Друц Ефим Адольфович

Волки

Глава 1

Рождение

Барон уехал. Он знал, что время тревожное и требует его присутствия здесь, но и там, куда он уехал, обойтись без него не могли. Цыган, не поладивший с бароном и со стариками, бежал из его табора в другой и теперь мутил воду там. Это влекло за собой вражду между цыганами, и надо было уладить дело: потребовать цыганского суда — криса и разобраться в том, может ли один человек стать причиной вражды между двумя таборами. Такие события бывали и прежде, и они всегда кончались большой кровью… Старики рассказывали, что когда-то вот так из-за одного человека таборы уничтожали друг друга. И это доставляло огромную радость окружающим — им было легче держать цыган в узде. Но чужим никогда нельзя давать слишком много воли, иначе могут пострадать твои интересы…

Этот Савва — самая сильная головная боль барона, с ним нет никакого сладу. Вечно среди самых заводных цыган, всегда им что-то нашептывает… До барона стали доходить слухи, что Савва подталкивает молодежь на бунт. Говорит, что, мол, жизнь изменилась: вон как гаджё живут, деньгами большими ворочают, а мы, мол, как дикари, все по рваным палаткам ютимся. И невдомек ему, паршивцу, что цыгане испокон веков не меняли своей свободы на каменные хоромы и что если они будут жить, как гаджё, то просто выродятся. Не будет такого племени. Так или иначе, но Савву пришлось вышвырнуть из табора. Жалко, конечно, но что поделаешь, если бы остался он, смута началась бы большая. И так цыгане ропщут, говорят, что надо было его простить, мол, много правды в его словах. Конечно, если взглянуть поглубже, есть и кое-что верное в Саввиных речах, но это надо держать глубоко в себе и не расслабляться. Как жили веками, так и будем жить!

Барон уехал в ночь, с ним отправились и два старика из ближайшего его окружения, которые обязаны были присутствовать на крисе. За хозяина в таборе остался семидесятилетний Михай, а на него можно было положиться. Правда, было одно обстоятельство, которое беспокоило барона: Михай любил Савву, он воспитал его. Родители парня умерли, когда он был еще совсем чяворо[1]. Но ведь законы племени сильнее, чем человеческая любовь, и Михай никогда не сделает того, что принесет вред табору. И все же многое передалось Савве от Михая, который был крут на расправу, своеволен и жесток. К тому же Михай очень переживал, что Саввы нет с ними, что он вынужден скрываться в другом таборе. Тем не менее барон оставил Михая вместо себя, потому что только он мог удержать в руках всегда готовую к бунту таборную молодежь.

Август был на исходе. Летние ночи по-прежнему радовали теплом, но к утру становилось прохладно. Небольшой табор готовился ко сну. Время было поздним, почти три часа ночи, и дети уже спали. Кое-где слышались разговоры сидящих у костров людей, но и они уже заканчивали свои ночные беседы. И только возле одного из костров, где сидело двое молодых цыган, едва слышно звучала гитара и вспыхивали, словно угли, резкие гортанные слова.

— Ты, мурэ, как хочешь думай, — отчаянно жестикулируя, произнес Тари, высокий чернокудрый цыган, — а я тебе вот что скажу: Савва прав. И я бы вернул его обратно в табор. Что он, зла нам хочет? Не можем мы отстраняться от всех, должны наконец выйти к остальным. Не дикари же?! А ты что скажешь?

Его собеседник, тихонько перебиравший гитарные струны, на фоне постоянно вспыхивавшего Тари выглядел абсолютно спокойным.

— Не надо нам ни к кому выходить, — чуть помедлив, ответил Вася, — не примут нас. Как были чужаками, так и останемся. По правде сказать, морэ[2], не нравятся мне законы гаджё, много в них лжи. Слова они говорят правильные, а делают все наоборот. Чем больше говорят, тем меньше я им верю.

— Я хочу спросить, — горячился Тари, — чем они обидели тебя, эти самые гаджё?

— А я с ними дел не имел, — все так же спокойно отвечал Вася, — но вот не верю им, и все, что хочешь со мной делай, не верю!

— Что ж нам вечно скитаться, что ли?

— Зачем скитаться? Если надоело ходить по земле, можно и осесть, но только чтобы одни цыгане рядом были и никаких чужаков.

Подошедший к костру Михай услышал только последние слова: «никаких чужаков».

— Можно посидеть с вами, ромалэ? спросил Михай. Он знал, что молодые цыгане никогда не ответят отказом, однако закон требовал именно такого обращения.

— Всегда рады тебе, Михай, — ответили оба парня.

— О чем спор у вас? — спросил Михай. — О чем так громко беседуете?

— Рассуди нас, дадо[3], — сказал Тари, — я говорю, что пора перестать считать гаджё за врагов и относиться к ним по-другому: если человек враждебен, значит с ним надо поступать как с врагом, но, если он не несет зла, зачем же от него отстраняться?

Михай на мгновение задумался.

— Земля с каждым днем все меньше, ромалэ, — сказал он, — мир надвигается на нас, становится зримым, и мы можем его хорошо рассмотреть. Чужаки, конечно, разные и не все несут беду. Чаще всего беду несет то, чего не знаешь. Если же у тебя хорошее зрение, то всегда можно увидеть, кто перед тобой!

— Это так, — сказал Вася, — ты хорошо говоришь, дадо.

— Нет, — вскричал Тари, — я с этим не согласен. Они все нас ненавидят.

— В тебе таборная кровь перекипает, — ответил ему старик. — Это хорошо, что ты все чужое от себя отстраняешь, так сердцу спокойнее, но жизнь разная, как и люди. А потому надо к ней приглядываться.

— Пока будешь приглядываться, смерть тебя настигнет. — Тари ухмыльнулся. — Сколько наших погибло от того, что вовремя за нож не взялись. Будто вы и не знаете, ромалэ?

Михай кивнул.

— Это так, — сказал он, — но не всегда. Самозащита — удел слабого человека, иногда это его ответ на то, что он не в состоянии был раньше понять. Сильный раньше осознает, что ему надо делать. Конечно, подобное прозрение может притупить его чувства, но это совсем не значит, что он проиграл.

— Я тебя уважаю, Михай, — сказал Тари, — за тобой опыт, но война с чужаками — война без победителей. Это — взаимоуничтожение! Все начинается с нуля: кто-то не так сказал, не так понял, а в результате — тот же путь к смерти. Только в каждом случае он разный. Очертания его другие. А результат от этого не меняется.

Их разговор был прерван громким криком:

— Гаджё в таборе! Гаджё в таборе!

— Что там еще случилось? — спокойно сказал Михай и не торопясь двинулся в ту сторону, откуда раздавались крики…

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, окруженный толпой кричащих цыганок, и, опустив голову, упрямо смотрел себе под ноги. Это был высокий сухощавый блондин с длинными и, как видно, сильными руками, в которых он держал кепку, постоянно перебирая ее, словно четки. Когда он изредка поднимал голову, все видели, что в лице его нет испуга, только любопытство, вызванное той необычной обстановкой, в которую он попал. И еще глаза его выражали удивление: вот, мол, пришел в гости, а тут такой шум!

Михай подходил все ближе, и цыгане расступались. Он шел напряженно раздумывая: «Что нужно этому чужаку в таборе? Зачем он явился к нам в столь неурочный час? К добру ли это?»

Но не пристало тому, кто должен вынести решение, делиться своими мыслями с остальными, он должен все обдумать наедине с собой и только потом что-то сказать.

«А может, его послали разузнать о том, что случилось в таборе, почему смута идет? Нет, не похоже. Какая-то растерянность в нем и одновременно спокойствие. Наверное, это беглец!»

Михай остановился в двух шагах от пришельца. В наступившей тишине резко прозвучали его слова:

— Кто ты, чужак, и что тебе надо от нас?

— Заблудился я, — ответил пришелец.

— Что ж, — сказал Михай, — гостям мы всегда рады, погрейся у костра, поешь и отдохни, а завтра мы поговорим.

И он кивнул двум старым цыганкам, которые провели чужака к ближайшему костру, усадили возле огня и подали ему пищу. Чужак ел жадно, не отвлекаясь, было видно, что он голоден. Свет костра освещал фигуру и лицо пришельца, его разорванную в нескольких местах рубаху, помятые брюки и седину, как ни странно, хорошо различимую в густых светлых волосах.

— Дайте ему бравинты[4], — приказал Михай, и старухи послушно выполнили его волю.

Чужак с благодарностью принял кружку с водкой и залпом выпил ее.

Рассвет надвигался на лес, стирая с деревьев последние остатки темных красок. Михай присел рядом с чужаком.

— Смотрю, крест носишь? Православный?

— Верую, — ответил чужак. — Да ты, старик, не бойся, не со злом я явился. Сам от беды ухожу. Ищут меня!

— Душу загубил? — Михай смотрел на чужака в упор, но тот не дрогнул и не отвел взгляда.

— Душу? — Чужак помедлил немного, словно примеряясь к тому, что сказал Михай, и повторил: — Душу? Как тебе сказать, старик, души, они ведь разные бывают: за одну загубленную потом весь век молиться будешь, а другую и вспомнить не захочется. Ты же говорил мне, чтобы я отдохнул… Что же сразу с вопросами лезешь? Дай мне прийти в себя.

— Значит, убил все-таки? — спросил Михай.

— Убил, — ответил ему чужак, — потому и ищут меня, что убил. А разбираться они не будут, разве ты не знаешь — какой суд? Неправый у нас суд!

— У цыган свой суд, — сказал Михай. — Крис называется. Мы никого из своих чужим судить не позволяем. А тебя кто ищет-то, власть или человек?

— Человек, но такой человек, который может обратиться к власти за подмогой.

— В чем же его выгода, что он тебя преследует? Покойный ему кто?

— Друг он ему, — ответил чужак.

— Что ж, это похвально, что он за друга… — Михай помолчал.

— Мстить хочет, — договорил за него чужак.

— Да, — сказал Михай. — Ладно, еще наговоримся, иди отдыхай. Как зовут-то тебя?

— Митей меня зовут, старик…

На рассвете Михай созвал стариков. Собственно, на этот раз за ними даже и не нужно было посылать; все знали: в табор пришел чужой, и всем хотелось послушать, что скажет по этому поводу Михай в отсутствие барона. Было время, когда именно Михай вел табор, но потом что-то случилось, и вместо него появился другой барон. Что тогда произошло, помнили немногие — так давно это было. Но видно, что-то важное, иначе почему бы его тогда переизбрали? И вот сейчас снова случилось нечто важное, способное изменить жизнь табора, и на его, Михая, плечи ложится большая ответственность. Старики ждали, когда он наконец заговорит.

Но Михай медлил, и не потому, чтобы, согласно традиции, начать спокойный и неторопливый разговор. Просто он еще не принял решения и ему надо было обдумать каждое свое слово. Ведь если цыгане не поддержат его, то, значит, зря он прожил жизнь и стал слишком старым, чтобы принимать решение, от которого зависят судьбы других людей.

Неожиданно один из стариков заговорил. Это было нарушением традиции, и Михай понял, что, хотя и остался за барона, все же цыгане не относятся к нему как к вожаку. И подумал про себя: «Слишком стар я для того, чтобы быть бароном!» Это вызвало у него усмешку, и все находившиеся здесь старики поняли Михая и тоже усмехнулись.

— По нашему закону мы не можем его прогнать, он пришел искать нашей защиты, — со значением сказал сгорбленный, обросший седой гривой Николай. — Ты узнал у него, почему он скрывается?

— Убил он, — глухо ответил Михай, — а что там произошло, еще не успел я выяснить. Но думаю так, что пора нам сниматься с места скоро, совсем скоро придут за ним.

— С чего ты решил? — сказал Николай. — Или знаешь что?

— Власть придет или человек, который хочет его жизнь взять.

Старики зашумели.

— С властью договоримся, — сказал Пилич, — а вот у человека надо узнать, коли придет сюда: прав он или нет?

— Как ты с властью договоришься? Барон бы не одобрил этого…

— Барона не будет еще несколько дней, а все может решиться за один час…

— Давно они на нас зубы точат, говорят: «Укрываете беглых…»

— Надо сейчас все решить: уходить или нет?

Михай, в общем, разделял мнение стариков, и единственное, что еще было ему неясно, надо ли срывать цыган с места и уходить отсюда, не дожидаясь барона.

— Останемся мы, — вдруг резко сказал Михай, — барона дождемся.

Неожиданно к костру подошел чужак. Старики, не ожидавшие этого, были явно удивлены, хотя ни словом не остановили пришельца. Митя был очень спокоен, как будто он прожил среди цыган долгое время. Понимая, что в эти минуты говорят именно о нем, парень взволнованно произнес:

— Ну, что вы решили, старики? Могу я остаться среди вас?

Свой никогда не спросил бы так — в лоб, он бы долго примеривался, прикидывая, когда можно будет заговорить об этом.

— Что ты натворил, гаджё? — спросил Николай.

— Разве вам не сказал?.. — кивнул Митя в сторону Михая.

— Сказал, но мы хотели бы тебя послушать.

— Долгая это история… — начал Митя.

— Куда нам торопиться?

— Ладно, воля ваша, если хотите, расскажу… Среди камня я вырос, старики, и только сейчас понял, что сердце мое каменным стало…

Старикам понравилось, как говорит Митя, и они одобрительно закивали:

— Дальше говори…

— Не смущайся…

— Травинка в поле теряется среди остальных трав, так и человек в городе, среди камня, потеряться может. Особенно если он не понимает, зачем живет…

— Э, куда загнул, — сказал Михай, — нам такого не надо, проще говори…

— Куда уж проще, — продолжил Митя, — отец с матерью дали мне все, что я мог бы пожелать: кормили, учили. Но мало мне казалось, душа чего-то требовала, а чего — я сначала и не понимал. И пришло время — открылось мне, что все вокруг темно и пусто, ибо нет рядом души родственной. Одиноким я был среди камня, некому было открыть себя, боль свою высказать. И вот однажды встретил я человека! Мне так показалось. Был он настежь распахнут, старики, душа его к миру была обращена, и пела его душа. Как было не открыться такому? И я доверился ему. Все с ним делил: хлеб и воду! И… попал к нему в сети…

Митя хотел еще что-то сказать, но старики опередили его:

— Городской ты человек, гаджё, не можешь прямо сказать: что с тобой приключилось, вертишь-крутишь. За что ты его убил? Предал он тебя, что ли?

— Предал, старики! — ответил Митя. — Из-за женщины предал. Встретил я женщину и полюбил ее, а он места себе не находил — то ли ревновал меня, то ли завидовал. Сам-то он одиноким был. А может, не мог смириться, что другой человек счастлив?

— Какой же одинокий, если друг по пятам идет? Ты сказал, что у него, кроме тебя, друзей не было?

— Как вам объяснить, старики? Скрытным он был человеком. Я-то ему открылся весь, а он наглухо был застегнут, не подступишься. Бывало, меня выслушает, а о себе ничего не говорит. Может, было ему что скрывать или не доверял он мне. Разве это дело? А та, которую я любил, шалава, все время заигрывала с ним, поощряла его к ухаживаниям: то ли ревность мою разжигала, то ли ей, видите ли, было приятно, что внимание оказывают? Не знаю, не понимаю я этого до сей поры. Однажды вернулся я в неположенное время, не ждали меня, ну и застал их… Надо было плюнуть и уйти, а я не сдержался, что-то во мне сломалось — потом уже пожалел об этом. Зарезал я обоих и ушел куда глаза глядят…

— Это мы понимаем, — сказал Михай, — это всякий человек понять может, но только недоговариваешь ты чего-то… Как вы считаете, старики?

— Темнит он…

— Не все говорит…

— Еще что-то было…

— Дайте мне, старики, воды, душно что-то… — сказал Митя.

Ему подали воды, парень резким движением опрокинул в себя большую кружку, вытер губы и опять попросил:

— Еще дайте!

Принесли еще, и снова Митя выпил, как будто такая жажда мучила его, что не выпей он сейчас — просто не сможет говорить.

— Вообще-то, старики, не обессудьте, знаю я, как вы к женщинам относитесь, знаю, как за измену караете, но мы в городе все это по-другому воспринимаем…

Старики слушали молча, не перебивая, и Митя продолжал:

— Какое-то затмение на меня нашло, не столько из-за нее, сколько из-за того, что предали меня. Ведь, по сути дела, эта шалава была последней ниточкой, что к жизни меня привязывала. А главное то, что ведь знал он об этом, знал и в самое больное место ударил. Верил я ему, верил, как самому себе…

Михай поднял руку в знак того, что хочет что-то сказать, и Митя остановился.

— Что скажу я тебе, гаджё: поступил ты правильно, что с ними обоими посчитался. Но ведь тут как посмотреть. Тот, который за тобой идет, тоже по-своему прав. Ведь убит его друг! И потом, ты обмолвился, что он может тебя властям отдать. Нет, этого мы не допустим. Поживешь у нас, а потом мы еще раз соберемся и решим, что дальше делать. И барон к тому времени вернется. Согласны ли вы, старики?

— Согласны! — хором ответили старики, — пусть поживет!..

Неспокойно было на душе у Мити, хотя Михай и разрешил ему остаться. Что-то в словах старого цыгана внушало тревогу. И хотя Митя почти совсем не знал цыган, интуиция подсказывала, что, конечно же, его не выдадут. Но вот если его пребывание здесь будет угрожать спокойствию таборной жизни — от него отступятся. В самом деле, кто он для них? Чужак! Настоящий гаджё, как они говорят…

Митя бродил по лесу и думал о том, что это пристанище ненадолго и, наверное, ему придется уходить.

Это проклятое им прошлое по-прежнему бесновалось где-то внутри, сколько бы он ни заставлял себя забыть его…

«Невозможно уберечься от жизни, — думал он, — да от нее и не берегутся. Все боятся смерти, хотя и ничего о ней не знают. Может, это как раз и есть избавление? Покой, который наступает вслед за тревожно-суетливой сменой времен года, наверное, не так уж и плох?!»

Долгое блуждание по лесу наконец привело его на большую поляну, где, несмотря на то, что было почти совсем светло, горел костер. Около костра сидела старуха-цыганка, ее седые взлохмаченные волосы были похожи на большую лохматую шапку. Митя подошел к костру, но старуха даже не обернулась на треск веток под его ногами.

— Уходить тебе надо, гаджё, — сказала она неожиданно, так, что Митя вздрогнул.

— Почему? Ведь меня ищут, за мной смерть следом идет!

— Это так, — сказала старуха, — но здесь ты принесешь много горя тем, кто оказал тебе приют. Закон не позволил им прогнать тебя, но в душе своей они сомневаются, правильно ли поступили.

— Я это чувствую, — согласился Митя.

— Так уходи, гаджё, не накличь еще большей беды.

— Куда мне идти, старая? — горько спросил парень.

— Мир велик, морэ, в нем легко затеряться…

— Правда твоя, земля большая, да нет на ней места для меня…

— Что-то ты, морэ, не по годам крест на себя повесил. Или решил, что окончена жизнь и делать тебе в ней нечего?

Старуха окинула Митю таким пронзительно-жестким взглядом, что любой другой на его месте не выдержал бы, отвел глаза в сторону. Но Митя продолжал смотреть на цыганку не отрываясь, словно от того, что она сейчас скажет, зависела вся его дальнейшая жизнь.

— Судьба твоя — страдать, но и радости ты изведаешь! Помяни меня, я верно говорю, — наконец проговорила цыганка.

— Не надо мне радости, старая, видел я ее, эту радость, она смертью пахнет.

— Ишь ты, все наперед знаешь. От того смерть идет, кто любви не знает. Если та, что тебя к смерти принудила, от Бэнга[5], то это еще не значит, что других нет. Дэвла все видит. Может, он тебе специально испытание послал?

— Кто это, Дэвла? — спросил Митя.

— Бог наш цыганский. — Старуха хотела еще что-то добавить, но ее прервал подбежавший Тари:

— Прости, старая, Михай зовет…

Это значило, что случилось что-то важное, потому что без дела Михай никогда бы не стал беспокоить пхури[6]. И Тари спешил, потому что тоже знал это. На Митю он даже не взглянул. Старая цыганка отметила это с большим одобрением — именно за неукоснительное соблюдение цыганских законов она и любила Тари. Но уж больно горяч был ром, мог в запале натворить чего не следует. «Надо будет поговорить с ним как-нибудь», — отметила про себя старуха.

— Ладно, гаджё, пойду я, дела у меня, еще поговорим, — после некоторой заминки проговорила старуха и медленно пошла к палатке Михая.

Митя и Тари остались вдвоем. Цыган хотел было тут же уйти, но Митя удержал его.

— У вас, что, принято — на людей не смотреть? — негромко спросил он.

По закону Тари мог ему и не ответить. В самом деле, кто он был для него, этот пришелец? Но цыган остановился.

— Чего тебе? — раздраженно спросил Тари. — Чего ты хочешь?

— Ишь ты, заноза, — улыбнулся Митя, — ершистый. Поговорить хочу. Разве я тебя обидел чем?

— Пути наши разные, — уже спокойнее ответил Тари, — но я бы тебя в таборе не оставил.

— Это почему же?

— Бедой пахнешь, — просто сказал цыган.

— Чужой жизни так сразу не поймешь, — попытался было объяснить Митя, — и судить ее с наскока невозможно…

— Чужой ты, — убежденно проговорил Тари, — и этим все сказано.

Повернулся Тари и пошел не оглядываясь, будто за спиной что-то неинтересное для него осталось и сделал он одолжение тому, с кем поговорил при случайной встрече. Горький осадок остался у Мити от этой встречи и этого разговора. И что тут поделаешь, ведь действительно — чужой, и милость они ему оказывают, что прячут у себя.

«Надо уходить, — подумалось ему, — мало ли что придет им в голову, могут и донести! Хотя по их законам такого и не полагается, но ведь могут отыскаться и такие, что сочтут донос за благо».

Однако, прежде чем принять окончательное решение, ему хотелось поговорить с Михаем, благожелательность которого он почувствовал с первой минуты.

И не знал чужак, какие страсти бушевали в душе старого цыгана. Откуда ему было знать об этом? Сидел старый Михай у своей палатки и разговаривал с пхури.

— Барон осудит меня за то, что я оставил гаджё, — говорил Михай, — слишком осторожным он стал и все, что может принести хоть какую-то неприятность табору, не одобрит. Устал он, что ли?

— А ты сам как думаешь? — отвечала старуха. — Табор, как котел, постоянно кипит — все время что-то случается. И это среди своих. А тут еще гаджё появился со своими заботами. Лишнее это для нас.

— А как же закон цыганский?

Пхури махнула рукой. Что могла она ответить Михаю, если он понимал ее с полуслова и сам знал: не надо бы оставлять гаджё в таборе — такие сейчас времена, но чашу весов перевесил цыганский закон. Ничего не скажет барон, не пойдет он против цыганского закона, а что творится на сердце у него, никому никогда не откроет.

— Он скоро вернется, Михай, — сказала старуха, — и тогда мы решим, что надо, а что не надо. Но ты не казни себя, решение принято, и назад пути нет. Все будет так, как повелел Дэвла, а он никогда не ошибается.

— Заметил я, — как бы вскользь сказал Михай, — что Тари косо поглядывает на гаджё, как бы беды не натворил. Только того нам и не хватает, чтобы в таборе чужака прихлопнули. Помнится мне, был такой случай однажды, правда не у нас, но был. Там тоже закон цыганский исполнили и спрятали от властей гаджё, а он за цыганкой стал бегать. Понравилась ему одна цыгануха. Та ему внимания не оказывала, получилось вроде бы против воли. Вот и прихлопнули ромалэ чужака. Много шума было. Как бы здесь чего не получилось?!

— Не до того ему теперь, Михай, — ответила старуха, — ему жизнь спасать надо.

— Да, если все так, как гаджё рассказал, то натерпелся он от «брата» своего!

— Что же ты, старик, людей не знаешь, только на свет появился?

— Людей-то я знаю, да, видно, не всех, — ответил Михай. — Ладно, хватит об этом, чего наперед загадывать, но осторожными быть не помешает.

— Это так, — согласилась пхури, и больше они не говорили.

Горькое чувство осталось у Васи после разговора с Тари. И не потому, что тот ратовал за «более тесное» сближение с чужими. Просто неожиданно для себя Вася понял, что, сколько бы времени они не провели в дороге, мир сужается и становится совсем маленьким. И замкнуться в таборном мирке уже невозможно. Когда цыгане ненадолго приходили в город, они встречали там другую жизнь, и она манила их своей красочностью. Не все могли устоять против городских соблазнов. Понимал Вася Тари, ох как понимал. Хотелось ему кочевать так, как кочуют за границей. В машине новенькой ехать. Да и жить не в палатке, а в фургоне — самом настоящем доме, где и телевизор, и холодильник, и даже картины. Самому Васе все это не было нужно, но Тари он понимал. И хотя таборные отстранялись от чужаков, но все же на дорогу посматривали. Молодой цыган бродил возле табора, думая о том, что надо бы ему посоветоваться с бароном. Тот, конечно же, разделит его чувства и подскажет верное решение.

Но барона все не было, а значит, в другом таборе возникли какие-то проблемы, и эти проблемы наверняка связаны с Саввой. Тот еще здесь доставлял всем немало хлопот, и до сих пор отголоски затеянных им споров доносятся в табор. «Может, и мне податься отсюда? — подумал Вася. — Городская родня есть, они меня примут. Что, в городе нечем заняться?»

Его размышления прервал чей-то голос. Вася оглянулся. Его догонял чужак.

— Чего тебе? — спросил Вася.

— Случилось что-то в крайней палатке, — взволнованно проговорил Митя, — кричат там. Вроде бы на помощь зовут.

В палатке той жила Ружа, и была она на языках у всех таборных. Она жила одна, но была на сносях. И это тоже было проблемой табора. Отдельно от всех стояла ее палатка. Хотели ее изгнать поначалу и даже убить, но барон запретил. И пошел против закона, потому что все знали: Ружа была близка с чужаком, с тем, который в деревне ее приманил. Странным был тот чужак: молодой, красивый, даже характером — вылитый цыган, к тому же мастеровой, но в деревне, где он жил, его побаивались. Колдуном слыл.

— Иди, глянь, — сказал Митя, — кричит женщина, на помощь зовет.

— Без меня разберутся, — ответил Вася, но все же пошел.

Возле палатки Ружи уже толпились цыганки. Ожесточенно жестикулируя, они что-то обсуждали. Сразу было видно, что произошло что-то необычное. И хотя в таборе постоянно что-то происходило, все равно событие есть событие, никто мимо него пройти не мог. Так было всегда. Как и полагалось, в палатке была только одна старуха, которая принимала роды. Всем остальным входить внутрь запрещалось. И только для пхури делалось исключение. Пхури есть пхури. Гадалка, она может помочь, подсказать, вовремя найти решение, на которое никто из цыган и не отважился бы.

Полог палатки распахнулся, и появилась старая цыганка. На лице ее был написан страх. Все сразу замерли. Старуха хотела что-то сказать, но было видно, что слова словно застряли у нее на языке и она, с трудом преодолев себя, могла только шептать. Стоящие поблизости цыганки смогли разобрать только одно слово «крест». Еще не совсем понимая, в чем дело, все в ужасе отшатнулись. Пхури была так потрясена, что волнение мгновенно передалось остальным.

Михай уже стоял возле старухи и, поддерживая пхури за плечи, о чем-то ее спрашивал. Пхури понемногу пришла в себя и вместе с Михаем двинулась в сторону леса. Все замерли в напряженном ожидании, но никто не посмел последовать за ними. Минут через двадцать они вернулись, и Михай, в глубине души потрясенный случившимся, выглядел достаточно спокойным. Он глянул на толпу окруживших его цыган и сказал:

— Ромалэ. — Михай сделал паузу, вбирая в себя воздух, словно ему не хватало дыхания. — Ромалэ, — повторил он, — у Ружи родилась девочка. На голове у нее — крест! Она…

Он не успел закончить, как раздались возмущенные крики цыганок:

— Убить ее!

— Дочь Бэнга!

— Колдунья…

— Нечистая…

— Оставьте, ромалэ, — выкрикнул Михай, — мы еще не знаем, к чему это. Подождем, когда вернется барон, тогда и решим, что делать с Ружой. А пока все расходитесь по своим палаткам.

Он подозвал к себе Васю и тихо сказал ему:

— Присмотри за Ружой, они могут ее убить.

Вася согласно кивнул.

— Не волнуйся, морэ, все сделаю как надо, ничего не упущу.

Знал Михай, что за это дело он может не волноваться, потому что Вася — закоренный ром и два раза ему повторять не придется. Однако тревога не оставляла его. Скоро приедет барон, и ему, Михаю, придется держать ответ за все, что произошло в таборе. Надо было хорошенько обдумать происшедшее, и Михай отправился в свою палатку. Он присел на ковер и закрыл глаза. И сразу же, словно по мановению волшебной руки, перед ним возникла картина из далекого прошлого, когда он был молодым и отвечал только за самого себя. Ведь он, пожалуй, был таким же, как Савва, старался все делать по-своему и не очень-то одобрял приказы тогдашнего вожака. Но поломали его характер, ох как поломали. Били чуть не до смерти, несколько раз грозились из табора выкинуть — и вот уже много лет, как он один из самых рьяных почитателей таборного закона. «Так и Савва, — подумал Михай, — поломают его, если он в город не сбежит!.. А Ружа? Ну что в том особенного, что она любила чужака и даже родила от него? Нет, не смирятся с этим полевые рома. Надо приглядывать за тем, чтобы ей зла не причинили. Справится ли с этим Вася?»

Мысли Михая текли по знакомому руслу, и он бы еще долго просидел в тишине, размышляя о делах, но резкий гортанный крик заставил его вскочить с места.

— Ромалэ, эй, ромалэ! — Голос был незнакомым, но он молил о помощи, и не откликнуться на этот призыв было невозможно.

Михай выскочил из палатки и сразу же увидел здорового широкоплечего мужчину, который стремительно надвигался на Васю, словно собираясь втоптать его в землю. Чужого не смущал даже нож цыгана, он упорно продвигался вперед. Вася уже собирался сделать выпад, который наверняка окончился бы смертью его противника, но Михай остановил парня резким выкриком:

— Обожди, морэ! Кто ты? — обратился он к чужаку.

— Знаю я, — ответил ему чужак, — что у вас скрывается тот, кого я ищу.

— Нет среди нас чужих, — спокойно сказал Михай, — не принимаем мы их.

А сам подумал, что здесь становится слишком шумно и опасно, пора уводить табор в другое место. Понял Михай, что этот человек ищет Митю, он его враг, и если найдет парня здесь, то прольется кровь. Однако это чужая кровь и чужие дела, и цыган они не касаются. Но потом вмешаются власти, пойдут расспросы, допросы и покоя уже не будет.

— Иди с Богом, гаджё, — сказал Михай спокойно, — твои дела нас не касаются. Мы в них не вмешиваемся, и ты нас не обижай. У нас своих забот полно, что нам до чужих страстей?

— Хитер ты, старик, — ответил ему чужой. — Видели того, кого я ищу, среди ваших.

И снова Михай подумал, что нечисто в таборе, ведь это кто-то из своих, наверное, за большие ловэ[7] выдал чужаку тайну. И значит, в таборе гнида завелась, с этим тоже придется разобраться.

— Что может увидеть тот, кто слеп, — сказал Михай. — Он и рядом с собой-то плохо видит…

— Не крути, старик. Позови того, кто мне нужен.

— Уходи с добром, — резко ответил Михай.

Чужак вдруг выбросил вперед правую руку, в которой держал пистолет. Раздался выстрел, и Михай как-то странно осел на землю. Вася бросился было к нему на помощь, но второй выстрел сразил и его. Со всех сторон бежали цыгане, вооружившись кто чем мог. Но чужой уже отступил в глубину леса и скрылся за деревьями…

— Ищите, ромалэ, — крикнул Тари, — обоих чужаков ищите. Найдете, убейте их!..

Никого не нашли цыгане в лесу, и это тоже было дьявольским наваждением. Чужаки словно сквозь землю провалились — лес, который ромалэ испокон веков считали своим, принял и укрыл чужих. Знать, прогневали за что-то Дэвлу, а за что — никто не понимал. И даже пхури не сумела ничего объяснить. Содрогнулась старая гадалка от того, что произошло, удалилась в свою палатку, и никто не смел ее беспокоить.

Все затихло в тревожном ожидании. Вот-вот должно было случиться что-то такое, что наконец развяжет этот мертвый узел, сотканный из беды и несчастий. Смолкли разговоры. Кругом воцарилась необычная для таборных людей тишина. Многие сразу же связали все происшедшее с рождением у Ружи девочки, на голове которой был крест. Нечистая обратила свой взор на табор, посчитали они, и единственное, чего не могли постигнуть, за что им выпало такое. Все с нетерпением ожидали барона, он приедет, разберется во всем, он — единственная надежда на то, чтобы развязать этот узел.

Вместо барона в таборе внезапно появился Савва, и это было настолько неожиданно и страшно, что все онемели. Ведь ему запретили приходить сюда, барону даже пришлось уехать, чтобы утрясти его дело в другом таборе. И вот — Савва был здесь!

Он шел и улыбался так, будто ничего не случилось и не было за его спиной стольких событий. Цыгане расступались перед ним, не зная, как им поступить. Молодежь любила Савву и поддерживала его, а старики, ну что они могли сделать — барона-то ведь не было?!

— Что поникли, ромалэ? — спросил Савва, остановившись возле толпы цыган. — Или забота какая у вас? — И он обнажил в улыбке длинный ряд белых зубов.

— Здоров, морэ! — откликнулся Тари.

— Слава Дэвле, все в порядке.

— Разве не было криса? — спросил Тари. — Там, откуда ты приехал?

— Ишь ты, — ожесточенно проговорил Савва, — все вы ждете, чтобы меня осудили.

— Не так это, не хотим мы тебе зла, но закон над нами…

— Закон! — снова усмехнулся Савва. — Не может закон отторгать своих, не может… Кто тогда среди цыган останется? Вася, что ли?

— Нет больше Васи, — ответил ему Тари, — убили его. Чужак убил.

Воцарилось молчание.

— Он — мертв? — спросил Савва.

— Кто? — не понял Тари.

— Чужак этот.

— Ищут его.

— Что-то вы стали уставать и долго не можете решить своих проблем.

— Много всего было в таборе за время твоего отсутствия, — сказал Тари.

Савва помолчал немного, словно давая возможность Тари высказаться до конца, но больше ничего не услышал, и тогда он громко, так, что слышали все, сказал:

— Если уж вы не можете за себя постоять, этих чужих приволоку я…

И, даже не оглянувшись, Савва двинулся в сторону леса. Цыгане долго еще не решались заговорить. А когда Савва скрылся за деревьями, Тари крикнул:

— Что же вы, ромалэ, что же вы одного его отпустили, ведь у чужака пистолет?!

— Не знаешь ты Савву, — ответила за всех пхури, — если он что-то задумал, обязательно исполнит, и пистолет его не остановит. И не ходите за ним, сам справится. Если бы в таборе все такими, как Савва, были, не было бы у нас никаких происшествий. Расходитесь по палаткам и ничего не предпринимайте. Знаю я: Савва утром придет. Верно говорю, ничто его не остановит…

Савва явился на рассвете. Он еле-еле двигался, неся на плечах человека. Это был Митя. Цыгане, которые всю ночь не смыкали глаз в ожидании, словно окаменели.

— Живой он? — кинулся Тари к Савве.

— Жив. Хотел его второй гаджё ухлопать, да не успел, я вовремя появился. Схватились они промеж собой, ничего вокруг не видели, и тот, второй, уже пистолет достал… Ну, в этот момент я и порешил его. Он даже охнуть не успел.

— А с этим что будем делать? — спросил Тари.

— Разве он убил кого-то из наших? — вопросом на вопрос ответил ему Савва.

— Нет, морэ, наша кровь к его рукам не прилипла. А то, что между ними было, нас не касается.

— Это верно, — сказал Савва. — Пусть приходит в себя, а вы уж решайте, как с ним поступить. А я ухожу. Скоро барон появится — он будет очень недоволен тем, что я в таборе побывал.

— Оставайся, Савва, — наперебой закричали цыгане.

— Нет, ромалэ, пока крис не разрешит вернуться, я не могу здесь оставаться. Закон выше меня.

И с этими словами Савва ушел, а цыгане еще долго смотрели ему вслед.

В полдень появился барон и сразу же собрал стариков. Видно, дело было настолько неотложным, что он даже не посчитал нужным поговорить с пхури — узнать о том, что произошло за время его отсутствия. Ведь если не вышел к нему навстречу тот, кого барон оставлял за себя, значит, дела в таборе были неважными. Так или иначе, но старики молчали и ждали слова барона. Пауза была недолгой.

— Что ж, ромалэ, — сказал барон, — опять Дэвла прогневался на нас. И надо задуматься над этим. Мир сложен, и не всегда знаешь, как поступить. К тому же и Бэнг пошаливает, никак не может с волей Бога смириться. Погиб Михай, и Вася погиб, а все потому, что расслабились вы и стали доверяться чужому. А надо было сразу же его распознать и не подпускать к себе.

Старики зароптали.

— Гнида в таборе завелась, выдала чужаку, что мы беглеца скрываем, за ловэ выдала. Разве когда-нибудь такое могло быть?

— Михай слишком старым был, чтобы ему можно было доверить табор!

— Ружа с чужаком связалась.

— От нечистой родила!

— Кто знает, к чему все это?

Старики еще долго обсуждали бы наболевшее, но барон поднял руку и голоса смолкли.

— Что толку переживать, ромалэ, действовать надо! И вот вам мое слово. Этого чужака, второго, который уцелел…

— Митей его зовут, — крикнул кто-то.

— …Митю отправьте из табора, не трогайте его. Пусть идет с Богом. Он перед нами ни в чем не виноват. С Саввой я хотел бы в последний раз поговорить…

— Нет его, дадо, приходил он, но ушел, а куда — мы не знаем!

— Найдите его!

— В город он подался, сам так сказал.

— Найдите его, — приказал барон, — и того найдите, кто стал джуклибэн[8], кто своих стал выдавать. Хочу я на него посмотреть перед тем, как он умрет. А Ружу не трогайте — не виновата она ни в чем. Зла пока еще от ее ребенка не было, а там — посмотрим. И властей опасайтесь, ромалэ, опасайтесь властей, не будет от них покоя табору. А теперь идите, много дел и непокоя тоже много.

— Подожди, дадо, — вмешалась пхури, — есть еще о чем поговорить.

— Может, вдвоем обсудим? — спросил ее барон.

— Пусть все слушают.

— Ладно.

— А подумал ты, дадо, почему этот Митя в табор пришел скрываться? Откуда он мог знать, что мы приют оказываем и от погони укрываем? Спросить его надо об этом.

— Верно говорит, — согласились старики.

— Позовите чужака, — приказал барон.

Митя стоял, опустив голову, — чувство вины перед цыганами не отпускало его душу. Да и события последних месяцев, навалившиеся на него столь тяжким грузом, невольно усугубляли чувство вины. Он как будто забыл, что находится здесь, на цыганском суде, и погрузился в свои невеселые раздумья. «Не сложилась моя жизнь, — думал Митя, — не сложилась. А почему, один Бог знает. Может, потому, что я не верил в него? А может, слишком много думал о себе и не замечал того, что вокруг творится, или слишком доверял людям?..»

Голос барона вывел его из забытья.

— Скажи нам, гаджё, кто указал тебе дорогу к нам? И почему ты пришел искать защиты здесь? Только не утаивай ничего.

— Что мне скрывать? — ответил Митя. — Жизнь указала.

— Ты проще говори, про людей говори, а про жизнь нам все известно.

— Хотите верьте мне, хотите — нет, но вышло все чисто случайно, — начал Митя, — зашел как-то разговор в одной компании, и был там цыган, городской. Ну, разговаривали, как всегда, обо всем, и в том числе о том, где человек может спокойно укрыться от преследования. Вот тот городской цыган и сказал, что цыгане никого властям не выдают.

— Не помнишь, как его звали? — спросил барон.

— Гогой его звали. Крепко я запомнил это имя, совсем не думая, что мне самому это сможет пригодиться.

— Ладно, — сказал барон, — если узнаем, что соврал, плохо тебе придется, мы тебя везде достанем.

— Зачем мне врать? Случайно это все вышло. А потом, когда уже приключилась моя история, я и вспомнил слова Гоги.

— Баба тебя обманула, что ли? — решил уточнить барон.

— Рассказывал я Михаю, — нахмурился Митя.

— Михай мертв! Нам расскажи.

— Господи, — сорвался на крик Митя, — ну что вы душу рвете, боль моя еще не утихла. Предала меня та, которую я любил. С моим другом предала. Ну и порешил я обоих.

— Ее надо было убить. А с ним по-свойски разобраться, поговорить сначала. Все-таки друг?!

— Дурман на меня нашел, — ответил Митя, — ничего я не соображал тогда, а опомнился — все уже было кончено.

— Ладно, гаджё. Покинь табор. У нас и без тебя хлопот много, со своими разобраться надо.

— Куда мне идти, старик? В петле я. Ищут меня власти.

— Больше это нас не касается. Уходи…

Когда Митя ушел, привели к барону Тари, и сказал он ему так:

— Пригляди, морэ, за чужаком, как следует пригляди. Может, обманул он нас в чем — не отпускай это дело.

— Сделаю, дадо, — ответил ему Тари, — не волнуйся, исполню твою волю.

— Верю я тебе, — ответил ему барон, — сделаешь все как надо.

— Вот что я хотел сказать тебе, дадо… — замялся Тари.

— Ну, что там еще?

— Знаю я, кто пакостит в таборе.

— Говори, — приказал барон.

— Ринго это, — ответил Тари. — Заметил я, когда мы в деревне появляемся, вертится он возле чужаков, шепчется с ними, не иначе как выдает нас.

— Позовите Ринго!

Ринго стоял на коленях, и голова его тряслась от страха. Он наперед знал все, что будет сказано на цыганском суде. Да и сам он, окажись на месте любого из стариков, никогда не пощадил бы того, кто посмел предать. Но сейчас все обстояло иначе, ведь речь шла о его жизни, и Ринго во что бы то ни стало хотел выкрутиться из той переделки, в которую попал.

— Скажи-ка нам. — Барон даже не назвал его по имени, что уже означало: его считают отторженным от племени и никто не сомневается в его вине. — Скажи-ка нам, отчего ты замарал душу и руки свои кровью?

— Какой кровью? — не понял Ринго.

— Кровью Михая и Васи.

Только тут до Ринго дошло, какой ценой придется ему платить за свое предательство. Ведь именно он навел гаджё на табор, сказал ему, что тот, кого он ищет, скрывается здесь, взял у чужака деньги. Потому-то и погибли его соплеменники. И Ринго замолчал и больше уже не поднимал головы, только изредка отвечая на вопросы цыганского суда односложными «да» или «нет». Его приговорили к смерти, и приговор свершился в тот же вечер.

События настолько стремительно наворачивались на колесо времени, что многие даже не успевали осознать их, не только поспевать за ними. Утром к барону пришла Ружа, встала перед ним на колени и попросила разрешения молвить слово.

— Говори, — разрешил барон, — что тебе нужно?

— Разреши мне покинуть табор, — попросила Ружа, — что я здесь — отрезанный ломоть, черня[9], которая тащится за вашими повозками, не имея права даже заговорить с кем-нибудь. Умираю я от тоски, и дочь моя погибнет тоже.

— На стороне ты погибнешь раньше, — сурово произнес барон, — там чужие, они тебя не пощадят.

— А вы? — почти крикнула Ружа. — Вы меня пощадили?

— Тебя не люди осудили, а закон, ты сама виновата. И обязана подчиниться. Пройдет время, боль утихнет, и с тебя снимут магэрдо[10], и ты снова вернешься к нам, и твоя палатка будет стоять среди других цыганских палаток.

— Я не доживу до этого времени, — тихо проговорила Ружа. — Тревожно мне.

— Я присмотрю за тем, чтобы никто не причинил тебе зла! А сейчас уходи и займись своими делами, но табор покидать я тебе не разрешаю.

В ту же ночь приснился Руже удивительный сон, в котором все происходило совсем как наяву. Будто бы открыла она глаза, а перед ней стоит и смотрит на нее в упор, не мигая, ее только что родившаяся дочь — Рубинта, которую цыгане ведьмой окрестили. «Как это может быть? — подумала Ружа. — Ведь она только что родилась, она еще не может встать на ноги…» А Рубинта стоит, и в глазах ее огоньки горят. А потом вдруг Рубинта начала говорить. Ружа даже похолодела от ужаса.

— Мама, — говорит Рубинта, — отныне жизнь твою я защищать буду и никто не посмеет причинить тебе зла. Но только если ты меня будешь во всем слушаться. Все твои дела будут зависеть от моего слова. Когда скажу: «Иди» — ты пойдешь и удача будет сопутствовать тебе. Но если я не разрешу тебе идти, ты не должна этого делать. Иначе тебя ждет погибель.

— Доченька, ты ли это? Я боюсь, доченька!

— Ничего не бойся, мама! Я помогу тебе и другим цыганам помогу. Будут они приходить ко мне за советом, как им поступить, и всю правду о судьбе своей узнают.

— Но нам же объявили магэрдо, и никто не имеет права разговаривать с нами.

— Жизнь и судьба племени нашего важнее, чем тот запрет, который они нам объявили. Снимут они скоро этот запрет, куда им деваться? Пройдет месяц, и не будет запрета, я тебе говорю.

Ружа проснулась. Вокруг была ночь. Ее новорожденная дочь спокойно спала в колыбели. И только одинокая ночная птица кричала в лесу, как будто призывала на помощь или манила куда-то…

Все, что Ружа увидела во сне, очень скоро сбылось…

Глава 2

Паук

Город, город, ты в схватке жестокой

Окрестил нас, как падаль и мразь…

С. Есенин

Осенний город выглядел вымершим. Казалось, все его жители вдруг в одночасье двинулись неизвестно куда и зачем. Митя шел по знакомым улицам и оглядывался, проверяя, не следят ли за ним. Путь его лежал к дому. И хотя Митя знал, что это опасно и там его могут схватить, но ноги как будто сами двигались в сторону дома. Судьба вела его за собой.

Погода скакала, как норовистая лошадь, посылая на землю то мокрый снег, то проливные дожди. Выглядел Митя довольно странно: в помятом пиджаке и брюках, которые давно уже были не глажены, он больше походил на бомжа, чем на нормального человека, и поэтому, стараясь не привлекать к себе внимания, шел окольными путями — там, где народ вообще предпочитал не появляться.

Замоскворецкими переулками он вышел к Якиманке. Здесь уже было многолюдно. Светились яркими огнями рекламные вывески, сновали автомашины. Шатались пьяные, стайками бродили подростки, задирая всех, кто попадался им на дороге. Митя покорно уступал дорогу, зная, что любая стычка может привести его в тюрьму.

И все же иногда уберечься не удавалось — молодняк упрямо лез на рожон. Что-то надломилось в людях, и свои боли, обиды они старались выместить на других.

Митя обогнул свой дом и со стороны Бродникова переулка зашел во двор. Все вокруг было захламлено. Здесь полным ходом шла реконструкция особняка для «Альфа-банка». Когда-то в этом «солидном» двухэтажном доме жила весьма своеобразная публика. Это место в округе называлось «еврейский двор». С тех пор многое изменилось, и обновленное здание «Альфа-банка» прямо-таки кричало об этом. Напротив входа в банк стояла помойка, что тоже, по-видимому, символизировало новые рыночные отношения. Но сейчас Мите было не до рассуждений. Он взглянул на окна своей квартиры. Там было темно, но кто знает? Может, его уже ждали? Могло, конечно, случиться и по-другому: просто забыли о нем, и все! Но доверять случаю было нельзя. Митя вошел в черный ход и поднялся на пятый этаж. Возле двери своей квартиры остановился. Было тихо, только бродячий кот устало взглянул на него и безразлично отвернулся.

Вдруг Митя насторожился. С верхнего этажа послышались какие-то звуки. Он хотел уже было спуститься вниз, но, услышав гитарные аккорды, понял, что здесь проводит свой досуг молодняк, которому просто некуда деваться. Кто-то тихо пел:

…Я взял на ладони звезду,

Я понял, о чем она просит,

И в том виноградном саду

Звезду я на небо забросил.

Пусть светит она, как всегда,

И мне освещает дорогу…

«Прощай же, ночная звезда,

Живи в небесах вместе с Богом!»

Митя поднялся на следующий этаж. Высокий гривастый парень, в руках которого была гитара, прекратил играть…

— Тебе чего, мужик? — спокойно спросил он у Мити.

— А ничего, — ответил Митя. — Можно, я послушаю?

— Вали отсюда, — рявкнул другой парень.

— Ладно тебе, Крот, — успокаивающе проговорила рядом сидящая девушка, — пусть слушает, жалко, что ли?

И снова зазвучала гитара. Но это были уже просто переборы, и никто не пел — видимо, сказывалось присутствие чужого. И Митя решил было уйти, но что-то насторожило его. Он прислушался. На том этаже, где была его квартира, раздавались голоса.

— Кажется, кто-то приходил, — услышал Митя.

— Да нет, это бомжи.

— А наверху кто?

— Пацаны на гитаре играют.

Острая, как внезапная боль, мысль пронзила Митю. «Так это же меня пасут. Значит, они устроили засаду и дожидаются, что я приду? Как же все верно рассчитано. Вот я и прибыл! Ну, нет, здесь им меня не сцапать. Не хватало еще задыхаться в клетке».

И, кивком головы поблагодарив недоумевающих ребят (не прогнали!), Митя поднялся на чердак. Времена изменились, но порядки были все те же. Дверь на чердак была «закрыта» с помощью проволоки. Митя быстро отмотал кусок проволоки и отбросил его в сторону. Потом он тихо приоткрыл дверь и вошел. Как ни странно, на чердаке было чисто — видно, кто-то уже покушался на это «помещение» и заранее начал приводить все в порядок. Ну что ж, понятно, площадь была в цене! «Заботливые, — подумал Митя, — даже диванчик есть. И стол. Жаль, что выпить не оставили. Что дальше? Они долго караулить не будут — надоест. Уйдут куда-нибудь, и я вырвусь отсюда…»

Он присел на диван и, прислонившись к спинке, задремал. Мягкий, обволакивающий сон пришел к нему почти сразу. В этом сне странным образом смешивались люди и события, составляя, тем не менее, единую картину. Это часто бывает в снах, когда множество событий, нанизываясь одно на другое, проносится в твоем мозгу за кратчайший миг. Митя стонал, заново переживая многие жизненно важные для него события, — пытался что-то остановить, что-то объяснить, но люди исчезали, таяли у него на глазах, а на их место приходили другие, и все повторялось заново.

Резкий оклик вывел его из забытья.

— Ты чего это здесь расселся?

Прямо перед ним стоял оборванный и грязный человек совершенно непонятного возраста, то ли сорока, а, может, и шестидесяти лет.

— Ты чего это здесь расселся? — повторил он.

И снова, как тогда к покойному Михаю, Митя почему-то почувствовал доверие к этому человеку, сразу же ответив:

— Менты меня ищут.

— Да ну, — удивился странный собеседник, — тебя? Быть не может!

— Не хочешь — не верь.

— Ладно, сиди, разберусь. Голоден, небось?

— Дашь чего поесть — не откажусь!

— Сообразим, не волнуйся.

И он стал доставать из какой-то совершенно немыслимой сумки различную снедь: хлеб, колбасу и даже бутылку водки, в которой почти до самого верха было налито что-то уже вовсе несусветное и плавали кусочки красного перца.

— Ешь, — сказал странный посетитель, — ешь и не бойся. Здесь ты будешь в порядке.

Помолчав немного, он спросил:

— Так это ты тех двоих угрохал?

— Я, — кивнул Митя.

— И правильно сделал, мужик, я бы тоже так поступил. С суками надо по их законам разговаривать.

— Найдут они меня, рано или поздно найдут, — обреченно сказал Митя.

— Не найдут, я тебя выведу отсюда. Правду говорят, что к таким местам всегда тянет…

— Хотел я домой заглянуть, взять кое-что из вещей да и денег немного.

— Это мы сделаем потом, когда менты отойдут поесть. А потом я тебя к хорошим людям отведу. Они не выдадут. Цыгане не… — увидев, что Митя как-то странно среагировал на эти слова, он резко оборвал свою речь. — Ты чего это смотришь?

— Да вот, думаю, что это жизнь в последнее время меня все время к цыганам швыряет? К чему это все? Что за крест такой?

— Ты их знаешь, что ли?

— Я только из табора вернулся, — ответил Митя, — там меня прятали.

— Ну?! — удивился посетитель. — Вот это да?! Ну значит, и с городскими поладишь!..

— Чего не поладить? — ответил Митя. — С людьми поладить не трудно. Да, кстати, зовут-то тебя как?

— Витькой меня зовут, — буркнул посетитель.

— Ты здесь живешь, что ли?

— Тебе-то что, живу не живу, встретились и ладно. Посиди здесь, я пойду гляну, что там происходит.

И, ступая на цыпочках, Витька двинулся к двери. Митя смотрел ему вслед и думал о том, что пока что судьба оберегает его от неприятностей…

Скоро Митя задремал, и голос Витьки снова вернул его к жизни.

— Порядок, тихо вокруг, можем выходить.

— А ты не ошибся? — спросил Митя. — Может, они затаились?

— Знаю, меня не проведешь, — ответил тот, — я ученый!

— Все же хотелось бы мне домой заглянуть, — с тоской проговорил Митя.

— Опасно это, сейчас не стоит, через пару дней сходим.

Они стали осторожно спускаться по лестнице. Впереди шел Витька, останавливаясь через каждые несколько ступенек и прислушиваясь к малейшим шорохам. Ребят с гитарой уже не было — видимо, разошлись по домам, и только кот по-прежнему сидел возле Митиной двери и безразлично смотрел на проходящих людей. Перед самым выходом из подъезда Витька обернулся и тихо сказал:

— Погоди-ка, кажется, перед дверью кто-то есть. Я выйду, а ты подожди. — И он открыл дверь.

За дверью послышались голоса, потом Митя услышал:

— Все таскаешься, бомж проклятый, смотри, я до тебя доберусь!

«Влипли, — подумал Митя, — сейчас войдут сюда, и тогда мне хана!»

Но голоса за дверью были вполне миролюбивыми.

— Ладно тебе, начальник, бутылки выпить нельзя?!

— А от тебя и не пахнет водкой…

— Заел я…

— Иди-иди…

Потом все стихло. Подождав минут десять (Мите показалось, что прошло по крайней мере полчаса), он выглянул из парадного. Вокруг никого не было. Митя юркнул в подворотню и тут же наткнулся на Витьку.

— Давай скорей, — сказал Витька, — менты что-то почуяли, а может, кто и видел тебя. Ошиваться здесь стали. С неделю их не было, а вот, поди ж ты, опять появились.

— Неужели пацаны стукнули? — подивился Митя.

— Может, и так? Сейчас все может быть.

Прижимаясь к стене дома, они молча шли по переулку. У подъезда «дома с башней» как называли его в округе, они снова увидели ребят с гитарой. Те уже успели изрядно выпить и потому задирали прохожих, время от времени глупо посмеиваясь.

— Вы от кого бегаете-то, мужики? — спросил один из парней.

— Цыц, — прикрикнул на него Витька, и, обогнув угол дома, беглецы снова зашли в парадное.

— Не проскочим мы здесь, — обеспокоенно прошептал Витька, — заметут нас. У тебя хоть какие-нибудь бабки есть?

Митя порылся в карманах и достал кучу смятых бумажек. Среди них была и одна пятидесятитысячная.

— Вот все, что есть!

— Давай, не бойся. Я пойду машину достану, а ты меня здесь подожди. Скоро вернусь. — И Витька выскочил из парадного.

Митя остался один. «Зря я сюда приперся, — подумал он, — ну чего мне здесь понадобилось?.. А этот… он ведь не вернется, и я без копейки остался!»

Размышления его были прерваны самым неожиданным образом. Митя даже не успел сообразить, что происходит, как в парадное ворвался Витька и, схватив его за руку, буквально потащил за собой.

— Давай-давай, пошевеливайся, машина ждет.

— Ну, ты даешь, — восхитился Митя, — извини, старик, а я тут подумал…

— Знаю, знаю, что ты подумал! Надо через раз думать, тогда легче жить будет, а то все думающие стали, а жить все хуже и хуже.

«Философ!» — мелькнуло в голове у Мити, но он ничего не ответил и безропотно последовал за своим новым приятелем.

Ехали долго. Пересекли Москву из конца в конец, и Митя почти сразу определил, что они находятся в районе ВДНХ. Мелькнул силуэт знаменитой скульптуры, да и вообще он часто бывал здесь у своей знакомой и места эти знал неплохо. Проехали под мост и свернули в сторону киностудии. Не доезжая до нее, еще раз свернули и оказались на тихой немноголюдной улице. Машина остановилась. Витька расплатился с шофером. Вылезли и двинулись: впереди — Витька, а Митя — следом. То ли от усталости, то ли от напряжения, но им начинало овладевать безразличие.

— Погоди немного, — сказал Витька, — уже почти прибыли.

Поднялись на девятый этаж большого, стоящего в глубине дворов дома. Витька нажал кнопку звонка. Открыла женщина. Из-за ее плеча выглядывал высокий цыган, лицо его прямо-таки лучилось жизнелюбием. Женщина посторонилась, пропуская прибывших в квартиру. Они прошли на кухню, где за накрытым столом сидело еще двое. Витька сразу же присел к столу и налил себе полстакана водки, а Митя, кивком головы поприветствовав присутствующих, устало прислонился к стене.

— Садись, — сказал Мите один из цыган, — чего встал?

Митя присел на пододвинутый к нему стул и сразу же почувствовал, что если сейчас не выпьет, то просто уснет. И женщина, как будто прочитав его мысли, тут же подала ему стакан с водкой.

— Ну что, Витяй, — сказал один из цыган, — все спасаешь людей?

— Ладно тебе, — огрызнулся Витька, — его менты пасут, куда ему деваться?

— Зачем он им понадобился? — спросил низенький разбитной парень.

— Порешил он двоих…

— Ишь ты! Не похоже, чтобы смог.

— Со всяким может случиться.

— Ну что у тебя произошло? — спросил высокий, с сильными руками цыган, — рассказывай.

— Хоть деньги собирай, — сказал Митя, — так часто об этом говорю, что почти наизусть выучил.

Все рассмеялись.

— Говори, — приказал цыган постарше.

— Чего говорить-то?! — Митя взглянул на женщину, и она тут же вышла. — Доверил я свое сердце суке, а она… — Митя отвернулся и помолчал.

— Подставила тебя?

— Предала! С моим другом спуталась.

— Некрасивая история. Но на то и жизнь, что в ней всякое может быть. Давно это случилось?

— Почти месяц прошел.

— И где же ты, родимый, все это время скитался?

— В таборе я был!

— Что?!

Цыгане за столом недоуменно переглянулись.

— В каком таком таборе? Что ты мелешь?

— Ничего я не мелю, — угрюмо ответил Митя, — там Михай за барона оставался, они мне приют оказали.

— Правду говорит, ромалэ, — сказал один из цыган. — Ну и как здоровье Михая?

— Нет больше Михая, убили его.

Воцарилось молчание…

Тишина была такая, что, если какой-нибудь посторонний звук вторгался в нее, он казался немыслимым шумом. Цыгане уже ушли. Витька сидел, подперев голову руками, и слушал негромкий Митин голос. Со стороны можно было подумать, что он совершенно безучастен к рассказу, но время от времени «бомж» вставлял свои реплики, и они были настолько точными, что Митя только удивлялся, как может посторонний человек, которого он узнал совсем недавно, так хорошо понимать ситуацию.

— …Давно это началось, с той минуты, когда мне показалось, что человек не может быть один. — Митя вздохнул. — Ошибался я, наверное, да сейчас уже поздно об этом…

— Не ошибался ты, — вставил Витька и снова замолчал.

— Куда все подевались тогда, ума не приложу, и ведь как-то неожиданно все началось. Всегда меня окружало множество людей, и мне казалось, что это прочно, что это навсегда. А выходит?!

— Ну, что это за люди?! — опять, вмешался Витька. — Пили, наверное, вместе да гуляли…

— Да, — согласился Митя, — гульба была беспримерная. Жизнь жгли, да меры не знали, думали, что всегда так будет. А потом как-то заболел я сильно, глянул: воды некому подать. Зову того — занят, этого — некогда, тот отвечает: «Приеду…» — и не приезжает. Лежу и думаю: «Вот, суки, как гулять у меня, да как куда их с собой водить на халяву — тут все здесь, а надо что — никого не дозовешься». Это — мужики! А с бабами еще хуже было, ну, с теми, которые близкими считались. Они в трудную минуту мою все свои обиды припомнили. И конечно же, все занятыми оказались. Вот так и лежал, помирал-помирал, да не помер. Выскочил. Бог миловал, словно хотел мне весточку подать: живи, мол, Митя, еще рано тебе уходить. Оклемался я немного и решил: фальшивых друзей по боку, баб ненадежных тоже. Остался у меня один друг, да и тот какой-то странный: то ли приглядывался он ко мне, то ли податься ему некуда было. Зайдет, водки выпьет, покурит, послушает, что я ему рассказываю, а о себе ничего не говорит. Так его жизнь для меня тайной и осталась…

— Это которого ты пришил? — спросил Витька.

Митя кивнул.

— Это все потом случилось — с женщиной…

— Где баба — там смерть! — снова вмешался Витька.

— Это уж чересчур, — сказал Митя. — Какая баба? Если женщина, то не смерть, а жизнь долгая выходит, ну а если баба, тогда ты прав. Только чаще бабы попадаются, а женщина настоящая редко встречается. Это дар Божий!

Теперь уже и Витька кивнул в знак согласия.

— Какой на ком крест! — как бы продолжил его мысль Витька. — Бог, он разбирается во всем. Мы его не видим, а он нас, жалких букашек, насквозь просматривает, и ничего от него не скроешь.

— Веруешь, что ли? — спросил Митя.

— Как тебе сказать? — задумчиво начал Витька. — В церковь не хожу, а в душе Бога имею. Никому зла не причинил. Хоть и судьба у меня не простая, нет на мне греха тяжкого.

— А эти-то фраера? — спросил Митя про ушедших цыган.

— Люди они, — ответил Витька, — а люди — греховны и слабы. Ты рассказывай, рассказывай…

— В общем, приглянулся мне один человек. Не то чтобы понимала она меня, но на фоне тех, которые раньше были, выглядела вполне прилично. Без претензий и без лишнего гонора. Заботилась обо мне, и, казалось, это именно то, что мне необходимо. Верил я ей поначалу. А потом увидел, что она лжет. Сначала по мелочам, потом — все больше и больше. Запало мне это в сердце. А как только познакомилась она с моим так называемым другом, я вообще стал замечать, что переменилась она сильно. Я — какой человек? Лжи не люблю. Если бы сказала мне, что не нужен ей больше, я бы понял и простил. А то все втихомолку. Ну и поймал я их вместе. Затмение на меня нашло — порешил я их обоих. И в бега ударился.

— Это жизнь, — сказал Витька, — что здесь особенного? У меня хуже было.

— Да что ты? — удивился Митя. — Куда уж хуже?

— Я лет пятнадцать с одной прожил, считал, что она — моя половина, а она все это время с другим путалась, и я ничего не знал. А потом сделала так, что лишился я своей квартиры, в которую ее же и привел. Вот так и оказался на улице, и никакой возможности вернуть все обратно нет. Пьян я был и какую-то бумажку подписал. Душа у меня все время болела, и уж пил я тогда… А она этим воспользовалась. И не смог я прибить эту шалаву, рука у меня не поднялась, живая ведь…

— Выходит, мы с тобой похожи, из-за бабы страдаем?

— Люди — потому и похожи, а на самом деле разные мы, конечно!

В комнату вошла цыганка с подносом, на котором стояли чашки с дымящимся чаем, и мужчины оборвали разговор.

— Бамбай приехал, — сказала цыганка, и Витька кивнул.

— Кто это? — спросил Митя.

— Тебе зачем? Увидишь.

Вошел высокий сильный мужчина, одетый в спортивный костюм. Он сразу же присел к столу и, не обращая внимания на Митю, спросил:

— Где все, Витька?

— Дело у них, — ответил тот, — скоро должны вернуться.

— Что это за личность? — спросил Бамбай, указывая на Митю.

— Кореш мой, жить ему негде — за ним охотятся, — ответил Витька.

— «В законе», что ли? — снова спросил Бамбай.

Витька промолчал.

— Ты, дядя, поздоровался бы, что ли?! — не выдержал Митя.

Бамбай бросил на него недовольный взгляд, но кивнул.

— Каким ветром тебя сюда занесло? — поинтересовался Бамбай.

— Ветер у всех один — судьба! — ответил Митя.

И снова Бамбай кинул на него недовольный взгляд — вот, мол, умник какой нашелся, и снова ничего не сказал.

— Не цепляйся к нему, Бамбай, — примирительно проговорил Витька, — что он тебе сделал?

— Чужих таскаешь, а кого — сам толком не знаешь, — пробурчал Бамбай.

— А по нему не видно, что ли?

— Ты чего на него тачку гонишь? — вдруг хрипло выкрикнул Митя. — Не нравлюсь тебе, могу уйти.

— Не ершись, — ответил Бамбай, — посмотрим, что ты за человек такой.

— В дела его не путай, — сказал Витька.

— А что он зря здесь ошиваться будет?

— Пусть переждет немного.

— Пойду я, — сказал Митя, — чего мне здесь делать?

— Ну, куда ты пойдешь? — вразумлял его Витька. — Идти тебе некуда — это факт, сцапают тебя. И не слушай ты его! Поживешь здесь, а там разберемся.

— Ладно, не серчай, — неожиданно сказал Бамбай, — сам не знаю, что со мной сегодня. Двоих цыган менты замели, ни за что взяли, вот я и разозлился. Выручать надо.

— Ну, а он-то здесь при чем? — возмутился Витька. — У него проблемы будь здоров, и как расхлебать — неизвестно.

— Надо было в таборе сидеть, — сказал Бамбай, — приняли же его там.

— В таборе Бог знает что делается.

В комнату вошли цыгане, но присутствующие их словно не замечали.

— Я тебе вот что скажу, — начал Митя, повернувшись к Бамбаю, — как там тебя зовут?

— Бамбаем меня зови, если хочешь…

— Ты, Бамбай, меня не трогай, у меня душа и так в крови, а на дела твои я тоже не пойду, не про меня твои дела. Да и не гожусь я для этого.

— Откуда знаешь, какие у меня дела?

— Чувствую.

Слушая их перепалку, цыгане удивленно переглядывались, но молчали. Наконец один из них сказал:

— Хватит вам, надо поесть и выпить, да и о деле потолковать!

Митя вышел в соседнюю комнату и прилег на диван. Сон упрямо не шел, что-то будоражило, не давая отвлечься и успокоиться. Горький привкус на губах напоминал о том, что прошлое все еще живо. Что ж, надо принимать все так, как есть. Хотя и не мешало бы иногда взглянуть на себя со стороны и, может быть, посмеяться над причудами жизни.

Этот горький привкус на губах был и в то самое утро, казавшееся таким обычным в цепи многих других. Память, капризная старуха, все делала по-своему, словно нарочно мешая карты и путая колоду. Митя перетасовал эту воображаемую колоду и все начал заново.

«Итак, что же происходит? Сейчас потянутся длинные рассуждения о том, что уже давным-давно известно, но жизнь есть жизнь, и с этим ничего не поделаешь. Порой эта жизнь предстает передо мной в совершенно непривычном для меня обличье. И тогда хочется склонить голову перед неизвестностью, признать свое бессилие и перестать наконец рассуждать о жизни, ведь она все еще продолжается…

Но какие могут быть размышления, когда горький привкус на губах пытается вызвать столь горестные воспоминания. И тогда возникает, как ни странно, жажда повторения. А это опасная штука, ведь она сталкивает людей с неведомым: с собственной судьбой, а кого и с собственной смертью. Вот они и приходят к выводу, что мир — загадка, хотя на самом деле он прост, как обычное решето, сквозь которое просеивается то, что тебе не нужно, а на дне остается только одна гадость, и вся она принадлежит тебе, да еще и именуется судьбой. Это как бы насмешка Господа Бога. Ты хотел? Вот и получай. Сам выбирал».

Тот день начался с горького привкуса на губах. Это было ощущение обмана. Тогда Митя понял, что ему врут, и делают это самые близкие для него люди. Он вскочил как угорелый и начал метаться по квартире: почистил зубы, умылся, выпил несколько чашек кофе — как будто это могло отдалить все последующие события. Да еще нелепые движения руками, которые называются гимнастикой и несколько продлевают жизнь. И это в космическом потоке, где тебя и не видать совершенно.

Все осталось позади, и из утреннего сумбура его вырвал назойливый телефонный звонок. Нет, не ошиблись, звали его, и надо было куда-то бежать, решать какие-то мизерные, якобы не терпящие отлагательства проблемы.

«…Совсем неважно, чем ты занимаешься, ведь можно заполнить время самыми «значительными» делами, которые, по сути, никому не нужны. И совсем не потому, что ты плохо или хорошо выполняешь свою работу, просто всем это абсолютно безразлично… Ладно, не буду вдаваться в подробности, иначе они заведут в такие дебри, из которых просто не выберешься».

Тогда он вышел на улицу и увидел холодное солнце, на которое можно было смотреть не хмурясь. В этот ранний час на улицах было мало народу. «Борцы за жизнь» еще не проснулись и не вышли на улицы большого города. Скоро, совсем скоро они заполонят город и превратят его в подобие провинциального базара, где смешается все, что не поддается смешению. Цвета однообразны, краски и разговоры — тоже. Язык почти непонятен, но, если напрячь мозги, можно разобраться. Вокруг пересчитывают бумажки и обмениваются «паролями»: «акции», «ваучеры», «вложил», «доллары», «доллары»…

Вокруг — рекламы, рекламы — дань меняющемуся облику города да и стилю жизни. И люди, «до зубов» груженные поклажей, которую они везут в какие-то только им известные места, чтобы там превратить «товар» в деньги. А потом они купят новую поклажу и опять будут возить ее туда-сюда, чтобы снова превратить в деньги! Но почему он удивляется? Это же было всегда, «пришло из глубины веков». И схема необычайно проста: купил — продал, поел, поспал, купил — продал. И — все! В один прекрасный день это заканчивается так же неожиданно, как и все на земле, и твоя поклажа тебе уже не нужна. Но вот на твое место встает другой и снова начинает бег в никуда…

Проклятый привкус на губах, нет от него покоя…

— Слышь, командир, дай сигарету? — вырывает тебя из темноты раздумий голос нищего.

Замызганный человек в оборванном одеянии с наслаждением пьет пиво из импортной банки. Стоимость пива превышает твою дневную зарплату. А человек пьет дорогое пиво и просит милостыню. Все, как на сцене театра. Картинно. Конечно, можно было бы его «уважить» и дать сигарету, но он так омерзительно-уверен в своем безраздельном праве просить… Вот и получается: выживает именно тот, кто спокоен в своем хамстве. Сейчас он выпьет свое пиво, закурит выпрошенное — это будет, конечно же, «Мальборо» — и ляжет где-нибудь под забором, а я пойду дальше, пересчитывая в кармане «гроши» и думая о том, смогу ли сегодня поесть. Равенство нищих! Эффектно, но понять трудно. Этот нищий явно обскакал меня в своем умении жить и выживать! На смену холодному солнцу приходит моросящий дождик, который залезает под воротник куртки и гонит по улицам, заставляя убыстрять темп, наверное — темп твоей жизни?!

Ба! Какая картина: раскинувшись, словно на полотне Тициана, у самого входа в кафе лежит молодая «дама», девушка лет шестнадцати, с божественной фигурой. Отдыхает. То ли пьяная, то ли «колотая». Полюбуемся и пойдем дальше.

Митя даже и теперь — в полуяви-полубреду — рассмеялся. Ведь тогда у него замелькали мысли: «А может, разбудить? Простудится…» Проклятый инстинкт самосохранения подсказывал: «Будить не надо, себе же больше хлопот». Митя не сдавался: «Ну, пошлет куда-нибудь подальше. И что?» Раньше бы разбудил, и накормил, и к себе привел… Нет, туда нельзя, там — другая, хотя и насквозь лживая, но все же, пока еще своя… Проклятое слово «пока»! Есть в нем что-то от предчувствия.

«Нет, будить никого не надо, потом сам себя проклянешь за собственный кретинизм. Нетрудно догадаться о последствиях своего дурацкого милосердия…»

Из окон кафе высовываются холеные рожи с маленькими глазками, пристально оглядывающими прохожих. Акульи глазки! Глаза хищников, выходящих за добычей.

Но вот, слава Богу, вестибюль метро. Здесь — уже картины модернистского толка: квадраты, кубы, мешки, коляски. И все это вопреки законам композиции, в самых невероятных сочетаниях и построениях. Миром правит постмодернизм. Он опустился на бытовой уровень и стал достоянием всех. Глобальная катастрофа без вмешательства природы. Люди сами выбрали себе идеологию. И пусть никто не разбирается в ней — что ж, не страшно, всегда найдется тот, кто сумеет объяснить. Такое уже бывало в истории, и не раз. Правда, потом приходилось раскаиваться за позднее прозрение.

В метро разыгрывается представление, которое поставил великий режиссер — время. И актеры не профессионалы, а любители, но какие! Любой профессионал позавидует…

— Подайте, господа-граждане, умирающему!.. — Умирающий скучающе зевает и отворачивается. Не подают. Не верят. Привыкли.

— Ребенок тяжело болен, собираю на операцию!

— Есть хочу! Нечего есть! — И тут же жует колбасу высшего сорта.

Нехотя бросают мелочь и спешат дальше — некогда. Можно опоздать — не достать чего-нибудь подешевле, чтобы продать подороже, можно бросить мелочишку, хотя и знаешь, что просящий заведомо лжет.

— Мы проездом, у нас все деньги украли на вокзале…

Ложь! Ложь! Ложь! Кругом — потоки лжи.

Вдоль стен стоят торговцы, продают то, что в магазинах намного дороже. Бизнес по-русски!..

Откуда же взялся этот привкус на губах? Иногда мелькает какая-то догадка, но разве можно сосредоточиться в хаосе? Внешне мир стал иным, но разве что-нибудь изменилось со времени распятия Иисуса Христа? Ведь сколько бы ни твердили о скачке цивилизации, человеческие мозги остались такими же, как и тысячи лет назад.

Человечество ждет глобальная катастрофа, и совсем не потому, что на земле, как говорят специалисты, становится все больше и больше людей, а им не хватает белка, питьевой воды и т. д. и т. п… Все дело в более прозаических вещах: людям просто не хватает мозгов, и они абсолютно не заботятся о собственном выживании!..

«Да, — подумал Митя, — все было совсем недавно, и я их убил, но ведь они лгали. Два самых близких человека лгали, тому, кто любил их больше всего на свете… Что же было дальше? Совершив привычный круговорот, я вернулся «на круги своя», в свою «пещеру», где все-таки начиналась совсем иная жизнь, где можно и успокоиться ненадолго, и, если проклятое изобретение — телефон позволит, поразмышлять о том движении в пустоту, куда все так отчаянно и не разбирая дороги стремятся. Тяга к самоубийству свойственна человеку. Это известно из медицины. И — понятно. Наглядевшись на паскудную жизнь, хочется поскорее закончить с ней счеты.

Помню, внимание привлек листок, прикрепленный к стене. На нем неровными буквами были написаны какие-то вполне обычные слова. Я стал отчаянно вспоминать, когда и почему здесь появился этот листок… На рисунке рядом с текстом был изображен замок, висящий так, словно он закрывал смысл написанного и не допускал к нему посторонних.

Так или иначе, но эта надпись заставила меня задуматься: что же, в конце концов, происходит? И почему это я так безудержно доверяю тем, кто мне лжет? Люди — удивительные актеры, хотя большинство из них специально не обучались этому мастерству. Жизнь научила их. И все вокруг превратилось в сцену, на которой знакомые и незнакомые персонажи разыгрывают старые и новые пьесы. В большинстве своем — это заезженный материал, хотя время от времени возникают оригинальные повороты: там, где должен был быть счастливый финал, появляется злодейка-смерть, а то, что заведомо должно кончиться плачевно, завершается свадьбой с танцами и парадной пальбой в честь победителя. В одну из таких пьес затащили и меня, заставив делать то, что при других обстоятельствах я бы никогда даже и не посмел. Жизнь — насилие, результат твоего непротивления. От лени или по какой другой причине, но результат все тот же. И только горький привкус на губах — свидетельство того, что ты еще жив…

Потом я увидел, что кончились сигареты… Был в магазине, встретил приятеля, долго говорил с ним и все время порывался уйти домой, а он не отпускал, словно знал, что дома меня ждет что-то из ряда вон выходящее. Откуда он мог знать?

Потом я вернулся и увидел их: они лежали на моей тахте и занимались тем, что люди называют любовью. Господи, они даже дверь не закрыли, будто им было наплевать на меня, будто это и не мой дом. Тогда-то меня и охватило безумие…»

Митя очнулся, кто-то звал его по имени. Возле дивана стоял Бамбай.

— Отдохнул, морэ?

— Вздремнул немного, — ответил Митя.

— Снилось что? Стонал ты.

— Так, ерунда всякая, прошлое…

— Ладно, — то ли попросил, то ли приказал Бамбай, — пойдешь с нами, проветриться тебе надо.

— Послушай, — неожиданно сказал Митя, — а кличка у тебя есть?

— Что? — переспросил Бамбай.

— Ну, кликуха, как у всех цыган?

— И это ты знаешь? Пауком меня кличут…

Бамбай криво усмехнулся. И было в этой усмешке что-то такое, что действительно напомнило Мите паука.

— Раз уж ты попал к нам, — как бы размышлял вслух Бамбай, — наверно, это угодно Дэвле.

— Кто это — Дэвла? — поинтересовался Митя.

— С цыганами связался, а не знаешь, — покачал головой Бамбай, — Бог это наш!

— Я в своей жизни ни с кем не связывался, не так ты говоришь. Просто судьба так повернула, а может, это крест мой?

Пока они разговаривали, в квартире появился еще один человек. Это был Гога, тот самый Гога, который и сказал когда-то Мите, что цыгане не выдают тех, кто приходит к ним искать защиты. Гога и не подозревал, что в соседней комнате находится человек, которому он спас жизнь. Казалось, цыгане неторопливо выпивают, изредка перекидываясь словами. Но так могло показаться только чужим, своим же сразу становилось ясно: назревает конфликт.

— Ты вот что, морэ, — сказал один из цыган, обращаясь к Гоге, — скажи нам, ты вообще-то с гаджё часто общаешься?

— Приходится, брат, дела всякие, как и у тебя, наверное? — ответил тот.

— А не приходилось ли тебе заводить разговоры о таборной жизни?

— К чему это чужакам? Не интересно это им. Ничего они о нас не знают и знать не хотят. Так, все больше музыку нашу хотят послушать да пляски посмотреть, а жизнь наша их не интересует.

— Это правда! Но иногда одно неосторожное слово может нам вред принести.

— Это ты о чем? — спросил Гога.

И тут дверь в соседнюю комнату отворилась, и в комнату вошел Митя, а следом за ним — Бамбай.

— Гога, — закричал Митя, — вот это встреча!

— Ты откуда взялся? — удивился Гога.

— Судьба, — в который уже раз за последнее время произнес Митя. — Помнишь, мы с тобой о судьбе говорили?

— Было, — согласился Гога.

— Вот видишь, — сказал один из цыган, — разок встретились, а вот как повернулось!

— Как повернулось, что ты мелешь? — растерянно проговорил Гога.

— Ищут этого гаджё, — сказал цыган, — менты ищут…

— Что ты натворил, морэ? — спросил Гога.

Митя махнул рукой: не спрашивай, мол, и так на душе тошно. Гога молча разлил водку. Один из стаканов он протянул Мите.

— Выпей.

Митя залпом опрокинул стакан и отвернулся. Вдруг резкая, иногда приходящая к нему боль в сердце буквально сдавила его. Он застонал.

— Ты чего это? — удивился Бамбай.

— Ерунда, — поморщился Митя, — бывает, сейчас пройдет.

Он достал из кармана таблетку валидола и положил под язык. Боль начала понемногу отступать.

— Вы что, ромалэ, — начал Гога, — хотите его с собой на дело взять? Вы мозгами тронулись, не годится он для этого — другой человек.

— Глянем, какой он человек, — ответил Бамбай, — сами решим.

Витька, до этого молчаливо сидевший в углу, вдруг не выдержал:

— Вы, ромалэ, совсем с ума спятили! Я его привел, чтобы спасти, а вы — погубить хотите. Уйдем мы, если так дело поворачивается. Что же это ему, из огня да в полымя?

— Ладно, парень, — сказал вдруг Митя, — не лезь, пойду я с ними, гляну, в каких таких делах им помощники требуются, может, и сгожусь на что?

— Вот это другое дело, — обрадовался Бамбай, — люди нам всегда нужны, особенно такие. — И он снова криво усмехнулся.

— Оставь, Паук, — сказал Гога, — не трожь его.

Бамбай достал нож и повернулся к Гоге.

— Не лезь, а то я и с тобой разберусь!

Разговор грозил обернуться неприятностями, но тут дверь медленно приоткрылась, и на пороге показался Савва.

— Ба! — вскричал Бамбай. — Какой гость, ромалэ?!

Савва удивленно переводил взгляд с цыган, сидящих за столом, на Митю.

— Бывают же такие чудеса, — сказал Савва, — только недавно расстались с этим гаджё в таборе, а он уже здесь, среди вас.

— Витька привел, — ответил ему Бамбай.

А Митя улыбался своему спасителю, словно знал: вот-вот случится такое, что все расставит по своим местам.

— Вы куда это собрались, ромалэ? — спросил Савва.

— Есть работа, — ответил Бамбай. — Сходишь с нами?

— Ваши дела — не мои, — ответил Савва, — я с криминалкой не вяжусь.

— Ишь ты, чистый, — недовольно проворчал Бамбай.

— Помолчи, — грозно сказал Савва, и Бамбай замолк.

Один за другим цыгане стали выходить из комнаты. Остались только Савва, Гога и Митя.

— Как дальше жить думаешь? — спросил Савва у Мити.

— Хотел с ними сходить, глянуть на их работу.

— Не советую, — тихо сказал Савва, — это не для тебя.

— А ты откуда знаешь?

— Вижу по тебе.

— И все же я схожу…

— Твоя жизнь — твои заботы, — невесело усмехнулся Савва, — только не пожалей потом.

— Пусть идет, — сказал Гога, — чего ему терять?

— Ну и дураки же вы! — проговорил Савва. — Его менты ищут, у него за плечами мокруха, а вы с собой тянете.

— Это Паук хочет!

— Ладно, твое дело.

Не говоря больше ни слова, Митя вышел.

— Порешат они его, — сказал Гога, — в случае чего — обязательно порешат. Да и Витьке достанется за то, что привел.

— Кто это — Витька?

— Знакомый один, с нами связан.

— Да ты, видно, не в себе, — сказал Савва, — пойди и присмотри за всем этим.

— Зачем торопиться? — ответил Гога. — Знаю я, куда они поехали. Еще рано — поспею я туда. А ты чего из табора приехал? Случилось чего?

— Многое случилось, и все по вине этого гаджё. Как появился он среди нас, так и началось. Михай погиб. Васю убили. Да и сами цыгане порешили одного — выдавал он своих.

Гога молча слушал, потом, словно очнувшись от сна, тихо сказал:

— Моя вина, Савва, я когда-то случайно сказал, что цыгане не выдают никого, вот он и кинулся в табор искать защиты.

— При чем здесь ты? — Савва на мгновение замолчал и снова продолжил: — Человек в такие минуты за любую соломинку хватается, жизнь ему надо спасти. Ты — сказал, он — сделал. Вижу я, человек он хороший, не способен на подлые дела. И предать не способен, а вот его предавали. Защити его, прошу тебя.

— Сделаю, — сказал Гога, — не сомневайся. — И он быстро вышел из комнаты.

Дождь лил не переставая. Было такое чувство, что природа собиралась выплеснуть на провинившийся в чем-то город всю накопившуюся у нее влагу. И заодно вымыть его, убрав с улиц огромное количество грязи. Дома как-то съежились и даже посерели.

Цыгане почему-то приехали на набережную, и это удивило Митю. Конечно, он подозревал, что Бамбай приглашал его не на благотворительный вечер, но все еще не мог взять в толк, какая же роль ему отведена и что, собственно говоря, предстоит сделать. Остановили машины неподалеку от плавно покачивавшегося на маленьких волнах двухэтажного теплохода, из окон которого доносилась громкая музыка.

«Как это я не догадался? — подумал Митя. — Ведь в этих теплоходах сейчас рестораны. Наверное, они взяли меня на гулянку».

Но он ошибся. В этом теплоходе было казино.

— Добрались, — сказал Бамбай и, приоткрыв дверь, выскочил наружу.

Все стали вылезать следом за ним. Дождь полил еще сильнее. Место было открытым, и спрятаться было некуда.

— Давайте живее в кабак, — крикнул Бамбай и побежал к теплоходу.

Цыгане кинулись за ним. Митя замешкался.

— Чего возишься? — поторопил Бамбай, — побыстрее…

— Чего не предупредил? — отчего-то повеселел Митя. — Я бы получше оделся.

— Хватит болтать, делай что говорю, — крикнул Бамбай и через минуту уже спускался по сходням, ведущим на нижнюю палубу. Митя не отставал.

Ресторанный зал был полон. Публика сразу же обратила внимание на вошедших цыган, но, решив, что это, конечно же, артисты, вернулась к прежним своим занятиям: вновь звучали тосты, возбужденно разговаривали женщины, обнимали своих приятельниц мужчины. Все были навеселе. Только метрдотель сразу же почуял неладное и кинулся к телефону, но был перехвачен одним из цыган:

— Ты куда?

— Да надо мне…

— Постоишь здесь, а шевельнешься, голову снесу.

И метр притих.

— Вот что, господа уважаемые, — начал Бамбай, — отвлекитесь ненадолго от гульбы, потом допьете и догуляете. Деньги на стол, да поживей, и не балуйте, если хотите живыми остаться.

Все разом стихло. Посетители стали испуганно выкладывать деньги, кольца, драгоценности.

Митя вошел в зал последним и, увидев эту сцену, понял, что назад дороги уже нет, и теперь он стал соучастником самого что ни на есть обычного ограбления. В это мгновение Бамбай и передал ему пистолет, крикнув:

— Постереги, я пойду по столам! — И отправился собирать деньги.

Сразу же возникла накладка. Едва державшийся на ногах важный господин стал возмущаться:

— Нет, позволь, ты что это здесь командуешь, я тебе…

Бамбай ударил его наотмашь ребром ладони, и господин тотчас затих. Публика просто оцепенела от страха. Никто и не собирался противиться нападению. Все, может быть, и окончилось бы обычным грабежом, если бы в дверях не возник странный субъект. Это был нелепо одетый, развязный парень. Возник он как хозяин, и все, кто еще совсем недавно испуганно притих, начали оживать. Казалось, вот появился этот парень в вызывающем оранжевом пиджаке и уж он-то поставит все на свои места: и веселье будет продолжаться, и нападение окажется всего лишь сном.

— Что тут происходит? — спросил парень.

Ему никто не ответил, и тогда «хозяин» обратился к Бамбаю.

— Ты чего здесь болтаешься, цыган, кто тебя звал?

Если бы не прозвучало это оскорбительное «цыган», все, может, еще и кончилось бы миром. Но Бамбай просто не мог этого вынести.

— Вали отсюда… — крикнул он, — хотя нет, погоди, выкладывай бабки, а потом пойдешь.

Парень в оранжевом пиджаке сделал обманное движение, и, когда Бамбай приблизился к нему, вышиб у него пистолет. Потом, подхватив оружие с пола, скомандовал:

— А ну, черные, ложись на пол!

Все дальнейшее происходило как в тумане. Митя просто не понимал, откуда у него взялась эта ярость. Оскорбление «черные» подействовало на Митю как катализатор: он почувствовал полную свою отрешенность от времени, в котором находился. Митя кинулся на парня, сбил его на пол, потом начал избивать, да так, что цыгане еле оторвали его. Парень в оранжевом пиджаке перестал стонать и затих.

— Сука, — сказал Митя, — я таких часто встречал, за людей нас не считают.

И тут Бамбай впервые улыбнулся.

— Я не ошибся в тебе, — крикнул он, — я не ошибся в тебе, морэ, ты — наш!

Митя ничего ему не ответил, неожиданно повернулся и снова кинулся к лежащему на полу парню в оранжевом пиджаке. Цыгане перехватили его на полпути. Митю вдруг охватила жажда убийства. Ему хотелось растерзать этого червяка, втоптать его в пол, чтобы он мучился и корчился от боли.

— Хватит, уходим, — крикнул Бамбай, и цыгане, подхватив Митю, кинулись к выходу на лестницу.

Опомнился Митя только в машине. Бамбай обнимал его за плечи и тихо говорил по-цыгански. Слов Митя не понимал, но чувствовал, что это что-то ласковое, успокаивающее. Тепло разливалось по всему его телу. И еще Митя инстинктивно ощущал, что, видно, не зря судьба столкнула его с цыганами, и если один раз они спасли ему жизнь, не выдали, то сейчас, после этого происшествия в кабаке, он уже не может их оставить.

Проснулся Митя в той же квартире, откуда они уехали несколько часов назад. Он лежал в большой комнате на диване, заботливо укрытый старым одеялом. За столом сидели цыгане и вели неторопливый разговор:

— Видишь, Бамбай, — послышалось Мите, — а ты говорил…

— Да, ошибся я, ромалэ, не понял человека.

— Гниды эти, гаджё… Как сказал он «черные», так мне сразу и захотелось его пристрелить.

— Что же ты не сделал этого?

— Не успел я, Бамбай. Тут этот новенький вмешался, и все так быстро случилось.

В ответе Бамбая послышалась угроза:

— Смотри, морэ, мог и опоздать, тогда нам пришлось бы весь кабак залить кровью.

— Прости, Бамбай, виноват!

— Глядите, ромалэ, он проснулся! — сказал кто-то из цыган.

— Ну, как ты, морэ? — спросил Бамбай у Мити.

— Все в порядке, — ответил Митя и улыбнулся.

Глава 3

Седой

Седой жил в деревянном доме, затерявшемся в глубине замоскворецких переулков. Вся местная шпана побаивалась его. И не только потому, что он был очень силен, а это всегда ценилось среди блатных… Что-то звериное было в его взгляде, и, когда Седой смотрел на человека в упор, тот невольно отводил глаза. Взгляд Седого словно говорил: «Ну, что ты со мной соревнуешься, я ведь и убить могу!» Так, по крайней мере, считали многие.

Все переменилось на Якиманке, — и народ другой появился, и домов понастроили новых, но старый деревянный дом так и остался стоять нетронутым. Да и Седой был все таким же. Ходил он по-прежнему в сапогах и в кепке, до поздней осени в одном пиджаке, и мало кто из нынешних его соседей знал, что когда-то Седого побаивались. Обходили за версту. На всякий случай. Как бы чего не вышло. А еще ходили о нем всякие побасенки. Говорили, что руки у Седого по локоть в крови. Так ли это, никто толком сказать не мог, но многие верили…

Седой вышел на улицу и огляделся. «Да, — с горечью подумал он и сплюнул, — ни черта не узнать, все переменилось, едрить твою… Люди все переделали и, конечно, наперекосяк…» Его размышления прервала странная сцена. Прямо у подземного перехода лежала женщина, а возле нее спокойно расположились две большие собаки. Женщина была пожилой и как будто не пьяной. Сцена выглядела вполне по-домашнему: рядом с собаками, на подстилке из старой рогожи, лежал хлеб и стояла бутылка с водой. Собаки равнодушно оглядывали прохожих, но, когда они смотрели на хозяйку, в их глазах появлялось выражение преданности и обожания. Завидев Седого, одна из собак приподнялась, подошла к нему и хотела было залаять, но, передумав, облизала ему сапоги. Седой отстранился и пошел дальше, но сцена запомнилась, так же, как и все, что с ним происходило. Памятью он обладал феноменальной, даже самые малейшие эпизоды запоминал на всю жизнь.

Радоваться было нечему, жизнь действительно переменилась. И это не могло нравиться Седому, привыкшему безраздельно властвовать на бывшей своей территории. Седого не покидало чувство чего-то ускользнувшего, потерянного…

«И откуда только все эти гниды повылезли? — подумал он. — Раньше я их не видел. Прятались, наверное?» От этой мысли ему снова стало не по себе. Но мысли мыслями, а надо было жить так же, как всегда, то есть действовать. И Седой по привычке двинулся к гастроному, где рассчитывал встретить знакомых, с которыми можно было бы обменяться новостями и поговорить о том, что происходит.

Гастроном сверкал парадным видом. Недавно перестроенный, он теперь именовался «супермаркетом». Здесь уже не было такого оживления, как раньше, но все же кое-какой народ толпился у прилавков, глазея и ахая от непомерно высоких цен. Седой степенно прошелся по магазину, не обращая внимания на косые взгляды охранников, довольно бесцеремонно его оглядывавших. Действительно, он не внушал особенного доверия. И на этот раз Седой не изменил своим привычкам и был одет в старый плащ на теплой подкладке и в сапоги. На голове его красовалась кепка старого фасона, что делало его похожим на бандита из какого-нибудь послевоенного фильма.

Седой постоял у прилавка со сладостями, пошутил с молоденькими продавщицами и, увидев, что делать ему здесь нечего, направился было к выходу, но у самой двери заметил еще одну дверь, ведущую в кафетерий. Там он и увидел знакомую фигуру Леньки, своего старинного кореша. Седой вошел в кафетерий, где Ленька не торопясь отхлебывал принесенное с собой вино, запивая его кофе. Удивительно, но Ленька, этот вечный пессимист, был в хорошем настроении и всего, что так угнетало Седого, вроде бы и не замечал. А это могло быть только в одном-единственном случае — если дела у Леньки в полном порядке. Уж очень он был деловым, еще с той поры, когда на Якиманке царили совсем иные нравы и порядки.

Седой подошел и кивком головы поприветствовал Леньку. Тот степенно кивнул в ответ, и это тоже что-то значило. Раньше Ленька не посмел бы так вести себя с Седым.

— Здорово, мужик! — тихо сказал Седой. — Винцом балуешься?

— А что нам, старикам, остается, не наше время, — слукавил Ленька и хитро посмотрел на Седого, — глянь, кто кругом царит — кожаные! Понадели куртки и думают, что всех напугали. Помнишь, Седой, как в наше-то время было? Когда ты на улицу выходил, ребята за версту кланялись. А теперь и не знает тебя никто…

В голосе Леньки прозвучали весьма ехидные интонации, но Седой просто не обратил на это внимания. Он слушал, ему нужно было понять, как могло случиться, что Ленька, который и раньше-то не мог приспособиться к делу (блатные в округе всегда держали его на третьих ролях), вдруг так неожиданно вписался в новую жизнь.

— Вообще-то я тебе скажу, Седой, — снова заговорил Ленька, — сейчас жить можно, если мозги напрячь…

Последняя фраза чуть было не заставила Седого рассмеяться (уж очень смешно прозвучало это у Леньки: «Напрячь мозги»), но он сдержался и снова стал слушать.

— …Эти молодые, если к ним подход найти и подсказать им кое-что, могут большие бабки взять…

«Вот оно что, — подумал Седой, — в каком-то деле он. Надо бы узнать, может, это что-то интересное?»

— Кстати, — продолжил Ленька, — тебе деньжат не надо? Могу подбросить.

— Я бы выпил, — сказал Седой и подошел к прилавку. Через пару минут он вернулся, держа в руках бутылку вина и пару бутербродов.

— Открывай, — бросил Седой Леньке и облокотился о стол.

Еще через минуту они уже чокались и, поглядывая друг на друга, выжидательно молчали. После небольшой паузы Ленька заговорил:

— Так ты как к моему предложению отнесся?

— Это к какому? — спросил Седой как ни в чем не бывало. — Насчет выпить, что ли?

— Ладно тебе, я о другом.

— А, — безразлично сказал Седой, — не нужно мне все это, стар я стал.

— Не хитри, Седой, — усмехнулся Ленька, — по глазам вижу, недоволен ты шибко тем, что вокруг, не по тебе это.

— Не по мне, — согласился Седой, — но менять я ничего не собираюсь, на покое я.

— Что ж, тебе и бабки не нужны?

— Бабки всем нужны, но покой дороже.

— А здесь и беспокойства никакого не надо, подсказать кое-кому кое-что, чтобы не ошиблись, вот и деньги в руках. Нам с тобой делать ничего не надо, молодняк все сам сделает.

«Затягивает он меня куда-то», — подумал Седой. Он и в самом деле заинтересовался, а может, прошлое всколыхнулось в душе, словно те, далекие годы, когда царил он в округе, вернулись обратно.

— Ты не крути, а говори толком, дело, что ли, какое? Я бы выслушал, может, у меня что-то и найдется для тебя…

— Это разговор, — обрадовался Ленька, — но ты не торопись, давай еще выпьем, а потом и о деле можно поговорить. Какой-то ты неторопливый стал, я раньше за тобой такого не замечал.

И тут Седой впервые по-настоящему понял, что время действительно изменилось, если Ленька может с ним так разговаривать. И еще Седой подумал о том, что постарел, и ему стало грустно. Но Ленька всего этого не заметил, ему было не до того. «Если Седого взять в дело, то удача следом побежит, — подумал он. — Седой всегда был крут на расправу и авторитетом пользовался огромным».

И еще вспомнил Ленька, что когда-то Седой имел и другую кличку — Бесноватый. Он даже при встречах и новых знакомствах всегда представлялся: Бесноватый. И все снисходительно улыбались, поначалу думая, что это фамилия. Седому же было все равно, как его называли и как воспринимали. Ходил он немного сгорбившись, словно еще тогда, в молодости, чувствовал себя опытным, зрелым человеком. В разговоре иногда отводил глаза, если ему что-то было неприятно или если его не устраивал вопрос. Казалось, Седого что-то тяготит, но никто его об этом не расспрашивал, да и он не откровенничал, даже во время застолий. Когда Бесноватый слишком много выпивал, то еще больше горбился, да глаза его зажигались мутноватым звериным огнем.

Вспомнилась Леньке и одна его давняя встреча с Седым. Произошло это в небольшом заведении, где собирались любители выпить и закусить на скорую руку. Седой стоял за столиком, на котором ухитрился разместить три кружки пива и кое-какую снедь. Он был пьян, — это Ленька увидел сразу, но, заметив его, кивнул.

— Ты один? — спросил Ленька, подходя к столику.

— Один. Пристраивайся.

Они молча потягивали пиво, и начать разговор явно не спешили.

— Послушай, — неожиданно сказал он, — хочешь я расскажу тебе историю, из-за которой меня стали называть Бесноватым?

— Валяй, — как можно небрежнее сказал Ленька, подумав, что пьяный Седой выдаст что-нибудь этакое, и это наверняка будет занимательно.

— Эка грубо, — продолжил Седой, — я ведь хочу тебе открыться, исповедаться, что ли…

— Прямо-таки и исповедаться! Что я поп, что ли? Хочешь остаться чистым, душа болит?

— Мало ли что может случиться, вдруг возьму и помру?

Седой отхлебнул из кружки и, взяв сигарету, размял ее вдруг задрожавшими руками.

— Вообще-то я всегда был спокойный, но как случилось это… Прямо и не знаю, что со мной произошло.

— Ну говори же, говори, — торопил его Ленька.

— Да погоди ты, никак с мыслями не соберусь, все путается. В общем, было это несколько лет назад. Прихожу я к одному своему корешу и вижу такую картину: сидит он, голову на стол уронил, и дрожь его сотрясает. Встряхнул я его за плечи и спрашиваю: «Что с тобой?» А он мне: «Отстань!»

А надо тебе сказать, Ленька, что кореш мой был крепким парнем: и под пулями, и под ножами побывал — ничего его не брало. А тут на тебе — плачет! Шуточное ли дело?! «Да что такое?» — спрашиваю я его снова, а он:

«Баба моя меня опоганила, Седой!»

«Как так?»

«А вот так! Свалялась с кем-то».

«Откуда знаешь? Может, сплетни? Кто тебе сказал?»

«Сама и сказала».

«Где она?»

«В соседней комнате».

Захожу я туда, а там сидит его деваха (красивая, черт!) и в зеркале себя рассматривает. Я у нее спрашиваю: «Что тут происходит?» А она улыбнулась и говорит мне:

«Дурак он, не понимает, что не люблю я его больше. Я что, шлюха, что ли? Если мне человек не нравился, не лягу я с ним. А он мне не верит».

«Раньше любила, а теперь разлюбила?»

«Бывает и так».

«Ну ты, курва, это брось. Зачем его мучаешь? По-хорошему объясни».

«Чего объяснять? Я ему, конечно же, не изменяла, но и жить с ним больше не буду».

Выхожу я к другу, говорю ему:

«Брат, плюнь на это дело, не твоя это половина, дрянной человек. Пойдем лучше с тобой выпьем и забудем все».

В общем, увел я его из дома, и пили мы с ним крепко. До ночи пили, а когда вернулись, видим такую картину: висит его деваха под потолком, в петле болтается. Ну, заревел он тут, как зверь, выхватил нож и на меня кинулся:

«Зачем из дома увел, жила бы она до сих пор…»

Чуть он меня не зарезал. Дал я ему промеж глаз табуреткой, он и откинулся. Вот такая история была. Два трупа, вроде бы по моей вине, а зашел-то я просто в гости посидеть, да еще хотел дело миром уладить… Потом отсидел я и вышел по амнистии, и с той поры в чужие дела носа не сую… Но если где что случается, меня прямо-таки дрожь охватывает, будто опять хотят меня втянуть в заваруху. Руки трястись начинают и прикончить кого-нибудь охота.

Седой взял еще одну сигарету, размял ее. Ленька поднес ему зажигалку, он прикурил и немного успокоился.

— С той поры меня и стали звать Бесноватым.

— Это ты к чему мне все рассказал, чтобы я тебя побаивался? — криво усмехнувшись, спросил Ленька.

— Твое дело — твоя жизнь! — ответил ему тогда Седой.

Все это вспомнилось вдруг Леньке, и в душе его шевельнулись сомнения, а может, не стоит с Седым вязаться, но уж больно он нужен сейчас, и так людей раз-два и обчелся.

— Слышал я, — начал вдруг Седой, отвлекаясь от разговора, — тут какая-то заваруха была. Митьку помнишь?

— А как же?! Возле нас часто болтался.

— Так вот. Он на старости лет вздумал в любовь поиграть и на молодой женился. А потом застукал ее со своим дружком и обоих пришил! Слышал ты об этом?

— Как не слыхать, — ответил ему Ленька, — слышал.

— Но это еще не все, — продолжил Седой, — я тут недавно вечером возле их дома проходил и в переулке встретил Витьку-бомжа и Митяя!.. Они меня не заметили — торопились куда-то очень. Потом в машину вскочили и уехали.

— Это странно, — заметил Ленька, — зачем ему тут ошиваться, он же в бегах?! Да еще с Витькой. Слух есть: Витька-бомж с цыганками шьется, дела у них какие-то.

— То-то и оно, что дела. Хочет его Витька к делу пристроить, а Митяй — слабак, я его хорошо знаю, не годится он для таких дел. Увидел бы его, сказал бы…

— Где ты его увидишь? Его цыгане укроют — никакой розыск не найдет.

— Ладно, забудем об этом, — оборвал разговор Седой и неожиданно вернулся к прежней теме: — Так как же о деле-то твоем? Расскажешь или нет? Передумал?

— Племянник мой очень шустрый, барахло стал ко мне таскать, дорогое барахлишко, а откуда берет — неизвестно.

— Сколько ему лет, племяннику-то? — как бы нехотя поинтересовался Седой.

— Двадцать три годочка, но здоровый бугай и корешки его такие же.

— И много барахла натаскали?

— А ты что, купить хочешь? — рассмеялся Ленька.

— С племянником своим познакомь, — сухо сказал Седой, — может, воспитаем его, а? А то что же получается: на улицах грабит. Не солидно это! — И Седой криво усмехнулся, но такая это вышла усмешка, что Леньке вдруг стало страшно и захотелось сразу же избавиться от Седого, но он только тихо сказал:

— Познакомлю при случае.

— Да ты не бойся, у меня задумки есть — можно сделать большие бабки. Да и во время как-то надо вписываться. И вот еще что: ты меня не бойся. Если с умом к твоему племяннику подойти, то всем выгодно будет и ты в накладе не останешься.

И теперь уже Ленька узнавал прежнего Седого, того, другого человека, которого во времена их юности так боялась вся округа. И что-то вдруг всколыхнулось в Ленькиной душе, и захотелось ему не размеренной и спокойной жизни, а с юности памятных буйства и веселья, когда энергия буквально бьет ключом и переплескивает через край.

— Слышь, Седой, — сказал он, — ты и взаправду думаешь, что навар будет?

— Еще какой, не сомневайся!

С тем они и расстались, а еще через пару недель в квартире Седого раздался телефонный звонок. Старуха, соседка по коммуналке, постучав в комнату Седого, недовольно проворчала:

— К телефону, тебя спрашивают!

На другом конце провода, то ли боясь чего-то, то ли спеша сообщить новость, Ленька почти скороговоркой прокричал:

— Мальцы у меня собираются. Племяш даже просит, чтобы я на ночь смотался куда-нибудь — видно, гулянка будет. Ты бы зашел, Седой, посмотрел на него, да заодно и на других, там я тебя и познакомлю. А потом мы уйдем.

— Когда собираются? — коротко спросил Седой.

— Сегодня вечером, часов в восемь.

— Ладно, — пообещал Седой, — буду… — И повесил трубку.

До вечера оставалось еще много времени, и Седой не торопясь начал приводить себя в порядок: он побрился, надел серый выходной костюм и темную рубашку, из-под воротника которой виднелся край тельника. Сапоги решил не надевать и облачился в столь нелюбимые ботинки (приходится терпеть!). Потом он открыл ящик маленького столика и достал оттуда пачку фотографий. На одной из них юный Седой был снят возле голубятни. Он стоял в окружении блатных, которые с восхищением — а его не могла скрыть даже давняя фотография — смотрели на своего вожака. Усмехнувшись, Седой положил фотографию в карман. Взял и свой любимый выкидной нож, который редко носил с собой. Владел он им мастерски. Посидев минут пять в раздумье, Седой встал и, аккуратно заперев за собой дверь, вышел из комнаты.

Седой прибыл к семи часам. Гостей еще не было. Ленька жил один, и «порядок» в его однокомнатной квартире был чисто мужской: везде набросано, на столе немытая посуда и пепельница, полная окурков.

— Ну, ты даешь, — сказал Седой, — как в хлеву у тебя. Как же твои мальцы здесь гулять будут?

— А пусть они сами и прибираются или подруги ихние. Им гулять, им и заботиться. Только одного я не могу понять, как ты с ними поладишь, не знаешь ты их, современных-то. Им слово — они в ответ десять, да и злобы в них, не дай Бог.

— Поглядим, — спокойно ответил Седой, — не торопись… Ты-то помнишь, как вы в детстве шкодили?

— А как же, — с готовностью отозвался Ленька. — К дверям деда, который на первом этаже в подворотне жил, лом ставили. Среди ночи стучались к нему в окно. Дед выбегал в исподнем, натыкался на лом, лицо в кровь разбивал. Потом в ярости мчался за нами, а мы — врассыпную. Иногда ловил кого-нибудь и пинка давал. Не бил особенно, но пинка давал. Или еще: бросали деду кошку между рам, и она всю ночь мяукала, а дед думал, что это пацаны под окнами балуются…. Вот так и не давали деду спать. А еще донимали профессора. Протягивали веревку от сквера, где прятались, к профессорскому окну, привязывали камешек к веревке и каждые пять минут дергали. То и дело профессор выбегал, не до работы ему было… Помню, засек однажды Макей, как к Нинке в котельную плотник пришел. Ну и выстроились пацаны в очередь, чтобы поглядеть на «взрослую» любовь. А Макей деньги за это собирал. А потом он по дурости крикнул: «Оставляй!», так плотник, чуть ли не без штанов выскочил. Все разбежались, а Макей не успел. Но плотник его в запале и не заметил, а то бы угрохал… Бывали и мирные дни. Когда на Воробьевку ездили в футбол играть, то не шкодили. После игры в Москва-реке купались, загорали. Среди нас всякий народ был: шуты, балагуры. Шутов звали «шестерками», их на подхвате держали…

— Среди блатных все по-другому было, — не дав Леньке закончить, заговорил Седой. — А какие они, эти, ну те, что с твоим племянником шляются?

— Э, Седой, разве это опишешь? Тут чутье подскажет. Ты с этим сам разберешься…

— Что ж, раньше разбирался и сейчас разберусь… — согласился Седой.

— Многое тогда было, да сплыло, сейчас все другое. Одно могу тебе точно сказать, Седой, пацаны теперь — совсем другие. Те, которых я сейчас наблюдаю, прежних бы быстро поломали. Вот хоть племяш мой: передо мной-то красуется, но гнильца в нем какая-то есть. Он и его дружки только бабки уважают, а человека в грош не ставят. Им ерунда, что старика, что старуху укокошить… И не икнут даже! Мать родную за копейку не пожалеют…

— Поглядим, — тихо сказал Седой, — что это за материал…

Дверь приоткрылась, и в комнату осторожно заглянул парень, он как бы проверял: чисто ли, нет ли посторонних?

— Кто это у тебя?

— Заходи, заходи, не бойся, — сказал Ленька, и, услышав знакомый голос, парень наконец вошел.

Еще раз оглядевшись по сторонам и как следует рассмотрев Седого, племяш присел к столу.

— Чаю хочешь? — спросил Ленька. — Или поешь чего?

— Нет, скоро мои кореша появятся. У вас надолго разговоры?

— Ты что же это, парень, нас выгоняешь отсюда? — усмехнулся Седой. — Негостеприимно это.

— Вам же неинтересно будет, молодняк соберется.

— А может, я хочу на них глянуть, какие они сейчас?!

— Гляньте, гляньте, но ненадолго…

Седой рассмеялся.

— В наше время народ не такой ершистый был — почтение оказывали.

— Он и не обижает никого, — заступился Ленька, — просто не привык еще к тебе. Они к чужим настороженно относятся.

— Какой же я чужак, если к тебе в гости пришел? Чужие в гости не ходят.

— Ладно, ладно, — миролюбиво сказал Ленька, — ты, Валерка, тоже потише, это Седой, я тебе о нем говорил.

— А… — протянул Валерка, — Седой, значит, — гроза бывшая.

— Как ты думаешь, Ленька, пристально глядя на парня, сказал Седой, — дать этому мальцу по ушам для почтения или нет?

— Но-но, дед, — приподнялся Валерка, — ты не очень, а то я тебя быстро навострю отсюда.

Седой неторопливо вытащил что-то из кармана и положил на стол рядом с собой. И когда Валерка рванулся к Седому, то взгляд его словно сам собой натолкнулся на раскрывшийся нож. Он отпрянул.

— Ну ладно, ладно, чего ссориться, — пробормотал заметно притихший Валерка.

— А ножа уже и не было, как будто он приснился, и Валерка недоуменно перевел взгляд с Седого на Леньку.

— Ну, вы, мужики, фокусники…

— Фокусник — это ты, — сказал Ленька. — Как там закончилась твоя история с долгом? — И, повернувшись к Седому, добавил: — Проигрался он, на счетчик его поставили.

— Что ты говоришь?! — насмешливо выдохнул Седой, — это он-то, такой ученый? И как же он думает с этим разобраться?

— Разберусь, — ответил Валерка, — не впервой.

— Батюшки, — снова заговорил Седой, — так уж и разберешься? Может, помочь в чем? Могу денег подбросить. Много ли проиграл?

— У тебя таких денег нет, — сказал Валерка, — и достать ты их не сможешь.

— А может, найду?!

— Где ты их найдешь?

— Сколько же надо? — спросил Седой.

— Двадцать тысяч. — Парень сделал паузу и добавил: — Баксов!

— Ого! — Седой привстал. — Крупно. Как же вы играете, если отдавать нечем? И те, с кем вы садитесь играть, доверяют вам?

— Ладно, мужик, кончай базарить, — оборвал его Валерка, — что-то мы заговорились, а мне еще многое сделать нужно.

— Пойду я, — сказал Седой и взглянул на Валерку, — если что надо будет, Леньке скажи, он знает, где меня отыскать. Может, и сгожусь…

И Седой вышел из комнаты. Как только дверь за ним захлопнулась, Валерка кинулся к дяде.

— Что за личность такая, а? Где ты его откопал?

— Дурак ты, — ответил Ленька. — В молодости моей вся округа перед ним шапки скидывала.

— «В законе» он, что ли?

— Был «в законе», да отошел от дел, зачем ему все это нужно, покоя хочет.

У Валерки мелькнула шальная мысль: «Вот какого «папашу» мне нужно, за таким можно в огонь и в воду!» Однако на смену ей пришло сомнение: «Но кто ж его помнит? Сейчас все другое: и «паханы» другие, и время другое. Может, попробовать? Нет, подожду».

В комнату один за одним входили Валеркины приятели, за ними следом, словно на привязи, с сумками в руках — молоденькие подружки. Надо было принимать гостей…

Переулок был пустынным. Изредка в конце его показывалась фигура случайного прохожего, и снова все замирало. Освещение было слабым, будто его специально приглушили, чтобы создать полутемный уют. Как и повсюду, люди здесь побаивались выходить вечерами на улицу, разве только выгуливали собак, надеясь на их защиту. Пьяный Валерка в сопровождении двух приятелей — Лохмача и Кривого — с шумом вышли из подъезда.

— Ну что, братва, гульнем? — усмехнулся Лохмач и затянулся сигаретой.

Его слова прозвучали для приятелей как некий пароль — с него они уже не раз начинали свою «прогулку».

— По домам сидят, суки, — процедил Кривой, — в штаны наложили.

— Кому охота без бабок оставаться? — сказал Лохмач.

— Поменьше трепите языком. — Валерка огляделся по сторонам и разочарованно протянул: — Нет никого, пошли догуливать.

— Погоди-ка, — Лохмач вгляделся в темноту переулка, — кажись, кто-то идет…

Держась за стену, словно пьяный, и часто останавливаясь, по переулку двигался пожилой человек с портфелем в руке. В темноте его почти не было видно.

— Пошли к нему, — бросил Лохмач, указывая направо.

И они медленно двинулись. Впереди шел Лохмач, следом Валерка, а замыкал это шествие Кривой. Когда до старика оставалось всего несколько шагов, Лохмач вдруг остановился.

— Что случилось? — тихо спросил Валерка.

— Нет у него ничего, — сказал Лохмач, — зря провозимся.

— Ладно, ладно, давай, потом разберемся, — оборвал его Валерка. Пройдя еще несколько шагов, приятели остановились возле «пьяного», загородив ему дорогу.

— Далеко путь держишь, мужик? — вкрадчиво спросил Лохмач.

— Нехорошо мне, ребятки, с сердцем что-то, — проговорил старик, — вы бы помогли мне, а?

— Сейчас, — вмешался Кривой, — мы тебе поможем. Давай, портфель подержу.

Резким движением он выхватил портфель и, отбежав на несколько шагов, стал его открывать. Из портфеля посыпались какие-то бумаги.

— Пустой он, — крикнул Кривой, — бросьте его, что с ним возиться?

— Бабки есть? — резко спросил Лохмач.

— Нет у меня денег, ребята.

— Врет он, придуряется, обыскать надо. — Лохмач хотел подойти к старику, но тот стал как-то странно заваливаться набок и сползать. Валерка бросился к нему, подхватил и прислонил к стене. Руки его машинально стали шарить по карманам прохожего, пока не нащупали бумажник. Он открыл его и обомлел. В бумажнике были доллары.

— Ну, блин! — Валерка неожиданно протрезвел. — А врал, что ничего нет. Откуда у тебя баксы, дед?..

Лохмач тревожно огляделся по сторонам.

— Кажется мне, — крикнул Лохмач, — что кто-то рядом, просто чую я это.

— Ладно тебе, чего зря трепаться, давай по-быстрому, — перебил его Кривой.

Он отбросил портфель в сторону и наклонился к старику.

— У меня в кармане нитроглицерин, достаньте, а то помру я!..

— Не помрешь, дед, не боись, мы сейчас свое возьмем и «скорую» тебе вызовем. — Усмехаясь, Кривой стал заново ощупывать карманы старика.

Взгляд Кривого натолкнулся на золотой крестик.

— Глянь-ка, Валерка, — удивился Кривой, — крест золотой!

— Срывай! — крикнул Валерка. — И ноги уносим.

Кривой рванул крест, но тот не поддавался — висел не на цепочке, а на какой-то, по-видимому, очень прочной нити.

— Не трогайте креста, мужики, — заорал вдруг Лохмач, — креста не трожьте, не к добру это. И потом, говорю я вам, кто-то есть неподалеку, уходить надо.

Уйти они не успели. Из ближайшей подворотни вышел мужчина. Он неторопливо приближался, и таким спокойствием веяло от него, что ребятам стало не по себе.

— Куда ты, Кривой?! — закричал Валерка вслед стремительно убегавшему Кривому, но тот даже не оглянулся, а только ускорил темп.

Лохмач выхватил нож и приготовился. Напряженно вглядываясь в темноту, парни ждали приближения человека. К великому своему изумлению, Валерка узнал в приближающемся Седого.

— Батюшки, — ухмыльнувшись, проговорил Седой, — никак здесь грабят? Все собрали у него или еще не закончили?

— Чего надо? — сказал Валерка. — Вали отсюда, пока цел.

— Ты, сосунок, — растягивая слова, начал Седой, — уже второй раз грубишь мне, а уроки плохо запоминаешь. Это тебе может дорого стоить!

— Ладно, ладно, посмотрим… — стал надвигаться на Седого Валерка. Его вдруг охватил какой-то бешеный азарт. «Если сейчас расправлюсь с ним, — подумал Валерка, — то, значит, мне и дальше ничего страшно не будет».

Седой тем не менее не отступил ни на шаг, только скривился от чего-то и вдруг спокойно сказал:

— Мужик-то помирает!..

Валерка и Лохмач опешили.

— Ты брось нож, сопляк, а то я его в тебя вгоню по самую рукоятку. Брось нож и беги к телефону, «скорую» вызови, а потом домой чеши. И не высовывайся. А тебе, Валерик, или как там тебя зовут, надо знать, что крест уважать следует. Мы еще поговорим об этом, но позже.

Оторопевший от слов Седого, Валерка послушно убрал нож и бросился бежать. Седой не торопясь вошел в подворотню и растаял в темноте…

Седой сидел на диване и слушал музыку. Вообще-то он не часто делал это, потому что музыка, как ему казалось, возбуждает, а тут необходимо спокойно посидеть и подумать. И еще Седой знал, что сегодня вечером ему обязательно позвонит Ленька и спросит его о том, что случилось с племянником. Старый кореш просто не мог не позвонить. Иначе он, Седой, вообще ничего в людях не понимает.

Ровно в десять часов вечера раздался телефонный звонок. Седой снял трубку:

— Да.

— Слушай, Седой…

— Кто это? — удивился Седой, голос звонившего явно не походил на Ленькин.

— Валерка говорит. Можно к тебе зайти?

— Зачем?

— Разговор есть.

— Вроде бы обо всем поговорили…

— Не сердись, Седой, я не прав был. Разреши заглянуть…

— Адрес у тебя есть? — спросил Седой.

— Дядька дал.

— Ну, валяй, загляни. Скоро ли будешь?

— Минут через тридцать…

Седой положил трубку и задумался.

«Малый сейчас прибежит, что-то его беспокоит, опора ему нужна. Смогу ли я стать его опорой? Не стар ли?» — подумал Седой, но вскоре все сомнения были отброшены.

…Музыка по-прежнему беспокоила. Высокий женский голос выводил протяжную мелодию. Она звала куда-то, требовала каких-то действий, пробуждала неясные воспоминания о далеких временах…

Музыка звучала все громче, и Седой отвлекся. Столь внезапно возникшее прошлое исчезло. Раздался звонок в дверь. Он пошел открывать. На пороге стоял Валерка.

— Ну входи-входи, чего застрял?

Валерка прошел в комнату и присел на стул. Сидел он как-то неловко, бочком, словно в любую минуту собирался вскочить и убежать.

— Чего тебе от меня понадобилось? — спросил Седой. — Что за срочность такая?

— Помоги мне, Седой! Я знаю, только ты можешь с этим справиться. Большие бабки я должен, не отдать мне. Пришьют!

— Ладно, не егози! — жестом успокоил парня Седой. — Кто там тебя пришьет, зачем и кому ты нужен?

— Ничего ты не знаешь, — закричал Валерка, — думаешь, если раньше «в законе» был, так тебя и сейчас слушать будут? Другое теперь все, и люди другие.

— Остынь, — приказал Седой, и Валерка замолк на полуслове.

— Убьют они меня, — после минутной паузы повторил Валерка.

— Никто тебя не тронет. Я разберусь с этим. Кто над тобой висит?

— Бамбай! Цыган он!

— Вот как?! Ты, значит, с цыганами путался?

— Не путался я с ними, так вышло. Случайно.

— Хорошо, расскажи мне, где найти этого Бамбая?

— Похоронят они тебя, Седой, не знаешь ты их дел, — с тревогой сказал Валерка.

— А это уж не твоя забота.

— В баре они часто собираются, тут, неподалеку. Могу показать.

— Сводишь, — тихо сказал Седой, — а пока я хочу с тобой вот о чем поговорить. Нравится тебе все, что вокруг происходит?

— О чем ты, Седой? — спросил Валерка. — Не понимаю я тебя.

В эту минуту Седой отчетливо понял, что достучаться до сердца этого парня ему будет нелегко и не следует рубить сплеча, чтобы не отпугнуть.

— Ладно, парень, — сказал наконец Седой, — сходим с тобой в этот бар, поглядим на твоего Бамбая.

— Он сегодня там будет, я точно знаю.

— Вот сегодня и зайдем туда.

Маленький бар, спрятавшийся в глубине замоскворецких переулков, был почти пустынным. Седой даже усомнился, чтобы в таком маленьком помещении вообще могли собираться люди, тем более цыгане, которые любили большие шумные компании.

Седой и Валерка присели за один из столиков. Над стойкой бара медленно вращался вентилятор, и его равномерное гудение напоминало какую-то забытую музыку.

— Ну, где же твой народ? — обратился Седой к Валерке. — Что-то, я гляжу, в этом баре вообще никого нет.

— Погоди, Седой, придут, рано еще.

Где-то под столом залаяла собака, и женский голос крикнул:

— Цыц, проклятая, заткнись.

Лай стал еще громче.

— Псарня какая-то, а не бар, — возмутился Седой.

— Ты что, не в духе?

— Не люблю неопределенности, — ответил Седой.

— Давай закажем чего-нибудь? — нерешительно предложил Валерка.

— Валяй, заказывай, у меня деньги есть, я расплачусь.

Валерка подошел к стойке.

— Чего желаете? — спросила у него миловидная барменша.

— Водки желаем, — коротко сказал Валерка.

— А закусить?

— Соответственно.

— Сейчас сделаем. А вы присаживайтесь, я мигом.

Девица исчезла. Постепенно бар стал наполняться людьми. Бесшумно отворялась входная дверь, и входили парни в кожаных куртках, но никого, кто хотя бы отдаленно напоминал цыгана, среди них не было. Валерка забеспокоился.

— Не переживай, парень, сегодня не придет — в другой раз явится! — сказал Седой и задумался. Словно и не в баре он сидел, а где-то далеко отсюда, в другом времени, которое уже не воротишь…

«Почему Митю все время к Вольфу тянуло? — подумал Седой. — Ведь я же его так любил, а он около Вольфа ошивался. Значит, чувствовал в Вольфе больше силы, чем во мне. Что это? Неужели я завидую Вольфу? Наверное, это так. Еще с тех пор, когда мы были пацанами.

…В руках коренастого, похожего на Тарзана, Вольфа длинный шест с привязанной к нему тряпкой — старыми штанами.

— Эх, кореши, красота! — возбужденно кричит Вольф. — Неужели не поймаем, чужой ведь, чужой?!

А рядом стоят его младшие братья. Они совсем не похожи друг на друга: один — маленький, румяный и веселый крепыш, другой — худой, как жердь, вечно мрачный и неразговорчивый. Они помогают Вольфу загонять птиц, лезут за ними на крышу, — словом, состоят на черных работах. Вольф следит за ними из-под руки, защищая глаза от солнца, и, когда ему что-то нравится, удовлетворенно улыбается. Хмурился он вообще редко, только когда уж очень доставали.

В небе творится что-то непонятное. Белыми фрегатами плывут облака и точками — голуби. Они пронзительными стрелами уходят вверх, снова снижаются и кружат над крышами, не желая садиться.

— Пан, ну что же ты, Пан, турни их…

Высокий и тонкий Пан швыряет в голубей камнями, в отчаянии лезет на крышу, а пацаны с замиранием сердца смотрят, как он идет по карнизу. Голуби не обращают на суетящихся внизу людей никакого внимания. Они продолжают свой великолепный парад птичьей грации. И среди них — чужой, которого надо поймать и продать…

Ведь и Митя был для Вольфа чужим, а тот его все время приближал к себе… Вот ведь как получается. А от меня Вольф отдалялся. Почему?»

Седой сморщился и даже застонал, словно открылась старая рана.

«Да, Вольфа любили все в округе, а не только он, Седой. И Вольф к себе никого не приближал, а вот Митю приблизил».

В памяти Седого возник московский двор: четырехугольник каменного мешка, с низкими деревянными пристройками, полусгнившими дверями и ржавыми навесами, сарайчиками и шестами, с навешанным на них бельем. Гора каменного угля для котельной, два-три деревца, стол, наспех сколоченный для любителей «козла», да голубятня в дальнем углу — вот и весь пейзаж. В дни праздников окна сверкали чисто вымытыми стеклами, а в будни, залепленные пылью, переливались на солнце и как-то по-особенному пахли. И несколько владений было на этом пространстве. На голубятне правил Вольф. У стола, где рубились в домино, — старый седоусый дед по прозвищу Той-той. На небольшой же лавчонке у чахлого дерева (там собирались старухи, обсуждавшие последние сплетни) владычествовала местная «княгиня» по прозвищу (как нельзя более удачному) Звонок. Маленького росточка, с горбатым скрюченным носом, она очень походила на ведьму и была под стать самым нелепым россказням о ней.

— Помню, когда мне было лет восемь, — рассказывал Митя Седому, — я слышал про ее полеты на метле через двор и ужасно боялся, как бы она ненароком в наше окно не залетела. А потом, став постарше, я заметил, как точно «княгиня» предсказывала судьбу нашим ребятам. «Посодють, как пить дать посодють», — говорила она, и зачастую ее прогнозы сбывались. У нее-то муж в тюрьме умер, а два сына сидели попеременно…

Бар постепенно наполнялся людьми. Седой сидел положив большие руки на стол и уставившись в одну точку. Воспоминания вновь нахлынули на него, и теперь он пытался как можно быстрее избавиться от них, потому что точно знал: в такие минуты к его сердцу подступает ком, который просто мешает ему сосредоточиться и жить, принимая разумные решения. В открывшуюся дверь вошел худощавый высокий человек, быстрыми шагами преодолел расстояние от двери до стойки бара и, взяв пару кружек пива, направился к столику, за которым сидели Валерка и Седой.

— Можно к вам? — осведомился он.

— Кругом мест свободных много, — недовольно отрезал Валерка.

— Пусть присядет, — резко проговорил Седой, — время скоротаем.

Худощавый кивком поблагодарил Серого и опустился на стул.

— Тут такое дело, братцы, — неожиданно начал худощавый. — Вы меня, конечно же, извините, что лезу со всякой ерундой, но рассказали мне недавно за кружкой пива интересную вещь. И так она запала мне в голову, что я опомниться не могу. Все время хочется с кем-нибудь поделиться.

— Не с кем поговорить, что ли? — спросил Валерка.

— Ты, малый, не заводись, — ответил ему худощавый, — иногда бывает так, что и не с кем. У меня дома только собака и — никого больше. А с собакой разговаривать трудно, хотя и можно, конечно. Меня Андреем зовут. А собаку мою Машкой кличут. Так вот, местные ребята учудили: называют меня Марьей Андреевной.

— Объединили, значит, с собакой? — усмехнулся Седой.

— Выходит, что так. Да это ничего, я не в обиде. Собака все понимает, но вот ответить она тебе не может. Зато не предаст.

— Это уж точно, — согласился Седой. — Собака на предательство не способна.

— Но я не об этом. Рассказали такую штуку… Есть, мол, у ментов особое подразделение. И занимается оно отстрелом уголовников!..

— Ну, — протянул Валерка, — врешь!..

— За что купил, за то и продаю, — отрезал худощавый. — У следователей сейчас дел невпроворот. На каждого по двадцать — тридцать, а иногда и больше приходится. Так что некогда им подробностями заниматься, каждого опрашивать… Не поспевают менты — много всего в городе. А эти, из особого подразделения?! У них каждый уголовник (конечно, масштаба не мелкого) на учете. Они с помощью новейшей аппаратуры за всеми ними следят, материал собирают и, если точно устанавливают, что такой-то и такой-то замазан в крупных делах, высылают специальных людей, профессионалов высшего класса, и те с ними кончают без лишнего шума. Живыми никого не берут. Вроде бы очищают город.

— Ну, ты загнул! — улыбнулся Валерка.

— Мне кажется, — сказал Андрей, — что в этом есть какая-то доля правды.

— Я думаю, что тебе не соврали, — согласился Седой. — Сейчас такое время, что то, о чем ты рассказал, вполне может быть.

— Ладно, ребята, не обижайтесь, что я помешал вам. — И, допив вторую кружку, Андрей встал из-за стола и направился к выходу.

— Ты здесь часто бываешь? — крикнул ему вслед Седой.

— Каждый вечер, — ответил Андрей, не оборачиваясь.

В дверь, протиснувшись как-то боком, словно каждую минуту ожидая, что его попросят убраться, вошел Витька-бомж. Он присел за соседний столик и, кивнув Седому, которого хорошо знал, вытащил из сетки завернутую в газету бутылку водки, поставил ее на стол. Потом неторопливо достал бумажный стаканчик, налил в него водки и одним залпом выпил. Зажевал куском черного хлеба, появившегося как по мановению волшебной палочки прямо из кармана, и закурил. Обернулся к Седому.

— Ты зачем сюда, Седой? — спросил Витька.

Валерка удивленно переводил взгляд с Витьки на Седого и никак не мог взять в толк, почему Седой не обрежет этого бродягу, но тот был абсолютно спокоен. Так и не ответив бомжу, Седой вдруг тихо и властно произнес:

— Скажи, Витька, ты Митю не встречал?

— А зачем он тебе вдруг понадобился, — полюбопытствовал Витька, — ты вроде бы никем в последнее время не интересовался, бирюком жил?

— Это не твоя забота, — отрубил Седой. — Знаешь — скажи, не знаешь — помолчи.

— Видел я Митю, — неожиданно сказал Витька, — с цыганами он шьется!

— С цыганами?! — присвистнул Седой. — Что он там потерял?

— Ищут его, — ответил Витька, — вот он у них и отсиживается.

— Такие дела не по нем были.

— Были да сплыли, все изменилось, сам знаешь.

Седой не возражал. В душе его давно уже созрело чувство гнева по отношению к тому, что он видел вокруг себя. И единственное, что удерживало его сейчас в маленьком баре, было желание отомстить этому чужому для него миру волков. С самого дна души поднимались в нем страшной силы злоба и жестокость. Он знал за собой такое и побаивался подобных состояний. В такие минуты, прекрасно понимал Седой, он может такое натворить, о чем потом будет долго сожалеть.

— Как же он влип в такую историю? — угрюмо спросил Седой.

— Ну, ты меня удивляешь! — ответил Витька. — Женщина до чего хочешь довести может.

Седой согласно кивнул, а Витька продолжал:

— Чудом я его спас. Он чуть было на засаду не напоролся. Явился домой, а там менты. Но я успел перед самым их носом его перехватить и к цыганам отвезти.

— Ты-то откуда их знаешь? — поинтересовался Седой.

— Нормальные люди, — ответил Витька, — тебе они тоже понравятся.

— Да я, небось, не баба, чтобы мне нравиться?

— Дай ему по рогам, — посоветовал Витька, — а то он говорит много.

— Цыц, щенок, — оборвал его Седой, — помалкивай. Когда я тебя спрошу — ответишь, а пока отдыхай! Хочешь, я тебе выпить возьму?

— Не хочу я пить, Седой. Может, пойдем, не придет он сегодня…

— Кого это вы ожидаете? — вкрадчиво спросил Витька.

— Цыган нам один нужен, — сказал Седой, — да что-то не появляется.

— Какой такой цыган?

— Бамбаем его кличут. Дела у нас к нему. А ты его знаешь?

Валерка внимательно посмотрел на Витьку, но тот быстро отвернулся.

— Откуда мне знать? Я человек маленький, мне бы выпить да закусить, что еще нужно?

— Придуряешься? — усмехнулся Валерка.

— Ты бы угомонил пацана, а, Седой? — ожесточаясь, попросил Витька. — Прямо спасу от него нет. И чего ты с ним связался, на кой ляд он тебе нужен?

Но Валерку уже понесло.

— А если мы тебе денег дадим, скажешь, где можно этого самого Бамбая достать? Ну, куда он, кроме этого бара, ходит?

— Вот дурак! Я всю жизнь был нищим! — И Витька отвернулся, чтобы никто не заметил его исказившегося от боли лица. — Зачем мне деньги?..

В следующую секунду Валерка и сам уже удивился бессмысленности сказанного им, но было поздно, слова слетели с губ и, став материальными, обрели вес.

— Конечно, жить-то надо, — сказал Витька, — жизнь-то проходит, какая-никакая, а все же — жизнь.

— И ничего от нее не остается, — вставил Седой.

— Эх, Седой, — вздохнул Витька, — может, ты что и знаешь о жизни, но моего-то тебе не понять, слишком ты для себя всегда.

— Ладно, — чуть огорчился Седой, — найдем мы этого Бамбая, куда ему от нас деваться?

— Смотри, Седой, времена не те, и не ты уже правишь бал! — Витька засмеялся и добавил: — Возьми чего-нибудь выпить?! Если, конечно, не жалко!

— Возьми ему бутылку коньяка, — сказал Седой Валерке, и тот послушно отправился к стойке бара, за которой по-прежнему стояла миловидная девица. Из-за стойки неожиданно вышел грузинский паренек, держа на поводке большую породистую собаку. Валерка отпрянул.

— Не бойся, — сказал паренек Валерке, — она никого не тронет, миролюбивая.

— С чего ты взял, что я боюсь?

Валерка насупился. Девица за стойкой улыбнулась, как бы приглашая не обращать внимания на мелочи, а видеть только ее.

— Что будете пить?

Валерка повернулся и гаркнул на весь зал:

— Седой, а Седой, чего брать-то?

— Не ори, — спокойно ответил Седой, — водки возьми.

— Ладно, давай бутылку водки и бутылку коньяка, не пью я водку, а они… — Валерка многозначительно кивнул девице, указывая на Седого и Витьку-бомжа: — Они, кроме водки, ничего не пьют!

— Иди, — сказала девица, — я все принесу. Что на закуску? Скажешь?

— Да принеси все, что хочешь…

Через пару минут стол был накрыт, и разговор продолжился. Витька, налив себе водки, выпил, закусил бутербродом с рыбой и похвалил:

— Богато живете.

— Ладно тебе, не придуривайся, — прервал его Седой, — лучше скажи, что ты про цыган знаешь, с которыми Митька связался?

Посмотрев на явно мешавшему ему Валерку, Витька обратился к Седому:

— Ладно, я тебе потом все расскажу, Седой. Нет у меня тайн от тебя…

— Хорошо, — согласился Седой и только собрался выпить, как дверь в бар отворилась, и в проеме ее показался черноволосый парень.

— Батюшки, — вскричал Валерка, — смотри-ка, цыган явился! А где же Бамбай?

Цыган, не обращая внимания на возглас Валерки, по-хозяйски прошел к стойке и неторопливо произнес:

— Что-то неспокойно сегодня здесь, а как ты думаешь? — Не дождавшись ответа, он продолжил: — Чует сердце мое, неспокойно!

— И мне тот, кого они Седым называют, не нравится, — согласилась девица. — Ждут они, как я понимаю, Бамбая. Что-то им от него требуется.

— Так с этим фраером наш Витька. Что же здесь плохого? — поморщился цыган.

— А может, он и навел? — предположила девица.

— Эй, морэ… — позвал цыган Витьку-бомжа, — подойдешь?

— Иду, — с готовностью отозвался Витька, и поспешил к цыгану.

— Чего эти Бамбая ждут?

— Да не пугайся ты. Видно, этот сопляк, который с ним, с Седым, хочет, чтобы тот его защитил от счетчика.

— А, — успокоился цыган, — ну, тогда ладно, пусть поговорят. Скоро придет Бамбай…

Бамбай вошел неожиданно, когда Седой, на мгновение отвлекшись от окружающих, снова забылся. Он ушел в свои воспоминания, и не было ему дела до того, что Валерка, захмелев, что-то ожесточенно доказывает Витьке-бомжу, а тот с нескрываемым удивлением смотрит на этого абсолютно непонятного ему парня.

Седой был в том, другом времени, которое уже невозможно было вернуть. Но все, что оставалось в душе как воспоминание, будоражило до сих пор и, главное, позволяло отрешиться, спастись от настоящего. Мысли Седого постоянно крутились вокруг Мити, и сам он не мог понять, почему это происходит? Что-то в нем притягивало как магнит. Память эта стала особенно беспокоить его с той поры, как услышал он о том, что Митя смог убить. И хотя причины, побудившие его к этому, были понятны, все же Седой никак не мог поверить в то, что Митя, именно Митя, поднял руку на другого человека, на женщину. В том давнем времени Митя ничем особенным не выделялся, не был он ни верховодом, ни слабаком. И все же стоял несколько в стороне, особняком, хотя и появлялся у них на голубятне, где царили воровские законы.

Именно сейчас вспомнилось Седому, как он впервые столкнулся с Митей на голубятне. Седой тогда привел туда совсем юную девицу. Она молчала, испуганно глядя в землю. Пацаны, тоже молча, обступили ее.

— Ну что, — сказал Седой, — попалась?!

— Ты, Седой, болван, — ответила девчонка и умолкла.

— Пацаны, — начал свою речь Седой, — долго я пытался отловить эту мамзель, — и он грязно выругался, — наконец-то удалось. Что мы с ней сделаем, пацаны?

Молчание становилось тягостным.

— Отпусти ее, Седой, зачем она тебе сдалась? — пробурчал Митя.

— Нет уж, дудки, не выйдет… А что, если ее…

Блатные потупили глаза — и не потому, что застеснялись, нет, просто что-то похожее на жалость охватило вдруг всех. Никто не решался двинуться с места. Ждали Жигана.

Митя тоже ждал его, он был уверен, что придет Жиган и отпустит девчонку. Жиган подошел не торопясь, слегка позируя. Руки он держал в карманах, будто по привычке собирался выхватить нож. Жиган приблизился к девчонке вплотную, так, что она заметно побледнела, вынул руку из кармана, взял девчонку за подбородок и тихо сказал:

— Испугалась?

— Да! — ответила она.

— Ну их к черту, — сказал Жиган, — ну их к черту… Не бойся, идем со мной.

— Ладно, — согласилась девчонка.

Все расступились, и вслед за Жиганом она пошла в каменный сарай. Седой взглянул на Митю и почувствовал, что тот оцепенел. В отличие от девчонки Митя не верил Жигану и с ужасом ждал финала. Через некоторое время из сарая раздался крик и оттуда, вся в слезах, выскочила девчонка. Митя кинулся к голубятне, но Седой удержал его.

— Пусти, Седой! — крикнул Митя. — Пусти, убью!

На лице Мити было такое выражение, что Седой понял, если он отпустит Митю, тот действительно сделает что-то такое, о чем потом будет жалеть. И он не отпустил парня.

— Не дури, — крикнул Седой, — не связывайся с Жиганом.

— Тебе-то что за дело? Отпусти.

— Нет, — сказал Седой и снова увидел на лице Мити совсем несвойственное ему выражение злобы и ненависти.

Пацаны потом передали все Жигану, и не миновать бы Мите неприятностей, потому что против такого «авторитета» он был никто, но, видно, Жиган не счел нужным связываться с каким-то пацаном и пропустил все мимо ушей.

Вспомнил сейчас Седой и другое: разговор с Митей, когда тот приходил к нему в гости.

— Ты бы завязал, Седой, зачем тебе это нужно: тюрьма, муки?..

— Малахольный ты, — ответил ему Седой, — а жить как?

— Работать иди…

— Работать? — рассмеялся Седой. — Пробовал я работать, но повесили на меня клеймо вора… Больше двух-трех месяцев не получается, не лажу с людьми.

— Ты не ладишь? — подивился Митя. — Чудно!

— Со сволочами не лажу.

— Не все же сволочи!

А однажды подошли к Седому урки: скажи, мол, Мите, чтобы не приходил на голубятню — не нужен он там, чего зря ошиваться!

— Скажи, Седой, а не то ему голову отстригут, понял?

Тогда Седой схватил за отвороты пиджака одного из ребят, резким движением притянул к себе и еле слышно прошептал:

— Смотри, падла, не лезь к человеку.

— Да разве он человек, Митя этот?

— Ладно, сгинь…

И урки сгинули. Но не успел Седой дойти до подъезда, как от противоположной стены отделились трое и не торопясь пошли на него.

«Конец», — подумал Седой и хотел было крикнуть, однако трое неожиданно остановились: они увидели спокойно улыбающегося Жигана, который (и откуда он только взялся?) шел им наперерез.

Жиган подошел к уркам, еще раз улыбнулся и, тщательно выговаривая каждое слово, произнес:

— Тронете Седого, своей рукой зарежу…

Повернулся Жиган и пошел — красиво так, враскачку. А Седой направился домой, и никто его не трогал…

Воспоминания эти возникали в самые неожиданные для Седого минуты, словно что-то внутри все чаще и чаще призывало их пробиться в его нынешние ненастные будни.

…Беспризорный дождь разогнал всех, хотя, несмотря на погашенные окна, еще не было поздно. И только в маленькой хибарке в глубине двора светится огонек. Блуждающее пламя колеблется во все стороны. В каморке — трое, не то чтобы совещаются — вполголоса разговаривают.

— Ты, Седой, не пойдешь с нами, тебя узнают. Останешься здесь, в карты сыграешь, а, может, еще чем займешься.

Жиган хмыкнул, потом громко расхохотался. Но никто его не поддержал.

— Да, братцы, — продолжил Жиган, — никогда бы не поверил, что Митя здесь ошиваться будет. Чужак он…

Жиган вопросительно взглянул на Митю. Тот отмолчался.

— Ладно, ладно, не будем об этом. Вот я и говорю: Седому не надо ходить, его опознают.

Ну и дело же обсуждалось, сейчас, когда Седой вспоминает, просто смешно становится. Голубятню чужую надо было взять. А тогда это было важно, словно на штурм крепости собирались.

— Знаешь что, Жиган, — решил Седой, — я с тобой пойду. Хоть и голубей там не ахти сколько.

— И что вам далось это дело? Завалят вас, — вставил Митя.

— Помолчи, — осадил его Жиган, — посмотрим.

Неожиданно военный совет был прерван появлением юркого мальчугана (уже и забыл, как звали-то) и Филина.

— Кто-то продал, — сказал мальчуган, а Филин усмехнулся сквозь зубы:

— Много чужих здесь болтается, слишком много.

— Может, отменим? — предложил Седой.

— Нет, — коротко ответил Жиган, — сходим, посмотрим.

Улица была пустынна. Митя шел позади всех, в отдалении от Жигана. Даже у Седого мысли путались, не говоря уже о Мите. «Зачем он встрял в эту историю? Хочет что-то доказать Жигану? Что его шатание на голубятню — не праздный интерес, а стремление понять, чем живут, чего хотят эти парни? И вот сейчас разыгрывает из себя разудалого молодца, отправляющегося на кражу чужих голубей…»

Не страх мучил Митю. Все это было ему неинтересно. И Седой это тоже чувствовал.

— Послушай, Жиган, зачем мы… — начал было Митя, но не успел закончить, так как Жиган настороженно приложил палец к губам:

— Тсс… тихо…

— Послушай…

— Помолчи-ка, — прошептал Жиган шепотом и, прыжком преодолев расстояние до ближайшей стены, буквально врос в нее. Из проходного двора вышла группа людей.

— Чего ты прячешься, Жиган? — услышал Седой. — Иди сюда. Кто это с тобой? Седой? И этот пацан, чужак? Таскаешь за собой…

Договорить он не успел, рука Жигана метнулась в карман и выхватила нож. Все отскочили в стороны. Двое кинулись к Жигану.

— Падла, — крикнул Жиган, — и вправду кто-то настучал. Уходи, Митя…

Видно, именно тогда и понял Митя, что если он уйдет отсюда, то перестанет быть человеком не только для Жигана и Седого, но и для самого себя. И остался рядом с ними…

Бамбай вошел в бар, как в собственную вотчину. Огляделся, заметил «своего», цыгана, и направился к нему.

— Здоров, морэ!

— Все в порядке.

— А это кто? — кивнул Бамбай в сторону Седого, который сразу показался ему подозрительным.

— Да вроде бы тебя дожидаются…

— Меня? — удивился Бамбай. — А, так там этот пацан, который нам бабки должен. Защитников привел?!

Седой встал со своего места и спокойной походкой направился к Бамбаю.

— Поговорить бы…

— Только не здесь, только не здесь, — рассмеялся Бамбай. — Пошли в другое место. Там и побеседуем.

— Здесь поговорим, — спокойно сказал Седой.

— Ты, папаша, что-то важный очень. И жизнь у тебя спокойная. А зачем ты на неприятности нарываешься? У нас стариков уважают.

— Я хотел тебя попросить, чтобы ты забыл про этого мальчугана. Ты его знаешь, Валера его зовут.

— Так он, папаша, нам бабки должен. Мы его не заставляли, так получилось, по справедливости.

— Вот по справедливости и прости его, — сказал Седой.

— А бабки ты за него заплатишь? — спросил Бамбай.

— О бабках другой разговор будет, спокойный, без шума.

— Ага, — сказал Бамбай, — и шума не любишь. Вот интересно. Шел бы ты отсюда…

— Я ругаться с тобой не хочу, — сказал Седой, — молод ты для меня, и то, что ты знаешь, я уже позабыл, но все-таки давай добром поладим…

А дальше произошло нечто совершенно неожиданное. Бамбай схватил Седого за плечо и с силой придвинул к себе — почти вплотную. В руке его оказался пистолет. Но выстрела не последовало. Седой сделал едва уловимое движение, и Бамбай стал тихо оседать на пол. Почти сразу же раздался истошный крик молодого цыгана:

— Боже мой! Убил!

Бамбай лежал на полу, и в груди его торчал нож.

— Пошли отсюда, Валера, — сказал Седой, — больше проблем у тебя не будет.

И они вышли из бара, а Витька-бомж, полупьяный, с остекленевшими глазами, смотрел на распростертое тело Бамбая и шептал:

— Большая кровь надвигается. Что ты наделал, Седой?..

Глава 4

Смерть стережет всех

Митя спал и видел во сне девушку. Она стояла, облокотившись на парапет, и смотрела на воду так пристально, что ему, неслышно подошедшему сзади, почудилось: разговаривает сама с собой. Но девушка молчала и только смотрела на воду. Митя остановился рядом с ней и тоже стал смотреть на воду. Эта не прекращающая свое движение вода всегда притягивала его к себе. Девушка не двигалась. Вода внизу перекипала в своем таинственном коловращении. Митя преодолел себя. Ему действительно было трудно вот так решиться и заговорить:

— Слышите, что она говорит?

— Кто? — повернувшись к Мите, спокойно спросила девушка.

— Вода, — смущенно ответил Митя.

— А, — сказала она и молча опустила голову.

Вечерело. Косые тени от крепостных стен легли на мостовую.

— Люблю смотреть на воду, — снова начал Митя.

— Что вам нужно? — резко спросила девушка.

— Ничего, — ответил Митя и повернулся, чтобы уйти.

— Подожди, — неожиданно сказала она, — знакомое лицо, где-то я тебя видела? Хочешь, погуляем?

Митя насупился. Столь быстрое согласие, казалось, разрушит протянувшуюся между ними невидимую нить, а отказ лишит Митю тайного удовольствия смотреть на девушку. Это двойственное чувство стало тяготить Митю сразу же, как только он увидел свою таинственную незнакомку. Очень уж ему хотелось пройтись с ней по вечернему городу и поболтать ни о чем. Ведь особенно одиноко чувствуешь себя именно среди гуляющей толпы.

— Пошли. А куда?

— Все равно, — сказала она.

Они бродили по набережным и старались не смотреть друг на друга. Митя был горд собой. Ему так хотелось, чтобы его увидели пацаны. Еще бы! Вечером в городе, да еще с такой красавицей. А она, перестав смущаться, рассказывала:

— Я часто ухожу из дому, неспокойно там. Отец пьет, скандалит, мать избивает, а ведь он интеллигент, профессор. Вымещает на ней злобу за свою неудавшуюся жизнь.

— Почему неудавшуюся, ведь он профессор?

— Как тебе сказать, я, наверное, и сама этого не понимаю, но чувствую, что он страдает…

Где-то в глубине души Митя понимал, что судьбы бывают разные, девушке, видимо, просто не повезло.

— Хочешь, живи у меня, — предложил Митя, хотя и не представлял себе вовсе, как это может быть.

Она рассмеялась.

— Шутишь? Смешно!

— Да, шучу, — сказал Митя.

И сразу же представил, что будет, если он сообщит своим о решении поселиться вместе с этой девчонкой. «Потеха будет!» — подумал Митя…

Сон прервался. Митя застонал и попытался открыть глаза, но усталость навалилась на него с новой силой, а вместе с ней пришел другой сон, и он снова увидел ее. Она стояла, прислонившись к дверям дома, где жила и жевала травинку.

— Ну, мне пора, — сказала девушка, — я пойду.

— Подожди. Если тебя это не обидит, ответь мне, может, я чего-то не понимаю, но я всегда думал о том, что мы… что наша близость будет праздником.

— Для тебя, — отозвалась она.

— Для меня? — переспросил Митя удивленно. — А как же ты?

— Я уже знала праздники.

— Откуда? — с тревогой спросил Митя.

Она нахмурилась и, выплюнув травинку, крикнула: — Пока…

И побежала домой. Митя кинулся за ней, схватил ее за руку и повернул лицом к себе.

— Послушай, для меня очень важно, значит, ты?..

— А что? — спокойно спросила она. — Да, я любила другого, тогда мы с тобой еще не знали друг друга. Хороший парень. Жаль, что все так быстро закончилось, но он сам виноват.

Словно удар молнии сразил Митю, он пошатнулся, не зная, что ответить, как пережить это признание.

— Как зовут его? — единственное, что он мог спросить.

(Даже во сне он улыбнулся: как же нелепо все это выглядит!)

Но ее ничего не смутило, и, перед тем как уйти, она, обернувшись, крикнула:

— Жиган! Жиганом его урки кличут…

…Митя прибежал к Жигану в тот же вечер, был необычайно внимателен, крутился вокруг него, как преданный пес, желая вызвать на откровенный разговор. Он все время заводил разговор о женщинах, и таким залихватским тоном, что, заподозрив неладное, Жиган спросил:

— Что это с тобой, втюрился, да?

— Понимаешь, — как можно небрежнее ответил Митя, — есть тут одна!

— Бабы — это только поначалу сладко, а потом — петля! — изрек Жиган. — Трудно с ними, слюней много… Была у меня одна, красивая пацанка, да только все они одним миром мазаны, узнал я, что она с Кротом встречается. Ну конечно, задал ей трепку и ушел. А хороша была!

«Это он о ней», — подумал Митя. Больше расспрашивать было не о чем. Но Жиган и сам о чем-то догадался. Он вдруг с удивлением и даже с почтением оглядел его с головы до ног, потом оскалился, показав два ряда золотых зубов, и завопил:

— Умора! И ты тоже? Вот умора! — хохотал он. — Как же это вы все на нее попадаете? Или от нее, суки, такие волны исходят? Хочешь, я ее зарежу, — неожиданно предложил Жиган, — а то она еще много крови из нашего брата выпьет?..

— Отстань, Жиган, — сказал Митя, — отстань!

Митя ушел и долго еще не показывался на голубятне, в одиночку переживая так неудачно сложившуюся свою первую в жизни любовь. А когда он вновь там появился, то, к великому своему удивлению, встретил ее возле голубятни. Она спокойно разговаривала с Жиганом и Седым. Этого Митя уже понять не мог.

— Здоров, пацан, — поприветствовали они Митю как ни в чем не бывало. — Ты что, болел, что ли?

— Болел, — ответил Митя и отвернулся.

— Вот дурачок, — сказала она, — ну, совсем как маленький… — И, презрительно пожав плечами, отошла в сторону…

— Наташ!.. — позвал ее Митя, но она не откликнулась…

Сон сменился, и Митя уже увидел торопящегося куда-то Жигана. Он смотрел на часы. На них было без трех минут шесть. Надо было успеть домчаться до сквера на Болотной, куда запиской вызвала его Наташка. Чуть не сбив с ног проходившего мимо парня, Жиган юркнул в подворотню. Он решил бежать проходными дворами. Наташка ждала Жигана на обычном месте, она взяла его под руку и увлекла за собой в боковую аллею.

— Послушай, Жиган, — затараторила она, — ты только не дергайся. Славку-гитариста зарезали!..

— Кто? — еле слышно вымолвил Жиган.

— По-разному говорят, кто считает, что это не наши урки — приезжие, а кто на Крота тянет… Мазу Славка держал на них, ну и…

— Верно знаешь? — все так же тихо спросил Жиган.

— Еще бы, все наши знают, все, кроме тебя. Где ты только болтался в последнее время?

— Ладно, — сказал Жиган, — увидимся. — И, отвернувшись, побежал.

Наташка похолодела. Она знала, что наступает период, которого страшились даже блатные, — приближалась резня. Славка-гитарист не был уркаганом, но смерти его Жиган никому не простит…

Жигану надо было все обдумать. События последних дней были слишком серьезными и требовали основательных размышлений, а Жиган не любил ждать. И потому сейчас, немного успокоившись, разговаривал сам собой:

— За спиной — многое: несколько сроков, долгое, еще и теперь продолжающееся одиночество, мать, она обязательно сопьется, если со мной что-то произойдет. Стоит ли все это сбрасывать со счетов, прежде чем идти к Кроту? Он, этот Крот, глуп, и я могу убить его. Но он сам не ведал, что делал, когда убивал Славку. Он сам наверняка трусит и наверняка пытается где-нибудь отлежаться. Он знает, что я буду искать его. А Славке уже не помочь. А может, Крот убил Славку случайно, спьяну всадил нож? Так что же мне делать, как поступить? Я не могу жить, если прощу Крота. Мать Славки не простит мне этого, она знает, что я отвечал за жизнь ее сына, хотя тот и не был вором…

Жиган вздрогнул. Перед ним стоял Крот. И с ним не было других людей. И Крот никуда не бежал, не старался укрыться. Он держал в руках нож и протягивал его Жигану.

— Убей меня, Жиган, — сказал он. — Я был пьяным и не понимал, что происходит. Я не хотел убивать Славку. Так получилось, понимаешь, Жиган, так уж вышло…

Взяв нож из рук Крота, Жиган поднял его для удара. Крот как-то неестественно упал на землю и пополз.

— Я не убивал Славку, Жиган, — всхлипывал Крот, — не убивал.

— Кто же? — отрывисто спросил Жиган, — смотри, собака, под нож подводишь!

— Филин! Фи…ли…н!

— Врешь?!

— Чтоб мне…

Крот вытащил маленький крестик и поцеловал его.

— На моих глазах…

— Рядом с ним поставлю.

Крот обхватил руками голову и завыл…

В подвальном помещении котельной, где обычно собирались голубятники, чтобы послушать наивно-романтические, наполовину вымышленные истории об удачливых ворах и красавицах из притонов, в глубине, на старой бочке сидел Митя и прислушивался к доносящимся до него негромким голосам. Говорил Филин.

— Что, урки, любите красиво жить?

Урки молчали, отсиживались.

— Молчите! — продолжал Филин. — Ничего, придет время, заговорите, когда самим выбирать придется. А придется выбирать, обязательно. И Жиган вам, урки, не поможет…

— Кончай нудить, Филин, возьми гитару, спой лучше, — говорил Седой.

— Я тебе дам — нудить, — приходя в боевое настроение, начал было Филин.

— Ну чего ты дашь? — задирался Седой. — Лучше скажи, за сколько ты своих продал? А? Когда голубятню ходили брать, что, не помнишь?! Так я и думал. А если я Жигану скажу?..

— Ты что, очумел? — вскрикнул Филин. — Да чтоб мне сквозь землю провалиться… чтобы своих… чтобы я Жигана продал…

— Кончай, — ухмыльнулся Седой, — мне бахрушинские пацаны все сказали… Не буду я пока Жигану трепать, погожу немного…

Филину передали гитару, и он, медленно перебирая струны, запел грубым, охрипшим от водки голосом:

Когда устану я от похождений

И надоест мне воровать и петь,

Уеду молча в бухту Провидений…

Дай Боже, помоги ты мне успеть…

Пацаны и впрямь представляли себе эту бухту и закованных в кандалы людей в серой арестантской одежде. Филин никогда не был в тюрьме, он скитался по ближним лагерям, просто само слово «блатной» да и несколько сроков в придачу производили на ребят сильное впечатление. Филин представлялся им кем-то вроде наместника воровского бога на земле. Конечно, только после Жигана.

Много горя доставил тогда Мите этот карманник.

— Где там у нас чужак? — обычно спрашивал Филин про Митю, и кто-нибудь из «шестерок» уже послушно бежал в темный угол, чтобы поставить парнишку перед строгими очами «наместника».

— Рассказал бы что-нибудь интересное, — ехидно улыбаясь, говаривал Филин.

— Конечно, — обещал Митя.

— Врешь, не расскажешь. Ты все больше с другими, с Седым якшаешься, к Жигану в друзья лезешь… — мрачно говорил Филин и, размахнувшись, бил Митю кулаком в лицо. Но это было до той поры, пока двухгодичные тренировки в секции бокса не принесли своих плодов. И однажды, к вящему удивлению всей блатной братии, когда Филин в очередной раз ударил Митю, тот провел на нем один из самых своих любимых приемов — мельницу. Блатной народ удивился, но зауважал. А Филин, очнувшись от нокаута, пустил в ход нож. Этот нож вполне мог угодить Мите в грудь, если бы не скользнул по руке…

Митя вышел на свет.

— Здорово, Филин, — спокойно сказал он.

— Кто это? Кто это говорит обо мне? — придушенно спросил Филин.

Митя почувствовал: сейчас что-то произойдет. Так всегда было с ним в минуты напряжения. (И даже во сне он вздрогнул и насторожился).

«А если у него пистолет? Убьет ведь, не сомневаюсь, что убьет».

Филин шел прямо на него.

— Это ты, — спокойно сказал он и остановился. — Как же я тебя сразу не опознал?

Опасность продолжала висеть в воздухе, словно тяжелый свинцовый шар. И вдруг Филин опустил руку в карман..

«Сейчас он достанет пистолет и выстрелит», — подумал Митя.

Но Филин достал сигарету, прикурил от услужливо подставленной зажигалки и надолго замолчал. Однако тишина грозила взорваться бурей.

— Урки, — раздался хорошо знакомый Мите голос, и он узнал Жигана. — Что это вы здесь такие скучные? Сразу видно, что дела делаете…

— Веселимся, — неожиданно для самого себя сказал Митя.

— Здорово, — приветствовал его Жиган, — давно не виделись, откуда взялся?

— А ты?

— У меня дела.

— И у меня.

— С Филином, что ли? У тебя? Впрочем, меня это не касается.

— Еще не забыл его? — кивнув на Митю, спросил Филин у Жигана.

— Ну, зачем же ты так, Филин, мы ведь давно знакомы и друг про друга все знаем. Митя — свой кореш, хоть и не вор. Седой мои нервы бережет, что-то от меня скрывает, а вот с тобой…

— Что со мной? — начал было Филин.

— Я пойду, Жиган, — вяло сказал Митя.

— Погоди, мы еще не закончили…

— Пойду…

— Ну, как хочешь…

Митя двинулся к выходу, но резкий крик опередил его. Кричал Филин.

— Нет, — раздавался его голос, — нет, я не убивал. Нет, Жиган, пощади, не продавал я…

Крик смолк, но Митя даже не обернулся…

Утро было теплым и солнечным. Горланили птицы. Митя открыл глаза, приподнялся и сел на постели. На окне, словно живой огонь, алел цветок. «Странный сон, — подумалось ему, — прошлое возвращается, но все-таки хорошо, что я проснулся…»

Он еще не окончил свои размышления, как в комнату вбежал молодой цыган и дико закричал:

— Бамбая зарезали!

Митя вскочил с постели. Он не любил Бамбая, но смерть его многое меняла. Цыгане побаивались Бамбая, знали, что тот никому и ничего не прощает, коварен и мстителен был вожак. И все же именно Бамбай, несмотря на все свое внутреннее противодействие, принял его, Митю, в их клан и, надо это признать, защитил, укрыл от преследований.

— Кто? Кто это сделал? — выкрикнул Митя.

— Откуда я знаю? — ответил ему молодой цыган. — Какой-то мужик в баре, где мы хотели с того парня, кажется его Валеркой зовут, бабки получить по счетчику. А тот, Валерка, привел с собой еще кого-то вроде бы для защиты.

— Витька-бомж был там?

— Был. Знает он того мужика. Говорили они промеж собой и выпивали даже.

— Неужели Витька продал? — спросил Митя скорее себя, чем молодого цыгана.

— Вряд ли, — ответил цыган. — Витька с нами уже давно шьется, ему нет резона против идти. Поговори с ним.

Митя быстро оделся и отправился искать Витьку. Но не суждено ему было найти старого приятеля, потому что вести среди цыган распространяются быстро и к тому времени, как Митя начал разыскивать Витьку, тот уже лежал с перерезанным горлом. Цыгане опередили Митины поиски.

Счастлив тот, кто не знает никаких привязанностей и освобожден от всех обязательств. Он свободен, хотя и одинок. И вместе со свободой приходит к нему ощущение горечи. Никто не может вмешаться в его жизнь, помочь или посочувствовать. Иногда такому человеку кажется, что он сопричастен Вселенной, а иногда он ощущает страшную пустоту, чувствуя себя как бы не существующим во времени. Он висит где-то в пространстве, и все то, что происходит вокруг — а это и есть жизнь, — обтекает его стороной.

Такое состояние нередко овладевало Митей. И освободиться от него было ох как непросто. Прошлое настигало Митю в самые неподходящие моменты. Перед ним возникали образы давно ушедших людей, они действовали, страдали, разговаривали. И Митя чувствовал, что не может освободиться от воспоминаний, не может стать полностью свободным.

В последнее время Митя все чаще думал о Седом. Он возникал в Митиных снах из далекого детства и спрашивал: «Митя, ты же никогда не был таким, как сейчас, что ожесточило тебя?» И Митя отвечал ему: «Люди!» И, помолчав, добавлял: «Да и ты, Седой, приложил руку к этому!» А Седой в ответ улыбался и, как это бывает во сне, начинал таять, а потом и вовсе исчезал. Митя просыпался с ощущением непереносимой горечи…

А жизнь накатывалась, как морские волны: вал за валом. События следовали одно за другим, и некогда было останавливаться для того, чтобы поразмышлять. И все же у Мити созрело решение, с каждым днем все больше и больше укоренившееся в нем: надо найти Седого и поговорить с ним. Это было опасно, все же он в розыске и открыто появляться возле своего дома уже не может. Митя начал искать ходы к Седому.

Но выбора у него не было, и Митя решил рискнуть. Он послал молодых цыган в тот бар, где был убит Бамбай, посмотреть, что там творится и не крутятся ли «хвосты» вокруг. Сам Митя тоже готовился к посещению бара. В нем наверняка можно было встретить человека, который знал или имел ходы к Седому.

Цыгане вошли в бар свободно и уверенно, так, как они привыкли входить всюду. Народу было немного: за одним из столов сидела молодая пара, парень в кожаной куртке и девица с бегающими по сторонам глазами. Они медленно потягивали пиво из импортных бутылок и о чем-то оживленно разговаривали. Юркий невысокого роста цыган, по кличке Перец, подошел к стойке, за которой возвышалась дородная женщина, лет сорока пяти, и спросил:

— А что, милая, не было ли шума у вас в заведении?

Женщина удивленно посмотрела на цыгана и довольно резко проговорила:

— Что надо?

— Ну зачем же так, милая? — снова задал вопрос Перец. — Надо нам выпить и закусить, а заодно и поговорить, а ты как-то не по-людски…

— Что будете пить? — спросила женщина.

— А это мы посмотрим, — сказал Перец и отошел к своим друзьям, усевшимся за стол.

— Ну, ромалэ, пропустим по маленькой, а? Или потом?

— Можно, отчего не выпить, — сказал Мишка-цыган.

— Давай, — крикнул Перец женщине, — неси пару бутылок водки и пожевать чего-нибудь.

Через несколько минут женщина уже суетилась возле, стола, за которым сидели молодые цыгане. Приветливо улыбаясь, она расставляла всевозможные закуски. Когда барменша собралась уходить, Перец остановил ее, потянул за рукав.

— А скажи-ка, милая, тут у вас недавно заварушка была, не знаешь ли чего об этом?

Женщина испуганно отшатнулась. Чуть отдышавшись, она схватилась за крестик на груди и прошептала:

— Вот вам крест, ребята, не знаю я ничего, не мое это дежурство было.

— Не бойся, — успокоил ее Перец, — ты-то здесь при чем? Нам просто кое-что узнать надо. Народ разный сюда ходит… Ты местная?

Вопрос прозвучал неожиданно резко. Женщина вздрогнула и собиралась уже кинуться за спасительную стойку бара, но Перец снова схватил ее за рукав.

— Нет… я… то есть…

Она замолчала.

Что она могла сказать этому молодому цыгану, вопрос которого означал только одно: «Ты все знаешь, не скрывай, а то тебе плохо придется…»

— Местная ты, местная, — настойчиво твердил Перец, — и всех, кто сюда ходит, хорошо знаешь.

— Местная я!.. — истошно прокричала женщина.

— Кто этот, который убил нашего брата?

— Из блатных, — испуганно проговорила женщина, — в большом авторитете он был когда-то.

— Это мы и сами знаем, а вот как его отыскать?

— Не знаю я этого, ребята, не знаю, откуда мне знать?

— Врешь ты, курва, боишься…

Увидев мелькнувший перед ней нож, женщина упала на колени.

— Не тронь ее, Перец, она и так все скажет, — сказал Мишка.

Из-за стойки бара раздался собачий лай.

— Успокой пса, — приказал Перец, — а то мы пришьем его.

— Замолчи, Карден, — крикнула женщина.

С противоположной стороны от входа, из подсобки, вышел высокий широкоплечий мужчина.

— Что тут случилось, Наташа? — спросил он.

Но она только промолчала. Мужчина быстро сообразил, в чем дело, и спокойно, словно уже привык к подобным ситуациям, обратился к цыганам:

— Отпустите ее, со мной говорите.

— Цыц, ты, — прикрикнул на него Перец, — с тобой особый разговор будет. — И он достал пистолет.

Мужчина кинулся на пол, но выстрела не последовало. В ту же секунду раздался смех. Это смеялся Мишка.

— Откуда здесь столько гнид набралось? — ни к кому не обращаясь, спросил Мишка. — Подло Бамбая пришили…

— Да он-то здесь при чем? — сказала женщина. — Он хозяин этого бара, и все, что здесь происходит, его мало трогает. — Ему накормить, напоить всех надо и деньги заработать.

— Верно говорит, — сказал Перец. — Так где же отыскать этого, как его кличут-то?

— Откуда я знаю? — сказала женщина.

— Не тронь ее, — крикнул хозяин бара. — Седым того кличут, и взять вам его не удастся. Он покруче вас будет.

— Это не твоя забота, мы сами разберемся, а ты скажи, где отыскать его.

— На «дне» он. После того случая залег.

— Ну а кто из его дружков вокруг ошивается, может, знаешь?

— Да вы что, ребята, смерти моей хотите? Или вы, или те меня пришьют. Какой выбор?

— Выбора у тебя нет, — усмехнулся Перец, — говори.

— Знаю я одного пацана в кожанке, который в тот раз с Седым приходил. Он должен был вашему Бамбаю большие бабки. Из-за этого вся история и вышла. Седой пришел его отмазывать. Вообще-то Бамбай сам нарвался, задирал он Седого. А тот, сразу было видно, не хотел никакой мокрухи, просто поговорить решил.

— Ладно, — успокаивающе покачал головой Перец, — не бойтесь, никого мы не тронем. Поговорить бы с этим «кожаным».

— Да уж он, наверное, этот бар за версту обходить будет. Прячется, — размышлял вслух хозяин бара.

— Припрется, молодой еще, неопытный.

— Может, и явится, — сказала женщина, — я знаю одну деваху, с которой тот «кожаный» ходит, она-то наверняка придет сегодня. Любит здесь пиво пить.

— Сегодня придет? Точно знаешь? — спросил Перец.

— Придет, — уверенно проговорила женщина.

— Хорошо, дождемся, — сказал Мишка.

В баре гремела музыка, из приемника доносился тяжелый рок.

— Выключи эту пакость, — попросил Мишка. — У тебя гитары, случайно, нет?

— Есть у нас гитара, есть, принесу, — крикнул хозяин бара.

— Если позвонишь кому по телефону, а я слышал у тебя в дежурке телефон звонил, в ад попадешь, — пригрозил Перец.

Через пару минут Мишка уже настраивал гитару, и, казалось, что в баре собрались лучшие друзья и не было никакого скандала.

— Вот что, ромалэ, — сказал Мишка, — не нравится мне это ожидание, напоремся мы на неприятности. Что Митя сказал: «Послушайте, посмотрите!», а ты, Перец, целый базар устроил.

— Ничего, — усмехнулся Перец, — посговорчивее будут.

Двери бара то и дело открывались, но заглядывавшие в них люди, увидев цыган, внутрь не заходили.

— Спой, Мишка что-нибудь, — сказал Перец, — а то время медленно идет и водка не в радость.

— Завода нет, — ответил ему Мишка, — наверно, погода сегодня такая.

Перец понял его замечание о погоде и больше не приставал, но постепенно Мишка успокоился и стал напевать какую-то грустную песню.

Смысл ее был понятен только цыганам, но слов и не требовалось — все говорила музыка. Повсюду разливались тепло и грусть. Умел Мишка играть на гитаре, был он таким мастером своего дела, что цыгане только охали, когда он брал в руки инструмент. И даже Перец, жестокий и беспощадный цыган, не раз говорил ему:

— Что ты, морэ, с нами вяжешься, шел бы в ансамбль, не ломал себе душу…

— Я — цыган, — отвечал ему Мишка, — и жизнь моя с братьями моими…

Время шло, а тот, кого они ждали, все не появлялся. Напряжение нарастало, и хозяин бара, и женщина за стойкой чувствовали это. Они понимали: назревают какие-то события, но боялись что-либо предпринять. Сначала у хозяина бара мелькнула шальная мысль все-таки пробраться в конторку и позвонить по телефону — попросить, чтобы приехали обычно охранявшие бар «крутые», которых он, как на грех, сегодня отпустил погулять. Но он отогнал от себя эту мысль, понимая, что ничем хорошим это не обернется.

— Ну что, — наконец выговорил уже хорошо набравшийся Перец, — где этот корешок? Обманули, что ли?

— Не могу я за него отвечать, — тихо ответил хозяин бара. — Мало ли что ему в голову взбрело? Может, он сегодня не придет?!

— Гад ты, — ответил Перец, — за шкуру свою трясешься. — И неожиданно для всех, в том числе и для самого себя, выкрикнул: — А ну, гони деньги!

Хозяин бара опешил. Такого поворота он явно не ожидал.

— Да что ты, — залепетал он, — какие деньги? И выручки никакой сегодня нет.

— Давай, давай, пошевеливайся!

Перец встал из-за стола. Вид у него был угрожающий. Мишка отложил гитару и слегка тронул Перца за рукав:

— Оставь их, Перец. Митя что говорил?!

Перец отбросил его руку и кинулся к стойке.

— Я вас, сволочей, приведу в порядок…

Договорить он не успел. Дверь бара распахнулась, и на пороге показалась девушка в джинсовом костюме. Мишка взглянул на нее и обомлел, такой красоты он в жизни своей не видывал. Цыгане, сидящие за столом, на мгновение опешили. А девушка прошла к стойке и как ни в чем не бывало сказала Наташе:

— Дай мне бокал шампанского, что-то пить хочется!

— Ну и краля! — только и сумел проговорить Перец.

— Это она! — тихо сказала Наташа.

— Кто? — не понял Перец.

— Того, в кожанке, которого вы ждете.

Перец, словно галантный кавалер, изогнулся всем телом и, облокотившись на стойку бара неподалеку от девушки, вкрадчиво зашептал:

— Такая женщина! И одна… А где же твой…

Она посмотрела на него оценивающим взглядом женщины, знающей себе цену, и спокойно сказала:

— Да пошел ты!

— Ишь ты, паскуда, — взревел Перец, — как с мужчиной разговариваешь?!

Он размахнулся, но ударить не успел. Его руку перехватил Мишка.

— С ума сошел. С бабой воюешь!

Мишка осторожно взял девушку за руку и подвел к столу.

— Присаживайтесь, выпьем, поговорим. Как вас зовут?

Она не ответила.

— Послушай, — начал Перец, — а где твой дружок?

— Зачем он тебе понадобился? — спросила девушка.

— Разговор есть.

— Не знаю, он сам по себе, гуляет где-нибудь.

Она давно уже поняла, в чем дело, и старалась только выиграть время, а еще напряженно размышляла, как бы предупредить Валерку, что за ним охотятся. Но в голову ничего не приходило, и она решила отвлечь цыган, увести в сторону.

— Вы бы спели что-нибудь, ребята, а то все о делах да о делах.

— Как же тебя зовут, красавица? — полупропел Мишка.

— Алина.

— А меня — Мишка! Хочешь, чтобы я спел? Всегда пожалуйста. А ну, ромалэ, дайте-ка мне гитару.

Парень взял инструмент, слегка коснулся струн и — душа его напряглась, словно над головой его был не потолок, а звездное небо, с которого горстями сыплются звезды.

Ай, рома, желаю счастья вам!

Слезы высохнут, беда пройдет.

Богородица мои слова

До сердец до ваших донесет.

И в своей душевной чистоте

Сохранит она ваших детей.

Много было всяких разных дел:

Потерял семью, себя растратил.

Оттого, рома, я поседел,

Но сегодня говорю я: «Хватит!»

Тот, кто сам страдал, меня поймет.

Жизнь всегда была, как горький мед.

Вы, рома, друг друга берегите!

Мало нас, семью нашу храните.

Всех нас мать цыганская вскормила.

В этом и таится наша сила.

Ай, рома, я счастья вам желаю!

Вы меня всегда поймете, знаю!

Музыка оборвалась. Мишка словно очнулся от забытья и, отложив гитару, взглянул на Алину. Она сидела завороженная песней и тихо плакала. Девушка взглянула на цыган, понуро сидевших за столом. И такие были их лица, что Алина сразу поняла: скажи Мишка хоть слово, и они пойдут за ним в огонь. Гнетущую тишину прервал резкий голос Перца:

— Так где же отыскать твоего кореша?

— Сюда должен был прийти, — ответила девушка. — Что-то задерживается.

— А адреса его ты, конечно, не знаешь? — Перец ехидно усмехнулся.

— И вправду не знаю. Всегда в баре встречаемся.

— Ну ладно, — сказал Перец, — если он сегодня не придет, с нами пойдешь!

Алина усмехнулась.

— Прямо-таки и с вами, прямо-таки и пойду! А вы лихие ребята!

— Вот сука! — в сердцах проговорил Перец. — Ну что с ней делать? В таборе ее бы сразу похоронили за такой разговор.

— В каком таком таборе? — спросила Алина.

— Узнаешь, — ответил Перец и схватил ее за плечо. — А ну, пошли!

Алина дернулась и отскочила в сторону. Мишка подошел к Перцу.

— Брось, ну ее к дьяволу! Пошли отсюда. Не придет этот «кожаный», вижу, чувствую.

— Нет, морэ, — сказал Перец, — дело надо доводить до конца. Раз Митя велел узнать, значит, надо узнать. А ну, чявалэ, — обратился он к двум цыганам, сидящим за столом, — возьмите в машину эту парны[11]. Мы с ней дома поговорим. Отвезите ее к нам, а мы с Мишкой задержимся и еще немного подождем.

Цыгане выволокли Алину из бара и кинули в машину. Она кричала, но никто не обращал на ее крики никакого внимания, мало ли какие разборки происходят сейчас на улицах.

— Чует мое сердце, — сказал Перец, когда увезли Алину, — что здесь жарко будет.

Он вытащил пистолет и положил его на стол, прямо перед собой.

— Сдурел, морэ, — крикнул Мишка, — пушку-то убери, не ровен час.

— Не бойся, она не помешает. А где, кстати, хозяин? Куда он делся? Проморгали мы его…

Предчувствия не обманули Перца. Пока шли разговоры и разборки с Алиной, хозяин бара незаметно исчез. Он выскочил сначала в дежурку, а потом через двор — на улицу.

— Уходить надо! — крикнул Мишка, но было уже поздно.

Дверь бара широко распахнулась, и в проеме показались три здоровенных парня. Они вошли медленно и чинно, как входят к себе в дом. Отступать было некуда, и Перец положил правую руку на пистолет.

— Что тут у нас происходит? — спросил идущий впереди здоровяк, обращаясь к оцепеневшей Наташе.

— Да ничего, Гена, успокойся, гости пришли, разговаривают.

— А мне другое сказали.

— Ты пушку-то убери, — сказал второй парень, — она тебе не понадобится.

— Что, у вас к нам дело имеется, — наигранно спросил Перец, — или как будто мы знакомы?

— Сейчас познакомимся, — крикнул Гена и прыгнул вперед. Ногой он вышиб пистолет Перца, но большего сделать не смог. Нож Мишки ударил его прямо в сердце. Гена упал замертво. И в этот момент прозвучали два выстрела. Цыгане потеряли еще двоих — Мишку и Перца…

Голос поднимался под своды высокого потолка и словно проходил сквозь стены и потолок, уносясь в небо. Цыгане пели, и такое горе было в их песне, что оно передалось и Мите, казалось оцепеневшему от невыносимой боли.

Что такое судьба? Это то, что дано нам от века,

Это — шелест травы и летящие вдаль облака,

Это — радостный смех, это — боль и тоска человека.

Это — миг, это — час, это — год, это — даже века!

Разожгите костры! Сможет каждый присесть и согреться.

Расседлайте коней! Кони тоже должны отдохнуть.

Не жалейте, отдайте частицу вашего сердца,

А назавтра опять продолжайте нелегкий свой путь.

Что такое судьба? На висках серебрящийся иней.

Это — медленный дождь, замывающий наши следы,

Это — молнии след, прочертивший во мгле твое имя,

Это — музыки звуки, что нас берегут от беды.

Песня разом оборвалась, и цыгане задвигались, зашумели.

Тари встал и медленно произнес:

— Моя вина, ромалэ, что убивают цыган! Послали меня в таборе приглядеть за этим человеком, а я не смог. И по его вине гибнут наши братья. Но это и моя вина.

— Ни при чем он! Перец сам на рожон полез. Его о чем просили? Только узнать, а он с гаджё разбирался, ссору устроил.

— Правду говорит!

— Все верно.

— Не виноват Митя, ни при чем он здесь. Не обвиняй его, Тари!

— Ладно, ромалэ, прибейте эту шалаву, и дело с концом. А с теми, кто убил Мишку и Перца, мы позже разберемся.

— Кровь рекой польется, — сказал, ни к кому не обращаясь, Митя. — Много крови будет.

— Тебе что, их жалко?! Тебя-то кто щадил, а? — усмехнулся Тари.

— Моя беда — моя забота! — ответил ему Митя: — А девку убивать не надо, она-то здесь при чем? Пусть скажет, как найти того, кто с Седым был. И самого Седого. И — все! Больше она не нужна.

— Нет, убить ее надо! — разом закричали цыгане.

Митя поднял руку.

— Вот что скажу я вам, ромалэ! И вы меня послушайте. Конечно, вы спасли мне жизнь, и я у вас в неоплатном долгу. Покойный Бамбай поначалу не очень-то доверял мне. Я и не обижался. Чужак все-таки. Но потом мы подружились, и он понял меня. И вы, ромалэ, всегда мне верили!

— Это так, морэ, — разом закричали цыгане. — Верим мы тебе! Ну так что?!

— А вот что, если мы пришьем эту девку и не узнаем, где найти человека, который убил Бамбая, то толку ни для кого не будет. Лишняя кровь. И так ее много льется. А я… — Митя сделал паузу, — не зря об этом говорю, есть у меня подозрение, что человек, который убил Бамбая, мне знаком. Встречался я с ним когда-то…

Цыгане оцепенели. Не ожидали они от Мити такого откровения.

— Как знаком, морэ? Что ты говоришь?! — раздались голоса.

— Этого не может быть!

— Выдумал!

— Нет, ромалэ, — с горечью сказал Митя, — чутье меня не обманывает, только один человек мог управиться с Бамбаем, и этого человека я когда-то знал. А найти его поможет эта девка, как там ее зовут?

— Алина, — крикнул кто-то из цыган.

— Я с ней поговорю, и она мне расскажет про своего кореша, а тот выведет на нужного нам человека. Дайте мне срок до завтра. И если она ничего не скажет, я сам ее пришью.

— Ладно, Митя, согласны, — закричали цыгане.

— А ты что думаешь, Тари? — спросил Митя.

— Пусть будет по-твоему, но сроку тебе, морэ, только до утра, — отозвался Тари, — больше мы ждать не можем…

На том и порешили…

Вот уже более получаса Митя смотрел на нее и молчал. И совсем не потому, что ему нечего было сказать. Он давно знал, что скажет, просто мысли его были заняты другим.

Почему-то Мите виделся ручей, самый обыкновенный весенний ручей, по которому пущенный им плыл бумажный кораблик. А в душе звучали неизвестно откуда взявшиеся строчки: «О чем журчит ручей? Куда манит и кружит? / Он все-таки ничей, но всем уставшим нужен. / Стремясь всегда вперед, с одним движеньем дружен, / он сам себе поет, ему никто не нужен…»

Образ ручейка стал для Мити своего рода мифом. Нелепая жажда страждущих — заполнить мир собственными мифами! Они, эти мифы, воздушны, как погасающее вечернее небо: раскаленное солнце торопится опуститься в холодное море, и даже золотая дорога, с извивающейся ящерицей на камнях, пустынна и безмолвна.

Был сентябрь, с его последними всплесками исчезающего тепла. А что оставалось там, вдалеке, где лили дожди и торопливая осень мокрыми скользкими пальцами цеплялась за каждый солнечный день?

Был сентябрь, и была холодная гряда осыпающихся скал, и море…

Этот мир родился в Митином сознании давно, когда он был еще ребенком и в первый раз увидел розовое море. Подобно огромному животному, оно ворочалось и дышало. Цвета постоянно менялись, окрашивая горизонт в причудливые узоры, и где-то там, на острие солнечной дорожки, он и увидел тогда, в далеком детстве, идущего ему навстречу старика. Тот шел медленно и важно, слегка покачиваясь из стороны в сторону и ни на кого не глядя. Тяжелые хмурые веки старика нависли над глазницами, как будто скрывая от него все, что он смог бы еще увидеть.

И откуда было Мите, тогда еще ребенку, знать, что он видит себя, но потом, в будущем, через много лет и событий?!

Время сдвинулось, и теперь Митя уже увидел на этой солнечной дороге маленького мальчика, который стремительно убегал куда-то. Так, первый раз в своей жизни, наблюдал он, как прошлое не просто оживает в нем, но и неторопливой походкой уходит прочь. А то, что было сейчас, что жило в эту минуту и требовало другого осмысления, другого постижения, оказывалось абсолютно неразрешимым. И человек, которым он стал, ничем не мог ему помочь, потому что опыт — бессмысленная игра, а все, что принадлежит человеку, не более чем миф, которым он хочет утолить собственную жажду жизни.

Очнувшись от забытья, Митя взглянул на Алину.

— Ну, что скажешь?

— Ты убьешь меня? — спросила она.

— Кому ты нужна! — усмехнулся Митя. — Выведи меня на своего парня, и я отпущу тебя.

— А что будет с ним? Его прикончат?

— И он никому не нужен. Просто он знает человека, с которым я обязательно должен встретиться. Я сам пойду к нему и не причиню ему вреда.

— Ты врешь, — не поверила ему Алина. — Все вы жестоки и безразличны.

— Я мог бы заставить тебя, — продолжал Митя, — но я не буду этого делать, потому что тогда ты не сможешь никому показаться на глаза. Скажи сама.

— Ладно, — кивнула она, — надоели вы мне все. Валерка в тот раз, когда убили вашего цыгана, был с одним мужиком, которого кличут Седой.

Митя вздрогнул и напрягся. Уже знакомая ему боль внезапно подступила к сердцу. Он слегка качнулся.

— Седой, говоришь?

— Ну да, мне так Валерка сказал. Он хотел, чтобы Седой его защитил, снял со счетчика. Он много баксов задолжал. Конечно, никто цыгана убивать не хотел, он сам нарвался.

Митя знал, что она говорит правду. Ведь если этот Седой — человек из его детства, то он не стал бы убивать зря. Он никогда не любил мокрухи.

— Сведешь меня со своим малым, — приказал Митя. — И не бойся, я ему ничего не сделаю. Мне Седой нужен. Сегодня же вечером и сведешь.

Алина кивнула.

— Телефон давай.

Митя принес из соседней комнаты радиотелефон и молча протянул его Алине.

— Валера, это я… Да нет, ничего со мной не случилось. Сегодня и расскажу. Не переживай. Встретимся на Болотной, у памятника Репину. Один приходи. Все будет нормально.

— Ну, поехали, — сказал Митя, и они вышли из дома…

Седой и Митя сидели друг против друга за грубо сколоченным столом. Их разделяло не только это небольшое расстояние, но и годы.

— Слышал я о твоей истории, — сказал Седой, — слышал. Ты все сделал как надо, а вот потом…

— Что потом? Ты про что это? — напрягся Митя.

— К цыганам попал. Зачем они тебе?

— Жизнь спасли, — ответил Митя. — Откуда тебе знать?

— Может быть, может быть, — согласился Седой, — но ведь ты… — Он снова не договорил и, окинув взглядом стол, на котором стояли бутылки с водкой и закуска, предложил:

— Давай-ка выпьем…

— Давай!

Они чокнулись и молча выпили.

— Послушай, Седой, ты зачем на свет вылез? Давно завязал, жил бы себе спокойно, такие дела не для тебя.

— Если я должен умереть, — ответил Седой, — то для чего я родился и жил?

— Не нравится тебе, что вокруг творится? Вижу, обеспокоен ты…

— А тебе нравится? — резко спросил Седой. — Гниды наверх повылезли, что, не знаешь?

— Гниды всегда были, только ты раньше этого не замечал. Жил своей жизнью и жил, ни о ком не беспокоился, никого не защищал.

— Зря ты, Митя, зря этот разговор затеваешь. Встретились мы к добру или ко злу, не знаю, но такие разговоры нам вести не следует, хотя бы сегодня. Я рад тебя видеть.

— Я тоже, Седой. Но ты чего-то не понимаешь. Я же тебе сказал, что цыгане мне жизнь спасли. А ты их кровью умыл. Как же мне молчать?

— С ума ты сошел, Митя. Сам в бегах, ищут тебя, а еще со мной хочешь вязаться! — В голосе Седого прозвучали жесткие ноты.

Митя криво усмехнулся.

— Ну, ты же меня не сдашь!

— Не сдам. И ссориться с тобой не буду.

Седой снова налил водки себе и Мите и, не дожидаясь, пока тот возьмет в руки стакан, выпил.

— Уехал бы ты, Митя, из Москвы, а уж с цыганами я сам разберусь.

— Кончат они тебя, и без меня кончат, — покачал головой Митя.

— Не боись, видал я и не таких!

— Таких ты не видел. Их смерть не интересует и деньги тоже. Братья ихние мертвы, вот в чем дело.

— Что же ты предлагаешь? — поинтересовался Седой.

— Уехать тебе надо!

— Никуда я не поеду. Куда мне на старости лет ехать из своего дома? Не выходит у нас с тобой разговора, Митя. Видно, понимать друг друга перестали?!

— Отчего же, — сказал Митя, — понять любого человека можно, но, кажется мне, узел между нами завязывается, да не совсем тот, что я думал.

— Брось, Митя, какой узел? Мечешься ты, болеешь о своей жизни. Ты ведь всегда спокойным был, а беда пришла — голову потерял. Что ты казнишь себя, за дело ведь порешил тех, двоих.

— Душа у меня болит, это ты верно подметил. Только я начал успокаиваться, а тут опять беда надвигается.

Разговор еще долго бы продолжался в том же духе, если бы Седой резко не оборвал его:

— Вот что я тебе скажу: в твою жизнь я встревать не стану, но и ты меня не тревожь. С кем ты сейчас, то меня не касается, это твои дела, но пацана этого, Валерку, не трогайте. Он, может, и не очень смышлен, но я из него сделаю человека.

— Кого ты из него слепишь, Седой, урку? Блатного? На смену себе?

— То не твоя забота, ты живи. Не так я мыслил о нашей встрече.

— И я, — в тон ему ответил Митя и поднялся.

— Негоже так, Митя, посиди еще, вспомним наши прошлые годы.

— Да, — согласился Митя, — что-то я задергался.

И он снова присел на стул.

Некоторое время в комнате стояла такая тишина, что можно было услышать шедшее неизвестно откуда монотонное гудение и изредка доносившиеся с улицы звуки города. Седой и Митя сидели молча, думая каждый о своем, но мысли их неизбежно возвращались к тому времени, когда все было по-другому и никто не боялся сказать лишнего слова. Конечно, это время связывало их воедино, но только до известного предела, за которым пути бывших корешей резко расходились. И каждый из них сейчас думал о том, что предшествовало этой встрече и что проистекло до той минуты, пока они не оказались в комнате Седого за грубо сколоченным столом.

«Вот ведь чудеса, — думал Митя, — никогда не думал, что окажусь в самом сердце «малины», да еще с криминалкой свяжусь. Я — рабочая косточка! С малолетства вкалывал, в войну матери рабочую карточку принес, и это помогло не умереть с голоду». Время было суровым. Да, тогда блатные в моду входили. И пацаны от моды не отставали, да и он в том числе. Сапоги в гармошку с заправленными в них брюками-клеш с напуском, кепочка-семиклинка (малокозыркой ее еще называли), которую носили в любую погоду. Сначала Митю, как и многих других пацанов, к голубятне, стоявшей в глубине двора у каменного сарая, старшие и близко не подпускали. Да он к этому не особенно и стремился. Конечно, природу, особенно птиц и животных, Митя любил с самого детства. Он испытывал огромное удовольствие, наблюдая за парящими или кувыркающимися в небе птицами. А вот во дворе приходилось стоять в стороне. По натуре своей он был парень общительный и приятелей находил в любой среде, в том числе и среди блатных. Седого он знал с самого детства, наверное, с тех пор, как стал выходить во двор. Седой нравился ему за смелость и независимость — даже Жигану, королю блатных, и то никогда не поддакивал. Себя в обиду никому не давал, да и маленьких не трогал, а, наоборот, защищал.

Сблизил их с Седым случай. Как-то ребята с их двора решили повеселиться. Время двигалось к полуночи, и пацаны надумали грабануть кого-нибудь или просто «кулаки почесать». Такое времяпрепровождение Митю никогда не прельщало, и он молча ушел домой. На другой день так называемые друзья предъявили ему обвинение в «дезертирстве». Ушел с поля боя, в общем оторвался от «коллектива». Пацаны собирались его избить, и уже успели нанести первый удар. Но тут подоспел Седой. Он в миг раскидал нападавших, которые, словно волки, стаей наскакивали на одного. При этом Седой предупредил: «Если кто-нибудь поднимет руку на Митю, будет иметь дело со мной, а меня вы знаете!»

С тех пор у них и завязалась дружба. По-видимому, Седой давно приглядывался к Мите и видел, что он по натуре своей не трус, а еще умеет хранить молчание.

Как-то вечером, когда Митя возвращался из парка, ему встретились двое пацанов с Мытной.

— Что ты так рано домой? — спросили они. — Время только одиннадцать. Пойдем с нами, походим. Погода хорошая.

Они пересекли Калужскую площадь и вышли на Шаболовку. Потом свернули в какой-то двор, в глубине которого стоял деревянный дом. На втором этаже светилось одно-единственное окно. Обойдя дом вокруг, они остановились возле одного из окон с открытой форточкой. Митя сразу же понял, в чем дело, и не то чтобы его обуял страх, просто он никогда и в мыслях не держал стать вором, пойти на преступление. На его счастье из-за угла вышли две женщины в белых фартуках, это были дворники, которые в те времена регулярно дежурили по ночам. Так что запланированная пацанами кража, насколько он сумел понять, сорвалась. Пацаны те были людьми Седого.

После того случая и сам Седой пытался обратить Митю в свою веру. И еще несколько раз ему приходилось попадать в подобные ситуации, но словно сама судьба оберегала Митю от воровства. В конце концов Седой понял, что все его попытки — пустые хлопоты, что Митя выбрал для себя другую дорогу, и оставил его в покое. Но, несмотря на это, дружба и уважение друг к другу сохранились у них на всю жизнь.

Частенько по вечерам они уединялись, садились где-нибудь во дворе под деревом и, покуривая, обсуждали накопившиеся проблемы. Седой не скрывал от Мити своих похождений, и тот искренно переживал за «непутевого» приятеля.

Постепенно Митя стал отдаляться от Седого. А жизнь вора «в законе» шла своим чередом. «Много воды утекло с той поры», — подумал Митя.

А Седой, задумчиво поглядывая на Митю, размышлял о том, что, подбросив эту встречу, судьба вновь сыграла с ним скверную шутку. Седой знал, что рано или поздно схлестнутся они с Митей не на жизнь, а на смерть. И победителей в этой схватке не будет. Так подсказывало ему чутье. «Разве возможно оторвать Митю от цыган? — подумал Седой. — Они ему жизнь спасли, и он всегда будет благодарен им за это. Не понимает только, что их — горстка малая, и, если блатные сообразят и объединятся, задавят цыган раз и навсегда. Хотя в хитрости и изворотливости цыганам, конечно, не откажешь, много и в свое время они дел провернули. Но это все — прошлое, сейчас — другой поворот. Сейчас человеческая жизнь вообще в счет не идет, пачками в могилы кладут и не задумываются. Как же мне говорить с ним, если он и слушать не хочет? Где выход?»

Седой очнулся и, посмотрев Мите прямо в глаза, произнес:

— Помнишь Арнольдыча?

— Как же! Живой он?

— Что ему сделается?! Как будто и годы не берут, все так же в газетном киоске сидит.

— Да ну! — удивился Митя.

Арнольдыч был известный во всей округе «медвежатник», сейфы щелкал, словно орехи. Равного ему в этом деле не было. И как только они заговорили об Арнольдыче, Митя сразу вспомнил их первую встречу…

Конечно же, это было лето, раннее лето, испуганно вздрагивающее от все еще частых ночных холодов. И все же оно уже установило свои порядки. Дул теплый легкий ветер, принося избавление от городской духоты. Митя шел к реке. Здесь можно было постоять просто так, без всякой цели. Это вошло в привычку и стало такой же неотъемлемой его частью, как курение табака.

Митя знал, что на реке он не задержится, а двинется дальше, через мост, мимо Александровского сада, мимо причудливых, недавно покрашенных кремлевских башен туда, где в глубине Китай-города спряталась небольшая скамейка.

На самом краешке его скамейки сидел человек с собакой и, казалось, совершенно не обращал внимания на то, что делается вокруг. Он смотрел в землю, изредка отвлекаясь на собаку, которая, не в пример своему хозяину, воспринимала мир вполне оптимистично. И Мите вдруг захотелось узнать этого человека.

Человек с собакой поднял глаза, и Митя понял, что он тоже хочет пообщаться. Неожиданно сосед заговорил:

— Сколько сюда хожу, а никогда тебя не встречал.

— А я только раз в неделю сюда прогуливаюсь.

— Хорошо здесь!

— Я — музыкант, — неожиданно «признался» Митя и, помолчав, добавил: — Профессионал.

Человек с собакой улыбнулся.

— Арнольдыч, — коротко представился он, — если хочешь знать, тоже профессионал. Всякие там узлы, детали, в общем, химичу…

— Получается? — спросил Митя.

— Сейчас я редко работаю, — уточнил Арнольдыч, — на заслуженном отдыхе, так сказать.

— Надоело вкалывать?

Арнольдыч улыбнулся. Улыбка была доброй и вполне располагала к продолжению знакомства.

— Маруська!.. — окликнул собаку Арнольдыч.

Та с готовностью подбежала к хозяину и села у его ног.

— Беспородная, а лучше любого человека, — сказал Арнольдыч.

— Это часто бывает, — кивнул Митя и погладил собаку по пушистому боку.

— На чем играешь? — поинтересовался Арнольдыч.

— На тромбоне, — сказал Митя и рассмеялся: надо же, так неудачно соврать. Внезапно ему захотелось поговорить с Арнольдычем серьезно.

— Я обманул вас, — признался Митя, — никакой я не музыкант, хотя музыку люблю и даже немного играю на гитаре.

В ответ Арнольдыч протянул Мите руку.

— Я сразу понял, что ты не музыкант, те позадиристей будут, а ты — спокойный. Знаешь, с собакой о многом не поговоришь. А мы вдвоем, уже очень долго вдвоем.

— А я — один! — сказал Митя, и ему в первый раз в жизни стало грустно от ощущения обычного человеческого тепла.

Они еще немного поговорили и разошлись, приятно удивленные встречей. И каждому из них в тот день было хорошо, хотя причина этого, в общем, была неизвестна…

Седой налил водки и снова выпил.

— Ты, Митя, не грусти, мы что-нибудь с тобой придумаем, не может же быть, чтобы не было выхода? А?

Митя кивнул, но он почти не слушал Седого, мысли его были заняты Арнольдычем… Митя снова вспоминал…

День начинался как обычно. Митя спустился по лестнице и направился к газетному киоску. На улице еще было немноголюдно. А вот у газетного киоска уже собралась очередь. Преимущественно это были люди пожилые (им-то, наверное, просто не спалось в такую рань). Они беспокойно заглядывали в стеклянную будку, которая пока еще была закрыта.

Человек в киоске сосредоточенно пересчитывал газеты. Митя не узнал его. А человек причмокивал, слюнявил пальцы и время от времени, когда кто-то из очереди нетерпеливо стучал в стекло, приоткрывал витрину и, слегка высунувшись, произносил:

— И куда мы торопимся?

— Давай, дед, веселей…

— На работу опаздываем…

— Не боись, не обманут…

— Щас, щас, милые, не верещите…

Когда подошла очередь Мити и он, нагнувшись, произнес привычное: «“Правду” дай!», то услышал в ответ:

— Иде ее взять?

— В душе, — включился Митя и тут же узнал Арнольдыча.

— Давай, Арнольдыч, не тяни, — послышался чей-то голос, — хватит тебе прибаутки гонять туда-сюда.

Арнольдыч с интересом взглянул на Митю.

— Мы, кажется, знакомы?

— Вроде бы, — сказал Митя.

— Книженцию интересную, не хочешь ли?

— Об чем? — продолжил игру Митя.

— Почитываешь, значит?

— Не хлебом единым.

— И мясом тоже, — тут же отреагировал Арнольдыч.

Очередь кипела от негодования.

— Ладно, сударь мой, бери газету, а если хочешь, приходи попозже, может, и отыщу для тебя что-нибудь поинтереснее «Правды».

— Арнольдыч, а ты (неожиданно для себя он назвал собеседника на «ты») популярен в районе. Удобно ли мне называть тебя Арнольдычем?

— Как хочешь, без разницы! — И улыбнулся.

С той поры Арнольдыч постоянно снабжал Митю разными дефицитными книгами. Их взаимная симпатия постепенно возрастала, и в те дни, когда Арнольдыч болел, Митя даже переживал и книг и газет не читал.

— Где ты такие книжки интересные берешь? — спросил однажды Седой у Мити.

— Арнольдыч помогает, — отстраненно произнес Митя, не надеясь, что Седой поймет его, но он тут же среагировал:

— Так ты с Арнольдычем подружился? Он — наш! Хотя и колдун. Знаешь, какая слава за ним бежит? Говорят, что он несчастье приносит. Кто его увидит более двух раз — на того беда сваливается.

— Брехня все это, — ответил Митя, — я его часто вижу, но, кроме хороших книг, на меня ничего не сваливается.

— Ну значит, он на тебя добрый глаз положил.

— Не знаю, что он на меня «положил», а только зря ты брехню слушаешь.

Митя рассмеялся. Но Седой был серьезен.

— А ты знаешь, что Арнольдыч «в законе»?!

— Брось, Седой!

— Верно говорю, знаменит он среди блатных.

— Смеешься надо мной?

— Не веришь, сам потом узнаешь…

— Одинокий дед, и все.

— Да какой он одинокий! — сказал Седой. — У него дочка есть, правда, она, шалава, редко дома появляется. Вот дед и считает, что, кроме собаки, у него никого нет…

И опять почему-то Мите стало грустно, но он уже понимал истоки этой своей грусти: одиночество карает всех, так же, как и смерть…

— Может, сходим к Арнольдычу, — ворвался в его раздумья голос Седого.

— Думаешь, он что подскажет? — спросил Митя. — Я не против. Арнольдыч — мужик стоящий. Чего тянуть? Давай прямо сейчас и пойдем.

— И как ты, Митя, не боишься в этом районе ходить? Ведь тебя ищут…

— Устал я жить, Седой, — ответил Митя, — чувствую, что ожесточаюсь. Душа моя кричит: «Остановись, Митя», а я не могу. Один раз в жизни я полюбил, и все поломалось.

— Добрый ты всегда был, еще с детства, людям очень верил, а они тебя наказали.

— Как же не верить-то? Иначе и жить невозможно.

— Не всем можно верить, Митя. Ты в своей любви одиноким был…

— Это правда, — согласился Митя. — Ладно, хватит базарить, пошли.

Арнольдыч жил неподалеку, в старом, чудом сохранившемся деревянном доме в глубине якиманских дворов. Седой и Митя прошли мимо чахлых, уныло доживающих свой век деревьев, мимо разрушенного сарая с полусгнившими досками. Скрипящая дверь с многочисленными надписями, намалеванными чей-то озорной рукой, проскрипев, пропустила их внутрь. Поднявшись на второй этаж, они на мгновение остановились перед новой дверью, которую украшало множество табличек. Она была не заперта.

— По старинке живут, — усмехнулся Седой.

— Другие люди, — в тон ему сказал Митя.

Постучав, но так и не услышав ответа, они вошли в просторную комнату. За столом сидел человек неопределенного возраста, в майке и в полотняных, смахивающих на пижамные, штанах. Он пил чай, и, судя по всему, это было для него самым интересным занятием на свете. Человек никак не среагировал на вошедших, а они, словно нарочно, громко топали, с шумом вытирали ноги, радостно хмыкали.

— Никак несет кого? — наконец заговорил хозяин.

— Ладно тебе, Арнольдыч, это я, Седой…

— Какого ты цвета, мы знаем, — вяло отреагировал Арнольдыч, — а вот кто с тобой, что-то понять не могу. Не вижу я, зрение плоховатое стало.

— Не видишь? — рассмеялся Седой. — Да это же Митя, Митя!

— Митя?! — Арнольдыч привстал и, отодвинув от себя чашку, стал пристально вглядываться.

— Батюшки, никак и вправду Митя? Откуда взялся?

— С неба упал. Хороший подарок я тебе приготовил? — причмокнул Седой и языком, и губами одновременно.

Было видно, что он доволен произведенным эффектом. Еще бы! Арнольдыч, которого, кажется, ничто в жизни не могло удивить, был просто поражен. И даже засуетился, доставая чашки и приглашая гостей к столу.

— Давайте, присаживайтесь, чайку попьем, поговорим…

— Ладно тебе, Арнольдыч, не суетись, время терпит. Все успеем — и поговорить, и чайком побаловаться.

— Время, оно, конечно, стерпит все, а вот мы, грешники, можем не успеть святыми заделаться.

— Хватит, Арнольдыч, балагурить, зачем тебе, грешному, святость?

— Ты, Седой, этого не понимаешь, а Митя меня поймет. Хочется к концу от прежней тяжести освободиться, так сказать, нагишом в рай войти.

— Сейфы, что ли, на плечи давят, — засмеялся Седой.

— Оставь, Седой, — сказал Митя, — не тревожь ты его.

— Вот-вот, Митя, заступник ты мой, один ты меня понимаешь. А сейфы что, чепуха все это, работа, такая же обычная, как и все остальные.

Они с наслаждением пили чай, и со стороны можно было подумать, что собрались люди, у которых нет никаких проблем, и им очень хорошо друг с другом. А что еще надо в этом сложном, неустроенном мире, где все так издерганы, где любое неосторожное слово грозит обернуться взрывом и бедой.

— Спасибо, что пришли, навестили. Небось, дело какое, без нужды сейчас друг к дружке не ходят.

— Угадал, Арнольдыч, — усмехнулся Седой. — Кое-что решить надо, а без тебя не получается никак, не складывается. Митя в беду попал, да и я подставился.

— Про Митины дела я слыхал, вся округа говорит. — Арнольдыч сделал паузу, а потом добавил: — Я Митю не осуждаю. Прибил он шалаву эту за дело, я бы и сам так поступил. Жизнь она ему поломала. И корешка своего гнилого, того, что с ней был. Вишь, не изловили тебя, Митя, везучий ты…

— Ненадолго это, Арнольдыч! Куда ему деваться? — сказал Седой, — мир маленький, для человека в нем места немного.

— Да ты никак философом стал, Седой? — усмехнулся Арнольдыч.

— А что, вам одним, что ли?

— Тяжело мне, Арнольдыч, не знаю, что дальше будет? — скривился Митя.

— Погоди, парень, что-нибудь да придумаем. Пей чай пока что.

И то, что Арнольдыч перестал развивать тему, немного успокоило душу. Митя пил ароматный чай и вполслуха слушал рассказы Седого о нынешних порядках, но мысли его снова были не здесь, а в далеком прошлом, когда не было никаких забот и не надо было ни от кого спасаться, и жизнь шла по накатанной колее.

— Ты где сейчас отлеживаешься? — неожиданно спросил Арнольдыч.

— У цыган он живет, — опережая Митин ответ, сказал Седой.

— У цыган? Как попал-то к ним?

— Случайно, — ответил Митя. — Спасался.

— Зря ты побежал, Митя, — неожиданно тихо сказал Седой, — надо было с повинной явиться. Смягчающие обстоятельства. Ревность. Измена. Скостили бы срок наверняка.

— В такие минуты трудно сообразить, — вмешался Арнольдыч, — знаю я, бывали у меня и покруче моменты. Туман находит, и ничего не видишь вокруг, словно слепой котенок тыркаешься. Так что там с цыганами-то у тебя?

— Поначалу хотел просто переждать, потом все завертелось, в дела ихние встрял, а в чем-то и поучаствовал.

— Смотри-ка, Митя, на тебя это не похоже. Никак ты на дела ходил? — удивленно взглянул на него Арнольдыч.

— Ты, Арнольдыч, дело говори. Мы на тебя шибко надеялись, — тихо проговорил Седой. — Как узелок развязать?

— А что, — спросил Арнольдыч, — еще что-то вышло?

— Да, — кивнул Седой. — Вышло. Повесили цыгане большой счет на одного пацана, а он ко мне пришел защиты искать. Ну я и хотел поговорить с ними. Дождался того, кто у них заправляет, а он начал права качать. Я его на нож и посадил. Потом еще двоих цыган пришлепнули. Теперь они меня ищут.

— Ребятки, как же вы умудрились такую кашу заварить? Это на старости-то лет! Вам обоим уехать надо. На время и в разные края.

— Никуда я не поеду, — твердо сказал Седой, — дел у меня много в городе. Да и Митя ехать не хочет.

— Тогда пусть Митя у меня поживет, — предложил Арнольдыч. — Кто подумает, что он здесь, рядом с собственным домом околачивается?

— Поздно, Арнольдыч, — вымолвил Митя, — не могу я от цыган уйти. А Седого спасать надо, цыгане его достанут, со мной или без меня — неважно.

— Ну вот что, — поморщился Арнольдыч. — Вы пришли совета просить, я его дал. Что же вы слушать-то не хотите?

— Пойду я, Арнольдыч, — сказал Седой, — загляну на днях, проведаю. Ты, Митя, останешься?

— Посижу немного.

Седой попрощался и вышел. Митя налил себе остывшего чаю, но пить не спешил. Арнольдыч о чем-то напряженно думал.

— Знаешь, Арнольдыч, — нарушил молчание Митя, — я тебя никогда об этом не спрашивал, не мое это дело, а вот сейчас интересуюсь. Как ты к уголовным попал?

— Пустое дело. Скука. Мастером я был великим, любой замок сделать мог и ключ любой изготовить. Работал, как все, ни с чем грешным не вязался. А однажды мужики на споре меня подловили. Есть, мол, такой сейф, который ты открыть не сможешь. Взыграл у меня интерес, пошел с ними. И — попался! С того и началось.

— Все с ерунды начинается, — согласился Митя. — Знаешь, Арнольдыч, чувствовал я, нутром чувствовал, что не будет мне ладу в семействе моем. Вроде бы все тихо, а душа неспокойна. И этот, который другом прозывался, такой ласковый был, все услужить старался. Оказывается, к тому времени они уже снюхались. Он-то слабак, она виновата. Настоящий друг ее бы отшил — и дело с концом, а он, не устоял.

— А ей, что же, с тобой вроде бы скучно стало?

— Кто его знает, слишком любил ее, слишком возился с ней.

— Да, — сказал Арнольдыч, — это часто бывает, чем ближе человека к себе подпустишь, тем дороже платишь за это. Ты все-таки поживи у меня, Митя. Вдвоем веселее будет.

— А как же дочь твоя?

— Бросила она меня, — сказал Арнольдыч, — редко здесь появляется. Другая жизнь у нее, другие люди рядом. Помнишь ту свадьбу?

— Это когда она в прошлый раз замуж выходила? — спросил Митя.

— Да.

— Как же, помню…

Он появился, когда гулянье было в самом разгаре. Вовсю надрывался магнитофон, кое-где танцевали, полупьяные гости разбрелись по квартире, уже успев позабыть, куда и зачем пришли. Митя знал семью жениха, в которую входила, конечно же, от скуки, дочь Арнольдыча, и не одобрял этой свадьбы. «Чепуха все это, — думал Митя. — Не приживется Катька у Никитиных, не приживется!» Знал он и старого Никитина, прижимистого, претенциозного архитектора, все время старающегося выглядеть кем угодно, но только не самим, собой.

Старый Никитин сидел нахмурившись и почему-то в одиночестве. Митя подошел к нему.

— А, Митя, — обрадовался Никитин. — Все-таки ты пришел, я думал — побрезгуешь. Ты ведь барин по натуре.

— Ну какой я барин, дядя Костя? — ответил Митя. — Что ты говоришь?

— Не обижайся, брат, не обижайся, — похлопав Митю по руке, Никитин продолжил: — Вот я и говорю, Митя, ты — барин, а мы — простые люди, и где уж нам тягаться за тобой?

— Ты пьян, дядя Костя, — ответил Митя, — мы с тобой поговорим потом, если захочешь…

— Нет, погоди, погоди. Разве нам, хотя бы раз, удавалось поговорить по душам? Никогда.

Никитин покачнулся, схватился руками за спинку тахты и пьяно уставился на подходящего к ним молодого парня с длинной гривой черных, с проседью волос.

— Молодежи привет, — радостным восклицанием встретил он парня, — садись со мной. Как тебя зовут?

— Витька, — ответствовал парень и, улыбнувшись Никитину и Мите, сразу же продолжил: — А я — историк!

— Ну! — одновременно воскликнули Никитин и Митя.

— Ага, — сказал Витька и улыбнулся еще раз. — Я, дяденьки, немного пьян, как раз настолько, чтобы можно было поговорить с вами об истории, если вы, конечно, ничего не имеет против?

— Свадьба все-таки, — попробовал возразить Митя, но Витька махнул рукой.

— Ненадолго. Этот золотушный жених, кажется, сынок твой, — кивнул Витька Никитину, — он сбежит от нее скоро. Вы, дяденьки, просто не в курсе, а я давно ее знаю, натерпелся с ней. Бог знает, сколько натерпелся.

— Что — знаешь? — Никитин приподнялся с тахты.

— Да ты, дед, не волнуйся! Что она тебе, дочь, что ли?

— За его сына выходит, — вмешался Митя.

Но остановить Витьку было уже невозможно.

— Вообще-то она баба неплохая, — продолжал Витька, — но уж гонору-то, гонору-то… Я ей «стрижено», а она — «брито», и так два года мучились. И потом, ведь это прямо чудеса! Ну зачем, спрашивается, она меня на свадьбу пригласила? Ну что я тут не видел? Приходи, говорит, и все, это будет вроде прощания…

— Ты бы потише, парень, — пытался утихомирить его Митя, но Витька не успокаивался:

— Да, история, деды, скажу я вам.

— Я ему сейчас в мору дам, — приподнялся Никитин, — и выкину отсюда.

— Не стоит, — сказал Митя и, взяв Витьку под руку, повел его в дальний угол.

— Ну как там у нас дела с историей?

— Какая там история, кастрированная, социально-политическая, — лепетал Витька, — слова собственного не скажи, мнения не имей…

— Ты, мужик, циник, что ли?

— Нет, дяденька, не циник я, и даже не такой уж и пьяный. Но от окружающего меня мутит и такая злость появляется.

— А на себя злость есть?

Их беседа была прервана появлением невесты, которая выглядела просто великолепно. Газовый шарф развевался над ней, словно знамя. Полы длинного белого платья мели пол. И все это, видимо, призвано было символизировать нравственную чистоту и торжество добродетели.

— Поздравляю, — начал было Митя и протянул Кате маленькую коробочку с подарком.

— Спасибо, Митя. Ты рад моему счастью? — пропела невеста.

— Если вам… если тебе хорошо, — попытался ответить Митя.

— Да, мне спокойно, — ответила она.

— Врет, — громко сказал Витька, — таким людям никогда хорошо не бывает, пока они кого-нибудь в могилу не загонят.

Катя рассмеялась.

— Вот стервец, весь вечер будет настроение портить.

— Зачем же ты его позвала?

— Зачем позвала? — тут же откликнулся Витька.

— Отстань, — одернул его Митя, — дай человеку порадоваться.

— Хорошо, — ответил Витька и, отойдя в сторону, вдруг разрыдался.

Невеста кинулась к нему, стала его утешать и гладить по черным вьющимся волосам.

— Перестань, ну, Вить, ты же сам не хотел, чтобы мы поженились, ну сколько можно было меня мучить?

— Катюша, давай уйдем отсюда, — упрашивал ее Витька…

— Ты с ума сошел!

— Что тут происходит? — спросил высокий и, надо отметить, довольно элегантный жених. — Почему он плачет?

— Выпил лишнего, — отозвалась Катя, — да ты не волнуйся, Эрик. Сейчас пройдет. Он немного полежит, и все встанет на свое место.

— Ничего не пройдет, — неожиданно заявил Витька. — Ничего не пройдет, — многозначительным тоном добавил он и, пошатываясь, двинулся на кухню. — Митя пошел за ним.

— Вот что, малый, — сказал ему Митя, — портить настроение себе, а тем более молодоженам, не рекомендуется. Надо было выяснять отношения раньше или не приходить сюда.

— Я вижу, ты хороший мужик, — неожиданно сказал Витька, — но мне горько.

— Не надо было приходить, — повторил Митя.

— Я думал, она обидится.

— Пойдем отсюда, — предложил Митя, — мы с тобой все, что полагалось, выполнили: поздравления и подарки вручены. Что ж, пора и по домам. А то как бы чего не натворить от, горечи…

Но уйти им не удалось. В передней раздался звонок, и вслед за ним послышался знакомый голос:

— Мира и благоденствия дому сему и радости всяческой.

Митя выглянул. В столовую входил человек, до невероятия похожий на гриб. В руках он держал огромный букет цветов.

Человек наступал с ехидной усмешкой.

— Арнольдыч пришел, — прошелестело по гостям.

— Что-то будет?

— А это уж как примут его!

— На свадьбе всех хорошо принимают.

Никитин шел навстречу Арнольдычу с распростертыми объятиями.

— Арнольдычу — уважение!

— Папаша, — прокричала Катя.

«Черт возьми, — подумал Митя, — неужели все-таки скандал назревает?»

Митя подошел к Арнольдычу и тронул его за рукав.

— Газетки свежей не найдется?

Арнольдыч рассмеялся и протянул Мите руку.

— А, это ты, сосед?! Молодец. Они меня все время черт знает за кого принимают, за колдуна, что ли? Кстати, меня Иннокентием зовут. Почему Арнольдычем кличут — непонятно, вроде никакого повода не давал.

Арнольдыч двинулся к столу, где многочисленная компания вместе с успокоившимся уже Витькой поглощала различные яства.

— За единение душ! — провозгласил тост Никитин.

Все стали чокаться. Витька отверг предложенный ему фужер с водкой и, растягивая слова, громко произнес:

— А кто его видел — единение?

— Опять этот малый выступает? — мрачно изрек жених.

— Слушай, старик, — раздалось где-то на другом конце стола, — кончай настроение ломать.

— Пусть говорит что хочет, — вставила невеста.

— Он устал немного, — сказал Митя.

— Ничего я не устал, — неожиданно закричал Витька, — я должен был на ней жениться, а испугался. Уж больно она прыткая!

— А, так это я твои письма читал, подонок! — вскричал жених и кинулся к тому месту, где сидел Витька.

— Граждане, — проверещал Арнольдыч, — ну бросьте вы, в самом-то деле. Надо водку пить, а не свалки устраивать.

Жениха остановили. Кто-то взял в руки гитару и запел:

Звон поверок и шум лагерей

Никогда не забуду на свете.

Из своих самых лучших друзей

Помню девушку в синем берете.

Помню летний тот лагерный клуб,

Звуки вальса и говор знакомый,

И оттенок подкрашенных губ,

И берет этот синий, посконный.

А когда погасал в зоне свет,

И все взор устремляли на сцену.

Наклонялся тот синий берет

На плечо к молодому соседу.

Он красиво умел говорить,

Не собьешь на фальшивом ответе.

Но не мог он, не мог полюбить

Заключенную в синем берете.

Говорил: «Ничего не вернуть!»

Говорил про любовь и про ласки,

А смотрел лишь на девичью грудь

И на карие девичьи глазки…

А когда упадет с дуба лист,

Ему кончится срок наказанья,

И в Ростов он к себе укатит,

И забудет девчонку с Казани.

Перестань, дорогая, рыдать.

В лагеря он к тебе не вернется.

На свободе его будешь ждать.

Только он над тобой посмеется…

Гитара смолкла. Некоторое время стояла тишина, потом Арнольдыч сказал, ни к кому не обращаясь:

— Душевная песня.

— Все блатные песни — душевные, — прокричал Эрик.

— Хватит вам грустить, — поднялся Никитин. — Выпьем за радость.

И все с ним согласились…

Арнольдыч тронул Митю за плечо.

— Иди отдохни, довольно воспоминаний. Знаю я, о свадьбе той припомнилось. Не вышло у Катьки счастья с тем женихом, да и с другими тоже. К Седому бегает. Да ты, Митя, ее, наверное, увидишь. Придет сегодня.

— Правда? — обрадовался Митя. — Вот здорово! Интересно будет на нее взглянуть. Знать, изменилась?

— Есть немного, время-то прошло. Только другая она теперь, и злость в ней появилась.

— Арнольдыч! — всплеснул руками Митя. — Это ты говоришь? Все шутил да шутил, вокруг себя ничего не замечал, а теперь…

— Другие времена, Митя, другие слова. Да и люди здорово изменились.

Они еще немного поговорили, и Арнольдыч ушел в маленькую комнату, оставив Митю одного. Тот сидел задумавшись, пытаясь отогнать от себя назойливые воспоминания, которые мешали ему сосредоточиться. В самом деле, мог ли он подумать, что за один лишь год станет совершенно другим человеком. «Судьба кинула меня к цыганам, они спасли меня. А может, прав Седой и надо было пойти с повинной? Нет, я не выдержу, я задохнусь в тюрьме, это — не мое. Пусть все остается как есть. Только что подумают цыгане, что скажет Тари, когда узнает, что я исчез?»

Усталость брала свое, и глаза у Мити стали слипаться. Он попытался бороться с этим, но веки сомкнулись. К Мите пришел сон…

Идет он по большому длинному коридору и хочется Мите поскорее выйти отсюда, но конца все нет и нет, и кажется Мите, что так и будет он идти всю свою жизнь. Наконец он замечает какую-то фигуру, которая движется перед ним на расстоянии пяти-шести метров. Митя начинает вглядываться и узнает ту, которую он так любил…

— Нет, — кричит Митя, — не может быть! Ты же мертва, тебя нет, откуда ты здесь взялась?

Но женщина не отвечает, и действие сна перемещается в тот злополучный вечер, когда он вернулся домой раньше обычного.

«Ведь не хотел я тогда домой идти, что-то подсказывало мне, чтобы я задержался. Хотел выпить пива с ребятами. Все было бы хорошо, я бы вернулся и уже не увидел всего этого…» Но вместе с тем Митя понимал, что жизнь предопределена и если уж так случилось, то ничего иного просто и быть не могло.

«Ну хорошо, — продолжал рассуждать Митя, — я бы не узнал в этот раз, но когда-нибудь это все равно вышло бы на свет. Значит, рано или поздно я бы все равно с ней покончил!»

Тогда он тяжело поднимался по лестнице. Лифт, как нарочно, не работал. Он держался за перила, часто останавливался, чтобы передохнуть, и снова медленно продвигался к развязке. На своем этаже Митя остановился, помедлил немного, поискал в кармане ключи, достал их и тихо открыл дверь.

В первой комнате, где под лампой с китайским абажуром обычно отдыхал Митя, никого не было.

Внимание его привлекли какие-то звуки, доносящиеся как будто издалека. Даже сейчас Митя не мог с уверенностью сказать, что это было, а тогда он вообще не придал этому значения. Да мало ли что могло быть? Дом всегда был наполнен какими-то таинственными шумами. Иногда казалось, что в их квартире самым непонятным образом живут еще какие-то существа. Они, эти существа, постоянно вмешивались в Митину жизнь. Так, порой самым непонятным образом исчезали вещи. Еще недавно лежащие на каком-то определенном месте, они вдруг словно бы испарялись, а потом оказывались там, где и должны были находиться. «Чертовщина! — думал Митя, но ни с кем этим не делился, понимая, что его просто поднимут на смех. — Что-то такое есть, чего мы еще не знаем!»

Но те звуки, которые услышал Митя, были совсем другими. В них не было ничего таинственного. Это были звуки животной страсти. Изнемогая в своей любовной истоме, стонала женщина и упоенно кричал мужчина. Эти голоса Митя выделил бы из сотен тысяч других. Это были голоса его жены и его друга. Ошеломленный, он сначала решил, что все это только послышалось. Но звуки повторились. И тогда осторожно, крадучись, словно вор (это в собственном-то доме!), Митя прошел к двери во вторую комнату. Она была немного приоткрыта. То, что Митя увидел, настолько его потрясло, что в первую минуту он просто оцепенел.

Женщина, которую он любил, его жена, извивалась в объятиях другого мужчины, его друга, человека, которому он верил как самому себе. Они словно забыли об опасности (ведь знали, что Митя может прийти) и предавались страсти на той самой постели, где он, Митя, всегда любил эту женщину.

Сначала Митя, потрясенный случившимся, хотел уйти, но душевная боль словно бы приковала его к порогу. Он стоял и смотрел, как обнаженные тела мужчины и женщины, словно гибкие ящерицы, извиваются на постели. Сколько это продолжалось, Митя не помнил, но неожиданно боль отпустила его, и он издал звук, похожий на стон. Женщина отреагировала первой. Она, будто проснувшись, мгновенно откатилась в сторону и упала на пол.

— Митя! — вскрикнула она. — Митя!.. Я… мы…

Мужчина схватил одеяло и, зарывшись в него, бормотал:

— Пойми, Митя, пойми, я не виноват, это все она…

Митя молчал. Потом он повернулся и вышел в коридор. Почти бессознательно прошел на кухню и достал нож, который сам же недавно наточил (это она его просила). Вернулся в комнату. Женщина торопливо одевалась, натягивая на себя кофту. Митя подошел к ней вплотную и, не говоря ни слова, ударил ножом. Удар был точным. Она упала как подкошенная, не издав ни стона. Мужчина, уже одетый, держал в руках неизвестно откуда взявшийся железный штырь.

— Да пойми ты, Митя, это она меня затащила… — кричал он, будто сумасшедший.

«Друг» не успел договорить: второй удар Мити был таким же точным, как и первый. Простонав, мужчина свалился. Митя спокойно огляделся. Перед ним лежали два трупа, которые еще совсем недавно были близкими ему людьми. И тогда Митя закричал — дико, как раненое животное:

— Нет, этого не может быть!..

И проснулся. Над ним склонилась женщина. Митя испуганно отшатнулся.

— Ты мертва, тебя нет, уходи!

— Испугался? — проговорила женщина. — Что-то приснилось? Это я, Катя.

Это была дочь Арнольдыча.

Глава 5

Седой

Седой был недоволен. И совсем не потому, что ему не с кем было поделиться своими душевными тревогами, хотя и это для него кое-что значило. Просто то, что он задумал, воплощалось в жизнь слишком медленно, какие-то посторонние силы вмешивались в его планы, заставляли отвлекаться, тщательно обдумывать каждый шаг.

Этот пацан, этот «кожаный молокосос», понадобился ему для того, чтобы сделать большое дело. Но Валерку следовало подготовить, иначе он засыплется, а с ним вместе полетит и голова Седого, — этого на старости лет он допустить не мог. И не то чтобы большие деньги нужны были Седому, хотя и это не помешало бы, просто злость на все окружающее с каждым днем становилась у него все сильнее и сильнее. А тут еще и Митя появился. Это совсем не входило в планы Седого, так же, как и разборки с цыганами. «Что-то я расслабился, — подумал Седой, — такого со мной прежде не бывало, даже когда Жиган указывал мне, что делать и как поступить. В глубине души я всегда восставал против Жигана, хоть он и был неплохим вожаком. Но я молчал, терпел, ожидая минуты, когда встану на его место. А когда Жигану намотали большой срок и он исчез, все блатные в округе спокойно восприняли то, что я встал вместо него….»

Седой вышел из подворотни и пошел по Якиманке. Улица была пустынной. Но машины, целое царство машин, беспокойно мчались куда-то, создавая впечатление, что город принадлежит только им. Эти железные коробки напоминали Седому чудовищ с тупыми рылами. Такое засилье техники и раньше раздражало Седого, а сейчас, когда настроение было паршивым и дела не очень-то складывались, машины вызывали в нем прямо-таки ненависть. И это была именно ненависть, а не зависть к тем, кто сидел за рулем. Седой нырнул в переход, ведущий к гастроному, и увидел пьяную бабу, полусидевшую-полулежавшую в окружении бездомных собак. Баба безразлично качалась и что-то вполголоса напевала. Можно было разобрать только одно слово «подайте». Рядом лежала старая рваная кепка и несколько смятых сторублевок. Пройдя еще несколько шагов, Седой увидел старого аккордеониста, наигрывающего «Бессаме муча». У Седого на секунду сжалось сердце, но он лишь ускорил шаг. Уже выходя из перехода, Седой столкнулся с парнем в темных очках, от которого разило перегаром.

— Слышь, дед, где здесь можно?.. — Парень на секунду замялся, потом матерно выругался.

— Пошел, — в сердцах сказал Седой и отодвинул парня в сторону, но тот не отлипал.

— Дед, я тебе сейчас рога сломаю! — пообещал парень, но тотчас забыл об этом, рванувшись куда-то в сторону.

Настроение было испорчено. Сначала Седой хотел немного проучить сопляка, но потом передумал. Возле сигаретного киоска болтался Валерка с друзьями. Седой поманил его пальцем.

— Поди-ка сюда!

Валерка подбежал.

— Проучи того, в темных очках, — коротко бросил Седой.

Валерка кивнул и побежал за парнем. Через минуту раздались крики и вой. Седой бросил взгляд туда, где, как он предполагал, завязалась драка. Все было скучно и однообразно. Четверо ребят, во главе с Валеркой, избивали пьяного.

— Вот собаки, — выругался Седой, — никогда один на один не выходят, обязательно в стае.

Валерка подошел к Седому и неторопливо подал ему бумажник.

— Возьми, там баксы, я смотрел.

— Оставь их себе, — сказал Седой, — а ко мне вечером загляни, поговорить надо.

Валерка кивнул.

— Один приходи! — подчеркнул Седой и, не прощаясь, двинулся дальше.

Якиманку было не узнать. Улица его детства совершенно преобразилась. Высились здания, мелькали чугунные ограды, давно сменившие деревянные заборы вокруг старых двухэтажных строений. Парадно сверкал «Президент-отель». Рядом с ним темнела громада жилого дома, построенного для особо привилегированных господ. Миновав «Салон для новобрачных», Седой зашел в маленькую кофейню. Невысокий армянин с улыбкой кивнул ему и налил чашку кофе. Седой устроился за столиком и задумался. Ему надо было принять важное решение. Сегодня он должен сообщить Валерке, что они пойдут на дело. Как отреагирует парень? Ведь он еще новичок. А может, бросить все это и не связываться? Что ему, мало забот на старости лет? Нет, со дна души снова поднялась злость, и Седой легонько стукнул кулаком по столу. Надо это сделать, надо показать новоявленным хозяевам жизни, что они — всего лишь мелочевка, и их машины и офисы гроша ломаного не стоят.

Где-то внутри, на самом дне души, возникло особое «десятое» чувство, которое заменяло Седому интуицию и не раз спасало ему жизнь. Оно подсказывало, что где-то допущена ошибка. Но Седой отбросил от себя сомнения и весь напружинился, собрался в комок. Попивая кофе небольшими глотками и затягиваясь сигаретным дымом, он вновь думал о прошлом.

— Седой! — услышал он вкрадчивый голос. — Седой, ты?!

— Батюшки! — От неожиданности и испуга Седой даже подскочил. Медленно и как-то боком к нему приближался Гурано, его давнишний друг по «зоне», его старый и закадычный кореш Гурано-цыган.

— Боже мой! Вот это встреча!

Еще пару минут Седой не мог прийти в себя от изумления. Наконец он привстал и обнял цыгана.

— Чудеса! — почти выкрикнул Седой. — Чудеса, да и только!

— Год такой! — ответствовал Гурано. — Год чудес. Я прямо с поезда отправился тебя искать. Ничего узнать не могу. Все чужое здесь!

— Много годков минуло, — сказал Седой. — Да и событий тоже. Что же к своим не подался?

— Какие свои, брат?! — с горечью ответил Гурано. — Где они, свои-то? Родни не осталось, волк я, брожу один. Не думал, что так быстро тебя найду. Что поделываешь?

— Ты присядь, Гурано, присядь.

Седой поспешил к стойке и, сделав заказ, почти тотчас вернулся обратно. Гурано был как раз тем человеком, на которого можно было положиться, и Седому, обычно замкнутому и неразговорчивому, вдруг захотелось выложить ему все, что накипело на душе…

— Понимаешь, Гурано, лежал я в норе, ничего не хотел, ничего мне не было нужно. Так жизнь и катилась, день за днем. И вот вышел как-то на улицу, огляделся, и до того мне тошно стало, что захотелось вмешаться…

Гурано рассмеялся, глядя на приятеля преданными, все понимающими глазами.

— Ты всегда был бойким, Седой.

— Молодость, молодость! Прошла она, как ветром сдунуло.

— Один живешь? — внимательно взглянул на него Гурано.

— Есть у меня женщина, заботится.

— Понятно…

— Скучно мне, Гурано, душа рвется из груди, чего-то требует.

— Никак что задумал, Седой?

— Есть наметки. Пойдешь со мной?

— Хоть бы отдышаться дал, — засмеялся Гурано, — с поезда я…

— Некогда. Сегодня ночью и пойдем.

— Да говори же толком, что темнишь?

Гурано видел, что Седой напряжен до предела. Он всегда был таким, когда готовился к чему-то важному.

— Одни пойдем?

— Нет, еще будут люди.

— Кто? — поинтересовался Гурано.

— Так, на подхвате, — безразлично ответил Седой, — подать, поднести.

Гурано сделал паузу, потом еще раз взглянул на Седого и вдруг спросил:

— Седой, а что ты с цыганами не поделил?

— Зачем молчал, — тихо сказал Седой, — будто я не понял сразу, что ты уже все знаешь?

— На вокзале цыгане сказали, что ищут одного блатного, счет у них к нему есть, большой счет. Сердце мне сразу подсказало, что это можешь быть только ты. Что случилось-то?

— Отмазал парня одного, а меня к стене приперли. Пришлось нож достать.

— Серьезное дело, — вздохнул Гурано. — Ищут они тебя, но ты не бойся, я тебе помогу.

— Спасибо, — благодарно взглянул на него Седой.

— А кому же мне помочь, как не тебе, ты же мой старый кореш?!

— Запуталось все. Митю помнишь?

— А, это симпатичный такой, дружок твой? Помню. Живой он?

— Да ты что, Гурано, не узнаю тебя. Вроде бы что-то знаешь, а на самом деле — ничего или притворяешься? Митя теперь с цыганами шастает. И мокрое дело у него на плечах висит. В розыске он.

— Да что ты? — Гурано привстал. — Этого я не знал. Не сказали мне «ромашки».

— Бабу он свою поймал с другим. Со своим другом. И — пришил обоих. А потом цыгане его спрятали. Вот он с ними и обретается.

— Смотри-ка, приняли они его к себе, — удивился Гурано.

— Все перепуталось, Гурано. Хочу сегодня фирму одну пощупать, тут неподалеку. Как, согласен?

— Сходим. Только потом надо будет с цыганами договориться. Кровь Бамбая они тебе не простят.

— Не хотел я его убивать, Гурано. Он сам на нож нарвался. Я хотел дело миром решить.

— Да, Бамбай — заноза, смерти искал, всегда на рожон лез.

— Вот и помоги мне, Гурано.

— Я поговорю с бароном, — сказал Гурано. — Только он может решить эту проблему. А Митя что тебе говорит?

— Виделся я с ним. Просит, чтобы я из города уехал, скрылся.

— Это не дело, цыгане везде найдут.

Седой понимающе кивнул.

— Они и к Мите какой-то счет имеют. Там блатные, молодняк, еще двоих пацанов цыганских уложили. Такая каша варится! За это Мите придется ответить. Не уберег.

— Так это не твои цыганских пацанов убили?

— Нет, зачем мне они? — Седой отвернулся. — Пойдем, Гурано, ко мне, посидим, потолкуем о деле.

И они отправились к Седому…

Темнота кружилась над городом, как зловещая птица. Иногда она взмывала вверх, появлялись звезды, и тогда чуть светлело. Но чаще тьма опускалась на дома, и все подергивалось густой пеленой. Город давно уже вымер, люди боялись появляться на улицах. Все чаще и чаще по вечерам в окна обывателей врывались звуки автоматных очередей и призывы о помощи. Люди испуганно прислушивались, и малейшие шорохи, доносящиеся из-за массивных железных дверей, заставляли их вздрагивать. Словно какая-то бесовская сила царствовала над мегаполисом, и он подчинялся ей, жил по ее законам.

Седой суетился вокруг стола, плотно заставленного различными угощениями и выпивкой. Радушный хозяин, он то и дело подливал в рюмки, подкладывал в тарелки, ежеминутно осведомляясь:

— Может, еще чего, а?

Арнольдыч и Гурано сидели молча и сосредоточенно работали вилками.

— Как вельмож принимаешь, Седой, — радовался Арнольдыч.

— Да ладно тебе, Арнольдыч, такие люди, как же иначе?

— А где же дочка моя, Катерина? Куда ты ее отослал?

— Мужские дела — мужские разговоры. Разве нужна при этом женщина? — посмеивался Седой.

— Так он с твоей дочкой живет? — спросил Гурано.

— Любовь! — подтвердил Арнольдыч. — Никогда не угадаешь, кто где встретится. Давно сошлись они и вроде бы ладят.

— К подруге поехала, — сказал Седой. — Да, кстати, Арнольдыч, Митя-то все у тебя или ушел?

— В разладе он с самим собой и покоя не знает.

— Не будет ему покоя, — покачал головой Седой, — пока все дела не утрясутся. Вы вот что, ребята, — засмеялся хозяин, — ешьте, пейте, ни о чем плохом не думайте, а я обо всем позабочусь.

— Никак дело какое задумал, Седой? — спросил Арнольдыч, — и я тебе понадобился?

— Ты мне всегда нужен, — усмехнулся Седой. — И ты, и Гурано. Разве кто есть лучше вас?

— Так ты мне не ответил, — повторил Арнольдыч, — дело-то какое у тебя?

— И ты мне не ответил, — сказал Седой, — Митя у тебя все еще?

— Ушел Митя, а куда — не знаю, не сказал он мне ничего.

— К цыганам он поехал, я уверен, — сказал Седой. — Добегается. Пришьют они его.

— Никто его не тронет, — вмешался Гурано, — пока барон слова не скажет. А ты, Седой, рассказывай… Что задумал?

— Есть тут одна контора, богатая, приглядывался я к ней. Можно взять.

— А я зачем тебе? — сказал Арнольдыч.

— Во дает, — рассмеялся Седой, — кто же, кроме тебя, ее откроет? Эти, сегодняшние, такие замки повыдумывали, что сам черт ногу сломит. А ты у нас специалист, профессионал высокого класса. Не позабыл мастерство-то?

— Чего там у них? — спросил Гурано. — Валюта?

— Думаю, что так, — ответил Седой.

— Тогда никого лишних с собой не бери, втроем управимся.

— Хотел я одного паренька прихватить, заместо носильщика. Мало ли что таскать придется?

— Мудришь, Седой, что-то задумал, — прищурился Арнольдыч. — Говори.

— Ей-Богу, старик, ты меня достал, — отозвался Седой. — Может, аппаратуру возьмем дорогую или еще что?

— Ладно, — кивнул Гурано, — парень надежный?

— Необстрелянный, — сказал Седой. — Глянем в деле.

— Что-то я в первый раз вижу, — заметил Арнольдыч, — чтобы после выпивки на дело ходили.

— Да вы и пили-то всего ничего, — усмехнулся Седой.

— Завтра ночью пойдем. На свежую голову, — отрезал Арнольдыч.

— Согласен, не шебуршись. — Седой снова наполнил стаканы и выпил первым.

В дверь постучали.

— Кто? — тихо спросил Арнольдыч.

— Седой дома?

— Это Валера, — пояснил Седой и крикнул: — Заходи, открыто!

Дверь распахнулась. Вошел Валера и, оглядев всех присутствующих, поприветствовал их коротким «здрасьте!»

— Садись, пацан! — кивнул Арнольдыч, пододвигая ему стул.

— Крестник мой, — сказал Седой. — Выпьешь?

— Немного, — ответил Валера и прошел к столу.

— Ты — парень здоровый, заметил Гурано, — небось, спортом занимаешься?

— Не занимаюсь, — ответил Валера, удивленно оглядывая пожилого цыгана. — Откуда он здесь взялся?

— Не бойся, — сказал Седой, — это свой. Ты, парень, завтра ночью свободен или нет? Хочу тебя с собой на прогулку взять.

Валера побледнел. Глаза его сузились, в них появился едва заметный испуг.

— На какую такую прогулку?

— Или не веришь мне? Тут неподалеку. Навестим друзей-приятелей, погуляем. Пойдешь? Бабки будут, большие бабки. Все долги сразу заплатишь.

— Пойду, — согласился Валера, — с тобой, Седой, я пойду.

Ворот рубашки у парня был распахнут — на груди мелькнул золотой крестик. Арнольдыч удивленно покачал головой и перевел глаза на Седого, у которого был такой же золотой крестик. Потом Арнольдыч почему-то тронул себя рукой за шею, нащупал цепочку и крест на ней и удовлетворенно выдохнул:

— Смотри-ка, ну, дела, все с крестами!

— Православные, — ответил Седой.

— А ты, Гурано, тоже с крестом?

— Верую, — ответил тот.

— Эх, — вздохнул Седой, — слаба вера наша, грехов много, а вера слаба. Для меня крест как защита. Христос спас разбойника, крест его защитил.

— А толпа продала Христа, — вмешался Арнольдыч.

— Толпе разбойник ближе, чем праведник, — уточнил Седой. — Это на Руси всегда было.

Поговорив еще немного, они разошлись, а когда Седой остался один, раздался телефонный звонок и взволнованный голос Мити сообщил: «Еду к тебе, поговорить надо…»

Митя приехал часа в два ночи. Диковинная это была ночь. Седой лежал на тахте, закинув руки за голову и смотрел в окно. Огромный шар луны — полнолуние — сверкал на небе и холодным светом слепил глаза. Деревья, только-только начинающие зеленеть, стояли не шелохнувшись. Не было ни малейшего ветерка.

И такая пустынная тишина стояла в округе, тишина, не прерываемая ни единым звуком, словно вымер город или все его жители внезапно переехали на другое место. Седой вспоминал годы, когда по ночам за окнами раздавались звуки гитары или гармошки и голоса гуляющих. Тогда люди не боялись города и спокойно бродили по ночам, сидели на пустынных скверах, наслаждались видами ночной Москвы…

Митя вошел в квартиру — дверь была не заперта — и присел на краешек тахты, туда, где лежал Седой.

— Как-то странно мы расстались, — начал он, — говорили-говорили, а толку никакого. У меня такое впечатление, что чужими мы стали. А ведь я всегда любил тебя, Седой. — И он посмотрел ему прямо в глаза.

Седой принял его слова на удивление спокойно.

— Что я, женщина, Митя, чтобы меня любить?

Митя рассмеялся.

— Ладно, хватит тебе, ты понимаешь, о чем я говорю. Я имею в виду привязанность к человеку, с которым в жизни связано очень много. Эта нить из детства тянется, и не хотелось бы ее обрывать.

Седой охотно включился в такой непривычный для него разговор о любви.

— Да, Митя, ты прав, любви мне всегда не хватало. Не было этой самой проклятущей любви. Не знал я ее ни от родителей, ни от женщины. Отец с матерью любили друг друга, и ни до чего другого им дела не было. А я им только мешал. Вишь ты, сын, а мешал! Никто бы не поверил, но это так. И семья была нормальная, не ссорились отец с матерью никогда, а вот я был не нужен. А когда меня первый раз взяли и запрятали за решетку, они, по-моему, даже вздохнули с облегчением!..

— Ты придумываешь, — сказал Митя, — такого не бывает, сын все-таки…

— Бывает, Митя, бывает, — не согласился Седой, — в жизни все может быть. А женщины, с которыми я спал, тоже были случайными, вплоть до этой Катьки, Арнольдыча дочки, которая сейчас со мной валандается. Чужая она, шалава. И хотя, конечно, за домом приглядывает, но все время норовит на сторону сбежать. Она и раньше-то по мужикам шастала.

— Зачем же ты с ней? — спросил Митя.

— Сам не знаю, так, случайно. Хотел зарезать ее как-то, а потом рукой махнул, пропади оно все пропадом. Жить мало осталось, чего волноваться из-за пустяков. Если ей неймется, пусть гуляет. Дурная она, Бог ее накажет. В церковь бегает, свечи ставит, а потом опять грешит, скучно ей.

Митя вздохнул.

— Я тебе так скажу, Седой, чувствую я шкурой, задумал ты что-то, дело какое-то у тебя созрело. Не знаю, отчего ты со «дна» поднялся, не могу этого понять, но, кажется, ты под пулю хочешь попасть, пискнуть хочешь — нет в тебе былой жажды жизни, исчезла она.

— Смотри-ка, пророк, — усмехнулся Седой, — скучать я — не скучаю, но душа изболелась. Вижу не людей вокруг, а одиноких волков. Ходят и каждый пытается что-то ухватить. Озверели. Раньше-то кого ненавидели? Кто — армян, кто — евреев, кто — чеченцев, а сейчас один другого, и всё! Один другого, — повторил Седой. — Вот оно как, Митя!

— Не нужно тебе никаких дел, Седой, — упорствовал Митя, — давай вместе уедем. С тобой я поеду куда скажешь. Поживем пару лет, успокоимся. А потом, Бог даст, и назад вернемся.

— Нет, Митя, я уже думал об этом. Не поеду. Схожу на это проклятое дело, возьму бабок, а там посмотрим, тогда, может, и решусь уехать.

— Ну ладно, как хочешь. Я сказал — ты выслушал!

Митя еще раз пристально взглянул на Седого. А тот лежал, совершенно безразличный ко всему.

— Глянь, луна-то какая, Митя! Полнолуние. И — холод. Деревья цвести начинают. А ведь — осень! Чудно!..

К подъезду подошли неслышно. Впереди шел Седой, за ним Валерка, потом Гурано и Арнольдыч. Поднялись на второй этаж и остановились перед массивной железной дверью. Что их ждало за этой дверью — никто сказать не мог. Может, пуля охранников, а может, большие деньги? Какая удача выпадет в эту ночь?

— Давай, Арнольдыч, — сказал Седой еле слышно, — твоя очередь.

Арнольдыч осторожно приблизился к железной двери.

— Отойдите немного, ребята, — тихонько шепнул он, — я покумекаю.

Он достал из холщовой сумки, висевшей на плече, какие-то инструменты и любовно похлопал дверь по железному боку.

— Ну, милая, здравствуй, — сказал старик и начал колдовать над отмычками.

Они и не заметили, сколько прошло времени, хотя и явно волновались, особенно Седой, — ведь Арнольдыч давно уже такими делами не занимался, отвык. Но старик не подкачал. И дверь наконец открылась.

Происшествия начались тут же, за дверью. Едва Валерка, опередив Седого, попытался проскочить внутрь, как наткнулся на пистолет охранника, видно давно уже заметившего неладное и успевшего приготовиться к «встрече».

— Давайте-ка, ребятки, к стене! — приказал охранник. — И без баловства.

— Шухер, Седой, — крикнул Валерка и ничком упал на пол. И тут же без единого крика и охранник упал, сраженный ножом Седого. Арнольдыч огляделся по сторонам. Кругом стояли какие-то незнакомые ему предметы, отчасти напоминавшие телевизоры.

— Чего глазеешь? — крикнул ему Седой. — Компьютеры это, мы их тоже возьмем. Давай, Гypано, начинай таскать в машину.

И Гурано принялся за работу, а Седой, Арнольдыч и Валерка, виновато поглядывающий на Седого, прошли в следующую комнату.

— Пойду сейф посмотрю, — сказал Арнольдыч.

— Лады, — кивнул Седой. — А ты, Валера, глянь, есть кто еще? Да аккуратно, беды не накличь. В случае чего, знак подашь. Иди.

Валера начал обходить помещения. В первых двух комнатах никого не было. Валялись какие-то папки с бумагами, пустые бутылки и бумажные стаканчики. «Не только работают, — подумал Валера, — но и гужуются». На одном из столов он заметил забытую кем-то десятидолларовую банкноту, схватил ее и сунул в карман. «Неплохое начало» — решил он, выходя из комнаты и направляясь в следующее помещение. Здесь его ждал сюрприз.

На разобранной тахте лежали двое, укрытые одной простыней. Они не спали и, привлеченные шагами в коридоре, испуганно смотрели на Валеру. От неожиданности парень на мгновение замер, потом выскочил из комнаты и закричал:

— Седой, Седой, там люди!

— Чего шумишь? — рявкнул вбежавший в комнату Седой. — Какие еще люди?

Он коротко взглянул на лежащих и сказал:

— Чтобы тихо мне, а не то порешу. — И достал из кармана пистолет.

Валерка попятился к двери.

— Не убивай их, Седой, не убивай!

— Молчи, — ответил ему, Седой, — они, нас видели. — И он протянул пистолет, Валерке. — Пореши их!

— Нет, нет, — закричал Валерка.

— Цыц, щенок, — отрезал Седой. — Давай, а не то я тебя прикончу.

Трясущимися руками Валерка взял пистолет и стал медленно поднимать его, направляя на мужчину.

— Ладно, — неожиданно сказал Седой, — пусть живут! — И он забрал пистолет у Валерки. — Но смотрите, пикните, конец вам!

У самых дверей Седой остановился и коротко бросил Валерке:

— Пригляди за ними. В случае чего, кликнешь!

Мужчина попытался было откинуть простыню и встать.

— Не рыпайся, — приказал Валерка и перевел взгляд на девчонку. Ей было лет двадцать, не больше.

— Ты откуда здесь взялась? — спросил Валерка. — С улицы привел?

— Секретарша она, — ответил за перепуганную девушку мужчина.

— Гадина, — в сердцах сказал Валерка, — заставил, что ли, с собой улечься?

— Нет, нет, — закричала девушка.

— Не защищай его.

— Она здесь работает, — повторил мужчина.

Он, по-видимому, уже совсем пришел в себя и искоса посматривал на Валерку, определяя, сможет ли с ним справиться.

— И не пытайся, — сказал Валерка, — прибью сразу.

Мужчина не ответил. В комнату заглянул Гурано. Он уже отнес все, что можно, в машину и теперь шарил по этажу, заглядывая буквально во все углы.

— Что тут у тебя? — спросил он у Валерки.

— Да вот, — ответил Валерка, — эти двое на тахте валялись.

— Ишь ты, — ответил Гурано, — после работы остались. А что Седой? Они же нас заметут, видели.

— Не велел трогать.

Гурано подошел к мужчине и ребром ладони ударил его по шее. Удар был жесткий, мужчина скривился отболи.

— Не трогай его, — закричала девушка, — не надо.

— А ты помолчи, шлюха, — сказал Гурано. — Он тебе в отцы годится. Улеглась, зараза! Заплатил, что ли?

Девушка не, ответила. Внимание всех привлекли какие-то звуки, доносящиеся из коридора. То ли стон, то ли призыв. Валерка выбежал из комнаты. Охранник был еще жив. Истекая кровью, он полз по коридору, а неподалеку стоял Седой и, наклонившись над ним, что-то обдумывал.

— Поди-ка сюда, — приказал Седой Валерке и протянул ему пистолет.

— Добей!

— Нет, Седой, нет, — отступал от него Валерка, — не могу.

— Добей, — еще раз приказал Седой, — он сдаст нас. Не видишь, что ли, у него глаза злобные.

Дрожащими руками Валерка взял пистолет.

— Ну, быстро, — поторопил Седой.

Раздался выстрел, и охранник беспомощно ткнулся головой в пол.

— Это другое дело. Зови Гурано, уходим.

То, что произошло дальше, не умещалось ни в какие планы. Из комнаты, где находились охраняемые Гурано мужчина и девушка, вдруг выскочил мужчина, кинулся на Седого и в считанные мгновения выбил у него пистолет. Мужчина был высокого роста и, по-видимому, очень силен. Завязалась драка. Валерка бросился на помощь Седому, они с большим трудом повалили мужчину на пол, связали его и бросили в угол.

— Вот гнида, — пробормотал Седой, задыхаясь от ярости. — А где же Гурано?

«Девку, наверное, охраняет», — подумал Валерка, но заглянув в комнату, просто обалдел от увиденного. Гурано занимался с девушкой любовью. Оба тяжело дышали и даже сопели. Валерка расхохотался.

— Ну и нашел ты время, — сказал он.

— Она сама захотела, — ответил ему цыган. — Сказала: «Отпусти его, и я тебе отдамся!»

— Сука, — коротко бросил Валерка и, подойдя к девице, в упор выстрелил.

— Пошли отсюда, — сказал Валерка Гурано, — больше нам тут делать нечего.

Через десять минут «уазик», за рулем которого сидел Арнольдыч, уже мчался на окраину Москвы. А еще через полчаса все были на даче знакомого барыги, где и сгрузили все барахло. Упрятав машину в сарай, все подошли к Седому.

— Завтра разъедемся по домам, — сказал он, — а сейчас всем спать.

И все разбрелись по комнатам. С Седым остался только Арнольдыч.

— Богатая добыча, — сказал он.

— Сколько там было? — спросил Седой.

— Тысяч тридцать баксов, не меньше, — ответил ему Арнольдыч.

— Ладно, потом разберемся.

— Ты, Седой, за малым присмотри, новичок он, слишком дергается, как бы чего не случилось?!

— Не случится, — уверенно сказал Седой.

— Чего это он хохотал там, в комнате? — поинтересовался Арнольдыч.

— Да, чепуха. Это Гурано номер выкинул. К девице в такую минуту улегся.

— Вот гад, — возмутился Арнольдыч, — мог всех нас завалить.

— Я с ним потом поговорю, — ответил Седой.

И они разошлись…

В комнате толпились цыгане. У окна стоял Тари и, не обращая внимания на суматоху за своей спиной, смотрел на зеленеющие деревья. Ему было, о чем подумать. Митя куда-то пропал, и теперь ему, Тари, придется отвечать и за это. Так и должно быть, он должен ответить перед своими братьями за все, что случилось. Пролилась кровь, цыганская кровь, и теперь вступает в силу закон мщения. А те, кто будут мстить, не пощадят никого. Они зададут вопрос: «Кто отправил цыган на смерть? Кто велел им поступить так, а не иначе?» И они узнают, что ребят послал Митя. Но он не цыган по крови, и месть от этого будет еще страшней. Тари уже успел привязаться к Мите, понимал его и даже симпатизировал ему. «В чем виноват Митя? Он послал цыган посмотреть место, где мог быть человек, который убил Бамбая. Только посмотреть. Он не хотел смерти цыганских парней. Тогда почему он исчез? Испугался? Или сбежал? Нет, на него это не похоже. Какая-то тайна кроется за этим. И надо узнать эту тайну, чтобы не было больше напрасной крови».

Тари отвлекся. Интуитивно он почувствовал, что сзади что-то происходит. Он отскочил в сторону, и нож пролетел мимо.

Цыгана, метнувшего нож, уже крепко держали за руки.

— Сдурел, морэ! — крикнул кто-то из цыган. — При чем здесь Тари?

— Пустите меня, я его прикончу, — кричал, вырываясь из рук державших его, цыган, молодой ром. — Ему что Савва сказал? Чтобы он присматривал за чужаком. А он забыл эти слова, и пришла к нам беда.

— Вернется гаджё, вот увидишь, вернется, — сказал второй цыган. — Куда ему деваться? Его милиция ищет.

— А может, его повязали? — предположил кто-то.

— Может, и так, — тихо ответил Тари, — но мне кажется, ромалэ, что за этим что-то есть. Есть какая-то связь между убийством Бамбая и тем, что исчез Митя.

Он хотел было продолжить, но просто остолбенел от удивления: в дверях появился Митя. Он был спокоен.

— Я же говорил! — вымолвил Тари.

Все повернулись к дверям и тоже на мгновение оцепенели. Молодой цыган, наконец-то вырвавшийся из рук сдерживавших его товарищей, кинулся к двери, но Митя достал пистолет и неторопливо растягивая слова, произнес:

— Угомонись, не заставляй меня сделать непоправимое. Я не виновен в смерти твоего брата. Его убил Седой.

— Кто этот Седой? — закричал цыган. — Почему он живет до сих пор?

— Я вернулся для того, чтобы решить эту проблему, — сказал Митя, — она непроста. Седого надо отыскать!

— Он что-то недоговаривает, ромалэ, — крикнул цыган. — Надо его перед крисом поставить. Цыганский суд ему быстро мозги вправит.

Митя размахнулся и изо всей силы ударил молодого цыгана, так, что тот отлетел в угол.

— Щенок, — крикнул Митя, — всё и так запуталось, а ты еще базар устраиваешь. И без тебя тошно. Седой — крепкий орешек. У него банда, и в ней опытные профессионалы. А еще я узнал от блатных, что сегодня ночью был налет на одну фирму. Седой поработал. И там мертвяков много. Если Седой идет на мокрое, значит, он озлоблен.

Тари похолодел. Как же это он раньше не догадался? Только сейчас, когда Митя произнес эти слова, Тари понял, что он хорошо знает Седого. И шумом, и криком здесь не поможешь, надо дождаться, когда все успокоится, и спокойно поговорить с Митей.

— Ромалэ, — сказал Тари, — этот человек не нашей крови, но мы оказали ему приют и спасли от смерти. Он не обманет нас. И он найдет Седого и сделает все, что будет надо. Расходитесь, ромалэ, все будет как надо.

Митя кивнул Тари в знак согласия и устало прошел к столу. Он помолчал немного и тихо добавил:

— И еще хочу я сказать вам, ромалэ: с Седым вместе был Гурано, ваш брат по крови. Знаете вы, кто такой Гурано? Они с Седым вместе сидели. Они как братья. И Гурано не отдаст Седого.

— Крису отдаст, — снова выкрикнул молодой цыган. — К барону ехать надо.

— Без тебя разберемся, что надо делать, — сказал Тари.

Молодой цыган несколько поутих, стал мрачным и, направляясь к выходу, сказал с угрозой:

— Гляди, морэ, — сплюнул он в сторону Тари, — чужака защищаешь. Это тебе так просто не обойдется.

Остановив взглядом Тари, попытавшегося было догнать молодого цыгана, Митя резко сказал:

— Идите, ромалэ, оставьте нас вдвоем с Тари, кое-что обсудить надо.

И все вышли, приняв слова Мити как должное. Тари подошел к Мите.

— Ну, морэ, говори, что хотел сказать?

— Вот что, парень, — начал Митя, — таиться мне от тебя нечего. Дело слишком серьезное. Сначала я хотел поговорить с Гурано сам, ведь он — цыган и должен знать, что рома против братьев своих не идут. Но там вот что: Седой когда-то спас ему жизнь. В зоне. Пришить его хотели, а Седой не дал. И теперь Гурано отдаст свою жизнь, но спасет Седого. Но самое главное, Тари, и ты обязан это знать: Седой — мой друг. В одном дворе мы росли, и я всегда был рядом с ним. Еще с самого детства. Правда, уголовными делами я не занимался, но был возле Седого, пока он на свободе гулял.

Тари вздохнул.

— Чувствовал я это. Все время казалось, что ты и раньше был знаком с Седым.

— Да, Тари, если бы он был чужим для меня, я бы давно взял его жизнь. А так — не могу. И отдать его вам не могу. Одно знаю точно: не хотел он крови Бамбая, сам ты знаешь, что за человек был Бамбай, все время нарывался, на рожон лез, оскорблял людей.

— Знаю, — согласился Тари. — Так что же нам делать?

— Виделся я с Седым, говорил с ним, но узел развязать не смог. Не идет он на уступки. У Бамбая нет родни, кроме брата. Мстить за него, конечно, будут, но не так, как за тех двух цыган, у которых семьи остались. Может, за Бамбая отступного взять? А тех, двоих, Седой не убивал, местные крутые пришили в баре.

— Точно знаешь? — спросил Тари.

— Да, все разузнал…

— Знаешь что, Митя, надо нам с тобой к барону съездить, поговорить с ним. Он-то уж наверняка скажет, как поступить.

— Я не против. И если барон скажет, что мне не надо больше жить, я тоже не буду возражать. Что моя жизнь? Одна горечь. Были у меня два самых близких человека, и оба предали, и обоих я убил. Иногда мне кажется, что лучше бы не было этого, пусть бы они жили.

— Нет, Митя, ты правильно поступил.

— Нет на земле существа, — продолжал Митя, — которое было бы уверено, что оно поступает правильно. Тот, кто не сомневается, тот — не человек. Нельзя его назвать человеком. Только не всегда люди могут отличить добро от зла. По-твоему, убить того, кто убил, необходимо. А если он убил, защищая свою жизнь? А если тот, кого он хотел убить, тоже защищал свою жизнь? Эта цепочка бесконечна. И не мы ее начали…

— Ладно, Митя, барон все решит, сегодня же уезжаем в табор.

— Так и будет, — ответил ему Митя…

Среди пораженного эгоизмом мира встречаются люди, которые в глубине души болезненно переживают за свои ошибки и уж тем более остро воспринимают собственную жестокость. К таким людям относился и Валерка. В любом своем поступке он пытался увидеть корни этой самой жестокости, не подозревая даже, что в его случае, как, впрочем, и во многих других, речь идет о болезни времени, присущей многим, хронической и неизлечимой болезни.

Множество людей мелькало перед ним, и всякий раз появлялась у него надежда на нормальное человеческое общение, но ее хватало ненадолго, все снова рассыпалось под ударами обстоятельств. И виноватых не было, все подчинялось случаю. А случай? Не был ли он лишним подтверждением отторжения от других, хаотичности связей и непрочности самой жизни?

«Я вступаю в новый контакт, — задумывался иногда Валерка, — я надеюсь найти в нем уверенность, значит, я должен потакать другому в его слабостях, приноравливаться к его привычкам за счет ущемления собственных, должен терпеливо переносить все то, что чуждо моей натуре. Иногда это ради меня самого, но чаще всего ради заполнения пустоты, вакуума времени».

Эти размышления сбивали его с толка, рождали сомнения и неуверенность в себе. Он искал и не находил того, что отвечало бы его душе. Валерка жил, как большинство людей, раз и навсегда заучивших то, что им надо делать. Ему как-то попалось на глаза изречение японского писателя Агутогавы Рюноскэ: «Самое главное, презирая нравы и обычаи своего времени, постараться не нарушать их». И памятуя об этом, Валерка был осторожен: он знал, что, если вступит в конфликт, это принесет ему ненужные волнения. И тем не менее душа его рвалась к конфликту.

Впрочем, он всегда руководствовался простым правилом: можно причинить боль слабому и уйти безнаказанно, но надо остерегаться сильного, потому что он способен причинить боль тебе.

Кто может упрекнуть его в незнании Божьих законов? Разве он виноват в этом? И нет того, кто был бы в этом виноват, потому что незнание — важнейшая характеристика только-только начинающего осознавать себя человечества…

Валерка вспомнил, как однажды Алина привела его в свою двухкомнатную квартиру — этакий стандартизированный современный «рай». Обставлена она была совершенно так же, как и другие ей подобные. Исключение составляла лишь необычная картина в гостиной. Это был рисунок, сделанный, по всей видимости, непрофессионалом: руки, исполненные глубокого смысла, вскинутые в мольбе и куда-то зовущие.

Валерка засмотрелся на рисунок, и Алина это заметила:

— Нравится?

— Да, я ощущаю зов.

— Что ты говоришь? — ехидно улыбнулась она и сразу же отвернулась.

После ужина и долгих разговоров она вызвалась проводить его.

— А кстати, — сказал он, — кто это нарисовал?

— Я.

— Балуешься?

— Так уж получилось. Единственный раз в жизни захотелось порисовать.

— Удалось, — сказал Валерка, и она обрадовалась. — Чистый он, — сказала она.

«Смеется, что-ли? — подумал Валерка. — Чистый? Как-то не вяжется с ее обликом».

— Что это значит «чистый»? — Спросил он.

— Я обожглась на чистоте, — ответила она ему…

За стеной спал ее отец. Его мерное похрапывание отсчитывало время. Косая тень шторы висела на стене.

— Хочешь еще кофе?

— Нет, я пойду, уже поздно. Зря мы вернулись обратно.

— Но ты же хотел выпить кофе.

— До свидания, я как-нибудь еще приду, с тобой интересно.

— Посиди, какой ты чудак! Устал, что ли?

— Устал. На душе неспокойно. Тебе это неинтересно.

— Да расскажи, я пойму, — сказала она.

— Знаешь, Алина, — ответил Валерка, — кажется, я здорово попался, руки в крови измарал.

Валерка сразу помрачнел. Он понял, что сказал лишнее, но было уже поздно. Алина тоже поняла, что случайно стала хранителем его тайны, а прочна или нет связывающая их ниточка, девушка пока не знала. И еще почувствовала она, что парень пожалел о своем признании, но Алина сделала вид, что не заметила этого. Женская интуиция подсказала ей, что, если Валерка не так поймет ее сейчас, она его потеряет…

Валерка посмотрел на нее изучающе.

— Ты что, не расслышала?

Наступила пауза. Каждый думал о своем.

— Ты не переживай, Валерка, — сказала Алина, — я все поняла. Если не хочешь — можешь мне не рассказывать о том, что случилось.

— В капкан я попал, — начал Валерка, — все из-за тех денег, что у цыган брал. Помнишь, я тебе говорил?

Алина кивнула. Валерка продолжал:

— Седой пошел меня отмазывать, ну и положил одного ихнего…

— Да знаю, от цыган слышала…

— А потом все и завертелось. Тебя вот выкрали… Видимо, Седой не случайно взял меня с собой на дело…

— Уйди от него, — тихо сказал Алина….

— Поздно. Нет дороги назад, он меня кровью повязал!

Алина прижалась к его плечу, и Валерка сник.

— Хочешь, я с ним поговорю? — предложила Алина.

Он рассмеялся.

— С Седым? Да он тебя сразу похоронит. Для него человеческая жизнь ничего не значит, И получишь ты вечную тишину!

За окном была ночь. Алина откинула в сторону плед, которым укрывалась в старом кресле, и встала. Она неторопливо подошла к окну, отодвинула штору и посмотрела туда, где город расплескал свои безумные цветные огни. Миллионы людей жили здесь, но почему-то ей выпало на долю узнать именно этого парня.

«Я его совсем не знаю, — подумала Алина. — Может, я привязалась к нему? Еще давным-давно мать предостерегала меня от таких людей. Они привносят сумбур и в свою и в чужую жизнь. «Живи нормально, — говорила мать, радуйся земному. Все и так запутано». Я и не хотела вовсе, чтобы такой человек появлялся на моем пути, но так случилось. И он уже устал от меня. Я это чувствую. Валерка рвется на свободу, и ему дороже этот уголовник, который втянул его во что-то неприятное. И потом эти люди, все время возникающие в его жизни… Что его с ними связывает? Он мне про них ничего не рассказывает. Сама виновата. Однажды он начал: «Ты знаешь, я хотел тебе сказать…» Но я перебила его, и он оборвал себя на полуслове. А потом замкнулся. Конечно, он не любит меня, он совсем не знает, что это такое. Для него важна только страсть, и все! А может, я преувеличиваю?»

— Если не преувеличивать — будет скучно! — неожиданно сказал Валерка, словно прочитав ее мысли.

— Перестань бросаться словами, ты, что, жонглер, что ли? — рассердилась Алина.

И вспомнила, как совсем недавно они ездили за город. Вокруг шумели деревья. Они бродили вдоль потрепанных ветром и временем стен монастыря. «Живое свидетельство былого величия и мощи», — сказала тогда Алина. Обожженные солнцем, потускневшие от дождя, продолжали гореть на свету остроконечные флажки на верхушках башен. Неподалеку от зеленого, покрытого тиной пруда стоял старенький дом. И над всем этим — многоэтажными домами, монастырскими стенами, деревьями — возвышался величественный собор.

Они долго бродили, рассматривая собор со всех сторон, искали на стенах таинственные знаки и надписи. Ничего не было, кроме потрескавшихся стен и небольшого деревца на крыше. Стаи птиц с криками носились над собором, своеобразной музыкой разрушая патриархальную тишину поселка.

Неожиданно раздалось громкое и зловещее карканье вороны. Потом, сверкая в лучах заходящего солнца, собор вдруг начал покрываться красноватым налетом. Он становился похож на рыцаря, закованного в доспехи.

Легкое дуновение ветерка, и почудилось им: громада собора сдвинулась с места и неторопливо двинулась в дорогу, унося с собой последнее пристанище мифов. Собор словно величаво плыл в лучах уходящего солнца…

— Если не преувеличивать — будет скучно! — снова сказал Валерка.

— Чего преувеличивать, если в жизни все и так преувеличенно до предела?.. — рассмеялась Алина и вдруг без всякого перехода спросила: — Зачем тебе женщина нужна? Неужели только для постели?

— Женщина — это цветок! — ответил Валерка. — Я всегда гонялся за цветами. Искал их повсюду. В больших городах и в маленьких поселках. Цветы были яркими и пьянящими, но аромат исчезал, красота увядала, и я уходил на поиски других цветов… Иногда цветы увядали от прикосновения руки, но чаще всего, когда для этого наступало время.

— Смешной ты, Валерка, цветы любишь, а на человека руку поднял. — Алина взглянула на него и испугалась. Глаза парня вдруг стали жесткими и холодными.

— Не лезь куда тебя не просят! Я пойду…

Глава 6

Барон

В табор приехали на рассвете. Костры были погашены. Цыгане спали. Тари и Митя сразу же прошли к палатке барона. Митя остался у входа, а Тари нырнул внутрь. Минут десять прошло в молчании, наконец Тари выглянул и знаком пригласил Митю войти. Барон полулежал на ковре, опершись на подушки. Возле него, присев на корточки, разместились его сыновья. Барон что-то тихо говорил им, а они слушали, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.

— Подойди, — обратился барон к Мите.

Митя приблизился. Тари остался в стороне.

— Повадки у тебя цыганские, — сказал барон Мите, — неслышно ходишь… — И улыбнулся. — Неслышно ходишь, да много следов оставляешь, — добавил он. — Где появляешься, там и следы.

— Не моя вина, отец. — Митя не знал, как назвать барона, и после недолгих раздумий выбрал слово «отец». — Жизнь так распоряжается, а я только за ней бегу. Поспеть бы!

— Отошел от смуты? — спросил барон.

И снова Митя понял, что имеет в виду этот человек. Ведь цыгане приютили его и спасли от гибели именно тогда, когда большая смута была в его душе. Что же получается: выходит, что за это надо платить? Но разве он принадлежит к их племени? И что они от него хотят?

— Ты, я слышал, в городе к цыганам пристал? С ними живешь?

И хотя барон знал все обстоятельства дела, но ему хотелось услышать все от самого Мити.

— Так случилось, отец, — сказал Митя, — в городе мне тоже рома приют оказали.

— То не наши цыгане, — поправил его барон, подчеркивая тем самым, что городские не чета таборным: закон цыганский не блюдут и совершают поступки, которые здесь, в таборе, никогда бы не нашли оправдания. — Ты посоветоваться приехал? Мне Тари сказал.

— Да, отец, я хотел, чтобы ты решил эту проблему.

— А в чем она? — жестко спросил барон.

— Я не хочу убивать друга.

— Я слышал, ты однажды уже убил друга, — сухо сказал барон.

— Рома хотят, чтобы я убил человека, который не предавал меня! — крикнул Митя.

— Но он убил цыгана и должен умереть!

— Послушай, отец, ты же знаешь Бамбая. Он всегда, лез на нож. Потому и не прижился в таборе, слишком резвым был, задирался. Вот и наскочил. Седой защищал свою жизнь, я это верно знаю.

— Кто этот Седой, о котором ты говоришь?

— Мы выросли вместе, он не раз был рядом со мной и всегда вел себя достойно. Этот узел можешь развязать только ты, отец.

— А ты что скажешь, Тари? — обратился барон к молодому Цыгану.

— В его словах есть правда, — ответил Тари. — Городские цыгане закона нашего не держат, оттого о нас черти что плетут. Бамбай таким был, я это знаю.

И тут барону пришла в голову мысль, которой он сам поразился. Может, Рубинту спросить, дочку Ружи? Ведь этот едва научившийся говорить ребенок предсказывает лучше взрослой гадалки. До сей поры он никогда не прибегал к такому решению. Но то, что говорила Рубинта, девочка, рожденная с крестом на голове, всегда сбывалось. Эту мысль надо было обдумать, и барон знаком показал Мите и Тари, чтобы они вышли. Сыновья барона вышли следом. Барон остался один.

Собственно говоря, в глубине души он не очень-то верил во все, что происходило вокруг Рубинты, дочери Ружи. Барон верил в жизнь и всем тем необычным случаям, которые его соплеменники называли чудесами, постоянно искал земного объяснения, а если не находил — удивлялся, оправдывая это тем, что, наверное, он далеко не все знает… И тем не менее Рубинта предсказывала настолько точно, что даже барон начал сомневаться: «Видно, не все на земле просто и объяснимо!» К примеру, запал в его душу разговор со старой гадалкой, которая утверждала, что Рубинта — дочь змея. Бывает, мол, так, говорила старуха.

«Знаешь, морэ, — рассказывала она, — заедут, бывало, цыгане в лес, поставят палатки и давай читать заговор от змеев: «Чтоб змеи не попали в мою палатку! Обереги ты моих детей!» Разведут костер, поедят, попьют и спать ложатся.

И вот, значит, морэ, — продолжала гадалка, — была в одной цыганской семье единственная дочь. Говорит она матери:

«Я, мама, пойду сегодня с товарками в лес. Собирать пойду!»

«Зачем? — отвечает мать, — что тебе есть что ли, нечего?»

«Не пускаешь, тогда я пойду с отцом, он менять поедет, пойду с ним, посмотрю. Или — с товарками?»

«Ну ладно, иди с товарками», — говорит мать.

А дело-то в чем было? Один цыган за ней ухлестывал. И она хотела с тем цыганом поговорить, да так, чтобы никто не видал. Вот и пошла она. Подруги ее разошлись по своим делам, а она идет одна. Устала она. Прилегла возле куста смородины и задремала. А тот цыган, который за ней ухлестывал, едет на лошади и что же он видит? Лежит цыганка, спит, а у нее змея во рту. И она ту змею проглотила. Как проглотила она, проснулась, холодно ей стало. Говорит она:

«Ой, как будто я холодную воду во сне пила».

Ничего тот цыганский парень ей не сказал.

Поговорили они, парень снова оседлал своего коня и уехал, а девушка пешком пошла.

Прошло немного времени, и стал расти живот у той цыганки. Бьют ее и спрашивают:

«С кем ты? Где ты? Чего ты?»

Она, бедная, день и ночь плачет, а за собой никакой провинности не знает.

«Мама, отец, я за собой ничего не знаю! За что вы меня бьете, за что?»

Ну, парень тот цыганский приходит к ее отцу и говорит:

«Зря ты, морэ, бьешь ее, зря! Дай мне слово, что если я ее вылечу, то за меня замуж ее отдашь».

«Сынок, да ты вылечи. Конечно же, я ее за тебя отдам!»

А сами-то отец с матерью думают, что она от него в положении. А цыган тот божится, как у нас положено, что, мол, Бог меня покарай, если я к ней какое-то отношение имел!

И снова тот цыган говорит:

«Дай слово, отец, что отдашь ее за меня замуж, если я ее вылечу!»

Согласился отец при всем таборе! Тогда цыган и говорит:

«Ты, отец, ни к чему не касайся».

Заходит тот парень в деревню. Затопил баню и завел туда девушку. Завязал ей глаза и повесил вниз головой. Как змея почувствовала воздух, изо рта высунулась, огляделась, видит: нет никого. Вылезла она оттуда и сварилась. А за ней и все ее змееныши. А цыган тот видит все это. Как увидел он, что в девушке больше змей нет и гнездо змеиное изо рта вышло, снял он девушку и положил на пол. Она была без сознания. Парень ее на воздух вытащил, дал немного передохнуть. И послал за отцом с матерью. Приехали отец с матерью, положили ее на телегу и — в табор, в лес привезли. А цыган тот и говорит:

«Ну, отец и мать, идите и посмотрите, за что ваша дочь страдала. Не знала она ни одного радостного дня, каждый день ее били».

Как увидели отец с матерью змеиное гнездо, так в ужасе и упали без сознания, а цыган тот взял в жены эту честную цыганку, которую он сильно любил. Прожил он с ней немного, и померла она, да и ребенок у них был необычный: с крестом на голове ребенок.

Старуха помолчала и посмотрела на барона.

— Это давно было, а наша Ружа, может быть, такую же историю пережила?

— Брось ты, старая, — сказал тогда барон, — какая история? Путалась Ружа с кузнецом из села.

— А крест откуда? — спросила гадалка.

И барон развел руками…

Да, трудно объяснить необычайно точные предсказания Рубинты, дочери Ружи. «Значит, — думал барон, — все же есть в мире какая-то необъяснимая сила, которая руководит всеми нами, и мы ничего не можем с ней поделать. То, что свыше нас, — в каждом человеке, оно управляет его предчувствиями, его интуицией и дает ему возможность иногда спасать свою жизнь. А иногда меняет его судьбу. Пришел чужак в табор искать защиты, что привело его сюда? Почему он почувствовал, что именно цыгане спасут его жизнь? Наверное, и сам он не смог бы объяснить этого. Случайно услышанное слово привело сюда Митю, и он не ошибся. Но вот дальнейшее запутало его судьбу. И теперь предстоит решить, что же с ним делать. Конечно, не по его вине пролилась цыганская кровь, — это ясно, но кровь пролилась, и цыгане думают, что виноват он».

У барона мелькнула мысль, что если он отдаст Митю в руки криса, то старики могут ошибиться и предъявят чужаку слишком высокий счет, а этого барону не хотелось, он испытывал симпатию к этому человеку, что-то притягивало его к Мите, а что именно, он пока объяснить не мог. Значит, он все-таки пойдет к Руже и спросит у дочери ее, Рубинты, как поступить с чужаком.

Барон поднялся и вышел из палатки. Неподалеку стояла небольшая группа цыган, которые посмотрели ему вслед, но ни о чем не спросили (кто может задавать вопросы барону, пока тот сам не разрешит?). Барон понимал, о чем думают цыгане, глядящие ему в спину, слишком хорошо знал он своих собратьев. Любое его решение будет для них законом, они подчинятся ему. Но если барон примет решение, которое цыгане не одобрят, в душах их будет зреть недовольство, а этого быть не должно, не ведет к добру разлад в таборе.

Ружа сидела неподалеку от своей палатки и смотрела на огонь костра. Она была молода, но сейчас, глядя на всполохи костра, вдруг почувствовала, что века цыганских скитаний будто давят на нее. Табор отторг Ружу, и одиночество стало ее единственным спутником. Конечно, женщина знала, что цыгане не простят ей связи с гаджё, но ведь никто и не догадывался ни о чем, пока не родилась Рубинта. Дэвла, бог цыганский, проклял ее и крест на голове ее дочери поставил. Но он, цыганский бог (а может быть, и дьявол?), дал Рубинте такое зрение, которого не имела даже пхури.

Барон неслышно подошел к палатке Ружи и окликнул ее. Женщина даже не пошевельнулась.

— Ружа! — еще раз окликнул ее барон.

На мгновение ему показалось, что лес откликнулся и откуда-то из глубины донеслось:

— Ужа… ужа»…

«Что-то змеиное, — подумал барон, припомнив рассказ старой гадалки, — что-то дьявольское».

Он поежился и снова окликнул ее:

— Эй! Что ты молчишь!

— Чего ты хочешь? — отозвалась Ружа и тут же истерично прокричала: — Сами выбросили меня из табора! Прогнали. Заставили жить отдельно, а теперь ходите ко мне. Советы вам нужны?! Дочь моя вам понадобилась? Ведь вы ее дьявольским отродьем считаете, зачем же идете к ней?

— Замолчи, — прикрикнул на нее барон, — замолчи и слушай: хочу я знать, что с чужаком делать? Кровь цыганская пролилась.

— Убейте его! — коротко сказала Ружа.

— Это твои слова, — ответил барон. — А если он не виноват ни в чем?

— Тогда оставьте его в покое.

— Это тоже твои слова. У Рубинты спроси… Пусть она скажет.

Барон грозно взглянул на Ружу, и она, присмирев, пошла в палатку, где играла маленькая Рубинта.

Из палатки доносились обрывки разговора. Солировал голос Ружи, сначала взволнованный, потом все более и более спокойный. Затем барон услышал отчетливое:

— Пусть он войдет, мама!

И столько было в этом детском голосе силы и уверенности, что барон в первое мгновение даже опешил. Чуть пригнув голову, он вошел в палатку. Маленькая цыганка смотрела на него, человека столько повидавшего на своем веку, как на несмышленыша. Ребенок этот явно ощущал какую-то власть над бароном, человеком, в руках которого были многие цыганские жизни.

— Что ты хочешь узнать? — спросила девочка барона, не назвав его «отцом», как обычно говорили, обращаясь к нему, цыганские дети.

— Чужой в таборе, — начал барон, но она оборвала его, и это тоже было признаком ее власти над ним.

— Я знаю, мне мама говорила об этом.

И тогда барон решился. В конце концов, не имело значения, верит он в чудодейственную силу Рубинты или нет, если в каждом слове этого ребенка он чувствовал, силу.

— Как поступить с ним? — спросил барон. — Из-за него пролилась кровь цыганская и погибли люди.

— Это не его вина, — сказала Рубинта, — я вижу. Дэвла дал мне острое зрение. Возьмите отступного за жизнь Бамбая и оставьте гаджё в покое. Нет здесь его вины.

— Почему же тогда он должен платить за жизнь Бамбая? Ведь он не убивал его.

— Человек, убивший Бамбая, защищал свою жизнь, а чужак, который сейчас в таборе, не хочет вам отдавать жизнь своего друга.

— Так Бамбая убил друг Мити? — неожиданно спросил барон. — Ты уверена?

— Это так, — подтвердила Рубинта. — Но не вздумай собирать крис, старики не поймут тебя, и в таборе начнется разлад. Реши все сам, своей волей и своей силой.

Барон больше не стал задавать вопросов, а резко повернулся и вышел из палатки. И с Митей он больше не разговаривал, а призвал к себе Тари и велел ему передать все, что сказала Рубинта. И еще Тари понял: это и его, барона, решение. И Тари сделал всё так, как велел ему барон.

Рубинта вышла из палатки и пошла в лес. Ружа крадучись отправилась за ней. Она пряталась за деревьями, но девочка не оборачивалась и словно не ведала, что мать крадется за ней следом. В лесу, среди деревьев, Рубинта чувствовала себя абсолютно свободно. Она принадлежала природе, была ее частью и, погружалась в глубину леса, все больше отдалялась от людей. Девочка так осторожно прикасалась к земле, словно боялась ее потревожить, и было такое ощущение, что она не шла, а летела. Ружа со страхом и тревогой наблюдала за дочерью. За что Дэвла послал ей такую судьбу? Может быть, она, Ружа, в чем-то провинилась?

Рубинта остановилась на поляне возле большого развесистого дерева. Она осторожно, словно это был живой человек, потрогала дерево руками и что-то неслышно прошептала. Спрятавшаяся неподалеку Ружа внимательно наблюдала за дочкой. Иногда ей казалось, что Рубинта с ее проницательностью знает о присутствии матери. Но девочка была так отрешена от мира и занята своими мыслями, что Ружа без всякой боязни высовывалась из-за своего укрытия. Любопытство пересиливало страх. Рубинта подняла голову вверх и взглядом проводила пролетающую птицу. И опять Руже показалось, что девочка что-то прошептала ей вслед. И птица услышала ее. Эту сопричастность с миром живой природы ощущали лишь старые гадалки, которые готовили себя к этому всю жизнь. А Рубинта была всего лишь ребенком.

Неожиданно потемнело, и стали собираться тучи, но Рубинта не выказала никакого беспокойства, а только, подошла к дереву, сняла с себя мириклэ и повесила на ветку. Потом она вдруг встала на колени и начала говорить. И Ружа услышала:

— Могучий Дэвла, дай мне увидеть то, что я хочу увидеть, не откажи мне в зрении.

Ружа подумала, что ослышалась, и слова эти принадлежат не ее дочери, а кому-то другому… Однако через секунду она испытала новое потрясение и, словно подкошенная, упала на колени. То, что она увидела, повергло ее в ужас. Прямо перед Рубинтой, из воздуха, возник человек. Сначала его образ был тусклым, но постепенно он стал принимать все более отчетливые очертания, и Ружа увидела, что это гаджё, тот, кому оказали приют в таборе и из-за кого вышло столько неприятностей. Это было самое настоящее привидение, и его вызвала Рубинта. Прошло еще мгновение, и «человек» заговорил монотонным, немного глуховатым голосом:

— Зачем ты вызвала меня из мрака?

— Я хочу спросить тебя, — обратилась к нему Рубинта, — то, что случилось с тобой до того, как ты пришел к цыганам, не убило ли твою веру в человека?

— В моей душе нет зла, — ответил двойник Мити и повторил: — Нет зла! Но некоторых людей я стал ненавидеть за то, что они никого не любят.

— Они не умеют любить, — сказала Рубинта, — с этим рождаются.

— Разве с этим надо родиться?

— Да, Бог вкладывает это в душу человека, и любовь остается в ней на всю жизнь.

— Послушай, — сказал двойник, — я — только образ живого человека, его отражение. Может быть, во мне таится и другое, то, чего нет в настоящем, живом Мите? Но думаю, барон хочет узнать от тебя только одно: могу ли я предать кого-нибудь?

— Митя, — неожиданно вскрикнула Рубинта, — скажи мне, ты выдашь Седого цыганам?

— Никогда, — ответил Митя (или его двойник), — никогда я не сделаю этого, он ни в чем не виноват.

— Так я и передам барону, и он оценит твою правдивость.

Ружа слушала этот странный разговор, и в душе ее поднималось необычайное волнение. Беспокоило не то, что Рубинта обладает какими-то сверхъестественными способностями, а то, что и она, мать, может обратиться к дочери и спросить ее о своей жизни и о своем будущем. Но Ружа ничем не выдавала своего присутствия. Она незаметно вернулась в табор и передала барону все, что слышала.

— Все в руках Дэвлы, — сказал барон, — и, если он хочет, чтобы было так, мы не будем сопротивляться этому.

И все-таки барон посоветовался со стариками, и они велели ему взять с человека, виновного в смерти Бамбая, откупное, а Митю оставить в покое. И больше никто Митю не тревожил. Прожив еще несколько дней в таборе, он вернулся в Москву, но чувство неизбывной вины перед кем-то или перед чем-то ему недоступным постоянно сопровождало его. И не знал Митя, что после его отъезда барон и Тари быстро собрались и тоже уехали в Москву. В душе Мити созрело решение — во что бы то ни стало предотвратить надвигающуюся бойню и предупредить городских цыган о том, чтобы не проливали зря кровь.

Вернувшись в Москву, Митя позвонил Седому и попросил его о встрече. Тот согласился.

Встретились они неподалеку от того места, где жил Седой, на набережной, возле Дома художника — нового здания, которое почему-то очень не нравилось Мите. Он помнил, что во времена его детства здесь было множество старых переулков с развесистыми деревьями и почти не встречались каменные здания, шумел бабьегородский рынок, на котором можно было купить все, что душе угодно. Седой сидел на лавочке под большим деревом и смотрел, как важно и неторопливо расхаживают вороны. Они совсем не обращали внимания на людей, словно их и не было вовсе, и только иногда, лениво взмахивая крыльями, поднимались в воздух, чтобы уступить место случайному прохожему. Митя подошел и молча сел рядом.

— О чем разговор будет? — спросил Седой, кивнув Мите в ответ на его приветствие.

— Что ты надумал, Седой?

— Ты принес мне дурные вести, что-то случилось у твоих новых друзей — цыган? Они меня ищут?

Митя подивился проницательности Седого, но не стал его разубеждать.

— Разобраться нам надо, — ответил Митя. — Если ты не хочешь лишних забот, тебе все же придется уехать из Москвы.

— Говори толком, не темни.

— Они разорвут тебя, Седой. Ты не знаешь, что такое кровная месть!

— Слышал, — усмехнулся Седой, — слышал и читал.

— Это все не то, — ответил Митя, — это приукрашено. В жизни все гораздо проще и страшнее.

Седой рассмеялся.

— Митя, чего ты обо мне беспокоишься? Ну, убьют они меня, и что? Столько раз пытались меня убить. И цыгане и не цыгане… А видишь, я все еще жив! — И, помолчав, неожиданно попросил: — Устрой мне встречу с человеком, которого цыгане боятся! Можешь, Митя?

— С бароном? — уточнил Митя.

— Откуда я знаю про это?! Есть у них такой человек?

Митя кивнул. Он знал, что человек в минуты опасности всегда пытается найти выход из самых запутанных ситуаций. Вот и Седой, предчувствуя будущие осложнения, нашел казавшийся ему самым простым выход. Ведь действительно только барон может остановить надвигающуюся резню и принять решение, которое успокоит всех.

— Я попробую сделать то, о чем ты просишь, Седой, — наконец откликнулся Митя. — Может быть, барон объяснит тебе то, что я не смог.

— Ты — человек из моего прошлого, — сказал Седой, — прошлое не перерезать и не уничтожить.

— Но его можно забыть.

— Э, махнул рукой Седой, — не так-то просто это сделать. Ты знаешь, Митя, не боюсь я твоих цыган, ведь они самые обычные люди, такие же, как и мы с тобой. Есть среди них и крутые, но не больше и не меньше, чем среди остальных. Смерть забирает всех, она не знает, кто ты по национальности. Видел я цыган и в тюрьме, и в лагерях. Всякие попадались. Были и слабаки, были и те, кого там пришили блатные. И ничего, хоть и убили цыган, а живы до сих пор. Никто их за это не покарал.

— Ты не знаешь таборных, — не согласился Митя, — не знаешь. Ты видел только блатных.

— Что же в них такого особенного, в таборных? — спросил Седой.

— По совести сказать, — начал Митя, я и сам-то только начинаю чувствовать, что в них есть какая-то тайна, но не та, что в книгах описана, и не та, что мы в кино видели…

— У всех одна тайна, — усмехнулся Седой, — жить как можно дольше и как можно лучше!

— Не скажи, — возразил ему Митя, — жить можно по-разному. Одни волокутся по жизни: день прошел и ладно. — Митя устало скривился. — А другие шкуру рвут на себе, чтобы только людьми остаться.

— Людьми! — повторил за ним Седой. — Повидал я этих людей везде — и в зоне, и на пересылках. За краюху хлеба убивали. «Умри ты сегодня, а я — завтра!»

— Блатной закон, — зло сказал Митя, — в мире, кроме блатных, разве нет никого?

— Понимаю я, Митя, что ты хочешь сказать, но ты, хоть и старик почти, а по душе мальчишкой остался. Видишь в людях только хорошее.

— Иначе и жить не стоит, — ответил Митя.

— А руки-то, небось, успел в крови замарать?.. — отвернулся Седой.

— Ты не трогай того… Разве это люди? Я думал, она моя половина, а она курва. И он, самый близкий друг?.. Кто он, по-твоему?

— Это сплошь и рядом, Митя. Это жизнь, а ты в облаках летал. Хорошо, хоть сейчас на землю опустился.

— Ничьей крови мне не надо, Седой, и денег не надо. Но жизнь эту, ты правильно говоришь, я до сих пор понять не могу. Судьба меня бросила к цыганским ворам, но душа моя не лежит к этому. А как уйду, ведь они меня от ментов укрывают?

— Про тех двоих, которых ты угрохал, я не говорю, — перебил его Седой, — про твою бывшую и ее дружка. А вот потом-то, когда с цыганами связался, разве не тронул никого?

— Тронул, Седой, тронул. Да случайно вышло, и тот, кого я тронул, не человек, а падаль. Он других людей ниже себя считал, за рвань какую-то. А ведь в каждом человеке душа живет, и болит она, и скорбит о жизни.

— Это так, — подтвердил Седой, — что-то больно серьезный разговор у нас с тобой получается. А нам надо земные дела решить, правильно я говорю? Помнишь, Митя, как мы с тобой по набережной гуляли? Ты меня водил, а я не хотел, все заманивал тебя пойти да напиться. А потом, в тюрьме, я эти прогулки долго вспоминал…

— Прошлое и у меня болит, — сказал Митя. — Ты ведь вроде бы бросил все, завязал, а сейчас опять. Зачем тебе это? А если поймают, на старости лет — тюрьма! Что, тебе денег мало?

— Денег у меня полно, а вот как глянул, что вокруг творится, так душа моя и возмутилась.

— Ничего ты не переделаешь, Седой, не под силу тебе это. Люди остаются людьми, и много чего у них внутри таится. Бывает, снаружи чистенькие, а наступит момент, и все из них выскакивает: и ложь, и зависть, и даже ненависть. Беспричинная ненависть к другому человеку.

— Это я повидал, — кивнул Седой. — Только вот сегодняшним гадам, которые из всех щелей повылезли, пощады от меня не будет.

— Ох и много же их, Седой, много! Не управиться тебе со всеми. Пока до кого-нибудь доберешься, тебя прихлопнут, как муху.

— Наверно, Митя, так и будет, но кое-кто от меня поплачет.

— А пацана этого, Валерку, разве тебе не жаль?

— Чего его жалеть, он отрезанный ломоть! К деньгам без меры рвется, к красивой жизни, а как она достается — сам знаешь. Пусть понюхает крови. Не уйти ему.

— Так ты его уже в крови испачкал?

— Был он со мной на деле, — уклонился от ответа Седой.

И Митя понял, что кровь уже пролилась. Они посидели еще немного, потом встали и, кивнув друг другу, молча пошли в разные стороны…

Цыгане шумели, спорили, стараясь перекричать друг друга. В табор приехал Савва, и это было событием. Удивительно, но в последнее время он всегда появлялся именно тогда, когда уезжал барон. Цыгане любили Савву, знали о его отношениях с бароном, и многие из них были на стороне молодого рома. Закон цыганский непреложен, но жизнь сильно изменилась, и нельзя не замечать этого. Как можно замыкаться в собственном мире, когда этот мир сузился до предела и трудно стало затеряться в просторах России.

Савва поднял руку, и воцарилась тишина. Даже старые цыгане замолкли в ожидании того, что он скажет.

— Ромалэ, — начал Савва, — я никогда не шел против цыганского закона, но он устарел!

Среди цыган снова поднялся шум.

— Что ты хочешь сказать, Савва?

— Объясни!

— Дэвлалэ![12] Что он говорит?!

Выкрики продолжались бы еще очень долго, но Савва снова поднял руку, и цыгане притихли.

— Я скажу, ромалэ. Вы все, как лошади стреноженные, ходили по кругу и боялись из него выйти. Делай то, что говорит закон, — и все. Но закон слеп и не видит, что все вокруг другое. Вы живете так, как жили тысячу лет назад.

Вперед вышел старик, и опираясь на массивную палку, с достоинством произнес:

— Мы любим тебя, Савва, и даже перед бароном всегда защищали, но ты — щенок. Если бы не наш закон, на земле не осталось бы ни одного цыгана. Если бы мы прислушивались к тому, что говорят чужие, давно уже погибли бы все до единого. Чего ты добиваешься? Все крутишь и вертишь, а главного не хочешь сказать… Тебе не нравится кочевье? Ты хочешь в город уйти? Говори, не скрывай. Если хочешь уходить — уходи, но не тяни за собой других.

— Ты, старик, — поклонился ему Савва, — заблудшая душа. Твой век на исходе, а молодые уже не могут сегодня по лесам и полям скитаться. Многие хотят уйти и пусть идут, не держите их.

— Они погибнут среди чужих! — выкрикнул старик.

— Это не твоя забота, пусть они подумают о себе сами. Не все чужаки — враги для нас, среди них очень много хороших людей.

— Мы дали приют чужому, и горе принес он нам.

— Знаю я об этом, и тот человек ни в чем не виноват. Вы спасли его от власти, так было всегда… Почему вы отбросили Ружу, разве она причинила вам горе?

— Бэнг вселился в ее душу, она опозорила нас, связалась с чужим, и крест повис на ней.

— Многие из вас верят в христианского бога, и ничего от этого не меняется… — вздохнул Савва и добавил: — Я ухожу в город, ромалэ, и тот, кто захочет, может ехать со мной, остальные пусть живут как хотят.

— Мы думали, что ты станешь бароном, — снова выступил вперед старик, — но ты бросаешь нас.

— У вас есть барон, вы сами его выбрали.

Но он не успел закончить — перед цыганами появилась Ружа. Это было настолько неожиданно, что на мгновение все онемели. Цыганка не имела права появляться среди мужчин, тем более при таком серьезном разговоре. Раздались возгласы:

— Проклятая!

— Ведьма!

— Что тебе здесь надо?

— Уходи прочь…

— Гоните ее, ромалэ!

Не обращая внимания на выкрики, Ружа прошла сквозь толпу цыган, и никто не посмел остановить ее, потому что она вела за руку маленькую Рубинту. Толпа притихла.

— Делите табор, ромалэ, — сказала девочка, — и маленькими группами расходитесь. Здесь стало опасно. Вас больше не потерпят в этих краях.

И так же неожиданно, как и появились, Ружа и ее дочь исчезли. Страх охватил цыган, они знали, что все предсказания этого ребенка сбываются. Многие кинулись запрягать лошадей и собирать вещи. Остались старик и Савва.

— Прощай, Савва, — сказал старик, — мне будет не хватать тебя.

— Бог даст, может, и свидимся еще, — ответил ему Савва.

Через несколько минут на поляне не осталось ни одного человека…

Барон и Митя сидели на квартире городских цыган и молчали. И такая тишина была в доме, что можно было услышать даже собственное дыхание. Митя ждал, когда барон наконец заговорит, хотя он уже знал, что тот скажет. Митя должен был покинуть цыган и искать себе убежище в другом месте.

— Ты вот что, морэ, — нарушил молчание барон, — ты покинь нас…

— Вас? — переспросил Митя — Разве эти… — Он кивнул в сторону соседней комнаты, где сидели цыгане. — Разве эти рома из уголовных — твои?

— Они тоже цыгане, и их жизни имеют цену.

— Я знаю, — нахмурился Митя, — и я сделаю все, чтобы пролитая кровь была отомщена. Так гласит ваш закон, и я последую ему.

— Тебе придется идти против друга.

— Седой невиновен в их смерти. Цыган убили другие, и они умрут.

— С тобой что-то происходит, парень, — сказал барон. — Тебя стала привлекать кровь?!

— Не то, отец, — не согласился Митя. — Душа моя ожесточилась — это правда, но не все в этом виноваты. Слишком я любил людей, совсем не зная и не понимая их, всех подряд любил, с самого детства. Какая-то странная доброта сидела во мне, никого не мог обидеть, а пришло время — и меня под самое сердце ударили.

— Это та про женщину говоришь, морэ? — спросил барон. — Так ведь надо было смотреть, с кем связываешься. Сам ты и виноват — не углядел. А вот то, что друг предал, это грех великий, и его надо было смертью покарать, ты правильно поступил.

— Изломали те двое душу мою, и не знаю, смогу ли я к миру с добром повернуться. Хотя понимаю, что один за другого не отвечает. Много хороших людей, а душа моя скорбит и никому не верит.

— Седому же ты веришь?

— Он ни разу меня не предал. Почему я должен его на смерть отдавать?

— Что скажу тебе, морэ, — начал барон, — а ты послушай, душой послушай. Женщина разделяет мужчин, а не соединяет, змеиным ядом подтачивает самую крепкую дружбу, и, если в сети попадает слабый человек, не устоять ему против этого яда.

— Что же, по-твоему, цепь надевать на любимого человека? — спросил Митя.

— Цепь не цепь, а узда нужна — так гласит наш закон. Вы, люди города, слишком много воли дали женщине, вот она и бунтует, забывая о своей природе. Ее изменчивая душа и дьявольский характер пытаются изобрести все новые и новые сети для того, чтобы поймать тех, кто слаб сердцем. К теплу быстро привыкают, морэ, трудно уходить от огня, а все равно мужчина обязан уходить. Дорога должна вести его за собой. Дорога и воля! — усмехнулся барон. — Но откуда тебе знать это?

— Ты говоришь о полном одиночестве, отец, — сказал ему Митя.

— А разве ты не знаешь, морэ, что люди с рождения одиноки и тянутся друг к другу только для того, чтоб немного согреться? Но огонь вечным не бывает, он гаснет, и снова наступают холода. Слабые их не переносят. Что говорить с тобой, ты никогда не знал воли…

Митя вспомнил все, что было прежде. Жизнь промелькнула перед ним за одно мгновение, и, казалось, сердце сейчас разорвется от невыносимой боли, страданий, одиночества. Он вздрогнул и отвернулся.

— Ты хочешь, чтобы я остался один, отец? — спросил Митя.

— Я этого не говорил. Если ты не отдашь цыганам Седого, уходи к нему, живи его жизнью, делай то, что он тебе скажет. И он тебе дорог, и мы тебе жизнь спасли. Право выбрать остается за тобой, а ты не желаешь выбирать, значит, сам избрал для себя одиночество. Если ты захочешь покинуть нас, я скажу Тари, чтобы тебе не мешали. У нас нет к тебе претензий.

— Я не покину вас, отец, — сказал Митя.

И больше они в тот день не говорили. Ближе к вечеру Митя вместе с цыганами отправился в бар искать людей, убивших двух молодых ромов. Одет Митя был так, что его вполне можно было принять за современного дельца. Темные очки на глазах придавали ему респектабельность. Единственное, что отличало Митю от окружающих, это то, что его сопровождали цыгане, широкоплечие парни, сверкающие золотыми зубами.

К вечеру в баре стало многолюдно, маленькое помещение не могло вместить всех желающих. Широкие деревянные столы были заставлены кружками с пивом. Табачный дым висел под потолком. Слышались громкие крики, то и дело звучала чужая речь (бар любили посещать югославские и турецкие рабочие). Митя подошел к стойке и заказал несколько кружек пива, выкинув на прилавок пачку крупных купюр, что сразу же расположило к нему барменшу.

— Вы не волнуйтесь, — сказала она, — сейчас они (женщина имела в виду иностранцев) пошумят и разойдутся. И места будут.

— Ничего, мы пока постоим, — сказал Митя и кивнул цыганам.

Они пили пиво, неторопливо разглядывая публику. Тех, кого они искали, в зале не было. Это Митя понял сразу. По-видимому, они имели какое-то отношение к хозяину бара — может быть, служили у него в охране. Но хозяин тоже не показывался. И Митя снова обратился к барменше.

— Скажите, у вас тут недавно неприятности были, вас потом не беспокоили?

Барменша сразу изменилась в лице.

— Ничего у нас не было. Кроме скандалов, здесь никаких происшествий не бывает. Вы извините, мне надо отлучиться. — И барменша скрылась за дверью, ведущей на кухню.

Митя сразу же понял, что главные события будут развиваться именно там.

— Ромалэ, — сказал Митя, — у них есть второй выход с другой стороны переулка, и надо за ним присмотреть. Те, кого мы ищем, могут ускользнуть.

Три цыгана кинулись в переулок.

— Ты, Митя, не волнуйся за нас, побудь здесь. Мы сами все сделаем. Видели мы, кто был в прошлый раз.

— Давайте, но поосторожнее, у них наверняка пушки… — предупредил Митя.

— Знаем, — сказали цыгане и, загадочно усмехаясь, удалились, словно не на опасное дело шли, а так, прогуляться.

Митя остался вдвоем с молодым цыганом. Они допивали пиво из кружек и молчали. Время шло, и атмосфера в баре накалялась. Интуиция подсказала Мите, что под стойкой бара что-то происходит. Через мгновение послышался собачий лай, и в зал выбежала собака. Она попыталась прыгнуть, но Митя ударил ее стулом. Собака зарычала и отскочила. Из-за прилавка показался мужчина.

Митя сразу понял, что это хозяин.

— Убери собаку, — крикнул Митя, — если не хочешь неприятностей.

— Чего вы здесь ищете? — спросил хозяин.

— Забеспокоился, — пробормотал Митя и, повернувшись к парню, который был рядом, приказал: — Пришей его, если будет суетиться!

Цыган молча кивнул и, вскочив из-за стола, подбежал к стойке.

— Слушай, ты, гаджё, где те, которых ты нанял охранять свою конуру? Покажи, где они, или мы твою жизнь возьмем.

В дверях, ведущих на кухню, показался здоровенный детина, в зубах его торчала сигарета, а вид был таким, словно он собрался на детский утренник. Поигрывая мускулами, он протянул руку, чтобы ухватить цыгана, но промахнулся, и рука его наткнулась на нож. Детина с удивлением разглядывал кровь, которая стекала по раненой руке. Ребром другой ладони он ударил по прилавку так, что задрожали бутылки на витрине.

— Вышвырни их, — приказал хозяин бара, — повадились скандалы устраивать.

Детина вышел из-за прилавка и направился было к Мите, но дойти до него не успел. Пуля настигла его прежде, чем он успел шагнуть. Хозяин бара бросился к двери, ведущей на кухню.

— Не трожь этого, он знает, где остальные, — крикнул Митя.

Они побежали на кухню. — Никого, кроме забившегося в угол хозяина, там не было.

— Ну что, мужик, — сказал Митя, — напакостил, теперь отвечать надо. Где твои холуи?

— Тот, второй, его здесь нет, это он убил наших, — сказал цыган. — Пусть адрес скажет.

Продолжения разговора не последовало. Со стороны двора в кухню вбежал один из парней, оставленных Митей у черного входа, и крикнул;

— Менты, смываться надо.

— Ладно, — сказал Митя, — мы скоро вернемся.

— Быстро, ромалэ, — крикнул Митя, выбегая в переулок, где стояли поджидавшие их машины, — поехали.

Машины тронулись с места и исчезли в суматохе шумной улицы.

Барон поджидал всех на квартире. Он сидел у стола, преспокойно попивал чай. Со стороны казалось: радушный хозяин поджидает дорогих гостей. И даже на шум, вызванный появлением цыган и Мити, барон не обратил ни малейшего внимания.

— Сделали? — коротко спросил он.

— Не все, — ответил Митя, — второго не оказалось.

— Так найдите его, долго возитесь. Мне пора в табор уезжать, и у вас — свои дела, которые меня не касаются.

— Слушай, отец, — неожиданно сказал Митя, — ты сказал «ромашкам», чтобы они оставили Седого в покое? Сказал?

— Чего ты ко мне со своим Седым лезешь, нет мне до него никакого дела. Отдаст он ловэ за жизнь Бамбая, и дело будет закрыто.

— Спасибо, отец, — поблагодарил Митя и устало прошел в другую. комнату, где был телефон. Митя набрал номер Седого.

— Слушай, Седой, это я, тут вот какое дело. Я переговорил с кем надо и утряс дело, связанное со смертью цыгана…

Митя оборвал разговор на полуслове, он ждал, что скажет ему Седой. Но тот молчал.

— Седой, ты что молчишь?

— Сколько они хотят?

— Я спрошу, не бросай трубку…

Митя вышел в соседнюю комнату.

— Сколько он должен отдать вам? — спросил Митя у барона.

— Пятьдесят тысяч зеленых! — бросил барон. — И больше никаких разговоров, я не хочу к этому возвращаться.

— У него нет таких денег, — попытался вступиться за друга Митя, — ты толкаешь его на новую кровь.

— Это не наши дела, — ответил барон.

Митя вернулся к телефону.

— Седой, — сказал он, взяв трубку, — ты слушаешь меня, Седой? Возникли проблемы. Они хотят большие бабки.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч зеленых!..

В трубке молчали. Видно было, что Седой обдумывает ситуацию. Но пауза длилась недолго.

— Я отдам им деньги, — ответил Седой, — но пусть дадут мне немного времени.

— Хорошо, — сказал Митя, — я позабочусь об этом. — И он положил трубку.

— Договорился? — спросил барон.

— Ему нужно время.

Барон кивнул. Возле него появился Тари.

— Не трогайте Седого, пока он не соберет деньги! — приказал барон. — Ты, Тари, присмотришь за этим.

Тари наклонил голову. Это означало, что он все понял и лишних вопросов у него нет.

— Накрывайте на стол, ромалэ, — сказал барон, — я хочу немного отдохнуть, слишком много забот.

В комнате неслышными тенями засуетились цыганки, и словно по мановению волшебной палочки через пару минут стол был заставлен бутылками и закусками. Зазвучала гитара. И с первыми звуками песни Митя почувствовал, что он переносится в другой мир, где нет ни выстрелов, ни уличного шума, а есть только качающиеся на ветру деревья, и пение птиц, и улетающие в небо аккорды.

Музыка всегда вносила в душу Мити смятение. И двойственное чувство возникало в нем: с одной стороны, он ждал этих мгновений, а с другой — никогда не мог сказать заранее, что он сделает в такие минуты. Но одно Митя знал точно: злоба, ненависть сразу исчезали, — в музыкальном мире им просто не было места, видно, Бог не желал этого! Музыка очищала исстрадавшуюся душу, снимала усталость, но и расслабляла одновременно. Она, словно свежий поток, растекалась по всему телу, заставляя верить в то, что человеческая жизнь имеет какой-то зачастую скрытый от людей тайный, неведомый смысл.

Барон сидел отрешенный от всех, и на лице его было глубокое страдание. Митя сочувственно наблюдал за ним. Так они и сострадали друг другу, думая в эти мгновения каждый о своем. А проблем было немало. Барон знал, что в таборе нелады и Савва, хоть и настоящий ром, но привносит в жизнь цыган новые, не свойственные им настроения. Вырваться из замкнутого круга, пойти навстречу чужакам, попытаться жить по их законам? Да это же гибель, как можно не понимать? То, что охраняло среду в течение тысячелетий, может разрушиться за одно мгновение. И что тогда? Все сольется в один непрерывный поток, и не будет ни цыган, ни гаджё, только круговорот непонятного — хаос.

И в этом хаосе невозможно будет определить, как тебе надо поступить в то или иное мгновение, и можно ошибиться, и эта твоя ошибка будет стоить жизни многим. И особая ответственность ложится на него, барона, ведь в его руках жизни других людей. А потом они же и упрекнут его в том, что он нарушил традиции. Этого нельзя допустить. Хотя в чем-то Савва и прав. Замкнутый круг цыганской жизни все-таки должен быть разорван.

Мысли барона текли по привычному руслу, и он не мог выйти за пределы того, что было веками предписано цыганским законом. Но душа его напрягалась и рвалась, стараясь понять новые веяния, постоянно будоражащие таборную жизнь.

Митя же думал об ином, все время возвращаясь к той злополучной ночи, когда жизнь перевернулась и заставила его стать другим человеком. И даже не о том, что он лишил жизни близких ему людей. Душу его наполняло сожаление, бесконечное сожаление о самом себе. Ведь именно в ту ночь он хотел уйти вслед за ними, но не сумел этого сделать, сил не хватило.

Какая-то цепочка привязывала его к жизни, и тайный голос постоянно напоминал, что нужно жить. Для чего? Для кого? Этого Митя не знал. Что же это могло быть?

Митя напрягся.

«Наверное, это страх перед болью? — подумал он. — Граница между жизнью и смертью сопряжена с болью. Вот в чем загвоздка. Трудно сделать усилие и преодолеть последнюю боль, все еще привязывающую тебя к жизни…»

Музыка стала тише, и Митя услышал:

— О боли думаешь?

Митя очнулся от забытья. Барон смотрел на него, словно видел в первый раз.

— Никак не можешь привыкнуть, — тихо сказал барон, — сердце твое не черствеет. Чистый ты человек, Митя, жалко мне тебя.

Митя вскочил из-за стола, хотел что-то сказать, но махнул рукой и, схватив со стола стакан с водкой, выпил.

— Успокойся, Митя, — сказал барон, — ты поднимешься. Вижу, не сломить тебя!

— Поздно, отец, — ответил ему Митя и в первый раз за долгое время заплакал. — Поздно, — повторил он, — люди уничтожили меня, я не верю им больше.

Гитарист ударил по струнам, и зазвучала веселая танцевальная мелодия. Молодой цыган выскочил на середину комнаты и прошелся в танце. Кто-то в углу уже отбивал чечетку. Началось безудержное веселье, а Митя, не замечая ничего вокруг, оплакивал свою уничтоженную жизнь…

Наутро барон уехал в табор…

Глава 7

Крест

Жизнь состоит из беспрестанных повторений. Успокоившаяся было от потрясений душа снова стремится к опасности и неосознанно ждет любого призыва, чтобы начать новый виток страдания. Каждый человек, понимает он это или нет, тащит подобный крест на себе. Все, что подчинено вечному покою, не может быть жизнью, это — смерть.

Седого не оставляло чувство тревоги. И совсем не потому, что он снова включился в привычные для себя дела. Что-то иное преследовало его, мешало уснуть, и он вскакивал, ходил из угла в угол, снова ложился и снова вставал. За окном яркими красками переливалось небо. Иногда всполохи разрывали пространство, и в эти моменты, как ни странно, Седой ненадолго успокаивался, но потом опускалась темнота, и в сердце вновь заползала тревога.

«Надо же было такому случиться, чтобы Митя снова всплыл в его жизни, и когда? Времени на жизнь осталось совсем немного, а тут еще эта беспричинная злость терзает душу. Может, из-за этой злости он и пошел на мокруху? В наше-то время убийства были редки, блатные боялись «вышки» — расстрела — и поэтому старались работать чисто, без промахов, а уж тех отчаянных, кто, заведомо рискуя жизнью, лишал этой жизни других, просто сторонились. Внешне выказывали уважение, но больше из-за страха, а сами старались отойти в сторону. Этот пацан, Валерка, хоть и замарал руки в крови, но парень ненадежный, сопляк, может что-нибудь натворить или проболтаться…»

Седой даже приподнялся со стула. Эта мысль обожгла его. Он встал и подошел к телефону.

Номер долго не отвечал. Наконец сняли трубку, и пьяный голос резко спросил:

— Кого надо?

— Валеру позови, — сказал Седой.

— Занят Валера, — буркнули в трубку, — потом позвони.

— Я тебе позвоню, — ответил Седой, — я тебе так позвоню, что ты на кладбище отдыхать будешь…

Собеседник Седого молчал, видимо размышляя, стоит ли связываться, уж слишком требовательным был голос, и спустя мгновение сказал:

— Щас, попробую…

Валерка подошел и дрожащим от волнения голосом (чувствовал, подлец, кто звонит) спросил:

— Седой, ты?

— Ну, — ответил Седой, — приходи, дело есть.

— У меня люди…

— Бросай всех и приходи! — И Седой положил трубку на рычаг.

Валерка явился даже быстрее, чем предполагал Седой. Хозяин угрюмо сидел за столом.

— Звал? — спросил гость.

— Присаживайся. Хочешь выпить, налей себе. — И Седой кивнул на стол, на котором стояла бутылка водки.

— Пить не буду, — отказался Валерка, опускаясь на стул.

— Ты, парень, что-то нервничаешь. Причины есть?

— Кажется, я прокололся, Седой, — глухо сказал Валерка. — Что хочешь со мной делай.

— Небось, пьянствовал долго, вот и несешь черти что. Хочешь дела делать, поменьше надо с бабами валандаться, они до добра никого не доводили. Выкладывай, в чем грешен?

— Расслабился я и Алине сказал про налет… — Валерка сделал паузу. — И про мокруху тоже.

— А она что? — как бы нехотя поинтересовался Седой. На самом же деле он был обеспокоен: события приняли неожиданный оборот, и то, что стало известно одному, тем более женщине, может стать известным всем. — И что дальше? Больше к этому разговору не возвращались?

— Нет, — ответил Валерка, — она как будто и внимания не обратила.

— Хитрая баба, — задумчиво произнес Седой, — присмотреть за ней надо. Ты ее когда последний раз видел?

— Пьют они там с моими корешками, у меня дома, и она тоже.

— Может, сходим, глянем?!

— Нет, Седой, не стоит, я сам за ней пригляжу.

— Вот что, парень, — сказал Седой, — если ты рядом со мной, то слушать меня обязан. Зелен ты еще. А иначе мы, вместо денег, либо на пулю нарвемся, либо в тюрьме сгнием. Понял?

Валерка молча кивнул. Мысли его были тревожными. Он понял, что вырвавшееся у него признание всерьез обеспокоило Седого.

— Если услышишь что, быстро звони мне, — сказал Седой. — Мы ее кончим!..

— Что?! — Валерка подскочил от изумления и, словно не расслышав, переспросил: — Что ты сказал, Седой?

— Кончим ее, говорю, лишней она стала!

— Брось, Седой, она не продаст, своя девка.

— Свои-то и продают, парень, — улыбаясь так, что Валерке стало страшно, проговорил Седой. — Деньги, которые я тебе дал, пока не швыряй, пригодятся, и пей поменьше, от этого много беды может выйти. И не шляйся. Дома посиди. А сейчас иди, я займусь делами…

В ту же ночь Седой вызвал Гурано и велел ему смотреть за Валеркой и его подругой. Оба понимали, что в случае чего от ребят придется избавиться. «Жаль, — думал он, — что моя наука не пошла ему впрок и я не сумел пацана к большим делам пристроить. Но он только с виду крут, а на деле слишком сентиментален и слаб сердцем. Такие быстро ломаются. А может, все и обойдется?»

— Ты, морэ, — сказал Седой Гурано, — знай, что, если они сломаются, нам дорога короткой будет.

— Может, сразу пришить? — спросил Гурано.

— Нет, погоди пока, но гляди хорошенько.

И возле дома, где жил Валерка, стала постоянно маячить тень Гурано. Этот пожилой черноволосый человек вовсе не походил на тайного соглядатая. Дело свое Гурано знал.

…Вечером Алина и Валерка вышли из дома. Они говорили о каких-то пустяках. Но Гурано, следивший за ними, чутко впитывал каждое слово.

— Тревожно мне, Алина, — сказал Валерка, — боюсь я.

— То, что ты сказал недавно, — помолчав, спросила девушка, — не было шуткой?

Валерка отвернулся, и Алина не увидела гримасы, исказившей его лицо. Ему на мгновение показалось, что Седой где-то рядом, и, стоит сказать хотя бы слово, как он исполнит свою угрозу.

— Что я сказал? — переспросил Валерка.

— О какой-то крови, о налете…

Алина говорила нарочно медленно, растягивая слова, как будто понимала, что их могут подслушать, а ох как опасен был этот разговор. Гурано сжался в комок и напряженно ловил каждую фразу.

— Ерунда это, Алина, — произнес наконец Валерка, — придумал я все, хотелось перед тобой покрасоваться…

Гурано облегченно вздохнул. Лишняя кровь была ему не нужна, хотя он и знал, как Седой карает за непослушание. В «зоне» насмотрелся. И хотя однажды Седой признался, что устал от всяких перегрузок (так он назвал «мокруху»), Гурано не поверил ему. Слишком хорошо знал он своего друга. «Может, пацан и Седого обманул и ничего он своей девчонке не рассказывал, а тот просто принимает меры предосторожности на всякий случай», — подумал Гурано.

И вдруг явственно услышал какие-то странные звуки, напоминавшие плач. Так оно и было. Валерка плакал:

— И зачем я только с этим мужиком связался? — всхлипывал он. — Теперь до конца жизни не отмыться. Что делать, Алина?

— Ладно, Валерка, успокойся, я что-нибудь придумаю…

— Только не вздумай к ментам идти, — испуганно прошептал Валерка, — порешит нас Седой.

— Да ты что, какие менты? Есть у меня люди, они тебя защитят.

— Какие люди, что ты несешь? — испуганно бормотал Валерка.

Гурано напрягся. Рука его привычным движением нащупала в кармане нож. «Придется разобраться с обоими», — подумал он.

И так бы оно и случилось, но Алина, словно почувствовав что-то, крикнула:

— Здесь кто-то есть!

— Бежим! — похолодев от страха, бросил Валерка. Но было уже поздно. Из темноты выступил Гурано.

— Здорово, пацан! — приветствовал он Валерку. — Не узнаешь меня?

Валерка отшатнулся.

— Не припомню.

— Мы с тобой недавно в гости ходили, — рассмеялся Гурано. — Нехорошо старых друзей не узнавать.

— Тебя Седой послал?

— Догадливый. Ты со своей девочкой не о том разговариваешь, пацан. Надо о любви говорить, о разных красивых вещах, а ты ее пугаешь, страшные истории придумываешь. Она этого не поймет.

— Ничего я не говорил, — угрюмо сказал Валерка.

— Врешь, парень, я все слышал. Отойдем-ка ненадолго.

— Никуда я с тобой не пойду.

— В чем дело? — спросила Алина и, обратившись к Валерке, добавила: — Кто этот человек?

— Знакомый, — коротко ответил Валерка.

Гурано подходил все ближе. Валерка хотел было кинуться в сторону, но Гурано загородил ему дорогу.

— Не солидно, нельзя от разговора уходить.

— Ладно, пошли, — пробормотал Валерка, нащупывая в кармане стилет.

Они отошли в сторону. Валерка понимал, кто перед ним, чувствовал, что с этим человеком надо быть настороже. «Но все-таки он уже в возрасте, — подумалось Валерке, — и в случае чего с ним можно будет управиться!» Он явно недооценил Гурано. Разговора не получалось. В воздухе мелькнул нож. Сделав резкое движение рукой, Валерка отбил нож в сторону. Но Гурано напал снова. И тогда Алина закричала. Конечно, просить о помощи сейчас, когда люди так напуганы, по меньшей мере смешно. Но возникшее замешательство отвлекло нападавшего, и Валерка бросился бежать. Алина осталась с Гурано.

— Ладно, шалава, — буркнул Гурано, — не буду я тебя трогать, не мое это дело. Пошли к Седому, он с тобой разберется.

И, взяв ее за руку, повел за собой. Алина не сопротивлялась.

— Пикнешь, убью! — предупредил Гурано.

Вот уже битых полчаса Седой не отрываясь смотрел на испуганную Алину. Гурано развалился на диване и, словно бы не участвуя в происходящем, перебирал четки.

— Ты вот что, — обратился Седой к Алине, — если не хочешь помирать, держи язык за зубами. Мне тебя убивать неохота, но, если завалишь нас, каюк тебе и твоему ухажеру. Хотел я поначалу убрать вас, да что-то передумал. Но то, что ты знаешь, держи в себе крепко, внутри держи, а выйдет наружу — и все. Жизнь твоя окончится.

— Вы бы оставили нас в покое, — попросила Алина, — я молчать буду.

— Молчание женщины ненадежно, — сказал Седой, — это я уже проходил, а потом платил за то, что расслаблялся… Будешь молчать?

Алина кивнула. Она хотела что-то сказать, но лишь махнула рукой и заплакала. И Седой с Гурано тоже замерли. Дверь открылась, и вошел Митя.

Седой даже не повернул головы, как будто ждал этого прихода и внутренне был готов к нему.

Митя помолчал немного, а потом тихо сказал:

— Зачем тебе эта девчонка, Седой?

Эта фраза напомнила им прошлое:

— Зачем тебе этот пацан, Седой?

— Ты начинаешь мне надоедать, Митя! — крикнул Седой. — Ты лезешь не в свои дела.

— Когда речь идет о крови — это, мои дела!

— Ну? — удивился Седой. — С каких это пор?

— С тех пор как это случилось, — сказал Митя, и Седой понял его, так как слова Мити означали, что кровь для него (помимо его воли) стала такой же жидкостью, как и любая другая…

— Ты, Митя, перестал меня понимать, — глухо сказал Седой, — а мне не хотелось бы с тобой ссориться…

— Мне с тобой делить нечего, Седой, — покачал головой Митя, — пришел я не для того, чтобы решать за тебя. Узел завязывается тугой, ты это и сам понял, и в этом узле лишняя кровь ни к чему.

— Пацан тот, Валерка, ляпнул своей шалаве о нашем деле, а она продать может. Я ее предупредил: в случае чего пусть на себя пеняет.

— Оставил бы ты их в покое обоих… Боятся они тебя.

— Вот и хорошо, что боятся, умнее будут.

— Ты же сам вкрутил Валерку в эту историю! — сказал Митя.

— Думал, из него человек получится, — поморщился Седой.

— Вор, по-твоему?

— Вор не вор, какая разница? Сумеет за себя в жизни постоять. А он малахольным оказался.

В продолжение этого разговора Алина и Гурано не произнесли ни слова, словно понимали: у этих двоих свои особые отношения, в которые никто не имеет права вмешиваться. Но Алина чем больше слушала, тем больше осознавала, в какую историю влипли они с Валеркой… Девушка лихорадочно раздумывала над тем, как ей выпутаться из этой ситуации. Взгляд ее задержался на Седом. «Надо же, крест носит!» — подумала она.

— Вы верующий? — спросила Алина.

— Тебе зачем? — буркнул Седой.

— Я не хотела вас обидеть, но как-то не вяжется с вами…

— Что не вяжется? — переспросил Седой. — Чего ты хочешь?

— Ладно, — вмешался Митя, — оставим эти разговоры, отпусти девчонку…

Что-то произошло в душе Седого — он и сам бы не мог объяснить этого.

— Ладно, убирайся, — крикнул он девушке, — но держи язык за зубами…

Алина вскочила и кинулась к дверям. Единственное, что она услышала напоследок, были слова Седого:

— С тех пор как ты появился, Митя, все сложно стало!

— А малый-то ее сбежал, — усмехнулся Гурано, — бросил ее.

— Жаль, что ты его не прибил, — сказал Седой, — ошибся я, не на того поставил. Посмотрю, что дальше будет. Если он что-нибудь не то сделает, я его своей рукой…

— Брось все это, Седой! И без этого пацана забот хватит.

Митя неожиданно улыбнулся.

— Так и раньше бывало: все идет гладко, пока сам чего-нибудь не натворишь.

И Седой улыбнулся ему в ответ. Больше они о ребятах не говорили и даже водки не пили. На столе мирно дымился свежезаваренный чай, словно и не было никаких «мокрухи», угроз, предательств, разборок. Только трое мужчин, с удовольствием вспоминавших прошлое.

На следующую ночь в районе, где жил Седой, произошло событие, которое сам он расценил как вызов. С особой жестокостью был ограблен обменный пункт валюты. Были убиты два охранника, причем на телах нашли множество ножевых ранений. Убивали явно не для дела, а со злости, мстя кому-то. Случайный свидетель утверждал, что от дома, где произошло ограбление, отъехали машины с кавказцами. Седой сразу же смекнул, в чем дело. «Наверное, это меня ищут? — подумал он, в глубине души желая, чтобы это было не так. — И в злобе своей уничтожают всех. Надо узнать у Мити! Но он же был у меня… Значит, и ему не сказали, а ведь он должен быть в курсе событий! Вот оно что! Ему перестали доверять, ведь он не выдает меня. Значит, он тоже в опасности. А может, это и не цыгане?..» Мысли Седого были сумбурными. Он метался по комнате и искал выхода. Скорее даже не выхода, а подтверждения своим догадкам. Неизвестность всегда пугает больше, чем неопределенность… Седого одолевали сомнения. Временами он начинал жалеть, что связался с пацаном, который тут же его и подставил. Да и Гурано, хоть он и кореш его, рано или поздно придет к своим собратьям… Но все разрешилось самым неожиданным образом и именно через Гурано.

Он вошел, не поздоровавшись, молча присел к столу и выпил водки. Немного отдышался и выпалил:

— Цыгане банк взяли!

— Какой банк? — спросил Седой.

— Ну, этот, обменный пункт.

— Откуда знаешь?

— Не спрашивай, Седой, верно говорю. С рома разговаривал.

— Меня, что ли, ищут? Кольцо сжимают. Думают, что я буду в своем районе пакостить.

— О тебе не говорят, но слух есть, что ты им деньги большие должен за голову Бамбая. Ждут, что ты брать эти деньги будешь. Может быть, и в обменном пункте? А может, хотели пересечься с тобой? Пока я толком не узнал.

— А Митя? — поинтересовался Седой.

— Митя не может их остановить. Что-то сломалось, и они его держат на расстоянии. Думаю, он придет к тебе. Не такой Митя человек, чтобы терпеть, особенно если ему не доверяют.

— Вот что я тебе скажу, Гурано, — начал Седой, — Митю я давно знаю. К этим делам душа его не лежит. Это он мстит за свою испоганенную жизнь. А в такие минуты человек беспощаден. И ему все равно, кто перед ним: друг или враг.

— Да ты что, Седой, как это может быть? — вскочил Гурано. — Он что, на друга руку поднимет?

— Всяко бывает… И если они его в такой момент оттолкнули, то сильно ошиблись…

— Никаких разборок промеж них не было, — возразил Гурано.

— Это пока, — сказал Седой. — Скоро начнутся. Митя отойдет в сторону и будет сам орудовать, как волк, а это большая кровь. Ты приведи его ко мне, да побыстрей. Надо с ним договориться окончательно. Либо он будет возле меня, как когда-то, либо погибнет. И даже я не смогу его защитить.

— Ладно, приведу, — сказал Гурано.

В эту же ночь Митя пришел к Седому.

— А я хотел Гурано за тобой посылать, — удивился Седой. — Ты что, почувствовал, что ты мне нужен? Или просто так пришел? В последнее время часто видеться стали, а поговорить не удается как следует.

— Это бывает… Иногда не складывается что-то и, кажется, близкие люди, а договориться не могут. Барьер между ними. Я ведь знаю, чего ты от меня хочешь. И сделаю по-твоему: уйду от цыган, но и к тебе не смогу пристать. Ничего не хочу — время такое для меня настало.

— Ты погоди о душе, — перебил его Седой. — Почему в моем районе цыгане обменный пункт взяли? И тебя не позвали с собой?! А, Митя, скажи, что происходит?

— Знают они, что ты им денег за голову Бамбая не отдашь, вот и открыли охоту на тебя. Была у них задумка пересечься с тобой в этом деле. И много бы крови повылилось! Это цыганский молодняк шалит, барон уголовных не терпит, но те, кто от табора откололся, законов таборных не держат, хотя и побаиваются полевых цыган.

— Кто же вместо тебя теперь у них? — полюбопытствовал Седой.

— Пока что они вразброд все делают, но есть один человек, он сможет их повести.

— Блатной? — спросил Седой.

— Нет, — ответил Митя, — ему эти дела не по сердцу, но цыгане его слушают. Саввой его зовут. Он и в таборе против барона шел. Странная у них картина получается: вроде бы барон его любит, а к власти не подпускает. Одинокий волк этот Савва.

— Как ты? — усмехнулся Седой.

Митя улыбнулся.

— Знаешь, что я тебе скажу, Седой? Собаку надо очень сильно разозлить, чтобы из нее настоящий волк получился. Вот у тебя на груди крест висит, а людей ты не любишь. Уж больно донимали они тебя, люди. Всю жизнь донимали. Может, они из тебя вора и сделали, а? Кажется мне, что еще тогда, в детстве, ты не очень-то к этому клонился. Что там вышло? Какая причина тебя в омут кинула? Сдается мне, что тут без женщины не обошлось. Но я про это ничего не знаю, а ты никогда не рассказывал. Вот и я через женщину ожесточился. Выходит, что есть женщины, которые корону могут надеть, а другие, и их большинство, — ночной горшок. Так ведь, Седой?

— Это правда, Митя. Об этом мы не говорили… За что их любить-то, людей, если они способны на предательство? И не знаешь, когда тебе нож в спину всадят. Я среди блатных прожил, но там такого, как на воле, нет. За предательство карают сразу.

— Не надо их высоко ставить, Седой. Разные они. Много и среди них всяких. На воле больше выбора, надо только силу иметь да душу удержать от падения.

— Ты же не удержал, — ответил ему Седой. — Мог бы и простить ее, не убивать. И друга простить мог.

— Надо было простить, — сказал Митя. — Все не могу забыть, как они умирали. Надо мне было за этот грех ответить. И больше ничего бы не было. Ни борьбы, ни беготни… Испугался я тогда, вот и покатилось все под уклон. А сейчас, смотрю на человека и думаю — продаст. Никому не верю.

— Знаю я это, Митя, — сказал Седой, — прошел. Думал, тихо доживу, а вот не получилось. Злость поднялась.

— Что будем делать? — спросил Митя.

— Отпущу я этого пацана на все четыре стороны, пусть живет. А мне на этих, новых, смотреть невмоготу. Не потому, что они быстро разбогатели, а больно рожи их мне не нравятся, человеческого в них мало.

— Это так, — кивнул Митя, — да что тебе до них? Живи спокойно.

— Душа болит, и нет ей успокоения.

Разговор был прерван на полуслове. В дверях возник Арнольдыч. Он так тихо появился, что Митя и Седой поначалу даже не обратили на него внимания.

— Беседуете? — ехидно спросил Арнольдыч. — А возле дома цыгане ошиваются.

Седой мгновенно преобразился. Митя взглянул на него и не узнал. Холодом и силой вдруг повеяло от этого уже не молодого человека. Когда-то, в далеком прошлом, Митя уже видел его таким — обычно потом Седой надолго исчезал в тюрьме или на пересылках.

— Вот что, братва, — сухо сказал Седой, — вы как хотите, а я должен о жизни позаботиться.

Он открыл ящик тумбочки и достал оттуда пистолет. Потом подошел к окну, слегка отодвинул занавеску и выглянул. Во дворе шевелились какие-то тени.

— Без пользы все это, Седой, — сказал Арнольдыч. — Раз они твою хазу нащупали, деваться некуда.

— Придется и тебе в бега уходить, — подтвердил Митя.

— Пошли черным ходом, — уже на ходу бросил Седой и по-кошачьи прошмыгнул в дверь.

Они вышли на деревянный настил, примыкающий к коридору. Остановились.

— Кажется, кто-то ходит, — послышался голос внизу.

— Глянь, — донеслось в ответ, — да поосторожней.

Арнольдыч приложил палец к губам и тихо сказал:

— Я вперед пойду.

Арнольдыч первым принял в себя цыганский нож и без стона упал на деревянный настил.

— Не стреляй, Седой! — крикнул Митя. — Уходи, я отвлеку их.

И Митя стал спускаться по деревянной лестнице. В лицо ему ударил луч карманного фонаря.

— Ты, морэ?! — вскрикнул молодой цыган. — Как здесь оказался? — удивленно оглядывал он Митю. — Дэвлалэ! Кича, иди сюда. Это Митя!

— Да ты что?! — отозвался голос.

— Что ищете, ромалэ? — спросил Митя. — Тот, кто вам нужен, давно ушел, нет его здесь.

— Откуда знаешь?

— Сам его ждал…

Голоса посовещались.

— Ладно, подождем еще.

— А может, он его предупредил?

Снова зажегся свет фонаря, к Мите подошел Савва.

— Вот ты какой стал, — сказал Савва, — говорили мне рома. Таким я тебя и представлял. Что ж, поговорим.

— Не здесь же, — отозвался Митя. — Позже. А Седой ушел, зря время теряете. Больше он сюда не вернется.

— Чего ты встрял в наши дела? — спросил Савва.

— Я же знаю, Савва, что уголовные тебя не интересуют. Почему ты здесь?

— Кровь цыганская пролилась, — был ответ.

— Барон все решил, — сказал Митя.

— Я по-другому думаю, — отозвался Савва. — Ладно, пошли отсюда. На этот раз ускользнул пахан.

И Савва повернулся и пошел не оглядываясь, как будто бы был уверен в том, что Митя идет следом.

Машина ждала их неподалеку, и через полчаса все уже были на цыганской квартире, где их ждали.

— Хассиям![13] — воскликнул открывший им дверь молодой цыган, когда увидел Митю. — Где ты его отыскал, Савва? А мы пол-Москвы облазили. Думали, сбежал?!

И так это было сказано, что Митя, несмотря на всю серьезность обстановки, рассмеялся и развел руками:

— Куда же я от вас сбегу, ромалэ? Нет мне без вас дороги!

— Ой, врешь, морэ, по глазам вижу, что врешь, — ответил парень. — И все-таки, Савва, где ты его нашел?

— Друга он своего спасал, — ответил Савва, — того, которого мы ловили…

— Садись, морэ, рассказывай, — сказал молодой цыган, — все равно тебе выбирать придется: или мы, или он!

— Да, — с тоской протянул Митя, — куда деваться, загнали меня в угол. Зачем вам жизнь Седого? Отдаст он ловэ, отдаст.

— Что ж до сих пор не отдал? — спросил Савва. — И дело было бы закрыто, а то мороки много, а времени нет.

— У него нет сейчас, но он достанет!

— Врешь ты, Митя. Слышал я, что твой Седой недавно большой куш взял, — усмехнулся Савва, — а платить не хочет.

— Его деньги — его заботы, — ответил Митя, — но, насколько я Седого помню, он никогда денег не жалел. Деньги для него — пустота.

— Что же он людей за них гробит? — снова вмешался молодой цыган.

— А ты, — поинтересовался Митя, — давно руки отмыл?

Парень угрожающе двинулся к Мите, но Савва остановил его взглядом.

— Погоди, не время, еще не поговорили.

— Нам с тобой делить нечего, вины за мной перед вами нет, а то, что друга вам на съедение не отдаю, так это вы сами должны понимать, ведь не выродок я, а человек. Жизнь вы мне спасли, приют оказали, все это верно… Что же, я за это рабом вашим должен быть?

— Не заводись, — сказал Савва. — Но сам посуди. Меж двух огней стоять всегда опасно. А один ты быть не сможешь, не такой человек. Так что отдай Седого. Скажи, где его лежбище, где он может скрываться? И мы тебя в покое оставим. И жизнь его не хотим брать, а только деньги. Что же он бегает?

— Говорил я уже, если он не отдает деньги, значит, нет их у него сейчас. Появятся — отдаст, чтобы только с вами развязаться. Зачем ему лишние хлопоты?

— Ладно, Митя, верю я тебе, не знаю почему, но верю. Не будем искать Седого, дадим ему время. Но если он тянуть станет — крышка и ему, и тебе, ведь выходит, что ты за него ручаешься?!

— Ручаюсь, — сказал Митя.

И сразу обстановка изменилась: и напряжение как будто рукой сняло, и гитара появилась, и стол был накрыт, и песни зазвучали. Митю всегда удивлял этот мгновенный переход от радости к горю, от печали к веселью. Так перестраиваться умели только цыгане.

Душа твоя поет и не стареет!

Припомни, как ты с нами кочевал,

Не замечал, как пролетало время,

И все свои тревоги забывал.

Коней поил, плясал, когда был праздник,

Лихим ты был, я помню, как сейчас!..

Женский голос оборвал песню на полуслове, и, словно ниоткуда, в ответ ему возник мужской голос, и песня снова ожила и полетела.

— Послушай, разве это было? Разве

Один раз в жизни будет звездный час?

Да, дорогой, всегда одна дорога,

И друг один, и женщина одна

И Бог один! И нет другого Бога,

И нам другая доля не нужна!..

Песня снова оборвалась, на этот раз окончательно. Дверь распахнулась, и на пороге возник избитый Валерка. Он еле стоял, его поддерживали под руки молодые цыгане.

— Вот, морэ, — сказал один из них, Николай, — отыскали пацана, который с тем паханом шатался.

Валерку втолкнули в комнату. Он плюхнулся на стул и рукавом вытер стекавшую с губ кровь.

— Что, парень, где твой хозяин? — спросил Савва.

— Откуда я знаю? Давно не видел.

— Где вы его отыскали? — поинтересовался Митя.

— В баре водку глушил, — ответил Николай. — Мы его в машину кинули и сюда.

— Дураки вы, — снова вмешался Митя, — в баре ошиваетесь, а там люди Седого. Опять кровь будет. Потом лишние разборки.

— Ты, Митя, нам не указчик! — резко и отчетливо произнес Николай. — Мы тебе верили и за тобой шли. А ты с Седым снюхался.

— Прав Митя, — сказал Савва, — дело он говорит. Нечего лишнюю кровь проливать, без пользы это. — В голосе Саввы прозвучали угрожающие нотки.

Все стихли.

— Что делать с тобой, парень, ума не приложу! — воскликнул Савва.

— Пришить его, и дело с концом, чтобы пахану был урок, — хмуро проговорил молодой цыган.

— Меня уже пытались пришить сегодня, — зло усмехнулся Валерка, — меня и мою девчонку.

— Да что ты? — подивился Савва. — Кто же это?

— Цыган! — ответил Валерка.

— Какой еще цыган?

— Его, кажется, Гурано зовут. Друг Седого.

— Знаю я его, — кивнул Савва.

— Чем же ты своему хозяину не угодил? — поинтересовался Николай.

— Расслабился я, — признался Валерка, — сказал своей девчонке о ночном налете на одну фирму и о том, что охранника убили. А это стало известно Седому. Посчитал он, что девчонка нас продаст, вот и велел замочить и меня, и ее.

— Крут твой хозяин, — проговорил Савва, — ни своих, ни чужих не щадит. А много ли бабок взяли при том налете?

— Много, — ответил Валерка, — баксы там были.

— Вот видишь, — усмехнулся Савва, повернувшись к Мите, — а ты мне мозги пудришь, что у Седого денег нет. Платить он не хочет.

— Этого я понять не могу, — ответил Митя, — на Седого это не похоже, здесь что-то не так. Отпусти нас, меня и пацана этого. Я же тебе сказал, что за Седого я буду в ответе перед тобой.

— Ладно, — ответил Савва, — забирай пацана, никому он пока не нужен. Но с Седым разберись, или мы с вами обоими разберемся…

Седой сидел на одной из подмосковных дач, о которой никто, кроме Мити, знать не мог, и глушил водку. Какое-то безразличие овладело им. Такого состояния не было у него давно. На столе стояли пустые бутылки, рядом на полу валялась сумка с долларами. Изредка Седой посматривал на деньги, и тогда кривая усмешка появлялась на его лице.

«Господи, — думал Седой, — и из-за этой пакости я снова ввязался в дела, которые мне совсем не нужны. Может, Митя прав и надо уехать отсюда? Заплатить цыганам за жизнь Бамбая и уехать?»

Но сомнения были недолгими. Седой вспоминал свою полную тревог и опасностей жизнь, в которой потоком лилась кровь и гибли люди. И снова приступы ярости охватывали его. Седой пил и не пьянел. Не брала его водка. Нервы были напряжены до предела.

«Что же ты не приходишь, Митя, — думал Седой. — Именно сейчас, когда ты мне так нужен…»

В дверь заглянула хозяйка дачи.

— Что-нибудь надо? — спросила она.

— Сходи, принеси водки.

Хозяйка исчезла. Седой снова остался один. Чувство одиночества преследовало его давно, хотя он и не сознавался себе в этом. Но порой ему хотелось выйти на улицу и заговорить с первым попавшимся человеком.

«Вот и Арнольдыч ушел из жизни, еще одна ниточка порвалась, — подумал Седой, — придется Катерине говорить что-то. Она его любила, будет бабий вой, и снова нервы напрягутся. Уходят люди, один за одним. Люди из моей прошлой жизни…»

Седой заставил себя прервать размышления. Было не до эмоций. Ведь ситуация накалилась до предела, и любая оплошность могла привести к самым неожиданным результатам. Раньше такого не случалось, — жизнь приучила его к холодному расчету, и он был благодарен ей за это.

Дверь снова отворилась. Вошла хозяйка с двумя сумками в руках.

— Вот, принесла все, что просил, — сказала она.

— Ладно, — кивнул Седой. — Выгружай содержимое и посиди со мной.

Хозяйка, миловидная женщина, лет сорока, с добрыми глазами, была вдовой одного из бывших корешей Седого, погибшего на пересылке.

— Тоскуешь, Седой? — спросила она. — Чего в бега пошел? Ты же вроде бы от дел устранился?

— Душа моя плачет, Милка, — сказал Седой, — и покоя ей нет.

— Эх, — вздохнула женщина, — дурные вы все. И денег у вас тьма, и все вам неймется, все куда-то тянет и тянет, а в конце этой дороги — пропасть.

— Мудреная ты, Милка. Что-то раньше, когда твой был жив, я таких слов от тебя не слышал…

— Что бабе надо, — улыбнулась она, — тепла побольше да денег, а все остальное, если не дура, она сама сделает.

— Это верно, — согласился Седой, — да что-то в жизни так не получается, неполадок много. Ты про Митю слышала?

— Да ты же сам и говорил. Это который бабу свою и друга убил?

— Он самый, — кивнул Седой. — Тишайший был человек когда-то, а теперь ожесточился.

— Баба поганая ему попалась, — сказала Милка, — такая только и может, что до могилы довести.

— Вот что я тебе скажу, — начал Седой, — конечно, тебе виднее. Но все же каждый от женщины разного ждет: один — заботы, другой — понимания. А любовь, милая моя, это совсем другое, это как в омут головой! И тогда не видишь, плох человек или хорош, просто не можешь без него — и все тут! Вот ведь какая штука получается!

— Любовь! — возразила Милка. — Знаем мы про нее все, гаснет она быстро, текучка ее убивает, ежедневное мельтешение. Силы гаснут, и на любовь времени не остается.

— Если дорог человек, на него всегда времени хватает. Ты-то своего любила?

— Любила. Да мне его уголовные дела поперек горла стояли. Хотела я нормальной человеческой жизни, а он даже ребенка мне не сделал. Все потом да потом… Вот и не успел, сгинул.

— Бабские твои разговоры, — сказал Седой, — все счета предъявляете да судите, а мужик, он в пропасть падает и не считает, что да как.

Милка рассмеялась.

— Мужик с бабой не понимают друг друга, как бы близки они ни были… Ладно, хватит об этом. Ты долго будешь здесь отсиживаться?

— Не знаю, — ответил Седой. — Может, Митя догадается приехать? Он про эту хазу знает. Мне его очень недостает. Одинок я, Милка.

— А как же твоя?

— Чужая она, — в сердцах сказал Седой. — Холодом от нее веет.

Милка подошла ближе, положила голову ему на плечо, и Седой почувствовал, что размякает. Он повернулся и обнял ее.

В дверь постучали — два раза, как и было условлено.

— Это Митя! — сказал Седой и отстранился. — Пойди, открой ему.

Милка пошла к дверям.

— Кто? — спросила она.

— Митя! — последовало в ответ.

Голос был незнакомым.

— Что-то не похоже, — засомневалась Милка.

— Открывай, шалава, — раздался голос, — а то дверь выбью.

— Беги, Седой! — крикнула Милка.

Седой прыгнул к окну и распахнул его. При тусклом свете фонаря в саду виднелись какие-то люди, прячущиеся за деревьями. Седой наугад выстрелил. Послышался стон. В то же мгновение дверь затрещала под ударами. Послышалась цыганская речь.

«И здесь они меня нашли, — подумал Седой, — вот вездесущие, дьяволы!»

Откуда мог знать Седой, что неподалеку от этой дачи, на соседней улице, живут цыгане и что им, конечно, известно: кто-то скрывается рядом. И еще подумал Седой о том, что, может быть, так и не увидит Митю и не успеет с ним перемолвиться хотя бы двумя словами. Он хотел рассказать ему о том, что на земле совсем не осталось близких людей и холод забрался в душу и леденит ее.

Но что-то спугнуло цыган, и они не добрались до Седого. Милицейский наряд, объезжающий поселок, услышал выстрелы и подъехал к даче. Через сады и лес Седой пробрался в безопасное место. Он чувствовал себя затравленным зверем. И такая тоска была в его сердце, что, попадись сейчас Седому любой человек, ему бы не поздоровилось.

А Митя искал Седого. Конечно, он догадывался, где тот может быть, но, сойдя с электрички (дача была неподалеку от станции), услышал выстрелы и сразу же понял, в чем дело. Митя перешел на другую платформу и с первым же поездом уехал обратно в Москву. Видно, дело это решилось и кто-то накрыл Седого в его лежбище, а, значит, надо сказать цыганам, что Седой мертв.

Но цыганская почта работает безотказно, и, когда Митя приехал к цыганам, там уже обо всем знали.

— Что скажешь, Митя? — спросил его Тари.

— Нет больше Седого, прихлопнули его. А кто — не знаю.

— Плохо же ты думаешь о своем друге, — усмехнулся Тари. — Не так-то просто его взять. Ушел он. Спугнули нас. Менты поперек дороги встали, а Седой ускользнул.

«Это он мне нарочно говорит, — подумал Митя, — чтобы держать на крючке. Только зачем ему это надо? Вообще, зачем я им?»

Этого он понять не мог.

— Ты нам не нужен, Митя, — словно читая его мысли, сказал Тари, — можешь идти куда хочешь, мы тебя не держим.

— Куда мне идти?! Нет у меня дороги.

— Дорога всегда найдется, — сказал кто-то из цыган.

Митя устало подошел к столу, ни на кого не глядя, налил себе водки и выпил.

— Я переночую здесь, — сказал Митя, — а потом уйду.

Тари кивнул.

— К тебе счетов нет, — проговорил он. — Седого мы с тебя списали. Это наша забота.

Глава 8

Проклятие

Мгновение человеческого существования в необозримом пространстве времени наводит на печальные размышления. И все же самодостаточность жизни и, главное, самоценность ее для каждого — очевидна. Дар высшего существа, того, кого люди поименовали Богом, — жизнь дается человеку на радость каждому. Но иногда над кем-нибудь из живущих повисает проклятие, и жизнь его превращается в ад.

Валерка метался от одного приятеля к другому и беспробудно пил. Он пытался найти хоть какой-нибудь выход из создавшегося положения и уйти от Седого. Единственное, чего Валерка никак не мог взять в толк, зачем он понадобился Седому. Может, он хочет чужими руками провернуть какое-нибудь серьезное дело — самому-то уже не под силу! Или Седой использует его как подсадную утку в своей, ему одному известной игре. Но Валерка понимал: все это полуправда, от чего на душе было муторно — казалось, он барахтается в сетях и не может освободиться.

Наконец Валерка оставил приятелей и побрел по ночному городу просто так, без всякой цели. Услышав его пьяные бормотания, случайные прохожие испуганно шарахались в сторону. Валерка шел и разговаривал сам с собой.

— Схожу с ума, — с пьяной тоской констатировал он. — И никто мне не поможет. Человек одинок, и нет ему в пустыне друга…

Потом он на мгновение остановился, закурил сигарету и снова пошел бродить, не разбирая улиц и переулков.

Неожиданно у него промелькнуло: «А может, это проклятие? Но за что, за что? Что я такого сделал, что мне выпала эта доля?»

Откуда было знать парню, что выбор Седого случаен и взгляд старого вора мог остановиться на любом привлекшем его внимание человеке…

Парень и не заметил, как оказался у дома, где жила Алина. Валерка почти машинально поднялся на лифте и позвонил в дверь. Долго не открывали, потом испуганный женский голос тихо произнес:

— Кто?

— Я, — устало проронил Валерка. — Открой, Алина.

Замок щелкнул, и на пороге показалась заспанная Алина.

— Ты что, сбесился, время уже почти три часа…

— Плохо мне, вот я к тебе и пришел, — сказал он.

— Нечего было связываться с кем попало. Ну ладно, ладно, входи.

Она пропустила Валерку и закрыла за ним дверь. Он прошел в комнату и опустился на тахту. Говорить не хотелось. У него было одно-единственное желание — поскорее заснуть и ни о чем больше не думать. Сон пришел сразу, но он не спас его от раздумий.

Ему снился огромный заброшенный дом со множеством пустых комнат, но где-то, в одной из них, доложен быть человек, с которым ему надо поговорить, чтобы решить что-то очень важное. Но Валерка не мог найти этого человека и бродил как неприкаянный по огромному дому. И страх накатывался на него волнами, и он не в силах был избавиться от одиночества. И все в этом сне сопровождалось тихой музыкой. Отчетливо слышались слова песни:

Душа тоскует, и глаза остыли,

Тревожит память, как осенний дождь,

И только ночь взмахнет крылом унылым,

Я вижу сон, что ты ко мне идешь.

Но дом был заброшен и пуст, и никто не шел к нему навстречу, и душа его тревожно сжималась и падала в гулкое пространство, и эхо отзывалось на это падение протяжным стоном.

Он стонал, ворочался с боку на бок, но сон все не проходил. И все попытки избавиться от одиночества были тщетными. Не мог он найти человека, который сумел бы его успокоить.

Неожиданно Валерка проснулся и сел на тахте. За окном просыпался рассвет. Возле тахты стояла Алина и озабоченно смотрела на него.

— Успокоился? — спросила она. — Ты прямо с ума сходишь. Чего беситься? Надо придумать, что делать, а не переживать. Твой Седой — прошлое, он уже старик и не в такой силе, как раньше. Есть и на него управа. Хочешь, я скажу кое-кому и с ним покончат.

— Кому? — не поняв, переспросил Валерка. — Кому ты скажешь?

— Есть у меня люди и посильнее Седого.

— Дура ты, — очнувшись от сна, сказал Валерка. — Не понимаешь ничего. Седой — волк, каких сегодня нет. Он — волк из прошлого. Ему твои крутые — пшик. Уж на что цыгане ни Бога, ни черта не боятся, и то он против них в одиночку ходит. Ему на жизнь свою наплевать. Душа у него кровоточит, и он впереди себя кладбище устроит.

Алина покачала головой.

— Тогда сиди возле него и не рыпайся, и ко мне больше не ходи, а то через тебя и я пострадаю. Сбежал от меня, бросил, когда тот цыган с ножом напал!

Это было правдой, и Валерка ничего не мог возразить ей. Отношения и в самом деле шли к своему закономерному концу. Он чувствовал, что девушка смотрит на него другими глазами и есть кто-то, кто интересует ее больше.

«Шалава, — подумал Валерка, — все они предают в трудную минуту, нечего на них надеяться!»

Злость охватила его.

— Ладно, пойду, — сказал он.

— Выпей кофе.

— Не хочется ничего.

Валерка направился к двери. Девушка попыталась загородить ему дорогу, но он отстранил ее и открыл дверь.

— Ты больше не звони мне, Алина, — сказал Валерка. — Ни к чему все это. А о том, что я тебе сказал, забудь. Не было ничего. Моя жизнь больше не должна тебя касаться.

— Ты что, сбесился, что ли? — возмутилась она. — Как хочешь, черт с тобой. Выкручивайся сам. — И сразу стала чужой и холодной.

Валерка вышел на улицу. Город только начинал просыпаться. Людей было немного, и все они были заняты сами собой.

Вдруг он словно натолкнулся на преграду. Перед ним стоял Гурано.

— Здорово, парень, погулять вышел?

Валерка отшатнулся.

— Не бойся, воевать с тобой не буду. Испугался, поди?

— Да, — просто сказал Валерка, — было немного.

— Ну и хорошо, что сознался, — дурак бы стал отнекиваться. Я тебя не трону, если дурить не будешь. Просто пригляжу. Чтобы ты чего не натворил.

И тут Валерка почувствовал невероятное облегчение, словно с души его камень упал.

«В самом деле, — подумал он, — с такой защитой, как этот цыган, бояться нечего. Седой все предусмотрел. Знает, на кого положиться. С Седым можно иметь дело!»

Гурано улыбнулся, показав золотые зубы, и чуть ли не пропел:

— Куда пойдем, милый?

— Надо бы Седого повидать, — сказал Валерка. — Покаяться хочу.

— Вот тебе раз! Неужели есть в чем? — развел руками Гурано.

— Да нет, ты меня не понял, я не подставлял никого, но от бабы своей ушел и больше к ней не вернусь.

— Это по-цыгански, — сказал Гурано. — Если душа твоя от нее отвернулась, значит, надо к душе прислушаться. А может, она чего тебе предложила? А? Ну, сознавайся, колись… Против Седого что-нибудь замыслила?

Валерка понял, что одно его неосторожное слово — и Алине больше не жить. И он промолчал.

Гурано взял его под руку, и они, как два закадычных друга, медленно пошли по утреннему городу.

Митя вспомнил об этом убежище случайно. Деваться ему было некуда, и он решил рискнуть. Старика этого он знал давно, но в последние два года посещал редко, только иногда звонил по телефону. Старик доживал свои дни одиноко, никого не привечая и трудно сходясь с людьми. Ухаживала за ним племянница, которая тоже была в возрасте, но сохранила бодрый вид и недюжинную энергию. Говорил старик редко, а выпивал с удовольствием и, когда собирались гости, сидел и смотрел на них своими уже почти бесцветными глазами, словно вопрошая: «Ну, что новенького скажете, такого, чего я еще не знаю?»

Как ни удивительно, но старик обрадовался Митиному приходу, напоил его чаем и, ни о чем не расспрашивая, оставил ночевать. «Человек, если захочет, сам все расскажет», — любил говорить он. И Митя выложил старику все, что с ним произошло. Тот как будто не удивился, а просто сказал:

— Живи у меня, Митя, пока все не образуется. А там видно будет…

Так Митя поселился у старика. Сердце подсказывало: его ищут, и так оно и было. Его искали цыгане, его искал Седой, его искали власти. А он был совсем рядом.

В юности Митя писал стихи, и старик, работавший тогда в многотиражке, напечатал первое его стихотворение.

— Достойно печати, — иронически улыбаясь, проговорил он.

И первое Митино стихотворение ушло в свет. А люди никогда не забывают своих первых стихов, какими бы они ни были.

У каждого человека должен быть свой старик, к которому он мог бы прийти в любое время суток и выпить стакан чая или водки. Старики принимают и утешают страждущих, а о своих радостях и печалях словно и не помнят.

— Однажды в метро встретил я парня, — рассказывал старик, — и так раскритиковал его стихи, что он перестал писать.

— Эх, метр, — возмутился Митя, — а может, парень талантлив и вы сделали черное дело?

— Он не талантлив, — возразил старик. — Если бы мог не писать, разве послушался бы меня? Значит, стихи для него — забава. Тебе, Митя, я бы не стал говорить, чтобы ты бросил писать.

— Почему?

— Бесполезно. Разве зависит от меня, будешь ты писать или нет? Я только подскажу тебе, а остальное ты сделаешь сам. Старик продолжал жить в совершенно другой эпохе. Он был знаком с Есениным, Цветаевой, Пильняком. И душой своей все еще находился там, среди них.

— Однажды пьяные Есенин и Мариенгоф раскритиковали стихи какого-то парня, который обратился к ним за советом и помощью, а тот вышел в коридор и застрелился. Есенина так потрясла его смерть, что он долго не мог прийти в себя. Все время повторял: «Талантливый парень, а мы с Толькой — пьянчуги!»

— Да, — протянул Митя, — бывает…

— Ты, Митя, сломался на пустом месте, а о своем призвании забыл. Женщина тебя погубила. Это все оттого, что ты ушел от хороших людей.

— Я думал, — ответил Митя, — что мне достаточно одной любви и одного друга. А они оба меня и предали. И вот я остался один. Теперь можно и творчеством заняться, — рассмеялся Митя.

— Одиночество — свято, но оно ненадолго, — усмехнулся старик. — Я вот живу не своей жизнью, а жизнью людей, которые меня окружают. Жду писем, телефонных звонков, людей. Сам влиять на события я уже не могу, стар стал, да и не хочется. Ты, Митя, не удивляйся тому, что я тебе все это говорю. Может быть, когда-нибудь и тебе захочется написать обо мне пару слов. А то, что я на тебя пародии пишу, так ты не серчай, знаешь, как это было у Блока: «Здесь жили поэты и каждый встречал другого надменной улыбкой».

— Ну конечно, я все понимаю и не обижаюсь.

— Вот сегодня вечерком мы с тобой вдвоем будем, тогда обо всем и поговорим…

Но побыть одним им так и не удалось.

От зеленого абажура на четырехугольный стол падали продолговатые тени. Толстая неуклюжая баба танцевала, обнимая за шею стройного парня. Ее руки были похожи на жерла орудий. Тени изгибались совсем не в такт музыке и продолжали плавать по комнате, как птицы на водяной глади.

— Ну и натворил же вчера наш метр, — услышал Митя голос парня в шерстяной рубашке, плотно облегавшей его коренастую фигуру.

— Что он выкинул? — переспросил его другой парень.

— Напился до чертиков и целовался с кем-то.

— Ха-ха-ха, — взревели вокруг.

Люди отступили, прижались к стенам, и Митя оказался в середине круга, со всех сторон окруженный хищными оскалами.

— Чего они там гогочут? — полюбопытствовал старик.

— Ничего, метр, все хорошо, — успокоил его Митя.

Старик обнял Митю и прижался седой головой к его плечу.

— Ты знаешь, парень, а ведь они, когда гуляют, твои песни поют. Рад?

— Чего там!

— Поцелуй меня, касатик, разрешаю тебе первый раз в жизни, — прошептала женщина с испитым лицом. Ее шепот был трагически-неестественным и оттого совершенно мерзким. Она низко поклонилась, затем разогнулась, и дробная трель цыганочки пронеслась по комнате:

— Эх, раз, еще раз, еще много-много раз…

Парень в очках завернулся в простыню, глухо вскрикнул и начал какой-то странный танец в саване, напоминающий погребальную процессию.

— Митя, — прошептала девушка, стоящая неподалеку, — уйдем отсюда, уйдем, мне страшно, они отпевают старика.

Митя почувствовал, как мороз пробежал по коже, и содрогнулся. Он встал, накинул пиджак. Старик по-прежнему сидел в кресле и не отрываясь смотрел в одну точку. Митя тронул его за плечо.

— Ты уходишь, Митя? Почему?

— Не могу их выносить. Сейчас я начну бить эти морды.

— Да, да, — в такт Митиным мыслям сказал старик, — не удалось нам поговорить наедине. Не так я представлял себе свои последние дни…

— Дом-то старый, — неожиданно сказал Митя. — Наверное, скоро его сломают.

— И музыка чудная, — тихо вымолвил старик, — когда я был молодым, такой музыки не было.

— Я ненадолго, пойду пройдусь, — сказал Митя. — Я не прощаюсь.

Старик крепко сжал его руку.

— Ты не забывай меня, Митя…

— Проклятие на всех нас лежит, — сказал Митя, — а за что — не знаю!

Словно издалека донесся гитарный перебор, и хриплый женский голос вывел:

— Эх, раз, еще раз, еще много-много раз…

Когда Митя вернулся, старик все так же сидел у стола и смотрел на подоконник, по которому гуляли голуби. В комнате никого не было, кругом валялись окурки и пустые бутылки, пахло застоявшейся пищей и табаком.

Старик не боялся людей, и, может быть, поэтому, они все время наказывали его, порой бессознательно, порой намеренно. Старик не столько верил им, сколько спасался от одиночества, и люди чувствовали это. И все же часто они уходили раньше времени, особенно когда в доме не было водки и говорить было не о чем…

Он сидел, высокий, так и не сгорбившийся с возрастом человек, на своем обычном месте возле старого стола. И каждый день Митя наблюдал одну и ту же картину. Вот, например, вчера. На сломанном диване возлежал один из царственных молодых, свесив худые ноги в ярких клетчатых носках.

— Последнее время почти совсем оглох, не слышу, о чем разговор ведется…

— И не слушай, и не слушай, — передразнил его парень с узкими рыбьими глазами.

— О чем это он? — переспросил старик у Мити.

— Да так, всякую ерунду порет, можно и не слушать.

Парень, лежащий на диване, приподнялся и вяло произнес:

— А ты чего ему поддакиваешь, сегодня ведь не суббота?

— Молчи, — ответил Митя, — а то я тебя сейчас выучу. Ведь на человека не похож, даже жрать и то не умеешь. Чавкаешь, как свинья.

— Подумаешь, все так едят.

— Метр, может ты бабу хочешь?

— Ха-ха-ха, — взревели ребята.

Старик не расслышал.

— Шутят они, все шутят да шутят, — буркнул Митя.

— Все они шутники, ходят ко мне обувь чистить, поддать да с бабой поваляться. И какие к черту из вас люди получатся?

И все же он любит этих молодых. Недавно вымаливал у Генки порошки от головной боли, а получил порцию слабительного! Ох и хохмы проделывали с ним ребята! Однажды сперли на Серпуховке, у метро, новогоднюю елку.

— Ну, метр, — радостно гогоча и перебивая друг друга, кричали ребята, с трудом втащив елку на шестой этаж. — Хороший подарок мы тебе купили? Мы и игрушки принесли.

Старик поначалу обрадовался. Но на пирушке, ласково называемой поддавоном, узнав, что елка краденая, насмерть перепугался. А на другое утро изрубил елку на куски и потихоньку вынес во двор, на помойку, чтобы никто не видел.

— Что же они со мной делают, сукины дети, а, Митя? Я им верю, а от них только беда одна.

— Чего ты боишься? — говорили ребята. — Ну какая тебе от нас беда может быть?

— Ты поддать хочешь сегодня? — спрашивал Юрка. — Тогда гони деньги.

Выпить старик хотел всегда. Появлялась водка, и воцарялось шумное веселье. Горланили блатные песни. Стихи ребят не интересовали. Правда, иногда, совсем уже впав в гульбу, они просили:

— Прочти, метр, «Оленя», а?

Старик обычно отказывался, но потом сдавался. И тогда в комнате звучал его надрывный резкий голос:

А олень — это я, вспоминаете?

Я теперь человеком стал,

Но глаза оленихи-матери

Часто вижу в закатных кустах.

Нередко в доме бывали женщины, такие же случайные и чужие, как и большинство приходящих сюда людей. Почему они появлялись здесь? Чтобы поделиться своими печалями? Они были приблудшими душами, как тот пьяный актер, которого Виталик как-то встретил в магазине и привел в дом старика. Актер что-то фальшиво декламировал:

Тетя Маруся, бросьте, не надо на нас сердиться,

Вам не понять эту осень,

Для вас она — просто дикость!

Тетя Маруся, нравственность мы понимаем по-разному.

Нравственность — то, что нравится, нравственность — то,

Что радостно…

Потом актер свалился на диван и тут же уснул. А утром, хмурый и обеспокоенный, пытался занять деньги. Но ему не дали, и он удалился, согнувшись.

— Жить хочется, — неожиданно сказал старик.

— А зачем тебе жить-то? — полюбопытствовал Генка.

— Э, хреновина, — поморщился старик, — каждый думает только о себе!

— Чего ты, метр, за жизнь цепляешься? — снова спросил Генка. — Мы до твоих лет не доживем.

— А тебе зачем это? Тебя только на баб да на водку и хватает. А еще чего ты хочешь?

И старик снова сел на свое излюбленное место возле стола. Давно умерла его жена, но все еще тяжела боль утраты. Нет больше этой спокойной и ласковой женщины, которую он звал «мама». Она всегда, сколько помнит Митя, сидела напротив него и вязала, а на коленях ее лежал кот. Все это в прошлом.

Не ловить мне с разбегу коней,

Не встречать по курганам рассвет,

Но и в этой печали своей,

Я такой же, как прежде, поэт.

Только вам этих чувств не понять,

И к чему они вам, эти чувства?

До последнего самого дня

Будет в сердце тревожно и грустно.

Все разошлись, Митя и старик остались вдвоем.

— Вы знаете, метр, — сказал Митя, — чем дольше я общаюсь с вами, тем становлюсь злее.

— Почему? — насторожился он.

— Не хочется повторять ваших ошибок. Да и своих делать тоже не хочется.

Старик улыбнулся.

— Ты и так много наворотил, Митя. Если бы все начинать сначала, я бы сейчас знал, как поступить.

— Это вы о чем?

— Жизнь, так же, как и у тебя, складывалась не по-моему. Ранняя известность, глупая ссора с Есениным, салон мадам Н… Я приходил туда с Пильняком, мы очень дружили. Он мне всегда говорил: «Ты, брат, во сто крат талантливей меня, но из тебя ничего не выйдет, не умеешь с людьми ладить. Вот в салоне, например, ты никуда не годишься. Все за хозяйкой ухаживают, говорят ей комплименты, она ведь многое может сделать, а ты забился в угол и молчишь». Сам-то он всегда крутился возле знаменитостей. И вот стал Пильняком, плюс способности, конечно. Вы, мой друг… — Старик помолчал, потом продолжил: — Ты, Митя, не бойся ходить по лезвию ножа.

Митя вспомнил, как однажды он привел сюда Седого и тот сказал:

— Доживают, гады, последние дни.

Митя тогда очень обиделся. А старик спросил его:

— Это кто?

Седой услышал и, подойдя к старику, ответил:

— Вор я, батя, вор!

— Шутишь? — спросил старик.

— Не шучу.

— Митя, ты зачем его ко мне привел?

— А пусть стихи послушает, — ответил тогда Митя.

И Седой слушал стихи и пил водку, а потом сказал Мите:

— Оплакивают свою жизнь!..

Сидя сейчас на старом диване, Митя вспомнил об этом, и сердце его вдруг сжалось. А старик все так же молчал и смотрел в окно…

— Я скоро умру, Митя, — неожиданно сказал он, — куда ты денешься?

— Не знаю, — ответил Митя, — к цыганам, наверное, вернусь…

— Зачем они тебе? Погибнешь.

— Ладно, хватит об этом, — прервал его Митя, — будем пить чай.

В ту же ночь старик умер, а на рассвете Митя ушел из его дома.

Седой, так же, как и Митя, метался в поисках убежища. Но в городе среди шума, гама и суматохи легко затеряться…

Прежде чем войти в телефонную будку, Седой долго раздумывал. Гудки шли долго, и Седой уже начинал терять терпение. Наконец трубку сняли, и глуховатый, чуть надтреснутый голос произнес:

— Кого надо?

— Тебя, Костолом, — ответил Седой.

— Кто это? — переспросили в трубе. — Ты, что ли, Седой?

— Ну я!

— Господи, — удивленно прошептал Костолом, — откуда?

— Не все ли равно? — сказал Седой, — нужен ты мне. У тебя чисто?

— Чего спрашиваешь? — ответил Костолом. — Если я тебе нужен, приезжай.

Это был последний шанс Седого отсидеться. Костолом — известный «мокрушник», для которого человеческая жизнь стоила меньше копейки, жил замкнуто, а в последнее время и вовсе почти никуда не выходил. Обслуживала Костолома старая «маруха», единственный, по-настоящему преданный ему человек. Были когда-то у них общие дела, и выручал его Седой из разных переделок. Но вообще-то Седой не доверял особенно тому, который шел по трупам и в минуты разлома мог натворить все, что угодно. Однако, что сейчас оставалось Седому? Он в кольце. Его пасут и цыгане, и менты. Рано или поздно кольцо сожмется и тогда — конец! И Седой поехал к Костолому.

Костолом жил на Шаболовке, в маленькой однокомнатной квартире. Стареющий крупный человек в спортивных шароварах и майке, — ни дать ни взять пенсионер на заслуженном отдыхе. На самом деле за плечами Костолома были такие дела, о которых даже в уголовном розыске говорили с трепетом. Много крови было на его руках, но он давно уже отошел от дел, «завязал» и жил тихо, подолгу не выходя из своей квартиры. Еду Костолому приносила сожительница, навещавшая его раз в неделю. Даже она, хорошо знавшая своего друга, крепко побаивалась его, особенно в те минуты, когда тот тосковал. В такие мгновения Костолом не разбирал, кто перед ним: женщина или ребенок, старуха или молодой парень, он безжалостно стирал человеческую жизнь с лица земли, мстя всему свету, за свою опоганенную жизнь.

Костолом оглядел Седого с головы до ног и кивком пригласил войти в квартиру. Скудно жил ее хозяин, слишком скудно для человека, который, в общем, должен был иметь большие деньги. То ли скуп был Костолом, то ли не придавал большого значения домашнему очагу, но в квартире, кроме стола с четырьмя полусломанными стульями, старого шкафа и дивана, ничего не было. Правда, в углу, на маленьком столике, стоял старенький «Рекорд». «Мог бы и на японский разориться!» — подумалось Седому.

— Не густо живешь, Колька, — сказал он.

— О душе забочусь, — усмехнулся Костолом, — а за Кольку спасибо, а то и забыл почти, как меня зовут. Все, кто приходит, кликухой пользуются.

— Мне-то что об этом говорить? — ответил Седой, — почитай, полвека знакомы…

— Это так, — согласился Колька. — Это ты верно заметил. Жизнь проехала, проскакала. Как там у Есенина: «Пронеслась на розовом коне…»

— Не розовым был этот конь, — засмеялся Седой, — а черным.

— Всяким он был, бывал и розовым…

— Красным скорей, — заметил Седой, и Костолом его понял, но не ответил, а двинулся к шкафу и, достав оттуда бутылку водки и два стакана, поставил их на стол.

— Жратвы нет, — сказал Колька, — хотя хлеба есть немного и лука. Нам хватит. Маруха моя еще не приходила. Боится она, когда я тоскую, думает, я ее пришью.

— Ишь ты, — удивился Седой, — понимает она тебя!..

— Это точно.

И Костолом внимательно посмотрел на Седого, но было в нем, в этом взгляде такое, что у другого бы мурашки по коже побежали. На Седого же взгляд не подействовал.

— Охолони, Колька, — сказал он, — я сейчас тоже в разладе, можем и поссориться, а нам с тобой — ни к чему.

— Верно, — согласился Костолом. — Ты тоже можешь. А что у тебя случилось? Никак тоска заела?

— Хоть ты и не поп, чтобы я тебе исповедовался, но скажу. В загоне я. Обложили. Ищут. Домой мне хода нет.

— Менты, что ли? — поинтересовался Колька.

— Про ментов не знаю, цыгане меня обложили!

Колька даже присвистнул от удивления.

— Цыгане?

— Ну да.

— Ты что, с Гурано сцепился?

— Это не Гурано — молодые «волки». Пришил я одного за дело. Вот они меня и ищут. Просят за голову этого своего много зеленых.

— Так отдай, — сказал Колька, — и дело с концом.

— Нет у меня сейчас столько, сколько они просят.

— Сходи, возьми!

— Об этом я и хочу с тобой потолковать, — сказал Седой. — Раньше легче было, Арнольдыч помогал.

— Что значит — помогал, где он?

— Убили его цыгане!

— Вот оно что, жаль старика! За это я бы с них шкуру снял!

— Снимешь, успеется. Со мной пойдешь?

— Потолкуем, — кивнул Колька. — Есть что-то интересное?

— Да, — сказал Седой. — Но каша заварилась густая, я еще не все тебе рассказал. Ты Митю помнишь?

— Митьку-то, который всегда возле тебя крутился?

Седой кивнул.

— Маруха рассказывала, что он вроде бы пришил кого-то. Вот номер! Он же далек от наших дел был.

— Да, — ответил Седой. — Баба ему изменила с его же дружком. Он обоих и отправил на тот свет. А сейчас в бегах. Менты его ищут. Скитается где-то. Но самое главное — он с цыганами связался, с теми, которые за мной охотятся.

— Во завязка, — буркнул Костолом, — почище, чем в романе.

— Да, завязалось.

— Ну, Митя тебя не продаст!

— Я так же думаю, но цыгане могут его прижать, они это умеют.

— Все равно не продаст, — подтвердил Колька, — уж больно он лип к тебе всю жизнь. Что-то в тебе ему шибко нравилось. Ты его видел после всего?

— Да, встречались. Он мне советовал уехать из города.

— Не дело это, — сказал Костолом, — на периферии тебя легче отыщут. Как же Митя к цыганам попал?

— Говорил мне, что в таборе скрывался, спасли они его.

— Они властям никого не отдают, это верно, — хмыкнул Колька.

— А ты все по старинке живешь? — спросил Седой и разлил водку. — Редко выходишь?

— Устал я, Седой, да и вокруг черти что творится. Не по душе мне это.

— И мне противно, — согласился Седой. — Вот и давай пощупаем новых хозяев жизни.

— Я не против, — согласился Костолом, — только обмозговать надо. Да, кстати, где Гурано, не знаешь?

— Думаю, — ответил Седой, — он придет к тебе. Меня будет искать.

— Вот и хорошо, возьмем и его…

В цыганском доме шла разборка. За столом в окружении молодежи сидел Гурано. Лица молодых «волков» были насуплены.

— Ты, морэ, «в законе», — говорил один из цыган, — И все-таки ты — ром, а не гаджё. Значит, жизнь рома тебе должна быть дороже жизней всех остальных.

— К чему клонишь? — спросил Гурано.

— Седой — твой друг?

— Ну!

— Отдай нам его, он виноват.

— За кого вы меня держите? — спросил Гурано. — Я что, джуклоро?

— Но ведь Седой не цыган! Он — чужак, и на его руках цыганская кровь, не отмыться ему.

— Пусть другие его ищут, я здесь не участник.

Цыгане сдвинулись плотней.

Молодые «волки» были разъярены до предела, и неизвестно, что произошло бы в следующую минуту, но неожиданно зазвучала гитара, и низкий женский голос вывел:

Ромалэ, где вы сейчас коней быстроногих пасете?

Ромалэ, надеюсь на вас, когда вы на помощь придете?

Мой сын, ты покинул меня, оставил навек одинокой.

Души не согреть у огня смуглянке твоей черноокой.

Подкрался нежданно твой враг, накинул веревку на шею.

Ромалэ, настала пора обиду припомнить злодею.

Припомнить и слезы, и кровь, и угли сожженных кибиток…

А слезы все катятся вновь, и горе-печаль не забыта.

Ромалэ, к вам я иду, пусть выйдет баро мне навстречу.

Ромалэ, я верю в звезду и в силу души человечьей.

В своей непроглядной судьбе мы горя хлебнули немало.

Мой сын, поклоняюсь тебе, тебя не забудут ромалэ!..

Старая цыганка пела, и возникало ощущение, что она поет о своем сыне, хотя у убитого Бамбая матери не было. Еще мгновение — и молодые «волки» уничтожили бы Гурано, но цыганский закон действовал и здесь, в городе: пока звучит песня, хоть пожар, хоть землетрясение — ничто не имеет значения — должна быть полная тишина. Песня — священна! Цыганка резко оборвала песню и вышла. Наступило гробовое молчание, которое нарушил Гурано:

— Одни сутки, ромалэ, дайте мне только один день, и я решу, что делать с Седым!

— Шукар[14], Гурано, — сказали ему, — так и будет. Не станем тебя торопить. Думай, что делать, ведь ты — ром!

Еще мгновение — и в доме воцарилось безудержное веселье. Зазвучали гитары, и полилась песня:

«Жизнь полна тревоги и дурмана!»

— Пел цыган на лодке из тумана,

И кричал, как ворон чернокрылый:

«Никогда не возвращусь я к милой!»

А луна смеялась, хохотала,

И светить к рассвету перестала,

И цыган умолк, не понимая,

Почему другую обнимает?!

Эх, ромалэ, что о том расскажешь?

Разве звезды вместе цепью свяжешь?

Разве море с небом неделимы?

Нет огня, и не бывает дыма…

Гурано сидел, пил водку, и в душе его все чаще возникали сомнения: может быть, они действительно правы, эти молодые «волки», и он, ром, не должен уходить от своего племени и защищать жизнь Седого. Но сомнения отступали, когда он вспоминал о лагерях, в которых скитался вместе с Седым, о том, что тот не раз выручал его из беды и даже спасал от смерти. Трудно было Гурано сделать выбор, но иного пути не было. А за столом продолжали звучать песни:

Милая, пальцы отвыкли от струн,

Тело гитары в руках не дрожит.

Был я когда-то и весел, и юн,

Пел и любил, торопился и жил!

Все отошло предрассветной порой

И улетело в туманную мглу.

То, что любил, называю игрой,

Даже душе своей ночью я лгу.

Я говорю ей: «Еще поживем,

Много увидим закатов и лун…»

Так и брожу под осенним дождем…

Милая, пальцы отвыкли от струн.

Гурано встал и вышел. Он знал, что найдет Седого и поговорит с ним. Надо наконец развязать этот узел, и не будет никому покоя до той поры, пока все не встанет на свои места.

Хлопнула дверь, и, спускаясь по лестнице, Гурано все еще слышал доносящиеся до него слова песни:

Добрый день, ромалэ, спозаранку!

Извините, мангэ, со багав.

Не подумайте палео ту мэндэ…

Когда Гурано вышел на улицу, на него обрушился проливной дождь. Путь Гурано лежал к Костолому, единственному человеку, у которого мог скрываться Седой. И не знал Гурано, что бесшумной тенью выскочили за ним цыгане, сначала — один, потом — второй. Они шли за ним следом, потому что знали: ни за что не решится Гурано привести чужих в дом своего друга. Думал Гурано, что цыгане, дав ему время на раздумья, оставили его в покое, и потому забыл о привычной осторожности. На дождь Гурано не обращал никакого внимания, привычен он был ко всему, да и настроение его было таким, что не до дождя. Когда он подходил к дому, где жил Костолом, вымок до нитки.

В пути случилось одно происшествие, а может, это только показалось Гурано… Его цепкий взгляд вырвал из темноты мужчину, очень похожего на Митю, вместе с той шалавой, подружкой Валерки. Они выходили из машины и направлялись к какому-то подъезду. «Померещилось? — подумал Гурано. — Ошибся!»

И он двинулся дальше. Цыгане, следящие за Гурано, знали, что он непременно выведет их на Седого. Иначе и быть не могло, должен же Гурано с ним посоветоваться, узнать, что ему делать в сложившейся ситуации? И все же старый цыган был предельно осторожен. Гурано не вошел в подъезд, где жил Костолом, а направился к ближайшему телефону-автомату через улицу. Он набрал номер. Долго не отвечали. Наконец мужской голос (это был Колька) глухо спросил:

— Кого надо?

— Гурано это, — ответил старый цыган. — Седой у тебя?

— Зачем он тебе понадобился?

— Я неподалеку, зайти можно?

— Валяй, коли дело есть, — сказал Костолом и положил трубку.

Гурано перешел улицу и вошел в подъезд. Что-то показалось ему подозрительным, но он все же пересилил себя и двинулся к квартире Костолома.

Дверь была приоткрыта. Гурано насторожился. Он знал, что Костолом никогда не позволит себе такого… «Неужели на сей раз Костолом обломился? А может, он просто уверен в себе и специально для меня открыл дверь?» Гурано проскользнул внутрь и тут же наткнулся на Седого. Тот осторожно прижал Гурано к стене и приложил палец к губам.

— Тихо, ты кого привел за собой? — прошептал Седой.

— Да ты что, Седой, спятил, что ли? Никого не было. Я смотрел.

— Люди здесь болтаются, — сказал Седой, — а кто, мы пока не знаем.

— Да чтобы я, — перекрестился Гурано. — Чтобы я тебе плохого желал?!

— Потом разберемся, — тихо ответил Седой, — а сейчас уходить надо. Кто-то навел на хазу.

— Слушай, Седой, — сказал Гурано. — Когда я сюда шел, мне померещилось, что я видел Митю месте с той шалавой.

— Какой шалавой?

— Ну той, которую я чуть было не похоронил. Того крутого пацана девку?!

— Точно видел, — спросил Седой, — или померещилось?

— Точно сказать не могу, но, похоже, они это…

— Ладно, пошли…

Седой и Гурано скользнули к черному ходу, где их уже ждал Костолом.

— Кто же навел-то, блин? — спросил Колька.

— Не время сейчас разбираться, — ответил Седой. — Может, выследили они, как Гурано сюда шел? А может…

— Что?..

— Ладно, — буркнул Седой, — это уже мои дела. Я и разберусь, если жив буду.

— Да ты что, Седой, — крикнул Колька, — нас продали, а ты говоришь — мои дела. Жизнь на кону!

— Не ершись, — сказал Седой, доставая пушку, — отобьемся.

Не успел Колька взяться за ручку двери, как послышались голоса. Говорили на незнакомом языке.

— Это рома! — сказал Гурано. — Выследили.

— Поговори с ними, — кивнул Седой Гурано. — Пусть уходят, если крови не хотят.

Гурано перекинулся несколькими фразами с людьми за дверью. Потом он повернулся к Седому.

— Что хотят? — спросил Седой.

— За твоей жизнью пришли, — хмуро сказал Гурано.

Седой несколько раз выстрелил сквозь дверь. Послышались стоны. Началась беспорядочная пальба. И вдруг Седой совершенно отчетливо услышал, как за дверью раздался голос: «Митя, поди сюда!»

«На понт берут, — подумал Седой, — хотят выкинуть карту, что Митя продал, столкнуть меня с ним. А может, правда?»

— Митя, — крикнул Седой, — ты здесь? Откликнись, стрелять не буду. Неужели ты ссучился?

Тишина была ему ответом. Потом чей-то голос произнес:

— Выходи, Седой, некуда тебе деваться. Бабки отдашь — жить будешь!

— Ладно, — сказал Седой, — отдам бабки. Корешей не трогайте, они здесь ни при чем. Только скажите, Христа ради прошу, Митя с вами?

В ответ раздался выстрел. Пуля прошла рядом с головой Седого. Он выругался и отскочил от двери.

— Попридержи их здесь, — крикнул Седой Костолому, — я попробую к парадной двери сбегать.

Седой бросился по коридору, а за спиной его раздался стон. Следующая пуля сразила Гурано наповал.

И все же Седой и Костолом вырвались из этого ада и переулками ушли в темноту…

Не ошибся Гурано перед смертью, не ошибся. Действительно, он видел их вместе: Митю, которому некуда было деться, и Алину…

Алина возвращалась из ресторана вместе со случайным спутником. В кабаке было шумно и весело, все, что беспокоило и тревожило, на время забылось. Можно было погулять, ни о чем не думая, тем более что Валерка куда-то исчез. «Бог с ним, с его вечными претензиями и проблемами, — подумала Алина, — могу же я наконец подумать и о себе». И танцевала, и пила, и громко смеялась, а ее случайный спутник радовался легкой добыче. Но все вышло по-другому.

В машине Алина напевала понравившуюся ей песню:

Время боль твою излечит, безнадежный музыкант.

Ты не плачь, не плачь, кузнечик, Бог с тобой и — твой талант!

Эта бабочка не знает, что ты — серый и земной,

Ничего не понимает тот, кто слепнет под луной.

Ты надел свой фрак зеленый, чтобы видела она,

Ты был грустным и влюбленным, но любовь ей не нужна.

Всё порхает над оконцем, озабочена собой,

Ей не нужен ты, ей солнце принесет всегда любой…

— Откуда такая песенка? — спросил спутник Алины.

— Один знакомый написал. А что, нравится?

— Смешная, но не жизненная.

— Как это — не жизненная?! — возмутилась Алина. — Самая что ни на есть жизненная песенка о грустном кузнечике. Вы что, не встречали таких?

— Меня такие не интересуют, — засмеялся мужчина. — Это слабые люди, они не добьются успеха. Слишком добры.

— Как интересно, — пропела Алина, — значит, мир не для добрых?

— Конечно. О чем мы говорим — непонятно! Я думаю, что сегодня не следует говорить о серьезных вещах. Завтра утром поговорим.

Алина взглянула на него с интересом.

— Вы что, на ночь настроились?

В глазах его сверкнули искры досады.

— С такой женщиной расстаться невозможно.

— Придется, — ответила Алина, — у меня завтра трудный день, мне надо выспаться. Еще увидимся. Вот здесь остановите.

Машина остановилась у дома, где жила Алина, и она побежала к подъезду.

— До завтра, — крикнула девушка и помахала рукой.

Мужчина хотел что-то ответить, но лишь махнул рукой. Он нажал на газ, и машина, резко рванувшись с места, набрала скорость и исчезла.

Алина достала из сумочки сигарету и зажигалку, жадно затянувшись, закурила и только хотела открыть дверь, как чья-то рука легла ей на плечо. Она вздрогнула.

— Не бойся, — раздался голос.

Алина повернулась и увидела Митю. В первую минуту она не узнала его.

— Что вы здесь делаете? — проговорила девушка, постепенно успокаиваясь.

— Помолчи, — прервал ее Митя. — Ты одна живешь?

— Я… — залепетала Алина. — Я… Вам что, деться некуда?

— Пошли к тебе. — И он подтолкнул девушку к парадному. — Да ты не бойся, мне надо эту ночь переждать, а потом я уйду, и ты меня больше не увидишь.

Что-то очень властное было в этом человеке, и Алина сразу же подчинилась и, не говоря больше ни слова, двинулась наверх по лестнице. Митя шел следом, искоса поглядывая по сторонам.

— Тебя вроде бы другой мужик провожал сегодня, — сказал Митя, — а где же Валерка?

— Шляется где-то, — ответила она. — Откуда я знаю?

— Не нужен тебе такой, он тебя не защитит.

— А какой мне нужен? — спросила она.

— Тебе лучше знать, ты — женщина! — ответил Митя, и больше они не говорили до тех пор, пока не очутились в ее комнате.

Глава 9

Алина

Все было в прошлом, но душа остыла…

Миф — это жизнь (кто станет спорить, если он жил), и жизнь — это всего лишь миф, потому что мы о ней ничего не знаем…

Митя коснулся губами ее плеча, и оно ожило. Женщины любят легкие прикосновения. Под теплым и нежным дыханием холодное мраморное плечо стало медленно двигаться, словно зазвучала неслышная музыка и начался танец. Пальцы напряглись и легли на согревшуюся ладонь — она стала горячей. Токи двинулись дальше. Тело вытянулось, словно ветка, приготовленная для тетивы лука. Алина отвела глаза. Митины руки легли на ее бедра и стали плыть по ним, будто лодка по теплой воде. Воздух в комнате наполнился ароматами.

— Убери свет, — прошептала она, — не надо никакого света.

— Отчего же, — сказал Митя, — он тебя пугает?

— Я не хочу света.

— Странно…

— Что же будет? — прошептала она.

— Никто об этом не знает, — ответил Митя и забыл, что существует.

Огненный смерч смешал все воедино. Короткий всплеск рук — взметнулись плетьми и упали, застонав… И вот оно, это слово, беспощадное, как окончание жизни.

— Все!..

— Все, что я имею, — твое!

— Зачем тебе это?

Митя лежал, обессиленный страстью, и мысли его, обгоняя одна другую, прыгали, словно птицы на ветке. Готовая сорваться с языка злая ироничная фраза замерла, так и не уйдя в мир.

— Что же будет? — послышалось вновь.

Митя не ответил, только прикоснулся губами к ее волосам, и они (или это ему показалось) вспыхнули пламенем. Он увидел, как огонь охватывает ее всю, она исчезала у него на глазах. Костер полыхал, а Митя был цел и невредим, и ни единая искра не коснулась его. Это сгорал миф. Жизнь возвращалась в свое жилище…

Алина поднялась, накинула халат и, не говоря ни слова, пошла к двери.

— Я сварю тебе кофе, Митя!

Митя выглянул в окно и вздрогнул. Глазам стало больно от неестественно резких красок, наложивших свой отпечаток буквально на всем. Только что покрашенная ярко-зеленая крыша резко контрастировала с изумрудно-оливковыми ветками деревьев, стенами желтых домов и одиноко мерцающей серой башней. Пепельные облака плыли невозмутимо и непокорно, следуя своим собственным курсом, на ходу принимая всевозможные очертания. И их совершенно не заботило, кто и что подумает об этом.

«Завидна доля людей оценивать свои поступки как бы со стороны, — подумалось вдруг Мите. — Люди бы и рады не думать об этом, да так уж устроены, что не могут. И уставшие от однообразия, глаза выискивают для себя что-то необычное, поражающее воображение. А может быть, это оттого, что жизнь не позволяет остановиться, гонит и гонит куда-то, как листок, сорванный ветром… Все мы — летящие в пустоту осенние листья…»

Город всегда рождал в Мите двоякое чувство. С одной стороны, он знал, что толпы стремительно бегущих людей — только часть непременной и не всегда доступной человеческому пониманию городской суеты, а с другой — постоянно боролся с желанием все бросить и умчаться подальше. И это настороженное отношение к каменному оборотню особенно обострилось от ощущения одиночества, загнанности. Но теперь он понял, что суматоха и разлад не снаружи, а внутри. И от себя уехать невозможно.

Митя наглухо отгородился от всего мира. Он боялся, что в его жизнь проникнут чужие. Но не сумел защититься. И вот сейчас, встретив Алину, он, словно растоптанный цветок, начал поднимать голову, выгибаться, подставляя ветру и солнцу свое израненное тело. Человек с трудом залечивает свои раны…

Дождь никак не хотел останавливаться, поливая все подряд — и ветви деревьев, и стены, грязные от водных подтеков, и немногочисленных прохожих.

Дождь смоет все! Он призван очищать, подминая под себя тоску и грустные тени.

— Тебе надо уехать из города, Митя, — сказала Алина. — Тебя ищут.

— Откуда знаешь?

— Видела Валерку в баре.

— И что?

— Он собирался зайти сегодня.

— Не боишься? — спросил Митя.

— Подумаешь, — ответила она как можно небрежнее, — кто он мне?

Митя рассмеялся.

— А я?

— Ты — другое дело!

— Когда-то и он был для тебя другим.

— Все проходит, Митя, и в этом виноваты мы сами.

— Что-то ты рано устала, моя милая, — усмехнулся Митя, — не по годам. А Валерку мне жалко. Седой его изуродует, не на ту дорогу выведет, а потом оставит одного.

— Тебя же не вывел, — ответила Алина.

Страсть вспыхнула в них негасимым пламенем, и не было их счастливее в эти минуты.

Ночь назойливо билась в светящееся окно. Они лежали притихшие, боясь пошевелиться и разрушить связывающую их хрупкую оболочку. Он положил руку ей на грудь, и она тяжело вздохнула от тяжести этой руки. Запах мужского пота и сигарет хлынул к ней. Митя обретал себя, забывая все, что стояло за ним и называлось прошлым. Она почувствовала упругость мускулов, наполненных жизненной силой, и на мгновение забылась… Раздался звонок телефона…

Валерка кричал, захлебываясь.

— Ты что, не хочешь меня больше видеть?

Алина успокаивала его, понимая, что, если сказать ему правду, он может натворить Бог знает что.

— С чего ты взял. Просто я занята, ничего не случилось. Пройдет несколько дней, и мы встретимся. Потерпи немного.

Но чувствовала Валеркина душа, что неладное происходит. Разве душу обманешь? А сердце успокаивало. Может, и в самом деле какие-то проблемы? Но ведь они и раньше возникали, а Алина себя так не вела. Значит, что-то произошло.

— Я приеду, — сказал Валерка, — поговорим.

— Не приезжай, я ухожу.

Голос Алины был сухим и жестким, и Валерка понял, что он чужой. Неукротимыми волнами в нем поднялась ярость: «И это в такую минуту, когда я попал в переделку? Эта сука предала меня. Ну что ж, я с ней разберусь!» Разум подсказывал: «Оставь ее, если она предала, значит, нельзя на нее надеяться. Пусть спокойно уходит, в мире много тех, кто не предаст!» И снова пересиливал голос чувства. «Уничтожь ее!» — твердил он.

Первым делом, чтобы успокоиться, Валерка напился и побушевал немного в компании друзей, которые никак не могли взять в толк, что с ним происходит. Никогда он не задирался со своими. Но маленький коренастый Чиж, старинный его кореш, сразу понял, в чем дело, и потихоньку сообщил остальным, что буйство Валерки связано с бабой. Ребята поняли и стушевались. Поздно вечером, когда все разошлись, Валерка отправился разбираться с Алиной.

— Кто звонил? — спросил Митя, когда Алина вернулась в комнату. — Твой?

— Ага, — кивнула она. — Понял, что я с другим.

— Ты, наверное, часто его предавала? — спросил Митя и отвернулся. Знакомая боль пронзила его сердце.

— Что вы все понимаете? Предавала, предавала. Что он мне может дать, этот малый? Ничего.

— Ладно, — сказал Митя, — я как будто обокрал кого. Но ведь и меня обокрали. И получается, что мир состоит из воров: все друг у друга крадут. Заколдованный круг.

— Да пошел ты, — сказала Алина и пошатнулась от оплеухи, которую тут же получила от Мити.

— Ты со мной так не говори никогда, иначе я тебя прибью.

— Митенька, — запричитала Алина, — прости, я не сдержалась.

— Ладно, забудем это, но учти: если твой сосунок припрется сюда, я с ним рассусоливать не буду.

Валерка плелся переулками, старательно избегая случайных прохожих. Пьяные слезы стекали по его щекам. Он шел и бормотал что-то абсолютно невнятное. И вдруг четкая и ясная мысль пронзила его: «Надо увидеть Седого. Он посоветует, он поможет. Только он один знает, как поступить».

До Седого Валерка не дозвонился и снова кинулся к Алине…

Деваться было некуда, и Седой вместе с Костоломом сидели на чердаке большого и грязного шестиэтажного дома, тихо переговариваясь между собой.

— Ну, падла, — сказал Костолом, — угрохал нас этот твой Митя, любимчик, продал ни за что, ни про что. Я тебе всегда говорил, Седой, что не надо его близко подпускать. А ты свое талдычил. Вот и приплыли. Он ведь тихим был, а тихие, они завсегда так: молчат, молчат, а потом как прорежутся и на тебе… — Костолом помедлил немного и спросил: — Что будем делать?

— Не гони лошадей, Коля, — вымолвил Седой, — не верю я в то, что Митя продал, тут какая-то неувязочка, хотя нитки вроде и сходятся. Проверить надо, а пришить, в случае чего, я сам его пришью. Моя забота.

— Кто же навел-то? — спросил Колька. — Гурано, что ли? Так ведь не узнать теперь, покойник он.

— Может, за цыганом проследили? — предположил Седой.

— Проследили, — протянул Костолом, — опять Митю выгораживаешь. Чего тебе в нем?

— Эх, — вздохнул Седой, — ты, Колька, никому не веришь и никого за человека посчитать не хочешь. А ведь должен же я кому-то поверить на земле, иначе — хана и рождаться не стоило.

— Ты, Седой, в законе, а говоришь, как малек. Гурано сам пришел, стал бы он появляться, если бы продал, а? А Митя неподалеку ошивался. Слышал же ты, цыган сказал? Вот и посуди, что выходит?

Седой молча слушал.

— Я тебе так скажу, — продолжал Колька, — вечно мы здесь сидеть не сможем, надо выбираться. Пойдет один. Я схожу и гляну, что делается, но завтра. А ты отдохнешь от дел. Лады?

Седой молча кивнул.

— Не думал, что на старости лет придется по чердакам лазить, — добавил Колька и улыбнулся, обнажив гнилые зубы с одиноко блеснувшей на них фиксой…

Валерка бежал как бешеный. «Конечно, временами Алина, что называется, крутит хвостом», — считал он. Однако был уверен, что вообще-то она принадлежит ему целиком и полностью. Но сейчас Валерка нутром ощущал, что теряет ее, и старался сделать все, чтобы исправить положение. Разные мысли крутились у него в голове: «Может, Алина испугалась того, что я ей рассказал про дела с Седым? Хотя нет, она же сказала, что постарается мне помочь. Или я просто ей надоел?»

Валерка почувствовал себя постаревшим, ведь сейчас он терял что-то очень для себя важное. Он нажал кнопку звонка. Открыл ему Митя. Валерка на мгновение оцепенел.

— Ты чего? — спросил Митя. — Удивился, что я здесь?

— Во чудак, — только и сумел проговорить парень. — Тебя же ищут, а ты дверь кому ни попадя открываешь.

— Смотри-ка, догадливый какой, — сказал Митя. — Ну, проходи.

И это «ну, проходи» было сказано так по-хозяйски властно, что внутри у Валерки похолодело. Он вошел в комнату. Алина сидела в кресле с журналом мод.

— Выпить хочешь? — спросила девушка.

— Мне бы поговорить с тобой… Наедине, — сказал Валерка.

— Зачем? Можешь при нем говорить. У меня от него тайн нет.

— С каких это пор? — ехидно поинтересовался Валерка.

— Тебе что за дело? Говорю, что нет от него тайн, значит, так оно и есть.

— Ты что, Алина, бросила меня, что ли? — сумрачно спросил Валерка.

— Бросила — не бросила, самому понимать надо. Видишь, что другой у меня…

— Сука ты, — в сердцах пробормотал Валерка и хотел было двинуться к ней, но Митя попридержал его.

— Вот что, малый, — тихо сказал он, — не надо ее обижать.

— Слышал я, тебя тоже баба предала, так ты с ней по-другому разговаривал…

Кровь бросилась Мите в лицо.

— Ты вот что, через пару дней приходи. Мы с тобой спокойно разберемся, по-мужски, а сейчас не надо, много бед можно натворить.

— Шалаву защищаешь, — процедил Валерка, — она и тебя предаст…

— Иди, иди, не тревожь душу. Я же тебе сказал: придешь через пару дней, когда успокоишься.

— Седому скажу, — угрюмо бросил Валерка, — он с тобой разберется…

— Во-во, — ответствовал Митя, — прямо к Седому и беги. Только разыщи его сначала, а потом он тебя и успокоит.

— Ладно, блин, — сказал Валерка, — вы у меня попляшете, я вам любовь устрою.

После его ухода в комнате долго стояла гнетущая тишина. Алина все так же сидела в кресле и безразлично перелистывала журнал. Митя подошел к окну и, глядя прямо перед собой, сказал как будто самому себе:

— Заложит он всех! В угол его загнали.

— Никуда не денется, у самого руки замараны, — ответила Алина. — И к Седому не побежит — пришьет его Седой.

— Это верно, — согласился Митя, — только я не об этом. К ментам он побежит, сдаваться. Чую, что так оно и будет.

— Оставь, Митя, не думай об этом, иди сюда.

— Погоди, — оборвал ее Митя, — не до этого. Мне надо кое к кому сходить, а то потом поздно будет.

И Митя направился к двери. Алина кинулась к нему.

— Я так долго тебя ждала, Митя. Я чувствовала, что придет такой человек, как ты.

Митя с трудом разорвал ее руки и развел их в стороны.

— Потом, — сказал он, и дверь за ним захлопнулась.

Алина осталась одна…

«Зря я послушался Костолома, — подумал Седой, — надо было идти вместе с ним. Он может и лишнего наворотить!..»

Седой нервничал и курил папиросу за папиросой. Он ходил взад и вперед, не останавливаясь. «Костолом пошел доставать деньги, это ясно, — думал Седой, — его возьмут и… Нет, он, конечно, не заложит, но тогда я останусь совсем один. Где, интересно, этот пацан Валерка? Может, он давно уже у ментов? Тоже вряд ли, испугается за свою шкуру».

Седой присел на полуразвалившийся топчан.

— Жаль, выпить нечего, — вслух проговорил он, — сейчас было бы очень кстати. Черт, как жизнь крутится! Еще недавно сидел себе тихо и никуда не надо было бежать. Угораздило же меня кашу заваривать. Какое мне дело до всего, что вокруг?

В маленькое чердачное окно были видны свинцовые скосы крыш и черные силуэты ворон, с криком носящихся над городом. Там, за окошком, была совсем другая жизнь, от которой он, Седой, давно уже отгородился тем, что он сотворил сам.

Ему вдруг послышались странные слова: «Надо жить будущим!» Седой оглянулся. Никого не было.

Память снова высветила прошлое, и Седой увидел себя в старом московском дворе вместе с Жиганом. Они стояли возле голубятни и разговаривали.

— Глянь, Седой, — говорил Жиган, — что вокруг делается? У тебя мать по квартирам ходит, белье стирает за гроши, спину гнет, а те, кому она стирает, в автомобилях ездят. Так почему у них не брать, а?

— Посадят, — отвечал Седой.

— Могут и посадить, если попадешься. А ты не попадайся. Зато деньги будут и матери поможешь.

Все на жалость тогда напирал. Седой это позже понял. Через жалость к матери он и вкрутился в воровскую «малину».

А еще любовь его туда привела, но об этом мало кто знал. Увидел он однажды девчонку и обомлел. Дар речи потерял. А она с ворами ходила. Ну и его затащила однажды. Эх ты, жизнь воровская, вольная да разудалая! И пошло-поехало. Очнулся — в тюрьме. Там уж его подучили как следует. Профессором стал. Понравилось…

— Ты чего это, Седой, размечтался?

Колька возник неожиданно. В руках его была сумка с провизией.

— Пожрать принес, — сказал он. — И дело одно наметил.

— Что за дело? — пробурчал Седой.

Колька как будто не расслышал вопроса.

— Пацана я твоего встретил случайно. Как его?..

— Валера.

— Во-во, Валеру этого. Так он сам не свой. Где, говорит, Седой? Он мне позарез нужен. Я ему: «Зачем он тебе?» В общем, раскололся. Ты удивишься. У него девку отбили.

Седой невольно рассмеялся. Уж больно не вязалась любовная драма Валерки с нынешней ситуацией.

— Девку, — повторил Седой. — Ну, бля, дают… Не до девок нам…

— Нет, ты погоди, дослушай. И кто отбил-то? Митя! Едрить твою в корень! И он сейчас у той девки живет.

Седой сразу умолк.

— Митя?! Ты что?

— Митя! Митя!

— Да нет, не может быть. После историй со своей бабой он ни на кого и смотреть не может.

— И все-таки это так.

— Он просто у нее скрывается, — задумчиво произнес Седой. — Куда ему деваться?

— Этот пацан рвет и мечет, кричит: «Зарежу Митю!».

— Вот и хорошо, что мечет. Такой нам и нужен. Ты с ним о чем договорился?

— Я ему, конечно, хазы не указал, а велел ждать нас завтра в условном месте, — сказал Колька.

— Чего удумал-то? — угрюмо спросил Седой.

— Приметил я тут одно место, через пару дней сходить можно.

— Много ли там возьмем? — поинтересовался Седой.

— Как пофартит….

— Ладно, обдумаем, — кивнул Седой, и они сели ужинать…

Валерка сидел, понурив голову, и никак не мог осмыслить происходящее. «Что в ней особенного, — думал он, — что, таких мало, что ли? Интересно, как она воспринимает его на самом деле, его, мальчишку? Тянет ли ее к нему, или в сравнении с Митей он проигрывает по всем статьям?»

Валерка прислушался. Его давно уже преследовала мелодия. Скрипка вела свою партию на одной ноте, словно и не знала других, звала прислушаться к себе, потом резко обрывала мелодию, но, выждав минуту, снова принималась за уничтожение других звуков. Мелодия царила над домом, где возникали и пытались вырваться на свободу другие звуки. Странной была эта разноголосица. Она вплетала в себя самые разные шумы. Где-то внизу ругались, чуть выше плакал ребенок, а совсем рядом, на Валеркином этаже, надрывно лаяла собака.

— Ой, — послышалось еще и еще раз, и разом остановившаяся скрипка дала возможность ощутить реальность происходящего на верхнем этаже. Мужской крик сопровождал это женское «ой». «Бьет, наверное?» — подумал Валерка. Женский крик заметался над лестничной клеткой и стал постепенно замирать в гулкой тишине пролетов, чтобы через мгновение снова выплеснуться и снова исчезнуть, давая возможность скрипке запеть свою партию на одной ноте.

И вдруг он услышал песню:

Ночь догорает. Все слабее пламя.

Еще мгновение — оборвется нить.

Не постигаю, что случилось с нами,

И как все это можно изменить?

Опомнись и пойми мою печаль!

Нас только двое, а весь мир — пустыня,

Я о тебе тоскую по ночам,

Зову тебя, и сердце мое стынет…

Вся жизнь моя развеется, как дым,

И скроется в предутреннем тумане.

Кто любит на земле — не ждет беды,

Кто знает о любви — тот не обманет!

Звучала песня, и сердце Валерки падало в гулкую пропасть остывших на время ощущений, пытаясь освободиться от всего мира, не завязнуть в этом чудовищном звуковом хаосе.

Во поле березонья стояла,

Во поле кудрявая стояла… —

загремел балалаечный мотив на первом этаже, где какой-то пьяный услаждал слух соседей.

«Чудно, — подумал Валерка, — я ведь почти безразлично относился к Алине. Но порой, когда видел ее, почему-то хотелось петь. И что-то останавливало меня».

Крики женщины постепенно затихли, балалайка умолкла, и Валерка представил себе погружающийся в тишину дом…

Все-таки он пошел на то место, где они обычно встречались. Ее не было. На погасающем небесном экране раскачивались серые облака. Рядом с Валеркой стоял немолодой мужчина с портфелем в руках. Он словно застыл на одном месте, и только нетерпеливое похлопывание по портфелю выдавало его волнение. Он тоже ждал кого-то.

Мимо шли люди. Слышался смех. Доносились слова, и каждое из них будто приоткрывало завесу над страницей незнакомой книги. Часы отсчитывали время. «Как же это случилось со мной? — подумал Валерка. — Ведь я так ей верил?»

Держась руками за голову, беспрестанно охая и что-то бормоча, проволочился пьяный. Мужчина с портфелем скептически оглядел Валерку и вдруг улыбнулся ему. И Валерка неожиданно для себя улыбнулся в ответ.

— Не пришла, — со вздохом сказал мужчина.

— И ко мне тоже, — радостно сообщил Валерка.

Мужчина взглянул на часы, покачал головой и быстро зашагал к метро. Валерка остался один. Ему вдруг захотелось кинуться вслед за мужчиной, говорить ему какие-то слова о том, что все это случайность и что та, кого он ждет, придет обязательно. Но неведомая сила приковала его к месту. Он все еще ждал Алину. И она пришла…

— Куда мы пойдем? — спросила Алина. — Ты хотел со мной поговорить?

— Походим, — не дожидаясь ответа, Валерка взял ее за руку. — На набережной, там спокойнее.

— Ты пойми меня… — начала Алина.

— Может, нам пожениться? — перебил он. — Это было бы здорово.

— Ты что, в самом деле?

— Слушай, зачем тебе этот мужик? — спросил Валерка. — Поиграешь и забудешь, а я ведь тебя люблю.

— Оставь, — сказала Алина, — я пришла потому, что думала тебе помощь нужна, а ты все такой же, пацан.

Валерка закрыл лицо руками и отвернулся. Когда через минуту глаза его стали сухими, он снова посмотрел на Алину, но девушки уже не было, только длинная тень ее двигалась вдоль парапета…

Сберкасса была маленькой, таких уже почти и не осталось в Москве. И как только высмотрел ее Костолом? Инкассаторы должны были приехать около восьми. Это тоже учли. Все было расписано по минутам. Вошли не таясь. Лица открыты. Впереди Седой, за ним Костолом. Оба с «пушками» в руках. Валерка остался на стреме, снаружи. За стеклянной перегородкой скучала девица, рассматривая себя в зеркальце.

— Ну-ка, барышня, — приказал Седой, — будь умницей и отодвинься от всех кнопок. Жить хочешь? То-то. Будешь жить, если не натворишь беды.

Девица молча кивнула.

Она как будто даже и не испугалась.

— Я же контролер, у меня денег нет.

— А где кассир?

— Вышла.

— Вот бляди, — возмутился Костолом, — никогда их на месте не бывает.

— Куда вышла? — спросил Седой.

— Позвать?

— Я тебе позову!

— А вы, гражданки, — обратился Седой к двум старухам, что-то писавшим за столиком, — не волнуйтесь, сидите тихо, и будет порядок. Мы свои дела сделаем и уйдем. А будете волноваться…

Старухи молчали.

— Покричи подругу, — приказал Костолом девушке.

— Нинка, — крикнула девушка, — тут к тебе гости пришли.

В проеме двери, ведущей во внутреннее помещение, показалась женщина, лет тридцати.

— Какие такие гости?! — начала она и обмерла, застыла на месте.

— Давай, милая, не шали, открывай сейф и деньги вынимай.

Но женщина все еще стояла в оцепенении.

— Я что сказал?

Кассирша резко повернулась и кинулась обратно в комнату. Поверх ее головы ударила пуля. Женщина вскрикнула.

— Кому было сказано: не шалить?

Деньги перекочевали в сумку Седого, и на этом все было закончено. И вдруг в дверях, ведущих на улицу, показались какие-то фигуры. Два здоровенных амбала держали за шиворот вконец размякшего Валерку. Он и не думал сопротивляться.

— Что там внутри? — спросил один из амбалов. — Что ты нас не пускаешь?

Увидев Седого и Костолома с пистолетами в руках, амбалы несколько поутихли. Один из них даже присвистнул от удивления.

— Ну, дела, конкуренция!

— К стене, — скомандовал Костолом, направляя на ребят пистолет.

— Мужики, — неожиданно сказал один из амбалов, — а может, поладим?

Договорить он не успел, раздался выстрел, и парень стал медленно оседать на пол. Второй амбал, отшвырнув Валерку в сторону, кинулся обратно к дверям и успел выскочить на улицу.

— Быстрей, — крикнул Седой, — уходим.

Бросились в первый же проходной двор. Бежали не оглядываясь. А инкассаторская машина уже стояла возле входа, и двое вооруженных людей держали Валерку за руки. Еще двое рванулись в погоню за Седым и Костоломом.

«Так глупо влипнуть, — думал, убегая, Седой, — совсем я сдурел на старости лет. Пацана этого взял. И Костолома послушал. Уговорил он меня…»

Додумать он не успел. Пущенная вдогон пуля задела его плечо. Охнув от боли, Седой выронил пистолет. Какие-то руки подхватили его и втащили в подъезд. Дальнейшее он помнил плохо. Очнулся и увидел себя лежащим на диване. Над ним склонилось знакомое лицо.

— Митя! — охнул Седой. — Ты?!

— Дурак ты, Седой, — растягивая слова, произнес Митя.

— Откуда узнал? — спросил Седой.

— За пацаном присматривал, пацан гнилой. Думал я, что он из-за своей бабы заложит всех. Вот и увидел такую картину. А в дураках оказался не только пацан, но и ты.

— Костолом ушел?

— Да, — коротко ответил Митя. — А пацана повязали.

— Ты вот что, Митя, — застонав от боли, сказал Седой, — ты на меня не серчай. Ты спас мне жизнь, и я тебе обязан. Но были у меня мысли, что это ты на хазу Костолома цыган навел.

— Вот я и говорю, — ответил Митя, — старый ты дурак.

— Тебя Гурано с этой бабой видел.

— Ну и что? Я ее случайно встретил.

— Много случайностей, — сказал Седой. — Случайно тебя Гурано увидел, случайно ты у этой бабы, — как ее там, Алины, что ли? — заночевал.

Митя засмеялся.

— Ты поверил, что я продать могу? Тебя?

Седой скривился от боли.

— Ты, Седой, между прочим, тоже случайно, у этой самой Алины сейчас находишься. Ладно, отдыхай, сейчас она тебя перевяжет. Поспишь немного, а потом решим, что дальше делать…

Ночь, словно успокоившись, приняла на себя мягкий серый покров. Поудобнее устроившись в кресле, Митя стал засыпать. Последнее, что он увидел перед тем, как заснуть, было мерное мигание фонаря за окном и слегка покачивающее ветвями дерево. И пришел к нему сон, будто бежит он по глубокому рыхлому снегу куда-то, а убежать не может. И гонятся за ним, а кто, он и разобрать не в силах, какие-то темные пятна. И не страх его гонит, а просто желание избавиться от этих черных пятен позади. А они уже настигают, догоняют его. И когда расстояние предельно сокращается, Митя видит оскаленные смеющиеся лица. И не пятна это, а чудовища. Они машут руками, тычут пальцами, прямо на него указуя, а чего от него хотят — он и не знает. И снова в нем нет страха, а одно только любопытство…

Сон прервался, Митя открыл глаза, взглянул на окно и снова провалился в пучину сна. И в нем, в этом другом сне было: …усатый толстый мужик в баре говорит своему соседу, поднимающему стакан с водкой:

— Отдохни!

— От чего? — спрашивает тот. — От водки, что ли?

— От жизни! — отвечает усатый и усмехается.

Сон как бы зафиксировал какой-то момент его жизни, непонятно почему отразившийся в Митином сознании. И вот уже новый сон овладел Митей: перед ним вдруг возникла старуха, размахивающая руками. Она держалась за голову и все время повторяла:

— Ах, как голова болит… Еле «скорую» вызвала… Не до тебя мне, Митя… Никаких разговоров… Потом… Потом…

Митя окончательно проснулся и взглянул на часы. Стрелки показывали пять часов утра. За окном синело. Что-то преломилось в Митиной душе, зазвучала музыка, и он явственно услышал:

Плещется светом ветка сирени,

Словно купается в синем дыму…

Бог подарил нам любовь на мгновенье,

Дьявол опять увлекает во тьму.

Будем же мы милосердны друг к другу!

Нежность, любовь — драгоценнейший дар.

Наши сердца словно ходят по кругу,

Чувствуя: страсть — это смертный пожар.

Так и страдаем — вся жизнь на арене,

Бога не знаем, но верим ему!..

Плещется светом ветка сирени,

Словно купается в синем дыму.

Взгляд Мити снова упал на подоконник, и он увидел букет сирени, стоящий в вазе. Она сверкала и переливалась в первых солнечных лучах, хлынувших в комнату.

— Тебя Седой зовет, — раздался голос Алины.

— Проснулся он? — спросил Митя.

— Да, хочет что-то сказать. Сходи к нему.

Митя вышел в соседнюю комнату. Седой полулежал, облокотившись на подушку. Плечо его было перебинтовано.

— Ну как? — спросил Митя.

— Нормально. Скоро уходить отсюда надо, здесь опасно.

Митя кивнул.

— Ты вот что, Митя, пока возьми деньги. Они в моем дипломате. Отдай их своим цыганам. Там большие бабки. Я их оставил в камере хранения на Курском вокзале. Шифр на бумажке записан.

И Седой достал из-под подушки клочок бумаги с какими-то каракулями.

— Надо покончить с этим делом. Пусть они отстанут. У нас теперь и других забот хватит. А еще найди Костолома и скажи ему, чтобы он отсиживался на даче у своей марухи, он знает где. Там я его и отыщу. Пока что он на чердаке скрывается. Помнишь то место, где мы когда-то в карты рубились?

И снова Митя кивнул в знак того, что он все понял и сделает так, как велит ему Седой.

— Пацана этого, которого менты взяли, расколют, точно знаю. Его так обработают, что он нас заложит с потрохами. Надо отсидеться неделю в тихом месте и уехать из Москвы. Будь осторожным, Митя. Жизнь на карту поставлена. Вместе уедем, а когда все утихнет, вернемся. А пока что мы должны быть вместе.

— Не получится, Седой, — тихо сказал Митя. — Все, что ты просишь, я сделаю, а с тобой не поеду. Есть у меня в городе проблемы.

— Шутишь? — переспросил Седой. — В тюрьму захотел?

— Я для тебя все сделаю, — ответил Митя, — но жизнь мою не забирай, своя у меня дорога.

— Что задумал? Эта шалава, конечно, ведет себя правильно и помощь оказала, но ты ей не верь. Сам знаешь, что вера иногда кровью оборачивается.

— Она другая, — возразил Митя.

— Вот-вот, — кивнул Седой, — ты и раньше так думал, а что получилось?

— Не могу в пустоте оставаться, — тихо сказал Митя. — Ты уж меня прости, Седой, может, я что-то и не так делаю, но попробовать хочу, может быть, в последний раз. Была у меня задумка, когда все это случилось, никому больше не верить, но сердце подсказывает — не прожить одному. Да и обстоятельства складываются так, что мне кто-нибудь да помогает. Выходит так.

— Никак ты от своей доброты не избавишься, — ответил Седой, — столько лет прошло, а ты все людей не можешь понять. Корыстны они, собственную пользу во всем ищут. И других терпят только до поры, пока это их не затрагивает.

— Какая от меня корысть может быть? — сказал Митя.

— Ладно, иди, Бог с тобой! — Седой кивнул на дверь, в которую уже входила Алина.

— Поговорили? — спросила она.

— Присмотри за ним, — сказал Митя. — Я вернусь сегодня. Обязательно вернусь. Ждите меня.

Митя вышел. Алина и Седой остались вдвоем.

Народу на улицах было мало. Митя прошел переулками и спустился в метро. Купил жетон и сразу же обратил внимание на молоденького милиционера, который, скучая, разговаривал с контролершей у входа. На минуту милиционер отвлекся и взглянул на Митю. Внутренним чутьем своим Митя сразу же ощутил, что тот заинтересовался им.

«Подойдет или нет?! — подумал Митя. — Как на сей раз судьба скажет?» Он собрался было опустить руку в карман, где лежал пистолет, но передумал, а с независимым и даже дерзким видом опустил жетон в автомат и прошел к эскалатору. Донесся голос — даже не фраза, а обрывок:

— Проверить надо…

— Оставь, — ответил женский голос, — бомжей много, что с них возьмешь?

И это спасло Митю. Он заставил себя не оглядываться. «Будь что будет!» — подумал Митя. Судьба и на этот раз была к нему милостива. На его счастье тут же подошел поезд, и Митя нырнул в вагон. Он не стал проходить вглубь, а устроился возле двери, искоса поглядывая по сторонам. Через двадцать минут Митя уже был возле вокзала. Дипломат из камеры хранения он достал без происшествий и до цыганского дома добрался спокойно. Когда он позвонил в дверь, ему открыл Тари и от неожиданности даже отступил в сторону.

— Митя, ты? Вот не ждали. А мы уж и надежду потеряли тебя увидеть. Хотя все равно бы нашли, — засмеялся Тари. — Входи, входи!

Митя вошел. За столом сидели цыгане. Они, словно по указке, повернули головы в его сторону. На минуту воцарилось молчание. Потом один из цыган воскликнул:

— Пришел, морэ?! Что так долго отсутствовал?

Не говоря ни слова, Митя бросил дипломат на стол. На пол посыпались стаканы и тарелки. Никто из цыган даже не двинулся с места. Митя открыл дипломат и стал выкладывать на стол аккуратно сложенные пачки долларов.

— Ого! — сказал Тари — Разбогател?

— Это не мои, — ответил Митя. — Это Седой долги возвращает.

— Ты его видел? — удивленно спросил Тари и тут же махнул рукой, будто сам удивился несуразности своего вопроса.

— Ранен он, — сказал Митя. — Хочет с вами счета закрыть, вот часть денег и отдает.

— Ладно, подумаем, что со всем этим делать, — ответил Тари. — Сильно он ранен?

— Помирает он, — неожиданно для себя сказал Митя.

Эта мысль пришла ему в голову случайно. И это было то решение, которое могло бы остановить цыган. Оно действовало сильнее, чем отданные деньги.

— Ой, врешь ты, морэ! — сказал молоденький цыган, — по глазам вижу, что врешь.

— Чего мне врать, какая польза? Не моя судьба — его!

— Присаживайся, Митя, выпей бравинты, поговорим, — предложил Тари. — Многое обсудить надо. Ты бегаешь туда-сюда, а куда приткнуться, не знаешь. А решить тебе придется. Негоже человеку слоняться между двумя бортами.

— Это верно, Тари, — согласился Митя, — но я бы хотел попросить у вас отсрочки, вроде отпуска, ненадолго. Хочу при Седом побыть, пока он жив.

— Правду говорит, ромалэ, — сказал цыган постарше. — Уважить это надо. При умирающем друге хочет побыть. Он вернется, я верю. А ты, что же, морэ, одного его оставил?

— Нет, с ним баба! Приглядывает.

— А, ну ладно. Тогда посиди с нами, выпей. Время есть. Потом пойдешь.

Митя присел. Ему налили водки, и он залпом выпил.

— Вы, ромалэ, — сказал Митя, — не тревожьте душу мою. Вы меня успели узнать и потому понимаете, что зла вам от меня не будет. Но тут ведь интересы пересеклись. Так распорядилась жизнь или судьба, кто знает? Седой с вами почти в расчете и, если вы думаете взять у него жизнь, то я вам ее не отдам. Бог ее возьмет.

Митя говорил, и ему в самом деле казалось, что Седой умирает от раны, хотя все это он только что придумал. Но цыгане — люди эмоциональные, и они верили ему. Да и кто будет врать о смерти друга?! Это плохая примета, и если говорить о смерти постоянно, то она непременно придет.

— Дэвла — бог цыганский, — сказал Тари, — решил, чтобы Седой умер, и так и будет.

Митя про себя усмехнулся. Душа его содрогнулась от неверия, но он и вида не подал, а только тихо сказал:

— Богу видней, как поступить с человеком!

Цыгане закивали головами. Йончи, пожилой цыган, огладил бороду и посмотрел вокруг:

— Что хочу сказать, ромалэ: судьба у каждого своя, а мы чужих сроду до себя не допускали. И вот так случилось, что Митя с нами. Жизнь чудеса вытворяет. Таборные ему жизнь спасли. Потом он Бамбая от смерти спас, да не уберегся Бамбай. И от кого? От Митиного друга не уберегся. И теперь Митя опять к нам пришел, не побоялся. А ведь не знал он, что у нас в голове? На смерть шел. Должны мы уважать такого человека, а, ромалэ, я вас спрашиваю?

Цыгане молчали, потому что ответа и не требовалось. Никто не может тронуть человека, который пришел к ним сам. Просто так пришел или защиты искать — все одно: он в безопасности. Пока среди рома находится. А покинет их — они решат, как поступить.

— Ты, Митя, в последнее время рядом со смертью ходишь. И не знаешь того, что пока мы здесь говорим, может, на ту хазу, где твой Седой скрывается, уже налет сделали.

Тари помолчал.

— Откуда знаешь? — спросил Митя.

— Свои люди везде есть. За ловэ мать родную продадут.

— Продал пацан? — резко спросил Митя.

— Понимай как хочешь! Если голова есть, разберешься.

Митя рванулся к телефону, набрал номер Алины.

— Слушаю, — раздался ее голос.

— Забирай Седого и уходи, — тихо сказал Митя. — Бери машину и отвези его. Хотя нет. Я сейчас приеду, дождись меня. — И Митя положил трубку.

— Он же умирает, — сказал Йончи.

— Пока еще жив, — ответил Митя и выскочил из комнаты.

— Митя, — послышалось вдогонку, — я подвезу тебя. — Это кричал Тари.

Через полчаса Митя уже был возле дома Алины. Он выскочил из машины и, не оглядываясь, кинулся в подъезд. Тари проследил за Митей взглядом, ничего хорошего не сулящим тому, кто мог причинить ему вред.

Митя открыл дверь своим ключом и сразу же наткнулся на Седого и Алину, уже одетых и готовых к выходу.

— Наконец-то, — воскликнула Алина.

— Ты останешься дома, — приказал Митя. — Пойдем, Седой, я тебе помогу, держись за меня.

Митя снова обратился к Алине.

— Если придут, — резко проговорил он, — ты ничего не знаешь. Меня не знаешь и Седого не знаешь. Я потом отыщу тебя.

— Митя, — крикнула Алина, — а как же мы?

— Помолчи, я все сказал. Найду тебя.

Митя и Седой спустились на лифте, и, пока Седой стоял в подъезде, Митя выглянул наружу. Машина Тари была на прежнем месте. Митя подскочил к ней. Открыл дверцу.

— Слушай, Тари, вот что я тебе скажу. Седого спаси. Меня можете прикончить за то, что я так поступил, но Седого спаси.

Тари кивнул. Митя вернулся в подъезд, вывел Седого и усадил в машину. Тари нажал на газ. Машина резко рванулась с места и затерялась в суматохе города.

Менты опоздали на полчаса. Когда они пришли к Алине, она сидела в кресле и читала журнал мод…

Ехали молча. Митя сидел рядом с Седым на заднем сиденье, искоса поглядывая в окно. Изредка Седой стонал от боли, и тогда Митя поднимал на него глаза и просил:

— Потерпи, Седой.

— Слышь, Митя, — сказал Седой, — а куда нас везет этот цыган?

— Не переживай, Седой, он друг.

— А все же, куда?

Тари ударил по тормозам. Машина остановилась. Встали у обочины.

— Потом пригонишь машину, слышь, Митя, — буркнул Тари, приоткрыв дверцу.

— Читаешь мои мысли, — кивнул ему Митя.

— А чего тут сложного? — пожал плечами Тари. — Боится он меня.

— Он тебя не знает, — пояснил Митя.

— Он всех боится, — повторил Тари.

— Это по-цыгански, — улыбнулся Митя.

— Ошибаешься, морэ, по-цыгански — не бояться всех надо, а быть настороже. Пойду я, без тачки доберусь до своих. А ты отвезешь его, куда ему надо, и машину пригонишь. Лады?

Митя наклонил голову.

— Я приду, Тари, — сказал Митя, — не сомневайся.

— Нет причин, ты сроднился с нами. И потом я уже успел немного понять тебя. Ты никого не продаешь!

Седой молча слушал, переводя взгляд с Мити на Тари, потом отвернулся.

— Бахталы![15] — сказал Тари, выскакивая наружу.

Митя пересел за руль.

— С Богом! — крикнул Митя, и машина рванулась с места…

Костолом чуть не поперхнулся от удивления, когда увидел Седого и Митю. Он как раз подносил ко рту кусок хлеба…

— Ну, дела! — воскликнул Костолом. — Вот это парочка: гусь и гагарочка…

Вид у Костолома был такой растерянный, что Седой засмеялся.

— Что здесь такого? — спросил он. — Все в ажуре, так и должно быть.

— Не все бывает так, как должно, — ответствовал ему Костолом.

— Философ! — изрек Митя.

Седого уложили на старом диване. Костолом и Митя сидели друг напротив друга на полуразвалившихся табуретках. Взгляд Костолома был тревожным.

— Дружка спас? — наконец вымолвил он. — А кто же тогда продал нас?

— Не вяжись, Колька, — вмешался Седой.

— Нет, пусть он ответит.

— За Гурано следили, а теперь еще и пацан этот раскололся, — сказал Седой.

— Зря ты ему веришь, Седой, я бы на твоем месте…

Костолом не успел закончить — рука Мити сжала ему горло и начала сдавливать его.

— Пусти, козел, — захрипел Костолом, — пусти, убью!

— Хватит, — резко остановил их Седой. — Разойдитесь. Митя, не тронь его, он тебя все одно не поймет. Другой он.

— Смотри, Седой, с пацаном накололся и с этим, — кивнул Костолом на Митю, — ошибешься.

— Моя забота, — ответил Седой. — А пока мы вместе, и ссориться вам вроде бы и не к чему. Всех менты ищут.

— Ладно, — согласился Костолом, — может, ты и прав, Седой. Но с этим, — он вновь кивнул на Митю, — мне еще придется разобраться, чую…

— Ты, Митя, езжай к своим цыганам, отдай им остальные деньги и, если сможешь, уговори их не трогать нас. И без них забот хватает.

— Пойду я, Седой, — сказал Митя, — попробую все сделать, как ты просишь, а что из этого получится — одному Богу известно.

И Митя вышел. Горькое ощущение осталось у него после разговора с Седым. Митей снова овладело постоянно преследовавшее его чувство отрешенности. Не спасала даже Алина. Хотя, конечно, душа его немного оттаяла. Его по-настоящему беспокоило то, что Седой остался с Костоломом, а тот долго не рассуждает — сразу пускает в ход нож или пистолет, для него человеческая жизнь ничего не стоит. Он и себя не щадит, и других не жалует.

Поначалу цыгане встретили Митю настороженно. Чувство тревоги, которое они заметили в Мите, передалось и им. Но как только Митя выложил на стол деньги, настороженность стала понемногу уходить.

— Отдал все-таки ловэ твой кореш! — с удовлетворением констатировал один из молодых цыган. — Долго он с ними расставался, жалко было. Любит деньги, наверное?

— А ты не любишь? — перебил его другой.

Они рассмеялись.

— Сами ловэ для меня чепуха, главное то, что на них сделать можно.

— Что же ты хотел бы на них сделать? Купить что-то?

— Свободу, братец ты мой, — ответил молодой цыган.

Окружающие одобрительно закивали.

— Верно говорит. За маленькие ловэ можно получить еду, а за большие — свободу! — Это сказал Тари, которого Митя, поглощенный важным делом — передачей денег, поначалу и не заметил.

— Зачем тебе свобода, Тари? — удивился Митя, — ты и так свободен. Что хочешь — то делаешь, куда хочешь — туда идешь! Это я в загоне, мне назад дороги нет, обложили меня, как волка. И чувствую — гонят на пулю.

— Не торопись к смерти, морэ, — раздался чей-то голос, и Митя узнал Савву.

— И ты здесь?! Надо же, все собрались! Словно ждали моего прихода.

— Мы верим тебе, Митя, значит, ждем, — сказал Савва. — Сердце подсказывает, что ты никого предать не можешь. Только слышал я, рома говорят, что и у тебя руки связаны.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Митя.

— Эта женщина… — не договорил Савва.

— Она здесь ни при чем, — резко ответил Митя. — Ее вы не трожьте.

— Зачем она нам? Это твоя забота, — сказал Тари, — но ты остерегись, это не цыганка. Если она одного предала, она и тебя может подставить.

— Разберусь, — угрюмо ответил Митя. — Душа не может вечно в злобе жить, ей отогреться надо.

— Чачипэ[16], — согласились цыгане.

— А если ты хочешь душой отойти, поедем со мной в табор! — предложил Тари.

Глава 10

Среди цыган

… Знал, что всем отпущен срок —

Беспокоилась душа!

Отчего — понять не мог —

Жизнь уж больно хороша!

Первое, что услышал Митя, подходя к табору, была песня. И все события последнего времени сразу показались незначительными, отошли в сторону. Нет, они не забылись, но на первый план выступила музыка и, как всегда, заполонила его душу. Почему-то вспомнился Седой: «Как он там? Жив ли?» А еще в душе Мити вдруг всколыхнулось до сих пор ему непонятное и оттого еще более сильное чувство к Алине. Захваченный песней, он стал думать о том, что Алина поможет ему выбраться из той тьмы, куда он забрел не по своей воле. А песня звучала и продолжала будоражить сердце:

Ничего не оставил тебе, кроме песни.

Я коня своего отпустил в чисто поле.

Нож отправился вместе со мною в могилу.

Из монет золотых, что сверкают, как полдень,

Для сестры дорогой сделал я ожерелье,

Чтобы в праздник носила.

Ничего не осталось, мой друг, только песня.

А с любимой давно нас судьба разлучила.

На высоком холме мы назначили встречу.

Я спешил, я бежал, выбиваясь из сил,

Но лишь ветер, лишь ветер, лишь ветер,

Только ветер гулял на холме в этот вечер.

Ничего не осталось, одна только песня.

Пусть сестрой она станет тебе, чистым небом,

Солнцем, степью бескрайней, дождем и огнем,

Тенью, зноем, водой, золотящимся хлебом,

Станет памятью, памятью, памятью,

Памятью светлой о друге твоем.

Песня резко оборвалась. Послышалась гортанная цыганская речь. И словно пелена спала с Митиных глаз. Он увидел острые углы цыганских палаток, будто бы нацеленные в небо, и стаю смуглых детей, бежавших навстречу гостю.

— Что, морэ, — сказал Тари, — заслушался? Погоди немного, это еще только начало. Вот когда по-настоящему петь станут, тогда и поймешь, что такое — рома. Ты, братец мой, пришел к нам случайно, кое-что душа твоя постигла, но многого ты еще не знаешь. Поживи среди нас, может, и совсем уходить не захочешь.

— Я бы и не ушел, — улыбнулся Митя, — но дел много, сам знаешь. Да и не полевой я человек, городской. А к вам привыкнуть надо.

— Привыкнуть ко всему можно, — ответил Тари, — было бы желание. Хотел тебя спросить: что ты так к Седому привязан?

— Это давняя история, — ответил Митя, — долго рассказывать…

— А куда нам с тобой спешить? — хитро прищурился Тари. — Поживем, побеседуем, может, и узнаем чего?

И снова Митя улыбнулся ему в ответ. Уж больно нравился ему этот цыган!

Было в нем что-то необычайно располагающее, внушавшее доверие.

Навстречу им шел барон. Шел неторопливо, степенно, как и полагается вожаку. В нескольких шагах от приехавших он остановился и посмотрел на Тари, который почтительно склонил голову в знак приветствия.

— Добрый день, — поздоровался Митя.

— Здравствуй, гаджё, — ответил барон.

И то, что несмотря на знакомство Мити с цыганами, барон назвал его чужим, неприятно поразило Митю, сразу очертив барьер между ним и цыганами. Душой он понимал, что они, конечно, не могут признать его своим, но не думал, что будут так открыто подчеркивать дистанцию.

Барон заговорил с Тари по-цыгански. Митя понимал только отдельные слова, знакомые ему из общения с городскими цыганами. Но одну фразу ему удалось перевести полностью: «Что он здесь хочет?» Тари ответил, и глаза барона постепенно теплели.

— Он побудет среди нас немного, дадо? — нерешительно спросил Тари.

— Пускай поживет, — кивнул барон и пошел обратно.

Цыгане окружили Тари и Митю.

— Что долго не было? — обратился к Тари Яно.

— Чудак ты, Яно, будто не знаешь, что меня в Москву посылали. Дела там были, — ответил Тари.

— Знаю, какие дела, — кивнул Яно, — за гаджё присматривал. А зачем привез его на палатки?

— Он гость, и ты это оставь. Барон лучше тебя распорядится.

— А жизнь Бамбая? А друг его Седой? — продолжал Яно.

— Хассиям! — вскричал Тари, — про все знаешь, ничего утаить невозможно.

— От рома нет секретов, — ответил Яно. — Придется ему перед крисом ответ держать.

— Ты, Яно, — продолжал Тари, — большим человеком стал и за многих говоришь. Понравится ли это барону?

— Что барон? Он закона цыганского не нарушит. А смерть нашего брата — дело непростое.

— Митя никого из наших не убивал. Он защищал их. И Бамбая от смерти спас. И потом, Яно, те, городские, они разве считаются нашими? Или ты не знаешь, что уголовных мы не любим?

— Брось, — возразил ему Яно, — жизнь любого цыгана дороже монет золотых, кто бы он ни был. Дела его — одно, а жизнь — другое.

— Как старик говоришь. У кого научился? Слышу в твоих словах голос Саввы.

— А что, разве Савва дурное скажет?

— Нет, конечно, но Савва может ошибаться. И ты Савву с бароном не сталкивай.

Митя слушал этот разговор и понимал, что в недобрый час приехал он в табор.

— Я, парень, — вмешался Митя, — не хочу тебя подставлять, уйду я.

— Что ты, Митя, ты этого цыгана не слушай. Скоро Колька Рыжий придет, вот он слово скажет, тут все на место встанет. Ты же хотел про нашу цыганскую жизнь узнать, а кто, кроме Кольки Рыжего, об этом рассказать сможет?

Вокруг уже зажигали костры, и возле них собирались цыгане. Тари и Митя присели около одного из них. Подбежала цыганка и по обычаю налила им чаю, предложила поесть. Митя поблагодарил, но от еды отказался.

— Послушай, Тари, расскажи мне про цыганскую жизнь. Когда еще Колька придет?

— Да придет он скоро, что ты, братец мой, волнуешься, не знал я тебя таким.

— Внове всё для меня…

— Могу и я тебе кое-что рассказать, — согласился Тари, — но Колька, брат мой старший, про эти дела лучше знает. Он, почитай, столько может тебе рассказать, сколько и в книжках не написано.

— Расскажи, морэ, — снова попросил Митя.

— История нашего рода, — начал Тари, — большая и на такую глубину уходит, что к центру земли добраться можно. По отцовской линии мы — Козловские…

— Это же польская фамилия?! — удивился Митя.

Тари посмотрел на него, прищурившись.

— Может, и польская, кто его знает, мы-то рома! Прадед Борис Иннокентьевич поместье имел. Барвало[17] барин был. Больше девяноста лет прожил. Отобрали потом у него поместье, когда он уже стариком стал. Под Ригой поместье было. А его в Сибирь сослали. В гневе был страшен прадед. Кто-то его обидел, так он саблей ему голову снес. Конечно, и он кочевал, хотя и барином был, но далеко от поместья не уезжал. Лошадьми торговал, хлебом… Дед тоже суровым был. Привязал одного гаджё к кустам возле реки. Кусты у самой воды, а рядом камни и течение сильное! Так того, который его обидел, волнами о камни разбило… Дед наш делал дуги и сбруи. Надо тебе сказать, Митя, что Борис Иннокентьевич был еще и знаменитый чёр[18]. Лошадей брали у мужиков, что греха таить, да и магазины заламывали — все подчистую брали. Соберутся четверо-пятеро из одного табора, ну, конечно те, кто друг друга хорошо знает, сговорятся и едут на дело. Никто, кроме них, про то не знает. Даже жены их только догадывались… Слышал я про деда одну историю. Как-то запрягли они лошадок и отправились на дело, подальше от табора. Ехали четыре ночи. А днем стояли, чтобы их никто не видел. Приезжают в одну деревню к знакомому мужику, у которого недавно жена повесилась. Что уж там вышло, кто его знает?! Повесилась жена и по ночам ходит — покойница. Неотпетая она была, ведь самоубийц нельзя отпевать. Покоя ей нет. Душу ее не приняли на том свете, вот она и ходит.

Мужик и говорит деду Иннокентию:

«Ты, говорит, можешь с товарищами своими у меня ночевать, но тут какая история. Жена-то моя ходит, и покоя от нее нет. Не боишься?»

«Да что ты, морэ, — отвечает дед. — Кого бояться? С кем мы не справимся?»

А надо сказать, что дед бесстрашным был и на кладбище ночевал, все ему нипочем было. Ладно. Видит мужик, что Иннокентий и вправду ничего не боится. Оставил цыган, а сам ушел. А тут еще такое дело: с цыганами теми была жена одного из них с грудным ребенком. Так уж случилось, что она нагнала их по дороге и вместе с ними поехала. Не бросать же ее. Сделали для ребенка зыбку. Лежит он в ней, спит. Уснули цыгане, и женщина уснула, а дед Иннокентий не спит. Не спит, морэ, дед и трубку свою покуривает. Вдруг видит, что такое? Входит покойница и начинает зыбку с ребенком качать, да так сильно, что вот-вот погибнет дитя. А дед трубку покуривает и смотрит, как та зыбку раскачивает. Покурил-покурил и спрашивает у покойницы:

«Ты что это делаешь, а?»

А покойница ему отвечает:

«Погибнете вы все здесь. Все, кто со мной в доме, и ребенок погибнет!»

Ну, дед, конечно же, встал и схватил ее за волосы. Драка промеж них началась. Покойница силы несметной, да и дед силен. Дерутся, спящих топчут, а тем хоть бы что. Околдовала их покойница или усыпила так, что они не слышат и не видят ничего. Страшный сон нагнала на цыган. На всех, кроме деда. А борьба серьезная шла: то дед ее одолевает, то покойница начинает деда прижимать. До первых петухов бились, а как петухи прокричали — покойница исчезла. Боится нечистая сила крика петухов и рассвета… Ребенок и все цыгане живы остались. А утром пришел мужик, хозяин дома, и видит такую картину: все потоптано в доме и разгромлено. Но цыгане живы. Подивился он, а дед ему и говорит:

«Пошли на могилу, где твоя жена зарыта».

Взяли осиновый кол и пошли. Вбили кол в могилу, и покойница больше не являлась в дом к мужику. Правда, потом тот мужик деду сказал: «Приходила она один раз, благодарила за то, что не дали ей по миру шляться и тревожить всех…»

— Слышал я про такие дела, — сказал Митя. — Говорят, когда кажется что-то такое, надо на этот случай медь, мелочь всякую, в карманах держать.

— Это верно, — ответил Тари. — Колька Рыжий, брат мой, рассказывал как-то, что и с ним такое было. Ехал он с лошадьми ворованными и вдруг видит, возле моста кто-то в белом стоит. Боком стоит, и лица не видать, но он узнал. Это двоюродная сестра была. Ее замуж неудачно отдали, вот она с горя и повесилась. А мертвая к матери ходила и брала ее за горло, душила. Обижена была, что не за того замуж отдали, жизнь не сложилась. Перепугался Колька, а ведь ничего на свете не боялся, ни живых, ни мертвых. Но вспомнил про медные деньги, достал и бросил. А еще сказал покойнице:

«Что ты от меня хочешь? Чем я тебя обидел?»

А она молчит. Но после того как медные деньги рассыпал, покойница исчезла, и он спокойно с теми лошадьми до табора доехал. Еле отдышался, только потом рассказал, в чем дело…

Вообще-то в тех местах было четверо знаменитых цыган: Костя, Петр, Ондря и Тереха по кличке Бэнг. Здорово их боялись все. Когда им по двадцать было, они лошадей брали, а потом обозы с добром всяким, с золотишком. Отчаянные головы. Константина только тогда взяли, когда он жену свою застрелил. Вроде бы она его заложила — так говорят, не могу утверждать. В общем, бежать он не мог, ему ноги прострелили. До суда его в больницу положили. А он убежал, выломал решетки (там его охраняли) и ушел. Но — погиб. Замерз в лесу.

Отчаянный народ был, но без крайней нужды никого не убивали. Свяжут и в стороне положат. Конечно, кто стрелял в них и сопротивлялся, того жизни лишали, чего зря говорить? Но женщин и, упаси Господь, детей никогда не трогали. Великий это грех — убить ребенка, за это цыгане могут своего же жизни лишить.

Женщину, если она молчит и не продает, не трогали. А вот красивых девок брали, даже у своих, у цыган. А что сделаешь, у всех у них пушки были. А цыган против пушки не устоит. Тут, конечно, — кровные дела. Сразу табор, где они девку брали, подымается и в погоню, искать начинают. Найдут — смертоубийство, но те четверо никого не боялись: ни цыган, ни гаджё.

Вот взяли как-то раз в одном таборе красивую девку и увезли, то ли за племянника своего в родном таборе отдали, то ли еще за кого — точно не помню, что Колька Рыжий рассказывал. Прошло два года. И вот эти таборы случайно встречаются. Меняют лошадей, дела делают, бравинту пьют. Слово за слово, и девку свою находят в этом таборе. Дэвлалэ! Такой бой начался. Шашки выхватили и давай гвоздить друг друга. А таборы-то раньше какие были? По сто семей, а в семье по четыре-пять детей. Это около тысячи человек. Силища. И власть боялась цыган. Тут армию надо гнать, чтобы их одолеть. В общем, когда власти добрались до них, там уже гора трупов была. В тюрьму замели Ондрю и Тереху с Петром. А Константин-то, я тебе уже говорил, из больницы бежал и замерз в лесу. А Ондря с Терехой в побег хотели уйти, но их посекли из оружия, — так они на проволоке и повисли. Петр не пошел в побег и живым остался… Это в Асино было, Томской области, там лагеря были.

— Колька Рыжий, братан твой, не женат, что ли, одинокий?

— Нет, есть у него жена — Галя Ездовская и сыновья — Макея и Коля, старший вот недавно женился. Колька Рыжий — ром — закоренный, уважают его цыгане. Да он тебе сам про все это расскажет…

Колька Рыжий подходил степенно, как и полагается настоящему, знающему себе цену цыгану. Это был коренастый, среднего роста человек с густой шапкой уже начинающих седеть волос.

— Что это ты, Тари, уединился? Кто с тобой?

И так это было сказано, что можно было подумать: Колька действительно не знает, кто приехал в табор вместе с Тари. Все знал Колька Рыжий, да не хотел показывать этого. Нет у цыган секретов в таборе.

— Слышал я, — сказал Колька, посмотрев на Митю, — что ты у нас защиты искал? Рассказали мне рома. Сам-то я тогда по делам отъезжал. Но чует мое сердце, что ты другой. Не вор ты! А с ворами снюхался. Зачем?

— Сам не знаю, — ответил Митя, — не могу объяснить этого. Как поехала моя телега под откос, так и сошла жизнь с колеи.

— Э, брат, — махнул рукой Колька, — и другое я слышал, что из-за бабы все вышло. Так ты, видать, сердцем слаб? Ну, убил ее, туда ей и дорога. Разве того, кто предал, прощают? Особенно женщину. Ведь она кого продала-то? Самого близкого себе человека.

Колька помолчал.

— Сомнение у меня, морэ, — сказал Митя. — Пусть бы жила эта шалава (Митя впервые назвал так свою покойную жену, и ему почему-то стало легче, словно он освободился от тяжкого груза). Того, который ее с пути сбил, надо было убить, а ее — нет.

— Вот-вот, — сказал Колька, — не цыган ты, сразу чувствуется. Цыган бы не стал сомневаться. Джуклибэн убить — доброе дело сделать. Землю очистить. Хуже нет того, кто продает.

— А может, разлюбила она? — спросил Митя.

— Любила — разлюбила, — перебил его Колька. — Это у вас, у гаджё, так. А у нас, если женщину взял в жены, она должна вести себя достойно. Ты ведь никогда не сидел?

— Нет, — ответил Митя.

— Вот и не знаешь ничего. А в лагерях предателей уничтожают сразу. — Колька искоса взглянул на Митю. — Когда сидел я в этих самых лагерях, там бараки были разные. В одних воры сидели — они не работали. В других «мужики» — этих воры терпели, потому что те норму за них отрабатывали. Были там еще и «суки» — они на «хозяина» работали. Ну и «опущенные» — отдельно. Их даже в столовую не пускали. Молодняк, когда в зону попадает, должен чувствовать как вести себя, иначе — хана ему. Сначала подкармливают, приближают к себе, а потом… Или, если кто, попав в зону, садится в карты играть, то — все, пропал! Проигрался, а карточный долг не отдашь — «опустят» или пришьют. Могут и вообще человека проиграть. Правда, к цыганам блатные с опаской относились. Знали, что цыгане за себя постоять сумеют и, не дай Бог, если кто попробует их «опустить» — смерть тому. Этого цыгане не допускали. Я-то в авторитете был и, если попадались цыгане неопытные, защищал их. Ну а воры что ж, добирались до мелкоты всякой, до фраеров. Фраер — не вор, а шпана. Конечно, за что-то этого фраера посадили, но у воров он авторитетом не пользуется, пока не заслужит, и сход воровской не объявит, что он — вор.

Вор вора никогда не обманет, а иначе бы им на сходке хана была. И самый авторитетный вор приговорил бы его. Как вожак у нас, у рома. Это — умный, справедливый вор, а главное, человек с опытом. Он может и суд свершить. Сам свершить.

— Разве барон сам убивает? — спросил Митя.

— Может и сам убить, если проступок серьезный. Вот, например, за что магэрдо объявляют: за погань и за то, что своих властям сдал. За это могут отлучить, а могут и всю семью убить, даже детей. Барон — сильный человек, хозяин своей душе. А что такое хозяин? Он не сомневается — если что-то решил, сразу делает. Ну, правда, скажу я тебе, порой и чудеса бывают. Много грехов на моей душе, а никогда ничего не чудилось. И вот совсем недавно лежу я один и чувствую, что рядом кто-то есть. А ведь нет никого.

Но чудятся мне, понимаешь, морэ, чудятся мать и отец. Мать говорит: «Налей в стакан!..» А ведь мать-то не пьет. И просит именно в стакан налить. Ищу стакан а его нет. Насилу нашел. Повернулся я, гляжу — мертвый отец. Скрип слышу, будто ходит кто-то. Вроде бы сплю я и не сплю. Утром встал, поехал на могилу. Помянул. Сделал столы, погулял. Все — прошло. Видно, мать-покойница хотела, чтобы вспомнил. Давно не вспоминал.

Отец мне такую историю рассказывал. Идет как-то мимо заброшенной шахты. Видит, что такое? Человек ростом выше трех метров, и глаза-«фонари», вращаются. Отец ускорил шаг, а тот — за ним. Смекнул отец — нечистая. Отец — бегом, а тот — за ним. Добежал отец до перекрестка, тот и исчез. Они за перекресток не идут. Не могут. Жизнь, братец ты мой! В ней всякое может быть, даже такое, во что и поверить трудно.

Как-то взяли мы лошадок и едем. Не доехали до палаток километров пятьдесят. Остановились. Лошадей стреножили. Я караулю, остальные — спят. Вдруг подходит к лошадям какой-то человек, по виду — лесник, распутал их и увел. А мои товарищи спят как убитые и не пошевельнутся даже, а я тоже застыл. Так вот все дело и провалилось, а что против нечистой сможешь сделать? Ничего. За триста километров лошадей гнали, и все полетело…

Было еще такое. Поехали с ребятами лошадей брать, а нас заметили. Мы бежать, иначе — смерть. Река перед нами. Кто плавать может, а кто и нет. Я одежду скинул и переплыл, еще кто-то переплыл, а двое остались. Их и схватили. Увели с собой. Ну, братец ты мой, это серьезно. Приходим мы в табор, а нам и говорят: «Вы что, чавалэ[19], а где остальные? Идите и без них не возвращайтесь. Нечего вам здесь делать без них!» Так они порешили. Это справедливо. Негоже товарищей в беде оставлять. Ну, мы обратно пошли. Переплыли реку и в деревню. А тех, наших, еще не успели в район отправить и в сельсовете заперли. Мента местного поставили. Вырезали мы стекло ночью и освободили своих. Обратно бежим, и вроде бы кто-то гонится. И не менты, не мужики; понял я: нечистая мешает. Еле спаслись. Зато товарищей освободили.

Митя взглянул на крест, висящий на груди Кольки, и тихо спросил:

— Веруешь?

— А как же, морэ?! Конечно. Я православный.

— И ты, Тари, веришь?

— Воры носят крест для самозащиты. И перед тем как на дело идти, часто молятся. Трушил[20] для всех по-разному значит. Некоторые большие золотые кресты носят, чтобы показать, какие они богатые да солидные. Кто для красоты, для фасона надевает, а тот, кто истинно верит, тому не золото важно, а сам факт веры. Ведь праздник всегда для того открывается, кто навстречу идет…

А пока этот разговор шел, в близлежащей деревне барон встретился со старым цыганом Хулаем[21]. Дело у него к нему было безотлагательное.

— Что-то неспокойно в деревне, — сказал Хулай, — ты бы увел табор.

— Пошумят и успокоятся, — ответил ему барон, — не впервой это.

— Озверел народ. Что-то я не припомню, чтобы такое раньше было, — не согласился Хулай.

— Не народ это, сверху мутят воду, друг с другом стравливают. Удобно это, можно свой интерес поиметь.

Хулай согласно кивнул.

— Ты, Хулай — хозяин, — продолжал барон, — жизнь по-другому понимаешь, свои корни чтишь.

— Корням моим, морэ, почитай, лет триста, если не поболее. О тех, кто в Россию пришел когда-то, мы уже мало знаем, но вот тех, кто в хорах пели, помним хорошо. Старики-то разное говорят, вот и знаю я одну такую историю любопытную.

Мотался табор туда-сюда, цыгане коней меняли, песни пели, цыганки гадали — все как обычно. Но как-то раз приехали городские цыгане, из хора, послушали-послушали, как у нас поют, и забрали с собой одну из наших цыганок. Красавицей она была, а уж пела так, Бог ты мой, так пела…

В городе граф Воронцов в нее влюбился и стал с ней жить. Конечно, если бы она его не полюбила, это дело не сладилось бы. У цыган это строго. Но у них все обоюдно было. Прожила она с графом в радости и согласии несколько лет…

— Бросил? — перебил Хулая барон.

— Что ты, морэ, не дай Бог! Умер граф, и осталась она с двумя сыновьями от него и с фамилией графской. Ну конечно, кое-какое золотишко у нее было. Но в хор она больше не ходила, не пела и в табор не вернулась. А жила оседло в своем домике и цыганят растила.

Что сказать? Прошло немного времени, и посватался к ней один красавец-цыган, уважаемый ром, из городских. Согласилась она. Вышла за него замуж, но поставила одно, условие:

«Если, — говорит, — ты меня любишь, — будешь мою фамилию носить!»

Да, братец ты мой, вот такие дела. Ну, согласился он, что делать? И с той поры династия Воронцовых-цыган стала гулять по свету. А тот-то цыган, муж ее, знаменитый был делец, постоялый двор держал, лошадей у него, как у каждого уважающего себя цыгана, было много, больших людей обслуживал. Сыновья выросли, как водится, жизнь не стоит на месте, свои семьи завели, и пошло-поехало…

Вот и я — Воронцов, вроде бы и граф, и цыган обычный. — Хулай засмеялся. — А потом уже и совсем не разобраться стало, кто в какую сторону едет, а кто пешком плетется. Взять, к примеру, сегодняшних городских цыган, особенно молодых. У них только ловэ в голове. А спроси, кто из них историю своего рода знает? Никто и не ответит.

Мне-то еще дед мой рассказывал, что при живом, мол, графе Воронцове предсказала старая цыганка скорое запустение и разорение России. Граф тогда очень расстроился, все не верил, спрашивал старуху:

«Как так, старая, мол, может быть? Такая страна богатая да сильная».

А старуха ему в ответ:

«Все растащат по дворам, а собрать некому будет. Кого побьют, а кто и сам помрет. Из-за того, что меж собой договориться не смогут. Каждый себя бароном считает…»

Барон сделал едва заметный знак рукой, вроде бы желая остановить Хулая, но тот, словно и не заметил этого жеста, продолжал:

— Раньше вожак — это сила была! На него взглянуть и то боялись. Справедливым был, никого зря не обидит, и все цыгане при нем в ладу с цыганским законом жили. А сейчас что же? В городе-то что? Один на рынке торгует, спекулирует то есть, другой в оркестре поет. И — все довольны. Правда, попадаются и белые вороны, кто, кроме ловэ, еще и народом своим интересуется. Песни сохраняет старинные, парамычи[22]. Но таких мало осталось. Один из моих внуков цыганским ансамблем руководит, а называется тот ансамбль — «Цыганский барон». А какой он барон, так, одно название?!

— Это он династию утверждает, — сказал барон.

— Династию? — спросил Хулай, закашлявшись от дыма. — Что он про свою династию знает? Ровным счетом ничего. Да и желания узнать что-нибудь у него тоже нет. Конечно, поет он неплохо, голос есть. И на гитаре замечательно играет, и песни современные пишет, но, так тебе скажу, морэ: это все не цыганское. А старинную песню сегодня, в том виде, в каком она раньше была, когда за нее алмазы и бриллианты дарили, — такой песни цыганской уже не восстановишь. И никаким микрофоном голоса природы не заменить. Да и такта у современных нету, дрыгалка одна. А ведь раньше за песню могли жизнь отдать. Песня вынимала душу из человека, он все забывал: и землю, и небо. Страдал человек в песне. За то цыган и любили… Чувство искреннее было. Недаром говорят, что цыганская песня — душа России.

— Чувства никуда не делись, — ответил ему барон, — просто времена другие. Чувства в глубину загнали, их не углядишь и наружу не вытащишь. Скрытными все стали, себе на уме, свою телегу тащат, а других замечать не хотят. Ты вот что, Хулай, ты в деревне оседло живешь, хозяин крепкий, не приютишь одного человека? Не цыган он, городской, наш гость.

— Что ж в таборе-то его не держишь? Али боишься чего, может, грех за ним какой есть? Так мы ж людей никому не отдаем.

— Угадал ты, старик, ищут его. Власти ищут и первым делом в табор придут, а у тебя не догадаются искать.

— Ладно, пусть побудет. А что он натворил?

— Продала его баба. Изменила ему с его другом. Он руки в крови умыл.

— Это правильно, это дело. Пусть у меня поживет. Не возражаю. Да и ты побыл бы, погостил. Мы рады будем.

— В табор вернусь, там разброд. Савва мутит. — Немного помолчав, барон усмехнулся. — Уж больно занятно ты мне про графа рассказал…

И они двинулись в разные стороны: барон пошел к лесу, а Хулай отправился домой.

В ту же ночь к нему пришел Митя.

Хулай принял его как человека, которого он давно уже ждет, и сразу же предложил присесть к столу. Некоторое время они молчали, словно бы приглядываясь друг к другу, потом Хулай спросил Митю:

— Не жалеешь о том, что сделал?

И ему, как и Кольке Рыжему, Митя сказал о том, что не хотел никого убивать и что жизнь его из-за этого поломалась. Старик не стал осуждать или одобрять то, что он сделал, только сказал тихо:

— Ты, братец ты мой, сердцем отойди, но ненависть в себе не таскай. Слышал я, что ты в городе с блатными цыганами связался? А? Как это понимать?

— Так вышло, — ответил Митя. — Случайно все это.

— Случайно-то случайно, но ведь там, кажется, твой друг замешан?

И снова Митя поразился тому, что все цыгане, и таборные, и оседлые, уже знают о какой-то части его жизни. Удивил его и интерес, с каким цыгане воспринимают судьбу вроде бы чужого для них человека, но Митя и сейчас не стал задавать никаких вопросов.

— Вот что, морэ, — сказал Хулай, — я с Ружей поговорю, а она у Рубинты спросит, как тебе жизнь поворачивать…

Словно вспышка молнии пронзила Митину душу, и он вспомнил, что было тогда, в далекой юности, и что сейчас так неожиданно выплыло на свет из глубины…

Вечера были не похожи один на другой, и город менял свои очертания, но все же вечер оставался вечером, а город — его городом, сколько бы чужих ни бродило в нем.

Умолк людской водоворот на извилистой, узкой улице, погасли солнечные пятна на чайном домике, и вечер начал разрисовывать темными карандашами все, что попадалось ему под руку.

Усталые за хлопотливый день троллейбусы недовольно фыркали, принимая каждого нового пассажира. Они несли свои пятнистые тела на изогнутую арку Каменного моста, величественно появлялись на середине и мгновенно исчезали внизу, вливаясь в необозримое стадо своих металлических собратьев…

Когда Митя вышел в город, тот уже был надежно укрыт темным покрывалом ночи. Вспышки золотых огней разливались то там, то здесь. Неожиданно всеми цветами радуги засверкал, отражаясь в Москва-реке, семицветный огонь. Сменяя друг друга, вздымались в небо цветные каскады воды на Болотной площади. Красный, зеленый, желтый ливни пробивались сквозь темнеющую зелень деревьев и гасли, чтобы через мгновение возникнуть.

Митя шел через горбатое тело моста к темным аллеям Александровского сада, где, свесив головы на решетчатые ограждения, понуро стояли одинокие фонари. Их тонкие шеи издалека были совершенно незаметны, поэтому казалось, что светлые круги висят в воздухе. Они напоминали фиалки в уснувшем лесу, только лес этот был каменным, застывшим. Сквозь шум и круговерть города пробивался странный мотив, и непонятно было, откуда он возник: то ли извне, то ли из Митиной души.

Фиалка погибла. Какая беда?

Так много цветов отцветало.

И все исчезало, и все — навсегда!..

Осталось цветов очень мало.

Зачем о фиалке тоскуешь, мой брат?

Зачем ты страдаешь и плачешь?

Фиалка погибла. Какая беда,

Ведь жизнь невозможна иначе.

Но новой весной вместе с юной травой,

Коснуться которой мне жалко,

Взмахнет фиолетовой головой

Другая лесная фиалка.

Мелодия и слова словно звали за собой.

Выйдя из подземного перехода, Митя оказался в каком-то жутком рекламном царстве. Сначала он попал в объятия как бы надвигающегося на него каравана желтых цветов.

По мере приближения к новому Арбату цветные переливы рекламных рек слились в единый мощный поток. Везде и всюду непрерывно текла реклама, выписываемая неумолимой электрической рукой.

Митя шел, и воспоминания преследовали его…

На распластанной под ярким электрическим светом площади происходило непрерывное кружение людей. Митя ждал уже целый час, но ее все не было. «Неужели не придет?» — подумал он.

Она не пришла и, какая-то неведомая сила повлекла его за собой по адресу, который он толком и не запомнил. Доехав до Птичьего рынка, Митя остановился, с трудом вспоминая, куда же провожал ее днем. Наконец показались знакомые полуразвалившиеся домики рабочей окраины и тихая улочка, засаженная чахлыми деревцами.

Была уже ночь, когда Митя вышел к дому, где вроде бы побывал днем. У ворот двухэтажного дома стояла женщина со скрещенными на груди руками.

«Похожа на ведьму!» — подумал Митя с неприязнью и интуитивно опустил руку в карман, где лежал его надежный спутник — нож.

Из дома доносились звуки гитары, и чей-то хриплый голос пел:

Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела

И в парке громко музыка играла,

А было мне тогда всего шестнадцать лет,

Но дел успел наделать я немало.

Лепил я скок за скоком, а наутро для тебя

Бросал хрусты налево и направо,

И ты меня любила и часто говорила:

«Житье блатное — хуже, чем отрава…»

— Ну и район! Черт бы его побрал! — выругался Митя. — А ведь совсем неподалеку от центра.

— Чего ты шляешься здесь, идол? — прошипела «ведьма». — Чума тебя задери. Ходит и ходит, а чего ходит, кто ж его знает?

— Мамаша, — сказал Митя вкрадчиво, — вы, случайно, не знаете, где здесь живет девушка по имени Рубинта?

— Это какая же тебе Рубинта нужна, милок? — насторожилась женщина.

— Стройная такая, я ее днем провожал, цыганочка. Может быть, видели?

— Не видела и видеть ничего не хочу. Иди себе, ступай отсель. Скорей ступай и края эти забудь.

Митя достал из кармана деньги и протянул женщине. Она немного смягчилась.

— Милый, за каким лядом тебя сюда занесло? Рубинта горе тебе принесет. Отродье. И вся семья у них такая. Пришьют тебя здесь.

По мере того как женщина говорила, Митя все больше и больше удивлялся. Но какое ему до всего этого дело, только бы девушку повидать?!

— А как бьют-то ее, как бьют, когда денег не приносит! И мать у нее тоже молодая, и мужики ходят, и брат каторжный.

— Не заливаешь, мамаша?

— Чего мне врать-то. Не за просто так говорю, за деньги.

— А ты по совести попробуй.

— Куда приехал совести искать?

«Ведьма, а рассуждает!» — подумал Митя и ощутил, как по коже пробежал неприятный озноб.

На втором этаже приоткрылось окно, и кто-то испуганно пробасил:

— Чего там, Карповна, опять менты?

— Догуливай, — отозвалась Карповна.

— Ух ты, какой бас! Кто это? — спросил Митя у Карповны, и та рассмеялась.

— Твою Рубинту «колотую» распинают, а ты со мной лясы точишь и, небось, ангелом ее считаешь?

— Так, значит, она «колотая»? — переспросил Митя.

— А как же, разве она тебе об этом не сообщила?

— Сообщила, сообщила…

Все дальнейшее вспоминалось Мите как некое сочетание черных и белых пятен, словно все это происходило во сне и не с ним. Что-то словно внутри него взорвалось, заставив ринуться к дверям дома.

— Куда? — истошно завопила Карповна.

Но Митя уже бежал по деревянным ступеням, потом по длинному коридору, где наугад рванул на себя одну из дверей и… застыл на месте…

В комнате горели свечи. На широком цветном ковре лежала голая Рубинта и курила сигарету. Рядом валялись пустые бутылки с цветными наклейками. В углу, на табуретке, сидел низкорослый парень, держа в руках стакан с водкой. Он резко повернул голову и замер от неожиданности.

Рубинта вскочила на ноги и кинулась в угол — искать какое-нибудь укрытие. Зловеще светились лики на иконах.

— Зачем ты пришел? — услышал Митя голос Рубинты. — Неужели не понял, что я не хочу тебя больше видеть?

— Понял, понял, — закивал в ответ Митя и, не глядя на парня, сидящего на табуретке, крикнул ему: — Выметайся!

Но тот медлил. Он резко наклонился, и над головой Мити вдруг мелькнул нож. Он врезался в притолоку двери и, задрожав, стал раскачиваться.

— Ах ты паразит, — крикнул Митя и кинулся к парню, но тот схватил табуретку и швырнул ее. Увернувшись, Митя подскочил сбоку и ударил парня рукоятью ножа, выхваченного из кармана, по голове. Парень упал.

— Уф, — вздохнула Рубинта, — а я думала, он тебя прикончит. Это же Щеголь — гроза!

Митя рассмеялся. Парень так не вязался с его представлением о щеголях, что стало смешно. Рубинта подошла заученной профессиональной походкой и распахнула халат, который успела надеть на себя, но Митя отодвинул ее в сторону:

— Поговорим…

Он посмотрел на нее и увидел, что Карповна была права. Высокая и полная грудь Рубинты была татуирована, так же, как живот и бедра. Так вот почему ее называли «колотой».

Рубинта опустилась на ковер и стала рассказывать.

— Мне было двенадцать, когда меня изнасиловал Князь с Птичьего. Отец до полусмерти избил меня, и я ушла из дома. Но Князя тронуть побоялись. «В законе» он. За ним — сила. Воры. Хотела я повеситься, но Князь нашел меня и снова изнасиловал. Потом послал к другому. Так началось все это… Я подумала, что лучше быть с одним, и стала жить с Князем. Он-то, по крайней мере, царил на Птичьем. Вот он и приспособил меня к «настоящему делу»… И я стала «работать»…

Рубинта говорила о ночных набегах на магазины, о том, как ее подсылали к директорам, и о многом другом.

— …Но всему приходит конец, и вот — колония для малолетних, потом тюрьма, пить научили… Сейчас опять Князь командует, все заново.

— Больше тебя никто не тронет, — сказал Митя, и Рубинта рассмеялась.

— Кто же меня защитит? Уж не ты ли, пацан?

— Я. А если тебе меня не хватит, наши урки помогут. А пока я поживу здесь.

— Одурел ты, пацан. Пришьют тебя!

Но Митю не тронули, и это было странно. Может, знали о его дружбе с Седым и Жиганом, а может, пришелся он по вкусу блатным? Кто знает? И даже Щеголя ему простили.

Любви к Рубинте у Мити не было, только дикая щемящая жалость, словно к удивительному, рано распустившемуся цветку, который быстро стал увядать. А еще у него была надежда на то, что удастся вырвать Рубинту из этого ада…

Но надо было заниматься делами, жизнь не стояла на месте. И вот в один из вечеров, возвращаясь к Рубинте, Митя еще издалека увидел толпу, стоящую перед деревянной развалиной. Навстречу ему выбежала Карповна.

— Скорее, скорее, беда! — кричала она.

— Что случилось? — тревожно спросил Митя.

— Беда, беда, — только и повторяла она.

— В чем дело? — крикнул Митя.

У ворот стояла машина «скорой помощи». Два санитара несли носилки. Митя ринулся к ним и увидел на белом пятне подушки окровавленное лицо Рубинты. Она была еще в сознании.

— Кто тебя?

— Не надо об этом. Все настоящее — не вечно. Ты, Митя, добрый, ты научил меня любить!.. Блатные мне говорили: «Повезло тебе, цыгануха, странный человек к тебе пришел…»

И она заплакала. Митя наклонился над ней и стал исступленно целовать мокрые от слез глаза Рубинты. Ее внесли в машину. Позже Митя увидел, как из дома вывели Щеголя. Он был в наручниках и шел, низко опустив голову. Поравнявшись с Митей, Щеголь с ненавистью взглянул на него и прошептал:

— Все из-за тебя, гнида. Была она проституткой, проституткой бы и осталась. Принесла тебя нелегкая на нашу голову. Не успел я тебя пришить, каюсь…

Митя бросился на Щеголя и ударил его, тот упал на колени. С трудом оторвали Митю от Щеголя и отбросили в сторону…

«А потом Рубинта умерла, а Щеголя расстреляли… Нет, не может быть?! Кто-то из толпы назвал это имя… По-моему, я видел ее лицо? Оно мелькнуло в толпе… Может, Рубинта жива? Есть же вторая жизнь?»

Снова возникло перед ним лицо Рубинты и зазвучал ее голос:

— Ты научил меня любить!

— Вот она — щедрость жизни! Одну — я не любил и пытался спасти, но не сумел, а вторую — любил, и она меня предала, а я…

Он оборвал себя на полуслове.

— Расплачиваюсь за жизнь, — с трудом договорил Митя. — Жизнь — дьявольское царство. Лезу туда, там интересно, но опасно. А кому охота рисковать? Почему же я не могу иначе?..

— Пусть Ружа у Рубинты спросит… — послышался голос.

И Митя очнулся от воспоминаний…

…И вдруг оживление наступило среди цыган. Они о чем-то переговаривались, указывая на тропинку, идущую из глубины леса. Там возникла сначала еле заметная, а потом все более и более отчетливая женская фигура с ребенком на руках.

— Ружа! Ружа идет! — закричали женщины.

— И Рубинта с ней!

— Бэнг к нам идет!

Некоторые из цыган разбежались, но большинство осталось — любопытство пересилило страх.

— Что вы, ромалэ, в самом деле, не знаете, что ли: человек с крестом — счастливый человек, и отец его не Бэнг, а Дэвла, — сказал старый Джумасан. — А главное — он судьбу точно предсказывает.

— С ума сошел, старик, — закричала Пхабай, — ты что, забыл, что от гаджё родила Ружа?

— Не твое дело, — ответил Джумасан, — пошла прочь! — И Пхабай, как побитая собака, отошла в сторону. Цыганский закон повелевал ей слушаться мужчину, тем более старика.

Чем ближе подходила Ружа, тем более испуганными становились цыгане. Многие стали расходиться. Только старый Джумасан по-прежнему стоял на месте и ждал ее приближения. Ружа подошла к нему и поздоровалась. Джумасан ответил ей.

— Что с ними такое? — спросила Ружа, хотя в глубине души она прекрасно понимала своих соплеменников. Джумасан махнул рукой.

— Э, милая, будто и не знаешь, дикие они. Все из-за этой приметы, креста.

— Чепуха все это, — ответила Ружа, — хотя девочка многое может. Природа ей это дала.

Джумасан согласно кивнул.

— Здорово ты сказала. Именно не Дэвла и не Бэнг, а Природа.

— Так моя душа чувствует, — еле слышно проговорила Ружа.

— Душа душой, — сказал Джумасан, — а жить все равно нужно. Как живешь-то одна? Цыганке одной трудно.

— Гадаю, пхуро.

— И что, много дают?

— Да всяко бывает, иногда и поголодать приходится.

— Дикие мы все же, — покачал головой Джумасан, — и я такой же. Зачем они тебя объявили магэрдо, что ты им сделала? Ведь буквально приговорили… И барон не возражал.

— Что барон, — сказала Ружа, — барон против всех не пойдет, иначе он бароном не будет. Знаешь, пхуро, есть у меня думка — уйти в деревню. Ведь живут же там цыгане оседло. Хулай там с семьей живет. А то скоро осень, по ночам в лужах вода замерзает, а спать приходится чуть ли не на сырой земле. Что палатка? Одно название. Да и одежонка ветхая, еле тело прикрывает. А ведь у меня Рубинта. Цыганские детки даже в повозках дрожат от холода.

— Ты мне вот что скажи, милая, слухи ходят разные, но я им не верю. Кто же отец Рубинты?

— Хороший он человек, пхуро, хотя и гаджё. Кузнец он. Любила я его сильно. — И Ружа показала куда-то вдаль, где остался тот, кого она любила.

— Что ж ты с ним-то не осталась?

— Просил он меня, да я не захотела табор бросать. А вот видишь, как все вышло: я не хотела от вас уходить, а вы меня прогнали.

И снова, уже в который раз, Джумасан повторил:

— Дикие они, да и я тоже! Много думал я над нашей жизнью и над старыми обычаями, и многие из них показались мне такими чудовищными, что даже я, все повидавший, поразился. Вот, к примеру тебе сказать, если при смерти старик — он один остается, а ведь ему помогать надо. А к нему вместо врача приводят белую собаку, чтобы она лизала его, «выманивала» его душу из тела, чтобы та, мол, скорей к Дэвлу отправилась. Ну как это, а? Или, скажем, рожает цыганка, а ее вожжами связывают, да еще бьют при этом. Помогают, называется! Дичь!

— Жизнь прошла, а ты только думать начал, — усмехнулась Ружа. — Надо было раньше соображать.

— Это верно, — ответил Джумасан, — но раньше некогда было: то одно, то другое. Деньги добывать надо было, не до дум. Семью кормить. Моими руками горы можно было свернуть, а я коней брал. Совнакай исы?[23]

— Было, — ответила Ружа, — да почти ничего не осталось. Кормиться надо.

— Ладно, пойду я, — попрощался Джумасан, — а то и так рома недовольны, что я с тобой поговорил. Магэрдо ты!

И Джумасан отправился прочь. И совсем не потому, что чего-то испугался, просто краем глаза он увидел, как к ним подходит барон.

— Зачем ты пришла, Ружа, — начал Барон, — разве я не говорил тебе, чтобы ты поменьше появлялась среди цыган?

— Говорил, дадо, — ответила Ружа, — но, скажи: как мне жить одной? Или ты сам не знаешь? Погибать мне, что ли?

— Надо было раньше думать. С цыганским законом шутки плохи.

— Я не сделала ничего такого, что бы принесло вред цыганам, — сказала Ружа. — Да ты и сам знаешь!

— Я-то знаю, но их не переубедить. Нельзя одной против всех идти, не будет толка. Но мне говорили, что цыганки запрет нарушают и бегают к тебе, про судьбу пытают. Правда это?

И барон внимательно поглядел на Ружу.

— Ходят, дадо.

— И что ты им говоришь?

— Не я говорю, Рубинта.

— Она еще мала, чтобы говорить.

— Это не так, дадо. Она глазами показывает, что надо делать, и кивает — так или иначе. Я спрашиваю у нее, она отвечает мне.

— Не знаю, от Бэнга это или от Дэвлы, но боюсь я за тебя. Может, тебе в город уехать, там пожить?

— Пропаду я там, не знаю городской жизни.

— Привыкнешь, — сказал барон. — А пока иди в деревню, к Хулаю, он тебя примет.

— Ты и гаджё туда же послал, дадо! — сказала Ружа.

— Откуда знаешь? — подивился барон. — От Рубинты?

— Да, доченька моя все открывает мне, ничего не таит.

— И что тебе гаджё, помешает он разве?

— Нет, не помешает. И вправду пойду жить к Хулаю, помогать ему буду. Ты бы сказал ему, чтобы он обогрел меня, приютил.

— Я уже говорил с ним, он примет тебя. Скажи, Ружа, а как ты думаешь: от гаджё вред табору будет? Ну, то, что мы ему приют дали? Ведь его власти ищут.

— Не будет от него никакого вреда, добрый он и несчастный.

— Так, — согласился барон, — это тебе Рубинта сказала?

Ружа кивнула.

— Ладно, попробуем ей поверить, но, если что, смотри. Одна жизнь — это богатство, а много жизней — целое состояние, хранить их надо.

— Ты про табор говоришь, дадо?

— О нем, — ответил барон. — Ладно, иди. Я навещу тебя у Хулая…

Митя сидел рядом с Хулаем как завороженный. А старик, увлеченный собственным рассказом, говорил без устали и лишь иногда, замолкая на мгновение, выпускал кольца дыма из трубки.

— Шунэс?[24] — спрашивал Хулай, как бы проверяя внимание собеседника, и, убедившись в том, что тот поглощен рассказом, продолжал: — Вот ты, Митя, меня недавно спросил про крест и про веру нашу. Конечно, многие цыгане верят в Христа. Но это в России. Как пришли сюда таборы да увидели, что надо чем-то от мужиков защищаться, так сразу в церковь направились и кресты надели. Мужики посмотрели на кресты и отстали. Все в порядке, православные. А цыганская вера да цыганская библия — особого рода. Хочу тебе рассказать такую историю. В день какого-то знаменитого святого церковь была полным-полна. И пришел туда один цыган — солдат, чтобы помолиться Богу за совершенные грехи. Раньше-то служили по двадцать пять лет, за это время можно много нагрешить. Но тот цыган вместо молитвенника вытащил из кармана карты и начал их перед собой раскладывать, да еще шептать при этом. Увидел такую картину священник, подошел поближе и говорит: не делай, мол, этого, церковь — не место, где бросают карты, здесь надо молиться. Цыган на слова священника не отвечает и продолжает свои занятия. Видит священник, что ему с цыганом не договориться, и идет за офицером, чтобы рассказать ему, какое безобразие учинил цыган в церкви. Ну, офицер велел немедленно привести цыгана к нему и тут же начал его спрашивать:

«Ты почему, такой-сякой, в церкви карты разбросал и что ты хотел этим самым людям показать?»

Тогда цыган вытащил карты и начал их раскладывать перед офицером, говоря при этом:

«Тут ведь какое дело, господин начальник офицер, эти карты служат мне молитвенником, и одновременно они служат мне календарем. Только по картам я читать умею, а в книгах не понимаю ни «бэ», ни «мэ». Так, например, когда я вижу короля, думаю, что это сам Господь Бог, который нас сотворил и помогал нам. Два зерна на картах рассказывают мне о Старом и Новом завете. Три зерна пробуждают воспоминания о трех молодых людях, которые были брошены в огненную печь, но Бог все-таки сделал так, что они не сгорели, поскольку были крепки в своей вере. Как увижу я четыре зерна на карте, сразу вспоминаю о четырех евангелистах. Пятерка для меня связана с теми пятерыми девушками, которые с зажженными фонарями ожидали молодоженов (по правде сказать, там было десять девушек, но о других пятерых я думать не хочу). Шестерка напоминает мне, что Бог сотворил весь этот мир за шесть дней. Как семерку вижу, сразу же думаю о субботе. Восьмерка вызывает во мне мысли о тех, что спаслись с Ноем в ковчеге. Девятка напоминает мне тех глухонемых, которые после излечения не захотели поблагодарить Бога, десятка — десять Божьих заповедей, дама — королеву, которая учила мудрости царя Соломона. Когда же я вижу короля, то думаю о верности своему царю».

«Ты же говорил, что король напоминает тебе Бога?!»

«Нет, Бога мне напоминает туз».

После такой речи офицер спрашивает цыгана:

«А что ты думаешь, когда видишь валета?»

Цыган ему на это ответил, что сказать-то он может, да опасается кого-нибудь оскорбить…

Офицер ему и говорит:

«Никого не бойся и говори все, что ты думаешь…»

Тогда цыган, помолчав немного, начал:

«Валет похож на этого дурака священника, который к вам приходил жаловаться. И обвинил меня во всех грехах. Поэтому я и говорю, что карты служат мне на все случаи жизни».

Посмеялся офицер на эту мудреную цыганскую речь, но отпустил солдата безо всякого наказания…

Тут уж пришла очередь Мити посмеяться над сказкой. Старый цыган, видя, что Митя буквально захлебывается от смеха, отнесся к этому одобрительно.

— Смейся, смейся, лишь бы суть понял.

— Разве в этом рассказе есть тайна? — удивился Митя. — Не только цыгане могут найти выход из любого положения. На свете много ловких людей.

— Это ты про кого? — спросил Хулай. — Уж не про блатных ли?

— А хотя бы и так…

— Сам-то ты из другой породы, меня не обманешь, но течение тебя к ним прибило на время. Только я тебе так скажу, Митя: уходи от них! Не принесут они тебе счастья.

— Какое может быть у меня счастье, старик, — с горечью сказал Митя, — судьба посмеялась надо мной?

— А ты не перечь ей, это бесполезно. Но все же разумей, что лучше, а что хуже. Историю твою я знаю и думаю так: не видел ты много лет Седого и жил спокойно, не знал той, которая тебя до беды довела, и беды не было.

— Что ты хочешь сказать, старик? Значит, надо от всего освободиться? Так это же одиночество, что может быть хуже?

— Человек вообще одинок, — ответил ему Хулай, — но не всякий об этом знает. Человек рождается один и умирает тоже один. Или ты по-другому думаешь? Каждый только понять должен, для чего он родился и живет, тогда все остальное значения не имеет. Но когда ты поймешь, для чего родился, то можешь ради этого любую жертву принести… Расскажу тебе еще одну историю, нашу цыганскую. В одном таборе жила семья: отец, мать, четыре сына и дочь. Красоты та цыганка была необычайной и очень музыку любила. На гитаре играла и хотела выучиться на скрипке. Многие сватались к той цыганке, и всем она отказывала. И вот однажды повстречалась та цыганка в лесу с охотником, чужаком. И — влюбилась в него. А он никакого внимания на нее не обращал. И даже подойти к ней не захотел. У всех спрашивала цыганка, что ей делать, даже у птиц и зверей, но никто не мог ей ничего ответить.

И вот однажды явился к той цыганке Бэнг и говорит ей:

«Знаю я, что тебя мучает. Если отдашь мне четырех своих братьев, которых я согну в проволоку, сделав из них струны, и твоего отца, которого я превращу в скрипку, и твою мать, из которой я сделаю смычок, тогда я тебе помогу».

Цыганка была в отчаянии и не знала, что делать. Слишком сильно полюбила она охотника и ради него была готова на все. И цыганка согласилась.

Дьявол сделал из отца, матери и братьев девушки скрипку, струны и смычок и говорит ей:

«Вот тебе скрипка и смычок. Иди и играй! Лучше тебя никто на всем белом свете играть не будет. И тот, кого ты любишь, станет твоим».

Так и случилось. Как только цыганка заиграла, появился охотник, упал перед ней на колени и стал умолять ее, чтобы она вышла за него замуж. Увидел такую картину Бэнг, заревновал и увел охотника и цыганку с собой. А скрипка в лесу осталась. И лежала она там до тех пор, пока не появился какой-то цыган, не взял скрипку и не стал обходить с ней окрестности. Играет тот цыган на скрипке, а вокруг и смех и слезы. Это Бэнг смеется. А та цыганская семья, которую Бэнг превратил в скрипку, плачет. Понял, морэ, что к чему?

— Понял, — ответил Митя. — Чтобы на такую жертву пойти, надо самого себя как следует узнать, а то все может быть напрасным.

— Верно говоришь. Ты уже не молод. Что же себя не узнал?

Митя хотел ответить, но дверь распахнулась, и на пороге появилась Ружа. На руках у нее была маленькая Рубинта. Ружа оглядела всех, кто находился в комнате. Взгляд ее скользнул по Мите, но Ружа сразу отвела глаза в сторону. Возле стола сидели Хулай и Митя, но в углу комнаты играла десятилетняя внучка Хулая. При виде Ружи она бросилась к выходу:

— Нельзя ей сюда, — крикнула она на ходу.

— Цыц, — оборвал ее Хулай.

Ружа подошла к столу.

— Примешь ли меня и дочь мою, Хулай? — спросила она.

— Не бойся, никто тебя здесь не обидит, мой дом для тебя открыт, — сказал Хулай. — Сейчас тебя накормят и ты отдохнешь.

— У тебя золотое сердце, и дела твои добрые, — улыбнулась Ружа, — и потому дом твой и все, кто в нем, не будут знать несчастий…

Хулай позвал цыганок, и они повели Ружу в другую комнату. Скоро оттуда послышались женские голоса и смех.

— Почему твоя внучка испугалась? — спросил Митя.

— Шатровые прогнали Ружу с ребенком. Объявили ей магэрдо за то, что она связалась с гаджё. Барон закон чтит, а Ружу жалеет. Хорошая цыганка. Просил, чтобы я ей приют оказал. Слово барона для меня имеет вес.

— А как же остальные цыгане?

— Они против барона не пойдут. А Ружу боятся, потому что дикие. Ребенок ее с крестом на голове родился и рано говорить начал. Вот и боятся ее, думают, что это проделки Бэнга.

— Скажи, Хулай, — поинтересовался Митя, — а ты веришь в эту чертовщину, ведь ты умен?

— Трудный вопрос ты задал, так сразу и не ответишь. Когда в кочевье жил да помоложе был, всякое мне в дороге встречалось. А ведь я отчаянным был и ни Бога, ни черта не боялся. Человек бесстрашен до тех пор, пока не увидит своими глазами такое, чего его душа испугаться может.

— Чудилось тебе? — спросил Митя.

— Смотри-ка, — подивился Хулай, — и слово знаешь, которым цыгане называют то, во что верят.

— Судьба меня к вам привела, значит, она хочет, чтобы я узнал о вас побольше. Но я тебе так скажу: страхи все это. Думает человек о чем-то, вот ему и кажется. Нервы напряжены, душа ждет необычного, а когда ждет — оно и приходит. А если в душе пусто, ничего прийти не сможет.

— Не зарекайся! — возразил ему Хулай. — Знал я таких, которые надо всем этим, что ты чертовщиной называешь, смеялись, а потом к Богу побежали — виниться перед ним. Ну да ладно, заговорились мы с тобой, Митя. Иди отдыхай.

Митя ушел в отведенную ему комнату, прилег на стареньком диванчике и почти сразу заснул. Чередой потекли сны.

И увидел Митя странный сон, будто Ружа, с которой он только что познакомился, говорит ему:

— А ну-ка подойди, я тебе погадаю. Скажу, как тебя, короля, твою женщину и тех, кто тебе близок, звать. Что было, что будет, все скажу. Задумай желание. В лице ты весел, в мыслях печален. Большая печаль у тебя. Горюешь и слезуешь. Понял? Жизнь в настоящее время один проводишь, нету у тебя интереса к жизни и нету того, к кому бы душа твоя по-настоящему потянулась. Понял? Что верно — говори «да», что неверно — говори «нет». Душа твоя кровью умыта, и не можешь ты от этого избавиться. Теперь взял ты на свою душу жизнь друга и хочешь ее защитить…

Митя вздрогнул. Ружа попала в цель. Пожалуй, сейчас самым главным для него было спасти Седого. А Ружа продолжала:

— …Но ты уйди от него, он-то спасется, а твою жизнь возьмет… — Ружа сделала паузу. — …Жизнь твою возьмет, — снова донеслось до Мити, — прикроется ею, как щитом, и…

Она не договорила, потому что Митя, даже во сне, почувствовал непреодолимое желание узнать, что же будет, и вскрикнул:

— Седой спасется? А я?

Лицо Ружи стало таять, и сон начал тускнеть, но сквозь пелену Митя отчетливо увидел лицо маленькой цыганки, дочери Ружи — Рубинты.

— Не спеши, чужак, все узнаешь со временем…

И через мгновение на смену этому сну пришел другой — о том, чего больше всего опасался Митя. Пьяный Костолом схватился с Седым из-за него, Мити. И кричит Костолом Седому:

— Ты что это защищаешь его? Он ментов на нас навел!

— Угомонись, опомнись, — останавливает его Седой, но Костолом не успокаивается, и они берутся за ножи.

Но и этот сон прервался, и теперь перед Митей возникла Алина. Она тянула к нему руки и все просила:

— Оставь цыган, не доведут они тебя до добра.

Митя сделал усилие и — проснулся. Он поднялся с дивана и вышел из комнаты. Открыл дверь, ведущую на улицу. Единственным его желанием было вернуться в город, увидеть Седого. Он поднял глаза и инстинктивно отшатнулся — прямо перед ним стоял Тари.

— Далеко собрался, морэ? — спросил Тари.

— Погулять вышел…

— Ой, заливаешь, — усмехнулся Тари, — в город хотел ехать…

— Все-то вы знаете, даже жить неинтересно. Не успеешь рта раскрыть, а за тебя все договаривают.

Тари рассмеялся.

— Работа такая, цыганская, все знать! А все же, куда ты? В город?

— Неспокойно на душе у меня. Седой с таким человеком остался, что я за жизнь его и копейки ржавой не дам.

— Помочь хочешь?

— Понимаешь, Тари, — начал Митя, — у тебя табор есть, мать, отец, Колька Рыжий и другие, а у Седого кто? Никого. И у меня — никого! Волки мы, но он сам так захотел, а я — не по своей воле. Помочь ему надо.

— Ты в таборе побудь, Митя, я съезжу в город. Скажи, как найти Седого, я поберегу его.

И Митя рассказал Тари, где скрывается Седой…

Лес вздрагивал от раскатов грома. Казалось, молнии прорезают небо насквозь, словно вспарывают его нутро. Потоки дождя стремительно падали на землю. Цыгане укрылись в палатках. Беспокойство овладело ими, и совсем не дождь был тому причиной. В палатке барона сидел Савва, тот самый Савва, которому в свое время барон запретил возвращаться в табор. Барон молчал, а Савва, не нарушая закона, ждал, когда заговорит старший.

— Что привело тебя ко мне? — спросил наконец барон.

— Прости, дадо, я знаю, что ты ничего против меня не имеешь, но я, по твоему разумению, нарушаю закон. Наш закон!

— Да, мне говорили, что ты и раньше, в мое отсутствие, приходил сюда. И даже спас гаджё.

— Это было, дадо, — подтвердил Савва. — Понравился он мне. Сам не знаю чем, но понравился.

Барон кивнул в знак того, что он согласен с Саввой.

— Дорога его пересеклась с цыганскими дорогами. Кому так угодно, Дэвлу или Бэнгу, трудно понять, но он нравится людям, — сказал барон.

— Я его понимаю, — продолжил Савва. — Он никому не причинит зла, если его не вынудят, конечно… Но я пришел к тебе по другому поводу. Ты стареешь, дадо, и цыгане замечают это. Ружу устроил жить у Хулая. А ведь это нарушение закона. Она под запретом. Чужака поселил у Хулая. А у деревенских хорошая память. И они не забыли, что власть искала какого-то человека, который у нас скрывался. Донести могут. И тогда — беда. Оседлые пострадают, и табору достанется. Раньше бы ты так не поступил…

Барон отметил про себя, что он действительно постарел, и Савва прав. Пора ему уходить на покой, и, наверное, скоро выберут нового барона, который будет более жестким и не совершит ошибок. Да, он пожалел Ружу и ему нравится чужой, но это совсем не означает, что он должен забывать о судьбе своего племени и делать то, что может принести цыганам вред.

— В таборе разные люди, — сказал наконец барон, — и ты это знаешь. Даже родные братья — разные. Тари и Колька Рыжий. Тари не поднимет ножа, а Колька, не задумываясь, пустит его в ход. И если будет уверен, что прав, не послушает даже барона… Тебе не справиться с ним.

Это был разговор, которого Савва ждал давно, но он не думал, что это случится так быстро. Кроме Саввы, барон никого не мог предложить на свое место. Савва был уважаемым закоренным ромом.

— Не волнуйся, — возразил ему Савва, — я поведу их. И они меня послушают.

— Ладно, — спокойно сказал барон, — я соберу крис, пусть решают.

Савва наклонил голову и вышел из палатки в дождь. Барон остался в одиночестве. Ему многое надо было обдумать. Он знал, что когда-нибудь Савва непременно встанет во главе табора, но чтобы так скоро и чтобы парень сам пришел к нему обсудить это — такого он не ожидал. Видно, действительно он постарел.

«Что ж, — подумал барон, — ведь в таборе немало стариков, и я буду одним из них. И я присмотрю за Саввой. Если понадобится мой совет и моя помощь — я сделаю все возможное».

Чувство обиды кольнуло его. Слишком рано приходится уходить. Он думал быть вожаком еще несколько лет, но жизнь опрокинула его расчеты. Жизнь всегда вмешивается в наши планы и наводит в них свой порядок. Против такого не пойдешь.

В палатку вошла пхури. Она не спросила разрешения, но в этом не было ничего необычного, ей позволялось так появляться в палатке барона.

— Что ты решил? — спросила пхури, и барон понял, что она уже знает о его разговоре с Саввой.

Нет, парень ей, конечно же, ничего не говорил, такого не полагается, но старухе и не надо ничего говорить, она все чувствует сама.

— Собирай крис, старая, — сказал барон. — Завтра собирай. Мы обсудим все.

Пхури согласилась с ним.

— Я думаю, — начала она, — что цыгане поддержат тебя. И вот еще что, — добавила пхури. — Надо уходить из этих мест. Здесь неспокойно, да ты и сам знаешь. И это тоже надо обсудить на крисе. Чтобы наших оседлых не трогали, табору надо уйти из этих мест.

— Чачипэ, — согласился барон. — Я думаю так же. Хотя есть у меня и другие соображения. Может быть, откупимся золотом?

— Это смотря по тому, кто беспокоится, — ответила ему пхури. — Если — мужики, то можно и водкой обойтись. Знаю я, что мы с ними не конфликтовали и лошадей в здешних местах не брали. Значит, их натравливают. Власть всегда натравливает одних на других, чтобы ей удобно было. Савва не справится с этим, он таких вещей еще не знает, молод. Тебе бы не спешить с крисом, пока все дело не уладишь. Золота у нас хватит. Бабка моя — да ты слышал, наверное, может, тебе старики говорили — еще в прошлом веке жила в Венгрии. Так вот их табор отыскивал и отцеживал золотой песок из золотоносных рек. Конечно, они не для себя работали, а для тех, кто им хорошо платил. Но и им много оставалось. Народ был смышленый. Были там и группы совсем свободных цыган, «корсарских» ловцов золота. Они ходили на большие расстояния, где тоже занимались этим прибыльным промыслом.

— Ты мне никогда про то не говорила, — сказал барон.

— Многого я еще тебе не говорила, — ответила пхури. — Те цыгане, независимые, были до зубов вооружены и странствовали от самой Турции. Бабка говорила, что в тех местах все было величественно и дико. Вроде бы небольшая горная пуща среди огромного пространства. Если человек здесь оставался один, он чаще всего занимался охотой или разбоем. В общем, это была земля цыган! В тех местах жили гуцулы, и цыгане каждой гуцульской дружине предлагали свои услуги как проводники, зная тропинки в лесной пуще как никто другой. Гуцулы старались как можно, скорее рассчитаться с цыганами, понимая, что если этого не сделать, то те сами украдут все, что им понравилось. Когда гуцульская дружина встречалась с табором, то они держались на расстоянии выстрела друг от друга. Сначала стреляли в воздух, а потом начинались переговоры. Гуцулы давали отступного — по кружке водки на человека, по горсти табака на цыганскую люльку и по одному барану на палатку. Причиной их общения было золото. И ссорились из-за него тоже. В те годы, как говорила бабка, на небе все было в порядке и звезды располагались как надо, по-цыгански. И удача сопутствовала ромам. Звезды для цыган — это словно для гаджё — компас. Если в небе созвездия Кахни кахнерэнца[25] или Романо вурдэн[26], тогда все хорошо. Когда «Курица с цыплятами» стоит высоко в небе, удачи цыганам не видать. Если одна звезда из этой компании исчезает — в табор приходит несчастье.

Может, тебе старики говорили, что когда немцы убивали цыган, одна звезда из «Цыплят» упала. А если уж упадет одна из трех звезд «Цыганского воза», придет конец всем цыганам. Если же лишние звезды в «дышле» появятся — это тоже очень плохой признак.

В общем, сходи к властям, попробуй откупиться золотом, а только потом собирай крис, чтобы посоветоваться со стариками, можно ли доверить Савве жизни цыган.

Наутро барон покинул табор…

Никто и никогда не задает вопросов о том, куда и зачем отправляется цыганский вожак, — это его дело, он лучше знает как поступить. Но тревога объяла табор, потому что интуиция подсказывала цыганам: наступают непростые времена.

Крис собрался через сутки, к вечеру, когда вернулся барон. Старики во главе с Джумасаном сидели молча, как подобает тем, кто ждет решения вожака. Наконец Джумасан поднялся со своего места у костра и произнес:

— Ромалэ, дела требуют нашего разговора. Пусть барон скажет, о чем мы будем говорить и удачно ли он ходил?

— Братья, — начал барон, — неудача постигла меня. Не взяли золота чужаки, а почему это случилось, я не могу понять. Видно, им надо, чтобы в здешних местах цыган не было…

— А как же деревенские? — крикнул кто-то. — Уйдем мы, их поубивают.

— Не думаю, чтобы их тронули, главное — не они, а мы.

— Нет причин для вражды, — снова послышался голос.

— Причины всегда найдутся, — ответил барон. — И нам придется уйти. Но вас поведет Савва!

— Мы ждали, — сказал Джумасан, — что ты примешь такое решение. Мы доверяем ему, хотя он и молод. Но ты? Останешься ли ты с нами?

— Останусь, ромалэ! — ответил барон. — Буду просто одним из вас! Пусть позовут Савву.

Савва выступил из темноты, словно ожидая этого приглашения.

— Подойди поближе, — сказал барон. — Братья хотят говорить с тобой.

Савва подошел ближе.

— Ты поведешь табор, ты возьмешь в руки общие вожжи. Хватит ли у тебя сил для этого?

Савва молчал.

— Говори, — приказал ему Джумасан. — Мы хотим слышать.

— Это большая честь для меня, ромалэ, — сказал Савва, — и я справлюсь с этим делом…

— Ты еще не барон, а уже утверждаешь, — перебил его Джумасан.

— Послушай, старик, — ответил Савва, — вы собрались для того, чтобы высказать свое мнение, зачем же ты хочешь обидеть меня?

Джумасан улыбнулся. «Ершистый этот Савва, слова лишнего не терпит, как же он будет слушать мнение других?»

— Мы не желали тебя обижать, но ты торопишься, морэ, ты еще не вожак.

Савва склонил голову в знак того, что он сказал лишнее. И старики поняли его.

— Я давно говорил, и многие цыгане знают об этом, что в этих местах оставаться больше нельзя. Не любят нас здесь.

— Это так, — согласился Джумасан, — мы знаем, о чем ты говорил с молодыми цыганами. Но ты говорил и другое: мол, мы не должны замыкаться среди цыган, выходить надо в мир, чтобы иметь возможность знать о других побольше, это поможет и нашей жизни.

— В этом он прав, — сказала пхури.

— Я думаю, ромалэ, что не испытывать Савву мы собрались, а просто поговорить с ним, — сказал барон. — Он — достойный и закоренный ром и слово держит, ответственный за слово человек. Таких мы уважаем. Но он круто берет с места, и это может создать смуту среди цыган, не все это любят.

— Думаю, — снова вмешалась пхури, — что Кольке Рыжему это не понравится.

— Разрешите сказать, — вступил Савва, — если вы, конечно, хотите услышать? Колька — знатный цыган, но он склоняется к уголовникам. Нравятся ему блатные, он даже считает, что многие их законы справедливы. А это не совсем так. У меня не будет проблем с Колькой: или он примет ваше решение, или ему придется уйти от нас.

— Верно, — кивнул барон. — Так и должно быть. Так что же вы решили, ромалэ, с Саввой?

Джумасан огладил свою бороду, поклонился старикам и тихо сказал:

— Думаю так: тебе, барон, еще рано уходить от дел. Но Савва должен побыть рядом с тобой и немного подучиться. А там будет видно.

Старики согласно закивали.

— Мудро сказал.

— Нет, ромалэ, — вмешалась пхури, — так быть не должно. Или — или… Боитесь вы, что Савва не справится с табором?

— Есть у нас такое мнение, — крикнул кто-то из цыган.

— Если вы не доверяете мне, ромалэ, я уйду из табора, — сказал Савва.

— Обидчивый, — послышались голоса.

— Для барона это негоже.

— Рано ему.

— Он будет со мной рядом, — сказал барон, — мы с ним решим эти проблемы.

Барон посмотрел на Савву, и тот ответил ему взглядом, полным благодарности. И все то, что еще недавно разделяло их, отступило на задний план. Молодой цыган почувствовал огромную теплоту, исходящую от вожака.

— Это верное решение, — произнесла пхури. — А теперь вы должны решить и другое. Когда мы уходим?

— Пусть Джумасан сходит в деревню и поговорит с Хулаем. Пусть деревенские рома знают о нашем решении и будут готовы к этому. А потом мы уйдем.

На том и договорились…

В доме Хулая сидели трое: старый Джумасан, Хулай и Митя. И это было необычно, но Хулай сам разрешил Мите присутствовать при разговоре, что поначалу удивило Джумасана.

— Пусть уйдет, морэ, — сказал Джумасан, кивая в сторону Мити.

— Нет, он останется, — возразил Хулай.

— Он же наром![27]

— Все, что он знает, как в могиле, — сказал Хулай.

— Отчего ты так ему веришь? — спросил Джумасан.

— Чутье, — ответил Хулай.

— Ладно… Табор уходит, и вы остаетесь с чужаками один на один. Выдержите ли?

— Мы не причинили им вреда, — сказал Хулай.

— К старости ты позабыл о многом, — ответил ему Джумасан. — О том, как цыган громили ни за что.

— Память моя слабеет — это верно, но такого я не забываю. Думаю, что сейчас они нас не тронут. Им важно, чтобы ушел табор, тогда не будет причин для тревоги.

— Откуда такая уверенность? — спросил Джумасан. — Хотя тебе здесь оставаться. Но ведь ты не один, семья с тобой. И чужак! Его могут выдать.

И тут впервые Митя почувствовал, что старый цыган прав и ему пора собираться в город. Нет ему здесь покоя, да и Тари одному не справиться. И Седой без него не обойдется:

— Я уйду, ромалэ, — сказал Митя, — завтра же уйду…

Митя ушел в тот же вечер, а глухой ночью, когда табор был уже далеко, вся семья Хулая была вырезана… Единственные, кто уцелел, были Ружа с Рубинтой. Женщина еще утром ушла гадать в соседнюю деревню, а когда вернулась, то увидела только пепелище… Через несколько дней Ружа догнала табор и рассказала о случившемся. Цыгане вооружились и, оставив женщин и детей, двинулись обратно. Деревня запылала, подожженная со всех сторон. Злоба и ненависть растекались по всей округе…

— Смерть приносит с собой этот гаджё, — сказала пхури. — Где он появляется — там смерть! Виноват он или нет, сказать не могу, но стоило ему появиться у Хулая — и тот погиб.

— При чем здесь Митя? — сказал барон. — Он ушел раньше.

— Не знаю, — ответила пхури, — но сердце мое говорит, что-то неладное с ним.

— Ты хочешь сказать, что в его душе поселился Бэнг? Может быть, Митя мстит за все, что случилось с ним? Но разве это возможно, ведь цыгане не причинили ему зла?

— Так бывает, — ответила пхури. — Ненависть может распространиться и на всех.

— Тогда он виновен, — сказал барон.

— Я этого не сказала, — возразила пхури. — Вижу лишь, что как только он появляется, следом за ним идет смерть.

— Тогда ты говоришь загадками, — покачал головой барон. — Объясни. И потом рома сказали мне, что рядом с Митей часто видели Тари. А сейчас он исчез. И никто не знает, куда Тари подевался.

— Не волнуйся, — ответила пхури, — он сказал брату, Кольке Рыжему, что уехал в город по цыганским делам.

— Зачем же ты затеяла этот разговор? — поинтересовался барон. — Я подумал, что ты хочешь призвать чужака к ответу.

— Нет, он нам не нужен. Исчез, и Бог с ним. Но пусть табор больше никогда не принимает его.

— Ему оказали приют по цыганским законам. Это было без меня, но я считаю, что поступили правильно.

— Как ведет себя Савва? — неожиданно спросила пхури. — Он не перечит тебе?

— Нет, мы во всем согласны. Он присматривается. Думаю, еще немного, и я смогу окончательно передать ему «вожжи».

— Ты больше не будешь обсуждать этого на крисе?

— Зачем, мы все решили! — Барон встал, всем своим видом показывая, что разговор окончен…

Глава 11

Встречи

В самые неожиданные минуты и в самом неожиданном месте судьба предлагает нам такие повороты, что мы, останавливаясь на мгновение, только поражаемся неподвластной никому и ничему неведомой воле.

Митя курил сигарету за сигаретой и слушал незнакомую женщину, которая рассказывала ему о своей жизни. Она возбужденно ходила по кухне небольшой квартиры, потом снова садилась возле стола, снова вставала.

Познакомились они в поезде, и, узнав, что Мите негде остановиться, женщина предложила ему заехать в квартиру, которую она снимала. Он согласился.

Занятый своими мыслями, Митя поначалу не слишком вслушивался в ее рассказ, но постепенно речь увлекла его.

— …На Дону это было, неподалеку от Вешенской, напротив, в Басках. На горе Басковской, недалеко от поселка Октябрьский. Наступало светлое, веселое солнечное утро. Замычали коровы, которых выгоняли со двора хозяева. Лениво потягивались собаки после долгого сна. Бабы растапливали летние печки, чтобы приготовить к завтраку блинцов. Станица начинала свой обычный день.

Я встала пораньше, но не для того, чтобы суетиться у плиты. Это занятие мне казалось довольно скучным. По части еды у нас в семье командовала мама. В руках у моей красавицы-гуцулки все кипело, а вот старшую дочь родила — полную противоположность себе. Протанцевав всю ночь, я любила долго поспать, поболтать с мамой о том, о сем. Но Бог с ними, с нашими привычками, уживались мы с мамой прекрасно в отличном доме…

Утро и впрямь выдалось замечательное. На душе было легко, и в то же время, что-то сладко ныло в глубине у меня. Что-то должно было произойти. Я думала о том, почему так неистово лаяли собаки…

Вышла во двор. У нас там и сад, и огород, и сарай с утварью. Но главное — цветы, причем красоты необыкновенной: и розы, и хризантемы, и гладиолусы. А уж аромат! Посреди огорода приютилась яблонька. Казаки, по обыкновению своему, сажают деревья вокруг забора, чтобы была большая площадь под огород. А уж чего тут только нет! И картошка, и кабачки, и помидоры, и петрушка…

Я обошла вокруг дома и встала у калитки, здоровалась с соседями, на коровок поглядывала. Вдруг мое внимание привлекла женщина с ребенком на руках. Вид у нее был уставший, в глазах сверкала обида и даже скорбь. Медленно приближалась она ко мне, и я увидела, что это была цыганка…

Митя насторожился. Внимание его обострилось, а женщина продолжала:

— …Я поняла, что она — нездешняя, да и одета она была как-то по-старинному, в юбки какие-то желто-красные. В станице у нас совсем по-другому одеваются.

«Вот, — подумала я, — хочет мне погадать, наверное…»

Цыганка подошла и, ничего не сказав, просто глянула мне в глаза. А меня будто что-то в самое сердце кольнуло. И я ее сразу в дом пригласила, к завтраку. Мама, конечно же, заворчала, что я вечно кого попало в дом таскаю, а потом что-нибудь пропадает. Но я махнула рукой, такой у меня характер, все по-своему сделаю. И мама успокоилась. Дети мои уже проснулись и высыпали на смотрины. Цыганка глядела на мою семью, но ни слова не говорила, и я поначалу подумала, что она немая. Пока цыганка осматривалась, я, предоставив ей полную свободу действий, пошла заниматься своими делами. Хозяйством у нас можно заниматься только утром, потом наступает сорокапятиградусная жара, и что-нибудь делать уже невозможно.

Когда я вернулась в комнату, цыганка уже перепеленала и покормила ребенка. Я предложила ей пойти позавтракать, а ребенка положить в коляску, которую я приволокла из погреба.

Женщина недоверчиво поглядела на меня, но я настояла на своем, и мы вышли в кухню. Я спросила, что она будет есть, и цыганка впервые заговорила. Голос ее был мягким. Черные кудрявые волосы были кое-как уложены и спрятаны под платок желтого цвета. Было ей лет двадцать, или около того, а может, немного побольше. Цыганка попросила борща. Я налила ей большую тарелку, положила сметаны, дала хлеба, и она стала есть. Было видно, что она очень голодна.

Я смотрела на нее и чувствовала: с ней что-то произошло, какая-то тайна у нее. И еще я вдруг поняла, что и меня захватит эта тайна, и, как ни странно, это не пугало. Я спросила цыганку:

«Скажи, милая, откуда ты?»

Она показала глазами на гору Басковскую. Тогда я догадалась: там их табор.

После завтрака цыганка вдруг решила раскинуть мне карты. Я в ответ тоже решила ей погадать, и, мы рассмеялись. Потом я решила взглянуть на цыганенка, подошла к нему, перепеленала, вымыла и одела во все сухое. Удивительно, но ребенок смотрел на меня с благодарностью. Это меня поразило. Такой осмысленный взгляд, а ведь ребенку не больше двух месяцев. Это была девочка. И вдруг я увидела на голове малышки крест. Цыганка заметила мой взгляд и хотела сразу же уйти, но я ее удержала. Мы почему-то смотрели на Басковскую гору: я — с любопытством, а она — со страхом и тоской.

«Послушай, — сказала я неожиданно, — а не можешь ты мне погадать не за деньги, а по-настоящему, по-вашему, по-цыгански?»

«Не побоишься судьбы?» — спросила она.

«Чего мне бояться, жизнь моя только в моих детях, о любви я больше не мечтаю да и не верю в эту самую любовь».

«Хорошо, — сказала она, — только не сегодня, а когда полночь будет, тогда и карты правду скажут. А зовут меня — Ружа».

Так мы познакомились…

— Говори еще, — попросил Митя, но женщина вдруг замолчала… Пауза длилась недолго. Словно очнувшись, женщина подняла голову, взглянула на Митю и спросила:

— Тебя ищут, что ли? Ты скрываешься?

Митя зло и настороженно взглянул на нее, но женщина не испугалась:

— Да ты не бойся, мне все равно, я тебя не выдам! Я сразу поняла, что с тобой неладное. Не хочешь говорить — не надо.

— Ты вот что, — сказал Митя, — о моих проблемах забудь. А цыганку эту, про которую ты говорила мне, я знал. Ружу эту. Может, и расскажу как-нибудь, если в гостях долго пробуду.

— Знал Ружу? — обрадовалась женщина. — Надо же, вот это судьба! Ты не серчай на меня, но я тебе так скажу: тоска в душе твоей, а отчего — я пока понять не могу.

— Зачем тебе это? — ответил Митя. — Живи своей жизнью.

— Но мы же с тобой пересеклись, — сказала женщина, — значит, и ты — часть моей жизни? Или я — временное пристанище?

Она замолчала, а Митя вспомнил…

…Трудно усидеть дома, когда гудит за окнами праздничная толпа. Ведь и самому хочется принять участие в празднике. И не мешать людям, а затеряться в толпе.

Пестрые павлиньи хвосты взлетающих и падающих ракет рассыпались над мостами и утонули в темной реке. Плыл людской водоворот. Митя устал от уличного шума и укрылся в кинотеатре «Ударник». Маленький оркестр играл популярную мелодию. На эстраде пела пожилая женщина:

Любимый город может спать спокойно…

Контрабасистка стояла в отдалении от других музыкантов и, опустив голову, мерно дергала струны. Огромный контрабас послушно отзывался на каждое ее движение. Мите очень хотелось, чтобы девушка посмотрела на него, и, словно подвластная его воле, она поднимала глаза, и взгляд ее скользил по рядам.

Митя решил дождаться девушку. Идти в зал и смотреть кино все равно не хотелось. Концерт скоро окончился — встал со своего места длинный и сухой, как жердь, пианист, вслед за ним поднялись другие музыканты. Они собрали ноты и ушли за сцену.

Прошло еще немного времени, и музыканты начали выходить в фойе. Погасли огни, зрители ушли в зал, а Митя все ждал контрабасистку у ступенек эстрады. И вот она появилась. Рядом с ней шел пианист и нес контрабас. Они негромко разговаривали. Митя сделал шаг к ним навстречу:

— Я ждал вас, — сказал Митя, не глядя на пианиста.

— Видишь, — улыбнулась она пианисту, — он меня ждал, ну что ж, пошли…

И они втроем двинулись к выходу из кинотеатра. А Митя почему-то думал о художнике Чюрлёнисе, который пробовал писать музыку на холсте. Художник был уверен, что существует цветомузыка.

Город крутил цветные карусели, и фонтаны брызг рассыпались по сторонам. Все было наполнено музыкой и светом. Они шли по затихающему полночному городу. Электрическое море бесновалось на площадях, заливая их потоками света. Постепенно, одна за другой, гасли щитовые рекламы на торцах домов, и здания превращались в черные крепости. Митя шел рядом с контрабасисткой и молчал.

— Что ж вы молчите, ведь вы меня ждали? — сказала она.

— Я потом, ладно? — ответил Митя.

— Когда потом? — возмутился пианист. — Говори, что надо, и уходи.

«Однако он даже тактичен», — подумал. Митя.

— Видите ли, — начал Митя, обращаясь скорее к самому себе, — видите ли…

И почему-то заговорил о том, что она, наверное, играет в серьезном оркестре, а не только халтурит по вечерам в кинотеатре. Девушка внимательно слушала его, ее зеленые глаза не мигая смотрели на Митю.

— Вам просто не хочется быть одному или не повезло в чем-то?

— Каждому человеку когда-нибудь не везет, — на всякий случай слукавил Митя.

Они дошли до метро, и девушка обратилась к пианисту.

— Тебе пора, Гена, а то на метро не успеешь.

— Я на такси поеду…

— Тебе пора, Гена, — настойчиво повторила она и протянула ему руку.

— До свидания. Завтра увидимся.

— До свидания.

— До свидания, юноша, — насмешливо сказал пианист и, повернувшись, быстро пошел ко входу в метро.

Митя пожал плечами, поднял контрабас, который был прислонен к фонарному столбу, и они двинулись дальше. Обогнув здание гостиницы «Москва», вышли на залитую светом улицу Горького.

— Значит, я вам понравилась? — спросила она.

Митя попытался заговорить о музыке, но она прервала его:

— Не надо. Меня Ритой зовут. А вас как зовут, незнакомец?

Контрабас измучил Митю, и он без конца перекладывал его из одной руки в другую. А Рита, не обращая внимания на его страдания, болтала о всякой чепухе.

— Осталось совсем немного, я живу неподалеку, снимаю комнату…

И вот они поднялись по гулкой лестнице. На потолке лепились резные амуры и психеи. Они как будто разглядывали их и ехидно улыбались… Рита достала ключ и открыла дверь квартиры. Они попали в длинный полутемный коридор огромной московской коммуналки.

— Осторожней, не загреми, разбудишь соседей, здесь народу уйма!

Митя старался продвигаться по возможности тихо, но все-таки налетел на какие-то ведра. Раздался грохот.

«Теория гадости сработала», — подумал он. В эту минуту отворилась дверь, и сонный голос произнес:

— Опять привела кого-то… У, шлюха, а туда же — музыкант…

— Молчи, собака, — огрызнулся Митя на невидимый голос, — изувечу…

Рита рассмеялась.

— Ты что, в коммунальной квартире живешь?

— Ага.

— Привык, значит, на ведра по ночам налетать?

— Привык.

— А на этих не обращай внимания…

Они прошли в конец коридора, и она снова достала ключ и открыла дверь маленькой комнатки, метров шесть-семь, не больше. Низкая тахта. Столик. Контрабас в углу. Вот, пожалуй, и все ее обитатели, не считая их, появившихся здесь со вторым контрабасом. На тахте, на подоконнике — всюду ноты.

— Знаешь, я ведь консерваторию окончила.

— Подумаешь, — как можно небрежнее сказал Митя, — все сейчас где-нибудь учатся…

— Будешь задираться, уйдешь…

— Ну что ж, пойду, пожалуй.

И Митя пошел к двери, но ему очень хотелось, чтобы Рита его окликнула. Прошли доли секунды, они показались вечностью. Но никто не позвал его, и Митя вышел. Натыкаясь в коридоре на ведра и еще какой-то хлам, он с шумом выбрался на улицу…

На следующий вечер он снова сидел в фойе кинотеатра и ждал выхода музыкантов. Они появились, но Риты среди них не было. Не пришла она и на следующий вечер, а появилась через неделю. Лицо ее было усталым и потемневшим. Увидев Митю в зале, она ничуть не удивилась, а лишь приветливо кивнула. Когда кончился концерт, Рита сошла вниз, уже без инструмента, и приблизилась к нему.

— Здравствуй, идем скорее, — она увлекала его за собой к выходу, — отвези меня куда-нибудь.

Они поехали в ресторан, потом — в коммунальный уют… Утром, когда за стеной начали шуметь проснувшиеся жильцы, Рита уснула, положив голову ему на грудь… Эту женщину он почему-то никак не мог забыть, она даже снилась ему…

— Я была в деревне, у своей дочери. С ней так хорошо, что я обо всем забыла. Жаль, что сюда ее взять невозможно, некуда. А вернулась в Москву, и сразу грустно стало. Вот еще и ты появился…

— Могу и исчезнуть.

— Всех вас одно интересует. Появитесь ненадолго и исчезаете, а мы остаемся… Думаешь, это легко?

— Не сердись, я сказал ерунду.

— Мой муж тоже исчез, совсем неожиданно, я и опомниться не успела. Все у нас шло хорошо и — вдруг он исчез. Я всюду его искала, в бюро розыска заявляла — ничего…

— Думаю, что с ним ничего не случилось, просто удрал, — сказал Митя. — Давно это было?

— Три года одна живу, только контрабасы со мной: один — премия на конкурсе, другой — казенный, я на нем халтурю.

— На конкурсном ты халтурить не хочешь? — улыбнулся Митя.

— Ну что ты за язва, Митя. Ты мне и слова не сказал о себе. Кто ты?

— Я — просто Митя!..

Потом Митя рассказал о Рите Седому, и тот выразил желание познакомиться, но Митя с ней уже не встречался.

Прошло полгода, и его вдруг потянуло в старую комнату на Пушкинской площади. Было уже поздно, когда он подошел к ее дому, поднялся на третий этаж и позвонил. Дверь открыл взлохмаченный сосед. Он недовольно пробурчал:

— Опять началось.

— Дома Рита?

— А Бог ее знает, дома она или нет? — неожиданно дружелюбно сказал сосед. — Сходи посмотри….

Митя подошел к ее двери и тихонько постучал, но никто ему не отозвался. Дверь была не заперта. Митя вошел в комнату, в которой ничего не изменилось: все те же ноты и контрабасы по углам. Рита спала, положив руку под щеку и приоткрыв губы. Митя присел на край тахты и долго смотрел на нее. Она тяжело вздохнула во сне и что-то сказала. Один раз ее губы внятно произнесли Митино имя. Он вздрогнул.

Светлели предметы в комнате, а на контрабасах выплясывали какие-то странные голубые пятна, напоминающие зайцев… Казалось, контрабасы разговаривают друг с другом на своем музыкальном языке.

— Чего он здесь сидит? — спрашивал один.

— Соскучился, наверное… — отвечал ему второй.

— Не верю я, они ведь так мало знакомы, — снова говорил первый контрабас.

— А тебе не все ли равно? Пусть сидит, — отвечал второй…

Митя слушал, как разговаривают контрабасы, и думал о том, что если он сейчас не уйдет, то они оживут и зазвучит мелодия, похожая на плач. Осторожно, чтобы не разбудить Риту, Митя вышел из комнаты и притворил за собой дверь. Он спускался по лестнице и думал, что душа у человека слабая и может легко привязаться к другой душе, а разорвать эту связь бывает очень трудно. Всегда надо вовремя уходить…

— Ну, я пойду, — сказал Митя женщине. Помолчал и добавил: — Хорошо, что ты Ружу знала…

И, не простившись, вышел. Ему надо было повидать Седого и узнать, что сейчас происходит в городе.

Город был заполнен шумами и неясными звуками, доносящимися буквально отовсюду: из окон домов, из подворотен, из стволов деревьев. Звуки несли в себе самую разнообразную музыку: в них отчетливо узнавались негромкие разговоры, и приглушенный плач, и предчувствие чего-то, еще несовершенного, и надежда на исполнение желаний.

Митя шел, разрезая воздух взмахами рук, и думал: «Ну что такое?! Сначала серо-оранжевая кошка весьма нахально перебежала дорогу, невзирая на те знаки, которые я ей делал, предупреждая об опасности, потом меня облаяла, совершенно ни за что, первая же встречная плюгавая собака и, в довершение всего, когда я сел в автобус и оторвал билет, обнаружил на нем загадочную цифру «тринадцать». Странная цифра! Она как бы делит всех людей на везучих и невезучих. А многие, наоборот, верят, что она приносит счастье. А мне, что она принесет мне? Особенно сейчас, когда в душу снова лезут голоса оркестра, исполняющего мелодии воспоминаний. Раньше не было времени заниматься воспоминаниями, я даже болеть любил в одиночку и не подпускал к себе никого, чтобы, хоть иногда, вспомнить о прошлом…»

Его раздумья были прерваны неизвестно откуда взявшимся человеком в сером плаще и кепке, надвинутой почти на самые глаза.

— Спички есть? — спросил человек, явно искавший повода заговорить.

— Спички? Наверно, есть, если не кончились, сейчас посмотрю.

Но не успел Митя опустить руку в карман, где лежали спички, как снова услышал:

— Не надо, у меня зажигалка… Хочешь кошку? Очень красивую, серо-оранжевую. Заблудилась, видно. Но не бродячая, уж больно ухожена!

— Нет, мне не надо. А что ж себе-то не возьмешь?

— Я, знаешь ли, терпеть не могу кошек, и на то есть свои причины. Моя жена их обожала. Ссылалась на древних египтян, мол, святыми они там были. Да и в ней самой было что-то кошачье: и в глазах, и в фигуре. За это и полюбил ее поначалу, а потом как бы проснулся и увидел все по-другому. У нее была своя тайная жизнь, в которую я проникнуть не сумел. Пытался ее понять, найти с ней душевный контакт — не получилось. А то, что меня привлекало, было лишь маской.

Митя был поражен этой вроде бы случайной встречей и не стал сразу уходить. Только спросил:

— И вы расстались?

— Естественно. Душа моя истощилась. А если бы не расстались, я бы ее убил. Чувствую, что убил бы. Ложь она в себе несла. Вот и прихожу в себя, как после долгой болезни. Один.

— Не тяжело одному?

— Поначалу было сложно. Все тянуло туда, где она. А потом заставил себя не ходить. Кругами ходил около ее дома, но близко — ни-ни, себя страшился. А кошек с той поры не переношу.

— А что же мне-то предлагаешь?

— Все по-разному к ним относятся. — Он улыбнулся и продолжил: — Я где-то читал, кажется, в сатирическом романе или рассказе, точно не помню, такую фразу: «С тех пор как я лучше узнал людей, я все больше отдаю предпочтение животным…» Здорово, а? Ты меня извини, что я с тобой заговорил, задержал…

— Ничего, — сказал Митя, — все нормально.

Эта странная встреча подействовала на него успокаивающе. Он попрощался со случайным собеседником и зашагал дальше — к тому дому, на чердаке которого прятался Седой. Митя поднялся на последний этаж и на половике, возле одной из дверей, увидел серо-оранжевую кошку, которая презрительно его оглядела и тихо мяукнула. На площадке было грязно. Валялись обрывки газет и какой-то клочок бумаги. Митя поднял его и с удивлением обнаружил, что это билет. Отчетливо виднелась цифра «тринадцать».

Свет на площадке был тусклым, и в полумраке Митя успел заметить устремляющуюся к нему женщину, тело которой извивалось, как у животного. Она вытянула вперед руки, словно просила о чем-то. Это была та, которую он убил. Митя отшатнулся, но вспыхнула лампа, и видение исчезло. Серо-оранжевая кошка мирно сидела возле двери. Никого больше не было. «Устал я, — подумал Митя, — все это нервы!»

Он поднялся по узкой лестнице, ведущей на чердак, и постучал, как было условлено, в металлическую дверь.

Открыл ему Костолом. Он как бы нехотя впустил его внутрь и тихо сказал:

— Совсем худо Седому. Помрет он… Что делать-то?

Митя прошел в комнату. Седой лежал на старом диване и стонал.

— Это ты, Митя? Вернулся? А я помираю.

— Ладно тебе, Седой, ничего не будет. Я о тебе позабочусь.

— Что ты, Митя, сможешь сделать? Тебя же ищут, не ровен час, напорешься на кого, тогда — поминай, как звали.

— Не думай ты об этом, ничего не случится, я врача найду.

— Где ты его найдешь? Побоятся они сюда идти.

— Это моя забота, — сказал Митя, — потерпи немного…

Надо было срочно что-то предпринять, но, как ни странно, в эту минуту Митя подумал о собственной участи. Он вдруг совершенно отчетливо представил, что и он сам, словно раненый зверь в берлоге, отлеживается где-то в случайном доме, и люди, которые рядом с ним, тоже случайны, а его жизнь и смерть зависят от настроения этих людей. В самом деле, нельзя же считать Костолома близким Седому человеком.

«Да, — подумал Митя, — правы древние: что бы ты ни делал и о чем бы ни думал, не забывай одного: возможно, что в следующее мгновение ты умрешь…»

Из раздумий его вывел голос Костолома.

— Что делать будешь?

— Придумаю что-нибудь, — ответил Митя. — Ему врач нужен. Первого попавшегося звать нельзя, он не поедет, да и продать может.

— Время не терпит, — сказал Костолом, — помрет он. Может, заражение у него?

— Не каркай, откуда ты знаешь? Что мы с тобой в этом понимаем?

И снова показалось Мите, что весь этот разговор с Костоломом происходит в каком-то полусне, и нет этого чердака, и раненого Седого, а события последних месяцев — всего лишь прокручиваемый специально для него фильм. Но все это было реальной жизнью, и надо было что-то предпринимать.

— Где отлеживаешься? — неожиданно спросил Костолом.

— Есть место, — ответил Митя.

— Надежно ли? — спросил вечно сомневающийся Костолом.

— Кто его знает, — ответил Митя, — за кого поручиться можно? Думаю, что пока спокойно.

— У бабы, что ли? — спросил Костолом. — Если так, то зря, они все — продажные твари. На баб можно надеяться только до той поры, пока они свой интерес блюдут. А чуть не так что-нибудь и — готово дело. Меня-то они не один раз продавали. Ну конечно, и хоронил я их по такому случаю.

— Ты опять все про мокруху да про мокруху, — возмутился Митя. — Что ты — садист, что ли?

— Люди меня таким сделали. Хорошо, вот ты, добренький, кое-что понюхал, а все никак в себя прийти не можешь.

— Не все же такие, как ты, — возразил Митя.

— Все!

— Что без толку спорить? По-разному мы жизнь понимаем, и все тут. Никого ни в чем переубедить невозможно. Я тебя еще с голубятни помню, ты всегда мазу тянул и задирался.

Костолом неожиданно улыбнулся — видимо, ему понравилось воспоминание о далеких временах. Он даже потеплел немного.

— Да, — вздохнул Костолом, — было, было. И я помню, как ты туда шлялся. Тебе-то все это без толку было, смотрел только.

— «Жизнь» изучал, — с горечью сказал Митя. — А как пришла пора столкнуться с ней лицом к лицу, никакие знания не помогли.

— Много рассуждаешь, — ответил ему Костолом, — надо быть проще. Сделал что-то, не жалей, вернуть все равно невозможно… Заговорились мы с тобой, а про то, что с Седым делать, — ни слова.

— Есть у меня один знакомый, — сказал Митя, — врач, позвоню ему. Он — человек надежный, поможет.

— Ты что, хочешь его сюда притащить?

— А как же иначе? Седого перевязать надо.

— Мужик-то этот, врач, не продаст?

— Что ты в самом деле, не все же гниды! — сказал Митя. — Никому ты не доверяешь, так и пропасть недолго.

— Ладно, звони своему приятелю. Но, в случае чего, если он… того, я его прикончу.

При последних словах Костолома Митя отвернулся и вышел.

Митя шел к телефону, чтобы позвонить врачу, и совсем неожиданно начал ощущать себя не идущим по улице, а лежащим в комнате, за окном которой метался и шумел, словно проклинал кого-то, порывистый ветер. Он врывался в форточку, хлопал дверьми, шелестел бумагами на полу, и они, оживая, начинали двигаться в разных направлениях. Фиалка на окне поднимала зеленые листки, отчего прожилки на них становились все более отчетливыми. Розовые цветки покачивались в такт неизвестной мелодии и тихо напевали что-то свое.

Стены домов за окном поблекли и казались еще более мрачными, чем обычно, нагоняя тоску. Город готовился к наступающей осени, которая торопливо, словно боясь опоздать, входила в свои владения. Темное небо нависало почти над самыми крышами, создавая у Мити ощущение придавленности к земле. Иногда темнота отступала, и в просветах между облаками мелькали радужные полосы, однако они почти мгновенно задергивались облаками.

Митя лежал в комнате, закинув руки за голову, и мысли, одна тревожнее другой, терзали его, как назойливые гости. Иногда Мите казалось, что он проваливается в сон, и тогда возникали видения, но не успевал он как следует сосредоточиться, как все исчезало, и снова порывистый ветер за окном гудел и стонал, словно человек, ищущий выхода из лабиринта, в который он попал не по своей воле.

Наконец он встал, зажег свет и подошел к столу. Справа от Мити висело большое зеркало. Он невольно усмехнулся: интересно наблюдать за собой со стороны, особенно если хочешь знать всю правду без утайки. На него смотрело усталое, изборожденное морщинами лицо, складки у глаз говорили о многодневной бессоннице, глаза были выцветшими, поблекшими. Такие минуты часто приходили к нему и, как правило, ночью, когда все становилось резким и беспощадным. Но, как ни удивительно, зеркало притягивало, хотелось смотреть еще и еще, чтобы не оставалось никаких иллюзий, никаких напрасных надежд.

Митя встал из-за стола, достал из буфета бутылку водки и стакан и вернулся на прежнее место. Налил водки и выпил, потом снова посмотрел на себя в зеркало. Ему показалось, что отражение улыбается, словно говорит: «Разве это поможет избавиться от сомнений?»

«Сомнений?.. — спросил себя Митя. — В чем же я сомневаюсь? В том, что жизнь бессмысленна? А люди, которых я знаю хорошо, совершенно мне неизвестны? Но ведь это не так. Изображение ничего не смыслит в этом. Оно — мираж».

В зеркале начали происходить фантастические вещи. Изображение рассмеялось:

— Только не вздумай предполагать, что ты уже знаешь все на свете. Этого никому не дано.

Митя совершенно спокойно отреагировал на голос из зазеркалья.

— У меня никогда не возникало подобных мыслей, — ответил он.

— Вот и хорошо, тогда с тобой можно общаться.

— Выпил я немного, но это ничего не значит.

Митя перевел взгляд на окно и увидел, что фиалка начинает расти прямо на глазах, принимая человеческие очертания. Еще мгновение, и перед ним возникла девушка-подросток, с мальчишеской стрижкой, лукавыми глазами и горделивой осанкой.

«Какое имеет значение, — подумал Митя, — что и откуда приходит? Важно, что это сейчас здесь, с тобой!».

И как только он подумал об этом, девушка-фиалка открыла глаза, улыбнулась и заговорила:

— Долго же ты ждал, что тебе кто-нибудь скажет правду, убаюкивал себя фантазиями. А они что — ветер. Налетели, пошумели и — с глаз долой. То, что ты принимал за чистую монету, было иллюзорным. И потому быстро проходило. И надо было все начинать сначала, а это трудно. Не может же человек бесконечно начинать с нуля…

— Почему? — удивился Митя. — В этом отбрасывании прошлого — большой смысл. Я знал многих, которые благодаря этому добились успеха.

— Господи, конечно, и это бывает, но все же надо двигаться вперед, а не ворошить прошлое.

— Это только один из путей, но я и его приемлю…

Митя протянул руку, чтобы дотронуться до девушки, но его окружала пустота. Он был один, среди знакомых ему предметов…

Еще мгновение, и, словно пелена спала с глаз, Митя увидел, что совсем он и не в комнате, а на улице. Мысли его вернулись к настоящему. Он вспомнил, что надо срочно позвонить врачу — Седому нужна помощь. Но решил не звонить, а ехать…

Время позднее, около двенадцати. Доктор Володя посмотрел в глазок.

«Надо же! — возмутился он. — И принес же дьявол в такой час!»

За дверью стоял его старинный приятель Митя и нажимал кнопку звонка.

«Наверное, что-нибудь стряслось?» — подумал Володя и открыл дверь.

— Привет, — сказал Митя.

— Здорово, Митя, — мягко улыбнулся Володя. — Какими судьбами?

И подумал про себя тут же: «Да еще в такой час!»

— Проходи, Митя.

Из холла они вышли на кухню.

— Ты один? — поинтересовался Митя.

— Все на месте, — улыбнулся Володя, — а что такое?

— Разговор есть. — В глазах Мити мелькнули и тревога, и надежда одновременно.

— Поговорим на кухне. — Володе почему-то стало казаться, что течение жизни принимает извилистый оборот. Ему захотелось закурить, хотя он воздерживался от сигарет уже несколько месяцев.

— Поговорим, — как бы нехотя, собираясь с мыслями, начал Митя. Он немного выждал и продолжил: — У меня корешок есть, хороший, крепкий, много лет знаемся. Да вот беда у него стряслась. Здоровье пошаливает. Ты бы помог, а? Я ведь знаю, ты работал на «скорой»… — И Митя вопросительно взглянул на Володю.

— Давно это было.

— Ладно тебе, — махнул рукой Митя. — Мужик, которому надо помочь, хороший, а больше лепил я не знаю.

— Ну что ж, когда и где?

— Вообще-то дело не терпит и надо поехать прямо сейчас, со мной, на тачке…

— Поздновато. Может, завтра? У меня будет свободное время, — растягивая слова, произнес Володя.

— Давай сегодня, а? — В голосе Мити была просьба.

— Хорошо, сейчас предупрежу жену, и поедем, — кивнул Володя. — А далеко это?

— Не очень, — ответил Митя.

Машина мчалась в сторону Полянки. Ехали недолго. Каждый думал о своем…

Володя вспоминал свою первую встречу с Митей в ресторане «Времена года», где он частенько бывал с женой. Там всегда было шумно — выступали цыгане, братья Васильевы, а заказать можно было хоть черта, зажаренного в белом соусе. В тот вечер они пришли поздновато, и их подсадили за столик, где уже сидели двое. Вокруг танцевали, кто-то подпевал выступающим цыганам. Были и большие компании, сидевшие за сдвинутыми столиками. Его сосед по столику, Митя (так он сразу представился Володе), подходил к своим знакомым — их тут было немало, здоровался, о чем-то с ними разговаривал. А вокруг было веселье. Звучала песня:

Снег, засыпал землю снег,

И от этого она седою стала.

Снег, его прекрасней нет,

Потемнел, но жизнь в нем не пропала.

Боль моя, былая боль,

Незажившей раной отозвалась.

Жизнь, как неотыгранная роль,

На ладах гитарных взбунтовалась.

Снег, кружится белый снег.

На душе моей светлее стало.

Снег, его прекрасней нет,

Все укутал белым покрывалом.

Не студи, мороз, по жилам кровь!

Все, что у меня сейчас осталось:

Вера, и Надежда, и Любовь —

С ними жизнь моя не расставалась.

— Красивая песня, — сказал Володя. — Кто ее написал?

— Рая Иващенко, — ответил Митя, — замечательная цыгануха, очень талантливый человек, и поет здорово, и стихи пишет.

Они еще о многом тогда говорили, а прощаясь, решили встретиться снова… Давно это было. Не менее пятнадцати лет прошло с той поры. Время от времени они встречались, неплохо узнали друг друга…

— Прибыли, — сказал Митя.

Машина остановилась у большого серого дома на Якиманке. Они вошли во двор и по грязной лестнице поднялись на чердак. Митя постучал в большую железную дверь. Она отворилась.

— Это я, — прошептал Митя.

— А с тобой кто? — спросил Костолом.

— Врач…

Костолом пропустил их вовнутрь и запер дверь на мощный засов. Пройдя в темноте несколько метров, они очутились в едва освещенной глухой комнате, где стояли железная кровать, застланная какой-то тряпкой, и подобие стола с двумя полуразвалившимися стульями.

— Седой, я врача привез, — сказал Митя.

Седой выступил из темноты и пронзительно взглянул на Володю, как бы спрашивая: «Кто ты есть?»

Володе стало немного не по себе, и совсем не от того, что увидел этих людей (у него уже был опыт таких встреч в самых неожиданных ситуациях), просто взгляд Седого произвел на него достаточно сильное впечатление.

— Меня зовут Володя, — представился он.

Седой протянул ему левую руку.

— Тут вот какое дело… — начал Седой, а Володя тем временем определил, что причина его вызова — правое плечо Седого. — Захворал немного, — продолжил Седой.

— Ну что ж, посмотрим, только поближе к свету. — Володя легонько повернул Седого к единственной, тускло горевшей лампочке.

— У нас фонарь есть, — сказал Костолом и достал из-под кровати большой аккумуляторный фонарь. Свет выхватил из темноты небольшую комнатку с еще одной дверью, напротив входной. Седой указал на правое плечо:

— Вот здесь болит. Посвети сюда, Митя.

Володя посадил Седого на кровать и ловко освободил его плечо от рубашки. Подобное ему уже не раз приходилось видеть на «скорой». Пуля вышла через мышцы наружу, по-видимому не задев крупных сосудов и кость.

«Бог даст, обойдемся без хирургической обработки. Мазями, повязками, энергетикой вылечу», — несколько успокоился Володя.

— Митя! А бинты, вата, йод; какая-нибудь перекись водорода есть? — спросил Володя. — Я как-то не совсем подготовился к этой болячке.

— Да что-нибудь найдем, — вмешался Костолом и достал из-под кровати специальный набор — некое подобие «аптечки»: с такими ящиками Володя раньше работал на «скорой». Он хитро улыбнулся и сказал: — Пока ты, Митя, за врачом ездил, я тут прогуляться выходил и подкупил кое-что.

«Шустрый народ, — подумал Володя, — оперативно действуют!»

— Во дает, Костолом! — удивился Митя.

— Быстрей тебя соображает, — ответил Седой.

— Своровал, что ли? — спросил Митя, и Костолом расхохотался. Но ничего не ответил.

«Ну что ж, — подумал про себя Володя, — тут люди не в ладах с законом, но, слава Богу, существует клятва Гиппократа…»

Он открыл ящик и достал все необходимое.

— Потерпи, — сказал он Седому…

Закончив обработку раны и наложив повязку, Володя обратился к Мите:

— Ну вот и все, главное сделано. Дальше нужны перевязки с мазями, желательно ежедневно. Но, конечно, не здесь, не на чердаке. Есть куда переехать?

И снова Седой пронзительно посмотрел на Володю, потом перевел взгляд на Митю…

— Володя, давай выйдем, — сказал Митя.

Через вторую дверь они вышли на чердак.

— Послушай, вот тебе бабки за беспокойство. Это — раз. И еще я хочу тебе кое-что объяснить. Седой скрывается. Куда ему деться? Да и я тоже, как бы тебе сказать, влип в историю. Тут в двух словах не расскажешь. Ситуация сложная. Если можешь помочь — помоги, — Митя говорил быстро и тихо.

— Я мог бы переговорить с одним человеком, он, Может быть, что-нибудь сделает…

— Кто это? — спросил Митя.

— Пока не могу сказать, но человек этот помогал многим, сам он из «авторитетов». — И Володя замолчал.

— Хорошо. Подожди здесь, я поговорю с Седым.

Митя зашел в комнату и закрыл за собой дверь.

«Чем я рискую? — подумал Володя. — А помочь надо…»

— У врача есть один знакомый, — сказал Митя. — Он говорит, что этот его знакомый в «авторитетах» ходит.

— Веришь ему? — спросил Седой. — Не сдаст он?

— Он наш человек. Я с ним давно знаком. Довериться Володе можно. А лишнего ему и знать не обязательно, — ответил Митя.

— Ладно, делать нечего. Здесь сидеть тоже тяжело да и ненадежно, — согласился Седой.

— Володя, заходи, — позвал Митя.

Немного щурясь от света, Володя вошел в комнату.

— Что это за человек такой? — в упор спросил врача Седой. — Я ведь кое-кого знаю.

— Батя, — коротко ответил Володя.

«Да, в самом деле тесен мир, если это тот Батя», — подумал Седой.

— Когда переговоришь с ним?

— Утром, — ответил Володя, — через Митю все передам.

— Лады, — согласился Седой.

— Ну что ж, порешили, стало быть? — спросил Митя. — Так мы пойдем, а утром я вернусь.

Распрощались. Володя и Митя быстро спустились по лестнице и разошлись в разные стороны…

Утром Володя уже знал, что Батя поможет Седому. И когда Митя позвонил по телефону, они договорились встретиться у метро «Октябрьская». Володя сам собирался отвезти Седого к Бате. И еще. Из разговора с Батей Володя понял: когда-то они были подельниками. Конечно, вся эта история не нравилась доктору, но огромные деньги, которые он получил, ставили его в некоторую зависимость от Седого и Мити.

Впервые за все это время Митя заехал за Седым при свете дня. Володя остался в машине, а Митя поднялся наверх.

— Поехали, Седой, — сказал Митя, входя, — врач не обманул, договорился с Батей.

— Иди, Митя, не свети, я быстренько следом…

Машина помчалась в сторону Перово. Скоро добрались до нужного места. Митя остался ожидать в машине, а Володя и Седой поднялись на четвертый этаж типовой блочной коробки.

Дверь им открыла дочь Бати. Она знала Володю да и была предупреждена о приезде гостей. Раздевшись и сняв обувь в прихожей, Володя и Седой прошли в большую комнату. Возле электрического камина в большом мягком кресле сидел седой худощавый человек. Это и был знаменитый «авторитет» Батя. Он никогда не признавал закон. Только в последние годы, после освобождения из колонии строгого режима по состоянию здоровья, Батя занимался коммерческой деятельностью. Ему было за семьдесят, но никто не давал ему этих лет. Это был крепко сбитый человек, в котором сразу чувствовалась несокрушимая воля. Несмотря на болезнь — у Бати был сахарный диабет, — он самолично правил своей большой «империей».

Многое повидал на своем веку Батя. Первая отсидка была еще в довоенное время — за мелкий разбой. Дисциплинарный батальон во время войны. Ранен был не один раз. После войны — лагеря. Тюрьмы хрущевских времен, потом тюрьмы в эпоху Брежнева, куда он попадал за экономические преступления, связанные с валютными операциями и с организацией подпольных производств необходимых стране товаров. Знавал и «мокруху», но не потому, что сам того хотел: воровские законы вынуждали. Если не ты, то тебя. Не сделал бы того, не дожил бы до совершеннолетия собственной дочери, которую любил больше всего на свете. Тридцать лет назад, будучи на свободе, встретил он женщину, которая до самой своей смерти была для него самым дорогим существом. Она была моложе его. Она и родила ему дочь. Впервые Батя увидел свою дочь, когда ему было уже шестьдесят четыре года…

Поздоровавшись, Володя легонько подтолкнул Седого к Бате.

— Много лет прошло, а узнаю я тебя, — сказал Батя.

— Да и ты почти не изменился, — ответил Седой.

Володя почувствовал себя лишним.

— Я поеду, — попрощался Володя, — а завтра заскочу и сделаю перевязку.

— Ладно, — кивнул Батя. — Позвони сюда.

И Володя, попрощавшись, снова под присмотром Батиной дочери, вышел из квартиры.

Батя молча смотрел на Седого, а тот, в свою очередь, на Батю.

— Что случилось-то? — указав на перевязанное плечо, спросил Батя.

— Да, история долгая, сразу не расскажешь, — ответил Седой.

— А у нас время есть покалякать, — как бы расставив точки над «i», ответил Батя. — Дочь, собери-ка нам на стол, — попросил он.

Выпив по первой и закусив огурчиками и ветчиной, бывшие подельники молчали. Каждый думал о своем.

«Нет ли за ним мокрухи? Не подмочиться бы серьезно», — подумал Батя.

«Поди, лет двадцать, если не больше, прошло, — думал Седой, — а его время не меняет, все такой же высокий, худой, только морщин да седины прибавилось. Поможет ли он мне? Вроде бы не должен отказать, все-таки, хоть и давно это было, а кровью повязаны…»

Батя в те годы был уже «коронован». На предпоследней сходке его признали большим «авторитетом». Батя организовал тогда подпольный синдикат, состоящий из полутора десятков цеховиков, — деньги через него отмывали. Они производили водку, спирт, сигареты «Мальборо» и другие ходовые товары. Но и на старуху бывает проруха. Среди мужичков-цеховичков попался один, задумавший отделиться и подставить остальных под удар ментов… Узнав об этом из своих источников — то ли в КГБ, то ли в МВД, Батя собрал сходку. Но мужичонка тот не покаялся, а повел себя неуважительно, грубо, — думал осилить Батю. Это уже было покушение на «авторитет». Решение приняли жесткое, но необходимое. Порешили утопить того мужика в спирте. «Пусть пьет, пока не напьется», — сказал Батя.

Жиган был на том сходе, и все рассказал Седому. И поручил Жиган Седому уладить это дело. А Седой своим корешкам велел исполнить. Потом Седой с Батей встретился, и тот сам ему наставление сделал. Въедлив был Батя, любое дело до тонкостей изучал, до всего доходил. Чуть было не ушел тогда мужичок от расправы — братва замельтешила, но все же достали гада, исполнили воровской приговор. Помнил это Батя и потому привечал Седого…

— Так что у тебя стряслось-то? — спросил Батя, даже и не взглянув на Седого.

— Ты же знаешь, в завязке я был. И вот как-то недавно вышел на улицу, посмотрел вокруг. Батюшки светы! Тошно мне стало… Вокруг иностранщина какая-то. Молодые и не по возрасту наглые пацаны на «мерседесах» раскатывают и пьяных шалав возят. Все чужое, куда ни глянь. Ну, вот и решил я за дело взяться… Да… А тут корешок один подвернулся, для моего дела подходящий, только у него неприятности были. Пришлось его спасать. На пулю нарвался… — показал Седой на плечо.

— Заливаешь ты, Седой, — сказал Батя, — ранили тебя, когда ты с Костоломом кассу брал, а пацана отмазывал от «ромашек».

— Все-то ты, как и раньше, знаешь, — усмехнулся Седой. — Чего зря спрашиваешь?

— Хотел тебя послушать, — ответил Батя.

— В общем, что говорить, с цыганами ты знаешь, как дела обстоят. Укрыться мне надо покедова, да понадежнее.

— Значит, это ты Бамбая пришил? — спросил Батя.

— Я, а то кто же! — мотнув головой, коротко. ответил Седой. — Большие бабки я им отдал за голову Бамбая, как они и просили. Но все равно не отстают. Не пойму я что-то, зачем им моя жизнь понадобилась? — с досадой закончил Седой.

— Креста на них нет, — помолчав, ответил Батя, и было непонятно: смеется он или говорит серьезно.

Он сделал резкое движение, рубашка приоткрылась, и на его широкой безволосой груди Седой увидел наколку — православный крест со всеми регалиями, как и полагалось по Батиному рангу.

— Да, брат, положение… — покачал головой Батя. — А помнишь? Правда, давненько это было, поди, уж лет двадцать прошло. Вся Москва про то дело шумела. Брюлики тогда многих интересовали, да немногие знали, как их взять. Я-то знал!.. На фронте нами, «смертниками», командовал молодой капитан. Он тогда даже «Героя» получил. А потом в одном из боев ему ноги оторвало. И наши пути разошлись. После войны прознал я, что тот, бывший комбат, теперь директор большого столичного магазина, в котором «ювелирка» была. И разработал я тогда план. В том магазине было много разных рабочих, не только ювелиркой там занимались, и радиоаппаратурой, и прочим. Публика разношерстная в магазине болталась. Ты тогда еще внедрил своих людей в магазинную подсобку. Им надо было разузнать, когда, в каком количестве поступают брюлики с фабрики. Помнишь?

— Как не помнить, — вздохнул Седой.

— …Вот и разузнали. Потом я приехал к своему бывшему комбату. Выпили мы с ним коньячку, рюмку-другую, вспомнили былое. Что говорить, трудно мне было его подставлять, но дела требовали… Посетовал я, что тяжело стало стоящую вещь купить — кругом обман! Вызвался комбат помочь. Да за неимением времени поручил показать товар своей заместительнице. Про эту бабу я все знал. Рыльце у нее было в пушку. Быстро мы с ней договорились. Помогло моему делу умение другого человека понять, в душу к нему заглянуть, да еще кабацкое угощение, дармовое конечно. Поводил я ее по кабакам, она и сникла…

— Потом пришла большая партия золота с бриллиантами, — вставил Седой, — и мои люди три ночи над ней старались: вместо настоящих брюликов — стекляшки ставили. Много миллионов ты тогда взял, Батя.

— Да, но все это через некоторое время открылось, как всегда совершенно случайно. Ту бабу, заместительницу, пришлось замочить. А комбат сел на «десятку». Невдомек ему было, что это моих рук дело…

— …Отец, может, еще чего принести? — незаметно вошла в комнату дочь Бати.

— Да нет, дочур, нам уже пора, — вставая, ответил Батя.

И когда женщина вышла, сказал Седому:

— Укрою я тебя. Тех, от которых ты скрываешься, я немного знаю. Люди серьезные, что порешили — сделают, не отстанут.

— Спасибо, Батя. Век помнить буду. Может, и пригожусь еще? — Седой тоже встал и подошел к Бате.

— Ладно, ладно. Сейчас тебя мои корешки на хазу к старому знакомому отвезут. Доктор туда к тебе приезжать будет, я его предупрежу. Собирайся, Седой.

Люди Бати пришли быстро, и уже через полчаса Седой оказался на «хазе», где-то в районе Измайлово. В квартире его встретил преклонного возраста, плотный, стриженный под «бокс» мужчина. Коротко сказав «здрасте» и ни о чем не спрашивая, он провел Седого в глубину большой квартиры и показал комнату, где тот будет жить. Потом прошли на кухню, попили чайку, познакомились. И — разошлись по комнатам спать.

Утром приехал доктор Володя и сделал перевязку. Потом стал приезжать через день. Они ни о чем не разговаривали, но однажды, когда пили чай на кухне, Седой, вроде бы уже привыкнув к Володе, поинтересовался:

— Володь, ты где работаешь-то?

— Раньше в больнице трудился, оттуда и навык — раны лечить.

— Понятно, — сказал Седой. — Батю давно знаю, а про тебя что-то ничего не слыхал.

— Что, Батя обо всем будет говорить, что ли? Да и не до того ему. Здорово он болен — сахарный диабет у него. Прямо-таки замучил…

— Да знаю, знаю…

— Вот в больнице мы с ним и познакомились. Стал я ему помогать, — Володя отвечал коротко и как бы нехотя — видно, не хотел откровенничать с не совсем еще знакомым человеком.

— А в больнице долго работал? — спросил Седой.

— Да прилично.

— Насмотрелся там, поди?

— Было, было, — сказал Володя. — Сначала фельдшером работал. А старшим в нашей бригаде был один врач. Он идею и подал. Гнида, конечно, а не врач. Выезжали к тяжелым одиноким больным. Делали укол снотворного. Когда больной засыпал, искали деньги, ценные вещи. Если находили — делали укол, вызывающий остановку дыхания. Звонили в «перевозку трупов» и спокойно возвращались. Было все это, было, куда деваться?

— Да, парень, не знаю, какой ты врач, а человек ты, прямо тебе скажу, неважнецкий, если такое творил. — Седой сплюнул.

— Поначалу я переживал, — продолжал Володя, — а потом привык. Там такие дела творились, что Боже ж ты мой! Ну, я тебе как-нибудь при случае расскажу.

И неожиданно завершив разговор, Володя быстро ушел. «Зря я ему про все это ляпнул», — думал он по дороге. А Седой, оставшись один, не скучал, ему было над чем поразмыслить…

Город укутала ночь. Окна в домах были уже погашены. Только все еще светилось окно в квартире, где жила женщина, у которой скрывался Митя.

— Эх, Митя, — сказала женщина, — бросишь ты меня, как все вы бросаете… Поиграешь и бросишь…

Митя почему-то вдруг вспомнил, что до сих пор не позвонил Алине, и поймал себя на мысли, что хочет ее увидеть. А голос женщины, мягкий и бархатный, надвигался на него и обволакивал:

— …Отец-то мой донской казак. Родина его — Баски, что на другой стороне Дона. Напротив Вешек. Здесь, на Дону, мне тогда было пятнадцать лет, я впервые влюбилась в цыганского мальчишку. Табор их стоял неподалеку. Ну и бегала я к ним, интересно мне было. Костры горят, песни поют, кони ходят. Красота. Меня даже запирали, чтобы я не убегала, но я все равно уходила… А родина мамы — Коломыя. Это в семидесяти километрах от Иваново-Франковска, на Западной Украине. Коломыя — значит «мыть колесо». Там я впервые была на цыганской свадьбе. Я тогда училась во Львове в техникуме связи. И был у меня жених — Богдан, а у него — друг Сергей, цыган. Он учился в медицинском институте, и невеста его вместе с ним училась. В общем, цивильные цыгане. А свадьбу справляли в таборе, у его родителей. Отец его был цыганский вожак. Помню, что невесту нарядили в цыганские юбки и красивую кофту, а на голове у нее был полувенок. А жених был одет в красную рубашку с орнаментом и в белые штаны с вышивкой. На ногах его были черные сапоги. Скатерти стелили прямо на коврах. Помню, цветы на них были вышиты гладью.

Отец жениха, вожак, вытащил старую бочку вина, которую он зарыл в день, когда родился сын. Таков обычай. Народу было на свадьбе — человек шестьсот — семьсот, не меньше. Все сидели кругом. В середине круга — отец, мать и молодожены.

На свадьбе гуляли не только цыгане, но и приглашенные друзья. К тому месту, где были ковры постланы, шли и пели. Впереди — цыганки, в середине — молодые, по краям — цыгане-музыканты. Отец ехал на бричке, которую везли шесть лошадей, в гривы их были вплетены ленты, а мать вела лошадей под уздцы.

Когда все расселись, встал отец с кубком вина в руках, сказал приветствие молодым и дал отпить из кубка им обоим, отпил сам, а затем передал кубок отцу невесты. Все стали веселиться, есть, пить. Звучали песни. А среди всего этого ходил цыган с подносом, на который клали деньги и подарки для молодых. Надо было, чтобы жених ударил невесту три раза кнутом, но жених-то был цивильный цыган, и он сделал это вполсилы и, как показалось другим цыганам, не по обычаю. Вожак, его отец, сделал ему замечание, и пришлось парню все выполнить по цыганскому закону.

А когда стемнело, немного в стороне зажгли костры. Они высветили все вокруг, и это было такое зрелище, что, скажу я тебе, Митя, больше в жизни я такой красоты не видела. А потом, как и полагается, была проверка невинности невесты. Пошли к реке на утес. Расстелили простыню. И весь табор отвернулся. Невеста была чиста. Ее приветствовали песнями. Было еще и разрезание запястья у жениха и невесты, и соединение их кровью. Потом старая гадалка-пхури пошептала что-то над ранами и завязала платком, и все сразу же зажило…

Неожиданно она замолчала и отвернулась.

— Что с тобой? — спросил Митя.

— Это была чужая свадьба и чужая судьба. Больше я про них ничего не знаю.

— Чудно как-то, — сказал Митя, — ты меня ни о чем не спрашиваешь, а все про цыган почему-то рассказываешь. Это тоже судьба?

— Я у тебя крест на груди увидела, — сказала она. — Ты в судьбу веришь?

— Верю, — ответил Митя, — но моя вера особая. И за свою судьбу я кровью плачу, — неожиданно добавил он. — А знаешь, я ведь к цыганам случайно прикоснулся…

— Вся наша жизнь — случайность, Митя.

— Ты помогла мне, ты угадала. Мне действительно некуда деться, ищут меня.

— Что ты натворил? Что-нибудь серьезное?

— Не будем об этом, я сейчас уйду, и ты больше меня не увидишь.

— Не уходи, Митя, — попросила она, — не уходи…

Душа человеческая! До краев наполненная страданием, она требует радости, и если нет ее, то каменеет и превращается в глыбу. События последнего времени, кажется, сделали Митю не восприимчивым ни к чему, кроме заботы о собственном спасении. Но эта случайная женщина, которая, ни о чем не спрашивая, оказала Мите приют, тронула его сердце. Что-то проснулось внутри, словно какой-то голос сказал ему: «Митя, ты не можешь быть зверем, ты — человек!» И он откликнулся на этот зов…

— Я так и не спросил, как тебя зовут, — сказал Митя.

— Таня, — ответила она.

— Ладно, я уйду завтра. Но только никогда не жалей об этом.

— Я буду вспоминать о тебе, Митя…

Цыгане негромко переговаривались. Они сидели все за тем же столом, за которым когда-то сидел с ними Митя, и можно было подумать, что у этих людей все замечательно. Но на самом деле каждый из них думал о том, что слишком много всего произошло за последнее время: убит Бамбай, убиты и другие рома, среди них появился человек, которому они поверили, и вот этот человек куда-то исчез, и надо решить, что со всем этим делать…

— Тебя барон послал, Тари? — спросил седовласый коренастый цыган.

Тари не ответил.

Что мог сказать им Тари? Ведь Митя попросил его помочь Седому, а Тари не нашел его. Седой куда-то исчез, и никто не мог отыскать его. И приходили люди от известного «авторитета» Бати и просили, во избежание лишней крови, оставить Седого в покое. Конечно, Седой отдал ловэ, но теперь цыгане настаивали на том, что его надо убрать. Не послушаться Бати — значило начать кровавые разборки, а это не входило в планы цыган. И еще: приезжал человек из табора и рассказал о том, что Митя уехал в город. Но где он? Узел затягивался все туже. Свои люди у ментов рассказали, что «кожаного» пацана выпустили, а это тоже что-то да значило. Не такие уж и дураки, рома, они понимают: за ним присматривают, чтобы выйти на след остальных.

— Ты что, меня не слышишь, Тари? — снова спросил цыган.

— Слышу я тебя, морэ, слышу, но сказать тебе нечего. Знаешь сам, что в таборе случилось и что гаджё в городе.

— Странно как-то, — удивился цыган, — такого не бывало. Ведь Митя вел нас, почему же ты назвал его чужаком?

— Не хитри, — усмехнулся Тари, — все равно вы считаете его чужим.

— Цыган — с цыганом, чужой — с чужаком! — дружно сказали цыгане, сидящие за столом.

— Не те цыгане пошли, — вмешался в разговор Юра, крупный, красивый цыган, лет сорока. — В другие времена и люди другие были. Вот, к примеру, дед наш Иван Иванович Вербицкий, знаменитый был старик, известный конский барышник, умер он, когда ему почти девяносто лет было, году в 1963-м, что ли, точно не помню. Собирались они в трактире «Европа», на Лубянке, там еще фонтан был и конский водопой. А трактир тот в подвале находился. Цыгане в нем пели. Сейчас на том месте «Детский мир» стоит. Как коней поменяют удачно, сразу в трактир идут, выпивают крепко, но пьяными никогда их не видели. У деда Ивана пять сыновей и пять дочерей было. Народ был крепкий, весь в него, знаменитые цыгане. Рома, одним словом. Про такой случай рассказывают. Сидят как-то цыгане в трактире «Европа», чаи гоняют — цыганское дело. Любят цыгане чай! А возле них пацаны цыганские вертятся — Володька Вербицкий, сын деда Ивана, про него особая история будет, и Иван Питерский, его друг. Вертятся и вертятся, лет по девять-десять им было. Цыганята, одним словом. А тут мужик один в трактир заходит и начинает интересоваться, как бы ему лошадь подороже продать. Вот ведь какое выходит дело! Пацаны того мужика обступили:

«Дядя, давай мы поможем, сам знаешь, цыгане мы, по лошадям нам равных нет».

Мужик усмехается, а все же склоняется к тому, чтобы цыганятам поверить. Не раз и не два он слышал, что цыганские ребята — спецы по конскому делу. Тут же и взрослые цыгане сидят, а мужик к ним подойти побаивается, думает, те его облапошат. А тут — цыганята, какой вред от них, их самих можно надуть: лошадь подороже продать и за услуги поменьше заплатить. Поломался мужик, поломался и согласился:

«Ведите, пацаны, на Конку — это так Конный базар назывался».

Радость у цыганят огромная. Повели мужика с лошадью на Конку. Поторговались, продали лошадь. Получили свою плату, конфеты, что ли? Уже не помню точно, про что рассказывали. В общем, плата пустяковая. Подходят пацаны к деду Ивану и говорят: отец, так, мол и так, помогли мы мужику лошадь продать и конфеты заработали. Похвалы ждут от деда. А дед им говорит:

«Вы пока погуляйте, я вас позову».

Они пошли в сторонку, а через некоторое время дед их подзывает, достает кнут из сапога и — одного кнутом, а второму кулаком в глаз. Вот как дед поблагодарил пацанов за то, что мужику лошадь помогли продать.

«Ты что, отец, дерешься-то? — закричал Иван Питерский. — Что мы плохого сделали?»

А дед им отвечает:

«Что лошадь хорошо продали, это ваша заслуга. А вот то, что ко мне не подошли и не посоветовались об этом деле, ваш промах. За это я вам науку преподал. А в общем-то вы молодцы!»

Юра вздохнул и продолжил:

— Судьба у Володьки, сына деда Ивана, была трагической, все цыгане про то знают. Сел он в свое время, году в 1938-м кажется, за конокрадство. Сел на «червонец». На Колыме отбывал. В большом «авторитете» был Володька среди блатных. По зоне в кожаном пальто расхаживал. Вор был «в законе». Уважали его. Надоела ему неволя, и ушел он в побег. Удачно ушел. Всю округу держал в страхе, побаивались его. Сам суд правил — и не только над цыганами, но и над остальными блатными. Известный чёр. Но все же добралась до него власть — то ли выдал кто, то ли еще что-то, но поймали. Году в сороковом, кажется. Расстрел ему вышел. Вот так и окончил свои дни…

Да, ромалэ, Вербицкие — известный род. Всякий народ среди них был. И барышники знаменитые, и артисты. Вербицкие были с ленинградскими Бауровыми в родстве. Колька Бауров — Питерский — был женат на Наде Кисилевой, сестре знаменитой Ляли Черной. Это были цыгане-«бобры». Кликуха такая. А Ольга Баурова была знаменитой танцовщицей. Ну и другие дела, ромалэ… Вот как-то ювелирный магазин взяли. Про то дело много шумели…

— Это все старина, — сказал кто-то из цыган, — а по ювелирке Батя был знаменит. Дело с брюликами слышал, какое он провернул?

— Да, было такое, — ответил Юра, — но и те, старинные рома, тоже были не лыком шиты. По золоту цыгане всегда были спецами. Раньше-то в моде золотые десятки были, николаевские. Дэшитка — по-цыгански. Девять грамм золота девяносто шестой пробы. Чем выше проба, тем лучше блестит. Проверяли как? Кислотой плеснут: если почернеет, значит — фальшивка. Настоящее золото от кислоты еще лучше блестит. Большие спецы то золото на зуб определяли и не ошибались никогда. Так вот, с теми десятками большие дела делали. Партиями брали в одном им известном месте и навар делали. Богачами были цыгане! Как выйдут те цыгане, засмотришься! Сапоги, косоворотки, узкие кожаные пояса с металлическими бляхами. Красавцы! А цыганки ожерелья носили — мириклэ, из янтаря. Или — золотые, кто побогаче. Да, ромалэ, ушли те времена!

— И с чего это ты в воспоминания пустился?

— А с того, ромалэ, что путаница тут у вас большая. Вы ведь Митю этого сами приняли, доверились ему. Слышал, жизнь ему в таборе спасли? А он исчез куда-то.

— Нет на нем греха, — сказал Тари, — не продавал он нас. Мечется, не знает куда деваться, душа изболелась. Жалко мне его.

— Ты, братец ты мой, своих жалей. Бамбая жалей и других, кого больше нет с нами.

— Митя здесь ни при чем, — возразил Тари и повторил: — Нет на нем никакой вины перед нами. Объявится он. Знаю… А в таборе-то полный каравай вышел. Как ушел табор с тех мест, где последнее время стоял, так и погибли деревенские рома. Одна Ружа чудом уцелела. С ребенком своим, с Рубинтой. Вот тебе и спокойные деревенские.

— Натравили их. Власть натравила.

— Мертвым-то все равно, кто натравил. Власть — не власть. Мертвых не вернуть.

Тари хотел еще что-то добавить, но так и застыл с раскрытым ртом. Дверь приоткрылась, и на пороге показался Митя…

Глава 12

Круговорот

Мы — пыль под ногами, и гонит нас ветер,

Душа наша плачет и просит исхода!..

В тот день был туман. Он белыми кольцами вился над крышами домов и хлопьями оседал на землю. Туман превратил город в сплошное серое месиво, в котором потонули дома и улицы. Изредка из-за белой завесы раздавались одинокие голоса прохожих. Голоса звучали чуть слышно, но пробивались настойчиво, словно корабль, режущий кромку льдов. Иногда возникали неясные очертания, напоминающие человеческие фигуры. И — снова туман.

Валерка долго плыл в этом белом океане и не мог избавиться от ощущения отрешенности от всего происходящего. Туманные облака пришли в движение. Они разрывались на части и соединялись снова. В просветах на одно мгновение стали отчетливо видны лица людей, потом глаза. За спиной Валерки раздались громкие крики, и, обернувшись, он увидел светло-серое, низко нависшее над землей небо, и шеренгу людей, взявшихся за руки. Они надвигались. Лица их были сосредоточенны и угрюмы.

На улице, оккупированной туманом, творилось что-то непонятное. Плач и женские крики раздавались со всех сторон. Изредка слышалась грубая брань и звуки ударов. Неожиданно из белой завесы вынырнула черноволосая девушка, лет двадцати пяти, и наткнулась прямо на шеренгу, шедшую на туман грозно и неумолимо, словно когорта римских легионеров. Испуганно вскрикнув, девушка хотела повернуть обратно, но было уже поздно. Человек в сером плаще бесцеремонно схватил ее за руку.

— Иди рядом, — прикрикнул он на нее, — и чтобы молчать!

Валерка сделал несколько шагов в сторону и сразу же увидел двух женщин, прижавшихся к стене небольшого особняка. Вид у них был довольно жалкий.

— Маша, Маша, давай сюда, здесь проходной, — прокричала какая-то девчонка.

Сразу же послышался топот ног и громкая ругань. Из тумана неожиданно вышел смеющийся парень. Он тащил за руку упирающуюся женщину.

— Что здесь происходит? — спросил Валерка.

Парень перестал улыбаться. Теперь у него было лицо человека, исполняющего обычную, порядком надоевшую, но необходимую работу.

— Шлюх ловим, — негромко сказал он и добавил: — Облава!

Валерка сразу же вспомнил опера, который его отпустил со словами:

— Погуляй пока, мы тебя вызовем!

Только сейчас до Валерки дошло, что отпустили его не случайно и они наверняка надеются, что он наведет их на Седого. Значит, Седой ушел, и он на свободе. Конечно же, пахан скрывается и место его «норы» найти невозможно. «Схожу к Алине… — подумал Валерка. — Ее они не тронут, зачем она им?..»

— …Батюшки, — сказал Тари, — никак это ты, морэ?

Митя сделал шаг вперед и снова остановился. Цыгане молчали.

— Соскучились? — с улыбкой спросил Митя.

— А мы думали, что больше тебя не увидим, — сказал один из цыган.

— Похоронили, что ли? — спросил Митя.

— Зачем же — похоронили, просто Седой тебе поближе, чем мы, будет…

— Этого касаться не следует, — ответил Митя. — Я Седого с детства знаю. Обязан ему многим. Если вы хотите, чтобы я Седого вам сдал, то это напрасные заботы. Этого не будет.

— Многие о нем заботятся, — сказал молодой цыган, — я даже позавидовал. Батя хлопочет.

— Кто такой Батя? — спросил Митя, всем своим видом демонстрируя незнание.

— Авторитетный человек, — ответил молодой цыган. — Мы бы, конечно, не трогали Седого — бабки он отдал, как договаривались, но в последнее время смерть просто косит наших, и, кажется нам, что здесь без вмешательства Седого не обходится.

— Зря ты, морэ, на Седого валишь. Не до того ему. Здесь другие замешаны.

Митя сделал паузу, потом подошел к столу и присел.

— А где ты залег, Митя? — спросил Тари.

— Где был, там меня больше нет, здесь я, с вами. А где сейчас Седой, про то мне неведомо. Ищите сами, если он вам так нужен.

— Думаем мы, — сказал Тари, — может, действительно оставить его в покое и разобраться с теми, кто в смерти наших братьев замешан, а? В этом ты поможешь?

— Помогу, — кивнул Митя.

И сразу же обстановка разрядилась. Наступило оживление и за столом, возле которого сидели цыгане. Они стали есть и пить, обмениваясь короткими репликами. Митя больше не принимал участия в разговоре, мысли его были далеко. Он думал о Седом и Алине, о том, что будет дальше — нельзя же вечно находиться в бегах. Как ни странно, но вспомнилась ему пьяная баба с перекошенным лицом, схватившая его за плечо возле торгового ларька, когда он покупал сигареты. И голос вроде бы знакомого когда-то человека, в оборванном и грязном костюме, крикнувшего ей:

— Не трогай его, Маня, он наш, я его знаю!

Митя даже улыбнулся тогда, а баба побежала за ним с криком:

— Подождите, извините, я не знала…

И почему это вспомнилось ему именно сейчас, у цыган? Может быть, потому, что было в той пьяной шалаве что-то колдовское?.. Неожиданно для самого себя Митя услышал собственный голос:

— Выпить у вас, ромалэ, не найдется?

Цыгане оживились.

— Это другое дело, Митя.

— Так бы сразу и сказал.

— Что же ты, братец ты мой, молчал?

Ему налили водки, и он жадно, одним залпом опрокинул стакан. Закусывать не стал, а только попросил:

— Спели бы что-нибудь, если можно?

— Да что ты, братец ты наш, не до песен…

— Знаю, ромалэ, что на душе тяжело, но, может, песня душу отогреет? — Митя вопрошающе оглядел всех, находящихся в комнате.

Лица понемногу смягчались и стали уже не такими отчужденными. А когда Тари негромким голосом вывел:

Сыр мэ джава[28] по деревне, по большим хатам…

цыгане дружно подхватили песню и зазвучала гитара. И вроде бы и не было никакого напряжения и сложностей тоже не было. Неожиданно песня резко оборвалась, и один из молодых цыган сказал:

— А из-за чего, собственно, ромалэ, вся эта свалка началась, а? — И тут же ответил сам себе: — Из-за того, кожаного пацана, который нам деньги был должен, который на счетчике стоял. Валера, кажется, его звали? Это его Седой пришел отмазывать. Кругом мертвяки, а тот пацан гуляет. Негоже это, ромалэ.

Цыгане согласились с ним. И тогда вступил Митя:

— Взяли того пацана. Менты замели. Он с Седым на дело ходил, там его и прихватили. Там же и Седого ранили.

— Да что ты, Митя, что ты говоришь? — возразил ему Тари. — Видел я этого парня, на свободе он гуляет.

— Не может быть, — не поверил Митя, — как это могли его отпустить?

— Понятно все, — сказал молодой цыган, — менты его на цепь посадили и ждут, куда он пойдет. Ты знаешь, Митя, куда он пойдет?

— Догадываюсь, — ответил Митя, — только туда вам хода нет. Это моя забота, я его там сам возьму, если он вам понадобился.

— Ну, этого-то ты нам отдай, если с Седым такие проблемы.

— Схожу гляну на него, — сказал Митя, и цыгане поняли его.

Странно, но жизнь Валерки не представляла для Мити никакой ценности, и сам он был ему совершенно безразличен. Знал Митя, что Валерка побежит к Алине, и решил сходить туда же, хотя это и было опасно. И конечно, не из-за Валерки тянуло туда Митю — он хотел повидать Алину.

— Ты, Митя, поаккуратней, — сказал Тари, — все-таки ты в розыске.

— Ближе к ночи схожу, — ответил Митя и больше к этой теме не возвращался.

И снова зазвучала песня, и голос вывел:

Милая, дитя мое, не мучай

Ни меня, ни памяти моей.

Все на свете только дивный случай

И судьба!.. Доверимся же ей!

Милая, цветок неопаленный,

К ветру наклонивший лепестки!

Я, своею болью утомленный,

Не умру, не сгину от тоски.

И цыгане подхватили:

Ай да нэ, нэ, ай да нэ, нэ.

Не умру, не сгину от тоски.

И опять пронзительно зазвучал голос:

Милая, когда-нибудь согреет

Солнце утомленные сердца,

И поймешь, что мало кто сумеет

Выдержать дорогу до конца.

И тогда, забыв про все на свете,

Все былое тут же извиня,

Выйдешь ты на свет из душной клети,

И мгновенно вспомнишь про меня.

И снова подхватили цыгане:

Ай да нэ, нэ, ай да нэ, нэ.

И мгновенно вспомнишь про меня.

Все отошло в сторону, все горести забылись, оставался только голос, который вел за собой:

Я предстану в ореоле песен,

На кресте, израненный… В огне…

Черный ворон, как ночной кудесник,

Прокричит три раза обо мне.

Песня оборвалась неожиданно, так же, как и возникла, и Митя очнулся. Цыгане сидели молча, занятые каждый своими думами, и только Тари вдруг поднялся и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Да, ромалэ, на всех нас крест, и нет нам избавленья от этого.

— Это что, жизнь наша, что ли? — спросил молодой цыган.

— Понимай как хочешь, — ответил ему Тари, — а я этот крест шкурой чувствую. Тяжел этот трушил. Иногда бывает совсем не под силу его нести.

— Так избавься от него, легко живи, — снова сказал парень.

— Не под силу это человеку, — не согласился Тари.

— Отчего не под силу? — вступил в разговор другой цыган, до той поры молча прислушивавшийся к разговору. — Были случаи, когда рома пытались померяться силами с судьбой. Не все в этом споре уцелели, но все же пытались. Надо для себя понять, какой счет к тебе судьба предъявляет и за что ты отвечать должен, тогда легче вступать в поединок. Хотя каждому из вас, ромалэ, известно: от судьбы не уйдешь. Когда я еще в таборе жил, говорила мне пхури, что, если хочешь с судьбой поспорить, надо достать папоротник (причем только тот, который три года цветет), и сорвать его нужно в двенадцать часов ночи ровно… Пошли мы с одним цыганом к такому папоротнику и стали ждать, когда он расцветет, но не дождались — уснули. А когда обратно возвращались, встретили женщину на дороге…

— Это к несчастью, — вставил Тари.

— Так и вышло. Потом в таборе гульба большая шла, а тот цыган, с которым я хотел папоротник сорвать, вдруг исчез, и больше его никто не видел.

— Судьба у него такая, — снова вмешался Тари.

— Нет, ромалэ, — возразил Митя, — это за ним смерть приходила. Не сумел он цветок взять, а то бы от смерти уберегся. Было у меня как-то раз. Сплю я, а может, и просто задремал, но кажется мне до сих пор, что наяву это было. Ночь. Открываю глаза и вижу, что такое: стоит в нескольких шагах от меня какая-то фигура в темном балахоне. Лица не видно, балахон на глаза надвинут. Стоит и молчит.

«Кто ты?» — спрашиваю.

А привидение молчит. Я снова спрашиваю:

«Что нужно тебе?»

А оно не отвечает. Хотел я перекреститься, да не успел. Привидение стало протягивать ко мне руки, и я отодвинулся к стене. И тогда зазвучал его голос:

«Собирайся, со мной пойдешь».

«Сначала скажи, кто ты и зачем пришла, — ответил я, — а потом разговаривать будем».

«Не о чем нам говорить…»

Ярость меня охватила, ромалэ. Как это так может быть, чтобы без моего ведома мою судьбу решали? Вскочил я и кинулся на этот самый призрак, и началась между нами драка. А призрак вроде бы смеется, играет со мной. Только я коснусь его, как чувствую что-то холодное, отталкивающее. И надвигается он все ближе и ближе. А надо сказать, ромалэ, что на другой кровати мать моя спала, старуха-мать. И видимо, тот призрак за ней приходил, а я помешал ему.

— Тогда почему он сказал тебе, чтобы ты собирался? — спросил Тари.

— …Помешал я ему сделать дело, — пояснил Митя, — вот он и решил меня забрать. Короче говоря, бились мы до рассвета, а потом он исчез, а на мне следы его когтей остались…

— Чудилось это, — перебил Митю молодой цыган, — такое бывает.

— Может, и чудилось, но я это крепко запомнил. С той поры за мной больше смерть не являлась, отступила.

— Видно, захотела, чтобы ты долго жил, — сказал Тари, — понравился ты ей…

— Она захотела, чтобы не жил я, а мучился, — возразил Митя, — такое мне испытание выпало. — Он собирался еще что-то добавить, но в соседней комнате возник какой-то шум. Необычайное волнение охватило вдруг всех.

В комнату вбежала цыганка с криком:

— Ружа! Ружа!

— Что Ружа?! — закричал Тари.

— Ружа пришла!

— Как? — поразился Митя. — Она в городе?

На пороге комнаты показалась Ружа с Рубинтой на руках. Появление Ружи было настолько неожиданным, что никто не мог вымолвить ни слова. Конечно же, и в городе знали, что Ружа отвержена и что барон велел ей следовать за табором. Последних же новостей о том, что барон поселил Ружу у Хулая, еще не успели узнать. Первым опомнился Митя. Он понял, что, если не вмешается, будет свара, а в такую минуту, когда и без Ружи забот хватает, это было бы нежелательно.

— Проходи, Ружа, — пригласил ее Митя, — есть хочешь? — И, не дожидаясь ответа, стал устраивать Ружу за столом. Конечно, в таборе его поступок был бы нарушением традиций, но здесь, в городе, цыгане не восприняли это так остро, они поняли, что Митя хочет сгладить обстановку, и согласились с ним.

Ружа сделала несколько шагов и остановилась. Потом еще несколько торопливых движений — Ружа положила Рубинту на диван, выпрямилась и вдруг запричитала:

— Ой, беда, ромалэ, какая беда вышла! Убили Хулая гаджё. Чем он и его семья им помешали? Ничего дурного у них и в мыслях не было. Беда, ромалэ!

— Перестань, — оборвал ее Тари, — говори спокойно.

Но Ружа продолжала причитать и не могла успокоиться. Тогда Тари прикрикнул на нее:

— Молчи!

Она замолкла. В наступившей тишине резко прозвучал голос Тари:

— Мне надо ехать в табор, ромалэ.

— С ума сошел, морэ, — послышались голоса.

— Что тебе там делать? Сами разберутся.

— Барон вернулся.

— И Савва там.

— Сожгли они деревенских, всех, кто убивал Хулая, сожгли. Смута там идет, а табор ушел, — продолжала Ружа.

— А ты почему не с ними? — поинтересовался Митя.

— Больше не могла я выдерживать все это, нет мне покоя, ни в таборе, нигде.

— Ладно, разберемся, — сказал Митя, — побудь здесь. Тебя примут. А мне идти надо, разобраться с кожаным. С пацаном этим.

— Пусть идет, — согласились цыгане.

— А Ружа? — спросил Митя, и цыгане его поняли. Ведь Руже было объявлено магэрдо, и никто из цыган не мог общаться с ней — ни разговаривать, ни кормить. За дверью шумели цыганки, возмущенные появлением Ружи, но высказать свое мнение в присутствии мужчин они не смели. Да и кто бы послушал их здесь?

— Нет, ромалэ, так дело не пойдет, либо вы пообещаете, что окажете Руже приют, либо я не пойду за кожаным. Вам ведь нужен этот пацан вместо Седого? Нужен? — Митя обвел взглядом находящихся в комнате мужчин.

Вперед вышел Клин, пожилой цыган, неизвестно каким образом оказавшийся здесь: может, к родне приехал, а может, просто так заглянул на огонек. Клина уважали и побаивались даже уголовные.

— Вот что я скажу вам, чавалэ: конечно, закон цыганский надо держать и в поле, и здесь, в городе. Но вы-то оторвались от своих и нечасто исполняете то, что закон велит, — усмехнулся Клин. — Кто вас упрекнет в том, что вы Ружу приняли? Никто.

Цыгане, обрадованные поддержкой Клина, зашумели:

— Мы — городские рома!

— Мы — сами себе закон!

— У нас — свой закон!

И еще раздался голос, который сразу же выделил:

— Что на нас креста нет?!..

— …Что на вас креста нет? — выкрикнул Митя. — Куда ей идти?

— Примем, морэ, не сомневайся.

— Барон одобрит ваше решение, — твердо сказал Митя и вышел из комнаты.

— Да сыр полево Бэнг[29], — сказал кто-то из цыган, когда Митя вышел. И добавил: — Привыкли мы к нему, ромалэ, мне Митя очень нравится, а почему — сам не знаю.

— Это бывает, — сказал Тари, — правда, иногда ошибаешься, но в этом случае, я думаю, мы не ошиблись. Страдает он оттого, что его предали, а сам-то он никого не продавал и нас не продаст.

— Ты, морэ, — вмешался Клин, — забыл, что мужчина из племени рома не должен страдать из-за женщины, не стоит она того. Ты забыл, как решаются такие дела.

— Он — не ром! — ответил Тари. — Он — человек.

— Понять тебя я могу, — сказал Клин, — но поддержать нет. Тебе, цыгану, что за дело до его страданий, или ты не знаешь, как чужаки с нами поступают?

— Знаю, — ответил Тари, — но ведь мы приняли Митю, спасли его, и он стал нашим братом. Он Бамбаю жизнь спас когда-то.

— Слышал я об этом, — сказал Клин, — но его друг лишил Бамбая жизни, а он не отдает его нам.

— Разве ты отдал бы своего друга, морэ? — спросил Тари.

Цыгане не вмешивались в их разговор, понимая, что вопрос, который обсуждается, неразрешим и только судьба сможет развязать этот узел…

А Митя шел к Алине и думал о том, что судьба всегда предъявляла к нему слишком высокие требования, но он на нее не обижался, только задумывался про себя, а хватит ли ему сил на то, чтобы преодолевать все новые и новые препятствия. Правда, во всех его бедах были повинны люди. Митя не хотел причинять зла другим, и в этом заключалась его борьба с собой. Это был трудный поединок. Он ставил себя на место других людей, понимая, что сам никогда бы не поступил так, но их он почти всегда оправдывал.

Зло и благо! Вечные антиподы, разобраться в которых просто невозможно, если судить о них абстрактно, не вдаваясь в те мелочи, на которые всегда обращали внимание цыгане, вынося свои приговоры. Значит, жизнь состоит из мелочей. Так говорил когда-то цыганский старик. «Жизнь — это тоже мелочь, и относиться к ней надо спокойно!»

И откуда в неграмотном цыгане, проведшем всю свою жизнь в кочевье, это понимание основ жизни и смерти, глубокая философия постижения мира, та истина, в которой многие, гораздо более образованные люди не могли разобраться? Это была интуиция людей природы, выводящая их из хаоса, в котором задыхались те, кто не мог себя понять. Логика людей города часто заводила их в тупик, интуиция же, наоборот, приходила к ним на помощь в самые критические минуты их жизни. И — никогда не обманывала и не подводила. Интуиция не ошибалась.

И еще одно тревожило Митю. «А может быть, одиночество — естественное состояние любого человека, данное ему Богом для постижения жизни, и он всю свою жизнь пытается преодолеть волю высшего разума, чтобы заявить о своих ничтожных претензиях к миру?»

Все эти мысли не были для Мити абстрактными, они опирались на собственный опыт. Конечно, можно было балансировать на грани: жить в мире полуслов, полунамеков, полуоттенков, но это было искусственным и ложным. Истина же оставалась неизменной: приходя в мир одиноким, человек и покидает его один…

«Так что же такое моя жизнь сейчас, — подумал Митя, — полная свобода или одиночество?»

Митя шел в западню и не знал об этом… Не знал он и того, что Тари, ведомый интуицией, идет за ним следом, оберегая его от опасности. Не подозревал он и о том, что опер Ильин, выведав у Валерки о его несчастной любви к Алине, послал людей присмотреть за ним. Все сходилось на Алине… И конечно, Митя даже не догадывался о том, что Ружа, обеспокоенная его судьбой, спрашивала у Рубинты о будущем, и та ответила: «Митю спасет Бог, цыганский Дэвла, но прольется кровь другого человека — того, кто еще не разобрался в этой жизни…»

И Алина тоже ничего не знала о надвигающихся событиях. Она сидела и слушала музыку, будившую тревожные воспоминания.

Время, о котором вспоминала Алина, было похоже на яркий карнавал, но, как только она на мгновение отвлекалась, будни резко и беспощадно напоминали о себе, и все, поначалу казавшееся загадочным, оборачивалось пустотой и разочарованием.

Зачем, собственно говоря, Алина связалась тогда с этим Валеркой? Ей было скучно тогда, хотелось заполнить пустоту и — появился Валерка. А тот, кто целиком и полностью владел ее душой, исчез, и о нем не было никаких вестей. Нить оборвалась, и человек как бы и не существовал вовсе. А ведь она всецело принадлежала ему.

Тогда был вечер, моросил дождь, а вокруг только тихие пустынные улицы и никого больше. Она торопилась домой и вдруг отшатнулась. Дорогу ей преградил человек, возникший как бы ниоткуда.

— Не бойтесь, — сказал он, — я не причиню вам зла!

В темноте трудно было различить лицо, но Алина почувствовала, что он уже не молод и очень устал.

— С чего вы взяли, что я боюсь вас? — спросила она. — Я никого не боюсь. — И девушка усмехнулась.

Он улыбнулся в ответ, достал сигарету и вспыхнувшее пламя высветило его лицо. Это был человек средних лет с усталыми и добрыми глазами.

— Не знаете, как пройти… — начал он, но Алина тут же оборвала его:

— Это что, предлог, чтобы заговорить со мной?

Человек рассмеялся.

— Поверьте, нет, я просто ищу дом своего друга.

Алина подробно объяснила незнакомцу, как пройти, но тут же, совсем непонятно почему, вызвалась проводить его. Позже она попыталась найти объяснение своему поступку, но так и не смогла этого сделать. Просто ей захотелось помочь этому человеку, вдруг показавшемуся таким искренним. Они порядком поплутали в переулках, и это тоже было знаком судьбы. Говорили о самых незначительных вещах, но Алине казалось, что они говорят о главном, о том, что эта встреча ниспослана им свыше. Когда они прощались, Алина вдруг предложила:

— А вы не хотели бы увидеться еще?

Он остановился в удивлении, и Алина поняла, что он действительно не имел никаких других намерений, кроме как отыскать нужный адрес.

— Можно, — ответил он спокойно, — отчего бы и не поболтать как-нибудь?

Они встречались еще несколько раз, и это были очень приятные встречи. Ее новый знакомый не приставал, как другие, вел себя очень корректно, они просто сидели в кафе и разговаривали, потом он провожал ее до подъезда и уходил, ни разу не сделав попытки зайти в дом. Странный был человек, весь состоящий из полуфраз и полунамеков, но она ни о чем его не расспрашивала, пытаясь сама из обрывков слов связать нити его судьбы. Он рассказывал ей о том, что часто ездит в командировки, собирает какие-то народные сказания, песни и очень увлечен этим. Поначалу она слушала его с увлечением, но вскоре эти рассказы ей наскучили. Когда же Алина собралась сказать ему о том, что нельзя посвящать всю свою жизнь только мифам, он исчез, и больше она его не встречала. Почему она вспоминала о нем именно сейчас, Алина и сама бы не смогла сказать. Так или иначе, но вспомнила о нем, а не о Мите или Валерке. И еще интуиция подсказала ей, что надвигаются какие-то очень значительные события…

«Нехорошо получается. Не по закону. Бабки взяли, а еще и голову Седого хотят. Это уж совсем не по-цыгански. Что-то одно: либо бабки, либо голова! — Батя рассуждал сам с собой и все больше горячился. — Надо бы послать к ним людей, урезонить немного. Подраспустились совсем! Кого послать-то? Леху. Этого знают и побаиваются. Пусть договорится. Седого я им не отдам, волкам этим. Может, и мне еще пригодится? Года у меня немалые, надежный помощник нужен, с головой и проверенный…»

Леха пришел, как только кликнули, вскорости. Батя изложил ему суть дела.

— Батя, да я им головы поотрываю! — горячился Леха. — Только скажи, кого надо замочить?!

— Спокойно, братец, не кипятись, еще чай не заваривали. Здесь потоньше надо. Выяснишь, чего же они все-таки хотят? Но скажешь, чтобы особо не питюкали, я еще не совсем от дел отошел, могу кой-кому и мозги подправить, — наставлял Батя Леху. — Быстренько все узнай и назад…

Через пару дней Леха возник снова, и по его виду Батя понял, что встреча с цыганами прошла негладко.

— Говори, как съездил?

— Непростой разговор вышел. Послали они меня, а заодно и тебя, Батя, к такой-то маме. Сказать, что они там наговорили, язык не поворачивается. Передал я им все, как ты велел, а они в ответ: «Мы вам не щенки какие-то, валите к едреной фене, у вас свои дела, у нас — свои. И в наши дела вы шибко не лезьте. И передай Бате своему, что мы его на кое-чем вертели, а кое-куда заправляли. Сказать страшно, не могу я, Батя, тебе тех слов досконально передать. — Леха вел тему скороговоркой. — У нас, цыган, мол, свои теперь огороды, и мы их городить сами будем, а под чужую музыку плясать нам негоже!

Леха внезапно остановился. Батя не мигая смотрел на него, словно душу из нутра вынимал.

— Да что они, лярвы, крови захотели? — Батино лицо побелело, нос заострился. — Разорву всех в клочья, падлы! — Он крепко сжал кулаки и грохнул ими по столу.

Лехе захотелось уйти. Он знал, что Батя не любит показывать свою слабость, а это проявление гнева было слабостью.

— Ладно, Леха, иди гуляй. Ты свое сделал. Теперь моя очередь. Надо — позову.

Батя немного поутих. Почувствовал облегчение и Леха.

— Иди!

В комнате было темно. Батя, ссутулившись, продолжал сидеть за столом.

— Ну, блин, кругом одни нелюди. Ни во что, курвы, меня не ставят. Ну, суки, погодите. Так это вам не пройдет! — скрежетал зубами Батя. — Я вам еще рога-то поотшибаю.

Боль в сердце он осознал не сразу. Она подкатила к горлу. Сдавила грудь. «Вот оно», — мелькнуло у Бати в голове.

— Дочь, сюда, скорее, — крикнул он.

Дочь вбежала в комнату и сразу все поняла.

— «Скорую»?

— Да ну ее к черту, эту «скорую». Володьке позвони, пусть быстрее приедет. Валидол дай…

Боль все нарастала. К счастью, Володька оказался дома и быстро приехал. Померил давление, моментально набрал в шприц лекарство. Укола Батя даже не почувствовал. Лицо его было бледно-серым с каплями пота.

После укола полегчало, боль вроде бы отступила.

— Молодец, Володька! Какая там еще «скорая», ты — моя «скорая», — с облегчением сказал Батя. — Дочура, чайку сделай доктору.

Володя удовлетворенно хмыкнул.

— Да вы не беспокойтесь, Владимир Алексеевич, я же из дома.

За чаем даже немного поговорили.

— Батя, ну я пойду. Отдыхайте. Завтра заеду. ЭКГ сниму, — засобирался Володя, — счастливо.

Володя сделал несколько шагов к двери. Внезапно острая боль пронзила грудь Бати.

— Погоди, чего-то не то, — вскрикнул Батя.

— Что, опять? — Володя подбежал к нему. Тот, иссиня-бледный, откинулся на спинку стула.

— Боль, боль, вот тут, — тыча рукой в грудь, хрипел Батя, — помоги!

Дочь кинулась к телефону.

— Никого не зови, не надо, — уже совсем тихо хрипел Батя.

Володя открыл сумку.

— Дочь, выйди. Володя, подойди поближе, — с трудом шевеля синими губами, приказал Батя, — смерть близко, умираю, чувствую смерть.

Володя подбежал к нему с уже набранным шприцем. Немного повозившись с веной, сделал укол.

— Не так болит, отступила, проклятая… Мне надо тебе кое-что рассказать. Не выживу я, — чуть слышно произнес Батя.

Володя сел совсем близко.

— Слушаю, — напрягся Володя.

Батин хриплый шепот был еле слышен:

— …Много лет это кресту… Все под Богом ходим. Кто-то крест впереди себя несет, да с легкостью, я же всю жизнь с трудом его тащу. Многое мне на долю выпало. Бандитствовал в молодости. В войну поэтому путь один — в штрафбат, под пули. После войны я сразу понял: человек — червяк, бумага — камень. Тогда за плохо сделанные бумаги и сел. Погулял по кабакам, цыганских песен наслушался. Много людишек вокруг вертелось, подлых людишек. Некоторых пришлось замочить. Не сам, не сам, конечно. На моих руках крови нет.

Батин голос стал еле слышен. Володя не перебивал, слушал.

— Осталось мне совсем немного. Так вот, крест…

Внезапно Батя вздрогнул. Лицо его свела судорога. Глаза остановились. Хрип прекратился.

«Умер?!» — подумал Володя. Он позвал дочь Бати. Она запричитала, но доктор резко оборвал ее:

— Нет больше Бати, ушел… Надо обо всем позаботиться…

Похоронили Батю на Ваганьковском. Три дня красный гроб с телом Бати стоял в кладбищенской церкви. Прощаться с ним съехались со всей России: «авторитеты», коммерсанты. Многие бросили дела, из-за кордона прилетели. Делить после Батиной смерти было что…

Вокруг могилы стояли по чину. Говорили о Батиных заслугах, уважительно говорили. Некоторые были уже пьяны. По обычаю бросали в могилу комья земли. Сверху завалили цветами.

Поминки были устроены в ресторане «Пекин», в огромном зале. Собралось человек сто. Сказали слова, как положено, потом принялись пить. Вспомнили, что Батя любил цыганские песни. И цыгане пели. Молодые, подвыпив, стали искать ссоры со старшими:

— Не уважают старики нас, а мы основной доход приносим, пашем с утра до вечера, как папа Карло, а получаем бабки, как Буратино. Никакой самостоятельности нам не дают. На правеж не зовут, — все это буквально прокричал «авторитетный» у молодых Димон.

Некоторые из тех, что постарше, пытались его урезонить. Не получилось. Завязалась драка. Димон, бывший боксер, крошил направо и налево. Охрана «Пекина», сбежавшаяся на шум, не встревала. За кабак было уплачено много бабок. Потому и могли делать все, что хотели. Люди посолиднее уехали. Потасовка прекратилась так же внезапно, как и началась. Столы с едой были перевернуты, кругом валялись сломанные стулья. «Авторитет» Каленый взял слово:

— Ща, ребятки, порезвились и будя! А ты, Димон, на правеже чтоб был. Когда скажем — придешь!

Володя сидел рядом с Седым, молчал и наблюдал за происходящим. «Вот беда-то, — думал он, — как нажрутся, так вечно на приключения их тянет…»

— Как Батя умер? — спросил Седой. — Дочь мне сказала, что он очень расстроился.

— Было, — ответил Володя, — но мне он ничего про то не сказал.

— Да, цыгане, блин, эти его расстроили, — вступил в разговор Леха, — не уважили они его, и все из-за тебя, Седой. Хотел он тебя от них отмазать. Ты, Володя, Батю знаешь. Он за людей всегда заступался, если с кем не по справедливости поступали. Так вот, это тот случай! — заключил Леха.

Седой побледнел.

— Суки рваные, вот из-за чего умер Батя! Мстить буду, пока живой. Попляшут они у меня…

Поминки закончились мирно. Народ быстро разъехался. Володя на своей машине отвез Седого на «хазу»…

О смерти Бати, конечно же, узнали и цыгане. Это встревожило их. Они знали, что здесь есть доля и их вины, а значит, надо готовиться к неприятностям. Слишком резко обошлись с посланцем Бати, может быть, даже оскорбили его, понадеявшись на свою силу. В уголовном мире такого не прощают.

Цыгане сидели за столом и негромко разговаривали.

— Ну что, ромалэ, — сказал Колун, здоровенный ром, который мог одним ударом кулака лошадь свалить, — поторопились вы с ответом Бате. Ошиблись немного, надо было поспокойнее сказать. Так мол и так, поговорим, обсудим, а вы сразу Лехе от ворот поворот. Негоже так.

— Ладно тебе, Колун, — ответили ему, — может, и не мы причина тому, что Батя ушел, может, срок настал и за ним смерть пришла, не вечно же ему по земле ходить и указывать всем, кому и что делать надо. Часто бывают такие случаи, когда смерть за человеком неожиданно приходит. И кому за это мстить?

— Не скажите, ромалэ, — возразил Колун, — здесь все по-другому. Леха приходил к нам и слово Бати принес: оставить Седого в покое, не убивать его, а мы?.. Обговорить надо было. И Батя бы не расстроился, а то он решил, как я понимаю, кровь нам пустить, поучить немного, ну и переволновался. А насчет того, что смерть неожиданно приходит, так это я знаю. Помните, Митя рассказывал, как за его старухой-матерью смерть приходила? И со мной такое было. Призрак явился — фигура в черном балахоне. Приподнялся я на кровати и сел, ничего не понимая, а фигура руки костлявые протянула и так ткнула меня, что, если бы не толстое одеяло, пробила бы меня насквозь. Следы остались от того удара. Я руками ее отшвырнул, она отлетела и снова ко мне. Я кричу матери: «Свет зажигай!» И если бы мать свет не зажгла, не знаю, что со мной та фигура сделала бы…

— Эх, морэ, — сказали цыгане, — все это тебе привиделось. Почудилось это тебе, брат.

— Ладно, — кивнул Колун, — допустим. Но потом, в городе, я такую картину наблюдал…

— Погоди, Колун, — перебили его цыгане, — а к чему тот призрак приходил и зачем с тобой дрался?

— К матери он приходил, — ответил Колун, — а я помешал, вот он и обозлился. А как обозлился, что я поперек дороги встал, так и пошли смерти, одна за одной, одна за одной. Я Библию читал, а слова этой библии кто-то огнем выжигал. Не знаю кто. А тот призрак, ромалэ, был вполне реален. На том месте, где он стоял, дымка осталась и запах серы был. Демонизм какой-то, от Бэнга все это… Так вот, не договорил я, ромалэ, остановили вы меня. Лежу я в городе, в доме своем, и вижу: свет струится по стенам, вроде светлой реки, а по этой реке идут толпы какие-то, вроде солдат. Слышен топот ног и скрежет оружия. И крики тех, кого они убивают. Это солдаты смерти шли. А лунный свет окна заливает. Дело было в середине сентября, часа в три ночи.

— Чудилось тебе, — закричали цыгане.

— Ничего не чудилось, все наяву было… — ответил Колун. — От Седого надо отстать и Леху позвать, объясниться с ним, не то Седой мстить будет. Он беспощаден и крут, Седой. Вы его не знаете, а я много о нем слышал. Бабки с него взяли, и разговор окончен. Митя отдаст вам этого пацана на «съедение», тем и потешитесь, на помин души Бамбая. И дело закройте. Вернется Тари, надо будет ему об этом сказать.

— Пусть так и будет, — порешили цыгане…

Жизнь предлагает порой такие удивительные завязки и повороты, каких не найдешь ни в одном романе.

Человек, о котором вспоминала Алина, был не кто иной, как Володя. Да, именно ему показала она тогда дорогу к дому. С этого момента и начался их короткий и бурный роман. Вскоре «фольклорист» исчез, испугавшись слишком неожиданного и, как ему показалось, ни к чему не ведущего шквала. Он, как всегда, проявил себя поверхностным и безответственным. Внешняя поза, желание покрасоваться так вошли в его плоть и кровь, что он даже и не замечал своего актерства, в том числе и тогда, когда совершал так называемые «добрые поступки». Ложь была во всем, даже в его рассказах о профессии. Впрочем, здесь он быстро «раскололся».

Алина вспомнила, как однажды он ей рассказал о своей работе на «скорой».

— Как же ты можешь? — спросила она. — Ведь ты же врач!

— Подумаешь, — ответил он, — жить-то надо, сейчас все так поступают.

После этого разговора словно стена встала между ними, но привязанность к нему еще была сильна, и то, что он делает на работе, ее как будто и не касалось. Когда Володя исчез, она сделала попытку найти его через общих знакомых, но это оказалось безуспешным, потому что доктор и об этом позаботился наперед. Просто это был человек не живущий, а выживающий, человек, которых много в толпе. Что ж, страсть бывает слепа….

И вот сейчас жизнь предложила один из удивительнейших своих вариантов: Володя решил сходить к Алине. А зачем — он и сам не знал…

Вечерело. Косые тени скользили по тротуару, переплетаясь в причудливых изгибах. У плохо освещенного подъезда Володя заметил фигуру человека, и она показалась ему знакомой. Человек курил, словно раздумывая: войти ему в парадное или нет? Володя подошел ближе и, к своему удивлению, узнал в курящем Митю.

— Батюшки! — сказал Володя. — Вот уж воистину пути Господни неисповедимы! Что ты здесь делаешь, Митя?! Каким ветром тебя сюда занесло?

Володя и предположить не мог, что идут они по одному и тому же адресу, в одну и ту же квартиру. Митя не удивился появлению врача, потому что он подумал: мало ли к кому мог прийти доктор Володя — по вызову или по своим делам?

— Решил навестить кое-кого, — сказал Митя. — По старой дружбе.

— С делом, Митя, или просто так? — осторожно спросил Володя.

— Все-то тебе интересно, — ответил Митя, — все-то ты хочешь знать.

Володя рассмеялся.

— К женщине, наверное? — спросил он и тут же похолодел. Интуиция подсказала ему, что они идут в одну и ту же квартиру.

— Алина? — спросил он наугад.

— Что — Алина? — переспросил Митя. — Откуда ты ее знаешь?

Его кольнуло подозрение. Взглянув на Володю, Митя понял, что не обманулся. Володя и Алина были знакомы, даже близки — Митя легко отличал это чувство собственности от всех других. «И этот тоже попался в ее сети…» — с досадой подумал Митя. Но это чувство захватило его лишь на несколько мгновений, и снова разум начал диктовать свое: «Стоит ли туда идти? Может, именно там меня и ждет засада?»

— Случайная знакомая, — словно отмахнувшись от вопроса, сказал Володя. — Ты не подумай чего. Решил навестить. Вместе зайдем?

— Что ж, — сказал Митя, — можно.

И они вошли в подъезд. На площадке второго этажа было накурено. Стояли и разговаривали два человека, очень похожие на тех, кто обычно распивает в подъездах, но Митя почувствовал, что эти люди не зря здесь толкутся. Отступать было поздно. Поднялись еще на один этаж и остановились.

— Сначала я пойду, — сказал Володя, — а потом ты — вот сюрприз будет.

— Вместе, — коротко ответил Митя и опустил руку в карман. Он уже знал, что, кроме неприятностей, этот визит ничем для него не обернется, но путь назад был отрезан.

Володя нажал кнопку звонка. Дверь приоткрылась, и на пороге показался Валерка.

— Чего тебе, мужик? — спросил он у Володи, но, увидев Митю, оторопел.

Митя слегка наклонил голову, словно собираясь сделать движение вперед, и Валерка отстранился, пропуская его и Володю внутрь квартиры. Из комнаты уже выходила Алина. Она явно была удивлена, но сказала только одно короткое:

— Проходите!

— Что ж, — сказал Митя и улыбнулся, — придется накрывать стол.

Он кивнул Алине, и та послушно отправилась на кухню. Некоторое время мужчины молчали, потом Володя, еще не успевший понять, что происходит, сказал, обращаясь к Мите:

— Знаешь, я давно здесь не был. Не могу понять, кто тут кто. Может, объяснишь мне? А то и не знаю, как к кому обращаться? Боюсь кого-нибудь обидеть. Сложная ситуация.

— Брось ты эти интеллигентские штучки, — ответил Митя, — раз пришел в гости, жди, когда стол накроют.

— Это точно, — подтвердил Валерка, — стол накроют. — И он угрюмо поглядел на Митю.

— Не сердись на меня, — миролюбиво сказал Митя, — жизнь еще и не такие кренделя выбрасывает. Не держи зла. Ты еще молодой и женщин не совсем знаешь, если тебя бросили, то в этом ничего страшного нет. Хуже, когда тебя при себе держат и врут постоянно.

Валерка никак не мог уловить смысла Митиных речей, но на всякий случай насторожился. А Митя продолжал:

— Не держи на женщину зла, она не может быть постоянной. Натура у нее такая — изменчивая, любопытная натура.

— А я это про мужиков слышал, — вмешался Володя.

— Да, — сказал Митя, — говорят, что мужчины тяготеют к разнообразию, а на поверку все наоборот выходит.

— Ты мне голову не морочь, — повернувшись к Мите, сказал Валерка, — давай-ка лучше разберемся. До того как ты появился, у меня с Алиной все в порядке было. А ты пришел и наследил. Женщину легко с пути сбить…

— Ишь ты, — возмутился Митя, — рассуждает… С пути сбить. Я что, ее принуждал к чему-нибудь? — Митя махнул рукой. — Да что я в самом-то деле перед щенком оправдываюсь.

Он хотел еще что-то добавить, но не успел, только машинально выбросил руку вперед, и она предотвратила удар ножом, который чуть было не нанес ему Валерка. Это было так неожиданно, что Володя даже охнуть не успел.

— Ишь ты, шустрый, щенок, — крикнул Митя, — кусаешься, а ну-ка сиди, на месте, не то башку оторву. И вообще, я бы ушел, если бы со мной такое случилось, и больше бы сюда не являлся.

Володя переводил взгляд с одного на другого. Он понимал, что эти двое не могут решить свою, важную для них проблему, а он здесь просто гость, случайно забредший на огонек прохожий.

— Ну ладно, мужики, — сказал Володя, — мое время истекло, пойду я.

— Чего ты, сиди, — ответил Митя. — Может, и у тебя какие претензии есть?

— Нет у меня никаких претензий ни к кому, пойду я. — И он поднялся. — Решил поначалу выпить с вами, да что-то расхотелось.

Володя пошел к дверям и на пороге столкнулся с Алиной.

— Ты куда это? — спросила она.

— В другой раз загляну, когда народу поменьше будет.

— Спешишь, что ли?

— Вроде того.

— Ну тогда иди, да не пропадай надолго.

Володя вышел в переднюю и подошел к двери. Ему показалось, что он слышит какой-то шум, но это чувство тут же исчезло. Володя открыл дверь и сразу же натолкнулся на мужчину в серой куртке. Тот взял его за рукав и негромко произнес:

— Стой тихо и не рыпайся. Пройди вот сюда. — Он попридержал Володю за локоть и слегка подтолкнул к стоящему рядом парню.

— А ну-ка, гражданин, — тихо сказал Володе второй оперативник и осветил его лицо карманным фонариком, хотя на лестнице горел тусклый свет, — предъявите ваши документы.

— Врач я, врач, — сказал Володя, растерявшись от неожиданности.

— Сейчас мы узнаем, кто ты, — сказал человек в куртке и подтолкнул его к каменной нише возле лифта. Володя достал из кармана удостоверение и протянул его человеку в куртке. Тот взял его и внимательно прочитал.

— Действительно врач, — сказал человек в куртке.

Снизу поднимался еще один, тоже в куртке, одна рука его почему-то была за пазухой. Он подошел поближе и взглянул на Володю.

— Знаю я его, — сказал подошедший. — Это врач со «скорой», видел его несколько раз. Как-то к нам вызывали в отделение, он приезжал. Ладно, фамилию запомни, пусть валит отсюда. Давай, мужик, тихо и без излишних волнений катись вниз. Когда надо будет, за тобой пришлют.

Володя быстро сбежал вниз по лестнице. Двое людей в куртках подошли к входной двери.

— Эй, — крикнул третий, тот, что отпустил Володю, — эй…

Володя остановился.

— А что там, в доме?

— Бабу никак не поделят, — крикнул Володя и побежал дальше.

Человек в куртке подошел к дверному звонку…

— Зря ты пришел, Митя, — сказала Алина. — Кажется мне, что приглядывают за мной. И Валерку менты отпустили, неспроста все это — наверно, за ним идут следом.

— Не видел я никого, — буркнул Валерка, — когда шел сюда, никого не заметил.

— Дурак ты, парень, — покачал головой Митя, — хоть и амбалом вырос. Что они будут с тобой за ручку здороваться? И чего ты пришел сюда выяснять? Что, не видишь, Алина решила с тобой расстаться. Скажи ему, Алина.

Алина не успела ответить. Раздался звонок в дверь. И было в нем что-то угрожающее. Так не могли звонить люди, идущие с добром. Митя вскочил и бросился к двери. Валерка кинулся за ним.

— Черный ход там, возле кухни, — крикнула Алина им вслед.

— Знаю, — ответил на бегу Валерка.

Митя рывком отбросил цепочку, на которую была закрыта дверь черного хода, но что-то мешало. В суматохе он не заметил замка, но еще раз рванул, и тот выскочил из петли. Митя кинулся в темноту. Все это длилось считанные секунды. Валерка бежал за Митей, и лихорадочные мысли крутились в его голове. «Вот оно что, значит, за мной следили и выпустили не зря, и вся эта катавасия с милицейским добром — чепуха?! Они следили, они следили, гады проклятые, ну, ладно, разберемся!» Сейчас Валерка уже не думал о своих взаимоотношениях с Митей и об Алине, стоящей между ними. Только злоба на опера, разговаривавшего с ним так ласково, переполняла его душу.

Каменная лестница черного хода была узкой, и Митя бежал вниз, прижимаясь к стене. В заляпанные грязные окна, которые никогда не мылись, лился слабый свет со двора. И он даже не представлял себе того, что происходит во дворе. Откуда он мог знать, что уже долгое время, пока шел весь этот кавардак в комнате, на лавочке во дворе сидят двое цыган, охраняющих его жизнь? Откуда мог знать Митя, что в проеме дверей черного хода его дожидаются двое ментов, поставленных сюда в засаду?

Как только хлопнула дверь наверху и Митя выскочил из квартиры, двое стоявших в засаде выхватили пистолеты и бросились к лестнице. Раздались звуки выстрелов. Палили они наугад, была сплошная темнота, но все же шальная пуля, предназначавшаяся Мите, попала в Валерку. Он и крикнуть не успел, как все уже было кончено. Но и те, кто прикончил Валерку, тут же распростились с жизнью. Их застрелили цыгане, ворвавшиеся в дверь черного хода.

Пока Алина — на третий звонок — открыла дверь, пока оперативники, отбросив ее, ворвались в квартиру и кинулись к черному ходу, Митя уже выскочил на улицу и дворами промчался к Полянке. Там он остановил первую же попавшуюся машину и, усевшись рядом с шофером, коротко крикнул:

— Гони, плачу в баксах!

Цыгане, прикрывавшие Митин отход, тоже мгновенно скрылись с места происшествия. Когда командовавший операцией Ильин прибыл, он нашел там лишь три трупа и никого из тех, кто был ему нужен: ни Седого, ни Мити.

Все это явно грозило неприятностями. Конечно, на Петровке прекрасно знали, что Митя скрывается у цыган, но не трогали его, им надо было взять с поличным всю банду. В деле были замешаны наркотики и крутились большие деньги, а значит, необходимо было выяснить каналы и связи. Потому-то и не трогали Митю у цыган. И еще: оперативники хотели проверить влияние Бати на цыганскую группировку. Неожиданная смерть пахана заставила их призадуматься. Значит, с ним уже не считались. Седой был многим обязан Бате, и он будет мстить за него, и мстить жестоко. А Митю можно будет взять потом. О Валерке речь вообще не шла, это была пешка в большой игре, с ним не считались, на него не ставили, так — приманка, не больше.

И вот теперь Валерка убит. Седой неизвестно где! И Митя скрылся. Он, конечно же, предупредит цыган об опасности. Все придется начинать с нуля. Ильин пытался обдумать положение, но ничего путного в голову, не приходило. Только злость нарастала в нем, и он сорвал ее на первом же попавшемся сержанте.

— Блин, не могли проработать как следует…

— Кто мог знать? — оправдывался тот.

— Голова на что дана?! — прикрикнул Ильин. — Теперь будут заботы.

И он, не оглядываясь, пошел прочь.

Глава 13

Волки

И снова пришел к Мите сон, и было в этом сне такое, что заставило его содрогнуться. Откуда пришел этот сон, разве вспомнить ему? Но было ведь это когда-то, было, и не выкинуть того из памяти, не вычеркнуть из жизни.

Их было трое, поджарых и мускулистых, и возникли они, словно бы ниоткуда. Сначала на снегу, опережая фигуры, появились длинные тени, резко выделяющиеся на ослепительно белом поле, беззвучные, холодные. Потом, будто вдогонку, память зафиксировала движение руки, выхватившей из кармана нож, который не хотел открываться. Замерз. Митя рвал лезвие ногтями и чуть ли не плакал от бессилия. Смерть была уже рядом и словно примеривалась к нему.

Волчица, ведущая стаю, прыгнула. И… словно на стену, напоролась на лезвие наконец-то открывшегося ножа. Горлом села на нож. Прыжок смерти. Другие волки тут же набросились на нее и стали разрывать на части. Вдали послышались выстрелы. Волки разбежались. Митя взял мертвую волчицу и поволок ее в деревню. Холодная луна. Низкие кустарники. Безжизненное поле снега. И вступающее в мир утро…

Сон продолжался… И было в этом сне…

Крест возник перед Митей, огромный крест. И откуда он только появился? Но память даже во сне подсказала Мите, что все это не случайно. И была вокруг того креста пустыня. И такая тишина стояла вокруг, что можно было услышать еще не сказанное, потому что мысли, опережая звук, звучали здесь сами по себе. У подножья креста толпились волки. И откуда они только взялись? Волки поднимали головы к небу, но не было слышно воя, даже звука не было слышно в этом причудливом пространстве. Волки бродили вокруг креста, обходили его со всех сторон, и человек, который был распят, смотрел на них с состраданием, словно не он был на кресте, а они…

Беспокойное движение усталого тела, и сон, переменив направление, двинулся в другую сторону. Из глубины сознания выплыл старый дом, который, словно массивный корабль, повернулся и поплыл в воздухе. Окна его были ярко освещены, и каждое из них жило своей собственной жизнью. Люди ругались, смеялись, плакали и веселились. Они произносили какие-то слова, которых Митя не слышал, но отчетливо ощущал нервные токи их значений. Зачем в его сознание ворвался этот дом, Митя не понимал, но чувствовал, что он неспроста возник перед ним в эту минуту, потому что ничего случайного не бывает…

Напряжение достигло своей высшей точки, и дом словно бы растворился в воздухе, а осталось только одно окно, и Митя с удивлением увидел человека в этом окне (он даже отпрянул во сне) и узнал в нем самого себя. Это было как бы раздвоение сознания. Митя отчетливо видел себя и в то же время находился в стороне, наблюдая, как тот другой, его двойник, поднимает руку с ножом, замахиваясь на кого-то. Оглушительный крик разрезал тишину, и сон исчез, будто растворился в пустоте…

— Сознание разорвано, — послышалось Мите. Говорил он сам, но было такое впечатление, что эту фразу произнес какой-то другой человек.

— Не могу составить четкой картины прошлого, — снова услышал Митя, — не успеваю задуматься о чем-то важном, как тут же наплывает что-то другое, стирает предыдущее воспоминание. Они наплывают, словно волны, приобретая самые невероятные очертания. Сбиваясь в стаю, они становятся похожими на серых волков. Безумные злые тени, выходящие из глубин моей души на яркий свет сегодняшнего дня с его стремительным бегом. Воспоминания исполняют свой танец, и снова в глазах темнота, и беспечность поселяется в душе, а она — родная сестра безразличия…

И пришел к нему во сне старик, и сказал, что жизнь не даст ему покоя, потому что он не хочет покоя.

И спросил у него Митя:

— Почему?

И ответил старик, что так, мол, ему, Мите, на роду написано.

И сказал Митя старику, что все это — ложь, и он давно, уже созрел для покоя, а покоя все нет и нет, и душа его тревожится об этом.

— Значит, ты прожил не все, что мог, и только тело твое устало, а душа еще способна вместить много страдания. И нет рядом с тобой человека, который бы понимал это.

И ответил Митя старику, что нет в его душе жажды жизни, которая была в ней когда-то, а старик только усмехнулся:

— Жизнь недовольна тобой. Ты не всегда идешь туда, куда она зовет тебя.

— Так это не моя вина, — возразил Митя.

— Чья же?

— Откуда мне знать?

— Не спорь с тем, кто над нами.

— Для этого у меня нет сил, — ответил Митя.

— Когда будет так, как сказал ты, — вымолвил старик, — ты умрешь!..

— Мы скорбим о будущем, а оно и знать нас не желает. Оно безразлично ко всему. Я просто живу. Почему я живу?

— Многие бы хотели узнать об этом. Ты спишь, а те, о которых ты забыл в эти минуты, проживают жизнь без тебя, без твоего участия в ней. И даже не думают о тебе.

— Мне безразлично это…

— Себя нельзя обмануть, — усмехнулся старик, — с собой можно играть, но обмануть себя невозможно.

— Ты прав, — согласился Митя, — я тоже чувствую это.

И сразу же зазвучала в душе его музыка, и он услышал, как чей-то голос запел:

Никто не верит никому,

Добра не ожидая,

И жизнь торопится во тьму,

Играя и страдая.

И ты пойми меня, пойми,

Что я, не ждущий соучастья,

Брожу, как тень, между людьми.

С душой, разорванной на части.

Достойно ли тонуть во лжи

Нам, зарожденным в море света,

В краю любви, в угаре лета?

Ответь мне, не молчи, скажи.

Молчишь? Я знаю твой ответ,

Но все отторгну, не приму.

Мы вместе, но нас будто нет.

Никто не верит никому.

Музыка смолкла, и перед Митей снова возник старик, и Митя услышал:

— Мы говорим на разных языках!

Седой пребывал в плохом настроении. Рана почти не беспокоила его, и отсиживаться на «хазе» ему до смерти надоело. Возле Седого были Леха и Костолом, давно знакомые друг с другом. Седой молчал, молчали и его подельники, ожидая, когда заговорит старший. Погода за окном была премерзкая: вторые сутки подряд лил проливной дождь, и не было никакого просвета. На душе у Седого было так же, как и за окном, — сплошная пелена из дождя. И — пустота, необъяснимая пустота, от которой, глядя на лицо Седого, становилось страшно и Лехе и Костолому. В такие минуты удержу Седому не было, и даже Костолом, не боящийся ничего на свете, изредка поглядывая на Седого, вздрагивал. Наконец Седой заговорил:

— Угрохали цыгане Батю.

— При чем здесь цыгане? — засомневался Костолом. — Сам он помер.

— Дурак ты, это они его расстроили. А ведь Батя мне много добра в жизни сделал. Жалко мне его. Надо посчитаться с цыганами.

— Кого хоронить-то? — спросил Костолом таким голосом, что даже Леха рассмеялся.

Улыбнулся и Седой.

— Сразу хоронить! — покачал головой Седой. — Всех не перехоронишь. Тут мозги нужны. И если считаться с цыганами, то так, чтобы они заикали и закашляли. Знаю я, что они на наркоте большие бабки имеют. — Седой кивнул Лехе в знак того, что и тот в курсе событий. — Скоро «товар» должны получить на Казанском вокзале. Из Ташкента придет через неделю. «Товару» там на сто тысяч баксов. Надо эту наркоту взять. Пусть цыганки побегают, повертятся.

— Точно знаешь? — заинтересовался Леха.

— Такими делами не шучу, — ответил Седой.

— Пришьем всех, и дело с концом, — вмешался Костолом.

— Дурак, — отозвался Седой, — на кой они нам нужны, нам «товар» нужен. Не трупы, а «товар».

— Ладно тебе, что я не понимаю? — угрюмо сказал Костолом. — Кто из цыган пойдет за «товаром»?

— Сказали мне, что пойдет Пернатый, а с ним еще кто-нибудь.

— Пернатого я знаю. Видел. Помню, — кивнул Костолом.

— Митю не встречал, Леха? — полюбопытствовал Седой.

— На квартире у этой бабы, как ее, Алины, что ли, — начал Леха, — большая заваруха была. Ментов поугробили. Но Митя ушел. И пацана там пришили. В темноте. В общем, забеспокоились менты. Слишком много у них забот. Но это и для нас не очень-то хорошо. Настороже будут. Сеть раскинут. А при таком раскладе можно и вляпаться…

— На рожон не лезьте. У нас свои заботы, у них — свои, — оборвал его Седой. — Возьмете «товар» и на «дно». А там посмотрим, что цыгане делать станут? И мы с наваром, и у цыган голова заболит.

— Большой шум будет, — вмешался Костолом.

— Тебе-то что? — усмехнулся Седой. — Каждый за свое платит. А если они напролом пойдут, мы их пушками встретим.

Леха переминался с ноги на ногу, не решаясь сказать что-то очень для него важное. Седой взглянул на него и приказал:

— Ну, что еще? Что тебя тревожит? Говори.

— Понимаешь, Седой, — начал Леха, — с цыганами мы, конечно, посчитаемся, но вот Митя. Болтается он между теми и теми… И как в этом разобраться? А если он встрянет? Как тогда поступить?

— Не влезет он в это дело, не с руки ему. Я так понимаю, — на мгновение замолчав, продолжил Седой, — пацана этого Митя отдал — за жизнь мою беспокоился. И порешил цыганам вместо меня этого сопляка отдать. Конечно, сам он его не трогал, случайная пуля все дело решила. И теперь меня больше трогать не станут. И я бы с ними не вязался, если бы не смерть Бати. А это я им не прощу. В общем, делайте, как я велел. Возьмите «товар» и ждите.

На вокзале «паслись» долго. Караулили. И когда уже совсем потеряли надежду, Костолом, вышедший на улицу покурить, увидел, как из подкатившей машины вылезает Пернатый. Костолом от неожиданности охнул и даже зажал себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Пернатый не спеша, вразвалочку двинулся в сторону перрона, за ним пошли еще двое. Один остался в машине. Костолом кинулся к Лехе, скучающему в зале ожидания.

— Явились наконец! — рявкнул он, да так громко, что даже сидящие рядом с Лехой люди испуганно переглянулись.

— Ты чего орешь? — цыкнули на него, но Костолом взглянул так, что у всех дыхание перехватило.

Леха и Костолом побежали к перрону. У одного из вагонов прибывшего поезда они заметили людей, выгружавших большие сумки. Подхватив сумки, цыгане направились в камеру хранения. Леха и Костолом следили за ними. Но когда дело было уже на мази, Пернатый, обернувшись, вдруг заметил Костолома, и, хотя пути их никогда не пересекались, цыган откровенно заволновался. Обернувшись к своему спутнику, молодому парню с плутоватыми глазами, Пернатый сказал:

— Нечисто здесь, оставлять «товар» не будем. Опасно.

— Что делать, Леха? — прошептал Костолом. — Засек он меня, уйдет «товар». Что я Седому скажу?

— Тут и справимся, — ответил Леха.

Костолом в несколько прыжков настиг Пернатого (и откуда только такая прыть взялась?) и с размаху всадил ему нож в горло. Тот и крикнуть не успел. Леха посадил на нож второго, молодого цыгана. Все было кончено в мгновение ока. Костолом и Леха подхватили сумки с «товаром» и направились к выходу. Взяли такси и укатили. Цыган, оставшийся в машине, терпеливо ждал своих приятелей. Их все не было. Он кинулся к перрону, но никого там не застал. Побежал в камеру хранения и — увидел трупы. Цыган побежал к своей машине и помчался на квартиру, где жили рома. Первым он увидел Митю, которому в нескольких словах рассказал о том, что произошло на вокзале.

«Теперь будет кровавая бойня, — подумал Митя. — Седой — а это его рук дело — сам заварил эту кашу. Теперь уж цыгане от него не отстанут, и я не смогу ему ничем помочь…»

Тотчас собрались на сходку. Дело нужно было решать немедленно. Не дав разгореться страстям, Митя заговорил сам:

— Вы, может быть, и не станете меня слушать, но я хочу сказать. Тут дело такое, что вы без меня не обойдетесь. Либо большая кровь и потеря «товара», либо я сам решу это. Не ожидал я, что Седой влезет. За смерть Бати он мстит. И понять его можно.

— Не трогали мы Батю! — закричали цыгане. — Сам умер.

— Это как сказать, — продолжил Митя. — Грубо вы с ним обошлись. И Седому это не понравилось.

— Да кто такой этот твой Седой, чтобы с ним так долго возиться? Уберем его — и все.

— И пикнуть не успеет.

— Ромалэ, собирайтесь!

— Найдем его!

— Потише, ромалэ, потише, — успокаивал собравшихся Митя, — криками дело не поправить. Я найду Седого и все сделаю сам. И «товар» верну. Поверьте мне, я никогда вас не подводил.

— Ладно, иди, — сказали Мите, — последний раз тебе верим. Не сделаешь, своей головой ответишь.

И Митя ушел…

Седой и Леха сидели за столом и пили водку. Пили неторопливо, капля за каплей. Возле стола стояли сумки с «товаром». Условный звонок в дверь поднял их с места.

— Глянь-ка, — приказал Седой Лехе, — что там за гости?

Леха выглянул.

— Митя там, — обернувшись к Седому, сказал он, — открывать?

— Открой, — кивнул Седой.

Митя вошел. Поздоровался и, не дожидаясь приглашения, присел к столу.

— Ну что, Седой, доигрался? — спросил Митя, и его необычно резкий голос, будто вывел Седого из забытья. Он поднял опущенную голову и в упор взглянул на Митю, но ничего не сказал.

— Мститель, Робин Гуд, — продолжал Митя, — хотя ты, наверное, и не знаешь такого? Крови большой захотелось? Что ж, теперь ты ее получишь, а заодно и свою голову наконец-то отдашь. Ни за что. «Ромашки» позаботятся об этом, и никакая сила тебя не спасет. Зачем тебе травка понадобилась? Ты что, покуривать начал?

— Спаситель явился, — улыбнулся Седой, — и сразу стал проповеди читать. О душе моей заботится. А кто тебя звал сюда? Разве я тебя приглашал?

— Ладно, Седой, шутки закончились, начинаются будни. Хочешь говорить серьезно, говори, а не хочешь — я скажу.

— Что же ты хочешь мне сказать, Митя? — спросил Седой. — Или ты «в законе»? Что-то я такого не слыхал. Ты слышал о таком человеке, Леха?

Леха молчал. Он знал, что ничего хорошего этот разговор не сулит.

— Отдай траву цыганам и беги из города, я попридержу «ромашек». Дам тебе время, чтобы уйти. — Митя нервно сжал пальцы в кулак и пристукнул им по столу.

Седой приподнялся.

— Конечно, любить никого нельзя, ни мужчин, ни женщин, — сказал Седой, — я это давно шкурой почувствовал. И те и другие предают. А мы с тобой, Митя, вроде бы корешами старинными были… Но, вишь, как оборачивается! Значит, интересы столкнулись. Поворот! И твой навар пропадает?

— Дурак ты, Седой, — ответил Митя, — моих интересов здесь нет. И в деле с травой я не участник, но о твоей жизни думаю.

— Что же ты о ней думаешь?

— Думаю, что сейчас за нее никто и копейки ломаной не даст. И крест, который ты носишь, тебе не поможет, не защитит тебя от погибели.

— И ты меня не спасешь, Митя? — ехидно улыбнулся Седой. — Не позаботишься обо мне?

— Хватит выламываться, Седой.

Того, что произошло в следующее мгновение, не ожидали ни Митя, ни Леха. Они даже вздрогнули от неожиданности. Седой вдруг выхватил из кармана пистолет и несколько раз выстрелил. Пули просвистели рядом с Митей.

— Испугался, родимый? — спросил Седой. — Испугался! А ты не бойся, убивать я тебя не буду. Хотел взглянуть, какие у тебя нервы. Не очень-то они крепкие! И значит, ты не должен в это дело соваться. Моя головная боль — мой ответ. Может, и не надо было мне на белый свет вылезать, может быть… Но раз уж так случилось, ответ придется держать мне одному. А ты-то здесь при чем? Я думал, ты в гости пришел, а ты ругаешься. Нехорошо. Старые друзья так себя не ведут. Жить-то совсем немного осталось, зачем же время на ругань тратить? Вроде бы и водки мы с тобой мало пили, да и чаю тоже.

— Потом попьем, — глухо ответил Митя. — Когда все пройдет, когда ты живым останешься. Если это получится.

— Значит, обо мне радеешь? — сказал Седой. — Старый друг, жизнь его в опасности, пришел упредить…

— Ты вроде дураком никогда не был, Седой, а на старости лет с тобой это приключилось. Не знаешь ты цыган. Не стоит их злить. Они ни себя, ни тебя не пожалеют. Еще два трупа устроил. Пернатого зачем угрохал? И второго тоже. Мог траву и без шума взять, если уж она тебе так понадобилась.

Седой вскочил.

— Батю угрохали — это ничего, а ты о цыганах заботишься! Батя мне не раз помогал, когда я подыхал с голоду. А твои цыгане что? В общем, снова скрестились наши дорожки. И как выход найти, не подскажешь? Может, мне тебя прикончить, и дело с концами? А с цыганами я сам разберусь.

— Что ж, наверное, ты прав. Пристрели меня. И больше никаких разговоров не будет. И совесть свою успокоишь. А то я вроде бы посредине двух огней пристроился. И там — жарко, и здесь — горячо. А так — выход есть.

— Вали отсюда, корешок, — неожиданно резко крикнул Седой, — видеть тебя больше не могу, благодетель. — И отвернулся.

— Ну что ж, — Митя неторопливо поднялся. — Пойду я, пожалуй. Не получается у нас разговора. Думал, порешим все без лишнего шума, обсудим, а ты за пистолет хватаешься. Так у кого нервы слабые?

Митя двинулся к дверям.

— Погоди-ка, — окликнул его Седой. — А что, твои цыганки всерьез забегали? Значит, правильно я понял, что их пронять сможет? Теперь можно и душу ихнюю пощупать, раз она травы требует…

— Оставь это, Седой, шутить они не будут. Дело не в траве, которую ты у них взял. Жизни ты у них отнимаешь, а этого простить никак нельзя.

— Значит, ихние жизни такие дорогие, а наши копейки не стоят? Что же за такие особенные у них жизни?

— Этого тебе не понять. Ты — волк одинокий, а они в стае ходят. И каждый в этой стае ценится.

— Так ты ведь тоже одинокий волк, Митя, или не знаешь?

— Знаю. Но обо мне другой разговор. И сейчас не о том думать надо.

— Ладно, Митя, иди, я подумаю над твоими словами.

Хлопнула дверь. Седой налил себе водки и выпил.

— Что думаешь, Леха, обо все этом?

— Пришить его надо, Седой, — угрюмо ответил Леха. — Хоть и друг он тебе и нет на нем вины никакой, но сейчас цыгане могут его заставить нас продать.

— Угадал ты, Леха. Редко угадывал, а сейчас угадал. Много хлопот с Митей. Но все же он пришел предупредить меня, а это уже кое-что. Хазу менять надо. Сейчас и уйдем. Забирай сумки. Уезжаем…

Вечером в ресторане, где собирались блатные, Леха напился почти до бесчувствия. Он пьяно обнимал Фиксатого и заплетающимся языком рассказывал:

— Умыли мы цыган с гитарами ихними. Здорово нагрели. Переполох у них.

— Чего плетешь? — Фиксатый вроде бы успокаивал Леху и в то же время внимательно слушал подвыпившего приятеля. — Приснилось тебе все. Помалкивал бы, а то Седой голову тебе оторвет.

— Ладно, молчу. — Леха пьяно улыбался, но продолжал говорить: — Мне-то что, Седой приказал. Я ему говорил, не надо, мол, дразнить цыган, а он ни в какую. Уперся, и все. Ну, мы с Костоломом и положили кое-кого. Теперь свалка началась.

— А что взяли-то, Леха? — допытывался Фиксатый.

— Да наркоту.

— Иди ты. И много?

— Ого! — Леха пытался приподняться и не мог. — Две сумки.

— Где же они? — Фиксатый настороженно вглядывался в Лехино лицо, пытаясь понять, врет он или правду говорит. Но Леха уже очухался.

— Тебе-то что?

Леха приподнялся и, спотыкаясь, побрел к дверям. Оглушительно гремела музыка, и хриплый голос старательно выводил:

…на берег Дона, на листья клена,

на твой заплаканный платок…

Леха махнул рукой.

— Черт с ними, убьют так убьют. Все равно жизни нет…

В ту же ночь цыгане узнали, кто взял наркоту и кто пришил Пернатого. Больше Леха и шага не мог ступить без постороннего глаза. А о том, кто из своих продал место и время встречи «товара», был разговор особый. Утром собрался крис.

— Вот что, ромалэ, — сказал брат Пернатого, — с травой вы сами разбирайтесь, а жизни Лехи и Костолома — мои. И вы не сомневайтесь, я сделаю то, что надо.

— Кто ж тебе не верит? — сказали ему. — Сделаешь что полагается. Но сначала надо узнать, где трава. И потом, гниль среди нас завелась — это проблема.

— Какая же в этом проблема? — ответил брат Пернатого. — Леха на бегах играет. И кое-кто из цыган там ошивается. Здесь концы надо искать. Возьму и это на себя.

— Ладно, давай, — сказали ему. — Верим тебе. Не торопись только.

— Тут вот еще что, — вступил в разговор старый цыган Филин, — к Седому ниточка должна привести. Не иначе как у него «товар». Не доверит он его никому. Последите за Лехой, раньше времени не убивайте. И дело это от Мити в стороне держите.

— Почему, Филин? — спросили цыгане.

— Нипочем не отдаст он Седого, чую. Это его последняя сцепка с жизнью. Хоть и мучает его Седой, и ищет Митя выхода из всего этого, но головы Седого нам не отдаст.

— На крис его поставим, — зашумели цыгане.

— Не ром он, что с него взять?

— Среди нас, значит, по нашим законам и отвечать должен, — сказал Филин.

Воцарилось молчание. Вошел Митя.

— Не нашел я общего языка с Седым, ромалэ, — сказал Митя. — Судите меня!

Филин подошел и положил правую руку на плечо Мити.

— Ты подчинишься решению криса? — спросил он.

— Да, — ответил Митя, — я приму все, что вы решите. Иной доли нет для меня.

— Шукар[30], — сказал Филин. — Сегодня в полдень приедет барон, и мы соберемся.

Неожиданно вмешался Тари.

— Нет, ромалэ, нет, — закричал он, — вы не можете его судить по нашим законам. Этого никогда не было.

— Молчи, — ответил Филин, — ты сделаешь то, что тебе велят.

И крис собрался…

Это был необычный крис. В полном молчании сидели и стояли цыгане, понимавшие, что сегодня решится очень многое, от чего, может быть, зависят и их жизни. Ждали, что скажет барон. И это тоже было необычным: здесь, среди рома, волею обстоятельств выброшенных в город и ставших на путь противостояния закону, казалось бы, не должны были распространяться таборные законы. Но в силу привычки — многие находившиеся здесь цыгане были выходцами из табора именно этого барона, может, из-за того, что не успели они еще пообвыкнуть в городе — крис все еще продолжал оставаться для здешних рома высшим судом. Конечно, еще лет десять тому назад, если бы они надумали уйти из табора, с ними бы просто расправились, но сейчас многое изменилось и уход от своих уже на карался так сурово. Хотя и относились к ним в таборе как к отщепенцам. Тем не менее барон приехал сюда, чтобы навести порядок. Он надеялся на то, что не криминальный, а таборный закон будет главенствовать над городскими цыганами. Да и вопросы, которые предстояло решить, касались жизни и смерти. Погибли цыгане. Во главе клана стоял чужак (ему барон доверял), и надо было все поставить на свои места. Отстранить чужака или даже убрать, если он не хочет идти до конца с ними, и поставить на его место другого. Криминальные дела барона не касались, за это они ответят сами. Но у этих городских осталась родня в таборе, и перед ней придется отвечать, как и положено по цыганским законам.

— Вот что, Митя, — барон обратился к нему без привычного «морэ», и это настораживало, — ты бы решился на что-то. Нельзя же болтаться между двух костров… — Он не успел закончить, как Митя прервал его, что тоже поразило всех:

— А ты бы предал друга, дадо?

— Сейчас не об этом речь, Митя, — ответил барон, — цыгане умерли, и надо заплатить за их жизни. Человек, которого ты защищаешь, виновен в их смерти.

— Он не хотел этого, дадо, — снова сказал Митя.

Цыгане зашумели.

Барон сделал предостерегающее движение рукой, и все смолкли.

— Если ты хочешь, чтобы мы верили тебе, — сказал барон, — пойди и убей Седого. И тогда все встанет на свои места.

— Ты просишь у меня невозможного, — тихо ответил Митя.

— Тогда мы отлучим тебя, и ты останешься один.

— Человек и так одинок, — сказал Митя, — даже если он в стаде.

— Цыган не выживает в одиночку, — ответил барон.

Напряжение росло с каждой минутой.

— Пусть уходит от нас, — крикнул кто-то из цыган. — Как пришел, так пусть и уйдет. А свои дела мы и сами решим.

— Нет, твердо сказал барон, — это не выход. Или — или! Или он убьет Седого, или…

Тоска охватила Митю, он почувствовал, что, если сейчас не выскажет все, что было у него на душе, сердце его не выдержит и разорвется от невыносимой боли.

— Лучше вам убить меня, ромалэ, — сказал Митя, — лучше так, чем заставлять делать то, что я не могу сделать. Седой отлучил меня, и вы отлучите. Куда я пойду?

— Закон жесток, и ему надо подчиняться, — ответил барон. — Иначе мы не выживем. Что ты решил?

На мгновение в глазах Мити мелькнула надежда, что барон передумает и не станет ставить его в такие жесткие условия, но, взглянув на него, понял, что одиночество снова станет его единственным союзником в жизни. Как часто натыкался он на эту стену, проходил сквозь нее, но снова оказывался перед очередной стеной.

— Я уйду, ромалэ, если вы так решили. — И Митя пошел к дверям.

— А Седой, — крикнул ему вслед кто-то из цыган, — что ты думаешь делать с Седым?

— Это ваши проблемы, — коротко ответил Митя.

Митя бесцельно брел по улицам, даже не думая об опасности. Неожиданно он оказался в переулке, где располагалось районное отделение милиции. Рядом со входом висел стенд, на котором были наклеены фотографии людей, находящихся в розыске. Вдруг Митя увидел знакомое лицо. «Боже, — подумал Митя, — ведь это же я!» Действительно, на стенде висела его фотография. Подпись гласила: «Разыскивается за совершение особо опасных преступлений…» Митя повернулся и пошел прочь. Спешить ему было некуда, и он брел наугад. Улицы были пустынны. У входа в кинотеатр стояли корзины с цветами. «Сколько же их сейчас в Москве?», — подумал Митя. Нищета, попрошайки, калеки, беженцы, голодные дети и — цветы. Возле корзин, кутаясь в платок, сидела женщина, лет тридцати, и жадно затягивалась сигаретой. Митя подошел поближе.

— Вам цветы нужны? — осведомилась женщина.

Митя на секунду задумался. «А почему бы и нет?» — подумалось ему.

— Дайте букет гвоздик, — попросил Митя.

— Какого цвета?

— Красные. Поярче.

— Выбирайте.

Митя выбрал ярко-красные гвоздики и, поблагодарив, двинулся дальше. На ступенях кинотеатра сидела худенькая девчушка, лет четырнадцати.

— Ты чего здесь сидишь? — спросил Митя. — Делать нечего?

— Ага, — кивнула она. — Просто сижу, и все. Идти некуда и делать нечего.

— Дом-то у тебя есть? — снова спросил Митя.

— Ага, но я туда не хочу. Там — караул!

— Чего там?

— Папаша бушует. Мать бьет, и мне достается. Как он угомонится, я пойду, а то мне ночевать негде.

— Ты не могла бы мне сделать одолжение? — спросил Митя.

— Чего тебе? — буркнула девчонка. — Я не шлюха.

Митя рассмеялся.

— Не то. Заработать хочешь? Деньги-то, небось, нужны.

— Нужны, — согласилась она.

— Я тебе адрес напишу, отнесешь цветы и отдашь — вот и вся работа.

Девчонка оживилась.

— Это я сделаю. Не бойся. Не обману. Я понимаю. Ты влюбленный, что ли?

Митя снова рассмеялся.

— Вроде того. А вообще-то, если честно, хочется человеку сделать приятное. Мне, как и тебе, идти некуда. Холодно мне в городе.

— Что-то мне твое лицо вроде знакомо, — сказала она. — Где-то я тебя видела.

— У ментов на стенде, — неожиданно для самого себя сказал Митя. — Можешь стукнуть, если желаешь.

— Не…е, — протянула она, — я с ментами не якшаюсь. Папаша мой, конечно, сволочь, но как они его пару раз били, чуть ли не до смерти. Еле откачали.

— Так он же мать и тебя избивает…

— Это другое, это наше дело, их не касается, а когда он трезвый, то добрый и все время кается. Оттого она его и терпит. Люди как скоты живут, — заключила она.

— Это верно, — согласился Митя. — Так отнесешь цветы?

— Отнесу.

Митя присел рядом с ней на ступеньки и написал адрес Алины. Потом протянул девчонке цветы и бумажку с адресом.

— А деньги? — напомнила она.

— Извини, — усмехнулся Митя, — чуть не забыл.

Он достал из кармана две смятые бумажки по десять тысяч и протянул девушке.

— Ишь ты, щедрый, — сказала она, — отнесу я твои цветы.

«Все, — подумал Митя, — все мои дела окончились. Пора уезжать из города, здесь большая кровь будет. На жизнь свою мне наплевать, а остальное меня больше не интересует».

— Ты меня подождешь где-нибудь? — поинтересовалась девчонка.

— Нет, я тебе верю, — ответил Митя и, подняв воротник куртки, двинулся дальше. Путь его был бессмысленным и спокойным. Никто его не ждал, и спешить ему было некуда…

Резкий звонок поднял Алину из кресла, где она читала книгу, и заставил броситься к дверям. Она никого не ждала, но этот звонок, словно вернул ее к жизни, и вдруг подумалось ей, что пришел Валерка. Он был мертв, девушка это знала, но все же какая-то надежда теплилась в ней, и совсем не потому, что Алина его любила, просто ей хотелось, чтобы Валерка был жив. Она открыла дверь и увидела девчонку с огромным букетом гвоздик.

— Вот, просили вам передать цветы и записку.

— Кто просил?

— Какой-то мужчина, я его первый раз в жизни увидела.

Алина хотела еще что-то спросить, но не успела. Быстро передав ей цветы и записку, девчонка побежала вниз по лестнице. Захлопнув дверь, Алина пошла в комнату, поставила цветы в вазу и развернула записку. Там было написано: «Приходи к Дому художника на Крымской площади. Я встречу тебя. Митя». И еще было указано время.

Она стала собираться. Побросала в сумочку нужные и ненужные мелочи, накинула куртку и выбежала. Времени до встречи оставалось совсем немного. Она бежала по улице, не обращая внимания на то, что делается вокруг, и, конечно же, не могла видеть, что за ней следом идет какой-то человек. Ильин решил на всякий случай приглядеть за ней. Может, повезет и девушка выведет его на Митю или на Седого. И опер не ошибся. Выскочив из подземного перехода, Алина свернула в ближайший переулок, ведущий к набережной. До Дома художника оставалось совсем немного. Но там никого не оказалось. Не было Мити и рядом. Алина растерянно озиралась по сторонам. И вдруг неожиданная мысль поразила ее: «А ведь я совершила глупость. Я не должна была сразу идти сюда, надо было попетлять немного. За мной наверняка приглядывают…» Но было уже поздно… Неожиданно ко входу подкатила машина. В ней был Митя. Он чуть приоткрыл дверцу — Алина нырнула внутрь салона. Машина резко рванулась с места и помчалась к мосту.

— Митя! — Алина вскрикнула, но он, прижав палец к губам, глазами указал на человека, сидящего за рулем.

— Потом поговорим, — сказал он.

— Куда едем? — спросил шофер.

— Довези нас до Комсомольской, до трех вокзалов…

— Понял, — коротко ответил тот, и больше они ни о чем не говорили…

Они сидели в загородном ресторане и молчали, только пили вино и не отрываясь смотрели друг на друга.

— Я думала, тебя в городе нет, — сказала Алина.

— Улажу одно дело и сразу же уеду, — уточнил Митя. — Ты-то как?

— Ничего, — ответила она. — Слишком много событий, не привыкла. Вот и Валерка умер. Жаль.

— Сам виноват, не надо было встревать в мужские дела.

— Что об этом говорить? — махнула рукой Алина. — Поздно уже, нет его и не будет.

— Тебе его жалко?

— Человек все-таки.

— Он не успел стать человеком, — не согласился Митя. — Нянька ему нужна была, а ты его бросила.

— Ради тебя, Митя, — ответила она. — Что же ты меня упрекаешь?

— Я тебя не упрекаю, просто говорю. За человеческую жизнь отвечать надо, а вы все очень легко на это смотрите. Сегодня — так, а завтра — иначе. А как другому от этого, вас не касается.

— Ты позвал меня сюда, чтобы сказать это?

— Ладно, не сердись. За тобой приглядывают, хотят на меня или на Седого выйти, так что будь осторожнее.

— Мне-то что? Я ни в каких делах не замешана.

— Вот, — усмехнулся Митя, — опять отстраняешься. Говорю: будь осторожнее.

Зазвучала музыка. Тихий мужской голос вывел слова песни:

Холод. Ночь. Столица. До утра не спится.

Время вереницей тянется, как птицы.

Время листопада. Ничего не надо:

Ни тоски, ни взгляда. Прошлое молчит.

Знал я муки ада и торжество парада,

А сейчас душа моя не плачет, не кричит.

И песню подхватили женские голоса, словно на крыльях подняли и понесли печальную мелодию:

Ложь только ложью в душу прорастает,

И что взойдет, коль семена пусты?

Любимая моя, как тень в окне растает,

В тот час, когда огнем взойдут цветы.

— Красивая песня, — сказал Митя, — тебе нравится?

— Слишком красивая, — ответила она, — в ней мало правды, а жизнь проще…

Она хотела добавить что-то, но Митя перебил ее:

— Зря ты так: проще не проще, есть два человека — и это все! А если их нет, то тоска смертная и горе воет.

— Ты в своем горе утонул, Митя, а есть и другие женщины на свете, те, которые не продают.

— Это кто, ты, что ли, другая? — спросил Митя.

— Для чего ты меня позвал? — возмутилась она. — Препираться или поговорить? А то взял бы да и исчез, так же, как и появился.

— Исчезну скоро. Совсем немного осталось. Душа уже не живет, а скитается где-то, а я за ней не услежу никак. Чует мое сердце, что для Седого я помехой стал, и он на старости лет меня в жертву принесет. И с цыганами я расстался. И пристанища у меня нет. Куда идти, а?

— Не знаю, — ответила она, — я тебе не советчик. Пойдем отсюда.

Ночь они провели в загородной гостинице, а наутро, когда Алина открыла глаза, Мити уже не было. Она быстро оделась и пошла на станцию. И всю дорогу, пока электричка мчалась к Москве, Алина проплакала. Она знала, что никогда больше не увидит этого человека.

Вечером в баре было шумно. Алина пошла туда, потому что оставаться одной дома ей было просто невыносимо. Заказав себе бокал шампанского, она взяла его и направилась к столику, ища свободное место. Все было занято. За одним из столов балагурили подвыпившие мужики, перед ними стояло несколько пустых бутылок водки. Из магнитофона с оглушительным ревом доносилась музыка, и голос с хрипотцой пел: «Холода, пора такая, что ни ночь, мороз да ветер…»

— Смотри-ка, девка какая! — приподнялся один из мужиков, хватая ее за рукав.

Она отстранилась.

— Чего б тебе не посидеть с нами, а? — предложил мужик. — Выпьем вместе.

— Да пошел ты! — резко сказала Алина. — Не до тебя.

Мужик захохотал.

— Резвая, курва!

— Так это же… — сказал его сосед. — Ты что, блин, не знаешь, она с кожаным пацаном, Валеркой, здесь бывала. С тем, которого угрохали.

— Да ну?!

— Она, она самая. Может, она его и подставила? А ну-ка, милая, поговори с нами.

Мужик схватил ее и силой посадил рядом с собой.

— Что там произошло? А то все слухи да домыслы. Никто толком ничего не знает.

— Менты его в темноте угрохали. Случайно попали, — сказала Алина. — Я-то здесь при чем?

— Прямо-таки и ни при чем? А ведь при этом деле еще один был. Как его?

— Митя был, — сказала Алин… — Что с того?

— Как это, курва, что с того? Ведь этот Митя с цыганами водится. Из-за них и здесь заваруха вышла.

— Откуда мне знать все это? — ответила Алина.

— А может, ты, милая, и ментам его сдала?

— Что вы, с ума посходили, что ли? Каким ментам? Кого сдала? Пойду я.

— Нет, милая, идти тебе некуда. Здесь надо говорить, а не уходить. Рассказывай. Это про какого же Митю ты балакала? Про друга Седого?

— Про него.

— И где он сейчас?

— Откуда мне знать? С той поры, как заваруха была в моей квартире, не видела я его больше.

— Врет она, кореша, — сказал вертлявый мужик, — по глазам вижу, что врет. Дайте мне ее на пару минут, и она все расскажет.

— Бери, нам-то что, — ответили ему.

Вертлявый крепко взял Алину за руку, поднял ее с места и повел к выходу из бара. Музыка зазвучала громче. Внезапно погас свет. А когда он снова зажегся, то вертлявого уже не было, а на полу лежала Алина с ножом в груди…

Леха петлял, словно заяц, запутывая следы. Он давно уже почувствовал цыганскую слежку и понял, что на «хазу» ему идти нельзя: можно подставить Седого. И Леха вертелся по городу, на ходу обдумывая, что предпринять. Встретив по дороге знакомого блатного, он шепнул ему, чтобы тот позвонил Седому и предупредил его. Опасность нарастала с каждой минутой. Цыгане давно бы угрохали Леху, но тот был пешкой в большой игре, и не он был им нужен, да и что добьешься, убрав исполнителя? Нужен был «товар» и Седой. И потому они терпеливо шли за Лехой.

А Леха лихорадочно размышлял: «Попался я наконец! Все, больше не жить. Не отпустят меня «ромашки». И того, что случилось на вокзале, не простят. Как же это случилось? Недосмотрел, болван!» — ругал Леха себя вполголоса.

Но смерти еще рано было приходить за Лехой. И, как загнанное животное, Леха искал решение.

«К Седому я их, конечно, не поведу. Это ясно. Но к Костолому можно и сходить. Ведь там мы с ним в случае чего отобьемся».

Леха глянул через плечо. Цыган было трое, и они не прятались — шли за ним почти в открытую. Может, хотели показать Лехе, что деваться ему некуда. Цыгане понимали: втроем «хазу» Седого не взять, придется вызывать людей на подмогу, ведь пахан вооружен до зубов. Один из цыган, посоветовавшись с товарищами, поспешил к ближайшему телефону-автомату. «За подмогой!» — решил Леха. И прибавил шаг. Потом нырнул в переулок и достал пистолет. «Может, пугнуть их? — подумал он. — А в суматохе — в проходной и деру?!» Он ждал, когда из-за угла покажутся его преследователи. А тех не было. И не сообразил Леха, что цыгане хорошо знали дорогу, по которой вел их Леха, и нырнули в проходной двор. Когда прямо перед Лехой возник цыган, он опешил. Как ни странно, цыган не проявлял никаких признаков агрессивности. Он достал сигарету, спокойно закурил и сказал Лехе, словно старому другу:

— Жить хочешь, а? — И, не дожидаясь Лехиного ответа, добавил: — Все жить хотят, даже те, которые говорят иначе. Ты ведь вроде бы Пернатого не убивал, это Костолома работа, так что на твоих руках крови нет. Вот и укажи нам хазу, где Седой скрывается. Мы тебя отпустим.

— А, Седой? — машинально спросил Леха. — Что вы с Седым сделаете?

— Это уж не твоя забота, милый…

Леха моментально сообразил, что получил короткую передышку… Подумав, он пришел к выводу, что все-таки надо вести цыган к Костолому, тот в ярости безумен и жизнь свою за просто так не отдаст. Можно и вывернуться. Только одно сомнение было у Лехи: а не воспримет ли Костолом их появление, как его, Лехино, предательство. Ведь тогда первым, кого он пришьет, окажется именно Леха. Но другого выхода все равно не было.

— Что ж, кореш, — сказал он как можно более развязно, — пожалуй, ты и прав. Отведу вас к Седому. Больше мне ничего не остается.

Цыган молча кивнул.

— Шутить надумаешь, пришьем сразу. Мы тебя на мушке держим.

Это были не пустые слова. Быстро появились и двое его приятелей. Они держали руки в карманах, и сразу было видно, что не детские игрушки у них там, а оружие.

— Пошли, — сказал Леха, и они двинулись.

Со стороны можно было подумать, что эта компания направляется на прогулку. Они вполне дружелюбно разговаривали, и Леха даже решил, что цыгане в общем-то неплохие кореша, и жаль, что он этого раньше не знал. Но так или иначе, а они уже приближались к логову Костолома.

Тревожное предчувствие мучило Костолома. И не то чтобы он боялся за свою жизнь, а просто, как зверь, нутром ощущал опасность, и, если интуиция подсказывала: что-то не так, он доверялся ей целиком и полностью. От Седого не было никаких вестей, Леха исчез, и это уже само по себе было дурным предзнаменованием. И хотя ни Леха, ни Седой ему особо не требовались, но знать, что происходит, Костолому было просто необходимо.

Он походил по комнате, бесцельно слоняясь из угла в угол, выкурил полпачки «Беломора», потом осторожно приблизился к окну. И моментально отшатнулся. То, что он увидел, поразило его. К дому приближались Леха и несколько цыган. «Не может быть, — мелькнуло у него в голове, — обознался!» Он еще раз выглянул. «Нет, так и есть. Это Леха. И с ним — цыгане. Батюшки, вот это номер! Леха, старинный кореш, продал меня цыганам. Как это?!»

Хотя Костолом и не отличался сильными мыслительными способностями, но все же сейчас он подумал, что Леху, может быть, заставили. Это была верная догадка. И Костолом приготовился к встрече гостей. Первым делом он достал пистолеты и проверил их. Все было в полном порядке. Потом подошел к выходу на черный ход. И там вроде бы пока никто не болтался. После этих недолгих приготовлений Костолом стал дожидаться «гостей», зная, что отступления быть не может и за тех цыган, которых он угробил, ему пощады не будет.

Раздался звонок в дверь.

— Кто? — спросил Костолом.

— Это я, — отозвался Леха. — Открой.

— Ты один? — снова спросил Костолом.

— Да открывай, что ты базаришь? — сказал Леха таким тоном, что Костолом понял: его догадки верны и Леха находится под дулом.

И тут цыгане совершили ошибку.

— Седой там? — спросил один из них. — Пусть он выйдет.

— Какой еще Седой? — грубо спросил Костолом. — Кто ты такой?

— По твою душу пришли, — ответили Костолому, и сразу же раздались выстрелы.

Потом затрещала дверь, и Костолом наугад выстрелил. Леха даже не успел вскрикнуть, как нож ударил ему в сердце, и он свалился, словно подкошенный. С Костоломом разбирались долго, пока у него не кончились патроны. Но и тогда он, орудуя ножом, сопротивлялся до последнего. Потом и его прикончили. Но до Седого и спрятанного у него «товара» так и не добрались, хотя именно это было их единственной целью.

После разговора с блатным, который передал Седому сообщение Лехи, Седой стал собираться.

«Митя прав. В городе больше оставаться нельзя. Но эти проклятые сумки с «товаром», куда их девать? Не привлекать же к себе внимание на улицах, когда и так уж наверняка ищут. И менты, и цыгане. А может, оставить их на месте, а потом прислать кого-нибудь? Нет, слишком рискованно. Большие деньги, да и в квартире может появиться кто угодно. Все пропадет… Придется с собой забирать!»

И тогда Седой решился. Не хотел он этого делать, но выхода у него было. Он вышел на улицу и не таясь пошел прямо к себе домой. «Прогулка» оказалась на редкость спокойной. Он открыл дверь и увидел Катю, дочку Арнольдыча. Та обомлела от неожиданности.

— Ты? — только и смогла вымолвить она.

— Припрячь эти сумки, — сказал Седой, ставя сумки возле стола, — и никому и никогда не говори о них.

— Что там? — спросила Катя.

— То тебя не касается, — ответил Седой. — Мне придется ненадолго уехать, но за этими сумками я приду. Так и знай. Не интересовались мной?

— Постоянно приходят. — Она не договорила, но Седой и не нуждался в объяснениях.

— Скажешь им, что с тех пор, как ушел тогда, меня не видела.

— А как весточку подашь? — спросила Катя.

— И это тебя не должно волновать. Платок, который ты мне когда-то подарила, тебе передадут, тогда и узнаешь, что это от меня. Прощай. Может, и был я виноват в чем-то перед тобой, не суди, жизнь такая беспощадная.

Она заплакала.

— Этого не надо, — сказал Седой, — покоя мне все равно бы не было. Ошибся я, конечно. Не надо было на белый свет вылезать, да и с этим малым не нужно было затевать ничего, ну да что теперь говорить? Поздно уже.

Катя кинулась к нему и прижалась головой к его плечу. Седой обнял ее и тут же отстранился.

— Пора мне. Да и опасно здесь. Могут дома взять, а этого я никогда не любил. На деле или еще где — это другое дело, а дома — плохая примета.

И Седой вышел. Дело было сделано. Теперь больше ничто его не обременяло. Он был свободен.

«Что ж, — подумал Седой, — если заботиться о своей шкуре, то надо из города бежать, но ведь остались еще кое-какие несведенные счеты. А все надо доводить до конца. Эх, Митя, Митя, как бы мы с тобой вместе покрутились! Не понял ты меня, а ведь, может, на всем белом свете ты — единственный человек, к которому я был по-настоящему привязан. Где ты сейчас? Как тебя отыскать?»

Судьба беспощадна к людям и играет свои партии, не заботясь ни о добре, ни о зле. Она просто вершит свое дело.

Седого взяли на соседней улице, он даже шелохнуться не успел. Да и понял, что доставать оружие бессмысленно. А возле набережной, совсем неподалеку от того места, где взяли Седого, сидел на сквере Митя и смотрел на разыгравшуюся осень. Пожелтевшие листья медленно опадали на землю, и было это зрелище печально и торжественно, словно финал человеческой жизни.

И не знал Митя, что забрали Седого. Не знал он и того, что его осудят на десять лет и что Седой умрет в тюрьме от инфаркта. Не знал, что его разыскивает Ружа. Многого не знал Митя. И не дано ему было узнать этого. Ведь не людям судить, для чего все это было нужно. Слишком уж малы они, эти люди, чтобы разбираться в деяниях высших сил, они и в самих себе не могут разобраться…

Обо всем этом он узнал позже…

Глава 14

Ружа

Скоро погаснет и мой огонек.

Разве судьбу выбирают?

Был я слепым и, конечно, не мог

Знать, что все умирает…»

Разные есть люди на земле! Вроде бы истина, известная многим. Но об этом часто забывают. Одни, так и кажется, лишены чувств, и ничем их не прошибешь, хоть режь, хоть жги кого у них на глазах. Другие увидят, как выпал птенец из гнезда, и тут же бегут подсаживать его обратно, а потом еще и переживать будут. Есть люди, для которых судьба другого человека — ничто, малейшее же движение или поворот судьбы собственной в их глазах — как движение реки вспять. Целый мир рушится, если у них что-то происходит. Это люди в себе и для себя. А некоторые все носят внутри, но до поры — и вот они буквально взрываются. И тогда Боже упаси попасться им на глаза.

Ружа была именно таким человеком. И хотя в большинстве своем цыганки сразу все выплескивают наружу, Ружа была закрыта до поры до времени, пока не встретила отца Рубинты, того, с кем разлучили ее цыгане. Всю свою любовь, все свое сердце отдала она ему. Может быть, поэтому и родилась Рубинта — девочка с крестом, обладающая даром провидения. Ружа была из тех людей, которые безраздельно принадлежат тому, кого любят, но, если их предают, становятся страшными в своей мести. И когда Ружа узнала, что отец Рубинты женился на крестьянке и забыл о ней и дочери, она сначала решила жестоко отомстить ему. Но постепенно боль ее улеглась, а в городе и совсем исчезла. И осталась одна только горечь.

Ничто больше не волновало ее. Мир сразу потускнел. Ружа жила как бы по инерции. Сначала она очень переживала свое отторжение от цыган, то отлучение, которому они ее подвергли, но потом и эта боль утихла. Какая-то невидимая тяжесть стала гнуть ее к земле. Люди проходили перед взглядом Ружи бесцветными тенями, и глаза ее оживали лишь тогда, когда она была наедине с маленькой Рубинтой. Дочка удерживала ее среди живых, не давая окончательно уйти от мира. Правда, было нечто еще, дававшее ей силы жить. В памяти Ружи иногда возникало лицо Мити — скорбное лицо человека, собственной судьбой расплачивавшегося за горечь, которую ему причинили другие люди. Страдания Мити были понятны и близки ей, и потому он привлекал Ружу. От цыган она узнала, почему Митя пришел в табор, и все, что происходило с ним дальше. Узнала и историю, связанную с Седым. И то, что Митя не предал, не подставил своего друга, только укрепило ее веру в этого человека. И, сама того не желая, она полюбила Митю и стала разыскивать его. Это было сложным и бесполезным занятием: найти человека — песчинку — в большом городе, тем более что Ружа плохо ориентировалась в Москве. И тогда она решила прибегнуть к помощи Рубинты.

— Скажи мне, доченька, — спросила она у девочки, — где может быть человек, которого я ищу? Ты ведь знаешь, о ком я тебя спрашиваю?

— Знаю, мама, — ответила Рубинта. — Его зовут Митя. Этот человек интересует тебя?

— Да, он! Ты скажешь мне, где я смогу отыскать Митю? Может быть, цыгане убили его, или он погиб от другой руки?

— Нет, мама, он жив!

— И ты знаешь, где он? — спросила Ружа. — Скажи мне.

Она посмотрела на Рубинту и увидела, как глаза девочки расширились, словно от напряжения (так всегда было, когда она предсказывала что-то), потом Рубинта как бы заглянула в пространство, выбирая из него только то, что ей одной было необходимо, и, помолчав немного, сказала:

— Большая река, одетая в камень, течет среди каменных домов. И большой дом стоит у реки, а вокруг него площадь, усаженная деревьями. И там есть скамейки, а на одной из них сидит тот человек, которого ты ищешь.

— Как же я найду этот дом и эту площадь? — спросила Ружа.

— Там собираются люди, которые рисуют картины, — сказала Рубинта, и Ружа поняла, где это место.

Когда она появилась возле лавочки, на которой сидел Митя, тот даже привстал от неожиданности.

— Ты здесь? Как ты меня нашла?

— Это все Рубинта, — сказала Ружа. — Ты ведь веришь в то, что она может сделать все?

— Верю, — ответил Митя, и, помедлив, добавил: — Тебя прислали рома что-то передать для меня?

— Нет, Митя, — ответила Ружа. — Никто меня не присылал. Я сама искала тебя. Цыгане не знают, где ты. Хотя, я думаю, ты можешь вернуться к ним. Все потеряло свой смысл. И Седого больше нет. Умер Седой.

— Откуда ты знаешь? — спросил ошеломленный Митя.

— У цыган везде свои люди. В тюрьме Седой умер. А те, которые были с ним в деле, убиты нашими. Так что все кончено, и ты никому не причинил зла: ни своему другу, ни цыганам. Твоя душа чиста перед всеми.

— Нет у меня больше души, Ружа, — сказал Митя, — пусто внутри. Все перегорело, и осталась одна пустота. Большую цену заплатил я за свою веру. А за любовь к женщине заплатил еще большую цену. И не стало у меня сердца. Холод один внутри, и никак я не могу согреться.

— Куда же ты пойдешь, Митя?

Он не ответил, и Ружа поняла, что идти ему некуда. В глазах у него была такая пустота, что цыганка ужаснулась. Словно живой мертвец стоял перед ней. Но почему-то этот человек становился ей все ближе и ближе, может быть, потому, что она, пережив многое, была в состоянии понять его.

— Пойдем со мной, — сказала Ружа, и Митя подчинился ей.

Ружа поселила Митю на одной из московских окраин в старом деревянном доме, чудом уцелевшем после всех передряг и нововведений. Вокруг дыбились стандартные блочные громады, суетился народ, а здесь, словно в другом мире, было спокойно и тихо. И даже небольшой сад сохранился, не вырубили. С незапамятных времен обитала в доме старая цыганка, и никто уже не мог сказать, когда она здесь поселилась. Старуха не докучала вопросами, но по ее проницательным глазам было видно, что она все понимает и все чувствует. Она бесшумно скользила по дому, занимаясь своими делами, но всегда Митя чувствовал ее колючий взгляд, в котором не было зла, а только бесконечное всеведение. Многое она повидала, очень многое! И если бы рассказала о своей жизни, можно было бы огромную книгу написать, но старуха молчала, словно владела какой-то одной ей известной тайной, которую никому не собиралась открывать. Митя и не допытывался. Он все время жил прошлым, это была самая мучительная жизнь, какую только можно себе представить. И вот однажды старуха разговорилась.

Была поздняя осень. Яркое пестроцветье полыхало за окном. Сад переливался всеми цветами радуги. Митя и старая цыганка сидели за столом и наслаждались чаепитием. Движения старухи были неторопливыми, как будто она исполняла какой-то чрезвычайно важный для нее ритуал. Она прихлебывала чай из большой, расписанной цветами чашки и искоса поглядывала на Митю.

— Ты отогрелся, Митя? — неожиданно спросила она.

Не ожидая такого вопроса, Митя вздрогнул. А старуха продолжала:

— Я тебя сегодня во сне видела. Идешь ко мне навстречу и руки протягиваешь, словно о помощи просишь. И солнце, яркое солнце в небе, вокруг все залито лучами света. Это хороший знак, Митя. Душа твоя отогревается и к свету тянется, словно цветок. Значит, страдания позади и, кроме радости, ничего не будет.

— Какая уж там радость, пхури? — горько усмехнулся Митя.

— А ты не смейся, драго[31], не смейся. Я правду говорю. Какая мне корысть говорить другое? Люди от корысти лгут, а мне это ни к чему. Я свой век прожила, и мне ничего уже не надо. Только прошлое душу терзает, но я от него отстраняюсь. Воз моей жизни, что я всегда тащила, слишком тяжелый, и мне уже не под силу. Вот я и пытаюсь скинуть с него поклажу. Не всегда это получается. Люди от прошлого болеют и часто стараются убежать от него. Но Дэвла — великий бог цыганский — никому не дает ускользнуть от его руки. Что сделал в жизни, за то и отвечай. Ты ведь тоже знаешь об этом?

— Я никому не причинил зла, — глухо проговорил Митя, — только платил за зло.

— Поэтому и страдаешь, надо было прощать.

— Человек не всегда властен над собой, — покачал головой Митя, — иногда на него находит такое, о чем он потом жалеет. Я не хотел их убивать… Никого я не хотел убивать, меня вынудили это сделать…

— Слепая лошадь может много беды натворить, — усмехнулась старуха. — И обязательно в пропасть свалится, если рядом с ней никого не будет.

— Все мы — одинокие волки, пхури, — не согласился Митя. — Когда я понял это, то перестал жалеть о чем-то.

— Но ты же пошел за Ружей. Значит, боишься одиночества?

— Тепла захотелось, — коротко ответил Митя.

Вошла Ружа с Рубинтой на руках.

— Чай пьете? — Она бросила быстрый взгляд на обоих, сразу ощутив значимость их разговора. — Не помешаю?

— Присаживайся, — предложила старуха.

Ружа положила Рубинту на диван, затем присела к столу и налила себе чаю. Девочка лежала молча, но было видно, что она прислушивается к разговору.

— Помню, — начала старуха, — было это давно, молодой я еще была, и жили мы в таборе. Свои законы, своя жизнь. Да что говорить, Ружа знает, да и ты, Митя, может, что слышал об этом? И вышла у нас одна история, которая и меня затронула. Брат мой, ему в ту пору лет двадцать пять было, закоренный был ром, уважали его цыгане и даже побаивались. Горячий! Чуть что не по нем, сразу за нож хватался. Лошадей он как-то пригнал. Известное дело, украл, цыганская работа. Барон был недоволен этим, потому что не велел поблизости лошадей трогать, мужиков баламутить. Брату бы смолчать, а он вспылил. Эко дело! Против барона-то разве можно? Прав ты или неправ, но власть есть власть особенно в таборе. Собрали старики крис и повелели брату моему в пояс барону поклониться и прощения у него просить. Не хотели изгонять парня, любили его но против закона кто пойдет? А брат ни в какую. Распалился, кричит: «Что нам мужики, что мы с ними не совладаем, что ли?» Будто разумом тронулся. Его уговаривают, повинись, морэ, и дело закроется, а он нет! Тогда барон и говорит ему: «Спорить с тобой я не буду, потому что ты против закона пошел. И не мне ты должен поклониться, а всему табору, показав этим что гордыню смирил и будешь в ладу со всеми жить. Или уходи от нас!» Брат не повинился и ушел. А через неделю прознали мы, что поймали его мужики и казнили своим судом. Лютой смерти предали. Такое часто бывало, особенно за лошадей краденых. Остервенели цыгане и сожгли село, а потом бежали, да только недалеко ушли. Посекли их мужики. Только я и уцелела. И стала им мстить. В лесу скрывалась, подстерегая тех, кто убил брата и цыган, и из ружья кончала с ними. Охотились за мной, словно за диким зверем. И однажды не убереглась я. Попалась к ним в лапы. Привели меня в избу и заперли. И стали совещаться, что со мной делать. В той же избе орут, кричат, а мне все слышно. «Сжечь ее живой, гадюку, — кричит один. — Уничтожить». «Повесить!» — вторит ему другой. А все это безразлично. Одна я на всем белом свете осталась и жить не хотела. К смерти приготовилась. Кричали они, ругались, да так ни к чему и не пришли, решили до утра повременить: то ли ждали кого-то, то ли просто устали от ругани? А надо вам сказать, что я тогда красавицей была такой что на меня не только цыгане заглядывались, но и гаджё. Вот сижу я в той избе, в подвале, и думаю: «Дэвла всемогущий, пошли мне смерть мгновенную, избавь меня от мучений!» Очень я боялась, что мучить меня будут. А смерть — что? Краткий миг — и все: ни боли, ни страха, одна темнота.

Настала ночь. Шарю я вокруг, думаю: может, найду что-нибудь подходящее, нож какой-нибудь случайно подвернется, чтобы с собой покончить. И вдруг слышу наверху, надо мной, скрип какой-то. Вроде бы половицы скрипят. Ходит кто-то. А потом — свет фонарика и лицо незнакомое. Молодой парень открывает дверь и вниз заглядывает. И тихо так говорит, шепотом: «Вылезай живо, да не шуми, а то нам с тобой конец будет!» Кинулась я к дверям, он помог мне. Выбралась наружу, и убежали мы с ним оттуда. Спас он меня от лютой смерти, и стала я его женщиной. Первый раз в жизни видела, а за жизнь телом своим отблагодарила. Не бывает этого у цыганок, а я совершила такое. И полюбила я этого гаджё, да недолгой радость моя была. Убили его мужики, нашли и убили, а я опять смерти чудом избежала. А потом в город уехала. И вот уже много лет в городе живу, а того парня, который меня от смерти спас, до сих пор забыть не в силах. Много раз приходил он ко мне во сне и все жаловался: «Мало мы с тобой любили друг друга, и жил я мало, но никогда не был так счастлив как тогда, с тобой». А я его, мертвого, слушала и не перебивала, знала, что обязана ему многим: и жизнью своей обязана, и радостью, что с ним испытала.

Митя и Ружа слушали старуху не перебивая и смотрели на нее так, словно увидели впервые. И Рубинта слушала рассказ старухи. И вдруг тихо сказала:

— Крест на тебе, пхури, но крест счастливый. Много добра ты принесешь людям, потому что сама добро узнала.

— Кровь на моих руках, — покачала головой старуха. — Мстила я и убивала. Как от крови отмыться? Цепочка безумия тянется бесконечно. Тебе причинили зло, ты за это другим зло причиняешь, и так тянется эта нить. Куда бежать от себя? Вот ты, Митя, сказал, что все — волки, а ведь животные не убивают, когда они сыты. Только человек способен на такое. Это его крест, человека.

Старуха вздохнула, словно подвела черту под чем-то, и в этот момент заговорила Ружа.

— Не хотела я говорить, Митя, но цыгане побывали в баре, в том баре, где Седой когда-то резню начал. Искали рома блатных и узнали, что девушку, которую ты знал, кажется, ее Алиной звали, блатные прикончили.

Митя вскочил:

— Не может быть?!

— Это правда, Митя, — повторила Ружа.

— Иди, Митя, и покарай их, — сказала Рубинта, — и больше никого не убивай. Но этих покарай, потому что белолицая ни в чем не была виновна.

И Митя ушел, а старуха долго смотрела вдаль, словно там были видны Митины следы…

Осенний город казался вымершим, словно его покинули все жители. И только осень господствовала в нем, облекая в желто-красный наряд все вокруг. По стенам домов тихо скользили листья. Холодный ветер раскидывал их по сторонам, на время успокаивался и снова принимался за свою работу.

На пустынном сквере не было ни души, только моросящий дождь продолжал свою тоскливую заунывную песню. Наконец и он успокоился, и тогда ветер с удвоенной энергией взялся за дело, откидывая на мостовую одинокие, не успевшие схватиться за ветку листья. И среди всего этого цветного бала важно шествовала ворона. Она подпрыгивала на одной ноге и смешно ковыляла (Митя даже рассмеялся). Ворона была похожа на уставшего старого человека, а ее черный с отливом передник на груди напоминал парадный фрак. Казалось, ворона совершает праздничный выезд. А для нее это была обычная будничная работа. В поисках пищи птица пристально оглядывала все вокруг, пока ее внимание не привлек случайно брошенный кем-то кусок колбасы. Ворона быстро схватила его и, отлетев на небольшое расстояние, туда, где в куче были собраны опавшие листья, принялась неторопливо зарывать свою добычу. Она делала это тщательно и любовно. Закончив, ворона немного отбежала, оглядела листья, под которыми спрятала колбасу, и осталась недовольна. Снова выхватила свою добычу и перенесла ее в другое место, где, по ее разумению, было надежней. Там она проделала все заново. И — почувствовала себя удовлетворенной. Только теперь ворона взлетела на ближайшее дерево, гордо огляделась вокруг и громко каркнула, возвещая о своем триумфе.

На пустынной аллее показалась любопытная пара: немного впереди шел долговязый мужчина, держа на поводке смешного взлохмаченного пса, который неудержимо рвался вперед. Энергия не давала псу покоя, и его хозяин постоянно оказывался позади, он просто не в силах был остановить разгулявшуюся собаку. Драма разразилась неожиданно: почуяв колбасу, пес моментально рванулся к ней, быстро раскидал листья и на глазах у оцепеневшей от ярости и горя вороны сожрал ее сокровище. Она старалась! Она работала! Испустив протяжный воинственный клич, ворона прямо с дерева кинулась на обидчика.

Пес не успел даже гавкнуть, как птица накинулась не него и стала безжалостно избивать его крыльями. Это была месть! Немного опомнившись, собака стала защищаться от неведомо откуда свалившегося врага. И хозяин собаки, и Митя, с удивлением наблюдавшие эту сцену, улыбались. Потом мужчина, как бы разводя боксеров на ринге, произнес сакраментальную фразу: «Брек» и разогнал ворону и пса по сторонам. «Природа не страдает, — усмехнулся Митя, — она работает по своему графику, и это касается всех — и людей, и животных!» А ветер продолжал метаться и швырять цветные листья. И снова пошел мелкий моросящий дождь, и хозяин с собакой на поводке чинно прошествовали дальше. Митя постоял еще немного и, подняв воротник куртки, двинулся по своим делам…

В баре было на удивление тихо. Митя некоторое время постоял у входа, решив понаблюдать за входящими. Но никто не появлялся. Распахнув дверь, Митя быстро прошел в глубину бара, к стойке. Барменша подняла на него усталый взгляд.

— Что-нибудь хотите? — спросила она.

— Налей мне коньяку грамм двести, — коротко сказал Митя, — и бутерброд дай.

Митя уже успел оглядеться. За столиками никого не было. Звучала негромкая музыка, и женский голос пел: «Не уезжай ты, мой голубчик…»

«Надо же, — отметил про себя Митя, — именно в такой момент звучит цыганский романс…»

— Тут у вас происшествие было, — начал Митя вкрадчиво.

Женщина насторожилась.

— Какое-такое происшествие? Вы о чем?

— Девушку убили, я слышал…

Митя залпом выпил поданный ему стакан коньяка и стал методично жевать бутерброд. В соседнем помещении залаяла собака, и мужской голос произнес:

— Пришел кто?

— Интересуется тут один нашими делами, — ответила женщина.

Из соседней комнаты вышел высокий долговязый мужчина. Он оглядел Митю с головы до ног и словно бы нехотя спросил:

— Откуда ты, братан?

И было в этом «братан» что-то угрожающее. Когда Митя слышал подобные интонации, ярость поднималась в нем, словно его заранее приписывали к тому кругу, который он не принимал и к которому его так безжалостно присоединила судьба. Митя почувствовал обжигающий холод внутри — будто выпитый коньяк не подействовал.

— Я тебе не братан, — глухо сказал Митя, — и тыкать мне не надо. Пришел выпить и закусить, да заодно и поговорить кое о чем.

— Ты из ментов? — поинтересовался долговязый. — Новый? Остальных-то я знаю, заходят.

— Угадал, — усмехнулся Митя, — из самых что ни на есть ментов. — Он достал пистолет и положил его на стойку бара.

— Кто девчонку зарезал, знаешь? — тихо спросил Митя.

— Откуда мне знать? — ничуть не испугавшись, ответил долговязый. — Ты пушку-то убери, этих игрушек и у нас полно. Что зря стращать?

Поверх головы долговязого глухо хлопнул выстрел, и тот вздрогнул.

— Шутить изволишь? — крикнул долговязый.

— Какие уж там шутки?! Жить-то, небось, хочешь? Говори, — приказал Митя.

Дверь распахнулась, и вошли двое. Тот, что был впереди, как будто пританцовывал. Вошедшие, казалось, мгновенно оценили обстановку.

— Шум здесь какой-то? — спросил первый.

— Одно беспокойство, отдохнуть не дают, — поддакнул ему второй, и в тот же момент Митя, почувствовав опасность, резко наклонился в сторону. Направленный в его сторону нож пролетел мимо.

Еще мгновение, и эти двое были бы покойниками, но, к удивлению своему, в одном из них Митя узнал Сыча, старинного кореша Седого. Лет двадцать он не видел его. Тот сильно изменился, постарел, осунулся.

— Батюшки, Сыч! — вскричал Митя. — Чуть было не похоронил тебя. Вот это встреча!

— Митя! — подскочил Сыч. — Ты? Не узнал. С пальбы встреча началась. Хорошая примета.

Они похлопали друг друга по плечам и уселись за стол.

— Ты где пропадаешь? Слышал я о твоих делах, слышал, да вот самого все видеть не доводилось.

— Сейчас люди редко встречаются, жизнь такая, — усмехнулся Митя, — разбежались все.

— А тебя ведь менты шукают, — сказал Сыч, — а ты разгуливаешь. Не боишься? Когда-то ты другим был и в такие дела не лез.

— Давно это было, я уж и позабыл, — нехотя произнес Митя. — Скажи, Сыч, кто руки измарал в крови Алины.

— Ну, брат, ты меня удивляешь, не мои это дела. Слышал кое-что, но это домыслы. А за домыслы отвечать никто не хочет.

— С тебя ответа не требуют, — сказал Митя, — но все же уважил бы, ради памяти Седого.

— Знаю я, Митя, что твоя она была, да только не резон мне лезть в это. Хочу еще немного пожить. А ты с цыганами гуляешь?

Митя не ответил. К столику подошел долговязый.

— Ошибка вышла, — сказал он. — Темно. Кто в темноте не ошибется?! Подумали, она ментам хотела Седого сдать.

— Кто подумал? — спросил Митя.

— Он такой, — вмешался Сыч, — теперь не отстанет.

— Вот что, — сказал Митя, — у кого-то там ошибка вышла, и я не хочу, чтобы другие за это платили. Как бы и мне не ошибиться! Тогда опять круговая свалка пойдет, и конца этому не будет.

— Не видели мы ничего, Митя, — сказал Сыч. — Может, кто и сболтнет, сразу скажем.

— Ты кого-то ждешь, Сыч? — неожиданно спросил Митя, почувствовав что тот посматривает на часы.

Сыч беспокойно заерзал на стуле.

— Шел бы ты, Митя, от греха, а то, не ровен час, беда будет.

— Посижу, — ответил Митя, — в тепле побуду, согреюсь.

И тут в бар вошли цыгане. Было отчего рассмеяться, и Митя едва сдержался. Сыч и его спутник вскочили и начали торопливо прощаться.

— Будь здоров, Митя. Скоро свидимся.

— Погоди, — удержал его Митя. — Выпьем по маленькой.

— Некогда мне.

Цыгане приветствовали Митю кивками и уселись за одним из столиков. Они потребовали шампанского и водки и начали шумно разговаривать между собой. Долговязый повернулся и пошел в другую комнату. Он говорил по телефону.

— Хан вышел?..

Митя сразу понял, что это именно тот, кто ему нужен, и скоро он будет здесь. И еще понял Митя, что все находятся в руках судьбы: тот пацан, который вечно вертелся возле Седого, юркий и подловатый Хан, и посадил на нож Алину. Круг замкнулся. Когда-то Митя дрался с этим Ханом и крепко побил его, но это было в пору мальчишества. С того времени он его не видел.

— А что, — поинтересовался Митя, — Хан «в законе»?

Сыч вздрогнул.

— Я тебе ничего не говорил, Митя.

Цыгане за своим столом словно бы ничего не замечали, лишь изредка поглядывая в Митину сторону. Напряжение нарастало. В душе у Мити творилось что-то невообразимое. Цепочка последних событий его жизни, вся сотканная из непрерывного действия — кровавых разборок и преследований, словно фильм, прокручивалась перед ним. «Сейчас войдет Хан, — подумал Митя, — и я спрошу у него, что произошло. Он будет выкручиваться, как это было еще тогда, в далеком детстве. И я пришью его, потому что такие люди, как Хан, не должны ходить по земле, для них человеческая жизнь ничего не значит. И снова прольется кровь, и конца этому не будет, потому что я уже вступил в этот заколдованный круг. Может, не трогать его? Алину уже не вернуть. А жизнь Хана гроша ломаного не стоит. Но почему блатные так спокойны? Значит, и для них жизнь Хана не представляет никакого интереса?»

— Митя, — обратился к нему один из цыган, — ты узнал, кто пришил твою женщину?

И то, что он сказал «женщина», а не «баба», как принято у цыган, свидетельствовало о многом. «Ведь они пришли защитить меня», — подумалось Мите. Следовательно, он все же что-то значит для цыган, если они по-своему беспокоятся за его жизнь.

— Это моя проблема, ромалэ, — ответил Митя, — а вы должны пить шампанское — и только.

Цыгане рассмеялись.

— Молодец, Митя, закоренный ром, — крикнул кто-то из цыган.

Вразвалочку вошел Хан. Он оглядел присутствующих. Увидел цыган, немного попятился, но тут же овладел собой и прошел к стойке. Выпил предложенную ему водку и, повернувшись, оглядел зал.

— Хан, — тихо позвал его Митя, — ты узнаешь меня?

— Кто это зовет меня? — пропел Хан. — Кто-то знакомый?

— Это я, Митя. Не узнаешь?

— Какой такой Митя? Не знаю никакого Мити.

— Смотри-ка, какая память короткая?! Зачем ты убил Алину, Хан? Она что, тебе жить мешала?

— Был у меня знакомый малый, но я его много лет не видел, — сказал Хан, — того малого Митей звали. Но что-то я не помню, чтобы он к нашим делам касание имел.

— Ты мне не ответил, Хан. Зачем тебе понадобилась жизнь Алины?

Вместо ответа, Хан вытащил из кармана пистолет и положил его рядом с собой. Он небрежно оглядел присутствующих, словно говоря им: «Спокойно, не делайте лишних движений», и через плечо бросил женщине за стойкой:

— Налей-ка мне еще водки.

Но не успел выпить. Цыганский нож вонзился ему в горло, и Хан свалился как подкошенный. Блатные не тронулись с места.

— Я бы сам справился с этим делом, — сказал Митя. — Вы, ромалэ, зря потрудились. Пошли отсюда.

Они поднялись и в полном молчании пошли к выходу. Еще через мгновение послышался шум отъезжающей машины…

Жизнь текла на удивление спокойно. Митя даже начал подумывать, что все, происшедшее с ним, просто удивительный сон. И не было никаких страстей и убийств. Но судьба распорядилась по-другому. Однажды утром, проснувшись в доме старой гадалки, Митя вышел на кухню и застал старуху очень обеспокоенной. Было видно, что пхури ожидала его появления. Однако она почему-то не решалась начать разговор. Митя поприветствовал ее и только хотел спросить о самочувствии, как старуха сказала:

— Ты вчера видел Ружу?

— Нет, — ответил Митя рассеянно, потому что действительно не обратил внимания на то, что Ружа с Рубинтой уходили из дома. Он уже привык к этой цыганской вольнице и знал, что, если Ружи нет, значит, она пошла гадать, зарабатывать. Хотя Митя и делил с Ружей постель, он не испытывал к ней сильного чувства, такого, как к Алине, просто был благодарен ей за тепло и ласку. И потому свобода Ружи была вроде бы естественной. Никто ни у кого ни о чем не спрашивал.

— Нет, — повторил Митя, — у нее своя жизнь, и я не вмешиваюсь в нее.

— Она что, тебя совсем не тревожит? — спросила старуха. — Ты ведь делишь с ней постель. Мой дом для тебя только убежище?

Митя помолчал немного. Он не хотел обидеть старуху. В самом деле они, и старая гадалка, и Ружа, так много сделали для него.

— Видишь ли, пхури, — начал Митя и тут же оборвал себя на полуслове. Он посмотрел на старуху и поразился той перемене, которая в ней произошла. Губы ее дрожали, она была словно не в себе. — Что случилось, пхури? — быстро спросил Митя.

— Беда, морэ, большая беда.

— Да говори толком, — крикнул Митя. — Ружа жива?

— Ружа жива, а с Рубинтой беда. Мне позвонили цыганки и рассказали. Кто-то попросил Ружу справиться у Рубинты: можно ли идти на цыганское дело? И Ружа, не спросив Рубинту, сказала, чтобы не беспокоились и шли. А ведь цыгане надеялись на точное предсказание. И конечно, вышло самое плохое, что только может быть. Нескольких человек убили. И вот теперь цыгане взяли девочку и грозятся ее убить. Ружа с ума сойдет, если такое случится. И может натворить беды. Кто ее остановит? Я думаю, Ружа послушает только тебя. Постарайся ее найти. Знаешь, Митя, я сегодня сон видела: праздник какой-то, и много народу танцует и поет. И не цыгане это, а другие люди. И все в разноцветных, похожих на цыганские, одеждах. Вроде карнавала. И вдруг в самую середину зала, где все танцевали, молния ударила, и многие мертвыми попадали.

— Это твоя душа беду предвидела, — сказал Митя. — Так и со мной бывает, я предчувствую то, что может случиться.

— А беды с Ружей не ощутил, — покачала головой старуха.

— Видно, нельзя моей душе надолго отогреваться, теряет она чувство опасности. Знать, снова не будет мне покоя?

— Такая твоя судьба, Митя.

— Ладно, — сказал Митя, — пойду я, спасибо тебе за кров и добро.

— Чаю выпей, — предложила старуха.

— Не могу, — в сердцах ответил Митя, — ни есть, ни пить не могу. Сначала надо Ружу найти, а то она действительно беды натворит. Где она может быть, не знаешь?

— Не хотела я тебе говорить, Митя, но Ружа сдружилась с одной женщиной, не цыганкой, а у той большие связи в уголовном мире. Вот я и думаю: Ружа захочет тех людей против цыган повернуть. Это же какая кровь будет! И Ружу не простят никогда, и девочку наверняка прикончат. Надо постараться дело миром решить. Сходи сначала к цыганам, глянь, что там делается, а уж потом решай, как дальше быть.

— Ладно, — ответил Митя и вышел…

В цыганском доме творилось что-то невообразимое. Кричали все сразу. И можно было различить отдельные возгласы.

— Прикончить девчонку…

— Как посмели цыганку, которая ходила под магэрдо, допустить до нас?

— Кто первым разрешил ей быть с нами?

Имя барона никто произнести не решался.

— Найдите Ружу, поставьте ее перед крисом…

— Не должна женщина стоять перед цыганским судом…

С появлением Мити все смолкли. Теперь, когда не стало причин, разделяющих Митю с цыганами, они, казалось, стали относиться к нему по-прежнему. Их сдерживало лишь одно — отношения его с Ружей, на которой лежало магэрдо.

— Девочка-то здесь при чем? — спросил Митя. — Вы что, ошалели?

— Это ее дочь, — крикнул кто-то.

Митя как будто и не обратил внимания на последние слова. Он только так глянул на говорившего, что тот опустил глаза.

— Или вы забыли, что цыгане детей не убивают? Или захотели поднять руку на цыганского ребенка? Закон никогда не допустит этого. Ваш закон, цыганский.

К Мите приблизился Тари.

— Ты правильно говоришь, морэ, но Ружа убила наших людей. Она взяла на свою душу их жизнь. И не спросила у девочки, как поступить. Она виновна и должна быть наказана.

— Во многом ты прав, Тари, — ответил Митя, — но вы решили убить девочку, а это против закона. Найдите Ружу и поставьте ее перед собой. Пусть она ответит за то, что сделала.

На мгновение Мите стало страшно: он понял, как трудно переубедить этих людей, уверенных в том, что предсказание девочки принесло бы их братьям удачу в цыганском деле и помогло бы избежать трагедии. Он отчетливо осознал, что, если не найдет слов для того, чтобы успокоить цыган, случится беда. И еще понял Митя, что они готовы совершить преступление немедленно.

— Успокойся, Тари, — сказал Митя, — успокойся и угомони своих собратьев, или случится непоправимое.

— Что ты можешь предложить взамен? — жестко сказал Тари. — Или ты знаешь выход?

— Я приведу сюда Ружу, а вы не трогайте ребенка.

— Сколько тебе надо времени?

— Сутки.

— Хорошо, мы подождем. Если через сутки тебя не будет здесь вместе с Ружей, девочка умрет.

Митя не ответил ему, повернулся и вышел.

Он отправился по адресу, который дала ему старая гадалка.

Приехав в Отрадное и найдя нужный ему дом, Митя поднялся на шестой этаж, позвонил в дверь. Ему долго не открывали, и, когда он уже совсем потерял надежду, за дверью послышались осторожные шаги и вкрадчивый женский голос спросил:

— Кто?

— Мне нужна Ружа, — сказал Митя.

— Какая такая Ружа? Нет здесь никаких Руж. Кто ты такой?

Митя услышал, как к женщине кто-то приблизился, потом послышался шепот.

— Что надо тебе? — снова спросили его, и Митя понял: спросили только для того, чтобы услышать его голос.

— Мне нужно, чтобы вы позвали Ружу, я друг ее.

— Это ты, Митя? — послышалось из-за двери. — Как ты нашел меня?

— Старуха дала адрес.

Дверь распахнулась. Перед Митей стояла Ружа. Вид ее ужаснул Митю. Она выглядела совершенно обезумевшей, в руках у Ружи был пистолет. Глаза блуждали. Мите на мгновение показалось, что сейчас она выстрелит. Он совладал с собой и вошел. Отбросив пистолет в сторону, Ружа с плачем кинулась к нему на шею.

— Они убьют Рубинту! — закричала она. — Они убьют ее. Что я наделала? Митя, спаси Рубинту.

Митя обнял ее и начал успокаивать.

— Я был у них. Они не сделают Рубинте ничего плохого, но ты должна прийти к ним.

— Ты хочешь моей смерти, Митя? Ты никогда не любил меня.

— Мы придумаем что-нибудь, — сказал Митя, хотя пока и не представлял, что можно сделать, чтобы спасти их обоих. Но он чувствовал, что Бог не откажет ему в помощи.

Откуда это пришло, Митя не знал — он не был цыганом. Но что-то проснулось в глубине души его, и Митя почувствовал, что губы его произносят слова цыганской молитвы. Услышав их, Ружа в ужасе отстранилась.

«Великий Дэвла, — произнес Митя, — цыганский Бог всемогущий! Ты можешь сделать то, что недоступно простым смертным. Сделай так, чтобы жизнь этой цыганки и ее дочери Рубинты осталась неприкосновенной. Не оставь их, убереги от гнева диких людей, которые ослепли разумом и хотят навлечь беду на тех, кто ни в чем не повинен. Они отбросили Ружу от себя, и она скиталась между двумя кострами и забыла с кем имеет дело. Потому и решилась на предсказание. А это дано только ее дочери. Ружа не должна была этого делать. Она ошиблась, И потому должна ответить. Но нельзя причинять вред ребенку».

Ружа упала на колени. И в наступившей тишине Ружа и Митя услышали голос, этот голос был внутри каждого из них.

«Рубинта будет жива! Путь Ружа пойдет к цыганам. Пусть предстанет перед ними. И барон — а он уже в городе — решит ее судьбу. Рубинта будет жива».

— Ты слышала, Ружа? — испуганно спросил Митя.

— Да, — ответила она. — Я пойду с тобой, Митя.

И мимо изумленной гаджи, которая, ничего не понимая, стояла как вкопанная, они прошли к выходу…

Барон молчал и глядел прямо перед собой, словно видел такое, что было недоступно другим цыганам. Митю не допустили на крис, велели ему дожидаться в сквере возле дома. И он сидел и нервно курил. Потом, когда сигареты кончились, пошел к ближайшему ларьку и купил себе еще несколько пачек. Митя знал, что там, в доме, решается не только судьба Ружи, но и его собственная судьба. И тем не менее в глубине души он надеялся на волю Дэвлы и разум цыганского барона.

Темнота сгущалась. Низко нависшие тучи словно желали сплющить каменные дома. Серое небо постепенно темнело. Фонари грели тускло, и в их блеклом свете изредка мелькали тени прохожих, мгновенно растворявшиеся во мраке. Что творилось в цыганском доме, Митя не знал и заметно нервничал.

Барон молчал. Молчали и цыгане, расположившиеся вокруг него. Ружа стояла на коленях, опустив голову, — словно приговоренная к смерти, ожидающая появления палача.

— Встань, Ружа, — сказал барон, — расскажи нам, что произошло.

Мы хотим послушать тебя. Зачем ты сделала то, что не должна была делать? Почему ты не спросила у Рубинты о том, как поступить цыганам, а взяла на свою душу грех, за который будешь платить дорогую цену?

— Если ты позволил мне говорить, — начала Ружа, — то, значит, считаешь меня не отрезанным ломтем, а своей, цыганкой… С чужими вы бы поступили иначе. Не с меня это началось и не на мне окончится…

— Что ты хочешь сказать, Ружа? Мы не понимаем тебя, — перебил ее барон.

— Ты позволил мне говорить, так дослушай до конца. Рабы мы, цыганки, с рождения и до смерти. Так и смотрят на нас, как на рабов. И несем мы этот крест до последнего вздоха. Слово наше ничего не значит. Ведь цыганский закон гласит: женщина не имеет слова.

— Это так, — загудели цыгане, — но ты о деле говори…

— Так почему же вы захотели доверить свои судьбы рабыне?

— Какой рабыне? Что ты несешь? — вскричал барон.

— Рубинте! — крикнула в ответ Ружа.

— Вот оно что?! Как повернула!

— Рубинта — девочка, и вы подчинили свои жизни ее слову, повелев спросить у нее, как вам поступить.

— Она бы не ошиблась, в ней Дэвла! — сказал барон.

— … Это не так, дадо. Заметила я, что и Рубинта часто сомневается в своих решениях. Дар ей дан великий, но и она не всегда бывает права. Вот я и подумала в тот раз, когда вы просили ее совета: откуда может знать Рубинта про ваши цыганские дела, откуда она может знать, как вам поступить? А я-то хорошо знаю. Много раз видела и в таборе, и здесь. Решила я вместо нее совет вам дать. Промахнулась, ошиблась. Грех на мне, но дочь моя здесь ни при чем. Сон мне в ту ночь приснился, накануне того дня, когда за советом пришли. Сплю я и вижу, что длинная дорога в небо уходит, а по ней цыганские кони резво бегут. И никакого знака, что опасность, я не видела. Думала, удача вам будет, а оно вон как вышло. Обманул меня сон, не позволил верный совет дать.

— Что же ты дочь свою не спросила? — снова выкрикнул барон и в глубине души поразился тому, что начинает терять терпение. И цыгане поразились этому.

Ружа снова упала на колени и крикнула:

— Убейте меня, но Рубинту пощадите!

— Вот что, ромалэ, — сказал барон, овладев собой. — Было на Ружа магэрдо, и уже подумывал и о том, чтобы снять его, но вот произошло это событие… И, считаю, надо совсем прогнать ее. Нет ей места среди нас. Что толку в ее смерти? Братьев наших не вернуть, а убить Ружу и ее дочь — грех взять на свою душу. Она — цыганка!

— Под пули подвела, — закричали цыгане.

— Братьев погубила.

— Все это так, — согласился барон, — но не со зла это. Разумом она помутилась, и гордыня ее обуяла. Не хотела она зло причинить. Пусть покинет нас навсегда. Пусть глаза наши больше никогда не видят ее, а уши не слышат ее речей.

— Не согласны мы, дадо, — закричали цыгане. — Пусть умрет она, так же, как умерли наши братья по ее вине…

Неизвестно, чем бы закончился этот крис, если бы возле дома не произошли события, которые повлияли на все дальнейшее. Митя, выкуривший уже вторую пачку сигарет и удивленный тем, что никто не зовет его в дом, поднялся и решил пойти к автомату — позвонить. Надо было узнать, что происходит у цыган. Но не успел Митя сделать нескольких шагов, как обратил внимание на людей, собравшихся у подъезда. Было их человек пять или шесть. Они стояли группой и о чем-то оживленно разговаривали. Их Митя узнал бы даже в темноте. Это были оперативники. В стороне стояли две машины с потушенными фарами. Люди, пришедшие к цыганскому дому, посовещались и стали расходиться. Трое направились в подъезд, двое других остались возле дома. Митя кинулся к автомату. Набрал нужный номер. Секунды тянулись, как часы. «Кого надо?» — спросил гортанный цыганский голос. «Это я, Митя, — выкрикнул он, — уходите, облава. Они уже в подъезде…» И бросил трубку. Митя выхватил из кармана пистолет и наугад выстрелил. Ему нужно было отвлечь внимание оперативников. И цель его была достигнута. В ответ раздались беспорядочные выстрелы, пули засвистели совсем рядом с Митей. Он стал отходить, скрываясь за деревьями. Один из людей, карауливших подъезд, бросился за Митей следом. «Под пулю лезет, — подумал Митя, — отчаянный!» — но стрелять не стал, а бросился в проходной двор…

В цыганском доме начался переполох. Забыв о Руже и о ее дочери, цыгане бросились к черному ходу. К тому времени, когда лифт остановился на нужном этаже и оперативники приблизились к двери, кроме барона, Ружи и Рубинты, в квартире никого не осталось. Их и забрали с собой, не спросив даже документы. Это была затея Ильина — посмотреть, что творится в цыганском доме. Он просчитался и на этот раз. Расставленные оперативниками сети снова никого не поймали. Конечно, случайность спасла цыган, но все в этом мире состоит из случайностей, и, стало быть, цыганский бог заботится о том, чтобы отвести от них беду. Барона и Ружу вскоре отпустили. Они не были ни в чем замешаны, и держать их у себя Ильин просто не имел права. Ружа привела барона к старой цыганке. Там он и встретился с Митей, все-таки ушедшим от погони.

Цыганская жизнь — в таборе ли, в городе ли — наглухо закрыта от чужих взглядов. И не без причины. Слишком много натерпелись цыгане за свою историю, чтобы доверять кому бы то ни было. И потому они допускают до себя лишь тех, кому действительно верят.

Отхлебнув из стакана чаю, Митя обратился к барону:

— Трудно мне, дадо, начинать этот разговор, потому что, знаю я, не очень-то нужно цыганам, чтобы чужие узнавали их. Но ведь ты не считаешь меня чужим, не так ли? Много нелепых и фантастических слухов связано с цыганами. Вот, к примеру, слышал я, что цыганский язык — язык воров и цыгане говорят на нем потому, что хотят скрыть свои мысли и дела?

— Что скажу я тебе, морэ, — ответил барон, — хочешь узнать, послушай. Что в городе, что в таборе — цыганская жизнь, конечно, для закоренного цыгана одна и та же. И закон цыганский один, и если ты хочешь быть достойным человеком, то должен ему подчиниться. Кочевье, конечно, еще осталось, ты сам видел, но таборы становятся все меньше и меньше, и многие цыгане живут в городах и в поселках, в современных квартирах, но подчиняются все тому же, издревле установленному обычаю — непреложному, непререкаемому цыганскому Закону. И если кто из цыган нарушит его, то с ним поступят по закону племени, с ним разберется крис. Разве ты не видел этого?

Митя кивнул, а барон продолжал:

— Эти, которые в городе, они ходят по канату, они постоянно в конфликте с гаджё, потому что иначе не могут. И мы их осуждаем за это. Но они — цыгане. За долгие годы кочевья мы ко всему привыкли: и гоняли нас, и убивали, но мы выжили. И — слава цыганскому богу Дэвлу — будем жить и дальше.

— Ты бы мог приказать им, дадо, оставить криминальные дела и вернуться в табор? — спросил Митя. — Ты же вожак, а это так много значит.

— Не могу, — ответил барон, — у них своя жизнь. Много ложного у людей в голове, особенно у тех, кто мало знает. Они и придумывать горазды, и лишнего наговорят. А городские оторвались от нас, и власть нашу не очень-то признают. Пистолет у них вместо власти. Вожаки же — это просто люди, отвечающие за других. Конечно, Митя, среди вожаков дураков не бывает, слишком большая ответственность лежит на них. За себя трудно ответить, а за многих — тем более. Собирается совет стариков, и судят-рядят, а потом и говорят: «Такой-то и такой-то может быть вожаком, может решать сложные вопросы…» Раньше в таборах вожаками были либо глава рода, либо пхуро ром[32]. Их почитали и слушались. Их слово было законом. В общем, вожак всегда лицо выборное и ответственное. Вожак у цыган улаживает все конфликты с властями, выгораживает своих, если они попали в беду, решает все споры между самими цыганами. Вот меня забрали в милицию и тут же отпустили, а другого бы нипочем не оставили в покое. Жизнь есть жизнь, а люди всегда остаются людьми. Надо пить, надо есть, нужны ловэ. Может, видел когда-нибудь цыганского малыша, которому с малолетства, едва он начинает говорить, внушают: «Кэр ловэ![33]». Жизнь — балаган, театр. И цыгане прекрасно это понимают, показывая другим то, что они хотят видеть: красочную одежду цыганских женщин, гадающих у вокзалов и на улицах, торгующих косметикой, да и остальное, по мелочи. А главное скрыто от глаз и течет, словно река, по своим законам. Все бегут, торопятся… Зачем им знать о нашей жизни, когда они и свою-то собственную жизнь с трудом понять могут?

— Что же главное в этой жизни, дадо? Скажи, если хочешь и если можешь?

Барон хитро прищурился.

— Ты прямо как ром говоришь, на глубину лезешь, все боишься, что амэкэса ояг — на мурдякирэса[34], а мне это нужно? Как пятое колесо в телеге мне это нужно. Что крутить-вертеть, бывает и у нас всякое. Ты ведь меня про криминалку пытаешь, а все ходишь вокруг да около.

— Вроде того, — сказал Митя, — но если не хочешь, не отвечай.

— Могу сказать, но коротко. Нас посчитали преступниками, и мы приняли свои меры. Племя «плачунов» стало племенем карманных воров, «бундаши» начали ломать деньги. Крымские цыгане научились работать с золотом, постепенно они добрались и до наркотиков. «Буяши» стали профессиональными нищими. Ходят по Москве и выпрашивают милостыню на погорелое место. В метро ходят и в автобусах. Все это не поощряется закоренными цыганами, но никто ничего не может сделать. Раньше бы таких уничтожили, а сейчас смотрят сквозь пальцы.

— Это что — отчуждение? — спросил Митя.

— Это вроде заклятия, — ответил барон, — на них накладывают магэрдо. Преступил цыганский закон, и тебя отторгают. На год, два, а может, и на всю жизнь. Бывают и у нас джуклибэн, но мы их караем… Ладно, Митя, ты меня поспрашивал, и я тебя хочу спросить: что дальше-то будешь делать, как жить? Ты ведь с Ружей теперь?

Митя отвернулся.

— Прости меня, дадо, но я этого не понимаю, я не цыган. Что значит: с Ружей, не с Ружей? Да, сейчас мы вместе, но разве я могу сказать, что будет?

— Это у гаджё так, — ответил барон, — а у нас не полагается. Не по закону это. Ты выбрал Ружу и должен быть с ней.

— Я не выбирал ее, — глухо ответил Митя, — это она меня выбрала. Или, если точнее сказать, жизнь выбрала нас обоих.

— Ты хитришь, Митя. Если судьба так распорядилась, значит, ты должен ей подчиниться.

Митя не успел ответить, вошла Ружа.

— Обо мне говорили? — спросила она.

Митя и барон переглянулись.

— Ты, Митя, свободен, — сказала Ружа. — Ты не лошадь, и я не путы на твоих ногах. Пошел за мной — я довольна, уйдешь — сама справлюсь с бедой.

— Это по-цыгански, — одобрил ее слова барон. — Но не о тебе, Ружа, речь идет, о Мите. Одиноких в городе много, затеряется он среди них, душа его окостенеет, и многие ужаснутся от этого.

— Какая тебе, дадо, забота о них? Своих забот много, и дел не перечесть. Ты ведь уедешь, я знаю. Больше тебя здесь ничего не держит.

Барон кивнул.

— Уеду.

— Возьми Рубинту с собой. Не хочу, чтобы она в городе оставалась. Там она не пропадет. А здесь?.. Я останусь… Я должна остаться.

— Что ты задумала, Ружа? — спросил барон. — Не нравится мне это.

— Разве вы послушаете меня, вам всё предсказания нужны, а если кто ошибется, вы его к смерти приговариваете. Человек разве не может ошибиться? Должна я здесь кое-что разузнать, и, если то, что мне кажется, верно, многие спасутся.

— Говори! — приказал барон. — Все, что знаешь, мне говори.

— Ладно, только тебе одному и скажу. Митя не в счет. Он никому не проговорится. К старухе, у которой я живу, многие люди приходят. По разным делам. Известное дело — гадалка знаменитая. Недавно была у нее одна женщина, свои женские дела выпытывала, а старуха с ней разговорилась. Та женщина не знает, что старуха — цыганка, она думает: сербиянка. А муж у той женщины в прокуратуре работает. Она и подслушала разговор мужа с каким-то человеком. Те на нее и внимания не обратили. Сидели, выпивали и разговаривали. А женщина слушала. И потом все старухе-гадалке и выложила. Бог мой, если это так, то надо что-то предпринимать…

— О чем речь идет, не пойму я? — сказал барон. — Говори ясней.

— Говорила та женщина, что скоро всех цыган, кто в уголовных делах замешан, выбьют. Без суда и следствия.

— Как это выбьют? — переспросил барон. — Что мелешь?

— А так. Есть у них какие-то спецбригады, которые занимаются такими делами. Суды завалены, не успевают разгребать все, что к ним попадает. Тюрьмы переполнены… Или сам не знаешь, что сейчас творится? Вот и решили они пойти по легкому пути, без лишнего шума избавиться от тех, кто мешает. Чтобы не судить, не рядить, а убивать.

— Брехня, — не поверил барон. — Не пойдут они на такое.

— Это может быть, — сказал Митя. — От них можно всего ждать. А что конкретно сказал эта женщина?

— Говорила она про какого-то милицейского начальника Ильина, которым не довольны. Уголовников у него в районе много, мокрых дел полно не раскрытых.

— Уберут его, другого поставят, и дело с концом… — вставил барон.

— Нет, здесь все по-другому. Донимают, мол, их цыгане, и надо с этим делом кончать. Мол, звери они и убийцы, и наркотики везут в город, и все такое. Отстреляем их как диких зверей… А потом ищи-свищи. Ни правого, ни виноватого. Концов не найдешь.

— Что же ты не предупредила цыган? — сказал барон.

— Не поверят они мне, особенно после того, что случилось…

— Шукар, — сказал барон, — я сам займусь этим. Не уеду пока, задержусь.

— Нет, дадо, — вмешался Митя, — тебе надо уехать, а этим делом займусь я.

В ту же ночь, забрав Рубинту, барон уехал из города, а Митя встретился с цыганами и передал им все, что услышал от Ружи, — только не сказал, от кого он узнал это. Цыгане сменили кваритуру, и на старом месте больше не появлялись…

Глава 15

Разлад

Превращенный Богом в щепку,

Волею небес,

Я задумался и крепко:

«Что такое лес?»

На окраине небольшого городка, в старой покосившейся от времени избе, разговаривали два человека. Кроме них, в доме никого не было, но беседовали они вполголоса, опасаясь, чтобы их не услышали. Это были барон и Савва. Барон отвез Рубинту к цыганам в кочевье, а сам приехал в условленное место, о котором, кроме него и Саввы, не знал никто. Со стороны можно было подумать, что тема беседы вполне заурядна, но посвященный сразу догадался бы, что барон чем-то обеспокоен. Он сидел, положив на стол большие руки, пальцы их время от времени нервно сжимались. Савве тоже передалось это беспокойство, и он усилием воли заставлял себя не нервничать.

— Надо забрать наших людей из города, — говорит барон, — иначе они погибнут. Гаджё объявили на них охоту.

— Это не так просто сделать, — отвечал ему Савва, — они уже не подчиняются законам табора. Ты можешь им только советовать, но принимать решение они будут сами. Они — отрезанный ломоть, дадо.

— Тари в городе, и я беспокоюсь за него, — сказал барон.

— Разве он не в состоянии защитить себя?

— Всякое может случиться. Гаджё слишком хитры, они не будут разбираться, кто из цыган замешан в уголовных делах, а кто — нет. Или ты не знаешь их?

— Я их знаю, дадо, но, по-моему, ты преувеличиваешь опасность. Хочешь, я сам съезжу туда и постараюсь уговорить тех (Савва специально назвал так городских цыган, и барон это одобрил), чтобы они ушли на время в кочевье?

— Нет, — возразил ему барон, — я стар, и, если со мной что-нибудь случится, а тебя не будет рядом, кто позаботится о таборных?

Савва поклонился ему.

— Спасибо, дадо. Вишь ты, как получается! Раньше ты по-другому ко мне относился. Думал, что я против закона нашего пойду.

— Никогда я не думал так, Савва, — не согласился барон. — Просто я слишком устал от всего. Сам знаешь, цыганская жизнь слишком бурная, а мне уже не под силу уследить за всем.

— Это не так, — сказал Савва, — ты крепко держишь поводья.

— Нет, Савва, не утешай меня. Я ведь знаю, что происходит на самом деле. Неспокойно на этой земле, а среди смуты своей гаджё бьют чужих. Никогда не любили они цыган, а сейчас особенно. Надо же на ком-то злобу свою выместить…

— Что нам до их жизни? Или только сейчас они злобятся? Нас они всегда гнали. — Савва помолчал и добавил: — Нас все гнали, не только здесь. Но мы выжили. И сейчас устоим. Хорошо, я останусь, дождусь, когда Тари вернется.

Тари вернулся через несколько дней. Он вошел в избу хмурый. Ни барон, ни Савва никогда его таким не видели. Поприветствовав барона и Савву, Тари присел на стул и медленно произнес:

— То, что говорила Ружа, правда. Через своих людей узнали. Готовится бойня. Перестрелять цыган хотят. И дело не только в цыганах. Оказывается, такие случаи уже были. Выбивали блатные «малины» и никого в живых не оставляли. А потом сваливали все на «бандитские разборки».

— Митю видел? — спросил барон.

— Да, — кивнул Тари, — у старухи он. Что-то задумал. Мне кажется, крепко он обозлен и хочет встретить тех, которые придут, как подобает.

— Вот чудак, — удивился барон, — зачем ему это? Ушел бы в табор, и все…

— Ружа не хочет. Боится прежнего отчуждения.

— Это не ее забота, — вмешался Савва, — сами решим.

И тут догадка пронзила барона. «Дэвлалэ! — подумал он. — Как я же я раньше не догадался? Если это правда, то Митя нашел выход!» И барон оказался прав. Интуиция никогда не подводила его…

В этот вечер, когда барон разговаривал с Тари и с Саввой, Митя пошел на крайние меры: взял в заложники жену прокурора и поставил тому условие, чтобы оставили в покое цыган. Ситуация накалилась и приняла неожиданный оборот. Телефонный разговор с прокурором был коротким и жестким:

— Успокой тех, кто о нашей жизни печется, — сказал Митя по телефону.

— Это не мое ведомство, — ответил прокурор.

— Твои проблемы. Сделаешь — получишь жену обратно. В обмен на цыганские жизни. Не сумеешь, ты — покойник, и жена твоя умрет.

— Как я могу это сделать?

— Не знаю, — ответил Митя и положил трубку на рычаг…

В тот же вечер в Москве началась облава. Видно было, что дана команда «сверху» и на блатные «малины» брошены большие силы. В сеть попали многие уголовники, но цыгане опять ушли. Однако это не могло продолжаться бесконечно. Надо было либо покидать город, либо залечь на дно. Митя уже два раза ускользал от облавы, но и он чувствовал, что петля затягивается. Митя не боялся смерти, и сейчас, когда душа его была полна заботами о том, как отвести беду от цыган, он хотел только одного: не попасть в лапы к этим, как он их называл, иезуитам, не погибнуть раньше времени, потому что знал — пощады ему не будет. Так и сказали верные люди, сообщившие ему обо всем, что делается в милиции. И Митя еще раз убедился в том, что опасность ходит совсем рядом. «Может, и не берут меня только потому, — подумалось ему, — что ждут, когда я выведу их на остальных. Хотят одним ударом покончить со всеми!» И это была верная догадка.

Ночью приснился ему удивительный сон. Увидел он себя идущим по длинному полуосвещенному коридору. А сбоку и сзади от него притаились два человека с пистолетами. Лиц этих людей не видно, как будто и не люди они, а призраки, молчаливые призраки. Идут и идут они по коридору, и путь этот бесконечен. И Митя начинает терять терпение. Он останавливается, но спутники не торопят его — ждут, что он будет делать. Митя спрашивает:

— Куда вы меня ведете?

Ему не отвечают. Тогда Митя кричит:

— Вы ведете меня убивать?

И ему снова никто не отвечает. Тусклый свет начинает понемногу таять, он оказывается в полной темноте и тогда делает резкий рывок, мгновением позже слышит выстрелы, проваливается в какой-то глубокий колодец и долго падает. Потом он почему-то оказывается в лесу, на поляне, где горит несколько костров. Возле них сидят цыгане и ждут кого-то. И такая тишина кругом — ни песен, ни разговоров.

— Вы зачем собрались, ромалэ? — спрашивает Митя.

— Мы здесь, чтобы оплакать тебя. Ведь ты умер, — отвечают ему.

— Я живой! — кричит Митя и просыпается.

За окнами чуть-чуть светлеет. Сверкающие полосы ложатся на предметы, и Митя видит, что рядом никого нет. «Всегда один, — думает Митя. — Жизнь одинокого волка вошла в привычку. Почему же это начинает меня терзать? Чем ближе к финалу, тем больше страданий. Пожалуй, тот, кто сказал это, был прав. Вокруг красные флажки, и мне не уйти, не перепрыгнуть через них. Может, я просто боюсь за свою жизнь? Но она мне совсем не нужна… Цыгане спасли мне жизнь, и я должен отплатить им тем же, а потом можно делать все, что мне заблагорассудится…»

Митя закрывает глаза и пытается уснуть. Какое-то время сон не приходит к нему, но потом усталость берет свое, и он засыпает…

…Темные силуэты, не различить лиц, их много, они окружают его…

…Яркая полоса света врывается в комнату, и в этой полосе все, кого он знал когда-то. «Но их же нет, — думает Митя, — они умерли. Почему они здесь?»

Резкий телефонный звонок выводит его из забытья. Митя берет трубку.

— Сегодня ночью ты должен уйти из города… — узнает Митя голос Тари.

«Приехал… — думает Митя, — снова приехал, чтобы спасти меня. Почему они оберегают меня? Не могу понять!»

Тари говорит еще несколько слов, из которых Митя понимает, где его будут ждать, и кладет трубку. Потом он быстро выходит из комнаты…

Старая гадалка говорила, не глядя на Ружу, словно ее и не было рядом.

— Отпусти эту женщину, не причиняй ей зла. Из-за нее многие погибнут. Я кидала карты, и они сказали, что эта женщина должна уйти целой и невредимой. И цыгане должны уйти. Город не для них. Если они не хотят умирать, то должны уйти.

— Если я отпущу ее, нас перебьют, — ответила Ружа.

— Вы уйдете в табор и будете жить там, — возразила старуха. — И Митя должен уйти вместе с вами.

— Захочет ли он?

— С тобой он пойдет. Ему незачем здесь оставаться. Он, моя милая, о жизни ничего понять не может. Заблудился, словно в лесу дремучем, а выхода не найдет. Будь ему поводырем.

— Я сама слепая, пхури, — сказал Ружа, — мне бы Рубинту уберечь.

— Вот ради Рубинты и уходи из города. Себя спасешь и Митю. Крест я во сне видела и Николая-Угодника. Подошел он ко мне и говорит: «Больше не надо крови, успокойтесь и тихо живите, иначе вам пути не будет, сгинете…» Знак он подал. И надо это принять.

— Не понимает меня Митя, пхури. Свое у него на сердце. Думала, отогрею его и сама спасусь. Не получается.

— Что же ты его позвала за собой?

— По глазам видела, что до смерти ему один шаг. Не хотела я его гибели. Он одинок, и я одна. Отец Рубинты исчез, как сгинул. А ведь у нас любовь большая была. Не получилось, да и цыгане разорвали все.

— Что же ты не ушла к нему? — спросила старуха.

— Э, — махнула рукой Ружа, — и там бы не было жизни. Гаджё бы не дали покоя. Нигде жизни нет, одно смятение. А Рубинта все же от Дэвэла, несет она людям истину, а не ложь.

— Никто о том не знает, — многозначительно сказала старуха, — откуда что приходит и куда исчезает. Ладно, поговорили об этом и забудем. А женщину отпусти, не делай ей зла.

И Ружа отпустила жену прокурора…

Тари встретил Митю в условленном месте. Митя быстро нырнул в его машину. За рулем был молодой цыган.

— Бабу эту, — сказал Тари, — отпустить надо и уходить.

(Ни он, ни Митя еще не знали, что женщина уже на свободе).

— Тогда перебьют всех, — сказал Митя.

— Не отыщут. Да и не до нас им будет. У ментов и других забот полно.

— Не знаешь ты этих людей! Если они что задумали, до конца доведут. И не успокоятся, пока нас мертвыми не увидят.

— Поживем-увидим, — весело откликнулся Тари. — А барон тебе кланяться велел. Он хочет с тобой встретиться.

Митя улыбнулся.

— Надеюсь увидеть его. Если ничего не случится… Останови машину, морэ, — обратился он к цыгану, сидевшему за рулем, — позвонить надо.

Он вышел и направился к телефонной будке. Вскоре Митя вернулся обратно, лицо его заметно помрачнело.

— Что с тобой, Митя? — спросил Тари.

— Начинаю верить в мистику, — ответил Митя. — Ружа отпустила белолицую. Без нашего ведома и ни у кого не спросив. Чутье у нее, что ли?

— Какое чутье? — усмехнулся Тари. — Это ее, наверное, старуха уговорила. Пхури больше нас понимает, что происходит. Ей это свыше дано, а мы разумом пытаемся постичь. Иногда разум опаздывает. Но ты должен был освободить эту женщину, а не Ружа. Цыгане не поймут этого, скажут, опять она не в свои дела лезет.

— Что скажу тебе, Тари. Конечно, привык я к вам и многим вам обязан, но иногда не могу понять, что вы за люди такие? Не все ли равно, мужчина или женщина делает благо? То, что сделала Ружа, — правильно.

— Зачем же ты тогда белолицую в заложники брал?

— Думал как лучше, — ответил Митя. — Что теперь говорить, дело сделано. Надо уходить.

И они, предупредив цыган о своем решении, отправились на вокзал…

Притих табор. Ни песен, ни разговоров. Даже костры не жгли, опасались. И хотя все то, что происходило в городе, их как бы и не касалось, но все же те, городские, были цыганами и, значит, братьями по крови. А им грозила беда. В палатке сидели барон и Митя.

— С нами останешься или дальше пойдешь? — спросил барон. — Россия большая; укрыться везде можно. Все позади, теперь и передохнуть пора. Поживи в таборе. Может, привыкнешь? Мы ведь тебя за своего держим…

— Знаю, — кивнул Митя, — и благодарен вам за это. Правда, не понимаю я до сих пор, чем я вам приглянулся?

— Этого разумом не понять, душа должна чувствовать. У нас как: если сразу приняли, то это навсегда, а не пришелся по сердцу, лучше не подходи. Ты — гаджё, а лучше своего… Вот как выходит. Дэвэл людей распределяет: один — человек, а другой — только так называется, а на самом деле — джуклибэн. Но мы таких чувствуем. И места им среди нас нет.

— Вот что я тебе скажу, дадо: для меня никакой разницы нет — что цыган, что гаджё. Лишь бы человеком был и поступал как человек, никогда не делал другим того, чего себе не желает.

— Об этом я слышал, — ответил барон. — Это христианские заповеди. А мы — православные, или ты не знаешь? Многие из нас в церковь ходят и иконы держат. Кресты носят.

Барон слегка распахнул ворот рубашки, и Митя увидел у него на груди православный крест.

— Э, — махнул рукой Митя, — видел я многих (не о тебе говорю, дадо) с крестами-то. У них руки по локоть в крови. И крест их не удерживает. А потом идут грехи замаливать. И — снова грешат. Цепочка эта бесконечна. Лживы люди, и черные мысли глубоко в себе носят. Не подкопаешься: на поверхности — одно, а в глубине — тьма. Оттого все беды и идут.

— Это так, — согласился барон.

Он хотел еще что-то добавить, но раздался крик, и в палатку вбежал молодой цыган:

— Гаджё в таборе!

— Чего ты кричишь? — оборвал его барон. — Говори толком, что случилось.

— Чужак в таборе, — выкрикнул цыган. — Хочет с тобой говорить.

— Зови его сюда.

Цыган выскочил из палатки и через минуту вернулся в сопровождении мужчины, одетого в серый плащ и фетровую шляпу. Чужак снял шляпу и поклонился барону.

— Приветствую тебя, вожак, — сказал он и, глянув в сторону Мити, добавил: — И ты здесь, так я и думал, говорить легче будет.

— Откуда ты меня знаешь?

— В розыске ты, давно тебя ищут…

— Что надо? — спросил барон.

— Ты разумный человек, барон, — начал чужак, — и не хочешь вреда своим людям. Отдай его, и не будет у тебя неприятностей.

Чужак кивнул в сторону Мити.

— Зачем он тебе?

— Ты не ответил на мой вопрос, — повторил барон. — Кто ты?

— Я — власть, — сказал чужак.

— Ты достоин уважения, раз не побоялся прийти сюда один. Но разве ты не знаешь, что мы не выдаем людей? Даже тех, кто виноват перед законом. А этот человек наш, и я не знаю за ним вины.

— Он — убийца! — возразил чужак. — Его будут судить.

— Убийца! — усмехнулся барон. — Он покарал тех, кто его предал. Разве он не прав?

— Он не должен был вершить самосуд, без него разобрались бы.

— Ты говоришь знакомые слова, но я тебя не понимаю, — сказал барон. — Наверное, те, кто тебя прислал, тоже не понимают, что они делают.

— Если этот человек не пойдет со мной, — кивнул чужак в сторону Мити, — у табора будут неприятности.

— Мы решим эту проблему, — ответил барон, — а ты уходи. Тебе не причинят вреда.

Вожак отвернулся, дав понять, что разговор окончен, и чужак вышел из палатки.

— Что будем делать, Митя?

В палатку вбежал взволнованный Тари.

— Какие-то люди в лесу, — выкрикнул он.

— Скажи, чтобы собирались, — коротко приказал барон. — Мы уходим. И оружие достаньте. На нас могут напасть.

Тари побежал выполнять приказание. Через десять минут табор двинулся в глубь леса. Ни единого выстрела не раздалось им вслед, но чужие глаза все время наблюдали за цыганами. И это чувствовал каждый, кто бы в таборе. Через два часа, когда табор остановился на отдых и барон велел привести к себе Митю, его уже не было. Он покинул табор незаметно, так, что цыгане, занятые собственными заботами, не увидели, когда он ушел.

— Подставлять нас не хочет, — пояснил барон.

— Он сказал мне, — вмешался Тари, — что возвращается в город.

— Убьют его там, — ответил барон. — Жаль его, он настоящий человек, я привык к нему. А помочь не могу, не хочет он, чтобы ему помогали. Сам будет нести свой крест. Такова судьба его, но мне жаль его.

— Я тоже любил его, — признался Тари.

Митя сорвал пломбу с дверей своей квартиры и, открыв замок своим ключом, вошел вовнутрь. Никто не помешал ему. Видно, решили, что он сюда больше не придет, и сняли засаду. Митя прошел в свою комнату и присел на тахту. В доме ничего не изменилось. Только толстый слой пыли лежал на всем. На столе стояла чашка с недопитым чаем.

«Сколько мне еще скитаться? — подумал Митя. — Может, покончить со всем этим? Один миг и — никаких волнений. Только один миг…»

Эти мысли и раньше приходили ему в голову, но никогда еще они не были столь отчетливы. «Как странно складывается жизнь человеческая. Мгновение — и все переворачивается, то, что с таким трудом строил, рушится. И ты в этом не виноват. Судьба словно хочет испытать тебя, посмотреть, на что ты способен. А ведь есть люди, которые проживают свою жизнь почти без происшествий…»

Перед ним возникло лицо Седого — необычно грустное, словно он жаловался на кого-то. Таким его Митя никогда не видел. И будто не видение возникло перед Митей, а живой человек.

— Ну, — спросил Седой, — куда ты подашься, Митя? Мне-то легче, меня уже нет, и не надо ни о чем заботиться. Ведь больше ничего уже не случится.

— Ты так не хотел в клеть, — сказал вслух Митя, — а умер в тюрьме, так суждено тебе было. А мог бы спокойно жить, и никто бы не тревожил тебя. Зачем ты вмешался в новую жизнь, Седой? Что тебе до них? Все изменилось, а ты не понимал этого.

— Митя, — сказал Седой, — Бог распоряжается, а мы только думаем, что принимаем решения. Крест на шее — это не крест судьбы… И я не понял этого вовремя. Крест не защитил меня, Митя.

Видение исчезло, а вместо него появился образ покойной жены. Лицо ее было спокойным и даже веселым.

— Если ты не любила меня, — спросил Митя, — зачем ты была рядом? Или тебе эта ложь была нужна? Ушла бы и все.

Губы призрака зашевелились, видно, женщина хотела что-то сказать, но тут раздался телефонный звонок. Митя вздрогнул. Никто не мог знать, что он здесь. Это было как наваждение, сигнал из какого-то другого мира. Митя подумал немного — стоит ли снимать трубку, но решился и взял:

— Слушаю, — сказал он негромко.

— Митя, — взволнованно прокричала Ружа, — уходи оттуда сейчас же, там опасно.

— Откуда ты узнала, что я здесь? — удивился Митя.

— Старуха мне сказала, — ответила Ружа. — Старуха знает все. Она видит то, что другим не дано. Уходи, Митя. — И Ружа бросила трубку.

Подождав мгновение, Митя положил трубку на рычаг и двинулся к двери. На лестнице послышались какие-то голоса.

«Вот и все, — подумал Митя. — Как глупо я попался… Надеялся на случай, а случай был против меня…»

Митя прошел к черному ходу. «Может, не догадаются поставить людей к черному ходу?!» — мелькнуло у него.

И действительно, там никого не было. Митя спустился по лестнице, выбежал во двор и проходными дворами вышел на Полянку.

— Митя, — послышалось сзади. — Далеко собрался?

Митя обернулся. Прямо перед ним стоял Ильин.

— Я все ждал, что ты сам ко мне придешь, — сказал Ильин, — а ты бегаешь…

— Что-то я не припомню, — хмуро сказал Митя, — чтобы в тюрьму сами ходили.

— Что ж, твоя правда. Но ответить за то, что сделал, придется. Пошли, Митя. — И Ильин взял его за рукав.

Может быть, на этом все бы и кончилось, но в это время прямо перед ними мелькнула машина, раздался хлопок (Митя и не понял, что это был выстрел), и Ильин неуклюже опустился на тротуар.

— Садись, — крикнули Мите из резко затормозившей машины. Дверца открылась, и Митя нырнул внутрь. В машине сидела Ружа. За рулем был незнакомый цыган.

— Морока с тобой, морэ, — сказал он, не оборачиваясь.

Машина набрала скорость и исчезла в водовороте улиц…

Ночь дышала неопределенностью, и все вокруг было угрожающим: то ли действительно отражало Митины предчувствия, то ли состояние его перемахнуло через ту незримую преграду, за которой должны были начаться какие-то мистификации. И чем, собственно, эта ночь отличалась от всех остальных, которые он проводил в полусне-полуяви? Перед ним вереницей проходили мистические фигуры, никогда не существовавшие в жизни, выплывали из мрака очертания таинственных, полузнакомых предметов, но эта, едва обозначенная картина тут же сменялась следующей, никак не связанной с первой, и все внезапно обрывалось.

Может, это было отражением его переживаний, канувших в небытие, а может, усталое сознание, отрекаясь от реального, просто искало успокоения в неких несвязных построениях? Во всяком случае, еще ни разу он не мог полностью шаг за шагом восстановить в памяти и, главное, превратить в объяснимую цепочку событий то, что ему виделось ночью. Неизвестное так и осталось необъясненным, но сумятица в душе нарастала, и Митя начинал злиться на самого себя.

«Надо же, — думалось ему, — ведь я всегда терпеливо ждал, когда все прояснится само собой, а на этот раз тороплюсь, словно мне немного осталось…» Он сознательно не произнес слово «жить», словно боялся спугнуть кого-то, кто тоже думает о его жизни.

Сон все не приходил. На часах было четыре утра. Слабый свет пробивался в окна. И вдруг, совершенно отчетливо, он увидел тень, мелькнувшую перед ним. Даже шелест прошел по комнате, словно кто-то взмахнул крыльями. Митя вздрогнул. Нет, это не было миражом. Перед ним стоял человек, лица его было не разобрать. Из соседней комнаты раздавался храп старухи-гадалки.

— Не бойся! — послышался тихий голос.

— Я и не боюсь, — ответил Митя, — но кто ты?

— Мы были знакомы когда-то. С той поры прошло много лет, и в твоей памяти не осталось для меня места. Я — человек из прошлого.

— В прошлом было так много людей, я всех не запомнил. Кто ты? — переспросил Митя.

— Даже цепкая память не может удержать всех событий. Люди же выпадают из нее непроизвольно.

— К чему такая загадочность? Разве нельзя объяснить…

— Со временем. Куда нам торопиться?

— Как знать?! — ответил Митя. — Я уже начинаю ощущать нехватку времени, и с каждым днем все больше и больше.

— Из-за этого не стоит мучиться. Времени не существует вообще. Зачем о нем думать?

— А собственная жизнь, разве она не торопит?

— Это тело торопит. Оно все еще чего-то хочет. Не так ли?

— Да, это правда. И все же, кто ты?

— Я из прошлого. Разве так важно имя?

— Пожалуй, нет, — согласился Митя, — но если уж разговаривать, то я бы хотел знать с кем?

— Ты отгородился стеной, и ее трудно преодолеть. Но мне кажется, ты хотел мне что-то поведать.

Раздался смех. Митя вздрогнул.

— Тень знает все! — выговорил он еле слышно.

— Безусловно, — послышалось в ответ. — Все то, что ты видишь вокруг, это только отражение несуществующей жизни, хотя иногда оно кажется таким реальным, что заставляет тебя страдать.

— Это уже погасло, — сказал Митя, — остались одни всполохи.

— Однако еще болит.

— Да. Ты — смерть моя?

— Зачем тебе знать? Какой смысл искать конкретное в том, что никогда не существовало? Один лишь след, исчезающий через мгновение. Трудно смириться с любовью к жизни? Боишься уходить?

Внезапно Митя вспомнил восточную поговорку: безумный любит головой, а мудрый — телом!

«К чему это вспомнилось?» — подумал Митя и услышал:

— Душа в эти игры не играет.

Он хотел ответить, но не успел, потому что перед ним никого не было. Тень исчезла, и ему предстояло только догадываться: видел он все это во сне или наяву? Но происшедшее с ним сегодня, конечно же, что-то предвещало…

«Ведь это тоже часть моей жизни, — подумал Митя.

Однако фраза: «Я — человек из прошлого» продолжала жить в нем, как слова давным-давно надоевшей песни…

Серое небо довлело над городом, как будто стараясь придавить его, сплющить, и оттого маленькие фигурки людей казались еще меньше. Дорога вела Митю среди грязных городских улиц, которые редко убирались, петляла по многочисленным переулкам. Собственно говоря, уже сложно было различить центр и окраину, потому что и там и там господствовало примитивное нагромождение блоков. Но здесь было больше грузовиков, а в воздухе витал запах бензина и гари.

Странное дело, но, занятый своими мыслями, Митя, как и большинство жителей больших городов, почти не обращал внимания на то, что в беспорядке возникало вокруг него и называлось городскими кварталами. Ведомый своей заботой, он привычно отыскивал место, которое ему было необходимо, особенно не вглядываясь в то, что происходит рядом. «Погруженные в повседневное мельтешение, мы отрываемся от того, что вокруг нас, и это оберегает от распада, иначе бы глаза улавливали бессмысленное скопление бездарных строений, и хаос, который и так громоздится в душе, переходил бы на все, что рядом с нами…»

Так думал он и не ошибался.

Митя двигался почти автоматически, а мысли его блуждали в прошлом, в том времени, в котором была радость и существовал интерес к жизни, не тот, почти не реальный, что вел его сейчас, а настоящий, напитанный любовью. Воспоминания настолько поглотили Митю, что, отброшенный в прошлое, он абстрагировался от сегодняшнего дня, забыл об опасности и видел себя другим, в том времени, которое уже давно минуло и больше никогда не повторится. В том времени, расцвеченном яркими красками, билась, словно нервная жила, постоянная энергия: она струилась отовсюду, и, главное, жила в нем самом, просачивалась из каждой клетки его тела и повелевала. Она призывала идти куда-то, заставляла делать что-то. Единственное, чего она не могла выносить, — покоя. Как только наступал покой, Митю охватывало чувство невыразимой горечи. В такие минуты он был сам не свой и чувствовал себя покойником, безмолвно застывшим в ожидании похорон. Но покой возвращался редко, в основном же время было занято бесконечным движением, и тогда радость наполняла все его существо.

Какие воспоминания дарило ему прошлое? Их было множество, но все обрывочные, никак не желающие складываться в общую картину: что-то вдруг выпячивалось, становясь отчетливым, но, как только он принимался это разглядывать, черты стирались, и на месте прежних воспоминаний возникали новые, на первый взгляд более яркие и сильные. И Митя запутывался, не зная, чему отдать предпочтение: ведь всего было так много, и все казалось для него равно значительным, хотя многое было просто ненужным ему сейчас. Но ведь иногда и малое бывает звеном, которого недостает.

Вот об этом малом, недостающем ему звене он и думал сейчас по дороге на встречу.

«Что же такое — это малое? — думал он. — То, что еще совсем недавно не представляло для тебя никакого смысла, или довольно серьезное событие, оказавшее влияние на всю твою жизнь? Кажется, тогда, много лет назад, шел дождь?» Это он запомнил совершенно отчетливо. Дождь всегда жил в его памяти в виде некоего существа со своим особым голосом.

«Был вечер и дождь, и еще незнакомая, но очень назойливая мелодия сопровождала меня тогда. И я, как и сейчас, шел на встречу, от которой ожидал многого, потому что верил в предопределенность, Я шел тогда на встречу с женщиной, которую потом убил своими руками. И она сказала мне тогда, что любит меня. Зачем она сказала это? Чтобы потом умереть от моей руки?»

Митя вздрогнул. Ему показалось, что кто-то окликнул его. Он оглянулся. Никого из знакомых он не увидел, хотя улица и была заполнена людьми. Ему часто слышались какие-то голоса, возникающие из небытия, но он приказывал себе не вслушиваться в них. Но сейчас ему захотелось, забыв обо всем на свете, двинуться за этим голосом, показавшимся ему таким родным. Пойти за ним неважно куда и зачем, только бы отрешиться от этого мрака, от этого непонимания обычных вещей.

Митя провел ладонью по лицу, на минуту ему почудилось (невероятно!), что он спит. Нет, это было наяву, и это было жизнью.

Голос опять позвал его.

— Иди за мной! — послышалось Мите. — Ничего не бойся. Будет боль. Конечно, так полагается — ведь ты живой. А потом наступит тишина, и ты навсегда обретешь покой, о котором мечтаешь. И никто не станет препятствовать этому. И не будет в прошлом ни любви, ни смертей. И улетят в небытие твои мысли, и никуда не надо будет спешить, потому что это все бессмысленно, потому что сама жизнь бессмысленна. И как только ты начинаешь это понимать, она превращается всего лишь в липкий комок грязи, который так легко отбросить с дороги. Но дорога эта ведет к безумию…

Вокруг была тишина. И — наваждение: зрительные и звуковые образы в нем. Их не было наяву. И значит, он начинал грезить, жить в какой-то иной жизни, перешагнув за порог реальности. Это было то, чего он больше всего боялся: переступить за черту, перестать осмысливать настоящее и начать жить только воображаемым.

«Я чувствую, — подумал Митя, — что скоро наступит день, когда я освобожусь от всех устремлений, пропадет жажда постигать. И ведь ее отняли самые обычные люди, потому что они, будучи, по сути, рабами, хотят всех, кого ни встретят на пути, превратить в свое подобие, сделать такими же рабами. Они жестоки, и тех, кто сопротивляется, просто уничтожают. Например, ввергают в одиночество, так же, как ввергли меня, сделав волком. Было время, когда я сопротивлялся, почему же сейчас?.. Устал, наверное?»

Неожиданно перед Митей предстала смеющаяся Рубинта, она спрашивала его о чем-то. Он посмотрел на нее и вспомнил другого ребенка. Он рос так же, как и все остальные дети. Ребенок был шумливым и быстрым, много двигался, что доставляло ему радость (это было видно по улыбке, не сходившей с его лица). И окружающие улыбались ему в ответ, это же — ребенок! И люди не обращали внимания на то, что маленькое существо как-то хитро и исподлобья наблюдает за всеми. Ребенок смотрел на окружающих так, словно проверял их реакцию на свое поведение. Если его останавливали или наказывали, он не обижался, а только пристально вглядывался в того, от кого исходил приказ, и как будто осуждал его. Взгляд, не по годам осмысленный, говорил: «Пройдет немного времени, я подрасту, и мы посчитаемся. Жаль, что я не могу раньше до вас добраться!»

Это был особый микромир в том большом мире людей, где никто даже и шага не мог ступить, чтобы не выверить своих поступков с общепринятыми. Потому-то и казался таким необычным этот ребенок, который, пользуясь обособленным своим детским положением, никак не вписывался в общую модель, упрямо гнул свою линию. Ему надо было двигаться и производить звуки как можно более громкие. Этим он обращал на себя внимание и, значит, жил!

Но и Рубинта, и ребенок исчезли. Митя отчетливо осознал, что его окружает настоящее. Это был его сегодняшний день. Перекошенные лица, матерная брань, оскалы… Отталкивая друг друга, люди ринулись за куском хлеба, за деньгами…

«Стоит ли жить ради все этого?» — подумал Митя.

А дорога все длилась, и город расстилался перед ним, меняя свои очертания… И наконец, он увиделся с Ружей и узнал, что барон велел ему возвращаться в табор.

— Ты из нашего племени, — тихо проговорила Ружа, — и мы обязаны защитить твою жизнь. Так сказал мне барон. Возвращайся…

— Нет, Ружа, — ответил Митя, — я не вернусь к ним.

— Почему? — спросила она.

— У меня — своя жизнь!

— Даже ради меня ты не пойдешь в табор?

— Я думал, ты поймешь меня, — сказал Митя. — Сейчас я не могу никому принадлежать, я хожу по краю пропасти, и если упаду туда, то только один.

И они расстались…

Где-то в середине ночи раздался стук в дверь. Старуха поднялась и пошла открывать, но никого не было, и потому, когда стук повторился, пхури уже не вставала. Митя открыл глаза и увидел человека. Он удивился: как же гость мог проникнуть, ведь дверь заперта? Но человек был уже возле его постели.

— Вставай, Митя, — сказал ночной гость, — давай-ка выпьем.

И, подчиняясь его воле, Митя послушно достал две рюмки и бутылку коньяка. Разлили коньяк по рюмкам.

— Не надо тоста, — услышал он голос. — Выпьем за то, чтобы не сойти с ума и устоять в море одиночества.

И, словно завороженный, Митя поднял рюмку и мгновенно, будто лекарство, выпил ее.

— Что же ты не пьешь? — спросил Митя.

Ответа не было. И в комнате никого не было. Время текло в никуда. Пустота окружала дом. Но эта пустота казалось одушевленной, в ней, невидимые и неслышимые, существовали какие-то странные образы, живущие своей неповторимой жизнью.

Митя закрыл глаза и услышал негромкий разговор.

— Никогда мне не получить того, что положено по праву. — Это был его голос.

— О каком праве ты говоришь, если у нас были разные жизни? — Это был голос Седого. — Я был рабом и пытался освободиться.

— Зачем же ты убивал, Седой?

— Иначе бы убили меня…

Митя хотел еще что-то спросить, но видение исчезло. И вместо Седого он увидел оскаленную морду волка, изготовившегося к прыжку. Митя отпрянул. И — открыл глаза. Вокруг была пустота… Митя кинулся в соседнюю комнату, где спала старуха.

— Вставай, пхури, вставай, — потряс он ее обеими руками.

— Что, что такое? — испуганно вскочила старуха. — Ты не в себе, Митя.

— Что-то со мной неладное происходит. Помоги мне.

— Скажи мне, в чем дело?

— Мерещится всякое.

— Это душа твоя Бога призывает и вину за собой чувствует.

— Какая за мной вина? — спросил Митя. — Если только в том, что жил я.

Старуха достала с полки какое-то снадобье и дала ему выпить, после чего Митя спокойно уснул. Утром все его прошлое беспокойство как рукой сняло.

— Я тебе не советчик, Митя, — сказала ему гадалка, — но уехал бы ты к цыганам, пожил бы там, успокоился… А потом, если захочешь, когда все поутихнет, может, и в город вернешься.

— Мертвые за мной по пятам ходят, пхури, — ответил Митя, — к себе зовут. Видно, не жилец я на этом свете?

— Да что ты, мой золотой, что ты говоришь? Ты еще и жизнь-то не начинал. Прошлое убей, откинь его. Проведи рукой — и его не станет, а потом все сначала начни.

Она раскинула карты: Мите выпадала дорога. Потом они спокойно попили чаю, и Митя отправился на вокзал. Когда Ружа пришла к старухе, та сказала ей, что Митя уехал к цыганам. И Ружа отправилась за ним следом…

Глава 16

Поиски прошлого

Преклони колени перед городом,

Ниц пади, и, может быть, тогда

Он услышит твой безумный голос

И ключи от города отдаст —

От судеб своих бессчетных жителей…

По какой из множества причин,

Так недолго достается жить нам?

Город, поскорей отдай ключи…

Я молюсь о том, что мало прожито,

Иногда в тиски берет тоска…

Я молюсь, а за спиною — прошлое

Бьется, хочет выход отыскать…

Старая цыганка говорила спокойно, не повышая голоса. Митя слушал ее и чувствовал, как душа его смиряется с тем, что есть, — другого ему не надо, и жизнь его — не прошлое, а то, что он видит вокруг себя. И он все глубже погружался в природу, убаюкиваемый ее звуками и тихим голосом пхури…

— В балагане мы живем, морэ, — говорила старуха. — Судя по тому, что знаю о тебе, думаю я, в прошлой своей жизни ты был женщиной. Мягкое у тебя сердце, и душа не любую тяжесть может выдержать. Есть такие, что все стерпят, как бы их судьба ни крутила, а ты гнешься. Приходил ты на землю в одна тысяча двести семьдесят пятом году. Мало времени прошло с тех пор, всего-то семьсот шестнадцать лет. Что это для земли? Чепуха, малость! Не было у тебя никогда учителя, кроме вора, которого уже нет на земле.

Митя удивился прозорливости старухи, но перебивать не стал.

А она продолжала:

— Рабов много на земле, и ты как раб поступаешь. А женщина — подавно раба, из мужского ребра вышла. В прошлом рождении своем ты был на Востоке, в Индии был. Там, откуда цыганские племена вышли. Какие там были царства! Роскошь и нищета, безумие царей и рабская покорность тех, кто желал лишь куска хлеба. Этим несчастным и их детям всегда была уготовлена участь рабов. Там было столько таинственного, что до сих пор еще люди в недоумении. Там было легко впасть в безумие, которое помогает стать провидцем. Это был великий балаган, морэ. И ты жил среди всего этого, оттого душа твоя и хочет вспомнить о чем-то, а сердце не дает. Это все равно что против природы идти. Она хочет одного, а человеческий разум, хотя он и составная часть природы, всегда указывает на другое. И они борются друг с другом, и нет конца этой борьбе…

— Что же я должен делать, пхури? — спросил Митя.

— Поживи среди нас…

— Я — другой! — сказал Митя. — Не всегда я вас понимаю. Многое ты угадала, старая, и к душе моей тропинку нашла, но всей глубины ее ты не знаешь. Устал я от одиночества. Даже с Ружей я одинок. Не люблю я ее, другую женщину любил, а она меня предала.

— Забыл поговорку, морэ: верь женщине, но гляди в оба. Упустил момент, и она — чужая. Цыгане хорошо это понимают, и потому у них женщины не предают.

— На страхе все держится, какая это любовь?

— Те, кто до нас жил, — ответила старуха, — не глупее нас с тобой были, когда законы устанавливали. И тем сильны были. А про то, что Ружу не любишь, никогда ей не говори. Нельзя женщине такие слова говорить, она все по-другому видит. И слышит по-другому. Последнюю ниточку к жизни оборвешь, и не для чего жить будет.

Подошел барон, поздоровался.

— Разговариваете?

— О жизни слушаю, — усмехнулся Митя. — Столько всего переслушал, а как жить — не знаю.

— А ты живи и не думай о том, как жить. Живи!

Он хотел добавить еще что-то, но тут подбежал Тари и шепнул ему что-то. Барон переменился в лице.

— Не оставляют нас в покое гаджё, — сказал барон. — Пойдем, Митя, дело есть.

Он отвел Митю в сторону.

— Приходил ночью парень из поселка. Он к нам хорошо относится, часто бывал в таборе. Говорил, что опять что-то замышляют. Как зверей гонят с места на место, не можем отдохнуть спокойно и своими делами заняться. Я схожу туда, поговорю с ними. Что им нужно узнаю.

— Не следует тебе ходить, дадо, — вмешался Тари, — это опасно. Кто табор поведет, если с тобой что случится?

— Ничего со мной не случится, — ответил барон. — А если что, Савва во главе встанет.

— Не ходи, дадо, — снова сказал Тари. — Спрашивал я у Ружи, а та у Рубинты пытала, что с нами дальше будет. Сказала девочка, что беда нас ждет. Разве она обманывала когда?

— От судьбы не уйти, — сказал барон, — сам знаешь. Пойду я. И Митю с собой возьму. Вдвоем веселей будет.

В тот же вечер Митя и барон ушли в поселок. Табор замер в тревожном ожидании…

Митя попридержал барона за рукав и сказал:

— Подожди, дадо, не ходи, я узнаю, что там происходит?

Зеленая улица заканчивалась небольшим пространством, чем-то вроде маленькой площадки. Здесь было много народу, стоял невообразимый шум. Доносились крики.

— Сходи, морэ, глянь, тебя они не знают.

На площадке били человека. Он не сопротивлялся, только вскрикивал от боли. Его окровавленное лицо было похоже на маску. Это был тот парень, что приходил в табор предупредить цыган об опасности.

— Убить его, гада.

— Своих продает!

Мите особенно запомнилось это «свои». Он поморщился, как от боли.

— К цыганам бегал…

Митя подошел поближе.

— За что вы его, мужики? — спросил он.

— Тебе чего? — откликнулся низкорослый пьяница с бегающими глазками. — Ты еще откуда здесь взялся?

— Приезжий я, — ответил Митя.

— Иди своей дорогой, — крикнули ему.

— Оставьте его! — негромко сказал Митя. — Разойдитесь.

— Ах ты сволочь! — раздалось сразу несколько голосов.

— За кого заступается?! Из ихних…

Митя неторопливо вытащил из кармана пистолет и взвел курок.

— А ну, в стороны!..

Мужики шарахнулись от него. Митя подошел к еле стоявшему на ногах парню.

— Идти можешь?

— Видел я тебя у цыган, — сказал парень. — Убьют нас. С нами расправятся и на табор пойдут.

— А тебе какая забота? — спросил Митя.

— Люди они, люди, а эти — звери, волки…

— Ладно, пошли.

Он подхватил парня под руку и медленно повел его к тому месту, где оставался барон.

— Как же они тебя изловили? — спросил барон у парня.

— Донес кто-то, следил. Я с вами уйду, если позволишь?

— Что за разговор, конечно, — ответил барон.

Они остановили повозку, которая проезжала мимо, упросили деда, правящего лошадьми, подбросить их до окраины и тронулись в путь. Но далеко уйти им не удалось. Толпа, опомнившись от первого смятения, с гиканьем и воем ринулась следом.

— Гони! — крикнул Митя деду.

— Похоронят меня, — запричитал дед.

— Не бойся, управимся!..

Дэвэл ли помог, или судьба так распорядилась, но до леса они добрались, а там уже ждал Савва с верными людьми. Беспокоился он за судьбу барона и пошел встречать его. Зазвучали выстрелы, и мужики отступили. Но опасность не исчезла. Среди надвигающихся мужиков постоянно суетился человек в сером плаще, который перебегал от одной группы к другой, что-то выкрикивал и, по всему было видно, руководил ими.

— Из местных властей, — сказал парень. — Сами-то они позлобились бы да поорали — и все. А этот разогревает. Подталкивает. Какой ему интерес?

— Есть интерес, — ответил барон. — От своих дел отводит, следы запутывает.

Табор уже был на колесах. В полном молчании цыгане двинулись с места. Барон шел рядом с Саввой.

— Куда дальше? — спросил Савва.

— По земле, драго, — ответил ему барон. — Много мы таких стычек пережили. Бог даст и эту переживем.

Избитый парень лежал на телеге. Рядом с ним сидел Митя.

— Ты, парень, мне жизнь спас.

— Ладно, — ответил Митя, — сочтемся. Что ж, придется тебе у цыган остаться, иначе — конец!

Парень в ответ кивнул.

— Нравится мне одна цыгануха. Красавица.

— Вот и хорошо. Женят тебя здесь. Счастлив будешь. Как ее зовут-то?

— Ружа!

От неожиданности Митя соскочил с телеги и рассмеялся.

— Да, — протянул он. — Цыганская жизнь! Нет в ней покоя. А она, что же, знает о том, что ты ей симпатизируешь?

— Откуда? — ответил парень. — У нее дочь есть, которую цыгане боятся. Что-то вроде предсказательницы. Но ты помалкивай. — Он посмотрел на Митю.

— Конечно, — ответил Митя и добавил: — Женим тебя. — Ему стало весело и легко. Так всегда было с ним, когда он ощущал себя абсолютно свободным.

Митя прошел несколько метров и оказался возле барона.

— Послушай, дадо, можно мне поговорить с тобой? Вспомнил я, что осталось у меня в Москве одно дельце неотложное. Повидаться мне надо кое с кем. Жизнь по-своему распоряжается. Должок я должен вернуть, не возражаешь? А потом я обратно приеду.

— Врешь ты все, Митя, — ответил барон. — Нет у тебя никакого дела. Не сидится тебе на одном месте. Душа опять забеспокоилась.

— Тут, дадо, другой поворот, — ответил Митя. — Другая жизнь, и, значит, должен я быть там.

— А что Ружа скажет?

— Она цыганка. Поймет, если захочет, а если нет — воля ее.

— Ладно, пусть будет так, — согласился барон, — все равно тебя не удержать. И как суждено, так и случится. Но ты бы сам ей об этом сказал.

— Не буду ей ничего говорить, — ответил Митя. — Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня у пхури.

Барон молча кивнул…

Старая гадалка негромко рассказывала, и спокойствием веяло от нее. Она курила трубку, и Митя словно плыл в облаках дыма. Казалось ему, что он не в городе, а в каком-то далеком и незнакомом месте плывет по незнакомой реке, и туман клубится над ним.

— Никто на земле жизнью своей недоволен, Митя, — говорила старуха. — Если говорят обратное — кривят душой. Ни богатые, ни бедные, ни здоровые, ни больные. Все чего-то хотят. Порой и не знают, чего, а все равно хотят. От рождения своего до смерти. Так испокон веков было, и другого не будет. Не успел человек пожить немного, даже ребенок, и уже свое прошлое ищет, а взрослые — тем более. Никто еще не убежал от памяти своей.

— Как же справиться с этим? — спросил Митя.

— А ты не мучайся и из глубины души память не вытаскивай. Если хочешь жить…

— Странная ты, — возразил Митя, — хочешь не хочешь, а от памяти куда деваться?

— Суматохи сейчас много, бегут все и не видят, что звери и птицы быстро обо всем забывают. Потому и не страдают — в отличие от человека. Разве трава страдает? А цветы? Они не испытывают мучений даже тогда, когда умирают. Принимают смерть спокойно, как полагается природе. А человек цепляется за каждое мгновение, криком кричит, лишь бы продлить свою жизнь. Все готов отдать за лишнюю секунду.

— Я бы отдал свою жизнь за то, чтобы та жила…

Митя нарочно не произнес имени, но старуха поняла его.

— Та, которую ты убил?

Митя кивнул.

— Сказала бы мне обо всем раньше и жила бы. Ложь меня потрясла, и я с собой не смог овладеть. А когда опомнился — поздно было. Приходит она ко мне по ночам и плачет у постели. Видно, жить хочет. Зачем же тогда лгала?

— Э, Митя, — сказала старуха, — настрадался ты, а простой истины понять не можешь: кабы знать наперед, много чего бы не было. Слабы люди и безжалостны, только потом жалеют обо всем.

— Жить я устал, старая, и нет мне никакой дороги: ни назад, ни вперед.

— Это пройдет, Митя, время залечит твою боль. Отцвел один цветок, другой расцветет, и ты будешь смотреть на него и радоваться. Из тебя никто волка сделать не сможет, душа твоя не примет этого. А кругом — звери, и надо зорко смотреть, чтобы не ошибиться.

— Иногда я и впрямь себя волком чувствую, все гонят и гонят куда-то. Душа черствой стала.

— Что скажу я тебе: был в моей жизни один случай, давно был, да забыть не могу, как бы ни хотела. Вот она память! — Старуха усмехнулась и затянулась дымом. — В кочевье это было. Старый барон, который вел наш табор, не по закону поступил, крепко обидел цыган. Поднялись они против него, да не совладали. Силен был. И тогда ушли цыгане, и барон остался один. Или ты не знаешь, что такое одиночество? Страшно это. Вот то-то. А цыган в одиночку не выживает. Кочевой цыган. Он всегда среди других, они ему и совет и защита. Посчитал старый барон, что табор для него — ничто, мол, с его опытом жизни, он и один сможет быть. Сидит на поляне, думает, как ему дальше жить. И вдруг, что такое? Видит — Николай-Угодник идет. Прямо к нему навстречу. Подошел, поздоровался и говорит:

«Не боишься один?»

«А чего бояться? — ответил ему барон. — Что, я жизни не знаю? Или не видел ничего?»

«Видел ты много, — согласился Николай-Угодник, — да не все еще»

Засмеялся в ответ старый барон.

«Нет такого, чего бы я не видал!»

И тогда взмахнул рукой Николай-Угодник, и лес расступился. И предстала перед бароном цыганка красоты невиданной. Много он женщин в своей жизни повидал, а такую не встречал. Стоит та цыганка, не шелохнется, словно из камня…

— Ты же говоришь, что о себе история, — перебил ее Митя.

— Какой нетерпеливый, погоди, дослушай… «Кто ты?» — спрашивает барон у цыганки, а она молчит и рукой его манит: пойдем, мол. Барон — человек осторожный, не сразу за той цыганкой пошел, но все же любопытство его разобрало, и он отправился. Идут они, идут. Лес все темней, все непроходимей становится. Ветки сплетаются и дорогу загораживают, а цыганка, словно не замечает ничего, сквозь деревья проходит. Барон маленький топорик достал, лес рубит — сквозь чащу пробирается, но все тяжелей ему это дается. «Постой, — кричит он цыганке, — не могу дальше идти». А она не отвечает. И где-то слышится, словно эхо, голос Николая-Угодника: «Не все еще ты видел, не все!» Из сил выбивается барон, еще немного и упадет, на землю. И тут открылась перед ним поляна, а на ней яркий костер горит, и у огня сидит та цыганка, красоты невиданной. Котелок с водой греется, и никаких чудес. Все обычно. Подошел барон к огню, дотронулся до цыганки, а она исчезла. И никого нет, только костер горит. «Что за наваждение такое? — подумал барон. — Где эта женщина?» И снова услышал голос Николая-Угодника: «За красотой пошел, значит, не все еще на земле повидал!» Засмеялся в ответ барон: «Жизнь всегда манит, пока дышится. Что ж в этом мудрого? Это и ребенок знает!» В общем, короче тебе сказать, Митя, та женщина, которая привиделась барону, была моей матерью. А барон — отцом. И рассказала мне об этом моя мать, когда я еще совсем маленькой была. Встретила, мол, она в лесу человека, которого табор отверг, и он уже почти умирал. Выходила она его, вылечила и стала его женой. Была она тогда молодой и красивой, а он — стар. Но крепко они любили друг друга. Пока живешь, Митя, интерес к жизни должен быть. Всегда надежда есть, что жизнь твоя переменится и все будет хорошо. А если не верить в это, какая может быть радость — страдание одно. Ты одинок и потому страдаешь, а придет в твою жизнь человек, который по душе тебе будет, и сам ты переменишься, и на мир станешь по-другому смотреть…

— А потом этот человек предаст тебя?! — крикнул Митя. — И ты погибнешь…

Старуха внимательно оглядела его, словно впервые увидела, и, помолчав секунду, сказала:

— Верить надо, Митя!

Она хотела еще что-то добавить, но в эту минуту раздался звонок в дверь. Митя и старуха переглянулись. «Это за мной, — прошептал Митя. — Нашли…» Но он ошибся. Это вернулась Ружа.

— Значит, ты меня другому отдал? — спросила она прямо с порога.

Митя непонимающе взглянул на нее.

— О чем ты?

— А мне гаджё рассказал, о чем вы с ним разговаривали. Меня ты спросил, хочу ли я с ним быть?

— Да что ты, Ружа, воля твоя, будь с кем хочешь. Что, я тебя неволю?

— А ты, значит, один хочешь остаться?

— Не хочу, чтобы ты страдала из-за меня.

— Рубинта сказала мне, что только с тобой я должна быть.

— Откуда она может это знать? — вскричал Митя.

— Рубинта знает все, Дэвла дал ей великое знание, и ты с этим не спорь.

Митя не успел ответить. В дверь снова позвонили, и этот звонок был совершенно другим. Тревожным был этот звонок. И они почувствовали это.

— Уходи, Митя, — крикнула Ружа, — уходи, я задержу их! — И она медленно пошла к дверям.

Митя кинулся к черному ходу. Слышал он треск выламываемой двери и выстрелы. Но не видел Митя, как, обливаясь кровью, упала Ружа и в дом ворвались незнакомые люди. Все начиналось снова. Облава продолжалась, и опять он был гонимым волком, скитающимся по земле, и не было ему нигде приюта…

Сколько бы времени ни тратили люди на обдумывание своей жизни, сколько бы ни ломали себе головы над тем, зачем им было суждено родиться на свет, они не в состоянии найти объяснение. Разве что самое бессмысленное: в скоротечной жизни невозможно отыскать разумное начало, и потому время, утекающее в никуда, не приносит нам ничего, кроме страданий. И тем не менее люди продолжают жить, будучи не в силах остановить краткий миг своего пребывания на земле. И в этом величайший парадокс человеческого бытия.

Выхода нет. С одной стороны, трагическое знание своей беспомощности — знание не умозрительное, а подкрепленное опытом и, значит, безошибочное. А с другой — в каждом из нас растет желание противиться этому знанию, подвергать его сомнению, убеждать себя в том, что смысл все-таки существует, но скрытый, недоступный для постижения. И потому, несмотря ни на что, надо жить.

Ценность обладания истиной заключается не в том, чтобы, зная, скрывать ее, а в том, чтобы суметь ее высказать, как бы жестока она ни была. Люди тяжело расстаются со своим прошлым, носят его в себе, пестуя, как собственного ребенка, будучи уверенным в том, что опыт поможет им в будущем. Но это работает инстинкт, защищающий телесную оболочку, а душа устремляется за пределы, ей тесно в рамках обыденного. Душа хочет совершить работу по обновлению этого, такого несовершенного, ничуть не изменившегося со дня сотворения мира. Мир враждебен человеку, и, значит, он должен защищать свою жизнь…

— Что скажу я вам, ромалэ, — говорил собравшимся у костра цыганам барон. — Давно это было. В глухой чаще непроходимого леса жила волчья стая. И во главе ее был мудрый и старый вожак. Все было в его жизни — и опасности, и тревоги. Не раз глядел он смерти в глаза, но из всех схваток выходил победителем. Волк хорошо знал законы леса, знал, что в лесу пощады слабым нет и что наступит время, когда он ослабеет и не сможет вести стаю на охоту. Его мучили старые раны, не давали возможности охотиться, как раньше, но вожак все равно отправлялся в лес вместе со всеми и всегда бежал впереди своей стаи, отыскивая добычу.

Однажды зимой ему не повезло на охоте, упустил зверя. И он первый раз увидел в глазах стаи осуждение и злость. Молодые волки больше не боялись его, зная, что он стар. Вся стая терпеливо ждала минуты, когда сможет отомстить вожаку за власть над ней. И тогда вожак решил бежать от стаи. Дождавшись ночи, волк неторопливо поднялся и начал крадучись пробираться в лес, подальше от стаи, но волки почуяли его бегство и двинулись по следу. Мудрый волк все быстрее и быстрее уходил от погони — туда, где на небольшой поляне стоял полуразвалившийся дом одинокого старого цыгана. Когда-то этот цыган был вожаком большого табора. Богатый был табор. Водил вожак табор по дорогам. Был он мудрым и смелым, и слово его оберегало цыган от несчастий. Но пришло время, и почуял цыган свою старость. Понял он, что нет у него в руках сил, чтобы держать поводья, да и плеть перестала слушаться его.

Как-то раз зимой расположился табор в деревне. Разбрелись цыгане по избам, а старый вожак, собрав последние силы, украдкой от всех, принялся строить себе избу в глухой чаще леса. Весной, когда табор двинулся в путь, вожак не поехал со всеми, а ушел в лес. Никто не видел, как он сделал это, и все посчитали, что он утонул в болоте, или его растерзала волчья стая.

Но это было не так. Стая не тронула старого цыгана, когда он зимой, безоружный, попал в ее окружение. Вожак стаи не позволил. Не захотел убивать человека. А может быть, просто волки сыты были. Так и жил цыган один, совсем один посреди огромного леса. Он никого не боялся, и, когда ночью услышал протяжный волчий вой около своей избы, зажег факел и открыл дверь. На него смотрели глаза старого волка, просящие о помощи. Совсем неподалеку цыган заметил волчью стаю, застывшую в ожидании. Цыган взмахнул факелом, и волки отступили, исчезли в темноте. А старый цыган еще долго сидел на ступенях крыльца и гладил волка, покорно лежащего у его ног…

1

Чяворо — ребенок (цыг.).

2

Морэ — друг (цыг.).

3

Дадо — отец (цыг.).

4

Бравинта — водка (цыг.).

5

Бэнг — дьявол (цыг.).

6

Пхури — гадалка (цыг.).

7

Ловэ — деньги (цыг.).

8

Джуклибэн — сука (цыг.).

9

Черня — воровка (цыг.).

10

Магэрдо — отлучение (цыг.).

11

Парны — белолицая (цыг.).

12

Дэвлалэ! — Боже мой! (цыг.).

13

Хассиям! — Чтоб мне пропасть! (цыг.).

14

Шукар — хорошо (цыг.).

15

Бахталы! — Счастья! (цыг.).

16

Чачипэ — правда (цыг.).

17

Барвало — богатый (цыг.).

18

Чёр — вор (цыг.).

19

Чавалэ — братья (цыг.).

20

Трушил — крест (цыг.).

21

Хулай — хозяин (цыг.).

22

Парамычи — сказки (цыг.).

23

Совнакай исы? — Золото есть? (цыг.).

24

Шунэс — слышишь (цыг.).

25

Кахни кахнерэнца — курица с цыплятами (цыг.).

26

Романо вурдэн — цыганский воз (цыг.).

27

Наром — не цыган (цыг.).

28

Сыр мэ джава… — как пойду я… (цыг.).

29

Да сыр полево Бэнг — как полевой черт (цыг.).

30

Шукар — хорошо (цыг.).

31

Драго — дорогой (цыг.).

32

Пхуро ром — старый человек (цыг.).

33

Кэр ловэ! — делай деньги! (цыг.).

34

Амэкэса ояг — на мурдякирэса — упустишь огонь — не потушишь (цыг.).

Content

Друц Ефим Адольфович Волки

Глава 1 Рождение

Глава 2 Паук

Глава 3 Седой

Глава 4 Смерть стережет всех

Глава 5 Седой

Глава 6 Барон

Глава 7 Крест

Глава 8 Проклятие

Глава 9 Алина

Глава 10 Среди цыган

Глава 11 Встречи

Глава 12 Круговорот

Глава 13 Волки

Глава 14 Ружа

Глава 15 Разлад

Глава 16 Поиски прошлого

1