Карен Томпсон Уокер

Спящие

Моим дочерям Хейзл и Пенелопе,

которые родились в процессе работы над книгой

и присутствуют на каждой странице

Слепцу в ту ночь приснилось, что он ослеп.

Жозе Сарамаго. Слепота

1

На первых порах грешат на воздух.

Старая песня – ядовитые выбросы в атмосферу, распыляемые ветром. В ночь, когда все началось, город накрыла странная мгла – то ли туман, то ли дым, как скажут потом, однако пожара поблизости не было. Кто-то пеняет на засуху, из-за которой пыль стоит столбом и медленно умирает озеро.

Загадочный недуг косит людей без лишнего шума: появляется сонливость, глаза слипаются. А многие жертвы мирно уснули в собственных постелях.

Однако есть и те, кто считает внезапную напасть не новой, ее аналоги успели отметиться в истории. В древних манускриптах встречаются разрозненные, разделенные десятилетиями упоминания о таинственном продолжительном сне.

В 1935 году на юго-западе Америки, славящемся пыльными бурями, двое ребятишек уснули в летнем домике и проспали без малого девять дней. Схожая беда постигла мексиканскую деревню – местные окрестили ее El Niente, Ничто.

А три тысячи лет назад греческий поэт описал серию странных смертей в прибрежном поселке: люди умерли, словно объятые сном, или, как гласит другой перевод, «утонули в грезах».

На сей раз все начинается в колледже.

Начинается со студентки, заторопившейся домой в разгар веселья. Она жалуется друзьям на плохое самочувствие, на жар, как при гриппе, – и необычайную, нечеловеческую усталость.

2

Позже Мэй, ее соседка по комнате, вспомнит, как проснулась от скрежета ключа в замке. Вспомнит скрип пружин во мраке, когда студентка – Кара – заберется на верхнюю койку. Кара похожа на пьяную – слишком долго добирается до кровати, однако в комнате темно, а девочки, как обычно, не разговаривают.

Наутро Мэй видит, что Кара спит прямо в одежде. Узкие каблуки сапог торчат из-под одеяла. Впрочем, зрелище не новое. Мэй тихонечко одевается, стараясь не разбудить соседку, и выскальзывает за дверь. Она исчезает практически бесшумно – особенность «серых мышек».

Все происходит в городке Санта-Лора, штат Калифорния, спустя шесть недель после зачисления Мэй на первый курс.

Целый день Мэй не заглядывает в комнату – так спокойнее. Ей до сих пор не по себе от того, как быстро сдружились сокурсницы, оставив ее за бортом.

По вечерам Кара с другими соседками по этажу часами торчат в ванной – завернувшись в полотенца, они оккупируют раковины и подолгу накладывают макияж. Сидя за столом в комнате напротив, Мэй отчетливо слышит их смех, голоса, заглушающие шум фенов.

– Завоевать дружбу непросто, – наставляет по телефону мама. – На это могут уйти годы.

Однако мама знает далеко не все. Не знает она про парней, нагрянувших к Мэй в первую неделю учебы.

Парни жалуются на вонь в коридоре, которая якобы ведет к ней в комнату.

– Как будто на этаже кто-то сдох, – говорят они, вваливаясь без разрешения в тесную комнатушку. Незваные гости одеты в шорты и сланцы, бейсболки низко надвинуты на лоб.

Ребята с энтузиазмом обнюхивают стол Мэй и тут же зажимают носы.

– Это здесь! Воняет отсюда. – Они тычут в нижний ящик стола. – Признавайся, кто у тебя там?

В ящике лежит вяленая треска, присланная мамой вместе с тремя плитками шоколада и двумя брусочками лавандового мыла.

– Это рыба по фирменному маминому рецепту, – объясняет Мэй. Рецепт трески – это то немногое, что мама унаследовала от своей матери, бабушки Мэй, единственной из всей семьи, родившейся в Китае, а не в Сан-Диего.

Мэй знает, что парни считают ее тихоней и постоянно провоцируют на разговор. Обычно она за словом в карман не лезет, но сегодня язык, как по волшебству, прилипает к нёбу.

– Господи! – восклицает Том. Он самый высокий из компании, играет в баскетбол за школьную команду. На лице у парня повязана красная бандана, как у добровольцев в госпитале времен Гражданской войны. – Ну и гадость!

Всякий раз, вспоминая тот случай и алую бандану, Мэй становится пунцовой от стыда.

В конечном итоге она выбрасывает треску в мусоропровод, расположенный в дальнем конце коридора. Пластиковый контейнер с шумом катится по жестяной трубе на десять этажей вниз, парни стоят рядом и контролируют процесс.

– Не ожидала от них, – признается потом Кара, из чего Мэй делает вывод, что именно соседка разболтала ребятам про запах, а ей почему-то не сказала.

Вот почему Мэй старается проводить как можно больше времени в университетском кафе. В тот памятный октябрьский день она сидит за столиком до упора, ждет, пока этаж опустеет, стихнет шум фенов, остынут утюжки для волос, а сокурсницы погрузятся в мудреные ритуалы студенческих клубов. Если повезет, парни благополучно отправятся ужинать.

Однако вечером, когда Мэй поднимается на этаж, ее встречает записка. Алой пастой на дверной планшетке выведено: «Куда пропала? Мы сваливаем». Послание, без сомнений, предназначено Каре.

Мэй отпирает дверь и видит, что соседка по-прежнему спит, свернувшись клубочком под одеялом. С верхней койки свисают ноги в черных сапогах.

– Кара? – тихонько окликает Мэй. Снаружи день клонится к закату. Безоблачное небо окрасилось розовым. Мэй щелкает выключателем. – Кара?

Но Кара не просыпается. Не помогают ни отчаянные просьбы соседки, ни старания врачей. Через помятое платье докторам удается прощупать пульс, – по крайней мере, девушка дышит.

Кара не просыпается от воплей подруг, когда ее обмякшее тело кладут на носилки: голова болтается, рот приоткрыт, пряди каштановых волос закрывают лицо.

Не просыпается она ни от стрекота сверчков в соснах, ни от вечерней прохлады, холодящей кожу.

Мэй босиком стоит на тротуаре и смотрит, как медики ставят носилки в ярко освещенное нутро «скорой» – ставят, как ей представляется, слегка небрежно. Так и хочется крикнуть: «Аккуратнее!» Но вот двери «скорой» захлопываются, и Мэй остается одна.

Потом медики скажут, что Кару не разбудил ни вой сирены, ни отблески мигалки. Не разбудили кочки на изрытой ямами дороге, ведущей в госпиталь Святой Марии, где пациентку перепоручают дежурным докторам. Те пробуют разные средства, но тоже не в силах нарушить странное забытье.

Девушка крепко спит, пока на других этажах женщины благополучно разрешаются от бремени. Спит, пока рождаются дети. Спит, когда в дальней палате умирает старик – умирает вполне ожидаемо, в окружении семьи и священника.

Она не просыпается ни на рассвете, ни на закате.

Однако в первые несколько часов врачи не находят никаких отклонений. Обычная девушка спит самым обычным сном.

После все будут недоумевать, почему приборы не отреагировали на ухудшение состояния. Известно одно: за долгие часы пребывания в госпитале слабое дыхание Кары делается все слабее.

И никто не объяснит, почему мониторы не зафиксировали последние удары ее сердца.

3

Девочки постоянно плачут и всю ночь не смыкают глаз. В спортивных костюмах и тапочках, они сидят на жестком ковре в чьей-то комнате, держатся за руки, пьют чай. Если бы мы спохватились раньше, причитают они. Если бы прислушались к жалобам Кары! На уме у всех только одно: мы должны были догадаться. Должны были что-то предпринять. Возможно, тогда Кару удалось бы спасти.

Парни притихли и с удвоенной силой налегают на дешевое пиво, купленное по поддельным удостоверениям. На первых порах они прячут руки в карманы и сторонятся сокурсниц, словно ощущая в их непринужденной солидарности и переплетенных пальцах всю историю женских страданий, все искусство скорби, отточенное многими поколениями.

Девочкам претит наряжаться. Претит краситься. Они не моют голову, не бреют ноги, забытые линзы плавают в растворе. Вместо линз надеваются очки. Парни с удивлением выясняют, что очки носят больше половины сокурсниц.

Бедная ее мама, повторяют девочки, прижимая колени к груди, точно горе сделало их еще моложе. Они представляют собственных матерей. Представляют, как раздается звонок на их собственных кухнях в других штатах: Аризоне, Небраске, Иллинойсе. «В голове не укладывается, – перешептываются девочки. – Просто не укладывается в голове!»

Похороны состоятся в Канзасе. Слишком далеко, не наездишься.

– Надо как-то поддержать ее родителей, – предлагает одна из девочек. Родители приедут завтра забрать вещи Кары. – Давайте купим цветы.

Остальные с готовностью соглашаются. Все испытывают острое желание проявить благородство. Появляется запал. Вот она, жизнь, самая суть, без прикрас, разобранная по косточкам.

Девочки останавливают выбор на двух десятках белых лилий. К букету каждая добавит карточку с соболезнованиями.

Больше ничего толкового на ум не приходит, однако тяга к действию не ослабевает.

Всех вдруг охватывает новый порыв великодушия. Какими мелкими, пустыми кажутся теперь прежние заботы. Ссоры забыты, обиды прощены, две подружки мирятся по телефону с бывшими парнями – своей школьной любовью, которую, как они до сегодняшнего дня думали, уже переросли.

Но даже на этом девочки не успокаиваются. Им хочется сделать еще что-нибудь полезное.

Когда в коридоре появляется Мэй – руки сложены на груди, голова опущена, черные волосы заплетены в косу, – однокурсницы впервые замечают ее по-настоящему. Она не должна корить себя, соглашаются все. Никто не помнит, как зовут эту китаянку или японку, делившую комнату с Карой. Она никак не могла знать, что Кара нуждается в помощи.

– Надо сказать, что ее вины тут нет, – шепчет кто-то из девчонок. – Пусть не терзается.

Однако никто не трогается с места.

– Она вообще говорит по-английски? – спрашивает одна.

– Конечно. Она вроде местная, – отвечает другая.

Из соседней комнаты доносится аромат попкорна, разогретого в микроволновке. Занятия решено пропустить.

Днем приносят корзину с лилиями – она куда меньше, чем рассчитывали девочки. Напрасно они надеялись выразить цветами то сокровенное, для чего не смогли подобрать слов.

У родителей Кары бледные и осунувшиеся лица. На матери серый свитер, внешне она копия Кары, разнится лишь кожа. Отец – бородатый, во фланелевой рубашке. Наверное, лет тридцать назад он ничем не отличался от здешних парней – сунув руки в карманы, точно так же топтался бы на пороге, не догадываясь о том, что ждет впереди.

Родители медленно собирают вещи. При виде осиротевших супругов девочки робеют и прячутся по комнатам из страха ляпнуть какую-нибудь глупость. Гробовую тишину на этаже нарушает лишь треск отрываемой клейкой ленты, звяканье пустых вешалок и тихий шелест платьев, укладываемых в коробки.

Наблюдая издалека за скорбной четой, девочки скоропалительно принимают возрастные признаки – глубокие морщины на лбу у отца, темные круги под глазами у матери – за проявление горя. Возможно, девочки отчасти правы: лица родителей несут отпечаток прожитых лет, именно прожитые годы и привели их к трагической развязке.

Мать и отец Кары разговаривают хриплыми, надтреснутыми голосами – как больные. Внезапно у матери вырывается отчаянный возглас.

– Ричард, прекрати! – всхлипывает она. – Ты его порвешь!

Тогда Мэй вытягивает шею и смотрит на них, точно издали, хотя в некотором смысле так и есть.

Отец пытается свернуть в трубочку один из постеров Кары с черно-белым изображением Парижа. Постер пришпилен к стене кнопками и куплен – Мэй это точно знает – в университетском магазинчике в первую неделю учебы. Плакат примелькался настолько, что Мэй стала ассоциировать Кару с приятельницами с гламурными красавицами на фото: они весело смеются, стоя под проливным дождем на мостовой.

– Угомонись, – умоляет мать. – Пожалуйста.

Отец беспрекословно затихает.

Мэй медлит в коридоре. Мама непременно посоветовала бы ей представиться. Однако ноги точно прирастают к полу при виде отца Кары. Невыносимо видеть, с какой тоской он смотрит в окно – отец Мэй смотрел бы точно так же, – как не знает, куда девать руки. Невыносимо видеть, как он теребит бороду, съежившись в углу. Мэй скрывается в своей новой комнате, так и не заговорив с ними.

Калеб единственный отваживается подойти к родителям Кары. Высокий, худощавый, с каштановыми волосами и веснушками, Калеб изучает английскую филологию и чуточку серьезнее других ребят.

На глазах у девчонок он обменивается рукопожатием с отцом Кары. Сунув бейсболку под мышку, беседует с матерью.

Девочки, все до единой, жаждут пригладить ему волосы, растрепавшиеся и взмокшие под бейсболкой. В ту секунду за отвагу, за умение справиться с ситуацией Калеб становится объектом всеобщей любви и обожания.

Вместе с отцом Кары Калеб относит коробки к лифту. Человек несведущий подумает, что заботливый отец помогает сыну съехать из общежития.

Аманда – она живет через две двери от Кары и вслед за ней начинает ощущать симптомы. Головокружение, вялость, постепенное недомогание.

У ее соседки та же картина. Обе просыпаются бледные, их лихорадит, глаза покраснели.

– А если это заразно? – спрашивает Аманда из-под одеяла. – Вдруг мы заболеем, как Кара?

Остальные девочки успокаивают их с порога, но внутрь войти не решаются, боятся.

– Уверена, с вами все в порядке, – говорит одна, с трудом переводя дыхание. Поражает, с какой скоростью адреналин разливается по телу, как быстро начинают трястись руки. – Но на всякий случай вызовите доктора.

Вскоре весь этаж охватывает паника, тревожная новость передается из уст в уста: среди них двое заболевших. Никому и в голову не приходило, что недуг может оказаться заразным.

Совершаются необходимые звонки. Появляется комендант общежития. Подруг увозят в студенческий центр здравоохранения. Остальные тщетно силятся отогнать мрачные мысли.

Время идет.

За окном меняются тени, но никому нет дела до погоды – до яркого солнца, безоблачного неба и медленно подступающей засухи.

На этаже воцаряется уныние, тоскливо всем, но одной студентке особенно. Дома и в церкви ее называют Ребекка, в колледже она попеременно Бекка, Бекс или просто Би.

Ребекка – миниатюрная шатенка в чужих джинсах – с недавнего времени слышит легкий звон в ушах. Однако старается не обращать на это внимания. В списке симптомов звон не значится.

В ванной она снимает очки и плещет водой на лицо. Скорее всего, это пустяки. Просто перенервничала, переволновалась. Однако дурнота отчетливо нарастает.

Ребекка облокачивается на раковину – старую, в трещинах, пожелтевшую от времени. На фаянсе по-прежнему видны пятна с тех пор, как в первую неделю учебы Ребекка стояла, наклонив голову, пока одни девчонки красили ее в ультрамодный рыжий, а другие толпились рядом и советовали. Ей все было в новинку: и собственная популярность, и смех десяти подружек в крохотном помещении.

За шесть недель Ребекка лишь однажды наведалась в церковь – наведалась украдкой, заранее готовая соврать, если вдруг спросят. Впервые ей удалось так быстро завоевать симпатию, особенно у таких девчонок. Новые подруги смешали ей первый коктейль. Своей розовой помадой красили ее неопытные губы. Выщипывали ей брови своими пинцетами, а после научили самостоятельно придавать им форму. Они одалживали ей вещи, помогли выбрать правильный бюстгальтер, а она хохотала вместе со всеми, когда выяснилось, что у них одинаковый цикл.

Но сейчас Ребекке страшно. Недомогание окутывает ее, как туман. Она ждет, когда слабость отступит, но та не отступает. В голове зреет отчаянная мысль: а вдруг это наказание – наказание за поведение в последние несколько недель, за пропуски службы, за попойки и вранье родителям.

Дверь за спиной со скрипом отворяется, и в ванную входит соседка Кары, тихоня. Под мышкой у нее желтое полотенце, в руке розовое пластиковое ведерко, в котором дребезжит бутылка шампуня. На тихоне майка и джинсы – она всегда одевается так в душевую, в отличие от сокурсниц, щеголяющих по коридору в полотенцах и халатах. Ребекку охватывает внезапный порыв великодушия.

– Эй! – окликает она.

Девочка не реагирует, и Ребекка узнает свою прежнюю привычку, когда ее саму не замечали в упор.

– Эй! – повторяет она. – Напомни, как тебя зовут?

На сей раз тихоня поднимает голову. А она ничего, симпатичная, черные глаза, хорошая кожа. Только зря все время заплетает косу, с распущенными ей лучше – так сказали бы новые подружки Ребекки. Да, ей бы распустить волосы, сделать челку – и лицо будет поинтереснее.

– Мэй, – отвечает девочка.

Она выбирает самую дальнюю кабинку, расплетает косу, но смоляные пряди не теряют формы и вьются по всей длине.

– Слушай, я давно хотела сказать, – начинает Ребекка и вдруг осознает, как эгоистично поступала в последнее время. Отец всегда говорил: людям надо помогать, а она не удосужилась протянуть бедняжке руку помощи. Как учил отец, если у тебя просят рубашку, непременно отдай еще и пальто. – Я хотела сказать, ты не виновата, – продолжает Ребекка.

Мэй настораживается:

– В чем?

– Ты никак не могла знать, что Каре нужна помощь.

Закусив губу, Мэй отворачивается, заходит в кабинку и исчезает из вида.

– Конечно, я не виновата, – отвечает она изнутри, ее голос эхом отражается от кафеля. Мэй подбирает слова осторожно, словно снимает хрусталь с верхней полки. – Мне не в чем себя упрекнуть.

– И я о том же, – подхватывает Ребекка, однако разговор не клеится. Она облажалась.

Мэй запирает дверцу. Клацает щеколда. Через щель Ребекка видит, как падают на плитку майка и джинсы, Мэй наклоняется поднять их, раздается скрежет кранов, дребезжат трубы, и напор воды обрушивается на кафель.

Ребекка лихорадочно думает, что бы еще приятного сказать.

Но зрение вдруг расплывается. Короткая вспышка – и взор затуманивается. В глазах появляется легкая рябь, как на воде. Девочку лихорадит. Но она решает молчать из страха, что магия произнесенных слов сделает подозрения явью.

Ребекка возвращается в комнату и ложится в кровать. Ей просто надо отдохнуть. Веки смежаются. Время – четыре пополудни. В голове всплывают строки из Библии: «…потому что не знаете ни дня, ни часа…»[1]

Первая стадия сна самая скоротечная, наступает провал – стремительный, будто камешек, пущенный по воде. Так, в театре голова безвольно опускается на грудь. Вечером выпадает из рук книга. Ребекка быстро минует первую фазу. Десять минут – и она увязает все сильнее, начинается заплыв на глубину. Внезапно накатывает сон: Ребекка в церкви с родителями. Крестят ребенка. Однако что-то не в порядке. Голос священника – он не совпадает с движением губ. Плеск льющейся на темечко младенца воды тоже отстает от картинки – как в паузе между молнией и громом. Ребекка единственная в церкви замечает несоответствия. Потом сон прерывается – звонким голосом из коридора. Ребекка открывает глаза. К разбудившему ее голосу присоединяются другие – слышится смех.

Ребекка выбирается в коридор и видит толпу сокурсников. В центре сборища – две больные подруги, они вернулись из лазарета, их хвосты задорно подпрыгивают, смеющиеся рты сияют белоснежной улыбкой. В руках у них два буррито и две колы.

– Мне так стыдно, навела панику, – сетует одна из подруг, не успевшая сменить спортивный костюм.

– У нас банальная простуда, – добавляет вторая.

– Слава богу! – восклицает Ребекка. Волна облегчения действует на нее исцеляюще. – Слава богу, с вами все хорошо. – Ей тоже становится лучше. Недомогание исчезает. Звон в ушах наконец прекращается.

Главное, они в порядке. «Слышали, слышали? С ними все в порядке», – наперебой галдят девочки в коридоре. Все в порядке. В порядке.

Настроение стремительно меняется. Страх лопается, как нарыв. На третью ночь парни и девушки набиваются в комнатку Аманды, чтобы выпить, лица собравшихся сияют от облегчения. Столы ломятся от кофейного ликера «Калуа» и молока – для девочек, а также бесчисленных пакетов со льдом, пива, текилы и вина с персиковой отдушкой. Завывает блендер, звякают рюмки, музыка играет чуть громче положенного. Все разговоры о том, как почтить память Кары. Может, повесить именную табличку или посадить дерево. Да, дерево – отличная идея, а еще лучше клумба с ее любимыми цветами. Они пьют за их короткую дружбу, за славные шесть недель. Кара была такой милой, соглашаются студенты, наверное, самой милой из всех. Компания постепенно напивается, процесс неизбежный – слишком силен дух легкомыслия в комнате. Они молоды, здоровы и пережили страшное потрясение.

Ребекка сидит в уголке, свесив ноги с верхней койки, ей спокойно и море по колено. Каким-то чудом рядом оказывается Калеб.

– Поганый день, – замечает он так тихо, что слышит только Ребекка.

Она кивает, ощущая теплоту его бедра, головой Калеб почти упирается в потолок.

– Хуже некуда, – соглашается Ребекка. Сквозь пьяный угар она думает, что завтра снова попробует наладить отношения с соседкой Кары – как там ее зовут? Мэй? Следом накатывает раскаяние: никто не соизволил пригласить Мэй на вечеринку.

Внизу гудит блендер, дребезжит лед.

То и дело слышится: «На, попробуй», пластиковые стаканчики передаются по кругу, каждый делает глоток. К одной рюмке разом прикладываются по нескольку человек.

Рано или поздно веселящиеся сегодня студенты-биологи узнают: отдельные паразиты способны управлять поведением носителей в свою пользу. Происходит это следующим образом: несколько человек собираются в тесном помещении, несколько пар легких дышат одним воздухом, несколько ртов пьют из общего бокала – и так на протяжении многих часов.

Наконец вечеринка заканчивается. Заканчивается, как всегда, стуком в дверь и голосом дежурного. Дежурный на три года старше остальных и умеет не замечать спиртное.

– Ладно, ребята, на сегодня достаточно. Расходимся.

Студенты вываливаются в залитый флуоресцентным светом коридор и, покачиваясь, разбредаются по комнатам – кто по одному, кто по двое. Немного отстав от подруг, Ребекка в одиночестве идет к себе, как вдруг затылок обжигает чье-то дыхание.

– Пошли. – Калеб берет ее за руку.

Так непривычно ощущать внезапное переплетение их пальцев, так непривычно вдыхать аромат его кожи, жевательной резинки и мыла, и так приятно чувствовать себя желанной.

– Здесь нам не помешают. – Калеб толкает пожарную дверь и выводит Ребекку на лестницу.

Створка за спиной захлопывается, отрезав свет и гомон в коридоре. Они остаются одни, парень и девушка, тихо сидящие в темноте на холодной ступеньке.

Другие девчонки считают Калеба тощим, но в глазах Ребекки он высокий и поджарый. В резких чертах лица просматривается ум, некая практичность, как у хорошего дизайна.

Ребекка ждет, когда он заговорит.

Калеб вытаскивает из кармана пакетик «M&M’s».

– Хочешь?

В звенящей тишине даже хруст упаковки кажется оглушительным.

Калеб высыпает драже ей в ладонь.

Какое-то время сидят молча. Пока Калеб громко грызет конфету, Ребекка гадает, с чего начать.

– Мне так стыдно, что я не поговорила с ее родителями, – произносит она чуть погодя. – Просто не знала, что им сказать.

Калеб бросает конфетку в лестничный пролет. Пролетев десять этажей, та приземляется с характерным «бамс».

– В таких случаях никто не знает, – замечает он.

До Ребекки дошел слух, будто у Калеба умер брат.

Опьяневшие, сонные, они продолжают болтать. «Калуа» окутывает сознание приятной дымкой. Все вокруг – тусклый свет, ржавые перила, приглушенный стук капель вдалеке – наполняется смыслом, точно события всего вечера уже стали воспоминанием.

Ребекке хочется столько ему рассказать! Рассказать о строгих порядках в ее семье, о запрете на кино, косметику и походы в школу, об уроках алгебры вместе с братьями за кухонным столом, пока мать штудировала пособия по домашнему обучению, а отец тщетно пытался устроить дома приют. Однако слова застревают в горле, и Ребекка тихонько кладет голову Калебу на грудь, словно надеется передать мысли по другим каналам – через тепло своей руки, прижатой к его плечу.

Калеб методично швыряет драже вниз, точно они сидят у края глубокого колодца и загадывают желания на камешках.

– Люди не знают, что сказать, потому что на самом деле сказать нечего, – резюмирует он, и Ребекка словно заглядывает в его прошлое. – Ничего тут не скажешь.

И тут Ребекка явственно слышит, как много лет спустя сама рассказывает эту историю – кошмар своей юности – о девочке Каре в общежитии, о первом соприкосновении со смертью на втором месяце учебы.

Наблюдая, как последняя конфетка рассекает воздух, они сталкиваются лбами. Отпрянув, смотрят друг на друга – их лица так близко в полумраке – и начинают хохотать. Калеб гладит ее по волосам. Следом происходит долгожданный поцелуй. Его губы отдают шоколадом. Их зубы соприкасаются – Ребекка не знает, правильно это или нет. Ладони Калеба ложатся ей на бедра. Палец скользит по обнаженной полоске кожи на талии. Юношу слегка трясет, однако его нервозность приятнее самоуверенности. Ребекка чувствует, что вступает в новую жизнь – прямо здесь и прямо сейчас. Ее согревает лихорадочная надежда, восторг, свойственный лишь молодости.

Девочки спят допоздна, головы гудят от ликера. Постепенно они просыпаются – сходить в туалет, попить водички, принять спрятанное в тумбочке болеутоляющее или задернуть шторы, морщась от яркого света очередного безоблачного дня.

Одна за другой они возвращаются в постель и вскоре проваливаются в яркие грезы поверхностного сна.

Ближе к полудню происходит нечто экстраординарное: все начинают видеть похожие сны, с одинаковым сюжетом и отчетливым одинаковым звуком. Девочкам снится, что где-то кто-то кричит.

Спустя пару секунд они просыпаются, и сон становится явью: кто-то действительно кричит.

В коридоре девочки натыкаются на Калеба, в боксерских трусах, без рубашки. От истошных воплей худая грудь ходит ходуном. Для многих вид насмерть перепуганного парня в новинку.

– Ребекка! – Калеб тычет пальцем в сторону своей кровати, где по подушке разметались ярко-рыжие локоны. – Ребекка! – повторяет он. – С Ребеккой беда!

4

«Ну и жуть творится в колледже!» – судачат обыватели Санта-Лоры в скобяной лавке, в супермаркете, на прогулках с собаками. «Слыхали, какой кошмар приключился в колледже?» – спрашивают соседи через забор, перешептываются старшеклассники на переменах. Ощущение, будто колледж – неприступный остров, откуда не просочится ни один микроб.

Местные журналисты окрестили недуг сонной болезнью. Одна девочка мертва, другая в коме, обе проживали буквально через дверь.

Калифорнию накрывает засуха. За три месяца ни капли осадков – хуже, чем в прошлом году. Никогда еще озеро Санта-Лоры не опускалось до такой низкой отметки, никогда еще песок не наметало дюнами, старые доки стоят на отмели, в пятидесяти футах от кромки воды.

Хуже засухи не видели уже лет сто, если не пятьсот.

Впрочем, сама по себе погода восхитительная. Солнце светит шесть недель кряду.

Казалось бы, страдать в такую погоду противоестественно, целительная сила красоты должна отгонять смерть, однако виноградники в долине чахнут, лужайки буреют день ото дня, высушенные тем же солнцем, что прогревает садовые качели на много месяцев вперед.

Но людей по-прежнему одолевают сомнения: как могла восемнадцатилетняя девочка умереть в такую дивную погоду.

Однако Санта-Лора страдала и прежде.

Здешняя местность склонна к землетрясениям, горы – к оползням, а лес – к пожарам, поэтому особо боязливые жители хранят семейные фотографии в чемоданах, сложенных у входной двери на случай непредвиденного бегства.

Племя, охотившееся в окрестных лесах, пало жертвой оспы, завезенной торговцами пушниной, группа первопроходцев умерла от голода в горах. Десять лет спустя деревянные дома рудокопов в первую же весну смыло трехфутовой волной талого снега. В антикварной лавке на углу Марипоса- и Кляйн-стрит хранится фотография, свидетельство давней трагедии: женщины в темных платьях, мужчины в потрепанных сюртуках и дети – все как один серьезные, исхудавшие – стоят по колено в воде, во взглядах читается немая покорность судьбе.

Потом оползень уничтожил все бунгало на востоке городка, а крохотная ратуша с куполом и колокольней – лишь подобие оригинала, разрушенного землетрясением.

На старом кладбище, закрытом для захоронений, нашли последний приют многочисленные жертвы испанки. Поговаривают, будто призраки умерших до сих пор витают в особняках на Каталина-стрит, ныне запущенных и населенных студентами. Обыватели Санта-Лоры знали о грядущей эпидемии. Предупрежденные об угрозе с запада, они решили перекрыть единственную дорогу, но болезнь все равно просочилась в городок и распространилась со скоростью сплетен. Испанка унесла здесь вдвое больше жизней, чем в окрестных поселках, тогда-то и начались пересуды, будто Санта-Лора проклята.

Эта мысль нет-нет да всплывает у людей суеверных. Стоит очередному подростку утонуть в озере или туристу пропасть без вести в лесу, как в Санта-Лоре гадают, уж не создан ли городишко специально для катастроф. Способна ли местность притягивать несчастья, как магнитом?

5

Если на закате четвертого дня какому-нибудь путнику случится забрести в Санта-Лору и пройти десять кварталов к востоку от колледжа, он заметит желтый особняк, построенный не меньше века назад и сохранивший жалкие остатки былого величия: водосточная труба проржавела, качели на веранде расшатались, садик заполонили зеленые бобы. Приглядись путник повнимательнее, он бы увидел в окне особняка девочку, а после в присущей путешественникам манере задался бы вопросом, почему девочка так долго стоит у окна, серьезная, неподвижная, точно прикованная к стеклу.

Девочке двенадцать. Худенькая, темноволосая, в обрезанных джинсах. Очки, браслеты, загар. Зовут Сара.

У нее предчувствие, что сегодняшний вечер запомнится надолго. Впрочем, предчувствия посещают ее регулярно. В этом она похожа на своего отца – оба считают, что беда может случиться в любую секунду, вопрос только когда.

Но сегодня для беспокойства есть причина: отец задерживается с работы.

Сара наблюдает, как другие машины сворачивают на подъездные дорожки. Хлопают двери, шуршат пакеты с продуктами, звякают ключи, звучат спокойные голоса соседей – другие люди всегда спокойные, – пока те разговаривают с детьми, мужьями, собаками.

– Наверное, заехал куда-то по пути, – произносит Либби, сестра Сары, младше ее на десять месяцев. Либби наверху, возится с котятами. Котятам пять месяцев от роду, они спят в коробке. – Вечно ты себя накручиваешь, – продолжает сестренка, – а потом все оказывается в порядке.

– Он никогда не опаздывал так надолго, – возражает Сара и снова припадает к окну.

Снаружи щебечут птицы – ласточки или гаички. На тропинке мелькают двое бегунов. Студенты, арендовавшие угловой дом, разжигают на веранде мангал. Синего пикапа отца по-прежнему нет.

С улицы доносится аромат – в соседнем доме готовят ужин. Сам дом серый, с застекленной верандой и белым крыльцом, там живут новые соседи – супружеская пара с малышом. Эти профессора, как называет их отец, срубили сосну, росшую на границе участков много лет – никто даже не помнит, сколько именно. Ее посадили еще до рождения отца, а ему стукнуло тридцать пять, когда девочки появились на свет. «Это было наше дерево, – повторяет он, не упуская случая взглянуть на пень. – Не они сажали, не им рубить».

У Сары перехватывает дыхание – то ли от астмы, то ли от нервов. Она выуживает из рюкзака ингалятор и дважды нажимает на колпачок. Потом проверяет время на дисплее микроволновки. Отец задерживается на час десять минут.

Но вот по гравию шуршат шины, слышится знакомое дребезжание сломанной выхлопной трубы.

Сара выскакивает на порог. Столько раз несчастье могло постучать в дверь и столько раз обходило их стороной.

– Мы проголодались, – докладывает Сара, старательно скрывая радость при виде отца. В его бороде серебрится седина. Синяя форменная рубашка износилась. – Поэтому я приготовила сэндвичи.

Отец хлопает дверцей пикапа.

– Еще мы покормили котят. – Сара босиком встает на ощетинившееся занозами крыльцо.

– Стой на месте! – командует отец.

Она покорно замирает. Да, отец иногда злится, но обычно на то имеются веские причины.

Сара ждет объяснений, однако отец молчит. Вместо того чтобы зайти в дом, он бежит на задний двор, под подошвами рабочих сапог хрустит гравий, сумерки оглашаются громким топотом.

Отец распутывает садовый шланг, поворачивает вентиль.

Сара распахивает заднюю дверь:

– Папа, в чем дело?

Шланг с хлюпаньем волочится по грязи.

– Принеси мне мыло. И полотенце. – Отец лихорадочно расстегивает рубашку. – Живо!

Сара ощущает стремительный выброс адреналина. На дне ванны валяется малюсенький обмылок. Полотенце обнаруживается на сушилке, где семейство хранит чистые вещи, не утруждаясь раскладывать их по ящикам.

– Чем он там занимается? – спрашивает Либби. У нее на ладони свернулся клубочком крохотный котенок, его ротик широко открыт, острые зубки оскалены. Только тренированным ухом можно уловить тоненький писк.

– Понятия не имею, – отвечает Сара. – Не имею ни малейшего понятия.

Она сбегает вниз и вглядывается в окно. Москитная сетка и тусклый свет блокируют обзор, вдобавок отец забился в самый дальний угол двора, за грядки картофеля и кабачков. Однако Сара продолжает напрягать зрение и не верит своим глазам: отец стоит практически голый, в одних боксерских трусах, и поливает себя из шланга.

Под струей воды грудь кажется впалой, борода прилипла к подбородку. Остальная одежда валяется в грязи, как белье, упавшее с веревки.

Новые соседи ужинают на ярко освещенной кухне, на столе мерцают бокалы с вином, женщина качает ребенка. Саре хочется крикнуть: «Папа, они же тебя увидят! Там женщина!», но крик застревает в горле.

– Подай мыло, – просит отец. Даже сквозь стрекот сверчков слышно, как он дрожит в темноте. По грядкам носятся светлячки. – Только не подходи близко, – предупреждает он. – Просто брось его мне.

Белый обмылок молнией мелькает в свете соседского фонаря. Женщина смотрит в их сторону.

– А теперь быстро в дом! – командует отец.

Он яростно трет мылом лицо, плечи, ноги и руки – руки особенно. Сара уже привыкла к причудам отца, но сейчас на нее волной накатывает новый страх. А вдруг он совершил преступление и теперь заметает следы?

Рядом скрипит половица – Либби в носочках спешит к сестре.

– Какого черта? – спрашивает она.

Сара безумно счастлива, что Либби рядом. Младшая сестренка с карими глазами, звонким голосом, пятнистыми сережками в ушах, которые та носит не снимая, – «божьи коровки» якобы принадлежали маме, но наверняка никто не знает. Даже запах хвороста в дыхании Либби лишний раз напоминает о ее близости.

Сестры долго стоят бок о бок, молча наблюдая за отцом, как раньше наблюдали за умывающимися енотами: так забавно следить за движениями их крохотных лапок.

Либби упорно допытывается, чем занят отец. Сара упорно качает головой. Многие считают их чуть ли не близняшками – мама родила их с разницей меньше года и умерла, когда девочкам даже не исполнилось четырех.

Вскоре отец выключает воду, поднимает с земли полотенце. Напоследок он швыряет всю одежду в мусорный бак. Отец, не выбрасывающий ничего и никогда, оставляет в баке отличный кожаный ремень, по-прежнему продетый в петлицы джинсов.

Поначалу отец молчит.

– Мне надо подумать. – Он воздевает руку, словно в попытке усмирить толпу. Ссутулившись, садится за кухонный стол, полотенце повязано на талии. Вода с бороды капает на линолеум, ей вторят подтекающие краны: все коммуникации обветшали, особняк нуждается в починке. – Дайте мне минутку поразмыслить. – Отец выпроваживает дочерей из кухни.

Либби поднимается наверх, к котятам, Сара перебирается в соседнюю комнату, поближе к отцу, и замирает в ожидании новостей.

Успокаивает телевизор. Успокаивают не программы, а голоса, люди и осознание, что не одна она смотрит «Колесо фортуны» – вместе с ней к экрану припали тысячи человек. Сара ощущает их присутствие, уповает на него – вдруг в случае беды сработает обратная связь и многочисленные зрители придут ей на помощь.

Сквозь замедляющееся вращение «Колеса фортуны» слышно, как отец барабанит пальцами по столу. Открывает банку пива. Из гостиной Сара внимает каждому звуку в надежде отыскать ответы, разгадать мысли отца: вот скрипнул стул, вздохи перемежаются с глотка́ми, опустевшая банка с мягким стуком опускается на столешницу.

Звонит телефон, но отец не трогается с места. Сара решает последовать его примеру. Трубку снимает Либби, через секунду она уже в гостиной, шепчет на ухо Саре:

– Это тебя. Какой-то мальчик.

Сара настораживается. Она не избалована звонками, особенно от мальчиков.

– Алло? – Ее голос слегка дрожит в трубке.

– Сара? – раздается на том конце провода. – Это Акил.

Акил! Удивление и восторг захлестывают Сару с головой. Акил новенький. Играет мужа Сары в пьесе «Наш городок».

– Привет. – Сара с трудом переводит дыхание, не представляя, как вести диалог.

– Это твой сотовый? – уточняет Акил. Разговаривает он очень правильно, с легким, почти британским акцентом, однако его семья родом из Египта, отец какой-то профессор. – Я хотел позвонить тебе на сотовый.

– Ой, а у меня его нет, – признается Сара и тут же сожалеет о сказанном. Зачем выставлять себя чудачкой?

– Хм… – произносит Акил.

Либби напряженно вслушивается в разговор.

– В общем… – Акил откашливается, и сердце Сары замирает в предвкушении. – Ты не в курсе, во сколько завтра репетиция?

Сара вспыхивает от стыда – это деловой звонок.

– Я забыл записать, – продолжает Акил.

Их беседа занимает меньше двух минут. Следом возвращается реальность: отец в одном полотенце за столом, выражение его глаз, зловещее молчание.

«Колесо фортуны» крутится. Одна загадка решена, переходят к следующей. Постепенно челюсти сводит от боли. Сара только сейчас осознает, как крепко стиснула зубы.

Наконец из кухни доносится голос отца.

– Сара! – окликает он. Брезжит надежда. Вот-вот все прояснится, кусочки мозаики сложатся в картинку. – Ступай вниз и проверь, сколько у нас галлонов воды, – велит отец.

Тогда она понимает: произошло нечто поистине ужасное.

Сара ненавидит подвал – лишнее доказательство, что катастрофа может случиться в любой момент. Здесь хранятся консервы, чтобы пережить ядерную зиму. Вода, чтобы пить, когда у других иссякнут запасы. Патроны, которые можно использовать как бартер, когда деньги потеряют ценность. А еще в подвале хранится оружие, чтобы защищать консервы, воду и патроны от тех, кто попытается их украсть.

От перспективы спать в подвале бросает в дрожь: голые лампочки, пауки, стойкий запах грязи, наглухо заколоченное окошко. Однако в углу лежат одеяла и подушки – мало ли. Три раскладушки стоят наготове.

С трясущимися руками Сара добирается до бутылей и начинает считать. Потом пересчитывает.

Погода меняется, неустанно повторят отец. Моря выходят из берегов, вода и нефть заканчиваются. Еще астероиды. Астероиды пугают больше всего. По ночам, лежа в кровати, Сара смотрит на звезды и временами чувствует их медленное приближение, в ожидании астероида она всегда начеку.

– Может, все обойдется? – постоянно спрашивает она у отца. Никому не дано заглянуть в будущее. Не дано знать наверняка. – Может, на наш век хватит?

– Может, – отвечает отец и выразительно качает головой, словно говоря «нет». – Но рано или поздно что-нибудь произойдет. Ничто не длится вечно.

Поэтому они выращивают во дворе овощи. Поэтому закатывают в банки кабачки и пропускают через сублимационную сушку картофель. Поэтому на самой верхней полке в подвале прячут двухгодичный запас сменных ингаляторов. И никто не знает про это хранилище. Даже Джо, родной брат отца, родившийся в том же доме. Прошлым летом Джо приезжал погостить – впервые за долгие годы, проведенные на наркотиках в Аризоне. Целых две недели, пока Джо не уехал, они держали дверь подвала на замке, поскольку основное предназначение подвала – сохранить в тайне его содержимое.

С лестницы доносится шорох. Сара поднимает голову. На пороге стоит Дейзи, белая лапка вытянута, огромная тень ложится на ступени.

В памяти всплывают слова отца. Когда беда нагрянет, от кошек придется избавиться. Продовольствия на всех не хватит. Но страдать они не будут, обещает отец. Скорее всего, он их застрелит. Самый безболезненный вариант. Сара вспоминает новорожденных котят, их крохотные острые зубки, слепые глаза, вспоминает, как с первого дня Дейзи уверенно носила их в зубах, схватив за складку кожи на загривке.

В горле встает комок. Они же совсем крохи! Надо будет переубедить отца.

Отец по-прежнему сидит за столом, уставившись в пустоту. Его глаза необычного зеленого цвета. В волосах на груди прибавилось седины.

– Ну? – спрашивает он.

– Пятьдесят галлонов, – докладывает Сара.

– Ясно. – Отец поднимается и потуже затягивает полотенце. – Ясно.

Мало-помалу ситуация проясняется. Отец рассказывает не по порядку. Факты проявляются постепенно – как невидимые чернила из лимонного сока, которые Либби повадилась делать летом во дворе: оставляешь послание на солнце и ждешь, пока обозначатся буквы. Так и рассказ отца требует терпения, расшифровки, а еще ему недостает простейших деталей.

Что-то стряслось у него на работе.

– Нам ни черта не говорят. – Отец работает уборщиком в колледже. – Ни черта.

Девочки слушают не перебивая.

– Нам даже не объяснили, зачем мыть комнаты хлоркой, хотя должны были! – Голос отца срывается на крик. Чем больше говорит он, тем меньше говорят девочки, звуки как кислород, который нужно беречь. – Я бы тогда надел маску, перчатки, – сокрушается отец.

Наконец девочкам открывается суть.

Сонная болезнь – так называет ее отец. Неведомая сонная болезнь поразила колледж.

– Но руководство скрывает информацию, боится огласки.

И еще – болезнь распространяется.

– Кто-нибудь умер? – спрашивает Либби, самая спокойная, как бальзам на душу, с непоколебимой верой в добро. Ее не так-то просто напугать, но сейчас она явно напугана.

– Слушайте внимательно. – Отец слишком сильно стискивает их предплечья. Девочки пятятся. – Не высовывайтесь на улицу, хотя бы ближайшие пару дней. Договорились? Посидим пока дома.

Отец вдруг вскакивает, словно спохватившись, и быстрым шагом направляется в подвал. Вскоре оттуда доносится шум лихорадочных поисков.

– А как же школа? – шепчет Либби, и Сара вдруг понимает, насколько она старше. Пусть разница между ними невелика, но существенна – и вся она воплотилась в этом наивном вопросе. Школа – последнее, что их должно волновать. Как бы оно ни обернулось, думает Сара, все ляжет на ее плечи, а не сестры.

Отец возвращается в кухню с тремя белыми пилюлями.

– Вот, примите. – Он кладет одну таблетку Саре на ладонь, вторую режет пополам, для Либби, которая не умеет глотать большие лекарства.

– Что это? – спрашивает Сара.

– Антибиотики. А теперь живо в постель.

Спальня, на чердаке скребутся мыши. Звук будоражит котят, они ходят по кругу и мурлычут, задрав мордочки кверху.

Девочкам тоже не по себе.

– Папа! – зовут они.

В ответ тишина. Отец ожесточенно барабанит по клавиатуре, допотопный компьютер гудит, устанавливая соединение с Интернетом через стационарный телефон.

Если постучать набалдашником щетки по потолку, мыши ненадолго затихнут. Этому трюку научил их отец, как итог – весь потолок испещрен следами от щетки, на штукатурке отпечатались месяцы и полумесяцы, по которым можно нарисовать карту миграции грызунов из одного угла комнаты в другой.

– Папа! – не успокаивается Либби. – Иди сюда.

Сара представляет, как отец сидит в голубоватых отблесках древнего монитора и ждет, ждет, пока загрузятся страницы.

– В чем дело? – Голос глухой, отстраненный.

– Мыши! – хором отвечают девочки.

Пытаясь унять раздражение, отец отзывается не сразу:

– Сегодня поте́рпите.

Слышится царапанье, как ногтем об стену, словно крохотный узник, запертый в недрах дома, наконец вырвался на свободу.

– Давай не будем выключать свет. – Либби сворачивается клубочком под желтым домотканым одеялом, – наверное, его сшила мама, а может, и нет. Во всем, что касается матери, у девочек всегда ушки на макушке.

Основные сведения они почерпнули из газетной вырезки, найденной в ящике отцовского стола: ранним июньским утром некий бегун увидел, как в саду перед домом рыдает трехлетняя малышка. Другая девочка, по виду еще младше, стояла на пороге в грязном подгузнике. В памяти Сары запечатлелась каждая деталь из статьи: нетронутый обед на кухне, три порции макарон с сыром, женщина, лежащая на полу. Астма – единственное, что Сара унаследовала от матери наверняка.

Сестры долго не смыкают глаз, прислушиваясь к мышиной возне. Иногда большой страх усугубляет малый.

Скоро наступит утро, но они не пойдут в школу. Не сядут в школьный автобус. Их имена не прозвучат на перекличке. Сара не произнесет свой монолог на генеральной репетиции «Нашего городка», не потренируется – в последней сцене – брать Акила за руку и уходить со сцены.

Сара привыкла бодрствовать. Ей часто снятся кошмары, их послевкусие долго не дает уснуть. Другое дело Либби. Так странно, что она до сих пор не спит, уставившись в потолок.

Тишина становится невыносимой, кто-то должен нарушить молчание. Наконец Сара собирается с силами.

– Не бойся, – успокаивает она сестру. Даже голос кажется чужим, срывается перед очередной ложью. – Все наладится. Вот увидишь, все непременно наладится.

6

Распространяться может не только инфекция. На пятый день из Лос-Анджелеса вызывают специалистку по психическим расстройствам.

Она сталкивалась с подобным и прежде – одна девочка «подхватывает» ощущения другой, особый вид заражения, как зевота, которой «заболевают» по цепочке. Эмпатия в действии. Однажды на футбольном поле Далласа вся группа поддержки из сотни человек упала в обморок – и лишь одна чирлидерша оказалась больной.

От нейропсихиатрической клиники в центре города до места назначения ехать два часа. Психиатр садится в пятилетний «вольво», кожаный салон усыпан крошками, на заднем сиденье перекатывается дочкин «лего».

Коллеги зовут ее Кэтрин, домашние – Кэти, а в коридорах закрытого отделения к ней обращаются исключительно доктор Коэн.

Высотки за окном сменяются пригородом, дальше на многие мили простираются лимонные рощи. Наконец, после долгой череды поворотов, начинаются горы, густая сосновая чаща отбрасывает на дорогу прохладную тень.

Радио здесь не ловит, сотовый замолкает. Впереди – сорок миль глухого леса.

Кэтрин с облегчением замечает придорожный мотель. Однако окна заколочены. Поблекшая вывеска рекламирует «Цветное ТВ». Но вот среди деревьев замерцало озеро. Лес заканчивается. Появляется университетский городок – студенты оккупировали лужайку, побуревшую до цвета колосьев. Санта-Лора.

Конечный пункт – больница – оказывается не больше мотеля.

Пациентка лежит в кровати, положив руку на живот. В палате сумрачно. Жалюзи опущены. Из медицинской карты Кэтрин узнает имя девочки – Ребекка. Она спит уже шестьдесят часов подряд.

Женщина – очевидно, мама девочки – сидит у изножья постели, покрасневшие глаза расширены до предела. Матери – беседовать с ними самое тяжелое в работе психолога.

– Не возражаете, если я открою шторы? – для проформы спрашивает Кэтрин и, не дожидаясь ответа, дергает за шнур. Яркий свет заливает палату.

Мать явно успокаивается, услышав, что нездоровый сон могли вызвать психологические факторы – как будто расстройства психики лучше физиологических.

– Хотите сказать, она в действительности не больна? – уточняет женщина.

– Я этого не говорила, – отзывается Кэтрин.

По словам врачей, давление у девочки в норме, пульс тоже. Все как у первой пациентки, которая умерла. Никаких симптомов, кроме глубокого сна. С виду девочку может разбудить малейший шорох, легчайшее прикосновение.

Кэтрин наблюдала аналогичные случаи, спровоцированные кататонической депрессией и внезапными трагическими известиями. Когда жизнь рухнула безвозвратно, остается последнее средство – закрыть глаза.

Кэтрин забыла имя девочки, но спрашивать уже поздно.

– У нее случались приступы беспокойства, депрессии? – обращается она к матери больной.

Та ожесточенно мотает головой. Впрочем, родители – не самый надежный источник информации.

Левая рука девочки согнута в локте и сжимает Библию, как будто Священное Писание передается в душу через кожу.

Внезапно с губ девочки срывается слабый звук.

Мать подскакивает:

– Ребекка?

Веки начинают трепетать.

У человека здорового подобное движение глаз – верный признак «быстрого сна», особо восприимчивого к сновидениям. Однако без дополнительных тестов нельзя сказать наверняка. Кэтрин назначает МРТ и обещает приехать через два дня.

Когда Кэтрин возвращается в Лос-Анджелес, дочка уже спит, няня читает на диванчике. Однако вскоре после полуночи малышка с криком просыпается – и так каждую ночь на протяжении целого месяца. Кошмары – обычное явление в ее возрасте.

Девчушка долго не успокаивается.

– Мамочка, – шепчет она на ухо Кэтрин, в свете ночника ее щечки круглые, как луна. – У меня что-то с гла́зками.

– А поточнее?

Трехлетняя малютка крепко обнимает маму за шею.

– Когда я закрываю глазки, то вижу всякую бяку.

– Это сны. Помнишь, я рассказывала.

Сущее безумие, заявила однажды мать Кэтрин: родить без мужа, да еще целенаправленно. День за днем Кэтрин мучает страх совершить ошибку.

Но втайне ей нравятся эти мгновения: она любит ощущать тепло крохотного тела и чувствовать горячее дыхание на своей щеке, простая терапия – беседа и нежные объятия в темноте.

– Сегодня мне снилось, что у меня из-под кожи выползают змеи, – доверительно рассказывает кроха.

– Ух ты! – поражается Кэтрин. – Я бы сама испугалась до смерти.

Одна ее пациентка тоже видела змей, только наяву. На снимках МРТ мозг спящего человека почти не отличается от мозга шизофреника.

Поразительно, но по сути большинство детских страхов – лишь естественная реакция на повседневные события.

Две песенки, массаж спины – и дочка снова засыпает.

Кэтрин идет к себе и слышит писк эсэмэски: в кому впала третья девочка с того же этажа общежития.

7

На рассвете профессор биологии из колледжа Санта-Лоры отправляется на прогулку в лес. Седой, с короткой стрижкой, в пиджаке десятилетней давности и туристических ботинках – зовут Натаниэль. Он не берет с собой ни собаку, ни телефон, лишь термос кофе и пластиковый мешок.

Небо ясное. Прохладно. В кронах заливаются птицы: голубые и черноголовые сойки, гаички.

На повороте тропа упирается в вытесанную из бревна скамейку. Совсем скоро Натаниэль приведет сюда первокурсников, чтобы наглядно продемонстрировать уникальность местной флоры: сложную корневую систему сосен, короедов, вместе с засухой методично уничтожающих лес, а в конце, вишенкой на торте, «дерево-зомби».

Название этому старому пню Натаниэль придумал специально для студентов. Ни ствола, ни веток, ни листвы – просто выщербленный пень, однако каким-то чудом он живет. Островки зелени в изломах коры – хлорофилл – доказательство непрерывной жизни, словно останки дерева умерли, но одновременно продолжают жить.

«Как такое возможно?» – заинтересуются студенты, не все – умное меньшинство. Натаниэль проводит занятия в лесу уже много лет. Мало кто знает, что деревья способны сообщаться друг с другом, передавать химические послания по воздуху, а иногда они помогают своим собратьям выжить.

– Сородичи не дают пню погибнуть и передают питательные вещества ему в корни, – объясняет тогда Натаниэль.

Профессор натыкается на знакомое скопление темного стекла. Пивные бутылки. Для этого он и принес пакет.

Натаниэль не осуждает студентов за попойки и неизменную тягу пьянствовать в лесу, среди желтых сосен и толокнянок – все лучше, чем отираться в общежитии. Горы и звезды – компания куда более приятная. На лоне природы обретаешь уединение. Но оставлять мусор уже перебор – ребята взрослые, вполне могут прибрать за собой.

Натаниэль начинает собирать бутылки, как вдруг замечает неподалеку распростертый на земле силуэт. Паренек в армейской куртке, темных джинсах и теннисных туфлях лежит ничком на палой листве.

– Эй, парень! – окликает его Натаниэль.

Он садится на корточки, трясет спящего за плечо. От парня разит алкоголем, изо рта вырывается пьяный храп. Натаниэль застегивает ему куртку и поворачивает голову набок, чтобы парнишка не захлебнулся в собственной блевотине.

Уже из дома вызывает полицию:

– Там, в лесу, какой-то мальчик перебрал и не просыпается. – Он сообщает диспетчеру координаты. – Может, ему просто надо проспаться, но я подумал, вас лучше предупредить.

Овсянка. Апельсиновый сок. Пилюли от повышенного давления. Дочка Натаниэля списывает все на стресс. «Горе – тоже стресс», – говорит она по телефону из Сан-Франциско. «Как и возраст», – упрямо отвечает профессор. Все живые существа обречены на угасание.

Он открывает блокнот. Кто-нибудь другой назвал бы его дневником, но только не Натаниэль. Блокнот совсем маленький и легко помещается в ладони, эдакий компактный ежедневник на пять лет, где каждому дню отводится по строчке.

«Какой в том прок? – изумлялся Генри. – Что можно выразить одним предложением?»

Однако Натаниэлю это нравится – как будто отделяешь зерна от плевел, выхолащиваешь морскую соль из воды, как будто наслаждаешься совершенством простейшего химического уравнения. Он пишет быстро, особо не задумываясь – суть, привычка, действие: «Вчера навещал Генри. Идет на поправку, почти не кашляет».

Душ, спортивный пиджак, темные носки.

Позвякивая ключами от машины, Натаниэль убирает лекции в портфель и лишь тогда решает проверить почту.

Открывает первое письмо с пометкой «срочно»: Кара Сандерс, первокурсница с его семинара, умерла от неизвестной болезни, вероятно заразной, аналогичные симптомы выявлены еще у двоих. Подробности позднее.

Имя ничего не говорит Натаниэлю. Ему немного стыдно, хотя год только начался, всех не упомнишь. Зато всплывает полузабытое чувство – еще одна жизнь потрачена впустую. Студенты гибнут постоянно: самоубийства, передозировки, пьяное вождение. Раньше такого не было. Наверное.

Его почтовый ящик ломится от университетской рассылки с перечислением синдромов и мер предосторожности. «Занятия отменяются». «Университетский городок закрыт до последующего уведомления». Вечно они нагнетают, делают из мухи слона. Прошлой осенью приняли за снайпера парня с водяным пистолетом. За «утечкой газа» скрывается кипящий чайник на плите, а жуткий случай менингита зачастую оказывается единственным. Впрочем, это не его забота, поэтому Натаниэль отправляет студентам лаконичный имейл: «Сегодня урока не будет».

В доме становится тихо, даже слишком, слышно лишь шарканье ног по паркету. Минутная растерянность: куда податься, чем заполнить день?

Вскоре Натаниэль уже стоит в очереди в пекарню, где нет разговоров про болезнь, а после едет две мили к дому престарелых, на пассажирском сиденье лежит обернутый в бумагу миндальный круассан для Генри.

Здание виллы эпохи Реставрации впечатляет своими фонтанами, галереями и потрясающим видом на озеро. Раньше здесь помещался санаторий для богатых и больных туберкулезом, при других обстоятельствах им с Генри очень понравилась бы эта история. Однако во время каждого посещения Натаниэль угадывает в слабой мимике друга немой упрек: «Как ты посмел бросить меня в этой унылой дыре?!»

Сегодня все вроде бы как всегда: пациенты громыхают по коридору на ходунках, приглушенно смеются медсестры, в палатах надрываются телевизоры.

Пока Генри рассасывает, как леденцы, кусочки круассана, Натаниэль будет читать ему вслух любимые разделы «Нью-Йорк таймс». Перевернув газету, он с удивлением наткнется на небольшую заметку: слухи о событиях в Санта-Лоре распространяются, точно круги по воде. Людям нравятся трагедии, когда те случаются далеко и не с ними: маленький калифорнийский городок поразила непонятная сонная болезнь.

– Одна из моих студенток, – скажет Натаниэль.

Тогда Генри повернется, обратит на него непроницаемый взгляд. Разум Генри – косяк рыб, скрытый в мутной воде. Однако периодически кто-то дергает за леску.

Вечером из Сан-Франциско позвонит дочь Натаниэля. Он подождет, пока звонок переключится на голосовую почту. «Папа, это я. Смотрела новости, хотела убедиться, что ты в порядке». Натаниэль отправит ей на почту сообщение: «Все хорошо. Люблю тебя, папа».

8

Пятые сутки. Ребекка спит, к руке тянется капельница с физраствором.

Приоткрой Ребекка глаза в тот день, она бы увидела кардиомонитор в изголовье, четыре белые стены, две корзины цветов, пестрый шарик и распятия – распятия повсюду, родители привезли их вместе с Библией. Увидела бы у постели маму: лицо закрыто одноразовой маской, глаза ввалились, на лбу залегли морщины. Ребекка услышала бы мерный стук вязальных спиц – мать беспрестанно вяжет, чтобы занять руки, – и ее приглушенный, усталый голос по телефону: «Нет, ничего нового. Еще разбираются».

Однако глаза девочки остаются закрытыми.

Ежедневно из нее выкачивают кровь для дополнительных анализов. Врачи беспомощно качают головой, а в других палатах другие матери склоняются над спящими детьми и просто наблюдают, как те дышат, – наблюдают, словно за младенцами, которым работа легких в новинку. Эти подростки выглядят такими здоровыми, крепкими, на их щеках играет румянец, грудь равномерно вздымается и опускается, как метроном.

Больных уже пятеро.

Пока они живы, но с каждой секундой их срок убывает, время мчится вперед, но уже без них.

В тот же день в палату Ребекки приходит священник, вместе с родителями берет ее за руку и исступленно молится. Наложение рук.

Чувствует ли его Ребекка, чувствует ли жар ладоней на плечах, на лбу? Ощущает ли надежду, сосредоточенную в этих прикосновениях? Как знать. Ребекка по-прежнему спит.

Никто не подозревает об ином, вполне заурядном захватчике, проникшем в организм девочки. Лишь позже выяснится: крохотное скопление клеток стремительно зреет внутри, чтобы уже зародышем надолго обосноваться в утробе.

9

В прежние времена все, с чем контактировали зараженные, непременно сожгли бы, однако в современном мире функцию огня взяли на себя чистящие средства. Хлорка – может, где-то и уцелели привычные запахи общежития: ароматы парфюма и попкорна, пролитого пива и сигарет, но Мэй ощущает только хлорку, резкую и вездесущую, как флуоресценция.

Вслед за хлоркой на этаже воцаряются новые правила. Главное, никаких отлучек. Все это временно, утверждает руководство, ради вашей собственной безопасности. Кроме того, никаких посетителей и никаких занятий.

На работу тоже налагается запрет. Декан, у которой Мэй трудится няней, весьма недовольна. Кто будет сидеть с ее дочерью, выговаривает она по телефону. Мэй выражается слишком туманно, ничего не понять. Она робеет перед деканом, ее огромным домом, солидной библиотекой, ей неловко упомянуть про болезнь. Мэй снова пускается в объяснения, и голос в трубке смягчается: «Погоди, ты с того самого этажа?»

Руководство колледжа в растерянности. Неприятно осознавать, что к экстремальным ситуациям взрослые приспособлены не больше детей.

Никто не говорит, куда денутся другие студенты. Однако Мэй видит все из окна. Обитатели других этажей, навьюченные как мулы, потоком текут из общежития. Целый день по мостовой волочатся чемоданы. Целый день слышится отдаленный гул голосов, у обочины выстроилась колонна автобусов. Как при эвакуации.

Никто не произносит слова «карантин», но Мэй смотрит его в словаре. От итальянского quaranta giorni, сорок дней. Сорок дней – именно столько корабли не могли войти в порт Венеции, считалось, этого времени хватит, чтобы болезнь изжила себя.

В первый день изоляции двое сотрудников столовой приносят сэндвичи. На обоих белые одноразовые маски, голоса звучат невнятно, как у хирургов. Судя по тому, как один держит лифт, а второй выставляет на ковер коробки с сэндвичами, маневр они спланировали заранее из страха провести лишнюю секунду в опасной зоне.

Этаж как будто уменьшился. А студентов прибавилось. Постоянно хлопают двери. Щелкают выключатели. То и дело раздается топот босых ног, все раковины заплеваны, в воздухе витают волосы.

От напряжения кусок не лезет в горло. Мэй сосредоточенно жует салат, пока другие девчонки болтают и жалуются. Перечисляют, куда не могут пойти, с кем увидеться.

– Так тяжело, ведь раньше мы почти не расставались, – сетует девочка, чей бойфренд живет в соседнем корпусе.

Дни становятся длиннее, хотя прошли всего лишь сутки, – словно течение времени требует осязаемого перемещения в пространстве, где и без того яблоку негде упасть.

Мэй снова звонит мама.

– Ты зачастила, – говорит Мэй. Пережевывая сэндвич, она машинально прикрывает рот, хотя рядом никого нет.

– Я страшно беспокоюсь, – отвечает мама. Однако ее голос, настойчивый, тонкий, не успокаивает, наоборот, как будто ковыряешь больной зуб.

– Со мной все хорошо, – повторяет Мэй. Ее голос эхом отражается в пустом помещении. Ей разрешили взять единственную сумку в новую комнату – старая, где заболела Кара, опечатана желтой лентой. Ничто не смягчает звенящую акустику голых стен, не приглушает звуков.

– Они уже выяснили, в чем дело? – снова спрашивает мама.

Из коридора доносится топот – один из студентов носится взад-вперед в импровизированном забеге. Остальные зовут его Чудак Мэтью, чтобы не путать с другими Мэтью на потоке. Впрочем, бег – не самый плохой способ скоротать время.

– Нет, я же говорила.

Мать напряженно дышит в трубку.

– Люблю тебя, – произносит она с заметным усилием. В их семье не принято выражать свои чувства. Сказанная вслух фраза только усиливает напряжение, лишний раз напоминает о нависшей угрозе.

– И я тебя, – отвечает Мэй.

Потом она долго прислушивается к топоту в коридоре. Мэтью как-то обмолвился, что готовится к марафону. Ему нравится бегать босиком, как кенийцам или древним грекам, ведь так изначально заложено природой. Босые ноги шуршат по ковру. Ощущение времени возникает всякий раз, стоит Мэтью поравняться с дверью Мэй, его шаги, то удаляющиеся, то приближающиеся, отсчитывают минуты на манер ритмичного тиканья часов.

На второй день карантина на парковке появляется послание, отчетливо видное с десятого этажа библиотеки. Мелом или мукой кто-то огромными буквами вывел имя Айанна, а рядом – какой-то шифр или аббревиатуру. Белая надпись ярко выделяется на асфальте. Парень неподалеку запрокинул голову и, щурясь от слепящего солнца, ждет, когда его старания заметят. Мэй понимает, сколько времени, труда и усилий вложено в исполинские буквы. Ради нее никто так не гнул спину.

– На редкость пустая трата времени, – фыркает Чудак Мэтью. Босой, вспотевший, он стоит у окна и жадно пьет воду из термоса. – Согласна?

Рядом распахивается рама. Айанна, девочка с Барбадоса, в одной пижаме радостно машет «художнику». Айанна, в кофточке с V-образным вырезом, джинсах, с неизменным розовым педикюром, белозубой улыбкой и великолепной кожей, поражает естественной, безмятежной красотой. У нее очаровательный легкий акцент. Все парни без ума от Айанны, впрочем, девочки тоже, они даже не сердятся на подругу, ведь та притягивает не столько внешностью, сколько своим очарованием, лучащейся добротой. Айанна единственная приветливо общается с Мэй в коридоре.

При виде Айанны паренек на парковке вскакивает и принимается махать двумя рукам – так потерпевший крушение призывает спасательный вертолет. Айанна кричит что-то, но он не слышит, прикладывает к уху ладонь. Вскоре они уже болтают по телефону, но продолжают махать, словно разговаривают по самодельному переговорному устройству из консервных банок.

Внезапно Мэй охватывает тоска, стремительная, как адреналин. Она задергивает шторы и звонит старой подруге Катрине. Надо было ехать с Катриной в Беркли. Или в Калифорнийский институт искусств, как она и хотела, и заниматься тем, что ей действительно по душе: живописью или рисованием, а может, и тем и другим. «Вот облом!» – восклицает Катрина, выслушав рассказ про Кару и остальных, и Мэй чувствует, как подруга отдаляется от нее. Чужое слово «облом» режет слух. Все постепенно отдаляются.

В тот же день приходят два новых врача. Первая – какой-то эксперт с Восточного побережья. На ней зеленая медицинская форма, зеленые перчатки и плотная кремовая маска – чистенькая и хрустящая, прямо из упаковки.

Врач проверяет у студентов глаза, горло, сердечные ритмы. Похоже, ее совсем не радует, что больше никто не заболел.

– Иногда инкубационный период затягивается, – поясняет она, словно человеческое тело – инструмент для измерения времени, хотя отчасти так и есть. – Чем дольше проявляется болезнь, тем выше ее шансы распространиться.

Когда приходит очередь Мэй, женщина протягивает ей маску с болтающимися эластичными петельками и предупреждает:

– Носить, не снимая.

Врач держится настороженно, словно имеет дело с опасными химикатами, а не с людьми. Мэй наблюдает за ней – сказывается привычка наблюдать за стюардессами в режиме турбулентности: если те наливают кофе, значит все в порядке, нервничают только неопытные. Однако, судя по напряженному, сосредоточенному лицу врача, опыт дает обратный эффект.

– Никаких физических контактов, – продолжает врач. – Никаких поцелуев. И секса.

Мэй заливается краской. В некоторых вопросах она так и осталась ребенком.

Потом наступает черед второго специалиста – психиатра или вроде того. Мэй расспрашивают, как вела себя Кара незадолго до смерти.

– Не знаешь, она не получала никаких тревожных известий?

– Мы мало общались, – признается Мэй.

– Ее что-нибудь угнетало?

– Если и угнетало, мне она не докладывала.

– А другие ребята? – не унимается психиатр.

– Мы практически не общались.

Из-за масок узники общежития начинают еще больше походить на пациентов. Горячее дыхание обжигает щеки, осознаешь каждый свой вздох и невольно задумываешься, как хрупок этот ритм. Какая ирония – вместо того чтобы рассеять страхи, маска сделала их более осязаемыми.

Тем временем по этажу распространяется новый недуг – невыносимая скука.

В окно библиотеки Мэй подолгу глядит на озеро, мелеющее прямо на глазах. Засуха обнажила песчаный берег, усеянный обломками, среди фрагментов старых лодок, утонувших много лет назад, виднеется ржавый остов допотопного грузовика. Пейзаж, который Мэй считала таким романтичным, теперь внушает тревогу. Лес, обрамляющий горные склоны, кажется мертвым, но даже после смерти деревья продолжают стоять, их ветви почернели от огня, стволы выедены жуками, объяснял профессор биологии, но они по-прежнему стоят, неподвижные, как надгробия.

Мэй невольно думает о Каре, ее мертвом теле, костях. Странно, как телесные недуги затмевают рассудок.

– На что ты там смотришь? – с подозрением спрашивает однокурсница. Как будто Мэй нашла тайный источник развлечений и не хочет делиться.

– Ни на что, – буркает Мэй, наблюдая, как порывы ветра стирают с асфальта надпись «Айанна».

Внезапно за спиной раздается мальчишеский голос:

– Представь потерявший управление поезд. – Прямо так, без вступления.

– Ты о чем? – Мэй оборачивается и видит Мэтью. Чудака Мэтью в красных тренировочных шортах, босиком, маска сбилась набок.

– Представь, что к путям привязаны пятеро человек, – продолжает Мэтью.

– Опять двадцать пять! – восклицает другая студентка. – Снова этот поезд!

Мэй давно подмечала за Мэтью странности: нездоровую быстроту речи, торопливые, лихорадочные жесты – словно он специально изнуряет себя бегом, чтобы потом хоть пару минут постоять спокойно.

– Поезд мчится прямо на людей.

Мэтью весь мокрый от пота. Пот блестит в завитках темных косматых волос, расплывается пятнами на футболке. По библиотеке плывет резкий запах.

– Зачем их привязали к рельсам? – недоумевает Мэй.

– Не суть. – Мэтью смотрит на нее в упор.

Мэй почему-то не в силах заглянуть ему в глаза. Она отводит взгляд и замечает прорехи в подмышках.

– Возле путей есть рычаг. Если повернуть его, поезд поедет в другую сторону и все пятеро будут спасены. Но вот в чем загвоздка: к другим путям тоже привязан человек. Повернешь рычаг – спасешь пятерых, но погубишь одного. – Тело Мэтью вибрирует от рвущейся наружу энергии, и она находит выход в потоке слов, которые обрушиваются на случайную собеседницу. – Ну так как, повернешь рычаг? – допытывается Мэтью.

Абстрактная задача – неплохой способ отвлечься. Вдобавок на памяти Мэй это самый долгий разговор, каким ее удостаивали за шесть недель.

– А люди мне знакомы? – спрашивает она.

Вопрос для нее очень важен, но Мэтью мотает головой – нет, нет, это роли не играет.

– Тогда, наверное, поверну.

– Точно? – Кажется, Мэтью доволен ее ответом, подтверждающим его собственные мысли.

На этаже вдруг поднимается суматоха. Медсестры пришли измерить температуру.

– А если рычага нет? – не унимается Мэтью. – Если единственный способ остановить поезд – сбросить на рельсы что-нибудь тяжелое, а из тяжелого под рукой только толстяк?

Мэй понимает, к чему он клонит.

– Сбросишь толстяка на рельсы?

Здесь все просто.

– Нет, ни в коем случае.

– Разве это не то же самое, что повернуть рычаг? – прищуривается Мэтью. – Убить одного ради спасения пятерых.

– Разумеется нет.

В библиотеку влетает медсестра.

– Эй, вы, двое! – грозит она пальцем, затянутым в зеленую перчатку. Зеленая форма шуршит при ходьбе. – Не стойте так близко. Оптимальное расстояние – пять футов.

Мэй послушно отодвигается, но Мэтью не трогается с места – то ли не слышит, то ли не придает значения.

Студенты бесцельно слоняются по коридору в ожидании новостей, перемен или по крайней мере очередного обеда. Каких-то несколько дней, и все стали сонными, вялыми, но непонятно, виной тому болезнь или скука.

Не умолкая, обсуждают погоду. Безбрежное небо, солнце так и манит, листва прозрачная в полуденном свете. С окон убирают москитные сетки, и плевать на мух. Студенты свешиваются с подоконников, чтобы хоть на мгновение почувствовать себя на воле.

Мэй представляет зрелище со стороны: лица в окнах, как при пожаре. Впрочем, представлять и не нужно: репортеры на двух минивэнах оккупировали парковку и ведут прямую трансляцию по национальному телевидению. Студенты припадают к своим плазмам. «Смотрите! – восклицают они. – Это же мы по телику!»

Но эйфория длится недолго. С каждым разом скука овладевает ими все быстрее. Стремительно всех охватывает гнетущее предчувствие, что изоляция никогда не закончится.

На третий день разнообразие привносит гитарист по прозвищу Пьяный Тодд. Тодд любит поспать, поэтому его хватились только к обеду. Студенты завороженно наблюдают за носилками. Посапывая, Тодд плывет по коридору на спине, веки у него розовые, как у ребенка, врачи – в роли гребцов. Он единственный, кто покинул общежитие за трое суток.

Остальные воспринимают новость спокойно, как будто всю жизнь живут под дамокловым мечом. Им по семнадцать-восемнадцать, но некоторые навыки сродни общей грамматике и усваиваются легко, едва в них возникает необходимость.

В тот же день в библиотеке Мэй читает, когда Айанна вдруг опускает голову на стол. Они одни, сплоченные молчаливым духом товарищества двух читательниц. Неуловимая перемена происходит, когда Айанна откладывает книгу, помечает страницу и опускает голову на руки – медленно, осторожно. Никакого обморока, никаких резких движений. Аккуратная белая маска по-прежнему на лице.

– Ты в порядке? – с бешено колотящимся сердцем окликает Мэй.

Верх невоспитанности будить постороннего человека. Мэй трогает Айанну за плечо, шепчет ее имя. На спине Айанны лежит прямоугольник солнечного света.

– Ты в порядке? – снова спрашивает Мэй.

Айанна бормочет «да», слабо кивает. С ней все хорошо. Мэй запомнит этот кивок, запомнит, как отлегло от сердца. Она возвращается в свое кресло у окна.

Дверь в библиотеку распахивается. В проеме маячит Мэтью. При виде этого чудака Мэй захлестывает радость. Вдруг он припас для нее очередную задачку. Вдруг снова захочет услышать ее мнение.

Вопрос у Мэтью действительно есть:

– Какого дьявола?! – приглушенно восклицает он из-под маски. – Айанна?

– С ней все хорошо, – произносит Мэй, не отрываясь от книги. – Наверное, устала.

– Айанна! – не унимается Мэтью. – Айанна!

Никакой реакции. Мэтью трясет ее за плечо. Рука Айанны соскальзывает со стола и повисает безвольно как плеть. С мягким шлепком щека соприкасается со столешницей, голова откатывается.

Мэтью поворачивается к Мэй:

– Так и будешь сидеть, как будто ничего не произошло?

Привлеченные громкими голосами, в библиотеку стекаются студенты.

– Айанна! – окликают они через маску. Мало кто отваживается подойти. – Айанна! – зовут издалека.

Где-то в соседнем корпусе парень Айанны жарит попкорн или запускает стирку – а может, думает о возлюбленной.

– Она сказала, что в порядке, – говорит Мэй, но ее не слышат. Лицо под маской вспыхивает, глаза саднит. – Минуту назад с ней все было хорошо.

Айанна лежит неподвижно, но если присмотреться, видно, как колеблется спина в ритме дыхания.

Опасный рубеж: два случая в один день.

– А эта, – Мэтью тычет пальцем в Мэй, – сидела и читала, словно ничего не произошло.

Не дожидаясь приезда «скорой», Мэй запирается в своей комнате и сворачивается клубочком на ярко-зеленых простынях, купленных специально для колледжа. В простынях воплощалась ее надежда измениться, стать чуточку другой – менее серьезной, слегка взбалмошной и не такой робкой.

Горло перехватывает от слез. За стеной бормочет телевизор – есть ли на свете более одинокий звук?

Мэй появляется лишь к обеду следующего дня и только тогда узнает: заболели еще двое.

10

Веки подрагивают. Дыхание неровное. Мышцы вялые. С каждым новым пациентом Кэтрин убеждается – всем им снятся сны.

Случаи совершенно нехарактерные. Именно любопытство заставляет Кэтрин всякий раз возвращаться.

Во время третьего визита в Санта-Лору врач-сомнолог подтверждает: сканирование головного мозга показало, что пациенты действительно видят сны.

Сновидения никогда не интересовали Кэтрин. Психиатрия давно ушла в другое русло. Большинство коллег считают сны откровенной бессмыслицей, хламом, наобум сгенерированными электрическими импульсами мозга. В лучшем случае сны как религия – стихия, неподвластная науке.

Но тем же вечером, собираясь в долгий обратный путь, Кэтрин одолевает один и тот же вопрос: о чем грезят эти дети?

Может, о тех, кого уже нет на свете, о родных, упокоившихся в могиле. Или о вторых половинках, реальных и вымышленных, о девочке в баре, о старом приятеле. А может, им, как иногда Кэтрин, снится рутина: захламленные столы, мониторы, гул стиральной машины, звяканье тарелок, шум газонокосилки. Или они летают во сне. Или убивают. Кому-то снится беременность и всепоглощающая радость. Кому-то – беременность и всепоглощающее отчаяние. Как знать, вдруг единицам повезет сквозь дрему отыскать ответы на терзающие их вопросы – как это произошло в девятнадцатом веке с немецким химиком[2], который утверждал, что формула бензола явилась ему во сне.

Если подросткам снится падение с большой высоты, они не проснутся до того, как ударятся о землю, но только ощутят удар и продолжат спать.

Разумеется, истинное содержание снов скрыто от посторонних глаз, но у отдельных пациентов сопутствующие мозговые волны улавливаются электродами и выводятся на экран, точно призраки из загробного мира. Ни Кэтрин, ни сомнологи прежде не видели ничего подобного. Мозг пациентов не имеет ничего общего с мозгом обычного спящего человека или коматозника. Мозговая активность во много раз превышает норму.

Когда Кэтрин подъезжает к дому, новость уже просочилась в СМИ и льется из динамиков машины: у пациентов Санта-Лоры наблюдается аномальная мозговая деятельность, несвойственная ни бодрствующим, ни спящим.

11

Тем же вечером в десяти кварталах от колледжа на кухне серого особняка мать поет младенцу колыбельную. Отец готовит ужин. Естественно, они слышали новость. Кто не слышал? Но на десятый день еще ничто не омрачает удовольствия от аромата жареного лука и тепла детской головки, прижатой к плечу, ничто не мешает супругу откупоривать бутылку вина со словами: «Смотри, с каждым разом все легче».

Младенцу семнадцать дней отроду.

Бен и Энни, приглашенные профессора, приехали в Санта-Лору недавно, сосновые полы заставлены коробками, книги поленницей сложены в столовой, разобранные стеллажи ждут, пока их соберут, обернутые в коричневую бумагу репродукции аккуратно прислонены к стене. Среди нагромождения вещей белеет новенький футбольный мяч, купленный спонтанно, заодно с грилем, – подумать только, собственный двор! Детская. Огромный дом в их полном распоряжении. Супруги вне себя от счастья. Они молоды, но не слишком, пребывать в статусе молодых им осталось буквально пару лет.

Энни сидит за столом в майке и шортах – своей неизменной пижаме, под хлопком видны очертания голой груди, такой непривычно большой, с расширившимися, потемневшими сосками.

Грейс сладко сопит у нее на руках, скрестив ножки с розовыми пяточками.

– Разморозишь еще бутылочку? – просит Энни.

Молока у нее до сих пор нет. Был период, когда малышка таяла день ото дня, еще немного – и совсем растворится в воздухе. Так, по крайней мере, думали родители, думали и ждали, затаившись, как звери, когда их детеныш поправится. «Какая худышка!» – обронила медсестра в первую неделю, и Энни разрыдалась прямо в больнице – то ли от гормонов, то ли от переутомления, а может, от банальной любви.

К счастью, все наладилось. Малютка стала прибавлять в весе – спасибо мамочкам, жертвовавшим излишки грудного молока в больницу. Бен раньше не представлял, как можно кормить ребенка чужим молоком, но сейчас это их единственное спасение. Главный залог благополучия крохи.

Пока у Энни заживает шов, Бен научился купать дочку, менять памперсы. Он привык к бесконечной стирке, мытью посуды, звону бутылочек в раковине, круглосуточной суматохе и отсутствию секса, привык валиться в постель, не приняв душ. Семнадцать дней они спят тревожно, урывками, а просыпаются еще более разбитыми, чем накануне, – словно пытаешься утолить жажду морской водой. На счету каждый час, дорога каждая секунда. Именно этого Бен опасался перед рождением дочери. Однако он даже не подозревал, не мог вообразить, какое наслаждение получаешь от этой кутерьмы.

Впрочем, сегодня у супругов наметилась короткая нежданная передышка, и они с радостью осознали, что времени вполне хватает, чтобы приготовить салат, пожарить рыбу.

«Вот моя семья, жена, дочка Грейс», – размышляет Бен, промывая под струей листья салата. Произносить ее имя – уже счастье. Некоторые факты в их простоте, умиротворенности так приятно констатировать.

Нельзя сказать, что супругам безразлично происходящее в колледже. Безусловно, им жаль ребят – таких молодых, но абсолютно посторонних. Трагедию чужих людей не принимаешь близко к сердцу. Иногда глаза закрывают, чтобы выжить.

Энни вдруг поворачивается к задней двери, говорит что-то, но слова тонут в шуме воды.

– Повтори. – Бен заворачивает кран.

– Слышишь? – Энни поднимается со стула, дочка начинается возиться, выгибает спину, как рыба, крохотное личико покраснело от натуги. – Птицы совсем обезумели.

Со двора доносятся пронзительные крики ласточек, живущих под кондиционером на подоконнике. Ласточкино гнездо стало их первой находкой, оно умиляет больше гусят, слетающихся в темноте к озеру, – в гнезде доказательство плодотворной силы здешних мест, где даже кондиционер дарует жизнь.

Энни взяли на временную должность, два года в физической лаборатории, Бен преподает литературу лишь на полставки. Однако в их скромном положении есть свое очарование, приятная невзрачность, как в покосившихся половицах старого дома.

– Наверное, ястреб. – Придерживая Грейс одной рукой, Энни толкает дверь, затянутую москитной сеткой. Движения медленные, тело болит после кесарева. – Думаю, вот почему они переполошились. Из-за ястреба.

Босая, она выходит во двор, щурясь сквозь стекла очков. Взгляд устремлен на бледно-голубое предзакатное небо. За забором простирается лес, сосны облепили склон, а на вершине темнеет выжженная полоса, голые ветви – свидетельство последнего пожара.

Во дворе две ласточки мечутся от гнезда к оливковому дереву. Желтый дом по соседству смотрится опустевшим.

– Эй, птички! – включается в игру Бен. – Что стряслось?

Ему нравится улыбка жены, маленькие неровные зубки, губы, чуть липкие от гигиенической помады.

– Действительно, – подхватывает Энни. – Что у вас стряслось?

Их птицы продолжают кричать. Супругам приятно считать птиц своими.

Грейс просыпается, испуганно машет ручками.

– Слышишь, Грейси? – обращается к ней Бен. – Это птицы – единственные животные, умеющие летать.

Им советовали почаще разговаривать с ребенком, впрочем, они и безо всяких советов ощущают неудержимый порыв говорить, делиться с дочерью багажом знаний.

Спустя всего три месяца после переезда бруклинская квартира кажется клеткой, из которой им наконец удалось выбраться. Триста квадратных футов неприятных воспоминаний остались в прошлом. Какое счастье очутиться здесь, на приволье, среди гор, с трех сторон окруженных лесом, – здесь, где пахнет сосновой смолой, где по вечерам можно сидеть на веранде в садовых креслах, купленных за десять долларов на распродаже, и слушать стрекот сверчков в кронах, гомон детских голосов. А звезды – отсюда и впрямь видны звезды. И хижины – некоторые и впрямь живут в бревенчатых хижинах. В пригородном магазинчике всегда в изобилии свежая клубника, авокадо, помидоры и кукуруза с ближайшей фермы. Последние три месяца беременности будущие родители провели именно здесь, в Калифорнии.

В какофонию звуков врывается еще один, не менее пронзительный, – звонок в дверь. Супруги молча обмениваются изумленными взглядами. В этом и заключается преимущество брака – многое можно сказать без слов.

Бен открывает дверь и видит соседскую девочку, младшую из двух сестер. Она маячит на крыльце, встревоженная не меньше птиц.

– Простите, – лепечет она. Голос дрожит, в глазах блестят слезы, щеки порозовели.

На вид ей лет десять-одиннадцать. Она нервно грызет прядь волос. Бен в растерянности, не умеет разговаривать с детьми.

– Все в порядке? – произносит он после короткого замешательства.

К счастью, появляется Энни и перехватывает инициативу.

– Господи! – вскрикивает она, прижимая ладонь ко рту. – Что стряслось?

– Беда… – В ушах девочки мерцают крохотные серьги-«божьи коровки».

Энни хочет погладить ее по плечу, но соседка шарахается в сторону.

– Мне нельзя ни до кого дотрагиваться.

Энни бросает быстрый взгляд на мужа.

– Почему? – спрашивает она, но девочка молчит.

Они с Беном не раз наблюдали за сестрами – как они бредут на остановку школьного автобуса, поливают овощи по вечерам. Иногда девочки читают на подоконнике или огороженной террасе на чердаке огромного старого дома. Они такие тихие, особенно по сравнению с отцом, который однажды заявился к ним на участок и устроил скандал из-за какого-то дерева. Напрасно супруги пытались объяснить, что они всего лишь арендаторы, а ель наверняка срубили законные владельцы.

– Может, объяснишь, в чем дело? – просит Энни.

Внезапно в соседнем доме распахивается окно.

– Либби! – пронзительно кричит старшая сестра. От оглушительного крика мороз по коже. – Немедленно вернись! Я не шучу, живо!

Девочки явно напуганы, Бен видит страх на их лицах.

Через улицу домой спешит медсестра в синей униформе. Бен знает только ее имя – Барбара. Она косится на них, то ли с любопытством, то ли с осуждением, но не замедляет шаг и вскоре исчезает за дверью.

– Пожалуйста, мне очень нужно попасть к вам на задний двор, – умоляет девчушка.

Бен не понимает, зачем, но даже не пытается возразить. Надо так надо. Девочка – его дочь спустя десять лет. Бен, шевеля губами, ведет с повзрослевшей Грейси нескончаемую беседу, пока дочка мирно спит у него на груди. «Когда ты была маленькой, мы жили в Калифорнии», – любит повторять он.

– Конечно проходи, – приглашает Бен.

Однако соседка наотрез отказывается заходить в дом. Тогда они все втроем, включая Энни с ребенком на руках, отправляются в обход. Бен отпирает калитку, ведущую во двор. Девочка устремляется туда.

Супруги воздерживаются от расспросов.

Девчушка замирает под старым дубом. Только теперь Бен и Энни замечают белого котенка, притаившегося в углу. В зубах у него птенец ласточки, неоперившиеся крылья свисают изо рта.

– Отпусти его, Хлои! – приказывает соседка. – Отпусти немедленно.

Позже Бен будет вспоминать этот момент как архэ какон, предвестник несчастья. Это словосочетание из греческих трагедий он так часто выводил на доске для студентов. Котенок словно стал предзнаменованием грядущих бед. Однако Энни поднимет мужа на смех. Она физик, ученый до мозга костей. «Ты слишком суеверный», – скажет она. Но разве физика не магическая наука?

Девочка разжимает котенку челюсти, и птенчик падает на землю. Мертвый.

– У нас дыра в сетке, – объясняет она, стискивая котенка двумя руками, – и Хлои постоянно сбегает.

Девочка бросается прочь со двора и быстро юркает в дом.

Бен склоняется над птенчиком. Крохотные крылышки, миниатюрные лапки. На хрупком тельце кровавые следы от кошачьих зубов.

Ласточки с воплями носятся над головой. Интересно, страдают ли они? Ощущают ли горечь потери?

– Как думаешь, у них все нормально? – со слезами спрашивает Энни. Она очень изменилась после родов – гормональный сбой или особое мировосприятие, кто знает? – У наших соседок?

Энни смотрит на запущенный дом и машинально грызет палец. Из-за дурной привычки кожа вокруг ногтей постоянно обкусана и воспалена. Бен трогает ее за запястье, и Энни опускает руку.

– Сложно сказать. – На Бена накатывает хорошо знакомая невыносимая тоска. – Надеюсь, что да.

Никогда не угадаешь, что творится в других семьях. Бруклинские соседи даже не подозревали, насколько Энни была близка к тому, чтобы съехать.

Ужин не задался – лук на сковородке обуглился, почернел. Вдобавок Грейс проснулась и оглашает криками кухню.

Бен забыл разморозить бутылочку с грудным молоком и теперь держит ее под струей горячей воды. Энни пытается кормить дочку грудью, но выжимает лишь пару капель. Грейси отбрыкивается, обиженно кричит.

– Молодец! – Энни вырывает у него бутылочку и сует в воду, словно под ее руководством молоко растает быстрей. Она не говорит, но Бен и сам прекрасно знает, какой он рассеянный. – У нас теперь ребенок. Поэтому прекращай витать в облаках.

Бену не впервой наблюдать, как ребенок не только сближает, но и разобщает людей.

Прихватив малышку, Энни исчезает на втором этаже. Бен наспех выпивает бокал вина. Атмосфера переменилась. Настроение упало. В Бруклине такое случалось регулярно: прекрасный вечер портился на глазах. Бен осушает второй бокал.

Ночью ему снится тот же сон, что и два года подряд: Энни уходит от него к научному руководителю. Но сегодня все потаенные страхи лезут наружу: на сей раз она забирает с собой ребенка. И еще – в конце у Бена вдруг начинают выпадать зубы.

Для тех, кто верит в толкование снов, выпадающие зубы – верный признак тревоги, отчаяния. Впечатлительные скажут, что ночной кошмар предвосхитил события утра и все последующие несчастья. Впрочем, Бен не поощряет стереотипы и призывает студентов мыслить шире, избегая банальностей и стремясь к истине. Однако молодежь интересуют только ответы, вселенский замысел, где каждая история – лишь код к чему-то более монументальному.

Потом Бен расскажет полиции, что не спал, когда случилась беда, просто лежал, уставившись в потолок. Рядом распростерлась Энни, высунув голую ногу из-под одеяла. Малышка мирно сопит в кроватке.

Шесть утра, все тихо, на горизонте брезжит бледный рассвет.

Внезапно тишину разрывает грохот, словно гром грянул ближе к земле. В рамах дребезжат стекла. Некоторые звуки рождают ассоциации. В голове сразу всплывает картинка.

– Что стряслось? – Энни резко садится в полумраке спальни, силясь разобрать, где сон, а где явь. Снаружи завывает сигнализация.

Бен щелкает выключателем, но свет не загорается. Электричество вырубилось. У Бена дрожат руки. Грейс начинает хныкать.

В одних трусах Бен бросается к окну. Громыхнуло в доме медсестры, но из-за черного дыма ничего не разобрать.

– Что стряслось? – повторяет Энни.

Сквозь дымовую завесу Бен различает покореженный остов здания. Стены рухнули, выгоревшие балки объяты язычками пламени. Лужайка усеяна обломками.

– Похоже, соседний дом взлетел на воздух.

На улицу выскакивают соседи. Одни в ужасе прижимают ладонь ко рту, другие волочат садовые шланги. В воздухе кружат обрывки бумаги.

– Взрыв? – испуганно шепчет Энни.

На углу рухнул столб электропередачи. Провода гирляндами повисли на деревьях. Вдалеке оживают сирены.

Пока пожарные борются с огнем, а полицейские охраняют территорию, соседи в пижамах толпятся на мостовой. Грейси примолкла на руках у отца, глазенки смотрят пристально и серьезно, словно общее настроение передалось и ей. Солнце разгорается все ярче, псы во дворах захлебываются лаем, а люди теряются в догадках. Может, замкнуло водонагреватель или хозяйка забыла выключить плиту.

– Утечка газа, точно вам говорю, – авторитетно заявляет старичок из местных.

Теплится надежда, что медсестра не ночевала дома, а осталась на дежурстве. Однако все видят машину на подъездной аллее, лобовое стекло лопнуло, почернело.

– Сначала эпидемия в колледже, теперь это, – бормочет пожилая матрона.

Кое-кто настроен более оптимистично. Отдельную категорию успокаивает мысль, что все могло обернуться куда хуже:

– Огонь хотя бы не перекинулся на соседние дома.

Пока кругом судачат и спорят, две девочки не высовывают носа из дому и безмолвно наблюдают за происходящим с террасы, пожарные сирены отбрасывают на их лица красноватую тень.

Отец девочек возится снаружи. Бородатый, без рубашки, он взбирается на стремянку – вскоре раздается стук молотка.

Энни первой замечает его:

– О боги, он ведь заколачивает окна!

Бородач словно моряк, задраивающий отсеки перед штормом, о приближении которого пока никто не подозревает.

12

Десятую жертву находят в постели с одиннадцатой, два паренька – соседи по комнате и объекты мечтаний многих девчонок с десятого этажа – тайком делят односпальный матрас. В одних трусах, долговязые, бледные, они крепко спят, не подозревая, какой урок преподали остальным: как быстро болезнь делает все тайное явным. Как беззастенчиво обнажает истинную сущность человека.

Двенадцатую жертву обнаруживают в душевой кабинке, теплые струи стекают по обнаженной коже. Обмякшее тело закупорило слив – спохватились, когда вода просочилась в коридор. Повезло, хотя бы не утонула во сне, шепчутся сокурсники. Однако, лежа на носилках под полотенцем, девочка не выглядит везучей. С темных волос струится вода, пальцы сморщились, на бледной коже отпечаталась плитка.

Правда, девочки – те, кто остался, замечают еще кое-что – дрожание век. Выходит, ей тоже снятся сны. Сны вдруг приобретают колоссальное значение, словно девочки живут в совершенно иной реальности, где грезы становятся явью.

Тем временем в гостиницы Санта-Лоры стекаются эксперты по инфекционным заболеваниям.

Эти специалисты сплавлялись по Конго, чтобы добраться до охваченных геморрагической лихорадкой деревень, собирали слюну летучих мышей в самых отдаленных пещерах Южного Китая. Борясь с приступами малярии, они заканчивали диссертации в непролазных джунглях Заира и по собственному опыту знают, как тяжело дышится в похожем на скафандр костюме химзащиты. Матерые путешественники никак не ожидают очутиться в райском уголке Америки, городке Санта-Лора с населением в двенадцать тысяч сто шесть человек.

Психологическую подоплеку эксперты отбрасывают с ходу.

Подозревают менингит – в общежитиях он частый гость, передается через поцелуи и душевые кабинки. Другой вариант – летаргический энцефалит, таинственная сонная хворь, омрачившая начало двадцать первого века. Однако симптомы не совпадают.

Это определенно не птичий или свиной грипп, не тяжелый острый респираторный синдром или мононуклеоз. Известно лишь, что болезнь распространяется молниеносно, как корь, – достаточно пары минут в комнате, где всего один раз чихнул разносчик инфекции.

Пока эксперты гадают, заболевшие спят глубоким безмятежным сном, их тела питаются через зонд, кожу протирают чужие руки в перчатках.

Никто не хочет спешить с выводами, но в головы ученым лезет тревожная мысль: возможно, они столкнулись с совершенно новым недугом.

13

На двенадцатый день, в Хеллоуин, погода наконец меняется – первый дождь за три месяца. Увесистые капли по веткам, бормотание в кронах, непривычный запах мокрой мостовой. Сухая калифорнийская земля не поглощает влагу.

Непривыкшей к дождям Саре чудится зловещее предзнаменование в том, как через дорогу ливень наполняет ванну, чудом уцелевшую после взрыва. Нетронутая, она стоит под открытым небом, желтая оградительная лента мерцает на ветру.

К тревогам Сары добавляется новая: дом может в любой момент взлететь на воздух.

– Медсестра наверняка подхватила заразу, – повторяет отец. Сара и Либби видели, как пожарные выносили накрытое простыней тело из-под обломков дома. – Наверняка она не выключила газ перед сном.

Однако больше никто не связывает несчастный случай с болезнью.

Жизнь в городке продолжается. Женщина в синей ветровке выгуливает пуделя. Сосед, тот самый, с младенцем, тащит мусорные баки через двор. Школьный автобус проехал мимо, без Сары, в салоне рябит от маскарадных костюмов – словом, обычный Хеллоуин.

– Держи, поставишь в своей комнате. – Отец, босой, в старых джинсах и красной рубашке, которую не снимает уже три дня, протягивает ей кастрюлю. Крыша в доме сильно течет.

Либби сосредоточенно разглядывает что-то на полу спальни. У нее над головой расплывается мокрое пятно. Сара спешно пододвигает кастрюлю под капли.

– Сценарий намок, – досадует Либби.

Страницы «Нашего городка» слиплись, желтый маркер растекся по титульной странице. В обеденный перерыв Сара больше не сидит букой во дворе, а старательно репетирует.

Либби помогает расправить и просушить листы.

Звонит телефон.

У Сары вспыхивает надежда: Акил. Надежда совершенно нелепая – Акил не может звонить во вторник в десять утра. Сара точно знает, где он и чем занят: сидит на уроке алгебры через три ряда от ее парты и, постукивая ногой по ковру, грызет карандаш, чтобы, по обыкновению, первым сдать контрольную.

Звонки продолжаются. Сара берет трубку.

– Сара? – уточняет женщина на том конце провода. От голоса – отрывистого, четкого – мороз по коже.

– С кем я разговариваю?

С порога Либби одними губами спрашивает: «Кто это?»

– Твои родители дома? – спрашивает женщина. Инспектор по посещаемости собственной персоной.

– Папа! – окликает Сара. – Ты забыл позвонить в школу.

Внутренним слухом Сара улавливает школьный звонок, отмеряющий часы занятий. Внутренним взором видит себя в рутине школьных будней: ежедневные проверочные по алгебре, толкотня в столовой, необходимость каждую перемену прятаться в туалете. Три пропущенные репетиции «Нашего городка».

Особенно неприятно вспоминать об Амелии, дублерше, которая сейчас произносит предназначенные Саре реплики. «Она?» – фыркнула Амелия, когда выяснилось, что роль досталась Саре. «Серьезно?» – нарочито громко изумлялась она. В тот момент Сару пронзила чудовищная догадка: а вдруг учительница, миссис Кэмпбелл, дала ей роль просто из жалости?

Внизу отец препирается по телефону с инспекторшей:

– Я не обязан перед вами отчитываться.

На территорию школы его не пускают из-за конфуза, приключившегося в прошлом году. Официально носить оружие не возбраняется, втолковывает отец, но в школе оно запрещено. Год назад на родительском собрании миссис Чу заметила у отца пистолет и приняла меры, вылившиеся в назойливые визиты соцработника.

– Вам всем лучше поостеречься! – рявкает отец. – Глядишь, повезет уцелеть.

Трубка с грохотом опускается на рычаг.

– Никто в этом городишке не осознает масштаб катастрофы, – бормочет отец то ли про себя, то ли дочерям. Его рассудок всегда омрачен жуткими картинами будущего.

Он аккуратно раскладывает три противогаза, висевшие до сегодняшнего дня в подвале. По одному для каждого. Семья уже неделю сидит взаперти.

Как объяснил отец, микробы свободно передвигаются по воздуху. Один вдох – и они внутри.

– Неужели будет как в прошлый раз? – шепчет Либби на ухо сестре. Прошлый раз: вспышки на солнце полгода назад. По словам отца, вспышки спровоцируют геомагнитную бурю, в результате мир лишится электричества на много недель или даже месяцев, но население не узнает о грядущем кризисе, поскольку СМИ держат под подпиской о неразглашении – стандартная практика, только наивные глупцы считают иначе. В тот день отец не выпускает девочек из дома, опасаясь всплеска насилия или мародерства. У Сары от страха кусок не лезет в горло, они напряженно ждут, когда смолкнет радио, а калифорнийское небо пронзят яркие всполохи. Однако лампочки продолжают мерно светить, небо остается спокойным и ясным.

«Сегодня нам повезло, – подытоживает отец, пока они взбираются по лестнице в спальню, опасность миновала. – Но осторожность никогда не повредит».

Они едят бутерброды с арахисовым маслом на кухне, как вдруг раздается стук в дверь.

– Не вздумайте открывать, – предостерегает отец. Ножки его стула скрежещут по линолеуму. Рука тянется к противогазу. Противогазы куплены давно, однако до сих пор не представлялось случая ими воспользоваться. У Сары с Либби они миниатюрные, специально для детей, с разрешения отца девочки вывели свои имена специальной краской, позолоченные буквы ярко выделяются на зеленой резине.

– Бегом наверх! – приказывает отец.

В дверь стучат еще настойчивее. С лестничной площадки девочки наблюдают, как отец натягивает противогаз, регулирует ремни на затылке и идет к двери.

Створка приоткрывается совсем чуть-чуть, больше не позволяет цепочка. Саре неловко за отца, нацепившего противогаз, – борода торчит из-под него, точно разросшийся кустарник. Это дела семейные, посвящать в них посторонних ни к чему.

На пороге маячит полицейский, в синем мундире. Сара уже читает приговор: отца посадят в тюрьму.

– Все хорошо? – интересуется страж порядка.

Из окна спальни девочки видят его фуражку, коричневая рубашка намокла от дождя, патрульный автомобиль припаркован у входа.

Слова отца заглушает странный звук из соседнего двора. Как будто пилой по дереву. Сара косится на соседскую лужайку: так и есть, профессор сидит на крыльце и спиливает верхушку тыквы.

Отец повышает голос, и тот эхом доносится из-под маски:

– Я никому не угрожал.

– Тем не менее, – полицейский говорит медленно, взвешивая каждое слово, на поясе позвякивают наручники, – дама из школы всерьез обеспокоена.

Пила замолкает. Сосед таращится на полицейского. К нему присоединяется жена с ребенком на руках. Сару так и подмывает крикнуть: «Хватит пялиться!»

– Чушь собачья! – негодует отец.

Сара хочет спуститься, успокоить его, уговорить сбавить тон. Отец вечно лезет в бутылку вместо того, чтобы попытаться сгладить углы. Однако, подобно детям эмигрантов, она прекрасно понимает, какой смысл таится за грубым косноязычием.

– Я лишь пытался ее предупредить, – продолжает отец. – Вы хоть осознаете, что происходит?

Полицейский кивает – спокойный как удав. Конечно, он в курсе ситуации в колледже.

Либби слушает перебранку, рассеянно ковыряя обои. Они лежат в несколько слоев, как древесные кольца, поверх самого первого, с богатым зеленым узором, клеились все новые, и каждый – дешевле предыдущего. В этих обоях – наглядная история разорения, которая привела к странной развязке – полицейскому на крыльце, спрашивающему:

– Ваши дочери дома? Могу я с ними побеседовать?

– Не имеете права! – возмущается отец.

Но Сара с Либби уже выскакивают на лестницу.

– Девочки, вы как?

– Отлично! – докладывает Либби.

– Лучше не бывает! – вторит Сара.

Дождь усиливается, капли барабанят по кастрюлям.

– В следующий раз осторожней с высказываниями, – напутствует полицейский, и Сара чувствует, как отлегло от сердца. – Договорились?

Какое облегчение видеть, как страж порядка разворачивается и идет прочь, постепенно растворяясь в пелене дождя, урчание двигателя кажется дивной музыкой.

Отец возвращается в дом, запирает дверь, кладет противогаз на стол, пока его легкие жадно втягивают безопасный воздух.

В сумерках любители колядок слетаются на улицу, словно светлячки. Первыми, в сопровождении взрослых, появляются карапузы, заботливо втиснутые в курточки, затем наступает черед детей постарше – они мечутся от дома к дому, как взломщики, с наволочками за спиной.

– Господи, – шепчет отец, припадая к заколоченным окнам, – они же перезаражают весь город.

Перед глазами всплывает картина: сотни рук передают инфекцию, погружаясь из одной чаши с конфетами в другую. Однажды Сара видела передачу с места преступления, где полицейские с помощью специальной лампы высвечивали невидимые следы крови. Чистая на первый взгляд комната вспыхивала зеленым. Болезнь тоже представляется зеленым пятном, расползающимся по городу.

Естественно, когда раздается звонок, никто даже не думает открывать.

– Сами уйдут, – ворчит отец. – И погасите свет.

Все равно угощать гостей нечем.

Из окна спальни Сара узнает двоих одноклассников. Оба в костюмах скелетов, у одного из груди торчит нож. Мальчишки всегда наряжаются одинаково, точно не знают, что самое страшное неизменно скрыто от посторонних глаз. Если бы им с Либби разрешили сегодня колядовать, они бы, как обычно, переоделись в элегантных дам минувшего столетия, позаимствовав с чердака платья своих усопших родственниц, заколотые булавками наряды смотрятся вполне прилично, только подолы с каждым годом становятся все грязнее.

Одноклассники снова жмут на звонок. Сара надеется, они не в курсе, в чей дом нагрянули. Наконец мальчишкам надоедает, и они отправляются в соседний двор, где ярко горят два тыквенных фонаря, беспрестанно хлопает дверь и на пороге то и дело возникает соседка с наряженной в тыкву малышкой на руках.

– Я же велел погасить свет на крыльце, – напоминает отец.

Остаток вечера Сара проводит на чердаке, декламируя строки из «Нашего городка», особенно свою любимую часть ближе к финалу, где ее героиня, покойница, с небес уговаривает красавицу Эмили, недавно умершую от родов, не возвращаться на землю. «Поживешь здесь подольше, поймешь, что наша единственная цель – все забыть», – обращается Сара к своему отражению в зеркале, голос низкий, размеренный – в точности как учила миссис Кэмпбелл. Снаружи ярко светят окна соседних домов, на верандах мерцают тыквы, вдалеке темнеют очертания студенческого городка и больницы, где заболевшие подростки спят странным сном. Вспомнилось, как миссис Кэмпбелл объясняла смысл последней реплики: люди не ценят жизнь, пока живы. Поэтому Сара произносит ее медленно и вдумчиво, словно сама познала всю мудрость этих слов. «Нет, милая, – мягко говорит она, ощущая смутную ностальгию, – они не понимают».

Она не видит, кто сорвал с их участка тыкву и разбил о стену, не видит, кто именно пеной для бритья вывел на дорожке «ШИЗИКИ».

Когда звонки в дверь прекращаются и в округе воцаряется тишина, Сара застает отца у компьютера. Сгорбившись перед монитором, он, по обыкновению, ждет, пока загрузится страница.

Компьютер слишком медленный для того, чтобы девочки могли пользоваться им свободно, как сверстники. В школе вовсю обсуждают онлайн-трансляции, флирт, склоки – вторичная необъятная реальность загадочно перекликается с единственной известной Саре.

– Я тут думала насчет пьесы, – заговаривает она.

– Какой еще пьесы? – Со спины отец выглядит старше: костлявые плечи, намечающаяся плешь на затылке.

– В школе. Я же рассказывала.

Отец печатает, как всегда, медленно, одним пальцем, шаря взглядом по клавиатуре, словно буквы меняются местами всякий раз, стоит ему отвернуться.

– Впервые слышу.

– Премьера в пятницу, – напоминает Сара.

Отец перестает печатать:

– Актовый зал, полный народу? Издеваешься? Ты хоть представляешь, какое это раздолье для заразы?

Неожиданно на глаза наворачиваются слезы. Хотя, казалось бы, какая-то дурацкая пьеса. И роль не главная. Сара быстро вытирается рукавом. Больно прикусывает губу. Мерный стук по клавиатуре возобновляется. Внезапно появляется Дейзи и трется мордочкой о ногу Сары – кошка словно чувствует тоску, которая изредка посещает хозяйку.

Позже Либби проявит недетскую чуткость и никак не прокомментирует слезы сестры.

– Про пьесу забудь, – резюмирует отец. – Единственное безопасное место здесь, в доме.

14

На четвертый визит в Санта-Лору, когда Кэтрин уже выруливает с больничной парковки, на сотовый ей вдруг звонит медсестра.

– Пациент из колледжа, – запыхавшись, повторяет она снова и снова. – Один из студентов. – На заднем плане царит суматоха. – В общем, он проснулся.

Паренек бродит по коридору в больничной сорочке, позади волочится оборванная капельница. Босые ноги шаркают по линолеуму, глаза щурятся от яркого света, а вокруг, в соседних палатах, другие пациенты продолжают спать. Зато их родители не дремлют: они бросаются в коридор и, затаив дыхание, смотрят на мальчика, словно тот восстал из мертвых. Кэтрин буквально видит переполняющую их надежду.

Однако вид паренька внушает тревогу. Ему восемнадцать, а выглядит как дряхлый старик. Походка вялая, суставы одеревенели, плечи ссутулились.

Он беспрестанно качает головой, точно силится понять что-то.

– Не складывается, не складывается, – шепчет он, озираясь по сторонам. Пальцы теребят щетину на подбородке.

– Ты в больнице, – говорит Кэтрин, единственный психиатр в округе. – Пролежал без сознания несколько дней.

Юноша недоверчиво хмурится.

– На самом деле больше, – произносит он.

С жертвами галлюцинаций надо действовать тактично. Ни в коем случае не спорить. «Естественно, ты слегка растерян», – внушает ему Кэтрин. Однако «растерянность» – не совсем точное слово. В голосе мальчика, напротив, сквозит странная уверенность.

– Меня нет уже очень давно, – добавляет он. На лице застыла нечеловеческая усталость.

– О чем ты? – настораживается Кэтрин.

Однако парень молчит. Впрочем, его бессвязная речь скорее напоминает мысли вслух. Внезапно Кэтрин осеняет: похоже, он воспринимает ее как галлюцинацию, как продолжение сна.

Она провожает его обратно в палату. Он просит пить. Медсестра приносит стаканчик.

Теперь парнишка сидит на кровати, уставившись в одну точку.

Кэтрин выскальзывает из палаты и звонит домой. Планы поменялись, она не приедет ночевать, к счастью, няня привыкла к подобным форс-мажорам. Трубку берет дочь.

– Мамочка, ты скоро вернешься? – Голосок у нее такой ласковый, звонкий.

У Кэтрин сладко щемит сердце, на глаза наворачиваются слезы. Мысли вдруг перескакивают на родителей паренька – надо их срочно уведомить.

Врачи сбились в кучку и что-то увлеченно обсуждают в вестибюле.

Кэтрин спешит обратно и обнаруживает пустую палату.

– Я же просила следить за дверью! – выговаривает она санитару на круглосуточном посту. Сама Кэтрин на автомате соблюдает регламент психиатрической клиники, но здесь обычная больница, где от пациентов не ждут подвоха.

– Я следил, – отвечает санитар. – Мальчик не выходил сто процентов.

В палату врывается сквозняк, колышет шторы – кто-то настежь открыл окно. Палата ни много ни мало на третьем этаже.

Пока со всей больницы сбегаются врачи, Кэтрин ясно осознает: какие бы тайны ни хранил мальчик, он унес их с собой навсегда.

У подоконника Кэтрин медлит, заранее зная, что увидит. Так и есть: мальчик ничком распростерся на земле, края сорочки разошлись.

Голые ступни выделяются мертвенной белизной. В свете фонаря под телом расплывается лужа крови. Даже с высоты очевидно, что у мальчика сломана шея.

15

Потом многие будут упрекать власти в бездействии. Однако кое-какие меры уже приняты. Составляются списки. Производятся расчеты. Болезнь зачастую сводится к математике: надо высчитать, как один случай вылился в три или четыре, а эти четыре – еще во столько же.

Тихая арифметика и монотонная регистрация имен в конечном итоге приводят к тому, что на тринадцатый день с момента первой вспышки болезни медсестра затянутым в одноразовую перчатку пальцем звонит в дверь дома, где живут Бен и Энни с малюткой.

В курсе ли супруги о ситуации в колледже?

Бен ощущает прилив адреналина.

Она явно нервничает, эта молоденькая девушка в зеленой форме, резиновых перчатках и с планшетом под мышкой.

– Ваша дочь здесь, с вами? – допытывается она.

– А в чем, собственно, дело? – спрашивает Бен. Однако в памяти всплывают многочисленные подробности, обрывки репортажей. Младенцу вполне по силам сузить мир до размера собственного горлышка.

– Обычная проверка. Мы опрашиваем всех, кто контактировал с зараженными. – Медсестра говорит как по писаному, словно отвечает вызубренный урок.

– Откуда нам знать, контактировали мы с ними или нет? – У Бена перехватывает дыхание.

Медсестра отводит взгляд, точно стыдится правды.

– Вам никто не звонил? – Она теребит цепочку, на которой блестит крохотный серебряный крестик.

Иногда Бену снятся кошмары, как будто его девочка умерла, и он просыпается с невыносимым ощущением пустоты в руках.

Проблема в молоке, признается наконец медсестра. В донорском молоке.

– Господи! – восклицает Бен.

Вся морозилка забита бутылочками с молоком, сцеженным из груди других женщин. А сколько уже успела выпить Грейси, если пустой тары набралось целый пакет.

– Одна из доноров могла подвергнуться заражению, – поясняет медсестра.

Позже Бен будет вспоминать выражение лица Энни до того, как на них обрушилась катастрофа, – открытое, лучезарное, безмятежное. Она держит Грейси на руках, подложив ладонь ей под голову, где еще не успели зарасти роднички. С ребенком страх ощущается в разы острее.

– Есть жалобы на самочувствие? – интересуется медсестра.

– О боже, – шепчет Энни, прижимая ладонь ко рту. – Боже мой.

Ей так неловко их беспокоить, оправдывается медсестра. Подвески на ее браслете бьются о планшет. Но лишняя осторожность не помешает.

– Вынуждена спросить, ваша девочка спит не больше обычного?

– В каком смысле? – Энни порывается сказать еще что-то, но вдруг захлебывается безмолвным плачем. Раньше такого не случалось никогда, сейчас происходит регулярно, хотя Энни всегда считалась самой спокойной в семье. Самой уравновешенной. Но теперь Бену приходится вклиниваться, брать на себя роль переводчика.

– Она много спит.

Даже сейчас одетая в летнее платьице малышка сладко посапывает, открыв ротик.

– Надо измерить температуру, – произносит медсестра.

Своих детей у нее нет. Это заметно по манере общения – подчеркнуто вежливой, отстраненной. В последнее время Бен с первого взгляда отличает бездетных от состоявшихся родителей, словно научился видеть незримые узы, объединяющие людей.

Медсестра держит градусник в паре сантиметров от лобика Грейс – без непосредственного контакта. Такими же термометрами пользовались в роддоме, когда тело малышки только приспосабливалось регулировать температуру, а конечности после длительного пребывания в воде медленно сокращались, как медуза в период миграции.

– Нам сказали, молоко стерилизовано, – бормочет Бен. – Разве его не должны стерилизовать?

Медсестра дрожащими руками стискивает термометр, стараясь держаться как можно дальше. В результате цифры в окошечке сбиваются, нужно начинать все заново.

– Какая-то накладка, – лепечет она. – Простите.

За ее спиной тихонько поскрипывают садовые качели. Где-то лает собака. Грейс начинает открывать и закрывать ротик, точно рыба.

Наконец заветное пиканье. Жа́ра нет. Напряжение немного спадает.

Но завтра опять придут измерять температуру, предупреждает медсестра. Делать это полагается дважды в день. А пока они должны прекратить давать ребенку сцеженное молоко. Остатки нужно выкинуть, а малютку перевести на смеси. И последнее:

– На всякий случай пусть девочка пока побудет дома. – Медсестра стягивает перчатки и пятится. – И настоятельно попрошу не выезжать за пределы города.

Неделями они бились над тем, как уложить Грейси спать. Качали по-особенному, подбирая оптимальный ритм. Купили светильник-черепашку и музыкального морского конька. Однако лучше всего дочка засыпает под колыбельную их сердец, поэтому супруги сутками нянчат ее на руках, прижимая крохотную головку к своей груди, спинка девочки выгибается, кулачки сжаты. Пока один укачивает, второй приносит кофе, воду, ломтики копченого сыра, чтобы лишнее движение, не дай бог, не разбудило малютку.

Но теперь они боятся позволить ей сомкнуть глаза.

Бен за час изучил все не прочитанные за две недели статьи. Информация разнится, никто не может сказать, насколько опасна болезнь. Точное число жертв неизвестно. Очень тяжело отыскать достоверные факты.

Однако тепло, исходящее от Грейс, – неопровержимый факт, как и ее взгляд, перебегающий от отца к экрану ноутбука. Мерное дыхание, каждая секунда, когда кислород проникает в ее легкие, тоже неоспоримые факты.

– Это моя вина, я во всем виновата, – повторяет Энни.

– Нет, виноваты врачи.

Бен изучает инструкцию на коробке со смесью, припрятанной в буфете на случай, если закончится донорское молоко.

Энни пытается покормить дочь грудью. Материнское молоко – волшебное средство, утверждают специалисты. В нем содержатся антитела, гормоны и даже тайные послания. Каждая капля – на вес золота. Однако, несмотря на все потуги Энни, молоко быстро иссякает. Грейс брыкается, ищет другой источник.

Бутылочку со смесью она опорожняет в мгновение ока. Какое-то животное удовлетворение осознавать, что малышка сыта.

Она очень тихий ребенок. Все так говорят. Но не чудится ли? Или она сегодня ведет себя тише обычного? А если инфекция уже проникла в ее кровеносную систему и теперь подбирается к мозгу?

Они не надевают перчаток, не отстраняются от дыхания дочери. Им даже в голову не приходит, что собственный ребенок может стать для них угрозой. Нет нужды озвучивать очевидную истину, открывшуюся спустя всего три недели: если что-то случится с Грейс, их дальнейшая судьба уже не имеет никакого значения.

Наутро Энни первым делом измеряет температуру, она в норме. Малышка вроде бы тоже: ясные глаза, розовые щечки. Ножки, как обычно, елозят по пеленальному столику. Она просто чудо в вязаной шапочке и ползунках. Как у двух совершенно непримечательных людей могло родиться такое совершенство?

Внезапно у Грейси начинается истерика. Иногда на нее находит, и лишь Энни по силам ее угомонить.

Бену очень стыдно, но он мечтает поскорее выбраться из дома. На расстоянии любовь к ребенку только крепнет.

– Надо купить еще смесей, – уже позвякивая ключами, говорит он.

Энни сосредоточенно разглядывает детский лобик.

– Они что-нибудь говорили про сыпь?

– Это у нее с рождения. – Бен вспоминает россыпь мелких прыщиков, когда впервые взял дочь на руки, вспоминает перепуганное личико, кровь Энни на полу родильного зала.

Он суетливо шнурует ботинки, лихорадочно ищет бейсболку – прикрыть немытые неделю волосы. Бен уже двое суток не выходил из дома.

Но вот за спиной хлопает дверь – свобода. Первые минуты в блаженном одиночестве, ровный ход автомобиля, выезжающего со двора, – и удовлетворение от осознания, что все это происходит по твоей воле. Только с рождением ребенка замечаешь, какая тишина царит вокруг, какой порядок. Над горами ровным клином проносится стая черных птиц. По радио звучит упоительный джаз. Во всем теле появляется приятная легкость, умиротворение, как после первого глотка виски.

Глядя на уютный городок, соседей, выгуливающих собак, сложно поверить в распространяющуюся эпидемию. Обыденность успокаивает: если все и впрямь так плохо, стали бы соседи разравнивать лужайку? Стал бы почтальон разносить каталоги?

Бен выбирает окольный маршрут, через озеро. Останавливается купить кофе и осознает, как здорово выпить его горячим – роскошь, прежде недоступная молодому отцу.

Однако в детском отделе аптеки его вновь охватывает тревога. Он начинает скучать по Грейс. В пособии сказано, что, исчезая из поля зрения трехнедельного малыша, вы исчезаете в принципе. Сейчас Бен испытывает то же самое: словно без его надзора Грейс может тихонько покинуть этот мир.

16

В Сети уже циркулируют противоречивые теории. Одни подозревают правительство. Другие – заговор крупных фармацевтических фирм. Таинственный вирус просочился из лаборатории колледжа, считают третьи.

Судите сами, убеждают интернет-пользователи, с каких это пор ученые в самой передовой сверхдержаве не могут классифицировать болезнь? Наверняка они сами ее и вывели в качестве биологического оружия и теперь проводят испытания на людях. А лекарство специально скрывают.

Кто-то вообще заявляет, что никакой эпидемии нет. Разве Санта-Лора не идеальное место для провокации? Изолированный городок, окруженный лесом, куда ведет единственная дорога. А так называемые жертвы в репортажах? Явно подставные. В стране полно безработных актеров, готовых на все ради денег. А эти якобы больные? Да любой дурак изобразит спящего.

Находятся и такие, кто в принципе сомневается в существовании Санта-Лоры. Кто-нибудь раньше слышал про этот городок? Да в списке святых отродясь не было никакой Лоры. Короче, липа чистой воды. А этот убогий городишко – не иначе как декорация где-нибудь на задворках Калвер-Сити. Только гляньте на дома, сплошное средневековье.

Вот еще глупости, фыркают скептики. Станут они заморачиваться с декорациями, все кадры идут прямиком из монтажной в Голливуде. Если присмотреться, многие дома сделаны как под копирку. А теперь спросите себя, кому это выгодно? Кто сорвет солидный куш? Правильно, производители лекарств. Кто, по-вашему, платит псевдожурналистам за липовые новости? Вот увидите: через пару месяцев фармацевтические корпорации начнут продавать вакцину.

17

Неизвестно, кто координирует процесс – помимо полицейских, поочередно дежуривших у лифта, – но кто-то где-то решает, что Мэй и прочие должны покинуть общежитие. Слухи ширятся: якобы инфекция содержится в воде или вентиляционной системе, а может, в коврах или краске.

За несколько суток Мэй успевает привыкнуть к холодному прикосновению стетоскопа к груди, к пальцам в перчатках, ощупывающим шею, словно та покрыта шрифтом Брайля, к отдающему мятой дыханию медсестер. Даже резинки маски больше не натирают за ушами. Нечто подобное происходит и в голове.

На этаже поселилась апатия, студенты равнодушно снуют мимо пустых комнат, опечатанных желтой лентой.

И вдруг как гром среди ясного неба – приказ собирать вещи.

Снаружи Мэй щурится от солнца, как будто провела все дни в подземелье. В общежитии не осталось ни единого студента. Сухая листва устилает широкие газоны, где совсем недавно летали фрисби, а те же первокурсницы загорали в коротеньких топах и босиком.

Мэй жадно впитывает мельчайшие впечатления: легкое дуновение ветерка на запястье, пронзительный крик неведомой птицы, солнечные лучи, ласкающие кожу. Резкое пробуждение от спячки.

Новый наплыв полиции. Патрульные машины припаркованы на тротуарах. Пряжки ремней сверкают на солнце.

Неподалеку застыли в ожидании новостные фургоны, их спутниковые тарелки обращены к небу. Скоро родители увидят в новостях, как Мэй, невысокая, худенькая, бредет, словно заложница, среди толпы подростков в масках.

Они строго соблюдают инструкции: идут единой колонной с интервалом в несколько футов, шеренга петляет среди покинутых зданий студгородка.

Сзади раздается глухой удар – спортивная сумка со стуком приземляется на асфальт. Дробь быстрых шагов сменяется бегом.

Мэтью, осеняет Мэй. Парень вырывается из строя. Топот бегущих ног заглушают вопли двух десятков полицейских, когда те пускаются в погоню. С головы Мэтью слетает выгоревшая бейсболка. Кто знает, триумф или отчаяние сквозит в быстром мелькании кроссовок, в том, как беглец сдергивает маску, и она, кружась словно лепесток, опускается на землю.

Мэй с завистью наблюдает, как Мэтью исчезает вдали. Она бы в жизни не решилась на подобное.

Мэтью молод, силен, а очертания города так близко, прямо за часовней и библиотекой. Парень упорно мчится вперед. Не важно, есть у него цель или нет, главное – шанс, вот чего так не хватало узникам общежития, поэтому сейчас они радостно подбадривают бегуна.

В последний момент полицейские настигают его у столовой и валят на тротуар. У наблюдателей вырывается стон отчаяния, когда Мэтью пригвождают к земле.

В строй он возвращается с огромной ссадиной на щеке. Эта ссадина с застрявшими кусочками асфальта подтверждает окрепшие подозрения: у ребят больше нет права голоса.

– Так почему? – интересуется парень позади Мэй.

Она не сразу понимает, что вопрос предназначен ей.

– Прости, не расслышала.

– Я говорю, почему ты безвылазно сидишь в комнате?

– Неправда, не безвылазно, – с бешено колотящимся сердцем возражает Мэй.

Сокурсник смотрит на нее скептически, как будто хочет уличить во лжи. Над верхним краем маски пробивается щетина – в карантине кое-кто из парней перестал бриться.

– Без обид, но тебя вообще не видно и не слышно, – произносит он.

Мэй читала, что экстренные ситуации сближают людей, однако в ее случае вышло наоборот. В памяти всплывает единственное дружелюбное лицо – Дженнифер с английского семинара. Если бы только она оказалась рядом! Девочки толком не знакомы, общались пару раз за ланчем. Как ни горько осознавать, но, похоже, Дженнифер – ее единственная подруга в колледже.

Мэй перевешивает сумку с плеча на плечо, просто чтобы занять руки.

Дорога к пункту назначения не занимает много времени. Подростки даже не пытаются скрыть разочарования.

– Спортзал? – возмущаются девочки. – Нас переселяют в спортзал?

Только временно, заверяют медсестры, хотя сами почти на грани истерики. Подозревают, что инфекция распространяется через систему вентиляции.

Двери спортзала открыли и зафиксировали заранее, чтобы никто не касался металлических ручек. Бактерии способны жить на поверхности до пяти дней, а вирус и того дольше.

– А может, вы просто врете?! – кричит Мэтью, когда полицейские заводят его внутрь. – Может, остальные ребята с этажа давно мертвы?

– Прекрати! – огрызаются сокурсницы.

Но Мэй в глубине души разделяет его опасения. Сложно понять, что в действительности происходит. Сложно отличить, где правда, а где ложь.

Баскетбольная площадка уставлена зелеными раскладушками, знакомыми всем, кто хоть раз смотрел репортажи об ураганах. Ряды постелей тянутся от одной сетки к другой, в изголовьях лежат свернутые в рулон синие одеяла.

– Ты как? – спрашивает Мэй у поравнявшегося с ней Мэтью.

Однако тот молча проходит мимо.

Студенты уже столбят спальные места: поставил сумку – мое! – эхо голосов перекликается со скрипом подошв по вощеному полу, а Мэй взбирается на верхнюю трибуну и звонит матери.

– Я пыталась дозвониться все утро, – сетует мама на том конце провода. – У меня от страха кусок не лезет в горло.

Мэй закидывает ноги на спортивную сумку, красный нейлон протерся от многолетних теннисных тренировок.

– Я тут подумала… – начинает Мэй и тут же осекается.

Ей тяжело продолжать. Семья так гордилась ее поступлением в элитный колледж – стипендия и прочее. С десятого ряда трибун суета в зале напоминает мышиную возню.

– В общем, – набирается духу Мэй, – когда все закончится, я, наверное, вернусь домой.

От одной мысли становится легче, как будто с наслаждением растягиваешься на собственной кровати.

Мама не говорит ни слова. Она всегда молчит в знак неодобрения.

– Надеюсь, еще не поздно подать документы в Калифорнийский институт искусств, – забрасывает удочку Мэй.

Снизу доносится взрыв смеха. Даже сейчас кто-то ухитряется смеяться.

– Мам?

Снова тишина. Мэй проверят сотовый – аккумулятор сел.

– Эй, ты! – кричит охранник. – На верхней трибуне! – Все оборачиваются к Мэй. – Немедленно спускайся! Вам велено сидеть внизу.

Потом Мэй бродит по залу в поисках розетки, но все они заняты чужими зарядными устройствами.

Сложно сказать, чья была идея. Ощущение, что возникает она спонтанно и принадлежит всей компании, раззадоренной водкой, которую кто-то из студентов сумел умыкнуть из общежития. Ребят охватывает радостное возбуждение от одного названия игры: «правда или действие».

Мэй лежит с альбомом на раскладушке и ловит каждое слово. Она давно овладела искусством слышать, делая вид, что не слушает. Карандаш плавно выводит на бумаге стайку птиц.

На страницу падает тень. Мэй поднимает взгляд – перед ней стоит бейсболист, Райан или Роб, точно она не помнит. Очертания его губ темнеют под маской.

– Ты тоже в игре, – заявляет он.

По залу проносится искусственный сквозняк, этот побочный продукт вентиляции колышет баннеры под потолком и распространяет аромат пиццы из столовой.

– Нет, спасибо, – отказывается Мэй.

– Ты же будешь знать наши секреты, значит должна рассказать свои, – настаивает парень.

За спиной не смолкает скрежет: царапая металлическим каркасом паркет, подростки отодвигают раскладушки, а сами усаживаются посередине в круг. Мэй чувствует, что не в силах сказать «нет».

Впрочем, энтузиазмом не горит еще кое-кто – Мэтью. Устроившись в уголке, он увлеченно читает философский трактат.

– Ты реально готовишься к уроку? – таращит глаза бейсболист.

Мэтью не реагирует. Прямо над маской на правой щеке у него белеет пластырь-бабочка.

Одной из девочек выпадает жребий начинать.

– Правда или действие? – спрашивает Райан-Роб.

– Правда.

Медленно, словно выпуская колечко дыма, ведущий спрашивает. По лицу заранее скользит лукавая гримаса.

– Ты когда-нибудь целовалась с девушкой?

Компании нравится вопрос. Парни возбужденно ерзают, девочки тихонько хихикают, все в предвкушении. Физический контакт обернулся опасностью. Помещение буквально наэлектризовывается от влечения.

– Нет, – улыбаясь под маской, произносит девочка, – я никогда не целовалась с девушкой.

Очередь Калеба. Он выбирает действие.

– Сверкни задом, – велит первая девочка.

Звякает ремень, мелькают бледные ягодицы – молниеносным движением Калеб стаскивает и натягивает джинсы, словно проделывал такое тысячу раз. Поразительно, на что способны люди, если их как следует попросить.

Постепенно многое тайное становится явным: выясняется, кто девственник, а кто нет, кто с кем спал и что делал. Девочку с выдающимся размером груди просят снять майку – на мгновение она замирает в центре зала в одном кружевном лифчике, скрестив руки на животе.

Конкретному мальчику выпадает поцеловать конкретную девочку.

– Только без масок, – настаивает Райан-Роб.

Компания возмущается – зачем так рисковать?

– Это не по правилам, слишком опасно, – возражают девчонки.

Однако двое избранных явно настроились. Девушка отправляет в рот подушечку жвачки, парень решительно швыряет маску на пол, его напарница складывает свою квадратиком и прячет в карман джинсов.

Для заражения достаточно прикосновения рук, единственного глотка воздуха. Но парочка уже сливается в поцелуе, опасность обостряет удовольствие – подобное испытывает ныряльщик, прыгая с высокой скалы. Они самозабвенно целуются, наслаждаясь друг другом и всеобщим вниманием. Компания подбадривает их с таким энтузиазмом, что на шум прибегает охранник. За долю секунды нарушители успевают отпрянуть и водворить на место маски, точно двое подростков, застигнутые голышом в подвале.

– Угомонитесь! – рявкает охранник. – Отбой через полчаса.

В ожидании своей очереди Мэй взмокла от волнения. Дурацкая игра. Совершенно не по возрасту. В голове мелькает свежая, ясная мысль: встать и вернуться на раскладушку. Однако Мэй не трогается с места. Когда наступает ее черед выбирать между правдой и действием, она сидит, подтянув колени к груди, и воображает, как сейчас встанет и выйдет из круга. Но с языка против воли срывается:

– Правда.

– Хорошо, – тянет Райан-Роб. – С кем бы ты замутила из присутствующих?

Стены сотрясаются от хохота. Мэй вспыхивает. За восемь недель под одной крышей эти люди так и остались для нее чужими.

Потупившись, она молчит. Все смотрят на нее в предвкушении. За масками не разобрать выражение лиц, но чувствуется, как веселье сменяется недоумением.

В своем углу Мэтью не отрывает взгляда от книги.

– Погодите, – заявляет Мэй. – Я передумала. Выбираю действие.

– Тогда твое задание – выскользнуть наружу.

При всей приверженности правилам и боязни последствий перспектива нарушить запрет представляется Мэй меньшим из зол. Просто камень с души.

С легким трепетом она направляется к мерцающему зеленым знаку «выход». Может, ей и впрямь удастся выбраться отсюда и больше не возвращаться. Остальные столпились за спиной, ждут.

Мэй оборачивается, не видит ли охранник. Все чисто.

Дрожа от волнения, она поворачивает ручку и тянет на себя дверь. Но та не поддается. Из-за створки доносится приглушенное лязганье цепи.

В панике Мэй предпринимает новую попытку. Безрезультатно.

– Заперта, – сообщает она. – Нас всех заперли.

Поначалу никто не верит. Распространяя запах алкоголя и пота, парни принимаются терзать створку.

К ним подлетает Мэтью.

– Дерьмо! – констатирует он, яростно дергая за ручку, вены на его запястье вздулись от напряжения. Пластырь на щеке отклеился, обнажив кровоточащую ссадину.

– А если случится пожар? – спрашивает кто-то из девчонок.

Игра заброшена, настроение резко портится, а вскоре – последний гвоздь в крышку их независимости – звучит команда погасить свет.

Мэй засыпает под возню той самой целующейся парочки на соседней койке.

Ее будит пронзительный крик. Спросонья Мэй не сразу понимает, где находится, сознание медленно стряхивает дремоту. Скрежет металла по дереву. Множественные голоса.

– Хватит! – Чей-то вопль гулким эхом отражается от стен. – Калеб, прекрати!

Внезапно Мэй вспоминает: спортзал. В темноте ничего не разобрать, но звуки постепенно складываются в картину: раскладушки волочатся по полу, ударяясь друг о друга, точно шлюпки в шторм.

– Хватит! – надрывается какофония голосов во мраке. – Прекрати!

Кто-то нащупывает выключатель, и флуоресцентные лампы озаряют груду перевернутых, скособоченных раскладушек, спутанные простыни на полу. От яркого света щурятся все, кроме Калеба: с широко открытыми глазами он идет, не замечая препятствий, но всякий раз спотыкается и чуть ли не падает с высоты роста.

– Он часто ходит во сне. Лунатизм, – объясняет его сосед.

Глаза Калеба открыты, но это глаза слепого. Мальчик направляется к трибунам в дальнем конце зала.

– Как-то странно, – продолжает сосед. Калеб бормочет что-то невнятное. – Обычно он сразу просыпается.

Но и без слов ясно, в чем дело. Калеб подхватил болезнь.

– Он никогда не бродил так подолгу…

Калеб Эринсен, восемнадцатилетний сын фермера, студент английской кафедры, а теперь еще и первый лунатик в Санта-Лоре, штат Калифорния.

Пока санитары привязывают его к носилкам, Калеб брыкается, вопит, а сокурсники гадают, какие образы терзают его во сне.

Однако их ждет новое, еще более неприятное открытие: двое по-прежнему спят на своих раскладушках. Ребят не потревожил шум, разбудивший бы любого нормального человека. Вскоре их, как и прочих, уносят на носилках.

18

Они спят как младенцы – рот полуоткрыт, на щеках играет румянец. Дыхание ритмичное, словно волны на море.

Выдворенные в коридор родители пациентов наблюдают за ними сквозь двойное стекло. Изоляция – так классифицируют новый порядок врачи: обособление больных от здоровых. Но разве сон – не своего рода изоляция? Где, как не во сне, мы чувствуем себя настолько одинокими?

Узники Морфея не лежат смирно. То рука медленно скользнет по простыне, то зашевелятся пальцы ног – малейшее движение вселяет в родителей надежду, как и те редкие моменты, когда подростки бормочут во сне, словно жертвы кошмаров, чей голос гулко звучит в темноте, будто запертый на дне глубокого колодца.

Когда спящего Калеба привозят в больницу, его глаза по-прежнему широко открыты. Он выгибает спину, силясь освободиться от фиксирующих ремней. Доктор склоняется над ним, точно экзорцист.

Калеба в припадке сомнамбулизма проталкивают сквозь толпу репортеров, осыпающих санитаров вопросами. Потом кадры его конвульсий и остекленевший взгляд облетят весь мир.

Наконец Калеб успокаивается, и его помещают в изоляцию, к другим товарищам по несчастью. Он лежит всего в паре футов от Ребекки, с которой познакомился всего несколько недель назад, но в чьем теле уже зреет частичка его самого.

Со дня поступления Ребекки в госпиталь врачи ни на шаг не приблизились к разгадке ее состояния, однако в иной, более прозаичной сфере наметился значительный прогресс: скопление клеток прочно обосновалось в стенке матки и мало-помалу подключается к кровеносной системе. Питательные вещества поступают в желудок девочки через носовой зонд, но теперь они кормят сразу двоих. Зародыш совсем крохотный, с маковое семечко, однако многое в нем – точнее, в ней – уже предопределено: карие глаза, веснушки, кривоватые зубы. От матери она унаследует авантюризм и способность к иностранным языкам. Все это запечатлено в сгустке клеток, словно миниатюра на рисовом зернышке.

Тем временем по ту сторону стекла родители Ребекки прижимают Библию к груди и ловят каждый трепет ресниц дочери. Неподалеку нога Калеба судорожно дергается под простыней. Пока их тайна спит вместе с ними.

Той же ночью вестибюль больницы оглашает звон битого стекла. Глухой удар. Одна из медсестер распростерлась на полу. Линолеум под ней потемнел от крови. Униформа забрызгана багровыми каплями. Причина обнаруживается не сразу: кровь выплеснулась из разбитых пробирок, которые сестра несла в лабораторию.

В конечном итоге сон не пощадил и ее.

19

Озеро, ныне мутное и обмелевшее, когда-то радовало взгляд пронзительной голубой гладью. Племя, проводившее обряды исцеления в здешних водах, называло его Маленьким сосновым озером. «Озеро реставрации», – синим курсивом значилось в брошюрах санатория, позднее перепрофилированного в дом престарелых. Потом озеро и зарождающийся городок снова переименовали, на сей раз с подачи последнего основателя, который тяготел к испанским именам и отстроил центральную часть в католическом стиле, дабы увековечить канонизированную им самим святую, так появилось название Санта-Лора.

Большинство туристов и отдыхающих останавливаются в тридцати милях от Санта-Лоры, чтобы поплавать, покататься на лодке в более крупном и известном водоеме.

Однако местное озеро в обрамлении гор преобладает на эмблеме колледжа Санта-Лоры, оно выведено на дорожных указателях, напечатано на футболках, вышито на пиджаках и бейсболках.

Впервые Натаниэль очутился на берегах Санта-Лоры тридцать лет назад, будучи молодым профессором биологии, дочка капризничала на руках у жены, их брак уже трещал по швам, хотя со дня свадьбы минул всего год. Предполагалось, что работа в колледже станет временной, перевалочным пунктом. Натаниэль остался только ради Генри. Так неожиданно влюбиться в зрелом возрасте. Так приятно осознавать, что весь мир вращается вокруг тебя. Именно здесь, у озера, они с Генри часто бродили вдвоем следующие тридцать лет.

Именно здесь в неглубоких водах Сара и Либби учились плавать в окружении буйков, под надзором юных спасателей. Именно озеро мерцает на заднем плане одной из немногих фотографий мамы: темные волосы падают ей на лицо, рука сжимает букетик маргариток, кремовое свадебное платье доходит до колен. На снимке с пальца мамы свисает пара босоножек на высоком каблуке, рядом в простом сером костюме стоит отец; босые, они широко улыбаются в объектив, словно у них еще вся жизнь впереди.

Сейчас озеро уже не то, что прежде. Оно мельчает из года в год, обнажая скопившиеся за десятилетия трофеи: пустые банки, обломки шезлонгов, термосумок и даже увязший в песке остов знаменитой «Жестяной Лиззи»[3]. Однако в свой первый визит в Санта-Лору Бен и Энни были совершенно очарованы здешним водоемом, утиными выводками, скользящими по его поверхности, именно озеро пленяет родителей Мэй и будущую студентку во время ознакомительного тура по колледжу. Лишь благодаря озеру удалось потушить лесные пожары – специальные вертолеты черпали воду на пеликаний манер и сбрасывали ее на участки, объятые огнем.

Озеро по-прежнему снабжает четверть всего водопровода Санта-Лоры. Отсюда возникают слухи об отравленной воде.

Но факты таковы: на четырнадцатый день ученый из правительственной лаборатории Лос-Анджелеса обособляет патоген Санта-Лоры в чашку Петри. Корнем всех зол оказываются не психические отклонения, не патогены и не бактерии. Городок стал жертвой ни живой, ни мертвой стихии – вируса. И этот вирус не содержится в обмелевшем озере. Передается он точно так же, как корь, оспа или грипп. Воздушно-капельным путем.

Достигнув больницы, известие лишь подтверждает подозрения врачей. Теперь к спящим подросткам добавились двое докторов и четыре медсестры. Систему вентиляции выключили.

На четырнадцатый день госпиталь закрывает свои двери. Карантин.

От всего мира отрезаны двадцать два узника Морфея, шестьдесят два пациента с разными недугами, сорок пять членов семей больных, тридцать восемь докторов, медсестры, прочий персонал и один психиатр из Лос-Анджелеса – вместе с остальными заперта в сотне миль от спящей дочери доктор Кэтрин Коэн.

20

Той же ночью с окрестных лесов надвигается облако дыма. Погода стоит сухая и ветреная. Ветра Санта-Аны дуют с пустыни на запад, навевая угрозу пожара. Улицы Санта-Лоры уже не впервой озаряют проблесковые маячки пожарных машин. По рациям сквозь помехи передают об очередном пожаре, вспыхнувшем в древнем, измученном засухой лесу. В городке, где уже поселилась тревога, завывание сирен будит здоровое население ото сна.

Но шум не тревожит малышку, мерно сопящую в кроватке, на целый час дольше обычного. Не тревожит он и Бена, который уснул прямо на ковре, наблюдая за дыханием дочурки. Он не тревожит Энни, присоединившуюся к супругу чуть погодя. Прежде чем провалиться в сон, она заботливо укрывает мужа одеялом.

Бен и Энни: где только не случалось спать этим двоим. На разных кроватях университетского общежития: ноги переплетены, дыхание одно на двоих. На надувном матрасе в подвале, куда Энни спускалась, дождавшись, пока родители уснут. В спальных мешках в Мехико летом после окончания колледжа, какими юными они были, какими серьезными, не зря каждый вечер Энни силилась объяснить Бену теорию струн, а Бен зачитывал вслух отрывки из Пруста. Вместе они отсыпались после излишка виски и вина, после смены часовых поясов в хостеле Рима, годы спустя вдвоем дремали в гамаках на веранде семейного особняка в Мэне, по воскресеньям они валялись голышом на диване в своей бруклинской квартире. Тревожный, ревнивый сон терзал их в позапрошлом году, когда Энни стала засиживаться допоздна с научным руководителем. Они засыпали, разругавшись в пух и прах, поскольку она наотрез отрицала измену, но говорила, что хочет подумать. А после – одинокая бессонница двух недель, которые Энни провела у родителей без единого звонка, пока Бен не находил себе места в пустой квартире. Наконец, тяжелый, мучительный сон, навеянный болью и облегчением, когда Энни решила вернуться в семью: сможет ли Бен ее простить? Сколько раз они дремали друг у друга на плече в автомобилях, поездах, самолетах, сколько раз проваливались в блаженный омут на мексиканских пляжах в медовый месяц и просыпались, сплошь покрытые солнечными ожогами, сколько кошмаров и сладких снов они видели, сколько грез и видений проносилось перед их глазами, пока они лежали голова к голове.

За последние три недели у них выработалась привычка спать урывками, но крепко – по максимуму, – ведь малышка может в любую минуту проснуться и потребовать внимания. Однако этой ночью, несмотря на вопли сирен, девочка не просыпается. Все трое спят глубоким отдельным сном во мраке детской, их мысли витают в разных направлениях, даже у Грейс, чьи веки трепещут, губы шевелятся, а ручонка слегка подрагивает в кроватке.

В соседнем доме Сара и Либби пробуждаются мгновенно. Как и коты.

– Папа! – зовут они в темноте под надрывный вой сирен.

Впрочем, они отлично знают, что делать и куда идти. Несколько раз в год одно и то же. Сезон пожаров. Вскоре они засядут в фургоне, пока отец будет поливать крышу из шланга. Достаточно единственной гонимой ветром искры, чтобы занялся весь дом.

– Мы не можем бросить котят. – Либби пытается собрать питомцев, однако те ускользают из худеньких рук. Двое забились под кровать: шерсть на спинках встала дыбом, белые хвосты распушились, как метелки, крохотные глазки мерцают.

Сара через весь коридор мчится в комнату к отцу. Он всегда спит с открытым окном, независимо от погоды – стены вибрируют от вопля сирен и треска полицейской рации на тумбочке.

– Папа! – окликает Сара.

Ноги вдруг прирастают к полу. В тусклом свете уличного фонаря она различает отцовский силуэт: он неподвижно лежит на боку посреди широкой допотопной кровати.

От порыва сухого ветра громко хлопают занавески.

– Папа?

Сара включает свет: глаза у отца закрыты, лицо обмякло. Двумя пальцами она стягивает с него простыню. Трясет за голое, чуть костлявое плечо. Он страшно похудел за последние годы.

– Папа, проснись, – шепчет она.

Так непривычно касаться его лица, ощущать застарелый запах пота, несвежее дыхание, вырывающееся изо рта вместе с храпом.

Либби врывается в комнату, отбрасывая со лба непокорную прядь.

– Народ, помогите мне с котятами. Они все разбежались кто куда.

– Он не просыпается.

Именно Либби кричит отцу в ухо – тщетно. Щиплет за бока – безрезультатно.

– Осторожно, – предостерегает Сара. – Не переборщи.

Отец безмятежно спит.

Именно Либби склоняется над ним, занавесив кудрями лицо, и силится уловить дыхание.

– Это ведь та самая болезнь, верно? – Глаза Либби наполняются слезами.

Им уже полагается быть внизу, полностью одетыми, с сумками. При первых признаках пожара отец предпочитает уезжать из города – опасного коридора с единственным выходом. В идеале нужно держаться подальше, в идеале уносить ноги нужно заранее, пока не хватились другие.

В окно ощутимо тянет дымом.

Спальня – не лучший вариант, чтобы переждать пожар. Третий этаж – самое опасное место.

– Нельзя бросить его здесь одного, – всхлипывает Либби.

Сирены продолжают вопить. Сара выглядывает на улицу. В темноте не разобрать, откуда дым и насколько близко или далеко его источник.

На нее вдруг нисходит нечеловеческое спокойствие. Необходимо принять ряд важных решений. Папа бы хотел, чтобы они отправились в безопасное место. Хотя бы вниз, с вещами, готовые удрать в любую секунду. Однако они поступят иначе.

– Мы не бросим его, – заявляет Сара. – Останемся здесь, что бы ни случилось.

Снаружи эвкалиптовые деревья гнутся под мощными потоками ветра, ветви царапают крышу, цепляясь за кровлю как за балласт.

– Вспомни, сколько лесных пожаров вспыхивало в этих местах, – говорит Сара, придвигаясь поближе к сестре, – а дом все равно устоял.

Ночь напролет они сидят в одних рубашках, стискивая вялые руки отца, и томятся в мучительном ожидании развязки.

Через три квартала сирены вырывают Натаниэля из омута беспокойного сна. Во сне им с Генри на тридцать лет меньше – два молодых профессора только познакомились. Двухлетняя дочка Натаниэля играет с кубиками на ковре в крохотной квартирке, которую он снял после развода. Генри лихорадочно ищет что-то. Обыскивает квартиру. Переворачивает все вверх дном. Натаниэль заранее знает, что Генри ищет яд и хочет его выпить. Непонятно только зачем. Генри умоляет Натаниэля помочь. «Не могу больше так жить», – повторяет он. «Жить как?» – недоумевает Натаниэль. Во сне он тщетно пытается понять причину. Из комнаты Генри таинственным образом попадает в гостиную бабушки Натаниэля в Мичигане. Каким-то чутьем Натаниэль угадывает, что яд спрятан в дедушкиных часах, тикающих в углу. Он знает, но не говорит. «Почему?» – как заведенный спрашивает Генри. Несмотря на внешнюю молодость, в его глазах застыла боль отжившего свой век старика. «Почему ты не хочешь мне помочь?»

Натаниэль просыпается мокрый от пота, чувствуя напряжение во всем теле.

В давние времена он счел бы свой сон пророческим. А в конкретные исторические периоды принял бы его за глас Божий.

Приснись ему такое лет пятьдесят или сто назад, в эпоху Фрейда, ведущие эксперты объяснили бы: сон вовсе не о Генри, а о детстве Натаниэля, подавленном сексуальном влечении, истинный же смысл таится в недрах подсознания и нуждается в анализе.

Однако почитатели Юнга наверняка опровергли бы мнение коллег. Нельзя сбрасывать сон со счетов и сводить все к сексу. Как любил говаривать студентам Генри, стих есть стих и переводу не подлежит. Кроме того, последователи Юнга обратили бы внимание на архетипы коллективного бессознательного: образы отца и ребенка, часы.

Впрочем, все это теории минувших эпох. Современная наука мало интересуется снами.

Для профессора биологии сон с участием Генри – всего лишь досадная помеха, не сто́ящая детального изучения. Натаниэль лихорадочно соображает, чем бы отвлечься.

Благо в ночь пожара найти повод не составляет труда. Прямо камень с души: запах дыма, надрывный вой сирен, дело, не требующее отлагательств.

Через минуту Натаниэль уже во дворе, окатывает крышу водой из шланга.

В больнице не замечают запаха гари. Спустя двенадцать часов карантина по залитым флуоресцентным светом коридорам витает другая, более насущная опасность. Список жертв пополняет пятая медсестра. Госпитализированный с пневмонией старик тоже оказывается в изоляционном блоке.

Для очутившихся в заложниках семей не хватает кроватей, они вынуждены спать на полу в вестибюлях. В этот поздний час не разобрать, кто болен, а кто нет.

Мало-помалу мелкие бытовые проблемы грозят обернуться крупными неприятностями. Два туалета засорились, из кафетерия не привезли еды – запуганный новостями водитель боится приближаться к зданию.

Внутри Кэтрин ни на секунду не снимает маску, руки упрятаны в две пары перчаток – психологическая подготовка помогает справляться с ситуацией лишь немногим лучше остальных. В голове бьется единственная мысль: если болезнь не пощадит и ее, у дочери не будет никаких воспоминаний о матери. Эгоистично было производить ее на свет одну, без отца. Кэтрин решает сочинить ей послание – на будущее, когда подрастет. Но как ни старается, не может придумать ничего, кроме главного, самого очевидного: «Я очень тебя любила».

В спортзале никто не смыкает глаз. Двадцать шесть подростков не дремлют, их ряды поредели еще на четверых. Прошел слух, что инфекция подстерегает во сне – он причина, а не следствие. Если бодрствовать, не заболеешь.

Мэй дрожит мелкой дрожью под одеялом. Одеяла жесткие, грубые, как драп. Она прижимает телефон к груди, словно распятие. Кто-то перешептывается в уголке. Кто-то хрустит конфетой.

Звук сирен разносится по залу постепенно, заглушаемый глухими стенами. Вскоре появляется ощутимый запах гари.

– Чуете? – спрашивает кто-то из парней у противоположной стены. Мэй видит его силуэт в зеленых бликах знака над дверью. Он припадает к створке, проверяя, не горячая ли.

Хор голосов на все лады повторяет слово «пожар». Топот босых ног по вощеному полу.

– Надо выбираться отсюда!

– Всем сохранять спокойствие! – кричит охранник, как всегда с солидного расстояния. Вся охрана боится дышать одним воздухом с ребятами. – Горит лес, но мы держим ситуацию под контролем.

По залу прокатывается волна протеста. Снаружи завывает ветер. Не важно, далеко пожар или близко, в такую погоду опасность неминуема.

Ребята начинают подступать к входной двери. Охранник пятится.

– Вы должны оставаться в периметре.

Но гарью тянет все сильнее.

– Да им плевать, если мы сгорим заживо! – возмущается Мэтью, пока Мэй торопливо обувается и закидывает за спину рюкзак.

Мэтью решается первым и стремительным шагом приближается к охраннику.

– Стоять! – рявкает тот, но всем очевидно: он не смеет дотронуться до нарушителя. Не сбавляя темпа, Мэтью продолжает идти и вскоре скрывается за дверью.

Тогда ребят осеняет. Никогда еще Мэй не чувствовала такого родства с остальными, такого единства, когда они – упорные, непоколебимые – всей толпой устремляются к выходу, движимые единственно силой разума, которая позволяет ходить по горячим углям. Их гонит предвкушение, страх, внезапное осознание цели. Охранник остервенело вызывает по рации подмогу.

Подставив лицо порывам ветра, многие срывают маски, и те свободными птицами улетают прочь. Неизвестно, сколько подростков уже заражены, в чьей крови уже притаилась инфекция в ожидании удобного случая, чтобы вырваться на волю.

Однако сегодня, сейчас они чувствуют себя отлично, превосходно и пускаются бежать. Все до единого. Даже Мэй, рюкзак бьет ее по спине, чуть прогорклый воздух врывается в легкие. Яростный ветер Санта-Аны перехватывает дыхание.

Если охранник и зовет их, никто не слышит из-за свиста в ушах.

Мэтью знает, что делать, – эта мысль заставляет Мэй идти за ним по пятам. Она останавливается там же, где и он, – в тени арки, ведущей в библиотеку. Высокий, худой, абсолютно посторонний паренек замер, привалившись к стене.

– Куда теперь? – задыхаясь, спрашивает Мэй.

Пожар оказывается намного дальше, чем она представляла: заслоняемый вертолетами огонек высоко в горах. Как ни странно осознавать, но отнюдь не пожар вынудил их спасаться бегством.

– Не знаю. – Мэтью постоянно оглядывается по сторонам, лицо наполовину скрыто тенью от фонаря. – Не знаю.

Громко топая, мимо проносятся другие ребята.

– Напрасно мы это затеяли. – Мэтью зябко потирает ладони. – Спецназ нагрянет сюда в любую минуту.

У Мэй созревает идея. Ее зачатки шепотом вырываются изо рта:

– Я знаю, куда идти.

– Что?! – не расслышав, кричит Мэтью.

– Я знаю, куда идти, – уже громче повторяет Мэй.

Ее озадачивает изумление в его взгляде – точно так же мальчишки смотрели на нее в детстве, когда Мэй развивала недюжинную скорость на футбольном поле.

Мэтью воздерживается от вопросов. Они молча пускаются в путь. Какой восторг давать парню то, что он хочет.

Лужайка у пункта назначения хлюпает под ногами, вопреки засухе трава здесь всегда зеленее, чем в соседних дворах. Кусты белых роз колышутся на ветру, лепестки рассыпаны вокруг, точно конфетти.

– Я тут работаю няней, – поясняет Мэй. В гараже нет «мерседеса», но фонарь над крыльцом горит. – Хозяева сейчас в отъезде.

Так до смешного просто повернуть ключ в замке, так легко пальцем набрать код, отключающий сигнализацию.

Внутри пахнет свежим бельем – и безопасностью, словно никакая беда не в силах проникнуть в уютные стены. Безопасностью веет от мраморных столешниц на просторной белой кухне, от обилия медной утвари. Ею веет от миниатюрных суккулентов в керамических горшках – по горшку на каждом подоконнике. От блеска паркета в свете автоматических люстр, создающих иллюзию, что дом обитаем, хотя в действительности это не так.

– Надо разуться, – предупреждает Мэй.

На лице парня написано сомнение, однако он покорно сбрасывает сандалии, местами обмотанные скотчем, – никто в колледже не носит таких. Мэй старается не замечать, какие грязные у него ноги, когда те ступают на молочно-белый ковер в гостиной.

– Интересно, где хозяева? – бормочет Мэтью, пока Мэй убирает сандалии на полочку в шкафу, словно оправдываясь: по крайней мере, мы поставили обувь на место. – Может, им известно больше других.

– Нет, они давно собирались в круиз.

Мэтью издает короткий смешок. Маски на нем нет, и Мэй впервые замечает очертания его рта, тонкие губы, намечающуюся щетину, убористые, точно плитка, зубы – результат длительного ношения брекетов.

– Ты хоть раз задумывалась, зачем им такой огромный дом? – продолжает Мэтью. – В смысле для чего людям столько вещей?

Он берет с подставки на пианино фигурку птички и играет с ней, как ребенок с самолетиком.

– Осторожно! – вырывается Мэй.

Напрасно они сюда пришли.

Над камином мерцает медового цвета гитара с витиеватым автографом на корпусе. «Это трогать нельзя», – внушала Мэй двухлетней девчушке, дочери владельцев дома, которая только начинает постигать, что можно, а что нет. «Низзя, – лепечет кроха всякий раз при виде гитары, – низзя».

Зато Мэтью тянется к инструменту.

– Ой, лучше не трогай! – восклицает Мэй.

Нелепая фраза. Наверное, глупо сейчас переживать из-за вещей, и вдобавок тон высокий, с вопросительными интонациями из серии: «Может, не надо ее трогать?»

– Расслабься, – ухмыляется Мэтью. – Хозяева-то далеко.

Он ни секунды не стоит спокойно. Пальцы щелкают, ноги отстукивают ритм. Дух авантюризма ощущается в том, как Мэтью выбивает барабанную дробь на кофейном столике, как седлает лошадку-качалку, смешно растопырив длинные ноги. И его безрассудство немного заразно.

– Надо задернуть шторы, – произносит Мэй. – Иначе соседи увидят.

Процесс затягивается – окон в доме много.

Мэтью обнаруживается в кухне с бутылкой вина в одной руке и штопором в другой.

– Не вздумай! – пугается Мэй.

Но пробка с мягким хлопком уже вылетает из бутылки. Мэй настораживается – как знать, что еще выкинет этот парень.

– Несправедливо, когда одни шикуют, а другие едва сводят концы с концами, – замечает Мэтью. – Можно вылить все в раковину в знак протеста.

Однако вместо раковины он разливает вино в две кофейные чашки и пододвигает одну Мэй.

– Нет, спасибо, – отказывается она.

Мэтью хохочет.

Зря она его привела.

– Да ладно тебе. – Он стоит над душой, пока Мэй не делает крохотный глоток.

Вкус превосходит все ожидания: свежий, прохладный, ничуть не похожий на терпкое красное вино, которое она пару раз пробовала у Катрины, пробовала по чуть-чуть, несколько капель, чтобы алкоголь, не дай бог, не затуманил мозг. Сейчас это кажется таким ребячеством, хренью, как выразился бы Мэтью.

– Только надо забрать бутылку, – спохватывается Мэй. – Тогда никто не узнает, что мы ее выпили.

– Нашла о чем париться, – фыркает Мэтью.

Она снова отпивает из кружки. Наверное, ей надоело быть паинькой, надоело вечно следовать правилам.

Вдалеке завывают и смолкают сирены. Трещат вертолетные лопасти.

Мэтью включает телевизор. Они опускаются на диван, ощущая под ладонями приятную прохладу натуральной кожи.

– Глянь, мы в телике.

На экране появляется снятое с вертолета изображение университетского городка в окружении патрульных машин. По непроверенным данным, сообщает репортер, порядка двадцати студентов сбежали из карантина.

С мягкого дивана ситуация не смотрится критичной. Скорее забавной. Мэтью постоянно доливает в кружку.

Он рассказывает про историю Америки, про дебильный порядок карантина, гражданскую свободу.

В какой-то момент Мэй испытывает желание закрыть глаза. Через секунду раздается бренчание. Гитара с автографом лежит у Мэтью на коленях.

– Я думала, она просто для красоты, – говорит Мэй, растекаясь по дивану.

Бутылка на кофейном столике практически пуста.

– Даже не настроена, – ворчит Мэтью после пары аккордов.

В недрах сознания мелькает мысль, что нельзя брать чужое, но мысль гипотетическая, не подкрепленная чувством, точно теория, не имеющая к Мэй никакого отношения.

На нее наваливается нечеловеческая усталость – никогда в жизни ей так не хотелось спать. Внезапно она вздрагивает: а вдруг болезнь добралась и до нее? Однако страх быстро улетучивается. Все затмевает прохладная кожаная обивка, мягкая подушка под головой.

– Эй, притормози, – окликает Мэтью. – Может, попьешь водички перед сном?

Поздно. Мэй засыпает прямо на диване рядом с Мэтью и проваливается в темный океанический сон – глубокий и безмятежный, начисто лишенный сновидений.

21

Девочки – кто босиком, кто в шлепках – мчатся из спортзала к парковке, волосы развеваются на ветру. По трое-четверо запрыгивают в машины и выруливают на главную дорогу. Первый автомобиль мгновенно останавливает полицейский кордон. Вторую находят у дома приятеля, пока пассажирки уплетают пиццу. Однако третьей машине удается улизнуть из города незамеченной. В салоне царит привычное веселье, ни с чем не сравнимое ощущение свободы проявляется во всем: в возбужденных голосах, подпевающих радио, в мелькании леса за окном, в крутых виражах на большой скорости. Настоящее приключение! Будет о чем рассказать. Автомобиль молнией проносится мимо летних домиков, лагерей, углубляясь все дальше в лес. Чудом не сбивает оленя, его огромные глаза вспыхивают в свете фар. Беглянки чувствуют себя неуязвимыми, а еще влюбленными – друг в друга, в себя, в жизнь! Настроению способствует каждая деталь: звезды, лес, запах гари в воздухе. Близкая, как им чудится, опасность лишь усиливает восторг. Как здорово в свои восемнадцать мчаться на мощной машине по пустынной дороге в эту незабываемую ночь.

Они сворачивают в ближайший городок – захолустье в двадцати милях от Санта-Лоры, население двести пятьдесят человек. Беглянки останавливаются на заправке, покупают жвачку. По фальшивому удостоверению берут шесть банок водочного коктейля. Деньги из незащищенных рук покупательницы перекочевывают в незащищенные руки продавца. Другая девочка напропалую кокетничает с незнакомцем, их дыхание смешивается. Ладони девочек скользят по прилавку. Пальцы касаются ручек холодильников, перебирают мороженое и вино. Теребят связки ключей на кассе.

Девочки даже не осознают, какую угрозу несут окружающим. В такую ночь, в таком настроении совершенно невозможно представить, что всего сутки спустя они уснут мертвым сном в номере придорожного мотеля. А через несколько дней продавца обнаружат навалившимся на стойку в разгар ночной смены. А незнакомец, побродив по окрестностям с рюкзаком за плечами, уснет в спальном мешке посреди глухой чащи, и его тело найдут лишь через два года.

22

Нельзя заранее предугадать ущерб от лесных пожаров. На сей раз городок отделался легким испугом, выгорело всего несколько акров. Наутро рассвет озаряет мертвые обуглившиеся деревья, ветви без единой иголки – как будто для хвойных настала настоящая зима.

Многим позже власти соотнесут новую вспышку болезни с той ночью, с зараженным дыханием двадцати шести студентов, сбежавших в город через лес. Но пока последовательность неясна, в эпидемиологической цепи отсутствуют многие звенья. В подобных историях всегда возникают пробелы. Информационный лимит. И в этих лакунах начинают рождаться домыслы.

На заре после пожара Сара спит, растянувшись на деревянном полу, слегка качая головой во сне.

Котенок что-то слизывает с пола. Она просыпается и видит перед собой пару белых лапок, слышит бодрый цокот когтей. Не считая возни котенка, в доме тихо. Снаружи занимается рассвет.

Отец по-прежнему спит – крепко, безмолвно.

– Папа… – шепчет она.

Молчание.

Вчерашняя паника возвращается, но в атрофированной форме. Отец болен – теперь уже точно.

В груди у Сары зреет еще кое-что: она все это предвидела, предчувствовала многие годы – не конкретно нынешнюю беду, но потерю, боль расставания, словно все тревожные ночи были лишь репетицией обрушившегося на них несчастья.

Отец лежит такой спокойный, такой молодой, моложе обычного, лоб разгладился, морщины исчезли. Непривычно видеть его расслабленным, с закрытыми глазами.

Веки отца дрожат.

Интересно, какие сны ему снятся? О катастрофе или минующей опасности? О загробной или земной жизни?

Когда девочки стаскивают с него простыню, в нос им ударяет запах мочи.

– Наверное, нужно позвать на помощь, – говорит Сара. – Звоним в девять-один-один?

– Нет, – возражает Либби. – Папа бы не позволил.

Верно. Они отлично помнят слова отца: полиция – это шайка негодяев, врачи только выкачивают деньги, а вся система работает против людей.

– Нас точно заберут, – продолжает Либби. – Рассуют по приютам, и больше мы не встретимся.

Отец крепко вбил им это в голову. Постоянно предупреждал, что будет, если их заберут органы опеки.

Обратиться не к кому. Ни бабушки. Ни тети. Ни друга семьи. Их мирок всегда ограничивался ими тремя, а теперь сузился до двух.

В итоге все сводится к воде. Тело отца нуждается во влаге, а без подручных средств его не напоить.

Тогда Сара снимает телефонную трубку. Выдает оператору заведомо приготовленную ложь. Они звонят из дома бабушки в Миннесоте. Похоже, их папа болен – да, той самой сонной болезнью. Нельзя ли прислать к нему службу спасения?

Потом девочки наблюдают за домом из леса на невысоком пригорке в конце улицы. Подтянув колени к груди, они играют с шишками, словно обычные соседские дети в ожидании родителей. Сара видит свое жилище глазами соседей: заколоченные окна, ржавые водосточные трубы.

– Подумаешь! – Либби щурится от яркого полуденного солнца. – Плевать мне на их мнение.

С озера дует ветер. После стольких дней взаперти на улице неожиданно прохладно.

Воздух наполнен ароматами сосновой смолы, жужжанием насекомых и плачем младенца из профессорского дома. Мама укачивает малышку, шагая по веранде. Она приближает лицо к детской щечке. Губы шевелятся, точно напевают.

– Ну и кроха, – замечает Либби.

Личико малютки раскраснелось. Глазки сощурились. Она укутана в белое вязаное одеяльце.

Прежде чем уйти, девочки согнали кошек в подвал и заперли. Входную дверь оставили открытой для спасателей. Их план рассчитан буквально на пару часов. Пока они спрячутся. Завтрашний день покрыт мраком. Будущее туманно.

Наконец вдалеке завывают сирены. Сара стискивает ладошку сестры – помощь на подходе. Но распахнувшиеся двери «скорой» заставляют девочек содрогнуться.

Либби тихонько вскрикивает, когда из фургона выбираются четверо в синих защитных комбинезонах. «Вылитые космонавты», – проносится в голове у Сары. За очками, масками и капюшонами не разобрать, мужчины это или женщины. Руки выше локтя упрятаны в зеленые резиновые перчатки. Даже обувь заключена в пластик. И у каждого поверх костюма – пластиковый передник, как у мясника перед разделкой.

– Что они с ним сделают? – шепчет Либби.

– Помогут, – отвечает Сара, но без прежней уверенности. Отцовские страхи вдруг накрывают ее с головой. Чувство вины сдавливает живот.

– А я предупреждала, – вырывается у Либби. – Не надо было звонить.

Слишком поздно. Незнакомцы в комбинезонах поднимаются на крыльцо и вскоре синими пятнами маячат в щелях между досками на окне спальни.

Соседский младенец снова заходится криком, однако мать застыла изваянием, глядя на заколоченный дом. Она прижимает ладонь ко рту, как человек, получивший дурные известия. Одеяльце девочки размоталось, розовая ножка торчит из складок.

Парадная дверь снова распахивается, и отца выносят на носилках, которые мерно раскачиваются, словно гроб.

Отец смотрится таким беззащитным с голой грудью, в одних боксерских трусах. Сару настораживает, как его голова болтается из стороны в сторону, пока «космонавты» тащат носилки к машине.

Не все можно переварить. Некоторые события сохраняются в первозданном виде. Отдельные образы накрепко застревают в памяти.

– Папе бы это не понравилось. – Худенькими мальчишескими руками Либби забрасывает шишку подальше. – Совсем не понравилось бы.

– У нас не было выбора, – оправдывается Сара. Однако напряжение постепенно сковывает все тело, раскаяние поочередно проникает в каждую клеточку.

Стопы отца, по обыкновению грязные, заскорузлые, исчезают в белизне салона «скорой помощи». Один из носильщиков опрыскивает остальных непонятным раствором.

Соседка с ребенком скрывается в доме.

Прежде чем уехать, синий комбинезон возвращается на крыльцо с каким-то баллончиком. Баллончик гремит, пока «комбинезон» энергично встряхивает его в воздухе. Из распылителя с шипением вырывается струя краски.

– Эй, чего он вытворяет? – шепчет Либби.

Гигантская буква Х черными каплями растекается по растрескавшейся двери. Звуки повторяются, когда спасатель выводит вторую Х, на сей раз с торца дома.

Лишь много часов спустя сестры осознаю́т, что проголодались. На закате под стрекот сверчков они темными улицами прокрадываются в дом – тихо, как преступники, опасаясь зажигать свет. Две девочки, одиннадцати и двенадцати лет, оказываются совершенно одни в большом доме.

23

В очереди к «Мак-авто», в машине, битком набитой памперсами и покупками, Бен вдруг решает проверить сотовый. Тревожные предчувствия оправдались: два пропущенных от Энни и голосовое сообщение. «Это я, – раздается ее голос. – Приезжай, срочно».

Он звонит ей с парковки. Трубку не берут.

Бен мчится домой, на заднем сиденье перекатываются игрушки. Ощущение, как будто качает на волнах.

Ночью Бену снилось, что они с Грейси плывут в океане. Ни плота, ни даже краешка суши. Одной рукой он держит малютку, другой старается удержаться на плаву. Но голова малышки упорно скрывается под водой. Вся суть в том, чтобы не дать ей захлебнуться. В какой-то момент Грейс погружается в пучину, и остаток сна Бен судорожно бьется на поверхности, силясь отыскать дочь в темной ледяной воде. Конвульсии продолжаются несколько часов подряд, но что нам известно о природе сна? Может, пока Бен лежал в забытьи возле детской кроватки, будильник в форме кита успел отмерить лишь пару секунд.

На бешеной скорости он несется через город, опоясывающий озеро. На светофоре снова набирает Энни. Тишина.

Свернув на подъездную аллею, Бен оставляет покупки в багажнике, не запирая машины, бросается в коридор и слышит голос жены: встревоженный, резкий. В спешке он не замечает меток на соседнем доме.

– Наконец-то! – доносится со второго этажа. – Почему не отвечаешь?

– Где она? – спрашивает Бен, взлетая по ступенькам.

Какое облегчение: малышка, как обычно, лежит на боку в кроватке – голубые глазки открыты и полны жизни. Он прижимает теплую мордашку к своей щеке.

– С ней все хорошо?

Грейс такая кроха, ладошки то и дело исчезают в рукавах распашонки.

Иногда Бену делается не по себе от мысли, что когда-то он не хотел ребенка, словно время можно вернуть вспять и в назидание отменить любое событие, какое только заблагорассудится.

– Соседи, – произносит Энни. – Эта дрянь добралась и до них.

У Бена холодеет в груди.

– В каком смысле? – спрашивает он, хотя сам все прекрасно понимает.

– Отца сейчас вынесли на носилках, – говорит Энни. – Без сознания.

Способна ли инфекция передаваться по воздуху, через одно открытое окно в другое? Или через дыхание девочки, которая недавно стояла у них на крыльце всего в паре футов от Грейси?

– На врачах были защитные костюмы. Такие, знаешь, цельные, пластиковые. Как при эболе.

– Господи! – вырывается у Бена.

В любой другой день он бы переживал за девочек, лишившихся отца, но сегодня его волнует только собственная дочь, чья иммунная система еще не сформировалась. Там, где взрослый организм выдержит, детский может не устоять. Бен качает Грейси на руках, словно она единственная нуждается в утешении.

– Давай уедем, – просит Энни. – Просто сядем в машину и уедем подальше отсюда.

Если Грейс и не заразилась через молоко, повторяет она, то непременно заразится от чего-то другого, пока они торчат в опасной зоне.

Энни принимается за сборы, груда детских вещей на постели неуклонно растет.

Однако Бен в растерянности.

– Нам же велели оставаться в городе.

Энни вздыхает громко и выразительно, как после долгих препирательств.

– Ты в своем репертуаре! – В голосе Энни звучат новые, зловещие нотки. – Оставайся, если хочешь. А мы едем.

Только Энни может выдать такое, словно они с дочкой по-прежнему единое целое. Она тянется к чемодану на антресолях.

– Давай я, – вмешивается Бен. Ей пока нельзя поднимать тяжести. – Если хотим уехать, надо поторопиться.

Через час дежурная медсестра придет мерить температуру.

Однако сборы затягиваются. Едва они успевают погрузить в багажник все необходимое: коляску, подгузники, чистые бутылочки, смесь, пеленки, пустышки и молокоотсос, как Грейс снова пора кормить. Звонок в дверь раздается, когда малышка допивает последние капли, ее глазенки слипаются, и она засыпает на руках у матери. Под бременем тайны Бен чувствует, как горят щеки.

– Веди себя естественно, – шипит Энни, когда звонок повторяется.

Обман проявляется во всем: вот Бен снимает ботинки и босиком идет к двери, всем видом показывая, что не планирует отлучаться из дома.

Медсестра та же, что и накануне, только экипировки прибавилось: цельная зеленая униформа, одноразовая маска, синие перчатки натянуты до локтей.

– Процедура изменилась, – приглушенно доносится из-под маски. Тыльной стороной запястья медсестра убирает выбившуюся прядь со лба.

При виде младенца, сладко посапывающего на руках у Энни, она невольно вскрикивает.

– Давно девочка спит?

– Она всегда спит после кормления, – поясняет Энни.

Медсестра делает запись в планшет.

Энни начинает вставать с кушетки.

– Нет, оставайтесь на месте! – Медсестра решительно выставляет ладонь, точно заградительный знак. – Я могу измерить отсюда.

В повисшем молчании она направляет термометр на лобик девочки. Тишину нарушает лишь ветер в кронах и параллельно, в унисон дыхание малютки. Наконец раздается писк.

– Жа́ра пока нет, – объявляет медсестра.

Бена настораживает это «пока», как будто градусник способен предсказывать будущее.

Тем временем медсестра продолжает допрос:

– По-прежнему никаких симптомов?

Она уже направляется к двери, зеленая униформа шелестит при ходьбе. Несмотря на перчатки, она берется за ручку двумя пальцами, орудуя ими точно пинцетом.

– Вернусь завтра в девять.

– Разумеется, – кивают они. – До встречи.

Завтра они будут в сотне миль отсюда, в Сан-Диего, у сестры Энни.

Энни, по обыкновению, садится с ребенком назад. Тут они с Беном едины как никогда: нельзя допустить, чтобы дочка хоть на секунду почувствовала себя одинокой.

– Содержись инфекция в молоке, Грейси бы давно заболела, – авторитетно заявляет Энни. Слова звучат по-научному убедительно. Но иногда так трудно отличить доводы разума от надежды.

В зеркале заднего вида их взгляды встречаются. Энни не выпускает ладошку Грейси из рук. Его маленькая семья.

– Согласен?

На подъезде к университетскому городку малышка снова засыпает. Они впервые замечают шеренгу журналистских микроавтобусов, оккупировавших Колледж-авеню с неделю назад, на закате их широкие борта отливают розовым, невидимые сигналы разносятся с остроконечных антенн, транслируя последние новости.

Из динамиков их автомобиля звучит голос местного репортера: тридцать девять случаев, почти вдвое больше, чем накануне, возбудитель инфекции до сих пор неизвестен. Бен выключает радио.

Из города ведет единственная дорога – через горы вниз, в долину на той стороне. Дома попадаются все реже. Свернув в лес, супруги вздыхают с облегчением.

– К восьми будем в Сан-Диего, – констатирует Бен, как будто опасность таится повсюду и единственное спасение – сменить дислокацию.

Внезапно за поворотом загорается череда стоп-сигналов. В сумерках колонна автомобилей застыла в ожидании.

– Не вижу аварии, – бормочет Бен, стискивая вспотевшими руками руль.

– Только не паникуй, – успокаивает Энни.

У обоих вспыхивает робкая надежда: это банальное ДТП, сейчас подгонят эвакуаторы, а водители пока заполняют бумаги для страховой.

Конечно ДТП, соглашаются они.

Настораживает только небывалый поток машин.

Проходит десять минут. Двадцать. Колеса крутятся так редко, что стрелка спидометра падает до нуля. Многие заглушили мотор.

Солнце быстро опускается за горизонт. Грейс тихонько посапывает.

Она всегда спит как убитая. Бен с Энни постоянно порываются приложить ухо к ее груди, проверить, есть ли дыхание. Не тормоши ее, не тормоши, талдычат они друг другу, не тормоши, но всякий раз кто-то срывается, не в силах сдержать порыв, появившийся у них со дня рождения дочери.

– Я хочу ее разбудить, – произносит Энни. – Просто чтобы удостовериться. Не против?

В машине, стоящей далеко впереди, распахиваются дверцы. Мужчина с мальчиком выбираются из салона и семенят по обочине. Притормозив возле Бена, мужчина кивает на ближайший лесок, и мальчик в одиночку идет туда. Без слов понятно, по какой нужде. Видно, как мальчик останавливается и, повернувшись к дереву, расстегивает штаны. Сложив руки крест-накрест, отец заговорщически подмигивает Бену:

– Еле дотерпел.

Бен ощущает неведомый прежде дух товарищества, объединяющий родителей. Посторонний с ребенком – вовсе не посторонний, хоть ты и не знаешь о нем ровным счетом ничего.

– А вы не в курсе, в чем дело? – спрашивает Бен.

Мужчина подходит ближе, под подошвами хрустит гравий.

– На выезде устроили контрольно-пропускной пункт. Ищут ребят, которые сбежали из карантина в колледже. Кому-то из них удалось улизнуть.

Наверняка они прячутся в лесу, продолжает собеседник, озираясь по сторонам, словно беглецы притаились где-то в кустах. Впрочем, ребят можно понять.

– Мы тоже решили рвать когти. – Мужчина замечает на заднем сиденье Грейс. – Сколько ей?

– Три недели, – отвечает Бен.

Мужчина грустно качает головой:

– Радуйтесь. Вы даже не представляете, как быстро они растут.

Бен натянуто улыбается и поднимает стекло – ни к чему лишний раз говорить о том, как рано дети напоминают о скоротечности времени.

К началу пробки они добираются в кромешной тьме. Темно хоть глаз выколи, не сравнить с ночами в Нью-Йорке. На чернильном небе загораются звезды, но их свет затмевают яркие проблески мигалок на крыше полицейских машин и мощные лучи фонарей в руках стражей порядка. Группка студентов столпилась на обочине, пока офицер освещает багажник их машины.

– Думаешь, это они? Ребята из карантина? – спрашивает Бен.

С заднего сиденья не доносится ни звука.

Бен оборачивается.

Энни сидит, привалившись к окну, глаза закрыты.

– Энни! – окликает он. Тишина. – Энни! Проснись!

Бен выскакивает из машины, распахивает заднюю дверцу. Зовет жену по имени. Все помыслы устремлены на одно. Трясет за плечи. Ее голова падает на грудь. Пассажиры в соседней машине – мужчина и женщина – не сводят с них глаз. «Нужна помощь?» – спрашивают они, но Бен ничего не видит и не слышит. Перед глазами только расслабленное лицо Энни с закрытыми веками – и малышка, спящая рядом на сиденье.

– Энни! – снова кричит Бен.

От воплей дочка просыпается и начинает плакать – именно ее голос, не его, будит Энни.

– Что такое? Что стряслось?

От облегчения сердце колотится как бешеное. Язык немеет.

– Чего ты на меня уставился? – хмурится Энни, но в следующую секунду во взгляде вспыхивает понимание. – Все в порядке, – зевает она, – просто устала.

Действительно, с недавних пор сон настигает ее внезапно, без предупреждения, в любое время суток. Спите, когда спит ребенок, внушают книги для молодых родителей. Однако сейчас Бен напрочь забывает о тех случаях, когда Энни засыпала, сидя на стуле, а он сам валился в постель не раздеваясь.

Едва сдерживая гнев, он садится за руль. Подсознательно тянет шарахнуть дверью.

– Без тебя я не справлюсь, – произносит Бен, глядя вперед.

Нет нужды растолковывать, о чем речь.

В зеркале заднего вида отражается, как Энни подносит бутылочку ко рту Грейс и та жадно чмокает соской.

– Справишься, – отчеканивает Энни. – Ты должен, значит никуда не денешься.

На КПП полицейский требует предъявить права.

– А младенец?

Бен чувствует, что краснеет.

– Ей всего три недели.

– Мне нужно установить личность всех пассажиров, – не унимается страж порядка.

Бен называет имя, отчество и фамилию дочери, которые по-прежнему воспринимаются в новинку, точно вымышленные, хотя отчасти так и есть.

– Ждите, – командует полицейский.

Стоит ему свериться с планшетом, как происходит разительная перемена. Полицейский пятится. Надевает бумажную маску.

Бен в растерянности, как будто его поймали с поличным. Словно подросток, застигнутый на покупке пива, он хочет извиниться, объяснить. Но Энни легонько трогает его за плечо. «Молчи», – говорит ее рука.

Полицейский обращается к ним уже через маску.

– Она в списке, – кивает он на Грейс.

Энни подается вперед и высовывается из окна.

– В каком списке? Она совершенно здорова. Видите?

Грейс безмятежно разглядывает предупредительный знак на спинке сиденья: схематичное изображение головы младенца, отброшенной ударом подушки безопасности, – родителям не устают напоминать, какие жуткие дела могут случиться с ребенком при малейшей оплошности.

– Езжайте обратно, сэр. – Теперь полицейский разговаривает с ними как с преступниками. Он указывает на восточную автостраду. – Возвращайтесь домой.

До них ни одну машину не разворачивали. Бен выкручивает руль, дает задний ход и снова выкручивает колеса под пристальными взглядами других водителей.

– Я говорил, не надо было ехать, – цедит он, пока автомобиль в кромешной тьме спускается с холма. – Сидели бы дома.

Над горизонтом засиял полумесяц, но ему не под силу разогнать царящий в лесу мрак.

– Будь моя воля, – Энни резко выпрямляется на сиденье, – мы бы не оказались тут в принципе.

Вот оно: затаенная правда наконец выплыла наружу.

Бен молчит из страха сболтнуть лишнего. Энни предлагали работу в Нью-Йорке, однако им обоим не терпелось убраться из города, едва не погубившего их брак.

Энни принимается сюсюкать с дочкой:

– Папочка хочет меня наказать. Да, милая, папочка меня наказывает.

Все, джинна выпустили из бутылки. Напряжение, копившееся многие месяцы, лопается как натянутая струна: слова, которые они не решались произнести – то ли из сострадания, то ли из страха, – норовят сорваться с губ.

Неужели им плохо жилось?

– По-моему, нам обоим Нью-Йорк встал поперек горла, – замечает Бен.

– Не нам, а тебе, – парирует Энни.

Он вдруг свирепеет:

– Не я придумал брать донорское молоко. Предупреждал ведь – плохая идея, непонятно, чем эти доноры занимаются и что употребляют.

Грудное молоко – сокровенная тема для Энни и непостижимая для Бена.

В гробовой тишине он продолжает:

– Могла бы поднапрячься и сама кормить дочь. – Даже Бен осознает несправедливость упрека. – Хоть раз в жизни можно постараться. Тогда, глядишь, проблем бы не было, – заключает он и моментально сожалеет о сказанном. Ему страшно закончить мысль, призванную скрыть то, что гложет его по-настоящему: я боюсь за нашу девочку.

– Пошел ты! – шипит Энни.

Остаток вечера проходит в молчании.

Бену хочется, чтобы Энни сорвалась, наорала на него. Однако Энни не срывается. Ему тоже не до разговоров.

Позже Энни отправляется спать в комнату Грейс. Бен порывается идти следом, но дверь заперта. Ему не хватает смелости повернуть ручку.

Самое суровое наказание для него – спать в одиночестве. Он долго лежит, не смыкая глаз, пока не проваливается в сон, но буквально через пару минут просыпается от сильного запаха чая, который жена пьет по ночам, – мята и эвкалипт – и от запаха Энни, укладывающейся в постель. Аромат быстро исчезает, на поверку оказываясь обонятельной галлюцинацией, какие преследуют его с раннего детства. Иллюзия сменяется явью: Энни рядом нет, он один во мраке спальни.

Тем же вечером, в другой части города, из окон льются пронзительные звуки орга́на. Зябко поеживаясь, подружки невесты выстраиваются у входа в церковь. Все последующие свадьбы перенесут или отменят. Однако нынешняя идет своим чередом, в городке звучат последние клятвы.

Невеста весь день как сонная муха. Ничего удивительного, твердит ее мать, нервы. Вдобавок она поздно легла – корпела над планом рассадки гостей, а перед этим ее как медсестру задержали на работе. Естественно, она устала. Бледная немного, соглашаются подружки невесты, однако пара взмахов кисточки для румян возвращает ей свежий цвет лица, дополнительный слой тонального крема скрывает круги под глазами.

Но те, кто заимствовал у нее помаду или подводку, те, кто целовал ее в щеку или слишком близко прижимался в танце, те, кто чокался с ней шампанским или брал за руку, чтобы полюбоваться кольцом, те, кто ловил букет под конец праздника, – все они, до единого, оказываются под ударом.

Лучше всего болезнь передается путями дружбы и привязанности.

24

В анналах инфекционных заболеваний существует понятие «сверхразносчик» – иными словами, человек, который волею биохимии или судьбы способен заразить куда больше народу, чем остальные.

Как выяснилось, спящая крепким сном Ребекка обладает таким свойством.

В отличие от других семей, ее родственники находятся рядом. Мать с отцом распростерлись на соседних койках. В углу, свернувшись калачиком под одеялом, дремлют младшие братья. Их тела сплошь опутаны трубками.

Очнись семейство, этот кладезь библейских стихов, хоть на минуту, им наверняка бы вспомнилось Евангелие от Матфея, глава девятая, где отец умершей дочери обращается к Иисусу за помощью, а Тот, прежде чем исцелить ее, выгоняет плакальщиков со словами: «выйдите вон, ибо не умерла девица, но спит»[4].

Однако в палате притаился еще кое-кто, слишком юный, чтобы спать. Кунжутное зернышко, как сказали бы в книгах, доведись Ребекке их почитать. Клетки уже группируются в слои. Скоро начнут формироваться органы. Через неделю в крохотном сердечке появятся камеры. Через две проступят черты лица. Через три образуются зачатки рук и ног.

Маленькому созданию требуется лишь одно – время.

25

События принимают стремительный оборот, как будто с ростом числа больных время летит быстрее.

Только за один день…

Мужчина в мятом костюме засыпает в разгар проповеди в лютеранской церкви Санта-Лоры. Прихожанам не впервой дремать на скамьях, поэтому присутствующие не сразу соображают, что к чему.

Домработница обнаруживает два бездыханных тела в хозяйской спальне отреставрированного викторианского особняка на Аламеда-стрит. «Они мертвы», – шепчет она в трубку, однако вскоре принятым за покойников декану с супругой ставят новый диагноз: слились не в смерти, а во сне.

Фургончик флориста на всех парах врезается в озеро. Водитель не пытается выбраться из кабины. Десять дюжин роз покачиваются на волнах, пока их не прибивает к берегу.

Истории множатся: бегун распластался на тротуаре, рядом в коляске надрывается младенец; скрюченного, замерзшего егеря находят на глухой тропе; почти апокрифичный рассказ про рыбака, уснувшего за штурвалом посреди озера, – его пес отчаянно воет на луну, а лодка уплывает все дальше, пока навсегда не скрывается из вида.

Болезнь распространяется через вентиляционные шахты Ассоциации молодых христиан и старшей школы. Проникает в отделение реанимации.

Делаются кое-какие выводы: флорист, например, занимался цветочным оформлением для свадьбы медсестры, а декан мог купить у него орхидею.

История проникает в национальные СМИ. Подробности занимают верхние строки веб-сайтов, мелькают в многочисленных лентах новостей по всему миру. В пабликах постят, репостят и комментируют заголовок «Таинственный недуг безжалостно косит население калифорнийского городка».

Крохи информации не в силах утолить информационный голод.

Политики – от мэров до президента – спешат заполнить вакуум пресс-конференциями, пока тему часами мусолят на ток-шоу. Голоса участников звенят от возбуждения. Как на американских горках, когда слышишь зловещий скрежет металла перед очередным спуском. Возникает полемика. Как остановить болезнь, какие меры предпринять. Задаются вопросы: почему Центр по контролю и профилактике заболеваний не среагировал раньше? Эффективна ли защитная экипировка врачей? И наконец, как власти умудрились упустить двадцать шесть подростков, содержавшихся в карантине?

26

На семнадцатые сутки в доме престарелых, где Натаниэль часами просиживал возле Генри, в солнечной палате с видом на озеро, девяностолетняя подопечная засыпает в инвалидном кресле. Ее хриплое, но в то же время глубокое, размеренное дыхание сбивает с толку персонал. Зачем тревожить старушку, пусть поспит. Телевизор не умолкает до вечера. Бугенвиллея царапает вековой подоконник. По небу проплывает солнце. Сгущаются сумерки, столовая оглашается звоном тарелок, однако женщина продолжает спать, свесив голову на грудь. Она просыпается, когда медсестра переносит ее на постель. Бормочет что-то о детях. Короткое пробуждение, распахнутые глаза оттягивают вызов доктора. Даже потом, когда старушка не поднимается к завтраку, спохватываются только через пару часов.

Вводятся новые правила: отныне дом престарелых закрыт для посетителей.

Натаниэль узнает об этом в тот же день от охранника на парковке.

– Единичный случай, – успокаивает охранник. – Но лучше перестраховаться.

Натаниэль выводит имя Генри на белом бумажном пакетике, в котором остывает миндальный круассан.

– Передайте ему, хорошо? – Он вручает охраннику сверток.

Натаниэль выезжает из ворот без особого беспокойства. Университетский городок дважды закрывали в прошлом году, и всякий раз тревога оказывалась ложной. Истерия – вот настоящая чума современности.

Изо дня в день прогулки по лесу затягиваются, сосновые иглы хрустят под ногами. Деревья тоже обречены уснуть вечным сном, навеянным засухой и короедами. Разрушение длится годами, объясняет Натаниэль студентам, просто мало кто обращает внимание. Деревья живут и умирают медленно, почти незаметно для глаз. Пока вырастет единственный корень, в истории произойдет целый калейдоскоп событий.

Занятия отменили на две недели. Предстоит убить уйму времени.

К счастью, сегодня Натаниэль знает, чем себя развлечь: в ванной надо починить трубу под раковиной. Хоть какое-то занятие.

В хозяйственном магазине продавец за прилавком встречает его в белой хирургической маске и синих латексных перчатках.

– Маски закончились, – объявляет он с порога. – Перчатки тоже.

Натаниэль ощущает панику и отчаяние, захлестнувшие городок. Но ведь людей хлебом не корми, дай им волнения, драмы.

– Мне нужен запорный клапан, – поясняет Натаниэль.

Крохотная деталь, ценой семь долларов за штуку, но без нее маленькая протечка в трубе грозит обернуться наводнением.

Продавец явно удивлен, даже разочарован – как можно в такое время заниматься всякой ерундой?

Изначально дом, прежде чем стать общим, принадлежал Генри. Сам Натаниэль никогда не поселился бы в крохотных проходных комнатушках, до отказа набитых мебелью: креслами-качалками, напольными часами, комодами из красного дерева, заполненными скатертями. Персидские ковры. Викторианские обои. Канделябры.

Они ругались из-за нескончаемого потока книг, журналов о путешествиях, альманахов французской и итальянской поэзии, упаковок нот и шариковых ручек, купленных на домашних и гаражных распродажах, в антикварных лавках. Для каждого напитка Генри держал специальный бокал. Горы книг на обеденном столе, на полу в гостиной и на лестничной площадке неуклонно росли. Из кухонных шкафов вываливались поваренные книги, заляпанные вином и оливковым маслом после тридцати лет совместных вечеров.

Однако при взгляде на голую столешницу, без привычного хлама, на душе не становится легче. Не радует аккуратно застеленная кровать, на которой больше не громоздятся ксерокопии статей и недочитанные книги, не радует, что очки Генри больше не теряются в груде одеял.

– Ух ты! – поражалась дочь Натаниэля в свой последний визит. – Здесь теперь как в пустыне.

Чтобы добраться до трубы, Натаниэль вынужден лечь на спину, растопырить ноги и упереться плечами в стену. Допотопную мойку Генри приволок однажды летом, привлеченный не столько ее практичностью, сколько красотой. Какие линии, восхищался он. Какой силуэт. Какая тумбочка из красного дерева в комплекте.

В тумбочке, за упаковками витаминов и аспирина, в дальнем углу хранится баночка с секобарбиталом – Генри раздобыл ее спустя пару недель после оглашения диагноза. В генах Генри таится нечто чудовищное. Оно уже поразило его отца, дядю и постепенно подбиралось к нему. «Таблетки отдашь, когда я не смогу вспомнить твое имя», – твердил Генри. Однако секобарбитал остается нетронутым по единственной причине: на какие-то поступки человек способен, а на какие-то нет.

Труба под раковиной проржавела насквозь.

Задача, оказывается, не из простых. Пока Натаниэль возится под мойкой, из динамиков отремонтированного приемника, купленного Генри по Интернету, звучат свежие сводки: выявлено десять новых случаев, под подозрением еще пять.

Сложно сказать, виной ли тому очередное упоминание болезни, но Натаниэль вдруг чувствует легкую усталость. А может, все дело во времени суток – в обед его всегда клонит в сон.

Он наливает себе кофе и снова засучивает рукава. Когда ему удается отвинтить нужную деталь, лоб орошает холодная струйка. «Забыл перекрыть воду!» – спохватывается Натаниэль. Немного пугает, что он забыл такую элементарную, но насущную необходимость. Однако доказательство его забывчивости лужицей растекается по плитке и норовит превратиться в озеро.

Раздается телефонная трель – звонит врач Генри.

Натаниэль поначалу не узнает его голос в трубке – странный, чужой, – но сомнений никаких, звонит доктор Чавиц, наблюдающий Генри с самых первых дней.

– У меня новости, – сообщает врач. Натаниэль опускается на постель, охваченный смертельным, всеобъемлющим страхом. – Признаться, мы не ожидали ничего подобного.

Генри давно лишился голоса. Генри, замечательный оратор, декламатор поэзии, вдруг замолчал. В следующую секунду Натаниэль с изумлением осознает, что не может вспомнить его лицо.

– На первых порах я думал, что произошла ошибка, – продолжает доктор. – Медсестра перепутала пациентов, мало ли.

В последнее время Натаниэля гложет раскаяние: напрасно он отказал Генри в его просьбе. Как легко: глубокий сон через десять минут и вечный покой спустя четыре часа. Идеальное решение для обоих. Но от звонка доктора Натаниэля обуяло знакомое яростное желание любой ценой сохранить Генри жизнь.

– С ним все хорошо? – выдавливает он.

– Сразу предупреждаю: мы считаем, это как-то связано с болезнью, поэтому опасаемся делать прогнозы, однако в настоящий момент у Генри наблюдается парадоксальный синдром, несвойственный остальным.

У Натаниэля пересыхает во рту. Грудь сдавливает. Он ждет.

– В общем, – откашливается Чавиц, – час назад Генри заговорил.

Остаток дня проходит как в тумане. Поездка в дом престарелых, охранник, пропускающий Натаниэля в качестве исключения, объяснения врача, полные сомнений и оговорок, – непонятно, как долго Генри сумеет удерживать внезапную концентрацию, – но голос Чавица дрожит от восторга, бесконечное «невероятно» красноречивее любых других слов. Однако Натаниэль никогда не забудет теплого взгляда Генри, знакомого выражения, успевшего выветриться из памяти, впервые за многие месяцы Генри смотрит прямо на него. Это мгновение оправдывает все неоправданные надежды, которые так долго гнал от себя Натаниэль: надежды, что рано или поздно Генри вернется, как после прогулки или путешествия, или очнется, как после затянувшегося сна. Наверное, поэтому Натаниэль так и не отважился достать таблетки. Сегодня его предательство обретает смысл. Все ради этого. Ради этого, понимаешь, Генри?

Генри выглядит моложе, чем до болезни, и более худым, на нем старая красная рубашка, некогда так горячо любимая. Речь заторможенная, невнятная, однако ему удается выговорить: «Натаниэль». Генри тянет к нему руки, поднимается с кресла и прижимается широкой грудью к его груди. Он снова пробует заговорить, но слов не разобрать. Тогда он собирается с силами и произносит:

– Натаниэль, ну где же ты пропадал?

Биология славится парадоксами. Отдельные препараты возбуждают обычный мозг и расслабляют гиперактивный. Транквилизаторы иногда дают обратный эффект. Антидепрессанты, наоборот, подталкивают к самоубийству.

Масса примеров вертится в голове у Натаниэля – ассоциации взамен объяснений, – пока он пакует вещи для Генри. В основном книги. Книги, шоколад, чай.

Феномен Генри будут изучать годами, не сомневается Натаниэль. Ведь он один из немногих в Санта-Лоре, в ком вирус вызвал обратную реакцию – обострил сознание, вместо того чтобы погасить.

В доме престарелых фиксируют четвертый случай заболевания. В пустующем крыле наспех устраивают изоляционное отделение. Пока трое заложников Морфея крепко спят, Генри в белой маске и синих перчатках бродит по гулким коридорам. Длинные руки и ноги – всегда и везде он оказывается самым высоким. Он снова выглядит на свой возраст – на двадцать лет моложе других обитателей дома престарелых. Походка немного нетвердая, плечи ссутулены, но в остальном он совсем не изменился. Постоянно напевает и что-то бормочет себе под нос. Декламирует Эмили Дикинсон медсестрам.

– Я в порядке, – повторяет он, все отчетливее день ото дня. – Самочувствие превосходное. Натаниэль, подтверди. Сами посмотрите, со мной все прекрасно.

Но сколько прецедентов, когда кататоники приходили в себя и снова ускользали. Генри нуждается в постоянном наблюдении, считают доктора. Домой ему нельзя.

Впрочем, ему разрешают гулять с Натаниэлем по саду, где холм порос бархатцами, где жимолость оплетает забор, а вдалеке поблескивает озеро. Его вид успокаивает, как и прежде.

– Я поставил твой письменный стол обратно, – сообщает Натаниэль.

На дворе ноябрь, но день выдался теплым и ясным.

– Каким я был? – спрашивает Генри. – Ну, все это время?

Он наблюдал в таком состоянии отца, дядю и теперь хочет знать, как выглядел сам.

– Как будто тебя здесь нет, – отвечает Натаниэль. С момента чудесного выздоровления он гонит от себя тревожные мысли. Ведь, отступив, волны могут нахлынуть с новой силой.

– По-хорошему, я должен злиться на тебя, – замечает Генри. – Ты не сдержал обещания.

Натаниэль молчит, прекрасно осознавая смысл упрека. Он не может смотреть Генри в глаза, поэтому смотрит на озеро. Лодка мирно скользит по водной глади, словно Санта-Лора – самый обычный городок, ведущий спокойное, размеренное существование.

– Но я не злюсь, – заключает Генри.

Слова попадают в цель. Некоторым деревьям нужен пожар, чтобы высвободить семена.

– У меня идея. – Генри понижает голос до шепота. Во взгляде вспыхивает знакомое бунтарство, такое же родное, как тепло его ладони. – Давай смоемся.

Все оказывается до смешного просто.

Их никто не останавливает. Охранник не бежит за ними вдогонку. Никакой полиции. Они просто открывают ворота, садятся в машину и уезжают.

Они не слушают новости. Не соблюдают меры предосторожности. Если Генри угощает виски из своего бокала, Натаниэль не отказывается. Они не спят в разных постелях.

С каждым днем походка Генри становится тверже, речь – отчетливее. Вот он сидит с книгой в мягком кресле, пока Натаниэль готовит чай. Вот они вдвоем прогуливаются по лесу.

Если бы занятия шли своим чередом, сегодня Натаниэль поведал бы о древесных феромонах. Студенты ненадолго оживляются, услышав, что деревья – такие безмолвные и неподвижные – способны сообщаться друг с другом посредством своих каналов коммуникаций и систем оповещения. Чудится какое-то удовлетворение в том, как обыденная реальность Вселенной видится людям магией. Генри пошел бы дальше и рассказал, что человеческий мозг ограничен собственными убеждениями: веришь в призраков, встречаешь призраков.

Присутствие Генри, лесные прогулки пробуждают в Натаниэле потребность в дочери, не только в ее нынешнем обличье – взрослой женщины из Сан-Франциско, которой он звонит, чтобы сказать «да, да, это настоящее чудо», – но и в образе шестилетней девочки с синими заколками-бабочками и карманами, полными шишек, что семенила вслед за ними по тропе долгими вечерами и твердила названия деревьев, точно катехизис: желтая сосна, толокнянка, белый дуб. Сейчас его дочь, дама, живущая в Сан-Франциско, не понимает того, что он пытается донести ей по телефону.

– Вылечился? Совсем? Как же так? – Она сыплет вопросами, однако Натаниэль не вникает.

Мощная волна гнева накрывает его с головой, вытесняя все прочее.

– Не лезь! – взрывается он. – Не лезь, очень тебя прошу!

На третьи или четвертые сутки рассудок Натаниэля чуть затуманивается. Они пьют виски на крыльце, как в старые добрые времена, пока Генри рассказывает запутанную историю о человеке из Ки-Уэста, жившем в тридцатые годы. Этот мужчина влюбился. Влюбился в покойницу.

– Сначала он ухаживал за ее могилой, – откидываясь на спинку кресла, говорит Генри. – А потом откопал ее тело и держал у себя дома. Держал целых семь лет, – повторяет Генри. – Он постоянно бальзамировал труп, пока тот не превратился в подобие куклы.

Натаниэль не может вспомнить начало истории, забывает, зачем Генри взялся ее рассказывать. Сознание вновь заволакивает дымка. Смятение. Впервые Натаниэль пугается по-настоящему.

– Ты в порядке? – Генри кладет руку ему на плечо.

Как жестоко, несправедливо будет заболеть сейчас, когда Генри поправился. Однако в природе нет закона против жестокости. Наоборот, сказал бы Генри, с его викторианскими комнатами и семинарами по Томасу Гарди, иногда природа потворствует злу.

К смятению добавляется какой-то странный звук.

– Слышишь? – настораживается Натаниэль. – Где-то капает.

Но Генри не слышит. В доме сухо. Солнце садится.

Однако звук не стихает, действует на нервы, как будто плеск воды о лодку: несмолкаемый, нарастающий.

27

Всего за два дня сто двадцать случаев превращаются в двести пятьдесят. Двести пятьдесят вырастают до пятисот.

Но в больницу не принимают новых пациентов. Теперь их свозят в огромные палатки, точно раненых с поля боя.

Вместе с провизией в город прибывают волонтеры, чья единственная миссия – поддерживать биение сердец, увлажнять тела, кормить. На их плечи ложится все то, с чем обычно справлялся бодрствующий организм. Не хватает кардиомониторов. Не хватает кроватей. Не хватает рук, чтобы переворачивать бесчувственные тела.

История гремит по всей стране. Дикторы кружком обводят Санта-Лору на карте Калифорнии: городок находится в семидесяти милях от Лос-Анджелеса и в девяноста милях от лос-анджелесского аэропорта, а там недалеко и до Нью-Йорка, Лондона или Пекина.

Крепнет мысль, что необходимо вмешательство. Серьезное.

На восемнадцатый день в трех тысячах миль от места событий поклонники утренних новостей наблюдают аэроснимки Санта-Лоры, штат Калифорния. Из кабины вертолета университетский городок смотрится спокойным и безмятежным: шестнадцать кирпичных построек, залитых оранжевым светом, пустые парковки. В отблесках луны мерцает озеро, точнее, то что от него осталось, – прежняя береговая линия теряется во мраке. За озером простирается решетка улиц. Накрытые на зиму бассейны. Дремлющие на подъездных аллеях «универсалы». В общем, заурядный ночной город – не считая колонны военных грузовиков, отрезавших единственный въезд и выезд. Не считая едва различимого среди деревьев отряда солдат. Пока население Санта-Лоры – больные и здоровые – сладко спит. Пройдет немало часов, прежде чем они узна́ют новость, уже известную обитателям Мэна, Пенсильвании и Флориды: вокруг города, точно турникет, выстроили санитарный кордон, к какому Соединенные Штаты не прибегали больше века.

С воздуха все улицы одинаковые: плотные, как зубы, ряды домов, искусственные лужайки не отличить от настоящих, побуревших от засухи. Но на одной из улиц, под одной из крыш в темноте плачет ребенок.

Бен просыпается на втором этаже и снова погружается в дрему. Никакой паники, жена сейчас с Грейс, скоро малютка угомонится.

Однако его снова будит плач.

Бен вертится с боку на бок. Этот плач не похож на предыдущие – более настойчивый, пронзительный, словно крик. Мелькает мысль о болезни: вдруг все начинается именно так?

Бен вскакивает с кровати. Сердце лихорадочно бьется. Единственный способ утихомирить его – это увидеть Грейс. Бен хочет видеть свою дочь немедленно. Но детская пуста. Рыдания доносятся снизу, из кухни.

– Бедняжка, – обращается Бен в темноту кухни. Слово – своего рода приветствие для Энни, которая где-то здесь, во мраке, меряет комнату шагами с малюткой на руках или укачивает ее по особому методу, почерпнутому из книг. Они практически не разговаривают после ссоры, но сейчас Бен забывает прошлые обиды. – Давно она не спит?

Энни не отвечает. Плач усиливается. Внезапно Бен спотыкается о пластик – бутылочка с шумом катится по полу. Пальцы шарят по стене в поисках выключателя, щелчок – и рыдания Грейс доносят страшную истину: случилась беда.

Щурясь от яркого света, Бен различает жену, распростершуюся на линолеуме. Глаза закрыты. Конечности неподвижны. Малышка съежилась у нее на груди, личико покраснело от натуги, глазки сощурены, одеяльце сбилось.

Бен берет дочку и крепко прижимает к себе. Она мгновенно затихает в его объятиях.

Но облегчение длится недолго. На лбу у Энни наливается синяк, веки исступленно дрожат, словно ей снится кошмар.

Бен зовет ее по имени. Трясет за плечи. Он не слышит гула вертолетов, кружащих над городом.

Бен решает приложить к руке Энни лед, как их учили на курсах подготовки к родам, упражнение – своеобразная симуляция схваток, чтобы натренировать дыхание, Энни терпеть его не могла. Выдерживала максимум пару секунд. Может, хоть так удастся ее разбудить. В результате Бен добивается лишь одного – от тепла ладони лед начинает таять, а Энни продолжает видеть долгий, нескончаемый сон.

28

Треск громкоговорителя, шум помех: тягучие, неразборчивые, как объявления в аэропорту, слова разносятся по тротуарам и улицам Санта-Лоры, проникают в окна пустых домов и большого белого особняка, где некогда, в прошлой жизни, Мэй подрабатывала няней и где сегодня утром она просыпается в гигантской постели.

– Слышишь? – окликает из коридора Мэтью.

Мэй натягивает джинсы и распахивает дверь. Так непривычно ощущать дыхание, отдающее зубной пастой, когда Мэтью проносится мимо нее к окну. На мгновение она не может думать ни о чем, кроме его близости.

Поначалу они не видят источника звука, но гулкий голос сопровождается нарастающим скрежетом – и эта какофония постепенно приближается к особняку. Сквозь помехи различаются слова: «Министерство здравоохранения… изоляция… обязательная…»

– Целый город? – недоумевает Мэй.

– Странно, что раньше не спохватились, – хмыкает Мэтью.

Вдоль веранд, садовых качелей и искусственных газонов, взметая сухую листву, медленно катит песочный внедорожник с громкоговорителем на крыше.

– Военные, ну разумеется, – кивает Мэтью.

В лучах осеннего солнца на мостовую падают две длинные тени. Двое мальчишек бегут за джипом, словно за тележкой мороженщика.

Сообщение повторяется. Говорят про поставки воды и провизии. Упоминают веб-сайт.

– Национальная гвардия, – понимает Мэй. – Как во время урагана.

Во всем квартале хлопают двери. Люди выскакивают из своих классических американских домов и прижимают ладонь ко рту.

Возникает ощущение поворотного момента; определенно, это утро войдет в историю – отныне речь не об одном этаже в одном общежитии одного колледжа.

«В случае обнаружения признаков заболевания у себя или окружающих немедленно сообщите в девять-один-один», – доносится из рупора.

В салоне четверо солдат в белых масках и солнцезащитных очках отгоняют мальчишек от внедорожника. Если они и улыбаются юным шалопаям, то за масками не разобрать.

– Не размахивали бы они своими пушками, – ворчит Мэтью, не отрываясь от ноутбука в поисках свежих новостей – они повсюду, наряду с новым термином: санитарный кордон.

– Никто и не размахивает, – возражает Мэй, но взгляд прикован к длинным черным стволам на коленях солдат.

«Не собирайтесь большими группами. Избегайте общественных мест. Если вы подверглись заражению, позвоните по данному номеру».

– Ты в курсе, как однажды американское правительство закрыло китайский квартал на карантин из-за тифа, а потом выжгло там все дотла? – спрашивает Мэтью.

– Нам это не грозит, – уверена Мэй.

– Они уже проделывали такое. Гавайи, тысяча девятьсот тридцатый год.

– Может, теперь все наладится, – произносит Мэй.

– Ты потрясающе наивна! – фыркает Мэтью. Несмотря на проступившую щетину, у него невероятно гладкая кожа.

По всему кварталу соседи сбиваются кучками на крыльце, нервно сцепив руки, беседуют на подъездных аллеях, словно хотят услышать подтверждение, – так всякая вера частично опирается на мнение других.

– Они понятия не имеют, что происходит, – произносит Мэтью, вставая рядом с Мэй.

Она ощущает его стремление окликнуть соседей, высунуться из окна и закричать. У этого паренька своя логика, которая служит стимулом. Но нечто посильнее логики заставляет людей искать общества друг друга.

Большего всего Мэй пугают пустые веранды – сколько уже уснуло в этих безмолвных домах, сколько тел обезвоживаются во сне?

У нее звонит сотовый.

– Я думал, ты его вырубила, – хмурится Мэтью. – Если телефоны отслеживают, нам крышка.

Мамин голос на том конце провода.

– Ты как?

– Нормально, – отвечает Мэй.

– Мне звонили из полиции.

Внедорожник тает вдали. Громкоговоритель стихает на ветру.

– Тебе надо держаться вместе с остальными, – внушает мама. Судя по напряженному тону, она вот-вот заплачет.

Внезапно внимание Мэй переключается с джипа на группку людей в мятых деловых костюмах. Они бредут по мостовой, волоча за собой чемоданы. Плащи перекинуты через плечо. Странная колонна передвигается медленно, устало, как будто идет не первый день. Колесики чемоданов цепляются за трещины в асфальте. На шее у всех болтаются пластиковые бейджи.

Эти путешественники, катящие свой багаж по местной улочке мимо подъездных аллей и пожарных гидрантов, напоминают нелепые образы из какого-то сна.

– А вдруг ты заболеешь? – не успокаивается мама, но куда проще беспокоиться о чужаках за окном, пока те медленно тащатся по дороге. Какая-то женщина идет босиком. Куда подевались туфли? – гадает Мэй. Однако в этом и плюс посторонних – не нужно выслушивать их истории.

29

Две недели – ровно столько девочки сидят в четырех стенах, выбираясь из дома только по ночам, чтобы полить овощи. Еще раз они выходили, когда увезли отца, и, светя фонариками, изучали гигантскую букву Х на фасаде.

Они держат жалюзи закрытыми. Говорят исключительно шепотом. Боятся, что у вертолетов есть оптический прицел.

Новость о карантине еще не достигла их ушей. Телевизор работает сутки напролет, но девочки специально не включают новости. Телемагазины или кулинарные шоу – не важно. Единственная отрада в гулкой тишине огромного дома – слышать бормотание голосов из соседней комнаты.

Все необходимое находится в подвале: годовой запас арахисового масла и тунца, макарон и сыра, крекеров, круп и питательных батончиков. У них есть консервированные овощи и фрукты. Туалетная бумага – целые горы бумаги, а еще полки с настоящими диковинками, каждая – плод очередной фантазии отца, которая в любой момент может оказаться пророческой. Здесь лежат противорадиационные костюмы, счетчик Гейгера, ампулы йодистого калия. В идеале девочки должны ночевать на раскладушках, а не в спальне, но в подвале водятся пауки, горит единственная голая лампочка и нестерпимо воняет сыростью. Не было и речи о том, чтобы спать тут без папы.

Неизвестно, куда его увезли, когда он вернется и вернется ли вообще, но девочки постоянно ждут его возвращения – только так можно вынести тягостное бремя одиночества.

Утром Сара решает отстирать мочу с простыней отца. Доброта – в умении промолчать. Любовь – в желании скрыть следы.

Только захлопнув дверцу стиральной машинки, Сара осознает, какой опасности подверглась: можно ли заболеть от одного запаха? Она бросается к раковине. Намыливает руки. И моет их пять минут.

На кухне Либби кормит котов остатками индейки.

– Прекращай давать им нашу еду. – Подоспевшая Сара вытирает ладони о джинсы.

– Их закончилась, – поясняет Либби.

Коты – неплохая возможность отвлечься. Четверо котят резвятся на деревянном полу, две взрослые кошки постоянно требуют корма. Одного котенка то и дело рвет, другой делает лужи на лестнице. Однако заботиться о них не в тягость – когда хлопочешь о других, забываешь о собственных проблемах.

– Надо поискать корм, – говорит Сара и тут же вспоминает: план выживания отца не учитывал кошек.

Котенок выхватывает у другого изо рта кусок индейки и торопливо глотает, чтобы не отобрали. На линолеуме вспыхивает драка, раздается громкое шипение.

– Придется идти в магазин, – вздыхает Либби.

– Нельзя, – возражает Сара, но через пару минут сама открывает сейф и достает из конверта две купюры по двадцать долларов.

– Возьмем на всякий случай. – Она засовывает в рюкзак пару противогазов. – Еще перчатки.

Они проскальзывают через заднюю калитку, ныряют в лес и вскоре выбираются на тропинку, петляющую вдоль озера. Только так можно сбить с толку соседей. Только так можно сохранить секрет.

Так странно вновь очутиться на свежем воздухе, под подошвами хрустит земля, вдалеке мерцает озеро. Каких-то две недели назад они брели по той же самой песчаной полосе вместе с отцом, вооруженным металлоискателем. Чем дальше озеро, тем проще отыскать в пыльной почве монеты, утонувшие за многие десятилетия.

Девочки идут нарочито медленно, как по трамплину в Ассоциации молодых христиан. Ощущение, как будто они забыли дорогу.

Два вертолета парят над противоположной частью города. Впереди на перекрестке возникает военный автомобиль. Бубнит система оповещения, но слов не разобрать.

Уже через улицу девочки замечают неладное. Никогда еще у супермаркета не кружило столько машин в поисках парковочного места. Никогда еще столько тележек не нагружали до такой степени – какая-то женщина на входе толкает свою, словно заглохший автомобиль. Кое-кто катит по две тележки разом.

– Давай уйдем, – предлагает Сара.

– Нельзя. – Худенькие ножки сестры в белых ковбойских сапогах бойко семенят по пешеходному переходу.

Сара думает, не надеть ли противогазы, но ей стыдно. Стыдно заявиться так в людный магазин, особенно когда по нему разгуливают две ее одноклассницы.

– Давай хотя бы наденем перчатки. – Сара лезет в рюкзак. – И не забудь – только кошачий корм. Больше ничего не трогать.

В проходах не протолкнуться. Очередь змеится до конца магазина. Стоит невероятный шум. Персонал криком пытается сдерживать толпу. Почти все без масок, за редким исключением. Однако из динамиков под потолком, по обыкновению, льется музыка – не подлинная, инструментальная, любит повторять отец, а цифровой суррогат, такой же искусственный, как яблоки в овощном отделе – генетически модифицированные во благо цвета, а не вкуса.

Но сегодня нет ни яблок, ни бананов. У задней стены овощного отдела автоматические разбрызгиватели распыляют воду над пустыми лотками, где обычно лежит салат.

В отделе консервированных продуктов тоже царит запустение. Саре становится не по себе. Все как и предсказывал отец.

Девочки отыскивают на полках пару завалявшихся пачек кошачьего корма, берут каждая по одной и направляются к кассе.

Самый оптимальный вариант – пройти через кондитерский отдел, где нет ни души, а прилавки по-прежнему ломятся от обилия товаров. Если на секунду замереть среди шоколадок и чупа-чупсов и закрыть уши, то можно вообразить, что супермаркет такой же, как всегда, – прохладное царство еды с широкими свободными рядами.

Либби останавливается взять со стеллажа большую упаковку жевательных червячков.

– Положи на место, – велит Сара.

Конфеты в их доме под запретом. Но Либби только крепче стискивает упаковку.

Внезапно мягкий мальчишеский голос окликает Сару по имени.

– Эй!

Она поворачивается и видит в конце отдела Акила с маленьким черным бульдогом на поводке. Вспышка счастья сопровождается желанием спрятать руки в перчатках, пригладить немытые волосы.

– Привет.

Сара никогда не встречала родителей Акила, но, без сомнения, это они: мужчина в сером костюме и женщина в темных брюках с зеленым шарфом на шее, копающиеся сейчас в тележке с покупками.

– Где пропадала? – спрашивает Акил.

Хоть кто-то по ней скучал! Сару захлестывает несказанная радость – даже страшно выразить.

– Болела. – Она врет легко, даже не задумываясь.

– А наш спектакль отменили, – вздыхает Акил.

Под потолком вдруг оживает громкоговоритель: подгузников больше не осталось, проданы все размеры.

– Это возмутительно! – негодует папа Акила.

– Не думал, что можно вот так взять и оцепить целый город, – говорит Акил в своей обычной внятной манере. – По крайней мере, в Америке.

– А разве город оцеплен? – Сара испытывает новый приступ паники. Сбылось одно из самых страшных пророчеств отца.

В следующую секунду между ними вклинивается мама Акила.

– Девочки, вы здесь одни? – спрашивает она с сильным очаровательным акцентом, на лице мелькает легкая озабоченность.

Чувствуется, что матери Акила не привыкать к катастрофам. Акил рассказывал про их бегство из Египта. Его отца арестовали за какую-то статью; дождавшись освобождения главы семейства, они бросили все и эмигрировали во Флориду, а после переехали сюда, поскольку отец получил работу в колледже Санта-Лоры. От облика женщины веет спокойствием, оно проявляется во всем: в одежде, в аккуратной прическе, в золотых сережках в форме раковин. Однако осиротевшим девочкам любая мама в диковинку.

– Папа знает, где мы, – отвечает Сара, но фраза невольно выдает стремление принять желаемое за действительное.

Повисает скептическая пауза.

Только сейчас Сара замечает, сколько кошачьей шерсти скопилось на толстовке Либби. Сестренка с аппетитом жует еще неоплаченного червячка.

– Берегите себя, девочки, – произносит наконец мама Акила, экзотический акцент придает словам особый смысл.

– Вам лучше вернуться домой, – подхватывает ее супруг.

– Непременно, – кивает Сара.

Акил явно хочет что-то сказать, но не решается. Улыбнувшись, он спешит прочь вместе со своей собачкой и невероятно красивой мамой, следом плетется отец.

В соседнем отделе, опустившись на одно колено, какой-то мужчина шарит на нижней полке.

– Девочки! – окликает он, когда они проносятся мимо. – Не поможете достать коробку?

Мужчина поворачивается, и сразу выясняется: во-первых, это их сосед, профессор, а во-вторых, в слинге у него на груди – ребенок, маленький ротик крепко сжимает пустышку. Если профессор и узнаёт соседок, то не подает вида. Он сильно изменился. Подбородок зарос щетиной, движения робкие, неуклюжие – до коробки он не дотягивается из-за младенца.

– Я достану, – вызывается Сара.

Спрятав пальцы в рукава толстовки, чтобы не допустить контакта с кожей, она протягивает ему последнюю пачку детской смеси.

Пугает, с какой горячностью профессор благодарит их за сущий пустяк.

Внезапно малышка разражается плачем. Изо рта у нее выпала соска, которая до сих пор сдерживала звук на манер пробки в ванной.

– Проклятье! – Профессор массирует крохотный голый затылок и наклоняется медленно, точно беременный. Ему явно мешает слинг. Либби поднимает соску и норовит подать крохе, но сосед хватает ее за рукав.

– Нет! Не прикасайся к ней!

Малышка потрясена не меньше Либби. Плач на мгновение затихает, а потом возобновляется с новой силой.

– Простите, – бормочет профессор, потирая глаза. – Мне так жаль…

Ощущение, что он сейчас заплачет. Не сговариваясь, девочки пятятся. Обе хотят только одного – убраться подальше отсюда, и поскорее.

На кассе Сара испытывает непонятную слабость в суставах. Особенно в ногах, а еще в спине, как будто каждый мускул требует отдыха.

– Ты в порядке? – спрашивает Либби.

Наверное, переутомление, думает Сара. Длинная очередь продвигается медленно, пакет с кошачьим кормом оттягивает руки.

– В полном, – заверяет она сестру.

Дальнейшее начинается со странного звука: хруста яичной скорлупы по линолеуму.

– О господи! – раздается в молочном отделе. – Господи!

Единственный крик образует секундный вакуум. Все как по команде оборачиваются и видят женщину, распростертую на полу в луже яичных желтков.

Сара хватает сестру за руку и вслед за остальными мчится к выходу. Людской поток устремляется к дверям. Возникает давка – автоматические створки норовят захлопнуться, но толпа рвется наружу под аккомпанемент оглушительного звона. Внезапно Сара замечает соседа – на раскрасневшемся лице застыло отчаяние. Прижатый к стеклянным витринам, он заслоняет малютку двумя руками.

– Осторожнее! Не напирайте! – надрывается он. – У меня ребенок!

Девочки выскакивают на улицу и бегут без остановки два квартала.

На свежем воздухе слабость отступает. Солнце и прохладный ветерок приятно ласкают кожу. Вкусовые рецепторы смакуют жевательного червячка. Со мной все хорошо, успокаивает себя Сара. Все хорошо.

Однако в паре кварталов от дома желудок пронзает острая боль и стремительно поднимается вверх, к позвоночнику. Появляется непреодолимое желание лечь. Как по заказу впереди маячит островок жухлой травы.

– Погоди минутку, – просит Сара, опускаясь на землю.

– Ингалятор с тобой? – хлопочет Либби.

– Это не астма. – Сара подтягивает колени к груди, закрывает глаза.

– Только не это! – вскрикивает Либби. – Господи, только не это!

Но Саре не до страха, внезапно все вокруг сводится к одному – невыносимой боли, проникающей в каждую клеточку. Как будто издалека доносится грохот: Либби роняет пакет с кошачьим кормом на асфальт.

– Только не засыпай! Пожалуйста, не спи.

Чудовищный приступ длится минуту, потом на Сару вновь обрушивается реальность: запах травы, грязь, прилипшая к подошвам, дрожащий голосок Либби.

Всю дорогу до дома боль накатывает волнами. Приходится делать привал в лесу.

– Тебе нельзя спать, – твердит Либби уже за порогом. – Ни в коем случае.

Однако Сару тянет прилечь. Стиснув зубы, она взбирается по ступенькам.

Если свернуться клубочком, болит не так сильно.

Она словно проваливается в черную дыру: уже не слышно ни отчаянных воплей котов, ни стука корма по дну мисок.

Сара съеживается на своей кровати с балдахином, до подбородка закутывается в зеленое стеганое одеяло, нога в носке выглядывает из-под простыней. Стянутые в конский хвост волосы разметались по подушке, капюшон толстовки сбился набок. Веки сомкнуты. Рот приоткрыт. В уголках губ скопилась слюна. Дыхание размеренное и ровное.

Забыта паника в супермаркете и деньги, выброшенные на червячков. Стирается из памяти лицо женщины в очереди и мужчина, лихорадочно толкающий тележку к дверям.

Случись вам задолго до эпидемии обратиться к специалисту с вопросом, почему люди проводят часть суток в беспамятстве, вам бы ответили фразой, бытующей еще со времен Древней Греции: в теории люди спят затем, чтобы забыть. Как утверждают эксперты, во сне мозг фильтрует события минувшего дня и отсеивает ненужные воспоминания. В сознании Сары остается лишь ласковый взгляд Акила, когда тот спросил, где она пропадала, мелодичный голос его матери и тепло влажной ладошки Либби по дороге домой.

В отличие от большинства, Сара все же просыпается.

Ее будит крик. Либби. Либби кричит у изножья кровати.

– Я думала, ты не очнешься!

Сара по-прежнему во власти сна. Снилось что-то про маму. На ней был зеленый кардиган, как на фотографии, которая хранится в ящике стола. Еще кухня. Они сидели на кухне. Однако попытка облечь сон в слова рассеивает чары – так некоторые звезды исчезают с неба, если смотреть на них в упор.

Сара стряхивает с себя остатки дремы и снова оказывается в спальне, сквозь щели в заколоченных окнах сочится солнечный свет. Рядом сестренка, глаза покраснели от слез.

– Тебе нужно в больницу. – Либби стаскивает с нее одеяло. Простыня покрыта бурыми пятнами. – У тебя кровь.

Сон выветривается окончательно, остается лишь горькое послевкусие, как царапины от коньков на льду.

– Постой… – Сара садится и чувствует, что джинсы промокли насквозь. – Мне надо подумать.

Когда ситуация проясняется, на душе становится чуточку легче.

– Я не больна, – объявляет Сара.

Сара не относилась к числу тех, кто с нетерпением ждет заветного дня. После просмотра видео в школе она надеется, что ей повезет и ее минует неприятная участь. Собственно, почему бы и нет. В голове не укладывается, как такая аномалия может считаться естественной.

– Не думала, что будет столько крови! – кричит она сестренке через дверь ванной.

Адреналин сопровождает каждый новый шаг: вот Сара снимает джинсы, подкладывает несколько слоев туалетной бумаги, которую чуть погодя сменит сложенное полотенце, глотает две таблетки панадола. Ей немного стыдно и радостно, что отца нет сейчас рядом. Мелькает мысль о матери Акила – она наверняка сумела бы помочь.

Сара слышит возню в коридоре. Следом раздается странный хрюкающий звук.

– Либби? – зовет Сара.

Тишина.

Она выскакивает из ванной и обнаруживает Либби на полу. Сестра хохочет. Давится от смеха.

– Это не смешно!

Либби держится за живот, словно боится обмочиться.

– Прекращай! – рявкает Сара.

Но Либби не унимается.

– Хватит!

– Не могу! Я думала, ты умираешь, – стонет Либби. Привлеченные шумом котята трутся мордочками о ее плечо. – И глянь на свои джинсы.

Но Сара лишь смутно ощущает животное безразличие вселенной, безжалостную, как вирус, сущность природы, которая неустанно множит свои невзгоды.

30

В миле от городской границы на придорожную стоянку перед поворотом в лес начинают стекаться родители. Ближе не подпускают солдаты.

Это возмутительно, переговариваются между собой мамы и папы. Прямое нарушение прав их детей. Они звонят адвокатам. Звонят представителям и сенаторам своих штатов. Звонят в СМИ. Наблюдают, как военный транспорт въезжает и выезжает из города. Чей-то отец пробует забраться в кузов военного грузовика, но его прогоняют солдаты.

Одни ночуют в машинах. Другие в палатках. По очереди катаются за едой.

Они собираются небольшими группками, делятся новостями и одеялами. Большинство детей до сих пор не уснули, так почему не выпустить их из города и не позволить переждать карантин дом?

Появляются плакаты с протестными лозунгами. Камеры.

Среди собравшихся – мама ничего не подозревающей Мэй. Который день она ночует на границе в своем «универсале». Хоть какая-то отдушина – находиться в относительной близости от ребенка. Мэй вторые сутки не отвечает на звонки. Молчание может означать только следующее – либо она заболела, либо это очередное доказательство извечной истины: родители пекутся о детях куда больше, чем те о них.

31

Спустя сутки после объявления карантина Мэтью и Мэй присоединяются к толпе у заграждения на Рекуэрдо-роуд. Они стоят плечом к плечу в джинсах и толстовках, лица скрыты за белыми масками, на руках синие перчатки. Мэй озирается по сторонам. Нервничает. Мэтью смотрит прямо перед собой.

Именно Мэй предложила сдаться. В ней зреет нечто доселе неведомое, масштабное, как чувство долга.

Вопреки ожиданиям, Мэтью соглашается. Он все хорошенько обдумал.

– Это максимум того, что мы можем сделать для остальных людей.

Однако Мэй руководствуется не столько доводами рассудка, сколько наитием – она нутром чует, что поступает правильно.

Два ряда ограждений высятся посреди дороги, где заканчиваются государственные лесные угодья и начинается Санта-Лора, отмеченная россыпью хижин в лесу. На старом указателе неподалеку виднеется надпись «Добро пожаловать в Санта-Лору».

Каких-то два месяца назад Мэй ехала по этой самой дороге в мамином «вольво», нагруженном новыми простынями, новыми нарядами и даже мини-холодильником, который так и пролежал в коробке. Сколько надежд, сколько чаяний она возлагала на эту поездку, как верила, что в Санта-Лоре начнет все с чистого листа.

Толпа громко требует продовольствия, воды, а главное – информации. Какой-то мужчина спрашивает о дочери. Женщина разыскивает мужа.

– Его увезли на «скорой» – и с концами! – твердит она.

На все вопросы двое военных за забором реагируют одинаково – медленно качают головой. На них камуфляжная форма, тяжелые ботинки и солнцезащитные очки. Они бы рады помочь, но нечем. Вид у них и впрямь виноватый, как у нашкодивших мальчишек, но на боку тускло мерцают черные стволы винтовок.

– Возвращайтесь домой, – бубнит сквозь маску солдат. – Там вы будете в безопасности.

– Но мы не местные! – кричит женщина в мятом деловом костюме. Они вместе с девятью-десятью коллегами приехали сюда на конференцию. – А теперь нас не выпускают. – По босым ногам Мэй узнает в ней женщину, увиденную накануне. – И куда нам деваться?

В небе парят два вертолета с телевизионщиками. Со всех каналов репортаж о сбежавших студентах потеснила поистине шокирующая новость: впервые в истории США изолировали целый город.

– Ау, парни! – пытается привлечь внимание караульных Мэтью.

– Здесь, вообще-то, очередь! – осаживают его из толпы.

Час ожидания не приносит результатов. По небу плывут перистые облака. Какой-то пес семенит по дороге, волоча за собой поводок. «Чья собака? – спрашивают в толпе. – Чья собака?» Вопрос повторяется, пока пес не исчезает из виду, жетоны на ошейнике болтаются непрочитанными, поводок по-прежнему шуршит по земле. Сложно не думать, какая судьба постигла человека, выпустившего этот поводок.

Когда подходит их очередь, Мэтью и Мэй преуспевают не больше других.

– Кто вас сюда направил? Разворачивайтесь, – ворчат солдаты.

– Но мы контактировали с зараженными и сейчас хотим сделать как лучше, – упирается Мэтью.

Военные переглядываются: они явно принимают Мэтью за чокнутого. Наконец один достает желтую листовку и тычет пальцем в номер телефона.

– Обращайтесь туда.

– Мы уже звонили, – вклинивается Мэй. – Они сказали идти к вам.

– Ну позвоните снова, – пожимает плечами военный. – Уточните.

Поблизости раздается крик. Скрежет металла по мостовой.

– А ну стоять! – рявкают солдаты.

Какой-то мужчина пытается перелезть через заграждение.

– Саид! Вернись! – взывает к нему женщина.

– Ни с места! – командует ближайший к Мэй военный. Он не вскидывает винтовку, но если присмотреться, видно, как пальцы крепче стискивают ствол.

– Вы не имеете права нас удерживать. – Мужчина говорит с акцентом, но Мэй не может разобрать, с каким именно. – А как же свобода личности?

На нем серый костюм и классические туфли. Он уже перекинул одну ногу через забор.

– Саид! – силится образумить его женщина. – Какая муха тебя укусила?

К ее голосу присоединяется второй, мальчишеский:

– Папа, перестань. Пожалуйста!

Женщина продолжает молить на другом языке, очевидно на арабском, но наверняка не скажешь.

Привлеченные разыгравшейся драмой, вертолеты снижаются и кружат почти вплотную.

Мужчина бредет между заборами как по опустевшему рву. Стеклянный взгляд, неуверенная походка. Внезапно он заливается слезами. Впереди темнеют леса и горы – лесные угодья простираются на двадцать квадратных миль по обе стороны дороги. Мужчина продолжает идти. Взбирается на второе заграждение.

– Не двигаться! – приказывают солдаты, однако нарушитель даже и не думает подчиняться. Под подошвами его ботинок блестит желтая светоотражающая разметка, пока он преодолевает последнюю преграду.

Солдатам почти удается его поймать, но в последний момент мужчина уворачивается и тяжело приземляется на асфальт. Мэй замечает в их глазах страх – страх дотронуться до потенциально зараженного.

На мужчину наставляют винтовки.

– Прошу, не стреляйте! – рыдает женщина в бежевых брюках, золотых сережках и с зеленым шелковым шарфом на шее. Рядом с ней мальчик лет одиннадцати-двенадцати. – Не знаю, что на него нашло. Вообще он профессор.

Мужчина устремляется к солдатам.

– Выпустите меня! Вы обязаны нас отпустить.

– Сэр, пожалуйста, – пробуют образумить его военные. И уже мягче добавляют: – Возвращайтесь домой.

– До моего дома пять тысяч миль! – беснуется мужчина. – Я бежал с родины не затем, чтобы меня снова посадили за решетку.

Женщина кричит и со слезами умоляет военных не стрелять.

После эксперты выдвинут гипотезу, что вирус незаметно поражает мозг еще до наступления стадии сна. Бодрствующее сознание начинает проявлять признаки, характерные для спящего. В миндалевидном теле – сосредоточении наших эмоций – активность повышается, в коре головного мозга, отвечающей за логику, напротив, падает. Импульсивность возрастает. Именно этим специалисты впоследствии объяснят случившееся.

Военные пятятся, однако мужчина неумолимо движется вперед, словно единственный способ достучаться до них – крикнуть прямо в лицо, вцепиться в край униформы и только так вынудить слушать.

Короткий, леденящий кровь выстрел оглашает окрестности, затмевая все прочие звуки. Мужчина падает. Мэй лихорадочно ищет руку Мэтью, но тот уже мчится к заграждениям.

– Проклятье! – сокрушается стрелок. – Проклятье! Я ведь его предупреждал! Предупреждал!

Его напарник склоняется над бездыханным телом. Вызывает по рации подмогу. Камеры мобильников запечатлевают, как трое из толпы, включая Мэтью, минуют заграждения, запечатлевают женщину, которая оказывается женой смутьяна, и мальчика, карабкающегося по забору вопреки увещеваниям матери. Она всхлипывает и обращается к сыну на языке, понятном лишь им двоим.

Со своего места Мэй не видит лица мужчины, только багровую лужу крови на асфальте. От зрелища в груди становится тесно. Горло перехватывает.

С высоты вдруг доносится гул. Самолет рассекает небо, из иллюминаторов не различить драму, разыгравшуюся на дороге, как будто пассажиры и толпа существуют в параллельных вселенных.

Облегчение – и ужас – наступают, когда раненый начинает кричать.

«Скорая» увозит пострадавшего вместе с женой и сыном. Мэй хочется хоть как-то помочь, но поздно – карета «скорой» скрывается из виду. Мэтью беседует с одним из добрых самаритян – мужчиной из числа неприкаянных командировочных.

– Нас эвакуировали из гостиницы посреди ночи, – рассказывает тот. – Два дня спим где придется. Вчера ночевали на полу автовокзала.

– Нам некуда идти, – добавляет его босая спутница. Под мышкой у нее пара туфель.

– Сколько вас? – спрашивает Мэтью.

Мэй пронзает страх. Она уже знает, что за этим последует.

– Десять, – раздается в ответ.

– Нет, девять, – поправляет кто-то.

– Можете разместиться у нас, – приглашает Мэтью.

– А если мы от них заразимся? – шипит Мэй.

Мэтью окидывает ее ледяным непроницаемым взглядом:

– А если они от тебя?

Мэй вспоминает предостережения матери. Командировочные говорят про гостиничную вентиляцию – якобы инфекция проникла и туда. А значит, все они могли подвергнуться заражению.

Торговые представители, так отрекомендовались гости, чьи чемоданы запрудили гостиную, пока их владельцы по очереди принимают душ в хозяйской, гостевой и детской ванных комнатах. Мэй поздно спохватывается: а вдруг вирус осядет на детских игрушках, маленьких лодочках, буквах из пенопласта? Паника нарастает. Но малютка Рози далеко, твердит про себя Мэй, плывет с родителями на круизном лайнере.

Сначала все собираются перед телевизором, где передают репортаж о стрельбе.

– Чувака ведь предупредили, – разглагольствует один из парней в красной рубашке поло с вышитым логотипом компании.

Мэтью качает головой и расхаживает взад-вперед по гостиной.

– Я к тому, что он сам полез на рожон, – не унимается «красная рубашка».

– Вы в курсе, как в тысяча девятьсот тридцатом году на Гавайях целый китайский квартал закрыли на карантин, а потом подожгли? – спрашивает Мэтью.

– Серьезно? – вздрагивает женщина. На ней сразу две толстовки, но она обнимает себя за плечи, словно никак не может согреться.

– Давайте сменим тему, – просит парень в красной рубашке.

В доме полно вина, Мэтью откупоривает бутылку за бутылкой. Все жаждут выпить. Вкус приносит облегчение еще до того, как алкоголь проникает в кровь Мэй.

Какая разница, кому принадлежит дом, – возникает ощущение, будто этот лесистый клочок земли отрезан от остального мира с его правилами причин и следствия.

Компания перемещается на веранду, и Мэй замечает пристальный взгляд соседки. А вдруг она позвонит хозяевам? Но к своему величайшему удивлению, Мэй осознает, что ей плевать.

Какая-то женщина интересуется, как они с Мэтью познакомились.

– Обожаю любовные истории, – добавляет она.

Между ними мгновенно вспыхивает неловкость – наверное, единственное чувство, которое, будучи взаимным, не просто не сближает, а, наоборот, разобщает людей.

– Мы не пара. – Мэтью почти негодует: какая чушь лезет людям в голову!

Мэй заливается краской.

В повисшей паузе слышно, как бьются о стекло мотыльки, привлеченные ярким светом. Мимо громыхает внедорожник. Мэтью идет за очередной бутылкой и возвращается с гитарой.

Кто-то из представителей закуривает.

На фотографии их сборище можно принять за вечеринку: залитая светом веранда, поздняя осень, паренек бренчит на гитаре.

В холодильнике практически не осталось еды, а все магазины, по слухам, закрыты.

– Я знаю, где раздобыть обед. – В голосе Мэтью звучит возбуждение, как у сорванца перед очередной проделкой.

Качели на веранде отзываются скрипом, когда он встает и перепрыгивает через деревянные перила прямо к мусорным бакам. Секунда – и крышки оказываются у него в руках.

– Ну нет, – реагирует самый говорливый из гостей. – Мы не настолько оголодали.

– Обычное дело, – пожимает Мэтью плечами в драной толстовке. Босые ноги шуршат по траве, голые руки развязывают белый мусорный мешок.

Мэй не нравятся взгляды, какими обмениваются представители, не нравится, как они морщат носы и отворачиваются, словно не в силах выносить вонь. Чтобы отвлечься, Мэй наблюдает за Мэтью: тот сунул голову в мешок, пальцы заняты кропотливой работой. В памяти всплывает его университетское прозвище – Чудак Мэтью.

На свет появляется полбуханки хлеба в целлофане, головка пармезана, чуть тронутая плесенью.

Представители отказываются от угощения, чего не скажешь о Мэй. У хлеба замечательный вкус. Нет, не замечательный – потрясающий.

– А помните, мы как-то продавали снотворное? – оживляется один из представителей с куцей растительностью над верхней губой. – Тогда еще клиент вырубился и проспал сутки.

– Погодите! – Мэтью выпрямляется и багровеет на глазах. – Так вы, ребята, из фармацевтического концерна?

– Собственной персоной, – улыбается «красная рубашка».

Остальные согласно кивают на складных стульях. Они приехали с тем, чтобы заключить договоры на поставку лекарственных препаратов. Следующие слова Мэтью тонут в рокоте вертолета, двор на мгновение озаряется и снова погружается во мрак.

– Даже не верится, что все это происходит по-настоящему. – Одна из женщин качает головой и снова тянется к бокалу.

Мэтью молчит. Он сидит на качелях, скрестив руки на груди, и смотрит в темноту леса.

– Даже не верится, – повторяет женщина.

– А знаете, может, вы и правы. Может, все это не по-настоящему. – Качели мерно поскрипывают в такт движениям Мэтью.

Бедняга! Мэй многое бы отдала, лишь бы оградить его от взгляда, какой женщина бросает на своих коллег. Однако парень либо не замечает, либо ему все равно. Сама Мэй из другой категории женщин – сколько часов они убили на корректировку бровей, на идеальный бледно-розовый маникюр?

– Думаешь, мистификация? – уточняет гостья.

– Вы читали Декарта? – спрашивает Мэтью.

– Чувак, без обид, но избавь нас от вашей общажной белиберды, – вклинивается разговорчивый.

Мэтью умолкает. Мэй чувствует, как в нем разгорается гнев.

– Я, конечно, не специалист, но вот этот стол вполне себе настоящий. – Мужчина барабанит костяшками по столу. Зубы покраснели от вина. – Я не специалист, но мы видим одно и то же небо, вполне себе настоящее.

Мэтью откидывается на спинку качелей и улыбается, однако Мэй угадывает за улыбкой боль.

– Тогда другой вопрос, – не унимается Мэтью. – Каково вам, ребятам, наживаться на инвалидах? Каково быть частью насквозь прогнившей системы, которая постоянно взвинчивает цены, лишая детей инъекторов и ингаляторов? Взвинчивает просто так, по принципу «почему нет»?

– Обожаю студентов, – ухмыляется первый. – Чувак, поговорим лет через десять.

Мэтью не отвечает и скрывается в доме.

Мэй лихорадочно думает, как поддержать разговор, но на ум приходит только:

– И давно вы работаете вместе?

– Мы? – удивляется одна из женщин. – Да мы познакомились во вторник.

Мэй теряет дар речи. Ей особенно одиноко от очередного напоминания, как быстро другие находят между собой общий язык.

Какая-то представительница засыпает прямо на стуле. Всем сразу становится не по себе, и разговорчивый принимается трясти коллегу за плечо. Камень с души, когда женщина открывает глаза.

Она еще в полусне. Зевает и просит налить вина.

– Мне приснилось все наоборот. Как будто время повернулось вспять, – рассказывает женщина. – Раненый после выстрела вскочил, солдаты начали на него орать. А он перелез через ограждения и растворился в толпе.

Позже представители устраиваются на ночлег в гостиной. На предложение занять спальни отвечают отказом – вопреки всякой логике и предостережениям они решают держаться вместе, словно численность защитит их от недуга. Кому не хватило подушек, подкладывают под голову толстовки. Гости торопятся погасить свет, но не спешат расстаться с сотовыми, экраны причудливо озаряют их лица, пока они распростерлись на спине в ожидании сна.

Мэтью и Мэй задерживаются на веранде. Легкий ветерок из леса колышет китайские колокольчики, те отзываются мелодичным звоном.

– Наверное, нам лучше не ночевать с ними под одной крышей, – шепчет Мэтью.

Из дома доносится приглушенное рыдание – одна из представительниц плачет.

– Устроимся прямо здесь. – Мэтью кивает в темноту двора. – Я нашел в гараже палатку.

Палатка… Мэй снова осознает чудовищность происходящего, как все это не похоже на нормальную жизнь. Нельзя исключать любую, даже самую нелепую возможность.

– Переночуем во дворе, – заключает Мэтью.

Мэй волнуется из-за реакции гостей, однако ее неумолимо тянет разделить желания товарища. Она с радостью соглашается. Вскоре они уже копошатся во дворе, Мэй светит фонариком, пока Мэтью разворачивает полотнище.

Палатка совсем новая, судя по запаху, ее ни разу не вынимали из упаковки, чего не скажешь о тех, которыми пользуются родители Мэй, – запылившихся и протертых от многолетнего использования.

– Чертовы буржуи, – ворчит Мэтью. – Напокупают всякого дерьма, а оно потом валяется без дела.

Интересно, откуда он родом, этот паренек в застиранной толстовке и с поношенным рюкзаком?

– А о чем ты говорил там, на веранде? – шепчет Мэй. Мэтью сосредоточенно изучает инструкцию. – Якобы что все это не по-настоящему.

– Ты наверняка слышала подобное, – отзывается Мэтью, не поднимая головы.

Мэй терпеливо ждет.

– В общем, во сне мы зачастую не осознаем, что спим. Так?

– Так.

– А значит, мы и сейчас можем спать, просто не осознавая этого. – Речь Мэтью словно бурный поток, наэлектризованный гениальными идеями. – Хотя вопрос спорный с философской точки зрения. Кто-то из философов вообще считает сознание одним большим заблуждением.

Преисполненная отвагой, Мэй решается на отчаянный шаг.

– Мне нравится ход твоих мыслей.

Мэтью не реагирует, и Мэй клянет себя за несдержанность. Щурясь в свете фонарика, он разглядывает опорные дуги и поминутно сверяется с инструкцией. Вдалеке завывает сирена. Рокочут вертолеты.

– Помощь нужна? – интересуется Мэй.

– Да, не помешает. – Мэтью протягивает ей инструкцию.

Однако Мэй сама прекрасно ориентируется, наученная постоянными разъездами. Вскоре она вдевает дуги в специальные рукава.

– Я должен тебе кое в чем признаться, – говорит Мэтью.

Она мгновенно настораживается. Холодеет. По спине бегут мурашки.

– В чем? – От растерянности Мэй продолжает возиться с палаткой. Слышится шуршание нейлона. Пара минут – и палатка выпрямляется, как кораблик в бутылке.

– Знаешь компанию «Бейкер и Бейкер»?

В памяти всплывает реклама лекарств.

– Фармакологический концерн? Допустим.

– Мои родственнички, – доверительно сообщает Мэтью. – Я рос в охраняемой резиденции, учился в пансионе. Все мое существование оплачено грязными деньгами.

Истина никак не вяжется с обликом мальчишки в дырявой толстовке и драных сандалиях. Однако сам он как на ладони, живет настоящим, а не прошлым. От такого человека не ждешь сюрпризов.

– Но мне ничего этого не надо, – с отчаянием, словно оправдываясь, продолжает Мэтью. – Я считаю, так жить нельзя.

Интересно, как бы он оценил ее семью? Отец – скромный бухгалтер, мать – учительница, «вольво» на подъездной аллее.

Мэй показывает, куда вбить колышки. Вдвоем они вколачивают их в землю.

Мэтью забирается внутрь и разворачивает спальный мешок. Фонарик озаряет палатку, и та роняет на лужайку синеватые отблески. В палатке довольно тесно, и Мэй заранее предвкушает, как их тела соприкоснутся в невольной близости.

Мэтью опускается на траву, устремляет взгляд к небу. В глазах загадочного мальчика застыла грусть.

Мэй садится рядом. Его лицо так близко от ее лица.

Внезапный поцелуй. Мэй даже не успевает осознать, как опрометчиво они поступают. Поцелуй получается коротким и застенчивым.

Мэтью говорит о звездах, как их затмевают проблесковые маячки, о том, как он мечтает поселиться в лесу и спать под звездами.

– Я хочу разделить участь самых бедных слоев населения. Вот моя цель. По-моему, так будет правильнее всего.

В этом весь Мэтью – никаких компромиссов, только черное или белое. Такая определенность завораживает.

Мэтью кивает на палатку.

Нет нужды обговаривать что-то заранее, Мэй уже знает, как все произойдет, она буквально чувствует тепло его руки рядом с собой.

Но Мэтью внезапно встает и выбирается обратно во двор:

– Ты спи здесь, а я переночую снаружи.

Наутро никто из торговых представителей не просыпается. Гостиная похожа на место массового суицида: неподвижные тела распростерлись на полу, волосы закрывают лицо, из приоткрытых ртов капает слюна. Но если прислушаться, можно уловить признаки жизни: медленное дыхание глубокого сна.

Не переставая, звонит мобильник. Мелодичная трель красноречивее всяких слов – она не утихает ни на секунду, сложно сказать, когда обрывается один вызов и начинается другой. Так трезвонит человек, объятый тревогой. Однако никто в комнате не шелохнется.

Жутко наблюдать, как солнце бьет им прямо в глаза, словно оно тоже приложило к этому руку, – а разве солнце не превратилось во врага, целенаправленно иссушающего почву и ввергающего местность в засуху?

Если верить специалистам, по виду невозможно отличить болезнь от обычного сна, однако Мэй моментально понимает, в чем дело. Понимает по застывшей позе, по неестественной бледности, вдобавок спящие выглядят моложе, чем накануне, – даже сверхчеткий фотоаппарат не уловил бы разницу, совершенно очевидную для человеческого мозга.

Если бы торговые представители умели видеть сквозь сон, их взору предстала бы следующая картина: мальчик и девочка в белых масках склоняются над девятью телами в гостиной, полной посторонних людей. Они бы почувствовали, как пальцы паренька, обтянутые найденными на кухне перчатками, ощупывают запястья в поисках пульса. Ощутили бы влагу на подбородке, пока девочка вливает в полуоткрытые рты воду из чашки-непроливайки. Услышали бы раздраженный мальчишеский голос в соседней комнате «Мы еще утром вызвали „скорую“! Сколько можно ждать?» Наконец, они бы почувствовали, как тот же мальчик берет их за руки, девочка – за ноги, обмякшие тела болтаются, как мешки с песком. Потом – характерный запах кожаного салона. Щелчок ремней безопасности. Лязг гаражной двери. Звук мотора. Автомобиль подпрыгивает на ухабах, головы спящих перекатываются на поворотах. А напоследок проблеск сосновых стволов, горы, безбрежное предзакатное небо – и тела, привыкшие подчиняться восходам и закатам, вдруг утратили эту способность.

32

Карантин в больнице длится десятые сутки. Из окна третьего этажа Кэтрин наблюдает, как вертолеты выгружают провизию, воду и снова взмывают ввысь. Горы мусора на тротуарах растут. Медперсонал изоляционного крыла вынужден носить чудовищные костюмы – пластик искажает лица медсестер и врачей, придает зловещее звучание голосу. Люди в костюмах выглядят огромными. Менее человечными. Их вид нагоняет страх.

К черному ходу начинают подбрасывать зараженных. Их сваливают у стеклянных стен, точно новорожденных или наркоманов, к одежде пришпилены записки. Слухи множатся: любого, кто контактировал с больными, поместят под стражу.

В семидесяти милях в лос-анджелесской квартире Кэтрин тоже объявлен карантин. Обычная мера предосторожности на случай, если Кэтрин занесла домой вирус, – он мог осесть на одежде или коже, даже в легких и передаться через дыхание, когда она целовала дочку перед сном.

Кэтрин клянет себя за неосмотрительность.

Все телефонные разговоры с дочерью заканчиваются одинаково: «Мама, когда же мне разрешат погулять?»

Девочка совсем отбилась от рук, докладывает няня. Срывает занавески. Кидается едой. Кругами носится по дому. Няня, всегда такая спокойная, еле ворочает языком от усталости.

В воскресенье Кэтрин замечает у церкви горстку прихожан, они вытаскивают скамьи на парковку, подальше от воздушно-капельной угрозы.

При взгляде на целые семьи с молитвенниками в руках, при звуках церковного гимна у Кэтрин на глаза наворачиваются слезы. Никогда еще она не разлучалась с дочерью так надолго.

Вечером Кэтрин наблюдает, как у здания старшей школы толпа осаждает вертолет, пытающийся совершить посадку с очередной партией провизии. Вскоре дежурный врач «скорой помощи» отводит Кэтрин в сторону.

– Мы спрятали все опиаты, – скороговоркой произносит врач. Он тощий как палка, подбородок зарос густой щетиной. Глаза выдают нехватку сна, которой страдает весь персонал больницы. – Теперь, когда город оцеплен, поставки наркотиков на улицы прекратятся. Рано или поздно они явятся сюда.

– Кто? – спрашивает Кэтрин, заранее зная ответ.

Доктор говорит о них как о животных, но она хочет услышать слово из его уст.

– Нарики!

Наркомания не ее профиль, хотя среди пациентов не раз попадались зависимые. Собственно, почему нет? Наркотики и психические расстройства воздействуют на один участок мозга, только по-разному.

– Если такое произойдет, нам всем не поздоровится.

Кэтрин представляет сцену, засевшую у него в голове: одержимые наркоманы врываются в больницу и крушат все на своем пути. Тревога – это полет фантазии, неустанно напоминает Кэтрин пациентам. Страх – плод воображения.

– С сегодняшнего дня только мы знаем, где хранятся препараты, – сообщает врач.

Недуг косит докторов пачками. Кэтрин вынуждена делать то, чем не занималась со времен мединститута. Так непривычно орудовать иглой с суровой нитью, зашивая рассеченный лоб паренька, поскользнувшегося у засорившегося унитаза. Непривычно ощущать тяжесть новорожденного, когда тот перекочевывает из утробы матери прямиком в обтянутые перчатками руки Кэтрин, пока единственная акушерка спит непробудным сном в изоляционном крыле.

Спустя пару дней в помещении бывшего приемного покоя Кэтрин обнаруживает на стуле обмякшее тело врача «скорой». Все уже свыклись с тем, как стремительно болезнь поражает организм, но дыхание доктора замедленнее, чем у прочих. Двое санитаров в синих робах подхватывают бородача, чтобы переместить в изоляцию, как вдруг из кармана у него выпадает бутылочка пилюль.

– Погодите, – останавливает Кэтрин. – Это не болезнь.

«Оксикодон», – значится на этикетке. Доктор пребывает во власти наркотического сна. Понятно, почему он так тревожился за реакцию товарищей по несчастью.

Благо от этой хвори есть лекарство, правда временное: инъекция налоксона в бедро, и врач просыпается, бодрый и смущенный. После он старательно избегает Кэтрин.

Тем же вечером звонит няня.

– У девочки жар, – сообщает она.

Кэтрин задыхается. Температура – первый синдром болезни. Если с малышкой что-то случится, то исключительно по ее вине.

– Не хотела вас беспокоить, – продолжает няня, – но она уснула несколько часов назад, и я никак не могу ее разбудить.

Теперь очередь Кэтрин представлять все в мрачных красках.

Мрак отчаяния пронзает совершенно безумная в своей простоте мысль: она должна попасть домой, к дочери.

Кэтрин улизнет из больницы, откуда никто не выходил уже две недели. Выберется из города, окруженного солдатами и военной техникой.

Она сдергивает перчатки и мчится вниз.

У дверей ее останавливает охрана. Карантин – мероприятие подневольное.

Всю ночь Кэтрин проводит на телефоне. С маленького экрана сотового дочка похожа на тех, кто спит в изоляционном крыле. В полночь у Кэтрин случается приступ паники: она не может вспомнить цвет глаз дочери. Помнит лишь описание – редкий оттенок орехового, – но не может представить. Она забыла, какого цвета глаза у родной дочери!

В три часа утра – о, счастье! – девочка просыпается и просит у няни попить.

Это не болезнь, а банальная простуда.

При звуках дочкиного голоса Кэтрин проникается нежностью ко всему миру, ко всем, кто находится сейчас в больнице. Нежность, словно наркотик, проникает в кровь. Как в тот день, когда малышка появилась на свет.

33

В сердце госпиталя, где первые зараженные спят под чутким присмотром медсестер в защитных костюмах четвертого уровня, на одной из кроватей, под покрывалом, под тонкой тканью больничной сорочки, под гладкой кожей девичьего живота начинает биться крохотное сердечко – потаенное, трепещущее, четырех недель от роду.

Ребекку минуют переживания, какие испытывала бы любая в ее положении – случайно забеременеть в восемнадцать. Ей неведомы паника, отчаяние, мучительная необходимость принимать решение.

Ничто не терзает и Калеба, спящего в десяти футах от матери своего будущего ребенка.

Плод их союза еще слишком мал, чтобы называться зародышем. Однако на головной ткани постепенно проступают черты лица, контуры глаз. Эти глаза запечатлеют все, что предстоит увидеть Ребекке. Формирующиеся каналы вскоре превратятся во внутреннее ухо. Эти уши вберут каждый голос, каждую ноту, каждую каплю дождя, какие предстоит услышать Ребекке. Уже наметилась впадина рта – если мать и ребенок выживут, этот рот непременно спросит, кто такой Бог, зачем нужен ветер и где она была до того, как попала в мамин животик.

В палате гудят и щелкают мониторы. Под шелест униформы врачи с медсестрами снуют взад-вперед, выполняя набившие оскомину процедуры: массаж грудной клетки, щекотание пальцев ног. Безрезультатно. Через зонд в ноздре питательные вещества попадают в горло, а оттуда – в желудок.

Ребекка спит мертвым сном – как выясняется, сознание совершенно не участвует в процессе, который разворачивается у нее внутри, словно подсолнухи, увядающие сейчас на подоконнике.

34

Он спит, когда она спит. Просыпается, когда просыпается она, – шесть, восемь или десять раз за сутки. Каждое пробуждение сопровождается воспоминанием, лихорадочным сопоставлением фактов: Бен остался один с полуторамесячным младенцем.

Куда бы он ни направился, дочка всегда с ним. Лучше сиди дома, твердит он про себя, так безопаснее. Но выходить нужно – за смесью, за подгузниками, за продовольствием, которое раздают в здании старшей школы. Никто не говорит, куда подевалась Энни. Ни диспетчеры в госпитале. Ни солдаты у дверей приемного покоя. Врачи «скорой» в ту ночь – в синих костюмах и белых масках – кладут Энни на носилки, ее пальцы подрагивают, как обычно во сне. Но даже они не в курсе, куда ее повезут.

На следующее утро медсестра – в пластиковых очках и костюме спецзащиты – приходит измерять температуру. Младенец плачет не переставая. Дети всегда чувствуют беду.

Прежняя медсестра больше не возвращается.

Периодически по улице громыхает внедорожник. Проносится «скорая». Соседи совершают редкие вылазки, всякий раз настороженно озираясь по сторонам. Но Бен видит только личико дочери. Слышит только ее плач. Она засыпает только у него на руках, с бутылочкой в обмякшем ротике. Его одежда пропахла мочой, кислым молоком, Бену некогда принимать душ. Некогда умываться. Грязное белье громоздится на полу.

Первое время в гости наведывается коллега Энни с коробками смеси и салфетками.

– Согласись, никто в этом городишке не знает, с чем мы столкнулись. – Голос женщины дрожит, кулаки сжаты. – Все просто тычутся по углам, как слепые котята.

Их с Энни нельзя назвать близкими подругами. Впрочем, за три месяца они толком не успели обзавестись друзьями, поэтому приходится полагаться на любого, кто готов помочь.

Энни, Энни, Энни – имя звучит как молитва, так неестественно, дико не обращаться к жене по тридцать раз на дню. «Только вернись!» – мысленно заклинает Бен.

Каждый день он звонит матери в Огайо. Та порывается прилететь, но Бен шепотом отговаривает ее, пока малышка дремлет у него на груди.

– Зачем? Тебя все равно не пропустят.

К нему возвращается детская потребность в матери, простое желание ее близости.

– Не упирайся ты, я бы приехала сразу, когда Грейси только родилась. Да, попала бы под карантин, зато тебе хоть какая-то помощь, – сокрушается мама. Однако они с Энни твердо решили: никаких родителей, хотя бы на первое время. Теперь Бен осознает – ими двигали подростковые представления о взрослой жизни, жажда независимости.

Иногда Бен устает настолько, что вовсе не прочь уснуть и не проснуться.

В перерывах между кормлением до слуха доносятся обрывки радиосводок: число жертв неуклонно растет. Уже шестьсот человек. Семьсот. В семидесяти милях от Санта-Лоры, в Лос-Анджелесе, закончились маски, люди запасаются продуктами на случай распространения инфекции.

Самые заурядные события приобретают зловещий оттенок. Черный бульдог бегает по улицам без поводка. Где-то неподалеку битый час заливается свистом чайник. Не смолкая журчит вода, словно кто-то упал, поливая лужайку.

На третий день, когда коллега Энни, вопреки обещанию, не появляется и не берет трубку, Бену нет нужды спрашивать почему.

Они с матерью вырабатывают договоренность – Бен будет звонить каждое утро.

– Если не позвоню до восьми, сразу вызывай полицию.

Однако с новорожденным время летит незаметно. Часы уплывают неведомо куда.

На третьи сутки Грейс просыпается в истерике, ее рвет, и Бен забывает позвонить матери – какое-то помутнение, провал. Два часа спустя он добирается до сотового: десять пропущенных и сообщение о вызове полиции.

– Слава богу! – восклицает мать, когда он наконец перезванивает. Облегчение в ее голосе сродни экзальтированному восторгу, и Бен впервые осознает, каково это – страдать от любви к ребенку.

– А полиция? – Она до сих пор не в силах отдышаться. – Что ты им сказал?

– Они не приходили.

Два дня спустя на пороге возникает полицейский в сопровождении группы в синих защитных костюмах.

– Мы получили сигнал, якобы в вашем доме находится зараженный и младенец без присмотра.

– Это было два дня назад, – огрызается Бен.

Полицейский тяжело вздыхает. Усталый взгляд, покрасневшие глаза.

После инцидента Бен круглосуточно держит окна открытыми. В голове теснятся жуткие картины будущего. Если он вдруг заснет, какой-нибудь неравнодушный прохожий наверняка услышит плач и успеет спасти ребенка от обезвоживания.

По счастливой случайности, редкой как при катастрофе, так и в обыденной жизни, Бену удается напасть на след Энни. Дежурный оператор в больнице подтверждает: да, его Энни числится пациенткой. Правда, не в стандартной палате. Ее перевели в здание студенческой библиотеки, приспособленной под нужды госпиталя. Естественно, вход туда воспрещен и находится под надежной охраной, однако, добавляет женщина-оператор, точно делится чужой тайной, у библиотеки есть преимущество – огромные, во всю стену окна.

Когда Бен вместе с Грейси добирается до библиотеки, возле окон уже собралась небольшая толпа. Обычные люди в масках, несколько детей крепко держат за руку родителей. Вскоре полицейские оцепят территорию, но сегодня еще можно прижаться ладонями к затемненному стеклу и заглянуть внутрь.

Присмотревшись, Бен различает штук пятьдесят коек, стоящих длинными рядами, в проходах снуют медсестры и санитары. Старые лампы и столы сдвинуты в угол необъятного зала, с полок взирают корешки книг.

Взгляд Бена шарит по сторонам и в конечном итоге замечает на кровати в углу фигурку с каштановыми кудрями. Она! От порывистого вздоха облегчения малютка подпрыгивает у него на груди. «Наша мамочка», – шепчет Бен, касаясь губами лысого темечка дочери. Вид Энни, беспомощно лежащей на спине в переплетении трубок, пугает и успокаивает одновременно. Это она, его Энни, какой он привык наблюдать ее в те редкие утра, когда просыпался раньше жены. Какое блаженство узнать наконец, где она.

Бен вынимает дочку из кенгурушки и подносит к окну, та поджимает крохотные ножки, словно жучок. Младенцы не способны видеть дальше четырех футов, утверждают книги, но Бен давно перестал им верить. Новорожденные понимают куда больше, чем считают эксперты. Есть разница между ошибочным и непостижимым.

– Видишь мамочку? – спрашивает Бен. – Видишь?

Но даже сейчас, глядя на Энни, такую родную, когда Бен окончательно убеждается – это она, ее рука покоится на бедре, волосы закрывают лицо, даже сейчас, когда рассеиваются последние сомнения, Бена по-прежнему терзают вопросы: «Где ты? Куда исчезла?»

У Бена появляется новый ритуал: на рассвете, когда он не в силах оставаться дома, они с Грейси отправляются на прогулку в лес. Малышка надежно укрыта полами пальто, под ногами хрустят сосновые иглы.

Днями напролет Бен учит ее словам. Вот горы, говорит он. А это озеро. Над соседской изгородью пари́т колибри, а там наверху стрекочет и тоже пари́т вертолет. Еще небо, такое безоблачное и синее. Синий – так называется цвет. Грейс изумленно хлопает глазенками. Лепечет. Тоненький голосок. Голосок его дочурки. Не без угрызений совести Бен испытывает мимолетное, щемящее чувство радости.

Он пытается запечатлеть в памяти каждую деталь, каждую улыбку, каждый новый жест – вот почему ему особенно недостает Энни, только ее заинтересовала бы любая подробность: содержимое подгузников, долгожданная отрыжка, штучки, которые Грейси выделывает пальчиками ног, любовь, выраженная в мелочах. Он пробует зафиксировать все на бумаге, но тщетно. Слишком много событий, жизни не хватит их передать. Единственный способ сохранить эти дни для Энни – не упустить ни единого часа, ни единой минуты. Хоть в чем-то время осталось прежним – оно идет.

35

На больничных койках, в библиотеке, в огромных палатках, заполонивших двор университетского городка, на кроватях в столовых и учебных аудиториях, в новеньких палатках второй волны, возведенных из материалов, предназначенных для Либерии или Новой Гвинеи, в специальных палатках, устроенных для солдат, которых тоже не пощадил недуг, в безымянных постелях безымянных домов, рассеянных по Санта-Лоре, – узники Морфея продолжают спать мертвым сном.

Город постепенно пустеет, хотя ни один человек не покидал его пределы. Однако уцелевших не покидает ощущение массового бегства – такое чувствуешь подсознательно, подобно огням на периферии, улавливаешь стремления других людей.

Общее количество жертв не поддается исчислению. Возможно, тысяча. Возможно, больше.

Волосы отрастают. Загибаются ногти. Рук катастрофически не хватает. Наконец, даже три пары латексных перчаток не гарантируют защиты от вируса.

Все больше народу умирает. Истощение. Обезвоживание.

Если появляются пролежни, их не всегда успевают заметить.

В Викторианскую эпоху люди страшно боялись, что их примут за мертвых и похоронят заживо. В Санта-Лоре происходит наоборот – людей, неподвижно лежащих на койках, ошибочно принимают за живых.

36

Чуткие наблюдатели уже наверняка заметили группку гражданских, работающих бок о бок с Национальной гвардией. Добровольцы разгружают коробки с провизией в здании старшей школы, их синие джинсы ярко выделяются на фоне камуфляжа. Помогают расставлять койки в университетской часовне. Среди них двое студентов, лиц не разобрать.

Но одна из матерей различает на заднем плане газетного снимка – это, случаем, не ее дочь раздает маски? Какое счастье видеть ее живой! А что за парнишка рядом с ней распаковывает коробки с защитными костюмами?

Мэй – лопнувшая струна снова натянута до предела. Среди всеобщей неразберихи есть неопровержимые факты: они с Мэтью живы. И здоровы. У них две руки, чтобы помогать, две ноги, чтобы отправиться куда угодно, и настойчивое, укоренившееся желание приносить пользу.

Темные глаза Мэтью горят над маской, голос звучит приглушенно, он всегда знает, где хорошо, а где плохо, – компромиссы и нюансы для слабаков. Рядом с ним просто и спокойно. Их путь всегда лежит туда, где требуется помощь. Они действуют как единое целое, как слаженный механизм – вот Мэтью поднимает Мэй за бедра, чтобы та смогла заглянуть в окна в поисках неустановленных жертв – живых или мертвых.

Мэй забывает зарядить телефон. Забывает звонить родителям – ей невдомек, что ее мать присоединилась к группе родственников, разбивших лагерь в нескольких милях от города. Встревоженные семьи днюют и ночуют в своих автомобилях в ожидании новостей. Неужели прошла неделя, как она созванивалась с матерью? Время в Санта-Лоре течет неуловимо, точно во сне.

Им всего восемнадцать, но прошлого больше не существует. А будущее похоже на тень, мелькнувшую в полдень.

Они выполняют любые поручения. На остатки топлива привозят продукты в дом престарелых. Отыскивают больных в спальнях и автомобилях, а иногда – на тротуарах и садовых скамейках. Как-то раз, проходя мимо Общества защиты животных, они слышат отчаянный скулеж и возню. Через окно Мэй различает мужчину, обмякшего за регистрационной стойкой. Двери заперты изнутри.

Не сговариваясь, они начинают действовать – Мэтью хватает мусорный бак и швыряет в окно.

Звон битого стекла сопровождается исступленным мяуканьем.

Кто знает, сколько бедные животные просидели взаперти, без пищи? Мэтью открывает клетки. Два десятка котов и собак мчатся к выходу, пока Мэй высыпает огромные пакеты корма прямо на тротуар.

Отойдя на приличное расстояние, они замечают, как двое мужчин забираются в разбитое окно и выскакивают на улицу с какими-то коробками под мышкой.

– Наверняка наркотики. Транквилизаторы и прочая дрянь. Но вреда от этих ребят никакого, – философски резюмирует Мэтью.

На следующий день внимание привлекает потемневшая от воды брусчатка. Однако солнце в зените. На улице тепло и сухо. Сложно сказать, откуда взялась вода. Но стоит Мэй шагнуть в ближайший двор, как под ногами начинает хлюпать. Вода сочится из открытого окна.

Сквозь москитную сетку их взору предстает удивительное зрелище: в гостиной плещется по колено воды. Подпольный потоп.

Вода способна стать орудием убийства, – возможно, обитатели дома утонули во сне. Как быстро оставленное без присмотра жилье приходит в негодность.

– Надеюсь, там никого нет, – говорит Мэй. По гостиной плывут книги и бумаги, мебель бьется друг о друга, словно лодки. – Может, хозяева уехали до потопа.

– А может, они там, внутри, – отвечает Мэтью.

В этом он весь, ее Мэтью. Он сбрасывает сандалии и перекидывает ногу через подоконник. Отчетливый всплеск. Мэй колеблется, охваченная восхищением пополам со страхом. В воде может содержаться вирус. Мэтью распахивает парадную дверь, и на крыльце образуется лужа.

– Входи, смелее.

Мэй спешит на зов.

В доме журчит вода. Тонкой, непрерывной струйкой стекает по ступенькам. Потолок местами обвалился. Сквозь дыры виднеется спальня второго этажа. Потоки стекают в щели, точно в раковину.

– По-моему, тут небезопасно, – шепчет Мэй.

Однако Мэтью уже на лестнице, взбудораженный внезапным шансом спасти чью-то жизнь.

– Надо проверить наверху, – бросает он.

Но Мэй снова сковывает страх. Ей чудится опасность, таящаяся в этих водах, – невидимые монстры. Мертвые тела. В бессознательном состоянии человек способен утонуть даже в луже.

– Надо вызвать полицию, – начинает Мэй и сразу осекается. Идея хороша для прошлой жизни, но в нынешней полицию можно ждать до бесконечности.

Наконец, собравшись с духом, как перед прыжком с обрыва, она поднимается по лестнице. Ковровая дорожка разбухла от влаги. По обоям струится вода.

– Хлещет из раковины! – кричит Мэтью. До Мэй доносится скрип запираемого вентиля. – Трубу прорвало.

Мэй натыкается на что-то твердое – утопленный ноутбук.

– Твою мать! – восклицает Мэтью. – Глянь.

На старинной кровати с балдахином, точно на плоту, дрейфует седовласый мужчина в очках, полностью одетый. Он кажется таким одиноким; впрочем, так и есть, иначе его хватились бы давным-давно.

Мэй подается вперед, но сколько ни вслушивается, не может уловить дыхания. Она кладет руку ему на грудь и – о, радость! – чувствует, как та мерно вздымается и опускается.

– Живой! – констатирует Мэй.

Мэтью переворачивает мужчину и принимается осторожно сгибать и разгибать конечности – профилактика от пролежней.

На полу валяются рукописи, чернила расползлись, смазались, буквы поплыли.

– Да ведь это мой профессор биологии! – ахает Мэй.

Сами занятия припоминаются смутно, но ей очень нравился преподаватель с его страстью к деревьям.

Ребята доставили в медлагеря десятки спящих. Теперь к их числу прибавился профессор.

Спят они исключительно в палатке, словно просторный особняк несет в себе сразу две угрозы – риск заразиться и пуститься во все тяжкие, чему так способствует непростой период страданий.

Но поспать удается не часто – слишком много неотложных дел. Даже по ночам. Дорога каждая минута. Все в новинку – и то, как Мэтью прижимается к ней в темноте, и то, как быстро находит губами ее губы. Никаких рассуждений. Никакого света. Практически никаких раздумий. Ясность, которая движет ими днем, придает сил и ночью.

После они засыпают мертвым сном, молодой, уставший организм берет свое после изнурительных трудов. Их не будит ни треск вертолетов, ни завывание сирен, ни грохот военных внедорожников. Тревога, охватившая городок, не врывается в их грезы.

В лесу, возвышающемся за палаткой, сверчки исполняют свой древний ритуал, короеды подтачивают деревья, обрекая их на долгую, затяжную смерть.

Буквально два-три месяца назад, под пристальным взором сокурсниц, Мэй терзалась бы сомнениями насчет своих отношений с Мэтью, пара они или нет. Но сейчас ей не до того. Пока их связывает опасность, которой они подвергаются изо дня в день. Мэтью рядом. Их пальцы переплетены. Тела соприкасаются. Какая разница, как это назвать? Как-то ночью, прежде чем провалиться в сон, Мэй пронзает шальная мысль, которую она никогда не отважится озвучить: а вдруг их свела любовь к концу света?

37

Напряженные мышцы рано или поздно расслабляются. Приток адреналина иссякает. В какой-то момент к вынужденному затворничеству добавляется новая напасть – скука.

От нечего делать Сара с Либби возвращаются к давно забытой игре – исследуют дом, шарят в запертых ящиках, переворачивают шкафы, до сих пор находившиеся под запретом. У отца множество тайн, можно много чего отыскать по мелочам.

Впрочем, все это для отвода глаз. По-настоящему их влечет главное сокровище – следы мамы, некогда жившей в этом доме. Постепенно им открываются все новые детали: мама любила пастельный лак для ногтей и светло-серебристые тени, однажды она купила в «Ральфе» восемь баночек детского питания и бутылку вина, в букинистическом приобрела книгу об итальянских живописцах, в колледже посетила одно занятие акварелью, однажды ей выписали антибиотики от пневмонии, а она забыла оплатить счет. У нее имелся штраф за превышение скорости. Абонемент в библиотеку. Водительские права. Она хранила фотографию дочерей в бумажнике.

– Знаю, ты не одобришь, – глаза Либби сияют то ли от предвкушения, то ли от азарта, – но как насчет того, чтобы подняться на чердак?

Чердак – его скрипучая дверь отворялась лишь в те редкие разы, когда отец шел расставить по углам мышеловки. Мыши – и перспектива наткнуться на других тварей, пострашнее, – напрочь отпугивали девочек от чердака.

Однако сегодня, вопреки ожиданиям, Сара соглашается:

– Давай.

Дверь заперта, но Либби известно, где отец прячет ключ. Створку слегка заклинило, но один мощный толчок – и она распахивается настежь.

Чердак оказывается меньше, чем думала Сара, и значительно светлей. Солнечный свет струится через пыльное овальное окно, в ярких лучах порхает моль. Пол усеян мышиным пометом. Вонь бьет в нос. Однако все жертвы не напрасны – неподалеку высится гора запечатанных коробок. Либби направляется к ним с победным видом кладоискателя.

Похоже, Сара видела эти коробки пару лет назад – когда Либби пододвигает к ней первую попавшуюся, она без удивления читает надпись, сделанную отцовской рукой. Заглавными буквами на картоне значится имя матери – МАРИ.

– Откуда ты узнала про коробки? – спрашивает Сара.

– Я уже поднималась наверх, – признается Либби.

Удивительно, как сестра умудрилась сохранить тайну в их тесном мирке, где в принципе сложно что-либо утаить.

– Но я их не открывала, – добавляет сестренка. Однако Сара не очень-то ей верит.

Кошки проскользнули в открытую дверь и с интересом принюхиваются. Вскоре Дейзи находит дохлую мышь в мышеловке.

– Давай вскроем их внизу, – предлагает Либби.

Они, словно воры, тщательно заметают следы. Перепачкавшись в пыли, аккуратно снимают скотч. Едва Сара отклеивает последнюю полоску, ее охватывает жгучее томление, как будто коробки способны дать ответ на терзающие их вопросы, как будто только они способны рассказать, какой была мама.

Первая коробка набита одеждой.

Мамины вещи, думает Сара, с благоговейным трепетом выкладывая их на диван.

– Вот его я помню! – Либби держит на свету зеленый свитер, рукава изъедены молью.

– Правда? – Саре отчаянно хочется вспомнить свитера, джинсы, однако истина такова – у нее они вызывают не больше эмоций, чем барахло из Армии спасения.

Либби раскладывает на полу находки: сарафаны, босоножки, пару черных керамических птичек с клеймом «Сделано в Португалии», но явно купленных в Америке – или нет? Одно девочки знают наверняка – мама прикасалась к этим вещам, поэтому они тоже жаждут к ним прикоснуться.

Немного волшебства таит в себе шкатулка с украшениями. Это бирюзовое ожерелье мама носила на груди, эти серебряные обручи – в ушах. Однако ожидания Сары не оправдываются. Бездушные предметы приносят разочарование.

Другое дело Либби. Взгляд у нее затуманился, мысли витают далеко.

Внимание Сары привлекает маленький черный бульдог, лакающий воду из сточной канавы. Что-то знакомое чудится в форме его головы, красном ошейнике.

– Эй, разве это не собака Акила? – восклицает Сара. Акил: при упоминании его имени ее всякий раз охватывает тайный трепет. Но сегодня к нему примешивается страх: почему пес бродит в полном одиночестве.

– Наверное, потерялся. – Либби прижимается носом к стеклу. Какое счастье, что сестренка снова с ней. – Бедняжка. Надо отвести его к хозяевам.

Сара моментально представляет реакцию отца:

– Нельзя так рисковать. Снаружи может быть опасно.

Она спешит в ванную. Ее по-прежнему одолевают месячные, но под конец Сара научилась справляться с ними при помощи полотенец, туалетной бумаги и постельного режима. При всей своей предусмотрительности отец не додумался запастись прокладками.

На выходе из ванной Сара слышит стук входной двери и характерное звяканье миски с водой о террасу. Либби заманила песика на задний двор.

Бульдог само дружелюбие и благодарность – как иначе трактовать влажный взгляд черных выпуклых глаз? Он жадно лакает из миски, словно не пил уже очень давно, брызги летят во все стороны, приземляются на голые ноги Либби. После он скалится во весь рот, выдавая подобие улыбки – только собаки горазды на такое.

Кошки выстроились у кухонного окна и ревниво скребут по стеклу, пока Либби треплет пса по загривку. Каштановые кудряшки сестры закрывают ему уши, когда пес норовит лизнуть ее прямо в губы. Этого у них не отнять: обоих роднит умение мгновенно проникаться симпатией.

Жетончик на ошейнике подтверждает первоначальную догадку: на нем выгравирована фамилия Акила и домашний адрес. Побрякушка, выполненная в форме косточки, смотрится для Сары совершенно дико, словно артефакт из другой эпохи, привет из параллельного мира. Если верить гравировке, песика зовут Чарли.

– Надо позвонить Акилу. – Сама мысль внушает радостное волнение. Но стоит Саре поднять трубку, как сердце начинает лихорадочно биться, язык прилипает к нёбу.

– Давай я. – Либби отнимает у сестры телефон.

У Акила длинные гудки. Никто не отвечает.

– Значит, сами отведем Чарли, – решает Либби.

Его дом всего в нескольких кварталах, но округу наводнили солдаты в камуфляже и тяжелых ботинках, винтовки вскинуты на плечо, по улицам громыхают похожие на танки грузовики.

– А вдруг нас заметят? – беспокоится Сара.

Солдаты запросто могут забрать двоих малолетних детей, живущих в зараженном доме.

Однако Либби уже сует босые ноги в белые ковбойские сапоги. Потом привязывает обрывок веревки к ошейнику, получается подобие поводка. Она точно идет, а Сара пусть остается, если хочет. В конце концов, приятно оказать такому милому мальчику небольшую услугу.

Они снова петляют по лесу, среди мертвых, высыхающих деревьев. Девочкам невдомек, какими эти леса были до засухи. Словно такова природа здешних краев, где каждое десятое дерево голым скелетом торчит на фоне тех, кто еще пытается выжить.

Девочек не покидает ощущение слежки. В шелесте крон чудятся шаги солдат, в порхании крыльев – зловещий шепот. Они стараются идти как можно быстрее.

Однако ни в лесу, ни на улицах, мелькающих среди стволов, им не попадается ни души. Иногда повисает такая тишина, как будто они одни в целом мире.

Сквозь деревья дом Акила выглядит вполне буднично: большие чистые окна, алые шторы, цветы в горшках на крыльце. Гараж открыт, внутри различаются сваленные в угол велосипеды и модель робота – научный проект Акила. У стены выстроились три чемодана – наверное, все, что они успели привезти из Египта, когда сбежали оттуда посреди ночи.

Сара вдруг цепенеет от смущения.

Только потом она вспомнит свет: фонарь на крыльце почему-то горит, люстра в столовой сияет как ночью.

Внезапно Чарли срывается с поводка и мчится в дом. В ту же секунду девочки замечают – входная дверь распахнута настежь.

– Ау? Есть кто дома? – зовет Либби.

У двери валяется рюкзак Акила, учебники разбросаны.

Девочки проводят в доме буквально минуту – достаточно, чтобы увидеть оставленный на столе ужин, полчища мух, перелетающих с супа на хлеб.

Чарли непрерывно лает.

– Надо уходить. – Не успев договорить, Сара замечает то, что должна была заметить с самого начала: неровную букву Х, намалеванную черной краской на входной двери.

Бедняга Акил: пережить один кошмар, чтобы угодить в другой. У Сары на глаза наворачиваются слезы.

– Эй, вы! – доносится гневный оклик из соседнего дома. Из окна второго этажа высовывается мужчина в маске для дайвинга. – А ну прочь отсюда!

Они мчатся через лес, под ногами хрустят шишки. Примолкший Чарли бежит следом, черная шерстка вся в пыли.

Девочки ныряют в калитку, но не успевают перевести дух, как вдруг Сару пронзает тревога.

– Что, если вирус осел на шерсти?

Они разматывают шланг, надевают перчатки, кофты с длинным рукавом, но напрочь забывают про маски. Поливая пса из распылителя, Сара старается держаться как можно дальше. Однако они совершенно не учитывают, сколько заразы налетит, когда Чарли начнет отряхиваться. Брызги попадают на грядки, на девочек. Теперь их черед принимать душ.

– Старайся не дышать, – советует Сара, пока пар наполняет ванную. Однако процесс затягивается, и девочки делают неминуемый вдох.

Они кормят кошек. Меняют лоток. Складывают и перекладывают мамины вещи.

Тем же днем по улице пробегает терьер, поводок волочится следом, цепляясь за изгороди. Либби подбирает и его.

Теперь у них на иждивении две собаки. Две собаки и пять кошек.

С верхней террасы квартал как будто вымер. Стоит затихнуть рокоту вертолета, как воцаряется странная тишина: ни урчания газонокосилки, ни воплей детворы, ни стука баскетбольных мячей на подъездных аллеях. Не скрипят автоматические ворота гаражей. Не хлопают дверцы автомобилей. Никто не спешит на пробежку. В опустевшем доме напротив сутки напролет мерцает телевизор. А где-то в недрах безмолвного города спит отец.

Но птицы продолжают петь. Белки роются в мусоре, который не вывозят неделями. В руинах сгоревшего дома медсестры поселилась стая бродячих котов.

В такие мгновения – ни до, ни после – Сара радуется грохоту внедорожника, живому доказательству, что они с Либби не одни.

Той ночью Сара засыпает в мамином свитере.

38

Во многих частях страны сохраняется скептицизм. Появляются хештеги #МистификацияСанта-Лоры.

Власти наверняка знают больше, чем говорят. Поэтому вокруг города выстраивают кордон – скрыть, что там происходит на самом деле.

Только солдаты не подлежат сомнению. В этом и суть – правительство просто ищет предлог, чтобы ввести военный режим. Разве не очевидно? Санта-Лора – лишь начало, пробный камень.

А если ситуация с вирусом – правда, сами виноваты. Возможно, это происки России или Северной Кореи. Какой-нибудь нервно-паралитический газ, распыленный вражеским дроном. Но ведь мы давно напрашивались. Сколько можно посылать истребители в разные точки мира и безнаказанно сбрасывать бомбы? Впрочем, вероятнее всего, власти только внушают, что мы под ударом.

Люди, очнитесь. Если вы верите в байки про Санту-Лору, заодно поверьте, что содержащийся в воде фтор полезен для зубов, а пассажирский лайнер действительно врезался в здание Пентагона одиннадцатого сентября.

Слышали последние сводки? Полторы тысячи случаев за шесть недель? Да перестаньте, ни одна инфекция не способна распространяться с такой скоростью.

39

Примерно тогда же Бену начинают сниться сны. Они обрушиваются стремительно. Стоит задремать хотя бы на пару минут, и сны тут как тут, прорывают шлюзы сознания. И неизменно – всегда – в центре этих снов, словно засевшая в голове мелодия, – Энни. Всякий раз она возвращается в мелочах, о которых Бен даже не подозревал: в стуке, с каким ее бальзам для губ катится по столешнице, в свежем аромате мыла, в том, как она отращивает ногти, пока те не начинают ломаться, поэтому они всегда неровные и разной длины. Временами Бен слышит ее шаги, звук слива в унитазе, вот она тихонько сплевывает в раковину, вот мурлычет себе под нос, но пение обрывается досадливым: «Зараза!», когда жена в очередной раз ударяется мизинцем о расшатанную паркетину.

Сны всегда заканчиваются одинаково – плачем голодного младенца.

Прогулки умиротворяют Грейс. Как, собственно, и Бена – все равно других занятий нет. Поэтому они гуляют два, три, четыре раза на дню. Это сосна, объясняет Бен, шагая по улице, а это сосновая шишка. Вот наши тени – твоя и моя, они растягиваются по мостовой, потому что солнце стоит низко в такое время года. Называется такое время осень. Вон люди на крыльце, говорит Бен со слезами на глазах, изнуренная женщина, повторяющая: «Нет, нас до сих пор не выпускают», – она зовется мамой. Мальчик рядом с ней – ее сын. Вот тротуар. Вот улица. Вот паутина. Скворечник. Автомобиль.

Но не для всего удается подобрать слова.

К примеру, как охарактеризовать мужчину в синем пластиковом комбинезоне, ползающего средь бела дня на четвереньках.

Бен замечает его за полквартала. Пальцы мужчины теребят капюшон, дергают за маску, движения порывистые, но бессмысленные. Паника чувствуется даже за сотню футов. Наконец мужчина срывает с головы капюшон. Под ним – совсем молоденький парнишка, взмокшие черные пряди прилипли ко лбу.

Он лихорадочно бормочет что-то нечленораздельное. Но больше всего настораживает взгляд – пустой, застывший.

Бен пятится. Руки машинально стискивают малютку, словно мышцы запястий живут отдельной жизнью и действуют еще до того, как разум успевает принять решение.

– Эй, вы в порядке? – окликает Бен.

Парень в комбинезоне не реагирует, не оборачивается. Вместо ответа он взбирается на капот припаркованного неподалеку «универсала». Ноги соскальзывают из-за бахил, надетых поверх обуви.

Кто-то из соседей припадает к окнам.

– Вы в порядке? – снова спрашивает Бен.

Наконец картина проясняется – юноша спит и ходит во сне. Неясно только, откуда он взялся. Может, один из врачей «скорой», брошенный товарищами на произвол судьбы?

Внезапно бормотание становится отчетливым и резко перерастает в крик:

– Я не умею плавать! – обращается он в пустоту. – Умоляю, помогите! Я не умею плавать.

Соседи толпятся на верандах, однако никто не торопится подойти – черствость, навеянная страхом.

Бен непременно протянул бы руку помощи, если бы не малышка, ее теплый затылок у него на груди. Ребенок многое упрощает. Задача Бена – увести ее подальше отсюда. Его единственный путь – домой.

По дороге он набирает 911. «Скорая» приедет, заверяют его, но ждать придется долго. Битый час Бен слушает иступленные вопли, пока меняет подгузник и вскрывает новую упаковку смеси.

Все это время Грейси смотрит на него в упор, словно понимает куда больше отца, и только в процессе ее взросления он начнет медленно постигать истину.

– Ему обязательно помогут, – твердит Бен, точно отвечая на безмолвный вопрос или оправдываясь. – Обязательно.

Включи Бен телевизор, он бы увидел, как вертолет транслирует все перемещения юноши в синем комбинезоне, пока тот петляет по улицам, скрывается в лесу и снова появляется уже босиком.

В отличие от миллионов телезрителей, Бен так и не узнает, что случится потом: как юноша выскочит наперерез разогнавшемуся внедорожнику. Однако даже за шесть кварталов Бен слышит скрип тормозов и звон разбитого стекла – слышит, но не подозревает, что парень в синем комбинезоне, волонтер из Теннесси, как впоследствии объявят на всю страну, погиб под исполинскими колесами джипа.

Сны: чем чаще, тем причудливее. Может, всему виной недосып. Одиночество. А может, он просто сходит с ума. Так или иначе, эти сны не назовешь нормальными. Они вбирают груз прожитых дней. Сложно объяснить, но ощущение, будто все это происходит наяву.

Сначала Бену снится прошлое: они с Энни в Нью-Йорке, на концерте, пьют ледяное пиво, танцуют, его рука лежит у нее на талии, реальные события, разворачивающиеся в ее комнате общежития, реальные прогулки по парку.

Однако ему не снится ни поездка в Италию, ни свадьба, не снятся любимые места: Венеция, Мехико, гамак в штате Мэн. Естественно, Бен грезит о ее теле – как же иначе! Но почему-то Энни не является ему в красивом зеленом платье, или с накрашенными губами, или с аккуратной укладкой на блестящих каштановых волосах. Нет, она появляется в спортивных брюках, в заляпанных очках. Вот она пьет пиво, развалившись в пижаме на старой виниловой софе в Бруклине, от смеха под вытертой футболкой проступают контуры груди. Вот она смотрит документальный фильм по ноутбуку. Еще Бену снятся сэндвичи с мороженым, которые Энни собрала в поездку – кто берет такие вещи в машину? – сладкие капли и крошки усеивают салон, даже спустя недели пальцы липнут к рулю.

Иногда ему снятся прежние ссоры и мелкие придирки: Энни никогда не моет посуду, не выносит мусор, вечно забывает купить туалетную бумагу и в самую жару боится включать расшатанный вентилятор под потолком. Впрочем, такие сны приносят удовлетворение, удовлетворение от того, как легко и просто решить все проблемы наутро – достаточно взять отвертку со стремянкой или быстренько сбегать в аптеку.

Бену больше не снится, как Энни уходит от него к научному руководителю. Напротив, она всегда рядом – верная, надежная, умиротворенная.

Временами Бен путает, где подлинные воспоминания, а где нет. Например, пресловутое мороженое-сэндвич.

– Мы его правда готовили? – спрашивает он, купая дочку в кухонной раковине, ее большие глазенки пустые, как у рыбы.

Он уже не помнит, куда они ехали с теми сэндвичами, на чьей машине, сколько им стукнуло на тот момент. А свадебная церемония посреди леса – такое действительно было?

– Кто тогда женился? – гадает Бен.

Может, это просто сон?

Но раз за разом крепнет ощущение, что все это отголоски далекого будущего.

Разумеется, Бен гонит от себя нелепую мысль. Чушь какая-то, бредятина. Бабушкины сказки, древние предания, о которых он иногда рассказывает студентам: там ангелы передают послания, ведьмы говорят загадками, а королей и принцев посещают призраки.

Возникают провалы в памяти. В трезвом уме Бен никогда бы не забыл вытащить столовые приборы из раковины прежде, чем купать в ней малютку.

Из мыльной воды, у самого бедра Грейси, всплывает зазубренное острие ножа. От ужаса Бену мерещится голос жены: «Какого хрена!»

Но разве этот случай или нечто подобное не являлось ему во снах?

Как говорится, первый признак галлюцинаций – неспособность отличать реальность от фантазий.

Однажды Бен выясняет то, что давно известно всему городу, – на двух единственных заправках кончилось топливо. Новая партия на подходе, твердят солдаты, но бензовозы не пропустят за кордон.

– Кто бы сомневался, – фыркает парень, стоящий впереди Бена в очереди на станцию. – Станут они создавать себе лишние проблемы! Еще разбежимся, чего доброго, а без бензина мы все в куче, как овцы в загоне.

Бену снится прекрасное солнечное утро. Они спят допоздна – немыслимая роскошь. Потом Энни отправляется за круассанами и клубникой. До обеда они валяются в постели: читают газеты, пьют кофе, лямка сорочки соскальзывает с ее плеча. «Чем займемся?» – Энни лениво потягивается, вопрос подразумевает, что они могут заняться чем угодно, чем только пожелают. Время – весь сон сводится к нему. У них появился неиссякаемый запас времени, бесчисленные часы, которые они вправе расходовать как угодно. Возникает блаженное, почти осязаемое чувство безделья.

Какая досада, что сон обрывается, вторая половина кровати пуста, но даже наяву Бена не покидает ощущение, что это дивное утро еще впереди.

Секунду спустя он вспоминает о том, чего ему так недоставало во сне, – о ребенке.

Его пронзает острое желание увидеть дочь. Проверить, все ли в порядке.

Добравшись до колыбельки, Бен замечает неладное. Одеяльце сбилось, накрыв девочку с головой. Дрожащими руками Бен приподнимает край, и его затапливает волна облегчения. Грейси жива-здорова, немного вспотела, но продолжает сладко спать. А вдруг она бы задохнулась? Вдруг бы он сам не очнулся ото сна?

Постепенно у него зреет совершенно дикое, нелепое предположение. Или наивная фантазия? Словно все эти сны сродни путешествию во времени, видениям из будущего.

Раньше ему такое и в голову бы не пришло. Бен никогда не призна́ется, как сильно он изменился после рождения дочери. Как много готов принять на веру – или наоборот? В свете последних событий так трудно отличить, где правда, а где нет. В конечном итоге самое невероятное уже свершилось – разве младенец не истинное чудо света? Разве не вера в чудо помогла убедиться, что в разбухшем животе Энни и впрямь поселилось человеческое существо? Разве малышка в первые секунды не напоминала выходца с другой планеты? «Criatura», – вспомнилось тогда Бену. Так испанцы называют новорожденных. Существо. Туловище младенца покрывали шелковистые волосики. Шерстка, восторгалась Энни. Пушок, определил доктор. У нашей девочки есть шерстка, любила повторять Энни, будто дочка явилась к ним из потустороннего мира. Только родившись на свет, она сразу умеет дышать. Хвататься за палец. Чем, как не телепатией, объяснить то, что даже сейчас, когда Бен с тревогой просыпается посреди ночи, Грейси дает о себе знать коротким обнадеживающим всхлипом? Разве после такого можно с уверенностью отрицать сверхъестественное?

Утром раздается странный капающий звук – Бен в недоумении смотрит, как кофе течет со столешницы на линолеум. Он включил кофеварку, хотя кувшин остался в мойке.

Бен подогревает бутылочку, попутно размышляя о своем сне, и мало-помалу начинает верить – да, он никогда не скажет об этом вслух, но вдруг, вдруг, подобно коллективному бессознательному или экстрасенсорике, – вдруг в снах ему действительно открывается будущее?

40

Мы часто путаем мечты с реальностью, надежду с обманом, лучший мир с тем, каков он есть на самом деле. Взять, к примеру, детей – нам и в голову не приходит, что мы можем их потерять.

Поэтому, когда Грейси не просыпается в положенное время, Бен даже не помышляет о беде. Девочка сладко спит и выглядит совершенно обычно: розовые щечки, толстые губки, веки слегка трепещут. Посапывая, она сучит ножками. Все вроде бы в порядке, кроме одного: как Бен ни старается, она не открывает глаза.

– Просыпайся. – Бен берет ее на руки, такую теплую. Даже во сне стоит протянуть ей палец, и она схватит его крохотными ладошками. – Просыпайся, кисуля. – Он щекочет ей пятки, теребит щеки, брызжет водой в лицо – безрезультатно.

Не важно, сколько раз Бен представлял себе эту сцену, – его худшие опасения сбылись и затмили собой все вокруг.

Невозможно, невыносимо передать, каково это – утратить смысл жизни.

Позже Бен десять раз придумает и продумает, как можно было уберечь малютку от несчастья: например, не выходить из дома, раньше уехать из города или прорваться через кордон. Пока же он бессильно опускается на колени, словно перед молитвой или мольбой.

– Пожалуйста, – бормочет он, касаясь ее груди, точно в ней сокрыт магический талисман. – Пожалуйста, очнись.

В такие мгновения время действительно замирает, и обусловлено это неврологическим процессом, неоднократно подтвержденным на практике: в шоковом состоянии мозг работает быстрее и впитывает больше информации. Скорость нейронов зашкаливает, поэтому первые секунды кажутся еще мучительнее, чем они есть на самом деле.

Впрочем, не суть. Некоторые истории нельзя передать иначе как банальной, старой как мир фразой: разбитое сердце.

41

Той ночью Сара вдруг просыпается.

Может, от скрипа калитки. Или от хруста гравия на подъездной аллее. Или от короткого покашливания у входной двери.

Впрочем, пока все это лишь домыслы, колеблющиеся на уровне подсознания. Наверняка известно лишь, что сон как рукой сняло.

Сара слышит только, как в темноте монотонно капает кран, тихонько возятся котята, и еще один медленный метроном – ровное дыхание сестры на соседней подушке. Комната прогрелась от тепла их тел, личико Либби отчетливо различается в лунном свете. Однако Сара не может отделаться от неприятного ощущения, будто она совсем одна, будто Либби нет рядом.

Все из-за дыхания – сестренка дышит чересчур медленно. На сей раз домыслы подкрепляются неопровержимым фактом – Либби действительно спит как убитая. Не проходит и десяти секунд, а Сара уже тычет сестру пальцем в бок.

Либби мгновенно просыпается.

– Сдурела?

Спросонья голос у нее хриплый и недовольный, но Саре он чудится дивной музыкой. В темноте часто забываешь, что по ночам тревога становится сильнее.

Либби поворачивается на другой бок и начинает похрапывать.

На электронном циферблате загорается полночь, веки у Сары смыкаются. Ей почти удается задремать, как вдруг котята разом поднимают головы. Четыре пары ушей трепещут в одном направлении, словно улавливают некий зловещий звук, пока неразличимый для девочек.

Следом раздается отчетливый звон разбитого стекла.

Сара вскакивает с постели. Коты носятся как оголтелые. Сара трясет Либби за плечи.

– Вставай, – шепчет она. – Кто-то залез к нам в дом.

Дому минула сотня лет. Половицы сотрясаются от каждого шага. Забившись в шкаф, девочки припадают ухом к вентиляционной решетке. Внизу определенно кто-то есть.

Либби придвигается вплотную, Сара ощущает теплое дыхание на своей щеке, ощущает, как сестренка дрожит мелкой дрожью.

Скрип половиц сменяется чавканьем по липкому линолеуму. Некто пробрался на кухню.

Дважды хлопает дверца холодильника. Снова шаги. Потом грохот, как будто опрокинули стол. На заднем дворе истошно лает Чарли.

– Может, папа вернулся? – с надеждой спрашивает Либби.

– Вряд ли.

Под скрип петель дверцы кухонных шкафов открываются и с треском захлопываются. Раздается скрежет. Звяканье посуды. За короткой передышкой следует леденящий кровь скрип ступенек. Некто взбирается по лестнице. Очень быстро.

Дверь в спальню распахивается. Цокая когтями по полу, коты бросаются врассыпную. В шкафу Либби до боли стискивает руку сестры, ногти впиваются в ладонь.

Снаружи выдвигаются и задвигаются ящики. Падают вещи. К погрому периодически примешивается треск помех, как в приемнике или по рации.

В памяти оживают зловещие картины, которые так часто рисовал отец: кто-то проник в дом с целью причинить им вред. А вдруг это правительство, как в любимом папином фильме? А вдруг они решили поубивать всех, чтобы остановить эпидемию?

Сара начинает всхлипывать. Либби зажимает ей рот ладонью.

В следующий миг створки шкафа открываются настежь.

В тусклом свете ночника Либби девочки различают мужской силуэт.

– Вы тут? – Голос мужчины звенит от страха. – Эй, ответьте.

Сестры молчат.

Они даже не представляют, как выглядят со стороны: две перепуганные девочки в ночных рубашках прижимаются друг к другу среди свитеров и пальто, одна рыдает, другая пытается спрятаться под крылом у сестры. Но вот в чем странность – мужчина смотрит на них, но не видит.

В глаза им бросаются его ноги – босые. Обнаженная грудь без рубашки.

Мужчина раздвигает вешалки с пальто точно шторы.

– Пожалуйста, – повторяет он, – пожалуйста, скажите, где вы?

Внезапно Сара узнает во взломщике соседа. Точно, это их сосед, профессор, у него еще младенец. Просто камень с души, ведь этот человек тоже отец, а родители всегда заботятся о детях, даже о чужих.

В следующую секунду Сара замечает кровь. Руки соседа кровоточат, босые ноги усеяны битым стеклом.

– Где моя дочь? Куда подевалась моя девочка?

Пугает его взгляд – пустой, невидящий, как у сомнамбулы.

Снова помехи. Сосед подносит к уху какой-то прибор. Радионяня. Из динамика доносится шипение – будто на старых аудиозаписях, будто на радио пропал сигнал. Новая волна звуков, но никаких признаков младенца.

Профессор исчезает столь же внезапно, как и появился.

Он не вскрикивает, не вздрагивает, ступая по битому стеклу. Однако ему не суждено добраться до дома. С чердачной площадки девочки наблюдают, как он кулем падает на крыльцо.

Либби торопится накрыть его одеялом. Сара вызывает полицию. «Скорая» приезжает лишь в полдень. Спасатели в глухих комбинезонах надолго скрываются в доме, а после выводят на фасаде букву Х. Если они и забрали младенца, сестры этого не заметили.

Наутро выясняется, что, помимо всего прочего, сосед разбил керамических птичек, купленных мамой в Португалии. Осколки валяются на полу. Либби тщетно пытается их склеить. Однако время движется лишь в одном направлении. Не всякую разбитую чашку удается склеить.

Той ночью Сара снова просыпается, объятая дурным предчувствием. Вторая половина кровати пустует. Либби нет. Сара лихорадочно нашаривает выключатель и обнаруживает Либби, распростершуюся на полу без движения. Но хуже всего – ее карие глаза широко открыты.

На долгих пять секунд Сара осознает, что осталась одна в целом мире. Только мертвые способны лежать не шелохнувшись.

Внезапно с губ сестры срывается невнятное бормотание, точно она разговаривает во сне. Как позже выяснится, такое поведение свойственно юным жертвам вируса.

Сара принимается тормошить сестру, сначала ласково:

– Проснись.

Но чем дальше, тем больше она понимает: самое страшное, чего она так боялась неделями, случилось – сон забрал Либби.

42

Они берут Либби на руки, эти двое, парень и девушка в толстовках с логотипом колледжа. Оба чувствуют себя как рыба в воде. На них белые маски и зеленые перчатки.

– Я всю ночь звонила в девять-один-один. – Голос Сары дрожит от невыразимой благодарности, граничащей с любовью. – Звоню, звоню, а они не едут.

– Не хватает машин, – объясняет парень. Он поднимает Либби с пола, где та пролежала весь день.

Либби – босая, в зеленой пижаме, на щеках отпечатались следы от бугристой половицы. Губы уже начали трескаться.

– Вы здесь совсем одни? – сквозь маску спрашивает студентка.

Сара с трудом подавляет порыв извиниться перед помощниками за хлопоты.

Парень держит Либби, словно молодой отец: бережно, скованно, на вытянутых руках, как реликвию, которая в любой момент может разбиться.

Однако неловкость никак не сказывается на его темпе: студент быстро сбегает по лестнице, худые ноги в кроссовках отмеривают длинные шаги. В мгновение ока он минует гостиную и толкает входную дверь.

– Больница переполнена, – говорит он, окидывая взглядом окрестности. – Надо отнести ее в студгородок.

Маска сползает ему на подбородок. Девушка ласковыми движениями поправляет резинки. Однако парню не терпится.

– Пойдет, – бурчит он и отворачивается.

– Обувайся, – обращается девушка к Саре.

– Еще чего! – взбрыкивает ее спутник. – Пусть остается. С ней выйдет дольше.

Взгляды студентов скрещиваются в безмолвном споре. Девушка побеждает.

Она протягивает Саре новую пару зеленых перчаток.

– Надевай.

Перчатки ей велики, однако Сара безропотно подчиняется, готовая сделать все, что они скажут.

Троица пускается в путь. Парнишка несет Либби.

В небе оглушительно стрекочут вертолеты, но улицы пустынны. Изредка доносится чей-то голос, мелькает силуэт в окне. Однако кругом ни души – только солнце, лес, птицы в кронах, неуловимый шорох сосновых игл на ветру.

Декабрь выдался теплый, но порыв ветра заставляет вспомнить, что Сара выскочила из дома в одной фланелевой сорочке и босоножках.

Голова Либби мотается из стороны в сторону, веки трепещут – даже сейчас она продолжает видеть свой загадочный сон. Так страшно осознавать неумолимую истину – нельзя проникнуть в чужое сознание, даже рассудок родной сестры оказывается за семью печатями.

Дверь в дом Гарибальди стоит настежь – и никаких следов Гарибальди. Под потолком носится птица.

Отец был прав от начала до конца.

Из-за поворота выруливает «скорая», и девушка машет рукой. Но врачи в защитных очках и цельных комбинезонах только качают головой через лобовое стекло.

– Нам некуда. Машина битком.

Едва «скорая» растворяется вдали, у Сары сдавливает грудь. Дыхание перехватывает. Близкая к обмороку, она сгибается пополам прямо посреди дороги. Чья-то рука гладит ее по спине.

– Когда ты в последний раз ела? – спрашивает студентка.

На нервной почве Сара совсем забыла про еду. И про воду. Только сейчас она понимает, как пересохло во рту.

– Теряем время, – ворчит юноша. – Ее сестра – вот кому действительно нужна помощь.

– Возьми. – Девушка лезет в карман толстовки.

Пара глотков воды и энергетический батончик возвращают Сару к жизни. А может, причина в необыкновенной заботе.

Мимо проносится внедорожник. Пробегает полицейский.

Юноша поудобнее перекладывает Либби, теперь ее голова покоится у него на плече, волосы касаются шеи – ни дать ни взять младенец на руках у отца. У юноши снова слетает маска, спутница норовит поправить ее, однако он досадливо машет головой.

– Некогда.

Девушка явно хочет возразить, но вместо этого вливает пару капель воды в рот Либби. Та кашляет, прозрачные струйки стекают по подбородку.

– Ей нужна капельница, – произносит юноша.

Внезапно девушка берет Сару за руку. Поначалу ей немного не по себе, – в конце концов, она уже взрослая, а прикосновение латекса усугубляет неловкость. Однако всего через пару кварталов задумка перестает казаться такой уж нелепой.

У ворот кампуса собралась толпа, и Сара с горечью вспоминает, что она не единственная, кто нуждается в помощи.

Издалека они похожи на мертвецов – эти люди на руках у других людей. Головы свесились, шеи обнажены. Руки болтаются точно плети. Но хуже всего те, кто распростерся на земле: они лежат навзничь на тротуарах, ничком в траве. Кто они, как сюда попали? Столько вопросов – и ни одного ответа. В толпе мелькают синие комбинезоны медперсонала и волонтеров – редкие песчинки в море страждущих.

Медленно, непозволительно медленно пострадавших заносят на территорию городка и размещают в белых палатках, оккупировавших газоны. В небе назойливыми, бестолковыми мухами жужжат вертолеты.

Сотрудник в синем комбинезоне раздает перчатки. Второй методично обрызгивает территорию и ноги собравшихся прозрачной жидкостью – очевидно, хлоркой.

Сару охватывает дикая тоска по отцу – как узнать, где он сейчас?

На тротуаре громко храпит толстяк, огромный живот торчит из-под рубашки. Такого попробуй поднять. Он кажется невероятно одиноким, больно смотреть. А может, лихорадочно думает Сара, его семья отлучилась по срочному делу и вот-вот вернется. Или его супруга отправилась на поиски туалета и задержалась. Четверо в синих комбинезонах пытаются погрузить толстяка на носилки. В воздухе разливается запах мочи.

По толпе проносится слух об эвакуации. Якобы автобусы уже на подходе.

Однако паренек настроен скептически.

– С чего бы им эвакуировать народ сейчас? По-моему, все как раз наоборот.

Саре же чудится, что они одни в целом мире, городов больше не осталось. Бывают такие ощущения – вроде бы правда, а вроде и нет, но все равно веришь.

Многие начинают терять терпение.

– Совести у вас нет! – кричит какой-то мужчина солдатам. – Нет совести!

На островке зелени между дорогой и тротуаром распростерлась женщина с маленьким мальчиком, оба без сознания. К костюмчику мальчика приколота бумажка с именами и номерами телефонов. Интересно, кто позаботился о записке, гадает Сара, но спросить не у кого. На лицо женщины садится пчела, студентка сгоняет ее ладонью.

На заборе, опоясывающем студгородок, развешаны ботинки и костюмы – зловещая партия чистого белья сушится на солнце. Издалека доносится запах гари.

– Сжигают маски и перчатки, – поясняет паренек.

Они оставляют Либби на попечение Сары, а сами спешат на подмогу. Раздают воду.

Либби устроилась на траве, голова покоится у сестры на коленях. Сара стискивает ее ладошку.

Либби бормочет что-то невнятное, Саре не удается расшифровать ни слова. Возможно, узникам Морфея повезло больше, чем тем, кто вынужден бодрствовать. Сара смачивает водой губы сестры.

Паренек надолго исчезает из виду и возвращается вместе с двумя «синими комбинезонами» – забрать женщину с мальчиком. «А как же Либби?» – волнуется Сара, однако спросить не решается. Непонятно, по какому принципу тут оказывают помощь и есть ли этот принцип вообще. Тем временем женщину с мальчиком кладут на носилки – ребенка планируют уносить первым.

– А можно их не разделять? – хлопочет студентка. – Он ведь совсем кроха.

«Синий комбинезон» опрыскивает траву там, где лежали два бесчувственных тела.

Парнишка протягивает Саре кусочек картона, вроде листка для заметок, но с прикрепленной тесьмой.

– Запиши имя и фамилию сестры.

Сара покорно выводит буквы, ощущая новый прилив грусти. Паренек привязывает бирку к запястью Либби и снова исчезает.

Внезапно Сара замечает в толпе знакомое лицо – свою учительницу актерского мастерства, миссис Кэмпбелл. Так странно видеть ее за пределами класса, и вдвойне странно наблюдать застывшее в ее взгляде отчаяние. На руках миссис Кэмпбелл держит мужчину в майке, узкие плечи задрапированы одеялом. Сара узнает спящего – это их учитель математики мистер Гутьеррес. По неведомой причине Сара притворяется, что не заметила обоих.

Студентка спешит проведать Сару. Гладит ее по руке. В прежние времена Сара жутко робела бы перед Мэй с ее копной густых волос, тесной дружбой с пареньком и потрясающей уверенностью в своих силах. Однако теперь все это утратило смысл. Значение имеет лишь тихое дыхание сестры и тепло дружеского рукопожатия.

Паренек нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

– Идем. У нас куча дел поважнее.

– Это тоже важно. – Девушка не трогается с места и остается сидеть рядом с Сарой.

Тепло ее руки согревает девочку до самого вечера – до того момента, когда много часов спустя, отчаявшись дождаться медработников, ее спутники сами заносят Либби в ворота кампуса. Мэй провожает Сару до дома, где той предстоит спать в одиночестве, свернувшись клубочком на постели сестры. Студентка клятвенно обещает навестить ее чуть позже, но время идет. Наступает утро. А Мэй не возвращается.

43

Самых юных пациентов размещают на втором этаже студенческой библиотеки.

Здесь, в импровизированном педиатрическом отделении, они крепко спят в своих маечках с котятами и балетных юбочках. К розовым щечкам приклеены трубки катетеров. Из-под рукавов пижамы с пожарными машинами выглядывают капельницы. Кто-то спит в обнимку с мягкими игрушками, принесенными бог знает кем: вытертый слоненок, потрепанный зайка, пластмассовый пупс. К кофточкам и пижамкам пришпилены записки с именами, номером телефона и отчаянным «Пожалуйста, помогите». Некоторые, подобно Либби, спят, приоткрыв глаза, животики мерно вздымаются и опускаются.

Возможно, их родители тоже дремлют – в больнице или на других этажах библиотеки, в палатках, заполонивших студенческий город. А может, их сон оборвался. Так или иначе, родителей нет рядом.

Сдвинутые к стенам книжные шкафы высятся над койками, пока врачи и медсестры в синих комбинезонах проверяют показатели жизнедеятельности.

В библиотеке царит атмосфера святилища. Благоговейную тишину нарушает лишь негромкое сопение, короткое покашливание и монотонный гул мониторов, отслеживающих работу крохотных сердец.

Не обходится и без накладок. Всегда есть те, кто пренебрегает защитной экипировкой в полном объеме – то ли по недосмотру, то ли по неразумению, то ли из-за нехватки комплектов. Волонтеры вносят детей, прикрытые только маской и перчатками, восемьдесят процентов кожи подвергаются риску заражения.

Именно так Мэтью и Мэй вторгаются в святыню, отчаявшись дождаться докторов для Либби, они минуют двойные створки и торопливо взбегают по лестнице, невольно нарушив последнее незыблемое правило – держаться подальше от палат.

– Идем, – шепчет Мэй, когда они оставляют девочку на попечение медсестры.

Однако Мэтью колеблется, завороженный зрелищем: сотня спящих детей и всего горстка врачей и медсестер. Необъятное поле деятельности. Парень мгновенно загорается желанием помочь.

– Уходим, – торопит Мэй.

Однако вместо выхода Мэтью направляется к ближайшей койке, на которой спит мальчик. У него слетела капельница. Поправить – минутное дело, просто никто не замечает.

Мэй пробивает холодный пот.

– Идем.

Мэтью не двигается с места, несмотря на возмущение персонала.

– Тогда я уйду одна, – грозит Мэй.

– Ради бога.

Очутившись на свежем воздухе, под солнцем, она испытывает облегчение пополам с чувством вины. Иногда этот отважный, вспыльчивый мальчишка ее бесит – какой прок, если они оба заболеют?

Только глубокой ночью Мэтью возвращается в их палатку во дворе. Мэй просыпается от визга застежки-молнии.

– Пожалуйста, больше никогда так не делай.

Мэтью не слушает, энергия бьет из него ключом – наконец-то ему удалось внести свою лепту в великую миссию.

– Представь, сколько этим детям еще предстоит прожить, – говорит он. – Жизнь ребенка ценнее жизни взрослого.

– У нас нет ни специальных масок, ни костюмов, ни должных навыков, – пробует образумить его Мэй.

Мэтью с тяжелым вздохом устраивается рядом. В палатке повисает тяжелое молчание.

– По-моему, ты слишком ко мне привязалась, – заявляет Мэтью.

В горле моментально встает комок. Поразительно, насколько сокровенные чувства близки к поверхности.

– А ты ко мне нет? – Мэй берет его за руку, но Мэтью высвобождается.

– Представь ситуацию. – Судя по тону, он хочет задать ей очередную задачку, абстрактный пример, почерпнутый из философских книг. До чего утомительными бывают эти бесконечные диалоги о нравственности, каждодневные логические рассуждения – особенно по ночам.

– Допустим, я тону, а рядом тонут двое незнакомцев. Кого ты спасешь? Меня или их?

– Сам как думаешь? – спрашивает Мэй.

Ясно, к чему он клонит, но оправдать его надежды значит солгать. Разумеется, она спасет его, без вариантов. За все это время Мэй не осмелилась сказать «люблю», хотя другого слова не подобрать.

– Неправильный выбор, – констатирует Мэтью.

Снаружи нарастает вой сирен, красные отблески мигалок озаряют лицо.

– Две жизни всегда ценнее одной, пусть даже речь идет о жизни знакомого человека, – припечатывает Мэтью.

– Ты не просто знакомый, – парирует Мэй, уязвленная его холодностью. – Хочешь сказать, ты бы меня не спас?

– Да пойми, любовь – совершенно безнравственное чувство, поэтому я в нее не верю.

Фраза звучит как пощечина, лишнее напоминание, что они знакомы всего пару недель. Словно земля уходит из-под ног.

Мэтью продолжает сыпать примерами, но Мэй не слушает. К счастью, во мраке палатки не видно ее слез. Однако они текут ручьем. Долго их не скроешь. Неужели она совсем не знает этого парнишку, который не торопится с утешениями, даже когда она начинает всхлипывать?

– Вот об этом я и толкую, – вздыхает Мэтью. – Ты слишком прикипела.

Мэй охватывает невыносимая тоска по родителям, смутное воспоминание из одинокого детства: родные хотя бы о ней беспокоились.

– Почему ты такой жестокий? – спрашивает Мэй сквозь слезы.

Вместо ответа Мэтью расстегивает молнию палатки.

– Ты так и не поняла.

Он спешит прочь, словно мечтает поскорее избавиться от нее, освободиться. Взметая сухие листья, Мэтью растворяется в ночи, Мэй остается наедине с пением сверчков, отдаленным рокотом вертолетов и болью в сердце.

Предоставленная сама себе, она рыдает навзрыд. Думает позвонить родителям, но не решается набрать номер. Осознание пронзительного одиночества сменяется вялым оцепенением.

Постепенно Мэй погружается в сон или в дрему.

В следующий миг возникает странное чувство – в палатке есть кто-то еще.

– Мэтью? – говорит или силится сказать девушка.

Нет, не он. В темноте вырисовывается смутная фигура. Человеческое и одновременно потустороннее существо взбирается ей на грудь. Давит всем весом. Прижимает руки к полу.

Мэй пробует закричать, но с губ не срывается ни звука. Горло перехватывает.

Она точно парализована, не в силах шевельнуться.

От невыносимой тяжести все мысли улетучиваются, но где-то на задворках сознания вспыхивает искорка страшной догадки: болезнь. Возможно, она начинается именно с этого.

44

Сначала она ощущает прикосновения Мэтью, когда тот поднимает ее с постели. Слышит гулкий голос, зовущий ее по имени. «Мэй, очнись. Просыпайся». Меняется освещение. Ветерок холодит кожу. Он выносит ее во двор.

Мэй представляла сон совершенно иначе – кромешным мраком, а не сумерками, куда проникают отголоски окружающего мира.

Мэтью наверняка понесет ее в кампус, как и прочих узников Морфея. Однако на сей раз уже не чьи-то, а ее руки болтаются как плети. Ее голова запрокидывается, а волосы падают на лицо.

Хотя глаза Мэй плотно закрыты, она продолжает видеть – видеть не глядя, без необходимости смотреть. Она хорошо знает, как блестит на солнце потрескавшийся тротуар. Помнит очертания гор на фоне безоблачного неба. Резкий аромат эвкалипта воскрешает в памяти раскидистое дерево.

А главное – ничто не может затмить удовольствия от близости Мэтью, его заботы и участия.

Наконец они добираются до колледжа, Мэй безвольной куклой лежит на руках. Прохлада старых зданий, гул голосов, запах хлорки.

– Давно она спит? – невнятно, как сквозь маску, интересуется кто-то официальным тоном.

Мэй охватывает паника. «Я все слышу», – силится сказать она, но тщетно. «Я здесь», – бьется в голове, однако с губ не слетает ни звука.

– Не знаю, – сбивчиво отвечает Мэтью, с трудом переводя дыхание. Впервые Мэй улавливает в его голосе страх. – Часов двенадцать, если не больше.

Голыми, незащищенными пальцами он убирает волосы с ее лица. Его доброта электрическим разрядом проникает в самое сердце.

После – прикосновение ледяного кругляшка стетоскопа к груди, матрас, обволакивающий тело.

Мэй решает предпринять новую попытку докричаться до врачей чуть погодя, когда схлынет невыносимая усталость.

Странное ощущение, как будто она лежит в окружении старых книг. Может, Мэй сквозь сон уловила затхлый аромат, сочащийся с потрепанных страниц? Или различила обрывки фраз: якобы ее разместили в библиотеке, этажом ниже педиатрии.

В памяти возникают провалы. Мэй теряет счет времени. Общая картина распадается на разрозненные детали, никак не связанные между собой.

В какой-то момент в голове всплывает давняя история, почерпнутая из книги, или из кино, или из статьи, прочитанной много лет назад, – история о человеке, которого парализовало после аварии. Паралитика считали овощем, однако в действительности его мозг продолжал функционировать. Никто не догадывался, что человек по-прежнему мыслил, существовал, испытывал тягу к общению – и так на протяжении многих лет. Запертый в собственном теле, называли его в источнике.

Страх волной обрушивается на Мэй. Сумеет ли Мэтью почувствовать? Не потому ли в самые отчаянные минуты он возвращается и ласково сжимает ее пальцы?

Периодически на нее нисходит неземное спокойствие, все вокруг кажется белым и далеким, точно лишенным причины и следствия.

В горле наверняка торчит питательная трубка – куда без нее. Однако боли нет. Руки не слушаются, поэтому Мэй избавлена от искушения коснуться пластикового катетера, приклеенного к щеке.

Иногда она ощущает вялое движение ног, неподвластное ее воле, – они колышутся, словно тростник в слабом течении реки.

Иногда Мэй переносится в детство – маленькой девочкой гуляет с родителями по пляжу, помогает бабушке на кухне, а та рассказывает ей сказки на малопонятном китайском языке. Иногда Мэй сама превращается в бабушку, которая пересказывает те же истории уже своим внукам.

Она различает отголоски других узников Морфея: храп, ровное дыхание, стоны и крики – отзвуки кошмаров и сладких грез. Симфонию сна разбавляет скрип пластиковых комбинезонов, скрежет и грохот тележек по деревянному полу, треск вертолетов вдали.

А над всем этим витает аромат старых книг – незыблемый, как почва, корни, как деревья в их первозданном виде. Может, она вовсе не в библиотеке, а на тенистой поляне. Спит в неизлечимо больном лесу.

Приезжает мама. Какая неожиданность – и счастье! – слышать ее голос. «Как ты сюда попала?» – порывается спросить Мэй, но слова не идут.

– Что у нее с глазами? – неустанно повторяет мать. – Почему у нее такие глаза?

Мэй боится, не деформировались ли глаза во сне – выпучились или, наоборот, ввалились. Она пробует их открыть и с ужасом понимает: кожа на веках отросла и свисает складками.

Новое открытие – мамы нет рядом. Разумеется, откуда ей тут взяться? Она в телефоне – кто-то наверняка поднес трубку ей к уху. А может, мама говорит по громкой связи, именно поэтому у нее такой трескучий голос. Или по радио. Или с экрана телевизора у противоположной стены. А может, ее слова передаются по глубинному каналу – через сознание или кровь.

– Почему она так стонет? – твердит мама. – Вдруг она пытается что-то сказать?

Ночью – по крайней мере, по ощущениям сейчас именно ночь – Мэтью шепчет ей на ухо «прости».

Фраза сродни признанию в любви. Мэй уверена, что сумеет ответить, только не словами, а мыслями или через ритмичное дыхание – тайный код, разгадать который под силу лишь Мэтью.

Той же ночью или на следующую, если не среди бела дня, Мэтью ложится рядом и спит до тех пор, пока Мэй не осознает главный, единственный непреложный факт – его близость.

45

У мозга нет единого участка, который отслеживал бы ход времени. В здравом уме хронологическая система на редкость расплывчата, туманна и способна деформироваться под воздействием различных факторов, будь то любовь, горе или молодость. В зависимости от нашего состояния время может замедляться или нестись с бешеной скоростью. Разные дни протекают по-разному.

Однако отдельные участки тела отмеряют время с хирургической точностью. На заре жизни мы развиваемся в неизменном, заданном природой темпе.

Поэтому на седьмой неделе сна в утробе Ребекки вырастают по десять пальчиков на руках и на ногах. Крохотные ноздри преобразуются в нос. Формируются веки. Череп еще прозрачный, как медуза, однако внутри уже появляются зачатки мозга. Вскоре начнут развиваться детородные органы. Яичники наполнятся яйцеклетками, которые, если девочка выживет, останутся в организме до конца ее дней.

В палате стоит мертвая тишина. Лишь изредка Ребекка ворочается на подушке, веки дрожат, зрачки бегают, увлеченно наблюдая какой-то сон.

Однако внутри у нее подернутые пушком конечности готовы прийти в движение. Начнут сгибаться ручки. Колени. Ладошки будут сводиться и разводиться в стороны. Большой палец будет периодически перекочевывать в рот. Каждую минуту станут рождаться миллионы нейронов.

Через анализ крови врачи наконец узнаю́т тайну Ребекки. Медики удивлены и встревожены одновременно. Неизвестно, как вирус воздействует на плод и удастся ли добиться его нормального, полноценного развития. С тех пор медсестры относятся к Ребекке с удвоенной заботой.

Пока беременная спит, пока сменяется персонал и караульные на посту, пока мир, затаив дыхание, следит за событиями в Санта-Лоре, будущий человечек растет в положенном темпе, любой прогресс – сродни безмолвному тиканью самых точных часов на свете.

46

Новость разлетается мгновенно. На первых порах ее принимают за выдумку. Слишком неожиданный, внезапный поворот на фоне предыдущих событий. Спустя семь недель в подобное верится с трудом. Однако истина не подлежит сомнению: один из узников Морфея – второй за все время эпидемии – проснулся.

Сначала медсестра думает, что ошиблась. Пластик защитной маски затрудняет обзор. Но пристальный взгляд, брошенный на мужчину в углу, через четыре ряда, подтверждает догадку: его глаза широко открыты. И дело не только в глазах. Мужчина ворочается на кровати, его движения более осмысленные и целенаправленные, нежели у других спящих. Он крутит головой. Озирается.

Его койку в числе прочих двухсот разместили в столовой колледжа. На каждой кровати по пациенту. У каждого изголовья по капельнице. Зрелище, когда один из спящих внезапно садится, сродни фильму ужасов про оживших мертвецов.

В ранних отчетах не упоминают реакцию медсестры – та испугалась до чертиков, сама не понимая почему.

Мужчина начинает говорить.

Вопреки привычным стонам и бормотанию, звучит внятная человеческая речь. Как дико слышать охрипший ото сна голос, но первая фраза выходит ясной и членораздельной.

– Эй? Эй, кто-нибудь? – зовет мужчина.

Он приподнимается. Вертит шеей. Срывает с тела провода. Машет перед собой руками, точно слепой; отчасти так и есть, его очки благополучно затерялись в недрах помещения.

Нового Лазаря окружает толпа медсестер в желтых комбинезонах и гортексных ботинках.

Инфекционная болезнь, твердят они, вы подхватили инфекционную болезнь. Сложно сказать, слышит ли он приглушенную масками речь. Понимает ли хоть слово. Бледно-зеленые глаза отсутствующе глядят на медсестер.

Позже, делясь впечатлениями, медсестры сойдутся на том, что их диалог напоминал беседу с каким-нибудь иностранцем.

Мужчина принимается тараторить, глотает слова, многие фразы не разобрать. Еще он кричит. Кричит что-то про пожар.

– Его потушили? – надрывается он. – Потушили или нет?

– Вы очень долго спали, – объясняют ему.

– Но пожар был! – не унимается мужчина. – В библиотеке. Все здание в огне!

Он орет до хрипоты, но узники Морфея на соседних койках продолжают мирно спать.

Мужчина просит пить.

– Умоляю, воды! – корчится он, дергая себя за бороду. – Я умираю от жажды.

Он глушит стакан за стаканом, пока вода не лезет обратно и не выплескивается на прорезиненные ботинки медсестер, словно организм в какой-то момент предпочел худший расклад разительной перемене.

– Пожар! – снова заводится «Лазарь». – Библиотека полыхает!

Медсестры кивают как заведенные. Они волонтеры, приехали из других штатов, поскольку почти весь местный персонал пал жертвой вируса. Их единый порыв – успокоить несчастного, однако тот не успокаивается.

– Мои девочки! – кричит он. – Где они?

В его карте нет данных о родственниках. Возможно, девочки, как и пожар, – лишь часть глубокого, непостижимого сна.

Мужчина просит бумагу и ручку. Следующие несколько часов он пишет с такой скоростью и одержимостью, будто сама смерть гонится за ним по пятам.

При виде записки Кэтрин испытывает настоящее потрясение: после стольких недель, проведенных в карантине, ее срочно вызывают в студгородок как одного из немногих бодрствующих психиатров и как единственную, кто присутствовал при пробуждении первого пациента. Его безжизненное тело до сих пор стоит перед глазами.

В сопровождении двух солдат Кэтрин минует три квартала, отделяющие госпиталь от здания столовой. Первая вылазка спустя месяц вынужденного заточения. Погода переменилась. Декабрь. Палые листья кружат над пустынной мостовой, здесь, в горах, смена времен года ощутимее, чем в Лос-Анджелесе, где дочурку Кэтрин – хвала небесам! – выпустили из карантина и перепоручили заботам бабушки.

В разлуке дочка научилась считать до двадцати и самостоятельно надевать футболку. Как видно из ночных видеозвонков, ее челка отросла чуть ли не до середины носа.

Пациента переводят из общей палаты в отдельный бокс в столовой, там Кэтрин и застает его корпящим над дневником. Памятуя об инциденте с парнишкой, она решает действовать осторожно.

– Можете примерно сказать, сколько вы проспали? – спрашивает она, приблизившись к подопечному.

Тот медлит с ответом. Смотрит куда-то вдаль, словно силится разглядеть что-то на необъятных просторах, запечатлевшихся в памяти. Прямо как первый паренек, проносится у Кэтрин, внутренний мир тоже занимал его больше, чем внешний.

Во взгляде мужчины вдруг вспыхивает подозрение:

– Вы не имеете права держать меня здесь. Не имеете права, слышите?!

– Вы дезориентированы, это нормально, – убеждает Кэтрин сквозь маску.

Людям, вышедшим из комы, зачастую чудится, что они провели без сознания всего ничего – буквально пару часов, максимум сутки. Истина грозит нанести им серьезную травму.

Кэтрин подмечает у мужчины необычные симптомы, которые отсутствовали у его предшественника: палифразию, повторение определенных фраз, и тенденцию повышать голос – мегафонию, как определяют ее в учебниках. Однако сам пациент находится в блаженном неведении относительно обоих симптомов, его восприятие окружающей действительности не вписывается в обычные рамки.

– Я не буду отвечать на ваши вопросы, – заявляет он и до самой ночи не раскрывает рта.

Лишь поздно вечером Кэтрин обнаруживает третью странность: буквы в дневнике совсем крохотные, едва различимые невооруженным глазом. Из того, что ей удается прочесть, в тексте преобладают сомнения, заблуждения, а главное, стойкая уверенность, что автор провел во сне не пять недель, а намного больше.

47

Шесть утра. Лай собак во дворе, звяканье дверной цепочки.

На третьем этаже пустого дома Сара цепенеет от страха, опасаясь, что малейшее движение выдаст ее присутствие. Накануне она снова легла спать в мамином свитере.

Топот шагов. Дребезжание боковой двери.

Собаки захлебываются лаем – Сара не знает многих по именам. Либби подобрала их с улицы, голодных, бесприютных, но хвала Господу за их преданность и оглушительный гвалт.

Скрежет металла по дереву. Что-то волокут по расшатанным половицам крыльца.

Сара взывает к сестре, как к молитве. Здесь, во мраке спальни, среди кукол, которых они с Либби считали волшебными, говорящими, Сара почти уверовала, будто схожая магия способна вернуть сестренку, где бы та ни спала.

Она на цыпочках крадется к окну. Дрожащими руками приподнимает краешек занавески.

Тревога передается котятам. Самые маленькие носятся как угорелые, те, кто постарше, забились под кровать.

Сквозь щели в досках Сара различает в предрассветной мгле мужчину, взобравшегося на мусорный бак. На сей раз это не сосед. Незнакомец пробует вскарабкаться на подоконник второго этажа.

Собаки продолжают выть, мужчина велит им замолчать – и Сара узнает его, узнает по голосу.

Человек, который явился, точно посторонний, точно вор, на самом деле ее папа.

Сару затапливает волна облегчения. Разумеется, как же иначе. Папа снова сидит за столом, живой и бодрствующий.

Как заведенный повторяет ее имя.

– Слава богу! Слава богу! – твердит он. На лице застыло невиданное прежде выражение запальчивого умиротворения. – Прости, не хотел тебя пугать. – Папа тяжело дышит, череп обрит, бороды нет и в помине.

На первых порах он отмалчивается, вроде нечего сказать. Как будто спустя пять недель он просто очнулся и пришел домой.

– Ума не приложу, куда подевался мой ключ? Ты не в курсе?

Мертвенно-бледный, отец щурится сквозь стекла одолженных очков. Он сильно похудел, зеленая футболка с чужого плеча болтается на нем как на вешалке. И все-таки это он. Папа. Именно его руки опираются на кухонный стол, его татуировки выделяются на коже: затейливый волк с желтыми глазами, огромный черный паук на локте, поблекшее имя матери девочек на предплечье, рядом – даты рождения обеих дочерей. Сара сознательно проводит мысленную опись каждой мелочи, каждой клеточки его тела, поскольку что-то в отце неуловимо переменилось.

– Не помнишь, куда подевался мой ключ? – снова спрашивает он.

Его ногти сильно отросли и успели обломаться по краям, на больших пальцах и вовсе загибаются трубочкой.

– Что с твоими волосами? С бородой? – допытывается Сара.

– Не знаю, – отвечает отец. Его смертельная бледность, лишенный растительности подбородок, Сара не может отвести от него взгляд и одновременно старается не смотреть, словно эта часть лица исчезла безвозвратно. Ее автоматически охватывает стремление поделиться своим открытием с сестрой.

– С тобой ведь все хорошо? – уточняет отец.

– А с тобой?

Брезжит рассвет. Мутный свет сочится сквозь заколоченные окна, навевая мысли о самом обычном, ничем не примечательном утре.

– Где твоя сестра? – вдруг спохватывается папа, устремляя взгляд на лестницу.

Рассказывая, Сара не в силах смотреть ему в глаза, вместо этого она смотрит во двор, на собак. Каждое слово дается с трудом, всякий раз нужно преодолевать ком в горле.

Отец растерянно моргает:

– Ты уже говорила, верно? Про болезнь Либби. Помнишь?

– О чем ты? – лепечет Сара, едва сдерживая слезы.

– Мы ведь обсуждали это, забыла?

Она боится сказать «нет», но папа читает ответ в ее глазах. Повисает неловкая пауза.

– Не важно, – бормочет он, потирая обритые виски. Сара замечает родинку, которую никогда раньше не видела. – Не важно.

Сара решает сгладить неловкость очевидной приятной догадкой:

– Если ты поправился, значит Либби тоже скоро вернется.

Отец молчит, как математик, занятый сложными вычислениями.

Сара приносит ему содовую, откупоривает банку, ощущая под пальцами приятную прохладу. Кладет на стол щипчики для ногтей. Сложно сказать, кто из них двоих опекун, а кто нуждается в опеке.

С возвращением папы Сара вдруг осознает, насколько запустила хозяйство, – дом больше напоминает сад, заросший сорняками. В ванной разбросан кошачий наполнитель, в мойке громоздится гора посуды, повсюду валяются пустые жестянки из-под содовой, тарелки с недоеденной кашей начисто вылизаны кошками.

Однако отец не замечает беспорядка. Не спрашивает про собак, которые отчаянно скулят, машут хвостом и разбрызгивают воду по линолеуму.

– Можешь вывести их во двор? – просит он. – Мне надо подумать.

К счастью, он не собирается спускаться в подвал, где псы учинили настоящий погром: сгрызли уйму рулонов туалетной бумаги и коробок с крупой, перебили банки с консервированной морковью.

Первые сутки отец практически безвылазно проводит за столом, склонившись над какой-то тетрадью.

– О чем пишешь? – не выдерживает Сара.

– Сам не знаю. Просто пытаюсь разложить все по полочкам.

За весь день он ни разу не меняет позы, словно тело успело привыкнуть к неподвижности сна. Если он и начинает двигаться, то очень медленно, как будто пробивается сквозь плотную толщу воздуха. Ручка скользит по бумаге, выводя микроскопические буквы.

Сара отчаянно пытается заглушить нарастающую тревогу. Это только первый день, успокаивает она себя. Может, он еще не до конца проснулся.

При виде его Хлои улепетывает со всех ног и громко шипит.

– Это же папа, твой любимчик, – говорит Сара, но Хлои ощетинивается, распушает хвост метелкой.

Вероятно, ее настораживает отсутствие шевелюры и бороды или неестественный цвет кожи. Как бы там ни было, Хлои старается держаться от него подальше, даже к миске пробирается окольными путями.

По всем каналам обсуждают главную новость с подзаголовком «Первый исцелившийся в Санта-Лоре».

– Пап, это они про тебя! – кричит из гостиной Сара.

Но отец и не думает вставать из-за стола и по-прежнему увлеченно пишет. Издали он похож на кропотливого часовщика.

С экрана перечисляют скудные сведения, у телевизионщиков нет ни снимка пациента, ни его имени, ни данных о состоянии здоровья.

– Поищешь другую ручку? – просит отец из кухни, тщетно пытаясь реанимировать первую, однако его умозаключения истратили все чернила.

Помимо всего прочего, отец не замечает, что мамины вещи разложены по всему дому, коробки с чердака перекочевали в гостиную, явив на свет бесчисленные сокровища: свадебные фотографии, аудиозаписи, комплект украшений из бирюзы – они с Либби любовно изучали каждую мелочь, как будто силились отыскать ключ к забытой тайне. Потемневший серебряный браслет до сих пор болтается у Сары на запястье и слегка позвякивает по столу, пока она готовит из остатков хлеба сэндвичи с тунцом. Однако отец почти не притрагивается к еде.

До позднего вечера щипчики лежат нетронутые. До позднего вечера длинные ногти шкрябают по банке содовой.

– Тебе пора спать, – отмирает папа.

Незамысловатая фраза действует ободряюще – Сара спешит наверх, радуясь, что их общение все больше походит на обычный диалог отца с дочерью.

Позже, под покровом ночи, она слышит, как отец бродит по кухне, явно не собираясь ложиться.

Наутро к ним являются двое полицейских.

С чердачной площадки Сара встревоженно наблюдает за стражами порядка в белых масках и зеленых перчатках, заправленных под манжеты униформы.

Стук в дверь будит собак.

– Папа, – зовет Сара. Тот, сгорбившись, сидит за компьютером и терпеливо ждет, пока загрузится очередная страница. – Здесь полиция.

– Не обращай внимания, – бросает отец, словно речь идет о назойливых коммивояжерах.

Полицейские топчутся на крыльце, косятся по сторонам, точно мечтают поскорее унести ноги. Позади, через дорогу, остов сгоревшего дома медсестры накренился, как потерпевший крушение корабль. После стольких недель заградительная лента истрепалась на ветру, птицы свили гнездо в духовке, успевшей проржаветь под открытым небом.

Стук возобновляется.

Псы скулят и скребутся в дверь.

Наверняка полицейские тоже слышат скулеж и скрежет.

Наконец стук прекращается.

У Сары вырывается вздох облегчения, когда стражи порядка спускаются с крыльца во двор, заросший сорняками. Один что-то говорит в рацию.

Однако вместо того, чтобы направиться к машине, они заворачивают за угол дома. Скрип калитки. Жуткий хруст гравия по дорожке, ведущей на задний двор.

Теперь полицейские барабанят в заднюю дверь.

– Эй, есть там кто? Отзовитесь!

Сара замирает на кухне у заколоченного окна. До нее доносится треск помех в рации.

Внезапно, как гром среди ясного неба, створка начинает поддаваться и, взвизгнув петлями, распахивается настежь, помещение заливает яркий свет.

Наверное, отец забыл запереть дверь на ночь, хотя такая оплошность совсем не в его духе – совсем.

– Э-э-э… – мямлят полицейские при виде Сары. Девочка стоит в одной пижаме, щурясь от слепящих лучей. Прятаться уже поздно. – Э-э-э… – Страж порядка не может подобрать слов. Его темная фигура вырисовывается в проеме на фоне яркого солнца. – Мы думали, здесь никого.

Собаки радостно скачут и, высунув языки, скребут лапами по коричневым брюкам полицейских, однако те пятятся от псов как от прокаженных.

Первый мужчина придерживает дверь двумя пальцами и делает шаг назад, поближе к свежему воздуху.

– Томас Петерсон дома? – спрашивает второй.

Имя царапает слух. Никто не называет отца Томасом.

– Если вы знаете, где он, пожалуйста, сообщите, – говорит первый, маска смягчает требовательный тон.

Сара в растерянности – сказать правду или соврать? Повисает напряженное молчание, нарушаемое лишь скрипом черных ботинок полицейских, пока те пытаются стряхнуть с себя надоедливых собак.

Наконец второй опускается перед Сарой на корточки, как перед малым ребенком.

– Слушай, – начинает он, но взгляд скользит поверх ее головы и обшаривает гостиную, – ему нельзя здесь находиться. Возможно, болезнь еще не отступила.

Она гадает, известно ли им о замедленной походке, постоянной писанине. О том, что отец практически не спит.

– Ему рано домой, – продолжает полицейский.

Однако Саре невыносима мысль о новом расставании с отцом.

– Его здесь нет, – отвечает она севшим от долгого молчания голосом.

Мужчины переглядываются. Она видит только глаза над маской, но даже в них отчетливо читается недоверие.

– Значит, ты совсем одна? И давно?

У Сары душа уходит в пятки. Такой поворот событий грозит новыми неприятностями.

Шаги отца на лестнице избавляют ее от необходимости отвечать. Его походка стала еще неувереннее, он не идет, а ковыляет, точно хромой.

– Кто дал вам право вламываться ко мне в дом? Это частная собственность! – возмущается отец. Он не переодевался со вчерашнего дня.

– Вас просто понаблюдают в стационаре, – успокаивают полицейские. – Поэтому врачи и направили нас сюда.

– В больницу я не вернусь, точка, – заявляет отец.

– Это вопрос гражданской безопасности, – увещевает первый. – Зачем вам рисковать собственным здоровьем и здоровьем дочери?

– Ищите подопытных свинок в другом месте, – перебивает отец.

Он выставляет незваных гостей за дверь, запирает створку и снова плетется наверх, к компьютеру.

К вящему изумлению Сары, полицейские уходят, пары фраз хватило, чтобы отправить их восвояси. Прежде чем сесть в машину, стражи порядка стаскивают перчатки – опасливо, по одной – и швыряют их в мусорный бак.

Похоже, они еще вернутся – они или кто-то другой. Проблема не исчезла, а временно сдвинулась на второй план.

В полночь из кухни доносится знакомый, но абсолютно неуместный звук – шуршание наждачной бумаги. Чирк, чирк, чирк. Судя по кашлю, отец внизу. Вопрос, можно ли оставлять его одного.

Запах дополняет увиденное: папа сидит за столом, в пальцах зажата горящая спичка.

– Что ты делаешь? Зачем? – испуганно спрашивает Сара.

Перед ним рассыпаны горелые спички, отец истратил целую упаковку, принесенную из подвала, – подобное расточительство совсем не в его стиле.

– Из-за этой инфекции у меня мозги набекрень. – Налюбовавшись пламенем, он гасит спичку и бросает ее в груду других.

– Но зачем? – повторяет Сара.

Он прихлебывает пиво, достает новую спичку, медленно, заторможенно чиркает ею о коробок. Та не спешит загораться, но отец продолжает чиркать – настойчиво, методично.

Во мраке по-прежнему стрекочут вертолеты, однако, как выяснилось из новостей, репортеры ошиблись домом – они думают, что очнувшийся пациент обитает в белом особняке в паре кварталов отсюда. Особняк давно заброшен, хозяева уехали еще до рождения Сары, двор зарос дикими цветами. Наверное, телевизионщиков сбивают с толку заколоченные окна, именно они притягивают вертолеты. Сара весь день следит за трансляцией, в результате этот чужой дом, дом, чьи владельцы наверняка умерли, начинает казаться ей знакомым – как во сне, когда мы принимаем чуждые места за родные.

Пламя наконец вспыхивает. Отец машет кистью, и спичка гаснет.

– Мне снились сны там, в больнице, – произносит он. – Ничего подобного я раньше не видел.

Он снова прикладывается к банке с пивом, третьей по счету. Две пустые стоят на столешнице.

– Что именно? – подает голос Сара.

Отец хмурится:

– Ты о чем? – Как будто не он, а она подняла тему. После возвращения из больницы папа сам не свой, его мысли витают где-то далеко.

– Сны, – напоминает Сара. – Что именно тебе приснилось?

Он потирает бритый затылок – неторопливо, как будто исследует неизведанную территорию.

– Ответь, только честно. – Папа смотрит на нее в упор, на месте исчезнувшей бороды пробивается щетина. – Пока я спал, здесь не случалось пожара? Конкретно в библиотеке?

– Пожар был в лесу. – Поразительно, как он догадался, если спал мертвым сном? – Ночью, когда ты заболел.

Но отец лишь качает головой, раздосадованный непонятливостью дочери.

– Нет, я спрашиваю про пожар в помещении. Библиотека горела? Второй этаж. – Он закрывает глаза, будто силится вспомнить. – Или третий.

– Да вроде нет.

– Мне приснилось, что библиотека вспыхнула и пожар – пожар каким-то чудом разбудил больных. – Отец прикладывается к банке, шумно сглатывает. – Исцелил их, точно.

Он снова умолкает и берется за спички, поджигая их одну за другой. Периодически во взгляде мелькает затравленное удовлетворение из серии: «Ага, вот где собака зарыта».

– У меня какое-то странное чувство. С момента, как я проснулся, меня не покидает ощущение, что все идет наперекосяк. – Отец упорно чиркает спичкой, но та не желает загораться. – Сейчас, например. Ты только вошла, а мне казалось, что ты уже здесь, хотя тебя не было.

Все наперекосяк, все перемешалось, будущее наступает вперед прошлого.

Сара никогда не сомневалась в силе папиного воображения. Говорят, после травмы у людей случаются галлюцинации.

– Иногда, – произносит отец, – я вижу пламя до того, как чиркну спичкой.

48

Библиотека: на сотнях металлических шкафов, оттесненных к обшитым деревянными панелями стенам и панорамным окнам, пылятся десятки тысяч томов, вобравших всю человеческую мудрость.

В разделе классики можно прочесть о древнегреческих и древнеримских оракулах, о том, как много веков назад люди верили, что во снах им открывается будущее.

Этажом ниже, в разделе психологии, отыщется любопытный факт – в свое время Карл Юнг утверждал, что видел свою жену во сне задолго до их непосредственной встречи.

На том же этаже, в разделе философии, можно поломать голову над интересной теорией: якобы, если постичь истинную природу реальности, человек сумеет предсказывать будущее, поскольку каждое грядущее событие предопределяется прошлым – именно этой совокупности наш мозг не в состоянии уразуметь.

Наверху, в разделе физики, обнаружится масса статей, где настоящее, прошлое и будущее приравниваются к искусственным концептам, в действительности же все три существуют параллельно, но в разных измерениях.

Раздел лингвистики порадует аналогичными теориями, основанными на грамматике ряда языков. Так, в мандаринском диалекте глаголы используются исключительно в настоящем времени, а форм прошедшего и будущего просто нет.

Время существует только у нас в голове, считал святой Августин.

Но сейчас никому нет дела до книг. Правда, одно издание в твердой обложке подкладывают под шатающуюся кровать, на которой спит маленький мальчик – спит среди сотни других пациентов под сводами просторного читального зала.

Но даже если бы мы прочли библиотечный фонд от корки до корки, все равно останутся вопросы.

Вспомните Уильяма Джеймса[5] этажом ниже, в разделе философии. По его мнению, любая попытка постичь человеческий разум – все равно что включать свет в надежде лучше понять тьму.

49

Некоторые реальные события знакомы нам исключительно по ночным кошмарам. Поэтому, когда дым начинает заполнять читальный зал, на ум многим медсестрам приходит единственное слово – «кошмар».

Потом начнутся долгие полемики, почему не сработала пожарная сигнализация: подвела система или ею пожертвовали ради кардиомониторов и электроэнцефалографов?

Кто-то обвинит маски, чья текстура препятствует проникновению мельчайших микробов – и дымовых частиц. Если бы не маски, персонал наверняка уловил бы запах дыма до того, как огонь распространился по зданию.

В бесконечные мучительные минуты, предшествующие появлению пожарных, некогда спорить, кого спасать, а кого бросить на произвол судьбы. Люди сами принимают решение. Кто упрекнет медработников в том, что в первую очередь они спешат позаботиться о своих друзьях и близких?

В десяти кварталах Сара кормит котов, как вдруг врубается пожарная сирена. Кошки бросаются врассыпную, Сара мчится на чердачную площадку в поисках следов лесного пожара. Однако сквозь волнистое стекло открывается совсем иная картина – в точности как описывал отец: облако черного дыма клубится не над деревьями, а вырывается из окон библиотеки.

– Папа! – оцепенев, кричит Сара. – Папа! – Он не откликается. Сердце норовит выскочить из груди. – Прямо как в твоем сне.

Снежная тишина. Сон дарит Мэй прохладный, безмятежный покой.

Внезапно в блаженное забытье врывается грохот. Отчаянные крики. Мэй чудится, будто она проснулась в своей детской спальне, впрочем, иллюзия быстро рушится – помещение поистине огромное.

Еще паника. Люди носятся взад-вперед. Шум непривычно режет слух.

Глаза не открываются. Мэй способна лишь щуриться. На ресницах запекся гной. Сложно сказать, подводит ли зрение или комната действительно в дыму.

Рассудок тоже подернут дымкой, мысли текут вяло, норовят застопориться, однако в голове всплывает насущное слово – робкое и абстрактное: пожар?

Вокруг слышится кашель. Звон разбитого стекла. Горло начинает саднить.

И вдруг в палату врывается Мэтью.

Ощущение, как будто они не виделись очень давно. Но это точно он – длинные ноги, лихорадочные движения. Мэтью сумеет выручить их из беды. Правда, кое-что в нем переменилось – на лице застыло выражение тревоги. Он подбегает к ней, кричит – Мэй не может разобрать ни слова, – а после несется вглубь помещения.

Она теряет его из виду, но он позаботится о ней, конечно позаботится. На Мэтью можно положиться, успевает подумать Мэй, прежде чем провалиться в сладкий омут сна.

Медицине известны случаи, когда кататоники чудесным образом воскресали из мертвых. В минуты опасности к вчерашним паралитикам возвращается способность двигаться, кричать и даже бегать. Рука, много лет не подававшая признаков жизни, может в последний момент ухватиться за поручень и предотвратить неминуемое падение.

Бену снится: сначала они с Энни оказываются на вечеринке в какой-то гостинице. Или не в гостинице, а в лофте. Наверное, в Бруклине, а может, и нет. Интерьер лофта сильно напоминает бабушкин дом в Висконсине. Особенно бежевый диванчик шестидесятых годов. Они с Энни пьют пунш из хрустальных рюмочек и восклицают: «С ума сойти, диван прямо как у бабушки!» Празднуют Хеллоуин, поэтому Энни нарядилась в жилет с галстуком, широкополую черную шляпу и камуфляжные брюки. Вылитая Энни Холл[6] из одноименного фильма, твердят друзья. Образ подходит ей идеально. Просто идеально. На вечеринке очень тесно и шумно. Пунш отдает джином, розмарином и немного копотью. Все кругом веселятся – вот единственное, о чем помышляет Бен, обнимая жену, весельем пропитаны сами стены, воздух, напитки, костюм Энни, даже диванчик.

Внезапно воцаряется мертвая тишина. Ее сменяет грохот, треск дерева. Как будто корабль раскололся в шторм. Может, они на корабле? Точно. Под ногами изначально была палуба.

Дьявол, кричит кто-то, пол рушится!

Энни судорожно, до боли стискивает его ладонь. Палуба вдруг проваливается, а Энни…

Бен открывает глаза, оглушенный собственным дыханием и лихорадочным стуком сердца. Следом накатывает волна облегчения – слава богу, это всего лишь сон.

В следующую секунду взгляд упирается в незнакомый и высокий, из темного дерева потолок, шарит по необъятному, тускло освещенному пространству.

В уши врывается крик. Кто-то склоняется над ним – пожарный.

Зрительная часть мозга срабатывает на манер пожарной сигнализации, при виде желтой экипировки в голове вспыхивает ассоциативный ряд – нос наконец улавливает запах гари.

Бен пытается сесть, но тщетно, невидимые веревки удерживают его на кровати. Болезнь, вспоминает он. Наверное, заразился от Энни.

– Где мой ребенок? – твердит он. Но никто не слушает. – Где моя дочь? Где она?

Помещение наполняет густой дым. Горло начинает жечь. Растерянность растворяется в желании любой ценой выбраться из пекла.

Непростая задача – открепить от тела бесчисленные трубки. Пожарный помогает выпутаться из паутины проводов и растворяется в сизой мгле.

Лампочки вспыхивают и гаснут. Сквозь толщу дыма пробивается солнечный свет. Бен заходится кашлем. Библиотека, осеняет его, они в библиотеке, заставленной кроватями.

Кашель не прекращается. Бен вместе с остальными ползет к выходу. Преодолевая боль и скованность, он устремляется вперед, остро чувствуя свои конечности, словно те слегка выбиваются из ритма: одна рука опережает другую, колени перебирают по паркету. В дыму сложно отыскать выход, но люди, совершенно посторонние, взывают к Бену из дверного проема. Чужие люди готовы помочь чужим, от этой мысли на глаза наворачиваются слезы. «Сюда, сюда! – кричат они впотьмах. – Дверь тут!»

Впоследствии многие детали сотрутся из памяти – Бен не вспомнит, как выбрался на лужайку, залитую солнечным светом. Не вспомнит изумленные взгляды, шок от того, что он и еще несколько узников Морфея очнулись. Их ни с кем не перепутаешь – изможденные, в больничных сорочках, у кого-то из вены по-прежнему торчит капельница. Из этого Бен не вспомнит ровным счетом ничего, – наверное, у каждого дня свой лимит воспоминаний. Зато дальнейшее запечатлеется в мельчайших, почти фотографических подробностях.

Женщина, очень похожая на Энни, стоит босиком на траве. Однако Бену хорошо известны игры разума, известно, как тоска по любимым наделяет родными чертами чужое лицо в толпе. Очнувшись, Бен снова обречен страдать по жене.

Но что-то в позе женщины, в слегка сутулых плечах и манере жевать волосы заставляет его насторожиться.

Женщина поворачивается. Виден профиль, горбинка на носу. У Энни такая же, осталась после давнего перелома. Энни… В ночной сорочке и одеяле, наброшенном на плечи. Худая, болезненная, ее слегка покачивает, лицо потемнело от копоти. Однако это действительно она. Энни. Она растерянно щурится. Бодрствующая и невредимая.

50

В СМИ появляется информация о поджоге. В подвале библиотеки обнаруживают спички и выдранные из книг страницы для растопки. Виновного так и не найдут.

К счастью, многие узники Морфея выжили. Их эвакуировали прямо во сне.

Однако главная новость – четырнадцать человек очнулись и сумели самостоятельно выбраться из здания.

Поразительно, соглашаются все, настоящее чудо. На чудеса всегда большой спрос. Среди уцелевших – супружеская пара, Ромео и Джульетта из Санта-Лоры, как окрестили их некоторые издания взамен настоящих имен: Бен и Энни.

Повезло и одиннадцатилетней девочке – ее вынес на руках отец, который сам недавно очнулся от забытья. Их история широко освещалась в прессе: заметив дым, мужчина ворвался в здание и сумел отыскать дочь – Либби.

Журналисты почти не уделяют внимания погибшим, чье число достигает девяти. Причиной смерти стало отравление угарным газом, кислород постепенно выветрился из крови – раньше подобное считалось причиной неестественно ярких снов.

Среди погибших две медсестры, инфекционист из Центра по контролю заболеваний и декан Колледжа наук и искусств.

Также в списке значится первокурсница из Сан-Диего: Мэй Лью, девятнадцать лет.

Пожарные слишком поздно обнаруживают ее тело в дальнем углу задымленного помещения. Мэй неподвижно лежит под одеялом, раствор из капельницы продолжает вливаться в деревенеющую руку. Она ничего не почувствовала, заверяют ее родителей, ушла не мучаясь, прямо во сне.

Однако подлинной сенсацией становится другая история – людям нравится, когда в минуты опасности их собратья проявляют героическое благородство: первокурсник и наследник крупнейшего фармацевтического концерна «Бейкер и Бейкер» Мэтью Бейкер ворвался в задымленное здание и спас из огня ребенка. С первых полос не сходит рассказ о том, как парень схватил самого юного пациента, кому еще жить и жить, – младенца девяти недель от роду, который мирно спал, завернутый в одеяльце.

История особняком стоит среди прочих, Мэтью становится национальным героем, живым доказательством того, на что способен человек, – кому из нас не по душе незамысловатый мотив?

51

У Бена и Энни наблюдаются лишь незначительные остаточные симптомы. В ее случае легкая слабость. В его – нарушение периферийного зрения. Вроде бы ничего больше.

Год или два назад – в любой момент прошлого – их воссоединение воспринималось бы иначе – как невероятная удача, как чудо, как воскрешение из мертвых. Однако сейчас они не испытывают радости. Благодарность не охватывает супругов, когда они держатся за руки или склоняют голову друг другу на плечо. Их мысли заняты другим. Они родители, отец и мать. А их ребенок болен.

Самых юных пациентов переводят в студенческую столовую. Именно там после мучительного ожидания, бесконечных звонков и кучи подписанных бумаг Энни и Бен находят свою девочку.

Она лежит в прозрачной пластиковой колыбельке, завернутая в чужое одеяло, крохотный рассудок объят глубоким, непроницаемым сном. В носик заправлен питательный зонд.

– Она так выросла с прошлого раза, – шепчет Энни, глаза у нее постоянно на мокром месте.

Она берет дочку на руки, трубки волочатся следом. Даже во сне малышка кладет головку ей на плечо, словно в мышцах шеи сохранилось генетическое воспоминание о матери.

Им советуют надевать маски и перчатки. Но разве можно в перчатках снимать засохшую корочку с ресниц или увлажнять вазелином сухие потрескавшиеся губки? Супруги ощущают острую потребность дотронуться до ее кожи.

С их последней встречи прошло две недели, и Бен в очередной раз осознает, что дочка жива и дышит исключительно благодаря заботам чужих людей: медсестры в шуршащих комбинезонах опекали ее в отсутствие родителей, незнакомый студент, рискуя собственной жизнью, спас их девочку из огня.

Она могла умереть – эта мысль озаряет каждое мгновение, проведенное рядом с дочерью. События, которые могли случиться, но не случились, важны не меньше свершившихся.

Другие родители склоняются над своими малышами, кто-то, подобно Бену и Энни, сидит на пластиковых стульях у кроваток. Однако большинство детей лежат в одиночестве, на попечении немногочисленных медсестер – они переворачивают их, моют, поправляют зонды, меняют подгузники.

Незадолго до пробуждения Бену приснился сон: они с Энни плывут на каноэ. Солнце светит ей в спину, прикрытую лишь узенькими лямками зеленого купальника. Они заплывают в какую-то бухту. Причаливают у острова, на котором растет единственная сосна. Выбравшись из каноэ, бредут по песчаному пляжу к сосне и там пьют пиво из сумки-холодильника, наблюдая, как лодки скользят по водной глади. Вокруг островка пляшут солнечные зайчики, и Бена затапливает волна неимоверного счастья, надежды и легкости.

Внезапно из проплывающей лодки доносится крик:

– Эй, где ваше каноэ?!

Их «транспорт» отнесло далеко от берега. Наверное, смыло приливом. Они отправляются за каноэ вплавь, хватаются за борта и подбирают качающиеся на волнах весла. И снова сон не похож на все виденные Беном до болезни. Ощущение, будто все происходит наяву, иначе не скажешь. Бена не покидает уверенность, что ему удалось заглянуть в будущее.

Первое время видения не идут из головы, закадровым шумом преследуют даже в столовой. Бена подмывает рассказать обо всем Энни.

Нет, слишком интимно, нелепо. Лучше промолчать. Попытка облечь пережитое в слова подтачивает его веру.

Бен ограничивается туманным вопросом:

– Тебе не снилось ничего странного?

Энни даже не поворачивается, занятая Грейси.

– Нет, мне вообще ничего не снилось.

Она очень отдалилась от него, стала чужой, как попутчица в поезде.

На второй день в соседней колыбельке ребенок чуть старше Грейс начинает хныкать во сне. Морщит лобик. Как выясняет потом Энни, из подгузника малыша льет через край. Бен зовет медсестру. Отчаявшись дождаться помощи, Энни сама берется за дело. В ряде обстоятельств смена подгузника приравнивается к священному таинству.

Спустя несколько дней мальчик, лежащий неподалеку от Грейс, приходит в себя. Движение век, белки` глаз внушают надежду всем родителям в комнате.

– Хочу к маме. – Мальчик на удивление спокоен, уверенный, что просьба будет мгновенно выполнена. – Хочу к маме.

Но когда мама не появляется по первому его зову, малыш начинает плакать.

Бен пробует его утешить – безрезультатно.

Наконец маму отыскивают и приводят к сыну.

– Он звал меня? – спрашивает она, сжимая ребенка в объятиях. – Словами?

Сыну почти два годика, объясняет женщина, и он пока не разговаривает предложениями. А сейчас только послушайте!

– Мама, мне приснился страшный сон.

Посреди всеобщей радости Грейси продолжает спать. Родители подстригают ей ногти, купают, ночуют на голом полу возле колыбели.

Бен все чаще думает о своих снах. Все больше видит в них предвестие беды, и эта мысль пугает до потери пульса. В снах недостает главного – его девочки. Если они и впрямь пророчат будущее, то где же она?

52

В знаменитом эксперименте геолог отшельником прожил восемь недель в темной пещере. Среди всего прочего он стремился определить точность своих внутренних часов. Просыпался и засыпал когда вздумается. Отмечал дни в блокноте. Лишившись четких временны́х ориентиров, не наблюдая восходов и закатов, его организм постепенно выбился из нормального ритма. Под конец опыта геолог утверждал, что провел под землей всего тридцать пять дней, хотя на поверхности минуло шестьдесят суток.

Три недели забытья чудятся Либби коротким обеденным сном. Она просыпается умиротворенная, с улыбкой на лице. Зевает и потягивается под простыней.

При виде очнувшейся сестры Сара испытывает небывалый подъем. Поистине, только облегчение способно творить такие чудеса.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Сара.

Либби просыпается в собственной спальне, куда отец принес ее после пожара, – в суматохе многие пациенты остались без присмотра. Сара с отцом заботились о ней круглыми сутками без помощи врачей и медсестер.

– Ты не поверишь, какой я видела сон! – Голос у Либби охрип, кудряшки спутались. Похоже, она не осознает, сколько времени проспала.

– И какой? – напряженным тоном спрашивает отец.

Сестры переглядываются – старая привычка.

– Папа, куда делась твоя борода?! – восклицает Либби.

– Те сны не совсем обычные, уяснила? Так что ты видела?

У отца начали отрастать волосы, но уже седые, не каштановые, как прежде. С момента пробуждения он ни грамма не прибавил в весе.

– Мне снилась мама, – необычайно тихо, с благоговением произносит Либби. – Мы были у озера.

Однако отец качает головой:

– Нет, не то. – Он выставляет ладонь, точно знак «стоп». – Давай следующий сон.

– Больше ничего, – отвечает Либби.

Папа допытывается, не ошиблась ли она, и, удостоверившись в тщетности расспросов, исчезает внизу.

– Сколько я проспала? – шепчет Либби, когда девочки остаются наедине.

– Три недели.

Реакция Либби почти физическая, как будто из легких выкачали весь воздух.

– А мне казалось, всего пару часов. Просто прикорнула ненадолго.

Кошки ластятся к Либби, забираются на постель.

– Ты тоже была в моем сне, – сообщает она. – Ты, я и мама.

Прикрыв глаза, Либби вспоминает каждую мелочь, каждую деталь: лавандовую пряжу маминого свитера, ее ногти, покрытые бледно-персиковым лаком.

– Еще серьги. – Из горы бижутерии на тумбочке Либби выуживает пару серебряных обручей. – Мама носила именно их.

На раскладном столике у озера расстелена газета. Приготовлены пальчиковые краски.

– Мы с тобой шлепали отпечатки ладоней, а мама рисовала озеро.

Упоительно пахнет шашлыком. Кто-то на пляже жарит мясо. Мама характерным жестом отбрасывает волосы с лица.

– На тебе была заколка в форме подсолнуха и белый сарафан, – перечисляет Либби.

Мама вручает им по пластиковому стаканчику с молоком и упаковку сырных крекеров.

– Потом я стала хулиганить, швырять краски, а мама сказала: «Девочки, мы же договорились».

Голубая краска высыхает на ладони, в воздухе разносится пение птиц, вопли детворы, плещущейся в озере.

– Помнишь этот день? – спрашивает Либби.

– Нет, – бормочет Сара.

– Думаю, это было взаправду, – заявляет Либби. Далекий полдень во всей красе вынырнул из омута прошлого.

Вплоть до сегодняшнего дня Либби ничего не помнила о маме – та умерла, когда младшая была совсем крохой.

– Чушь. – Сару переполняет невесть откуда взявшаяся зависть. – Ты была слишком маленькая.

Однако она заставляет сестру повторить сон в мельчайших подробностях, в итоге рассказ затягивается на куда больший срок, чем время, проведенное с мамой у озера.

Внезапно Либби понижает голос до шепота:

– А папе что снилось?

– Пожар в библиотеке.

– Смените тему! – кричит отец из соседней комнаты.

– И пожар действительно случился, – шепчет Сара.

Во взгляде Либби вспыхивает тревога.

– Все вышло прямо как в твоем сне, верно, пап? – заключает Сара.

Но отец упрямо качает головой:

– Нет, в моем сне никто не погиб.

Пока внедорожники колесят по улицам Санта-Лоры, отец считает и пересчитывает запасы в погребе. К давним тревогам прибавились новые, навеянные больничными грезами.

– Мне снилось, что океаны сместились на сотню миль вглубь побережья, – рассказывает он. – Лос-Анджелес сгинул в пучине, а вода подобралась к основанию здешних гор. – Отец прикладывается к банке с пивом. Шумно сглатывает. – А сегодня по телевизору передали: в Антарктике вот-вот рухнет крупнейший ледник. Понимаете, к чему я?

Девочки молча ждут пояснений.

– Все, что я видел, – правда. Мои сны сбываются.

Сара одновременно верит и не верит. До нее еще не дошли слухи, что многие уцелевшие на пожаре клянутся, будто видели будущее. Но, согласитесь, пока будущее не наступило, оно всегда граничит с вымыслом.

53

Крохотное сердечко по-прежнему бьется в темноте. Формируется спинной мозг. По синапсам начинают циркулировать электрические потоки. Образуются кости, зачатки зубов. Первый взмах ручонками, мгновенное появление ноготков. Колени и запястья обретают подвижность.

Десять недель спустя Ребекка продолжает спать. Дополнительная кровь приливает к щекам – они розовеют, округляются. Всплеск гормонов увлажняет девичью кожу. Облаченные в маски и комбинезоны медсестры не налюбуются на будущую маму: во время беременности она и впрямь расцвела, единственная отрада в беспросветном царстве отчаяния.

Та же неделя. Глубокой ночью в просторной палатке на территории студенческого городка просыпается профессор биологии. Взгляд Натаниэля упирается в белый потолок, залитый ярким флуоресцентным светом. Первая мысль – он точно не дома. Пахнет землей.

Профессору очень повезло, объясняет доктор. Всего каких-то три недели сна, уточняет он.

– Скажите спасибо ребятам, парню и девушке. Они принесли вас сюда.

Натаниэль пробует сесть, но тело не слушается. Больше всего его заботит Генри. Где он? Много часов спустя приходит ответ: нет, такой пациент не значится в списках. Натаниэль просит телефон. Набирает домашний номер. Трубку не снимают.

На первых порах пациенты пребывают в смятении – обычное дело, уверяют врачи. Однако сейчас смятение сменяется медленно назревающим страхом.

Добравшись до дома, Натаниэль замечает черную букву Х, намалеванную аэрозольной краской на парадной двери. Интерьер смотрится так, словно его не только размыло водой, но и основательно подточило временем. Обои слезают, как кора с эвкалиптового дерева. Углы покрылись плесенью. Коврики хлюпают под ногами, точно губка. Кофейный столик валяется на боку, стулья перевернуты, будто всю мебель подхватило волной, а с отливом расшвыряло где придется. В голове шевелится смутное воспоминание – перед болезнью он пытался починить в ванной кран. Труба по-прежнему течет, зафиксированная чьей-то неопытной рукой.

Натаниэль зовет Генри по имени.

– Ау? Где ты? – Тишина. Натаниэль почти уверен, что Генри утонул, его труп наверняка лежит где-нибудь на мокром ковре. – Ау?!

Наконец Генри обнаруживается в доме престарелых. Сгорбившись, он сидит в своем кресле, погруженный в привычный ступор. Натаниэль не верит своим глазам.

– Мы пытались связаться с вами, – сообщает врач.

– Как он сюда попал? – недоумевает Натаниэль.

– О чем вы?

Ни слова о чудесном исцелении Генри. То же отстраненное выражение. Пустой взгляд. Нулевая реакция на любые вопросы.

Перед лицом неопровержимых фактов Натаниэль понимает: Генри не возвращался, это был всего лишь сон, навеянный сокровенными мечтами. Однако в глубине души Натаниэль отказывается признавать очевидное.

Воспоминания о днях, проведенных с Генри, совсем не похожи на сон. Они на редкость отчетливы, словно все происходило наяву.

– Тебе не снилось ничего необычного? – спрашивает дочь Натаниэля по телефону. Она специально прилетела из Лос-Анджелеса, но не смогла пробраться дальше соседнего городка. – Говорят, там какая-то чертовщина со снами.

– Нет, – отвечает Натаниэль, стыдясь сказать правду.

Он включает огромные вентиляторы, чтобы просушить дом. Звонит в страховую компанию. Возобновляет прогулки по лесу.

Однако конечности по-прежнему налиты свинцом, во всем теле ощущается слабость – и ни один анализ не в силах установить, чем обусловлены симптомы: болезнью или горем. Иногда за нечаянным проблеском радости следует самая темная полоса.

Натаниэль принимается изучать труды своего давнего коллеги, приверженца специфического направления в физике, которое гласит: еще не свершившиеся события в действительности уже случились, каждое преобразование развивается в собственной параллельной вселенной.

По ночам Натаниэль спит в полном одиночестве, начисто лишенный сновидений.

На тринадцатой неделе потихоньку отрастают волосы, брови. Появляется костный мозг.

В том же крыле самые ранние жертвы вируса – соседки Ребекки по общежитию – начинают приходить в себя. Одной приснилась долгая, блистательная жизнь. Другой – череда катастроф. Третья жалуется на чудовищные кошмары, после которых заурядная действительность кажется чуть ли не раем на земле.

Ближе к выходным власти Санта-Лоры обозначают новый этап: ни одного случая за неделю. Долгожданный момент настал. У каждого вируса свой срок – всегда и везде лишь определенный процент населения попадает в зону риска.

На той же неделе в отделении педиатрии Бен ненадолго отлучается от колыбельки, а по возвращении застает удивительную картину: дочка открыла глаза.

Энни баюкает ее на руках, во взгляде – непередаваемая безмолвная радость. Малышка щурится, как в день своего появления на свет, только синева радужки стала чуть темнее. Ее возвращение сродни настоящему чуду, даже при рождении ребенка Бен не испытывал ничего подобного – только теперь он проникается истинным счастьем отцовства.

После, уже дома, пока Энни кормит Грейс из бутылочки, Бен отваживается заговорить о своих снах:

– Они были как предзнаменование.

Энни испуганно вздрагивает.

– Знаю, звучит странно, – кивает Бен, но все же решает продолжить.

Сначала он рассказывает про каноэ, весла, которые унесло течением, пока они пили пиво под деревом.

– Ты в порядке? – с тревогой спрашивает Энни.

– Да, в полном. Слушай дальше. – Бен прикрывает веки, чтобы отгородиться от приглушенного света ночника, и вспоминает: – Мы были у воды. Там еще росли деревья. Весь берег в соснах.

Энни издает короткий нервный смешок, и Бен успевает пожалеть о своей затее. Зря он разболтался.

– Это не будущее, – произносит жена, – а прошлое.

Поначалу ее слова не укладываются в голове, как если бы Бену сказали, что время способно повернуть вспять. Однако Энни настаивает:

– Мы ездили в Мэн летом, после окончания колледжа. Ты правда забыл? Мы же постоянно вспоминали эту историю.

Тогда Бен рассказывает о вечеринке, когда обвалился пол.

– Правильно, мы праздновали Хеллоуин на старой квартире Роба в Бруклине.

Бен понимает, о чем речь, но отказывается верить. Вероятно, рассудок у Энни помутился сильнее, чем у него.

Супруги поочередно перебирают сны, пока за окном не начинает падать снежок, мерцая в тусклом свете уличного фонаря.

– Тебе приснилась наша молодость, – объясняет Энни.

Малышка, не отрываясь, смотрит на отца. Бен испытывает острое желание остаться наедине с дочуркой и с ней одной поделиться своими догадками.

– Папочка любит оглядываться назад, – улыбается Энни, а Грейс хлопает ресничками. – Прошлое всегда нравилось ему больше настоящего.

После такого Бен умолкает. А ночью долго ворочается в темноте, не смыкая глаз. Отныне он обречен каждую ночь лежать подле жены и грезить об Энни из своих снов.

К семнадцатой неделе затвердевает костный лабиринт внутреннего уха. Теперь зародыш улавливает биение материнского сердца, циркуляцию крови в пуповине, тихий плеск околоплодных вод, когда Ребекка поворачивается во сне, и, возможно, приглушенные голоса медсестер, писк кардиомонитора.

Число больных сокращается, за месяц ни одного нового пациента, поэтому Центр по контролю и профилактике заболеваний объявляет об окончании эпидемии, которая войдет в историю под названием «вирус Санта-Лоры».

Последней жертвой становится восьмидесятидевятилетний подопечный дома престарелых, а потом, как штиль после бури, вирус исчезает.

Вероятно, он возвращается туда, откуда прибыл, – в лес или к обитателям фауны. Ученые разъезжаются по своим лабораториям в разные штаты, где продолжат изучать недуг на случай, если тот вернется, – в чем, собственно, никто не сомневается. Через год, через десять или сто лет – не важно. К тому времени вирус наверняка мутирует, станет более щадящим или, наоборот, усугубится и чумой обрушится на страну – тогда нас всех ждет по-настоящему легкая смерть, мир просто уснет вечным сном, без боли, без мучений.

Федеральный судья приказывает снять санитарный кордон. Баррикады убирают. Городок наводняют родственники и журналисты. Уцелевшие спешат убраться из Санта-Лоры, самые впечатлительные – навсегда.

Спустя четыре месяца безвылазного карантина Кэтрин наконец отпускают домой в Лос-Анджелес.

Но стоит ей переступить порог, как дочка прячется за бабушку. У Кэтрин разрывается сердце, однако она сама ощущает некоторую нервозность, скованность, как перед знакомством с новым человеком.

Кэтрин опускается на корточки, словно для беседы с очередным пациентом:

– Можно тебя обнять?

Дочка мотает головой. На ней незнакомая футболка с зеленым динозавром.

– Ты совсем другая, – буркает она, на секунду высунувшись из укрытия.

Действительно, за время разлуки Кэтрин сильно похудела.

Радует и огорчает одно – скоро дочка обо всем забудет. Пройдет немало лет, прежде чем слабые отголоски событий начнут оседать в долгосрочной памяти.

Однако Кэтрин опасается, что печальный опыт расставания с единственным родителем оставит в душе девочки неизгладимый след, – так корень обвивает попавшийся на пути валун, так сломанная кость неправильно срастается под кожей.

На двадцатой неделе участок гипоталамуса, отвечающий за суточные биоритмы, почти полностью синхронизирует сердцебиение и выброс определенных гормонов с нормальной продолжительностью дня.

Калеб просыпается через четыре двери от Ребекки. Он не заглядывает к ней в палату. Не берет за руку. Не догадывается, что` зреет у нее в утробе. Так и не узнав, что станет отцом, Калеб уезжает из Санта-Лоры вместе с родителями, которые дневали и ночевали у баррикад в ожидании сына.

Ребекку в числе еще восьмидесяти пяти узников Морфея переводят в общее крыло, где они продолжают крепко спать.

На двадцать восьмой неделе мозг формируется настолько, что способен испытывать страх, реагировать на голоса. Тогда же плод начинает видеть сны. Интересно, о чем? О мерном покачивании на воде или об игре света и тени? А может, юный рассудок грезит о чем-то поистине непостижимом, недоступном языку и науке, чего нам никогда не узнать.

Плод учится открывать и закрывать рот. Стремительно оформляются легкие, которым совсем скоро предстоит перерабатывать воздух в полезный для тела кислород.

Занятия в школе возобновляются.

Сара снова обедает в одиночестве на площадке. Внезапно – о радость! – она замечает Акила, целого и невредимого.

– Привет!

– Привет. – Его речь слегка заторможена. Без слов понятно, что он недавно перенес болезнь.

– Как родители? С ними все хорошо? – спрашивает Сара.

– Да, порядок. А твоя семья? В норме?

Она кивает.

Теперь они частенько перекусывают вдвоем, пока другие школьники носятся по площадке. Приятно разделить с кем-то молчание. Кругом распускаются весенние цветы: у научной лаборатории благоухают розы, спортивный зал обрамляют бархатцы. Повсюду в траве желтеют одуванчики.

Погожим солнечным днем, покончив с ланчем, Акил рассказывает про отца.

– Он мог погибнуть. – Однако ему повезло отделаться легкой хромотой и шрамом на бедре. – Знаешь, у меня странное чувство, как будто все это только должно произойти, – признается Акил.

У него ощущение, что скоро отца посадят в египетскую тюрьму, семье придется спасаться бегством, а потом, в маленьком американском городке, папу ранят солдаты.

Звенит звонок. Школьники спешат по классам. Но Сара не двигается с места, слушает.

– Я понимаю, это уже случилось, но ощущение, как будто случится опять – и будет повторяться снова и снова.

Ребекка спит, даже когда начинаются схватки. Спит, когда игла вонзается в позвоночник и анестезия проникает в каждую клеточку тела.

Она не просыпается, пока в соседней комнате акушер и медсестры облачаются в защитные комбинезоны из тайвека. Не просыпается, пока ей обрабатывают йодом живот для кесарева сечения.

Даже скальпель не в силах потревожить ее сон.

Ребекка спит, когда акушер делает надрез и руками, затянутыми в два слоя перчаток, раздвигает мышцы живота. Спит, когда тот же врач вскрывает матку, а медсестры тампонами собирают выступившую кровь. Ребекка не просыпается, когда младенца достают из утробы – как будто вырвали зуб. Не просыпается, чтобы полюбоваться первыми мгновениями своего малыша.

На памяти медперсонала это самые тихие роды.

Все ждут заветного крика, однако новорожденный молчит. Во сне Ребекка упускает хорошую новость: по крайней мере, ребенок дышит. Но есть и плохая – он спит. Как выяснилось, вирус Санта-Лоры способен передаваться через плаценту.

Пуповину обрезают и перетягивают, младенца взвешивают, заворачивают в пеленку и прочищают носовые каналы. Когда с необходимыми процедурами покончено, кому-то из медсестер приходит в голову положить ладонь Ребекки на лобик малышу – эдакая пантомима встречи матери с ребенком.

Ребекка спит, пока ей зашивают разрез и прижигают рану. Спит, когда младенца кладут ей на живот. Ребенку дают грудь, и он – спящий! – принимается жадно сосать, однако Ребекка все не просыпается.

54

Мертвые – среди них врачи и медсестры, учителя и художники, преподаватели философии и французского языка, мэр Санта-Лоры. Молодые, старые, средних лет. Целая семья – три человека – угасают с интервалом в несколько часов, меркнут, словно лампочки на фасаде. Те, чьи тела так и не были найдены, погибают от обезвоживания. Однако при врачебном уходе основной причиной смерти становится остановка сердца. В какой-то момент оно замедляется настолько, что уже не может перекачивать необходимый объем крови – как у буддийских монахов, погруженных в глубокий транс. Чтобы почтить память погибших, пригородные блокпосты заваливают цветами, служат заупокойные, но народу собирается мало, скамьи выносят на улицу из страха заразиться.

С каждым днем число умерших растет. Один из десяти узников Морфея так и не просыпается. По крайней мере, они уходят тихо, без мучений и даже не успевают испугаться смерти.

В один прекрасный день имена всех жертв вируса появятся на мемориальной доске у обмелевшего озера, под сенью изнуренных засухой сосен.

55

Ребекка, пятью годами старше, гуляет с сыном по лесу. Малыш держится за маму, а свободной рукой рвет одуванчики – белые парашютики-семена разлетаются в разные стороны. Глядя на сына, на то, как он растет, Ребекка постигает простую истину – жизнь продолжается.

Вот он, уже шестилетний, стоит на вышке в небесно-голубых плавках и кричит:

– Мама, мама, смотри!

Ребекка сидит в густой траве у бассейна. Воскресный полдень, они дома у ее родителей. Шлепки мальчика лежат у нее на коленях, его выходной костюм валяется неподалеку. Из дома доносится перезвон посуды – мама готовит обед.

Сын прыгает с вышки. Бомбочкой. Выражение его лица: глаза зажмурены, точно под давлением улыбки.

– Здо́рово! – восклицает Ребекка, пока мальчик плещется в бассейне.

Он невероятно похож на ее брата в том же возрасте. Плавательные очки, щербинка между зубов, долговязые ноги, длинные ступни. С соседнего участка плывет аромат апельсиновых деревьев. Мама возится на кухне, церковные туфли с низким каблуком стучат по линолеуму.

Сын выбирается на бортик. Вода стекает с него ручьем, на дорожке, по которой Ребекка когда-то шлепала мокрыми ногами, остаются следы.

– Не бегай, – говорит она фразу, неоднократно повторенную ей матерью. – Не бегай, а то поскользнешься.

Впрочем, это лишь один полдень из череды ему подобных. Частичка целой жизни.

Мальчик растет. Становится старше. Взрослеет. Поступает в колледж. Резко бросает учебу. Долгие споры, обиды, примирение. В год смерти бабушки, матери Ребекки, сын уезжает в другой город. В год смерти деда он возвращается. Бросает работу. Становится художником. Снова поступает в вуз. Женится. Рожает двоих детей.

Как-то вечером Ребекка с сыном прогуливаются по окрестностям. Она уже в возрасте, он в расцвете лет. Перед прогулкой они успевают поссориться, но сейчас обида потихоньку забывается.

– Я должен сам принимать решения, – произносит сын, и Ребекка испытывает странное чувство дежавю: его поза, выбор слов, то же самое Ребекка говорила своим родителям много лет назад.

56

Ребекка просыпается в незнакомой комнате. Белые стены. Флуоресцентный свет. Капельница в вене. В растерянности она рассматривает интерьер, но узнает только университетскую колокольню в неомиссионерском стиле. Значит, она снова в Санта-Лоре.

Тихо попискивает монитор. Ребекка кожей ощущает постороннее присутствие. Живот отзывается болью. Пальцы натыкаются на бандаж.

Внезапно открывается дверь. Кто-то заходит – очевидно, медсестра. На ней желтый пластиковый комбинезон, скрывающий фигуру с головы до пят, как в научно-фантастическом фильме. Медсестра не замечает Ребекку и склоняется над чем-то в дальнем углу. Колыбелька. Прозрачная пластиковая колыбелька на подставке с колесиками. Внутри, завернутый в кремовое одеяльце с розовой каймой, спит новорожденный младенец в розовой шапочке. Чей это ребенок? – проносится у Ребекки.

Теперь медсестра наклоняется к ней. Говорит что-то сквозь маску. Обернувшись, кричит кому-то в коридоре.

– Она очнулась! – Медсестра тычет пальцем в Ребекку и зовет остальных. – Роженица очнулась!

Ребекка не понимает, о чем речь. Сердце сжимает тревога.

В палату вбегают люди в желтых комбинезонах.

На Ребекку вдруг наваливается пустота, чувство невосполнимой утраты.

– Где мой сын? – спрашивает она, но натыкается на недоуменные взгляды. – Мой сын, где он? Позовите его. – Ей трудно говорить. Трудно связно излагать мысли. – С ним все хорошо? – шепчет она, не в силах сдержать слезы.

– Вы долго болели, – объясняют медсестры. – Практически год провели без сознания.

Ребекка слышит, но не понимает.

– Естественно, вам нужно время, чтобы прийти в себя, – успокаивают ее.

Внезапно в палате появляется мама, живая и невредимая, словно все эти годы она мирно ждала в вестибюле. Мама не просто жива, но и выглядит моложе, как тридцать лет назад, когда Ребекка только поступала в колледж. Рыжие волосы, белые зубы. Мама бросается к Ребекке, берет за руку.

– Слава богу! – твердит она. – Слава богу!

Ребекку переполняют облегчение и радость. Какое счастье снова увидеть маму после стольких лет, проведенных вдали от нее. Однако к гамме эмоций примешивается страх, как от столкновения с гостем из мира мертвых.

– Где мой сын? – спрашивает Ребекка.

– Не понимаю, о чем ты. – Мама в растерянности морщит лоб. – У тебя девочка, дочка. Смотри.

– Что случилось с моим мальчиком? – шепчет Ребекка сквозь слезы.

Мама испуганно косится на медсестер, потом после короткой паузы произносит:

– Та женщина, психолог… она предупреждала, что тебе могут присниться странные сны.

57

Спустя годы после пробуждения знакомые Ребекки отмечают ее незаурядную житейскую мудрость, но молчат про апатию, несвойственную молодым.

Пройдет немало месяцев, прежде чем Ребекка окончательно убедится: она девятнадцатилетняя девушка, а не пожилая матрона, а девочка на коленях – ее родная дочь.

Тоска по сыну будет преследовать ее до конца дней. Все недоумевают, как можно так долго цепляться за какой-то сон. Однако для Ребекки сын все равно реален: она знала его без малого сорок лет. Временами он чудится ей в толпе. Его голос, черты лица – такие же ясные и родные, как крохотные пальчики дочери, ее пухлые щечки.

Самая страшная скорбь – скорбь по собственному ребенку.

Врачи только разводят руками – Ребекка упорствует в своих фантазиях, словно и впрямь прожила параллельную жизнь. Отдельные симптомы совпадают с рядом известных науке психических расстройств: убежденность, что ее ребенок вовсе не ее, неприятие собственного тела, неспособность отличить сон от яви.

Сохраняется общая заторможенность. Замедляется мыслительный процесс, воспоминания путаются.

– Разве это не естественно в ее случае? Ведь она проспала почти год, – с надеждой спрашивает мама Ребекки.

Вирус не пощадил все семейство, но ни родители, ни братья не впадали в такое долгое забытье и не видели столь реалистичных снов. Природа вируса, его потенциальное воздействие на мозг по-прежнему остаются загадкой для специалистов.

Главное, быть благодарным, считают родители. Думать о других. Помнить о погибших.

– Всегда, при любых обстоятельствах, нужно благодарить Господа нашего Иисуса Христа, – наставляет отец.

Ребекка не поддерживает связь с участниками тех событий, даже с Калебом. Мы овладели искусством отворачиваться от неугодного зрелища.

Незамужняя мать-одиночка – кто бы мог подумать, что все закончится именно так и родители не осудят ее ни словом, ни делом. Ребекка не припомнит ни единого упрека с их стороны. Дар Божий, твердят они. Эта девочка послана свыше. Все прочее не играет роли. История ее зачатия, совершенно немыслимая – Ребекка была уверена, что семья не потерпит такого позора, – постепенно стирается из памяти.

Однако ее по-прежнему одолевает чувство потери, словно чего-то не хватает. Если верить врачам, человеческий мозг – величайшая загадка, но время лечит раны. Надо лишь потерпеть, считает мама. Нам выпало тяжелое испытание, однако мы его преодолели.

Ребекка не спорит, хотя кое-какие сомнения остаются. Например, как можно утверждать, что сном была именно та жизнь, а не эта? Как узнать, не являются ли нынешние мгновения – пока дочурка сидит у нее на коленях, маленькая, пухленькая, с единственным зубиком, – лишь частью причудливого блаженного сна, который грезится ей на склоне лет?

Впрочем, есть и простые неопровержимые истины: Ребекка баюкает дочку так же, как и сына. Поет ей те же песенки. Любит с той же одержимостью – если не с удвоенной, обострившейся после потери первого ребенка.

Через год после снятия санитарного кордона Натаниэль навсегда покидает свой дом в Санта-Лоре.

В прощальном письме к дочери он кратко объясняет: они отправляются на поиски лекарства для Генри, экспериментального, но весьма перспективного. «Неподтвержденное» не значит «невозможное», добавляет он.

Из дома престарелых они с Генри едут прямиком в аэропорт. Из Лос-Анджелеса их путь лежит в Мехико, а оттуда в маленький южный городок, где местный анестезиолог пообещал погрузить их в глубокий сон сродни навеянному вирусом Санта-Лоры.

Игла проникает в их вены. Во время процедуры Натаниэль держит Генри за руку. Мгновение спустя оба засыпают.

В маленькой горной клинике, под присмотром медсестер, они мирно спят бок о бок, сердца бьются ровно, легкие дышат, взгляд отрезан от внешнего мира.

Кто смеет утверждать, что эти двое сейчас не вместе, не гуляют где-нибудь в лесах Санта-Лоры, среди деревьев, цветущих, как тридцать лет назад? Или не сидят в старых креслах на веранде, попивая любимый виски Генри, ныне снятый с производства? Кто смеет утверждать, что влюбленные не перенеслись в новый, лучший мир?

Занятия в колледже возобновляются. По рампам общежития снова закатывают кеги с пивом.

Однако пройдут годы, прежде чем поток абитуриентов достигнет прежнего уровня. Появляются петиции о переименовании Санта-Лоры.

Вирус сохранился не только в морозильных камерах секретных лабораторий, его следы повсюду: в опустевших домах и бродячих животных, в запущенных садах и брошенных «универсалах», которые постепенно эвакуируют с парковок супермаркета и церкви, в островках жухлой травы там, где раньше стояли больничные палатки. Вирус запечатлелся в изнуренных лицах, вялой походке, в рыбацком суденышке, что когда-нибудь обнаружат на дне окончательно обмелевшего озера.

Одним снилась молодость. Другим старость. Третьим – иная жизнь, какую они могли прожить. Или прожили, но в параллельной вселенной. Многим снились возлюбленные, бывшие и нынешние. Многим – усопшие.

Некий мужчина жаловался, что во сне он снова и снова застревал в лифте – и так на протяжении многих лет. Временна`я неразбериха наблюдалась у большинства узников Морфея, словно каждый сон обладал собственной, уникальной физикой.

«Настоящее», «прошлое», «будущее» – понятия эфемерные, это подтвердит любой физик. Человеческий мозг подвержен всякого рода заблуждениям, иногда бодрствующее сознание трактует реальность с еще меньшей объективностью, чем во сне.

Детям грезятся прекрасные миры, чьи отголоски находят отражение в рисунках на разных этапах взросления. Нам никогда не узнать, что снится младенцам, но, вероятно, те образы проявляются в их привычках, желаниях, привязанностях и опасениях.

Ученые годами будут изучать вирус, оставивший после себя массу вопросов: почему одни выжили, а другие нет и куда в конечном итоге подевалась болезнь? Однако содержание снов не представляет интереса для науки, как невролог бессилен перед душевными расстройствами.

Специалисты обходят вниманием самые сенсационные заявления о видениях будущего. По неофициальным данным, кое-кому из узников Морфея действительно удалось предугадать ряд событий вроде окончания засухи и смерти родных. В начальной школе ходит слух, якобы отцу одной из учениц приснился пресловутый пожар в библиотеке.

Подобные истории привлекают туристов, они спешат в Санта-Лору в надежде постичь таинственную природу сна. Любопытные и страждущие разбивают лагерь в лесу, ночуют в фургонах у озера.

Слоняясь в сумерках по улицам Санта-Лоры, они наверняка заметят на садовых качелях мужчину с младенцем на руках, иногда супруга хлопочет неподалеку, иногда нет.

Бен так и не сумел избавиться от чувства, что в радужных снах о семейном счастье ему пригрезилось будущее, а не прошлое. Это ощущение не оставляет его даже потом, когда он осознает – да, те дни давно канули в Лету, – так люди, отрицающие свободу выбора, продолжают кропотливо обдумывать каждое решение.

Чем дальше, тем отчетливее Бен постигает невероятную истину: будущее сокрыто во мраке, где мы блуждаем на ощупь, не подозревая, что ждет впереди. Какой родитель опустит дочь в такой мир?

Однако даже младенец способен предугадать траекторию падающего предмета.

Поэтому отчасти Бен действительно видит грядущее.

Его девочка будет любить и станет любимой. Она будет страдать и причинять страдания. Станет для одних открытой книгой и закрытой для других. Будет радоваться и огорчаться. Иногда ей будет одиноко, иногда не очень. Она будет мечтать и станет объектом чьих-то грез. Будет скорбеть и станет предметом скорби. Ее ждет борьба, взлеты и падения. Она будет блистать красотой – безупречной и незаслуженной. Познает блаженство и страх.

Солнце будет согревать ее лицо, земля закалит тело.

И сердце, которое стучит четко и размеренно, пока Бен баюкает малышку на качелях в первые дни лета, это сердце когда-нибудь перестанет биться.

Столько проблем останется за гранью ее понимания, недоступных, словно туманный лабиринт чужих снов.

Благодарности

Я рада, что мне вновь представился случай поблагодарить всех тех, кто оказал неоценимую помощь в работе над книгой. За годы дружбы и озарений – как литературных, так и житейских – хочу сказать спасибо своим коллегам по перу: Алене Грэдон, Нелли Херман, Натану Айхаре, Тане Джеймс, Сюзанне Кон, Дине Найери и Мэгги Паунси. Отдельное спасибо Карен Рассел за поистине безграничную поддержку.

Выражаю признательность Саре Ирвин, Хизер Хэннон, Шило Беркли, Келли Хаас, Лиз и Дэну Гвандо, Рейчел Бёрджес, Джеку Хостеттеру и Кэрри Лювенталь Мейси.

За восхитительно-нелепый некнижный книжный клуб моя искренняя благодарность Бриттани Банта, Дженни Блэкмен, Ханне Дейви, Мине Харт Дюрсон, Полу Лукасу, Девину Макнайту, Финну Смиту, Питчайе Садбантхад, а также Натану Айхаре и Кейси Уокер.

За безграничную мудрость и щедрость спасибо вам, Джим и Карен Шепард, Дэни Шапиро и Майкл Марен.

Низкий поклон моим преподавателям, чьи наставления по-прежнему озаряют мой творческий и научный путь: Эйми Бендер, Натану Ингландеру, Мэри Гордон, Сэму Липсайту, Моне Симпсон и Марку Слауке.

Хочу поблагодарить замечательных и талантливых коллег по Орегонскому университету: Дэниела Андерсона, Лоуэлла Боудича, Джейсона Брукса Брауна, Марджори Силон, Гэри Дорана, Гаррета Хонго и Брайана Траппа.

Спасибо моим студентам за то, что вдохновляете и держите меня в тонусе.

Отдельная благодарность Джулии Шеваник за проторенную дорожку.

Спасибо Амелии Дьюк – без нее я бы не смогла ненадолго отвлечься от маленького ребенка и со спокойной душой отредактировать рукопись.

Мне невероятно повезло встретить чуткого и гениального редактора в лице Кейт Медина. Кейт, спасибо за время и силы, вложенные в эту книгу.

Выражаю благодарность всей команде «Random House» и в особенности Анне Питоньяк, Эрике Гонсалес, Лондону Кингу, Джине Сентрелло, Сьюзан Камил и Эвану Кэмфилду.

Отдельное спасибо выпускающему редактору Деб Дуайер за скрупулезную и вдумчивую вычитку.

Благодарю:

Сюзанну Бабоно из «Simon & Schuster UK» за неиссякаемый энтузиазм;

Эрика Симонова из «William Morris Endeavor» за поддержку, понимание и дружбу;

всю потрясающую команду «William Morris Endeavor», в частности Лору Боннер, Трейси Фишер, Жасмин Гоген, Алисию Гордон и Лорен Жургот.

В процессе работы над книгой мне посчастливилось ознакомиться с рядом великолепных книг, сыгравших огромную роль в построении сюжета: «Пробуждение» Оливера Сакса, «Strangers Drowning» Ларисы Макфаркухар, «Spillover» Дэвида Кваммена, «A Paradise Built in Hell» Ребекки Солнит, «Тайная жизнь деревьев» Петера Воллебена, «Наука сна» Дэвида Рэндалла. Отдельно отмечу произведения оксфордской серии «Краткое ознакомление»: «Sleep» Стивена Локли и Рассела Г. Фостера, «Dreaming» Дж. Алана Хобсона, «Freud» Энтони Стора, «Jung» Энтони Стивенса, «Consciousness» Сьюзен Блэкмор.

Наконец, безграничная благодарность моей семье.

Спасибо Лиз Чу и Кайлу Уокеру за то, что приняли меня как сестру.

За любовь, энтузиазм и самоотверженную помощь с детьми спасибо Черил Уокер и Стиву Уокеру.

Спасибо моим родителям, Джиму и Марте Томпсон, за вашу любовь, участие, интерес (готовность посидеть с детьми!) – и в особенности за то, что остаетесь моими самыми преданными фанатами.

Спасибо тебе, моя милая Хейзел, за твой незаурядный ум и потрясающий характер, с тобой моя жизнь и эта книга стали намного ярче. (Образ новорожденной Грейси я придумала, когда тебе было одиннадцать дней.)

Спасибо крохотной, загадочной Пенни за обаятельную улыбку, вдохновление и громкое посапывание у меня на груди, пока я заканчивала работу над финальными главами.

Наконец, спасибо тебе, Кейси. Нет слов, чтобы выразить, сколь многим я тебе обязана, поэтому скажу просто: спасибо за все.

1

Мф. 25: 13. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Структуру бензола установил в 1865 году немецкий физик Фридрих Август Кекуле (1829–1896).

3

«Жестяная Лиззи» – автомобиль «форд-модел», выпускавшийся компанией «Форд» с 1908 по 1927 год.

4

Мф. 9: 24.

5

Уильям Джеймс (1842–1910) – американский философ и психолог, один из основателей прагматизма и функционализма.

6

«Энни Холл» – американская кинокомедия режиссера Вуди Аллена; вышла на экраны в 1977 году.

Content

Карен Томпсон Уокер
Спящие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

Благодарности

1