрозу. Ведь любой диктатор, провозгласивший себя правителем Дальнего Востока, постарается избавиться от потенциальных конкурентов самым радикальным способом. А японцы ему в этом помогут.

Поблагодарив своего гостя за беседу и вежливо попрощавшись с ним, я выключил звукозаписывающую аппаратуру и откинулся на спинку мягкого кресла, чтобы еще раз обдумать сложившуюся ситуацию. Потом я достал из ящика стола лист чистой бумаги и начал писать подробнейший отчет о сегодняшней встрече. Было очевидно, что если в Забайкалье имела место авантюра японского армейского командования, то сегодня ко мне приходил представитель, так сказать, конкурирующей организации – Японского Императорского флота. Япония и в самом деле очень бедная страна, поэтому армия и флот считаются в ней конкурентами, ожесточенно сражаясь между собой за выделение финансирования и благосклонность императора.

22 июля 1918 года, вечер.

Станция Даурия, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Генерал-лейтенант Красной гвардии

Бережной Вячеслав Николаевич

Почти три недели мы стояли в жесткой обороне под станцией Даурия, где наши стрелковые бригады, занявшие окопы вместо потрепанных егерей Слащова и штурмовиков Бесоева, одну за другой отбивали массированные атаки японской пехоты. Японцы, как будто и не было для них ужасных гекатомб Порт-Артура, ходили в атаки на наши окопы в стиле Ватерлоо – густыми цепями, уставив перед собой бесполезные ножевые штыки «арисак», и ложились шеренгами в Даурскую степь под кинжальным пулеметным огнем и низко рвущимися в воздухе шрапнелями наших полевых батарей. Слава Всевышнему и основателям марксизма-ленинизма – пулеметов и полевых орудий со шрапнелями у нас было вполне достаточно, в средствах отражения массированных атак мы ограничены не были и отбивали их с огромным уроном для противника.

Сама же японская пехота, с бараньей тупостью штурмовавшая наши окопы, была почти полностью лишена огневой поддержки, так как наша артиллерия, за счет применения морских орудий, превосходила японскую как в калибре и дальнобойности, так и в системах управления огнем.

Прекрасно показали себя железнодорожные транспортеры с установленными на них шестидюймовками Канэ. Внесли свой вклад в разгром врага и бронепоезда, вооруженные 130-мм морскими пушками Б-7 и 102-мм пушками Б-2, изготовленными в Петрограде на Обуховском заводе. И самое главное, все бронепоезда и железнодорожные транспортеры были оснащены такими же, как на крейсерах и эсминцах ПУС Гейслера, а на наводке и у приборов управления стрельбой стояли опытные комендоры, от звонка до звонка прошедшие Первую мировую войну на Балтике и Черном море.

У японцев на вооружении не было даже близко ничего похожего, и поэтому единственный японский бронепоезд, вооруженный пулеметами и двумя полевыми пушками калибра семьдесят пять миллиметров, едва только показавшись на дистанции прямой видимости, тут же был искорежен снарядами крупного калибра. Первый же 130-мм снаряд с «Балтийца», наведенный комендором с крейсера «Диана», вдребезги разнес бронепаровоз японского бронепоезда. Дальнейшие события, в ходе которых изделие японских мастеровых превращалось в груду рваного железа, можно было описать словами: «избиение младенцев». Больше ни один японский бронепоезд и близко не подходил к линии фронта. В основном они занимались охраной станций и железнодорожных путей от оперирующей в японских тылах сводной казачьей кавбригады войскового старшины Метелицы.

Таким образом, за истекшее с начала июля время противник потерял на подступах к станции Даурия никак не меньше пехотной дивизии, бронепоезд и не меньше трех десятков орудий. Вся степь перед нашими окопами была усеяна трупами, одетыми в ядовито-зеленую форму. На летней жаре, порой доходящей до 35–40 градусов Цельсия, вонь от разлагающихся тел стояла неимоверная. Но мы категорически отказывались от заключения временного перемирия для уборки тел погибших. Во-первых, было нежелательно подпускать японцев на дистанцию, с которой они могли бы срисовать нашу систему замаскированных под кочки и пригорки фланкирующих огневых точек. Во-вторых, каждый самурай должен был иметь перед глазами наглядный пример того, что с ним может случиться, если он в очередной раз попытается атаковать наши позиции.

Со временем атаки противника, не теряя своего ожесточения, становились все реже и реже, что указывало на истощение выделенных на эту операцию людских ресурсов. Кроме того, казачья кавбригада Метелицы и четыре механизированные бригады нашего корпуса полностью блокировали для японского командования все попытки обходного маневра. Любое японское подразделение, отошедшее в сторону от железной дороги для обхода наших позиций под Даурией, тут же подвергалось лихим кавалерийским атакам, к которым чуть позже подключалась бронетехника наших механизированных бригад, что приводило к их полному уничтожению. Пара таких случаев, закончившихся летальным исходом для наступающих японских батальонов, напрочь отбили желание проявлять активность у командовавшего так называемым Сибирским экспедиционным корпусом генерал-лейтенанта Юэ Мицуэ.

Пока шла бойня под станцией Даурия, к моему корпусу начали подходить подкрепления, направленные в Забайкалье из Центральной России. Первой была знаменитая в нашем прошлом Латышская дивизия, которую планировалось развернуть в корпус, благо источник ее пополнения в виде большого числа безземельных латышских крестьян-батраков после Рижского мира для советской власти отнюдь не был утрачен, а латышская беднота довольно охотно с оружием в руках становилась под красные знамена. Кроме латышской дивизии в мое распоряжение прибыли сформированная из московских красногвардейцев так называемая 1-я Пролетарская Московская дивизия, различные артиллерийские части (включая бывшие ТАОН, а ныне РВГК), а также еще две сводные дивизии, сформированные из солдат и офицеров старой армии, не пожелавших возвращаться к мирному труду и оставшихся на службе.

И вишенкой на торте стала Сводная Донская кавдивизия под командованием Семена Михайловича Буденного. Эта бригада начиналась со смешанного кавалерийского отряда, зимой 1917/1918 годов сформированного из казаков и иногородних. Сперва будущие буденновцы хорошенько погоняли по Дону банды анархиствующих «братишек», а потом привели к общему знаменателю и немногочисленных сторонников атамана Каледина, устранив в ручном режиме все допущенные нашим корпусом недоделки.

Короче, против тех сил, что были в распоряжении японского командования, около пятидесяти тысяч штыков при семидесяти полевых орудиях – это было даже не смешно.

И вот сегодня в четыре часа утра земля содрогнулась от тяжкого грохота. Это по японским укреплениям ударили восьми-, одиннадцати- и двенадцатидюймовые осадные гаубицы РВГК, чуть позже поддержанные тяжелыми полевыми орудиями калибров 152, 122 и 107 миллиметров и имеющимися у нас железнодорожными транспортерами. Дирижировал «оркестром» пятидесятилетний генерал-лейтенант старой армии Георгий Михайлович Шейдеман, бывший командующий ТАОН, с первых же дней Октября перешедший на сторону советской власти.

Два часа такой артподготовки – когда от тяжкого грохота канонады в домах на станции Даурия вылетали стекла – не оставили сидящим в окопах японским пехотинцам ни малейшего шанса. Эти гаубицы могли бы разрушить и полностью забетонированный укрепрайон, а не только полевые деревоземляные укрепления, наскоро возведенные японцами после того, как их наступление захлебнулось.

Едва лишь умолкли раскаленные от стрельбы тяжелые орудия, как в центре и на упиравшемся в горы левом фланге наших позиций начали атаку на разрушенные и молчащие окопы противника свежие стрелковые дивизии. Одновременно на равнинно-степном правом фланге немногочисленные заслоны японцев атаковали механизированные бригады нашего корпуса, кавбригада Метелицы и Сводная Донская кавдивизия. Атаковавшие в центре латыши в некоторых местах были вынуждены буквально карабкаться через завалы гниющих японских трупов. Но, несмотря на крайне медленное продвижение нашей пехоты, уцелевшие после артподготовки японские солдаты оказывали ей только очаговое, хотя и довольно ожесточенное сопротивление.

Но главный вопрос дня решался не в лобовой атаке на разрушенные передовые позиции японской пехоты, а значительно южнее. Примерно за час до полудня наши механизированные и кавалерийские части перерезали железную дорогу в районе разъезда Билитуй. При этом японский бронепоезд, пытавшийся им помешать, был превращен в хлам пушками БМП-3. Таким образом, путь для отступления основной японской группировки был отрезан. К пяти часам вечера кавбригада Метелицы неожиданной атакой ворвалась на приграничный разъезд № 89, на котором располагался штаб японского Экспедиционного корпуса, и навела там идеальный порядок, частично порубав, частично пленив японских штабистов.

Генерала Юэ Мицуэ живьем им взять не удалось. Тот яростно сражался с саблей в одной руке и револьвером в другой, а потом ввиду безнадежности сопротивления воткнул себе в живот кинжал-вакидзаси. Путь в Маньчжурию был открыт. Дело оставалось за небольшим – надо было отремонтировать железнодорожные пути, на что потребуется примерно два-три дня.

26 июля 1918 года, утро.

Германская империя.

Ставка верховного командования в Спа

Присутствуют:

Император Вильгельм II;

главнокомандующий – генерал от инфантерии

Эрих фон Фалькенхайн;

командующий группой армий «Фон Белов»

(1-я, 7-я, 9-я) (Парижское направление) —

генерал от инфантерии Фриц фон Белов;

командующий группой армий «Принц Леопольд» (2-я, 17-я, 18-я) (Амьенское направление) – генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский.

Где-то далеко от этого тихого курортного местечка грохотала канонада, и солдаты трех европейских держав умирали каждый во имя своего Отечества. Пушки штурмовых германских панцеров прямой наводкой били фугасными снарядами по пылающему Лувру, превращенному французами в узел обороны. И никому не было дела до превращенных в пепел сокровищ мировой культуры. Все были заняты важным делом – взаимным смертоубийством. Из подвалов горящего здания то и дело трещали французские пулеметы, а подобравшиеся поближе под прикрытием артиллерийского огня германские огнеметчики выжигали их длинными смертоносными плевками.

Линия фронта в Париже установилась по рубежу Сена – Марна с отдельными германскими плацдармами на левом берегу и французскими очагами обороны – на правом. Вот уже больше трех недель шла ожесточенная битва за Париж. Противники сражались за каждую улицу, каждый дом и даже каждую квартиру или отдельную комнату. Но главным очагом сопротивления стали подвалы, откуда парижские национальные гвардейцы и солдаты регулярных частей вели меткий огонь по наступающим бошам. В ожесточении сражения германские огнеметные команды выжигали их вместе с укрывшимся от войны мирным населением. Да и никому не известно, было ли в Париже в эти дни хоть какое-то мирное население – ведь с немецкими оккупантами воевали даже десяти-двенадцатилетние дети, чьих сил едва хватало, чтобы двумя руками удержать револьвер или выстрелить из положенной на бруствер окопа винтовки.

Почти вне зависимости от возраста печальна была судьба тех француженок, которые остались за линией фронта в оккупированной части Парижа. Большая часть из них подверглась самому жестокому и разнузданному насилию как с цепи сорвавшихся германских солдат. Те из них, которые выжили, пережив групповое изнасилование, позднее были собраны в стихийно организуемые германские полевые бордели. Каждый батальонный и даже ротный командир считал необходимым держать на цепи несколько француженок разной кондиции. Для себя и своих офицеров, для солдат и как предмет для обмена с теми подразделениями, которые не имели такого полезного актива.

Ожесточение сражения с каждым часом нарастало. С обеих сторон к Парижу подходили свежие войска только лишь для того, чтобы через несколько часов погибнуть в кровавой мясорубке городского Вердена, по сравнению с которой померкла недавняя битва за Амьен.

Кстати, маршалу Фошу категорически не хватало сгоревших там резервов, и теперь в бой приходилось бросать колониальный сброд, вроде спешно сформированной и отправленной во Францию Сайгонской пехотной дивизии, или формирований, состоящих из жителей африканских колоний, в которых должности офицеров-французов начинались с командиров батальонов и выше, а ниже, на ротных и взводных должностях, находились сенегальцы, мавританцы, габонцы, конголезцы и гвинейцы.

Над мирным французским населением такие «защитники» издевались ничуть не меньше баварских гренадер, и французские военно-полевые суды не успевали штамповать смертные приговоры, тут же заменяя их отправкой в штрафные части, которые использовались для самоубийственных атак на германские пулеметы.

По сравнению с африканцами, алжирские и тунисские колониальные части выглядели идеальными воинскими формированиями – с поля боя не бежали, а в рукопашной, буде такая случалась, резались с немцами насмерть, до последней капли крови, не уступая им ни шага. В силу этого германские солдаты уже научились в полной мере уважать боевой клич «Аллах акбар», противопоставляя диким арабам прекрасную выучку, стойкость и высокую огневую мощь.

Имея некоторое преимущество в численности и качестве личного состава, германское командование постоянными атаками продолжало расширять занятую ими территорию в Париже. Но стоили эти действия так дорого, что даже самые хладнокровные немецкие генералы хватались за голову. Разрушенный, дымящийся развалинами город, ежедневно избиваемый огнем тяжелой артиллерии и налетами авиации, оказался слишком большим куском, который застрял в глотке германской армии, да так, что ни туда и ни сюда.

Свежие части сгорали в парижской мясорубке за несколько дней, и при этом у германского командования не было своего Сенегала, Сайгона или Камеруна, чтобы гнать на фронт полки колониального пушечного мяса. Вместо этого генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн бросил в пекло Парижского сражения интернированный по просьбе советского правительства Польский легион Пилсудского, «усиленный» освобожденными из германских тюрем уголовниками, а также западно-украинский сичевой националистический сброд, подперев все это воинство с тыла германскими пулеметами.

Пока же сражающиеся в Париже немецкие войска еще поддерживала та мысль, что еще один решительный натиск, еще одно, последнее усилие, и они выбьют лягушатников из их столицы. После чего, установив черно-бело-красный кайзеровский флаг на вершине покосившейся Эйфелевой башни, они отпразднуют великую победу над извечным врагом германского рейха.

Пока же ожесточение схваток только нарастало, и германская артиллерия регулярно обстреливала Эйфелеву башню шрапнельными снарядами для того, чтобы выбить с верхних площадок засевших там французских артиллерийских корректировщиков и разрушить антенны, с помощью которых командование парижского гарнизона поддерживало связь с Бордо, куда бежало правительство Франции, и ставкой маршала Фоша.

Этому чрезмерно затянувшемуся и стоившему огромных жертв Парижскому сражению и было посвящено собранное кайзером Вильгельмом совещание в ставке, на котором присутствовали как главнокомандующий генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн, так и командующие ударных группировок, осуществлявших Амьенскую и Парижскую операции.

– Господа, – озабоченно произнес кайзер, – если рассуждать формально, то наше летнее наступление увенчалось полным успехом. На самом же деле у нас получился еще один Верден. Париж глотает наших солдат, как ненасытный бог войны, наше продвижение минимальное, и реки немецкой крови льются напрасно.

– Ваше величество, – по-бычьи наклонив голову, сказал генерал фон Фалькенхайн, – противник бросил против наших гренадер огромное количество разного колониального сброда. В настоящий момент на той стороне линии фронта на каждого француза приходятся три, а то и четыре негра, араба, сиамца или кохинхинца. Этот сброд, конечно, не идет ни в какое сравнение с нашими солдатами, но он отвлекает и утомляет наших солдат, а также заставляет их растрачивать боезапас. Было бы неплохо надавить на флотское командование, чтобы оно усилило свои операции в западном Средиземноморье и в Бискайском заливе для того, чтобы в Марсель или в Бордо перестали приходить пароходы, набитые чернокожим и узкоглазым сбродом. Их проще утопить в море, чем потом выжигать огнеметами в развалинах Парижа.

– Хорошо, – кивнул кайзер, – я обязательно поговорю на эту тему с гросс-адмиралом Тирпицем, и он что-нибудь придумает. Действительно, Франция должна находиться в не менее плотной блокаде, чем Британия. А вы, господа генералы, подумайте – что еще можно сделать для того, чтобы ослабить напряжение на ключевом для нас парижском направлении.

В ответ на эти слова кайзера из-за стола поднялся генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский и, огладив бороду, произнес:

– Так как с начала Парижской операции противник на нашем направлении не проявляет никакой активности, то, если нашей группе армий дадут еще хотя бы несколько свежих дивизий или пополнят имеющиеся в наличии части до полного штата, то мы сможем нанести еще один решающий удар в общем направлении на Руан-Гавр для того, чтобы окончательно отрезать англичан от французов и создать угрозу глубокого охвата парижской группировки противника.

– Отлично! – воскликнул кайзер. – Вы, фон Белов, продолжайте давить на Париж изо всех сил, чтобы лягушатники не могли снять у вас ни единого солдата. А вы, принц, тем временем нанесете свой удар под Амьеном, который и в самом деле должен быть последним в этой затянувшейся войне. На подготовку я даю вам ровно месяц. А пока можете быть свободными – вашему кайзеру нужно немного полежать и хорошенько обо всем подумать.

30 июля 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Нет, все-таки пребывание в прошлом имеет даже некоторую прелесть. Ведь только здесь можно встретиться с людьми, с которыми ты никогда не встретишься в нашем настоящем. Потому что люди эти давно уже умерли, и судить о них можно лишь по воспоминаниям современников и их творчеству.

Сегодня я встретился с одним таким человеком. А случилось это вот как – где-то в середине рабочего дня мне позвонил Сталин и предложил заглянуть к нему. На мое осторожное отнекивание и ссылки на нехватку времени он таинственно произнес:

– Александр Васильевич, зайдите – не пожалеете. Поверьте, если бы я вас не пригласил встретиться с человеком, который сейчас сидит в моем кабинете, вы бы мне никогда этого не простили.

Умеет, однако, товарищ Сталин заинтриговать своих собеседников. Чего-чего, а этого у него не отнимешь. Я вздохнул, обреченно посмотрел на кипу неотработанных документов и отправился к председателю Совнаркома.

В кабинете Сталина я увидел одетого по последней европейской моде иностранца. Скорее всего, это был англичанин – внешне он чем-то смахивал на актера Виталия Соломина в роли доктора Ватсона. Лицо его показалось мне знакомым. Нет, я точно помнил, что раньше с ним не встречался, но где-то я его уже видел. Плотная крепкая фигура, умное свежее лицо, с румянцем на щеках. Аккуратно подстриженные усы и зоркие, чуть прищуренные глаза…

Батюшки! Да это же Герберт Джордж Уэллс – собственной персоной. Каким ветром его занесло к нам в Петроград?

Я знал, что впервые он побывал в России еще в январе 1914 года. Тогда он посетил Санкт-Петербург и Москву. А вот в следующий раз, в нашем прошлом, он должен был посетить Страну Советов только в сентябре 1920 года. В Москве Уэллс должен был встретиться с Лениным, которого позже он назовет в своей книге «Кремлевским мечтателем» и довольно доброжелательно отзовется о социалистическом эксперименте, который происходил в Советской России. Потом должен был быть еще один его приезд в СССР, в 1934 году, когда Уэллс встречался со Сталиным. Но в этой реальности их встреча произошла на шестнадцать лет раньше.

В кабинете предсовнаркома находилась Ирочка Андреева, которая переводила беседу своего мужа с британским писателем-фантастом. Она приветливо помахала мне рукой и пригласила меня присесть рядом с собой.

– Вот, Александр Васильевич, познакомьтесь, – Сталин лукаво подмигнул мне, – нас посетил всемирно известный литератор мистер Уэллс. Надеюсь, вы читали его произведения?

Потом Ирочка представила меня. Мне переводчик был не нужен – английский я знал достаточно хорошо, но показывать свое знакомство с языком Шекспира не стал – так мне было легче обдумывать ответы на вопросы Уэллса, которые он наверняка мне задаст. Интересно, Сосо успел сообщить ему о моем и Иринином иновременном происхождении?

Сталин и Герберт Уэллс продолжили свою беседу. Как я понял, британец излагал председателю Совнаркома свои «фабианские» взгляды на развитие общества. Фантаст, он и в политике фантаст. Уэллс уповал на построение коммунистического будущего эволюционным путем, когда для давления на правительства европейских государств будут использоваться уже существующие политические институты – партии, парламенты, общественные организации.

– Заметьте, мировая революция не подразумевает атаку на какое-нибудь существующее правительство, конституцию, политическую организацию, – вдохновенно вещал Уэллс, – пусть каждый, мужчина и женщина, кто поймет неизбежность революционных изменений, приступит сейчас же к формированию пропагандистских кружков. Британский маршал авиации может заставить людей обсуждать права человека. Японский крестьянин может добиться точно того же…

«Ох уж эти сказки, ох уж эти сказочники, – подумал я. – Будет маршал авиации заморачиваться правами человека. Да он просто прикажет разнести всех этих защитников прав человека бомбами, сброшенными с его самолетов. Видели мы, как британская, американская и прочая авиации боролась за права человека в Сербии и Ираке».

Тем временем Уэллс продолжал вещать, как записной оратор в Гайд-парке, а Ирочка едва успевала переводить.

– В час, когда революция окончательно свершится, – заявил Уэллс, – тройной целью ее будет всемирное разоружение, утверждение свободы и достоинства каждой человеческой личности, освобождение земного шара от частной и государственной экспроприации, с тем, чтобы все земли мира использовались только для общечеловеческого блага.

Спорить больше не о чем. Революция должна выполнить свои задачи, пользуясь техникой, созданной в предыдущие годы, и современными способами массового распространения идей. Чтобы добиться решения этой основной задачи, революция создаст, где только возможно, образовательные кружки и ячейки. Основным содержанием пропаганды будут права человека, вырастающие на базисе трех главных целей ее. Эти права опираются на основные требования, предъявляемые человеком от своего имени и от имени человечества. Без них на Земле никогда не водворится мир, не наступит век свободы, единства и изобилия.

О каждом правительстве, о каждом, кто стремится стать лидером, о каждом государстве, о любой организации должны будут впредь судить только на основании того, подчиняют ли они свою деятельность задачам революции: она определит их работу и станет их единственной целью.

Этот важнейший труд по пробуждению Нового мира надо вести на всех языках Земли. Коммунисты уже сто лет назад проделали во всемирном масштабе такую работу, хотя у них было несравненно меньше возможностей. Сегодня мы должны заново выполнять ее, используя все доступные средства.

Отбросим в сторону громкие имена и самих вождей; основой и существом пропаганды отныне да станут права человека, сформулированные во всей их нагой простоте и ясности. Вот такой исходный образец для этого предлагаю я, – торжественно произнес Уэллс и замер, вздернув вверх подбородок, словно ожидая одобрительных аплодисментов. Но они почему-то не прозвучали.

– Вы хороший человек, мистер Уэллс, – сказал Сталин. – И мы благодарны вам за то, что вы заботитесь о правах человека и о мире на земле. Мы готовы подписаться под каждым вашим словом. Но, если честно, – это все мечта, причем на данный момент недостижимая. Реальность же требует от нас бороться не только за провозглашенные вами общечеловеческие ценности, но и за само существование нашего государства. В октябре прошлого года мы взяли власть в свои руки и до сих пор занимаемся только тем, что отбиваем с оружием в руках наскоки на нас капиталистических государств. Ну, не поддаются они на нашу пропаганду прав человека, ибо понимают лишь силу. Будь мы слабее, они бы прошлись бы по нашей земле огнем и мечом.

В своей книге «Люди как боги» вы описываете грядущее коммунистическое будущее. Только в реальности построить его будет непросто. Человечеству придется пройти через войны, такие, как та, которая продолжается вот уже четвертый год и все не может закончиться. А ведь возможно, что люди овладеют энергией атома, и одна из последующих войн будет вестись с применением «атомной бомбы», которую вы так ярко описали в 1914 году в своем романе «Освобожденный мир». Вы даже представить себе не можете, что это будет за война. Как сказал один умный человек: «После той войны человечество еще долго сможет воевать только палками и камнями».

– Мистер Сталин! – воскликнул Уэллс. – Я поражен тем, что такой человек, как вы, который, как я слышал, долгое время находился в ссылке в глухой тайге, тем не менее смог перечитать мои книги! Вы говорите о будущем так, словно знаете – что произойдет на Земле через двадцать, тридцать лет или сто лет.

– Мистер Уэллс, – Сосо лукаво улыбнулся и хитро посмотрел на британца. – Я могу лишь гадать о том, что произойдет через много-много лет. А вот присутствующие здесь моя супруга и товарищ Тамбовцев могли бы рассказать вам о будущем куда как более определенно. Если они, конечно, это захотят сделать. – Тут Сталин подмигнул мне, словно предлагая решить – рассказать Уэллсу о том мире, из которого мы прибыли в 1917 год, или нет.

Я пожал плечами, дескать, как скажете, товарищ предсовнаркома.

Британец, внимательно наблюдавший за нашей беззвучной беседой, потерял всю свою хваленую выдержку и, словно ребенок, увидевший лакомство, жалостливо посмотрел на меня.

– Мистер Тамбовцев, ради всего святого, расскажите о будущем все, что вам известно!

– Ну, что ж, мистер Уэллс, – ответил я, устраиваясь поудобнее, – приготовьтесь услышать историю, которая даже вам покажется фантастической… Но только надо учесть, что жизнь иногда выкидывает такие коленца, которые не придут в голову ни одному литератору даже с самой буйной фантазией. А произойдут ли эти события – зависит уже только от нас. Ведь мы для того и прибыли в этот мир, чтобы многое отменить совсем, а многое сделать по-другому. Поэтому вы можете описать все это в одном из ваших фантастических романов. А поверят вам или нет – тут уже все будет зависеть от вашего литературного таланта…

Все началось в 2012 году от Рождества Христова, когда по Средиземному морю в Сирию шла русская военно-морская эскадра…

Часть 2

Закат Европы

3 августа 1918 года.

КВЖД, Харбин.

Резиденция управляющего КВЖД

Прошло чуть более полугода, и вот в том кресле, где когда-то сидел ныне покойный атаман Семенов, призывавший Хорвата присоединиться к его крестовому походу против большевиков, сидит самый что ни на есть кондовый большевик Бережной. Сам же Семенов повешен по приговору ревтрибунала в Чите.

«А этот полковник Бережной-то отнюдь не прост, – думал Хорват, внимательно разглядывая своего собеседника, – у него тяжелый, все понимающий взгляд, от которого хочется съежиться и спрятаться под стол».

Да и не мог быть простым человек, который, еще будучи полковником, сначала безоговорочно поддержал правительство Сталина, которому предрекали не больше недели существования, а потом мизерными силами вдребезги разгромил таких корифеев военного дела, как фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф. При этом разбил германцев так, что спасать окруженную на правом берегу Двины 8-ю германскую армию примчался сам кайзер. И закончилось все почетным для России Рижским миром.

Потом этот человек вместе с набранной неизвестно где бандой головорезов, названной им бригадой Красной гвардии, прошелся огнем и мечом по необъятным российским просторам, беспощадно расправляясь даже с малейшим намеком на какую-либо самостийность.

И вот, когда слава о Бережном обошла весь свет, он сидит в этом кабинете и диктует ему, Хорвату, что и как тот должен делать, чтобы заслужить благоволение новой власти. Да и какая она эта власть, к чертям собачьим, новая. Временное правительство, сперва кадета князя Львова, а затем эсера Керенского, продержалось всего семь месяцев, после чего рухнуло под тяжестью созданного им же хаоса. А правительство Сталина существует уже десять месяцев, и его позиции с каждым днем становятся только крепче. Люди дела доказали свое явное преимущество перед самовлюбленными политическими говорунами.

Он, генерал-лейтенант Хорват, тоже считал и считает себя человеком дела, но до тех государственных масштабов ему далеко. Сказать честно, узкая полоса отчуждения КВЖД – для него предел, и для его управленческих возможностей, и для его амбиций. А потому он и не пытался, как его ни уговаривали, стать самостоятельным игроком.

В последнее время тут пытались заправлять всем представители японского армейского командования, фактически оккупировавшие КВЖД и установившие на ней свои порядки. Причем, как выяснил Хорват, делалось это все в полуофициальном порядке, с негласного одобрения японского премьер-министра маршала Тэраути Масатакэ. Поэтому и японское министерство иностранных дел никак не отреагировало ни на фактический захват КВЖД, ни на армейскую эскападу с вторжением в российское Забайкалье, ни на разгром этих войск неожиданно выдвинувшимся к месту боевых действий корпусом Красной гвардии, ни на ликвидацию фактической японской оккупации КВЖД и установление контроля над ней со стороны советского правительства.

Так как командовавший вторжением японский генерал Юэ Мицуэ погиб в бою с казаками войскового старшины Метелицы, то теперь снимается и вопрос о тех традиционных извинениях[8], которые в случае неудачи японские полководцы должны приносить Божественному Тэнно.

В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, когда бои идут прямо в центре Парижа, а немецкая артиллерия обстреливает пылающие руины Лувра, японское государство так и останется безучастным к тем событиям, которые происходят на российском Дальнем Востоке ровно до тех пор, пока корпус Красной гвардии не вторгнется в Южную Маньчжурию или еще каким-то образом не нарушит сферу японских жизненных интересов, оговоренных Портсмутским договором.

Из личных конфиденциальных источников генералу Хорвату стало известно, что в Токио в настоящий момент идет процесс переоценки ценностей. Советская Россия, вышедшая из войны раньше других держав, успела оправиться от неразберихи революционных процессов и оказалась значительно сильнее, чем предполагалось ранее. А страны Антанты, Франция и Британия несли все большие потери, и их колониальные владения в Китае и Индокитае привлекали японскую военно-феодальную верхушку.

Сидевший перед Хорватом человек об этом тоже знал, поскольку когда еще на территории Забайкалья подчиненные ему части разгромили основную японскую армейскую группировку, он предъявил оставшимся японским войскам ультиматум: в семьдесят два часа покинуть зону отчуждения КВЖД и вообще территорию Северной Маньчжурии, которая по Портсмутскому договору считалась сферой жизненных интересов Российской империи, от наследия которой Советская Россия не собиралась отказываться. И что самое интересное – остатки японских войск приняли этот ультиматум, быстро погрузились в эшелоны и убрались по направлению к Мукдену.

А как было его не выполнить, когда вместо обещанных японской разведкой навербованных по глухим сибирским деревням мужиков против них выступили имеющие боевой опыт, прекрасно вооруженные и оснащенные первоклассной боевой техникой части, поддержанные тяжелыми бронепоездами и железнодорожными батареями с крупнокалиберными морскими орудиями.

Генерал Хорват сам видел эти стальные камуфлированные чудовища, ощетинившиеся пулеметами и стволами крупнокалиберных морских орудий. Служили на них люди отчаянной храбрости, получившие во время минувшей войны большой боевой опыт на эсминцах и крейсерах Балтийского и Черноморского флотов. По сравнению с ними японские артиллеристы были плохо обученными новобранцами.

У японской армии боевой опыт был пятнадцатилетней давности, к тому же, если сказать честно, весьма печальный. В той первой русско-японской войне Страна восходящего солнца понесла неприемлемые для себя потери в живой силе, исчерпала все экономические возможности для ведения войны и, как позже писал английский корреспондент Эллис Бартлетт, находившийся при армии генерала Ноги и наблюдавший осаду Порт-Артура: «История осады Порт-Артура – это, от начала до конца, трагедия японского оружия; …ни в области стратегии, ни в области военного искусства не было проявлено со стороны японцев ничего выдающегося или особенно замечательного. Все ограничивалось тем, что тысячи людей размещались как можно ближе к неприятельским позициям и бросались в непрерывные атаки».

Японии новая война с Россией в настоящий момент была не нужна. Стащить чужое по-тихому – на это она была еще согласна. А вот воевать за это с русскими, доказавшими, что их сила духа ничуть не уступает силе духа самураев – к этому Японская империя готова не была. Тем более она не была готова воевать с Россией нового образца, у которой неожиданно нашлось множество талантливых полководцев, сумевших выдвинуться в ходе мировой войны, или найти прекрасных командиров из нижних чинов во время революционных событий. Когда эти таланты не растрачивают свои жизни и энергию на братоубийственную войну[9], а вместе плечом к плечу выступают против внешнего врага, то этому врагу, пожалуй, не позавидуешь.

Что же касается разговора Хорвата с Бережным, то он проходил совсем не в таком ключе, как на первых порах это ожидалось Хорватом. Против всех его опасений, Бережной был с ним хоть и сух, как гвардейский полковник со штафиркой, но все же довольно вежлив.

– Дмитрий Леонидович, – без обиняков заявил Бережной, – я знаю, что вам уже шестьдесят лет, что вы устали, и что со здоровьем у вас имеются проблемы. Но я все же буду просить вас, чтобы вы еще какое-то время продолжали исполнять обязанности управляющего КВЖД, пока мы не найдем вам подходящую замену. Вот только дела вам придется вести по-новому, с соблюдением новых советских законов. А поскольку вы с ними пока незнакомы, то мы прикомандируем к вам своего политработника, который и будет следить за соблюдением этих законов.

Кроме того, чтобы привести в порядок финансовые дела, мы снова призовем на службу местных сотрудников бывшего Особого корпуса жандармов, которые теперь будут проходить по ведомству Народного комиссариата внутренних дел, усилив их своими надежными товарищами. Советская Россия – государство бедное, истощенное трехлетней войной и безудержным казнокрадством лиц, приближенных к царскому режиму. И потому наша первейшая задача – обеспечить спокойствие для трудящихся и установить порядок во всех материальных и финансовых делах.

«Это он всерьез или издевается?» – подумал Хорват. И тут же решил, что, пожалуй, и то, и другое. Всерьез – для себя, а издевается он над ним, Хорватом, которому почти прямо было обещано, что работать на новые власти он будет ровно столько, сколько им будет нужно. И при этом за одну лишь зарплату, ибо если смешать в одном флаконе дотошных жандармов и пламенных большевиков, то получится такая ядреная смесь, которая способна испортить жизнь любому гешефтмахеру. Покинуть свой пост тоже не получится – руки у большевиков длинные, и если понадобится, то они найдут его в Лондоне, в Нью-Йорке или в Париже. Хотя Париж теперь – тю-тю – накрылся медным тазом.

Вслух же генерал Хорват ничего подобного не сказал, а только выразил благодарность в признании своих скромных заслуг и рассыпался в уверениях, что приложит все свои силы в служении отечеству.

Но только Бережной ему не поверил, и был прав. Верить таким, как генерал Хорват – это себя не уважать. Все равно он по старой привычке не удержится от соблазна и что-нибудь стащит, чтобы пополнить свою кубышку на черный день.

5 августа 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня в узком кругу – Сталин, наркоминдел Чичерин и я – решили обсудить одну, очень важную военно-дипломатическую тему. Речь шла о КВЖД – Китайско-Восточной железной дороге. Напомню, о чем, собственно, должна была пойти речь.

КВЖД эта стратегическая железная дорога называлась недавно. Чуть больше года назад ее называли просто Маньчжурской железной дорогой. Такое название она получила из-за того, что проходила по территории Маньчжурии и соединяла напрямую Читу и Владивосток с Порт-Артуром. Почему эта дорога была стратегической? Дело в том, что эта дорога была значительно короче Транссибирской магистрали, проходящей исключительно по российской территории, и в случае войны по ней можно было быстрее перебрасывать войска и грузы на российский Дальний Восток.

Условия договора, подписанного между Российской империей и правительством Китая в лице канцлера Ли Хунчжана, были таковы: дорогу строит Россия, через восемьдесят лет дорога безвозмездно переходит в собственность Китая, а если Поднебесная возместит России затраты на строительство дороги, то срок передачи может быть сокращен до тридцати шести лет.

Обслуживать КВЖД должен был китайско-российский персонал. Но, учитывая низкий технический уровень местного китайского населения, всю сложную работу выполняли русские. Китайцы же использовались в основном в качестве носильщиков, грузчиков, землекопов и прочих на специальностях, вроде «круглое катай, плоское таскай».

Загодя, дабы пресечь возможные поползновения сторон на полный контроль над КВЖД, управлять дорогой должна была нейтральная структура – специально созданный совместный Русско-Китайский банк (позднее он получил название Русско-Азиатский банк). В 1897 году строительство КВЖД было начато, а в 1903 году – закончено.

КВЖД оказалась прибыльным предприятием. На сегодняшний день в управлении дорогой были не только рельсы, шпалы и паровозы. У КВЖД были собственные золотые прииски, торговые суда и даже своя армия – казачья стража. Был даже город – неофициальная столица КВЖД – Харбин, построенный русскими и не похожий на китайские города.

Ко всему прочему КВЖД обладала правом экстерриториальности – на ее территории действовали не китайские, а русские законы. Служащие КВЖД жили в достатке, и недаром неофициально они называли свою дорогу-кормилицу и прилегающую к ней полосу отчуждения «Счастливой Хорватией» – по имени ее управляющего генерала Дмитрия Хорвата.

И вот, похоже, что этой «Счастливой Хорватии» пришел конец.

После всех произошедших на Дальнем Востоке событий судьба КВЖД должна быть решена окончательно и однозначно. Сталин, изучив информацию, полученную по каналам нашей разведки, донесениям командующего Особым корпусом Красной гвардии генерала Бережного, принял решение наложить на КВЖД «железную руку пролетариата». Или, проще говоря, поскольку того цинского Китая, с которым в 1897 году был заключен договор, больше не существовало, то объявить Китайско-Восточную железную дорогу, построенную на русские деньги, полной собственностью Советской России, а Северную Маньчжурию – сферой ее стратегических интересов.

– Товарищи, – сказал Сталин, когда мы все уселись за покрытым зеленым сукном канцелярским столом, – собственно, выбор у нас небольшой. Или КВЖД, построенная на русские деньги и во многом трудами русских рабочих и служащих, становится народной собственностью, или ее явочным путем заберут себе японцы, которые превратят Северную Маньчжурию в плацдарм для агрессии против нашей Сибири и Дальнего Востока. Или же бесхозную дорогу захватит один из воюющих друг с другом китайских генералов, который, находясь в полной зависимости от японцев, тут же продаст ее за бесценок все тем же японцам. Я хочу выслушать ваше мнение по этому вопросу.

Георгий Васильевич Чичерин, который, готовясь к сегодняшнему разговору, перелопатил дипломатические документы и тексты договоров, имеющих отношение к КВЖД, открыл свою рабочую папку и достал из нее лист бумаги с набросанными тезисами своего доклада.

– Товарищ Сталин, – произнес он, – вы правы в том, что КВЖД должна перейти в собственность Советской России. Дорога приносит прибыль, и отдавать кому-то просто так курицу, несущую золотые яйца, было бы просто глупо. А точнее – преступно. Тем более что верховной власти как таковой в Китае на настоящий момент нет. Страной правят военные правители – дуцзюни – которые поделили страну, и каждый считает себя правителем на контролируемой своими вооруженными силами территории. Маньчжурия входит в сферу влияния генерала Чжан Цзолиня. Он является японской марионеткой, хотя и себе на уме. Этот генерал уже делал попытку договориться с генералом Хорватом о вводе китайских войск в полосу отчуждения КВЖД. Но, похоже, что два генерала не сошлись в цене, и Чжан Цзолинь решил выждать. Видимо, он хочет разобраться – чья власть победила в России, и вести разговор о занятии КВЖД уже с победителями.

– А вы не думаете, – спросил я, – что японцы, получив по морде от Особого корпуса генерала Бережного, сделают надлежащие выводы и будут сражаться с нами чужими руками – а именно, натравят на КВЖД войска генерала Чжан Цзолиня? Китайцы для сынов Страны восходящего солнца – всего лишь пушечное мясо.

Так что, объявив КВЖД собственностью Советской России, следует готовиться к боевым действиям против китайских войск. Боеспособность их низкая, да и командуют ими офицеры, плохо знающие военное дело. Но, шапкозакидательством заниматься не стоит. Бессильные против наших боевых частей, они зверствуют над мирным населением, а потому надо их как можно быстрее привести в чувство.

И еще – заняв полосу отчуждения КВЖД, не следует останавливаться на полпути. Надо занимать всю Северную Маньчжурию. Можно провозгласить там советскую власть – у нас есть китайские товарищи, стоящие на платформе большевиков, а можно просто присоединить эту территорию к нашему Дальнему Востоку. Тут многое будет зависеть от ситуации, которая сложится в самое ближайшее время. И прежде всего – от позиции, которую займет Япония. Ведь она вряд ли смирится с потерей своего влияния в Маньчжурии. В нашей истории японцы в 1932 году создадут марионеточное государство Маньчжоу-Го, во главе с императором Пу И. В Харбине окопается антисоветская эмиграция, которая будет совершать диверсии на Дальнем Востоке, вести подрывную работу, словом, всячески пакостить Советской России.

– Понятно, – сказал Сталин, – вы правы, с таким положением дел мы мириться не можем. Георгий Васильевич, я попрошу вас подготовить декларацию о переходе КВЖД в собственность Советской России. Вопрос о Северной Маньчжурии будет решаться в рабочем порядке, скорее всего после того, как части товарища Бережного отлупцуют этого генерала Цзолиня по полной программе.

Затушив окурок папиросы в пепельнице, сделанной из обрезка гильзы морского снаряда, предсовнаркома повернулся в мою сторону.

– Вас, Александр Васильевич, – произнес он, – я попрошу провести в печати информационную подготовку к объявлению Дальнего Востока и КВЖД зоной стратегических интересов Советской России. Как в вашей истории хорошо сказал об этом Ильич? «Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский…» Побольше пишите о том, что на КВЖД и в Харбине все построено за русские деньги и русскими руками. Ну, и насчет помощи китайским товарищам, которые страдают под гнетом местных буржуев и японских самураев, тоже следует написать. Ну, не мне вас учить – в вашем времени пресса умеет создавать нужный политический фон.

А генерала Бережного следует усилить войсками, боевой техникой и специалистами по работе на Дальнем Востоке, о чем надо поговорить с товарищем Фрунзе. Вполне вероятно, ему стоит отправиться на Дальний Восток. Здесь в нем в настоящий момент большой нужды нет, а там он может стать кем-то вроде красного наместника с широчайшими полномочиями. Чувствую, что скоро в тех краях начнутся события, которые приобретут мировой масштаб. Ведь соперничества и даже прямой вражды между империалистическими государствами на Тихом океане никто не отменял, как и попыток колониального раздела Китая.

Последние события могут подтолкнуть империалистические державы на решительные действия как против нашего Дальнего Востока и Сибири, так и против друг друга. Нам надо приложить все усилия, чтобы и на Дальнем Востоке они сцепились между собой в смертельной схватке и тратили свои силы и финансы в междоусобной борьбе, пока мы восстанавливаем свои силы и занимаемся мирным строительством. Так сейчас происходит в Европе, неплохо бы, чтобы что-то подобное произошло и в Азии. Надо показать японским империалистам, что поскольку наш Дальний Восток достаточно хорошо защищен, то им лучше поискать добычи в других местах, например, южнее, в колониях, принадлежащих обессиленным в общеевропейской драке Франции и Великобритании.

Ну вот на этом пока всё, товарищи. Основные направления работы на маньчжурском и дальневосточном направлении мы с вами определили. Теперь главное – сделать все точно так, как и было запланировано. А я уже сегодня свяжусь с товарищем Бережным и поставлю перед ним новые цели и задачи.

8 августа 1918 года, полдень.

Петроградский морской порт.

Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус

Посидев три недели в «Крестах», Дмитрий Мережковский, Дмитрий Философов и Зинаида Гиппиус, в компании поэтов, писателей, газетных репортеров, адвокатов, а также прочих подобных личностей из числа петроградской богемы, так и не принявших советскую власть и замешанных в заговорах против нее, но не причастных ни к каким реальным преступлениям, были неожиданно извлечены из камер и доставлены в Петроградский морской порт. Там их ждал древний, чуть ли не ровесник русско-турецкой войны, колесный пароход с претенциозным названием «Пролетарий», на котором всю эту публику планировалось депортировать за пределы Советской России.

На самом деле фактическое отсутствие красного террора, убийства царской семьи, расказачивания, роспуска армии, отмены погон и званий, а также прочих вытекающих из этого действий, которые, как считалось ранее, и вызвали братоубийственную Гражданскую войну, не уменьшило количество злобных идиотов в рядах российской интеллигенции, считавших, что взбунтовавшееся быдло (то есть народ) следует загнать обратно в подвалы и казармы, и тогда вернется благословенный Серебряный век с шампанским, рябчиками и «хрустом французской булки». В отсутствии реального белого движения, с армиями Колчака, Деникина и Юденича, вся эта интеллигентская масса бродила и издавала резкий запах, как бутыль с брагой.

Расстреливать эту публику было контрпродуктивно. Эту мысль Тамбовцев, Ларионов и другие «попаданцы» постарались донести до сведения Дзержинского и Сталина. Политической вони от этого расстрела будет много.

В то же время депортация помешает им заниматься антисоветской деятельностью, не превращая их в жертвы «кровавого режима большевиков».

В первую очередь из числа фрондеров следовало выделить тех лиц, профессиональная деятельность которых могла бы еще принести пользу Советской России. После соответствующего внушения им нашли работу по специальности в исследовательских лабораториях и конструкторских бюро. В крайнем случае, если вина этих людей действительно была столь велика, то своими прямыми обязанностями они могли заниматься, находясь под наблюдением соответствующих органов в закрытых КБ и учреждениях, своего рода «шарашках» образца 40-х годов ХХ века.

Всех остальных лиц, вина которых не тянула на строгое наказание и чья польза для Советской России была сомнительной, планировалось депортировать из Советской России, лишив их гражданства и запретив им въезд назад.

Когда в правительстве возник спор о том – высылать ли за границу антисоветски настроенных представителей интеллигенции или нет, Ленин со всей пролетарской прямотой заявил: «Интеллигентики, лакеи капитала, мнят себя мозгом нации. На самом деле это не мозг, а говно. Интеллектуальным силам, желающим нести науку народу (а не прислужничать капиталу), мы платим жалованье выше среднего. Это факт. Мы их бережем. Это факт. Десятки тысяч офицеров у нас служат в Красной гвардии. Это факт».

Любопытно, что Ильич причислил офицеров к «интеллектуальным силам» России. На что Тамбовцев ответил ему словами Федора Тютчева, который был не только великим поэтом, но и просто умным человеком: «Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей… Раньше они говорили нам – и они действительно так считали, – что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т. д. и т. п., что именно бесспорным наличием в ней всего этого им и нравится Европа… А теперь что мы видим? По мере того, как Россия, добиваясь большей свободы, все более самоутверждается, нелюбовь к ней этих господ только усиливается. Они никогда так сильно не ненавидели прежние установления, как ненавидят современные направления общественной мысли в России».

В этой операции существовала и еще одна ипостась, о которой знали лишь те, кому положено было это знать. Среди тех, кто подлежал депортации, были и агенты НКВД, военной разведки и созданной недавно службы внутренней безопасности РСДРП(б), которые таким способом вполне легально могли оказаться за рубежом.

Первая мировая война подходила к концу, непримиримые противники из последних сил пытались вырвать друг у друга победу. Пора было подумать о послевоенном времени, где нужны были не те, кто умел воевать на фронте, а «рыцари плаща и кинжала». Будущее принадлежало именно им, разведчикам, аналитикам и «агентам влияния», которые станут добывать важную развединформацию и проводить тихие и незаметные акции, меняющие порой направление политического курса целых стран.

Кто-то из них должен внедриться в среду зарубежных белоэмигрантов, кто-то, по прибытии на место, добраться до стран, в которых им предстояло работать, чтобы внедриться там в местный бомонд и приступить к выполнению своих обязанностей. А некоторые должны заняться расследованием – кто из «товарищей» работает не только на партию большевиков, но и на некие другие лица, включая структуры Ротшильдов, Кунов-Леебов и Рокфеллеров. Таким товарищам, если расследование установит их причастность к подобной деятельности, грозил удар ледоруба по черепу, несварение желудка от коробки шоколадных конфет и прочие неприятности, укорачивающие жизнь.

Что же касается действительно опасных врагов Советской России, таких как Савинков, Перхуров, супруги Дикгофы и прочие полковники Гопперы, то их судьба должна быть более суровой. Кто-то из них получит пулю в затылок и будет закопан в безымянной могиле на кладбище, а кого-то еще долго будут содержать в спецблоке «Крестов», используя их в качестве «консультантов», зарабатывающих лишние недели и месяцы своего существования на нашей грешной земле, вспоминая о своих прежних связях и знакомствах.

Среди прочих к высылке был приговорен и небезызвестный профессор геологии Таганцев, в ТОТ раз утянувший за собой в могилу Николая Гумилева, как и многих других людей, привлеченных монархической риторикой. Сам по себе профессор ничего собой не представлял, занимался себе разработкой сапропеля и не более того. В ходе расследования заговора Савинкова он был арестован и первоначально якобы даже приговорен к расстрелу. Но, после многочисленных просьб российского «научного сообщества», приговор был изменен, и теперь профессор Таганцев стоял на пристани, рядом с семейством Мережковских-Гиппиус, ожидая своей очереди, чтобы подняться на борт «Пролетария».

На самом деле отправить этот философский пароход было делом не таким уж и простым, как это казалось вначале. Традиционный путь к территориям, контролируемым странами Антанты – на поезде через Финляндию, а оттуда – на пароходе через Ботнический залив в Швецию, и дальше, через норвежский Берген в Британию, после германской операции по захвату Норвегии и Дании, мог привести только на территорию Центральных держав. А туда большинству депортируемых не надо, как не надо агентам советских спецслужб. Других легальных путей для доставки депортируемых на территорию Антанты не было. Путь через Черноморские проливы был далек и не гарантировал как того, что переправляемые на юг по железной дороге контрреволюционеры не разбегутся в пути, так и того, что блокирующая Дарданеллы эскадра Антанты не разнесет в щепки плавсредство с депортируемыми контрреволюционерами…

Выход нашелся там, где его не ждали. Неожиданно удалось договориться с немцами о том, что «Пролетарий» должен будет доставить своих пассажиров в Копенгаген. Там они под конвоем местных полицейских и немецких солдат сядут в опломбированный поезд, который через сутки выгрузит их на территории Швейцарии. Так сказать, поездка дорогой Ильича, но только в обратном направлении.

А уже из Швейцарии можно будет со временем попасть в любую страну мира, было бы у тебя только достаточное количество денег. А то, что у большинства из депортируемых денег при себе не было совсем, советское правительство волновало не больше, чем проблемы аборигенов острова Пасхи. Как-нибудь договорятся.

Кстати, Мережковский и Гиппиус, узнав, что их высылают в Швейцарию, откровенно повеселели и начали поздравлять друг друга со спасением. Из Швейцарии было не так далеко до Парижа, где у них имелась квартира. Были связи и знакомства, позволяющие перехватить денег на первое время. Можно было заработать, издав что-нибудь из своих романов. Была возможность связаться с теми, кто послал Савинкова в Россию, и передать им весть о его аресте в надежде, что эти люди не оставят «настоящих русских интеллигентов» своими милостями. Ведь они делают одно дело – борются с международным большевизмом.

Единственно, что не учла поэтическая парочка, три недели находившаяся в полной информационной изоляции, – это то, что Париж стал полем боя, затмив знаменитый Верден. А их дом на Авеню дю Клонель Боннэ представляет собой груду битого кирпича. Он находился на линии соприкосновения сражающихся друг с другом войск, а его удобные подвалы стали переходящим призом для непрерывно атакующих и контратакующих марокканцев в красных фесках и суровых германских гренадер.

11 августа 1918 года.

Токио. Здание Кайгунсё – Министерство

военно-морского флота Японской империи.

Кабинет адмирала Томосабуро Като —

морского министра Японии

– Разрешите, Томосабуро-сама, – капитан 1-го ранга Номура вошел в кабинет министра и отвесил почтительный поклон. – Как вы мне и приказали, я подготовил для вас справку о положении дел в Североамериканских Соединенных Штатах, где я до недавнего времени был военно-морским атташе.

57-летний адмирал Като посмотрел на стоявшего перед ним офицера и легким кивком подбородка предложил ему присесть за стоявший в кабинете небольшой, плетенный из бамбука столик.

– Китисабуро-сан, – сказал министр, – я знаю вас как умного и хорошо знающего европейцев дипломата и разведчика. Подготовленную вами справку я прочитаю чуть позже, а пока я хочу спросить ваше мнение – как долго еще могут продолжаться боевые действия в Европе?

– Благодарю вас, Томосабуро-сама за лестные слова в мой адрес, – капитан 1-го ранга Номура почтительно поклонился адмиралу. – Что же касается моего мнения по поводу боевых действий в Европе, то я предполагаю, что они могут затянуться надолго. Ни одна из противоборствующих сторон не сможет победить другую. В то же время ни одна из группировок не готова сесть за стол переговоров, чтобы заключить мир. Противники, словно боксеры, потратившие слишком много сил во время схватки, повисли друг на друге, но ни один из них не желает признать себя побежденным. Кажется, у англичан такая ситуация называется «клинчем».

– А что вы можете сказать о Соединенных Штатах – стране, откуда вы недавно прибыли? – поинтересовался адмирал Като. – Окончательно ли она отказалась посылать свои войска в Европу после того, как подводные лодки Германской империи потопили несколько больших военных транспортов с американскими войсками, следовавшими в Англию? Кстати, что вам известно о подводной лодке-убийце, о которой рассказывают истории, похожие на сказку?

– Томосабуро-само, – капитан 1-го ранга Номура на мгновение задумался, – действительно, Конгресс и Сенат запретили посылать в Европу американские войска. А после того, как германская эскадра разгромила конвой, следовавший в Британию, через Атлантику перестали ходить и транспорты с оружием и военным снаряжением. Но в САСШ военное производство уже запущено, концерны, производящие вооружение и боеприпасы, получили ассигнованные Конгрессом деньги, и остановить их невозможно. Навербованные солдаты обмундированы, вооружены и готовы сражаться. Только с кем? Что же касается подводной лодки-убийцы, то, как я слышал, она не так давно появлялась и у наших берегов. Скорее всего, она из той таинственной эскадры русского адмирала Ларионова, которая стала движущей силой странных событий, произошедших в России.

– Скажите, Китисабуро-сан, – задумчиво произнес адмирал Като, – если армия и флот Североамериканских Соединенных Штатов так и не примут участие в боевых действиях в Европе, то не захотят ли американские политики найти точку приложения своих вооруженных сил в других точках земного шара? Например, на Тихом океане. Ведь янки, которых вы успели хорошо изучить, не склонны к благородству, и они наверняка постараются влезть в зоны интересов тех европейских стран, которые истощают сейчас друг друга в смертельной схватке на полях сражений.

– Вы абсолютно правы, Томосабуро-сама, – капитан 1-го ранга Номура почтительно кивнул морскому министру, – в моих разговорах с американскими офицерами и политиками мне не раз довелось слышать о том, что янки собираются «забрать за долги» у своих нынешних союзников часть их колониальных владений. Или как минимум добиться свободы рук для экономической экспансии. Бизнесмены и банкиры смогут заставить политиков обеспечить их новыми рынками сбыта и приложения капитала. И европейцы вряд ли смогут оказать им противодействие – страны Антанты давно уже должники САСШ, а их солдаты, даже если случится чудо и война закончится, настолько измотаны непрерывным четырехлетним кровопролитием, просто откажутся воевать за какие-то там колонии. Но тут многое зависит от позиции России. У нее сейчас полностью свободны руки и, имея такой сильный козырь, как эскадра адмирала Ларионова и Корпус Красной гвардии полковника Бережного, она может предъявить претензию на свою долю добычи и поучаствовать в дележке «европейского наследства» в Азии.

– А не значит ли это, – поинтересовался адмирал Като, – что новая Россия может стать или нашим противником, или нашим союзником? Да-да, вы не ослышались, Китисабуро-сан, союзником… Ведь, как говорили наши друзья-британцы, у них нет постоянных противников или союзников, а имеются лишь постоянные интересы. Так постоянные интересы есть и у нас. Почему же мы не можем сами искать себе союзников там, где нам это выгодно?

Скажите, принесет ли нам пользу большая война с Россией? О ней сейчас часто ведут разговоры наши генералы, которые уже успели подзабыть – каких потерь и убытков стоила нам война с Россией тринадцать лет назад. К тому же эти самые генералы не думают, что Япония может оказаться в морской блокаде, и тогда войска нашего императора на материке останутся лишенными снабжения военными материалами и снаряжением. А это вполне может случиться, если у берегов Японии появится та самая подводная лодка-убийца. Или часть кораблей эскадры адмирала Ларионова. Кстати, командующий корпусом Красной гвардии полковник Бережной уже стал генерал-лейтенантом. А вот наши «друзья» в САСШ будут только рады поражению Японии. Их продажные политики постараются договориться с новыми правителями России и, вполне возможно, выступят на их стороне. В конце концов, отдав часть Маньчжурии и Кореи русским, они загребут под себя и наши владения на Тихом океане, и колонии европейцев.

– Значит, Томосабуро-сама, Россия? – задумчиво произнес капитан 1-го ранга Номура. – Но вы ведь сами говорили, что наши генералы рвутся воевать с русскими. А у них немало сторонников в Гэнро. Я понимаю, что у флота могут быть и свои взгляды на политику Японии. Но мы слуги нашего Божественного Тэнно, и не нам решать – как нам следует поступать.

Адмирал Като пожал плечами, показывая, что мнение генералов его мало интересует. Потом он немного помолчал и, внимательно посмотрев на своего собеседника, произнес:

– Видите ли, Китисабуро-сан, я уже пытался установить контакт с представителем новой русской власти. Вы должны его знать – это бывший командующий Черноморским флотом адмирал Колчак. Сейчас он находится во Владивостоке и является кем-то вроде наместника на Дальнем Востоке. Мой человек побеседовал с русским адмиралом, предложив ему помощь и поддержку. Взамен он должен был провозгласить независимость Приморья, естественно, под протекторатом Японии. Колчак тогда не сказал моему человеку ни да, ни нет. Мы могли бы продолжить с ним контакты, но тут, как всегда, некстати решили показать свою силу наши безголовые генералы. Они начали войну с корпусом генерала Бережного, были им разбиты и вынуждены отступить в Южную Маньчжурию. А генерал Юэ Мицуэ совершил обряд сэппуку, чтобы не оказаться в плену у русских.

И я пришел к выводу, что нам следует начать напрямую переговоры с генералом Бережным. Он – с эскадры адмирала Ларионова и является доверенным лицом самого русского премьера Сталина. К тому же генерал поддерживает постоянную связь с Петроградом и в любой момент может получить необходимые полномочия для подписания с нами неформального договора о разделе сфер влияния. Наших же горе-генералов мы поставим перед свершившимся фактом – в конце концов, их поражение пошло нам лишь на пользу, и их акции в Гэнро резко пошли вниз.

– Китисабуро-сан, – адмирал Като встал со стула, показывая, что аудиенция подходит к концу, – я бы хотел, чтобы вы как можно быстрее отправились во Владивосток и встретились с генералом Бережным. Приоткройте перед ним карты – думаю, что наше предложение должно его заинтересовать. Инструкции и наши предложения я сообщу вам перед вашим отъездом. Помните – от вас зависит выбор пути, по которому направит свое движение наша страна. И потому отнеситесь к данному вам поручению со всей серьезностью. Всё, можете идти.

Капитан 1-го ранга Номура поклонился адмиралу Като и вышел из кабинета.

13 августа 1918 года, полдень.

Петроград, Таврический дворец.

Сикорский Игорь Иванович

Сегодня нас с господами Туполевым, Григоровичем, Поликарповым, Киреевым и его помощниками Микулиным, Стечкиным[10] и Швецовым срочно вызвали в Таврический дворец к господину Сталину. Никто из нас не был проинформирован о причине такой спешки. Только там выяснилось, что всех нас решили собрать для того, чтобы наградить недавно учрежденным орденом Трудового Красного Знамени, который по статуту дается за заслуги в деле развития промышленности, научные открытия и удачные конструкторские разработки. Меня, Туполева, Поликарпова и Григоровича – за успехи в создании новой авиационной техники, а господина Киреева с помощниками – за новые авиамоторы, буквально перевернувшие все самолетостроение.

И действительно, закончив проектирование 400-сильного РБВЗ-12, позже получившего советский индекс М-5, команда Киреева взялась за проектирование двигателя той же конструкции, но вдвое большего рабочего объема (46 литров против 27), а соответственно, и мощности (с четырехсот лошадиных сил до семисот пятидесяти).

При этом масса была увеличена незначительно – с четырехсот до пятисот килограммов. В настоящий момент этот новый двигатель, по непонятной логике получивший обозначение М-17, уже проходит летные испытания в носовой установке одного из наших «Добрыней Никитичей». Испытывавший машину с новым двигателем летчик Арцеулов говорит, что дополнительная мощь в полете чувствуется почти сразу, к тому же при отключенных двух боковых двигателях самолет вполне способен продолжать полет на одном носовом моторе. Скорее всего, при переходе на новые двигатели «Добрыня» станет двухмоторным, что освободит дополнительное место и уменьшит взлетный вес конструкции почти на полтонны, так как вместе с третьим двигателем станет ненужной и его система охлаждения с запасом воды.

Насколько мне известно, приобретением лицензии на изготовление и доработку этого двигателя уже заинтересовались германские компании BMW и «Мерседес». Ничего подобного в Германии сейчас нет, и раньше чем через десять лет не предвидится. Я понимаю, насколько большую помощь наши конструкторы получили от потомков, в первую очередь избавивших их от очевидных, но при этом неверных решений. Но все равно заслуги господина Киреева и его команды очевидны и по достоинству оценены правительством большевиков. Ведь их новый орден – это что-то вроде орденов Святого Владимира или Святого Станислава третьих степеней за гражданские заслуги.

Пока эскадрилья из семи уже построенных «Добрынь» обслуживает первую в России авиатрассу Петроград – Москва, перевозя почту и особо важных правительственных пассажиров. Всего четыре часа полета – и вы из Северной Пальмиры попадаете в Первопрестольную, полную колокольного звона и множества иных примет прошлой дореволюционной и даже довоенной жизни.

Мне самому несколько раз довелось совершать подобное путешествие по служебной надобности, потому что массовое производство «Добрынь», помимо петроградских цехов РБВЗ, планировалось развернуть еще и на московском авиазаводе, ранее принадлежавшем товариществу «Дукс».

Сначала там планировалось изготовлять поликарповские истребители-бипланы И-1, но, как говорят сейчас, «товарищей поправили», указав, что время для массового производства истребителей еще не наступило. Воевать пока не с кем, в то же время транспортные «Добрыни» нужны огромной стране как воздух.

Об этом же господину Поликарпову говорил и господин Сталин во время награждения. Не стоит обижаться, надо создавать новое поколение истребителей, а за ним еще более новое, выпускать их мелкими сериями, отрабатывая конструкцию. И так раз за разом, пока не придет время новой большой войны. И только перед ней стоит разворачивать массовый выпуск самых лучших и самых современных самолетов-истребителей.

А летающие лодки Григоровича и наши с господином Туполевым многомоторные транспортные и пассажирские самолеты нужны и в мирное время, поэтому их массовое производство должно быть развернуто как можно скорее. Кроме авиатрассы из Петрограда в Москву планируется создавать такие же трассы по всей стране. При этом перед нами с Туполевым поставлена задача на проектирование под новые двигатели большого четырехмоторного, на этот раз уже цельнометаллического, самолета с дальностью беспосадочного полета до двух тысяч километров, при грузоподъемности до двух тонн. Варьируя полезную нагрузку и запас топлива, такой самолет должен иметь возможность, уменьшая полезную нагрузку, увеличивать дальность, или же наоборот, за счет уменьшения запаса топлива и дальности полета, брать на борт больший груз.

Собрали в Таврическом дворце не только нас, авиаконструкторов и двигателистов, но еще множество народу, сделавшего для России что-то полезное на мирном поприще. Каждый из награжденных мог бы рассказать отдельную историю о своих успехах и неудачах и о том, что ему все-таки удалось сделать для Советской России. Огромное количество людей, многие из которых специально приехали для участия в этом мероприятии со всей страны.

Большая часть из них совершили свои открытия еще до того, что теперь называют Октябрьской революцией. А некоторые еще и до времен «без царя», но вспомнили об их трудовых подвигах только большевики. Хотя, надо сказать, никакой особой революции с нашим русским штурмом Бастилии я и не заметил. В феврале было не в пример страшнее. Нет, я не стал правоверным большевиком, и мои монархические убеждения остались непоколебимы, но, по-моему, постепенно все больше и больше я становлюсь правоверным сталинистом, и мой единственный вопрос к Создателю Всего Сущего: «Ну почему, Господи, ты не наделил нашего законного монарха такими же замечательными качествами, как господина Джугашвили?»

Тогда же и там же.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Разница с нашей историей видна невооруженным взглядом не только на просторах России, где вместо пожара гражданской войны, охватившей всю страну, наблюдаются лишь отдельные тлеющие очаги на фоне активного строительства новой мирной жизни, по которой так истосковался народ после трех лет мировой бойни. И товарищ Сталин у нас занимается не обороной Царицына от деникинско-калединских отрядов, а раздает награды инженерам и ученым за мирный труд и конструкторские разработки. И мятежа левых эсеров не было, и самостийников на Украине передавили, пока те были еще совсем «чайниками», потому что без германской поддержки они оказались никем и звать их было никак.

Зато на так нелюбимом нами Западе происходят такие события, что оторопь берет. Парижское сражение, продолжающееся всего сорок дней, можно сравнить только с неизвестным пока еще в этой истории Сталинградом. Список потерь с обеих сторон растет с каждым днем, а бойня на руинах французской столицы продолжается, и не видно ей конца. Генерал Потапов, который нет-нет и заходит ко мне в штаб-квартиру ИТАР на рюмку «холодного чая», загадочно улыбаясь, говорит мне, что все эти события являются следствием Рижского мира и маниакального желания германцев во что бы то ни стало одержать победу, хотя бы только над Францией, разгромив ее войска и разрушив столицу.

Ради этого желания в парижскую мясорубку бросают тысячи немецких и французских солдат, а общее ожесточение достигло уже таких пределов, что захватив какой-то район Парижа, немцы уничтожают в нем не только тех, кто оказывал им вооруженное сопротивление, но и вообще все гражданское население, включая женщин, детей и стариков. Стариков и маленьких детей в первую очередь, потому что женщин детородного возраста и подростков можно еще использовать как рабов, заставляя их трудиться, или используя для удовлетворения своей похоти.

Таким образом, в то время, как Советская Россия занята мирным строительством и восстановлением хозяйства после трехлетней войны, Европа превратилась в поле боя. Мужчины в самом расцвете сил во Франции, Британии и Германии гибнут, и вместе с ними гибнет будущее Европы. Но это, может быть, и к лучшему, в смысле к лучшему для нас. Когда эта бойня закончится, ни у Центральных держав, ни у Антанты не останется ни людских, ни материальных ресурсов даже на локальные попытки захватить хотя бы часть нашей территории, или оказывать помощь сепаратистам. Советская Россия восстанавливается после мировой бойни почти целый год, и сейчас ее способность сопротивляться любому потенциальному агрессору значительно превысила его наступательные возможности.

17 августа 1918 года. Советская Россия. Рига.

Большая Александровская улица, дом 61.

Здание Рижского губернского отдела НКВД.

Глава отдела Ян Карлович Берзин

Лет десять назад мне и в голову не пришло бы, что я стану работать в охранке. Да-да, самой настоящей охранке, пусть и нашей, большевистской. Ведь сам я с молодости воевал против царской власти в отрядах «лесных братьев», нападал на фольварки немецких баронов, вступал в перестрелки с полицией и казаками. Был ранен, арестован, и меня точно бы повесили, если бы не мое несовершеннолетие – было мне тогда всего шестнадцать лет. Потом была каторга, освобождение, снова арест, снова срок. Пришлось уйти в подполье, с чужими документами работать на питерских заводах, вести партийную агитацию на Выборгской стороне.

Все закончилось в октябре прошлого года. Как все получилось – я до сих пор не пойму. Откуда-то, буквально с неба, на Балтику свалилась большевистская эскадра адмирала Ларионова, которая быстро все расставила по своим местам: разнесла в пух и прах немцев, которые пытались после сдачи Риги генералом Корниловым прорваться к Петрограду, после чего вместе с товарищем Сталиным люди адмирала Ларионова сделали так, что этот мерзавец «главноуговаривающий» Керенский без всякого сопротивления передал власть нам, большевикам.

А через несколько дней после этого меня вызвал в Таврический дворец товарищ Дзержинский и сказал:

– Вот что, товарищ Берзин, партии нужны верные люди для работы в НКВД. Поэтому будете работать вместе со мной – в Народном комиссариате внутренних дел. Меня назначили народным комиссаром. А вы будете одним из моих главных помощников.

Я попытался было возразить, сказать, что я не могу работать в охранке, что для настоящего большевика-подпольщика просто стыдно заниматься тем, чем занимались раньше жандармы и агенты охранки.

Товарищ Дзержинский молча выслушал меня, печально покачал головой и произнес:

– Товарищ Берзин, я вас прекрасно понимаю. Скажу сразу – и я не пришел в восторг, когда мне предложили стать наркомом внутренних дел. Но мы, большевики, обязаны делать не то, что нам нравится, а то, что приказывает партия. Нужно же кому-то защищать нашу, советскую власть от тех, кто хочет ее уничтожить. Ведь как сказал товарищ Ленин: «Только та революция хоть чего-нибудь стоит, которая сумеет себя защитить». К тому же вы послушайте, как называется наше учреждение – НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ – значит, служить мы будем народу. Вам это понятно, товарищ Берзин?

Возразить мне было нечего, и я согласился. Так я стал работать, а точнее, служить в НКВД кем-то, говоря по-старорежимному, вроде чиновника по особым поручениям. Вместе со специальной группой я на спецпоезде мотался по стране, наводя наш, истинно революционный большевистский порядок. Кое-где мне приходилось зачищать «бывших», не принявших советскую власть и вместе с Антантой составлявших заговоры по ее уничтожению. А кое-где курвами оказывались наши бывшие товарищи, или разные случайные люди, прибившиеся к советской власти, которые решили, что раз уж власть взята, теперь пора водку пьянствовать и девок портить, притесняя народ.

Довелось мне чистить Екатеринбург от остатков троцкистско-свердловской мрази, в Саратове арестовать и после следствия расстрелять вечно пьяный местный Совет, издавший декрет об обобществлении женщин, а в Оренбурге разбираться с делом о мятеже атамана Дутова. Много интересных людей я повстречал за время этой службы. Были там такие же, как и я, старые большевики, прошедшие ссылку и каторгу. Были бывшие жандармы, от которых мне пришлось когда-то скрываться, а теперь мы работали вместе, причем хорошо работали, без обмана.

– А вы, Ян Карлович, – сказал мне один из них, ротмистр Николай Трофимович Нефедов, кстати, раньше работавший в Рижском жандармском управлении, – не обижайтесь на меня за то, что мне раньше приходилось ловить таких, как вы. У каждого из нас была своя правда. Только родина у нас одна, и теперь мы должны ее защищать от тех, кто ее хочет разрушить. Вы сами видите – кто только ни пытается нагадить советской власти – и бывшие, как вы их называете, буржуи, и ваши же бывшие товарищи по борьбе с самодержавием. Вспомните, что Троцкий и Свердлов со товарищи хотели учудить – своих же соратников уничтожить. А за большевиков заступились те, с кем вы воевали в «лесных братьях» – «кровавые опричники» царя, донские казаки.

И мне нечем было ему возразить, потому что после революции действительно все переменилось. Многие бывшие соратники стали нам врагами, потому что, борясь вместе с нами с самодержавием, они преследовали совершенно иные цели, а бывшие враги стали соратниками, потому что теперь они вместе с нами защищали Советскую Россию от разного рода врагов.

Во многих разных делах пришлось мне участвовать. Недавно, например, после раскрытия заговора Бориса Савинкова, товарищ Дзержинский вызвал меня и с улыбкой произнес:

– Ну что, товарищ Берзин, настало время вам возвращаться домой. Хоть Рига еще девять месяцев назад стала советской, но врагов наших там осталось немало и губернский отдел НКВД там работает из рук вон плохо. Набрали черт знает кого по объявлениям. Многие в нашем деле совершенно не разбираются, а многим там явно не место. Придется вам, Ян Карлович, принять должность начальника губотдела НКВД Риги и навести там истинно революционный порядок. Опыту вы уже, как я вижу, набрались. А помощником и заместителем к себе возьмите товарища Нефедова.

Заметив недоумение на моем лице, Феликс Эдмундович сказал:

– А чем вам не нравится товарищ Нефедов? Мы его проверили в деле, человеком он оказался честным, к нашей власти относится лояльно, к тому же опыта у него побольше, чем у вас. Думаю, что вы с ним сработаетесь…

Товарищ Дзержинский взял со стола папку, полистал ее и достал несколько листков, исписанных убористым подчерком.

– Вот, к примеру, один такой «товарищ», – на лице наркома появилась ироническая улыбка, – с которым вам придется разобраться в первую очередь. Происхождение у него, конечно, не пролетарское – отец держал в Ревеле обувную лавку. Сам он бывший студент Рижского политехнического института. Правда, закончить его он не успел – эвакуировался в Москву, где продолжил учебу в Высшем техническом училище. Учился хорошо – получил диплом первой степени инженера-архитектора. Но дома строить не захотел, хотя нам строители сейчас очень нужны. Отправился снова в Ригу и там попытался вступить в нашу большевистскую партию. Но его не приняли, хотя и записали в сочувствующие. Потом этот молодой человек поступил на службу в Рижский отдел НКВД. То есть стал одним из будущих ваших подчиненных, товарищ Берзин.

Я пожал плечами.

– Феликс Эдмундович, ну и что такого в биографии этого молодого человека? Кстати, сколько ему лет?

Дзержинский взглянул в листок, который он держал в руках.

– Родился он в январе 1893 года, следовательно, ему двадцать пять лет. Вполне взрослый, хоть и молодой, человек. А вот теперь послушайте, что он пишет.

Товарищ Дзержинский заглянул в другой листок и прочитал:

– «В 1917 году с „русским человеком“ покончено. Он распался на две части. Нордическая русская кровь проиграла войну, восточно-монгольская мощно поднялась, собрала китайцев и народы пустынь; евреи, армяне прорвались к руководству. Демонизм этой крови инстинктивно направлен против всего, что еще внешне действовало смело, выглядело по-мужски нордически, как живой укор по отношению к человеку, которого Лотроп Штоддард правильно назвал „недочеловеком“».

– Ну и ну, – я покачал головой. – Феликс Эдмундович, скажите, а у него все в порядке с головой? Это же какой-то бред душевнобольного.

– Товарищ Берзин, – нарком посмотрел на меня суровым взглядом. – Этот молодой человек искренне делит людей на «сверхчеловеков» и «недочеловеков». Вы теперь представляете – что он может натворить, работая в НКВД? И вообще это нетерпимо и крайне опасно с идеологической точки зрения. Ранее подобные мысли, обосновывая право британцев зверски угнетать местное население в своих колониях, высказывал британский лорд Чемберлен, известный идеолог крайне враждебного нам ультраправого направления. В общем, как только прибудете в Ригу, сразу арестуйте этого Розенберга и немедленно этапируйте его в Петроград. Дальше с ним и с теми, кто его устроил на службу в НКВД, будем разбираться мы.

Феликс Эдмундович протянул мне листки с прикрепленной к ним фотографией молодого человека. Ничего в нем не было особенного, если не считать несколько надменный взгляд и плотно сжатые тонкие губы…

И вот я в Риге. Отдел НКВД располагался в построенном перед самой войной доходном доме с двумя внутренними двориками и подвальными помещениями. Отдел занимал два нижних этажа и часть подвалов, в которых находились помещения для допросов и камеры для временно задержанных для проверки лиц.

После предъявления наших с товарищем Нефедовым мандатов мне показали кабинет, который был предназначен для главы отдела, то есть меня. Мы с моим заместителем провели краткую беседу, а потом стали принимать дела и знакомиться с моими сотрудниками.

В числе прочих я пригласил человека, о котором мы говорили с товарищем Дзержинским перед моим отъездом из Петрограда в Ригу.

Он вошел в кабинет, прищелкнул каблуками до блеска начищенных сапог и представился:

– Альфред Вольдемарович Розенберг, следователь по политическим делам.

Мы переглянулись с товарищем Нефедовым, и я произнес:

– Вы арестованы, гражданин Розенберг, прошу сдать оружие.

Он на мгновение опешил, чем поспешил воспользоваться Николай Трофимович, ловко выдернувший из кобуры Розенберга наган.

«Вот и все об этом человеке, – вспомнил я фразу из одной арабской сказки, – думаю, что в Петрограде всерьез займутся этим “сверхчеловеком” и его покровителями. Люди, которые делят окружающих их на сорта, словно мясо в магазине, не должны жить на этом свете».

19 августа 1918 года.

Владивосток. Светлановская улица, дом 52.

Резиденция управляющего

Приморской областью.

Адмирал Александр Васильевич Колчак

Сражения в Маньчжурии завершились даже быстрее, чем я предполагал, и вскоре передовые части корпуса Красной гвардии начали прибывать во Владивосток. Мне было весьма интересно встретиться с настоящим высокопоставленным пришельцем из будущего. Пока самый высокий чин из тех пришельцев, с кем мне довелось общаться, был у командира атомного подводного крейсера «Северодвинск» капитана 1-го ранга Верещагина, дальнего родственника знаменитого русского художника. Тот Верещагин, кстати, тоже происходил из морской семьи, и в молодости закончил Морской корпус. Если бы он не стал великим художником, то быть бы ему адмиралом или, по крайней мере, командиром корабля первого ранга, потому что такие люди на буксирах не ходят.

Так вот, еще во время моего пребывания на подводном корабле этот современный «капитан Немо» рассказал мне, что еще до того, как он стал командиром «Северодвинска», ему довелось послужить старшим офицером стратегического ракетного подводного линкора «Дмитрий Донской».

От его рассказов кровь стынет в жилах. Один такой подводный корабль несет двадцать огромных ракет, у каждой из которых шесть боевых частей индивидуального наведения, фугасным эквивалентом по сто пятьдесят тысяч метрических тонн тротила, что примерно равно трем миллионам фугасных двенадцатидюймовых снарядов. Цифры, от которых ум заходит за разум. Для меня «Дмитрий Донской» навсегда остался стареньким крейсером, времен нашей войны с японцами, а его правнук одним залпом главного калибра способен уничтожить среднюю европейскую страну, вроде Франции или Германии, или изрядно порушить всю Европу или Североамериканские Соединенные Штаты.

Ракетный подводный крейсер «Северодвинск», которым командует Владимир Анатольевич, тоже далеко не безобидный ягненок. Конечно, целую страну он в пыль обратить не может, но его восемь ракет с такими же головными частями, как и у «большого брата», способны уничтожить все крупные военно-морские базы на Японских островах. Прочее же ракетно-торпедное вооружение в состоянии два раза отправить на дно все крупные боевые корабли Страны восходящего солнца.

Почему я о нем вспомнил? Дело в том, что мне сообщили, что «Северодвинск» покинул причал в Мурманской базе, у которого он отстаивался в последнее время, и ввиду осложнения международной обстановки взял курс через Северный полюс на Берингов пролив, то есть вскоре он может оказаться в наших краях. И прибыть он может почти одновременно с корпусом генерал-лейтенанта Бережного, который, кстати, еще год назад был просто полковником.

Сказать честно, я ожидал, что увижу плечистого великана, вроде правофлангового солдата-преображенца. А в кабинет вошел невысокий и худощавый, правда, жилистый и подвижный, офицер, на груди у которого в ряд красовались четыре ордена Боевого Красного Знамени: за Ригу, за подавление мятежа сепаратистов в Малороссии и Бессарабии, за Кавказ, и последний – за КВЖД, где возглавляемый им корпус Красной гвардии разгромил части японской армии, решившей, что пока у нас нет хозяина, то им можно безнаказанно поживиться чужим добром.

Если бы четырнадцать лет назад во главе русской армии в Маньчжурии был бы не медлительный и осторожный (даже чересчур осторожный) Куропаткин, а такой полководец, как Бережной, то война на суше закончилась бы в два раза быстрее и с прямо противоположным результатом. Ведь на тот момент Транссиб уже действовал и каждый день доставлял на Дальний Восток все новые и новые подкрепления, тем самым склоняя чашу победы в сторону России. А без победы на суше японцам ничего не светило и на море, ибо только падение Порт-Артура предопределило последующую Цусиму и наше поражение в той войне. Сейчас, конечно, поздно об этом жалеть, но все же.

– Добрый день, Александр Васильевич, – сказал Бережной, пожимая мне руку, – какая тут у вас обстановка?

А он как будто не знает – какая у нас обстановка? Или приставленные ко мне люди докладывают об этом не ему, а разного рода «товарищам»: Сталину, Фрунзе, Дзержинскому? В этом духе я ему и ответил.

– Нет, Александр Васильевич, – устало вздохнул Бережной, – то, что докладывают мои товарищи, мне, разумеется, известно. Но мне нужно знать то, что произошло у вас в течение суток. Вы же, как-никак, человек опытный, знаете войну не по рассказам. Вам приходилось мгновенно принимать решения, которые могли стоить не только вашей жизни, но жизни сотен ваших подчиненных. К тому же вы опытный полярный исследователь и адмирал. Правда, политическое чутье у вас ни к черту, и вы порой ведете себя, как слепой котенок. Ну, да ладно, бывает. У кого-то полностью отсутствует нюх, и он не различает запахов, у кого-то нет координации движений, некоторые не различают цветов или патологически боятся высоты… Именно поэтому к вам и были приставлены «няньки», которые обязаны были следить за вами, чтобы вы могли спокойно применять ваши организационные способности, не оглядываясь по сторонам, и чтобы мы, там, в Петрограде, не чесали затылки, думая о том: «А чего еще там натворил этот маленький Адмирал?»

– А что я такого ужасного натворил? – обиделся я.

Бережной саркастически усмехнулся. Было видно, что весь этот разговор его ужасно раздражает и утомляет. Устал, наверное, в Харбине от возни с Хорватом – это еще тот интриган, совсем не чета мне.

– А ваше желание поступить на английскую службу, – спросил он, – по счастью, в этой версии истории так и не осуществившееся? Вы что, не понимаете, что со сменой правительства или даже формы правления Россия никуда не исчезает, и желание служить ее врагам может расцениваться только как измена Родине? Ладно, давайте прекратим этот, одинаково неприятный и вам и мне, разговор. Я попрошу вас дать мне вашу личную оценку сложившейся в крае обстановки. Доложите, как это вам видится, а потом вместе будем отделять агнцев от козлищ и зерна от плевел.

Сначала я хотел обидеться, а потом махнул рукой. Правильно Бережной указал мне на мои недостатки, есть такой момент. Политика для меня – темный лес, а отречение царя и крах монархии я воспринял как величайшую политическую катастрофу, разрушившую все мои жизненные ориентиры.

– Агнцев у нас нет, одни козлища, – буркнул я, – и «товарищи» и «господа» заняты тем, что перетягивают на себя воинские части, в которых еще осталось хоть какое-то подобие дисциплины, или рождают, словно кролики, совершенно бессмысленные политические и экономические прожекты.

К примеру, господин Молчанов, сулящий Приморскому краю невиданное процветание в случае отделения его от Советской России. Некоторые от слов перешли к делу, то есть к насильственному захвату власти. Вон, в Николаевске у нас сидит некий анархиствующий товарищ Тряпицын, занимающийся откровенным грабежом местных обывателей, успевший пообещать взять Владивосток и отрезать уши вашему покорному слуге. Он у нас, кстати, не один такой товарищ, есть еще более одиозные экземпляры. Если желаете, обратитесь к моим помощникам, они предоставят вам полный список.

С другой стороны, в Хабаровске, разогнав законно избранный городской совет, власть захватил атаман Уссурийского казачьего войска Калмыков, который, как мне доложили, работает на японцев. Тоже сволочь первостатейная – грабит обывателей, без суда вешает всех, кого заподозрит в сочувствии к «товарищам», и тоже призывает к отделению Приамурья и Приморья от вашей Советской России.

– Александр Васильевич, – сказал Бережной, – и с Тряпицыными и с Калмыковыми мы разберемся – сил и полномочий у нас для этого вполне достаточно. Тем более что уже поступила информация, что Калмыков, как говорят у вас, моряков, уже снялся с якоря и дрейфует в южном направлении, в сторону битых нами японцев – в Шанхай. Сейчас меня интересует больше то, как ведут себя наши заклятые узкоглазые «друзья». Нам докладывали, что к вам приходил некий господин Токита, но вы не пожелали вести с ним задушевные беседы.

– Было такое, Вячеслав Николаевич, – ответил я, – этот представитель японской военно-морской разведки с месяц назад был здесь, но я отправил его назад к его начальству, сказав, что все их планы тщетны, и адмирал Колчак – не Иуда Искариот. А недавно, дня два назад, сей поддельный коммерсант снова объявился во Владивостоке и просил мне передать, что на этот раз он желает встречи именно с вами, генерал-лейтенантом Красной гвардии Бережным…

– Ну что ж, – кивнул Бережной, – он ищет встречи – он ее найдет. А что вы, Александр Васильевич, думаете о таком козырном заходе? Должны же они понимать, что я не продаюсь ни за доллары, ни за фунты, ни за йены, ни за поддельную императорскую дочку в придачу…

– А почему поддельную, Вячеслав Николаевич? – поинтересовался я.

– А потому, Александр Васильевич, – ответил Бережной, – что настоящую принцессу мне никто не предложит, рылом не вышел.

– Понятно, Вячеслав Николаевич, – кивнул я, – только не думаю, что вас хотят подкупить. Репутация у вас, знаете ли, вполне своеобразная, не то что у некоторых Хорватов. Скорее всего, некоторые японские политические круги, связанные с флотом, пытаются через вас, минуя японский МИД, вступить в тайные дипломатические контакты с советским правительством.

– Очень хорошо, – немного подумав, произнес Бережной, – но только мы с этой встречей пока торопиться не будем. Сперва надо хорошенько осмотреться на местности, навести в доме порядок и только потом решить – нужна такая встреча или нет. Кроме того, мне нужно проконсультироваться с Петроградом и поставить в известность товарища Сталина, который не любит сюрпризов. Вы там объясните этому господину Токите, что сейчас генерал Бережной занят, но как только он освободится, так сразу примет его. Договорились, Александр Васильевич?

– Да, Вячеслав Николаевич, – кивнул я, – договорились.

23 августа 1918 года.

Владивосток. Светлановская улица, дом 52.

Резиденция управляющего Приморской областью.

Командующий Особым корпусом Красной гвардии

генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной

Пока неугомонный Токита-сан под наблюдением наших ребят бродил по Владивостоку, посещая явки агентов японской военно-морской разведки (как уже известные нам, так и пока еще нет), я связался по рации с Петроградом. Получив все ответы на мои вопросы, а также добро на начало переговоров с посланцем Кайгунсё – министерства военно-морского флота Страны восходящего солнца, я сообщил адмиралу Колчаку, чтобы тот связался с Токита-саном и сообщил ему, что я готов к встрече.

Японец явился точно в назначенный ему срок. Он был предельно вежлив и красноречив. Почтительно поздоровавшись со мной, он осторожно присел на кончик предложенного ему стула и долго выражал свое восхищение действиями моего «победоносного корпуса». О том, что не столь давно мои бойцы раскатали в блин и части Японской Императорской армии, Токита-сан предусмотрительно промолчал.

Я еще немного послушал разглагольствования японца, после чего довольно невежливо перебил его и напрямую спросил – собственно, для чего ему так нужно было со мной встретиться?

Токита-сан замолчал, внимательно посмотрел мне в глаза и неожиданно спросил:

– Господин генерал, скажите, насколько вы самостоятельны в принятии решений? Очень важных решений, – добавил он.

Я не стал размахивать перед ним своим мандатом, а просто сказал, что полномочия у меня достаточно большие, но все же глобальные политические решения я без одобрения высшего руководства Советской России принимать не уполномочен.

Токита-сан немного помолчал, видимо, обдумывая – с чего ему начать, а потом спросил у меня:

– Скажите, господин адмирал, входит ли в планы вашего руководства война с Японской империей?

С чистым сердцем я ответил, что война с Японией нам не нужна, потому что страна и без того устала от четырех лет кровопролития, да и, собственно говоря, мы не видим причин, по которым нужно было воевать с одной из самых сильных в военном отношении стран Азии.

Токита-сан, как мне показалось, остался доволен моим ответом. Он опять немного помолчал, а потом снова спросил:

– Господин генерал, не буду от вас скрывать – меня отправило во Владивосток командование Японского Императорского флота. Скажу больше – мое руководство не во всем разделяет взгляды с командованием нашей армии относительно дальнейших взаимоотношений с вашей страной. Мы, представители флота, считаем, что нам не нужна война с Россией.

– Передайте адмиралу Като, – ответил я, – что мы считаем его не только талантливым флотоводцем, но и мудрым политиком. Война между нашими странами только будет на руку нашим противникам. Вы понимаете – о ком идет речь…

Японец кивнул головой.

– Господин генерал, Томосабуро-сама тоже такого же мнения. Поэтому он с подозрением смотрит на большую страну на другом берегу Тихого океана, которая, отказавшись от участия в большой войне в Европе, стала поглядывать на государства, которые расположены поблизости от нашей империи. В том числе и на Россию. Ей нужна война, а точнее, расширение сферы своего влияния. При этом эта страна абсолютно не заботится о том, что ее интересы могут войти в противоречие с интересами других государств.

Хотя Токита-сан не назвал это, не в меру алчное государство, которое готовится вторгнуться в сферу интересов Японской империи, я прекрасно понял – о чем идет речь. Ведь в нашей истории соперничество между Японией и США закончилось в 1941 году налетом палубной авиации японских ВВС на Перл-Харбор.

– Токита-сан, – ответил я, – как я уже говорил, война Советской России не нужна. Да, нам приходится с оружием в руках защищать свои границы и бороться с мятежами внутри страны. Есть у нас и свои интересы. Учитываем мы и интересы других стран, особенно тех, которые расположены рядом с нами и, в свою очередь, готовы с пониманием учитывать наши интересы.

– Не могли бы, господин генерал, – спросил японец, – хотя бы приблизительно обозначить зоны ваших интересов? Это важно нам для того, чтобы наши и ваши интересы не пересекались. А если это все же произойдет, то можно путем дальнейших переговоров прийти к взаимному согласию.

– Согласие есть продукт непротивления двух сторон, – мне почему-то вдруг вспомнилась фраза, сказанная одним из героев гайдаевской кинокомедии. – Впрочем, об этом пусть потом договариваются дипломаты, а мы с вами люди военные, поэтому я хотел предложить вам поговорить о чисто военных вопросах.

– Я придерживаюсь такого же мнения, господин генерал, – кивнул Токита-сан. – Хотя, как я понимаю, ваш корпус не собирается в ближайшее время покинуть зону отчуждения КВЖД?

– Нет, – ответил я. – Скажу больше – мы собираемся включить в нашу сферу влияния и всю Маньчжурию.

Японец долго молчал. Видимо, он не ожидал от нас такой наглости. Но мы наглядно доказали его незадачливым армейским коллегам, что достаточно сильны, чтобы позволить себе разговаривать с представителями Страны восходящего солнца таким тоном.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Но что взамен получит мое государство, если оно согласится с включением Маньчжурии в вашу сферу влияния? Ведь вы знаете, что мы тоже имели свои виды на эту территорию. Я полагаю, что взамен мы должны получить не менее существенные преференции.

– Токита-сан, – я пристально посмотрел на посланца Кайгунсё, – вы знаете, что сражающиеся в Европе державы обессилили друг друга. И они просто не смогут ничего сделать, если другая держава, чьи интересы находятся в Азии, захочет распространить сферу своих интересов на их колониальные владения.

– Да, но та держава, которая уклонилась от участия в общеевропейской войне, достаточно сильна, чтобы помешать нам, – озабоченно произнес Токита-сан. – И Японии вряд ли удастся одной справиться с ней.

– Но если вашей стране будет обещан безопасный тыл, – сказал я, – то у Японии появится шанс выиграть противостояние. К тому же мы можем обозначить свою озабоченность военной активностью вблизи наших границ, что должно заставить эту державу поумерить свою активность. Там прекрасно знают – какие потери могут понести транспорты с войсками, которые им придется направить к берегам того же Китая. Вы ведь помните, что случилось в Атлантическом океане?

Токита-сан понимающе кивнул. Я сказал достаточно много, чтобы он и его командование сделало нужные выводы из моих слов. Я же получил информацию к размышлению – скрытая видеоаппаратура записала наш разговор, и потом специалист по Японии Василий Сергеевич Ощепков внимательно просмотрит запись, чтобы проанализировать поведение Токито-сана и определить по выражению его лица и всему им сказанному некоторые нюансы, которые не произносят вслух, но которые тем не менее содержат весьма важную информацию.

Попрощавшись со своим японским гостем, я сел за стол, чтобы написать отчет для его последующей передачи в Петроград. Пусть мои коллеги и советское руководство подумают над японским предложением и определят мою линию дальнейшего поведения на новых переговорах, которые, как я предполагаю, должны состояться в самое ближайшее время.

23 августа 1918 года.

Владивосток. Светлановская улица, дом 52.

Резиденция управляющего Приморской областью.

Адмирал Александр Васильевич Колчак

Генерал Бережной сообщил мне, что сегодня у него назначена встреча с представителем японского военно-морского командования, но меня он на эту встречу не пригласил, сухо сказав, что о результатах этой встречи мне обязательно будет сообщено. И похоже, что Бережной умеет держать слово. Минут пять назад он позвонил мне и предложил нам вместе пообедать.

– Александр Васильевич, – сказал он, – со времен князя Рюрика так уж у нас на Руси принято, что о серьезных вещах мужчины обычно беседуют за столом. Поддержим национальную традицию?

И вот мы сидим с ним, хлебаем наваристые щи и обмениваемся впечатлениями.

– Вячеслав Николаевич, – спросил я, – вы полагаете, что японцы согласятся на ваши условия? Дела в нашем бедном отечестве идут не настолько уж замечательно, чтобы беседовать с этими самураями с позиции силы. Они ведь могут и обидеться.

– Нет, Александр Васильевич, – усмехнулся Бережной, – сейчас дела наши, внешние и внутренние, идут достаточно хорошо, и японцы это прекрасно понимают. Ведь война в Европе продолжается, и неизвестно, когда она закончится. А когда она все же закончится – ну, не превратится же она в Столетнюю, – то и победители, и побежденные, подсчитав битую посуду, неожиданно поймут – они оба проиграли. Силы их будут истощены, а людские и материальные потери окажутся настолько большими, что победители практически ничем не будут отличаться от побежденных. А теперь скажите – какая страна фактически станет победителем?

– Североамериканские Соединенные Штаты? – спросил я. – Пожалуй, именно она получит всё, а остальные будут довольствоваться крохами.

– Я тоже так считаю, – кивнул Бережной. – Если до войны САСШ были должны Британии, то теперь Британия в долгах как в шелках, и заокеанские шейлоки взыщут со своей бывшей метрополии все до последнего цента.

– Ну, а японцы здесь каким боком? – Мне порой бывает трудно уловить все нюансы мировой политики, в которой генерал из будущего, похоже, разбирался не хуже опытного карьерного дипломата.

– В свое время министр иностранных дел императора Наполеона Бонапарта Шарль-Морис Талейран сказал: «В тот день, когда Америка придет в Европу, мир и безопасность будут из нее надолго изгнаны». Европейские политики подзабыли высказывание умнейшего из дипломатов. А он как в воду смотрел. САСШ выйдут из этой войны лидером. Причем они постараются занять главенствующие позиции и в Азии. Отсюда их противоречия с Японией. Два молодых хищника обязательно должны вступить друг с другом в схватку. Александр Васильевич, вы ничего не слышали о договоре Сазонов – Мотоно? – неожиданно спросил меня Бережной.

Я пожал плечами. Сергей Дмитриевич Сазонов, насколько я помню, был до 1916 года министром иностранных дел Российской империи. Итиро Мотоно был до того же 1916 года японским посланником в Петрограде, а потом стал министром иностранных дел Японской империи. Вполне вероятно, что они могли заключить какой-то договор, но об этом мне ничего не было известно.

– Так вот, Александр Васильевич, – сказал Бережной, – 3 июля 1916 года Япония и Россия подписали секретный договор, в котором Токио обещало предоставить нашей державе значительную экономическую и финансовую помощь, дабы ослабить влияние на политику России стран Антанты и САСШ. Правда, японцы попытались увязать помощь нам с передачей им северной части Сахалина, но после того, как царь велел Сазонову даже не обсуждать это, вопрос о северной части Сахалина был снят. За укрепление японо-российских связей должен был расплатиться Китай. В договоре прямо говорилось, что «Обе высокие договаривающиеся стороны признают, что их жизненные интересы требуют предотвращения овладения контролем любой третьей державы, питающей враждебные намерения в отношении России или Японии… В случае, если третья держава объявит войну одной из договаривающихся сторон, другая сторона по первому же требованию своего союзника должна прийти на помощь». Как вы полагаете, Александр Васильевич, какая держава в 1916 году могла угрожать Японии и России на Тихом океане?

Я задумался. Сказать честно, я догадывался о чем-то подобном. Теперь для меня стало понятно обхаживание меня и Бережного японским разведчиком. Понятно, что после падения монархии новое правительство в Петрограде может считать себя свободным от каких-либо обязательств в отношении Японии. Но, с другой стороны, Токио должно быть заинтересовано как минимум в нейтралитете Советской России. А если повезет, то и…

– А вы знаете, Александр Васильевич, – с улыбкой спросил меня Бережной, – какую истерику устроил в Петрограде посол САСШ Дэвид Френсис, когда он пронюхал о заключении этого договора?

– Догадываюсь, – ответил я. – Американцы поняли, против кого направлен этот договор. Только скажите мне, Вячеслав Николаевич, почему вы так не любите САСШ?

– В дипломатии, Александр Васильевич, – нахмурился Бережной, – нет таких понятий, как любовь и ненависть. Отношения между государствами могут быть хорошими или плохими. Остальное – от лукавого.

– Александр Васильевич, – неожиданно спросил меня Бережной, – а вы помните визит в Севастополь контр-адмирала САСШ Джеймса Гленнона? Это было в середине июня – начале июля 1917 года.

Я почувствовал, что мои щеки вспыхнули от стыда. Конечно же я хорошо запомнил этого бравого седовласого адмирала. Ведь все происходило в тот драматический для меня момент, когда я был вынужден оставить пост командующего Черноморским флотом и выехать в Петроград. Я тогда ехал в одном вагоне с адмиралом Гленноном, и мы с ним горячо обсуждали ситуацию, которая сложилась тогда в России. Потом была поездка в Англию и САСШ, где я снова встретился с адмиралом Гленноном. А далее – Япония, роковая встреча в Йокогаме…

– Так вот, Александр Васильевич, – сказал Бережной, сделав вид, что не заметил моего смущения, – этот адмирал прибыл в Россию в составе миссии Элиха Рута. Статус этого господина был таков, что президент Вильсон дал ему ранг посла – при живом после Дэвиде Фрэнсисе – и право личной связи с Госдепартаментом. В России знали обо всем этом, и не случайно мистера Рута поселили не где-нибудь, а в Зимнем дворце, где он ежедневно проводил пресс-конференции для иностранных журналистов. Руту разрешили пользоваться великолепными винными погребами Зимнего дворца. И янки беззастенчиво набивали свои чемоданы коллекционными винами и коньяками.

Так вот, помимо упомянутого уже адмирала Гленнона, в составе миссии Рута был генерал САСШ Хью Скотт, промышленники, банкиры, чиновники Госдепа, специалисты по транспорту и экономике. Это была своего рода ревизия – проверка будущими хозяевами мира ситуации в зависимой от них стране. Характерно, что глава группы железнодорожных экспертов, некто Стивенсон, тут же начал изучать пропускную способность железных дорог России. Причем больше всего американцев интересовала Транссибирская магистраль. Янки вели себя в России, как хозяева. Этому ничтожеству Керенскому было сразу заявлено, что объем кредитов, которые САСШ предоставят России, будет прямо зависеть от масштаба наступательных боевых действий. Для начала янки предложили кредит в 325 миллионов долларов под низкие проценты. Вот так, Александр Васильевич, американцы покупали наших солдат, словно каких-то туземцев, которые должны были умирать по приказу белого сахиба…

– Да уж, – я почувствовал, что снова покраснел. – Я понимаю вас, Вячеслав Николаевич. Мне все это как-то и не приходило в голову. Действительно, мерзко как-то…

– Теперь вы понимаете, Александр Васильевич, – сказал Бережной, – почему я не люблю самоуверенных американцев. И сейчас мы с товарищами в Петрограде хотим сыграть вместе с японцами против них. В конце концов, САСШ сейчас стали кредиторами Британии и Франции. А где вы видели, чтобы должники командовали кредиторами? А вот наоборот – сколько угодно. И если мы будем бить по хозяевам, то и их слуги начнут почесывать бока…

26 августа 1918 года, полдень.

Западный фронт в районе Амьена.

Группа армий «Принц Леопольд»

Прошел ровно месяц с того дня, когда в ставке кайзера приняли решение о начале наступления силами группы армий «Принц Леопольд» в направлении на Руан с целью отсечь британские войска от французских и прижать англичан к побережью Ла-Манша. Правда, после того, как германские гренадеры заняли Амьен, английская группировка снабжалась исключительно по морю через территорию Британии, так как все железные дороги между основной территорией Франции и тем участком фронта, который занимали англичане, были перерезаны. Это же обстоятельство, то есть господствующий в Канале британский флот, еще достаточно сильный для того, чтобы снабжать и поддерживать огнем британскую сухопутную армию, не позволяли германскому командованию даже мечтать о том, что английские войска капитулируют или будут вынуждены эвакуироваться с континента.

Да и пусть их – лишь бы эти англичане не путались под ногами, пока идет битва за Париж, которая, словно гигантская мясорубка, каждодневно перемалывала людей, технику и боеприпасы. После двух месяцев ожесточенных боев Париж стал похож на Сталинград из другой истории. Единственная разница между двумя гигантскими сражениями заключалась в том, что в Сталинграде основные разрушения зданиям были нанесены во время авианалетов, а в Париже, в связи со слабой еще авиацией, поработала в основном тяжелая артиллерия.

Особую роль в разрушении французской столицы сыграли железнодорожные транспортеры, вооруженные тяжелыми морскими орудиями, снятыми с устаревших линкоров и крейсеров. Франция, с ее развитой железнодорожной сетью, как нельзя лучше подходила для применения этих чудовищных орудий войны. То, что устарело на море, на суше еще долго будет внушать трепет как солдатам, внезапно попадающим под чудовищные «чемоданы», так и генералам, чьи замыслы были сорваны этими обстрелами.

В основном от тяжелых орудий доставалось железнодорожным станциям и вокзалам, на которых французы выгружали прибывшее к фронту подкрепление. Но иногда попадало и городским кварталам, на которые во время беспокоящего огня тяжелые снаряды летели просто по принципу «на кого Бог пошлет».

Кстати, во время одного такого массированного обстрела германским артиллеристам удалось полностью перебить одну опору Эйфелевой башни и сильно повредить другую, после чего изящное создание инженера Густава Эйфеля теперь было похоже на увядший железный цветок с оторванной головкой. Эта башня стала символом этой войны, когда в сражении двух равновеликих сил на западе Европы происходило всеобщее истощение, а на Востоке замолкли орудия и наступила долгожданная тишина.

Но вернемся к Амьену. В то время как под Парижем две армии вошли в клинч, словно два изнемогающих боксера, там, в стороне от основной арены борьбы втайне готовилось новое генеральное наступление, уже четвертое за это лето. Под Амьен направлялись последние резервы Германской империи. Морская пехота, сформированная из команд списанных и поставленных на консервацию кораблей, а также ландсвер, состоящий из всякого сброда, под страхом расстрела мобилизованного в Норвегии, Дании, Польше и прочих оккупированных Германией странах. Побеждать эти подневольные солдаты были не способны, но зато они вполне годились для того, чтобы быть пущенными в первой атакующей волне перед германскими гренадерами или моряками только ради того, чтобы французские пулеметчики расстреляли бы по ним большую часть своего боезапаса. Для этого дела германская военная полиция выгребла из оккупированных стран весь боеспособный контингент, уцелевшим участникам которого после победы Второго рейха было обещано германское гражданство и права настоящих ветеранов. Только по замыслу германского командования уцелевших из всей этой толпы мобилизованных европейцев должно быть немного.

Туда же под Амьен были переброшены все подвижные части и соединения, укомплектованные новой, поступающей прямо с заводов техникой, а также средства артиллерийской поддержки. Помимо всех девяти «Больших Берт», которых снова вернули на позиции в подчинение группы армий «Принц Леопольд», в районе Амьена была накоплена вся артиллерийская мощь крупных калибров, которой, за вычетом Парижского сражения, еще обладала германская армия. Из-под Парижа, как совершенно избыточная, была снята даже часть транспортеров с орудиями калибра двадцать четыре и двадцать восемь сантиметров.

И вот ровно за час до рассвета двадцать шестого августа рев артиллерийской канонады поведал английским и французским солдатам, офицерам и генералам, что германский таран опять ударил в стык между их армиями. После небольшой паузы, вызванной шоком и растерянностью, мол: «Никогда такого не было, и вот опять», – германцам, разрушающим рубежи французской и английской обороны, ответила артиллерия Антанты, и тяжелые снаряды стали падать по обе стороны фронта. Особенно хороши в этом деле были британские шестнадцатидюймовые гаубицы, доставившие немало хлопот германским генералам. Одно попадание такого фугаса – и батальона германских гренадер, уже сосредоточившихся на исходных позициях, как не бывало. Но этих орудий было слишком мало, поэтому переполох они наделать еще могли, а изменить ситуацию – нет.

А чуть позже, с первыми проблесками рассвета, в борьбу с вражескими батареями вступили германские аэропланы, обстреливающие открытые артиллерийские позиции из пулеметов и сбрасывающие на них особые дымовые бомбы-маркеры оранжевого и красного дыма, сильно облегчающие германским артиллеристам контрбатарейную борьбу. В то же время германским, французским и английским пехотинцам, сидящим в сотрясаемых артиллерийской канонадой окопах, оставалось только молить Бога о своем спасении. Пройдет всего несколько часов, и большая часть этих людей, одетых в военную форму противоборствующих сторон, будет тяжело ранена или убита.

Если бы было возможно вытащить на сушу морской линкор и протащить его до Амьена, то Леопольд Баварский не отказался бы и от этой идеи. Но тяжелые железнодорожные транспортеры стали неплохой его заменой. Примерно за час до полудня пилот разведывательного аэроплана сбросил возле наблюдательного пункта, где находился командующий, вымпел с запиской, что французские и английские оборонительные рубежи разрушены уже на семьдесят процентов, и дальнейшая артподготовка не нужна.

После этого сообщения артиллерийский огонь был перенесен вглубь позиций, а в атаку пошла пехота. Как и предполагалось, в первой волне на уцелевшие пулеметы рванул разноязыкий сброд, а за ними, после небольшой паузы – гренадеры и военные моряки. В результате этой атаки первая линия обороны сразу была прорвана на трех намеченных для атаки участках из четырех, а на одном направлении германские гренадеры взяли и вторую линию обороны, после чего на распланированном и уже частично построенном третьем рубеже вспыхнул встречный бой с подходящими из глубины обороны французскими резервами.

Все повисло на волоске. Если французские генералы сумеют забить наметившуюся брешь толпами сенегальцев и марокканцев, тогда тщательно спланированная с соблюдением особых мер секретности операция окажется на грани провала, ибо выльется в еще одну бойню, когда германская армия за десяток-другой километров продвижения должна будет заплатить десятками и сотнями тысяч жизней своих солдат.

Положение спасли две дивизии моторизованной кавалерии, решительно брошенные Леопольдом Баварским в почти готовый прорыв. С ходу смяв истощенных схваткой с германскими гренадерами французских пехотинцев, германские панцеры одним своим видом разогнали по кустам подходивший из глубокого тыла полк сенегальцев. После чего дивизии вышли на дорогу Амьен – Руан и по прямой рванули в направлении главного удара, тем самым выйдя в тыл еще одной изнемогавшей в обороне французской дивизии, которая после этого не выдержала и побежала, открывая фронт.

Такой разрыв плохо подготовленными резервами было уже не завалить, и к вечеру французским генералам стало ясно, что боши опять добились успеха, реализовав новую тактику. Противопоставить этому приему можно было только своевременное выдвижение на угрожаемые направления своих подвижных соединений. А вот этому командование Антанты еще только училось, тем более что во французской армии танки изначально считались лишь средством поддержки пехоты и придавались обычным пехотным дивизиям.

30 августа 1918 года.

Владивосток. Светлановская улица, дом 52.

Резиденция управляющего Приморской областью.

Командующий Особым корпусом Красной гвардии

генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной

Сегодня я принимал уважаемого человека, о котором я уже слышал в свое время от генерала Потапова. Это Виктор Александрович Яхонтов, старый разведчик, хорошо знающий Японию. Перед Февральской революцией он был военным агентом в Токио. Несмотря на свой генеральский чин, Яхонтов принял новую власть и оказывал немалое содействие нашей разведке. Вот и сегодня я пригласил его к себе, чтобы поговорить о делах, связанных с одной спецоперацией, в случае успеха которой мы получим хороший козырь в нашей игре с американцами.

Переговоры, которые мы ведем сейчас с японцами, рано или поздно должны привести к резкому обострению отношений между ними и американцами. Но следовало учитывать и то, что в Стране восходящего солнца была сильна армейская группировка, которая считала, что перед тем, как разобраться с британцами и американцами, следует завоевать весь Китай. А начать, по их мнению, следует с Маньчжурии и Монголии. Такой вариант нас явно не устраивал. Японцев надо было развернуть на юг, в сторону колониальных владений Англии, Франции, а также тех сфер влияния, которые американцы считали своими. Но как это сделать?

И тут я вспомнил о «меморандуме Танаки». Сей документ был опубликован в декабре 1929 года в Нанкине в одном из китайских изданий. Автором этого меморандума долгое время считали Гиити Танаку – тогдашнего премьер-министра Японии. В меморандуме излагались планы японской экспансии в Азии, под общим лозунгом «хакко ити у» («Восемь углов под одной крышей»). Это выражение приписывалось мифическому императору Японии Дзимму и означало распространение власти правителей страны Ниппон на весь мир. Или, для начала, на всю Азию.

Опубликование текста этого документа вызвало большой скандал и чрезвычайно обострило дипломатические отношения Японии с США и некоторыми европейскими странами, чьи колониальные владения находились в Тихоокеанском регионе. Лишь через много лет, уже после окончания Второй мировой войны, историки установили, что этот меморандум – работа советских спецслужб, которые изготовили сей документ и обнародовали его с помощью одного из китайских милитаристов, маршала Чжан Сэюляна.

А почему бы не повторить подобный же трюк снова? Именно для того, чтобы посоветоваться об этом, я пригласил генерала Яхонтова, который превосходно знал расклад сил в нынешней Японии. К тому же он имел неплохие контакты среди западных газетчиков, через которых можно было бы растиражировать этот документ. Если умно его составить, то можно крепко поссорить между собой наших «заклятых друзей». И тогда армейские горячие головы могут найти общий язык с флотскими, ну, во всяком случае, хотя бы с направлением будущей экспансии Страны восходящего солнца.

Виктор Александрович был, что называется, военной косточкой. Он происходил из семьи генерала, закончил в свое время Павловское военное училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Потом он долго служил на Дальнем Востоке в военной разведке. Сравнительно молодой – ему не было еще и сорока, с прекрасной строевой выправкой, генерал даже в штатском костюме выглядел как на параде.

Поздоровавшись со мной, он сел на предложенный ему стул и с интересом посмотрел на меня, будто пытаясь понять, что это за такой человек – знаменитый красный генерал Бережной? Генерал Яхонтов прекрасно понимал, что я пригласил его себе не для того, чтобы попить чайку с тульскими пряниками и поговорить «за жизнь». Поэтому я тоже не стал ходить вокруг да около, а с ходу спросил:

– Скажите, Виктор Александрович, грозит нам война с Японией или нет?

Генерал на мгновение задумался, а потом звучным и четким голосом сказал:

– Видите ли, Вячеслав Николаевич, война с Японской империей возможна, но не неизбежна. В бытность мою в Токио довелось мне слушать рассуждения одного из генералов Императорского Генштаба. Он сказал: «Если мы прекратим распространять наше влияние на прилегающие к Японии страны, то нам грозит судьба стать изолированной и беззащитной островной державой». При этом в качестве ближайшей территории для колонизации японцы рассматривают Китай. Но тут они неизбежно столкнутся с европейскими державами и САСШ.

– Вы полагаете, что конфронтация может закончиться вооруженным конфликтом? – осторожно поинтересовался я.

– Я не исключаю и такого варианта развития событий, – кивнул Яхонтов. – И сейчас, когда главные силы стран Антанты полностью задействованы в Европе, а в колониях остались преимущественно туземные части, для Японии создается благоприятная возможность начать свою экспансию.

– А если подобное и случится, то останутся ли нейтральными САСШ? – спросил я.

– Думаю, что нет, – ответил генерал. – Уже сейчас интересы Японии и САСШ пересекаются во многих уголках Тихого океана. И в случае открытого вооруженного столкновения между Японией и странами Антанты американцы выступят на их стороне.

– Виктор Александрович, а как вы считаете, если Япония примет решение воевать против САСШ, то где она нанесет свой первый удар?

Я расстелил на столе карту Тихого океана и протянул генералу указку.

Яхонтов немного помедлил, а потом обвел указкой группу островов.

– Скорее всего, японцы нанесут свой первый удар по Гавайям. В частности, они попытаются уничтожить военно-морскую базу в Перл-Харборе[11].

Я лишь покачал головой – умен, Виктор Александрович, ох умен. Посмотрим, оценит ли он подсказку, которую я ему сейчас дам.

– Вот, посмотрите, – я протянул генералу папку, в которой находился текст «меморандума Танаки». – Этот документ надо доработать до максимальной достоверности, после чего передать его в редакцию достаточно влиятельного и читаемого печатного издания.

Яхонтов внимательно прочитал текст, хмыкнул и вопросительно посмотрел на меня.

– Вячеслав Николаевич, скажите – что это? И где вы раскопали эти бумаги? Они очень похожи на подлинные. Хотя кое-что меня в них смущает.

– Вообще-то это дезинформация, но сделанная достаточно качественно. В ней схвачено главное – неудержимое стремление Японии к завоеваниям. И направления экспансии тоже обозначены правильно.

Яхонтов кивнул, соглашаясь со мной, взял меморандум и прочитал вслух:

– «Для того, чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все остальные малоазиатские страны, Индия, а также страны Южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами. Мир тогда поймет, что Восточная Азия наша, и не осмелится оспаривать наши права. Таков план, завещанный нам императором Мэйдзи, и успех его имеет важное значение для существования нашей Японской империи.

…Овладев всеми ресурсами Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, стран Южных морей, а затем к завоеванию Малой Азии, Центральной Азии и, наконец, Европы. Но захват контроля над Маньчжурией и Монголией явится лишь первым шагом, если нация Ямато желает играть ведущую роль на Азиатском континенте».

– А вот что здесь написано про САСШ, – генерал с выражением прочитал: – «…В интересах самозащиты и ради защиты других Япония не сможет устранить затруднения в Восточной Азии, если не будет проводить политики «крови и железа». Но, проводя эту политику, мы окажемся лицом к лицу с Америкой, которая натравляет на нас Китай, осуществляя политику борьбы с ядом при помощи яда. Если мы в будущем захотим захватить в свои руки контроль над Китаем, мы должны будем сокрушить Соединенные Штаты, то есть поступить с ними так, как мы поступили в Русско-японской войне».

– Скажите Виктор Александрович, – спросил я у Яхонтова, – а как отреагируют в САСШ, когда прочитают все это?

Генерал усмехнулся и внимательно посмотрел на меня.

– Вячеслав Николаевич, я всё понял. Вы позволите мне немного поработать над этим документом?

Я кивнул, и Яхонтов добавил:

– А где и как опубликовать его, я придумаю. Да любой журналист полжизни отдаст за то, чтобы раздобыть такой сенсационный материал. Конечно, будет скандал, но любой скандал для прессы – это дополнительные тиражи, а следовательно, деньги, и немалые. С вашего позволения, я откланяюсь – мне не терпится начать работу над этой информационной «бомбой»! Ох, и грохнет она!

3 сентября 1918 года, утро.

Франция, Эвре.

Ставка Объединенного командования Антанты,

салон-вагон главнокомандующего

За последнюю неделю обстановка на фронте обострилась до предела. Прорвавшиеся под Амьеном германские войска снова смогли глубоко вклиниться на французскую территорию, в результате чего передовые части 2-й германской армии уже вели ожесточенные бои на окраинах Руана, на защиту которого встали спешно сформированные батальоны Национальной гвардии. В эти батальоны, уже зная о тех ужасах, что творились в Париже, записывались все способные носить оружие жители Руана – от портовых докеров и разнорабочих до вполне благополучных буржуа и рантье. Одновременно с формированием батальонов Национальной гвардии в глубокий тыл эвакуировались все, кто не принимал участия в обороне города. Опыт Парижа французским командованием был учтен в полной мере, и повторения той трагедии оно стремилось избежать любой ценой.

Приближение германской армии вызвало в нормандцах не страх, как этого можно было бы ожидать по поведению их потомков, а ярость. Эти большие, немного медлительные светловолосые люди были потомками суровых норманнов, пахарей моря, с одинаковой легкостью ловивших в открытом море сельдь и ходивших в грабительские военные походы. Именно там, в опоясавших Руан окопах, добровольцами был изобретен «руанский коктейль» – бутылки, наполненные бензином или керосином и снабженные зажигательным фитилем, которыми французские национальные гвардейцы пожгли изрядное количество германских панцеров. Туда же, в самое пекло боев были брошены разрозненные части чехословацкого легиона, еще зимой выведенные из Советской России.

Одновременно в тылу сражающихся руанских добровольцев в Гавре и Довиле, а также в самом Руане, с пароходов высаживались все новые и новые тунисские, алжирские и марокканские дивизии, солдатам которых после победы над Германией было обещано полноправное французское гражданство. Другие подкрепления из Северной Африки и Кохинхины прибывали под Руан из Марселя. В то же время в Дьеппе и Булони разгружались индийские колониальные части, а также новозеландские, австралийские и южноафриканские дивизии, которые тут же включались в состав изрядно истощенных Британских экспедиционных сил.

В основном пополнение шло в 1-ю и 3-ю армии, которые превращались в ударные группировки, готовые ударить под основание Руанского выступа в районе Амьена и Нешатель-ан-Бре, неподалеку от места знаменитой средневековой битвы при Кресси.

В то же время с противоположной стороны Руанского выступа, в районах городков Сен-Клер и Бове, концентрировались свежие французские части. Маршал Франции Фердинанд Фош готовился дать решительный бой группе армий «Принц Леопольд» и разгромить ее, пока увязшая в Париже вторая половина германской армии растрачивает свои силы в уличных боях, сражаясь за груды битых кирпичей, в которые превратилась французская столица. Германский император Вильгельм поставил перед фон Беловым задачу – Антанта не должна снять из-под Парижа ни одного солдата!

Но при этом, если верна прямая теорема, то верна и обратная. И германское командование тоже не могло снять из-под Парижа ни одного подразделения для того, чтобы направить его на помощь своим увязшим под Руаном войскам. К настоящему моменту было почти исчерпано численное преимущество германской армии, сложившееся десять месяцев назад, когда сперва вышедшая из войны Советская Россия, а потом разгромленная и бросившая оружие Италия позволили германскому командованию сконцентрировать все свои силы на Западном фронте против англичан и французов. Все сожрал проклятый Париж, превратившийся в еще одну мясорубку, наподобие Вердена.

– Если бы битвы за Париж не было, – сказал маршал Фош, – то ее следовало бы выдумать.

Вообще-то маршал Фош положил в «парижской мясорубке» в полтора раза больше своих солдат, чем немцы. Но эти солдаты для него были дешевым колониальным быдлом, которое не за что и незачем жалеть. А немцы теряли в боях в основном солдат, уроженцев Германской империи. При этом сгинувший в кошмаре уличных боев (больше половины перебежало к Антанте) польский «легион Пилсудского» был всего лишь восточно-европейской экзотикой, как и части, сформированные из пленных румын и итальянцев, согласившихся воевать за Центральные державы, но делавших это чрезвычайно плохо и неохотно и (в очередной раз) сдающиеся в плен.

Исчерпание германских резервов, которых еще в конце весны, казалось, было вполне достаточно, привело к тому, что ударная группировка 2-й армии к Руану проскочила, а вот раздвинуть края прорыва на как можно большую ширину, действуя против открытых флангов, 17-й и 18-й германским армиям не удалось. И теперь на флангах прорыва шли ожесточенные затяжные бои с постоянно подтягиваемыми к линии фронта колониальными частями Антанты.

Атаки сменялись артиллерийскими обстрелами и контратаками, попытки германских гренадер вклиниться между французскими частями и обойти позиции парировались выдвигающимися резервами. Линия фронта двигалась, но значительно медленнее, чем хотелось германскому командованию, и со значительно большими, чем это было запланировано, потерями.

Франция и Англия были великими колониальными державами и могли гнать толпы разноплеменного пушечного мяса прямиком на фронт, на убой, под немецкие пули и снаряды. Французским и английским генералам лишь требовалось дополнительное время для того, чтобы мобилизовать эти массы разноплеменных солдат, сколотить из них подразделения, потом провести минимальное обучение, в том числе и тому языку, на котором говорят их командиры, а потом доставить на кораблях в Европу. Для германского же командования это было недостижимой мечтой, и необходимость отбиваться от попыток Антанты завалить их «пушечным мясом» приводила германских генералов в состояние исступления.

Но французы и англичане думали совсем по-другому. Мандраж начала лета, когда боши со своей новой техникой и тактикой казались неуязвимыми и непобедимыми, уже почти прошел, и теперь англо-французское командование собиралось угостить своих немецких коллег блюдом, приготовленным по их же рецептам.

В британской и французской армиях были сформированы конно-механизированные соединения масштаба бригада – дивизия. А так как танков, пусть даже и уступающих новым германским панцерам, было в несколько раз больше, чем в германской, то и конно-механизированных дивизий, вооруженных в основном французскими танками FT-18 и английскими «виккерсами», было создано чуть более двух десятков. Они были сосредоточены на острие предполагаемых контрударов, которые должны будут сомкнуться за спиной у германской группировки.

Прибывший для встречи с Фошем представитель британского командования привез известие о том, что их группировка к началу сражения уже почти готова. Правда, было бы желательным подождать окончательного развертывания двух маорийских дивизий, совсем недавно прибывших из Новой Зеландии, и подвоза из Англии десяти- и двенадцатидюймовых железнодорожных артиллерийских транспортеров. Не одни немцы способны курочить старые броненосцы, снимая с них орудия главного калибра.

На это маршал Фош ответил, что он дает англичанам на доразвертывание одну неделю – до десятого сентября – и ни одним днем больше, потому что французская армия также нуждается в подтягивании поступающих из колоний дополнительных резервов. Как только этот день придет, то для германской армии настанет судный день.

7 сентября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет председателя Совнаркома

Разговор, который сегодня должен был состояться в кабинете Сталина, можно назвать судьбоносным. Решался очень важный вопрос – будет ли на Дальнем Востоке война с Японией или нет. Генерал Бережной прислал из Владивостока подробный доклад о его контактах с японскими эмиссарами, а также о начале операции «Меморандум». Присутствующие в общих чертах знали о событиях, происходящих на Дальнем Востоке. Теперь же им предстояло в полной мере ознакомиться с информацией, которая была тщательно изучена и проанализирована специалистами по Японии и США из российского Генерального Штаба.

Было понятно, что два молодых хищника вот-вот сцепятся, пытаясь поделить добычу – ослабленный и беззащитный Китай, который в данный момент раздирали на части так называемые «бейянские милитаристы». Впрочем, были на Тихом океане и другие места, где пересекались интересы Токио и Вашингтона. И правительству Советской России грех было не воспользоваться этим, заставив эти две державы сойтись в вооруженном противостоянии. Тогда им будет не до Советского Приморья, которое сейчас просто нечем защищать. Местных армейских частей там фактически нет, а корпус Красной гвардии не будет находиться там вечно. Что же касается флота, то трудно было назвать флотом нечто невообразимое, представляющее сборище устаревших кораблей, которые едва могли справиться с браконьерами и контрабандистами.

Примерно в таком духе и высказался Тамбовцев, начав совещание. Он подчеркнул, что все происходящее на Тихом океане и в их истории закончилось войной между Японией и США. Правда, это произошло значительно позднее, когда европейские державы (кроме Британии) уже были разгромлены германской армией воскресшего после поражения в Первой мировой войне и Версаля Третьего рейха.

– Вот и сейчас, товарищи, – сказал Тамбовцев, – державы Антанты и Германии с ее союзниками напоминают двух боксеров, которые смертельно устали, выдержав пятнадцать раундов, не раз побывали в нокдауне, и теперь виснут друг на друге, не рассчитывая уже на чистую победу. Возможно, кто-то из них с незначительным преимуществом выиграет по очкам. Воюющим державам сейчас не до своих заморских колоний. Конечно, они черпают оттуда сырье и производят оружие и снаряжение на тамошних заводах и фабриках, выкачивают продовольствие, а «пушечное мясо» – колониальные части, сформированные из азиатов и африканцев – безжалостно сгорает в кровопролитных сражениях на Западном фронте. Но, с другой стороны, они не могут защитить свои колонии от нападения сильного, а главное – не истощившего свои вооруженные силы хищника. Поэтому и у США, и у Японии может появиться соблазн под шумок вторгнуться в колониальные владения стран Антанты и взять их под свой контроль. А это лишний повод для грядущего столкновения между Токио и Вашингтоном.

– О каких колониальных владениях идет речь, Александр Васильевич? – поинтересовался Чичерин. – Я слышал, что японцев в свое время очень интересовали источники нефти на Суматре и Борнео. А это колонии Нидерландов – страны, которая не входит в Антанту. Станет ли с ней воевать Япония?

– Вы правы, Георгий Васильевич, – кивнул Тамбовцев. – Только нейтралитет Нидерландов вряд ли остановит японцев. Да и что, в случае начала боевых действий, голландцы могут противопоставить японской армии и флоту? Колониальные части и старые крейсера с броненосцами береговой обороны? Это даже не смешно. К тому же местные жители ненавидят своих колонизаторов и не будут рваться в бой, чтобы защитить их. Правда, – криво улыбнулся Тамбовцев, – они потом поймут, что новая японская власть не менее жестокая и чужая, чем власть голландцев. Только это будет уже потом…

– Товарищ Тамбовцев, – подал, наконец, голос Сталин, – а как нам поступить в данной ситуации, когда эти два, как вы сказали, хищника, сцепятся между собой? Помогать кому-нибудь из них или, как в таких случаях говорит товарищ Ларионов, надо быть «мудрой обезьяной, которая с верхушки пальмы наблюдает за тем, как внизу дерутся два тигра»?

Тамбовцев усмехнулся. Он уже обратил внимание на то, что Коба, словно губка, впитывал многие слова и выражения из лексикона людей XXI века и часто их употреблял, причем к месту.

– Товарищ Сталин, – сказал адмирал Ларионов, – наша «помощь» должна заключаться лишь в том, чтобы вооруженное противостояние между японцами и американцами продолжалось как можно дольше. Это даст нашей стране мирную передышку, позволив ей провести индустриализацию и культурную революцию. Да и обороноспособность нашу тоже необходимо усилить – ведь наши «заклятые друзья» со временем снова начнут точить зубы на Советскую Россию.

– Я понял, – кивнул Сталин, – что товарищ Бережной во Владивостоке уже начал активно «помогать» американцам не любить японцев. Кстати, что это за текст такой, который, как мне объяснил товарищ Тамбовцев, должен бабахнуть сильнее, чем самый мощный фугас?

– Товарищ Сталин, – пояснил Тамбовцев, – этот документ в нашей истории назывался «Меморандумом Танаки». Он был составлен так, что никто из его прочитавших ни минуты не сомневался в его подлинности. То, о чем писали японские газеты, и то, о чем говорили некоторые японские политические деятели, было систематизировано, грамотно скомпоновано и вошло в сей меморандум. Документ, который скоро будет напечатан и перепечатан в газетах всего мира, подтолкнет Токио и Вашингтон к войне. Тем более что политики этих двух государств и без того уже косо смотрят друг на друга.

– Александр Васильевич, голубчик, – укоризненно произнес Чичерин, – да как же вы можете говорить-то такое? Может быть, нет необходимости печатать документ, который станет «казусом белли»? Ведь это война, которая, как вы знаете, ужасная вещь – смерть, разрушения, людские страдания.

– Да, Георгий Васильевич, вы правы, все именно так, – ответил Тамбовцев. – Только от осознания всех ужасов войны люди не перестанут убивать друг друга. Для кого-то война – это ужасы и страдания, а для кого-то – огромные прибыли и власть. Давайте посмотрим – что даст возможная война между Японией и США нашему отечеству. Для нашей страны будет гораздо хуже, если японцы и американцы объединятся и вторгнутся на Дальний Восток. В нашей истории именно так оно и было – американцы и японцы убивали наших людей в Сибири и в Приморье. Ну, и грабили, естественно – без этого они не могут. Очень не хотелось бы, чтобы это произошло и сейчас.

– Товарищ Чичерин, – предсовнаркома решил подвести итог дискуссии, – давайте вернемся к нашим реальным делам. Мы считаем, что в возможном вооруженном конфликте на Тихом океане Советская Россия должна занять нейтральную позицию. А если нам удастся решить некоторые вопросы о разграничении сфер влияния в Маньчжурии с Японией, то наш нейтралитет в отношении Токио может стать и благожелательным. Что сие означает – я пока пояснять не буду.

Пока же мы будем наблюдать за развитием событий и дадим карт-бланш на ведение переговоров с представителями японского военно-морского командования товарищу Бережному. Он – человек опытный и дров наломать не должен. Возражений нет? Вы, товарищ Чичерин, как я понял, имеете на сей счет особое мнение… Ну что ж, будем считать, что вопрос решен. Все свободны. Товарищ Ларионов, а вас я бы попросил немного задержаться – я хотел бы обсудить с вами чисто военные аспекты событий на Дальнем Востоке.

12 сентября 1918 года.

Франция, окрестности Руана

Утро этого тихого и ясного сентябрьского дня стало воистину черным для германской армии. Вот уже более двух недель под Руаном шли ожесточенные бои все нарастающей интенсивности, грохотала тяжелая, в том числе морская, артиллерия, и стороны бросали в бой одну свежую часть за другой. Правда, если французы подбрасывали в костер войны колониальные «дрова» из Африки и Сиама, то немцы были вынуждены снимать с флангов прорыва и других «спокойных» участков фронта сборную солянку для того, чтобы швырять этих солдат в огонь сражения за Руан, ослабляя тем самым фланги группы армий «Принц Леопольд».

Больше половины численного состава фланговых 17-й и 18-й армий, а также две трети их артиллерии были переданы в сражающуюся под Руаном 2-ю армию. К настоящему моменту большая часть этих сил сгорела без остатка в боях с набранным бог знает где, местами даже во Французской Полинезии, разноязыким сбродом, и доблестными нормандцами из Национальной гвардии, сражающимися на порогах своих домов.

Когда накануне начала контрнаступления французская разведка доложила маршалу Фошу о таком «прогрессивном» методе пополнения ударной группировки, то он торжествующе потер руки и заявил своим генералам:

– Месье, Господь окончательно лишил бошей остатков разума и тем самым полностью предал их в наши руки. Теперь я точно уверен, что мы победим этого заносчивого баварского принца и отомстим проклятым пруссакам за унижение Седана[12].

В грядущем сражении, спланированном как классическая операция на окружение, маршал Фош и его британский коллега рассчитывали нанести поражение ослабленным фланговым германским армиям, после чего окружить и полностью уничтожить прорывающуюся к Руану ударную германскую группировку. От таких потерь, рассчитывали они, германская армия оправиться уже не сможет и, растратив все резервы, будет вынуждена отступать с одного рубежа на другой. Как говорится, победить не мытьем, так катанием.

В чистой войне на истощение Германская империя всегда будет проигрывающей стороной, ибо располагает значительно меньшими людскими и материальными ресурсами, чем ее противники, что на Западе, что на Востоке. Эффект концентрации войск на Западном фронте, полученный после выхода из войны Советской России и разгрома Италии, уже почти полностью закончился, в основном благодаря так называемой «Парижской бойне», которая за три месяца ожесточенных уличных боев уже успела затмить Верден.

Немцам казалось, что, взяв штурмом вражескую столицу, они автоматически станут победителями в войне. Но это оказалось не так. Целью боевых действий во время войны должен быть не захват территорий или политически значимых населенных пунктов. Целью боевых действий должно быть уничтожение вооруженной силы противника – без этого любые победы будут лишь временными успехами.

Так было в войне 1812 года, когда Наполеон взял Москву, но не сумел уничтожить армию Кутузова и потерпел поражение. Так было в 1870 году, когда Наполеон III проиграл войну еще в ходе приграничного сражения, потеряв в нем основные силы своей армии.

Страна была еще фактически не затронута врагом, но обученные солдаты закончились, а ополченцы были не в состоянии сражаться с численно превосходящей их регулярной армией. Как раз, переходя в контрнаступление под Руаном, Антанта и готовилась популярно объяснить это немцам. В данной ситуации Париж был неважен, он все равно уже был разрушен, а вот возможность окружить и вынудить к капитуляции крупную вражескую группировку стоила очень дорого. Что касается самого Парижа, то после войны французам будет проще перенести столицу в Орлеан или в другой крупный город, чем поднимать из руин свою столицу.

Утром 12 сентября у основания Руанского выступа, там, где германские войска после прорыва и последующих резекций в пользу ударной группировки были вытянуты в нитку, ударные группировки Антанты после короткой, но интенсивной артподготовки перешли в решительное наступление с обеих сторон выступа. Их задача – завязать горловину мешка, в котором оказалась штурмующая Руан 2-я германская армия под командованием генерала от кавалерии Георга фон дер Марвица. Англичане наступали от города Нешатель-ан-Бре, а французы – от городка Сен-Клэр, имея конечной целью узловую железнодорожную станцию и городок Сэркэ, на которой перекрещивались железные дороги Амьен-Руан и Дьепп-Бовэ.

Все было сделано по наилучшим германским рецептам. Едва только свежие пехотные дивизии (новозеландские – с английской стороны, и сиамские – с французской) неистовым натиском прорвали фронт, как с обеих сторон в прорыв была брошена механизированная кавалерия, опять же созданная по лучшим германским образцам. С английской стороны это были египетские и суданские кавалеристы в сопровождении полутора сотен пулеметных танков Марк-А «Уиппет» («Борзая»), а со стороны французской армии – алжирские, тунисские и марокканские головорезы, с ними – две сотни легких танков FT и полусотня средних «Сен-Шамонов».

Конечно, весь этот в основном пулеметный бронехлам не шел ни в какое сравнение с новыми германскими панцерами. Но у немцев в полосе прорыва бронетехники не было, а вот французские и английские танки имели место быть. Кроме того, так как наступление сил Антанты с обеих сторон шло вдоль железной дороги Дьепп – Бовэ, прорыв механизированной кавалерии поддерживали бронепоезда и железнодорожные артиллерийские транспортеры, вооруженные морскими орудиями, снятыми со старых броненосцев. Начиная эту операцию, генералы Антанты были уверены в своем полном успехе, ибо все было сделано в соответствии с лучшими мировыми, то есть немецкими образцами.

И эта уверенность их не подвела – конно-механизированные челюсти клацнули, как им это и было положено в еще не написанных учебниках по тактике танковых и механизированных войск. Благодаря тому, что французам надо было пройти по германским тылам всего восемнадцать километров, а англичанам и того меньше – шестнадцать, уже к полудню того же дня суданские и марокканские кавалеристы с двух сторон с диким улюлюканьем и криками «Аллах акбар» ворвались на узловую станцию Сэркэ. К тому моменту она была забита германскими эшелонами с военным имуществом и боеприпасами, двигавшимися к фронту, а также санитарными поездами, направлявшимися в противоположном направлении.

У марокканцев и суданцев понятие воинской дисциплины было очень приблизительным, и если своих неверных, служить которым они поклялись на Коране, они еще как-то терпели, то на всех остальных это терпение не распространялось. Вслед за захватом станции последовали всеобщий грабеж и неистовая резня, в которой погибли не только германские раненые, но и оказавшиеся в этот момент на станции военные и гражданские чины, а также и почти все население этого несчастного французского городка. При этом марокканцы, являвшиеся подданными Франции, свирепствовали ничуть не меньше суданцев, служивших Британии.

Успокаивать разошедшихся «детей дикой природы» пришлось экипажам подоспевших чуть позже английских и французских танков, расстрелявших из пулеметов самых непонятливых.

И вовремя, потому что командующий 2-й армией генерал от кавалерии Георг фон дер Марвиц развернул ударную пехотно-механизированную группировку, которая в районе городка Бюши готовилась к очередной попытке прорыва в Руан, и уже в три часа дня нанес деблокирующий удар в направлении станции Сэркэ.

Завязалось ожесточенное сражение, в ходе которого злосчастный городок несколько раз переходил из рук в руки и к исходу дня остался все-таки в германских руках. При этом ширина «коридора» не превышала одного километра, и он с легкостью простреливался насквозь не только полевой артиллерией, но даже из обычных винтовок и пулеметов. А незадолго до полуночи из ставки германского кайзера Вильгельма в Спа пришел категорический приказ немедленно сворачивать Руанскую операцию и выводить 2-ю армию на рубежи, с которых был начат прорыв на Руан. И делать это надо было немедленно, иначе для германской армии все могло закончиться весьма печально.

17 сентября 1918 года.

Германская империя.

Ставка верховного командования в Спа

Кайзер находился в мрачном, можно даже сказать, подавленном настроении. Второй рейх истекал кровью в жестокой борьбе, и казалось, что не было уже никакой возможности для того, чтобы привести германскую нацию к победе.

– Господа, – сказал он, – с прискорбием должен вам заявить, что я понял одну, очень важную вещь. Несмотря на все наши усилия, несмотря на героизм германских солдат, несмотря на то, что нам буквально подарили мир на Востоке, позволив сконцентрировать все наши усилия на Западном фронте, несмотря на то, что Советская Россия в обмен на промышленные товары снабжает нас продовольствием, хлопком, рудой и много чем еще, наше положение просто катастрофическое. Мы не в силах добиться решающей победы над Антантой, которая против одного доблестного германского солдата бросает двух, трех, четырех узкоглазых, желтокожих и чернокожих головорезов, которые одолевают немецкую доблесть, если не умением, то числом. Принц Леопольд Баварский докладывал мне, что наши солдаты уже устали их убивать, а они с остервенением лезут на наши позиции, как стадо баранов, да так, что в пулеметах закипает вода, а в лентах кончаются патроны…

– Ваше величество, – встрепенулся Эрих фон Фалькенхайн, – в битве за Руан нам удалось избежать самого худшего. Наши войска не были окружены и не капитулировали, как о том мечтал маршал Фош. Генералу Георгу фон дер Марвицу удалось вырваться из чуть было не захлопнувшейся мышеловки и вывести свои войска в полном порядке, причем они понесли незначительные потери…

Кайзер Вильгельм тяжело вздохнул и заговорил, постепенно распаляясь все больше и больше:

– Бойню за Сэркэ, Эрих, вы называете незначительными потерями? Мне уже доложили, что дивизия, удерживающая горловину, через которую выводились войска вашей армии, понесла потери до шестидесяти процентов личного состава, и если бы не поддержка бронепоездов и небольшого количества наших панцеров, то, наверное, она была бы полностью уничтожена. А ведь это был ландвер, старшие возраста, чуть ли не ветераны Седана. Молодежь в Германии кончилась, и теперь мы вынуждены бросать в бой стариков, и они дерутся как львы, погибая под натиском диких орд.

А все из-за чего? Из-за того, что мы сами не смогли правильно определить цели и задачи на летнюю кампанию восемнадцатого года. Проклятый Париж, как безжалостный молох, проглотил все наши накопленные резервы. Снаряды, которые выпускала германская промышленность, были истрачены на то, чтобы сровнять с землей этот всемирный вертеп разврата. Пятьдесят лет назад французы, разгромленные под Седаном и Мецем, покорно задрали лапки перед прусскими гренадерами! Так какого же черта сейчас они устроили в собственной столице еще один Верден?! За три месяца Парижского сражения мы понесли такие же потери, как и за все время сражения под Верденом. И не видно конца этой мясорубке!

Уйти из Парижа нашей армии тоже невозможно, ибо тогда армии Антанты воспрянут духом от подаренной им победы, а наших солдат охватит уныние от своего поражения. Ведь все три года войны с августа четырнадцатого мы обещали Германии, что взятый нашими солдатами Париж будет означать конец войне. И вот Париж не только взят, но еще и разрушен, стерт с лица земли, а население его или бежало, или было истреблено. И что – война по-прежнему продолжается. Более того, в лягушатниках словно открылось второе дыхание. В Париже в наших солдат стреляют старики, женщины и дети, подобравшие оружие убитых пуалю, а в Нормандии головной болью наших солдат стала местная Национальная гвардия, которая взяла себе девиз «Они не пройдут».

Эрих, что мне делать дальше, что сказать немцам, которые ждут от меня сообщение о великой победе, а вместо того продолжают получать все новые и новые извещения о героической гибели своих близких? Что я должен им сказать, ибо Парижская бойня есть моя и только моя ошибка, потому что именно я принимал решение на проведение этой операции?

В Германии уже есть семьи, в которых погибли на фронте все взрослые мужчины. И что мне теперь делать – призывать в армию мальчишек шестнадцати-четырнадцати лет? Я не говорю, что война проиграна, но должен сказать вам, что ее надо заканчивать как можно скорей. Германия сейчас находится при последнем издыхании, и если сражения не прекратятся, то праздновать победу будет просто некому.

– Ваше величество, – произнес Эрих фон Фалькенхайн, вклинившись в паузу в речи кайзера, который на мгновение замолк и крупными глотками пил воду из хрустального стакана, – положение Антанты тоже не такое уж блестящее. Английские и французские солдаты точно так же измучены войной и несут ужасающие потери. После провала Руанского наступления фронт под Амьеном стабилизирован на тех же рубежах, а Парижская бойня уносит жизни не только немцев, но и французов. Наша разведка докладывает, что среди колониальных войск все чаше вспыхивают бунты. Солдаты из Алжира, Марокко, Туниса, Индокитая и прочие африканцы не желают идти на верную смерть, штурмуя наши окопы, а когда их пытаются заставить это сделать, то поворачивают оружие против своих французских офицеров. В такой обстановке никакого серьезного наступления Антанты быть не может.

Почти наполовину состоящая из колониальных частей французская армия стремительно разлагается, и скоро сдержать этот процесс не смогут никакие расстрелы и пулеметные команды. В отличие от французской, моральное состояние германской армии вполне удовлетворительное – ведь мы одной ногой стоим уже в Париже, а это значит, что на пороге Победы. Нам надо только поглубже врыться в землю и держаться до тех пор, пока этот хаос сам не пожрет нашего врага, как это было год назад в России. Там правительство царя Николая тоже допустило роковую ошибку, призвав резервистов старших возрастов, которые не хотели воевать и своим нежеланием полностью разложили русскую армию.

Немного помолчав, Эрих Фалькенхайн добавил:

– Мне кажется, что после войны, когда солдаты колониальных частей, получившие боевой опыт в окопах Европы, вернутся к себе домой, то Франция и Британия будут иметь с ними очень большие проблемы, потому что еще никто не смог отменить стремление дикарей к свободе. На полях Европы эти люди научились убивать таких же белых людей, как их господа, и никто не помешает им применить это умение у себя дома…

– Ну, господин генерал, – хмыкнул Вальтер Ратенау, – до проблем, которые, по вашим словам, ожидают Антанту, еще надо дожить. Какая нам будет разница, какие проблемы будут у французов и британцев, если Германская империя раньше них рухнет в пекло революции, вызванной усталостью от непрекращающейся четырехлетней войны! Да, дух наших солдат, матросов и офицеров еще достаточно высок. Но если на фронте случится еще одна неудачная операция с большими потерями, вроде Руанской, то тогда можно ожидать всего, чего угодно.

Необходимо как можно быстрее заключить перемирие и начать торговаться с Францией, заявив ту цену, которую мы хотим получить за то, чтобы мы оставили занятые территории и, в первую очередь, их столицу. В конце концов, это наши солдаты в настоящий момент находятся на французской территории, а не французские на германской. Уходить в Фатерланд наша армия тоже может по-разному. Можно оставить все, как было до нашего прихода, а можно превратить подконтрольную нам сейчас французскую территорию в выжженную землю, на которой не будет расти даже трава.

– Очень хорошо, господа, – подвел итог кайзер, – именно это я и хотел вам сказать. Вы, Эрих, займитесь укреплением линии фронта. Надо, чтобы на этих оборонительных рубежах при минимальных потерях можно было отразить любое наступление Антанты. А вы, Вальтер, начинайте искать подходы к французским и британским дипломатам для того, чтобы начать с ними переговоры о перемирии. Именно о перемирии, а не о мире, потому что оно тоже есть форма войны, в которой мы намерены победить.

25 сентября 1918 года.

Швейцария. Цюрих. Вилла члена совета

директоров банка «Швейцарский кредит»

на берегу Цюрихского озера

Хозяин виллы, один из швейцарских «гномов», радушно встретил своих гостей. Он знал их давно. Еще до начала этой проклятой войны они – владельцы крупных страховых компаний из Германии и Франции – пользовались услугами банка «Швейцарский кредит». Похоже, что и на этот раз им не обойтись без его помощи. Почти одновременно они обратились к нему с просьбой разрешить им встретиться на его вилле, чтобы провести важные переговоры. Он догадывался, что речь пойдет о возможном перемирии между воюющими в Европе странами Антанты и блоком Центральных держав. Что ж, если это и в самом деле так, то он будет только рад прекращению боевых действий. Как там говорится в Святом Писании – «Блаженны миротворцы…»?

По предварительной договоренности хозяин предоставил гостям виллу, а сам уехал в свой загородный дом в предгорьях Альп. С собой он забрал слуг – гости настаивали на полной конфиденциальности. Причина вполне понятная, и банкир, вежливо встретив гостей, откланялся.

Немец и француз приехали на виллу в сопровождении своих слуг, которые меньше всего были похожи на лакеев и камердинеров. Судя по военной выправке, они чаще носили мундиры, чем фраки и смокинги. Подозрительно поглядывая друг на друга, они обошли виллу, убедились в том, что в ее помещениях никого нет, после чего взяли под наблюдение ее окрестности.

Представители враждующих государств знали друг друга, но в разговоре обращались к собеседнику исключительно по имени. Немца звали герр Вальтер, француза – месье Анри. Первым разговор начал немец.

– Месье Анри, давайте не будем обсуждать здешнюю погоду, а сразу перейдем к делу. Идет война, и каждый день на ней гибнут люди. Поэтому, чем быстрее мы с вами найдем точки соприкосновения, тем меньше в наших странах будет вдов и сирот.

– Полностью согласен с вами, герр Вальтер. Хочу сразу вам сказать, что те, кто отправил меня сюда, положительно отнеслись к предложению вашей стороны вести переговоры между нашими странами. Ведь Франция и Германия больше всех остальных пострадали в этой войне. Британия, которая хоть и является нашим союзником, не склонна форсировать переговоры о перемирии. На ее территории боевые действия не ведутся, и ее целью является полная капитуляция Германии, что, согласитесь, при нынешней обстановке на фронте, абсолютно нереально.

– Вы правы, месье Анри. Хотелось бы напомнить вам слова, сказанные вашим гениальным соотечественником Наполеоном Бонапартом после сражения с русской армией под стенами Москвы: «Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми». То же самое можно сказать и про ситуацию, сложившуюся на фронте противостояния Франции и Германии.

– Герр Вальтер, ситуация на фронте патовая, и самое лучшее, что можно сделать – заключить перемирие между нашими странами. Вы, кстати, упомянули русских – ведь они совершили революцию, которая смела правящую в Россию династию, и к власти пришло правительство большевиков. Они вышли из войны, и расклад сил в войне полностью изменился. А ведь такая же революция может произойти и в наших странах. Люди устали от войны, и они готовы поддержать любого демагога, который пообещает им мир. Ради того, чтобы ничего подобного не случилось, нам следует срочно заключить перемирие.

Немец согласно закивал. Ситуация в Германии была отчаянная. Несмотря на поставки из России продовольствия и сырья, в рейхе остро чувствовалась нехватка всего, что нужно человеку для жизни. Так долго продолжаться не могло. И многие уже в открытую начали говорить, что следует поступить по-русски – свергнуть власть кайзера и заключить мир со странами Антанты на любых условиях.

– Месье Анри, я полностью с вами согласен. Войну надо кончать. Только как это сделать? И каковы будут условия мира? Впрочем, о них пусть договариваются те, кто отправил нас сюда. Наша же задача – установить контакт и обменяться предварительными пожеланиями о дальнейшем ведении переговоров. Полагаю, что они будут касаться, прежде всего, прекращения боевых действий с соблюдением статус-кво. То есть наши и ваши войска останутся там, где они находятся на сегодняшний момент.

– Герр Вальтер, нам будет трудно сдержать парижан и тех, кто ведет партизанскую войну в Нормандии. Они вряд ли подчинятся приказам командующих воинскими частями.

– Месье Анри, – развел руками немец, – эти вопросы находятся в вашей компетенции. Но, как нам кажется, прекращение боевых действий должно обрадовать всех. Ну, а если найдутся те, для кого приказы командиров ничто, то с ними следует поступать по законам военного времени…

– А как нам быть, герр Вальтер, с британскими частями, находящимися на территории Франции? Они ведь нам не подчиняются.

– Месье Анри, – хитро улыбнулся немец, – вы полагаете, что, узнав о перемирии, англичане рискнут продолжить боевые действия? Готов с вами поспорить – они спешно эвакуируют свои части на Британские острова. Эти вояки один на один в Европе сражаться не способны. Вам напомнить про коалиционную войну в Крыму? Тогда англичане всю тяжесть боевых действий свалили на плечи французов, но потом, когда Севастополь был взят, трубили на весь мир об этом так, словно именно они одни и победили в той войне. Нет, мы не верим в то, что британцы продолжат воевать с нами на континенте. Тем более мне почему-то кажется, что они уже проводят зондаж в какой-нибудь нейтральной стране, пытаясь установить контакт с нашими дипломатами, чтобы первыми подписать сепаратный мир. У вас, месье Анри, нет сведений о подобном зондаже?

– Это вполне в духе британской дипломатии, – француз ушел от ответа на заданный ему вопрос. – Герр Вальтер, я надеюсь, что условия будущего мирного договора будут приемлемыми для чести Франции. Я понимаю, что об Эльзасе и Лотарингии уже не может идти и речи. Но ведь Германия захочет получить компенсацию за понесенные ею жертвы и убытки? Надеюсь, что не за счет территориальной целостности Франции?

– Гм, месье Анри, как я уже говорил, условия мирного договора – это дело наших дипломатов. Думаю, что Германия получит компенсацию за счет территорий соседей Франции. И, прежде всего, Бельгии. Впрочем, возможны и другие варианты. А сама Франция нас мало интересует. Вероятно, среди статей мирного договора будет и такая, в которой Франции запретят строить на границе с Германией укрепления, а пограничная территория будет демилитаризирована. Возможно, что Франции придется отдать в аренду Германии часть своих колоний. Главное же – мир, которого так ждут народы Европы.

– Я понимаю вас, герр Вальтер. Франция понесла страшные людские потери. На территориях, через которые прокатились боевые действия, разрушено все, что можно было разрушить. Продолжать войну – это для нас полная катастрофа. Даже если произойдет чудо и мы победим, то Франции уже никогда не быть великой державой. Мы неизбежно превратимся в колонию САСШ, которые станут гегемонами в Европе. Нашим странам стоит вспомнить слова, которые сказал в конце XVIII века французский дипломат Шарль-Морис Талейран. Он говорил: «Америка усиливается с каждым днем. Она превратится в огромную силу, и придет момент, когда перед лицом Европы она пожелает сказать свое слово в отношении наших дел и наложить на них свою руку. В тот день, когда Америка придет в Европу, мир и безопасность будут из нее надолго изгнаны».

– Вы правы, месье Анри. Перемирие, а затем и мирный договор должны быть подписаны как можно быстрее. Это спасение наших держав от порабощения их англосаксами. Мы должны прекратить эту войну, которая превратилась в кровавую мясорубку. Только в этом случае нам удастся остановить взаимное самоистребление. Или мир, или кровавый революционный хаос, которым поспешат воспользоваться наши враги и ваши нынешние союзники. Третьего не дано!

29 сентября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет председателя Совнаркома

– Товарищи, – пыхнув папиросой, произнес Сталин, – я собрал вас здесь потому, что, как мы ни надеялись на затягивание боевых действий на Западном фронте, кажется, дело там идет к концу. Подробнее вам доложит начальник нашей военной разведки генерал Потапов.

Генерал встал со своего места.

– Кхм, господа, то есть товарищи, – немного смущенно произнес он, – несколько дней назад наши агенты в Швейцарии зафиксировали факт тайной встречи германских и французских представителей. Собственно, переговорщиков подвела излишняя конспирация. Нашему человеку показалось странным, что в один прекрасный день с загородной виллы одного из владельцев банка «Швейцарский кредит» был удален весь персонал, включая поваров, садовников и даже сторожа при воротах. О чем там совещались германские и французские представители, и каковы были их полномочия, мы не знаем. Но факт заключается в том, что эта встреча состоялась, а значит, стороны ищут возможностей для сепаратного мирного соглашения…

– Ну как же так, товарищи, – вскочил со своего места Ленин, – товарищи Тамбовцев и Ларионов, если мы все сделаем по их рецептам, обещали нам, что война на Западном фронте затянется как минимум до двадцатого года и приведет к кровавой ничьей. И что мы видим, на дворе даже не октябрь месяц, а немцы и французы уже шушукаются о мире. Как это все понимать?

– Понимать это, товарищ Ленин, надо так, – ответил адмирал Ларионов, – все высвободившиеся резервы и полученные от нас ресурсы, которые давали немцам возможность вести длительную позиционную войну, они азартно вбухали в одну-единственную наступательную операцию. Результаты этой авантюры в политическом плане, конечно, потешили самолюбие кайзера Вильгельма, но в плане стратегии и даже тактики это был один сплошной провал, который и угробил преимущество, которое германская армия получила после выхода из войны Советской России и Италии и самоустранения с Западного фронта САСШ.

– Господин адмирал имеет в виду попытку германцев захватить Париж? – поинтересовался генерал Брусилов. – Париж – это действительно германский идефикс еще с четырнадцатого года. Мол, с его захватом Франция непременно капитулирует, а Британия, не в силах сражаться на суше в одиночку, выйдет из войны. И тогда вся германская армия обрушится всей мощью на Восточный фронт. Причем такие душераздирающие истории нам на допросах рассказывали не попавшие в плен немецкие офицеры, а австрияки, которые почти с самого начала не могли воевать без немецких костылей.

Правда, я не соглашусь с господином Ларионовым в том, что это был провал в области тактики. С этой точки зрения операция была организована блестяще, и германская армия с легкостью вошла в Париж, проскочив с ходу почти до самого его центра. А вот дальнейшие события обнажили всю стратегическую бессмысленность сего действа. Французское правительство перебралось в Орлеан, а в Париже Германия вместо легкой победы заполучила затяжную бойню, которая по масштабу потерь сумела превзойти Верден.

– Алексей Алексеевич, – произнес адмирал Ларионов, – говоря о тактическом провале, я имел в виду тактику уличных боев в крупном населенном пункте с многоэтажной долговременной застройкой, где каждый дом, по крайней мере их первый и второй этажи, имеющие толстые стены, был превращен в настоящую крепость.

Германская армия вломилась в Париж, словно таран, и застряла в нем, не в силах двинуться ни туда, ни сюда. Они не могут взять весь Париж целиком и вытеснить противника в чистое поле, потому что французы стоят насмерть. И они не могут оставить его и отойти на рубежи, удобные для обороны, потому что это было бы воспринято в Германии как поражение в войне и, скорее всего, приведет к революционному взрыву, который как минимум сметет монархию. Вильгельм это прекрасно понимает, поэтому приказывает своим солдатам закрепиться в руинах французской столицы и держаться, сколько хватит сил. Но и французам тоже там несладко, потому что к настоящему моменту несколько успешных германских прорывов и «парижская мясорубка» окончательно их обескровили. Только тут я, к сожалению, владею информацией в гораздо меньшем объеме.

– Виктор Сергеевич, вы правы и в отношении немцев, и в отношении французов, – кивнул генерал Потапов. – По данным нашей разведки, германская армия понесла огромные потери и истощена. В некоторых ротах солдат не наскрести и на полноценный взвод. Почти необученные призывники тысяча девятисотого года рождения попадают во фронтовые части и массово гибнут в первом же бою из-за отсутствия опыта и плохого физического состояния. Раненые не успевают долечиться, как их снова бросают во фронтовые части, испытывающие хронический некомплект людского состава.

Что же касается французов и англичан, то они попытались возместить свои потери за счет солдат, набранных в многочисленных колониях. И если на первых порах это срабатывало, то теперь, когда армии Антанты более чем наполовину состоят из колониальных частей, ситуация с дисциплиной ухудшается с каждым днем, потому что это разноплеменное воинство желает воевать еще меньше, чем европейцы, смертельно уставшие от затяжной войны. Сейчас эта разноязыкая человеческая масса все хуже и хуже подчиняется своим командирам, и все больше и больше – самым низменным инстинктам. Причем на территории самой Британии таких колониальных частей нет. Все они, и британские, и французские, находятся на территории Франции, и от их действий мирное французское население страдает ничуть не меньше, чем от зверств германских гренадер.

Тамбовцев хмыкнул и произнес:

– Товарищи, из этого стоит сделать вывод, что цель, которая стояла перед нами год назад – полностью истощить сражающиеся на Западном фронте армии, все-таки достигнута. Единственное отличие фактического хода событий от запланированного заключается в том, что благодаря германскому энтузиазму и проведенной Парижской операции это истощение было достигнуто всего лишь за год, а не за три. В настоящий момент ни у Франции, ни у Англии, ни у Германии нет свободных сил для проведения интервенции на территорию Советской России.

В то же время Япония показала, что она, конечно, и рада была бы поживиться чем-нибудь, но при этом она не готова вести более или менее масштабные боевые действия, грозящие серьезными потерями японской армии. К тому же вряд ли немцы и французы в Цюрихе договаривались о мире и даже о сколько-нибудь продолжительном перемирии. Скорее всего, речь шла только о временном прекращении огня, ибо ни та, ни другая сторона не считает себя побежденной и рассчитывает, что, зализав раны и наведя порядок в тылу, она все же сумеет нанести врагу окончательное поражение в этой войне.

– Так это же замечательно, товарищи, – возбужденно произнес Ленин, который вскочил со своего места и, заложив большие пальцы рук за проймы жилета, принялся мерить шагами сталинский кабинет, – пусть с опозданием на год, но в Европе все-таки сложилась полноценная революционная ситуация. Мы немедленно должны оказать всю возможную помощь французским и германским товарищам для того, чтобы они, использовав сложившиеся революционные ситуации, смогли повторить наш опыт и начать в своих странах социалистические революции…

Сталин, не желающий втравливать вверенную ему страну в политические авантюры, прикуривая папиросу, нарочито уронил портсигар на стол, тем самым как бы ненароком прервав поток ленинского красноречия, и, пыхнув дымом, громко сказал:

– А что по этому поводу думает наш политический консультант товарищ Тамбовцев? Как я помню, в прошлой версии истории все европейские социалистические революции полностью провалились из-за неготовности к ним основных масс пролетариата и крестьянства, а местные коммунистические партии, вставшие в авангарде рабочего класса, дискредитировали себя этой неудачей, понесли тяжелые потери и, в конце концов, оказались разгромлены.

– Как я понимаю, товарищ Сталин, – ответил Тамбовцев, – в настоящий момент в Германии о революционной ситуации не идет и речи. Благодаря нашей помощи положение в тылу там тяжелое, но вполне терпимое, а сами немцы, стоя одной ногой в Париже, считают, что находятся на пороге победы. Если мы сейчас начнем там подготовку к революции, то немецкие коммунисты и поддерживающая их Советская Россия останутся в глазах широких слоев немецкого населения виновниками, которые нанесли победоносной германской армии «удар в спину». В данный момент будут преждевременными любые действия в этом направлении. Если Германии и в этот раз суждено проиграть войну, то в проигрыше пусть будет виновна только германская буржуазия и никто более.

Что же касается Франции, то там созрела не революция, а бунт в колониальных частях, который грозит массовой резней местного населения, а отнюдь не социалистической революцией. Способствовать такому развитию событий не стоит. Тем более что стихийно назревающим бунтом управлять невозможно. К социалистической революции, как и в Германии, там не готов сам рабочий класс, представители которого разными способами пытаются выбиться в мелкие буржуа.

Единственной страной, в которой революция действительно сможет одержать победу, является расползающаяся на части Австро-Венгрия. Чем бы эта война ни закончилась для этой страны, в любом случае вернувшиеся домой солдаты национальных частей разнесут ее вдребезги. Ибо национальное единство «двуединой монархии» давно превратилось в голую фикцию. Единственно, где стоило бы поддержать социалистические революции – это расположенные у наших границ Словакия и Венгрия, тем более что в нашей Красной гвардии есть отдельный словацкий батальон и мадьярская бригада. Вот им и карты в руки. Что же касается Чехии, Австрии, Словении, Хорватии и прочей Боснии, то там в нашу сторону пока ничего не дышит и не смотрит.

Ленин посмотрел на Тамбовцева обиженным взглядом, как маленький мальчик смотрит на взрослого дядю, который отобрал у него красивую игрушку. Но делать нечего, аргументированно спорить по данному вопросу было невозможно, ибо все аргументы были на стороне оппонента, а спорить не аргументированно, с переходом на политические личности, было противопоказано по политическим соображениям.

Дело было в том, что в споре, переходящем в политическую брань, Сталин неизбежно оказывался на стороне пришельцев из будущего, как и большинство из недавно обновленного состава ЦК. А поражение в публичной дискуссии грозило Ленину потерей лица.

– Хорошо, товарищ Тамбовцев, – сказал он, – вы меня убедили. Коль, как вы говорите, европейский пролетариат еще не готов к социалистической революции из-за того, что их одолевают мелкобуржуазные инстинкты, то значит, он еще не готов к борьбе за свои классовые интересы. Но что вы скажете о таком слабом звене в цепи европейских буржуазных стран, как Италия?

– Италия, товарищ Ленин, – ответил Тамбовцев, – отличается от всех прочих стран тем, что состоит из промышленного севера и аграрного юга, причем в ней практически на равных участвуют в политической борьбе коммунисты, будущие фашисты, анархисты, ориентированные на католическую церковь популяры и организованные преступные кланы, именуемые мафией.

В нашем прошлом победу там к 1922 году одержали фашисты под руководством бывшего социалиста Бенито Муссолини. Что будет на этот раз – никто не знает, ибо, в отличие от нашей истории, Италия не входит в число держав-победителей, если таковые и будут, а значит, она не будет участвовать в дележе добычи. В любом случае за этой оперой лучше понаблюдать с галерки, чем непосредственно участвовать в самом спектакле.

– Все ясно, товарищ Тамбовцев, – произнес довольный Сталин, не желающий распылять не такие уж великие ресурсы Советской России на помощь разным европейским пролетариатам, – мы внимательно выслушали все, что вы нам сказали, и думаю, что мы должны принять ваши слова за основу при планировании наших действий. На этом, пожалуй, всё. Товарищи военные могут быть свободными, а товарищей Ленина и Тамбовцева я попрошу задержаться.

5 октября 1918 года.

Поезд Екатеринослав – Петроград.

Член Екатеринославского губернского Совета

Нестор Иванович Махно

После моих приключений с войсками Красной гвардии я отправился к себе в Гуляйполе, где меня ждали моя коммуна и семья. Как оказалось, за время моего отсутствия меня выбрали в члены губернского Совдепа. Правда, я появлялся в Екатеринославе нечасто, больше занимаясь делами в Гуляйполе. А их накопилось изрядно. С фронта демобилизовались солдаты, которые требовали, чтобы им побыстрее дали их личные земельные участки.

Я предлагал им объединиться в коммуны, но эти куркули категорически отказались от моего предложения, заявив, что хотят быть сами хозяевами на своей земле. Ну и ладно!

Однако скоро все эти дела мирные наскучили мне. Видимо, не для того я рожден был, чтобы заниматься крестьянским трудом. Нет, мне нравилось хозяйничать, выращивать хлеб, видеть, как мои земляки трудятся на общей земле. Но все же чего-то не хватало. Наверное, того, что объединяет всех революционеров – борьбы за свободу народов. Посовещался я со своими ребятами, и они меня полностью поддержали. Только как это сделать?

Красная гвардия прошлась словно стальной метлой по нашим местам, успокоила Крым, Кавказ, Бессарабию. Сейчас там тишина. Есть, конечно, бандиты, шалят, честных хлеборобов грабят. Одну такую шайку, объявившуюся неподалеку от Гуляйполя, я со своими хлопцами не так давно ликвидировал. Надо же, стервецы, объявили себя анархистами и принялись отбирать у селян имущество, девок насиловать, словом, вести себя, как последние бандиты. Кое-кого мы постреляли, а кое-кого взяли в плен и судили народным судом. Ну и повесили их, чтобы другим неповадно было.

Сели мы потом с Семеном Каретником, помянули двух своих хлопцев, которых убили эти бандиты, выпили и разговорились.

Семен мне и говорит:

– Нестор, а напиши ты обо всем товарищу Османову в Петроград. Помнишь, когда мы прощались с ним, он сказал, чтобы ты написал ему, если что-то будет непонятно. И посмотрел он так, словно в душу заглянул. Ох, непростой он человек, Нестор, уж поверь моему слову. Думаю, что товарищ Османов даст тебе правильный совет.

Послушался я Семена, написал письмо товарищу Османову в Петроград. Правда, адреса я его не знал, и потому на конверте такой адрес поставил: «Петроград, начальнику ИТАР товарищу Тамбовцеву». Вспомнил я, что товарищ Османов не раз мне говорил, что самый главный в этой самой ИТАР – его старый приятель. В сопроводительной записке, вложенной в письмо, я попросил товарища Тамбовцева передать мое послание Мехмеду Ибрагимовичу.

И оно дошло! Недели через три из Петрограда пришла телеграмма: «Приезжай, буду рад тебя видеть. Есть о чем поговорить. М. Османов».

Вот, как хочешь, так и понимай – вроде он мне нужен, но получается, что и у него ко мне есть дело. А подписался он хитро – можно прочитать, как Мехмед Османов, а можно – майор Османов. Правильно говорил мне Семен – непростой он человек.

Вот и отправились мы вдвоем с Семеном поездом до Петрограда. Все честь по чести – купили билеты, запаслись харчами, получили бумаги в Екатеринославском Совете, дескать, едут товарищи Махно и Каретник в столицу не просто так, а по важным государственным делам. И про оружие, которое у нас было при себе – у меня наган, у Семена браунинг. Хоть советская наша власть прочно на ногах держится, но всякой нечисти еще навалом.

Народ в вагоне был, в общем, приличный. Кто ехал по делам, кто родственников навестить. Но мы с Семеном все равно держали ухо востро. И не зря – ужучили мы одного вора, который хотел стянуть сидор с продуктами из-под головы у спящего селянина. Поймать-то мы его поймали, только потом и сами были не рады. Мужики начали бить его смертным боем, а потом решили выкинуть из поезда на полном ходу.

Тут нам с Семеном пришлось оружие свое достать – иначе без него точно мазурика этого порешили бы. Только не по справедливости это – за харчи человека убивать. Кто его знает – из-за чего он их украсть решил, может быть, у него детишки дома голодные. В общем, на первой же станции сдали мы его местной милиции – они тут власть, пусть и разбираются.

А на нас с Семеном народ коситься начал. Видно, кто-то донес на нас – в Харькове в вагон патруль зашел и проверил наши документы. Только похоже, что Мехмед Ибрагимович о нас сообщил кому следует – старший патруля прочитал наши мандаты, вежливо так приложил руку к фуражке и пожелал нам счастливого пути. Так прямо и сказал: «Следуйте, Нестор Иванович и Семен Никитич, в Петроград, с документами у вас все в порядке. Надеюсь, что доберетесь вы до места назначения без приключений».

После этого народ в вагоне от нас вообще стал шарахаться. Видно, подумали, что непростые люди рядом с ними едут. И ехали мы потом до Красного Петрограда без приключений, так, как нам в Харькове старший патруля пожелал.

По дороге ели мы то, что прихватили с собой из Гуляйполя – сало и колбасу домашнюю. На остановках, когда меняли паровоз, Семен выходил на перрон и покупал у торговок картошку в мундире, пироги с капустой, хлеб свежий, словом, кто чего принес на продажу пассажирам. Народ от нас шарахался, а вот детишки, которые ехали в вагоне, то и дело подбегали к нам и смотрели голодными глазами на то, как мы ели. Мы с Семеном угощали их – кому дашь кусочек колбасы, кому яичко, сваренное вкрутую. Жалко малых – видно, люди живут пока голодно, если даже детишек своих не могут накормить досыта.

Мы проехали мимо Москвы, не остановившись в ней, хотя мне очень хотелось встретиться и побеседовать с теми, с кем я вместе сидел в Бутырках. И особенно с Петром Аршиновым, который в камере объяснил мне – тогда малограмотному селянину, – что такое анархия и с чем ее едят. Сейчас Петр Андреевич в Москве является одним из руководителей местной федерации анархистов. Если будет все в порядке, то на обратном пути я обязательно загляну в Москву, чтобы встретиться там со своими товарищами по революционной борьбе.

От Москвы до Петрограда станции железной дороги выглядели так, как будто никакой революции и не было. Прибывающий поезд встречали милиционеры с красными повязками – хорошо, что не со старорежимными шашками на боку. Правда, поезда ходили точно по расписанию, я сам проверял – опозданий почти не было. На станционных платформах шла бойкая торговля – продавали уже не только продукты, но и разные нужные в хозяйстве товары, причем некоторые из них были изготовлены в Германии.

Я сам вышел прогуляться и размять ноги в Твери, приценился к продуктам, купил соленых огурчиков и квашеной капусты. Посмотрел на немецкие ножницы из отличной стали, наборы иголок и опасные бритвы. Попробовал одну – не выдержал, купил. От товарищей, которые бывали в эмиграции, я слышал, что самые лучшие бритвы – это те, что сделаны в городе Золинген. Такую вот бритву я и купил.

Потом поезд миновал Вышний Волочок, Бологое, откуда до Петрограда было уже рукой подать. Всю дорогу я мысленно продумывал мою будущую беседу с товарищем Османовым. Очень многое мне хотелось ему сказать. И о грядущей мировой революции, и о свободе, которую большевики хотят ограничить своими декретами и законами.

Нет, я не против порядка и дисциплины – без них ни одно государство существовать не может. Но править в таком государстве должны не чиновники, а народ. И уж точно – не партии. Они нужны до тех пор, пока трудовое крестьянство и пролетариат не свергнут эксплуататорские классы. А потом народ создаст свои органы управления, где власть будет принадлежать массам, а не лицам или партиям.

Думаю, что мне удастся встретиться в Петрограде не только с товарищем Османовым, но и с самим товарищем Сталиным. Я понимаю, что у него много дел и забот, но все же надеюсь, что Мехмед Ибрагимович сумеет организовать эту встречу. Мы с товарищем Сталиным при проклятом царизме сидели в тюрьмах за свою борьбу с самодержавной властью. Уж мы-то должны друг друга понять!

Тем временем поезд миновал станцию Сортировочную. Народ в вагоне засуетился и стал собирать свои вещи и одеваться. Стали собираться и мы с Семеном. Скоро мы будем в Петрограде.

Часть 3

Перед финишем

8 октября 1918 года, полдень.

Париж.

Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус

Долог был путь российских изгнанников от причала Петроградского морского порта до южных предместий французской столицы. Когда они его начинали, то даже не представляли себе всего коварства большевиков, выславших их буквально в никуда. Не знали они этого, ни когда плыли на пароходе из Петрограда в Копенгаген, ни когда ехали в опломбированных вагонах через всю Германию. Никто ничего им не сообщил, когда они три недели сидели в швейцарском карантинном лагере для перемещенных лиц в окрестностях местечка Дорнах.

И только на франко-швейцарской границе от жандармов, отправивших их в еще один лагерь, на этот раз французский, они узнали о том, что произошло с Парижем после их ареста. Их, собственно, и замели как раз из-за того, что при проверке документов они заявили, что направляются в Париж на Авеню дю Клонель Боннэ.

– В Париж? – переспросил хмурый сутулый жандарм, сильно прихрамывающий на левую ногу[13]. – Вы, мадам и месье, либо сумасшедшие, либо свалились с Луны, потому что никакого Парижа больше нет… Боши своими пушками уже давно превратили его в сплошные развалины. И все это из-за вас, мерзких русских. Если бы вы предательски не вышли из войны год назад, то мы бы додавили этих варваров еще этим летом. Открывайте-ка свои чемоданы, посмотрим, что там у вас внутри.

Дмитрий Мережковский попробовал было возмутиться столь грубым обращением, но его слегка отметелили французскими демократическими дубинками (досталось и Гиппиус), после чего, как возможных агентов НКВД, отправили уже во французский карантинный лагерь в городке Грандфонтен.

Мережковский и Гиппиус просидели в лагере совсем недолго, потому что именно там их нашел куратор Савинкова из французского Второго бюро месье Шарль, который как раз занимался тем, что собирал по таким лагерям осколки разбитого антибольшевистского подполья. Выслушав рассказ Мережковского и Гиппиус об обстоятельствах ареста заговорщиков и посетовав на злую судьбу, французский разведчик выдал им некоторую сумму денег, после чего вывел из лагеря, посоветовав обосноваться где-нибудь поближе к южным краям, в окрестностях Бордо или Марселя. А то жить на севере стало как-то слишком хлопотно. Короче, «если вы нам будете нужны, то мы сами вас найдем».

Гиппиус и Мережковский, конечно же, не послушались доброго совета месье Шарля. Их, как котов на помойку, потянуло к руинам Парижа и родимого гнездышка.

Поэтому, добравшись до Дижона, они сели на пассажирский поезд Дижон – Париж, который медленно, как страдающая от ревматизма старуха, потащился в сторону руин нового Вавилона. Сначала, когда края, по которым шел поезд, были глубоким тылом, обстановка вокруг походила на ту Францию, которую супруги знали прежде. Но по мере приближения фронта обстановка менялась, и далеко не в лучшую сторону.

Все чаще и чаще на станционных платформах были видны бесцельно слоняющиеся расхристанные солдаты колониальных войск. Жандармерия и местное гражданское ополчение, именуемое Национальной гвардией, сбивались с ног, пытаясь навести порядок, но все было тщетно. Французская армия, более чем наполовину состоящая из разноплеменных колониалов, с наступлением всеобщего затишья и прекращения огня принялась стремительно разлагаться. Грабежи, убийства, погромы и изнасилования в местах расквартирования таких, с позволения сказать, воинских частей стали вполне обыденным делом.

По выражению Мережковского, вышедшего с чемоданами на перрон станции в Орли (дальше поезд на Париж не шел), на него «пахнуло Расеей». Единственная разница заключалась в том, что не желающие воевать дезертиры были одеты в серо-синюю форму и кепи французской армии, а не в серые шинели и папахи из искусственной смушки. Да и выражения лиц у них были совсем не расейские. А так просто один в один.

Сходство дополняло полное отсутствие носильщиков на вокзале в Орли, так что русским эмигрантам пришлось самим нести багаж, правда не такой уж и значительный. Кроме носильщиков на вокзале отсутствовали и ранее многочисленные фиакры, из-за чего Мережковскому и Гиппиус предстояло идти в Париж пешком – а это, между прочим, больше двадцати верст по дороге и шестнадцать по прямой. От чего бежали, точнее, были высланы, к тому и вернулись. И северный ветер, доносивший острый запах тления со стороны огромного города, полного незахороненных мертвецов, дополнял эти впечатления особым колоритом последних дней Помпеи и гибели захваченного варварами Рима.

После долгих и упорных поисков Зинаида Гиппиус сумела уговорить проезжавшего мимо старого крестьянина с телегой, запряженной таким же старым конем, которому «как раз требовалось ехать в ту сторону», чтобы он довез их до предместья Жантильи, северная окраина которого примыкала к опоясывающим Париж бульварам. Помимо багажа двух злосчастных эмигрантов телега была нагружена несколькими мешками с картошкой и мешком муки. Очевидно, следуя инстинкту постоянного накопления капитала, прижимистый пейзанин решил немного прибарахлиться, меняя ценное в военное время продовольствие на фамильные обручальные колечки и прочие побрякушки голодающих парижанок. Медлителен шаг старого заморенного коня, человек, идущий налегке, с легкостью может обогнать ползущую со скоростью умирающей от старости черепахи телегу. Зато эта медлительность дала возможность двум «светочам русской демократии» внимательно рассмотреть то, что представлял собой Париж с предместьями осенью восемнадцатого года.

Чем дальше на север, тем больше было видно разрушений. За кольцом бульваров, собственно в Париже, казалось, что не осталось ни одного неповрежденного дома. Германские железнодорожные транспортеры били по оставшейся в руках французов части Парижа со стороны Северного и Восточного вокзалов, а также с позиций на вокзале Сен-Лазар. Каждый снаряд их орудий главного калибра, снятых с устаревших германских броненосцев, наносил городским постройкам страшные разрушения. На море эти орудия уже не имели никакой боевой ценности, а вот на суше, при разрушении крупного города, тяжелые фугасные «чемоданы» проявили себя выше всяких похвал.

Мережковский с Гиппиус тоже оценили великолепную простоту идеи германского генштаба, застыв перед сплошным морем развалин, опустив на землю свои чемоданы. Чем дальше, тем значительней были разрушения, казалось, что руинам не было ни конца, ни края. Не было видно даже шпиля Эйфелевой башни, который раньше возвышался над Парижем, видимый из любой точки города. Удивительное творение гениального инженера разделило судьбу города, рухнув под натиском тевтонской ярости. Исполнилась мечта сентиментальных берлинских фрау и замшелых прусских милитаристов, которую они лелеяли вот уже полвека. Мировой вертеп и источник всего греховного, что было в Европе, уничтожен.

Было непонятно – какого черта этим двоим потребовалось ехать именно в Париж, где не могло уцелеть никого и ничего. Уже в Орли было понятно, что город, половину которого все еще занимали германцы, во время уличных боев разбит вдребезги и обезлюдел. Кто-то из горожан сумел бежать из этого ада, а остальные погибли в кровавой мясорубке первых дней парижского сражения, не сумев вырваться из этого кошмара.

Наверное, этим двоим казалось, что если они, наконец, доберутся до своей парижской квартиры, то все ужасы останутся позади. И вот теперь для них все кончено. Они-то думали, что тот жандарм, как и статьи в газетах, преувеличивали степень разрушения города. Ведь немцы – культурная нация, и они не могли совершить всего того, что им приписывала французская пресса. Но все оказалось не так. Читая газеты, нельзя было даже себе представить эти развалины, груды битого кирпича, в которые превратились и роскошные особняки богачей, и дешевые доходные дома бедных.

Развернувшись, Мережковский и Гиппиус побрели обратно на ближайшую железнодорожную станцию, таща за собой чемоданы. Им было неизвестно, где теперь искать своих прежних парижских знакомых, да и живы ли они вообще, или сгинули безвестно в огромной братской могиле, в которую превратился Париж. И, разумеется, в их представлении во всем были виновны не европейские политики, которые развязали эту бойню, а русские большевики вообще и Сталин в частности, за то, что вероломно предали союзников, выйдя из войны и оставив их один на один с германской военной машиной.

Но развалинами дело далеко не исчерпывалось, и в этом Мережковскому и Гиппиус предстояло убедиться весьма скоро. Когда они проходили мимо особняка, разрушенного попаданием германского снаряда, из подворотни на них набросились несколько сенегальцев. Мережковский получил удар кулаком по голове и выпал в осадок, после чего часть разбойников стала потрошить немудреный скарб изгнанников, а другие не спеша занялись групповым изнасилованием Зинаиды Гиппиус, ибо, несмотря на свои без малого пятьдесят, она была еще достаточно хороша собой и выглядела моложе своего возраста.

По счастью, мимо проезжал патруль национальной гвардии, который и заметил подозрительную возню в развалинах. Национальные гвардейцы – в основном местные жители, которые проживание и работу в прифронтовой полосе совмещали со службой в ополчении.

Грузовичок остановился, и из кузова, брякая винтовками, выскочили гвардейцы. Сенегальских дезертиров они даже не стали расстреливать, а просто перекололи штыками, после чего помогли Мережковскому и Гиппиус собрать разбросанное барахло и упаковать его в чемоданы. Потом потерпевших доставили в ближайшее отделение жандармерии, чтобы там разобрались – что это за странные люди бродят по развалинам того, что было когда-то столицей Франции.

11 октября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Вчера ко мне заглянул наш неутомимый майор Османов и, хитро подмигнув, намекнул, что если я подсуечусь, то вскоре получу счастье лицезреть одну известнейшую личность – самого Нестора Ивановича Махно, того самого, который из Гуляйполя. Он с не менее известным Семеном Каретником должен прибыть в Петроград.

Мне было известно о том, что Османов и Антонова затеяли хитрый финт ушами. Суть его заключалась в следующем. Тщательно проанализировав все дела и поступки батьки в нашей истории, они пришли к неутешительному выводу. Махно и в этой реальности вряд ли займется мирным созидательным трудом. Скорее всего, он начнет наводить свои порядки, сначала в отдельно взятом уезде, а потом и во всей Екатеринославской губернии. И тогда его придется гасить всерьез. Жаль, конечно, но иначе он не угомонится.

А что, если энергию неуемного атамана направить в нужном нам направлении? Ведь как говорил Козьма Прутков: «Всякий необходимо причиняет пользу, употребленный на своем месте». Вот и надо определить товарища Махно на свое место. И желательно за пределами Советской России.

Раскинув мозгами, майор Османов решил предложить Нестору Ивановичу отправиться в дальнее зарубежное турне. А именно – в далекую заморскую страну Мексику. Там уже почти восемь лет шла гражданская война. После свержения престарелого диктатора Порфирио Диаса в Мексике началась смута. Избранный президент Мадеро не спешил выполнять свои предвыборные обещания – вернуть местным крестьянам отобранные у них ранее земли. Тогда восставшие пеоны явочным порядком стали захватывать и делить земли латифундистов. В ходе начавшегося восстания выдвинулись лидеры восставших – Панчо Вилья и Эмилиано Сапата.

Не остались в стороне и соседи Мексики – Соединенные Штаты. Когда-то они сумели отхватить половину территории Мексики. А теперь, под шумок, можно было еще отщипнуть часть мексиканских земель.

В январе 1916 года в страну вторгся восьмитысячный отряд американских войск под командованием бригадного генерала Першинга. Формально это была ответка за рейд отряда Панчо Вильи, который незадолго до этого напал на американский город Коламбус. Фактически же это было прощупывание позиции официального Мехико на предмет дальнейшей экономической экспансии американского капитала.

Но мексиканцы, на время забыв о распрях, выступили против «гринго», а президент Вильсон, готовясь к вступлению США в Первую мировую войну, решил не влезать в затяжную войну с Мексикой.

В нашей истории революция и гражданская война закончилась установлением власти президента Венустиано Каррансы. А Панчо Вилья и Эмилиано Сапата были убиты – Сапата в 1919 году, Вилья – в 1920 году. А почему бы Нестору Ивановичу не оказать, как говорили когда-то, «интернациональную помощь братскому мексиканскому народу»? Думаю, он не откажется.

Оказалось, что на ловца и зверь бежит. С месяц назад на мое имя из Гуляйполя пришло письмо от Махно. Правда, предназначалось оно не мне, а Мехмеду Ибрагимовичу. Видимо, автор не знал точного адреса майора Османова, а мои координаты указаны во всех печатных органах Советской России. Я не стал совать нос в не предназначенное мне послание и передал его по назначению адресату.

Похоже, что желания и мысли Махно и Османова совпали, и вот сейчас он сидит в кабинете у Мехмеда Ибрагимовича.

Вежливо постучавшись, я вошел в кабинет майора. За столом сидело трое – сам хозяин кабинета, Махно и Каретник. Я узнал их сразу – фотографии этих незаурядных личностей имелись в моем досье.

Каретник особого впечатления не произвел – среднего роста, плотный, с широким мрачным лицом и с небольшими усиками. А вот Махно – тот был птицей совсем другого полета. Несмотря на свой небольшой рост и худощавое телосложение, он сразу же вызывал невольное уважение. На грубоватом лице батьки выделялись внимательные, слегка прищуренные глаза. Нестор Иванович пристально посмотрел на меня, а после того, как Мехмед Ибрагимович представил меня, переглянулся с Семеном Каретником и едва заметно кивнул ему. Похоже, что кое-какая информация обо мне у них имелась.

– Вот, присаживайся, Александр Васильевич, – пригласил меня к столу Османов, – попей с нами чайку да отведай гостинцев из Екатеринослава.

На голубых фаянсовых тарелках лежали пласты белоснежного с розовыми прожилками сала, кусочки домашней колбасы с резким чесночным запахом и толстыми белыми кусками ситника. Я с утра только попил чаю с галетами и потому при виде такого натюрморта невольно сглотнул слюну.

Поблагодарив присутствующих, я, не чинясь, присел, налил себе кипятка в стакан из большого медного чайника, бросил туда щепотку заварки и сделал бутерброд. Дожидаясь, пока заварка настоится, я стал прислушиваться к прерванному разговору.

– Вот, товарищ Османов, – сказал Махно, – посмотрел я на ваше питерское житие-бытие. Хорошо живете, ничего не скажу. Люди прилично одеты, нищих не видно. Значит, власть заботится о народе. Мы вот с Семеном, считай, через всю Россию на поезде проехали. Порядок виден, почти как при царском режиме. Это значит, что большевики пришли всерьез и надолго. Да и у нас в Екатеринославщине тоже народ чуток пообжился. Из города везут товары, продают их селянам, а городские покупают продукты. Все довольны. Только вот у нас на душе как-то…

Махно вздохнул, покачал головой и отхлебнул из кружки горячего чая. Подумав о чем-то, он продолжил:

– Казалось бы, товарищ Османов, живи и радуйся. А у меня в голове вертится мысль – где-то живут такие же, как я, селяне, и над ними изгаляются помещики. И нет у них сил помочь установить свою советскую власть, чтобы и они могли свободно трудиться на своей земле и радоваться, как и мы. Скажите нам, товарищ Османов, как нам быть?

– «Он хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать», – произнес я. – Вы знаете, Нестор Иванович, где находится Гренада?

– Знаю, товарищ Тамбовцев, – неожиданно улыбнулся Махно. – В Бутырках я прошел хорошие университеты. Да и учителя у меня там были тоже неплохие. А чьи это стихи? Хорошие, душевные. Я ведь в тюрьме сам стихи писать начал. Многим они нравились…

Я вспомнил, что Нестор Иванович и в самом деле грешил стихоплетством. Правда, свои творения он нигде не публиковал. Писал, как говорят в таких случаях, исключительно для души.

– Это стихи товарища Светлова, вашего земляка, – ответил я. – Сам он из Екатеринослава, но его стихотворения пока мало кому известны. Хотя кое-что он уже опубликовал в екатеринославской газете «Голос солдата». Знаете такую?

Махно покачал головой.

– Если по-честному, товарищ Тамбовцев, как-то не успевал я газеты читать. Работы в Гуляйполе было много. Но буду в Екатеринославе, обязательно с ним познакомлюсь.

Гм… Тут я вдруг вспомнил, что Светлов пока еще Шейнкман – псевдоним Светлов появится у него только в 1919 году. Да и стихотворение «Гренада» будет написана им в нашей истории в 1926 году.

– Ну да ладно, – махнул рукой Османов, – стихи стихами, а пригласил я вас совсем для другого. Если я правильно вас понял, товарищ Махно, вы готовы отправиться за границу, чтобы там сразиться за свободу трудового народа?

– Именно так, товарищ Османов, – встрепенулся Махно. – Ради мировой революции и торжества народной власти я и жизни не пожалею. Скажите – куда мне следует ехать – в Румынию или Польшу? Или, в эту, как вы сказали, Гренаду – это, если я не ошибаюсь, место в Испании?

– Вы правы, Нестор Иванович, Гренада – это Испания, – кивнул майор Османов. – Но мы хотим предложить вам отправиться в Мексику – вы слышали, наверное, что происходит в этой стране?

– Так вы говорите, Мексика, – задумчиво почесал подбородок Махно. – Слыхал я о тамошних делах. Только я думаю, что вы, товарищ Османов, знаете о происходящем там поболее меня.

– Товарищ Махно, – сказал я, – про политическую обстановку и про то, что вам нужно будет там делать, я расскажу вам отдельно. Как там лучше воевать – расскажет товарищ Османов. А пока я хочу услышать от вас – вы готовы ехать в Мексику, чтобы помочь местным рабочим и селянам в их борьбе за народную власть?

Махно и Каретник переглянулись, после чего батька коротко кивнул:

– Да, товарищ Тамбовцев, мы готовы…

14 октября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет председателя Совнаркома

Совещание открыл Сталин. Он разгладил рукой усы и произнес:

– Товарищи, с того момента, когда Керенский трусливо отказался от власти, передав ее большевикам, прошел ровно год. Пора оценить, чего мы за это время достигли, а чего нет.

– Главное, – сказал адмирал Ларионов, – это то, что в этой реальности мы, получив власть, сумели дать народу то, что обещали: мир, землю и свободу. Поэтому широкомасштабная гражданская война нам не грозит. Советская власть установлена на территории бывшей Российской империи, и партия твердо взяла курс на построение социализма.

– В нашем варианте, – добавил Тамбовцев, – у советской власти гораздо шире социальная база. В прошлый раз партия опиралась в основном на рабочий класс и беднейшее крестьянство. Сейчас к нам лояльно относится часть интеллигенции, офицерство, словом, те, для кого служба России – главное в жизни. Генералы Деникин, Марков, Дроздовский, Слащов и Колчак не воюют с новой властью. Скорее, наоборот – они защищают ее с оружием в руках.

Слова Тамбовцева вызвали неоднозначную реакцию у участников совещания. Сталин и Ларионов одобрительно закивали, а вот Ленин стал ерзать, словно хотел вскочить со стула и возразить Тамбовцеву. Похоже, что он, избавившись от своих старых иллюзий, все же не оставил мечту о мировой революции.

Он внимательно изучил историю Советской России в мире, из которого явились пришельцы из будущего. Он не возражал, что территория, включающая в себя всю Российскую империю, за исключением оккупированных германцами части западных губерний, оказалась единственной опорной базой мировой революции. Поэтому вполне оправданными являются усилия по укреплению, централизации и консолидации первого в мире государства трудящихся. Передовой отряд мирового рабочего класса должен быть мощным, сплоченным и хорошо вооруженным. Только тогда он сможет выиграть решающую битву на втором этапе революционной борьбы, когда временно замирившиеся буржуазные державы, отдохнув и набравшись сил после войны, снова сцепятся между собой в схватке за мировое господство.

А пока надежды на то, что в Европе сложится революционная ситуация, и германский, французский, британский, итальянский и прочий европейский пролетариат подхватит революционное знамя, превратив войну империалистическую в войну гражданскую, оказались тщетными. Никаких надежд на то, что и в Европе начнется пролетарская революция, ни у кого не было. Даже товарищи Тамбовцев и Ларионов, при всей их нелюбви к западной буржуазной цивилизации, признали, что мировая революция откладывается на неопределенное время.

Идеалисты и, как любит говорить товарищ Тамбовцев, «пассионарии» полегли в боях под Верденом, Амьеном и Аррасом. Остальные будут голосовать за своих горластых лидеров и покорно воспримут диктаторов, которые разгонят парламенты и установят режимы личной власти. Ленин вспомнил, что в Италии появился дуче – бывший социалист Муссолини. Насчет ефрейтора Гитлера вопрос оставался открытым – Германия не разгромлена и не унижена, и такое явление, как национал-социализм, не может появиться в стране-победительнице.

Именно поэтому Ленин слушал Тамбовцева молча. Возражать ему, по существу, было нечего. Правда, оставались некоторые вопросы чисто теоретического свойства. Маркс, наверное, услышав их речи, перевернулся бы в гробу. Поэтому, подождав, когда Тамбовцев закончит свое выступление, Ленин поднялся со стула и сказал:

– Товарищ Тамбовцев, по существу, вы правы, но у меня есть возражения теоретического характера. Современный марксизм считает, что именно пролетариат и беднейшее крестьянство, которым нечего терять, кроме своих цепей, являются основной движущей силой революции. Вы же не будете возражать против этого постулата?

Тамбовцев пригладил свою короткую седую бородку.

– Буду, Владимир Ильич, – произнес он. – Постулатами нельзя объяснить все явления общественной и политической жизни. Классы не монолитны, к тому же границы между представителями классов часто бывают размыты. Ведь богатый крестьянин часто бывает контрреволюционней бедного конторщика или служащего, едва сводящего концы с концами. Этакого Акакия Акакиевича Башмачкина, который, однако, имеет классный чин и считается дворянином. В революциях участвуют разнородные силы, с векторами движения часто противоположной направленности. И сумма этих векторов часто дает совершенно неожиданные виражи.

Бессилие верхов, которые больше не могут управлять по-старому, создает определенный вакуум власти, в котором начинает развиваться революционный процесс, вызванный недовольством низов, которые не желают жить по-старому. Все зависит от того, насколько бессильны верхи и недовольны низы. Если второе в состоянии преодолеть сопротивление первого, то происходит революционная вспышка, в которой, как правило, низы сносят верхи и из своей среды выдвигают новых представителей власти. Или, как это было в феврале прошлого года, верхи частично оказались снесены недовольством низов, а та часть, которая уцелела, мимикрировала под революционеров с помощью псевдореволюционной символики и фразеологии.

И что в результате получилось? Сапоги всмятку. Россия оказалась на развилке истории. Она могла скатиться до положения второстепенной полуколониальной (а то и чисто колониальной) державы, управляемой компрадорами, воюющими друг с другом. Ну, что-то вроде нынешнего Китая, который делят на сферы влияния все кому не лень.

Второй вариант – установление железной диктатуры, которая остановит распад государственности и направит высвобожденную энергию масс на переустройство России на совершенно других социальных принципах. К счастью, и в нашей, и в вашей истории все произошло по второму варианту.

В этом варианте не будет Гражданской войны. Это, пожалуй, самое существенное достижение советской власти. Экономика с трудом, но восстанавливается, золотой запас, часть которого уплыла за океан, все же наличествует, территория государства сохранена и неделима, армия, флот и Красная гвардия достаточно сильны, чтобы решать все стоящие перед ними задачи. К тому же вернувшиеся с войны мужики не палят друг в друга из обрезов, а убирают первый послереволюционный урожай. А сие означает, что страна будет с хлебом, и городам не угрожает голод, потому что удалось наладить товарообмен между городом и деревней.

Ленин молча выслушал монолог Тамбовцева, развел руками и печально сказал:

– Все это так, товарищ Тамбовцев, но все же это мало похоже на классический марксизм.

– Марксизм, – произнес Сталин, пыхнув папиросой, – это не догма, а руководство к действию. К тому же товарищи Маркс и Энгельс не совершили на протяжении своей жизни ни одной революции и ни разу на практике не строили социализм. «Тэмпора мутантур эт нос мутамурин иллис» – времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Древние правы – то, что считалось само собой разумеющимся во второй половине XIX века, уже в начале ХХ века становится архаизмом. Мы читали в книгах по истории партии, как менялась ее стратегия и тактика в зависимости от обстановки. Поэтому надо хорошенечко все обдумать с учетом опыта наших потомков и подготовить отчетный доклад на VIII съезде[14] нашей партии как отчетный доклад исполнительного бюро. Разумеется, без упоминания о том, другом, варианте исторического развития. Доклад должен быть четким, ясным и не допускающим каких-нибудь спекуляций по его содержанию. Товарищам он должен понравиться.

16 октября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет главы ИТАР.

Тамбовцев Александр Васильевич

Приятно побеседовать с человеком, который вызывает у тебя искреннее уважение. Таковым я считаю Андрея Николаевича Лескова, который де-факто возглавляет погранслужбу Советской России. Вообще-то на этот пост мы предполагали назначить генерала Деникина, но тот, похоже, надолго застрял на Юге, и потому полковник Лесков взвалил на свои плечи нелегкую ношу по созданию и управлению всеми службами, которые должны охранять рубежи нашей страны.

Похоже, что забот у Андрея Николаевича действительно было немало. Он заметно осунулся, а его фигура приобрела юношескую стройность. Надо как-то намекнуть Дзержинскому, чтобы он дал возможность Лескову хоть немного отдохнуть. Людей надо беречь – хотя тот же Железный Феликс и себя не очень-то бережет.

Я предложил Андрею Николаевичу выпить со мною чайку, а заодно рассказать, как обстоят дела на границе. Кое-что о них мне было известно, но глава ведомства наверняка знает многое, о чем я даже не подозреваю.

Полковник Лесков, с удовольствием прихлебывая крепкий индийский чай, посетовал на то, что самое сложное – найти людей, которые бы могли нести пограничную службу.

– Понимаете, Александр Васильевич, многие из моих коллег еще не сделали окончательный выбор – пойти на службу нынешней власти или еще немного подождать. Кое-кто, пользуясь свои знакомствами, перебрался в сопредельные страны и там ждут дальнейшего развития событий. Конечно, их можно за это осуждать, но и понять тоже можно. Впрочем, я не жалуюсь, хотя и приходится обустраивать новые границы, как сейчас стало принято говорить, «на коленке».

Я усмехнулся про себя. Словечки и выражения из XXI века потихоньку становятся модными и здесь. Порой я кошусь на какого-нибудь старого служащего канцелярии, который, наверное, помнит еще императора Александра III, произносящего такие слова, как «продвинутый», «снесло крышу» или «забить стрелку». Со стороны это выглядит забавно.

– Андрей Николаевич, – я попытался немного успокоить своего гостя, – мы прекрасно понимаем, что вы делаете все, что в ваших силах. И даже более того. С людьми мы вам поможем, только уж не обессудьте, опыта работы у них нет. Придется вам учить их уже на месте.

Полковник усмехнулся.

– За неимением гербовой будем писать на обычной. У нас нет другого выхода. Заранее благодарю вас, Александр Васильевич.

– Не за что, – сказал я. – А какие участки границы у вас наиболее неустроенные?

– Да, пожалуй, все. Нет таких мест, о которых можно было бы сказать, что граница России находится под надежной охраной. Вот, к примеру, Финляндия. Вдоль ее границы со Швецией издавна проживали те, кто зарабатывал на жизнь контрабандой. Нашим людям, которые взяли под охрану тамошнюю границу, с местными контрабандистами трудно тягаться. Они лучше нас знают все тайные тропы, места, где можно спрятать груз, в конце концов, у них на хуторах полно знакомых, которые предупредят их об опасности. Дай бог, если мы перехватываем лишь один процент идущей из Швеции контрабанды.

– Ну, и как вы боретесь с ними? – поинтересовался я. – Ведь как-то надо решать эту проблему.

– Из двух зол, Александр Васильевич, выбирают меньшее. Мы переговорили с главами семейств, чьи члены занимаются контрабандой, и заявили им, что на мелкие партии товара, перемещенного через границу в ту или иную сторону, мы будем смотреть сквозь пальцы. Но при условии, что в этих товарах не будет оружия и взрывчатки. Ведь пока нас больше беспокоит не контрабанда как таковая, а оружие для противников советской власти и боевики, которые направляются нашими врагами из-за рубежа.

– Ну, и каков результат этого «джентльменского соглашения» с контрабандистами? – поинтересовался я.

– Пока оно соблюдается, – усмехнулся Лесков. – К тому же главари семейств сделали правильный вывод – за преступления, направленные против советской власти, ведомство Феликса Эдмундовича карает строго, вплоть до смертной казни. Так что лучше не рисковать своей жизнью. Конечно, есть бесшабашные головушки, которым море по колено. За большие деньги они пытаются провести через границу эмиссаров иностранных разведок или доставить оружие противникам новой власти. Мы их ловим, суд приговаривает их к расстрелу или каторге, о чем сообщается в местных газетах. Обычно после этого «политической» контрабанды на данном участке границы не фиксируется.

– В общем, правильно, – кивнул я. – Пока у нас нет возможности качественно перекрыть все участки границы, подобный метод вполне оправдан. А где, Андрей Николаевич, находится самый сложный участок границы? Наверное, в бывших прибалтийских губерниях, где приходится практически заново создавать погранзаставы?

– Трудно сейчас на нашей новой границе на Севере, – ответил Лесков. – Мы сдвинули там границу с Норвегией далеко на запад. А вы были в тех краях?

Я бывал в Заполярье в командировках, когда еще работал в своем ведомстве и был еще далек от занятий журналистикой. Действительно, в условиях тундры, где и жилье человеческое днем с огнем не сыщешь, нести службу по охране госграницы весьма сложно.

– Александр Васильевич, вы только представьте себе, – сказал полковник Лесков, – необозримая тундра, где кочуют лопари со своими оленями, причем никаких границ они не признают. Народ этот политикой не занимается, гостеприимен и готов помочь всем, кто попросит у них помощи. В том числе и тем, кто захочет вместе с ними пересечь границу. А если еще гость предложит лопарям выпивку…

Полковник махнул рукой. Мне тоже было известно, что саамы – так у нас звали лопарей – быстро спиваются и готовы за «огненную воду» отдать последнее, что у них есть.

– Правда, Александр Васильевич, – продолжил Лесков, – в последнее время поток контрабандистов и нарушителей государственной границы заметно уменьшился. После оккупации Норвегии германскими и нашими войсками наши общие противники из стран Антанты стали действовать осторожнее. Немцы строго карают контрабандистов, приравнивая их к шпионам. Ну, а за это у них, сами знаете, по головке не гладят: «Verbrecher! Schießen!» В общем, пиф-паф, и все…

Я усмехнулся. Действительно, немцы на оккупированной ими территории твердой рукой наводили порядок, особо не заморачиваясь такими, по их мнению, пустяками, как «гуманность» и «милосердие».

– Самое сейчас сложное, – вздохнул Лесков, – это морские границы. Вот, Советская Россия установила юрисдикцию над Шпицбергеном, или, как его сейчас стали называть, Грумантом. Значит, надо охранять его границы. Тут без кораблей погранохраны не обойтись. А где их взять? Помнится, была у нас на Балтике Таможенная крейсерская флотилия. Хоть корабли, числившиеся в них, и назывались крейсерами, но на самом деле это были обычные яхты, паровые баркасы и шхуны. Из вооружения на них – мелкие пушечки да пулеметы. Худо-бедно, но на Балтике они со своим делом справлялись. А вот на Севере…

Я задумался. Действительно, для суровых северных морей яхты и баркасы явно не предназначены. Надо будет переговорить с адмиралом Ларионовым. Может быть, найдутся старые миноносцы или какие другие вспомогательные корабли, которые можно будет отправить на Грумант. Ведь не гоняться за нарушителями территориальных вод на настоящих крейсерах или миноносцах!

Подумав, я перезвонил Виктору Сергеевичу и попросил его принять полковника Лескова по важному вопросу. Адмирал, поняв, о чем идет речь, сказал, что он будет рад прямо сейчас принять начальника погранслужбы Советской России.

Андрей Николаевич, услышав об этом, поблагодарил меня и поспешил откланяться. Я понял его – надо ковать железо, пока оно горячо. Возможно, что он сумеет как-то утрясти очередную свою проблему. И границы нашей страны будут лучше защищены от непрошеных гостей.

18 октября 1918 года.

Германская империя.

Ставка верховного командования в Спа

– Господа, – подкрутив ус, произнес кайзер, – докладывайте, как идут наши дела?

Настроение у главы Германской империи было приподнятым. Три недели назад между дипломатами Франции и Германской империи было заключено негласное Цюрихское перемирие, сроком пока на полгода. Активные боевые действия на Западном фронте больше не велись. Даже в Париже, разделенном линией фронта пополам, лишь изредка случались отдельные перестрелки, которые быстро пресекались старшими офицерами с той и с другой стороны.

Эту же информацию подтвердил и генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн.

– Дела, ваше величество, идут неплохо, – сказал он, – с тех пор, как неделю назад к перемирию присоединились и британцы, на фронте от Ла-Манша до швейцарской границы стоит тишина. Мы используем перемирие для того, чтобы улучшить нашу оборону, долечить раненых в госпиталях, а также более качественно подготовить призванную на военную службу молодежь. Хотя, если сказать честно, призывников недостаточно даже для того, чтобы возместить потери. Да и воевать они тоже не рвутся. Зато заводы каждый день выпускают все новые и новые панцеры улучшенных модификаций. К настоящему моменту мы уже перекрыли все наши потери в технике во время Парижской и Руанской операций и приступили к формированию новых панцер-кавалерийских бригад.

– Ах, эти новые панцеры, – смахнул слезу кайзер, – без них нашим бравым гренадерам было бы куда тяжелее. Сколько раз этим летом они шли вперед на острие прорыва, а потом помогали нашим солдатам сдержать ответный натиск разъяренных галлов и проклятых британцев. Без них, наверное, германская армия сейчас бы беспорядочно отступала, а враги преследовали ее по всем направлениям. Надо бы хорошенько подумать, чем мы можем наградить инженера Фольмера за его вклад в развитие боевой мощи нашей армии.

– Кхм, ваше величество, – кашлянул генерал фон Фалькенхайн, – инженера Фольмера наградить, разумеется, надо. Но должен заметить, что хоть между армией и флотом существует вечное соперничество, я должен сказать, что не только его панцеры облегчили наше положение на фронте. Действия наших крейсеров-рейдеров, а также подводных лодок на атлантических коммуникациях англичан, также немало поспособствовали тому, что Антанта сейчас сидит на голодном пайке, а САСШ так и не вступили в европейскую войну. Это вынудило англичан и французов создавать целые колониальные армии. Единственно, куда пока не добрались еще парни гросс-адмирала Тирпица – это западное Средиземноморье и Бискайский залив, слишком удаленные от наших ближайших баз в Бельгии и на балканском побережье Адриатического моря.

– Вы, Эрих, – кивнул кайзер, – для сухопутного человека довольно неплохо разбираетесь в морских делах. Да, именно из-за того, что наши моряки не смогли дотянуться до Марселя и Бордо, на фронт каждый день продолжают прибывать орды дикарей, под яростным натиском которых изнемогают наши доблестные солдаты.

– Уже не прибывают, ваше величество, – заметил генерал фон Фалькенхайн, – по данным нашей разведки, из-за падения дисциплины в колониальных частях, неподчинения офицерам, постоянных бунтов, грабежей и изнасилований гражданского населения, формирование и отправка в Европу таких частей временно прекращена. Для контроля над этим сбродом французам даже пришлось восстановить распущенную почти полвека назад Национальную гвардию. То, о чем говорили русские большевики экстремистской направленности, то есть массовое вооружение народа, теперь не от хорошей жизни сделали французские буржуа. Один раз раздав рабочим и крестьянам винтовки для того, чтобы они сами поддерживали порядок в селах и городах, потом очень трудно будет забрать их обратно. У русских в начале их революции тоже было такое же добровольческое милиционное формирование, именуемое Красной гвардией, и вы знаете – в какого монстра все это вылилось.

После этих слов генерала фон Фалькенхайна кайзер поежился, вспомнив детали злосчастного Рижского сражения годовой давности, прекращать которое пришлось при его личном участии.

– Да уж, – согласился он, – русская Красная гвардия стала страшным врагом даже для наших гренадер. Но вы учтите, что это уникальный случай, не имеющий шанса на повторение, ибо у лягушатников нет своих пришельцев из будущего, которые придали бы идеологически мотивированным добровольческим формированиям настоящую разрушительную мощь и жесткую дисциплину. А без этого Национальная гвардия – это машина без мотора, которая внешне выглядит как настоящая, но никуда не едет. Да и с идеологической мотивировкой у них плохо, ибо защита своего дома – это не идеология, а чистой воды местничество. За свою улицу и свой дом эти люди будут сражаться яростно. Но если фронт далеко, они даже не пошевелятся, чтобы помочь своим изнемогающим от трудностей соседям. Нет! Такая Национальная гвардия опасна скорее не нам, а самому французскому правительству, ибо при слабости общенациональной армии, понесшей в боях огромные потери, именно люди с оружием на местах будут решать, что и как надо делать в государстве.

– Но это же Дикий Запад чистейшей воды! – воскликнул пораженный генерал фон Фалькенхайн. – Конечно, и у нас в Германии были времена, когда барон с сотней дружинников мог плевать на любого, хоть на самого императора, но они давно прошли. Сейчас, в нашем ХХ веке такое безумие, возвращающее нас во времена раннего феодализма, просто недопустимо.

– Вот именно, Эрих, вот именно, – усмехнулся повеселевший кайзер, – как раз по этой причине я просил наших дипломатов заключать с французами не мир, а перемирие. Нам надо лишь перевести дух, собраться с силами и выбрать момент, когда хаос в этой зловредной Франции достигнет своего максимума, чтобы потом одним ударом поставить в ее истории жирную точку. Хватит для нашей Германии затяжных войн и миллионных жертв. Галльская республиканская помойка должна быть навсегда убрана с европейского континента – лишь тогда на нем воцарится вечный мир.

– Ваше величество, – произнес не вмешивающийся до этого в разговор Вальтер Ратенау, – хочу сообщить вам, что из Петрограда поступила любопытная информация о том, что с нашей империей пытаются завязать контакт дипломаты Страны восходящего солнца. Граф Мирбах запрашивает, что он должен предпринять в этом случае.

– А этим макакам что надо? – взвился Вильгельм. – Эти нахалы ударили нам в спину, захватив германские колонии на Тихом океане и в Китае! О чем с ними можно разговаривать после всего случившегося?

– Ваше величество, – с улыбкой произнес германский министр иностранных дел, – японцы желают договориться с нами о совместных действиях против англичан и французов, поскольку те сейчас находятся не в том состоянии, чтобы оказать им достойный отпор.

– Вот именно! – воскликнул Вильгельм. – Я всегда говорил, что эти азиаты – шакалы, нападающие на слабого и обходящие стороной сильного.

– Совсем недавно, – пояснил фон Фалькенхайн, – они попытались влезть к русским в Сибирь, но получили жестокий отпор. А потом пришел известный вам генерал Бережной со своим особым корпусом Красной гвардии, и разбил в пух и прах все их части. Говорят, что командовавшие японскими войсками генералы, те, которые уцелели, были вынуждены приносить своему императору особые извинения.

– И чего же особого было в тех извинениях? – скептически хмыкнул кайзер. – Или вы имеете в виду харакири?

– Японцы называют это обрядом сэппуку, – пояснил фон Фалькенхайн. – Они разрезают себе животы особыми ножиками, а в это время их адъютанты саблями отрубают им головы, наверное, для того чтобы эти провинившиеся генералы долго не мучились. Поэтому эти извинения и называются особыми.

– Хорошо придумано, – усмехнулся кайзер, – неплохо бы и нам позаимствовать такой обычай. Обделался генерал, провалил операцию, а я ему: «Извинись, мерзавец!» Он извиняется, и мы обходимся без военно-полевого суда и расстрельной команды. Но если серьезно, господа, идея побить чужими руками британцев и французов мне начинает нравиться. Только никакого доверия к азиатам у меня нет. Прежде чем затевать с нами какие-то общие дела, они должны сперва вернуть все, что отобрали у нас, да еще и хорошенько извиниться. Только после этого мы сможем с ними о чем-то договариваться. Пусть граф Мирбах передаст этим таинственным визитерам, что сперва мы урегулируем наши старые недоразумения и лишь потом станем планировать какие-то совместные действия. Вы поняли меня, Вальтер? Вот и отлично! Нашей любимой Германии нужна передышка и, несмотря ни на что, мы ей ее предоставим. Ну, а если японцы и нападут на англичан, то это для нас будет весьма кстати.

20 октября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет главы ИТАР.

Тамбовцев Александр Васильевич

Я испытываю то, что чувствует, наверное, крестьянин, обозревая засеянное им поле, полное тугих золотистых колосьев – удовольствие от того, что моя работа была не зря. Впрочем, это же чувство испытывает сидящий рядом со мной за рабочий столом генерал Потапов.

На столе лежит несколько газет, в основном американских. На их главной полосе напечатана «информационная бомба» мощностью в несколько мегатонн – наш вариант «Меморандума Танаки».

Генерал Яхонтов поработал на славу. Он сумел пристроить изготовленный нами документ газетчикам, в которых кто-нибудь вряд ли мог заподозрить друзей Советской России. В меморандуме был изложен план экономической, политической и военной экспансии Японии в Азии. Все изложенное выглядело достаточно правдоподобно. К тому же, кроме самого меморандума, в манильской газете, первой опубликовавшей этот сенсационный документ, была подборка высказываний ряда высокопоставленных японских политиков и генералов. Собранное все вместе создавало нужный нам эффект – читатель всерьез считал, что Страна восходящего солнца готовится к завоеванию всей Азии, до Индии включительно.

Как я уже сказал, первой опубликовала меморандум одна из городских газет Манилы. Филиппины – именно то место, где экспансионистские мечты Токио должны были восприниматься вполне серьезно. К вечеру по телеграфу содержание меморандума было передано в США, где на следующее утро практически все более-менее серьезные газеты перепечатали нашу информационную бомбу, снабдив текст аршинными заголовками, от которых волосы вставали дыбом. «Японцы готовы напасть на Гавайи и истребить всех живущих там американцев!», «Самураи обнажили свои мечи – тайное стало явным!» – эти и подобные им заголовки взбудоражили всю Америку.

Японское правительство попыталось было дезавуировать изложенное в меморандуме, заявляя, что ничего похожего из недр министерства иностранных дел империи не выходило. Но в это опровержение мало кто поверил, потому что цитаты из выступлений воинственно настроенных политиков и генералов были подлинными, и открещиваться от них было бы просто глупо.

Разговоры о том, что Страна восходящего солнца вот-вот нападет на территории, являющиеся сферой жизненных интересов Соединенных Штатов, вскоре переместились из кабинетов политиков в Конгресс и Сенат. Там уже готовились проекты законов о введении санкций против Японии. Американские генералы, которым так и не удалось повоевать в Европе, требовали нанести превентивный удар по Японии. Или как минимум отобрать у нее бывшие германские колонии, захваченные японцами.

Европа, уставшая от многолетней кровопролитной войны, на опубликование меморандума реагировала вяло. Даже те страны, интересы которых в Азии и на Тихом океане могла задеть возможная японская экспансия, не готовы были продолжить боевые действия, на этот раз на Востоке. Да и европейские политики реагировали на появление взбудораживших всех документов весьма осторожно. Да, японцы собирались установить свою «Великую восточноазиатскую сферу взаимного процветания» не завтра, и даже не послезавтра. В конце концов, мало ли кто о чем мечтает…

Сами же японцы вслух утверждали, что никакого меморандума не существует. Но в политических и армейских кругах мысли, изложенные в этом документе, встретили поддержку и понимание. Страна восходящего солнца прекрасно понимала, что настал момент, когда можно без особого труда выхватить из ослабевших рук европейцев территории, которые были бы весьма кстати Японской империи. Ведь ни Англия, ни Франция воевать за них не будут. Взять тех же французов – смогли бы они удержать то, что осталось от Парижа, без помощи колониальных войск? И будут ли жители французских колоний за тридевять земель от своего дома класть головы за то, чтобы белые хозяева продолжали выжимать все соки из подвластных им туземцев?

Даже перспектива войны с США не особо пугала японцев. В конце концов, американцы вояки еще те. И были ли у них серьезные войны за всю их не такую уж долгую историю? Ну, не считая, конечно, Гражданской войны.

Взять не столь давнюю войну с Испанией. Много ли сил понадобилось янки, чтобы разбить вконец одряхлевшую колониальную империю и отобрать у нее Филиппины и Кубу? Против же японской армии, имеющей опыт победоносной войны с одной из великих европейских держав, американская армия не устоит.

Информация о настроениях, царящих в высших эшелонах власти Японии и США, была получена, проанализирована и в качестве аналитической справки лежала сейчас на моем рабочем столе. И мы с генералом Потаповым сейчас обсуждаем открывающиеся перед нами перспективы.

– Александр Васильевич, – сказал генерал, – как вы полагаете, чем все это может закончиться? Я посчитал бы большой удачей ухудшение взаимоотношений между Америкой и Японией. Они начнут с подозрением наблюдать друг за другом, и чтобы создать противовес своему противнику, начнут обхаживать нас, словно жених невесту. Это дает нам простор для дипломатической игры и, в определенной степени, развязывает нам руки на Дальнем Востоке.

– Вы правы, Николай Михайлович, но все же мы ожидаем большего. Я уверен, что японцы рискнут, тем более что они начали тур дипломатического вальса с немцами. Как вы знаете, сейчас на Западном фронте наступила тишина, и между странами Антанты и их противниками ведутся предварительные переговоры о подписании мирного договора. Но поскольку война, можно сказать, закончилась вничью, эти переговоры могут продолжаться до морковкина заговенья. По моим данным, японцы уже попытались установить неофициальные контакты с германскими дипломатами в Петрограде на предмет возможного союза, направленного против британцев и французов.

– Гм, – генерал Потапов с сомнением покачал головой, – но ведь отношения между Германией и Японией окончательно испорчены захватом японцами Циндао и германских колоний в Микронезии. Кстати, уже во время оккупации Маршалловых, Каролинских и Марианских островов возникли серьезные недоразумения между британцами и японцами. Их удалось урегулировать, но, как мне кажется, лишь на некоторое время.

– Не забывайте, что захват Японией островов Германской Микронезии вызвал большое неудовольствие у американцев. Но, как невоюющая страна, США тогда не получили права на дележку «германского наследства».

– Значит, вы говорите, что японцы пытаются установить контакт с германцами? – задумчиво произнес генерал Потапов. – Это дает нам простор для маневра. Не думаю, что переговоры будут легкими – все же германцы весьма обижены на японцев за захват колоний на Тихом океане. Возможно, что они в конце концов договорятся, решив удовлетворить свои аппетиты за счет третьих стран. В общем, поживем – увидим.

– Именно так, Николай Михайлович, – кивнул я. – А наша задача – заставить наших недоброжелателей надолго забыть о нас. Пусть они разбираются между собой, а мы будем со стороны наблюдать за всем происходящим. Надо будет доложить о результатах операции «Меморандум Танаки» товарищу Сталину, чтобы он был в курсе всего происходящего. Это я беру на себя. А вы, Николай Михайлович, активизируйте вашу агентуру, чтобы мы были полностью в курсе переговоров Германии и Японии. Ну, и о намерениях наших «заклятых друзей». Как только появится новая информация, сообщите мне об этом в любое время дня и ночи. Это очень важно. Я же, в свою очередь, обещаю информировать вас обо всех полученных мною сведениях. У ИТАР тоже есть свои источники, из которых мы черпаем сведения, интересные вашему ведомству.

Генерал Потапов поблагодарил меня и откланялся. А я позвонил Сталину и попросил его принять меня по весьма важному делу.

24 октября 1918 года.

Великобритания. Лондон. Даунинг-стрит, 10.

Резиденция премьер-министра Великобритании

Пронизывающий и холодный осенний ветер гнал по хмурому лондонскому небу клочья рваных серых туч, взбивая на буро-рыжей глади Темзы белые барашки. Будто спасаясь от гуляющих повсюду сквозняков, члены малого кабинета Черчилля придвинулись поближе к камину и, подобно своим предкам, тянули к живительному огню озябшие руки и ноги. Настроение у господ министров было такое же серое и промозглое, как погода за толстыми стенами дома. Все трое отчетливо сознавали то, что солнце Британской империи, надорвавшей в мировой войне свои силы и растерявшей авторитет, стремительно катится к закату. И сырая промозглая осень наступает не только в природе, но и в британской политической истории.

А ведь всего год назад все вокруг казалось таким радостным и безоблачным. Война была почти выиграна, Западный фронт держался, вступившие в войну Североамериканские Соединенные Штаты тренировали на своей территории огромные контингенты войск, которые разом должны были переломить ход сражений. Российская империя, этот извечный конкурент, стремительно погружалась в хаос. И только захватившие в ней власть большевики, о которых большинство присутствующих тогда толком ничего не знали, вызывали легкое беспокойство. Но и они казались всего лишь досадной помехой на пути к всеобщему британскому счастью.

В Лондоне считали, что правительство Сталина, имевшее непонятное название Sovnarkom, способно продержаться всего лишь месяц или два, до первого сокрушительного немецкого наступления, или до первых холодов. Потом раздираемая на части Россия окончательно исчезнет с лица земли, а остатки ее добьют обезумевшие толпы черни, пьяной от крови.

Но не срослось. У правительства Сталина оказалась стальная хватка и крепкие нервы. Враги русского вождя и просто злопыхатели один за другим уходили в политическое небытие, а он не просто держался, но еще и завоевывал авторитет, как у народа, так у тех, от кого зависело управление огромным государством.

С каждым днем и даже часом становилось понятно, что Россия, только уже Советская, поднимается как птица феникс из руин былого величия, по сути являясь все той же, лишь сменившей имидж, Российской империей. Попытки вмешаться в этот процесс оканчивались для Британии одним поражением за другим. К тому моменту, когда к власти пришел Черчилль, смотрящий на вещи более или менее трезво, отношения между Советской Россией и Британией стали хуже некуда. Война не была объявлена только потому, что Британия так и не признала новую власть, а Советская Россия тоже не стремилась к ненужному ей конфликту. При этом любой британский военный корабль, приблизившийся к русским берегам или к русским кораблям на дистанцию выстрела, рисковал разделить печальную судьбу «Дредноута» и сопровождавших его крейсеров, одиннадцать месяцев назад без спроса забравшихся в Кольскую губу.

Но усугубившиеся за год проблемы с Советской Россией были только частью того груза, который тянул на дно обессиленную Британскую империю. Чего стоило отчаянное положение, сложившееся на Западном фронте! Когда Черчилль узнал, что подлые лягушатники втихаря сговорились с немцами о негласном перемирии, то от возмущения чуть не подавился сигарой. С такими союзниками, мол, не надо никаких врагов. Он забыл, как перед этим сами англичане дважды кинули (другое слово трудно найти) русского царя Николая, один раз устроив революцию в его стране, а потом – отказавшись принять его с семьей на своей территории. Мол, он – кровавый тиран и Британия этого не перенесет.

Кого только ни переносила старая добрая Англия, каких только иуд, казнокрадов и убийц ни приютила на своих островах! А ближайших родственников правящей королевской семьи она, получается, не перенесет. Кстати, внешне того же английского короля Георга от русского царя Николая можно было отличить, только хорошенько к ним присмотревшись. Одним словом, как аукнулось, так и откликнулось, причем в лучших традициях британского Сити – с процентами. Пришлось военным Его Величества тоже договариваться с проклятыми гуннами о прекращении огня. Иначе никак.

Но даже не это было самым наихудшим в отношениях союзников по Антанте. Французское правительство в ультимативной форме потребовало либо удалить со своей территории британские колониальные части, либо разоружить их и интернировать. Дескать, от этих негров, египтян, индусов и сикхов мирным гражданским французам нет никакого житья. Режут, грабят и насилуют их британские колониальные солдатики почем зря. И даже возрожденная Национальная гвардия не в силах ничем помочь, потому что ее вмешательство может вылиться в вооруженные стычки между частями союзников.

Черчилль вздохнул. Ну ладно, выведет Британия свои колониальные части из Франции, а что потом? Если отдохнувшие и набравшиеся сил немцы начнут новое наступление на английском участке фронта, то отразить их натиск будет уже некем и нечем, ибо «белые» британские части понесли в боях невосполнимые потери.

Впрочем, и у французов положение тоже не намного лучше. Их колониальные части почти полностью разложились, и в случае начала боевых действий вся эта орда, не желая сражаться с гуннами, просто разбежится. Как это бывает, можно вспомнить на примере развалившейся год назад старой русской армии.

Кстати, беда не ходит одна – три дня назад в Скапа-Флоу прямо у причальной стенки по непонятной причине взорвался новейший британский суперлинкор «Куин Элизабет». Первые же результаты расследования показали, что эта трагедия вполне могла быть не только следствием халатности и разгильдяйства, но и результатом злого умысла, в котором, конечно, же подозревались ирландцы.

Немецкая (на самом деле объединенная австро-венгро-немецкая) армия, целиком и полностью сосредоточенная на Западном фронте, на фоне этого бардака, царящего в тылах Антанты, выглядит вполне боеспособно. Восточного русского фронта нет, идеальной блокады тоже нет. Германский солдат одной ногой стоит в Париже, и немецкое население согласно еще немного подождать, но чтобы уж потом наступила окончательная победа. Пройдет еще примерно месяц, и после того, как в свои части из госпиталей вернется основная масса раненых, а с продолжающих работать военных заводов поступит новая техника, воинство Центральных держав снова наберет пик своей боевой формы.

И вот тогда гунны обязательно перейдут в генеральное наступление, которое для Антанты закончится плачевно. Избежать подобного развития событий можно только одним способом. Надо сделать так, чтобы временное и хрупкое перемирие было закреплено полноценным мирным договором. В данном случае мир больше нужен Антанте, а не Германии. А значит, как бы это ни было неприятно – придется идти на уступки немцам, и первое, что потребует Вильгельм, это возвращение колоний и выплату компенсации за спровоцированную мировую бойню.

Ну, ничего, он, Черчилль, знает, что делать. Если французы сепаратно заключили с немцами соглашение о временном перемирии, то британские дипломаты ценой минимальных уступок заключат с гуннами самый настоящий сепаратный мир. Британии нужно как можно скорее вылезать из этого кровавого болота, потому что, как оказалось, ее вчерашний лучший друг (Японская империя) вот-вот готов превратиться в злейшего врага, угрожающего дальневосточным и азиатским владениям Британии вплоть до Индии.

Получив в руки так называемый «секретный меморандум», аналитики Форин-офиса внимательно его изучили и сделали вывод, что этот документ является подлинным, причем его достоверность они оценили в девяносто процентов. А это означало, что угроза британским колониям, исходящая от Японии, вполне реальна, и королевский флот должен немедленно сняться с якоря в Скапа-Флоу и перебазироваться как минимум в Гонконг. Быть может, лишь в этом случае горячие японские головы немного остынут, и войны на Дальнем Востоке не будет. Именно для того, чтобы как можно быстрее перебросить британский флот, нацелив его против новой угрозы, и требовался срочный мир с Германией. И не важно, что потом будет с Францией, потому что у Британии, как известно, нет постоянных друзей, а есть постоянные интересы.

28 октября 1918 года.

Япония. Токио.

Дворец императора «Кодзё»

Император Ёсихито пригласил к себе для приватной беседы двух человек, которые во многом определяли внешнюю политику Страны восходящего солнца. Этими двумя были премьер-министр маршал Тэраути Масатакэ и адмирал Томосабуро Като – морской министр Японии. Министра иностранных дел Симпэй Гото он решил не приглашать – тот совсем недавно занял свой пост и еще недостаточно разобрался с делами внешней политики. Надо было принять решение, от которого зависела дальнейшая судьба Империи.

Божественный Тэнно в детстве переболел менингитом, а потому постоянно страдал от приступов жестокой головной боли. Но он знал, что кроме него никто не выберет правильное направление, по которому Япония отправится к успеху и процветанию.

Вздохнув, император протянул маршалу Тэраути газету, в которой на первой полосе был напечатал скандальный меморандум:

– Скажите, Тэраути-сан, что ЭТО? Здесь нет фамилии того, кто написал о возможном пути экспансии Империи, но, судя по всему, он занимает достаточно высокие посты, чтобы знать то, что не знают простые смертные.

– Ваше императорское величество, – маршал почтительно склонился перед своим монархом, – мы сделали все, чтобы установить имя автора этого меморандума. Но, к нашему глубокому сожалению, он так и остался неизвестным. Хотя мысли, которые изложены здесь, – маршал взял левой рукой (правую он потерял еще в 1877 году, во время подавления восстания Сайго Такамори) газету и посмотрел на нее, словно видел в первый раз, – разделяют многие офицеры вашей армии. Империя должна выбрать себе друзей и врагов. Если ее развитие остановится – она погибнет.

Император задумался. Он и сам прекрасно понимал, что страна, которая будет уклоняться от решительных действий, рискует в конце концов оказаться без союзников в окружении многочисленных врагов. Но кто эти союзники? Он спросил об этом у маршала, который дважды был министром иностранных дел и у которого остались свои источники информации в Гаймусё[15].

Маршал немного подумал, а потом с солдатской прямотой заявил, что Японии лучше дружить с сильными, а врагов иметь слабых.

– Ваше императорское величество, – сказал он, – наша экспансия может развиваться в двух направлениях. Первое – северное направление, приведет нас к прямому столкновению с Россией. Эта огромная страна непобедима – у нее неограниченные ресурсы, храбрый народ и опытные военачальники. Имея твердую и авторитетную власть, она может нанести ответный удар, смертельно опасный для Империи. Некоторые наши генералы уже попробовали остроту русского меча на своей шее. Из всего этого можно сделать вывод, что экспансия на север слишком опасна.

– А экспансия на юг? – поинтересовался император. – Ведь при ее осуществлении мы рискуем начать войну с европейскими государствами, которые давно уже разделили между собой территории в Азии и на Тихом океане.

– Да, ваше императорское величество, – ответил маршал Тэраути, – наше движение на юг может вызвать неудовольствие у многих в Европе. Но страны Европы сошлись в смертельной схватке друг с другом и безжалостно истребляют друг друга вот уже четыре года подряд. Убиты миллионы людей, разрушены большие города – как я слышал, от Парижа остались лишь жалкие руины, и еще одной войны, на этот раз с Японской империей, они просто не выдержат. Да и их народы устали от бесконечного кровопролития, и солдаты просто откажутся воевать из-за колоний, находящихся от метрополии на расстоянии многих тысяч миль.

– Да, но есть одна страна, – задумчиво произнес император, – которая расположена довольно близко от нас и которая избежала ужасов войны. Речь идет о Соединенных Штатах Америки, которые и без того искоса наблюдают за нашим проникновением в Китай. Вы полагаете, что в случае нашего столкновения со странами Европы американцы останутся нейтральными?

– Думаю, что нет, – ответил маршал. – Но чтобы их войска оказались в том же Китае, нужно их как-то туда доставить. А это можно сделать лишь при поддержке флота. Думаю, что Императорский флот не позволит это сделать.

Император вопросительно взглянул на адмирала Като. Тот почтительно поклонился Тэнно и произнес:

– Ваше императорское величество, я должен сознаться в том, что проявил инициативу и попытался установить неофициальный контакт с одним из самых влиятельных людей из числа руководства России – генералом Бережным. Я отправил во Владивосток капитана первого ранга Токита с заданием провести дипломатический зондаж и выяснить перспективы сотрудничества между Японией и Россией. Я попросил его показать генералу Бережному копию договора, подписанного между нашими странами летом 1916 года. И обратить внимание на те его положения, где говорилось, что оба правительства брали на себя обязательства не участвовать в каких-либо политических комбинациях, направленных против одной из сторон, а также совместно обсуждать меры, которые они сочтут необходимым предпринять в случае угрозы их территориальным правам или особым интересам на Дальнем Востоке.

Генерал Бережной, похоже, был знаком с этим договором и с его секретной частью, где упоминалось, что обе стороны, признавая нежелательность установления в Китае политического господства какой-либо третьей державы, враждебной России или Японии, соглашались договориться об общих мерах, которые необходимо принять, когда этого потребуют обстоятельства. Если из-за этих мер одна из сторон оказалась бы вовлеченной в войну с третьей державой, другая сторона обязывалась по первому требованию прийти ей на помощь и не заключать мира с враждебной державой без взаимного согласия.

– Да, такой договор с Россией действительно был подписан в бытность мою министром иностранных дел, – кивнул маршал Тэраути. – Но, как я слышал, новые власти России весьма вольно трактуют дипломатические документы, подписанные их предшественниками. Может быть, этот договор давно уже в их представлении является простой бумажкой.

– На прямой вопрос капитана первого ранга Токита генерал Бережной ничего не сказал, – ответил адмирал Като. – Но дальнейшая беседа показала, что если правители новой России и не выступят на стороне Японии, то они, по крайней мере, останутся нейтральными по отношению к нам.

– Адмирал, – строго сказал маршал Тэраути, – вы взяли на себя величайшую ответственность, самостоятельно начав, пусть и неофициальные, переговоры с генералом Бережным, но то, что вам удалось узнать, дает надежду нашей Империи на удачу, если из-за нашего движения на юг придется начать боевые действия.

– Тэраути-сама, – адмирал Като почтительно склонил голову перед маршалом, – скажу вам больше, мои люди провели неофициальные беседы с германскими дипломатами в Москве и предложили им помощь в борьбе против стран Антанты. Наше предложение было воспринято с интересом, и сейчас оно обсуждается в ставке кайзера Вильгельма.

– Позвольте, адмирал, – изумился император, – но ведь мы находимся в состоянии войны с Германской империей! Наши войска захватили их колонию в Циндао и острова Германской Микронезии. И после этого кайзер Вильгельм готов оказать нам помощь?

– Ваше императорское величество, – почтительно произнес адмирал Като, – в политике нет постоянных друзей и постоянных врагов. Конечно, возможно, нам придется отдать часть того, что мы захватили у Германии, но взамен мы получим намного больше. Нам богами дается уникальный шанс разом разрешить все наши проблемы – захватить нефтяные месторождения в колониальных владениях Голландии, продвинуться из Китая на юг, в колониальные владения Франции, захватить Сингапур и Малайю. Ну, а если Соединенные Штаты попробуют выступить против нас, мы захватим у них Гавайи и Филиппины. Мы должны обеспечить сырьем японскую промышленность, а наш народ – дешевым продовольствием. Только так мы сможем развиваться как государство, к которому окружающие будут относиться с почтением.

– Адмирал, – император подозрительно покосился на своего морского министра. – А ведь вы почти слово в слово повторили то, что написано в этой газете, – и он жестом указал на лежавшую на лакированном столике газету. – Признайтесь, может быть, вы тот таинственный автор, которого мы тщетно разыскиваем?

– Нет, ваше императорское величество, – ответил адмирал Като, – это написал не я. Но именно так думают многие из ваших подданных, для которых главное – процветание нашей нации.

– Хорошо, господа, – император встал и потер отчаянно болевшую голову, – я попрошу вас письменно изложить вашу позицию по этому вопросу и ваши планы по возможному ведению боевых действий на море и на суше. Думаю, что недели вам будет достаточно. Вы свободны.

Почтительно поклонившись, адмирал и маршал вышли из кабинета Тэнно.

3 ноября 1918 года, вечер.

Германская империя, Берлин,

аэродром Йоханнисталь

В эпоху, когда гражданской авиации еще не существовало как явления, и люди не были избалованы видом пролетающих по небу аэропланов, каждый приземлявшийся на летном поле самолет становился событием, собирающим толпы зевак. Так случилось и на этот раз. Трехмоторный самолет-моноплан неизвестной конструкции незадолго до заката совершил большой круг над Берлином.

Судя по ярко-красной раскраске и специфическим логотипам вместо опознавательных знаков, принадлежал он русскому большевистскому информационно-агитационному монстру ИТАР, включавшему в себя три журнала, с десяток газет, в том числе и три общероссийских, а также несколько радиостанций. Некоторые за глаза называли данную корпорацию наркоматом пропаганды, а о его руководителе говорили, что этот человек, возможно, ближе всех находится к советскому вождю и все его советы воспринимаются с благодарностью и пониманием. Кстати, пилотировал этот самолет известный летчик, шеф-пилот КБ Сикорского поручик Константин Константинович Арцеулов.

При приближении незнакомого самолета с военного аэродрома Штаакен поднялись два истребителя «Фоккер D.VII», которые помчались навстречу чужому самолету, чтобы убедиться в том, что он не представляет опасности для столицы Германской империи. Ну, и заодно сопроводить его до аэродрома.

Немецким летчикам очень хотелось посмотреть на это чудо русской техники вблизи, уж очень странно он выглядел. Гигант был по размерам схож с уже знакомым немцам его предшественником «Ильей Муромцем», изрядно попортившим крови немецким асам. Но во всем прочем он сильно от него отличался. Эти отличия были так велики, что пробуждали в памяти эпитеты «эпохально», «революционно» и «феноменально». В принципе, именно эти слова и употребит завтра германская пресса.

Первое, что бросилось в глаза немецким летчикам, это овальный в сечении, полностью закрытый фюзеляж, спереди переходящий в цилиндрический капот носового двигателя, над которым возвышалось остекление закрытой кабины. Точно таким же гладким и округлым выглядело толстое широкое крыло, в которое были почти утоплены крыльевые двигатели. Вся эта конструкция была обтянута не полотном, а гладким и жестким арборитом (фанерой). Для снижения лобового сопротивления обшивка из арборита была отлакирована и отполирована, как какой-нибудь шкаф тетушки Гертруды. Неубирающиеся колеса самолета и сами стойки шасси были закрыты каплевидными обтекателями, значительно снижающими лобовое сопротивление.

Немецкие летчики даже не подозревали – насколько прорывным было это техническое решение, позволившее, при сохранении прочности, в полтора раза снизить вес конструкции и значительно уменьшить общее лобовое сопротивление машины. К тому же этот самолет был достаточно быстрым для того, чтобы бок о бок с ним германские истребители могли лететь только при полном напряжении своих моторов. А ведь его скорость была значительно меньше крейсерской. При первом же знакомстве с ним стало понятно, что бороться с этим бомбардировщиком не смогут даже лучшие истребители империи.

А в том, что это был именно бомбардировщик, не было никакого сомнения. Никому даже и в голову не пришло, что основное предназначение этого самолета – перевозка пассажиров и грузов на дальние расстояния. Сейчас, когда возобновление мировой войны, а тем более вовлечение в нее Советской России стало маловероятным, основной упор власти Страны Советов сделали на конструирование и производство транспортных самолетов, которые могли бы перевозить в отдаленные города почту, а также срочные и важные грузы.

Цель визита этого самолета в Берлин была троякой.

Во-первых – потроллить германских конструкторов, сообщив им что-то вроде: «Вот мы построили такую штуку, которая на крейсерской скорости в двести пятьдесят километров в час способна без посадки пролететь между Петроградом и Берлином менее чем за шесть часов и перевезти две тонны груза или двенадцать пассажиров вместе с багажом. А вам слабо?»

Во-вторых – принадлежащий ИТАР самолет, похожий на яркую игрушку, должен был слегка проагитировать немцев за советскую власть и показать успехи в строительстве социализма. Мол, прошел только один год, а посмотрите – какие мы стали крутые.

В-третьих – присутствующий на борту человек из наркомата товарища Красина должен был провести предварительные переговоры по поводу поставки в Германию таких вот самолетов. Платить можно даже не деньгами, а промышленным оборудованием и товарами народного потребления.

И надо сказать, что все три задачи были решены, пусть и с разной степенью успешности. Германские авиаконструкторы и так знали, что они серьезно отстали от других стран в строительстве больших воздушных кораблей. Заказчик, то есть военное ведомство Германской империи, считало, что ниша дальних тяжелых бомбардировщиков прочно занята цеппелинами, а посему ниша аппаратов тяжелее воздуха – это фронтовая авиация: разведчики, штурмовики, истребители. Правда, когда во фронтовом небе появились «Ильи Муромцы», германские генералы спохватились и срочно заказали тяжелый бомбардировщик фирме… Цеппелина.

Проектирование началось в начале 1915 года, но только в мае 1917 года началось серийное производство четырехмоторных бомбардировщиков Цеппелина R.VI (буква R в индексе обозначает «ризен» то есть гигантский). Построено было всего восемнадцать экземпляров, и применялись они исключительно в качестве ночных бомбардировщиков. Нового слова в авиаконструировании инженеры Цеппелина не сказали, и выигрыш в ТТХ, который R.VI имел перед «Ильей Муромцем», объяснялся большей доступностью алюминиевых сплавов, что делало конструкцию легче, и более мощными моторами. В остальном это был все тот же обшитый полотном летающий вагон бипланной схемы со всеми его недостатками – малой прочностью и высоким аэродинамическим сопротивлением. Дело в том, что никакой, даже самый прогрессивный конструкционный материал и самые мощные моторы не спасут при устаревшей конструкции самолета.

Кстати, фирма Цеппелина базировалась на том же берлинском аэродроме Штаакен, с которого взлетели «фоккеры» сопровождения, и поэтому о прилете конкурента ее инженеры узнали одними из первых, в связи с чем на аэродром Йоханнисталь была снаряжена представительная делегация. Чего у немцев не отнять, так это умения тырить где только можно чужие конструкции и путем вылизывания доводить их до совершенства. Именно так они и собирались поступить сейчас – осмотреть это русское чудо, попытаться понять, в чем заключается его секрет, и, скопировав, запустить в производство на благо рейха.

Что касается агитации, то тут самолет из России, несомненно, имел успех. Уже после посадки непривычная к подобному зрелищу публика толпами сбежалась посмотреть на диковинный аппарат. Кроме того, самолет был красив сам по себе, и на аэродроме среди «фоккеров» и «альбатросов» он выглядел, как прекрасный лебедь, приземлившийся на птичьем дворе, среди уток и кур.

В ближайшие дни посмотреть на это чудо техники придет не одна тысяча берлинцев. А ведь будут еще демонстрационные полеты, во время которых красным, хорошо заметным в небе аэропланом смогут полюбоваться миллионы немцев. Трудно сказать, насколько он поможет в агитации в пользу коммунистических идей в поддержку Клары Цеткин и Карла Либкнехта, а вот реноме Советской России прилет этого самолета поднял высоко.

Вопрос, касающийся поставки самолетов в Германию или продажи лицензии на их производство, вызвал сразу несколько проблем. Это был удар по самолюбию германской нации. Ведь в начале ХХ века первое место в рейтинге самых технически развитых держав делили Великобритания и догнавшая ее Германия, за ними следовали ускоряющиеся США, ну а далее – Франция с Австро-Венгрией, Италия с Японией. И лишь в самом конце находилась Россия. И то попала она туда благодаря оригинальной конструкции все того же «Ильи Муромца», подтвердив, что «может собственных Невтонов российская земля рождать».

И вот «последние» продают «первым» не сырье или полуфабрикаты, а высокотехнологическое изделие – продукт умственного труда. Нет, авиационное КБ Цеппелина, скорее всего, купили бы по одному экземпляру этого самолета, но только для того, чтобы разобрать его по винтикам, понять все его секреты и потом построить свои аэропланы. Все остальное считалось бы унижением немецкого национального достоинства.

Вторым препятствием являлось отсутствие гражданской авиации как таковой. В нашей истории «Люфтганза» возникла лишь в 1926 году. Конечно, есть еще возможность получить военный заказ, но тут многое зависит от того, какая вожжа попадет под хвост канцлеру Тирпицу и кайзеру Вильгельму. Но даже если германское правительство и купит самолеты, то по одному демонстрационному образцу для своих авиастроительных фирм, дабы те сделали чисто германский аэроплан, по тактико-техническим характеристикам лучший, чем русский. Впрочем, попытка не пытка, потому что ТБ-2, он же «Добрыня Никитич» – это лишь первая ласточка нового советского авиапрома.

5 ноября 1918 года.

Лондон. Кинг-Чарльз-стрит. Министерство

иностранных дел Великобритании.

Начальник Генерального штаба Франции

и главнокомандующий силами Антанты

маршал Франции Фердинанд Фош

Вот так часто получается – дипломаты начинают войны, а заканчивать их приходится нам, военным. Я приехал в этот пропавший дерьмом сырой Лондон для того, чтобы ответить на те идиотские вопросы, которые зададут мне надутые, как индюки, британские чиновники из Форин-офиса.

Конечно, я могу их понять – мы договорились с бошами о перемирии, а они, получается, остаются один на один с ними. Обстановка на море – хуже некуда – германские субмарины блокировали Британские острова, и даже в Ла-Манше проводка конвоев связана с большим риском. Мне вот удалось сравнительно безопасно добраться до Лондона лишь потому, что наши моряки – какой позор! – согласовали с немцами время прохождения эсминца, который доставил меня в Дувр, и обещали, что со мной ничего не случится.

А вот мою безопасность на британской территории никто не гарантировал. И грозили мне даже не бомбы, сброшенные с германских цеппелинов. Англичане говорили, что у них нет постоянных союзников, и что их интересы часто заставляют превращать бывших союзников во врагов и наоборот. Правда, из-за такой политики союзников у британцев становится все меньше и меньше, а врагов – все больше и больше.

На Кинг-Чарльз-стрит меня встретили с холодной вежливостью и сразу же проводили в кабинет министра иностранных дел королевства, лорда Артура Бальфура. Выглядел он неважно. Его можно было понять – именно он, будучи премьер-министром Великобритании, стал крестным отцом Антанты. И вот теперь ему выпала нелегкая обязанность присутствовать при мучительной кончине нашего l’Entente cordiale – «сердечного согласия».

– Я рад видеть вас, маршал, – поприветствовал меня министр, хотя по его лицу было видно, что ему хотелось произнести совершенно обратное. – Благополучно ли было ваше путешествие?

– Вполне, – ответил я. – Только мне не совсем понятно – почему вы настаивали на моем срочном визите в вашу столицу. На фронтах наступило затишье, активных боевых действий не ведется. Германские войска находятся на своих позициях и не пытаются начать новое наступление.

– Зато ваши солдаты активно истребляют своих союзников – британские части, которые несколько лет, плечом к плечу сражались с общим врагом, – нахмурясь, произнес лорд Бальфур. – Вот здесь, – он протянул мне папку, – перечислены случаи, когда французские военные безо всякого на то основания расстреляли несчастных египтян и индусов, попавших к вам в лапы. Как прикажете все это понимать?

– А разве с насильниками и мародерами поступают иначе? – я пожал плечами. – Окажись на их месте французские военнослужащие, их так же бы расстреляли. И вообще, мы ведь потребовали от британского командования во Франции убрать с нашей территории ваши колониальные части. Но вы почему-то не спешите это сделать.

– Если мы уберем эти части с материка, – буркнул британский министр, – то немцы сразу же начнут новое наступление и оккупируют всю Францию. Ведь перемирие – это еще не мирный договор. И оно в любой момент может быть нарушено.

– А, собственно, зачем немцам его нарушать? – спросил я. – Они тоже устали от войны. Сражения на линии фронта затихли, и наступило время сражений дипломатов. Пусть они попытаются с помощью перьев и чернил отобрать у противника то, что мы, военные, не сумели удержать с помощью ружей и крови.

– Господин маршал, – лорд Бальфур посмотрел на меня так, словно перед ним стоял не начальник Генерального штаба Франции, а кокни из лондонских доков, – мы требуем, чтобы состояние перемирия между вашей страной и Германской империей было прекращено. В противном случае Соединенное королевство будет считать себя свободным от каких-либо союзных обязательств по отношению к Французской республике.

Я ожидал от наших британских «союзников» нечто подобное, и слова лорда Бальфура меня ничуть не удивили. По большому счету британцы и так уже получили многое из желаемого: ослабили своих европейских конкурентов, прикарманили африканские колонии Германии. Конечно, удалось получить не все, на что они рассчитывали, но по очкам они скорее выиграли, чем проиграли. Только они забыли про один козырь, который еще не выложен на стол. А козырь этот – Россия. Пусть и не царская, но все же…

– Господин министр, – сказал я, – если Соединенное королевство считает себя свободным от обязательств по договорам, заключенным с Французской республикой, то и Французская республика, в свою очередь, считает, что она теперь ничем не связана в своей внешней политике. Следовательно, мы можем поискать для себя новых союзников. И не обязательно эти новые союзники будут дружественно настроены по отношению к Соединенному королевству.

Услышав мои последние слова, лорд Бальфур вздрогнул. Видимо, он догадался о том, что я имею в виду. Сильные державы в Европе, не воюющие между собой – это самый кошмарный политический расклад для Великобритании еще со времен Питта-старшего.

– Господин маршал, – мой собеседник обратился ко мне почти дружелюбно, – надеюсь, что Франция, помня о британских солдатах, сложивших головы, сражаясь против общего врага на французской земле, не станет заключать союзы, направленные против моей страны? Да, мы больше не союзники по Антанте, но ведь и не враги? В конце концов, нам угрожает одинаковая опасность – лишиться наших колониальных владений на Востоке. Вы ведь читали тот злосчастный меморандум, который был опубликован в одной из филиппинских газет. Он направлен против европейских стран, которые, по мнению безымянного автора этого меморандума, «влезли туда, куда им не следовало влезать». И, по нашей информации, все изложенное в нем было встречено с большой симпатией в правительстве Японии.

Я, конечно, читал этот меморандум. И наша агентура на Филиппинах и в Японии пыталась выяснить – является ли он мнением частного лица, или это предмет коллективного творчества, вышедший из одной из правительственных структур Японской империи. К нашему глубокому сожалению, мнения большинства наших экспертов склонялись ко второму варианту. Правда, нас немного утешало то, что, согласно той же информации, первыми под удар Японии попадут Соединенные Штаты Америки. Хотя и о наших интересах в Индокитае тоже не следовало бы забывать.

– Господин министр, – ответил я, – нас в данный момент больше заботят дела европейские. Франция обескровлена, ее столица лежит в развалинах, и мы даже еще не решили – восстанавливать Париж или перенести столицу в другой город. Мы надеемся договориться с правительством Японии, если у него возникнут какие-либо претензии к нам. Французы сейчас думают не о своих колониях, а о тех землях, которые могут при заключении мирного договора отойти к Германии. И нам надо будет искать деньги на восстановление разрушенной промышленности. Ведь там, где прошла война, остались лишь руины и могилы.

– Господин маршал, – сочувственно произнес лорд Бальфур, – деньги можно поискать за океаном. Но наши несостоявшиеся союзники их так просто не дадут. Они потребуют за это допуск американского капитала во французские колонии, а самое главное – поддержать Америку в случае ее конфликта с Японией.

– Это невозможно! – воскликнул я. – Французы не будут воевать на Востоке, они сыты по горло той войной, в результате которой разрушена промышленность на всей восточной половине Франции.

– Тогда мне остается вам только посочувствовать, – развел руками лорд Бальфур. – Ну, ведь не станете вы просить деньги у наших врагов. Обычно побежденные выплачивают контрибуцию победителям, а не наоборот. Если только…

Тут мы посмотрели друг другу в глаза. И хотя мы не произнесли вслух это роковое слово «Россия», мысль о том, что в Европе появилась держава, которая теперь может диктовать свою волю остальным европейским (и не только) странам, одновременно возникла в наших головах. Интересно, как скоро британцы начнут тайный зондаж правительства Сталина на предмет установления нормальных отношений, и когда эти бестии попробуют заключить сепаратный мир с Германией, воевать с которой они пытались заставить нас, французов…

10 ноября 1918 года.

Италия. Болонья,

площадь Джардино-делла-Монтаньолла

В этот воскресный день центральная площадь Джардино-делла-Монтаньолла была заполнена народом. Кого там только не было. И беженцы из Северной Италии, удравшие от австро-германского наступления, и «бездомные» военные моряки с базы в Специи, которых изгнали со своих кораблей, потому что сейчас их осваивали германские и австрийские команды, и солдаты деморализованных армейских частей после разгрома сумевших отступить за реку По. Были там и рабочие местных заводов, окрестные крестьяне и прочие обыватели.

Посреди площади, рядом с древним фонтаном был установлен броневик «Лянча» IZM. На крыше башни этого изделия итальянского бронеавтопрома коренастый бритоголовый человек, одетый в поношенные брюки от мундира берсальеров и черную рубашку навыпуск, толкал речь перед своими сторонниками. Подножие этой импровизированной трибуны окружали крепкие парни, одетые аналогично своему вождю[16]. Конечно же, это был сам Бенито Амилькаре Андреа Муссолини, бывший социалист, бывший главный редактор газеты «Аванти!», бывший капрал берсальеров, комиссованный по ранению[17], а ныне вождь Национальной фашистской партии. А парни, окружавшие его броневик и составлявшие его личную гвардию – так называемый «Боевой союз» (Фашио де комбаттименто), – в основном были бывшими его фронтовыми сослуживцами-берсальерами.

Историческая справка

После встреч в Швейцарии в 1902 году с Лениным и другими видными европейскими социалистами Муссолини первоначально придерживался социалистической направленности. В апреле 1912 года Муссолини был назначен редактором газеты Социалистической партии «Avanti!» («Вперёд!»). Под его руководством тираж газеты увеличился с двадцати тысяч до восьмидесяти тысяч экземпляров, и она стала одной из самых читаемых газет в Италии.

В июле 1912 года Муссолини принял участие в съезде социалистической партии в Реджо-нель-Эмилии. На съезде, говоря о неудавшемся покушении на короля, Муссолини заявил: «14 марта простой каменщик стреляет в короля. Этот случай показывает нам, социалистам, путь, по которому мы должны следовать». Зал встал и устроил ему овацию. Отстаивая в начале Мировой войны нейтралитет Италии, Муссолини внезапно изменил свою позицию и поместил в «Аванти!» статью, где высказался за вступление в войну против Германии.

Этот шаг стоил ему поста главного редактора «Аванти!». Руководство Социалистической партии вызвало Муссолини и потребовало от него объяснений. Рассорившись с социалистами, Муссолини начал ездить по всей Италии с публичными выступлениями. Он обвинял социалистов в намерении задушить национальные чаяния народа, называл немцев «европейскими пиратами», а австрийцев – «палачами итальянского народа». Он утверждал, что «германский пролетариат, последовав за кайзером, уничтожил Интернационал и, таким образом, освободил итальянских рабочих от обязательства не вступать в войну». Муссолини провозгласил, что «нейтралитет в основе есть не что иное, как откровенный эгоизм».

Политический взлет Муссолини случился в начале марта, когда в Северной Италии разразилась трагедия. В битве при Трентино итальянская армия была наголову разбита австро-германскими войсками и капитулировала. Итальянское правительство рухнуло, а король Виктор-Эммануил, чтобы не продлевать мучительных судорог, через голову политиканов предложил австро-германскому командованию перемирие, которое фактически вылилось в безоговорочную капитуляцию. После этого по дорогам Италии домой побрели сотни тысяч измученных, озлобленных людей, еще недавно называвшихся солдатами. Муссолини сумел не только понять интересы фронтовиков, но и выразить в простой и доступной форме их сокровенные мысли и чаяния. Эти люди считали Муссолини «человеком действия», готовым ради идеи на всё[18]. Бывшим фронтовикам импонировали его резкие вспышки гнева, мстительность и жестокость, и поэтому именно они стали костяком создаваемой им организации.

Великолепный оратор, Муссолини легко завладевал вниманием аудитории, не стесняясь при этом переходить границы приличия. Вот и сейчас он грязными словами клеймил «продажное королевское правительство», которое, испугавшись трудностей, вышло из войны и тем самым ввергло итальянский народ в пучину немыслимых бед. Бывший социалист, Муссолини не видел никакой возможности вернуться под знамена своих прежних товарищей. Вместо этого он выдвинул идею национального единства, при котором все итальянцы – и богатые, и бедные, должны жить единой патриархальной национальной семьей. Он говорил о том, что сейчас в Италии сложилось очень тяжелое положение.

– Итальянское государство разгромлено и унижено, – говорил Муссолини, – а его самые промышленно развитые северные провинции оккупированы немцами и австрийцами. В то же время итальянские социалисты требуют совершить в Италии революцию по образцу русской. К тому же нам грозит утрата колоний, ибо в Ливии снова неспокойно, а итальянский народ смущен и растерян в силу того тяжелого положения, в которое он попал по вине своих бездарных правителей.

В этот самый судьбоносный момент как никогда прежде необходимо, чтобы все люди действия и все итальянские патриоты, желающие добра своей стране, объединились бы в единую организацию, которая могла бы взять на себя всю полноту ответственности за будущее итальянского народа. Только единство всех итальянцев, вне зависимости от партий и классов, способно обеспечить создание и процветание сбалансированного итальянского государства.

Соберемся все вместе, сожмем наши силы в единый могучий кулак и отправимся в Рим, чтобы свергнуть прогнивших политиканов! Итальянское государство должно стать совсем другим. Оно должно сознавать свою миссию и представлять двигающийся вперед народ. Такому народу государство должно говорить великие слова и побуждать на великие дела и великие идеи, а не только заниматься текущими административными делами. Италия должна быть великой, и мы этого добьемся. Вперед, на Рим, друзья! Вместе мы сила, вместе мы власть!

Именно в этой речи Муссолини в Болонье рождалась доктрина фашизма, одновременно противостоящая как идее буржуазной либеральной демократии, так и идеям пролетарского интернационализма и марксизма-ленинизма, оформившимся за последний год в России. Возникшая как реакция на социалистическую революцию в России, эта идея была крайне империалистической, тоталитарной, способной загнать мир в узкую воронку инферно, когда движение идет от плохого положения дел к худшему.

Придуманное Муссолини корпоративное государство было формой жесточайшей эксплуатации подавляющего большинства населения страны ничтожным меньшинством, прикрывающимся человеконенавистническими националистическими лозунгами, а доктрина «прямого действия», исповедуемая Муссолини, обещала всем самое жестокое и неприкрытое насилие, не ограниченное никакими государственными и общественными институтами. Да, таким образом можно построить определенное благополучие, но это благополучие будет построено на костях и крови и, скорее всего, приведет к еще большему разорению.

12 ноября 1918 года.

Петроград.

Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня у меня состоялся очень интересный разговор с одним человеком. Впрочем, расскажу все по порядку.

С недавних пор я обзавелся секретаршей. Сталин порекомендовал мне дочь одного своего старого знакомого, грузинского революционера, умершего в ссылке еще до революции. Звали ее Нино, она вполне чисто говорила по-русски, и лишь порой, когда девушка волновалась, у нее появлялся грузинский акцент. Нино мне понравилась – девушка аккуратная, старательная и без фанаберии. Она довольно быстро вошла в курс дела и вполне справлялась со своими обязанностями.

И вот, сижу я в своем кабинете, изучаю сводку новостей, делаю на полях пометки, словом, обычная рутинная работа. Вдруг слышу, что в приемной разговаривают мужчина и женщина. Причем разговаривают по-грузински. Но мужской голос – явно не Сталина. Интересно, кто это к нам заглянул?

Я громко прокашлялся. Разговор в приемной замолк, а потом открылась дверь, вошла Нино и доложила мне:

– Александр Васильевич, тут к вам Владимир Владимирович на прием просится…

Вот тут я чуть было в осадок не выпал. Какой такой Владимир Владимирович?! Так он вроде в XXI веке остался! И лишь потом до меня дошло, что в ХХ веке тоже есть Владимиры Владимировичи, которые тоже пользуются в этом времени немалой известностью. Сопоставив услышанный мною говор на грузинском языке, я сообразил, кто этот Владимир Владимирович, и сказал Нино:

– Пригласи ко мне товарища Маяковского. И приготовь нам чаю. Можешь прихватить баночку абрикосового варенья. Ту, которую нам на прошлой неделе товарищ Сталин подарил. Пусть Владимир Владимирович вспомнит родной Кутаиси.

В кабинет вошел высокий человек с глазами слегка навыкате и со слегка взлохмаченной шевелюрой.

– День добрый, товарищ Тамбовцев, – сказал он. – Я к вам по важному делу.

– Гамарджоба, генацвале, – приветствовал я поэта. – О чем вы там с моей прекрасной Нино в приемной беседовали? Уж не хотите ли вы похитить ее у меня? Так знайте – я категорически против. Мои кунаки жестоко покарают вас.

– Ну, что вы, Александр Васильевич, – стушевался Маяковский. – Просто я старый знакомый Нино. Точнее, я дружил с ее отцом, который был тоже родом из Кутаиси. И похищать девушек я не собираюсь, тем более секретарей такого уважаемого человека, как вы. У меня к вам вот какое предложение. Я внимательно читаю советские издания. Все хорошо, все правильно в них написано, только вот что мне бросилось в глаза. Многие новости у вас даются сухо. А у нас ведь народ большей частью неграмотный. Точнее, малограмотный. По слогам предложение-другое прочитать смогут, но не всегда поймут суть того, что там написано. С другой стороны, в народе большое распространение получили лубочные издания, которые по деревням разносили офени и прочие коробейники. В них минимум текста и основную смысловую нагрузку несут картинки – яркие, простые, безыскусные. А почему бы нам не начать выпуск подобных лубков?

– Гм, предложение ваше, товарищ Маяковский, довольно интересное. Бумагу для советских лубков мы найдем, и типографиями обеспечим. Только возникает несколько вопросов. Первый – как распространять их по деревням? Для этого нужны люди, много людей. И второе – а кто, собственно, будет выпускать эти лубки? Рисовать картинки, делать подписи. Причем, если мне память не изменяет, подписи в тех, старых лубках были стихотворные. А вы ведь поэт, Владимир Владимирович.

И я хитро посмотрел на Маяковского. Дескать, парень, запомни старую солдатскую мудрость – любая инициатива наказуема. Но Маяковский, успевший послужить в армии еще при царе-батюшке и даже награжденный за усердную службу медалью, и глазом не моргнул.

– Товарищ Тамбовцев, – сказал он, – если вы не против, то я уже прямо сегодня приступлю к работе над советскими лубками на злободневные политические темы. Насчет распространения – тут вы, пожалуй, правы. Только у меня есть одна идея. До сел и деревень добираться, действительно, очень трудно. Поэтому я предлагаю делать рисунки большими и выставлять их в витринах городских магазинов. Крестьяне, приезжающие в города по своим надобностям, обязательно заглядывают в магазины. Там они и увидят наши картинки с соответствующими подписями. Потом они расскажут об увиденном у себя в деревне, и их слова быстрее дойдут до односельчан, чем агитация заезжего пропагандиста. Как вам моя идея, Александр Васильевич?

Идея была хорошая. Ведь в нашем времени Маяковский занимался чем-то подобным, выпуская с 1919 по 1921 год так называемые «Окна РОСТА[19]».

– Только, товарищ Маяковский, – сказал я, – вам надо создать команду, с которой вы будете выпускать эти рисунки-агитки. Один вы с этим делом не справитесь. Ну, а так как все это имеет прямое отношение к организации, которую я имею честь возглавлять, то вы таким образом станете моим подчиненным. Но, как мне кажется, мы с вами сработаемся.

Маяковский улыбнулся и кивнул мне. Видимо, он, в душе анархист и бузотер, заранее смирился с тем, что над ним будет стоять кто-то, отдающий указания и требующий дисциплины. Но похоже, что моя кандидатура в качестве его прямого начальника его вполне устраивала.

Я подошел к Маяковскому и похлопал его по плечу.

– Владимир Владимирович, мы с вами должны работать так, чтобы через много-много лет наши потомки, найдя наши с вами творения, гордились нами и тем временем, в котором мы с вами жили. Вот, послушайте:

Время —

вещь

необычайно длинная, —

были времена —

прошли былинные.

Ни былин,

ни эпосов,

ни эпопей.

Телеграммой

лети,

строфа!

Воспаленной губой

припади

и попей

из реки

по имени – «Факт».

Это время гудит

телеграфной струной,

это

сердце

с правдой вдвоем.

Это было

с бойцами,

или страной,

или

в сердце

было в моем…

– Чьи это стихи?! – воскликнул Маяковский. – Необычные и какие-то такие…

Он не смог объяснить – какие именно, и лишь досадливо махнул рукой. Я же не стал объяснять ему, что процитировал начало его поэмы «Хорошо!». Ее в нашем времени он написал в 1927 году. Не знаю – напишет ли он ее в этом варианте истории…

Мы посидели с ним, выпили по стакану чая с абрикосовым вареньем, потолковали немного о предстоящей работе. Потом мы распрощались. Поэт помчался творить, а я снова пододвинул к себе сводки новостей и стал их внимательно вычитывать.

15 ноября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Поручик Николай Гумилев,

кавалер ордена Боевого Красного Знамени

Ноябрь в Петрограде – это уже почти зима. Пронизывающий ветер с Финского залива несет по земле злую поземку. Я иду по Невскому, опираясь на тросточку и оглядываясь по сторонам. Раненая нога нет-нет да простреливает резкой болью. Почти в такую же погоду я оставил Петроград четыре года назад, чтобы отправиться на фронт. Теперь уже нет ни того города, каким он был прежде, ни той империи, которая рухнула, ни тех людей, которые гордо расхаживали по этим улицам, считая себя элитой, а свой город – пупом мира.

Теперь будто свершилось волшебное превращение, и бывший император стал мелким клерком, Империя – Советской республикой, бывший каторжник превратился в премьер-министра и обожаемого вождя нации, а прежние идолы, казалось, незыблемо стоявшие на своих пьедесталах – вдруг рассыпались в мелкий прах. Даже моя семья, казавшаяся чем-то вечным и надежным, вдруг осыпалась шорохом сухих листьев, оставив после себя только нашего с Анной сына Льва. Прости меня, малыш, за эти четыре года, пока я воевал, сперва – за царя, потом – за большевиков, но при этом – за Россию, мы с твоей матерью стали друг другу совсем-совсем чужими.

Сейчас мой путь лежит к Таврическому дворцу, к главному газетному магнату Советской России господину Тамбовцеву. Еще никто и никогда не собирал под одной рукой телеграфное информационное агентство и множество газет и журналов, среди которых – главный рупор партии большевиков газета «Правда», главное профсоюзное издание – газета «Труд» и главный печатный орган Верховного Совета и Советов всех уровней – газета «Известия».

Не знаю, зачем я понадобился этому человеку, который позаботился, чтобы после ранения меня отозвали с Персидского фронта. Но уж точно не мои стихи. Слишком они небольшевистские и пронизанные тоской по былому величию, когда этот прекрасный город с полным правом назывался Северной Пальмирой.

В кабинете у господина Тамбовцева было тепло, даже жарко, что означало лишь то, что водяные трубы отопления, которые были заморожены в прошлом году, сейчас вновь работоспособны и дают тепло. Господин (товарищ?) Тамбовцев встретил меня приветливо и, усадив на диван, позвонил куда-то, велев принести чаю, после чего принялся расспрашивать меня о Персидском походе и наших лихих делах против турок и англичан, о местных племенах, и о том, не стоило ли по следам нашего военного похода выслать археологическую экспедицию по сбору древностей.

Я ответил, что такую экспедицию надо высылать лишь тогда, когда на древней земле Персии установится мир, и когда по ней перестанут рыскать британские отряды. Пока же условия для научной экспедиции явно неподходящие. Обе стороны, и русские, и англичане, ведут непримиримую борьбу, отвечая ударом на удар и выстрелом на выстрел.

Корпус генерала Баратова получил от главкома Фрунзе приказ добраться до нефтяных месторождений Южной Персии и сбросить англичан в море. А те, естественно, не желают подобного для себя исхода и подтягивают в Персию в качестве подкреплений части индийских сипаев. В последнее время там даже появилась такая экзотика, как полк, воюющий на слонах. Почему я об этом рассказал? Да потому что должен же господин Тамбовцев услышать все наши армейские байки. На самом деле слон был только один, да и почти сразу же издох из-за голодухи и плохого ухода.

Но главный редактор ИТАР знал и эту историю и сказал мне, что подобный бородатый анекдот рассказывали друг другу, наверное, еще воевавшие в тех краях римские легионеры и воины Александра Македонского. Ну, что я мог на это ответить? Правильно, ничего. Я просто начал одно за другим по памяти читать стихотворения своего персидского цикла.

И вот тут господина Тамбовцева проняло. Он слушал меня как завороженный. Когда я начал читать пятое или шестое по счету стихотворение, тихо скрипнула приоткрывшаяся дверь, и в нее проскользнула сначала девушка с подносом, на котором стояли четыре стакана чая и горкой лежали бутерброды с колбасой и сыром, а следом за ней, чуть косолапо ступая, вошел невысокий рыжеватый кавказец с рябым лицом. А за спиной у них в коридоре собралось множество людей, которые, вытянув шеи, внимательно слушали мои стихи.

– Здравствуйте, товарищ Гумилев, – поздоровался со мной кавказец, – как давно вы прибыли в Петроград?

Я смутился. Даже без подсказки господина Тамбовцева мне стало ясно, что меня угораздило встретиться с самым главным человеком Советской России, главой государства и правительства, господином Сталиным-Джугашвили. Ну да, это именно его портрет висел в кабинете господина Тамбовцева на том месте, где раньше было принято вешать ростовые изображения государя-императора. Идя в Таврический дворец к господину Тамбовцеву, я даже и не подумал, что этот загадочный человек живет и работает в том же здании.

– Здравствуйте, госп… то есть товарищ Сталин, – ответил я, показывая на прислоненную к письменному столу трость, – вот, комиссовали меня по ранению, вернулся я в Петроград, а госп… то есть товарищ Тамбовцев пригласил меня для беседы.

– И совершенно правильно сделал, что пригласил, – хитро улыбнулся в усы Сталин, – такого замечательного поэта, да не пригласить. Вот смотри, Ирочка, твой любимый поэт Гумилев. Красавец, поэт, спортсмен, герой, кавалер трех георгиевских крестов и ордена Боевого Красного Знамени.

Последняя фраза, скорее всего, относилась к девушке, которая принесла нам чай и бутерброды, а поскольку стаканов на подносе было четыре, то и она, похоже, тоже должна была принять участие в чаепитии.

– Это Ирина Андреева, супруга и верный помощник товарища Сталина, – сообщил мне господин Тамбовцев, – считайте, что я представил ее вам. А теперь давайте, присаживайтесь к столу. Отдадим должное прекрасному чаю с острова Цейлон, заваренному Ириной по ее особому рецепту, и вполне отечественным бутербродам. Время у нас обеденное, так что неплохо бы и подкрепиться.

Мне было немного неловко вкушать действительно очень неплохой чаек в компании большевистского вождя, его жены и главного советского газетного магната. Но в то же время, вернувшись с фронта, я совершенно не представлял, чем я буду заниматься дальше. Все мои довоенные путешествия казались мне какими-то ненастоящими. Словно их и не было в реальности, а они мне просто приснились. Ну что они такое на фоне почти непрерывной четырехлетней войны? У меня даже и мысли не было, что господин Тамбовцев, или кто-то из близких к нему людей, предложат мне хоть какое-то занятие, поэтому я и не заикался о своих дальнейших планах.

Но эту тему затронул сам господин Сталин. Доев второй бутерброд и допив свой чай, он посмотрел на меня, прищурив глаз, и произнес:

– Товарищ Гумилев, скажите, а чем вы собрались заниматься в Петрограде?

– Не знаю, – ответил я, – после возвращения с войны хотелось немного отдохнуть, а потом… – и я развел руками, словно показывая, что будущее мое для меня неведомо.

Тогда Сталин посмотрел на господина Тамбовцева.

– Александр Васильевич, – сказал он, – нет ли у вас для товарища Гумилева подходящей работы по его профилю? Вот смотрите: стоило ему прочесть несколько своих стихотворений – и на звуки его поэзии сбежалась чуть ли не половина служащих Таврического дворца. Даже я, грешный, не смог устоять. А если он станет читать свои стихи при более массовой и не загруженной текущими делами аудитории? Вы меня понимаете?

– Прекрасно понимаю, – ответил господин Тамбовцев. – Помните, у нас была идея объединить всех российских поэтов, создать что-то вроде поэтического сообщества, где они могли бы собираться, спорить до хрипоты, читать друг другу и благодарным слушателям свои стихи. Ну, а кроме всего прочего, это сообщество имело бы в своем распоряжении издательство, в котором выходили бы в свет поэтические сборники. Ведь революция не отменила поэзию, а строительство новой России прекрасно уживается со стихами, которые станут достоянием не только избранной публики, но и всего нашего народа.

– Это вы правильно сказали! – воскликнул загоревшийся идеей Сталин. – И кому, как не товарищу Гумилеву, поэту, воину, кавалеру трех георгиевских крестов и ордена Боевого Красного Знамени, возглавить это поэтическое сообщество!

Я сидел, опешив от неожиданного предложения. Конечно, мне было лестно услышать от одного из большевистских лидеров такую оценку моих стихов. Но стать своего рода министром (или как они их называют – наркомом) поэзии…

– Товарищ Гумилев, – улыбнулся Сталин, – вы не спешите с ответом. Я понимаю, что предложение товарища Тамбовцева для вас неожиданное и вы с ходу не можете дать на него ответ. Вы подумайте, а, скажем, послезавтра в это же время я снова буду рад видеть вас здесь. Пока же прошу меня извинить – у меня много дел, и я должен ими заняться. До скорого свидания.

Сталин и его супруга попрощались со мной и вышли из кабинета. Я понял, что и мне следует откланяться и в одиночестве не спеша обдумать столь неожиданное для меня предложение.

19 ноября 1918 года.

Бордо. Временная резиденция

правительства Французской Республики.

Начальник Генерального штаба Франции

и главнокомандующий силами Антанты

маршал Франции Фердинанд Фош

После тяжелого и драматичного разговора с британским министром иностранных дел лордом Бальфуром я поспешил во Францию, чтобы доложить правительству о намерениях наших последних союзников по Антанте. Пусть господа Пуанкаре и Клемансо решают, как быть дальше – военные сделали все, что смогли, и настало время штатским заняться судьбой Франции.

Именно это я без обиняков заявил с нетерпением ожидавшим меня президенту и премьер-министру. Понятно, что по телеграфу я передавать суть состоявшегося в Лондоне разговора не стал. Мне доложили, что проклятые боши научились расшифровывать наши радиограммы, зашифрованные самым надежным кодом. Говорят, этому их научили русские, которые вообще не испытывали никаких затруднений в чтении чужих телеграмм.

Услышав о требовании британцев продолжить войну до победного конца, Пуанкаре с Клемансо переглянулись и помрачнели. Я прекрасно их понимал – Франция находилась на последнем издыхании. Наши доблестные солдаты еще могли, сидя в окопах, удерживать фронт. Но если они вылезут из этих самых окопов и попытаются наступать, то при первом же германском контрударе они побегут, и ничто на свете не сможет их остановить.

– Маршал, – спросил меня Клемансо, похожий на измученного и смертельно уставшего моржа, – прошу сказать нам всю правду – есть ли у нас надежда победоносно закончить войну? Я уже даже не мечтаю о возврате Эльзаса и Лотарингии, нам бы сохранить довоенные границы.

Услышав слово «Лотарингия», Пуанкаре, уроженец департамента Мёз, находившегося в составе этой исторической области Франции, лишь тяжело вздохнул. Похоже, что ему так и не удастся осуществить свое самое большое желание – вернуться победителем на родину предков.

– Господа, – я старался, чтобы сказанные мною слова прозвучали как можно убедительней, – могу сказать вам лишь одно – победить Германскую империю и ее союзников мы не сможем. Почему? Да потому, что у нас просто некому воевать. Люди настолько измотаны войной, что любой приказ о прекращении перемирия и о начале боевых действий может привести к массовому неповиновению, или даже к началу вооруженного мятежа. Уж поверьте, мы, французы, умеем бунтовать. И хорошо, если солдаты просто воткнут штыки в землю и разбредутся по домам. Вполне вероятно, что штыки солдаты воткнут не в землю, а в своих командиров, а потом отправятся сюда, чтобы сместить вас, господа. Так именно произошло в России. Я бы не хотел, чтобы подобное случилось во Франции.

Пуанкаре и Клемансо снова переглянулись. Похоже, что они и сами думали о том непоправимом, что может произойти в нашей стране. Потом Клемансо внимательно посмотрел на меня.

– Скажите, маршал, а что если поставить позади наших войск солдат из колоний? Таким образом год назад мы сумели остановить дрогнувшие части, установив позади них сенегальцев с пулеметами. И остановили. Может быть, и в этот раз у нас всё получится?

Я криво усмехнулся. Месье Клемансо, конечно, не зря имеет прозвище Тигр, но похоже, что он просто плохо осведомлен о том, что сейчас происходит у нас на фронте. Надо дать ему на этот счет разъяснение.

– Господин премьер-министр, в этом случае мятеж вспыхнет уже через час после отдачи подобного приказа. Немедленно начнется резня – французские части вместе с частями Национальной гвардии станут убивать солдат, набранных в наших колониях. Их и без того ненавидят все французы. Аннамиты и сенегальцы не проявляют большой храбрости в окопах, но зато они лихо грабят и насилуют в нашем тылу. Они массово дезертируют из своих частей, сбиваются в вооруженные банды и наводят ужас на деревни и даже небольшие города. С ними приходится вести настоящую войну.

– Маршал, неужели все обстоит именно так? – спросил меня потрясенный Пуанкаре. – Если верить вашим словам – а у меня нет оснований вам не верить, – Франции угрожает страшная опасность. Надо немедленно заключать мир с бошами – и чем быстрее, тем лучше. И срочно рвать с нашими союзниками – британцами. Сейчас нужно спасаться, забыв о каких-то там договорах и союзах. И пусть меня потом осудят – я буду знать, что все сделанное мною сделано во имя нашей любимой Франции.

Я облегченно вздохнул. Кажется, что до господ политиков наконец-то дошло, что время красивых фраз закончилось и настало время решительных действий. Пусть они примут чрезвычайные законы, развязывающие руки армии. Подписав мирный договор с Германией, мы займемся наведением порядка в стране.

Неплохо было бы, чтобы во главе Республики встал военный. Я, конечно, как истинный гасконец, готов возглавить новое правительство Франции. И если мне предложат стать – пусть и временным – диктатором, то я приму это предложение. А оставлять власть политиканам, которым откровенно наплевать на судьбу страны – это значит снова подвергнуть Францию, ослабленную и обескровленную, смертельному риску.

Видимо, о чем-то подобном подумали и мои собеседники. Они снова переглянулись и с подозрением посмотрели на меня. Я понял, что они еще не приняли окончательного решения – самим попытаться завершить войну и начать наведение порядка в стране, или сбросить ответственность за все происходящее на военных.

– Маршал, – произнес наконец Клемансо, – мы решили, что вы возглавите делегацию, которая отправится на переговоры с представителями Германской империи для заключения полноценного мирного договора. Канцлер фон Тирпиц предложил для ведения переговоров Гаагу – город в нейтральной стране, расположенный одинаково недалеко от наших воюющих государств. Вы согласны отправиться в Гаагу в самое ближайшее время?

Я тяжело вздохнул. Как я и предполагал, политики решили сделать из меня козла отпущения. Ведь условия мира, предложенные нам бошами, будут невыгодными для нас. Что-то придется уступить тевтонам, не говоря уже о том, что мы вряд ли что-то сумеем приобрести. Человек, заключивший такой позорный мирный договор, вряд ли стяжает лавры спасителя нации. Скорее всего, его назовут предателем.

Но ведь я могу и не согласиться с предложением Клемансо. В таком случае меня наверняка отправят в отставку. Интересно, кто тогда возглавит французскую армию? И не будет ли мой преемник слишком послушным исполнителем воли политиканов?

А может быть, я выиграю, согласившись на предложение Клемансо? Если я буду яростно отстаивать во время переговоров интересы Франции, всячески затягивать время, дав стране перевести дух и собраться с силами, после чего пригрожу бошам снова начать боевые действия, если они не умерят свои аппетиты… Может быть, стоит установить контакты с Россией? Влияние этой страны на события, происходящие в Европе, огромно, и было бы неосмотрительно не использовать это влияние. Ведь Францию и Россию в свое время связывали союзнические отношения. Если бы не происки этой интриганки Британии, возможно, что мы смогли бы разбить Германию, и сейчас бы переговоры о мире шли при совсем иной конфигурации на фронтах. К тому же Россия должна не забывать, что в противовес чрезмерно усилившейся Германии на другом конце Европы следует иметь сильного союзника. Политика – искусство возможного. И потому надо использовать все возможности, чтобы спасти нашу милую Францию.

– Хорошо, господа, я согласен. – Услышав эти слова, Клемансо и Пуанкаре непроизвольно облегченно вздохнули и заулыбались. – Я готов выехать в Гаагу, чтобы начать там переговоры с представителями Германии. Но одновременно я бы хотел отправить наших эмиссаров в Петроград, чтобы попытаться восстановить вконец испорченные отношения с новым российским правительством. Надо покончить с этой проклятой войной. Франции нужен мир…

19 ноября 1918 года.

Петроград. Морской порт.

Член Екатеринославского губернского Совета

Нестор Иванович Махно

Холодный пронизывающий ветер нес ледяное дыхание Арктики, а также заряды снежной крупы, которую он горстями бросал в лица прохожих. Нева и Финский залив еще не встали, и по воде плыло ледяное «сало». Но там, где снег падал на берег или на уже появившийся у берега лед, наросли небольшие сугробы. Несмотря на всю эту снежно-ледяную вакханалию, людям, собравшимся сегодня на причалах Морского порта у пришвартованных больших десантных кораблей, было жарко. Лихо наигрывали гармошки, над портом звучало «Яблочко» и «Цыпленок жареный…», хлопцы отплясывали гопак и «Барыню». Анархисты уходили на Гражданскую войну… в далекую Мексику.

Чуть поодаль в бездонные трюмы транспорта «Колхида» грузились трехдюймовые пушки, зарядные ящики, а также трехдюймовые шрапнельные выстрелы французского производства, которых на складах после окончания Империалистической войны было, что называется, хоть задницей ешь[20]. На просторах Мексики, где противники вели войну небольшими подвижными отрядами, русская «коса смерти»[21] должна была еще раз показать себя во всей красе.

В трюмах БДКашек из массивных деревянных брусьев были сколочены денники, куда по опущенным носовым аппарелям заводили гнедых, вороных и пегих коней, а в проходы между денниками закатывали тачанки. Пройдет еще неделя или десять дней – эти четыре БДК, ткнувшись носами в берег в окрестностях мексиканского порта Веракрус, вывалят наружу свистящие и улюлюкающие конные отряды, которые должны будут обеспечить захват порта, необходимого для выгрузки тяжелого вооружения. И вот тогда мексиканские помещики и капиталисты, а также американские интервенты узнают, что такое команданте Махно и настоящая революционная ярость мамы-анархии.

Но это будет потом, а пока три человека стоят и тихо беседуют в стороне от основной массы отбывающих в Мексику добровольцев. Это Нестор Махно и Семен Каретник, за время пребывания в Петрограде отпустившие пышные «латиноамериканские» усы и ставшие похожими на настоящих кабальеро, а также майор Османов, усы у которого были изначально черные и густые, но только не столь пышные, как принято носить в Мексике.

Товарищ Османов тоже направляется в Мексику вместе с группой специалистов, перед которыми была поставлена задача – превратить разрозненные отряды мексиканских повстанцев в регулярную революционную армию, не допустить возвращения к власти помещиков и капиталистов, неважно, посредством задуривания невежественного народа на выборах или военным путем. Еще эти специалисты должны были обеспечить быстрое и беспрепятственное переселение в мир иной мексиканских генералов, поскольку те, как гласит история, тоже не чурались обмана, подлога и убийства своих политических противников. Но все это еще было впереди, а пока беседа шла вокруг разных околомексиканских вопросов.

– Вот ты скажи, товарищ Османов, – допытывался у майора Семен Каретник, – что за люди такие мексиканцы, и с чем их едят.

– Обыкновенные люди, – с улыбкой отвечал Османов, – крестьянствуют, землю пашут, кто на своей земле, кто на помещичьей – арендатором или батраком. Правду ищут, как все, а когда их притесняют, то восстают на притеснителей с оружием в руках. Сейчас в Мексике два революционных вождя. На юге и в центре страны – это выходец из семьи бедных крестьян Эмилиано Сапата, а на севере, там, где граница с Америкой – Панча Вилья, сын батрака и повстанец со стажем. Когда ему было шестнадцать лет, то помещичий сын изнасиловал его старшую сестру. В ответ Вилья купил револьвер, застрелил отца насильника и убежал в горы, где позже присоединился к местным повстанцам.

– Боевой хлопец, – одобрительно хмыкнул Семен Каретник. – И сколько же сейчас ему годков?

– Да он постарше вас обоих будет, – ответил Османов. – Нестора вон на десять лет, а тебя, Семен, аж на пятнадцать. Он и в партизаны-то подался уже тогда, когда ты, Семен, только-только от мамкиной сиськи отвалился. Но на подмогу мы идем не к Панчо Вилье, а к другому революционному генералу – Эмилиано Сапате.

– А разве у революционеров, пусть даже они и мексиканцы, бывают генералы? – спросил у Османова Махно.

– Бывают, – ответил тот, – ведь слово генерал на латыни означает всего лишь «главный», или «основной», и не больше того. Кроме того, генералом Эмилио Сапату называют в основном его люди, а это – знак доверия, и достаточно весомый.

Но дело тут даже не в его «генеральстве», дело в том, что Эмилиано Сапата – это ключевой революционный лидер на юге и в центре Мексики, и если его убьют, то на мексиканской революции можно будет ставить жирный крест.

– А его должны убить? – спросил Каретник. – Ну, если так, тогда понятно…

– Нет, Семен, – покачал головой Османов, – ты не прав. Дело тут даже не в защите жизни конкретного человека, крайне необходимого для мировой революции. Эта задача, конечно, важная, но, можно сказать, побочная. Основная задача – помочь Вилье, Сапате, а также всем мексиканским революционерам объединиться и свергнуть иго помещиков и капиталистов. Ведь в чем основная слабость крестьянских повстанческих армий? Дело в том, что вступившие в них крестьяне желают воевать только в пределах своей округи и неохотно уходят далеко от дома. А если даже их и удается уговорить отправиться в дальний поход, то при первой же возможности они бросают позиции и возвращаются домой.

Если такое становится нормой, то с революцией можно прощаться, ибо регулярные или наемные контрреволюционные армии не имеют такого недостатка. Они способны концентрировать силы нескольких своих подразделений против одного революционного. А в случае, если они и потерпят неудачу, то тут же отступят туда, где их никто не будет преследовать. Одним словом, если не вмешаться в происходящее, то мексиканская революция обречена на поражение, как обречены на него все крестьянские повстанческие войны, одной из которых она, по сути, и является.

– Так значит, – задумчиво произнес Каретник, – если бы мы не приняли ваше предложение, а подняли бы хлопцев за анархию, то большевики с нами поступили бы так же?

– Это я сказал к тому, – ответил Османов, – что регулярные армии всегда имеют преимущество перед крестьянскими ополчениями. Так было испокон веков – еще со средневековой Жакерии и крестьянских войн в Германии.

Каретник, набычившись, посмотрел на Османова, но Нестор Махно только махнул рукой.

– Да ладно вам, Мехмед Ибрагимович, – вздохнул он, – да и ты, Семен, тоже уймись. Не поднимутся сейчас хлопцы, что хочешь ты делай, и все тут. Выбрал селянин советскую власть, как говорится, в исполнении большевиков, и прикипел к ней душой. Вот считай: землю товарищ Сталин селянину дал? Дал. Продразверстку божеским налогом заменил? Заменил. Солдат с фронта вернул? Вернул. Какое тут селянину «подняться». Тут только успевай по хозяйству поворачиваться, не до бунтов тут. Ну, разве уж встанут кто-то, головы забубенные, так они и так вместе с нами едут в эту Мексику наводить революционный порядок. Поэтому хватит на эту тему, и давай, товарищ Османов, расскажи нам лучше, как там в Мексике решается женский вопрос? Какие их дивчины из себя, какое они обращение любят? Хлопцы просили об этом разузнать подробней.

27 ноября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

До чего же богата земля наша талантами. И сколько этих самых талантов оказались за пределами России из-за Гражданской войны! Но в этом варианте истории полномасштабной войны вроде не намечается, и потому люди, которые должны будут в недалеком будущем стать гордостью нашего Отечества, останутся дома.

С одним из таких ученых, изобретателем телевидения Владимиром Козьмичем Зворыкиным, я сейчас сижу в моем кабинете и за чашкой чая степенно беседую о перспективах создания нового источника информации. Его учитель и соавтор в изобретении телевидения Борис Львович Розинг в настоящее время находится в Екатеринодаре, где занят нужным и полезным делом – созданием Кубанского государственного технологического университета. Мы решили его пока не трогать, а после того, как он закончит все свои дела на Кубани, вызвать в Петроград.

Между прочим, именно Розинг 9 мая 1911 года в своей лаборатории добился приема с помощью сконструированного им кинескопа изображения простейших фигур. Это была первая в мире телевизионная передача.

Зворыкин вместе с Розингом участвовал в проведении тех опытов, и в нашей истории после эмиграции в США создал-таки, хотя и примитивное, но телевидение. Кстати, и в военной области он отметился – Зворыкин работал над приборами ночного видения и авиабомбами с телевизионным наведением. И хотя для нас, людей из будущего, это было в прошедшем времени, такой талант, как Владимир Козьмич, будет весьма полезен.

Поначалу Зворыкин дичился, отвечал на мои вопросы односложно, словом, всем видом показывал, что он не горит желанием служить новой власти. И его можно было понять. Сын купца 1-й гильдии из Мурома, он в одночасье лишился всего. Местный совдеп наломал немало дров – отобрал в свою собственность дом Зворыкиных, конфисковал у его дяди кровных рысаков-производителей «на нужды революции». Отец Владимира Козьмича не выдержал всего происходящего и умер. Дядя Иван после того, как расстался со своими конями, наложил на себя руки. Тетушку Марию убили какие-то бандиты, позарившиеся на ее коллекцию икон. Да и самого Зворыкина, который был офицером царской армии, едва не пристрелили пьяные дезертиры.

Я попытался наладить контакт с Владимиром Козьмичем, заведя разговор о будущем изобретения Бориса Львовича Розинга. Поняв, что я разбираюсь в радиотехнике (ой зря он так подумал, ой зря!), Зворыкин постепенно оттаял и стал рассказывать о своих научных планах. Потом, видимо вспомнив о том, что сейчас происходит в России, тяжело вздохнул и сказал:

– Эх, Александр Васильевич, наверное, обо всем этом следует забыть. Кому сейчас нужны эти живые картинки? Люди думают о другом. Да и денег у новой власти вряд ли найдется…

– Владимир Козьмич, – ответил я, – тут вы не правы. Новая власть заботится об изобретателях, и для их работы готова изыскать необходимые средства и материалы. В частности, я хочу предложить вам создать группу, которая занялась бы работой над приемом и передачей изображения на расстоянии. Поверьте мне, за этим изобретением большое будущее. Ведь зрительное восприятие дает наибольший эффект. Можно прочитать о чем-либо в газете и увидеть фото. Можно просмотреть это же в синематографе, если удастся заснять все это. Но если у каждого в доме будет находиться прибор, который покажет свежую новость с соответствующим комментарием, то человек ощутит себя сопричастным ко всему происходящему в стране и мире. Не так ли?

– Ну вы, Александр Васильевич, и фантазер, – усмехнулся Зворыкин. – Я даже не могу представить себе подобные приборы. Хотя… – он неожиданно стал серьезным, – радиосвязь тоже не так давно казалась фантастикой. А сейчас можно с помощью мощного передатчика и высокой антенны связаться с другой радиостанцией, находящейся на удалении сотен верст от этого передатчика. Знаете, Александр Васильевич, – Зворыкин посмотрел мне прямо в глаза, – вот вы сейчас говорите со мной, а мне кажется, что вы своими глазами уже видели эти самые приборы, о которых вы только что рассказывали мне. Или я ошибаюсь?

«Ну вот, опять двадцать пять, – подумал я. – Придется теперь и Зворыкину рассказывать о нашем иновременном происхождении. А как иначе объяснить наши знания? И что он скажет, увидев наши ноутбуки и планшеты? Ведь Владимир Козьмич умный человек и сразу поймет, что это изобретения из совсем другого мира. Да и врать ему не хочется – как говорят: маленькая ложь рождает большое недоверие».

Я вздохнул и покосился на Зворыкина. Тот не сводил с меня глаз. Ну что ж, будем признаваться…

– Владимир Козьмич, вы в общем-то правы. То, что вы вместе с Борисом Львовичем Розингом пытаетесь сделать, уже существует. Только не здесь, а там, где телевидение стало обыденной вещью.

– То есть вы, Александр Васильевич… – от волнения Зворыкин вскочил со стула, – вы из будущего?!

– Именно так, Владимир Козьмич, именно так, – и жестом предложил Зворыкину снова присесть. – Скажу прямо, как и благодаря чему я со своими товарищами попал в 1917 год – неизвестно. Но факт имеет место быть – целая эскадра и тысячи людей мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, перенеслись из двадцать первого века в век двадцатый.

– Теперь мне многое стало понятно, – задумчиво произнес Зворыкин. – Разгром германцев у Моонзунда, эти странные летательные аппараты… Скажите, Александр Васильевич, а какой в вашем будущем политический строй? Монархия или республика? И удержались ли большевики у власти?

Я помялся. Длительная политинформация не входила в мои планы. По опыту введения в курс дела здешних хроноаборигенов я сделал один вывод – надо делать все это постепенно, без вываливания на собеседника вороха трудноперевариваемой им информации. Бывали, конечно, случаи, когда нужно действовать шоковым методом, но такое происходило нечасто.

– Владимир Козьмич, – сказал я, – давайте поговорим о вашей будущей работе. Ведь в нашей истории именно вы стали основоположником практического телевидения. Правда, осуществили все это вы не в России, а в Америке, куда уехали из-за начавшейся в нашей стране Гражданской войны. Да и возможности заниматься наукой у вас здесь не было…

– Понимаю, – задумчиво произнес Зворыкин, кивнув головой, – сказать по правде, у меня появлялись мысли покинуть Россию, ну хотя бы на время. Только в Париж, к Полю Ланжевену в Коллеж де Франс я не поеду. Вы ведь знаете – что сейчас творится в Париже?

Я знал. Фотографии, которые мы получили от наших агентов из Парижа, запечатлели почти полностью разрушенный город. Противоборствующие стороны не жалели там ни себя, ни прекрасной архитектуры города. В общем, что-то вроде неядерной Хиросимы.

– Александр Васильевич, – сказал Зворыкин, – мне хочется поработать над тем, что вы называете телевидением, в России. Если новая власть большевиков поможет мне и моему коллеге Борису Львовичу Розингу осуществить наши планы, то никуда я не поеду. Эх, если бы вы знали – как хотелось бы мне своими глазами увидеть вашу жизнь в России будущего! Вы мне расскажете о том, что произошло с нашей страной в вашей истории?

– Расскажу, Владимир Козьмич, обязательно расскажу. А пока я познакомлю вас с одним нашим прибором. И называется он ноутбуком.

Я подошел к сейфу, щелкнул ключом и достал оттуда обитый кожей чемоданчик, в котором лежал прибор из XXI века…

1 декабря 1918 года.

КВЖД, Харбин.

Площадь перед железнодорожным вокзалом.

Полковник Красной гвардии

Бесоев Николай Арсеньевич

Еще с лета, после разгрома вторгшихся в Забайкалье без объявления войны японских частей, местом временной дислокации нашей бригады стал Харбин. Ничего китайского в этом городе на тот момент не было. Поскольку, как и вся так называемая полоса отчуждения, Харбин находился в юрисдикции КВЖД и помимо китайской имел русскую полицию и администрацию. До середины июля прошлого года самым главным здесь был генерал-лейтенант Хорват.

Наши местные революционеры считают, что он великий коррупционер и редкая контра, но, на мой взгляд, коррупционер он так себе – берет строго по чину. До по-настоящему брутальных парней ему очень далеко, к тому же ворует господин Хорват с прибылей, а не с убытков, как наши «реформаторы» девяностых.

Все хозяйство на самой КВЖД и в зоне отчуждения отлажено, как часы. Чего у Дмитрия Леонидовича не отнять – управлять хозяйством он умеет, пусть и не без пользы для себя. В связи с этим я не удивился, когда после некоей душеспасительной беседы мой бывший командир, товарищ Бережной, оставил Хорвата в той же должности и на том же месте, только слегка обкорнав ему полномочия. Теперь всей охраной и обороной КВЖД ведаю я, и мне же подчиняется то, что осталось от Заамурского округа пограничной стражи.

Есть у господина Хорвата и некоторое политическое чутье, позволившее ему не вляпаться в авантюры, вроде семеновской. В принципе, он готов сотрудничать с любой властью и любым должностным лицом. Например, как только моя бригада встала в Харбине на временную дислокацию, я сразу же стал вхож в дом управляющего КВЖД. Положение обязывает. К тому же образование, полученное мною в средней школе и военном училище, позволяет мне не ударить в грязь лицом и достойно представлять Красную гвардию в этом буржуазном гнезде.

Кроме всего прочего, генерал Хорват имеет связи в среде, как у нас говорили, крупных предпринимателей, в том числе и китайских, что позволяет ему быть в курсе разных политических течений. Ведь помимо нашей, чисто российской политики, со всеми ее революциями, контрреволюциями и прочими интригами, имеет место быть и местная китайская специфика, которая начиналась с того, что единого Китая как такового в настоящий момент нет.

Последний диктатор единого Китая генерал Юань Шикай, человек способный, но крайне подозрительный и жестокий, умер от уремии два года назад. Его бывшие подчиненные, контролировавшие старые, еще имперские вооруженные силы, называемые Бэйянской армией, перегрызлись между собой, разбившись на три военно-политические группировки, именуемые по местной традиции кликами.

Таких клик, насмерть воюющих между собой и с буржуазно-демократическим гоминдановским правительством в Нанкине, было три: Чжилийская, Аньхоньская и Фэньтяньская. Это как если бы у нас в России после падения монархии Романовых помимо большевиков в Москве имели бы место Юденич в Петрограде, Деникин на Юге и Колчак в Сибири, причем весь геморрой гражданской войны растянулся бы лет на пятнадцать-двадцать. Так вот, одна из этих трех клик, Фэньтяньская, базируется как раз на территории КВЖД, или точнее, КВЖД проходит через земли тех провинций, которые фэньтянские[22] милитаристы считают своей базой.

В этой самой фэньтянской клике сейчас рулил генерал Чжан Цзолинь, которому наше присутствие на КВЖД совсем не нравилось. Он был бы не прочь наложить лапу и на имущество железной дороги и на ее доходы, а также заполучить то политическое влияние, которое дает транспортная магистраль, охватывающая практически всю Маньчжурию.

В нашей истории до открытого конфликта с Советской Россией из-за КВЖД дошел только его сын Чжан Сюэлян по прозвищу «молодой маршал», и случилось это лишь в 1929 году, то есть одиннадцать лет спустя. Тогда дело кончилось конфликтом на КВЖД, в котором советская сторона сначала долго терпела унижения со стороны распоясавшихся бандитов, а потом быстро и решительно разгромила вооруженные силы фэньтянцев, что через два года спровоцировало японцев на захват этого региона.

Но мы своими активными действиями, начавшимися еще год назад, пришпорили историю. Во-первых, правительство Сталина и наркоминдел Чичерин никогда не выпускали чего-либо похожего на «Ноту Карахана», в которой в нашей истории РСФСР отказалась от суверенитета над КВЖД. Еще чего! Товарищ Сталин «кемскими волостями» не разбрасывается. Он знает, что потом собрать разбросанное будет невероятно сложно. Сам Карахан, говорят, сидит на чемоданах и ждет, куда его зашлют консулом – в Колумбию или сразу на остров Пасхи? Оттуда Родиной не поторгуешь.

В этой реальности Советская Россия обладает в отношении КВЖД теми же полномочиями, что и Российская империя в царские времена. В том числе у нее есть право держать для охраны железной дороги, зданий и сооружений Заамурский пограничный военный округ в составе шести пехотных, шести кавалерийских полков, четырех конно-горных батарей и одной железнодорожной бригады четырехполкового состава. Вследствие этого фэньтянские милитаристы чувствуют себя униженными и оскорбленными, находящимися в постоянном состоянии фрустрации, и от этого их тянет на подвиги. А инстинкта самосохранения у вчерашнего хунхуза, коим Чжан Цзолинь был до 1902 года, никогда и не было.

Одним словом, несколько дней назад, вечером, я в частном порядке получил от генерала Хорвата приглашение прибыть на вечеринку с танцами. Дарья осталась дома, а я пошел, имея в виду отметиться, оказать уважение хозяину, а потом откланяться, чтобы как можно скорее вернуться домой к жене. Пошел и, как оказалось, не зря. Вся эта вечеринка и была затеяна как прикрытие для моей тайной встречи с одним из деловых партнеров Хорвата, пожилого китайца, неплохо владеющего русским языком. Сообщение этого человека было немногословным.

– Господин Бесоев, – почтительно поклонившись, сказал этот человек, пожелавший остаться неизвестным, – должен вам сказать, что генерал Чжан находится в бешенстве от вашего присутствия на его земле и приказал своим людям внезапно напасть и перебить русских солдат. Операция назначена на первое декабря. Вы можете мне не верить, но тогда последствия для вас будут тяжелыми. Люди Чжана очень хорошо умеют, как это говорится, резать, а у вас есть молодая жена и маленький сын. Имейте это в виду.

– Спасибо вам за предупреждение, уважаемый, – я поклонился в ответ, – только скажите, пожалуйста, как вас зовут и почему вы сообщили нам эту информацию.

– Зовут меня господин Никто, – улыбнулся китаец, – а сделал я это потому, что с вами, русскими, гораздо приятнее иметь дело, чем с нашими генералами. Если Чжан влезет сюда, то он все испортит, и тогда мне придется идти и просить милостыню. Я понимаю, что вы, молодой человек, не в очень высоком чине, но у вас есть решительный начальник, и я надеюсь, что он сделает правильные выводы.

– Уважаемый «господин Никто», – сказал я и улыбнулся, вспомнив персонажа Богомила Райнова, – думаю, что вам не придется просить милостыню, потому что я немедленно доложу о нашем разговоре моему начальнику.

– Спасибо, господин Бесоев, – сказал китаец, еще раз почтительно склонив голову, – я вижу на вашем лице знаки величия, начертанные самой судьбой. Желаю вам всего наилучшего.

Он вышел из комнаты, где мы беседовали, и как в воду канул. А я позвонил от гостеприимного хозяина в расположение бригады и вызвал авто с конным сопровождением. Гулять в одиночку с такими сведениями по ночным улицам, даже с моей подготовкой, я счел слишком рискованным. Тут на родине ушу, кунг-фу и прочих восточных единоборств у каждого второго бандита подготовка не хуже моей.

Но никто нас не попытался остановить – видимо, господа милитаристы еще не знали, что у них где-то «течет», и спокойно занимались подготовкой своего заговора. Но это они зря, потому что через полчаса после моего прибытия в бригаду, во Владивосток, на имя генерала Бережного ушла шифрованная телеграмма. А вскоре части Красной гвардии, дислоцированные в полосе КВЖД, были подняты по тревоге. Упреждающий удар – это лучшее средство от внезапных нападений. Мы начали разоружать китайские части и ликвидировать полицейские участки, подчинявшиеся генералу Чжану. Все было зачищено до белых костей, ибо восстановленные нами органы госбезопасности занимались не только казнокрадами и японскими шпионами, но и милитаристами тоже.

Поскольку на дворе стоит еще бесхитростный век, то доказательства подготовки к вероломному нападению на наши части нашлись почти что сразу. Товарищ Бережной двинул свой корпус из Владивостока к Харбину. И уже здесь я узнал, что ЦК ВКП(б) приняло решение о провозглашении буферного независимого государства под названием Северо-Маньчжурская народная республика.

А сегодня утром, на митинге у железнодорожного вокзала, Вячеслав Николаевич зачитал декларацию о создании нового государства. Насколько я понимаю, после некоторой эволюции эта республика перестанет быть народной, превратившись в советскую. А потом, наряду с прочими территориями, никогда до того не входившими в состав Российской империи, она обретет статус «союзная», став частью большого Советского Союза, увеличив территорию большой исторической России.

6 декабря 1918 года.

Япония. Токио. Дворец императора «Кодзё»

Вопрос, который обсуждался сегодня в присутствии императора Японии, был по-настоящему судьбоносным. Быть или не быть Империи как таковой, а если и быть, то в каких границах?

Исходя из серьезности обсуждаемого, император Ёсихито пригласил к себе всего трех человек: премьер-министра маршала Тэраути Масатакэ, адмирала Томосабуро Като – морского министра Японии, и министра иностранных дел Симпэй Гото. Вчерне этот вопрос уже обсуждался здесь в конце октября 1918 года. Тогда, после длительных обсуждений, было принято решение – тщательно проработать план дальнейшей экспансии Японии, исходя из того, что Южный вариант более предпочтительный. К тому же следовало немного подождать дальнейшего развития боевых действий в Европе. И, уже исходя из полученной информации, снова вернуться к этому вопросу.

Сегодня настал тот самый момент, когда необходимо было принять окончательное и бесповоротное решение. Дальше оттягивать момент вступления Японии в войну было уже нельзя. Промедление стало воистину смерти подобно.

– Ваше императорское величество, – на правах старшего по должности начал совещание маршал Тэраути Масатакэ. – Мы, ваши почтенные слуги, смиренно ждем от вас вашего божественного указания – обнажить ли наши мечи, дабы обрушить их на головы врагов Японии, или смиренно ждать, храня мир и спокойствие вокруг нашей Империи? Любое ваше решение мы воспримем как приказ, который является законом для каждого вашего подданного.

– Тэраути-сан, – задумчиво произнес император, – а как вы считаете, следует ли нам начать боевые действия, а если да, то кто станет нашим врагом?

– Ваше императорское величество, – маршал почтительно поклонился своему монарху, – боевые действия нам придется начать в любом случае. Иначе, если мы их не начнем, то их начнут наши противники, коих у Страны восходящего солнца предостаточно. Насчет же направления нашей экспансии мы говорили в вашем присутствии с адмиралом Като. Он настаивал на Южном варианте, я же не отвергал и Северный вариант.

Адмирал Томосабуро Като согласно кивнул, подтверждая слова маршала.

– Да, ваше императорское величество, я и сейчас готов отстаивать свое мнение. Причем сейчас с большей уверенностью, чем тогда.

– А что изменилось за это время? – поинтересовался император. – У вас появилась дополнительная информация?

– Да, ваше императорское величество, – ответил морской министр Японии. – И я хочу познакомить с ней всех здесь присутствующих.

Адмирал открыл портфель, с которым он пришел на это совещание, и достал оттуда большой плотный конверт.

– Ваше императорское величество, господа, – начал Томосабуро Като, – все это время агенты разведки нашего императорского флота прилагали все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы получить необходимую информацию о расстановке сил в водах, прилегающих к нашей Империи. И они сумели в этом деле преуспеть. Прежде всего, им удалось раздобыть фотографии кораблей той самой таинственной эскадры адмирала Ларионова. Вот они…

Достав из конверта стопку фотографий, адмирал с почтением разложил их на черном лаковом столике перед императором. Тот, несмотря на все старания, не сумел сдержать возглас изумления. Ничего подобного ему видеть еще не приходилось. Больше всего императора Ёсихито поразило фото огромного корабля с задорно задранным носом, и палубой, напоминающей ипподром. На палубе были видны какие-то летательные аппараты.

– А вот, ваше императорское величество, фото аэропланов, которые базируются на этом корабле, который является плавучим аэродромом.

Адмирал из того же бездонного конверта достал несколько снимков, на которых хорошо были видны удивительного вида аэропланы, с хищными силуэтами, напоминающими острие копья. Здесь же были фото летательных аппаратов с чем-то вроде крыльев огромных мельниц.

– Ваше императорское величество, – произнес адмирал Като, – каждый из этих аэропланов может летать с огромной скоростью на огромные расстояния и нести множество бомб, попадающих в цель с необычайной точностью. А вот русская суперсубмарина, – он указал на другую фотографию. – Мы много слышали о ней, но видим ее впервые. Как мне сообщил источник в русском военно-морском флоте, – этот подводный монстр может погружаться на огромную глубину и находиться там сутками напролет. Его торпеды не оставляют следа на поверхности воды и без промаха поражают вражеские корабли. В общем, проанализировав эти фото и тактико-технические характеристики кораблей эскадры адмирала Ларионова, был сделан однозначный вывод – любой флот любой страны мира обречен на поражение, столкнувшись с новыми кораблями русских.

На какое-то время в зале, где проходило совещание, воцарилась тишина. Маршал Тэраути Масатакэ единственной своей рукой перекладывал с места на место фото и с изумлением качал головой.

– Адмирал, – наконец спросил он, – а вы уверены, что все эти фото не подделка? И не подсунули ли вам эти фото агенты русской разведки?

– Тэраути-сама, – адмирал Като с почтением поклонился маршалу, – эти фото подлинные. Наши агенты сумели завербовать высокопоставленных офицеров русского военно-морского флота, от которых мы и получили эти фото. Не задешево, конечно. Но для того, чтобы удостовериться в том, что такие корабли существуют, эти офицеры провели наших агентов под видом мастеровых к пирсам, где стоит большая часть эскадры Ларионова. Они даже потрогали руками их летательные аппараты и убедились, что они не театральная бутафория, а изготовлены из металла.

– Вот, значит, как, – император покачал головой, – а если и боевые машины, с которыми, как я слышал, русские сумели разбить лучшие войска Германии, такие же совершенные, как и их корабли…

– Ваше императорское величество, – адмирал Като снова запустил руку в конверт, – мои агенты сумели раздобыть фото и сухопутных боевых машин русских. Вот они…

И он разложил на столе снимки танков, БМП, САУ, бронемашин и артиллерийских орудий. Позабыв обо всем, маршал Тэраути схватил их и начал внимательно разглядывать.

– Ну, и что вы скажете обо всем этом, маршал? – поинтересовался император. – Вы до сих пор сомневаетесь в том, что все эти страшные орудия убийства существуют на свете?

– Ваше императорское величество, – Тэраути, похоже, сумел взять себя в руки и снова обрести душевное спокойствие. – Я могу сказать лишь одно – с армией, у которой есть на вооружении такие боевые машины, воевать невозможно. Поэтому вариант экспансии у Империи остается лишь один – на юг!

– Я полностью согласен с вами, Тэраути-сама, – почтительно кивнул адмирал Като. – Я обсуждал этот вопрос с моими офицерами штаба, и они единодушно высказались за Южный вариант. Мне очень приятно, что теперь между флотом и армией нет прежних разногласий, и мы совместными усилиями завоюем для нашей Империи достойное место под солнцем.

Император, с любопытством слушавший своего морского министра, удовлетворенно кивнул головой. Ему уже порядком надоели постоянные дрязги между армейцами и моряками. Император прекрасно понимал, что в одно мгновение между старыми соперниками не воцарится согласие, но общая задача, которую они теперь станут выполнять, заставит их действовать сообща.

– Ваше императорское величество, – адмирал Като с почтением обратился к своему монарху, – хочу сообщить вам еще некоторую весьма любопытную информацию, полученную моими агентами в Петрограде. Одному из них удалось встретиться с одним из высокопоставленных чиновников нового русского правительства. Это некто Тамбовцев, глава учреждения, которое занимается пропагандой и информацией. Он фактически является министром в правительстве Сталина, или, как они сейчас называются, народным комиссаром. Самое же главное, что Тамбовцев – человек из эскадры адмирала Ларионова. Мой агент тщательно опросил своих старых знакомых из числа чиновников бывшего царского правительства, а также их оппонентов – членов партии кадетов и эсеров. Так вот, никто из них до осени прошлого года о Тамбовцеве ничего не слышал. А сейчас он считается одной из самых значимых фигур в большевистском правительстве Сталина.

– А что может сказать о нем министр иностранных дел? – император повернулся в сторону Симпэя Гото. – Вам что-нибудь известно о людях, которые ныне вершат судьбу России?

– Ваше императорское величество, – глава японского внешнеполитического ведомства согнулся в почтительном поклоне. – Так как между нашими странами в данный момент фактически отсутствуют дипломатические отношения, очень трудно понять – кто в правительстве господина Сталина является той фигурой, которая решает вопросы взаимоотношений России с другими государствами. Да, формально пост министра иностранных дел там занимает господин Чичерин, но, как мы установили, фактически политикой руководят люди, появившиеся вместе с эскадрой Ларионова. Командующий русскими вооруженными силами на Дальнем Востоке генерал Бережной – тоже из их числа.

– Я понимаю вас, – задумчиво кивнул император, – но, как бы то ни было, нам надо как-то налаживать отношения с нашим соседом. Ведь, если мы начнем нашу экспансию на юг, то Россия может ударить нам в спину. И мы тогда будем вынуждены вести войну на два фронта. А это может закончиться поражением Империи.

– Ваше императорское величество, – снова вступил в разговор адмирал Като. – Мой агент, сумевший встретиться с господином Тамбовцевым, попытался, естественно, не напрямую, выяснить возможную реакцию России в случае нашего вооруженного конфликта со странами Антанты. Как оказалось, Тамбовцев неплохо разбирается в текущих международных событиях. Он, правда, тоже не дал четкого ответа на наши намеки. Как рассказал агент, Тамбовцев чем-то напоминает нашего бога удачи Эбису – такой же улыбчивый и неунывающий. Ему еще бы рыбу в руки[23], и тогда сходство будет полным.

Несмотря на серьезность обсуждаемого вопроса, все присутствующие заулыбались – они на мгновение представили этого русского в виде всем памятного божка из японского пантеона.

– Так вот, ваше императорское величество, – продолжил адмирал Като, – господин Тамбовцев, словно Эбису, терял на время слух и не слышал вопросы, которые задавал ему мой агент. Но, как оказалось позднее, он все понял и в конце этой беседы внимательно посмотрел в глаза своему собеседнику, после чего сказал: «Наверное, только японцы и русские умеют видеть и слышать в рисунках и словах гораздо больше, чем остальные народы мира. Видимо, мы воспринимаем все увиденное и услышанное не только глазами и ушами, но и душой. Я попрошу вас принять в подарок одну открытку. Возможно, что вам захочется показать ее уважаемым людям в вашей стране. Поищите в том, что на ней написано и изображено, второй, глубинный смысл. Думаю, что он поможет тем, кто увидит эту открытку, понять наши мысли и наши планы на будущее…»

– И что же было изображено на этой открытке? – спросил император. – Надеюсь, адмирал, вы взяли ее с собой?

– Да, ваше императорское величество, взял, – ответил Като. – Вот она.

Адмирал вытащил из своего, казалось, бездонного конверта небольшой бумажный прямоугольник и с поклоном протянул его императору.

Тот с любопытством посмотрел на открытку. На одной ее стороне была изображена гора, вершину которой покрывали снега и льды. На другой стороне что-то было написано по-немецки, угловатым готическим почерком.

– Что это за гора, адмирал? – спросил император. – Вы не пробовали узнать – в какой части света сделана эта фотография?

– Мы определили местонахождение этой горы, ваше императорское величество, – ответил адмирал Като. – Это гора Святого Ильи на Аляске. Впервые из европейцев ее увидел русский путешественник Витус Беринг в 1741 году.

– Вот как, – император задумчиво покачал головой. – А что написано на обратной стороне открытки?

– На обратной стороне написаны слова, произнесенные когда-то германским канцлером Отто фон Бисмарком. Их можно перевести примерно так: «Не надейтесь, что, единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами. И когда они придут – не надейтесь на подписанные вами иезуитские соглашения, якобы вас оправдывающие. Они не стоят той бумаги, на которой написаны. Поэтому с русскими стоит или играть честно, или вообще не играть».

– Вы что-нибудь поняли, адмирал? – спросил император. – Что хотел сказать этот господин Тамбовцев, передав вашему агенту открытку с этой странной надписью?

– Ваше императорское величество, – почтительно ответил морской министр, – смею напомнить вам, что Аляска, на которой находится гора Святого Ильи, когда-то была территорией Российской империи. И лишь в 1867 году она была продана САСШ.

– Я, кажется, понял, что хотел сказать этот русский Эбису, – улыбнулся император. – Он ненавязчиво дал понять, что русские претендуют на территорию, которую они потеряли пятьдесят лет назад. Ведь американцы наверняка при купле-продаже Аляски их обманули.

– Ваше императорское величество, – почтительно произнес адмирал Като, – точно не известно, но ходили слухи, что американцы в своей обычной манере не выплатили русским всю сумму за уступленную им территорию.

– Тогда я им не завидую, – произнес император. – Мне понятно одно – надо как можно быстрее установить нормальные дипломатические отношения с новым русским правительством. И к тому времени, когда наши доблестные армия и флот начнут свой великий поход на юг, русские должны стать нашими союзниками. Даже если нам придется сделать некоторые территориальные уступки в их пользу. Потеряв немногое, мы выиграем намного больше. Всё, господа, я хочу побыть один и как следует обдумать то, что мне удалось сегодня узнать. До свидания.

Часть 4

Утро нового мира

10 декабря 1918 года.

Петроград. Малая Морская улица, д. 24. Гостиница «Англетер».

Джозеф Хант, 20 лет, бакалавр и джентльмен,

сын еврейских эмигрантов из России и посланец

американского миллиардера Эндрю Мэллона

Если вы хотите приехать из богатой и сытой Америки в охваченную лихорадкой большевизма Советскую Россию, то нет ничего проще. Вы садитесь в Нью-Йорке на собственную яхту и плывете в Мурманск… Нет, без личной яхты никак! В Европе идет война, континент разрезан линией фронта пополам, и пассажирские пароходы из Америки ходят исключительно в порты стран Антанты. Но в Советскую Россию оттуда не попасть.

Правда, можно доплыть до нейтральной Испании, а уже оттуда на корабле контрабандистов отправиться в оккупированную бошами Геную. При этом вас может поймать французская береговая охрана, после чего вы вдоволь насидитесь во французской тюрьме, быть может, даже в том знаменитом замке Иф…[24]

Ах, вам это тоже не подходит! Тогда есть еще один путь. Сначала надо доехать на поезде до Сан-Франциско, там сесть на пакетбот – транспацифик до Иокогамы. Оттуда с попутным трампом переправиться во Владивосток, а далее на поезде по Великому Сибирскому пути до самого Петрограда.

Но говорят, что Великий Сибирский путь уже не тот, знаменитые экспрессы с тех пор, как отменили царя, уже не ходят, а сборный поезд из теплушек и плацкартных вагонов может тащиться через всю Россию и месяц, и два. При этом совершенно не факт, что вас не снимут с этого поезда и не расстреляют как шпиона какие-нибудь местные власти, которым не указ даже большевистское начальство в Петрограде. Что, так вы тоже не хотите? Сдаетесь? Вот то-то же!

А между прочим, путь из Нью-Йорка в Петроград относительно легок и безопасен. Правда, для этого путешествия, помимо своего родного американского паспорта, вы должны будете обзавестись еще и нейтральным документом, например парагвайским или аргентинским. А лучше всего швейцарским, но это очень дорого стоит. Если швейцарский паспорт вам не по карману, сойдет и аргентинский.

Итак, садитесь на пароход в Нью-Йорке и плывете в Бордо. Там, предъявив американский паспорт (все вокруг вас будут сама любезность), сходите на берег и садитесь в поезд до… Базеля. Правильно, Швейцария – нейтральная страна, открыты и ее границы с обеими воюющими сторонами. В Базеле вы пересаживаетесь в поезд до Берлина и на границе рейха предъявляете пограничнику свой нейтральный паспорт, неважно какой, но нейтральный.

Но предупреждаю – если вы перепутаете паспорта и покажете американский, то в лучшем случае вас просто не пустят в рейх, а в худшем вы загремите уже в немецкую тюрьму.

По приезде в Берлин вы садитесь в поезд до Риги, точнее, в прицепной вагон до Петрограда. В Русской Прибалтике живет много немцев, и поэтому сразу же по окончании войны между Советской Россией и Германией возобновилось довольно интенсивное железнодорожное движение. В Риге ваш вагон перецепят к поезду до Петрограда. Еще сутки – и вы у цели.

Но и это еще не всё. В Петрограде вам предстоит повстречаться с НКВД… То есть встретитесь вы с этим учреждением еще на границе с Германией, но всерьез вами займутся уже на месте вашего постоянного пребывания. Господа из тайной полиции большевиков побеседуют с вами, и не один раз. Их будет интересовать всё: начиная с того, кто были ваша папа и мама, и заканчивая целью вашего визита в Советскую Россию.

Потом за вами начнут следить. Шпики будут ходить за вами по улицам, персонал в гостинице, который весь работает на НКВД, будет подслушивать ваши разговоры и подглядывать за вами в замочную скважину. А еще в этом Петрограде на НКВД работает каждая шлюха, неважно дешевая или дорогая, и каждый карманник, который тут же отдаст украденные у вас вещи кровавым большевистским опричникам… Что, поверили? Ха-ха-ха!

Мой вам совет – не читайте на ночь американские газеты, а то вам будут сниться кошмары. А если серьезно, то никакого НКВД в Петрограде я не заметил. Только любезный молодой человек на Балтийском вокзале проштемпелевал мой аргентинский паспорт, посоветовав поселиться в гостинице «Англетер», самой лучшей гостинице в этом, как я уже говорил, охваченном большевистской лихорадкой городе.

Кстати, Петроград – город как город, для среднего обывателя будет безопаснее Нью-Йорка. Ночью тут уже не стреляют, как это расписывали наши репортеры в газетах, и можно совершенно спокойно ходить ночью в одиночку и без оружия. Единственно, кто вам может встретиться – это ночной патруль, и поэтому на такой случай необходимо иметь с собой документы. Если все будет в порядке, то вас отпустят, да еще и извинятся.

Портье в гостинице сказал мне, что когда бандитов, пойманных с поличным на грабежах, начали расстреливать прямо на месте преступления, то уличная преступность сразу же пошла на спад. Но даже без уличной преступности и с вежливыми патрулями я среди зимы ни за что не отправлюсь бродить по ночному городу, разве что в случае особой необходимости. Одним словом, несколько раз прогулявшись по городу и убедившись, что он лишен всяческих признаков творящегося в нем Апокалипсиса, я решил, что пора приступать к выполнению основного задания, ради которого я и приехал в этот город, оставив позади половину земного шара.

Мистер Мэллон, отправляя меня в Советскую Россию, дал мне список из двух десятков людей, к которым я мог бы обратиться, и целую стопку рекомендательных писем. Но действительность оказалось гораздо печальнее, чем мне это виделось из Нью-Йорка. Большинство видных большевиков с американским прошлым, с кем мне рекомендовали встретиться, были уничтожены Сталиным в ходе схватки за власть между двумя большевистскими фракциями. Это произошло год назад. Едва дорвавшись до власти, новоявленный диктатор принялся расстреливать своих бывших соратников из пулеметов и рубить шашками.

На случай, если я не найду поддержки в кругах большевистских руководителей, мне дали контакты для связи с главарями солидных петроградских скупщиков краденого, еще с довоенных времен имевших связи со своими коллегами по ту сторону океана. По моей просьбе эти люди могли бы организовать налеты на дома владельцев крупных частных коллекций, которые большевики пока еще не догадались конфисковать.

Правда, при этом возникает два вопроса: как долго на это будет спокойно взирать господин Дзержинский, который уже доказал, что умеет наводить идеальный порядок. И второй вопрос – как потом добычу провезти через границу. Ведь даже в Финляндии она теперь настолько плотно перекрыта, что через нее не проскочит и мышь.

Нет, уголовников лучше всего оставить на самый крайний случай. Ведь наверняка люди из ближнего окружения господина Сталина не откажутся получить вполне приличное вознаграждение за посредничество. Мистер Мэллон может предложить им столько, сколько они захотят. У него к новым властям есть деловое предложение. Они ему – сокровища Романовых, а он им – любые американские товары по списку, невзирая ни на торговые блокады, ни на запреты на торговлю. Частная инициатива у нас в Америке превыше всего. Но и к господину Тамбовцеву, Ларионову, Красину и прочим войти просто так, с улицы, тоже невозможно. Посредник между мной и одним из этих людей мне обязательно нужен.

Но, по счастью, некоторые люди из первого списка мистера Мэллона, побывавшие в американской эмиграции, не только не погибли или сгинули бесследно в большевистских застенках, но сумели даже неплохо устроиться в правительстве Сталина. Например, мистер Людвиг Мартенс, когда-то неплохо знавший мистера Троцкого-Бронштейна. Как мне удалось узнать, он занимает достаточно высокий пост. Людвиг Мартенс – заместитель председателя Петроградского Совета народного хозяйства. Правда, мне не совсем понятно – чем занимается это учреждение…

12 декабря 1918 года.

Петроград. Исаакиевская площадь.

Первый Петроградский дом Советов

(бывшая гостиница «Астория»).

Людвиг Мартенс, 43 года, российский

революционер немецкого происхождения,

советский общественно-политический

деятель и инженер

Не так давно мы все без особой помпы отпраздновали первую годовщину нашей большевистской революции, неофициально называемой Октябрьской. Ее назвали так в противовес Великой французской революции, которая превратилась в многолетнюю кровавую чехарду. Наша же революция прошла, как бы это сказать, управляемо и почти незаметно.

Единственной кровавой послеродовой судорогой для нее стал мятеж Троцкого-Свердлова, в котором в основном участвовали товарищи, которые, как и я, приплыли вместе с Троцким из Америки. Уж очень сильно некоторым нашим «американцам» не понравились люди, которые встали во главе Советской Республики, сразу после того, как господин Керенский добровольно сдал власть товарищу Сталину. Слишком уж старорежимными по духу они показались пламенным революционерам, только что вернувшимся из эмиграции. Но вполне возможно, что эти люди не понравились тем американским деловым кругам, которые финансировали деятельность Троцкого.

Я, как человек с инженерным образованием, довольно легко нашедший в Нью-Йорке работу по специальности, чувствовал себя финансово независимым, а потому старался держаться в стороне от мышиной возни, которую затеяли Троцкий и его камрады. Однако вскоре после свержения в России монархии мне предложили место на направлявшемся в Петроград пароходе «Кристианиафьорд», рейс которого финансировали деловые круги – сплошь родственники Троцкого и Свердлова. По прибытии в Россию я снова отошел от этой компании и занял выжидательную позицию.

За время путешествия я смог достаточно хорошо изучить натуру Троцкого и был по его поводу полностью согласен с товарищем Сталиным, который сразу назвал этого человека «красивой ненужностью». Надо заметить, что дальнейшие события полностью подтвердили эту оценку, потому что организованный Троцким мятеж полностью провалился, а он сам, его окружение и привлеченные в качестве основной ударной силы люмпен-пролетарии были уничтожены пулеметами Красной гвардии и шашками перешедших на сторону советской власти казаков. Вот и всё об этих людях, потому что после того, как все они канули в небытие, революция получила возможность спокойно развиваться эволюционным путем.

Зато моя карьера пошла в гору. Как ни странно, вскоре после мятежа Троцкого и его приятелей меня нашли люди товарища Сталина и предложили мне работу заместителем начальника отдела по изобретениям Высшего Совета народного хозяйства Петрограда. При этом они сразу же объяснили, что не считают меня соучастным с теми, кто состоял в команде Троцкого. А недавно я стал начальником этого же отдела и уже посчитал, что та история полностью забыта. Но, как оказалось, она забыта, но не всеми.

Но все по порядку. Сегодня я, как обычно, пришел на службу в Первый Петроградский дом Советов (бывшая гостиница «Астория»), в помещение, где располагался отдел, которым руководил. Но не успел я устроиться на своем рабочем месте и разложить на рабочем столе все необходимые для текущих дел бумаги, как секретарь доложил, что меня спрашивает какой-то хорошо одетый господин, подобно мне приехавший в Петроград из Америки.

Сказать честно, я был в недоумении. Конечно, в Америке у меня оставались добрые знакомые, которые могли обратиться ко мне, попав в Петроград. Но, насколько мне было известно, никто из них в Петроград не собирался, потому что пока в Европе шла война, работы высококвалифицированным инженерам хватало и в самой Америке.

Впрочем, когда эта война закончится нулевой ничьей, должен наступить жестокий экономический кризис. Дело в том, что европейские страны Антанты давно уже исчерпали свои наличные средства, и сейчас американская промышленность снабжает их всем необходимым для войны в кредит. А кредиты, как известно, выданы банками под залог будущих контрибуций. Не будет контрибуций – вся система лопнет, как мыльный пузырь, и безработные инженеры толпами побегут из Америки в поисках лучшей жизни.

Но сейчас еще не время для этого. Возможно, что это один из наших американских товарищей, которого плотно прижала полиция, и он решил найти временное убежище в России, как мы когда-то находили его в Америке?

Но это оказался совсем не наш товарищ, а скорее наоборот. На визитной карточке, которую предъявил мне этот господин, было написано: «Мистер Джозеф Хант, бакалавр и джентльмен, представитель по вопросам культуры мистера Эндрю Меллона, миллионера и мецената». Ну и, естественно, никаким американцем этот Джозеф Хант не был. Скорее всего, сей бакалавр был выходцем из еврейского местечка в черте оседлости.

Я – интернационалист и отношусь ко всем нациям с уважением. Но мне очень не нравится, когда кто-то отказывается от своих предков. Мистер Хант чем-то был похож на окружение Троцкого, с которым мне пришлось общаться во время моего путешествия на «пароходе революционеров». Те точно так же были уверены в том, что они перехитрят в России простаков-русских и сделают там хороший гешефт.

Этот персонаж точно так же был уверен в том, что он умен, неуязвим и непогрешим, и что, имея в кармане толстую пачку долларов, он может делать в нашей стране все, что захочет.

А хотелось ему немало – он мечтал добраться до сокровищ культуры, которые хранились в музеях Петрограда и в частных коллекциях русской знати. Он хотел приобрести все это за доллары и вывезти в САСШ, где, как я успел убедиться, жителей Нового Света меньше всего интересовали картины, скульптуры и прочие предметы искусства как таковые. Они больше ценили их как товар, на котором можно сделать бизнес. Кроме того, мистеру Ханту нужны были разрешения на вывоз своей добычи за пределы России.

Почему-то считая, что я поспешу выполнить его просьбу – скорее, приказ – этот наглец потребовал, чтобы я свел его с товарищем Тамбовцевым, адмиралом Ларионовым, товарищем Красиным и даже с самим товарищем Сталиным. Мол, у него к этим господам есть весьма серьезное деловое предложение, от которого они не смогут отказаться. К тому же вместо оплаты долларами он может организовать бартер на любые американские товары в объемах, достаточных для личного пользования означенных господ.

М-да, много я видел наглецов, но такого… Конечно, я вряд ли сумел бы помочь этому мистеру, потому что я не вхож к означенным товарищам, а уж тем более к товарищу Сталину. Однако у меня возникла идея познакомить этого типа с товарищем Дзержинским. Благоустроенная камера во внутренней тюрьме НКВД вполне подойдет для ведения подобных «деловых переговоров» ничуть не хуже, чем любое другое место. Да и наглецов на место тоже ставить надо.

Хорошо, так и поступим. Объясняю этому мистеру Ханту, что, дескать, быстро такие дела в Советской России не делаются, и означенные господа – люди занятые. Так просто к ним пробиться невозможно. Пусть заглянет ко мне через неделю.

Кивнув, посланец мультимиллионера ушел. Едва за ним закрывается дверь, я говорю своему секретарю: «Фройлен Зина, я занят и попрошу меня не беспокоить». Потом, сняв трубку телефона, говорю:

– Барышня! Дайте мне, пожалуйста, НКВД, экономический отдел. Спасибо…

15 декабря 1918 года.

Мексика. Порт Веракрус.

Майор Османов Мехмед Ибрагимович,

советник командира добровольцев-анархистов

Нестора Махно

Ну, вот мы и в «Хопре»! Точнее, в Мексике, где уже который год идет вялотекущая гражданская война, перемежаемая набегами «гринго». Внести перелом в боевые действия должна Крестьянская армия Нестора Махно, или, как его уже стали здесь называть – компанеро Нестор. Пока еще «компанеро», а не «падре», хотя, учитывая энергию и харизму Нестора Ивановича, ждать этого, похоже, придется не долго.

Переход из Петрограда к берегам Мексики занял немало времени и сильно вымотал хлопцев Махно, не привыкших к подобным морским круизам. По пути, проходя через Кильский канал, мы зашли в Киль, где к нам присоединилась группа немцев-добровольцев из «Союза Спартака», пожелавших поучаствовать в мексиканской революции. Среди них был и бывший артиллерийский наводчик, повоевавший на Западном фронте и демобилизованный по нашей просьбе, Эрнст Тельман.

Камрад Эрнст формально не состоял в «Союзе Спартака», но разделял идеи «спартаковцев». К тому же он жил в свое время в Америке, знал реалии Нового Света. Ну, и самое главное – Тельман был харизматической личностью, и свою энергию по борьбе с эксплуататорами ему лучше задействовать подальше от Германии. Мы переговорили о нем с Тирпицем, и тот согласился, что компанеро Эрнесто, как и многим его камрадам, лучше будет некоторое время побыть в Мексике, чем в Германии.

Как бывший корабельный юнга и кочегар парохода, Тельман хорошо перенес долгое морское путешествие. Сейчас он руководил разгрузкой «Колхиды». Ведь он, ко всему прочему, имел профессию докера и в 1912 году возглавил профсоюз транспортных рабочих Гамбурга. В общем, человек он был весьма для нас ценный. С Махно он общался через меня – Тельман не знал русского языка, а Нестор Иванович – немецкого. Но они прекрасно понимали друг друга. Результатом бесед крестьянского вождя и пролетария стал манифест Махно, с которым он собирался обратиться к мексиканцам после окончания выгрузки его хлопцев и боевого снаряжения. В этом манифесте были такие строки:

«Трудящиеся Мексики – рабочие, крестьяне и трудовая интеллигенция – должны объединиться и приложить максимум энергии на путях революции и создать в стране такое состояние, при котором буржуазия лишилась бы всякой возможности сопротивляться революции и народу, а завоевание земли, хлеба и воли явилось бы наименее болезненным, полным и окончательным. Необходимо приложить все усилия к тому, чтобы все трудящиеся Мексики учли это и поняли момент; пропустить который в бездействии, ограничиваясь лишь словесными резолюциями – значит косвенно содействовать врагам революции опомниться, прийти в себя и перейти в наступление на революцию и задушить ее.

Для этого необходимо объединение анархических сил, создание Крестьянского Союза и федерирование его с Национальной Федерацией Труда, в которых анархисты должны работать не покладая рук своих. Необходимо помочь трудящимся заняться у себя на местах непосредственно созданием своих местных хозяйственных и общественных самоуправлений или Вольных Советов и боевых отрядов для защиты тех социально-революционных мероприятий, которые трудящимся, осознавшим себя и порывающим цепи своего рабского положения, угодно претворить в жизнь. Так как, идя только этим путем и действуя при помощи этих средств социального действия, революционные массы трудящихся смогут своевременно оказывать свое плодотворное воздействие на изменение той или другой нарождающейся в стране новой эксплуататорской общественной системы и победоносно развить и творчески закончить революцию».

Я перевел этот манифест на испанский язык, и в полевой типографии, которую мы выгрузили в первую очередь и разместили в одном из пакгаузов порта Веракруса, сейчас печатаются листовки с текстом обращения компанеро Нестора. Правда, учитывая, что подавляющее большинство тех, к кому обращался Махно, были неграмотными, вряд ли пропагандистский эффект этого манифеста будет значительным. Впрочем, наверняка среди пеонов и мексиканских рабочих найдутся те, кто сможет его прочитать, ухватят суть того, что батька хотел до них донести.

Семен Каретник занимался более прозаическими делами. После выгрузки передового отряда анархистов он выставил у важнейших объектов порта патрули, в число которых вошли немцы, хоть чуть-чуть понимающие по-испански. Правда, мексиканский язык довольно сильно отличался от классического испанского, но патрульные могли хотя бы приблизительно понять – что им хотят сказать местные жители.

Нельзя сказать, что настроение людей, высадившихся на твердую землю после долго путешествия по морю, было хорошим. С одной стороны, прекратилась качка, вымотавшая душу не одному хлопцу, привыкшему путешествовать по степям Тавриды на арбе, запряженной парой волов.

С другой стороны, стоящая в это время в здешних местах погода – октябрь в Веракрусе приходится на период дождей – сопровождалась тропическими грозами, когда с неба на землю обрушивались потоки воды, а гром и молнии гремели так, что закладывало уши, угнетающе действовала на непривычных к такому климату людей.

Во многом нашу работу затрудняли языковые проблемы. Меня разрывали буквально на части. Не успеешь оглянуться, как ко мне бежит один из махновских командиров и, выпучив глаза, кричит: «Товарищ Османов, как по-испански будет накормить лошадей?!» И я с кряхтением лезу в карман за блокнотом, вырываю из него листок и печатными буквами пишу «алиментар а лос кабаллос», точно не зная – так ли это звучит на местном наречии.

Мы с Махно решили, что как только закончится печатание листовок с его манифестом, как он тут же отдаст приказ напечатать краткий русско-испанский разговорник. Пусть он будет неказист и напечатан на серой бумаге, но с его помощью можно будет с грехом пополам разобраться со здешними обитателями.

Мексиканцы с любопытством наблюдали за нашими парнями, подходили к ним, пытались заговорить с ними. Среди портовых рабочих нашлись те, кто немного знал немецкий и английский языки. Камрады из числа «спартаковцев», и в первую очередь, Тельман с грехом пополам растолковали им – кто мы и зачем сюда прибыли. Мексиканцы слушали, кивали, качали головами с нахлобученными на них широкополыми шляпами – сомбреро, и экспансивно жестикулировали. Они уже слышали о революции, которая произошла в далекой России, и о том, что власть в этой огромной северной стране взяли в свои руки простые крестьяне и рабочие.

Кстати, местные власти не препятствовали нашей высадке. Хотя трусами мексиканцев было назвать трудно. В апреле 1914 года местный гарнизон и милиционные части встретили ружейным и пулеметным огнем высаживавшихся в Веракрусе американских морских пехотинцев. С обеих сторон были потери. Янки тогда удалось захватить порт и город. Они оккупировали Веракрус до ноября 1914 года.

Сейчас же командующий воинскими частями в этом районе, несмотря на то что он подчинялся президенту Каррансу, сделал вид, что в порту ничего такого не происходит, и не мешал военным кораблям под Андреевским флагом высаживать на берег вооруженных до зубов людей. Видимо, он здраво рассудил, что в случае сопротивления рискует получить неслабую ответку, после которой ему просто будет некем и нечем командовать. А так, высадившись, эти люди покинут город, а корабли – порт, после чего все возвратится на круги своя.

Со дня на день в Веракрус должны были прибыть официальные представители Сапаты. Гонцы к нему были уже посланы, и из переданного по рации ответа мы поняли, что крестьянский генерал должен вскоре прибыть для встречи с таким же, как он, вождем крестьян из далекой России…

18 декабря 1918 года.

Маньчжурия, Фэньтян

(от же Шеньян, он же Мукден).

Предводитель фэньтянской клики китайских

милитаристов маршал Чжан Цзолинь

Узнав о том, что все вооруженные отряды фэньтянской клики в Северной Маньчжурии – сфере влияния России по Портсмутскому мирному договору, разоружены, а органы власти разогнаны частями Красной гвардии, маршал Чжан Цзолинь пришел в ярость. Мало того, что все его планы по захвату КВЖД пошли прахом, но и политическое влияние к северу от русско-японской линии разграничения было полностью уничтожено, что и подтвердил акт провозглашения Северо-Маньчжурской Народной Республики.

В принципе, «маршал» Чжан, бывший бандит-хунхуз, бывший сподвижник китайского диктатора Юань Шикая, по факту бывший самовластный правитель трех китайских провинций – Ляонин, Цзилинь и Хэйлунцзян, понял это послание большевиков очень правильно.

Ему намекнули, что в случае резких движений с его стороны он может отправиться к праотцам, и японцы не пошевелят даже пальцем, чтобы его спасти. Так что продолжительность жизни «маршала» напрямую зависит от его поведения.

Быть может, Чжан Цзолинь и хотел бы вести себя «прилично», но не мог себе этого позволить. У него только что почти без единого выстрела оттяпали больше половины контролируемой территории, а он по этому поводу ничего не должен предпринимать? Да быть такого не может! Другие китайские генералы только и ждут того момента, когда он проявит слабость и, не ответив ударом на удар, потеряет свой авторитет в войсках, по сути, оставшихся теми же хунхузами, которые идут за сильными, наглыми и удачливыми вожаками.

К сожалению вождя фэньтянской клики, японское командование, к которому он обратился за помощью, ответило ему в том духе, что Японская империя не намеревается вмешиваться в события, которые происходят за пределами зоны ее интересов, определенной Портсмутским мирным договором, то есть к северу от города Чаньчунь. Впрочем, в материально-технической помощи фэньтянским войскам отказано не было. Японское командование согласилось выделить для поддержки китайским милитаристам несколько бронепоездов, три десятка новеньких французских танков FT-17, десяток четырехорудийных полевых батарей, а также до ста тысяч винтовок «Арисака» тип 30, образца 1897 года с патронами. Причем японские военнослужащие могли выступать только в качестве инструкторов, участие их в боях против частей Красной гвардии или реанимированной Заамурской стражи полностью исключалось.

Таким образом, маршал Чжан понял, что японцы, ссылаясь на договор, заключенный с бывшей Российской империей, хотят, чтобы он взял на себя весь риск этой войны и понес все издержки, а японское армейское командование в случае неудачи осталось бы в стороне. Ну, а в случае успеха загребло бы все плоды победы. Между строк японского ответа на слезную просьбу о помощи явственно читались слова «мы уже были биты, попробуйте и вы теперь русской палки». И вообще, Японской империи было бы выгодно, чтобы истощающая обе стороны советско-фэньтянская война в Маньчжурии затянулась бы надолго.

Собственно, план у «маршала» Чжана, как и у любого профессионального бандита, был прост, как коровье мычание. Скрытно отмобилизовать все оставшиеся войска, стремительным рывком захватить Харбин, в котором по данным агентов маршала Чжана почти не было войск, после чего, объявив все русское население заложниками, начать переговоры о роспуске Северо-Маньчжурской республики и передаче КВЖД под контроль фэньтянским милитаристам.

Но у этого плана фэньтянского главаря было два изъяна. Во-первых – агенты, присылавшие маршалу сведения, давно уже работали под контролем НКВД. Во-вторых – люди «господина Никто», представлявшего китайские деловые круги, не желавшие возвращения фэньтянцев на север Маньчжурии, регулярно осведомляли разведку корпуса Красной гвардии о любом телодвижении «маршала» Чжана и его людей.

В ночь с двенадцатого на тринадцатое декабря войска фэньтянской клики, двигаясь на север, вошли в пограничный Чаньчунь, а передовые части так называемой первой армии под командованием генерала Чжан Цзунчана, погруженные в эшелоны, собрались совершить стремительный бросок по железной дороге и внезапным ударом захватить Харбин. В составе этой группировки также имелся отряд подполковника Нечаева в тысячу штыков, составленный из эмигрировавших в Китай бывших русских офицеров семеновского толка, не успевших к бойне в Даурии, а также все четыре переданных Японией бронепоезда, опять же с командами из русских офицеров-эмигрантов.

Планирующие эту операцию фэньтянские милитаристы не учли, что такие фокусы обычно проходят только в том случае, если противник проявляет беспечность, не подозревая о возможном нападении, или вовсе отсутствует как организованная сила. В данном случае все было не так. И генерал Бережной не проявлял беспечности, позаботившись об отражении готовящегося удара.

Корпус Красной гвардии с приданными ему соединениями представлял собой проверенную боями ударную силу, а не полуорганизованные банды, как у фэньтянских милитаристов. В результате уже на первой же крупной станции после Чаньчуня под названием Дэхуэй, передовые эшелоны генерала Чжан Цзунчана попали в засаду. Один бронепоезд с командой из офицеров-эмигрантов был подорван фугасом прямо на станционных путях, а прицепленные к нему теплушки с пехотой, предназначенной для захвата станции, были в упор расстреляны из пулеметов. На подорванном бронепоезде и в составе уничтоженного десанта погибло до четверти офицерского отряда, в том числе и сам подполковник Нечаев.

В результате тридцатишестичасового боя большевики все же покинули станцию, предварительно полностью разрушив входные и выходные стрелки, повредив водокачку и подпалив склад угля. Но сделали они это только для того, чтобы занять оборону шестнадцатью километрами севернее. Удалось им это сделать потому, что фланги оборонявшихся прикрывались крупными силами красных казаков под командой небезызвестного войскового старшины Метелицы, которые парировали любые попытки фэньтянской пехоты обойти обороняющуюся станцию по флангам. Японские офицеры-инструкторы, понявшие, что происходит, и уже отчасти знакомые с такой тактикой по боевым действиям в Даурии, быстренько собрали манатки и выехали обратно в расположение своих частей, дислоцированных на Квантунском полуострове.

Дальше маршалу Чжану была предоставлена возможность самостоятельно бодаться со «зверем из бездны», которого он так неблагоразумно разбудил. Еще двое суток зона боевых действий медленно смещалась на север, пока не уперлась в укрепленный район, выстроенный на пересечении железной дороги и реки Сунгари. При этом войска маршала Чжана несли фантастические потери, а части Красной гвардии – весьма умеренные.

Фэньтянцам не помог даже русский медико-санитарный батальон, организованный из антисоветски настроенных дамочек с опытом медицинской службы на Первой мировой. Нет, работали эмигрантки просто идеально, но раненых было слишком много, и вдобавок ко всему дополнительные поражения наносила холодная ветреная погода. Замороженные трупы убитых фэньтянских солдат штабелями лежали, ожидая своего часа на погребение, ибо копать могилы в промерзшей земле было некому и некогда.

И вот возле реки Сунгари фронт встал. Сколько бы солдат маршал Чжан ни бросал на штурм красных окопов, его так и не удалось сдвинуть с места. Не помогли даже французские танки, которые легко выбивались шрапнельными гранатами полевой артиллерии, поставленными на удар, и подрывались на минах. Потери фэньтянцев стремительно росли, причем без всякого продвижения вперед, а Бережной пока еще не пускал в ход свои главные силы, которые грозовой тучей концентрировались в тылу у обороняющихся. Переход в решительное наступление на измотанного предыдущими боями противника выглядел в таких условиях почти неизбежностью.

При этом обнаружилось, что в части Красной гвардии весьма охотно вступают китайские добровольцы, причем не только те, которые были на заработках в России и пропитались там революционными идеями. А вот в фэньтянских войсках нарастало брожение и дезертирство. Ведь война не приносила солдатам и офицерам ничего, кроме возможности безвременно сложить голову непонятно за что и непонятно зачем. Дезертировали, точнее, расторгли контракты даже остатки эмигрантского батальона. Эти люди были согласны воевать с большевиками, но на своих условиях, то есть там, где не будет регулярных частей Красной гвардии, где можно будет безнаказанно грабить, пороть и расстреливать.

На некоторое время сражающихся развел разыгравшийся в степях Маньчжурии зимний буран. Но при этом всем было ясно, что когда он закончится, то сражение начнется с новой силой, и что именно тогда решится исход этой войны.

21 декабря 1918 года.

Петроград. Гороховая улица, дом 2.

Губернское управление НКВД.

Внутренняя тюрьма.

Эмиссар американского миллионера

Эндрю Меллона Джозеф Хант

Не зря меня еще в Нью-Йорке знающие люди предупреждали, что в России следует держать ухо востро.

– Запомни, Джо, – покачивая головой, говорил мне один русский эмигрант, уехавший в Америку еще в 1905 году, – стоит там чуть зазеваться, сболтнуть лишнее, и ты глазом не успеешь моргнуть, как окажешься в каталажке. Царская охранка умела работать. А в нынешнем НКВД, как я слышал, служит немало чинов из охранки и корпуса жандармов.

И вот я сижу в камере, где из всей мебели лишь привинченная к полу железная кровать с тощими подушкой и матрасом и затертым шерстяным одеялом. Перед тем как поместить меня сюда, тюремщики отстегнули мои подтяжки, и теперь я передвигаюсь, поддерживая брюки руками. Со стороны, наверное, все это выглядит довольно смешно, но мне не до смеха.

Арестовали меня прямо в «Астории». Видимо, за мной следили, причем как минимум несколько дней. Эти опричники диктатора Сталина каким-то образом сумели записать на что-то вроде восковых валиков для граммофона мои переговоры с весьма уважаемыми людьми, занимавшимися в Петрограде торговлей антиквариатом. Возможно, что часть их товара имеет, гм… не совсем законное происхождение. В конце концов, все драгоценности и картины хотя бы раз были похищены. Но если за них было заплачено, то они уже не могут считаться добытыми преступным путем. Ведь при отъезде из этого кошмарного государства я честно уплачу все требуемые сборы и таможенные пошлины.

Меня довольно грубо выволокли из моего номера в гостинице и доставили в тюрьму. Кстати, она оказалась довольно близко от «Астории» – пешком я мог бы дойти до нее за какие-то десять минут. Как я слышал, в ней при царе находилось охранное отделение. А теперь я сижу в камере, в которой когда-то сидели мои знакомые по Нью-Йорку – борцы с проклятым самодержавием.

В этой обители зла мне с ходу предъявили обвинение. Следователь с недобрым взглядом заплечных дел мастера заявил, что я являюсь скупщиком краденого и похитителем культурных ценностей, принадлежащих гражданам Советской России. А когда я попытался возразить следователю, сказав, что сам лично я ничего не украл, тот пояснил, что среди преступной группы – вот так вот – преступной группы! – могут быть и те, кто считается подстрекателем к совершению противоправных действий. И что подстрекатели по закону несут такую же ответственность, как и прочие члены преступной группы.

Что за страна! Ведь здесь когда-то можно было спокойно и безо всяких хлопот проводить выгодные сделки. Если кто-то что-то продает, то что в том преступного, если люди, имеющие деньги, купят эту вещь? А сейчас – дикость какая-то!

Я попытался было потребовать, чтобы ко мне явился адвокат и представитель посольства САСШ, на что следователь ответил мне, что после окончания следствия мне предоставят адвоката, а американские дипломаты не могут явиться ко мне по техническим причинам – хотя формально между САСШ и Советской Россией не разорваны дипломатические отношения, но посол и его заместители покинули Россию, а в посольстве находятся лишь несколько человек из числа технического персонала. И они вряд ли чем смогут мне помочь. Так что вы можете признаваться или запираться – это ваше право, но в случае, если вы не признаете своей вины и не станете деятельно помогать следствию, вас ожидает строгое наказание. Как говорится, вплоть до…

И следователь многозначительно похлопал ладонью по кобуре, из которой торчала рукоятка револьвера.

После этих слов мне стало нехорошо. Я почувствовал, что земля поплыла из-под моих ног, а в глазах стало темно. Очнулся я от того, что человек в белом халате совал мне под нос кусок ваты, едко пахнувший нашатырем.

– Ну, что же вы так, мил человек? – ласково сказал мне доктор. – Зачем проявлять так бурно свои чувства? Вы пока всего лишь подследственный. Приговор вам еще не вынесли. Может быть, вы зря так близко принимаете все к сердцу. Ну, дадут вам годик-другой принудительных работ, а может, получите условное наказание. Или вас просто вышлют за пределы Советской России. Наш суд – самый гуманный суд в мире. Надо не карать преступников, а перевоспитывать их.

И доктор, поправив очки в массивной роговой оправе, нравоучительно поднял кверху указательный палец. Честно говоря, я так и не понял – всерьез ли он мне сочувствовал или откровенно издевался. Но кое-какие выводы из всего им сказанного я сделал. И при следующей встрече со следователем я заявил, что готов чистосердечно рассказать про поручение, которое дал мне мой шеф в Нью-Йорке, и про тех, с кем я должен был встретиться в Петрограде и в Москве.

– Ну что ж, – кивнул следователь, – я вижу, что вы сделали правильный выбор. Признание ваше зачтется при вынесении приговора, тем более что из всего вами сказанного можно сделать вывод, что антигосударственной деятельностью вы заниматься не собирались. Просто мистер Меллон решил сделать, как говорят у вас, маленький гешефт в стране, в которой произошла смена власти. Только основная его ошибка заключается в том, что у нас с переменой власти в стране не началась анархия, а скорее наоборот. Правительство товарища Сталина навело революционный порядок, и такие люди, как вы, мистер Хант, вряд ли смогут сделать то, что поручил ваш шеф. Впрочем, он потеряет лишь деньги. А вот вы можете потерять здесь свободу, а то и саму жизнь.

– Вы хотите сказать, что меня могут расстрелять? – мне снова стало нехорошо. – А вот ваш врач сказал, что к таким, как я, применяются чисто воспитательные меры.

– Да успокойтесь вы, мистер Хант, – на лице моего следователя появилась лучезарная улыбка. – Только я посоветовал бы вам, в случае, если вас не приговорят к лишению свободы, побыстрее покинуть территорию Советской России. Дело в том, что ваши, гм… контрагенты, которых мы задержали, считают, что это вы сдали их нашей конторе. Они очень злы на вас, и потому оставшиеся на свободе их сообщники могут вам отомстить. И мы вряд ли сможем гарантировать вашу безопасность. Сами видите – у нас очень много работы, а людей не хватает…

Следователь развел руками, показывая, что у его коллег действительно дел невпроворот.

– Значит, – я готов был сию же минуту от радости пуститься в пляс, – вы меня отпустите?!

– Скорее всего, да, – кивнул мне следователь. – Мы еще проверим ту информацию, которой вы с нами столь любезно поделились. Если ваши показания подтвердятся полностью и если вы расскажете журналистам, нашим и зарубежным, о том, с какой целью вы приехали в нашу страну, мы отпустим вас с обязательством никогда больше не возвращаться в Советскую Россию.

– А деньги? – воскликнул я. – Мне вернут те деньги, которые изъяли у меня при аресте?

– Скорее всего, нет, – спокойно, словно шла речь о каком-то пустяке, сказал мне следователь. – Изъятые у вас средства будут конфискованы. Ведь они были предназначены для совершения противоправных сделок. Конечно, из этой суммы вам будут выделены средства, необходимые для покупки железнодорожного билета и, так сказать, суточные. Но не более того…

– Впрочем, – сказало это большевистское чудовище, – если вы решите отстаивать свою правоту в суде… В общем, выбор за вами.

– Ну, нет уж, – я скрипнул зубами от злобы и бессилия, – я готов сделать все, чтобы больше не встречаться с вами. Когда будет проведена встреча с журналистами?

25 декабря 1918 года.

Мексика, штат Веракрус, город Кордоба.

Майор Османов Мехмед Ибрагимович,

советник командира добровольцев-анархистов

Нестора Махно

Узнав о высадке в Веракрусе интернациональной бригады анархистов, состоящей из отряда батьки Махно и их германских камрадов, президент Мексики Карранса вскипел от ярости. В основном его возмущение вызвал тот факт, что власти в Веракрусе, формально лояльные центральному правительству в Мехико, ничего не сделали для того, чтобы воспрепятствовать этой высадке, произошедшей среди бела дня прямо в порту с кораблей под русскими военными флагами. Быть может, местные власти были напуганы пушками русских крейсеров, прикрывавших высадку? А может, они решили, что без него, без президента Каррансы, им будет жить гораздо лучше.

Несколько мелких кавалерийских отрядов федералистов (сил, лояльных центральной власти), направленных на ликвидацию этой угрозы, были или разгромлены, или вообще исчезли бесследно. Тут надо понимать, что в Мексиканской гражданской войне с обеих сторон участвовали дилетанты-любители военного дела, а у батьки Махно под ружьем находились русские и германские ветераны, каждый из которых как минимум отвоевал по три-четыре года на Великой войне, выжившие и озлобившиеся донельзя.

Вот и летели наземь с коней горячие мексиканские парни в сомбреро, напоровшиеся на плотный пулеметный огонь с тачанок в упор. Пылкие же сеньориты Марии, Бониты, Виолы и Карменситы, очарованные храбрыми кабальеро из далекой России, со стонами падали в их объятия.

Сами падали, без всякого принуждения, потому что отношение к грабителям и насильникам в бригаде у батьки Махно было суровое. Говоря проще, уличенных в непотребствах расстреливали у первого же столба. Вот выпотрошить поезд с «мануфактурой» или портовые склады, принадлежащие какой-нибудь крупной американской компании, и раздать добро народу – это совсем другое дело. Не грабеж это, а революционная экспроприация. Опять же яркая цветастая шаль или алая юбка до земли, чтобы не было видно босых ножек, делает девушку куда сговорчивей и благосклонней по отношению к пропыленному заезжему идальго с маузером через плечо и леденящим взглядом серых или голубых глаз. Помимо благосклонного отношения сеньорит, наша щедрость благоприятно повлияла на их отцов и братьев, которые начали интересоваться – как записаться в нашу бригаду, чтобы побыстрее разгромить связавшегося с проклятыми гринго предателя Каррансу.

Что касается так называемых местных властей в Веракрусе, то по отношению к ним Махно и его заместители Семен Каретник и немецкий анархист Карл Виндхофф соблюдали полный нейтралитет. Еще не настало время ворошить это осиное гнездо, тем более что в обмен на лояльное отношение местные власти снабжали нас информацией о передвижении подчиненных Каррансе отрядов федералистов. Но многие отряды федералистов просто переходили на нашу сторону, увеличивая силы бригады.

Гражданская война в Мексике, она такая – вчерашние союзники могут в ней стать лютыми врагами, и наоборот. Правда, ни особыми боевыми умениями, ни стойкостью в бою эти отряды не отличались, но с паршивой овцы хоть шерсти клок. Кстати, помимо всех прочих, в наше войско записался бывший лейтенант мексиканской армии Хосе Асуэта, тяжело раненный во время отражения американского вторжения в Веракрус в 1914 году.

Для мексиканцев гражданская война – это не только революционная борьба крестьян за справедливую земельную реформу, но еще и национально-освободительная борьба против американского капитала (который в будущем станет транснациональным), захватившего почти полный контроль над мексиканской экономикой. Немцы и русские в бригаде Махно воспринимались мексиканцами как антагонисты американцев-гринго, и их считали естественными союзниками в деле национального освобождения Мексики от диктата северного соседа, который в XIX веке и так уже вдвое уменьшил ее территорию.

Приток местных кадров в бригаду Махно был особенно ценен в свете того, что крестьянская «Армия освобождения Юга», которая, по замыслу петроградских стратегов, должна была стать естественным союзником Махно, пока не торопится идти на соединение с интернациональной анархистской бригадой. Ее командующий, «генерал» Эмилиано Сапата, пока только присматривается к предполагаемому союзнику. Типа «Quiе́n es usted un señor Makhno?»[25] Для того чтобы привлечь внимание этого крестьянского вождя, требовалась громкая и яркая победа над каррансистами и американскими интервентами.

Впрочем, за этим дело не стало. Диктатор Карранса, поняв, что если он и дальше пустит дело на самотек, то все для него может кончиться плохо, обратился к командующему американскими интервенционистскими войсками генералу Першингу с просьбой посодействовать разгрому иностранного анархистского формирования, неожиданно доставленного в Мексику. Генерал Першинг, который сам был в ярости от того, с какой беззастенчивой наглостью Махно потрошит собственность американских компаний, немедленно согласился и, погрузив в эшелоны две кавалерийские бригады с артиллерией, выдвинулся в направлении Мехико. К американцам присоединилась кавалерия каррансистов, после чего объединенное войско, численностью в двенадцать тысяч сабель, в конном строю двинулось в сторону Веракруса.

Такой странный маневр объяснялся тем, что Карранса больше всего опасался внезапного рейда Махно в направлении Мехико и своей безвременной кончины после встречи с этим el diablo de rusia – «русским дьяволом».

Четыре суточных перехода примерно по семьдесят километров в день привели объединенное американо-каррансистское войско в городок Кордоба, находившийся в ста километрах пути от Веракруса. Там генерал Першинг планировал дать лошадям отдых в одни сутки, отпраздновать Рождество, после чего стремительным ударом разгромить армию Махно, используя внезапность и численное превосходство.

В его представлении анархисты выглядели эдакими бездельниками и оборванцами, которые умеют лишь пить кактусовый самогон и бесцельно палить в воздух. Но, как говорится, Першинг предполагал, а Махно располагал. За счет налаженных агентурных связей и хороших отношений с местным населением, особенно с батраками-пеонами, он знал о войске Першинга всё. А тот ничего не знал о выдвижении основных сил Махно к поселку Пеньюэла, расположенному всего в пяти километрах от Кордобы…

Рождественское утро 25 декабря 1918 года началось с того, что несколько анархистских сотен в конном строю, при тачанках с пулеметами, совершили лихой набег на Кордобу. При этом они довольно метко стреляли во всех, кто носил американскую военную форму, и забрасывали ручными гранами места скопления войск каррансистов и янки. Досталось и штабу генерала Першинга, расположившемуся в гостинице на окраине города.

Но федералисты и американцы, хотя и с большим трудом, но навели относительный порядок, после чего генерал Першинг решил примерно наказать наглецов. К тому времени махновцы уже развернули свои тачанки и, отстреливаясь на ходу от преследовавших их конных разъездов янки, выбрались из города. Першинг со своими главными силами стал преследовать русских анархистов, которые, как оказалось, умеют не только пить в неимоверном количестве текилу, но и воевать.

Махновцы даже на всем скаку довольно метро стреляли из пулеметов по преследователям, заставляя их держаться на почтительном расстоянии. То один, то другой американец или каррансист, поймав пулю, кубарем летели в дорожную пыль.

Но генерал Першинг, окончивший в свое время Вест-Пойнт, видимо, плохо знал военную историю. Иначе бы он сразу же вспомнил про тактику скифов, которые широко практиковали ложное отступление и последующий за этим удар своих главных сил. Генерал воевал неплохо, но противниками его до этого были индейцы, испанцы и китайцы. Хотя с русскими он все же был знаком – во время Русско-японской войны он в качестве наблюдателя находился в Маньчжурии при штабе японской армии.

Махно сумел доказать, что он – военачальник, сравниться с которым в этих краях вряд ли кто сможет. Якобы «паническое бегство махновцев» оказалось хитрым маневром. Каррансисты и американцы с ходу влетели в огневой мешок – три десятка замаскированных «максимов» открыли кинжальный огонь по плотной массе наступавшей кавалерии.

Это было не сражение – это было избиение. Шквальный пулеметный огонь сметал кавалеристов, словно коса смерти. Перед позициями махновцев образовался вал из конских туш и человеческих трупов. Два десятка тачанок, посланных в тыл американцев по объездной дороге через Омеальку, Куичипу, Гуаделупе и Аматлан, отрезали американцам дорогу к отступлению, после чего разгром превратился в бойню.

Генерал Першинг погиб в этом месиве одним из первых, что сказалось на боеспособности его войск. Лишь пехотная бригада США, находившаяся в арьергарде, сумела выскочить из устроенной Махно ловушки и понести относительно небольшие потери.

Известие об эпической победе батьки Махно над американцами и каррансистами при Кордобе молнией разлетелось по всей Мексике. Все поняли, что в гражданской войне в Мексике наступил перелом, и с анархистами, прибывшими из Советской России, ныне придется считаться всерьез.

28 декабря 1918 года.

Мексика, штат Веракрус, город Кордоба.

Майор Османов Мехмед Ибрагимович,

советник командира добровольцев-анархистов

Нестора Махно

После разгрома американцев и каррансистов во время «Рождественского побоища» рейтинг воинства Нестора Махно вырос, как бамбук в джунглях. О нем теперь говорили все в Мексике – от последнего пеона до окружения президента Венустиано Каррансы. Из Мехико в штаб Махно уже прибыл эмиссар, который попытался начать с Нестором Ивановичем переговоры о том, чтобы разделить власть в стране между Каррансой и «новым Кортесом» – так окрестили Махно зарубежные СМИ.

Эмиссаром этим оказался не кто иной, как генерал Пабло Гонсалес – убийца Сапаты в нашей истории. Потому Махно категорически отказался вести с ним какие-либо переговоры, а сам генерал Гонсалес, возвращаясь в Мехико, был «убит неизвестными в пути, скорее всего, с целью ограбления». В то время в Мексике действительно было небезопасно передвигаться по дорогам без солидной вооруженной охраны, генерал Гонсалес же, в целях секретности, ограничился эскортом, состоящим из десятка кавалеристов. Поэтому, когда пеоны нашли на обочине дороги раздетые догола трупы генерала и его сопровождавших, мало кто сомневался в том, что это сделала шайка разбойников. А Нестор Махно объявил благодарность своему помощнику Семену Каретнику за блестяще проведенную спецоперацию.

Но вскоре после отъезда генерала Гонсалеса из штаба Махно туда прибыл посланец Эмилиано Сапаты с предложением о встрече. Предложение было вполне конкретное, с указанием места и времени рандеву. Сапата был весьма осторожным и даже недоверчивым человеком, потому он оговорил заранее подробности встречи. Махно должен был приехать с эскортом, состоящим из не более трех десятков человек, в окрестностях ранчо, где должна была состояться встреча, не должно быть тачанок и прочих смертоносных повозок «русского дьявола».

Посовещавшись со мной, Махно решил принять предложение Сапаты.

– Товарищ Османов, – сказал он, – я думаю, что этот самый Сапата вряд ли задумал что-то нехорошее. А что он стережется, так это понятно. Нравы здесь такие, что нельзя никому доверять. Чуть зазевался – и ты уже в могиле. К тому же, – тут Махно хитро ухмыльнулся, – я тоже не лыком шит. Он отчаянный, но и я не за печкой найденный.

В числе тех, кто поехал на встречу с Сапатой, был и я. Уж очень мне хотелось посмотреть на эту легендарную личность, к тому же Нестору Ивановичу нужен был переводчик, а я худо-бедно испанский немного знал. Правда, здешние пеоны говорили на таком диалекте языка Сервантеса, что их было порой очень трудно понять. На английском же с Сапатой говорить не стоило – во-первых, он его не знал, а во-вторых, он ненавидел «гринго», и потому переговоры, которые велись бы на языке заклятых врагов мексиканцев, вряд ли были бы успешными.

По той же причине я посоветовал Махно выбрать из числа своих «гвардейцев» людей побрюнетистей и посмуглее. Таковых среди анархистов было немало. Я же мог запросто сойти за испанца или креола.

Эмилиано Сапата оказался настоящим мексиканским мачо – высокий, крепкий, с пышными черными усами и горящим взглядом. Одет он был, что называется, с иголочки – была такая слабость у крестьянского вождя. На его фоне Нестор Махно проигрывал – хотя Сапата, как умный и проницательный человек, обменявшись рукопожатием с Нестором Ивановичем, сразу понял, что имеет дело с непростым человеком, и далее в разговоре обращался к Махно подчеркнуто вежливо.

Мою скромную персону Сапата тоже сразу же оценил и время от времени бросал на меня любопытные взгляды. Видимо, его разведка неплохо сработала и дала Сапате достаточно полный расклад о нас.

После обмена приветствиями и комплиментами Сапата предложил нам пройти в помещение, где, собственно, и должны были пройти переговоры. При этом он демонстративно отдал свой винчестер адъютанту, снял с плеч два патронташа, висевших крест-накрест, словно пулеметные ленты, и отстегнул большую кавалерийскую саблю.

Махно усмехнулся и отдал Семену Каретнику свой маузер, показав Сапате ладони – дескать, другого оружия у него нет.

В небольшой комнате с длинным деревянным столом и стоявшими вдоль него деревянными скамьями никакой другой мебели не было. Сапата жестом предложил нам присесть, после чего, на правах хозяина, пригласил для начала немного подкрепиться.

– Компанеро Сапата, – улыбнувшись, сказал Махно, – у нас принято кушать после того, как будут улажены все вопросы. Конечно, мы должны вести себя в Мексике так, как принято у вас, но все же хозяин должен прислушиваться к просьбам своих гостей.

Сапата кивнул, закинул за спину огромное сомбреро, до того нахлобученное на его большую лобастую голову, и сказал, что компанеро Махно прав.

– Мы, мексиканцы, народ гостеприимный. Хотя и рады далеко не всем гостям. Некоторые чувствуют себя у нас хозяевами и учат нас, как нам жить. Спасибо вам большое за то, что вы значительно сократили количество этих гостей, возглавляемых генералом Першингом. Думаю, что после того, что вы устроили под Кордобой, количество гостей с севера должно уменьшиться.

– Компанеро Сапата, – ответил Махно, – в том сражении досталось не только войскам генерала Першинга, но и вашим соотечественникам. Впрочем, как я понимаю, вы из-за этого не будете на нас обижаться?

И Нестор Иванович лукаво посмотрел на своего собеседника. Сапата оценил шутку и рассмеялся.

– Компанеро Махно, поверьте, я был только рад, что эти предатели Мексики получили от вас то, что они заслужили. Как мне сообщили из Мехико, сейчас в стане президента Каррансы царят паника и смятение. И было бы огромной ошибкой этим не воспользоваться.

Сапата пристально взглянул сначала на Махно, а потом и на меня.

– Я полагаю, что всем тем, кто борется за свободу и справедливость, стоит объединиться и одним ударом смести продажное правительство Каррансы. Я понимаю, что самое трудное будет заключаться не в том, чтобы свергнуть власть диктатора, а в том, чтобы объединить все наши силы. Но кое-какой опыт у нас есть. Три года назад мои отряды вместе с отрядами Панчо Вильи уже захватывали Мехико. Правда, успех наш был временным, и враги, воспользовавшиеся несогласованностью наших действий, нанесли нам поражение. Но мы не пали духом. А потом в страну вломились войска проклятых гринго, и Мексика надолго погрузилась в хаос.

– Значит, вы предлагаете начать поход на Мехико? – вступил в разговор я. – Но это значит, что американцы начнут открытую интервенцию и введут в Мексику свою армию. Ведь она у них отмобилизована и хорошо вооружена. Воевать в Европе они отказались, а потому правительство президента Вильсона будет искать для нее другое применение. Вы думали об этом, компанеро Сапата?

Крестьянский вождь угрюмо кивнул. Похоже, что он вспомнил, как полвека назад американцы вторглись в Мексику, разбили ее армию и отобрали у страны две трети ее территории.

– Я понимаю, что захват Мехико и свержение Каррансы – это лишь начало большой и кровавой войны с Америкой. Но лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Мексиканцы не смирятся с иностранной интервенцией. Против вторгшихся с севера войск поднимутся все, даже те, кто сейчас враждебен мне и поддерживает Каррансу.

– Компанеро Сапата, – сказал я, – противники моего врага – мои друзья. Мексиканцам следует поискать тех, кто обижен или враждебен правительству САСШ. А ведь таких немало – янки имеют скверную для них привычку – делать гадости всем, с кем имеют дело. Я бы посоветовал вам, взяв власть в свои руки, поискать союзников против Америки.

– Извините, компанеро Османов, – со вздохом произнес Сапата, – но я простой крестьянин, волею судьбы вставший во главе тех, кто хочет спокойно жить и трудиться на своей земле. И потому я буду вам весьма благодарен, если вы поможете мне своими советами и знаниями. Ведь вы прибыли в Мексику для того, чтобы помочь нашему народу обрести свободу?

– Вы правы, компанеро Сапата, – ответил я. – Мексика должна быть свободна и независима, а ее народ счастлив. И мы с компанеро Махно готовы сделать всё, чтобы время, когда ваш народ получит свободу, наступило как можно быстрее. Мы оставим при вашем штабе группу связи, с помощью которой мы будем обмениваться с вами полученной информацией. Кроме того, в качестве подарка мы можем поделиться с вами трофеями, которые были взяты нами после сражения при Кордобе. Думаю, что несколько сотен винтовок с боеприпасами и пара десятков пулеметов вам пригодятся?

– Большое спасибо, амиго, – Сапата встал и с чувством пожал руку мне и Махно. – Я вам очень благодарен. Знайте, что я у вас теперь в долгу, и потому вы можете всегда рассчитывать на мою помощь и поддержку. Скажите – куда и на чем вы доставите подаренное вами оружие? И когда у меня в штабе появится ваша группа связи?

28 декабря 1918 года.

Маньчжурия, Фэньтян

(от же Шеньян, он же Мукден)

Измотав фэньтянские орды в ожесточенных оборонительных боях на рубеже Сунгарийского укрепрайона, войска Красной гвардии перешли в решительное наступление. Рано утром 26 декабря, сразу после протестантско-католического Рождества, когда английские и французские советники маршала Чжана оказались, мягко выражаясь, недееспособны, на позиции фэньтянских войск обрушился град тяжелых артиллерийских снарядов. В течение всего нескольких минут плотность огня была доведена до величин, еще не виданных ни в Русско-японскую войну, ни в Первую империалистическую.

Тут надо сказать, что Дальний Восток и Сибирь в Петрограде считались одним из самых уязвимых направлений, на которых возможен конфликт не только с местными бандитами, вроде Чжан Цзолиня, но и с Францией, Великобританией, САСШ и даже вроде бы замиренной Японией. Ведь когда самураи чувствуют в оппоненте слабость, то они пользуются этим и нападают на этого оппонента. Из этого был сделан вывод, что перед японцами лучше демонстрировать силу, мощь и готовность в военных конфликтах идти до победного конца, чем показное миролюбие.

Именно поэтому снабжался и пополнялся корпус Бережного в первоочередном порядке. К тому же конфликты на Дальнем Востоке – это не только досадная и неизбежная докука, но и возможность без мировой войны, без напряжения всех сил страны, испытать новые (и старые) виды вооружения, провести обкатку в бою молодых и перспективных командиров, отработать в почти полигонных условиях известную только по книгам тактику будущего.

И все это: и первое, и второе, и третье, разом воплощалось на промерзшей маньчжурской равнине, а солдаты фэньтянского «маршала» стали подопытными кроликами, на которых обкатывалась тактика войн будущего. Ну какой еще придурок-правитель позволит, чтобы по его солдатам стреляли боевыми снарядами, а потом давили танками.

По позициям фэньтянцев вели огонь шестидюймовые и сорокавосьмилинейные гаубицы тяжелого артдивизиона особого назначения, созданного в шестнадцатом году и успевшего показать свою полезность на германском фронте. Помимо гаубиц образца девятого и десятого годов, стреляли железнодорожные батареи пушек Канэ, для которых на вооружение все же была принята нормальная стальная фугасная граната, по образцу фугасных снарядов из боекомплекта прибывших из будущего гаубиц МСТА-М. Редко, но веско бухали выстрелы железнодорожных дивизионов особой мощности (каждый дивизион это единичное десяти- или двенадцатидюймовое орудие, устаревшее на флоте, но вполне годное для использования на суше). С другой стороны, можно сказать, что здесь был перепроверен опыт германского прорыва под Амьеном.

Кстати, об уже упомянутых здесь танках. Настал момент, когда, не выдержав и получаса такого обстрела, от которого не спасали неглубокие окопчики, кое-как выдолбленные в промерзшей земле, фэньтянские солдаты массово начали покидать свои окопы и, говоря местным поэтическим языком, «стремительно и неудержимо стали наступать в направлении собственного тыла».

Артиллерийский огонь при этом моментально прекратился, а через брустверы окопов Красной гвардии перевалили десять бухающих пушками и стрекочущих пулеметами металлических коробок. Переваливаясь на воронках и полузасыпанных окопах эти безбашенные (в прямом и переносном смысле) экспериментальные эрзац-танки устремились туда же, куда побежала фэньтянская пехота, а вслед за ними из окопов поднялась волна вооруженных винтовками людей, одетых в теплые серо-белые камуфлированные ватные куртки и штаны. На левом фланге в обходной маневр пошел конный корпус Метелицы, а на правом фланге – конный корпус Буденного.

При этом примерно четверть бойцов Красной гвардии была раскоса, плосконоса и своим родным языком считала язык Конфуция и Лао-Цзы, а не язык Пушкина и Толстого. С момента нападения «маршала» Чжана на Северо-Маньчжурскую республику такое явление стало массовым. Как сказал в свое время Николаю Бесоеву «господин Никто», не было такого класса или прослойки в китайском обществе (за исключением чиновничества), которые желали бы возвращения бандитских порядков, существовавших при фэньтянцах. Явление это стало таким массовым, что зажиточные китайцы начали направлять в Красную гвардию по одному своему работнику, платя ему за это деньги – лишь бы «маршал» Чжан не вернулся и снова не начал беспредельничать.

Ну и, естественно, в Красную гвардию вступали те китайцы, которые еще при царе-батюшке уехали в Россию на заработки, а потом при возвращении принялись нести в массы разумные, добрые, вечные большевистские идеи (агитировать китайцев за справедливость – это одно удовольствие, уж очень они отзывчивы на такую пропаганду).

Естественно, что местные власти (в том числе и фэньтянские), напуганные таким поворотом дела, принялись их ловить и казнить. А делать это в Китае умеют. Обиженные этим агитаторы (переловить всех китайцев не получится ни у одной власти) начали вместе с семьями, родными и близкими массово мигрировать на север, поближе к КВЖД и корпусу Красной гвардии. Ну, а там мужчины вступали в корпус Красной гвардии, а их чада и домочадцы жили на солдатское жалованье в пятьдесят рублей, которое, даже с учетом керенской инфляции, было для нищего Китая большими деньгами.

Фэньтянские солдаты и офицеры, преследуемые по пятам, бежали с поля боя, а вслед за ними драпанул и «маршал» Чжан. Но у него возникли проблемы. На станции Дэхуэй – это в тридцати километрах от фронта, – где стоял его личный состав, какие-то несознательные личности на выходной стрелке намертво приварили к стыку рельс тормозной башмак (был применен специальный сварочный термитный патрон), в результате чего с рельсов сошел бронепоезд, входивший в эскорт «маршальского» поезда. Несколько первых вагонов с грохотом завалились под откос, причем бронепаровоз, тяжелый, как динозавр, слетел передними колесами с рельс, но остался стоять на путях, наглухо заблокировав их.

Что там началось – не описать пером. Драпать-то надо, а единственный путь заблокирован, причем намертво, ни туда и ни сюда. Кстати, помимо «маршала» Чжана, его сынка и иностранных советников, в ловушке оказались остатки выступивших на стороне фэньтянцев офицеров-нечаевцев, а также эмигрантский дамский медсанбат.

Лихорадочные попытки разблокировать путь (силами русских офицеров, потому что остальные уже убежали пешком) продолжались еще полтора часа, то есть ровно столько, сколько требовалось кавалеристам Метелицы, чтобы ворваться на опустевшую станцию. В коротком и яростном бою все, кто оказал сопротивление, были перебиты, а остальные, включая обоих Чжанов и дамский персонал медсанбата, взяты в плен.

Собственно, на этом кампанию можно было бы считать законченной, если бы не необходимость гарантировать невозможность возрождения фэньтянской клики, или перехода этой территории под контроль еще каких-либо китайских милитаристов.

Именно поэтому корпус Красной гвардии, не встречая сопротивления, продолжил свое движение на юг в направлении Мукдена, в который он вступил утром 28 декабря. Именно туда, на встречу с генералом Бережным, выехали представители японского командования, встревоженные столь быстрым разгромом фэньтянцев.

Генерал Бережной принял японских гостей в салон-вагоне своего штабного поезда, прямо под окнами которого, на фонарных столбах вдоль перрона, висели старый «маршал» Чжан, молодой «маршал» Чжан и их британские и французские советники, признанные главными поджигателями этой войны и осужденные чрезвычайным военным трибуналом к смертной казни. Что характерно – среди них не было ни одного японца. На востоке такие вещи понимают сразу и делают соответствующие выводы.

На словах Бережной заверил японцев, что Советская Россия соблюдает (пока) Портсмутский мирный договор, подписанный правительством царя Николая, и не собирается распространять свое влияние за пределы территории, оговоренной этим договором. В настоящий момент войска Красной гвардии, устранившие агрессивный и незаконный режим Чжан Цзолиня, находятся на этой территории исключительно для поддержания порядка и предотвращения анархии и безвластия, ибо потерпевшие поражение войска бывшего диктатора кинулись грабить всех подряд, в том числе и подданных микадо. Означенные войска Красной гвардии готовы покинуть территорию Южной Маньчжурии сразу же, как только тут появится нормальная власть, которая сможет гарантировать дружеские и добрососедские отношения с Советской Россией и Североманьчжурской Народной Республикой. Конец цитаты.

Выслушавшие эту речь японские представители согласно кивнули, поклонились и сообщили, что обязательно донесут эти слова до микадо и совета Гэнро. По сути, Бережной от имени Советского правительства предложил японцам на пятнадцать лет раньше втянуться в оккупацию раздираемого внутренними противоречиями Китая, а такие вопросы с кондачка не решаются, да и уровня командующего войсками, дислоцированными на Квантунском полуострове, для принятия подобного решения было явно недостаточно.

31 декабря 1918 года.

Япония. Токио. Дворец императора «Кодзё»

Снова во дворце императора собрались люди, решением которых должна определиться судьба Страны восходящего солнца на много лет вперед. Император Ёсихито и три его министра, получив сведения из Маньчжурии, размышляли – стоит ли Японии делать вид, что она абсолютно нейтральна в войне, которую начал маршал Чжан Цзолинь, напав на русских. Войска маршала были разбиты с удивительной быстротой, а сам Чжан, его сын и иностранные советники из числа британцев и французов попали в плен. Впрочем, русские с ними долго не возились, и после блиц-суда все они были повешены в Мукдене.

Генерал Бережной, разгромивший армию маршала Чжана, встретившись с представителями японского командования, вел себя на удивление приветливо, в очередной раз заявил подданным микадо, что желал бы сохранить с Токио хорошие отношения, а потому готов обсудить с представителями японского руководства все вопросы, касаемые континентального Китая. Генерал Бережной намекнул, что он не собирается подвергнуть ревизии статьи Портсмутского мирного договора. А возможные изменения некоторых его статей могут быть внесены в этот самый договор лишь после достижения полного согласия между подписавшими его сторонами.

Исходя из всего услышанного, японские военные, участвовавшие в переговорах с Бережным, составили меморандум, который немедленно отправили в Токио. Его текст лежал на столике императора. И именно о нем сейчас шел сейчас разговор.

– Ваше императорское величество, – осторожно произнес министр иностранных дел Симпэй Гото. – По моему скромному мнению, слова генерала Бережного можно трактовать как приглашение к дальнейшей экспансии в Китае. Только не стоит рисковать и забираться в районы, которые русские считают территориями, входившими в их сферу влияния. Но опять-таки, исходя из всего сказанного, русские признают линию разграничения, установленную Портсмутским договором. Во всяком случае, они ее пока не оспаривают. Вопрос заключается лишь в том – признаем ли эту линию мы?

– То есть воевать нам с ними или нет? – переспросил император. – Наши военные недавно решили устроить небольшую войну в Маньчжурии. Тэраути-сан, напомните мне – чем все тогда кончилось?

Маршал Тэраути Масатакэ, премьер-министр и глава «армейцев», сохранил самообладание и не показал присутствующим, что вопрос микадо ему весьма неприятен.

– Ваше императорское величество, – сказал он, – в нашу последнюю встречу с вами я уже докладывал, что мы не можем воевать с армией, оснащенной смертоносной техникой, с которой пришлось столкнуться нашим войскам в Маньчжурии. И если русские сохранят нейтралитет – то это будет для нас большой удачей.

– Следовательно, – произнес император, – нам следует начать поход на юг, завоевывать колониальные владения британцев и французов. Эти народы подорвали свой дух во время беспощадной и кровавой войны в Европе, длящейся вот уже шестой год. Симпэй-сан, скажите, что происходит сейчас в Европе, смогут ли Британия и Франция перебросить войска оттуда на Дальний Восток, чтобы оказать сопротивление победоносному движению наших войск?

– Ваше императорское величество, – почтительно поклонившись, сказал министр иностранных дел, – маловероятно, что правительства Британии и Франции рискнут начать против нас войну. Конечно, колониальные части, находящиеся в Азии, окажут нам некоторое сопротивление. Но оно будет легко сломлено войсками вашего величества.

– А если в войну на их стороне вступят САСШ? – спросил император. – Ведь Конгресс запретил президенту Вильсону использовать американские войска только в Европе. Про другие части света в решении Конгресса ничего не говорилось.

– Да, ваше величество, – согласился Тэраути Масатакэ, – вполне возможно, что САСШ не останутся в стороне и выступят против нас. Исходя из этого, мы с Томосабуро-саном, – маршал повернулся и сделал полупоклон морскому министру Томосабуро Като, – решили, что нам следует первыми нанести внезапный удар по базам американцев на Тихом океане.

– Значит ли это, – спросил император, – что мы должны напасть на корабли и армию САСШ без объявления войны? То есть так, как это случилось во время нашей войны с русскими четырнадцать лет назад. Тогда мы победили, а вот сумеем ли мы повторить то, что у нас получилось в тот раз?

– Ваше величество, – ответил адмирал Томосабуро Като, – первым же ударом мы должны вывести из строя (а лучше – полностью уничтожить) Тихоокеанский флот САСШ. Офицеры императорского флота готовят операцию, целью которой должны стать военно-морские базы противника на Филиппинах и на Гавайях. Без прикрытия флотом американские транспортные суда не смогут перебросить в Азию сухопутные части, а потом снабжать высадившиеся войска боеприпасами и военным снаряжением.

– Значит, опять, – произнес император, – это будет внезапная атака миноносцев?

– Ваше императорское величество, – морской министр достал из своей папки несколько листков бумаги, – мы планируем применить все виды вооруженных сил, которые позволят нам добиться поставленной цели. Здесь и подводные лодки, и брандеры – начиненные взрывчаткой корабли, и мины, выставленные у входа в американские военно-морские базы. Мы планируем использовать и авиатранспорты. Еще в 1914 году, во время захвата германской колонии Циндао, наши самолеты – тогда еще весьма несовершенные «Фарманы», бомбили германскую военно-морскую базу. Они сбросили на нее сорок четыре бомбы. Сегодня мы можем использовать опыт стран, участвовавших в боевых действиях в Европе, и переоборудовать несколько крупных судов в гидроавиатранспорты. Они могут нести не только бомбы, но и торпеды.

– Мы бросим все силы против САСШ, – произнес император. – Но ведь военные корабли Британии и Франции могут прийти на помощь американцам, а уцелевшие американские корабли могут базироваться в портах стран Антанты. Необходимо хорошенько продумать план войны, чтобы она закончилась в нашу пользу.

– Ваше императорское величество, – почтительно произнес маршал Тэраути Масатакэ, – мы будем и дальше трудиться над планом операций, которые сделают нашу империю хозяйкой на Тихом океане. Когда все будет готово, мы доложим вам и будем смиренно ждать решения вашего величества.

– Симпэй-сан, – император повернулся к министру иностранных дел, – вы должны помочь нашей доблестной армии и флоту. Пусть дипломаты, находящиеся в европейских и азиатских странах, негласно прозондируют почву и узнают, какую позицию займет страна их пребывания в случае нашего вооруженного конфликта с САСШ и странами Антанты. Нам нужны даже не союзники, а государства, которые будут по отношению к нам нейтральны. И еще… Очень важно будет наладить хорошие отношения с Россией. В самое ближайшее время туда следует направить полноценное посольство, возглавит которое дипломат, досконально знающий эту страну и имеющий в ней хорошие связи. В посольстве должны быть военный и морской атташе, тоже имеющие знакомых в русской армии и флоте. Нам необходимы сведения о новейшем оружии, которое использовали русские в сражениях с германцами и британцами. Хорошо бы снова встретиться с их Эбису, – тут император позволил себе улыбнуться. – Похоже, что с помощью этого человека мы сможем наладить контакт с руководством новой России…

2 января 1919 года, полдень.

САСШ. Вашингтон.

Овальный кабинет Белого дома.

Президент САСШ Вудро Вильсон

Президент Вильсон был в ярости. Нет, он был просто в бешенстве. Латинская Америка вообще и Мексика в частности издавна считались задним двором Соединенных Штатов, на котором только янки имеют право делать все, что им захочется. Всем же остальным вход туда был строго воспрещен. А тут вдруг такое!

Эти наглые русские большевики, государству которых исполнилось всего-то год и три месяца, нагло наплевав на доктрину Монро, высадили в мексиканском порту Веракрус какую-то так называемую «интернациональную бригаду» головорезов-анархистов, под командованием некоего казачьего атамана Махно. И вот теперь в Мексике, там, где должны властвовать только американцы, указывая местным туземцам, как им жить и как зарабатывать хлеб насущный, появилась новая политическая и военная сила, которая тут же принялась наводить свои порядки.

И вот что интересно – вооружены эти анархисты исключительно германским оружием: пистолетами «Парабеллум» и винтовками «Маузер», а также пулеметами под германский винтовочный патрон. Как удалось выяснить, немцы мало того что вооружили эту банду головорезов своим оружием, так они еще и разрешили присоединиться к русским анархистам своим революционерам, вдоволь повоевавшим в этой бесконечной европейской войне и успевшим получить не только боевой опыт, но и нахвататься большевистских идей.

Война в Европе явно идет к концу, временное негласное перемирие грозит стать постоянным. Правительство кайзера, пользуясь затишьем, спешит избавиться от людей, которым не дорога ни своя, ни чужая жизнь, и которые готовы воевать за какие-то там социальные идеи где угодно и с кем угодно. В принципе, русские большевики, скорее всего, преследовали ту же самую цель – без крови и насилия избавиться от людей, которые не смогут жить мирной жизнью и в то же время по идеологическим соображениям не подходят к их системе, не желая служить в Красной гвардии.

И вот теперь в мягком американском подбрюшье орудует многочисленная банда жестоких головорезов, закаленных четырьмя годами самой ожесточенной войны, какую только способен вообразить себе человеческий разум. Грабят эти бандиты исключительно американский бизнес (потому что другого в Мексике считай что и нет), принадлежащие американским предпринимателям склады регулярно громят, а, как они говорят, «реквизированные» товары при полном попустительстве мексиканских властей раздаются местному населению, что является основной из главных причин бешеной популярности этого атамана Махно среди местных пеонов.

В Вашингтоне стало известно, что этот ранее мало кому известный посланец русских большевиков уже установил контакты с двумя другими самыми крупными вождями мексиканских повстанцев – Эмилио Сапатой на юге и Панчо Вилья на севере. Правда, как стало известно, отмечены его контакты и с представителями правящего в Мехико президента Каррансы. Но об этом чуть позже.

Когда о бесчинствах русско-германского анархистского отряда узнал генерал Першинг, командовавший американскими силами в Мексике, то он собрал все, что было у него под рукой, то есть две кавалерийские бригады, и выступил на юг в направлении Веракруса, чтобы пресечь творимые там безобразия и покарать наглых грабителей. В результате у мексиканского городка Кордобы (не следует путать с испанской Кордобой и прочими Кордобами в других испаноязычных странах Латинской Америки) состоялась так называемая Рождественская битва, в ходе которой обе американские кавалерийские бригады оказались скошены жестоким пулеметным огнем в упор. В том бою погиб и генерал Першинг. Зато сопровождавшие американских кавалеристов мексиканские федералисты (сторонники президента Каррансы) с неимоверной быстротой оставили поле боя и скрылись в неизвестном направлении.

Но есть вполне обоснованные подозрения, что люди президента Венустиано Каррансы не просто разбежались по окрестностям Кордобы, а присоединились к войску победителя, которое в последнее время начало словно снежный ком увеличиваться численно. В Вашингтоне также стало известно, что некоторое время спустя ставку Махно в этой самой Кордобе посетил преданный Каррансе генерал Пабло Гонсалес, который был убит неизвестными на обратном пути в Мехико, и поэтому в настоящий момент американской разведке невозможно выяснить – разговаривал ли атаман Махно с посланцем Каррансы, и если разговаривал, то о чем.

В лагере Махно своих людей у янки еще нет, а главный свидетель, если кому и расскажет теперь свою историю, так это только святому Петру (хотя, зная о привычках и бандитских замашках покойного Гонсалеса, на том свете ему скорее придется вести беседы с подручными Вельзевула среди котлов с кипящей смолой).

Но слухи ходят самые разные, вплоть до того, что Венустиано Карранса готов за некую сумму, которую якобы выплатит ему Махно, навсегда покинуть Мексику и прожить остаток жизни где-нибудь на тихом ранчо в Аргентине или Боливии. Мексика же в таком случае быстро превратится в крестьянскую советскую республику…

От одной мысли, что такой ужас может появиться южнее Рио-Гранде в непосредственной близости от американской границы, президенту Вильсону становилось не по себе. Всего год назад большевистская зараза победила в Петрограде, и вот она уже появилась в Америке и готова начать победный марш по всему континенту. Да и в самих САСШ далеко не все в порядке. То в одном, то в другом штате вспыхивают беспорядки на социальной почве. То шахтеры устроят где-нибудь забастовку, и властям приходится подавлять их выступления при помощи войск. То банки, выдавшие кредиты под залог земли, начинают сгонять фермеров с их наделов, которые предки этих самых фермеров получили еще по закону о гомстедах от Авраама Линкольна. И федеральным властям силой приходится подавлять вооруженные выступления владельцев ферм, вооруженных кольтами и винчестерами, которые не задумываясь пускают их в ход для защиты своей частной собственности. Частная-то она или нет, это еще бабушка надвое сказала. Ведь никто не заставлял этих фермеров закладывать свои земли банкам. Не вернул вовремя – и уже собственность перестает быть твоей.

А ведь дальше могут начаться еще более неприятные события. Америка (в лице своих банков) выдала воюющим странам Антанты большое количество кредитов для ведения войны, а американские корпорации (получившие у тех же банков кредиты на расширение производственных мощностей) отгрузили странам Антанты огромное количество военной и гражданской продукции. Оплатить этот банкет должна была поверженная Германия. Контрибуции и репарации, полученные победителями, не задерживаясь ни на минуту в Европе, тут же ушли бы за океан, к тем, кто на самом деле оплачивал ведение боевых действий. Но теперь все идет к тому, что никакой победы Антанты над Германией не будет, что война закончится вничью, без аннексий и контрибуций, и что армии воюющих сторон ползком, словно побитые собаки, вернутся в свои разоренные войной дома. В таком случае, как говорят экономисты, мировой финансовый кризис неизбежен, а кризис – это всегда голод, рост нищеты, бандитизма, социального недовольства и прочих неприятных явлений, которые могут подвинуть широкие народные массы на такое же массовое проявление недовольства, какое совсем недавно случилось в России.

В подобных случаях допускать укоренение поблизости от американских границ советской системы в любом из ее вариантов – подобно смерти. Да и за смерть генерала Першинга, а также двенадцати тысяч храбрых американских парней также необходимо отомстить. Ведь надо как следует пугануть этих латиносов, раз и навсегда вбив им в голову мысль, что нельзя поднимать руку на солдат американской армии.

Президент Вильсон уже подписал приказ, адресованный военному министру Ньютону Бейкеру и командующему военно-морскими силами САСШ, адмиралу Уильяму Бэнсону. Им было предписано начать ввод в Мексику американских войск и осуществить патрулирование морских границ Мексики. Госсекретарь Роберт Лансинг должен будет во всеуслышание заявить о том, что САСШ находятся в состоянии войны с Мексикой, как это было всего четыре года назад.

Разве смерть американского генерала – это недостаточный повод для того, чтобы с помощью всей американской армии и всего флота уничтожить пару миллионов мексиканцев? Американские линкоры должны превратить этот проклятый Веракрус в мелкий щебень, чтобы у большевиков больше не было порта, через который они доставляют снабжение и пополнение своим бандитам.

5 января 1919 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Ну вот мы и дождались «голубей мира» из Токио. Сегодня в Таврическом дворце состоится вручение верительных грамот японским послом, прибывшим накануне в Петроград. По тому, какое значение Токио придает установлению нормальных отношений с Советской Россией, говорит и личность посла. Им стал 61-летний виконт Симпэй Гото, две недели назад вышедший в отставку министр иностранных дел Японии, член Палаты пэров – верхней палаты парламента Страны восходящего солнца.

Я знал, что этот потомок древнего самурайского рода был в нашей истории сторонником сближения России и Японии. И совсем не из-за особой любви к нашей стране. Как здравомыслящий политик, виконт, зная о замыслах американцев обосноваться на нашем Дальнем Востоке, старался установить с Россией хорошие отношения, чтобы сообща противодействовать экспансии янки на Тихом океане. Мысли о том, что Японии надо жить в мире с Россией, Симпэй Гото начал пропагандировать сразу же после окончания Русско-японской войны. Делал это он с большим успехом – виконт считался в Японии одним из лучших ораторов и политиков. И вот такого человека правительство Страны восходящего солнца направило в Россию.

Накануне вручения верительных грамот мы в узком кругу – Сталин, Чичерин, адмирал Ларионов, Нина Викторовна Антонова и я – обсудили линию поведения в отношении прибывших японских дипломатов.

Было решено забыть (на время) все наши текущие дрязги и сосредоточиться на перспективах нашего сотрудничества. Следует также учесть, что сейчас Япония более нуждается в нас, чем мы в ней. Агенты генерала Яхонтова сообщили, что император и Гэнро уже приняли решение о начале боевых действий против США. Военные готовятся к внезапному удару по американским военно-морским базам на Тихом океане, а дипломаты заняты поиском союзников (или как минимум обеспечением нейтралитета со стороны соседей Японии) в ходе будущей войны. Похоже, что основной темой последующих после вручения верительных грамот переговоров станет зондаж позиции Советской России в грядущем конфликте.

– Я думаю, что нам не следует с ходу раскрывать наши карты, – сказал Чичерин. – Но и долго ходить вокруг да около тоже не стоит. У японцев цейтнот – как я понял, времени до начала боевых действий осталось мало. Потому следует сразу же заявить о нашем нейтралитете в отношении всех сторон конфликта, но тут же как бы обмолвиться, что, дескать, нейтралитет – он тоже бывает разный. Виконт – опытный дипломат и все поймет правильно. К тому же многое будет зависеть и от того, как изначально пойдут переговоры. А в качестве пробного шара стоит вежливо поинтересоваться у японцев, когда они вернут нам торговые суда, незаконно задержанные в портах Японии. И какова будет компенсация за ущерб, причиненный японскими вооруженными силами, участвовавшими вместе с бандой атамана Семенова в нападении на наши населенные пункты. Если японцы пообещают быстро уладить все эти вопросы, то тогда можно переходить и к основному вопросу.

Присутствовавшие на этом совещании согласились с предложением Георгия Васильевича. И вот сегодня виконт Симпэй Гото в зале для приемов Таврического дворца вручает верительные грамоты главе советского правительства товарищу Сталину.

Виконт выглядел вполне по-европейски: короткая седая бородка, усики, очки в железной оправе. Я вспомнил, что он также элегантно, как в костюме-тройке, на фотографиях выглядел в военном мундире и форме скаута. Виконт почтительно поклонился сыну грузинского сапожника и вручил ему верительную грамоту. Потом прозвучали положенные в таких случаях заверения о высоком уважении к государству, которое принимает представителя Японской империи, и о желании установить добрососедские отношения с такой великой державой, как Россия.

В ответном слове Сталин поприветствовал Симпэя Гото, как представителя страны, населенной трудолюбивым и мудрым народом. После протокольной съемки, когда журналисты и фотографы покинули помещение для приемов, Сталин предложил виконту позавтракать с ним. Посол понимающе кивнул и согласился.

Вот тут, собственно, и начались переговоры, точнее, прелюдия к ним. Увидев, что помимо главы советского правительства за столом буду присутствовать и я, виконт улыбнулся, повернулся к своему секретарю, по чисто военной выправке меньше всего похожему на дипломата, и что-то сказал ему по-японски. Секретарь почтительно поклонился и передал Симпэю Гото небольшую черную лаковую коробочку, на крышке которой был золотой краской нарисован какой-то иероглиф. Подойдя ко мне, виконт протянул ее мне, сказав на довольно хорошем английском языке, что это его личный подарок «почтенному Тамбовцеву-сану». В коробочке находилась вырезанная из слоновой кости фигурка какого-то японского божка – улыбчивого лысоватого старичка, с удочкой и большой рыбиной в руках.

– Это Эбису, бог удачи в нашем пантеоне, – пояснил Симпэй Гото. – Я желаю вам, Тамбовцев-сан, чтобы во всех ваших делах вам способствовала удача.

Поблагодарив виконта за подарок, я показал фигурку Сталину. Тот покрутил ее в руках, улыбнулся и шепнул мне на ухо:

– Александр Васильевич, а этот, как его, Эбису – точь-в-точь вы. Наверное, это намек на что-то – ведь японцы ничего просто так не делают.

Я кивнул и стал прикидывать – что, собственно, японский посол хотел сказать, подарив мне фигурку симпатичного божка? Может быть, это своего рода «алаверды» за те открытки, которые я отослал в Японию полтора месяца назад?

Тем временем мы зашли в кабинет председателя Совнаркома, где, собственно, и должен был состояться завтрак. На небольшом столе стоял самовар, чайничек с заваркой и блюдо с печеньем и плюшками. В кабинете был сам его хозяин, я, виконт и его секретарь-переводчик.

Выпив по чашке ароматного чая и съев по печенюшке, мы сделали паузу. С разрешения Сталина Симпэй Гото достал золотой портсигар и закурил. В свою очередь и Сталин задымил папироской. Я поморщился – ну не нравится мне табачная вонь. Да, когда-то я и сам курил, почти двадцать лет. Но после того, как я бросил эту нехорошую привычку, табачный дым вызывал у меня отвращение. Впрочем, курение в начале ХХ века – своего рода ритуал, и приходится терпеть это свинство.

– Господин виконт, как вам понравилась наша страна? – вежливо поинтересовался Сталин, делая глубокую затяжку и выпуская струю дыма.

– Ваша страна огромная, – ответил Симпэй Гото. – Проехав по ней на поезде, я понял, насколько маленькая моя Япония – страна, большую часть которой занимают горы. Большая честь для моей маленькой Японии дружить с великой Россией. Надеюсь, что нам никогда больше не придется воевать между собой, на радость нашим скрытым врагам.

– Полностью с вами согласен, – кивнул я. – Ведь все возникающие между нами недоразумения мы можем решить миром. К сожалению, многим из так называемых наших «друзей» очень хочется, чтобы мы не дружили, а сражались друг с другом.

Виконт внимательно посмотрел на меня. Потом он перевел взгляд на Сталина. Похоже, что японский посол прикидывал – начать ли тот разговор, ради которого он ушел с поста министра иностранных дел и отправился в долгое и трудное путешествие в Россию. Наконец Симпэй Гото принял решение.

– Ваше превосходительство, – обратился он к Сталину, – я готов к серьезному и трудному разговору о том, как нашим странам следует поступать в случае, если ситуация на Тихом океане резко изменится, и нашим странам придется вступить в вооруженное противостояние с теми, кто считает себя нашими «друзьями», хотя ими и не является.

– А кого вы имеете в виду? – спросил Сталин. – И как должна измениться ситуация на Тихом океане, чтобы нашим странам понадобилось обнажить оружие и начать вооруженное противостояние с какой-то враждебной Японии и Советской России державой?

Японский посол позволил себе улыбнуться. Он внимательно посмотрел на меня и на Сталина, словно намекая, что пора начать откровенный разговор о том, о чем все думают, но стесняются произносить.

– Видите ли, ваше превосходительство, – наконец произнес он, – моя страна испытывает постоянное давление со стороны Североамериканских Соединенных Штатов. Это давление дипломатическое, экономическое, но пока еще не военное. Дело в том, что политикам в Вашингтоне очень не нравится то, что мы проводим свою политику в отношении Китая. Они требуют, чтобы мы предоставили в Китае такие же права американским промышленникам и банкирам, как и их японским коллегам. То есть, как они говорят, чтобы мы проводили политику «равных возможностей». Мы прекрасно понимаем, что это скрытое вытеснение нас из Китая, тем более что, как нам стало известно, американцы обещали вернуть Китаю бывшую германскую колонию Циндао, которая была завоевана императорской армией и флотом. Как легко отдавать чужое! Американцы – большие мастера загребать жар чужими руками. Вашингтонские политики уже намекали нам, что к их требованиям готовы присоединиться страны Антанты. То есть президент Вильсон потихоньку сколачивает блок, враждебный нашей империи.

– Но ведь вы не собираетесь сражаться с этим блоком? – спросил я. – Японии это пока не по силам. Хотя армии стран Антанты обескровлены в ходе кровопролитных боев с германскими войсками, а боевой дух французских и британских солдат настолько упал, что трудно будет заставить их снова пойти в бой. Да и пока не подписан мирный договор и противостоящие друг другу армии сидят в окопах, переброска значительных сил на Тихий океан невозможна.

Симпэй Гото кивнул.

– Вы правы, Тамбовцев-сан. Мы считаем нашим главным противником Североамериканские Соединенные Штаты. Эта страна первая направила в нашу страну свои куробунэ[26] коммодора Мэтью Перри, которые, войдя в Токийский залив, пригрозили открыть огонь из пушек по дворцу сёгуна, если мы не примем его послов. Именно американцы заставили нас подписать с ними договор, результатом которого стало прекращение Японией политики самоизоляции.

Я выслушал монолог японского дипломата и вспомнил, что в 1945 году, во время церемонии подписания Японией капитуляции, над американским линкором «Миссури», на палубе которого и проходила эта церемония, был поднят флаг коммодора Перри. Весьма символично…

– Господин виконт, – сказал Сталин, – мы понимаем, что интересы Японии и САСШ со временем станут настолько враждебными друг другу, что разрешить создавшуюся коллизию можно будет лишь с помощью оружия. Но интересы Советской России еще не требуют отстаивания их силовыми методами. Поэтому мы не спешим воевать с Америкой.

– А ваши люди в Мексике? – улыбнувшись уголками губ, спросил японский посол. – Как я слышал, они в союзе с местными инсургентами уничтожили большой отряд американцев, которым командовал генерал Першинг.

– Мы не можем отвечать за тех, кто добровольно отправился на другой конец света сражаться за свободу угнетенных и обездоленных, – развел руками Сталин. – Если вы помните, то во время англо-бурской войны немало русских офицеров в качестве волонтеров воевали на стороне буров. Но ведь это не привело к разрыву дипломатических отношений между Российской империей и Великобританий.

– Как бы то ни было, но ваши сограждане уже воюют с американцами, – сказал Симпэй Гото. – Впрочем, вы правы – государство не отвечает за тех, кто сражается не под его флагом.

– Господин виконт, – спросил я, – правительство Японии окончательно определилось с выбором союзников и противников?

– Я полагаю, что да, – ответил виконт. – У моей страны просто нет выбора. Так уж получилось, что Япония, вставшая на путь развития промышленности и экономики по европейскому образцу и не имеющая на своей территории месторождений металлов и нефти, вынуждена получить все нужное для нее со стороны. Причем, в силу своего островного положения, Япония весьма чувствительна к возможной экономической блокаде. Отсюда и наше стремление к экспансии. Мы должны быть уверены в том, что некая враждебная нам сила не перекроет пути поступления на наши фабрики и заводы сырья, без которого промышленность империи рухнет. Экспансия – это путь, который предопределила нам наша судьба. Поймите, что экспансия столь же естественна для Японии, как рост ребенка. Остановить же ее – это значит, убить ребенка или сделать его калекой. Понятно, что на это мы пойти не можем.

– Да, но можно ли быть уверенным в том, что один из векторов экспансии Японии не будет направлен в сторону России? – спросил Сталин. – Ведь примерно по такому же пути двигалось в свое время и другое островное государство – Англия.

– В политике, как и в жизни, – сказал Симпэй Гото, – все может измениться в любой момент. Один из политиков того же островного государства говорил, что у него нет постоянных союзников, но есть постоянные интересы. Поэтому нам и вам нужно так строить внешнюю политику, чтобы у нас всегда были постоянные общие интересы. Понимаю, что это очень трудно, но иначе нам придется воевать друг с другом.

– Хорошо, господин виконт, – Сталин решил подвести итог этой весьма откровенной беседы, – сегодня мы обозначили наши позиции, и теперь нам потребуется некоторое время для того, чтобы все тщательно продумать и взвесить. Думаю, что это не последняя наша беседа. Всего вам доброго.

– До свидания, ваше превосходительство, – японец отвесил поклон председателю Совнаркома. – До свидания, Тамбовцев-сан, – виконт поклонился мне, правда, не так низко, как Сталину.

– О-цкарэ-сама дэсьта, – ответил по-японски я. – Надеюсь, господин виконт, увидеться с вами в самое ближайшее время. Полагаю, что нам есть о чем с вами поговорить.

И я, взяв со стола фигурку Эбису, погладил симпатичного бога удачи по лысине. Симпэй Гото улыбнулся и еще раз мне поклонился, на этот раз гораздо ниже.

Японцы вышли из кабинета, а мы с Иосифом Виссарионовичем, когда дверь за ними закрылась, переглянулись и кивнули друг другу. Похоже, что на Дальнем Востоке начинается сложная дипломатическая игра, которая может закончиться большой войной. Наша задача – не участвуя напрямую в этой войне, оказаться в числе победителей…

8 января 1919 года.

Германская империя.

Ставка Верховного командования в Спа

За окном комнаты для совещаний под унылым серым небом завывал зимний ветер, который с упорством, достойным лучшего применения, дул со стороны Северного моря, заставляя гнуться деревья и швыряя в лица прохожим мелкие капли ледяного дождя. Казалось, что сама природа оплакивает окончание войны, которая, несмотря на пролитые реки крови и гекатомбы трупов, так и не сумела выявить победителей и побежденных. Таким же серым и унылым, как и заоконная природа, был и германский кайзер Вильгельм. Со стороны казалось, что у него опустились даже вечно торчащие вверх усы.

– Господа, – мрачно произнес кайзер, – политическая обстановка неожиданно резко осложнилась. Видимо, напрасно я злорадствовал в адрес британцев и французов, у которых возникли проблемы со своими колониальными войсками. Я-то думал, что наши солдаты никогда не дадут мне повода за них стыдиться. Но, видимо, я ошибался…

– Ваше королевское величество, – ответил кайзеру генерал Фалькенхайн, – если вы имеете в виду массовое дезертирство из австрийской и венгерской армий, то должен вам сказать, что в большинстве своем эти солдаты по национальности являются славянами или венграми, а отнюдь не немцами.

– А, какая разница, Эрих, – махнул рукой кайзер, – у людей, позабывших о долге и присяге, нет и не может быть какой-то особой национальности. Понятно, когда дезертиров десятки и сотни. В любой, даже самой храброй нации есть ничтожный процент патологических трусов, которые, спасая свою шкуру, бегут с фронта. Но триста пятьдесят тысяч дезертиров за три с небольшим месяца с момента заключения перемирия – это уже за пределами добра и зла. И этот поток нарастает. Я думал, что такое возможно только у русских, но я жестоко ошибался. Европейские славяне подвержены той же болезни.

– У русских, – сказал Вальтер Ратенау, – сначала произошла революция, которую произвела в основном крупная буржуазия, желающая иметь еще большие барыши, политическую власть, но не желающая нести за свои действия никакой ответственности. И только потом разложенная безответственными действиями армия побежала с фронта. Как говорят русские, если нет ни Бога, ни царя, то тогда всё можно. В Австро-Венгрии же все происходит наоборот. Революции еще нет, но империя Франца-Иосифа уже разваливается на части, словно ветхий корабль, и солдаты бегут с фронта, потому что не хотят умирать неизвестно за что.

– Бедный, бедный, бедный Карл, – воскликнул кайзер, – он пережил пятерых наследников своего злосчастного двоюродного деда только для того, чтобы увидеть, как государство его предков умирает у него на глазах! А всему этому виной Франц-Иосиф, который, не испытывая чувства, которое имеется у всех порядочных людей, вступил в коалицию, враждебную русскому императору Николаю Первому. А ведь именно русский император штыками своих солдат подавил бунт венгерских гонведов и спас для восемнадцатилетнего сопляка империю. То, что потом было сделано императором Францем-Иосифом, является проявлением чудовищной неблагодарности, за которую империю Габсбургов и постигла кара Господня.

– Да, ваше величество, – произнес генерал фон Фалькенхайн, – как ни удивительно, венгры теперь хотят жить в Венгрии, словаки в Словакии, чехи в Чехии, хорваты в Хорватии…

– …а немцы в Германии, – закончил его фразу кайзер. – Ты же ведь это хотел сказать мне, мой добрый Эрих? Если распад империи Габсбургов все равно неизбежен, и у нас просто не хватит сил на предотвращение катастрофы, то почему бы нам не поучаствовать в разделе их наследства, забрав себе земли, населенные этническими немцами.

– А не слишком ли это будет, гм, агрессивно? – с сомнением спросил у кайзера генерал фон Фалькенхайн. – Ведь Австрия – это наш союзник, а не побежденный враг, земли которого можно аннексировать с чистой совестью.

– Не будет, – сказал как отрезал кайзер, – ведь в конце концов не мы, в смысле Германская империя, стали инициаторами этого распада, а глупые венгры, чехи, поляки и прочие славяне, решившие, что могут прекрасно прожить без руководства великой германской нации. Потомки не простят нам, если мы упустим этот момент воссоединить всех немцев в пределах одного государства, после чего вне пределов Германской империи окажутся только швейцарцы. Правда, они и сами не знают, кто они такие – немцы, французы или итальянцы. С другой стороны, не постеснялись же англичане, французы и итальянцы спровоцировать распад своего союзника – Российской империи. Судьба моего несчастного кузена Ники и его державы является предостережением всем нам, в том смысле, что в наступившем ХХ веке политические игры будут вестись без соблюдения политических приличий, столь модных в XIX веке, и вместо международного права останется лишь право сильного. Мы, немцы, можем стать следующей жертвой подобной провокации. И потому меня категорически не устраивает ситуация, из-за которой мы вынуждены закончить войну фактически с нулевым результатом. Нам нужны территориальные приобретения, и мы их обязательно получим. Без этого нам не объяснить нации – почему и во имя чего на этой войне погибло и было искалечено несколько миллионов немцев.

Кайзер взглянул на своего министра иностранных дел и сурово произнес:

– Вальтер, я даю вам все полномочия для участия в переговорах в Лозанне с целью определения формы наиболее справедливого европейского послевоенного мироустройства. И не затягивайте там с торгами. Я знаю, что переговоры могут длиться месяцами. Но мирный договор нужен нам как можно быстрее. Если что, не стесняйтесь шантажировать французов тем, что если они будут упрямиться, то, уходя в Германию, наши части могут превратить всю оккупированную французскую территорию в один большой Париж. А англичан можно припугнуть тем, что в случае неудачи переговоров мы снова выпустим в океан свои рейдеры и субмарины. Гросс-адмирал Тирпиц мне обещал начать такую войну на море, что чертям станет тошно. Одним словом, к тому моменту, когда наступит время решать австрийский вопрос, наша армия должна будет полностью ликвидировать Западный фронт, демобилизовать старшие возраста и быть готовой к операции по принуждению австрийцев к жизни в едином государстве. На этом всё, господа. Я надеюсь, что все мои указания будут выполнены с надлежащей точностью и в полном объеме. Особенно это касается вас, мой Эрих. Ведь пока в Лозанне будут плестись дипломатические кружева, армия должна ожидать команду с ружьем у ноги.

12 января 1919 года.

Швейцария. Лозанна.

Отель «Beau-Rivage Palace»

Над роскошным отелем «Бо Риваж Палас», расположившимся на берегу озера Леман в окружении Альп, развевались флаги бывших врагов – стран Антанты и Тройственного союза. В номерах, в которых когда-то отдыхали миллионеры, царственные особы и аристократы, остановились члены делегаций государств, решивших закончить наконец-то всеевропейскую бойню и договориться об условиях будущего мирного договора.

Отель охраняли швейцарские полицейские и охранники прибывших на мирную конференцию делегаций. Учитывая, что Лозанна – столица франкоязычного кантона Во, отношение местных жителей к представителям государств Тройственного союза было откровенно враждебным. Лицам, обеспечивавшим безопасность участников мирной конференции, приходилось проявлять повышенные меры предосторожности, чтобы не допустить эксцессов и провокаций.

Советская Россия формально не участвовала в мирной конференции, но в Лозанну в качестве наблюдателя была направлена полковник Нина Викторовна Антонова, которая поселилась в частном пансионате на берегу Женевского озера и получила постоянный пропуск в отель «Бо Риваж Палас». Выдан он был по требованию главы делегации Германской империи, министра иностранных дел Вальтера Ратенау. Для предотвращения возможных неприятностей со стороны секретных служб государств, входивших в Антанту, сопровождали полковника Антонову десятка полтора крепких молодых людей.

После того, как несколько агентов SIS, попытавшихся тайком проникнуть на территорию пансионата, в котором остановилась Нина Викторовна, бесследно исчезли, желающих поближе познакомиться с этой дамой заметно поубавилось.

Полковник Антонова внимательно наблюдала за ходом переговоров и каждый вечер по радиостанции отправляла в Петроград обстоятельный отчет о том, какие вопросы обсуждались на мирной конференции. Кроме того, она консультировала членов германской и турецкой делегаций, сообщая им некие сведения, помогавшие бывшим противникам России лучше подготовиться к дебатам с оппонентами.

Французская делегация, которую возглавлял Жорж Клемансо по прозвищу «Тигр», вела себя на удивление скромно. Еще бы – значительная часть территории Франции оккупировали войска кайзера Вильгельма. К тому же, по сведениям французской разведки, германские саперы приступили к тотальному минированию заводов, фабрик и других важных объектов на захваченной ими территории. Это означало, что в случае срыва Лозаннской мирной конференции и продолжении боевых действий, немцы, отступая к своей границе, оставят после себя выжженную землю. И только один Господь знает – сколько французам понадобится сил, времени и денег, чтобы восстановить свою экономику хотя бы до довоенного уровня.

Британия, делегацию которой возглавил сам Уинстон Черчилль, вела себя не в пример более агрессивно. Они грозились воевать столько, сколько нужно будет для того, чтобы сокрушить Германию и раздробить ее на множество мелких государств. Только даже плохо разбирающемуся в политике человеку было понятно, что британцы откровенно блефуют. Без союзников в Европе Англия никогда не вела успешных для нее войн. А союзников-то и не осталось (французская Марианна, неоднократно изнасилованная немецким Михелем, была не в счет).

Об этом полковник Антонова откровенно заявила при встрече Вальтеру Ратенау. Тот хитро посмотрел на «фрау оберст» – так называли эту удивительную женщину члены германской делегации – и в знак согласия кивнул ей головой.

– Мне кажется, – сказал он, – что вам следует ждать весьма неожиданного предложения со стороны сэра Уинстона Черчилля. А именно – я готов поспорить с вами на тысячу марок, что он в самое ближайшее время попросит принять его, пока как частное лицо.

– Уже, – улыбнулась Нина Викторовна. – Не далее как вчера вечером посыльный передал мне записочку, в которой сэр Уинстон смиренно просил снизойти до него и встретиться в любом названном мною месте, в любое удобное для меня время.

– Вот как! – удивился Ратенау. – Впрочем, иного я от них и не ожидал. Британцы всегда славились своей беспринципностью. Думаю, что мистер Черчилль желает за спиной французов заключить с вами некое джентльменское соглашение. Только, как я полагаю, вам не надо напоминать о том, что верить этим джентльменам нельзя. Обманут, не меняя выражения лица, а потом еще заявят, что поступили, как поступают все приличные люди.

– Герр министр, – лукаво улыбнулась полковник Антонова, – вы помните, что нас, русских, европейцы часто называют «византийцами». Это, конечно, преувеличение, но кое-что от ромеев в нас есть. И обвести нас вокруг пальца потомку герцога Мальборо вряд ли удастся. Я встречусь с ним, поговорю о том, о сем, и попробую вызнать – что, собственно, он желает нам предложить. Думаю, что эта встреча не останется незамеченной для агентов французских спецслужб. Естественно, информация о нашем рандеву с сэром Уинстоном тут же будет передана месье Клемансо. Как вы полагаете, обрадует ли она его?

– Думаю, что после этого отношения между союзниками по Антанте обострятся, – подхватил Вальтер Ратенау, – а это именно то, что нам надо для успешного ведения переговоров. Фрау Нина, вы настоящая византийка – как жаль, что вы живете не в Германии, а в России. Теперь я понимаю – почему наш кайзер часто ставит вас в пример нам, имперским дипломатам. Спасибо вам за весьма ценную информацию!

– Герр министр, – сказала Антонова, – я, конечно, благодарна за внимание, которое уделяет кайзер Вильгельм моей скромной персоне. А ведь прошло чуть больше года с того момента, когда Германия и Россия перестали быть врагами. Мы должны сделать надлежащие выводы из того, что произошло – нашим государствам следует поддерживать мирные отношения, даже несмотря на то, что между нами могут возникнуть и определенные разногласия. Их можно решить без бряцания оружием, путем переговоров. А пока мы вместе с вами занимаемся тем, что переустраиваем Европу. Да и не только ее одну. В самое ближайшее время возможны некие события на Тихом океане, которые, несомненно, повлияют на мирные переговоры в Лозанне.

– Вы имеете в виду возможный вооруженный конфликт Японии с Америкой? – встрепенулся Вальтер Ратенау. – Наши разведчики докладывали о том, что в Генштабе Японской империи велись какие-то разговоры на эту тему. К тому же к нашим дипломатам за рубежом стали обращаться представители японских деловых кругов с весьма интересными предложениями. И это несмотря на то, что именно Япония захватила у нас Циндао и колонии на Тихом океане.

– Как говорят британцы, – сказала Нина Викторовна, – нет постоянных врагов, есть постоянные интересы. Впрочем, такой тонкий дипломат, как вы, герр министр, сами сделаете из всего услышанного вами здесь должные выводы. А пока я вынуждена попрощаться с вами – надо хорошенько подготовиться к рандеву с сэром Уинстоном Черчиллем…

13 января 1919 года.

Швейцария. Лозанна.

Отель «Beau-Rivage Palace».

Полковник Антонова Нина Викторовна

Сэр Уинстон Черчилль не был похож на того, кого в годы Второй мировой войны окрестили «Железным боровом». Передо мной стоял плотный, но не толстый мужчина средних лет, с несколько ироническим лицом и с умными, чуть прищуренными глазами. Одет он был просто, но элегантно – по материалу, из которого был сшит его костюм, можно было судить о достатке его владельца.

Поприветствовав своего гостя, я предложила ему присесть. Черчилль сел за стол, пошарил по карманам и достал оттуда изящный кожаный портсигар. Я поморщилась – «Винни» пристрастился к гаванским сигарам во время своей поездки на Кубу в качестве корреспондента газеты «Дэйли График». Но сигарный запах (как, впрочем, любой табачный) мне не нравился. Черчилль, заметив мое неудовольствие, вздохнул и убрал портсигар в карман пиджака.

Чтобы прервать затянувшуюся паузу, я решила взять инициативу в свои руки и напрямую поинтересовалась – чем, собственно, я обязана вниманию со стороны столь уважаемой особы.

– Миссис Антонова, – ответил Черчилль, – мне известно, что вы прибыли сюда не в качестве официального лица. В то же время большинство участников мирной конференции прекрасно знают о том, что вы представляете здесь новую Россию – страну, которая год назад была при смерти, а сейчас является одной из ведущих мировых держав. Нынешняя Россия – это загадка, завернутая в тайну и помещенная внутрь головоломки. Где найти ключ к этой загадке?

– Сэр Уинстон, – ответила я, – все очень просто. Ключ к происходящему в России – русский национальный интерес. Если помнить об этом, то вам не придется ломать голову, и вы легко поймете все, что происходит в Советской России.

– Гм, – покачал головой Черчилль, – вы, миссис Антонова, опытный дипломат. Никогда бы не подумал, что женщина может рассуждать, как умудренный жизнью политик. Впрочем, все это лишний раз подтверждает тезис о загадочности русской души.

– Оставим наши души священникам, – сказала я. – Полагаю, что вы попросили меня принять вас не для того, чтобы мы могли обменяться комплиментами.

– Вы правы, миссис Антонова. И потому я попрошу ответить вас на мой прямой вопрос – каков послевоенный вектор политики новой России? Как долго будет продолжаться вражда между нашими странами? И что надо сделать для того, чтобы эта вражда не переросла в войну?

– Сэр Уинстон, – я поднялась с дивана и подошла к окну, за которым открывался чудесный вид на озеро Леман и Альпы. – Послевоенный вектор России – восстановление и развитие ее промышленности, укрепление армии и флота. Понимаю, что все это может не понравиться правительству его величества, но тут мы вам ничем не можем помочь. Что же касается вражды, то Британии достаточно будет относиться с уважением к интересам Советской России. В свою очередь, и Советская Россия постарается учитывать интересы Британии.

– А как же участие ваших войск в боевых действиях против британских вооруженных сил? – поинтересовался Черчилль. – Ведь ваши корабли топили корабли Королевского флота, а ваши солдаты сражались против наших сил в Месопотамии?

– Сэр Уинстон, – парировала я, – но ведь вы не будете скрывать, что изначально ваши подводные лодки пытались атаковать наши корабли, а эскадра во главе с линейным кораблем «Дредноут» попыталась захватить наш порт на Баренцевом море. Так что не стоит возмущаться, получив вполне законный отпор.

– Хорошо, миссис Антонова, – Черчилль, видимо поняв, что дальнейший обмен взаимными обвинениями контрпродуктивен, постарался сменить тему, – давайте поговорим не о том, что уже произошло, а о том, что не должно произойти.

– Давайте, – согласилась я. – Тем более что война в Европе, похоже, подходит к концу. И надо сделать все, чтобы Старый Свет никогда больше не стал полем боя.

– Тут я с вами полностью согласен. Только каковы будут условия мира? Не превратится ли этот самый мир в паузу между двумя мировыми войнами? Ведь трудно рассчитывать на то, чтобы условия мира удовлетворили обе стороны.

– Ну, тут я вам ничем помочь не могу, – я сделала жест, показывая, что умываю руки, – Советская Россия подписала мирный договор со странами, с которыми она воевала с 1914 года. Британия и Франция должны самостоятельно договариваться с Германией и ее союзниками. Тут многое будет зависеть от согласованных действий британской и французской делегаций.

Черчилль поморщился. Похоже, что мои слова о согласованности действий союзников по Антанте ему не очень понравились.

– Кстати, – спросила я, – что думает месье Клемансо по поводу наших с вами контактов? Полагаю, что вы поставили его в известность о них?

Мой визави ничего не ответил мне и снова машинально достал из кармана портсигар. Потом, поняв, что врать бесполезно, он махнул рукой и сказал:

– Миссис Антонова, я пришел к вам как частное лицо и потому не информировал членов французской делегации о своем визите. Ведь мы сейчас ведем обычную светскую беседу – не так ли?

Я ухмыльнулась про себя. Действительно – мало ли о чем говорят наедине мужчина и женщина. Только французы вряд ли поверят в то, что сэр Уинстон отправился ко мне с романтической целью. Они достаточно хорошо представляют – кто я и каково мое положение в советском руководстве. К тому же я уверена, что французская разведка доложила своему руководству о том, с каким уважением меня встречают в Берлине.

– Сэр Уинстон, я не стану вмешиваться во взаимоотношения Британии и Франции. Вы ладили во время войны, думаю, что вы поладите и после ее окончания. Меня больше интересуют взаимоотношения Британии и России. А именно – мне бы очень не хотелось, чтобы корабли эскадры адмирала Ларионова встретились в бою с кораблями Королевского флота. Поэтому я бы посоветовала вашим военным кораблям держаться подальше от территориальных вод России и не пытаться проявлять враждебность к нашим военным кораблям.

– А как насчет возобновления дипломатических отношений и налаживания взаимовыгодной торговли? – поинтересовался Черчилль. – Думаю, что вашему руководству стоит задуматься над нашим предложением.

– Худой мир лучше доброй ссоры, – ответила я. – Сэр Уинстон, я сообщу своему руководству о ваших предложениях. Но давайте не будем торопить события. Война в Европе (и не только в ней) пока еще продолжается. Вполне вероятно, что у кого-нибудь из участников конфликта может появиться желание возобновить боевые действия, дабы добиться более выгодных условий мира. Ведь вы не исключаете такого развития событий?

– Не исключаю, – хмуро произнес Черчилль. – К тому же следует учитывать и фактор новой России. Вы остаетесь вне схватки, но в то же время своим присутствием влияете на расклад сил в мире.

– Собственно говоря, – усмехнулась я, – мы сейчас занимаем позицию, которую на протяжении многих лет занимала Британия. А именно – находясь вне схватки, наблюдать за ней с безопасного расстояния. Как в таких случаях говорят китайцы: сидеть на верхушке скалы и наблюдать за дракой двух тигров.

Черчилль мрачно кивнул.

– Вы сказали о китайцах случайно или преднамеренно? До нас доходят слухи о том, что некоторые страны готовы потребовать расширить сферы своих интересов на Тихом океане. Если все обстоит именно так, то положение Британии может резко ухудшиться.

Я лишь развела руками, дескать, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Мой собеседник, видимо, удовлетворившись первым этапом взаимного зондажа, вежливо попрощался со мной. А я, проводив его, выключила диктофон, с помощью которого была записана наша беседа с мистером Черчиллем, и вернулась к ее началу. Следует внимательно прослушать все нами сказанное, обращая внимание на некоторые нюансы. Тогда мне будет легче написать отчет для последующей передачи его в Петроград.

18 января 1919 года.

Швейцария. Лозанна.

Отель «Beau-Rivage Palace».

Премьер-министр Великобритании

Уинстон Черчилль и начальник

MI-6 кэптен Мэнсфилд Смит-Камминг

– Мэнсфилд, – проворчал Черчилль, взглянув на начальника внешней разведки Великобритании, который стоял перед ним, опираясь на трость, – какая нужда была вам лично приезжать в Лозанну с докладом? Это же огромный риск разоблачения, да и не с вашим здоровьем разъезжать по зимней промозглой Европе. Могли бы вместо себя просто прислать с докладом офицера потолковее и чином пониже.

– Не мог, сэр! – ответил кэптен[27] Камминг. – Информация, которой я владею, касается вопроса жизни и смерти Британской империи, и большая ее часть не на бумаге, а у меня в голове. Если германская разведка узнает, что нами достоверно точно установлен факт подготовки Японии к внезапному нападению на наши и французские дальневосточные колониальные владения, то ваши переговоры здесь, сэр Уинстон, чрезвычайно осложнятся. Если сейчас немцы пытаются содрать с вас одну шкуру, то выяснив, что мир в Европе нам нужен немедленно, они удвоят и утроят свои требования.

– Да уж, Мэнсфилд, – Черчилль вздрогнул и достал из коробки, стоявшей перед ним на столе, толстую гаванскую сигару, – в этом вы точно правы. Едва только кайзер Вильгельм поймет, что у нас на плите подгорает, то он тут же взвинтит цену на свой товар. Такой мир может обойтись нам и подороже той войны, которую мы вели с германцами.

– Но воевать на два фронта нам будет чрезвычайно сложно, – возразил глава MI-6. – Сил не хватит ни там, ни там. И в результате нас неизбежно будет ждать поражение. Наша служба как раз и создана для того, чтобы вы, политики, могли избегать подобных неприятных ситуаций.

– Знаю, – пробурчал Черчилль, – я и не собираюсь вляпываться в это дерьмо. А теперь, пожалуйста, Мэнсфилд, расскажите поподробнее, где, когда и как Япония собирается напасть на наши колонии на Тихом океане? И не блеф ли все это?

Кэптен Камминг немного подумал и начал свой доклад:

– По данным нашего источника, которому я полностью доверяю, окончательное решение напасть на наши и французские колонии было принято на совещании у императора Ёсихито в канун Нового года. Вступив в войну в четырнадцатом году на стороне Антанты, Японская империя, можно сказать, практически не воевала. Захват Циндао и Марианских островов – не в счет, такая добыча японским генералам и адмиралам всего на один зуб. Они попробовали прощупать силы ослабленной во время войны и революции большевистской России, но получив неожиданно жестокий отпор, отступили. А совсем недавно, на примере мелкого китайского царька, большевики продемонстрировали японцам, что они не собираются прощать никому и ничего.

– Мэнсфилд, – спросил Черчилль, – а этот самодельный маршал Чжан был нашей креатурой, не так ли?

– Вы абсолютно правы, сэр Уинстон, – ответил глава MI-6, – мы и французы хотели, чтобы на границе с русскими у нас находился свой человек. Немного оружия, немного денег, несколько второстепенных офицеров-советников и еще много-много лести, на которую так падки тщеславные туземные царьки. Одним словом, разгром этого деятеля обошелся нам относительно недорого. Жаль только наших офицеров, которые не успели вовремя эвакуироваться и были повешены генералом Бережным, этим красным Бонапартом, как какие-нибудь бродяги, на фонарных столбах.

– Мэнсфилд, – Черчилль нахмурился и строго посмотрел на своего собеседника, – запомните – генерал Бережной – это не Бонапарт, а скорее красный Мюрат или Ней. Большевистский Бонапарт в России уже занял место первого консула и сейчас всемерно укрепляет свою личную власть. И все попытки лишить его этой власти будут приводить лишь к прямо противоположному результату. Как вы понимаете, я говорю о господине Сталине, и только о нем. Генерал же Бережной, как нам известно, собственных политических амбиций не имеет и полностью поддерживает своего красного императора.

– Я это запомню, сэр Уинстон, – кивнул кэптен Камминг и добавил: – При разгроме так называемой армии «маршала» Чжана генерал Бережной успешно использовал тактические приемы, которые в ходе Великой войны не были известны ни нам, ни бошам. Хотя, если честно сказать, они выдали несколько сюрпризов, которые под конец войны чуть было не поставили нас на грань поражения…

– Если вы о так называемой «Парижской бойне», – пробурчал Черчилль, затягиваясь сигарой, – то если бы ее и не было, то стоило бы придумать. Где бы мы еще могли почти один к одному разменивать наши колониальные войска на чистокровных германских гренадер! Хотя должен признать, что на лягушатников погром их столицы произвел угнетающее впечатление. Но это уже их проблемы.

– Для японских генералов, – заметил глава MI-6, – «Парижская бойня» стала свидетельством общей слабости Антанты, изнемогающей в тяжелой борьбе с Центральными державами. И в то же время, как вы понимаете, их впечатлил разгром маршала Чжана и его болтающаяся на фонаре тушка. Тем более что эту операцию они наблюдали не с галерки, как мы, а прямо из первых рядов партера. Японской армии такой противник, как корпус генерала Бережного, явно не по зубам. Флотом же сопок Маньчжурии не завоевать. Более того, скажу вам прямо – если бы тринадцать лет назад Россия была бы более стойкой к внутренним смутам и не поспешила бы заключать мир, а вела бы войну до победного конца, то в итоге Японская империя умудрилась бы проиграть уже выигранную войну, что тогда стало бы для нас катастрофой…

– Боюсь, – сказал Черчилль, – что тогда, желая уязвить Россию, мы сами вырастили врага и конкурента. Но это все лирика. А теперь скажите, когда и в каких пунктах мы можем ожидать нападения?

– Точно это пока неизвестно, – пожал плечами кэптен Камминг, – но пара месяцев как минимум у нас еще есть. По счастью, война отличается от обычного вооруженного разбоя как раз тем, что нуждается в длительной предварительной подготовке. Повышение боеготовности японского флота началось недавно, как и дипломатический зондаж различных государств на предмет выяснения – чью сторону они займут в грядущем конфликте. Тем более что, планируя вторжение в Советскую Россию, японское командование уделяло основное внимание армии, а не флоту. Сейчас же все должно измениться с точностью до наоборот.

– Одним словом, – подвел итог Черчилль, – времени у нас практически не осталось. Если у японцев в тех водах имеется, пусть не самый боеготовый, но все-таки флот, то у нас на базах в Сингапуре и Гонконге имеется лишь откровенное старье, пригодное только для того, чтобы гонять пиратов и контрабандистов. Чем все это может кончиться, Мэнсфилд, вы можете хорошо представить. Впрочем, кому я все это рассказываю? Возможные последствия негативного развития событий вам должны быть ясны. Так что идите и помните, что отныне у вас есть только две задачи – главная и второстепенная. Главная – добыть японский план нападения на наши дальневосточные владения и выяснить точную дату начала войны. А второстепенная задача – постараться как можно дольше сохранить все это в тайне. Иначе последствия могут быть непредсказуемыми, вплоть до возобновления боевых действий в Европе в тот самый момент, когда в наш загривок на Тихом океане вцепятся японцы.

Когда глава MI-6 ушел, Черчилль надолго задумался. Дела у «империи, над которой никогда не заходит солнце» шли все хуже и хуже. В любой момент к уже имеющимся проблемам могли добавиться новые. Ирландские мятежники, потерпевшие поражение во время так называемого «Пасхального восстания», не успокоились и решили перейти к тактике, опробованной временем и русскими революционерами – индивидуальному террору.

В Индии же объявился некто Махатма Ганди, призывающий туземцев к освобождению от британского владычества, пока ненасильственными методами.

Но и это еще не всё. Буры в Южной Африке, во времена его молодости покоренные с помощью британских пушек и пулеметов, тоже ничего не забыли и готовят планы мести, впрочем, как и все остальные народы, которые Британская империя завоевала, ограбила и разорила. И за всем этим, Черчилль был уверен, стоит чья-то злая воля, желающая Британии гибели и разорения, а той политике, которую она проводит, – полного краха.

22 января 1919 года.

Швейцария. Лозанна.

Отель «Beau-Rivage Palace»

Переговоры между участниками мирной конференции шли споро. Обе стороны гнали их, стараясь как можно быстрее заключить если не полноценный мирный договор, то хотя бы длительное перемирие. Мир был нужен и странам Антанты и Германии. Если он не будет заключен, то вся Европа (и не только она) погрузится в хаос.

Дело в том, что войска противоборствующих сторон смертельно устали от непрекращающегося пятилетнего военного кошмара. После установившегося на фронтах затишья солдаты начали передвигаться не перебежками, а ходить, как положено людям – во весь рост, не шарахаясь от звука выстрелов и не опасаясь, что тебя в любую минуту могут убить. И теперь их вряд ли снова удастся загнать в залитые водой и липкой грязью окопы. А если командование и попытается это сделать силой, то солдаты взбунтуются и, бросив винтовки, разбредутся по домам.

Зная все это, политики днями напролет вели жаркие дискуссии за столами переговоров. Обе стороны старались выторговать для себя более предпочтительные условия мирного договора. Если же добиться консенсуса не удавалось, то спорные пункты просто откладывались на будущее. Мир, главное мир – а остальное все приложится!

Позиция Германии на переговорах была более предпочтительная. Ведь вражеские войска не занимали ее территорию, да и армия кайзера Вильгельма не пала духом. И хотя она тоже безмерно устала от войны, но еще не начала разлагаться.

А вот в войсках Антанты не все было благополучно. Если полки и батальоны, сформированные из французов и англичан, сохранили некое подобие боеспособности, то колониальные части окончательно вышли из-под контроля своих белых офицеров. Они бросили позиции, разбрелись по всей Франции и гуляли по городам и селам, словно в Европу снова вернулись времена Тилли и Валленштейна. Но даже ландскнехты и солдаты шведского короля Карла-Густава не позволяли себе то, что позволяли арабы, африканцы, малайцы и прочие обитатели британских и французских колоний.

Чтобы спасти мирное население от разнузданных грабежей и насилия, командованию войск Антанты пришлось снимать с фронта надежные части, сформированные в метрополии, и посылать их в тыл, чтобы навести там порядок. С пойманными мародерами и насильниками поступали по всей строгости законов военного времени. Но и войска несли немалые потери – бандиты из числа солдат туземных частей знали, что их не помилуют, и сражались до последнего.

Наблюдающая за переговорами в Лозанне Нина Викторовна Антонова знала, что, помимо неприятностей в Европе, представителей стран Антанты серьезно беспокоит положение в их тихоокеанских колониях. Люди, прибывшие в Лозанну в составе команды полковника Антоновой, сумели установить в помещениях, которые занимали британская, французская и германская делегации, «жучки». И Нина Викторовна время от времени прослушивала записи разговоров, которые вели члены этих делегаций.

Она узнала, что до Черчилля уже дошла информация о том, что Япония готовит нападения на британские колониальные владения. Это сильно озадачило сэра Уинни. Империя не имела права потерять Сингапур и Гонконг. Военное поражение Британии вызовет цепную реакцию. Ведь вслед за падением этих колониальных форпостов империи начнется крушение всего того, что в течение многих веков завоевали британские джентльмены с «твердой верхней губой»[28].

У французов же были и другие причины спешить с прекращением боевых действий и заключения хотя бы перемирия. Территория Франции выглядела, словно по ней нанесли ядерный удар. Ее восточная и центральная части, где в основном велись боевые действия, представляли собой сплошные развалины. Население бежало, спасаясь от ужасов войны, и немногие оставшиеся в живых обитатели чудом уцелевших домов со страхом ожидали смерти. Ведь ни наступающие, ни обороняющиеся не обращали внимания на каких-то там штатских, которые почему-то оказались на линии соприкосновения войск. И мирные жители одинаково страдали от артиллерии бошей и стран Антанты.

Германские представители на мирной конференции припугнули французов тем, что если переговоры затянутся, то доблестные войска кайзера Вильгельма II, покидая захваченную ими территорию, превратят ее в пустыню. И, хорошо зная бошей, французы не сомневались в том, что именно так оно и будет.

В общем, тянуть время, чтобы выторговать более выгодные условия будущего мирного договора, у представителей стран Антанты просто не было возможности. Мир нужно заключать на любых условиях – Нина Викторовна, прослушав записанные «жучком» горестные сетования англичан и французов, сардонически усмехнулась, – получалось что-то вроде Брестского мира, только с несколько другими участниками. Не хватало лишь того, кто сыграл бы роль убиенного Льва Давидовича Троцкого с его знаменитыми словами: «Войну прекращаем, армию демобилизуем, но мира не подписываем».

Однако вожди Антанты оказались гораздо умнее «демона революции». Они решили – коль у них ничего не вытанцовывается с миром, то следует заключить хотя бы перемирие на год или два, с последующей его пролонгацией. За это время дипломаты и политики будут отшлифовывать статьи окончательного мирного договора. Но не факт, что они будут более выгодными для стран Антанты. Однако людям, даже если они, как все профессиональные политики, прожженные циники, хотелось верить в лучшее.

Представители кайзера Вильгельма II были не прочь заключить такой «эрзац-мир». В конце концов, можно, по истечении установленного в нем срока, просто его не пролонгировать. Догадываясь о грядущих больших неприятностях для Британии и Франции, немцы были уверены, что им удастся получить максимум того, что им хотелось бы.

Примечательно, что никто из переговорщиков стран Антанты даже не заикался о каких-либо контрибуциях и репарациях. Точнее, Жорж Клемансо, прозванный своими соотечественниками Тигром, в самом начале переговоров попытался было что-то невнятно сказать – дескать, не мешало бы немцам возместить ущерб, нанесенный в ходе боевых действий собственности, принадлежащей гражданам Французской республики. Но Вальтер Ратенау в свою очередь намекнул, что и у германской стороны есть встречный иск, в котором сумма ущерба, нанесенного подданным императора Вильгельма II, будет на порядок больше.

– Если господин Клемансо настаивает, – с бесстрастным выражением лица произнес Вальтер Ратенау, – то мы можем заняться подсчетом взаимных претензий. Думаю, что баланс окажется не в вашу пользу.

И тема репараций и контрибуций больше на заседаниях мирной конференции не поднималась.

После визита Черчилля, о котором, по всей видимости, пронюхали французы, на полковника Антонову вышел глава делегации Франции Жорж Клемансо. Он хотел, чтобы она, как представитель Советской России, урезонила германцев и сделала хоть что-то, чтобы умерить их аппетиты.

– Мадам! – картинно заламывал перед ней руки Тигр Клемансо. – Вы должны вспомнить – Франция всегда была верным союзником России! Неужели вы допустите, чтобы боши – наши исконные общие враги – грубыми сапогами прусских гренадеров растоптали бы мою милую Францию!

Нина Викторовна лишь пожимала плечами и с деланым удивлением заявляла, что она здесь находится в качестве частного лица. К тому же Советская Россия с Германской империей мирный договор уже заключила. И никто не мешает Франции сделать то же самое.

Слова Антоновой Жорж Клемансо воспринял как утонченное издевательство. Бормоча под нос ругательства, он выбежал из номера Нины Викторовны и больше не просил у нее аудиенции. Правда, члены французской делегации рангом пониже не раз, как бы случайно, попадались ей навстречу на улицах Лозанны. Но «мышки», охранявшие Антонову, бесцеремонно оттирали от нее французов.

А Черчилль, после того памятного разговора с Ниной Викторовной, почтительно раскланивался с ней, приподнимая цилиндр над своей лысеющей головой.

Лозаннский договор был, наконец, подписан. С точки зрения дипломатии он был ужасно коряв и, действительно, был больше погож на перемирие перед новой схваткой за раздел мира. Но лучше такой мир, чем вообще никакого…

Тем более что новая война в Европе не может случиться раньше, чем через двадцать лет, которые необходимы для того, чтобы забылись ужасы предыдущей бойни, а у участвовавших в ней народов выросло бы новое поколение молодых балбесов, жаждущих реванша. А пока ни одна страна не достигла в этой войне поставленных целей. Победителей среди участников этого перемирия не было, проиграли все. Выиграла только Советская Россия, получившая двадцать лет мирной передышки на форсированное развитие, и Япония, у которой из-за ослабления основных мировых игроков теперь были развязны руки в Тихоокеанском регионе. «Вае виктис!» – как говорили старики-римляне «Горе побежденным!»

24 января 1919 года.

Североамериканские Соединенные Штаты.

Нью-Йорк. Уолл-стрит

Еще год назад ничто не предвещало беды. САСШ, которые в самом начале общеевропейской бойни считались невоюющим союзником Антанты, укрывшись от военной грозы по ту сторону Атлантического океана, щедро снабжали воюющие страны амуницией, вооружением и боеприпасами. Сперва поставки шли за наличные, а потом, когда у воюющих стран закончились резервы, в ход пошли кредитные линии. В долг брали не только правительства Англии, Франции, России и Италии, приобретающие за океаном инструменты для убийства себе подобных, а также необходимые материалы и продовольствие, но и промышленные предприятия стран Антанты, коим для расширения производства в условиях острого дефицита трудовых ресурсов требовались материалы, станки и оборудование.

Набирали долги и американские заводы, которые в связи с резким ростом заказов принялись интенсивно расширять производство. Американская промышленность росла такими темпами, будто в нее вбросили большую порцию свежих дрожжей. Создавались новые рабочие места, выпуск продукции, в основном военной, рос не по дням, а по часам, и оплатить этот банкет должны были побежденные в мировой войне Германия и Австро-Венгрия.

В нашей истории только взысканные с Германии огромные репарации смогли погасить астрономические долги стран-победительниц и накачать Североамериканские Соединенные Штаты таким количеством шальных денег, что там началось так называемое «просперити», то есть «процветание».

На самом деле никакого процветания не было, а переизбыток шальных денег в полном соответствии с теорией Маркса только разгонял рост цен. В данном случае на биржах стремительно дорожали акции, которые стали единственной формой вложения излишней денежной массы. И чем больше они росли, тем больше средств (включая кредиты под акции) направлялось на их покупку, что и вызвало эпический обвал, который позже назвали биржевым крахом 1929 года. На самом деле человечество это уже много раз проходило, да только ни у кого не хватило мудрости учесть исторические уроки.

Но в этой версии истории, где Мировая война закончилась совсем иначе, не было и не могло быть денежного пузыря, который так хорошо сработал в нашем прошлом. Пузырь, раздувшийся на финансовом рынке, носил противоположный знак, поскольку состоял не из избытка денег, а из большого количества долгов, обеспечение которых, то есть возможность для Антанты закончить войну победой, постоянно обесценивалось.

Сначала американское правительство, опасавшееся не успеть к разделу европейского пирога, использовало инцидент с «Лузитанией»[29] для того, чтобы объявить войну Германской империи. САСШ, став воюющей державой, объявила мобилизацию, а американские власти начали нести военные расходы. Но даже тогда для американцев внешне почти ничего не изменилось, война шла где-то далеко в Европе, а у германских подводных лодок просто не хватало дальности для того, чтобы действовать в американских водах.

Потом из обоймы выпала переживающая внутренние потрясения Россия. После нескольких пертурбаций пришедшее к власти правительство Сталина наотрез отказалось выплачивать долги предыдущего режима. «Нам, то есть стране, эта война не нужна, мы ее быстренько закончили почетным Рижским миром, и платить по долгам тех, кто втянул Россию в кровавую бойню, мы не собираемся – поищите дураков в другом месте».

Тогда американских банкиров эта новость мало встревожила, а некоторых она, наоборот, обрадовала. Дело в том, что родное российское правительство деньгами «до получки» снабжали в основном французские банкиры и рантье, скупавшие выпускаемые русским правительством долговые бумаги. Так уж оно все устроилось за время существования сначала франко-русского союза, а потом Антанты. Конкурентов франкобанкиры не терпели и гоняли их с российского кредитного рынка, не стесняясь в средствах.

Следующий звонок (даже не звонок, а колокол громкого боя) прогремел, когда германским подводным лодкам удалось последовательно, один за другим, потопить два оставшихся больших британских трансатлантика, «Мавританию» и «Олимпик», на которых во Францию перебрасывалась целая пехотная дивизия армии САСШ. Гибель в морской пучине столь большого количества молодых американских парней привела Конгресс САСШ в состояние, близкое к панике, и он запретил трансатлантические воинские перевозки. Фактически Америка была выбита из войны и не могла больше рассчитывать на свою долю от победного пирога.

Потом было кровавое лето 1918 года, началом которого был разгром Италии, апофеозом стала знаменитая «Парижская бойня», а концом – Нормандская операция германской армии, которая была уже в шаге от победы, но вынуждена была отступить.

Осень 1918 года характеризовалась общим истощением сторон и апатией. Но все равно где-то в глубине подсознания у держателей долговых бумаг теплилась надежда, что все еще образуется, что французская и английская армии соберутся с силами и так надавят на бошей, что те побегут к Рейну, бросая по пути обозы и тяжелое вооружение.

И тут, как выстрел в висок, известие о заключенном мире. Мире вничью. Мире, по которому Германия не должна будет выплатить Антанте ни цента. И сразу за этим миром прошло известие о том, что английское и французское правительства аннулировали все свои военные заказы, а также отказались забирать и оплачивать уже произведенные, но еще не отгруженные амуницию, боеприпасы и вооружение. Война закончена – оставьте это себе. На складах и так уже накопилось огромное количество стреляющей и взрывающейся дряни, чтобы закупать дополнительно еще что-то. Стало известно, что средств для оплаты по счетам американским банкам у европейских правительств тоже нет.

Франция разорена, север страны лежит в руинах, столица разрушена, и для того, чтобы восстановить все это, понадобится астрономическая сумма. У Британии дела идут несколько лучше, но колониальная система, создаваемая веками, трещит по швам. Рвутся на свободу Индия, Ирландия и Южная Африка. Ситуация там настолько взрывоопасна, что достаточно одной искры – и бабахнет так, что мало никому не покажется. Об отделении от метрополии подумывают канадцы, австралийцы и новозеландцы, считающие, что без Британии им будет лучше. Косятся жадным взглядом на владения Соединенного королевства не только японцы, но и американцы, которые не прочь заполучить себе Канаду.

Но у них и у самих тлеет зад, потому что Мексика может потребовать вернуть назад свои исконные земли по реке Рио-Гранде. Там сейчас побеждает Фронт народного единства, главными моторами которого являются Эмилиано Сапата и Панча Вилья, а также грозный пришелец из далекой России команданте Махно.

Одним словом, новость о заключенном в Лозанне мире оказалась настоящей бомбой, которая разнесла вдребезги все биржи Нового Света. В первый день, «черный четверг» 23 января, индексы просели на пять процентов, но, как оказалось, это были еще цветочки. В первой половине дня 24 января индексы, будто опомнившись, даже начали расти, но потом снова рухнули, потеряв разом двенадцать процентов. К концу торговой сессии по итогам дня общее падение составило шестнадцать процентов.

«Дальше будет только хуже» – буквально вопили американские газеты, и этот прогноз звучал как приговор. В Европе, впрочем, тоже было несладко всем, там люди не успели отойти от ужасов мировой бойни, а тут еще этот кризис.

Относительно неплохо было только в Германии и Советской России, которые избежали самого плохого варианта развития событий и теперь могли смотреть в будущее с некоторым оптимизмом.

30 января 1919 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет предсовнаркома И. В. Сталина

– …Исходя из всего, что мне удалось узнать на этой конференции, товарищ Сталин, – закончила свой доклад Нина Викторовна Антонова, – можно сделать вывод о том, что западные страны на ближайшие несколько лет не будут представлять реальную опасность для Советской России.

– Спасибо, товарищ Антонова, – Сталин захлопнул свой рабочий блокнот, в котором по ходу доклада главы советской миссии на Лозаннской мирной конференции он делал пометки. – Вы неплохо поработали в Швейцарии. Во всяком случае, теперь мы можем делать определенные прогнозы на будущее. Наше будущее… – Тут Сталин хитро улыбнулся и посмотрел на сидевших за столом заседаний адмирала Ларионова и Тамбовцева.

– В вашей истории, товарищи потомки, – произнес он, пригладив чубуком трубки усы, – Советскую Россию ждали нелегкие испытания. Гражданская война, иностранная интервенция, война с Польшей. Этого в нашей истории не будет. Нет, я прекрасно понимаю, что господа капиталисты сделают все, чтобы испортить нам жизнь. Поэтому надо держать порох сухим и иметь боеспособную армию.

– …И флот! – вставил свои «пять копеек» адмирал Ларионов. – Товарищ Сталин, мы все прекрасно понимаем. История дарит нам как минимум лет пять мирной передышки. И надо воспользоваться этим подарком. Тем более что на Дальнем Востоке скоро станет не до нас. Как доложила разведка, Япония приняла окончательное решение напасть на САСШ и на колониальные владения Британии.

– Значит, война? – спросил Сталин.

– Да, война… – кивнул адмирал Ларионов.

– А каково положение в САСШ? – поинтересовался председатель Совнаркома. – Сможет ли Америка выдержать удар японской армии и флота?

– Знаете, товарищ Сталин, – вступил в разговор глава ИТАР Тамбовцев, – в волчьих стаях все беспрекословно слушаются вожака. Но стоит тому ослабеть или получить ранение, как те, с кем он вместе охотился, набрасываются на вожака и рвут его на части. Мир капитала – та же волчья стая. Если война Японии на Тихом океане начнется удачно для Страны восходящего солнца, то многие набросятся на одряхлевшие и ослабленные колониальные державы и начнут захватывать их территории в Азии и Африке. Не исключено, что Германия, забыв старую вражду, тоже присоединится к Японии. Или как минимум окажет ей помощь вооружением.

– Даже так? – Сталин пожал плечами. – А нам это будет выгодно?

– Китайцы в таких случаях говорят о мудрой обезьяне, которая, сидя на дереве, наблюдает за схваткой двух тигров, – усмехнулась Нина Викторовна. – Все, что не против нас, то нам выгодно. К тому же у САСШ могут быть большие неприятности из-за событий в Мексике. Стоит Америке ослабнуть в войне с Японией, как мексиканцы вспомнят о том, что янки отобрали у них более половины территории страны. И попытаются взять реванш.

– Как там, кстати, товарищ Махно? – спросил Сталин. – Я слышал, что он довольно успешно воюет с местными латифундистами и оккупировавшими север Мексики американскими войсками.

– Я получил информацию, – сказал Тамбовцев, – что Нестора Ивановича посетили некие японцы, которые привезли нашему «батьке» партию оружия германского производства и крупную сумму золотом. Майор Османов приватно поговорил с этими японцами, и те обещали оказывать постоянную помощь крестьянской армии компанеро Махно оружием и деньгами. Оружие, кстати, – трофеи японской армии, захваченные в Циндао и на островах в Микронезии – бывших колониях Германской империи.

– В общем, нам не стоит бояться вторжения извне, – произнес Сталин. – С врагами же внутренними мы справимся сами. Кое-где еще полыхают очаги вооруженного сопротивления новой власти. Но они находятся на периферии страны, в местах, куда мы еще не успели добраться со словами правды. И потому они нам не опасны. Крестьянство ведет активную торговлю, продавая убранное осенью зерно. Взамен оно получает напрямую, минуя кулаков-перекупщиков, все, что нужно людям – ткани, сельскохозяйственные инструменты, книги…

– Да-да, – Сталин поднял вверх руку с зажатой в ней трубкой. – Именно книги, вы не ослышались. Если бы вы знали, как народ потянулся к знаниям. Книги, как специальные, так и просто художественная литература, просто идут нарасхват. А газеты и журналы! Люди пытаются разобраться в происходящем и понять – что происходит в стране и в мире.

– Именно так, – кивнул глава ИТАР Тамбовцев. – Мы ведем активную агитацию за советскую власть. Лишь стоит нашему агитационному поезду прибыть в какой-нибудь уездный город, как вокруг вагонов собираются толпы народа и просят свежих газет и брошюр о международном положении и о том, что ждет нашу страну в будущем.

– Как изменилась вся история России с того октябрьского дня 1917 года, когда наша эскадра вместо берегов Сирии увидела перед собой серые волны Балтики, – произнес адмирал Ларионов. – Мы теперь видим, что все сделанное нами за это время было не зря. Может быть, этого и хотел от нас тот ГОЛОС, который объявил нам о том, что мы отправляемся в прошлое?

– Скорее всего, так оно и было, – согласилась Нина Викторовна. – Эх, знать бы – чей это был ГОЛОС? Интересно, что о сем думают товарищи большевики? – и она лукаво посмотрела на Сталина.

– Вы считаете, что если человек учился в семинарии, то ему доступен промысел Господень? – рассмеялся глава Совнаркома. – Так вот, дорогие мои, я не знаю – что это был за ГОЛОС. Могу только точно сказать, что нечистый здесь ни при чем. А следовательно…

– А следовательно, – подхватил Тамбовцев, – это был не его оппонент. Впрочем, оставим все это на наших духовных лиц. Нам же следует подумать о мирских вещах.

– Да, товарищи, – Сталин поднялся со стула, показывая, что пора заканчивать это несколько затянувшееся совещание, – нам предстоит еще огромная работа. Но, как говорят в народе: «Глаза боятся – руки делают». Будем строить и защищать новую Советскую Россию. Другой у нас с вами нет. Пусть все живущие в ней будут счастливы. Как говорил ваш ГОЛОС? «Делайте что должно, и да свершится, что суждено!»

Конец

Примечания

1

Операция «Синдикат-2» – разработанная и проведенная ОГПУ в 1922–1924 годах оперативная игра, направленная на нейтрализацию и ликвидацию савинковского бандподполья. Она успешно закончилась 16 августа 1924 года арестом в Минске Бориса Савинкова.

2

В этой реальности Манфред фон Рихтгофен жив, и шальная пуля его пока еще не нашла. Более того, он прошел лечение на плавгоспитале эскадры адмирала Ларионова и снова находится в отличной форме.

3

Евгений Лукин. Алая аура протопарторга.

4

В нашей истории «Конь вороной» – это в значительной степени автобиографическая книга Савинкова, посвященная итогам Гражданской войны.

5

«Гавас» – французское информационное агентство, получившее название по имени банкира, переводчика и журналиста Шарля-Луи Гаваса, создавшего в 1835 году первое в мире информационное агентство. «Гавас» просуществовало до 1940 года, когда было закрыто правительством Виши. В 1944 году на базе «Гаваса» было создано информационное агентство «Франс-Пресс».

6

Все это была чистейшая «деза», организованная русской военной разведкой, никто и никому ничего продавать или сдавать в аренду не собирался. Просто было приятно посмотреть, как джентльмены пугаются до икоты и тратят невосполнимые ресурсы для устранения несуществующей опасности.

7

Дело в том, что если позиция не взята и фронт не прорван, то атакующие всегда несут вдвое-втрое большие потери, чем обороняющиеся, а уж во времена позиционного тупика и тем более. При переброске подкреплений на каждую германскую дивизию англо-французам надо перебрасывать две или три. И не атаковать они тоже не могут, ибо потерянный в силу внезапности и разгильдяйства Амьен надо возвращать любой ценой. А немцам достаточно только улучшать позиции, ибо все, что им нужно было взять, они уже взяли.

Вот если фронт прорван или тем более произошла ликвидация окруженной группировки, когда пленным или убитым оказывается весь ее состав, вот тогда наступающие возмещают свои потери с процентами.

8

Принести извинения императору для полководца, потерпевшего поражение или допустившего чрезмерные потери, означает совершить обряд сэппуку. Извинения потерпевшим поражение могут быть принесены добровольно, или же по требованию божественного монарха. В первом случае император может запретить своему подданному извиняться, если посчитает, что случившаяся неприятность была неизбежной и предотвратить ее было выше человеческих сил. Так, например, император Муцухито запретил делать харакири генералу Ноги, который хотел извиниться за то, что в ходе осады и четырех штурмов Порт-Артура потерял около ста тысяч нижних чинов и десяти тысяч одних только офицеров, при общих русских потерях в пятнадцать тысяч убитых и двадцать три тысячи пленных после капитуляции, при том, что из пленных боеспособными были только десять тысяч русских солдат. Правда, после кончины императора Муцухито генерал Ноги с женой исполнили свое первоначальное намерение, потому что на тот момент им больше никто не мог этого запретить.

9

В нашей истории, как только в 1920 году стало ясно, что РСФСР в основном выиграла Гражданскую войну на территории европейской части России и Красная Армия поворачивается на восток для того, чтобы навести порядок в Забайкалье и Приморье, японское правительство тут же начало выводить свои войска с оккупированных территорий, после чего у дальневосточных партизан и частей регулярной Красной Армии появилась возможность к 1925 году придушить последние белогвардейские анклавы на территории Дальнего Востока и окончательно завершить Гражданскую войну. В новом варианте истории все гораздо брутальней, поэтому и отрезвление японской правящей верхушки наступило гораздо быстрее.

Кроме того, в тот момент, когда Хорват беседовал с Бережным, в японской префектуре Тояма начались первые волнения японских трудящихся, позже названные «рисовыми бунтами». Причиной их стала чрезмерно высокая цена на рис – основной пищевой продукт японского простонародья, вызванная его активным экспортом в первую очередь в США. В нашей истории эти рисовые волнения продолжались полтора месяца и привели к падению кабинета маршала Тэраути Масатакэ, ограничению экспорта риса и снижению на него внутренних цен.

10

Борис Сергеевич Стечкин – из дворян, русский и советский ученый и конструктор в области тепловых и авиационных двигателей, академик АН СССР с 1953 года (член-корреспондент с 1946 года). Герой Социалистического Труда (1961), лауреат Сталинской (1946) и Ленинской (1957) премий. Создатель автоматического пистолета Стечкина, изобретатель и оружейник Игорь Яковлевич Стечкин приходился Борису Сергеевичу племянником.

11

Удивительно, но об этом в реальной истории генерал Яхонтов говорил и писал еще за двадцать лет до нападения японской палубной авиации на Перл-Харбор в 1941 году.

12

Историческая справка. Во французской крепости Седан во время франко-прусской войны 1870–1871 годов была окружена и капитулировала французская армейская группировка численностью сто двадцать тысяч солдат, которую возглавлял император Наполеон III. После этого решающего поражения и капитуляции еще одной армии в сто семьдесят тысяч солдат, запертой в крепости Мец, «доигрывание» войны со стороны Франции самими французами считалось весьма неумной затеей.

13

Это французский жандарм, полтора года отвоевавший в пехоте в самых горячих местах и списанный в запас только потому, что во время битвы на Сомме осколок немецкого снаряда безнадежно искалечил его левую ногу, которую в результате пришлось ампутировать, из-за чего сейчас он хромал на тяжелом и весьма неудобном протезе. Кто бы объяснил этому обиженному на русских французу, что как аукнется, так и откликнется. И если французское и английское командование не желало выхода России из войны, то ему не следовало бы инспирировать в России февральский переворот со свержением монархии и прочими демократическими мерзостями вроде «приказа № 1» и массовыми убийствами армейских и флотских офицеров.

14

В этой реальности VII съезд РДСРП(б)/РКП(б) состоялся почти в те же сроки, что и в нашем прошлом, только главный вопрос на нем был не заключение с Германией Брестского мира, который вызывал огромные споры, а программа и задачи партии после легитимной победы большевиков на выборах в Советы всех уровней и развертывание строительства социализма. Следующий, VIII съезд партии, должен был состояться после завершения в Европе Первой мировой (Великой) войны, и на нем партия большевиков должна была выработать политику взаимодействия с внешним капиталистическим окружением Советской России.

15

Гаймусё – министерство иностранных дел Японии.

16

Дуче – по-итальянски вождь.

17

С августа 1915 года по февраль 1917 года Бенито Муссолини воевал на фронте в районе реки Изонцо, был ценим начальством и уважаем своими боевыми товарищами, за храбрость и образцовую службу был произведен в капралы. По воспоминаниям сослуживцев, во время атак он первым выскакивал из окопа с возгласами «Да здравствует Великая Италия!»

18

В нашей истории Италия все же оказалась в числе победителей. Правда, при дележе добычи ей отрезали недостаточно жирный кусок, но по сравнению с разгромом, национальным унижением и позором капитуляции, который итальянцы пережили в этой альтернативной истории, все это мелочи. В связи с этим, мы считаем, что после поражения и капитуляции все социальные процессы в Италии будут идти быстрее, и количество сторонников Муссолини будет расти в геометрической прогрессии. Свою фашистскую революцию он сможет совершить не в декабре 1922 года, а значительно раньше.

19

РОСТА – Российское телеграфное агентство – аналог того, что в этой истории называется ИТАР.

20

Выдающийся советский артиллерийский конструктор В. Г. Грабин в своей книге «Оружие победы» писал, что на испытания пушки Ф-22 в 1938 году ему выделяли снаряды из этой самой «французской» партии, которых на складах было действительно очень много. А ведь к тому моменту уже прошла Гражданская война (которой в этой истории не было), а за ней пятнадцать лет мирной жизни, когда для различных стрельб и учений со складов брались как раз снаряды «военных» партий, доставшихся РККА в наследство от Императорской армии. К концу тридцатых к боевому применению эти снаряды уже не годились, часть из них не давали разрыва, а у части при выстреле раздувало гильзу, и ее приходилось выколачивать через ствол «экстрактором», сделанным из очищенного от ветвей ствола молоденькой сосенки.

21

«Коса смерти» – прозвище трехдюймовки образца 1902 года в германской армии. Когда опытные расчеты и офицеры, командующие стрельбой, знают свое дело, нет ничего страшнее для открыто расположенной живой силы противника, чем шрапнельный обстрел.

22

Фэньтян, он же современный Шеньян, он же тогдашний Мукден, то есть совсем под боком у Харбина.

23

По японской традиции бог удачи Эбису обычно изображается с удочкой и с большой рыбой в руке

24

Мистер Хант не знает, что замок Иф уже более полста лет не является тюрьмой.

25

Кто вы, сеньор Махно?

26

По-японски – «черные корабли».

27

Кэптен – чин в Роял Нэви, аналогичный российскому капитану первого ранга.

28

Stiff upper lip – дословно: «твердая верхняя губа». У англичан это было синонимом выдержки и упорства.

29

Потопление германской подводной лодкой британского трансатлантического лайнера «Лузитания». Тогда погибло 1197 человек, из которых 128 имели американское гражданство.

Content

Александр Борисович Михайловский, Александр Петрович Харников
Октябрь: Ясный новый мир

Пролог

Часть 1 Операция «Трест-2»

Часть 2 Закат Европы

Часть 3 Перед финишем

Часть 4 Утро нового мира

Примечания