Биби Истон

44 главы о 4 мужчинах

Я собиралась посвятить эту книгу своему мужу, но, поскольку он не знает и никогда, ни за что не должен узнать о ее существовании, я решила вместо этого посвятить ее тебе, мой дорогой читатель.

B.B. Easton

44 CHAPTERS ABOUT 4 MEN

Copyright © 2016. 44 Chapters About 4 Men by B.B. Easton

В оформлении обложки использованы фотографии:

© Jaroslav Monchak, Tony Bowler, nakaridore, Anatoliy Karlyuk / Shutterstock.com

© Бялко А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Примечание автора

Эта книга основана на подлинных событиях, которые были приукрашены, преувеличены и размыты ради забавы и/или из-за обыкновения автора писать спьяну и не проспавшись. Все имена, места и характеры изменены, чтобы защитить личности всех прототипов. Если вам удастся расшифровать настоящую личность мистера Истона или любого другого героя этой книги, автор просит любезно предоставить ей перечень ваших требований в обмен на ваше молчание.

Из-за своей тупости, вульгарности и сексуального содержания эта книга не предназначена детям, и, вероятно, должна быть полностью скрыта, от всех, не достигших восемнадцатилетнего возраста.

Предисловие

В общем, так. Даже если вы не получите от этого никакой пользы, по крайней мере, вы сможете сказать своим друзьям, что вам посвятили книжку.

И, между прочим, целый роман. А не какой-то там паршивый рассказик.

По крайней мере, хоть это я могу для вас сделать. В конце концов, именно ради вас я и решила опубликовать эту кучу личных записей, своих дневников, почты и непристойностей. Это жуткое решение (одно из многих жутких решений, о которых вы скоро прочтете), но я делаю это для вас.

Видите ли, я школьный психолог, так что коррекция поведения – это, типа, моя работа. Хотите, чтобы ваш ребенок перестал вести себя как козел? Вам ко мне. Хотите понять, есть ли у малыша Джонни аутизм или он просто всерьез увлекся игрой в Майнкрафт? Напустите на него меня. Но если вы хотите узнать, как извлечь из вашего холодного, отстраненного, отказывающегося от общения партнера хотя бы каплю привязанности… Хм…

Черт меня побери, если я знаю. В 2013 году мой брак больше напоминал отношения между диваном и его владельцем, чем между мужем и женой, и становился только хуже. До того дня, который изменил все, – до того дня, когда Кеннет Истон начал читать мой дневник.

И тут я обнаружила инновационную психологическую технику, такую простую, дурацкую и прекрасную, что она за несколько месяцев превратила моего интровертного, любящего цифры мужа в страстного сексуального партнера.

Я была в таком восторге, что собрала свои записи и под покровом ночи систематизировала их. Мне хотелось рассеивать копии этой Франкенкниги над землей и морями, чтобы ее увидел каждый несчастный, тонущий в унылом, затянувшемся браке. «Надежда есть! – кричала бы я в темноту из украденного сельскохозяйственного самолета для распыления, расшвыривая копии. – Вам больше не надо мириться с унылым дерьмом!»

Но вместо того, чтобы выучиться на пилота кукурузника для распространения своего труда, я решила сделать нечто более солидное по качеству. Я решила все это ОПУБЛИКОВАТЬ.

Понятно, что меня могут уволить, вручить повестку в суд по делу о разводе и/или приговорить к обязательному посещению родительских курсов Отдела Защиты Семьи и Детства (которые будет крайне трудно посещать, если меня лишат водительских прав), едва хоть кто-то, с кем я знакома, прочтет все это дело, но моим девизом всегда было: «Последствия-шмоследствия». (Очевидно, именно этим и объясняется большинство событий этой книги.)

Я надеюсь, что-то из прочитанного тут поможет вам вдохнуть немного жизни в ваши коматозные отношения. Я надеюсь, вы хотя бы ненадолго отвлечетесь от собственной жизни, чтобы посмеяться над моей. Но, если не получится даже это, вы всегда сможете сказать своим друзьям, что Биби Истон посвятила вам свои мемуары… И это будет круто целых полторы секунды, пока ваши друзья не спросят: «Биби кто?»

Краткий словарь

(Вебстер, дайте знать, если вам тут что-то понравилось)

Вандалический (прил.) – склонный к вандализму. В общем, чуть более красивая секси-форма слова вандальный.

Вразья (сущ., мн. ч.) – враги? Друзья? Зависит от времени суток и количества употребленного алкоголя.

Жопистон (сущ.) – комбинация слова «пистон» с другим. Пример: «Биби Истон через тридцать секунд вставит тебе жопистон, если ты не отвалишь от ее бойфренда».

Злений (сущ.) – 1. Гибрид злодея и гения. 2. Злобный гений. 3. Представьте тут Сару Сноу.

Крутость (сущ.) – поведение того, кто крутой – мятежный, дерзкий и пугающий.

Ледифренд (сущ.) – друг женского пола, которого ты не хочешь называть подружкой, потому что ты достаточно чувствительна, чтобы понимать, что черные девочки терпеть не могут, когда белые называют их подружками.

Любимейший (прил.) – дурацкий способ говорить «самый любимый».

Мубот (сущ.) – женатый человек, который больше похож на робота, чем на человека. Этот киборг обычно послушен, целенаправлен, интровертен, ригиден в своем подчинении правилам и распорядкам, сексуально безразличен и против любых развлечений.

Мубошир (сущ.) – женатый человек, которого должно было бы тошнить от старой, вытертой вагины его жены, но который вместо этого ведет себя как ненасытная секс-машина, которая только что занюхала дорожку кокаина.

Менфренд (сущ.) – любовник, который уже достаточно взрослый и сильно старше тебя, так что термин бойфренд кажется тут глупым и неподходящим, как и сами эти отношения.

Недерьмово (прил.) – необязательно что-то милое, но и не совсем дерьмо.

Нищебродство (сущ.) – 1. Состояние нищеты. 2. Когда кто-то перебивается без постоянной работы и жилья, но при этом носит кожаные штаны и полузаконченные татуировки.

Потусторонний (прил.) – находящийся в аду.

Сталка (сущ.) – персонаж, на котором зацикливается сталкер.

Трубилей (сущ.) – ежегодное отмечание даты, когда чей-то партнер (мужского пола), который обычно не шевелится во время занятий сексом, словно незаинтересованный предмет, вдруг начинает заниматься любовью. Отмечание может включать (а может не включать) минуту молчания.

Туберкулезничать (гл.) – находиться в состоянии заражения туберкулезом.

Фансексостически (прил.) – так звучат слова фантастически и сексуально, когда их произносит кто-то, выпивший слишком много пино гриджио.

Франкенкнига (сущ.) – невнятная куча дневниковых записей, писем, фотографий, непристойных стишков и порнографических рассказов, которые какой-то идиот сложил вместе и попытался выдать за книгу.

Чувстлен (сущ.) – см. Эморекция.

Швайнфест (сущ.) – тусовка, состоящая в основном из членоносителей.

Эморекция (сущ.) – пенис, который отзывается в большей степени на эмоциональный, а не физический или визуальный стимул.

1. Мубот

Тайный дневник Биби

16 августа

Дорогой Дневник.

Этот придурок меня убивает.

Он только что вышел из душа. Он так близко, что я чувствую запах его геля для душа – «Ирландская весна». Его влажные волосы очень сексуальны, а борода как раз идеальной длины – достаточно длинная, чтобы быть мягкой, но не настолько, чтобы скрывать прекрасно вылепленные черты. Майка так облегает его бицепсы и натягивается на ровных выпуклостях груди… Я могу смотреть на него всю ночь. Собственно, я и смотрю – уголком глаза. Но мне этого мало.

Я хочу его трогать.

За те полчаса, что он плюхнулся рядом со мной и воткнулся в игру в телефоне, я придумала тысячу и один способ дотронуться и приласкать его. Я могу сплести свои пальцы с его или провести рукой по его твердой квадратной челюсти. А еще я могу игриво провести кончиками пальцев с мятно-зелеными ноготками по мускулам груди, а потом, когда привлеку его внимание, смогу оседлать его влажное, чистое, твердое тело и запустить те самые кончики пальцев во влажные волосы.

Но я ни фига такого не делаю, потому что знаю, что получу в ответ косой взгляд и движение в противоположную сторону.

Мой муж – скала. Не в том смысле, что «Он такой сильный и надежный. Не знаю, что бы я делала без него». А больше типа «Он, сволочь, такой холодный. Не знаю, есть ли у него вообще пульс». Представляешь, Дневник, Кен даже никогда не берет меня за руку. По крайней мере, специально. Когда он был без сознания, я, конечно, держала его руку, но, будучи в состоянии бодрствования, Кен всегда вежливо выносит неудобство человеческого контакта, ну, скажем, пять с половиной секунд, а затем настойчиво извлекает свою мягкую, вялую ладонь из моего захвата.

И с сексом у нас примерно то же самое. Будучи джентльменом, Кен будет лежать на спине, предоставляя мне делать с ним, что хочу, и время от времени занимаясь минимально положенным петтингом. (Даже когда я старалась развлечь его и воссоздать сцену с мороженым из «Пятидесяти оттенков серого». В его защиту я могу сказать, что роль Кристиана играла я, потому что Кен, понятно, не знал сценария. И, надо признать, шум радионяни – не слишком возбуждающая музыка. И у нас дома почему-то никогда нет ванильного мороженого, как в книге. Мне пришлось взять вишневое с орехами, а его довольно трудно слизывать, потому что надо жевать все это в процессе. Но все равно. Хотя бы немного участия с его стороны не помешало бы.)

И уж точно вне зависимости от уровня представления я потом всегда целую и обнимаю прекрасное тело Кена, стараясь выдавить из этого утеса в форме мужчины хотя бы толику человеческого тепла. И все это время я буквально слышу, как он считает про себя – тысяча один, тысяча два, тысяча три, – прежде чем похлопать меня по заднице, намекая, чтобы я наконец от него отвязалась.

По крайней мере, так все это выглядит.

Проблема Кена не в том, что он холоден – ему не нужно ни страсти, ни желания, ни способности к близости. И именно эти качества сохраняют наш брак в стабильном состоянии и без всяких драм. Этот человек никогда ничего не нарушает.

Кеннет Истон стрижет газон, платит по счетам, соблюдает закон, осторожно водит машину, сортирует мусор. Он мубот. То есть такой киборг, созданный специально для того, чтобы вынести от семидесяти до восьмидесяти лет беспорочного брака. Я в жизни не видела, чтобы он хотя бы взглянул в сторону другой женщины. Господи, да я даже на вранье его никогда не ловила.

Нет, проблема Кена в том, что он женился на мне.

Знаешь, Дневник, до встречи с Кеном я закручивалась в семьдесят три процента позиций Кама-сутры. Я сбрила большую часть волос с головы и вдела пирсинг во все части своего организма до того, как меня стали пускать на фильмы для совершеннолетних. Я проводила свободное время прикованной к разным предметам парнями, на которых было больше татуировок, чем на всех посетителях рок-концерта, взятых вместе. Кен не шел с ними ни в какое сравнение.

Так почему же, спросите вы, такая мелкая шлюшка, как я, взяла и вышла за такого добропорядочного человека?

Да все из-за них. Из-за того, как подскакивал мой адреналин и расширялись зрачки всякий раз, как только я чуяла этот удушливо-сладковато-мускусный запах одеколона «Obsession for Men» от Келвина Кляйна. Из-за того, что вид проколотой нижней губы вызывает у меня желание снова начать курить. Из-за того, что, когда я вижу руку, покрытую татуировкой, мне хочется прыгнуть в автобус и бросить все, чего я с таким трудом добилась, прямо тут, в этом болотце возле дороги. Потому что к моменту, когда я встретила Кена, мои нервы были ни к черту, мое сердце еле пыхтело, и та стабильность, безопасность и нормальность, которые он мог мне предложить, стали целительным бальзамом для моей издерганной, траченой души.

Все эти покрытые чернилами мужики-дети из моего прошлого, может, и были отчаянными любовниками, но они не могли удержать ни свой член в штанах, ни свою задницу от тюрьмы, ни положительный баланс на своем банковском счету даже ради спасения собственной жизни. А Кен, напротив, был таким… простым, надежным и ответственным. Он носил «найки» и майки из «Гэпа». Его дом находился в его собственности. Он бегал по утрам. Его уголовное прошлое было таким же чистым, как его веснушчатые щеки. И в довершение всего у него была степень по… погодите… по бухучету.

Наверное, мне надо все же внести кой-какие поправки.

Поймите меня правильно. Я готова целовать пыль под ногами Кеннета Истона. Он – мой лучший друг, он – отец моих детей, и мы с ним на самом деле счастливы до смешного. Ну или, по крайней мере, я. Правда. Я счастлива. Ведь можно же быть счастливой и одновременно умирающей от скуки? Это называется слезы счастья. Счастливые, скучные – такие скучные слезы. Кен не склонен радоваться жизни и довольно уныл, так что трудно сказать, что он чувствует. Я предпочитаю думать, что он тоже счастлив. Но будем честны. Возможно, у Кена вообще нет никаких чувств.

Но что у него точно есть, так это квадратная челюсть с маленькой ямкой, в стиле Капитана Америка, и постоянная легкая щетина. И высокие скулы всем на зависть. И голубые глаза, окаймленные кофейными ресницами, и светло-песочные волосы как раз такой длины, что спереди получается такой классный небольшой вихор. У него стройное мускулистое тело. И суховатое чувство юмора. Он блестящ, не зациклен на себе и легко переносит все мои придури.

Этот мужчина идеален для меня. Как минимум на девяносто процентов. Но в последнее время я не могу думать ни о чем другом, кроме как об этих несчастных меньше-чем-десяти-процентах, которых не хватает, – страсть и татуировки. Две вещи, которые мне надо было бы оплакать и забыть, чтобы сохранить мой прекрасный стабильный брак.

Но я не могу.

Татуированные плохие парни – это как наркотик, с которого я не могу слезть. Я поглощаю дурацкие любовные романы с антигероями, как будто это предписанная мне диета. В моем айфоне полно песен тысяч пыльных, татуированных рокеров из прошлого, готовых заполнить мою голову по одному нажатию кнопки, когда бы мне ни вступило. У меня куча кино про таинственных вампиров, преступных байкеров, самовлюбленных рок-звезд и переживших зомби-апокалипсис – альфа-самцов, в чьи покрытые татуировкой объятия я убегаю, когда мир вокруг становится слишком… домашним.

И знаете, что я поняла во время этих своих побегов в воображаемое преступное сообщество и на выдуманный бойцовский ринг андерграунда? Я же знаю этих мужчин. Я встречалась с ними – со скинхедом, ставшим морским десантником, а потом основавшим незаконный клуб мотогонщиков, с отсидевшим срок стритрейсером с настроением идите-все-к-черту, с чувствительным бас-гитаристом, играющим хеви-метал…

Дневник, они же у меня все были. Как я раньше не замечала сходства между мужчинами своих фантазий и своими бывшими приятелями? А еще называю себя психологом!

Вообще-то я, скорее всего, и стала психологом из-за Рыцаря, моего бойфренда в старших классах школы. Чертов псих. Я расскажу о нем завтра. Кен собирается ложиться спать, а это значит, что у меня есть только пять минут на то, чтобы забраться в постель и поприставать к нему до того, как исторический канал усыпит его напрочь. Пожелай мне удачи!

2

Скелетон

Тайный дневник Биби

17 августа

Рыцарь, Рыцарь-Рыцарь… С чего же мне начать, а, Дневник? Быть подружкой Рыцаря было почти то же самое, что жертвой похищения со Стокгольмским синдромом. Меня вообще не спросили – Рыцарь решил, что я его, и никто не мог сказать Рыцарю – нет. Но со временем я перестала его бояться, и мы подружились, а потом я даже полюбила своего захватчика с его тенденцией к психопатии и всем прочим.

Рыцарь был скинхедом. Поправка: он был тем самым скинхедом – единственным на всю нашу провинциальную округу трех пригородов Атланты, чтоб быть точной. Он был настолько невероятно зол на весь мир, что больше никто, ни из какой группировки злобных-белых-мужчин в Старшей Школе Персикового Округа не мог с ним сравниться. Джоки слишком любили кучковаться. Панки, наиболее буйные и агрессивные, были излишне веселы. Детишки-готы были просто отсосы. Нет, ярость Рыцаря оказалась столь всепоглощающей, что ему ничего не оставалось, кроме как вступить в группировку с девизом: «Я пришибу тебя, а потом оторву тебе руку и добью тебя ею только за то, что ты дышишь со мной одним воздухом». И все школьные годы он оставался единственным членом этой группировки.

Я думаю, что ярость появилась у него с самого момента рождения, когда это тупое убожество, которым была его мать, назвало его Рональд МакНайт. Шел 1981 год, и, зная Кенди, можно представить себе, что она наверняка пыталась впечатлить того женатого биржевика, который ее обрюхатил, назвав отпрыска в честь самого знаменитого республиканца, которого она только знала. (Имеется в виду Рональд Рейган, тогдашний Президент США.) А дальше, надо полагать, после лет, проведенных в качестве груши для битья у постоянно меняющихся, наверняка женатых приятелей Кенди, абьюзеров и алкоголиков, чувствуя себя тяжким бременем на плечах женщины, которая предпочитала собственному сыну все, что угодно, и в довершение всего будучи вынужденным выслушивать бесконечные шутки про Рональда МакДональда, Рональд стал Рыцарем, а Рыцарь превратился в наводящий ужас кошмар.

У Рыцаря был такой симпатичный мальчишеский облик и заметное сходство с Эминемом – чистая кожа, короткий ежик платиново-светлых волос и почти бесцветные ресницы и брови. Но это призрачное бесцветие резко нарушали его пронзительные, ярко-голубые, ледяные глаза.

Рыцарь был худым, но крепко сложенным. Как уличный боец. Он никогда не пропускал уроки в спортзале (как будто в общественных школах больше нечему было учить) и однажды выиграл три сотни долларов у всей футбольной команды, подняв на спор штангу в полторы сотни килограммов весом – больше чем вдвое превышающую его собственный вес.

Какую бы историю он ни рассказывал, там неизменно была присказка: «Дело не в размере собаки в драке. Дело в размере драки в собаке».

И я вам так скажу – в самом Рональде МакНайте (или Скелетоне, как его называли в Старшей Персиковой, хотя никогда не осмеливались называть так в лицо) этой самой драки было выше головы.

Еще забавней того, что Рыцарь оказался единственным скинхедом в городе, было то, что он совсем не был расистом. Я никогда не слышала от него никакой арийской фигни и не видела, чтоб он носил какие-нибудь типичные нацистские цацки. У него в жизни не водилось ни свастик, ни железных крестов.

Уже тогда имея склонность к психологии, я так заинтересовалась отсутствием фашистской символики, что набралась храбрости и однажды спросила его об этом.

Вместо того чтобы вскинуть руку в воздух, салютуя «Зиг Хайль», Рыцарь быстро огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. После чего, наклонясь ко мне так близко, что я почувствовала на шее его дыхание, он прошептал: «Вообще-то я не расист. Я просто всех ненавижу».

И я ему поверила. Этот засранец действительно ненавидел всех.

Ну, или я так думала.

В 1996 году на планете жило пять миллиардов человек. Рональд «Рыцарь» МакНайт ненавидел четыре миллиарда девятьсот девяносто девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять из них. Он ненавидел своих родителей. Терпеть не мог друзей. Нарочно оскорблял незнакомых. Но, по какой-то непонятной причине, Рыцарь решил, что ему нравлюсь я. А быть единственным человеком, который нравится самому жуткому мальчику на планете, не так-то легко.

Когда я впервые встретила Рональда МакНайта, я была бесприютной, веснушчатой старшеклассницей с оленьими глазами, копной волнистых светло-рыжих волос до плеч и дурацкой влюбленностью в Короля Панков, Ланса Хайтауэра. Я стригла волосы все короче и короче, добавляла все новые булавки на свой рюкзак и толстовку и пыталась во время обеда сантиметр за сантиметром подсесть поближе к Лансу за их элитным панковско-готским столом, где он председательствовал с самого первого школьного дня. (Как потом выяснилось, Ланс был совершенным и окончательным геем. Лучше бы я узнала это до того, как сбрила большую часть своих волос и сделала множество пирсингов в своих все возрастающих попытках ему понравиться.)

Рыцарь, который учился в предпоследнем классе, оказался за нашим столом случайно. Поскольку больше скинхедов в школе не было, панки привечали его, как ручную гремучую змею. День за днем он сидел, нахмурив брови и опустив голову, скреб вилкой по тарелке и время от времени бормотал: «Отвали», когда кто-то смел к нему обращаться.

Одним прекрасным сентябрьским днем я случайно услышала, как одна старшеклассница сказала за нашим столом своему покрытому пирсингом приятелю, что у Скелетона сегодня день рождения. (До сих пор не представляю, как кто-то мог об этом узнать, если только Рыцарь не проговорился об этом сам в качестве доказательства того, как ужасна его жизнь. Я могу себе представить что-то вроде: «Я на фиг не могу поверить, что моя чертова мать-шлюха сперла все мои сигареты и смотала из города со своим дебилом-муженьком в мой долбаный день рождения. Эй, козел, чего ты вылупился?») Ну я и купила ему сэндвич с курицей.

Подойдя к столу с широкой улыбкой (надо сказать, я всегда была отвратительно бодрой и восторженной, и из меня могла бы выйти отличная чирлидерша, если бы я не была одновременно неловкой и полной протеста), я сунула ему этот сэндвич в лицо и завопила: «С днем рождения!»

В ответ Рыцарь поднял вечно хмурое лицо и пригвоздил меня к месту взглядом, похожим на две пронзительные вспышки голубого лазера. Я замерла, не в силах сделать вдох и с опозданием понимая, что только что ткнула пальцем гремучую змею.

Пока я собиралась с мужеством, готовясь к ответным действиям, злобная ухмылка Рыцаря вдруг смягчилась, скользнула куда-то вбок и исчезла прямо у меня на глазах.

Его брови, всегда сильно нахмуренные, разгладились и удивленно приподнялись. Ледяные глаза расширились, а губы приоткрылись в безмолвном выдохе. На его лице появилось душераздирающее выражение недоверия и благодарности. Как будто этот парень по кличке Скелетон никогда в жизни не получал подарков на день рождения. Я буквально слышала, как его доспехи с грохотом падают на пол, а передо мной стоит некто беззащитный, одинокий и несчастный.

Я не могла вымолвить ни слова. Не помнила, как дышать. Когда мои легкие начали гореть, я наконец оторвала от него взгляд и втянула в себя порцию воздуха, делая вид, что любуюсь своими новыми «мартенсами» (еще одна покупка, сделанная во имя соблазнения Ланса Хайтауэра), но было поздно. За эти секунды я увидала все. Жизнь, полную боли, жажду признания и цунами любви, только ждущих ту самую персону, которая окажется достаточно смелой – или достаточно глупой, – чтобы подойти поближе.

Я ожидала, что он подымет с пола доспехи и вернется к своей мрачности – в конце-то концов, подумаешь, дурацкий сэндвич, – но, к моему изумлению и ужасу, Рыцарь встал, указал на меня и заорал всем, сидящим за столом: «Вот почему Биби – единственный чертов человек на этой планете, которого я могу выносить! Никто из вас, козлов, даже не подумал про мой день рождения! – Обведя всех и каждого пронзительным взглядом и напугав до усрачки, он закончил: – Как же я вас всех ненавижу!»

У Скелетона была тяга к драме.

Оцепенев, я беспомощно наблюдала, как он снова опустился на скамью с довольной улыбкой только что нажравшегося льва, явно удовлетворенный сценой, которую устроил, и потрясенным молчанием, воцарившимся в столовой. Я стояла во всем зале одна, как дура, и все пялились на меня, включая Рыцаря, который взирал на меня с широкой, хищной улыбкой Чеширского кота.

Внезапно мне захотелось отменить покупку.

Видишь ли, Дневник, я-то думала, что покупаю только куриный сэндвич и, может быть, если повезет, немножко хорошего отношения от парня, который хотел Убить-Вас-Всех-Доской-Со-Ржавыми Гвоздями. Только-то.

Рыцарь мне даже не нравился. Я не хотела с ним дружить (если представить, что это возможно в принципе). Он был злобным и страшным, и все, чего бы мне хотелось, так это чтобы он не орал на меня и не убивал. Кто бы мог подумать, что дурацкие полтора доллара купят мне это неизменное, обсессивное, постоянное обожание единственного в городе скинхеда?

И пока я стояла там, скрестив свои большие зеленые глаза с пронзительным голубым взором Рыцаря, стало ясно, что он собирается сделать меня своей, хочу я того или нет.

И поначалу я совершенно точно этого не хотела.

3

Вразья

Тайный дневник Биби

24 августа

До старшей школы я вообще целовалась только однажды – с Колтоном. Он был из тех адски симпатичных плохих парней с торчащими волосами, и я встречалась с ним в восьмом классе. Когда я говорю «встречалась», я имею в виду, что мы перезванивались, держались за руки в школе и на Хеллоуин вместе украшали дом туалетной бумагой. Колтон напоминал мне мужскую фею – не в смысле гея, а в смысле такое остроухое существо со взъерошенной копной волос и злобным блеском глаз.

Черт. Погодите, это же я представляю себе Питера Пэна.

Ну да, Колтон напоминал мне Питера Пэна, такого секси, шкодливого Короля Потерянных Мальчиков.

Колтон жил вместе со своей замызганной, печальной матерью-одиночкой Пегги, которая, кажется, никогда не работала меньше чем на четырех работах. Пегги была тощей как жердь, с длинными, мутно-сероватыми светлыми волосами. Она без проблем помещалась в свой облегающий, приталенный гардероб 1983 года. В ее тонких, трясущихся пальцах всегда была такая же длинная сигарета «Вирджиния слимс», а голос был таким хриплым, как будто она проводила целые дни, не обмолвившись ни с кем ни словом.

На Пегги было буквально написано, что в восьмидесятые она была музыкальной фанаткой, так что, насколько я знаю, отцом Колтона был один из основателей группы «Whitesnake». Но, кем был он ни был, его дом в Лас-Вегасе наверняка в разы лучше той дыры, где жила Пегги. И поэтому Колтон никогда не оставался с ней дольше чем на несколько месяцев подряд.

Во время последнего пребывания Колтона у Пегги, они практически усыновили Рыцаря – отчасти потому, что жалели его за несчастную жизнь дома, но еще и, как я подозревала, потому что у него была машина.

А потом, по своему обычаю, всего через два месяца после начала второго учебного года в старших классах, Колтон уселся в международный автобус и отвалил в Лас-Вегас, оставив Пегги одну. И, поскольку ей нужен был сын, а Рыцарю – другая мама, он так и продолжал после школы возвращаться туда, как будто бы Колтон никуда не девался.

Вообще-то это было довольно мило. Рыцарь гулял с престарелой овчаркой Пегги и чинил все прогнившие, заплесневелые места в ее доме, пока она работала на одной из своих сорока семи временных работ. Он никогда не просил ничего взамен, но получил… ключ от ее дома.

Это было круто – не сам дом, ясное дело. Дом представлял собой разваливающийся кусок дерьма. Но он весь был в распоряжении Рыцаря, и Рыцарь позволял нам тусоваться там после школы. Холодильник Пегги был набит дешевым пивом, мы могли курить прямо в доме, и там был кабельный телевизор. Это был подростковый рай.

Каждый день вся наша панк-рок-компания отправлялась прямо к Пегги, разваливалась на ее колючих бесформенных диванах семидесятых годов (я старалась устроиться поближе к Лансу), открывала пиво и орала во всю силу своих легких, глядя на какого-нибудь безногого транссексуала или там байкера-лилипута, которого показывали в тот день в передаче Джерри Спрингера. Попутно распихивая бычки от «Кэмела» в уже и так переполненные пепельницы.

Рыцарь обычно проводил первый час этого дела, гуляя с собакой или ремонтируя что-то в доме. За это время я успевала надраться и всласть пофлиртовать с тем, у кого на коленях в тот момент сидела – не то чтобы это имело значение. Когда же Рыцарь заканчивал со своими делами, он плюхался в обтянутое серо-коричневой тканью кресло с откидывающейся спинкой с бутылкой пива в руке и пронзал несчастного придурка, с которым я в этот момент разговаривала, таким убийственным взглядом, что он вылетал за дверь еще до того, как моя костлявая задница касалась пола.

Так продолжалось неделями, пока в один прекрасный день я не осознала, что тут остались только Рыцарь и я. Я, в общем, понимала, что толпа как-то редеет, но не понимала насколько. Я всегда приезжала к Пегги, потому что: а) мне было пятнадцать и у меня не было машины, и б) если меня предлагал подвезти кто-то другой, Рыцарь тут же заламывал ему руку за спину и тыкал его лицом в ближайшую машину до тех пор, пока он не отзывал свое предложение.

Я даже не могла вернуться домой на школьном автобусе, потому что жила не в прилегающем к школе районе.

К ноябрю нашего второго года в старшей школе Рыцарь как-то незаметно стал единственным способом моего передвижения после школы.

Каждый день, после звонка с последнего урока, хотела я того или нет, меня втягивало в толпу подростков, покидающих здание, крутило и вертело там, как одинокий лист в потоке, и выносило на переднюю лужайку, прямо к ногам Рыцаря. Он стоял, прислонившись к флагштоку, со сложенными на груди руками, и выглядел точно как скинхед по версии «Аутсайдера» – узкая белая майка, классические 501-е «ливайсы», перехваченные тонким красным шнурком, черные высокие ботинки со стальными носами и злобный блеск в глазах. Единственное, чего недоставало, – пачки сигарет, торчащей из-под завернутого рукава. Ну и волос, конечно.

Даже несмотря на то, что весь этот классический образ, уверенность в себе и явная склонность к насилию создавали достаточно сексуальную картину, Рыцарь все еще не нравился мне. В основном, наверное, потому, что подсознательно я понимала – он вполне может меня убить. Но, надо признаться, мне нравилось внимание. Сознание того, что вся школа видит, как этот современный Брандо ждет именно меня, давало мне возможность чувствовать, что я тоже хотя бы немного крутая.

Я всегда была такой странной, забавной, типа возвышенной девицей с безумной прической и одеждой в стиле Гвен Стефани. Меня все знали, потому что я выделялась из толпы своими ярко-красными, оранжевыми или лиловыми кудрями, блестящими тенями или штанами в леопардовых пятнах, заправленными в белые «мартенсы», – но я не имела никакого существенного влияния.

А теперь… Теперь я была неприкасаемой.

Я постепенно становилась драгоценностью Рыцаря. Его внимание ко мне было настолько сфокусированным, что я чувствовала себя под его взглядом, как букашка под увеличительным стеклом. Казалось, он стремится запомнить точную форму, размер и расположение каждой веснушки и каждого прыщика на моем лице. Господи, от этого меня просто корчило. До того как я встретилась с Рыцарем, у меня никогда не было проблемы с тем, чтобы смотреть людям в глаза.

Сейчас, шестнадцать лет спустя, я все еще ловлю себя на том, что разговариваю с чьей-нибудь рубашкой.

Сперва мне было довольно страшно находиться с Рыцарем вдвоем, но я понятия не имела, как этого избежать. Не было автобуса, не было машины, и не было никого, кто рискнул бы связаться со скинхедом Скелетоном, предложив подвезти меня, а мои родители были на работе (ладно, один из моих родителей был на работе, а второй спал с похмелья). Так что Рыцарь вполне успешно стал моей единственной опцией.

И я ею пользовалась, потому что, собственно, не понимала, что еще мне делать. Я никогда раньше не общалась ни с кем настолько злобным, агрессивным и мощным. Мои родители были просто мирными хиппи, курящими травку. У нас дома никто никогда не подымал ни голоса, ни рук. Господи, да мои родители не всегда могли толком поднять веки.

Так что я пыталась вести себя как будто так и надо. Именно так себя и ведут с крупными, страшными, непредсказуемыми тварями, которые могут убить, да? И я каждый божий день ездила с Рыцарем к Пегги, чтобы он был доволен, да и вообще старалась делать все, что только могла придумать для того, чтобы держать его строго во френдзоне.

И знаешь что, Дневник? Это работало.

Там, у Пегги, проводя долгие часы наедине за куревом, пивом и телевизором, мы с Рональдом МакНайтом по-настоящему подружились.

Когда мы были только вдвоем, Рыцарь становился совершенно другим человеком. Он был милым, искренним и заботливым. Он носил мой рюкзак, и открывал мне пиво, и давал мне прикурить, как джентльмен. Поймав меня врасплох, он щекотал меня до слез. А однажды, когда я пожаловалась, как дико у меня болят ноги из-за новых ботинок, он поднял мои ноги к себе на колени, осторожно снял с меня этот десятикилограммовый кошмар из кожи и стали и принялся растирать мне ступни своими большими, грубыми руками.

Именно в такие, непривычно интимные моменты я иногда могла заставить Рыцаря немного раскрыться. Так я узнала и про его отчима, которого он ненавидел, и про череду мерзких приятелей, которые были до него, и про ярость, которую вызывала у него мать, и про тайное желание найти своего родного отца. Для начинающего психолога интенсивность этих разговоров была почти непереносимой. Я не только была потрясена бесконечной толщиной слоев тех доспехов, которые этот веснушчатый мальчишка вынужден был носить для своей защиты, меня к тому же страшно вдохновляло то, что я была единственным существом на планете Земля, которому было дозволено под них заглянуть.

И все то время, пока я думала, что разрушаю заградительные стены Рыцаря, он постепенно сносил мои. Он заставлял меня ощущать себя особенной. Он создавал у меня иллюзию безопасности.

А затем произвел захват.

4

Реквизит

Тайный дневник Биби

25 августа

Дорогой Дневник.

Одним необычно теплым для декабря днем я обнаружила себя в доме Пегги, занятой особенно бурной щекотной схваткой с Рыцарем. Ну, то есть это началось как щекотание, но всякий раз, когда я вырывалась, этот чертов ниндзя догонял и ловил меня. Я удрала с дивана на пол, с пола – за кофейный столик, оттуда – в кресло, а оттуда – снова на пол перед телевизором 1950 года выпуска. С каждым новым захватом мои усилия, чтобы освободиться, становились яростней, и я паниковала все больше. Сперва я просто щекотала его в ответ, потом начала вырываться, потом стала отпихивать, потом убегала по полу на четвереньках – но все это, казалось, только возбуждало его еще больше.

К тому моменту, как Рыцарь прижал меня, лежащую на спине, к полу перед телевизором, стало окончательно ясно, что то, что началось как игривая, безобидная забава, быстро переросло в полноценную контактную игру кота с мышью. И теперь эта игра закончилась. Кроме тяжело вздымающейся груди и отчаянно бьющегося сердца, я была совершенно обездвижена как ледяным взором Рыцаря, так и его жутко сильными ручищами, мускулы которых отчетливо выдавались под тесными рукавами футболки. И в этот момент я поняла, какой же я была тупой и неосторожной.

Мы с Рыцарем не были друзьями. Мы были хищник и жертва. Он охотился на меня больше года, и моя тупая задница только что угодила в его западню.

Не отрывая от меня ни рук, ни взгляда, Рыцарь медленно опустился на меня всем телом, четко обозначив свои намерения, и я сдалась. Ощутив дикий выброс адреналина, я приготовилась к тому, что со мной сейчас произойдет что-то страшное и потенциально кровавое. Предоставив телу справляться самому, мое сознание взмыло куда-то вверх, к заляпанному парами никотина потолку, и оттуда сквозь растопыренные пальцы наблюдало за разворачивающейся сценой.

Но вместо того, чтобы разорвать и сожрать меня, Рыцарь приник к моим губам единственным долгим поцелуем. Шок от этой внезапной нежности был таким сильным, что сознание вернулось в меня, как щелчок натянутой резинки, и внезапно ко мне вернулись все ощущения – легкие наполнились запахом пыли и мускусного одеколона, губы ощутили тепло других губ, к груди прижималась твердая грудь, и каким-то образом сквозь смесь вкусов пива и сигарет пробился легкий мятный вкус жевательной резинки «Свежее дыхание».

Когда поцелуй наконец прервался, Рыцарь сделал еще одну неожиданную вещь. Он прижался своим лбом к моему и испустил глубокий вздох. И я почувствовала, как разжался его захват на моих крошечных бицепсах. Грубые ладони скользнули по всей длине моих распростертых по полу рук до сжатых маленьких кулачков, которые он безо всякого сопротивления передвинул мне за голову. Его движения были такими четкими, а дыхание таким ровным, как будто он использовал весь свой самоконтроль до последнего, чтобы сдержаться и не разорвать меня на маленькие кусочки.

Да, мы точно были хищником и жертвой.

Я была уверена, что он чувствует, как мой пульс бьется в воздухе, исходя от меня, как звуковые волны от большого барабана, пока я лежала там, пытаясь подавить охвативший меня испуг. Когда к Рыцарю вернулось самообладание, он снова поцеловал меня.

Я не шевелилась, я и дышать-то не могла. Все оставшиеся во мне силы прилили к мозгу, который изо всех сил пытался породить какую-нибудь внятную мысль, пока язык Рыцаря совершал у меня во рту неспешные вращательные движения, гипнотизирующие меня.

Когда он отпустил мои руки и в последний раз коснулся языком моей нижней губы, все мысли, которые мне так и не удалось сформулировать во время этого дела, ломанулись ко мне в голову сразу целой толпой. Я не знала, с какой начать. До этого я за все свои пятнадцать лет целовалась всего с двумя парнями, Колтоном и Брайаном, и это никогда не было вот так. Это было круто. Это было…

Черт… Что это было?

Я продолжала лежать на спине, придавленная к полу эмоционально нестабильным скинхедом-бодибилдером. Тем временем в моей голове из спутанного клубка наконец удалось вырваться одновременно двум мыслям. Первая: Рональд МакНайт в меня влюблен. Вторая: мне никогда от этого не спастись.

Какой-то части меня нравилось, насколько блестяще-особенной делало меня отношение Рыцаря и как страстно он ко мне относился. Мне даже, до определенной степени, нравилось, насколько он был доминантным, устрашающим и возбуждающим. Но другая, и гораздо большая, часть меня была напугана до потери пульса и правда, правда хотела, чтобы все вот это осталось нашей маленькой тайной.

Хотя Рыцарь никогда не причинял мне никакого вреда, я много раз видела, как он причинял его другим, причем иногда без всякой причины. А что он сделает со мной, если я ему откажу? Мне совсем не хотелось закончить свою жизнь в стиле «Молчания ягнят» где-нибудь под домом Пегги. Нет, отказывать ему было нельзя.

И мне не хотелось, чтобы нас открыто считали парой. Ну да, я-то знала, что Рыцарь никакой не фашист и не расистское чудовище, как считали все остальные, но больше-то никто об этом не знал. Что подумают мои друзья? Господи, да моя лучшая подруга, Джульет, была наполовину черной, наполовину японкой!

Черт, черт! Какая жопа! Это не должно открыться. И не откроется.

Мой маленький секрет прожил примерно дня три. Как выяснилось, Рыцарь разве что не кричал об этом с вершины горы. Он ходил за мной повсюду, целовал меня на прощанье перед всем классом, обнимал меня за обедом и метал убийственные взгляды на каждого парня, кто хотя бы поворачивал голову в мою сторону.

Черт, черт, черт. Каким-то образом я стала подружкой Скелетона, ручной гремучей змеи.

Он на всех уроках писал мне любовные записки с пугающими картинками и каждое утро приносил какие-то подарки – пакет печенья, одуванчик, сорванный для меня по дороге в школу, чью-то оторванную голову.

Для парня, чья репутация была построена на образе неприкасаемого и потенциально опасного, Рыцарю было потрясающе наплевать на то внимание, которое он привлекал. Его вообще не волновало, кто что подумает, увидев, как он, словно последний идиот, собирает цветы или рисует сердечки на всех своих тетрадках. Я только уселась за последнюю парту на последнем сегодня уроке, чтобы развернуть его очередную изящно сложенную записку, как мое внимание немедленно привлекли три слова, написанные его гадким, психическим ваша-дочь-у-меня-в-заложниках-гоните-деньги почерком. Он накарябал там что-то вроде:

ДОРОГАЯ БИБИ,

НЕ МОГУ НА ФИГ ДОЖДАТЬСЯ ВЕЧЕРА. Я ПРИДУМАЛ ЧТО-ТО О ЧЕМ ДУМАЛ С ПЕРВОГО ДНЯ КАК ТЕБЯ УВИДЕЛ. НЕ ВОЛНУЙСЯ. Я ЗНАЮ ТЫ НАВЕРНО ДУМАЕШЬ ЧТО НУЖНА МНЕ ТОЛЬКО ДЛЯ СЕКСА НО НЕТ.

Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.

РЫЦАРЬ.

Все, что мог уяснить из этого мой девственный пятнадцатилетний мозг, были слова волнуйся, секс и люблю.

Господибожемой.

Мне пришлось вцепиться в края парты, чтобы не упасть.

Рыцарь хотел секса. Со мной. Через несколько часов. И, судя по крошечным уродским картинкам, накарябанным на краю его записки, он собирался заниматься сексом с реквизитом.

5

Гарниры к хот-догам, а не к сосискам

Тайный дневник Биби

25 августа, продолжение

В тот день я надела в школу юбку. Я вообще не носила юбки, Дневник, но мне только что купили новые гриндерсы со стальными носами, и надо было, чтобы мой будущий муж Ланс Хайтауэр мог разглядеть их во всей их шнурованной кожаной красе. Они весили целую тонну, а стоили еще больше, но я думала, что, может, ну может же быть, если я докажу Лансу, что я не просто еще одна соплюха в «мартенсах», то он наконец поймет, что мы с ним родственные души, и вырвет меня из лап Рональда МакНайта. Ланс был ростом метр девяносто и крупный во всех нужных местах, так что, по крайней мере, на бумаге это казалось честным сражением.

Но, к несчастью, у моего плана были недостатки.

На самом деле Ланс был гораздо больше заинтересован в том, чтобы оказаться за Рыцаря, чем против него, если вы меня понимаете.

Так что, вместо того чтобы получить плохого парня своей мечты и свободу от скинхеда Скелетона, единственное, чего я добилась, так это того, что оказалась в двухсотдолларовых ботинках и короткой клетчатой юбочке, которая застегивалась на боку английскими булавками. Все это только подливало топлива в и без того полыхающий костер либидо Рыцаря, сокрушая его самоконтроль.

За несколько недель до этого наши развлечения в доме Пегги дошли до того, что Рыцарь кидался на меня при первой же возможности. И я, Дневник, не шучу. Я стала просто звездой послешкольного куннилингуса, и это было фансексостически. Выяснилось, что Рыцарь любил пожирать вот это почти так же, как… хм, ну, он вообще-то не любил ничего, кроме меня, если ты можешь поверить этому рукописному тексту.

И ни разу за все это время Рыцарь даже не намекнул мне, что ожидает чего-то взамен, что было хорошо, потому что вообще-то он только этого и хотел. И, хотя я еще не видела его своими глазами, я до потери пульса боялась одноглазого монстра, живущего в его штанах. Каждый раз, когда мы возились, эта штука так разбухала, что вылезала из-под пояса его узких джинсов, заползая под прилегающую майку, и упиралась в ребра еще до того, как мы начинали делать хоть что-то. У меня не было никакого опыта обращения с мужскими членами, но было хорошее пространственное воображение, и я понимала, что эта штука не поместится в меня ни за что на свете.

Как я и ожидала, после звонка Рыцарь ждал меня у выхода. Я увидала его раньше, чем он заметил меня, и заметила, как выражение его лица изменилось с убийственного на умиленное, стоило ему увидеть меня. Его рот сдвинулся на сторону в одобрительной кривой усмешке, когда его глаза быстро скользнули по моему телу, отчего у меня по спине пробежала ледяная дрожь. В следующую секунду мою талию обхватили твердые руки, твердый рот накрыл мой собственный, а особенно твердая и пугающе большая выпуклость прижалась к моему животу.

Боже-боже-боже-боже-боже…

Моя кровеносная система переполнилась адреналином. Пульс стучал в ушах, как водопад, и единственное, что прорывалось сквозь этот белый шум, был визг моего сознания: Борись или беги! Борись или беги!

Впрочем, шум стих, когда Рыцарь прошептал мне на ухо: «Ты прочла мою записку?»

Я тяжело сглотнула и кивнула, не в силах вспомнить, как разговаривают.

«Пожалуйста, только не спрашивай, люблю ли я тебя. Пожалуйста, не говори со мной об этом. Давай просто покончим с этим, и все».

Рыцарь отодвинулся от меня ровно настолько, чтобы наши глаза оказались напротив – теплые зелено-карие и ледяно-голубые. Когда он смотрел на меня вот так, меня охватывал паралич такой силы, что я даже не могла моргать. А дыхание требовало направленных усилий.

– Так я это все всерьез.

Глыть.

Прежде чем я смогла сформулировать какой-нибудь ответ, за который меня не расчленили бы на месте, Рыцарь содрал рюкзак с моего плеча и закинул себе за спину. В том, что он носил мой рюкзак, не было ничего нового, но в тот конкретный день казалось, что он берет его в заложники.

Собственнически обнимая меня за плечи, Рыцарь провел меня через всю лужайку в сторону парковки для учащихся, где его пятиметровый монструозный пикап, который он сам собрал из запчастей, торчал над остальными «Хондами» и «Фордами», как отвесный утес (как будто бы он мог еще больше унизить остальных наших соучеников).

Каждый день Рыцарь приводил меня к этому передвижному памятнику тестостерону, и каждый день я наблюдала, как ребята, с которыми я только что пересмеивалась и обменивалась записками, один за другим опускали глаза и отворачивались.

Я их не винила. Рыцарь совершенно ясно давал всем понять – я его, а неправильно взглянуть на то, что принадлежало ему, было критически опасным для здоровья этого несчастного.

В полной тишине мы выехали с парковки в направлении дома Пегги. Порнографическое признание в любви от Рыцаря прожгло дыру в моем кармане и в моем мозгу.

Мы переступали грязный прогнивший порог этого дома не одну сотню раз, но в этот необычно теплый декабрьский день, последний перед зимними каникулами, я знала, что какая-то часть меня останется тут навсегда.

Рыцарь немедленно исчез на кухне, а я топталась на крошечном куске паркета, который Пегги любила называть фой-е. Прямо впереди была гостиная, обставленная коричневой кусачей мебелью, а за ней был вход в кухню, где было слышно, как Рыцарь чем-то грохочет.

Вместо того чтобы, как обычно, взять себе пива и усесться на диван, я стояла, окаменев и не зная, куда идти и что делать. Прежде чем я успела сочинить план спасения, Рыцарь пришел из кухни. Он казался страшно довольным собой. Подойдя ко мне босиком – когда он только успел снять ботинки? – он схватил меня за руку и, не говоря ни слова, потащил меня по прогибающимся, скрипящим ступенькам в бывшую спальню Колтона.

Я была там раньше только однажды, но там все оставалось точно так, как я помнила, – плохо обставленная, безликая и печальная спальня. Колтон никогда не жил там настолько долго, чтобы как-то украсить ее, а Пегги была слишком подавленной и безразличной, чтобы думать об этом. Мелкая деревянная мебель, казалось, пришла сюда из кукольного дома 50-х годов и с тех пор только покрылась слоем канцерогенов.

Когда мы вошли, Рыцарь отпустил мою руку и повернулся ко мне лицом. «Ты мне веришь?»

Да ни хрена!

Я тяжело сглотнула, выпрямилась и заставила себя встретиться с ним взглядом. «Хотелось бы».

Встречаться с ним глазами никогда не было легко, но в этот раз я чувствовала себя так, как будто смотрела в два ружейных ствола. Меня поймали, отогнали от стада, приготовили. И вот она я, стою перед ним, как чертова призовая телка.

Рыцарь отвел свои синие прицелы от моего лица и провел ими по всему моему трясущемуся телу. Его рот и пальцы вскоре последовали тем же курсом, попутно вынимая булавки из моей юбки, которая скоро свалилась клетчатой кучкой на ковровое покрытие пола. Предавшись своей судьбе, я глубоко вздохнула и стянула с себя футболку и лифчик с прокладками (большими), добавив их в растущую кучу одежды на полу.

Рыцарь лениво скользил ртом по моему телу вверх и вниз, останавливаясь, чтобы ущипнуть или прикусить каждый перламутрово-розовый сосок, попадающийся ему на пути. Мои руки, как обычно, оказались на его плюшевом затылке. Я не могла удержаться. Голова Рыцаря была самым мягким из всего, что я когда-либо трогала, и чем дальше, тем, казалось, я находила все больше и больше причин ее трогать.

Как мог кто-то, на кого мне было так страшно смотреть, быть таким кашемирово-мягким под моими пальцами, напоминать на вкус мяту и пахнуть свежевыстиранным бельем и теплым мускусом? Когда мои глаза и мой мозг отрывались от этого уравнения, остальные чувства тоже оживали во всех местах, где мы с ним соприкасались.

Ко времени, когда я распробовала зимнее дыхание Рыцаря, он довел меня до такой степени похоти и желания, что я забыла, что на мне еще надеты трусы. Собственно, я вспомнила о них, только почувствовав, как его пальцы скользнули между моими бедрами и тонкой полоской ткани, прикрывающей их. Вместо того чтобы спустить их с меня и продолжить процесс соблазнения, Рыцарь задал тон грядущим событиям, схватив мои лиловые трусики за края и растянув их так, что они порвались. Я испустила легкий изумленный вскрик, за которым тут же последовал еще один, более громкий, когда он поднес мои рваные трусы ко рту и медленно провел языком по неприлично большому мокрому пятну.

Поглощая это доказательство моего желания, в котором я не хотела признаваться даже сама себе, Рыцарь не отрывал от меня взгляда, а затем снова начал целовать меня. И в этот раз я почувствовала на его губах вкус секса, и меня потрясло то, что мне это чертовски нравится.

Будучи сам полностью одетым, Рыцарь подвел и посадил меня на край колтоновской кровати. Я смущенно смотрела, как он начал вытаскивать из своих карманов и выкладывать на пыльный ночной столик кучу разных предметов – зажигалку, пачку сигарет, ключи, упаковку жевательной резинки. Из задних карманов он вытащил бумажник и пару наручников, а за ней еще одну.

Какого черта?

Озарив меня коварной ухмылкой и положив вторую пару наручников на столик, Рыцарь снова полез в задний карман. (Эти его тесные джинсы были не хуже, чем шляпа фокусника.) На сей раз он вытащил из-под ремня прозрачную банку с медом.

Не знаю, послужило ли причиной предвкушение того, что он собирался со мной сделать со всеми этими причиндалами, или потрясенное выражение моего лица, но я увидела, как Рыцарь улыбается – в первый раз за все время, что мы были знакомы. Нет, я, конечно, видела несколько раз, как у него подымаются углы рта, но это всегда было больше ухмылкой, гримасой или оскалом. Тут же случилось что-то потрясающее. Его всегда холодные глаза тепло наморщились по краям, губы приоткрылись, показав настолько безукоризненные зубы, что он мог бы работать в рекламе жевательной резинки «Свежее дыхание» (особенно с учетом того, сколько он ее жевал). В сочетании с его веснушками эта улыбка показала мне, какой семнадцатилетний мальчишка скрывался под всей броней Рыцаря. И он был совершенно очаровательным.

Пока я сидела и обдумывала свою новую симпатию, которую начинала испытывать к тому, кого несколько минут назад считала скорее своим похитителем, чем бойфрендом, Рыцарь с грацией дикой кошки сорвал с себя свою белую майку и узкие джинсы. Без них я наконец увидела, как головка его огромного эрегированного члена сантиметров на пять торчит над резинкой его боксеров, которая с трудом удерживает это тяжелое орудие прижатым к мускулистому животу.

Вся моя короткая, скромная жизнь пронеслась у меня перед глазами. Так вот как это все кончится, подумала я. Я истеку кровью до смерти, разорванная членом скинхеда в спальне своего бывшего приятеля. А я так никогда и не увидела Билли Идола.

Взяв избранное им орудие – стальные наручники – в одну руку, Рыцарь расположил меня на спине по центру кровати. Накрыв мое тело своим, он умело развел мои ноги в стороны своими ногами. Его беззаботная улыбка уже сменилась другой, хищной и коварной. Его пронизывающий взгляд не отрывался от меня, пока наши распухшие губы не соединились снова. Инстинктивно я снова обхватила руками его теплую пушистую голову, а он начал водить другой рукой по моим влажным складкам.

Я чувствовала, что его самоконтроль начинает сдавать. Он запустил руки в мои очень короткие платиново-светлые волосы (только что осветленные и остриженные в очередной бесплодной попытке соблазнить Ланса Хайтауэра) и крепко потянул. Я запрокинула голову, выставила вперед шею и выгнулась дугой, упершись в его тугую грудь (какой еще Ланс?).

Он зарылся лицом в ямку между моими шеей и плечом и прошипел: «Господи, я хочу тебя».

Господи, я тоже хотела его. Может, мне и не хотелось, чтобы нас видели вместе, и не хотелось признавать, что мы были парой, но в этой богом забытой маленькой комнатке в пригороде я могла притвориться, что на свете просто не существует ни других людей, ни их мнений. Даже Рыцарь чувствовал себя здесь настолько в безопасности, что мог снять свою броню, опустить оружие и быть открытым, ласковым – хотя и странноватым – мальчишкой с пушистой башкой, которого не видел никто, кроме меня. Мальчишкой, приятным на запах и на вкус, и он делал мне очень, очень приятно. Хватит уже это отрицать. Я была в этой комнате, потому что хотела там быть.

Когда у меня разве что пена с губ не срывалась, Рыцарь отпустил меня, чтобы прикрепить мои запястья к столбам кровати наручниками, о которых я успела почти забыть. Хотя мои тощие бледные ноги оставались свободными, вес моих новых гриндерсов со стальными носами приковывал их к изножью кровати почти так же надежно, как стальные браслеты на моих руках. Остальные части моего мальчишеского пятнадцатилетнего тельца лежали распластанными во все стороны, как у жертвенной девы, каковой я и была. Пока еще незапятнанной, но ненадолго.

Спустя несколько минут невинность будет вырвана из этого тела в потоке боли, крови и меда. Спустя несколько недель оно подвергнется бешеному натиску гормональных перемен от противозачаточных пилюль, которые я попрошу мне выписать. А спустя несколько месяцев оно покроется железными кольцами и подвесками во всех возможных эрогенных зонах. Я проходила точку невозврата в превращении из простой девочки в богиню секса, просто я пока об этом не знала.

Но что я знала – так это то, что была наконец готова принять Рыцаря – в свою жизнь и в свое тело – таким, каким он был. По каким-то причинам его поломанная душа решила полюбить меня, и он делал это без страха и упрека. Он мог бы испугаться, что я отвергну его, как сделали его родители и весь остальной мир. Он не должен был открываться мне, но он это сделал, мой храбрый Рыцарь. Он увидел во мне нечто, достойное его веры и его любви, и я знала, что он будет защищать это до самой смерти. И у него появилось хобби доставлять мне удовольствие до судорог, что тоже было плюсом.

Конечно, Рыцарь был злобным, антисоциальным, устрашающим и склонным к насилию, но в этот момент он покрывал мое горло, грудь, живот и клитор медом и устраивал на мне пир, как будто я была его последней трапезой. Насилие-шмасилие. Этот поганец был настоящим любовником.

Когда он наконец спустился к моему свежевыбритому холму (я имела совесть и выбрила там все сразу же после самого первого раза с Рыцарем), я чуть не сорвала свои оковы от этих сладчайших мук. Ничего мне так не хотелось, как схватить его за уши и вцепиться ему в лицо, но он продолжал дразнить меня, и я ничего не могла с этим сделать. Он слизывал и высасывал прилипший мед с моего гиперчувствительного клитора, иногда слегка дуя на него или касаясь кончиком языка. Он явно наслаждался собой и, возможно, получал еще большее удовольствие от того, что я расщепила столбы кровати чуть не на зубочистки, дергаясь в своих наручниках.

Наконец, сжалившись, Рыцарь развел мои складки и проник языком глубоко во влажный канал между ними. Одновременно он кругообразно водил по моему клитору носом. Через секунду я рассыпалась в мозаику стонов, проклятий, спазмов и темноты. Мои руки непроизвольно дернулись в оковах, когда я попыталась подтянуть колени к груди, чтобы хоть как-то остановить поток непереносимых ощущений, в котором едва не захлебнулась.

Пока я концентрировалась на том, чтобы успокоить пульсирующую волну удовольствия между ногами, Рыцарь не спеша снял свои трусы, вынул из бумажника презерватив и, растянув его едва ли не на разрыв, натянул на свой позабытый и очень сердито выглядящий член. Как только я физически смогла снова развести ноги в стороны, Рыцарь расположился возле моего раскрывшегося, еще пульсирующего входа.

Казалось бы, он должен быть весьма доволен собой, доведя меня до такого брутального оргазма, но он выглядел неуверенным и даже обеспокоенным. «Ты готова?»

Смятение в его глазах сказало мне все, что мне было нужно знать. Мой бесстрашный Рыцарь боялся, боялся за меня и за себя. Пришла пора признать этот слоновий член. Рыцарь собирался причинить мне боль, худшую, чем я когда-либо испытывала в жизни. И не в последний раз.

После того как я торжественным кивком подтвердила свое согласие, я почувствовала, как мои внутренности раздираются на тонкие ленточки. Я обеими руками крепко вцепилась в наручники и втягивала воздух сквозь стиснутые зубы, сдерживая слезы, готовые пролиться из моих плотно зажмуренных глаз.

«Не реви. Не реви. Ты можешь, Биби. Ты крутая. Иди в свое счастливое место и перетерпи».

Единственной проблемой, несмотря на тот факт, что я испытывала родовые муки наоборот, было то, что я уже была в своем счастливом месте. Мне поклонялся сам дьявол, и я хотела, чтобы это не кончалось.

К счастью, кошмар довольно быстро закончился, благодаря тем месяцам воздержания, которые я устроила Рыцарю до сего момента. Когда все кончилось и он извлек то, что казалось мне бензопилой, из моей истерзанной вагины, Рыцарь обнял меня и зарылся лицом в щель между подушкой и моей щекой. Я не понимала, ищет ли он утешения от того, что сделал, или предлагает его, но его руки были как гигантские пластыри, склеивающие меня обратно. Мне захотелось пробежать пальцами по его пушистому затылку, но это желание немедленно натолкнулось на жесткое сопротивление и скрежет металла по дереву, едва я попыталась шевельнуть рукой.

Рыцарь поднял голову на этот звук, и, едва он осознал, откуда тот исходит, его лицо немедленно исказилось в смеси раскаяния и заботы. «Черт, Биби! Твои руки!»

Он вскочил и схватил ключи со столика, помедлив только для того, чтобы скинуть презерватив в мусорную корзину, где он и останется на ближайшие лет десять-двадцать. Освободив мои руки, Рыцарь притянул меня к себе на колени, обхватил руками и сосредоточился на моих покрасневших натертых запястьях, постоянно дуя, целуя и зализывая их между потоком извинений.

– Прости меня, детка. Мне так офигенно жаль. Я не хотел делать тебе больно. В смысле, я знаю, что это немножко больно, но я так старался, чтобы тебе было хорошо. Ты в порядке? Пожалуйста, скажи, что ты в порядке? Это на фиг убьет меня, если я испортил единственное, что когда-нибудь любил.

После каждого поцелуя Рыцарь всматривался мне в лицо, взволнованно подняв брови. Хотя он только что проволок меня сквозь три с половиной минуты раздирающей боли, я чувствовала себя могущественной, сверкающей и новой, как феникс, восставший из пепла моей изничтоженной девственности. То, что не убило меня, сделало меня сильнее, такой сильной, что единственный на всю округу скинхед ел у меня с ладони. И отовсюду.

Да я была лучше, чем в порядке. Мне определенно было в кайф.

– Давай повторим.

6

Появляется злобный профессор

Тайный дневник Биби

Дорогой Дневник.

Есть небольшой шанс, что я скоро могу неожиданно исчезнуть, так что ты должен знать, что происходит, на случай, если тут появятся агенты федеральных сил.

Я могла бы описать тут всю эту злачную историю, но я ее в общем уже почти описала в письме своей лучшей подруге, Саре, так что я просто скопирую сюда нашу переписку для экономии времени. И чтобы доказать, что все, что я делаю, было ее идеей.

Доктор Сара Сноу – это воплощение зла, Дневник. Я знаю, что не должна ее слушать, но ничего не могу с этим поделать. У нее есть власть надо мной. Однажды она среди ночи подобрала на дороге трех голосующих в костюмах шмелей и заставила меня сидеть у одного из них на коленях, потому что иначе мы не помещались в ее крошечный «Фольксваген Мини». В другой раз нас из-за нее с позором выгнали с секс-шоу в Новом Орлеане за то, что мы передразнивали исполнителей, а она при этом наотрез отказывалась уходить, пока не допьет трехдолларовую банку прохладительного напитка, который нас заставили купить при входе. В общем, она – дурной пример.

Еще три года назад мы вместе работали в школьной системе (причем Сара сделала все, чтобы нас оттуда уволили), и это было прекрасно. Затем она ушла оттуда, бросив меня, чтобы стать профессором психологии в одном из шикарных исследовательских институтов на другом конце страны. Она так чертовски умна, что наверняка могла бы придумать лекарство от рака, если бы не была психом с большой буквы П.

Так что, Дневник, в том, что тут написано, винить надо не меня. Поступай, как я, и вали все на Сару Сноу.

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: САРЕ СНОУ

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 21:36

ТЕМА: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Блин… Кен прочел мой чертов дневник.

Мы разведемся.

Или он меня отравит.

Просто чтоб ты знала.

ОТ КОГО: САРА СНОУ

КОМУ: БИБИ ИСТОН

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 21:41

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Да никогда. Это на него не похоже. С чего ты вообще взяла?

Сара Сноу, ДМ,

Профессор, Факультет Психологии

(название университета удалено)

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: САРЕ СНОУ

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 21:47

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Балда, я знаю, потому что, когда я несколько вечеров назад спустилась вниз, уложив детей спать, я услышала, как он захлопнул мой ноутбук. Вот с чего я взяла. А когда я дошла до нижних ступенек и завернула за угол гостиной, он с виноватым видом отпихивал мой компьютер на другой конец журнального столика.

Сара, он прочел мой чертов дневник. Ты себе не представляешь, что там написано. Да еще в таких подробностях. Прочтя всю эту херню, он из целой шеренги сможет опознать член Рыцаря. Я уже три дня не сплю, потому что знаю – как только я закрою глаза, Кен тут же придушит меня подушкой.

Что мне делать? Спасай!

ОТ КОГО: САРА СНОУ

КОМУ: БИБИ ИСТОН

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 22:01

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Для начала посмотри историю в браузере. Если то, что он все-таки прочел в твоем дневнике, так ужасно, то он мог использовать твой компьютер, чтобы сохранить это. Вот я, например, сейчас сохраню твое письмо, на случай, если с тобой что-то случится.

Р.S. Какого хрена ты не закрываешь свой дневник на пароль?

Сара Сноу,

ДМ, Профессор, Факультет Психологии

(название университета удалено)

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: САРЕ СНОУ

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 22:13

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Блин, да знаю я! Я идиотка! Я просто, честно, не думала, что это нужно. Кен в жизни не обращает внимания на то, что я делаю. Я не уверена, что он знает, что все картины и фотографии на стенах в нашем доме – мое творчество. Плюс он прямо сейчас пытается посмотреть все пять сезонов «The Wire» и одновременно следит за игрой четырех футбольных команд. Кто бы подумал, что этот дебил вообще заметит, что я что-то там печатаю, не говоря уж про какие-то подозрения?

Черт, Сара, мне страшно. Он как будто игнорирует меня или играет со мной в чертовы психологические игры. Вместо того чтобы залить мой комп бензином и мочой, что было бы оправданно, он пригласил меня в ресторан. Прикинь? Вот прям сам позвал няню, выбрал ресторан. И заранее заказал билеты в кино! Я была уверена, что он собирается вручить мне бумаги о разводе прямо в ресторане, так все это было формально и ему не свойственно, но вообще-то мы провели чудесный вечер. Он даже не ныл, как всегда, что «за эти деньги можно купить целый виноградник», глядя на цену моего бокала пино или там каберне.

И! Да! Потом, когда я загнала его в спальню, чтобы отблагодарить посредством нескольких минут скачки на его безжизненном теле, он остановил меня и спросил, не хотелось бы мне попробовать чего-то нового. НОВОГО! (Ну, понятно, нового для него. Чтобы что-то в сексе стало новым для меня, потребуется украденная форма морского курсанта, двадцать метров корабельного каната, пяток хомяков и тридцать литров крови вампира.) И знаешь, Сара, было очень неплохо! И даже телевизор никто не включал!

И вот еще! На следующий день Кен сказал, что пригласил няню на весь следующий месяц, так что мы сможем поехать поглядеть Дэвида Кочнера в Панчлайне! Кто этот человек? (Кен, а не Дэвид Кочнер, его-то я знаю, и он офигенно хорош.)

Может, он собирается избавиться от меня прямо там? Там очень живописный район…

ОТ КОГО: САРА СНОУ

КОМУ: БИБИ ИСТОН

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 22:35

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Кен тебя не игнорирует. Он отвечает на твою интервенцию, Б. Теперь, когда он прочел твой дневник и понял, как тебе скучно, он пытается что-то исправить. А лучше всего тут то, что ты даже не обязана с ним все это обсуждать. На самом деле все получилось просто замечательно. Сдается мне, ты только что открыла чертов святой Грааль техники исправления супружеских отношений!

Вот что тебе надо делать. Теперь, когда ты знаешь, что он читает твой дневник, тебе надо писать туда всякие преувеличенные истории, чтобы собрать на этом дерьме всю возможную сметану. Специально пиши про то, что бы ты хотела в нем изменить, и расписывай так сочно, как только сможешь.

А я проведу на эту тему продолжительное исследование, с результатом которого меня пригласят в «Доброе утро, Америка», и я расскажу Робину Робертсу, как женщины всей страны смогут спасти свой брак посредством Подсознательной Супружеской Библиотерапии (сокращенно ПСБ). Блин, да благодаря тебе я с этой штукой смогу получить постоянное место и купить себе «Ауди R8»!

Сара Сноу,

ДМ, Профессор, Факультет Психологии

(название университета удалено)

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: САРЕ СНОУ

ЧИСЛО: 29 АВГУСТА, ЧЕТВЕРГ, 22:48

ТЕМА: ОТВЕТ: ДЕРЬМО В РЕАЛЕ

Ты

Злой

Чертов

Гений.

Я за. И я уже составила для будущего наблюдения перечень поведенческих реакций, в сторону которых буду работать.

1. Проявлять инициативу в горячем, потном, страстном сексе, от которого волосы дыбом.

2. Говорить больше комплиментов.

3. Придумать симпатичное прозвище.

4. Сделать себе чертову татуировку с сердцем и моим именем на нем.

В целях сбора и классификации данных ты можешь взять за точку отсчета ноль во всех четырех категориях. Да, ноль, потому что Кен в жизни не делал ничего из вышеперечисленного. Так что, по-моему, нам тут некуда двигаться – только вперед. И я буду держать тебя в курсе своего продвижения.

И еще, обещай, что передашь от меня привет Джорджу Стефанопулусу, когда будешь в «Доброе утро, Америка». Он мне всегда нравился. Наверное, потому, что напоминал мне Майкла Дж. Фокса. Может быть, не стоит ему об этом говорить? Или стоит?

7

Пресловутый К.Е.Н

Тайный дневник Биби

30 августа

Дорогой Дневник.

Посоветовавшись с дьяволом за плечом, я решила ввязаться в морально сомнительный психологический эксперимент в надежде трансформировать Кена в теплое и любящее существо, чья любовь ко мне будет настолько безмерна, что ему потребуется татуировка с моим именем и/или портретом, чтобы весь мир мог видеть его чувства ко мне. Так что пакуй рюкзак и фонарик, Дневник, потому что отныне ты будешь прятаться в темной норе на задворках моего жесткого диска под названием «Рецепт Кекса из Подгузников для Детского Праздника».

Ничего личного, малыш. Это для твоего же блага. Мне нужно где-то записывать результаты наблюдений за прогрессом Кена так, чтобы он не просек, чем я занимаюсь, а ни один мужчина никогда не сунет свой нос в файл с названием «Рецепт Кекса из Подгузников для Детского Праздника», который находится в папке… эээ… погоди… Классные Штуки, нашла в Пинтерест.

Да, и ты не ревнуй, но на твоем старом месте я буду внедрять шикарно раздутую киноверсию собственной жизни в виде тебя, с названием СуперТайный Дневник, Который Никогда, Никогда, Ни За Что Не Должен Увидеть Кен. Там я буду писать выдуманные истории про своих бывших бойфрендов, которые должны вдохновлять Кена в этой чертовой игре. Банальная психология от противного – единственный способ добиться результата, когда имеешь дело с мужчиной. Ну и с двухлеткой.

«И больше не читай мой дневник, Кен. Не надо. Лучше не надо».

Все получится. Вот увидишь.

Дневник, да ты только посмотри на себя. Ты начинаешь испытывать к Кену сочувствие, да? Это прелестно, но твоя симпатия будет потрачена зря. У этого человека нет чувств. Я даже не до конца уверена, есть ли у него нервные окончания. Я клянусь, что тебе не о чем беспокоиться. Кен – бездушный гангстер, и с ним все будет в полном порядке.

8

Считайте меня психом

Тайный дневник Биби

31 августа

Дорогой Дневник.

Я чувствую, ты все-таки меня осуждаешь. Можешь не говорить. Неодобрение просто написано на тебе, как наклейка «Мясо – это Убийство» на Макбуке. Тебе-то хорошо, в твоей надутой башне из чертовой слоновой кости.

Ты не знаешь, каково мне тут, на передовой, каждый божий день пытаться заставить работать этот чертов брак. Ты знаешь, что пятьдесят процентов таких проектов проваливается? Может, если я расскажу тебе побольше и обрисую перспективы, ты поймешь, что я не такое уж и чудовище? Я просто фрустрированная жена, которая хочет увеличить потенциал своего совершенно прекрасного, но столь же холодного мужа. Так что, может, ты все же перестанешь молчаливо осуждать меня?

Для начала, ты в курсе, что у Кена на руке уже вырезаны чьи-то инициалы? Да, вот так. Когда ему было шестнадцать, девочка, с которой он потрахался, типа, два раза, решила перестать с ним трахаться, и он вырезал на своей руке ее чертовы инициалы.

Ладно, когда мне было шестнадцать, у меня были проколоты оба соска, так что мне тоже не чуждо членовредительство, но все равно. Когда этот паршивец помрет, проведя, скажем, тысячу лет в качестве моего партнера по жизни, его тело ляжет в землю с высеченными на нем какими-то посторонними инициалами. Я всего лишь, черт побери, тоже хочу быть представленной на этом организме. Желательно где-нибудь в заметном месте и отчетливо непрофессионально.

Так что, Дневничок, это все не потому, что я какой-то эгоистичный единственный ребенок, желающий, чтобы муж вытатуировал на себе мое имя. Я просто хочу видеть на нем свое имя крупнее и ярче, чем ее. А это совсем другое дело.

Из моих предыдущих записей ты уже знаком с низким либидо Кена и его коматозным проявлением в спальне, так что я перейду к третьей поведенческой реакции, которой хочу достичь в ходе своего эксперимента, то есть заставить Кена говорить мне комплименты. Я понимаю, что это тоже звучит напыщенно и убого, но, Дневник, если бы ты только знал. Этот засранец никогда в жизни не похвалил меня без того, чтобы я на это напрашивалась, ни разу.

Я уверена, что ты не понимаешь, как такое возможно. Конечно, это преувеличение.

А вот и нет. Кен упрям до жопы. С тех самых пор, как я впервые надулась, когда он отказался сказать мне комплимент, еще когда мы только начали встречаться, это перешло в борьбу характеров и достигло эпических пропорций. Каждые четыре или шесть месяцев (и, как правило, примерно за три-пять дней до начала моего цикла) я обращаю на это его внимание, и каждые четыре или шесть месяцев он закатывает глаза, словно я какой-то похотливый суккуб.

Вот, например, эта ежегодная рождественская вечеринка у него на фирме. Каждый год, когда я выхожу из ванной, проведя там два часа в подготовке к этому чертовому блэк-тай-дерьму, про которое он знает, как я к этому отношусь, знаешь, что он говорит, поглядев на меня с дивана?

Да, ты угадал. Ничего.

А знаешь, что написано у него на лице? «Господи, теперь она ждет, что я буду говорить ей комплименты. Не дождется. Буду сидеть тут, смотреть на эту третьесортную выставку уцененных побрякушек и делать вид, что ее тут вообще нету. Черт. Она все еще тут? Я ж даже не смотрю на нее. О, нет, теперь она еще и встала руки в боки! Блин! Теперь она злится. Интересно, если я убьюсь головой об стену, сможем мы обойтись без этого разговора и сразу отправиться в больницу? И хрен с ним, что мы пропустим ежегодный аукцион. На кой черт мне еще один айпад, верно?»

И так мы пялимся друг на друга, как идиоты, минуты две с половиной, а сверчки чирикают так громко, как будто стараются сами сказать мне комплимент, просто чтобы разрядить обстановку.

И я неизбежно фыркаю и шиплю сквозь стиснутые зубы: «Значит, так. Я сейчас снова уйду в ванную, и мы попробуем сначала. Но на сей раз, когда я выйду, ты скажешь: «Прекрасно выглядишь», и мне не придется лупить тебя шпилькой по яйцам».

Знаешь, Дневник, я ведь психолог, а не угадыватель мыслей. Если Кен не говорит мне, что я красивая, или что я хорошая мать, или что я хреново делаю хлопья с молоком, то как я могу узнать, что он об этом думает? Никак. Ну и получается, что я целыми днями хожу в предположении, что мой муж считает меня домашним уродом. Так что, когда (и если) кто-то из эпизодических участников киноленты моей жизни случайно роняет комплимент в мой адрес, я реагирую, как тонущий пьяный пассажир, которому только что сунули спасательный круг. Я реву, молочу руками по воде и пытаюсь задушить эту сволочь.

Вот, например, пару месяцев назад я была в супермаркете. Я чувствовала себя предельно несексуально, пытаясь всем своим бесформенным телом отловить и засунуть своего трехлетнего сына и грудную дочь в одну из этих жутких продуктовых тележек с красной машинкой, прицепленной спереди, так, что всю эту конструкцию вообще невозможно прокатить по рядам, не сшибив с полок половину выставленных там продуктов. И тут я получила очередной удар. В попытке избежать общения с живыми людьми, я заволокла это трехсоткилограммовое красно-желтое кошмарище в кассу самообслуживания, со всей возможной скоростью провела через сканер все памперсы, прокладки и крем для сосков и упаковала их так быстро, как мне позволили мои отечные пальцы. Схватив выползший из кассы чек, я, приседая и волоча за собой телегу, уже направлялась к спасительному выходу.

И тут среди моей попытки ускользнуть незамеченной ко мне подошел служащий мужского пола, лет на десять моложе меня, преградил мне путь и со всей искренностью спросил: «А вы уже получили свою скидку?»

Одновременно раздраженная, что мне загородили путь, и смущенная его вопросом, я нахмурилась и мрачно посмотрела на него, ожидая, что он продолжит.

И он, исполняя свой служебный долг, просиял мне в ответ: «У нас сегодня пятидесятипроцентные скидки для всех прекрасных дам!»

Слезы застили мне глаза. Как будто всего уже сшибленного мной сегодня в магазине было недостаточно, я врезалась в этого юношу с такой силой, что мы с ним оба влетели в гигантскую башню баллонов с водой для кулеров.

Хорошо, что нам быстро помогли, а то Кену пришлось бы увидеть в вечерних новостях, как мое безжизненное тело извлекают из кучи голубых пластиковых баллонов под бегущим заголовком: «Только что. Мать двоих детей и сотрудник супермаркета погибли под лавиной баллонов для кулера. Причиной инцидента стало эгоистическое воздержание мужа от комплиментов».

Видишь, Дневник? Из-за отказа Кена говорить мне приятное могли погибнуть люди.

И это приводит нас к последнему, четвертому пункту моих брачных целей – вынудить Кена придумать мне симпатичное личное прозвище. Мой муж никогда не называет меня иначе как полным именем, данным мне при крещении. Ой! Знаешь что? Однажды он назвал меня Психом. Это как, считается прозвищем?

Это было посреди ночи, когда я нечаянно разбудила его, ругаясь и мечась по нашей ванной во время полномасштабного приступа ОСД (Обсессивно-Компульсивного Расстройства).

(Это некоторое преувеличение. Вообще-то у меня нет ОСД. У людей с ОСД есть действительные причины делать то, что они делают, вроде иррационального убеждения в том, что они могут заразиться герпесом слизистой оболочки глаза, если не переключат все выключатели в доме четырнадцать с половиной раз перед каждым выходом из дома. Но во всем статистическо-диагностическом справочнике Американской Ассоциации Психологов нет того, что описывало бы мой случай. У меня у самой три степени по психологии, а я все еще не могу понять, что со мной не так, кроме того очевидного факта, что я плохой психолог.)

Кен ввалился в ванную, щурясь на то, что могло показаться космическим источником света, и обнаружил меня стоящей на одной ноге на стойке раковины и держащейся кончиками пальцев за раскаленную металлическую настенную лампу. В другой руке у меня была швабра, и я размахивала ей в направлении каждой тени на потолке, которая хотя бы отдаленно могла напоминать паутину.

Мне могло бы стать стыдно за мой ночной маниакальный приступ любви к чистоте, но все, что я помню, это только легкое девичье изумление, когда Кен сонно приподнял край своего безупречного рта в слабой улыбке и спросил: «Что ты делаешь, Псих?»

И это было максимальное приближение к ласковому прозвищу, полученному мной от Кена. Но, поскольку, произнося его, он был в полубессознательном состоянии, я не уверена, что могу принять его на совсем законном основании. Это будет как похищение прозвища. Так что нет, Псих не подойдет. Это не настоящее прозвище – тут нет ничего личного. Того, что подчеркивало бы мои особенно выдающиеся качества, вроде Веснушка или Розовый Слон.

Ну и, кроме того, если кто-то у Кена на работе увидит, что он сделал тату на локте со словом «Псих», последнее, что они подумают, будет: «Надо же, как этот парень любит свою жену». Скорее всего, они подумают: «Вау, я так и думал, что Кен – козел. Он такой тихий и симпатичный, что должен быть или серийным убийцей, или козлом. Хорошо, что он оказался козлом. Можно перестать носить в кармане кастет. А то от него уже все карманы на фиг растянулись».

9

Леди и Бродяга

Тайный дневник Биби

7 сентября

Дорогой Дневник.

Я вот все думаю о моем списке целевых поведенческих реакций, и я поняла, что моя потребность в прозвище восходит к моим родителям. (Как и все остальное, да?) Пока я росла, они никогда не звали меня по имени. Вместо этого я была Плюшка, или Тыква, или Плутишка, или – их любимое – Биби. Мама начала называть меня Би-Би когда я была еще младенцем, просто потому что ей нравилось, как это звучит, но потом папа превратил это в Биби, как мои инициалы, потому что он втайне хотел, чтобы я была мальчиком. (Кажется, в то время всех капитанов футбольных команд всегда называли как-то вроде ТиДжей или ДжейАр.) Кажется, я даже не знала, что мое настоящее имя Брук, до тех пор, пока не пошла в школу.

У меня было прекрасное детство – ни братьев, ни сестер, чтобы оспаривать мой авторитет, только я и пара обкуренных взрослых, осыпающих меня вниманием, любовью и прозвищами. Так что, естественно, по непреложным законам выработки классических условных рефлексов, я привыкла ассоциировать прозвища с любовью. Даже сейчас, спустя десятилетия, назовите меня лапочкой или душечкой, и я немедленно сделаю вывод: этот человек обожает меня и совершенно очевидно пожертвует мне свою почку, если нужно.

Идиотка.

Хотя я, естественно, привязалась к прозвищу Биби, самой любимой моей кличкой была та, которой прозвал меня Харли, мой следующий бойфренд после Рыцаря, – Леди. Мне было шестнадцать, а это звучало очень взросло и сексуально. Прозвище не было банальным, как Малыш, и не было похоже на то, что могли просюсюкать в телефон мои родители, если подымали трубку после десяти вечера, прекрасно зная, что я в это время говорю с мальчиком.

Леди звучало гордо. Сильно. Женственно. Классически.

А я на самом деле ничем таким не была.

Когда мы с Харли встретились, я носила брекеты, весила сорок пять килограммов – вместе с ботинками со стальными носками – и была выбрита практически наголо. Нас познакомила в благотворительных целях моя одноклассница – после того как Рыцарь обманул меня, унизил и несколько раз наорал на меня на виду у всей школы.

Я знаю, Дневник, о чем ты сейчас подумал. Рыцарь, злобный скинхед, оказался дерьмовым бойфрендом? А вот и нет! Черт, я и предположить этого не могла.

Ну, вообще-то, как оказалось, где есть приливы, есть и отливы. И когда они наступают, все, что в какой-то момент крутилось поверху, переворачивается и остается разбитым и испачканным далеко от того места, где началось.

Такой же знаменитый и известный, как и Рыцарь, Харли Джеймс был легендой. Он был настоящим плохим парнем Старшей Школы Персикового Округа. Никто толком не видел его после того, как его выгнали, я тогда еще училась в средней школе, но ходили слухи, что он бомжует в заброшенном доме где-то в Атланте с бандой отъявленных панков или еще каким-то образом романтически бродяжит. Теперь-то я знаю, что этим словом называются обычные бездомные, но тогда Харли Джеймс был богом панк-рока и тем самым отличной местью.

Девочка из моего класса по социальным наукам дала мне его телефон, увидев, как я расстроена после нашего очень публичного и очень страшного теперь-все-думают-что-меня-могут-зарезать-и-размазать-по-капоту-рыцаревой-машины-как-сломанную-игрушку расставания.

Без моего ведома Рыцарь несколько месяцев назад стал принимать стероиды и трансформировался в чертова Невероятного Халка. Только, в отличие от героя фильма, он постоянно был огромным и не в себе. Вот вообразите себе этого жаждущего крови засранца, а потом добавьте туда еще двадцать кило мускулов и бешенства. Он был просто жутким, и после особенно драматический сцены, разыгравшейся на хеллоуинской вечеринке у Тревора Уолкотта, мне резко понадобился новый бойфренд.

В ту ночь вся моя жизнь пронеслась у меня перед глазами. Мне очень нравился Тревор. Он был у нас новеньким, и его разведенная мама разрешила ему устроить огромную вечеринку на Хеллоуин. Она пыталась таким способом загладить то, что ушла от его отца и посреди учебного года перевела Тревора в новую школу. Тревор был крутым, аж дымился – у него были подведенные черным глаза, черные волосы, черные ногти, спальня, увешанная плакатами The Crow, и-он-рассказывал-что-принимает-литий-от-депрессии-и-самопорезов-в-первую-же-минуту-вашей-встречи. О-о-о, темный страдалец.

Я твердо собиралась вытрахать из него всю эту фигню на этой вечеринке. Единственной проблемой было, что технически я все еще была подружкой Рыцаря и опасалась, что, если расстанусь с ним, некоторые части меня будут обнаружены потом в холодильнике в подвале.

В приступе гениальности я придумала, что решением всех моих проблем станет записка Рыцарю, что у нас все кончено, и ее надо оставить у его мамы по пути на вечеринку. Это избавит меня от обязательств по отношению к нему, если Рыцарь узнает, что я оттрахала Тревора на полу в ванной. Ведь мы уже несколько часов как формально расстались к тому моменту, как я открыла для себя негативное побочное воздействие лития на сексуальную сторону жизни.

«Ну, сам подумай, Скелетон. У твоей мамы было извещение в письменном виде».

Из меня вышел бы чертов юрист – мое алиби было нерушимым.

Ну, и получилось так, что Рыцарева мама, похоже, телепатически передала ему мою записку, потому что я не успела даже допить то разведенное водой пойло, которое налили мне в пластиковый стаканчик на этой вечеринке, когда услышала приближающийся рев мотора Рыцарева монстра, который нельзя было спутать ни с чем другим.

Черт.

К известной фразе борись-или-беги надо сделать добавку замри, потому что, когда я услышала отзвуки этого рыка, моя задница застыла, как дурацкая мама Бемби… прямо перед тем, как ей откусили голову.

Рональд МакНайт – этот восставший из ада – пришел за мной, а я только и могла, что визжать про себя где-то в глубине своего парализованного ужасом тела.

«Беги! Прячься! Ты сейчас сдохнешь, тупая идиотка! И никто из этих анемичных эмо тебя не спасет! Беги! Беги!»

Но мои ботинки со стальными носами, казалось, были налиты свинцом… И мой шлюховатый костюм тигрицы все больше напоминал какую-то глупую шутку. Кого я тут пыталась обмануть? Я не была хищником. Я была беззащитным олененком, которого вот-вот зарежут.

Все, что я могла, это стоять у входа в дом Тревора, сжимая в руках ярко-красный пластиковый стаканчик, и ждать, замерев, как олень в лучах фар, еще до того, как эти фары появились.

Может, он не убьет меня прямо тут, на глазах у стольких свидетелей? Может, он меня не совсем убьет… Может, он меня не совсем убьет…

Все произошло так быстро, что потом, когда я прокручивала в голове эти события, они представали чередой быстро сменяющихся застывших кадров, как медленно прокручиваемый мультфильм.

Адский монстр Рыцаря, как летучая мышь из преисподней, влетел в тупик, где стоял дом Тревора. Пассажирская дверь распахнулась еще до того, как это чудовище полностью затормозило, и Энджел Альварез, та самая крыса, с которой он мне изменял, вылетела оттуда и кинулась на меня, визжа мое имя и размахивая руками, словно они были в огне.

Сердце ударилось мне в ребра, как бы крича: «Если хочешь, стой тут и сдыхай, а я убегаю ко всем чертям!»

Мой рассудок разрывался между страхом немедленной мучительной смерти и смущением, почему Энджел собирается убивать меня, если она трахается с моим бойфрендом. Мое тело застыло и напряглось, готовясь к удару, потому что Энджел с ее красными глазами и оскаленными зубами все приближалась. И тут мои глаза расширились от шока, потому что она споткнулась о бордюр и шлепнулась мордой вниз прямо к моим ногам, которые, казалось, так и вросли в землю.

И прежде чем мои тупые мозги отметили тот факт, что я все еще продолжаю стоять, визжащее, брыкающееся, плюющееся тело Энджел поднялось передо мной в воздух и поплыло назад, словно кто-то включил этот мой кошмар на обратную перемотку.

Какого черта?

И пока мои расширенные зрачки не заметили очертаний крупной темной фигуры, сующей ее извивающееся туловище обратно в машину, я не понимала, что это Рыцарь подобрал свою психопатическую подружку с асфальта, пока она снова не кинулась на меня. Наконец-то все его стероиды на что-то сгодились, и он сумел затолкать эту сифилитическую дьяволицу обратно в кабину своей монструозной машины.

Глядя, как они удаляются, я начала медленно осознавать, что, похоже, не умру. Стараясь притвориться, что не надула от страха в штаны, я драматическим жестом швырнула свой стаканчик на землю – ну, когда смогла снова шевелить руками – и закричала им вслед: «Что это была за херня, Энджел?»

Я тебе скажу, Дневник, что это было. Это было божественное вмешательство. Энджел Альварез была крепкой драчуньей из трейлерного поселка, накачанная смесью Ред Булла и кристалл-мета. У меня не было ни малейшего шанса. Меня бы раздавили на месте, если бы не благословенное вмешательство моего ангела-хранителя, который не побоялся этой суки с таким неподходящим именем – Энджел.

После этой истории я решила, что мне нужно найти кого-то, кто может посылать глазами лазерные лучи. Я надеялась, что это будет Тревор, но, учитывая, что он не смог даже выдавить спермы из собственного члена, когда мы развлекались тем вечером у него в ванной (чертов литий), стало ясно, что мне срочно нужен новый план.

И этот план возник на следующей неделе, когда девочка из класса социальных наук, услышав про мой почти смертельный опыт на вечеринке Тревора, решила поиграть в сваху. Оглядев мою частично бритую голову, ботинки и отчаяние, она сказала мне, что Харли Джеймс, тот самый Харли Джеймс, сейчас пока живет у своей мамы. (Надо же! Как загадочно!) И так вышло, что дом его мамы как раз находится по соседству с ее домом.

С грустной улыбкой она написала номер его мамы на моей парте. В тот момент я решила, что ее печальное выражение было способом показать, как ей жаль меня в моей текущей ситуации. Теперь-то я знаю, что она чувствовала себя виноватой, знакомя меня с этим полнейшим разочарованием, которое звали Харли Джеймс.

* * *

Тем же вечером я дрожащими руками набрала восемь цифр на телефоне. Сидя в кровати с прижатыми к груди ногами, я обнимала одной рукой коленки, а другой прижимала к уху трубку и, затаив дыхание, изо всех сил пыталась вызвать из небытия кого-то старшего, крутого и без чертовых брекетов.

О боже, я всего лишь дитя, которое звонит взрослому дядьке из спальни в доме своих родителей, в надежде, что он примет секс в обмен на защиту от моего накачанного стероидами, психованного бывшего бойфренда.

И как раз, когда я уже собиралась бросить трубку и выдохнуть в пустую коробку от «Кэмел лайт», я услышала его голос. Голос был глубоким и бархатным, и тон у Харли был обезоруживающе расслабленным и теплым.

Потом я узнала, что он наверняка был просто укурен до посинения, но все равно это был потрясающий контраст с остротой и напряженностью Рыцаря.

Медленные, тягучие переливы Харли были как старая, знакомая дорога, покрытая гравием. Я прямо чувствовала игривую улыбку на его лице и видела пустое место у него на коленях, где бы я могла свернуться и дать ему возможность защитить меня от опасности своими мощными мужскими руками.

Истерика Рыцаря после нашего разрыва была такой апокалиптически яростной, что моей маме даже пришлось три дня не пускать меня в школу после особенно буйной истерической сцены с визгом и криками, которую он устроил под дверью моего класса по испанскому языку.

Так что этот мужчина, Харли, был именно тем, что мне нужно. В моем представлении он был Минотавром пяти метров росту с рогами, как у дьявола, дышащим напалмом, способным вышибить из Рыцаря кишки, только шевельнув своим гигантским, покрытым венами членом. Но теперь, говоря с ним по телефону, он виделся мне тягучим, кристаллизованным, медленно текущим медом. Мммм…

Несмотря на, а может быть, из-за горловой неспешной растяжечки Харли мой желудок стянуло узлом, а кожа покрылась мурашками с головы до пят. Что со мной такое? У меня закружилась голова. Я была возбуждена, но расслаблена, желанна, но не подчинена, и я флиртовала, ничего не боясь.

До сих пор я не отдавала себе отчета, в каком постоянном напряжении я находилась рядом с Рыцарем. Всегда, когда мы были с ним вместе, я подсознательно изучала окрестности на предмет подручных средств защиты и поисков потенциальных путей отступления. Это было как отношения с усыпленным тираннозавром – ну, или со скинхедом, который начал принимать сильные стероиды.

Слава богу, что Харли не мог меня видеть, потому что я сидела с идиотской улыбкой до ушей, красными щеками и дергающимися пальцами и изо всех сил старалась не верещать от счастья.

После того как я нервно согласилась встретиться и выпить кофе (Кофе! Как взрослые!) и, заикаясь, осторожно попрощалась, Харли нанес свой последний удар.

Когда он начал прощаться, я сидела, прикусив губу и сдерживая восхищенный девчачий визг. Я только надеялась, что он быстро закруглится, потому что чувствовала, что восторженное хихиканье вот-вот прорвется сквозь мои сжатые челюсти, но Харли Джеймс ничего не делал второпях.

Прошло, как мне казалось, несколько часов, пока я выслушала все то, что казалось мне самоуверенным я-ее-заполучил с улыбкой на том конце, прежде чем Харли пропел своим хрипло-сексуальным голосом: «Доброй ночи, Леди».

Ваааау!

Как только в трубке раздался щелчок, я превратилась в хихикающую, вертящуюся, дергающуюся кучу гормонов. Харли чертов Джеймс – легендарный плохой парень, мифический крылатый грифон секса и протеста – назвал меня Леди!

Леди!

Конечно, в стиле настоящего плохого парня, мой рыцарь в сияющих штанах-бандаж[1] оказался наркозависимым уродом с отвислой челюстью, живущим в подвале у своей мамы, он не мог даже высидеть татуировку от начала до конца, не говоря уже о выпускном экзамене. Но, поскольку эта история должна побудить Кена сделать что-то, кроме прививки от гепатита С, то я напишу там для его развлечения кое-что другое…

10

Кен знакомится с Харли моих фантазий

СуперТайный Дневник, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ)

– Харли, ну я правда не могу. Сегодня никак.

– Ну пожааааалуйста? Я клянусь, ты в этот раз будешь дома еще до отбоя. Вот прям на мизинчиках клянусь. Я даже захвачу пива с работы и куплю ужин по дороге домой. Ну приезжай. Ну пожалуйста-пожалуйста?

Мало того что Харли был всем известным плохим парнем. Ему было двадцать два, и он работал в винном магазине. Для семнадцатилетней ученицы выпускного класса в конце девяностых это было почти то же самое, что встречаться с Джорданом Каталано.

– Харли, ну я не могу. Мне надо написать адреса на пригласительных к выпускному, а то мама меня убьет. Она месяцами просила меня это сделать, а я откладывала, чтобы тусить с тобой.

Харли хмыкнул в трубку.

Обычно меня было легче уговорить, и я видела, что он начинает раздражаться. Харли Джеймс не привык убеждать девушек сделать что-то плохое, но я уже и так была в одном проступке от потери машины, а это наказание было хуже смерти для семнадцатилетки, живущей в пригороде без общественного транспорта.

Харли был блондином с голубыми глазами, детским лицом и телом парня, который отсидел небольшой срок за угон машины, изо всех сил тягал там железо, а потом, выйдя, немедленно покрыл свеженакачанные мускулы плотным слоем татуировок с пламенем и деталями автомобилей. И при всем том Харли был игривым, кокетливым и легким в общении. К несчастью, настолько легким, что не относился ни к чему всерьез, включая «комендантский час» и угрозы моих родителей в случае его нарушения. Харли был чертом в воскресной шляпе.

– А ты бери эти приглашения с собой, и мы подпишем их тут. Я даже сниму с тебя эти твои боты и сделаю тебе массаж ног, пока ты будешь писать.

Ммммм…

Как он и рассчитывал, мой разум тут же устремился в кроличью нору представлений о том, что еще он может сделать, сняв с меня ботинки. Харли наверняка достало мое выдрючивание, как будто я не собиралась дать ему то, чего он хотел, потому что, не успела я прийти в себя от мечтаний и подобрать слюни, как он применил свое секретное оружие.

– Леди, я соскучился.

Бум! Вот оно. Козел.

Хотя мы с Харли на протяжении недель встречались почти ежедневно, надо признаться, я тоже по нему соскучилась. Он был таким легким и радостным. По контрасту с тяжелыми перепадами настроения, которые мне пришлось выносить, терпеть, а иногда с трудом переживать во время отношений с Рыцарем, с Харли я ощущала себя так, словно плавала в нежно-голубой сахарной вате. Он улыбался. Он смеялся. Он смешил меня. Когда я что-то говорила, он смотрел на меня так, словно вокруг моей головы порхали мотыльки и сияли солнечные лучи. Рыцарь тоже внимательно смотрел на меня, но это было больше похоже на то, как голодный ягуар смотрит на газель. А Харли смотрел на меня так словно я была чертова Мона Лиза – с гордостью, радостью и невозможностью поверить, что я и вправду принадлежу ему.

Я вздохнула в трубку и неохотно согласилась.

– Ладно. Но ты будешь облизывать марки.

– О, да я оближу гораздо больше, чем марки.

Спустя три часа я лежала, распростершись на полу в гостиной у Харли, и подписывала пригласительные, чувствуя себя в относительной безопасности за воображаемой стеной целомудрия. Гостиная Харли была перегорожена посередине горой коробок от китайской еды, пустыми сигаретными пачками, пустыми банками из-под пива, подушками, коробками от видеокассет, ручками для каллиграфии и невысокими стопками подписанных приглашений. Все это отделяло меня от той искусительной горы мускулов, покрытых татуировками, которая пялилась на меня с дивана весь вечер.

Когда мы встретились, Харли жил в маленьком бунгало, который снимал у своего дяди. Тот разрешил ему украшать жилище, как захочется. Так что там все было утыкано неоновыми вывесками, которые Харли тырил из винного магазина, где работал, а, в общем, больше ничего там и не было. Это был черный холст, к которому я мечтала приложить руки. Не знаю, действительно ли Харли этого хотел или он просто надо мной смеялся, но он покупал все, что я хотела поместить в этот дом. А через несколько месяцев он даже попросил меня разрисовать стену в его спальне. Я умела рисовать и могла вполне достойно изобразить все, чего бы он ни пожелал.

Когда я спросила, что он хочет увидеть на рисунке, он просто ответил: «Нас», улыбаясь той широкой улыбкой, от которой я сходила с ума.

Зная вкусы Харли, я нарисовала краской из пульверизатора сплетение букв его и своего имен агрессивным остроугольным шрифтом. Это заняло всю стену над черным кожаным изголовьем кровати, которое я выбрала недели назад. Я выбрала цвета, похожие на оттенки пламени на его татуировках, – красные, оранжевые, желтые и ярко-синие. И всякий раз, когда я видела эту стену, мой желудок сжимался при воспоминании о визге, щекотании и возне в краске, которую мы устроили до того, как превратиться в полностью покрытые краской два тела, катающиеся по покрытому защитной пленкой ковру.

Почувствовав, что я почти закончила с приглашениями, Харли осторожно подкрался ближе и начал перелистывать стопку уже готовых.

– Черт, Леди. Эта херня выглядит жутко профессионально. Что ты делаешь в этой дурацкой школе? Переезжай ко мне и зарабатывай этим на жизнь! – И он просиял, как будто это была лучшая в мире идея, которая когда-либо приходила кому-то в голову.

Я покраснела и продолжила работать, делая вид, словно не впала в экстаз от тех слов, которые только что вылетели у него изо рта.

– Спасибо за предложение, Харли, но за каллиграфию очень фигово платят.

Рассмеявшись, он провел пальцами по надписи на одном из (к счастью, уже высохших) конвертов.

– Где ты научилась так писать?

– Моя мама преподает рисование. Она научила меня каллиграфии, когда я была еще маленькой, чтобы я помогала ей писать открытки на Рождество. – Я показала рукой на кучи бумаги вокруг нас. – А теперь я ее сучка.

Харли ткнул меня под ребро углом конверта, которым восхищался.

– Нет, ты моя сучка, – сказал он с широкой усмешкой, сияя глазами.

Когда он был так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела, и тепло, излучаемое всеми его словами, мне было очень трудно сосредоточиться. А надо было все закончить и ехать домой. Закончить – и домой. Если я не уеду через пятнадцать минут, моя задница останется без машины и будет безвылазно сидеть в унылом пригороде весь следующий месяц.

Пока я яростно пыталась прорваться через оставшуюся кучку приглашений, не обращая внимания на электризующее присутствие Харли в сантиметрах от меня, он аккуратно перебирал конверт за конвертом, внимательно их изучая и перекладывая.

Через несколько минут он восхищенно сказал:

– Не, ну у тебя прям талант к буквам. Ты их любишь, а? Как вот с моей стеной. Я тебе сказал – рисуй все что хочешь, а ты нарисовала буквы.

Это было так мило, так заботливо. Он открыл глаза, на секунду замер – и увидел меня. Кто бы подумал, что этот Харли «Веселье и Игра» Джеймс может быть таким проницательным?

После этого небольшого замечания Харли безраздельно завладел моим вниманием. Я подняла голову и ответила:

– Ну да, наверно. Я люблю писать, и мне кажется, что, используя разные шрифты и дизайн, я могу сделать красивее то, что хочу сказать.

Не отрывая своих игривых ярко-голубых глаз от моих темно-зеленых, он ухмыльнулся.

– Ну, если только ты не пишешь собственное имя. Нет способа сделать тебя еще красивее.

«Ос-споди, Харли! Ты заставляешь меня краснеть!»

Никто никогда не делал мне комплиментов так искренне и так часто, как Харли. Я даже не знала, что ему отвечать. Все, что он говорил, было прекрасным и очень личным. Он хвалил то, в чем я не была уверена, или то, чем я тайно гордилась. Это не какая-то там фигня, ты-классно-выглядишь. Каждое его высказывание было как раз идеальной формы и размера, чтобы заполнить ту потребность, которая у меня в этот момент была. Только вот в тот конкретный момент единственной моей потребностью был неутолимый свербеж между ног.

Наше близкое расположение на полу стало по-настоящему туманить мой рассудок. Если бы Харли оставался на диване, за мусорной стеной моего целомудрия, как я его и просила, может быть, я бы уже закончила с приглашениями.

Я решила бороться с флиртом другим флиртом.

– А вот сейчас и посмотрим. Дай-ка руку.

Подняв бровь и слегка улыбнувшись, Харли протянул мне правую руку. Я принялась за дело, поглаживая его ладонь большим пальцем и работая у него на костяшках готическим шрифтом. Когда я отпустила его, он повернул ладонь, чтобы полюбоваться на слово ЛЕДИ, которое я написала на ее тыльной стороне. Выражение его лица за одну секунду изменилось с любопытного на восторженное, а затем на шкодливое. Он быстро разжал и снова сжал кулак, на этот раз поймав в него мою рубашку, за которую притянул меня к себе на колени.

Харли нагнулся ко мне так близко, что серебряное колечко, продетое в его прекрасную пухлую нижнюю губу, коснулось моего рта.

– Я никогда больше не буду ее мыть, – сказал он, поддразнивая меня. Каждый звук глухого тембра его голоса отдавался возле моих губ вибрацией, проникающей в меня насквозь, до стального колокольчика, вдетого в мой клитор, заставляя его дрожать, как чертов камертон, у меня между ног. Я вдела его совсем недавно, и он все еще был жутко чувствительным.

Не отдавая себе отчета, я громко замычала в ответ.

– Ммммм? – отозвался Харли, передразнивая мой звук. – Тебе нравится гудеть, Леди? – Он медленно провел серебряным колечком по моей нижней губе, издавая низкое хриплое гудение, на которое отозвались колечки, вдетые в мои соски. – Мне тоже нравится.

Я молилась, чтобы он поцеловал меня. Чтобы перестал дразниться и впился в меня своими прекрасными, пухлыми губами, но Харли Джеймс любил поиграть.

А я была его любимой игрушкой.

Захватив мои волосы, подстриженные в заостренный лиловый боб, в руку с надписью ЛЕДИ, Харли слегка потянул, и я отклонила голову назад, прервав наш почти-поцелуй и подставив шею. Холодок кольца в его губе смешивался с жаром дыхания, когда он вел своим рычащим ртом по моему горлу. Его язык дрожал у основания моей шеи, он проводил им по всем косточкам, прерываясь только на то, чтобы скользнуть через лямку моего топика. Внезапно я почувствовала, как зубы Харли впились мне в плечо, а его руки схватили мои бедра и раздвинули их так, что теперь я сидела на нем верхом. Прижавшись губами к месту укуса на моем плече, он загудел в меня, одновременно сжимая мою задницу обеими руками и двигая мое тело вверх и вниз вдоль своего большого, почти невероятно твердого поршня.

Рот Харли оторвался от моей кожи с громким хлопком. Я использовала эту возможность, чтобы как можно скорее сорвать с себя топ и расстегнуть лифчик. Я должна была оторвать жопу и мчаться домой, чтобы успеть до комендантского часа, но в тот момент единственной моей заботой было сделать так, чтобы мои соски получили то же внимание, что и мое плечо.

Харли хихикнул, заметив мой энтузиазм.

– Похоже, кому-то не терпится погудеть, – поддразнил он, пока я срывала с себя одежду.

– А что, тебе нечем гудеть, что ли? – ответила я, швыряя лифчик на пол, словно он горел.

– Я сделаю не так.

Ярко-голубые глаза Харли горели дьявольским огнем, путешествуя по моему телу. Он точно знал, чего мне хочется, но заставлял меня подождать. Утратить контроль над собой. Он играл со мной.

Засранец.

Взведенная донельзя, я запустила пальцы в его мягкие светлые волосы и зацеловала его до смерти. Я прижалась промежностью к его члену и повторила движения своего языка, который вращался вокруг его языка, получив в ответ еще одно глубокое, проникающее насквозь гудение Харли. Внезапно он прервал поцелуй и отодвинулся, окинув меня смешным возмущенным взглядом за то, что я не стала играть по его правилам.

Обхватив меня поперек молочно-белой груди своими навечно вымазанными в машинном масле ручищами механика, он подтянул меня вверх так, что мой левый сосок оказался на уровне его губ. «Прекрасные грудки», – прошептал он практически сам себе, а затем тихо загудел, проводя губами по моей гиперчувствительной коже. При каждом движении колечко в его губе цеплялось за кольцо у меня в соске.

Мой клитор пульсировал. Трусы промокли насквозь. Мне нужно было как-то разрядиться, но Харли крепко держал меня таким образом, что я не могла даже пошевелиться.

Захныкав, я вцепилась Харли в волосы, скребя ногтями его затылок, и прижала его лицо к своей груди. Сжалившись, он наконец втянул в рот мой левый сосок и крепко провел большим пальцем по правому.

Я закинула голову. Он поменял стороны, поймав зубами правый сосок. Крепко держа меня за талию, Харли удостоверился, что я не могу дотянуться до его колен и получить удовлетворение. А я была так близка…

– Если я тебя отпущу, обещаешь оставаться так?

Я поглядела на него и отрицательно помотала головой.

– А если я пообещаю сделать так же с твоей киской? – подмигнул он.

– На мизинчиках?

Харли с улыбкой протянул мне мизинец с буквой «И» на нем. Я отпустила его голову и зацепилась за него своим мизинцем. Как мы уже делали тысячу раз, мы потрясли сцепленными мизинцами и одновременно поцеловали мизинцы друг друга, прежде чем расцепить их.

Да, мы так делали. Мы играли, как маленькие, и трахались, как большие. Мне было здорово с Харли, потому что, несмотря на то что он был на пять лет старше и уже отсидел в нашей местной тюряге, он напоминал мне о том, что я все еще была подростком. В школе я рвала задницу, чтобы окончить ее с отличием. На работе я рвала задницу, чтобы заработать на необходимое, вроде бензина, сигарет и бархатных легинсов тигриной расцветки. А с Харли я… смеялась. Кончала. И снова смеялась.

Опытной рукой Харли за секунду стянул с меня мои тугие черные джинсы вместе с трусами и вернул меня в предыдущую верховую позу. Стиснув мою задницу двумя руками, он неожиданно приподнял меня так высоко, что мне пришлось схватиться за его голову, чтобы не потерять равновесие. Поместив мои голени себе на плечи, а коленки на спинку дивана, Харли расположил меня так, что моя насквозь мокрая киска оказалась в сантиметрах от его рта. Бросив на меня взгляд, не предвещавший ничего хорошего, Харли прижал зубами язычок колокольчика у меня между ног, а потом обхватил губами мой клитор и загудел.

От легких касаний его языка, смешанных с вибрацией низкого стона, я, находясь на грани оргазма, начала извиваться возле его лица. Так вот что такое гудок, подумала я. Черт возьми.

Как раз когда я уже почти взорвалась, Харли остановился. Я вцепилась в его прекрасные волосы еще сильнее, не на жизнь, а на смерть.

Крепко держа меня за задницу, Харли поднял меня вертикально и хихикнул мне внутрь, одновременно расшвыривая ногой остатки стены целомудрия. Потом он разложил меня на спине посреди гостиной на полу, не отрывая от меня лица. Продолжая лизать, сосать, покусывать и гудеть, но так легонько, чтобы мои мучения не кончались, Харли начал расстегивать пряжку своего кожаного ремня. Слава тебе господи, думала я, хватая и стаскивая с него через голову майку, пока он расстегивал штаны.

Я практически притянула его лицо к себе за уши. После всех этих игр я была уже вне себя. Его член был мне нужен, как воздух. Подняв голову и ощущая собственный вкус на его губах, я одновременно подняла бедра навстречу его долгожданному горячему члену.

Судя по всему, Харли тоже наигрался. Он склонился надо мной, опираясь на руки. На его мощных татуированных предплечьях вздулись вены. Почти вся его игривость исчезла. Глаза потемнели и стали как темно-синие озера, конец члена скользнул в мои влажные складки, ища вход. Одним рывком Харли наполнил меня, впился в мой рот и схватил за волосы, пока мои внутренние стены напрягались, принимая его.

Он горел у меня внутри, терся об меня всем телом и шептал в ухо: «Черт, детка. Ты такая тесная. Тебе не больно?»

– Мммммммм, – мычала я в ответ, не в состоянии найти слова. Эта наполненность была ошеломляющей в самом лучшем смысле.

– Мммммм? – ответил он, и я почувствовала, как он улыбается мне в щеку.

Поймав губами мочку его уха, я промычала: «Мммм хммм», перевернула его на спину и впилась ему в губы, так я мечтала сделать с того момента, как он сказал, что никогда больше не будет мыть свою руку.

Харли, будучи не из тех, кто уступает, сжал мои бедра обеими руками и вонзился в меня снизу. Стон, сорвавшийся с моих губ, отозвался в моей распухшей, чувствительной плоти, и все мои внутренности сжались в конвульсиях наслаждения. Я укусила его за плечо, чтобы заглушить крики, но Харли, игнорируя мой оргазм, продолжал двигаться, продлевая мой экстаз, пока его член не увеличился и не дернулся у меня внутри.

Я поднялась, озирая разметанное море измятых и порванных конвертов. Две мощные руки, покрытые татуировками, продолжали сжимать мою талию. Только они удерживали меня от того, чтобы не утонуть в мутном облаке блаженных феромонов. И это продолжалось до тех пор, пока я не осознала, что смешной ямайский акцент, бубнящий из включенного телевизора, принадлежит единственной и неповторимой мисс Клео. (Астро-психологические советы мисс Клео были неизменной чертой ночного телевещания в 90-х, и они никогда не начинались раньше полуночи. Едва расслышав этот голос, я безо всякой астрологии поняла, что все пропало.)

Я вырвалась из объятий Харли и заметалась по комнате, подбирая свои пожитки и одновременно отдирая от себя куски бумаги, прилипшие к моему телу во всех местах. От каждого конверта на моей коже остался зеркальный отпечаток изящно выписанного имени или адреса.

Я чувствовала себя тем парнем из фильма «Мементо». Он утратил способность сохранять воспоминания, и ему пришлось татуировать записи о самых важных событиях жизни у себя на теле задом наперед, чтобы утром, подойдя к зеркалу, он мог воссоздать свою жизнь, глядя на свое отражение. Правда, моя беда была не в том, что я не могла запомнить, она была в том, что я не могла ничему научиться.

Я была страшно зла. Случилось именно то, что должно было случиться, потому что так было всякий раз, когда я приезжала. Харли дождется, пока мне не настанет пора уходить, и начнет свои дурацкие заигрывания. Если это не сработает, он станет дуться – морщить брови, оттопыривать свою пухлую нижнюю губу, моргать своими прекрасными голубыми глазами с выражением несчастного щенка – до тех пор пока я не окажусь на нем верхом.

Мне пришлось откатить здоровенную тушу храпящего Харли, чтобы достать из-под него последние приглашения, но этот поганец только всхрапнул и крепко обнял одну из подушек с черепом, которые я сделала в очередном припадке украшательства, как будто это был плюшевый медведь.

Харли и вправду был просто большим ребенком.

Я бросила последний взгляд на его спящую детскую мордаху, взбитую копну солнечно-светлых волос, испещренные чернилами руки, сжимающие подушку, и подавилась всхлипом. Этот парень был геморроем с большой буквы «Г». И хотя он говорил, что хочет мне всего самого лучшего и готов поддерживать любые мои планы, за те несколько месяцев, что я позволила себе связаться с ним, этот современный бунтарь без жизненных целей практически убил мой прекрасный, без малого отличный аттестат и разрушил мои отношения с родителями. А теперь я еще позволила ему встать между мной и моей свободой.

Не вытирая слез, обжигающих мне глаза, и со стесненной печалью грудью я постаралась зафиксировать в памяти вид этой пушистой секс-машины у своих ног, повернулась на каблуках незашнурованных ботинок и в последний раз вдарила по газам обожаемого «Мустанга», прежде чем вернуть ключи от него своему взбешенному отцу, который, когда я вернулась домой, ждал меня на крыльце. Никто из нас во время этого действа не произнес ни слова.

* * *

На следующий день я молча отстрадала первые три урока. После вчерашнего вечера у меня ныло все тело оттого, что я заснула на полу, а глаза были распухшими оттого, что дома я проплакала полночи, пока не заснула. Несколько ссадин от трения голой кожи о ковер тоже давали о себе знать.

Но ничто из этого не могло сравниться с той мукой, которую я испытывала оттого, что мне придется бросить Харли. Последние полгода он был моим ежедневным источником радости, обожания и комплиментов. Оставить его и в одиночестве кинуться в темные воды взросления казалось ужасным. Но как я смогу стать успешным взрослым с высшим образованием, если мой бойфренд с его сексуальным взглядом и ехидной ухмылкой оказывал на меня худшее в мире влияние и подрывал все мои попытки быть ответственной?

Я была в тумане такого отчаяния, что чуть не врезалась прямо в него, выходя из угла для курения в дальнем конце парковки во время обеденного перерыва.

Харли поймал меня своими ручищами и прижал к себе, словно мы не виделись много дней. Для моей и без того хрупкой психики было большим потрясением увидеть его вне привычной обстановки. Я не обняла его в ответ, но позволила этим рукам вытеснить из моего сердца немного холода, прежде чем вытянуть шею и взглянуть в его обеспокоенное лицо.

– Что ты тут делаешь? Тебя же выгнали из школы, ты забыл? Если тебя тут увидят, они позовут чертову полицию!

Я чувствовала, что на нас все пялятся. Не каждый день такой опасный парень, покрытый татуировками, в черной шапке, натянутой на лоб, врывается в школьный кампус, чтобы похитить ученицу, особенно если его исключили четыре года назад, и на него практически молятся все школьники, дух протеста в которых силен настолько, чтобы курить на территории школы.

– Я должен был тебя увидеть, чтобы убедиться, что ты в порядке.

Харли выглядел как черт – ну, как такой сексуальный черт, – но ему не помешало бы побриться, а одежда на нем была той же, что я стащила с него вчера вечером. Его обычно ясные голубые глаза были затекшими и с красным ободком.

– Они забрали твою машину?

Я только кивнула и опустила голову, ожидая, пока пройдут слезы, набежавшие на глаза, прежде чем снова взглянуть на него.

– Мне так чертовски жаль, детка. – Харли прижал мою голову к своей широкой груди и провел пальцами сквозь спутанные лиловые волосы.

– Когда я проснулся, а тебя не оказалось, я чуть не спятил. У меня было чувство, что… Что как будто я больше никогда тебя не увижу. Я так хотел поехать и забрать тебя, но я знал, что будет только хуже, если я припрусь к твоим родителям среди ночи. Я думал, я обосрусь прям на месте от тоски.

Харли запечатлел поцелуй у меня на затылке и прижал меня еще крепче. Сперва я думала, что он утешает меня, но могло быть и наоборот. Обычно игривое настроение Харли сменилось чем-то необыкновенно серьезным и горьким. От того, как искренне звучал его голос, мое сердце сжалось, и в этот момент я поняла, что зря обвиняла его во всех своих несчастьях. Харли был взрослым мужиком, который мог и радостно делал все, что хотел. У него не было отбоя и комендантского часа. А у меня были. И это я была тем, кто все просрал.

Я зарылась лицом в его грудь, мягкую майку, пахнущую бензином и куревом. Это был запах механика, моего механика.

– Ты не виноват, Харли. Это мои проблемы, – сказала я.

Харли отступил на полшага и взял меня за локоть так, что я вынуждена была взглянуть на него. То, что я увидела, было душераздирающе. Его прекрасное, шаловливое лицо превратилось в нечто, с трудом узнаваемое, – унылую налитую кровью физиономию человека, который не спал всю ночь, пил и думал до изнеможения. Даже его беззаботная копна волос исчезла, засунутая под черную шапочку, которая оттеняла круги у него под глазами так же хорошо, как совпадала с нашим настроением.

– Нет, это я виноват. Я всю жизнь только и делаю, что хочу, и говорю: «К чертям последствия». Я хотел, чтобы ты осталась со мной, и сделал все, чтобы так и вышло, хотя обещал, что ты вернешься домой вовремя. – Голос Харли был хриплым, и он говорил повышенным тоном. – И вот я просрал всю твою жизнь только потому, что мой дом без тебя был пустым, и это казалось мне неправильным. – Харли засунул руки в карманы, избегая физического контакта между нами. Потом он задрал голову и заорал в небеса: «Чеооорт!»

Я быстро оглядела парковку, чтобы убедиться, что никто не вызвал полицию, а потом шагнула вперед и снова обняла его. Тяжело дыша, Харли вытащил руки из карманов, но вместо того, чтобы тоже обнять меня, взял мое лицо в ладони, приподнял к своему и продолжил хриплым шепотом:

– Ты не представляешь, как мне жаль. Я чувствую себя последним куском дерьма, и я не знаю, как это исправить. Ты должна дать мне шанс исправить все это, детка.

Брови Харли были нахмурены, а его налитые кровью голубые глаза смотрели мне прямо в душу. Он нервно теребил языком серебряное колечко, вдетое в его прекрасную нижнюю губу, и мне ничего так не хотелось, как зацеловать его, чтобы он перестал огорчаться. Видеть на его лице боль было хуже, чем пережить всю ту гору отчаяния, которая свалилась на меня прошлым вечером.

И кого я пыталась обмануть? С машиной или без, я не могла расстаться с этим парнем даже на сутки, не говоря уж про навсегда.

И, словно угадав это, Харли, видя, что я нахожусь на грани принятия очередного неправильного решения, решил окончательно подтолкнуть меня в эту сторону.

– Я хочу, чтобы так было всегда, Леди.

«Господи. Ладно, ладно. Ты прощен. Можно нам уже снова стать счастливыми?»

Пытаясь как-то поднять настроение и притворяясь, будто это не я всего лишь несколько часов назад решила с ним расстаться, я сунула в рот две сигареты, прикурила обе и одну с улыбкой протянула Харли.

– Это еще одно предложение? Ты еще не делал его мне на этой неделе, – пошутила я.

В последние пару месяцев Харли предлагал мне выйти за него замуж почти каждый день с тех пор, как нашел где-то на обочине дороги возле моей работы паршивенькое позолоченное колечко. Он приходил навестить меня в обед, подобрал колечко, и, естественно, тут же, как вошел, упал на одно колено, поднял эту дешевую фигню в воздух и сделал мне предложение на глазах моего начальника, посетителей и всего честного народа в магазине товаров для дома, где я работала. Это было первым из как минимум пяти десятков подобных унизительных публичных предложений.

Хотя необходимость постоянно отказывать Харли на глазах у друзей, сотрудников и незнакомцев сперва вызывала у меня жуткую неловкость и смущение, со временем это стало нашей постоянной шуткой. Я была слишком молода, а он слишком беспечен, чтобы относиться к браку всерьез. Но, должна признать, видеть Харли Джеймса, легендарного плохого парня с лицом ангела и телом бывшего преступника, на коленях у своих ног, становилось моей привычкой.

Харли покосился на меня заблестевшим шкодливым глазом и поднял к подбородку правую руку, словно задумался над быстрым предложением на парковке.

Ура! Мой игривый Харли! Вернулся!

Пока он потирал свою такую секси-щетину на подбородке и оглядывал аудиторию, состоящую из прыщавых подростков, жадно ловивших каждое его движение, мои глаза были прикованы к четырем буквам, которые я нарисовала накануне вечером у него на костяшках.

Я радостно заверещала:

– Ой, да ты правда так и не мыл руку! – и рефлекторно потянулась к ней.

Когда мои пальцы скользнули по неожиданно липким «Е» и «Д», я опустила глаза, пытаясь понять, что же там так липнет, и ахнула. Кожа вокруг всех букв была ярко-красного цвета, а вся поверхность была покрыта чем-то липким вроде вазелина.

О.

Господи.

Боже.

Мой.

11

Эврика, черт возьми!

Тайный дневник Биби

13 сентября

Дорогой Дневник, первая запись в СуперТайный Дневник, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что, была совершенной! Идеальной! Я осветила все четыре пункта – прелестное ласковое прозвище, комплименты, спонтанный секс на полу и личная, сделанная в качестве сюрприза, татуировка – на видном месте и откровенно непрофессиональная. Так, так, так и так!

Конечно, ничего из этого не было. Ладно, что-то было. У Харли были татуировки. И у него были копна светлых волос, милые щенячьи глаза и большая выпяченная нижняя губа. И он действительно все время просил меня выйти за него замуж с этим говенным кольцом, которое он нашел на дороге. И он звал меня Леди.

Класс.

Таким образом, зерна Подсознательной Супружеской Библиотерапии были заронены и, очевидно, даже пустили корни. Прошлым вечером мы с Кеном отправились в небольшой «Бар в Афинах» поглядеть на местную легенду рока по имени Батч Уокер, который нам очень нравился. Пока мы болтались там в ожидании начала концерта, мне стало скучно, и я решила попробовать воду. У нас с Кеном произошел такой разговор.

Я: Знаешь, Батч вчера повесил на Фейсбуке фото своей новой тату, и она жутко крутая. Она в таком морском стиле – якорь на тыльной стороне ладони, и поперек него идет имя его отца. Здорово смотрится.

Кен: Готов поспорить, он ее сделал в том подвале по соседству. Там открыто двадцать четыре часа в сутки и всегда толпы народу.

Я: А, да? Может, нам тоже стоит зайти туда после концерта?

Кен: Хочешь сделать на себе новую кляксу?

Я: Не я, а ты.

Кен: Да?

Я: Угу. Ты хочешь сделать сердце с моим именем в нем.

Кен: И где именно я хочу его сделать?

Я: Ой, да на любом заметном месте – да хоть на шее. Или на тыльной стороне ладони, как Батч. ТОЧНО! Господи, это будет ТАК классно! Ты просто должен, Кен. Сердце с моим именем на твоей руке! Это тааак романтично!

Кен: А как насчет предплечья?

Я: Зачем? Чтобы было легче скрывать? Как ты скрываешь свою любовь?

Кен: Хм, нет. Потому что мне нравятся тату на предплечье. Но если я ее и сделаю, это будет компас с розой ветров, а не сердце.

Я: А на нем будет мое имя?

Кен: Нет, зачем?

Я: НО ПОЧЕМУ?! Я родила тебе двух прекрасных детей и отдала тебе все лучшие годы, засранец!

Кен: Вот именно. Я не хочу носить на своей руке имя пожилой женщины с двумя детьми.

Так что, очевидным образом, предмет татуировки требует дальнейшей работы. Так что, Дневник, пока мы проверяем, удастся ли мне вынудить собственного мужа сделать этот рисунок, хочешь, я расскажу тебе настоящую историю про одну из моих неудач, Харли Джеймса?

12

Скорее, Билли-Не-Идол

Тайный дневник Биби

20 сентября

Я лихо загнала свой новый (новый для меня, так-то эта развалина по возрасту почти могла принимать участие в выборах) черный «Мустанг» в поворот и усилием воли заставила себя разжать руки, вцепившиеся в руль.

Я получила права только три месяца назад. Мое сердце дико стучало, а во рту так пересохло, что, казалось, брекеты буквально вросли во внутреннюю сторону губ. Брекеты тоже были новыми.

Вообще я вся была новой. За полтора года, прошедшие с тех пор, как я пошла в старшие классы, я превратилась из невинной четырнадцатилетней девочки, которая могла на одном пальце пересчитать всех, с кем целовалась, в хорошо оттраханную панк-рок-лисицу с почти наголо бритой головой, высветленными остатками волос, густо подведенными глазами и сияющими стальными колокольчиками во всех возможных эрогенных зонах.

Я провела руками по перфорированной коже, обтягивающей руль, и сделала последнюю затяжку, после чего выкинула бычок в окно большим и средним пальцами руки.

Спорим, это выглядело круто. Надеюсь, Харли видел, как я швырнула этот бычок – или нет. Это значит, он дома, и я сейчас с ним встречусь – прямо сейчас. О господи. Может, он и знать меня не захочет. Но так же не может быть? По телефону он сказал, что у него нет машины.

Знаешь, Дневник, я волновалась едва ли не до тошноты, собираясь встречаться с двадцатидвухлетним парнем, который жил в подвале у своей мамы и у которого не было машины… сидя в своей собственной машине. Это было все равно что Бейонес волновалась бы, сможет ли она понравиться Малышке Ким. Ну или как если бы Брэд Питт переживал, идя на двадцатилетие школьного выпуска. Это было как… ну, в общем, ты понял.

Оттягивая время, я намазала выпяченные губы блеском с кокосовым запахом, глядя в заднее зеркало (чтобы предупредить эти унизительные полупоцелуи при встрече), и попыталась собраться с духом для того, чтобы пройти это огромное расстояние до входной двери Харли.

«Да, конечно, ты ему понравишься. Ты же крута, аж дымишься! Черная подводка размазана до совершенства. На тебе фирменные бархатные легинсы тигровой расцветки и черный топ на лямках, из-под которых торчат красные бретельки нового лифчика Вандербра. И на тебе черные «гриндерсы» со стальными носами, он как увидит, сразу поймет, что ты стоящая штучка. И этот бычок! Да плюнь ты! Он влюбится в тебя на месте! Если не сразу заметит брекеты… О боже!»

Оторвавшись от созерцания себя в зеркале, я сделала глубокий вдох и открыла дверцу машины. Как только я вышла на солнечный свет, мое сознание тут же улетучилось, словно воздушный шарик, из моей головы куда-то вверх. И оттуда, сверху, из вышины, я наблюдала, как мои ноги – затянутые в тигровый бархат – поочередно подымались и опускались сами по себе, приближаясь к благословенному кирпичному входу в дом Харли. А когда крошечная фигурка подо мной начала спуск в подвал, механически переступая по ступеням вниз, у моего сознания началась гипервентиляция прямо в невидимый бумажный пакет.

«Ой, мамочки, я сейчас отрублюсь. Отрублюсь, и он это увидит. А что, если он видел, как я тряслась там в машине? Если он узнает, что у меня прокладки в лифчике? Что, если он знает, что эти лифчики все с прокладками, чтобы всех надурить? Нет! Он взрослый человек, зачем ему трахать младенца, да еще такого, который и выглядит-то как маленький мальчик. О господи! Дыши, Биби, дыши. Ты крутая. Ты крутая…»

В отчужденном оцепенении я наблюдала, как черный ноготь, дрожа, отделился от моего тела и нажал на кнопку звонка. Пока он не вернулся ко мне, я смотрела на него вчуже и думала, что, конечно же, встреча с Харли Джеймсом должна выглядеть как-то получше, чем вот это. Тайный стук, или пароль, или что-то в этом роде. Но, когда я очнулась от своих размышлений, тут, прямо передо мной, стоял некто еще более невообразимый, чем мифическое создание, на встречу с которым я явилась.

Это был Билли Идол.

Билли чертов Идол открыл мне дверь подвала в этом потрепанном, в стиле 70-х, унылом кирпичном трехэтажном доме. Со взъерошенной блондинистой прической, шкодливыми ярко-голубыми глазами, пухлыми губами, растянутыми в самоуверенной улыбке, Харли был точной копией моего возлюбленного Билли. И это сходство немедленно вернуло мне легкость и уверенность.

Все остальное в нем, однако, сделало со мной что-то совсем другое. Широкие плечи Харли едва не рвали ткань потрепанной и выцветшей черной футболки, мускулистые ноги были затянуты в обтягивающие бандажные штаны в черно-красную клетку, словно рождественский подарок, который я совершенно точно разверну гораздо раньше, не дожидаясь 25 декабря.

Господи, он был идеален.

Пока не улыбнулся.

В одну секунду воздушный шарик моего сознания лопнул и стремительно вернулся на землю, сдувшись из своего приподнятого состояния от одного лишь вида этих худших в мире зубов.

Черт, это было ужасно. Между этими бесцветными пеньками передних зубов можно было запарковать грузовик, а все остальное выглядело так, будто побывало в кулачном бою, и теперь цеплялось друг за друга в отчаянной попытке вырваться из этой адской дыры, чтобы наконец прекратить свои страдания.

Дневник, это был кошмар. Ужасный кошмар. По сравнению с этими зубами любая старая ведьма годилась бы на рекламу зубной клиники.

Да, конечно, он все еще был легендой, и очень крутой, – но пока держал рот закрытым. Пока эта жуткая пасть не открывалась или хотя бы открывалась только наполовину, я была полностью готова пренебречь этим недостатком.

В конце концов, кто я такая, чтобы судить? У меня и у самой были брекеты, и я еще не избавилась от щели между зубами.

Ну и потом, вы же не видели, чтобы кто-то отказался от секса с Мадонной или Вуди Харрельсоном из-за небольшой щели между зубами, а? Да ни фига! Потому что они знамениты, и Харли Джеймс тоже, по крайней мере, в наших краях.

Но потом он заговорил…

Черт побери!

Харли был чертов кривозубый дебил!

Ну, то есть я знала, конечно, что его исключили из школы, но я-то думала, это потому, что он имел преступные наклонности, а не потому, что у него был низкий IQ и скорость произношения, как у трехпалого ленивца, нажравшегося снотворных.

Фу.

По крайней мере, на него хотя бы было приятно смотреть, особенно выше носа и ниже шеи, и он был очень теплым и дружелюбным (что было не очень удачно, потому что от этого он часто улыбался, а эти зубы…), и его голос был таким же медленным, глубоким и бархатным, каким я его запомнила из нашего телефонного разговора…

Хммм.

Будучи вечным оптимистом, я все же пошла выпить с Харли кофе. Если бы еще Рыцарь увидел нас вместе, пока нижняя часть лица Харли была скрыта чашкой из-под кофе, то, что у него нет зубов и половины мозга, не имело бы значения… Рыцарь бы понял, что я теперь под защитой самого Харли Джеймса – великого, взрослого мужика, который выдыхает напалм и пожирает таких мальцов, как он, на завтрак. По крайней мере, у Харли была эта репутация, а для моих целей мне была нужна именно она.

Не знаю, было ли это потому, что мои ожидания от этого дня так заметно понизились, или потому, что Рыцарь после нашего разрыва буквально превратился в сталкера на стероидах, но спустя час нашего с Харли свидания я поняла, что он, пожалуй, начинает мне нравиться. При том что он выглядел, как будто сошел с плаката «Sex Pistols», и у него был голос, который звучал, как из переговорного устройства за пуленепробиваемой стеклянной стеной в городской тюрьме, от него исходило ощущение расслабленности, дружелюбия и даже счастья. А поскольку меня вырастили два доброжелательных, курящих марихуану хиппи времен Вудстока, эта спокойная самодостаточность Харли была мне привычна и знакома.

Это хорошо. Это правильно. Этот человек никогда не обидит меня. Он будет меня ценить и защищать. И он, похоже, достаточно тупой, чтобы, если надо, прогнать Рональда чертова МакНайта. Угу, наверное, он сойдет.

Глупый, глупый мозг.

Как выяснилось, знакомое ощущение от Харли не имело никакого отношения к его духу, а было связано с тем, что он, как и мои родители, просто был постоянно обкурен. Я думаю, Харли был просто физически не в состоянии оставаться трезвым. Он курил, нюхал и глотал столько всякой дряни, что, когда мы с ним познакомились, я, наверно, могла бы при желании смывать его кровью лак с ногтей и торчать, просто вдыхая его испарения. В свое оправдание могу сказать только, что я честно первые несколько месяцев наших отношений не знала, что он на наркотиках. Как я уже говорила, мои родители тоже всегда были накурены, так что постоянно полуприкрытые глаза и невозможность определить время не были для меня чем-то необычным. Я списывала это на его низкий IQ.

А потом, в один прекрасный день, мы тогда встречались уже около трех месяцев, Харли уставился на меня стеклянным взором и, как бы между прочим, заметил:

– Глянь, это, кажись, первый раз я вижу тебя на трезвую голову.

И прежде чем я смогла осознать весь смысл этого замечания, он разразился хохотом, запрокинув голову и утирая набежавшие слезы.

Прошло какое-то время, прежде чем он смог выдавить:

– Вот же черт! Я на фиг забыл, что выкурил тогда с Марком хренову кучу травы перед твоим приходом. Уаха-ха-ха-ха-ха!

И вот тогда я и поняла, что Харли никогда не был не накуренным.

* * *

Во имя спасения от Рыцаря (ну, или чтобы вызвать его ревность) я старалась сосредоточиться на положительных качествах Харли. Он и вправду был очень милым, если не считать зубы. У него было длинное, стройное тело, гардероб и привычка к наркотикам, как у приличного панк-рокера, но не было их эмоционального багажа. При том что у него была репутация завзятого преступника, для меня Харли стал глотком веселья, флирта и свежего воздуха. Он вызывал у меня улыбку, я с ним кончала, и он был достаточно взрослым, чтобы покупать мне сигареты и спиртное. О чем еще можно было мечтать в шестнадцать лет?

Мне было плевать, что у Харли не было образования, интеллекта и будущего. Меня не волновало, что у него нет машины. Я даже смирилась с тем, что он живет в этом заплесневелом сарае 70-х годов, где два взрослых человека спят бок о бок на узких кроватях.

Когда мы с Харли только начали встречаться, он делил однокомнатный подвал в доме у своей мамы со своим младшим братом Дэвидсоном, который работал в местном армейском магазине. У Дэвидсона в шкафу была впечатляющая коллекция самодельных взрывных устройств, обрезов, больших пистолетов, ручных гранат и приборов ночного видения. У него даже было то, что я в то время считала небольшим прибором лазерного наведения, но потом выяснила, что это была просто модель.

Обнаружив смертельную коллекцию Дэвидсона, их мама (которая в тот момент была замужем за своим восьмым мужем и выглядела именно так, как может выглядеть женщина, назвавшая своих детей Харли и Дэвидсон) решила, что настал момент разделить ее сыновей с их возрастающими криминальными наклонностями. И хотя из них двоих оружие собирал именно Дэвидсон, Харли был старше, и у него не было работы, так что она выгнала его жить в угол гаража, который отчим поспешно осушил и в который провел электричество.

Так люди обычно относятся к помету щенят. Они милые и пушистые, но совершенно не могут соблюдать правила общежития, типа не писать на пол, так что их держат в теплом и сухом месте типа гаража и навещают тогда, когда они напоминают о своем существовании, устраивая шум.

У Харли в гараже был телевизор, и больше ничего.

Но было нечто, с чем я не могла смириться, существования чего не могла признать, что всегда унижало и оскорбляло меня. Это были татуировки Харли. Господи боже мой, эти татуировки. Дневник, ты знаешь, я люблю тату на мужчинах, но эти тату были унижением для нас всех. Когда бы я ни бросала взгляд на бицепсы Харли, мне хотелось плакать. Я даже не знаю, с чего начать. Я чувствую, как мое сердце начинает стучать, а щеки наливаются краской только при мысли об этом преступлении против искусства. Их отвратность вызывает у меня естественные реакции организма. Вот насколько они были – и есть – ужасны.

Глубокий выдох… Ну так вот.

13

Тук-тук. Кто там? Динь-Дон

Тайный дневник Биби

21 сентября

Дорогой Дневник, из всех ужасных вещей, в которых я успела тут признаться, эти татуировки вызывают у меня наибольшее отвращение, а ведь они были даже не на моем теле. Хотя, конечно, я полагаю, технически они иногда оказывались на нем. (Ну, ты понял.)

Справедливости ради, я вообще не знала, что у Харли есть татуировки, до тех пор, пока он не припарковал свой сосискомобиль в моем гараже. (Я говорю сосискомобиль, потому что эта штука была размером почти со знаменитую хот-договую машину Оскара Майера. Почти.)

После первого знакомства с этим пятикилограммовым удавом из штанов я начала называть Харли «Динь-Дон». Он был польщен, так как думал, что это из-за размера его члена. Благослови его, господи.

Я сорвала с него одежду в темноте подвала, и уже только потом, когда мы со всем закончили, и я включила яркий флюоресцентный свет, я заметила нацарапанное у Харли на груди странное маленькое слово. Оно было слева, над грудной мышцей, слишком высоко, чтобы быть на сердце, где-то между сердцем и ключицей. Татуировка была очень бледной, словно ее написали карандашом или делали в тюрьме. Тюремные татуировки почему-то всегда имеют бледный вид. (Во всех смыслах этого слова.)

Прищурившись, я пригляделась внимательнее, пытаясь понять, что же там написано, пока Динь-Дон был сосредоточен на вползании в свои кожаные штаны и не замечал моих изысканий. Мне удалось разобрать слово из трех букв, нацарапанное корявой черной линией, – РУК.

И все. Просто РУК. На груди. На его чертовой груди было написано РУК, Дневник.

Рук… рук…

Наверняка это должна быть какая-то шутка, сокращение или игра слов. Люди же не просят других людей навсегда пометить одну из своих частей тела названием другой его части, да?

В поисках какого-то объяснения мой мозг начал судорожно перебирать образы, фразы, шутки, анаграммы, песни и прочие ассоциации всего моего жизненного опыта. И не нашел ни-че-го.

Когда Динь-Дон наконец снова втиснул свою анаконду в свои обтягивающие штаны, я спросила у него об этом. И тут же страшно раскаялась.

Харли радостно – слишком радостно – объяснил:

– А, ты про это? Ну, там должно было быть ПАРНИ 168 БРУК СТРИТ, но парень, который мне это делал, смылся из города, не успев все закончить.

Пожав плечами, он начал искать свою майку, нисколько не смущаясь тем, что сказал.

У меня было столько вопросов по поводу его объяснения, что я прямо не знала, с чего начать.

«Значит ли это, что ты принадлежишь к банде? Этот парень исчез из города через пятнадцать минут после того, как начал делать тату? Выскочил из окна ванной? Вся эта надпись не заняла бы больше сорока, ну максимум пятидесяти минут? Или, погоди, «исчез из города» – это такой эвфемизм для слова «прирезали»? И почему он начал с середины слова в середине фразы? Он что, страдал дисграфией?»

Почувствовав мое недоумение, Динь-Дон продолжил, засовывая босые ноги в незашнурованные ботинки:

– Когда мы жили в Атланте, я был в тусовке, которую называли «Парни из сто шестьдесят восьмого на Брук-стрит». Мы все жили в этом дерьмовом домище, и это был адрес – 168 Брук-стрит. – Улыбаясь, словно вспомнил добрые старые времена, он добавил: – Они называли меня Лишайный Джеймс.

Лааадно, по поводу этого перла у меня возник только один вопрос. Я изо всех сил пыталась не показать своего отношения ко всему этому, задавая его.

– А почему они называли тебя Лишайный Джеймс?

– О, да потому, что у меня был лишай. Это было действительно мерзкое место.

У меня не было слов. Мой мозг растерял все слова. Только электромагнитная пульсация всех чувств, вставших дыбом, и звон тревожной сирены и мигающих стрелок, показывающих мне на выход. Я только что потрахалась с парнем, у которого не только был – ну, по крайней мере, я надеялась на прошедшее время – лишай, но который еще и гордился этим прозвищем!

Прежде чем я успела подобрать свои пожитки и ломануться с позором через двор к выходу, Динь-Дон повернулся, чтобы подобрать свой ремень. И я увидела его правую руку.

На первый взгляд это выглядело как обычная этническая картинка – яркие черные линии, которые раздваивались сверху, а книзу сходились в острие. Я почти не обратила на нее внимания, торопясь смотаться оттуда, но все же заметила, насколько она простая. Обычно этнические узоры более затейливые и занимают больше места. А у этой штуки было просто три конца, и никаких завитков или наворотов. Больше всего она напоминала толстую, остроконечную, плохо нарисованную букву «У».

Я просто должна была спросить. Снова стараясь не выдать своего ужаса, я указала на его правое плечо:

– А расскажи вот про эту?

Он снова улыбнулся своей милой, невинной тут-совершенно-нечего-стесняться улыбкой и сказал:

– О, это моя родовая картинка.

Я фыркнула. Просто не смогла удержаться. Было так мучительно сдерживать подступающую истерику.

Пока я, закусив губу, тщетно пыталась подавить смешок, Динь-Дон рассеянно подбирал остатки своей одежды, продолжая рассказ:

– Ну да, она не совсем закончена, но у меня тогда не хватило денег на все, ну и… Ну, ты понимаешь.

«Не совсем закончена? Да там и половины не сделано! Это просто чертова буква «У», ты, безмозглый дебил!»

Ну и все. Настроение было убито окончательно, и мне срочно нужен был душ со скипидаром. Срочно.

Я вежливо попрощалась и вышла, Динь-Дон провожал меня до машины. Со спины он был весь такой в кожаных штанах, заклепках, без майки, взлохмаченные с перетраха светлые волосы…

Хммм… А из-за чего, собственно, я так расстроилась?

А, ну да, лишай и задержка умственного развития.

Но… Но он был милый, добрый и влюбленный в меня.

И я решила, что, если он будет всегда носить майку, эти тату присоединятся к длинному списку Недостатков Харли, С Которыми Я Была Готова Мириться Ради Того, Чтобы Рыцарь Ревновал и Боялся Убить Меня.

«Никто не знает про эти тату, – подумала я. – Можно притвориться, что их и нету».

Но это было до того, как я увидела татуировку на голове.

* * *

Хоть я и знала, что у Харли есть еще татуировка на какую-то дурацкую фантастическую тему я-не-слушала-когда-он-мне-рассказывал-но-думала-что-там-космический-корабль прямо на макушке, меня это не волновало, потому что эта фигня была полностью скрыта его совершенно прелестной копной пышных светлых волос. Определяющим словом в этой фразе является слово «была». Она была скрыта – до того самого дня, как он должен был познакомиться с моими родителями.

Мои родители возненавидели Харли еще до того, как увидали его. Они уже поймали меня пару раз на вранье на тему, где я провела ночь. (Очевидно, что я провела ее в объятиях Харли на узкой кровати в гараже его мамы.) Так что меня на месяц лишили прав на машину.

После очередной выволочки я решила, что, если я приведу Харли к нам на обед, то, может, родители будут как-то лучше относиться к нашему общению? Вопросительный знак тут не случайно. Не знаю, о чем я вообще думала. Наверняка я решила это, надышавшись парами того, что Харли постоянно излучал.

Поскольку у Динь-Дона не было своей машины, а моя была конфискована, я уговорила родителей свозить меня за ним на мамином «Форде Таурус» телесного цвета. И вот я невозмутимо и слегка надменно сидела на заднем сиденье, не подозревая о нарастающей и неумолимо надвигающейся на меня волне неприятностей. Когда мы подъехали ко входу в дом мамы Харли, мне вообще вскружило голову. Я была наказана уже неделю и просто умирала от желания наконец увидеть мою копию Билли Идола (с закрытым ртом и в майке, конечно), предвкушая, как он поднимется по ступенькам из своего сырого, проеденного термитами подвала в мои нетерпеливые объятия.

Моя мама бибикнула.

«Классно, мам».

Но когда Харли наконец появился, мое головокружение сменилось чем-то другим. Смущение? Разочарование? Он как-то изменился. Что-то было очень не так. Мой мозг сообразил, что случилось, только когда он пробежал весь двор и уже начал открывать дверцу нашей машины.

Харли побрил голову… Совершенно наголо… Прямо перед встречей с моими родителями.

Ну… Так оно все и пошло. Мое сознание билось, словно пойманный в клетку зверь, с того самого момента, как Харли уселся в машину. Взлетев под потолок, оно сверху вниз наблюдало через заднее стекло, как он скользнул на сиденье, сияя до ушей, и слегка прижал к себе мое окаменевшее, заброшенное тело.

С моей наблюдательной точки вверху над машиной я видела все. Там, где обычно была прелестная копна мягких светлых волос, теперь красовалась грубо нарисованная картина размером с суповую тарелку. На ней был изображен мозг Харли в натуральную величину, вид сверху, словно с него сняли верхушку черепа, как крышку с банки варенья. Середина мозга была пустой, и там был пульт управления, как в рубке космического корабля, а посередине, управляя этим агрегатом, был изображен крошечный чертов член.

Крошечный чертов обрезанный член с крошечными членовыми ручками и решительным выражением маленького членова лица, передвигающий рычаги внутри вскрытого мозга Динь-Дона. Мои родители и так вот-вот должны были узнать, что их единственная шестнадцатилетняя дочь встречается со взрослым мужиком без работы, без машины, без мозгов и с плохими зубами, а тут еще это – да, и между прочим, у него на голове вытатуирован долбаный член.

К счастью, моя опустевшая телесная оболочка, покинутая мной на заднем сиденье машины, была не в состоянии выдавать связные отрывки речи, не говоря уж о том, чтобы требовать объяснений, потому что, в отличие от истории с РУК, на этот раз я вполне могла представить себе фразу, которую Харли немедленно выдал бы мне в ответ. И, честно говоря, заднее сиденье маминой машины – последнее место, где ты хочешь услышать от своего взрослого бойфренда объяснение: «Потому что я думаю членом! Ясно?»

Шок и офигение, которые я испытала, увидев этот некрупный фаллос, были настолько всеобъемлющи, что я с трудом помню вообще что-либо, начиная с той минуты, как Харли сел в нашу машину, и до момента, как мы высадили его из нее.

Единственная картина этого вечера, которую мне удается воссоздать в памяти, это как мама мрачной тенью стоит за спиной Динь-Дона, пока мы с ним едим нашу пиццу «Домино» за столом в кухне. Пока он заглатывал пятый кусок пепперони, полностью игнорируя мамино присутствие, мама подняла голову и пронизывающим взором посмотрела мне прямо в глаза поверх этой татуированной башки. Возмущенно приподняв одну бровь, она медленно и выразительно опустила взгляд на лысый череп Динь-Дона, плотно сжав губы в гримасе отвращения. Это было ужасно.

Моя мама, Дневник, вообще не раздражается. Обычно она слишком накурена, чтобы помнить, как в принципе работают чувства, так что даже такая небольшая их демонстрация была ей совершенно несвойственна и потому так пугала.

Когда он вылез из машины и мы повернули домой, я приготовилась к вспышке маминого гнева. Она, конечно, будучи хиппи и пацифистом, почти никогда не повышала голоса и не сердилась, но и я никогда раньше не приводила в дом взрослого мужика с вытатуированным на голове членом и отсутствием школьного аттестата.

Я преступила все границы.

Несколько километров мы проехали в удушающем молчании. Потом моя врожденная тяга к оптимизму возобладала, и я начала думать: «Может, она решила наказать меня молчанием? Может, она меня тогда и не убьет?»

И тут мама потянулась в мою сторону.

«Мамочка, не надо!»

Но вместо того, чтобы врезать мне по губам, она протянулась через мое застывшее, напряженное тело и открыла бардачок. Закрыв глаза руками, я смотрела сквозь пальцы, как ее рука рылась в куче разного лежащего там барахла и через минуту вынырнула оттуда, сжимая потрепанную жестянку от леденцов.

Моя многострадальная мама продолжала вести машину, глядя одним глазом на меня и придерживая руль коленкой. При этом она двумя руками сжимала эту жестянку, словно в ней было противоядие от идиотизма ее дочери. Открыв крышку, она вытащила оттуда безупречно скрученный косяк и маленькую розовую зажигалку.

Спаси ее, господи.

Всю дорогу домой она молча затягивалась, и это продолжалось бесконечно, все двадцать километров мы ехали медленнее разрешенной скорости, останавливаясь по пути на каждый желтый свет, знак «Стоп» и просто любой яркий предмет. Когда наконец мы остановились у нашего дома, ее нервы, казалось, восстановились до их привычного уровня Вудстокской расслабленности, в то время как мои полностью аннигилировали.

Как раз в тот момент, когда я уже собиралась открыть свою дверь и выпрыгнуть в безопасность, мама сделала глубокий вдох, собираясь с силами, пригвоздила меня к месту стеклянным взглядом и вымолвила:

– Детка, я надеюсь, ты предохраняешься с этим парнем? Он выглядит так, будто побывал в тюрьме, а с этим членом на голове он, возможно, был там чьей-то сукой. Я бы не хотела, чтобы ты подцепила большой С.

Я была уверена, что большой С – это рак (cancer), но решила ее не поправлять. Когда мама вдруг разразилась приступом внезапного смеха, я улыбнулась и поняла, что эта женщина, если понадобится, поможет мне зарыть труп. Особенно если у того на голове будет одна конкретная татуировка.

14

Мой хвост опять отпал

Тайный дневник Биби

27 сентября

Дорогой Дневник.

Когда мы с Динь-Доном начали встречаться, у него было три идиотских, имбецильных тату, которые я научилась как минимум не замечать. А когда мы расстались, их стало четыре. (Говоря «расстались», я имею в виду, что я просто перестала отвечать на его звонки. При том, что Динь-Дон был вечно обкурен, плохо функционировал и у него не было машины, я могла бы бросать его до посинения.) Эта четвертая тату и стала той соломинкой, сломавшей спину верблюда, но об этом через минуту.

Динь-Дон так никогда больше и не отрастил обратно волосы после того жуткого вечера с моими родителями, и это нанесло серьезный урон моему либидо. То есть одно дело встречаться с неудачником, который выглядит как панк-рокер Джеймс Дин (по крайней мере, с закрытым ртом), и совсем другое – с неудачником, у которого на голове татуировка с членом, управляющим его мозгом.

Но я рассталась с ним не сразу. К тому моменту, как он побрился, мы были вместе уже несколько месяцев, и я начала всерьез привязываться к нему. С ним было так здорово. Он был ласковым и непосредственным, и он на самом деле каждый день делал мне предложение. Но самой сладкой морковкой для меня было то, что Харли собирался сделать татуировку с моим изображением.

Дневник, я знаю, что это неправильно – разрешать человеку навсегда наносить на свою кожу твой портрет, зная, что ваши отношения не продлятся больше полугода. Но тогда я не воспринимала Динь-Дона как живого человека с настоящими чувствами – как и сейчас, если честно. Может, я отнеслась бы к этому более сознательно, если бы он сказал, что собирается вытатуировать у себя на лбу мое полное имя и номер удостоверения личности, но он хотел сделать скорее мультяшную картинку, и я решила, что, когда мы расстанемся, это будет сходить просто за фею из аниме.

Дневник, ты видишь? Да я была буквально Мать Тереза.

Динь-Дон неделями заставлял меня делать для него наброски. Это было восхитительно! Он вникал в каждую деталь. Я в жизни не видела, чтоб его что-то так интересовало. Я сделала ему двадцать пять вариантов. Он хотел Биби в виде печального клоуна, в виде Бетти Пейдж, в виде ангела-бионикла и даже в виде панка с кастетом, держащего бейсбольную биту. Я не могла дождаться, когда же он наконец сделает окончательный выбор! Мое хрупкое, мелкое подростковое эго раздувалось. Этот парень любил меня и мой талант настолько, чтобы навсегда нанести их обоих на свое тело.

Черт возьми!

Динь-Дон в то время работал в каком-то гараже в добром получасе езды от дома, так что зачастую я подвозила его домой, потому что… машины-то не было. (Как парень без машины сумел найти работу, связанную с машинами, остается за пределами моего понимания.) Так что я, вернувшись из школы, нервно и быстро поглощала обед, врала что-то родителям о том, куда я иду, и выскакивала за дверь, чтобы доставить домой его жалкую задницу.

И как-то, в один прекрасный день, когда я позвонила Динь-Дону спросить, надо ли забирать его с работы, он со смехом сказал, что я вместо этого могу забрать его из тату-салона в соседнем городе.

О боже! Он это сделал! Он и вправду это сделал!

Мы с моим сердцем и моим «Мустангом», нарушая все законы всемирного тяготения, примчались в соседний город. Это было словно утро Рождества! От нетерпения у меня кружилась голова, меня трясло. Вот почему я до сих пор была с Динь-Доном. Он такой тупой, беззаботный и клевый.

Я распахнула дверь тату-салона с такой силой, что маленький колокольчик над входом оторвался и улетел в потолок, отколов от него кусок пластикового покрытия. Парень за стойкой небрежно приподнял свои пирсингованные брови и поглядел на потрепанную подушку из красного винила на одном из дешевых алюминиевых стульев, засыпанную отделившимися фрагментами потолка.

– Ты ищешь мужика с дилдо на голове?

Просияв в ответ, я кивнула.

Капитан Бодрость указал большим пальцем с черным ногтем и большим серебряным кольцом, похожим на те, что свисали с каждого свободного места у него на лице, на открытую дверь у себя за спиной.

– Он там, позади.

Похоже, этот тату-салон раньше был студией загара. Он состоял из входного лобби, которое сужалось к длинному коридору с дверями по обеим сторонам. Скача по проходу, я увидела, что открыта только одна из них. Оттуда исходил жуткий жужжащий звук.

Бинго!

Я ворвалась в крошечную комнатку и обнаружила там Динь-Дона без рубашки, распластанного в позе индийской коровы на чем-то, напоминающем полуразобранное зубное кресло. Огромный мужик сидел на его левом боку и непрерывно тыкал его тоненькими жужжащими иголками.

Помню, я еще подумала, что Динь-Дон невероятно крутой, потому что он даже не дергался, но потом сообразила, что он наверняка сожрал перед этим горсть викодина и запил его бутылкой листерина.

Он одарил меня медленной сонной улыбкой и объявил: «А вот и прекрасная Леди», после чего раскрыл руки в ожидании, что я его обниму.

Я изо всех сил пыталась подавить переполняющий меня восторг, чтобы соответствовать мирной, исполненной дзена атмосфере этой маленькой комнаты. Подойдя на цыпочках к Динь-Дону и быстро обняв его, я высвободилась и шмыгнула вокруг кресла, обогнув серьезного (и довольно страшного) татуировщика, который заслонял от меня то, что я так стремилась увидеть.

«С дороги, болван!»

Попытки подавить возбуждение превратили меня в такой кипящий человекочайник – тихий и спокойный снаружи, но готовый в любую секунду взорваться кипящими струями истерики. Я просто умирала от желания узнать, какой же из моих рисунков превратился в финальный результат. Стараясь не помешать орку, я пробралась к месту, откуда могла заглянуть ему за плечо, и там на меня большими печальными глазами, закрывая почти всю верхнюю половину руки Динь-Дона, взглянул…

Иа-Иа.

Хренов. Долбаный. Иа-Иа.

Вечно депрессивный осел из «Винни-Пуха», с маленьким розовым бантиком на хвосте печально смотрел на меня с того места, где должно было красоваться мое собственное лицо – нет, не должно было. Никакая часть меня никогда больше не будет принадлежать этому человеку, тем более навсегда.

Иа-Иа в тот день припас для меня пулю, Дневник. Наверное, по этому поводу он выглядел совершенно несчастным.

Я взглянула на Динь-Дона, который вообще не заметил моей ярости.

Он только тупо улыбнулся и объяснил мне:

– Это Иа-Иа. Знаешь, ну, потому что меня вечно называют Иа-Иа, потому что я таак мееедленно говорю, типа, «Мооой хвоост опяаать отпаал».

И это был конец. С меня хватило.

Не знаю, как Динь-Дон в тот вечер добрался до дома. Но точно знаю, что, стремясь выйти оттуда как можно скорее, я сделала как минимум еще одну дыру в их многострадальном потолке.

Иа-Иа? Иа-Иа???

Черт возьми, у этого козла был дерьмовый вкус в татуировках!

15

Фокус-покус

Переписка с Сарой по электронной почте

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: САРА СНОУ

ДАТА: СРЕДА, 2 ОКТЯБРЯ, 9:27

ТЕМА: ГУДКИ

Сара, господи!

Оно работает! В самом деле работает!

Итак, пару недель назад я внесла первую фальшивую запись в журнал для Подсознательной Семейной Библиотерапии и оставила в файле на своем компьютере, который назвала СуперТайный Дневник, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ). Там упоминались все четыре пункта, и я еще специально подчеркнула выдающиеся оральные способности Харли, с учетом того, что прошло как минимум 18 месяцев с тех пор, как Кен что-то делал в этом направлении.

(Сноу, я серьезно. За половину этого времени я вырастила и произвела на свет из собственного тела новое человеческое существо.)

Я до жопы боялась, что Кен предаст мой компьютер огню после того, как прочтет это, но прошло несколько дней, и ничего не случилось. Тогда я стала волноваться, что он решил уважать мою личную жизнь и вообще ничего не прочел. А потом, после того как я вчера уложила детей, он поразил меня до самых печенок.

Я мыла посуду, а Кен подошел ко мне сзади, обнял и прижался к моей спине полноценной здоровущей эрекцией. Я страшно удивилась, почему это вдруг у него эрекция в 8:30 вечера, когда он всего-навсего посмотрел новости в другой комнате, но не стала задавать вопросов.

Я думала, что он поведет меня в темную безопасность нашей спальни, прежде чем что-нибудь начать, зная его отвращение к внезапности и веселью, но вместо этого этот поганец стянул с меня спортивные шорты и трусы и начал трахать пальцем прямо возле раковины. И сам был весь поглощен процессом – терся об меня членом и чуть не кончил об мою шею и мочку уха.

А когда я обернулась поцеловать его, Кен зажал меня в угол, взгромоздил на стойку, раздвинул мне ноги и, в первый раз за полтора года, зашел на огонек.

Но и это еще не самое лучшее. Во время всего этого он, на хрен, ГУДЕЛ.

Я чуть не захлопала в ладоши, как фигова шаманка. Сара, это было то самое, о чем я написала в том дневнике! Сработало, как по волшебству! Наверное, так чувствуют себя ведьмы, когда у них получается заклинание! Муа-ха-ха-ха!

Конечно, мне все еще надо работать над тем, чтобы научить его говорить комплименты, придумать мне прозвище и сделать тату про меня, но пока вся эта Подсознательная Семейная Библиотерапевтическая фигня похожа на черную семейную магию! Я готова расцеловать твой злобный мозг!

ОТ КОГО: САРА СНОУ

КОМУ: БИБИ ИСТОН

ДАТА: СРЕДА, 2 ОКТЯБРЯ, 11:14

ТЕМА: ГУДКИ

Вот спасибо. Я должна была к полудню прочесть диссертацию одной девочки, но после твоего письма провела все утро, подбирая наряд для «Доброе утро, Америка». Я уже почти выбрала платье-футляр от Стеллы МакКартни, телесные лодочки от Кейт Спейд, и еще я хочу надеть такие большие профессорские очки для достоверности, но надо будет найти без линз, как у актеров на телевидении, чтобы в них не отражались софиты.

Сара Сноу, ДМ

Профессор, Факультет Психологии

(название университета удалено)

16

Нет, у меня инцест

Тайный дневник Биби

19 октября

Дорогой Дневник.

Сегодня утром на меня нашло озарение.

Это выходной, а на выходных у меня всегда одна задача: уложить детей спать одновременно, чтобы мы с Кеном могли потрахаться в дневное время. Это лучшее время для нас обоих. Он не слишком устал, я не слишком пьяна. И это прекрасно.

Ну и вот. Я наконец дождалась благословенных двух часов дня. Время сна. Я взлетела по лестнице с полной охапкой детей, прочла сыну бесстыдно укороченную версию «Кошкиного дома», в ускоренном темпе укачала дочку и ссыпалась по ступенькам вниз, прямо на колени ничего не подозревающего Кена, – и все за двадцать минут. К несчастью, он был глубоко увлечен созерцанием очередной серии «Политически некорректно» с Биллом Майером, которую нашел на кабельном канале, пока я там возилась, так что я поняла, что и тут тоже придется повозиться.

Когда наконец Кен начал отрывисто дышать, а наша одежда – постепенно сниматься, я только отстегнула чашки кормительного лифчика и завернула их кверху, обнажив свою набухшую грудь и оставив ее сексуально приподнятой корсетным поясом лифчика. И, пока Кен втянул в рот один сосок и начал поглаживать другой, я, затаив дыхание, молилась про себя, чтоб он не получил в глаз молочной струей.

И тут до меня дошло. Всего лишь десять минут назад этот самый сосок был во рту моего младенца. А несколько лет назад – во рту у нашего сына. «Так вот, что такое семья, – подумала я. – Полон дом народу, и все сосут твои сиськи. И все, так или иначе, побывали у тебя в вагине».

17

Толстовка с капюшоном и прочее

СуперТайный Дневник, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ)

Дорогой Дневник.

Мне так нравится, когда у Кена простуда. Я знаю, что это садизм, радоваться несчастью других, но Кен такой невозможно милый, когда болеет. Он никогда не жалуется. Он просто заматывается в самую мягкую, толстую, уютную из своих толстовок с капюшоном, надевает капюшон и тихо смотрит телевизор, сложив руки на груди. Так что, в общем, больной Кен – это обычный Кен в мягком капюшоне. И он сводит меня с ума.

Чертовы капюшоны и вязаные шапки всегда меня заводят. Кому-то нравятся мужчины в форме. А мне нравятся мужики, которые выглядят, словно их только что выпустили из полицейского участка. Предпочтительно молодые, накачанные парни ростом с отметки метр девяносто на измерительной рейке, которых выпустили только потому, что их татуировки не совпали со свидетельским описанием. Ты заметил, Дневник, что я не сказала «подозреваемых в вооруженном ограблении»? Потому что те ходят в лыжных масках, а не в шапках. Это не так круто.

Так вот, прошлой ночью, уложив детей спать, я спустилась вниз и обнаружила своего мужа свернувшимся на диване в виде сексуально-больного Кена. Вид этой мужественной челюсти, покрытой щетиной, и этих обычно сияющих глаз, прикрытых чернильно-синим капюшоном, кричали о скрытой опасности, в то время как уютная мягкость хлопковой толстовки и уязвимость позы шептали: «Обними меня. Люби меня».

Не в силах сдержаться, я забралась на диван рядом с ним и обняла его, просунув руки в теплоту под толстовкой. Вообще-то на самом деле мне хотелось оседлать его и сунуть свои сиськи ему в лицо, но я знала, что он неважно себя чувствует, и поэтому просто прижалась лицом к его плечу, готовая удовлетвориться незатейливыми обнимашками. Я заурчала ему в ухо и прошептала что-то типа какой он милый, когда болеет, довольная тем, что могу хоть какое-то время побыть рядом с этим внезапным источником жара.

Это был прекрасный момент, но, как во всех случаях близости с этим человеком, я в какой-то момент осознала, оплакала и с горечью приняла тот факт, что мое чувство не взаимно. Кен, судя по всему, был где-то далеко на Острове Кена, население которого равняется одному человеку, а воздух наполнен белым шумом бейсбольных матчей и щелканьем датчиков биржевого рынка. Он, возможно, даже не заметил, что я тут. Или, что хуже, стиснул зубы и терпел мои прикосновения, надеясь, что мне надоест и я уберусь отсюда, оставив его с «Чудной жизнью футбола».

Так что я терлась и жалась к нему, пытаясь выдавить все капли нежности, какие возможно, когда Кен вдруг повернул ко мне свое прекрасное лицо в капюшоне, наклонился и начал покрывать нежными поцелуями мою шею чуть пониже уха.

А потом он прошептал:

– Я не хочу передать тебе то, что у меня… Но я хочу дать тебе кое-что мое. – И чуть сильнее прижался ко мне губами.

Я глянула вниз, а там!..

Черт возьми!

Кен вовсе не был на Острове Кена. Он был тут, со мной, впитывая мое внимание и отвечая с большим чувстленом.

ОУ!

Нечего и говорить, что я не собиралась позволить небольшой простуде встать между мной и таким прорывом. Я затащила Кена в ванную за шнурки от капюшона, быстро содрала завязку от детей с ящика с мочалками, пинцетами для бровей, прокладками, воском для депиляции, свечками с анальгином, тюбиками клея и прочими мелочами и стала судорожно рыться среди всего этого дерьма, пока не нашла вибропулю размером с палец, которую мы тоже там храним. Если у нас из-за этой простуды не получится все, что было задумано, мне может понадобиться подкрепление.

Не теряя времени, Кен начал раздеваться на месте, и я тут же последовала его примеру. Когда я вылезала из джинсов, его прекрасная толстовка с капюшоном упала на пол передо мной. Но чувство потери, мелькнувшее во мне при виде этого сексуального предмета, лежащего в куче на полу, быстро сменилось нарастающей дрожью между ног, когда мой взгляд заскользил по его телу. От мускулистых лодыжек и бедер Кена он поднялся вверх, задержался на головке его впечатляющей эрекции, скользнул по краям его плоского живота, проехал по тугой груди, пронесся по жесткой щетине на квадратной челюсти и мягко остановился на четко обрисованных губах, которые были слегка приоткрыты (возможно, потому, что у него был заложен нос и он не мог им дышать, но это не важно). Кен выглядел так, словно только что сошел с рекламы одеколона «Old Spice», возможно, будучи уволенным за то, что не смог удержать под полотенцем этот двадцатипятисантиметровый поршень.

Прежде чем я успела дотронуться до него, Кен ухватил меня за бедра и развернул мое обнаженное тело так, что я оказалась лицом к большому зеркалу, висящему над раковиной. Подвинувшись ко мне вплотную сзади, он провел руками по моей набухшей груди, тяжелой от молока, и зарылся лицом мне в шею. Я смотрела в остолбенении.

Я никогда прежде не видела себя в процессе занятий любовью. Конечно, мне удавалось что-то увидеть урывками, когда доводилось заниматься сексом в чьей-нибудь ванной или в дешевом отеле на пляже с зеркалом в двери шкафа, но вид себя, стоящей перед зеркалом, и Кена, который обнимает, целует и лижет мое тело, позволил мне почувствовать себя всемогущей и обожаемой.

Спустя всего полгода после родов я не особенно рассматривала себя в зеркало в полный рост. Я еще не вернулась к своему добеременному весу, и, как любой человек, проведший большую часть своей жизни с пищевым расстройством (или тремя), я знала, что зеркала и весы лгут. Они шепчут твоей душе разные лживые вещи – про твою красоту, про твою значимость. Так что чем меньше с ними общаться, тем лучше.

Но прошлым вечером, в том зеркале, тело, которое я увидела, было… на удивление возбуждающим.

Поскольку я кормила, моя обычно маленькая грудь была больше размера на два, а с руками, закинутыми за голову, живот казался почти плоским. Мои бедра, немного шире, чем раньше, уравновешивали размер груди и придавали моему силуэту очертания песочных часов. Я никогда в жизни не думала, что моя мальчишеская фигура на такое способна. В этой богине похоти, глядящей на меня из зеркала, не было ничего мальчишеского. У нее были формы. Она была плодородной. И вся она была окутана густой волной рыжевато-пегих волос, словно шалью из меха норки.

Кен слегка развернул меня боком, приникая ртом к моему правому соску, который был трижды за три года подвергнут пирсингу в мои подростковые годы.

(Мое тело дважды отвергало пирсинг с этой стороны, но я повторяла: «Тело, иди к черту! У тебя будет ДВА проколотых соска, а не ОДИН. Не учи меня, как мне жить!» И продолжала перепрокалывать его, потому что раз уж ты уродилась единственной на планете девочкой без сисек, то тебе совершенно необходимы проколотые соски, чтобы не было стыдно снимать с себя майку перед парнями. Так что это просто чудо, что я вообще смогла кормить грудью из этого соска, с учетом всех шрамов, оставшихся от моей юности, исполненной мазохизма.)

Кен ласково провел по соску языком, прежде чем ухватить его зубами у основания. От этого ощущения у меня поджались пальцы на ногах, так же как от ощущения прохладного воздуха, когда сосок внезапно выскользнул из теплоты его рта.

Большая ванная в нашем доме похожа на темную пещеру с высокими потолками, все стены в которой выложены каменными плитками. На ощупь они твердые и холодные, и каждый раз, когда я туда захожу, я почти ожидаю увидеть сталактиты, нависающие над головой.

Так что в этой ванной каждый сантиметр моего тела жаждал тепла во рту Кена. И я точно знала, что, по крайней мере, одна часть его тела жаждет тепла моего.

Протянув руку, я цапнула с раковины маленькую вибропулю. Повернувшись, я схватила Кена за плечи и развернула наши тела так, что он оказался к раковине спиной. Начав со стиснутой челюсти, я покрыла влажными поцелуями его шею и грудь, одновременно сунув вибратор в его левую руку. Наклонившись, я взяла в руку его напряженный член и провела по нему языком волнообразными движениями снизу доверху, одновременно подвинув бедра и подставив ему свою задницу.

Я услышала жужжание вибратора и застонала, почувствовав, как рука Кена спускается у меня по спине. Вибратор, зажатый между указательным и средним пальцами, оставлял на моей коже следы мурашек. Взяв член в рот на всю длину, я начала сильно сосать, проведя сперва языком по краю гладкой головки. Я услышала, как Кен одобрительно замычал и повел вибратором по моему позвоночнику вниз, скользнул им в расщелину между ягодиц и во влажные складки и наконец уверенно достиг основания клитора.

Дааа!

Я задвигала головой быстрее, чередуя посасывание с облизыванием, одновременно гладя и сжимая все остальное. Кен ответил более быстрыми нажимами вибратора на мой набухший клитор, время от времени погружая свой безымянный палец в жаждущее пустое пространство чуть ниже. Как раз когда я начала чувствовать, как все сжимается у меня внутри, член Кена дернулся в моем рту. Он вырвался от меня до того, как кто-то из нас успел кончить, и быстро прижал меня к той стене ванной, что не была покрыта ледяными каменными плитками.

Задрав мои бедра себе на талию, Кен устроился у меня между ног, слегка согнув колени, чтобы убрать разницу в росте, и коснулся моей дрожащей щели головкой пениса. Затем он вошел на пару сантиметров и сразу вышел, а потом снова повторил это. Обдавая меня жаром своего дыхания, Кен дразнился, давая лишь попробовать то, чего я так жаждала. Будучи не в состоянии дольше сдерживаться, я схватила его за бедра и притянула к себе одним резким, жадным движением. Мы оба замерли, наслаждаясь моментом, а затем я оттолкнула от себя его бедра и снова притянула обратно, резче, чем раньше. В следующий раз Кен, оттолкнувшись, вонзился в меня с силой, которая дала мне понять, что он взял управление на себя.

Снова и снова мы отталкивались и притягивались, и с каждым разом я была все ближе к нему. Но недостаточно близко. Пока нет.

Развернувшись, я встала лицом к стене, приподнявшись на цыпочки и расставив ноги, уперлась одной рукой в стену, а другую, свободную, протянула между своими бедрами, направляя Кена обратно. Разогнув ноги, Кен вошел в меня сзади и замер, почти приподняв меня над полом в момент достижения полного проникновения.

Да! Вот так! Сейчас!

Мой клитор сжимало спазмами, и Кен почти инстинктивно прижал к этой набухшей пульсирующей точке позабытый вибратор.

Аххх!

Отвечая на воздействие, я вскрикнула и тесно сжала мускулы вокруг его члена, снова наполнившего меня, чем и довела его до предела. Кен стиснул мои бедра обеими руками, содрогаясь позади меня в спазме релаксации в глубинах моего тела с его новыми формами.

Я замерла, уронив голову на руки, все еще тесно прижатые к стене перед собой. Когда Кен выскользнул из меня, я внутренне приготовилась к работе пальцами без души.

Если и есть что-то, на что можно рассчитывать в смысле Кена, так это на его – как бы это сказать? – полное отсутствие энтузиазма после того, как он кончит. Обычно он едва находит в себе силы не засыпать, не говоря уж о том, чтобы доставить удовольствие своей похотливой жене.

А из-за простуды мы даже целоваться толком не могли.

Черт побери.

И когда я уже начала всерьез думать о том, чтобы отнять у него вибратор и запереться с ним в шкафу, я вдруг почувствовала на своей спине и шее дыхание Кена и то, как в мои набухшие глубины проникает вибропуля.

Хмммм… неплохо.

Я поджала задницу и стала медленно вращать бедрами, впитывая жужжание между ног. Но я ощущала себя такой пустой, что мне нужно было чего-то большего.

Схватив руку Кена, я поднесла ее ко рту и начала сосать два самых толстых пальца, надеясь, что он поймет намек и наполнит меня ими. Как только я выпустила его ладонь, Кен опустил руку к моей заднице, хлопнул по влажной коже и скользнул своим влажным средним пальцем в другое отверстие. У меня перехватило дыхание. Я изумленно вскрикнула. Среди дрожания вибратора, медленно стекающего по ногам семени и нажимов толстого пальца Кена в моей тесной заднице я соскользнула в состояние предоргазменного блаженства.

Но, как бы хорошо мне ни было, подсознание не давало мне отдаться наслаждению. Без одеяла и без покрова темноты я чувствовала себя слишком беззащитной.

Однако, презрев неловкость и одержимая всепоглощающей потребностью кончить, я оторвала одну руку от стены и крепко ущипнула себя за сосок. Электрический разряд, почти сопоставимый с исходящим от вибратора снизу, пронзил меня до самого клитора. Прокатывая между пальцами нежную плоть, я вспомнила, какой большой и округлой стала моя грудь. Другой рукой я провела по обеим грудям, одобрительно погладив их перед тем, как нашарить свой правый сосок и потянуть за него.

Меня словно поглотила разразившаяся экстатическая буря, и, не сознавая этого, я начала отклоняться назад, насаживая себя на палец Кена и стеная в холодный ночной воздух: «Ммммм, дери меня в зад».

Реальность вокруг меня исчезла. Остались только я, мои нервные окончания и набухающая грозовая туча, готовая в любую секунду разразиться над моей головой. Чувствуя, как я близка, и сам возбуждаясь от моих стонов, Кен внезапно вдавил пулю вибратора прямо мне в клитор и всунул второй влажный палец в мое готовое раскрывшееся отверстие.

Буууум.

Все мое существо пронзила яркая, пульсирующая судорога. Там, где только что все мои чувства были обострены и сияли огнем, я обнаружила себя улетающей в оргазмическую темноту, и только откуда-то издалека долетали мои стоны, вздохи и проклятья. Колени у меня подгибались, и я вцепилась в стену, чтобы не упасть.

Когда я пришла в себя, Кен расслабленно мыл руки в раковине, глядя на меня краем глаза. Он казался страшно довольным собой. Покачиваясь и спотыкаясь, я добрела до него и прижалась щекой к его бицепсу, глядя на свое расплывающееся в зеркале отражение.

Мои волнистые рыжеватые волосы торчали во все стороны, лицо и губы были пунцовыми, а лоб пересекала яркая полоса отпечатка в том месте, где я прижала его к стене. Волосы Кена тоже имели всклокоченный вид, но это потому, что он недавно засовывал их под капюшон. Я поглядела на уютную черную толстовку, все еще лежащую в куче на полу, и попыталась спрятать стеснительную улыбку, расплывающуюся по моему лицу.

Подняв глаза, я заметила на лице Кена такое же выражение.

Да уж, у меня определенно стоит на простуженного Кена.

Постскриптум: Я только что запустила в Гугле поиск на пробирку с риновирусом – и повесила объявление на Крейгслисте, – но все без толку. Очевидно, я – единственная на всю Америку идиотка, которая хочет сделать запасы обычной простуды, чтобы заражать своего мужа весь год напролет. Не могу понять, я злодей или гений. Склоняюсь к… злению.

18

Тяжкий труд (во всех смыслах)

Тайный дневник Биби

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: САРА СНОУ

ДАТА: СРЕДА, 1 НОЯБРЯ, 10:27

ТЕМА: КУННИЛИНГУС

Помнишь, в каком я была восторге, когда Кен погудел, начитавшись записей про Харли. Я вся такая: «Это магическая фигня! Муахахахаха!» Ну так вот, должна сказать, рановато я радовалась.

После той записи все довольно быстро скатилось к тому, что было раньше. Так что на этот раз я решила испытать другой подход и написала в СТДККНДУНЗЧ про Кена. Я думала, может, если я совмещу положительное стимулирование с Подсознательной Супружеской Библиотерапией, результат будет более долгоиграющим.

Так что несколько дней назад я описала (во всех порнографических подробностях) реально качественный секс в ванной, который у нас был недавно, когда Кен болел. Сара, я САМА от этого краснела. Ну и Кен наверняка прочитал все это, пока я собиралась ложиться спать, потому что, как раз когда я выходила из душа, он залез туда ко мне уже в полной готовности, и…на фиг… вынес из меня… мозг.

Сноу, он был такой уверенный и агрессивный. За полминуты прижал меня к стенке душа, задрал мою задницу и воткнулся туда и членом, и пальцем. УФ, это было тааак классно… Целых две минуты, пока он не кончил.

Но мне было наплевать. Я была так потрясена его поведением, что чуть не захлопала в ладоши там же, под душем. И я еще сдуру вообразила, что вижу отблеск грядущих событий (намек ясен?). Что В ЭТОТ РАЗ эффект продлится дольше, чем чертов час.

Ну и вчера мы снова вернулись к среднему, я-сверху-телевизор-работает унылому, дохлому сексу, и все дела. Очевидно, я должна написать в этот дневник историю на две с лишним тыщи слов, чтобы получить от Кена две минуты похотливого фистинга. Но это, на фиг, утомительно. И даже не начинай мне про отсутствие комплиментов, прозвищ и тату с моим именем.

Я надеюсь, ты не успела оторвать ценник от платья Стеллы МакКартни, потому что такими темпами ты никогда не встретишься с Робином Робертсом.

ОТ КОГО: САРА СНОУ

КОМУ: БИБИ ИСТОН

ДАТА: СРЕДА, 1 НОЯБРЯ, 10:29

ТЕМА: КУННИЛИНГУС

Путешествие в тысячу ли начинается с первого шага.

Сара Сноу, ДМ

Профессор, Факультет Психологии

(название университета удалено)

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: САРА СНОУ

ДАТА: СРЕДА, 1 НОЯБРЯ, 10:27

ТЕМА: КУННИЛИНГУС

КАКОГО ХРЕНА?

Сообщение от Сары примерно через минуту:

Сара: Не поверишь – ты послала это на мою служебную почту

Я: Ха! Так ВОТ О ЧЕМ была эта твоя китайская пословица!

Сара: А что я должна была ответить?

Я: «Я вас не знаю».

Я: «И никогда больше сюда не пишите».

Сара: Меня из-за тебя уволят.

Я: Да ладно. Ты бы видела, что ты сама мне иногда шлешь с этого адреса. Чего ты вдруг… Оооооой. Погоди. Я поняла.

Я: Ты накурилась.

Сара: Заткнись.

Я: Ха! Я так и знала! Ты накурилась. Я всегда чувствую. Ты становишься параноиком.

Сара: Черт побери.

Я: С чего ты вообще начала это на работе?

Сара: Этот хиппарь, с которым Софи познакомила меня на той неделе, позвал меня пообедать.

Сара: Не могла же я дать ему курить одному.

Сара: Я же не животное.

Я: Ну да, это все объясняет.

Сара: Отличная работа с Кеном, между прочим.

Я: Да не особо. С этой херней столько работы, Сноу. Оно того стоит?

Сара: Моя «Ауди R8» говорит, что да. Так что подыми свою задницу и иди зарабатывать мою постоянку.

Я: Буэ.

Я: И что мне, писать теперь про это фиаско в душе? Я задралась уже. Трудно манипулировать людьми.

Сара: Скопируй туда то письмо, которое послала мне.

Я: Вы злений, Доктор Сноу!

Сара: Гений и злодей?

Я: Ага!

19

Страдания Биби

Тайный дневник Биби

9 ноября

Дорогой Дневник.

Я сегодня сочинила хокку. И назвала его «Страдания Биби».

Ты сказал сегодня:

Ночью ножки детки гладил.

Что же не мои, Кен?

Итак, сегодня утром, пока я держала младенца, я заметила, что она странно оттопыривает ножки под каким-то неудобным углом, стараясь засунуть ступню мне в ладонь.

Когда я показала это Кену, он невозмутимо объяснил:

– Она хочет, чтобы ты погладила ей ножки. Я всегда так дел…

Кен захлопнул рот, и по его прекрасному лицу пробежала гримаса страха и сожаления. Он только что спалился. Он это понял, и я это поняла.

Мои брови взлетели на лоб, а рот сжался в куриную гузку. «Что ты делаешь?»

Кен, немного помедлив, решил, что лучше попытаться сгладить свой недосмотр прежде, чем его кастрируют на месте.

– Я… Я просто иногда глажу ей ножки, по ночам, когда укладываю ее, так что, – он откашлялся, – она теперь всегда засовывает мне ножку в ладонь, когда я беру ее на руки.

Да, я понимаю, что образ высокого, красивого мужчины с хорошей работой и без вредных привычек, гладящего ножки своей дочери-младенца очарователен и может вызывать только умиление, но, Дневник, позволь мне кое-что добавить. Этот сукин сын НИКОГДА не касался моих ног. Наоборот, он гордится тем, что никогда не трогал мои ноги, а у меня такие хорошенькие ножки. Ведь не то чтобы они были все волосатые, огромные, шишковатые и с вросшими ногтями. Они крошечные, и с педикюром, и все десять пальчиков смотрят в одну сторону. А на одном есть даже симпатичная родинка.

Но, невзирая на всю шлифовку и полировку, которым подвергаются мои ножки, стоит мне всего лишь дотронуться до Кена одной из них, когда мы лежим рядышком на диване, он тут же подскочит и перейдет на другой диван.

Почему же, спросите вы?

Потому что, по его словам, «ноги противные».

Да? Да, Кен? Очевидно, ты не считаешь противными детские ноги, а она, между прочим, обкакивает их как минимум раз в неделю, пока я меняю ей подгузник, и мне не всегда удается вымыть ее тут же, на месте. И она постоянно засовывает их себе в рот. Она не котенок, Кен. И то, что кошка вылизывает сама себя, не делает ее чище. А вовсе наоборот. И вообще, если уж в этом доме кто и противный, то это как раз младенец!

И, как выяснилось, у Кена вовсе нет никакой «проблемы с ногами». Готова поспорить, что у него даже нет проблемы с моими ногами. (В смысле, с чего бы ей быть? Они у меня прелестные.)

Я думаю, у Кена проблема с тем, чтобы сделать хоть что-то, не важно что, чего хочу я. Мы, психологи, называем это расстройством нарочитого неповиновения. А в нашем браке я всего лишь засчитываю это очередным, 983-м признаком того, что Кен – козел.

20

Худшее

Тайный дневник Биби

16 ноября

Дорогой Дневник.

Как может быть, что самый ужасный секс в твоей жизни случается у тебя с человеком, которого ты трахаешь десять последних лет? Я просто ошеломлена. И зла, если честно. Я-то думала, что после всех этих первых разов, одноразовых перетрахов, невнятного секса по пьяни, скрюченного секса в машине, колюче-чесучего секса на природе, секса-когда-тебя-застает-чья-то-мама, секса-который-кончается-за-две-минуты, сомнительного секса-когда-ты-мечтаешь-о-машине-времени-и-на-пять-мартини-меньше, экспериментального секса я-вывихнула-коленку-во-время-куннилингуса, удручающего секса я-наконец-поймала-этого-крутого-парня-а-у-него-оказалася-крошечный-член-и-теперь-с-ним-все-равно-надо-спать-чтобы-не-обидеть-хотя-ясно-что-ничего-хорошего-не-выйдет и неприятно опасного секса когда-ты-понимаешь-что-ты-и-этот-парень-оба-хотите-доминировать-и-секс-переходит-в-борьбу, я все уже пережила до своих двадцати лет, я видела все возможные варианты плохого секса.

А потом случилась прошлая ночь.

Даже одна мысль об этом вызывает у меня желание двинуть мужу по морде – или, по крайней мере, схватить его за плечи и трясти до посинения.

Прошлой ночью мне мало чего так хотелось, как вцепиться в его прекрасное невозмутимое лицо и заорать: «Да что ж за хрень! Да давай уже! Хотя бы притворись, что ты не Аспергер!»

Но я не сделала этого. Это было бы незаслуженным унижением для всех аутистов, которые, я уверена, такого не заслужили.

Так что вместо этого я испустила драматический вздох и прошипела сквозь стиснутые (чтобы не закричать) зубы:

– Господи, Кен. Пойди принеси мне вибратор.

Он, естественно, подчинился, и я использовала его отсутствие, чтобы перевести дух.

«Не злись. Не злись. Если ты на него нападешь, будет только хуже – если это, конечно, возможно. Хотя кого мы тут обманываем? Хуже уже некуда».

Так что, когда он вернулся, я, возможно, окинула его этим иди-и-удавись взглядом и, возможно, сказала что-то вроде: «Очнись, Кен. По крайней мере, хоть притворись, что ты не на батарейках. Ты же можешь лучше, чем вот это вот».

Это звучит грубо, Дневник, но это действительно было настолько плохо. Этот секс был оскорблением.

Позволь мне описать это. Как обычно, мы с Кеном начали целоваться в ванной, собираясь ложиться спать и уже почистив зубы, что, казалось бы, хорошо, но на самом деле нет, потому что Кен к тому времени уже усталый, что делает его еще более апатичным и сонным, чем обычно, а мой крем для лица, который пахнет старыми дамами, попадает нам в рот, и кажется, что все целуют собственную бабушку.

Ну и вот, мы целуемся в нашей промозглой ванной, превозмогая гериатрический запах ночного крема. Я время от времени вытираю рот о плечо Кена, стараясь избавиться от липкой субстанции с запахом моли, а Кен механически трогает разные части моего тела.

Наконец, унылые и промерзшие, мы добираемся до своей спальни, где я практически мастурбирую на его безжизненном теле в отсветах «Новостей» Второго канала все те три минуты, пока он неожиданно и бесцеремонно не сдувается.

Черт побери.

Будучи вечным оптимистом, я еще пыталась прижиматься к нему, вдавливая свой клитор в его вялый пенис и теснее сжимая свою киску в безнадежной попытке удержать его быстро ускользающий член, страстно целовала и лизала шею, губы, язык Кена, чтобы только получить в ответ… ничего. Я чувствовала себя некрофилом-неудачником.

Еще надеясь, что перемена позы вызовет хоть какое-то оживление, я спихнула задницу Кена с постели и медленно попятилась, не отрывая от него глаз и таща его за собой, держа за твердые бицепсы, пока не оказалась зажатой между ним и стеной. Обхватив его одной ногой за талию, я откинула голову и просунула его руку себе между ног, надеясь, что он воспримет приглашение и хотя бы поцелует меня в шею. Вместо этого меня обнял ледяной поток воздуха из кондиционера, для которого между нами нашлось достаточно пространства для дуновения.

Так я и стояла, трясущаяся, замерзшая и торчащая в позе греческой богини на обложке бульварного романа, пока Кен рассеянно теребил мой клитор, глядя на отражение телевизионного экрана в рамке нашего свадебного фото у меня над головой. Я даже, чтобы удостовериться в этом, подождала целых две минуты, пока не закончился раздел спортивных новостей, надеясь, что его энтузиазм окрепнет – но нет, – и уж тогда я послала его за вибратором.

Мне бы надо было сходить самой, оставив его наедине с телевизором. Каким-то образом этот аппендикс на батарейках, в сочетании с непроходящей апатией Кена, сделал все еще более механистичным. В конце концов я плюнула и удалилась тосковать в ванную.

Кенова неспособность проявить ко мне хотя бы намек на близость была словно удар под дых. И вызвала во мне желание врезать ему под дых в ответ.

21

Звоните Опре

Тайный дневник Биби

15 ноября

Дорогой Дневник.

У меня только что был ага-момент. Уже лет десять я нахожусь под впечатлением, что Кен просто терпит мои проявления нежности, потому что ему нравится иметь в хозяйстве удвоенный доход.

И наконец прошлой ночью, после его особо трупообразного проявления в спальне, я не выдержала и сказала все это вслух. Произнесла фразу, которая болталась у меня на кончике языка и в лобовых долях мозга года этак с 2003-го.

– Мне кажется, ты просто вообще не про это.

Такие простые слова. Почему я не говорила их раньше?

Я понимаю, что тебе может показаться, что я просто похотливая сука, которая стыдит мужа за его недостаточно страстную любовь прямо в лицо, но на самом деле я ходила вокруг всего этого на цыпочках, сколько могла. Для начала, я вообще-то психолог. Я знаю, каким хрупким может быть мужское эго. Дайте мужчине почувствовать себя неуверенным в сексе или попробуйте надавить на него – и можете с тем же успехом покупать его эрекции автобусный билет и оплаченную сим-карту, потому что теперь она не вернется к вам какое-то время. Но я не говорила Кену ничего такого еще и потому, что я действительно люблю его – с этими его расстройствами неповиновения и всем прочим. Я не хотела оскорблять его чувства, если у него они есть.

И кроме того, Кен совершенно замечательный во многом другом. Его легкая интровертность отлично сочетается с моей манией. Он страшно умный и довольно саркастичный, чего не замечает никто, кроме меня. Он самый честный и достойный доверия человек из всех, кого я знаю, и он делает всю ту херню, которую не хочу делать я. Плюс он очень красивый. И я просто принимала отсутствие в нем страсти как доказательство того, что никто не совершенен. Но это было десять лет назад.

А сейчас я умираю с голоду.

Сейчас я кричу на него у себя в голове, чтобы он хоть что-то почувствовал.

Сейчас я разговариваю со своим дневником, словно с воображаемым другом.

Сейчас я мечтаю о своем уродском бывшем приятеле и поглощаю бульварные романы о плохих парнях, как последнюю пищу в своей жизни.

И сейчас моя жажда любви и страсти наконец перевесила мое стремление защищать хрупкое мужское эго Кена.

И я готова пришибить себя за то, что не подняла этот вопрос раньше.

И знаешь, Дневник, что он мне ответил?

«Я старался не кончать».

Это было, словно в комнате взорвалась бомба.

Бабах!

Эти четыре слова отзывались у меня в голове рикошетом, пока их смысл не начал медленно рассеиваться.

«Так, погоди…То есть получается, что все эти десять лет Кен лежал подо мной, притворяясь кем-то, кому делают компьютерную томографию не потому, что ему это не нравится, а потому, что ему СЛИШКОМ это нравится? Нуу лааадно… Значит, выходит, что он таки хочет хватать меня за волосы, и впиваться в мою задницу, и хватать мой рот, и сжимать мои бедра, врываясь в меня все быстрее, быстрее, быстрее, но он не дает воли своим страстям, чтобы не кончить СЛИШКОМ быстро?

И тут у меня все сошлось – во всех смыслах.

Я подумала о том крышесносном сексе, который у нас был в душе несколько недель назад и который продлился примерно минуты две, и о недавнем чувстлене на диване, когда Кен болел. Оба этих раза он действительно позволял себе увлечься процессом. Испытать чувства. Выразить их. И оба раза он кончил довольно быстро и был этим явно смущен.

Так вот оно! Черт возьми, Дневник! Этот поганец изображал дохлую рыбу со времен правления Клинтона только потому, что пытался избежать вот такого сценария!

Вот это отсутствующее выражение лица, приглушенный телевизор, безжизненное тело – все это было проявлениями самоконтроля! (Только мне приходилось делать все упражнения, вот спасибо-то.) То есть он считал, что единственный способ продержаться дольше меня – это притворяться, что он в зубоврачебном кресле смотрит бейсбол на потолке во время всего процесса!

Фу. Я чувствовала себя обиженной и нежеланной целых десять лет вот из-за этого его отсутствия энтузиазма, в то время как он, стиснув зубы, старался не…

О боже, нет…

Теперь я разозлилась всерьез. Он что, не знал, что все мужчины кончают быстрее, чем женщины? Это научный факт! Именно для этого, к чертям, и изобрели предварительные ласки! С Кеном все в порядке – он просто чертов лентяй!

И знаешь что, Дневник? Долой бархатные перчатки! Пришла пора рок-звезде Гансу показать этому засранцу, как надо поступать…

22

Ганзель и Metal

СуперТайный Дневник Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ)

Ганс.

Я впервые увидела Ганса Оппенгеймера, когда он и его группа «Фантомная Конечность» играли для толпы человек примерно в тридцать, на вечеринке, которую устроила моя подружка, Дева-Гот.

Дева-Гот как раз недавно бросила школу, чтобы уделять больше времени своей развивающейся привычке к наркотикам, которую поддерживал в ней ее не бой-, а менфренд. Он был старше нее, уже взрослый, но такой же гот, и она как раз переехала жить к нему.

Чтобы продемонстрировать свои достижения, Дева-Гот устроила убойную вечеринку, и чтобы соседи уж наверняка вызвали полицию, пригласила свою знакомую группу металлистов поиграть в гостиной своего менфренда.

Я не фанатела от металла – я все же была в большей степени девочкой альтернативного рока, даже если притворялась панком, – но эта группа играла вполне недурно, и мне не хотелось уходить. И то, что басистом в ней был высокий, темноволосый любитель «Хейнекена», тоже способствовало.

Когда группа отыграла очередной сет, я смылась на кухню, взять еще пива. Налив себе полный стакан, я обернулась и вдруг уткнулась лицом прямо в нерушимую стену разгоряченных потных мышц. Я отшатнулась, в ужасе глядя на то, как примерно половина моего пива с громким плеском растекается по полу, едва не попав на здоровенный черный «Адидас» этой баррикады из человеческой плоти. К счастью, гигант успел ухватить меня за плечи и удержать, прежде чем я сама не плюхнулась в эту лужу задом.

Пока мои глаза совершали долгое путешествие от этих кроссовок размером с лодку вверх, к лицу, я произвела быструю ментальную оценку. Черные обвислые полосатые штаны, цепочка поперек живота, слегка влажная майка-алкоголичка, прилипшая к заметно выступающим кубикам живота, гигантский рост, судя по тому, что я никак не доберусь до лица…

Господи! Да это же чертов басист!

Надеясь, что гигант дружелюбный, я изобразила свою лучшую не-обижайте-меня-господин улыбку, одновременно продолжая вытягивать шею назад и вверх, чтобы наконец разглядеть его лицо. Этот парень с легкостью и без проблем мог бы получить роль одного из немецких злодеев в «Крепком орешке». У него были резкие черты лица – черные, как смоль, волосы торчали из-под головной повязки частоколом мокрых острых копий, густые брови с серебряным кольцом с одной стороны, выдающийся нос. Но серо-голубые глаза смотрели игриво, а пухлые губы, приподнятые в симпатичной улыбке, заметно разрушали этот в остальном злодейский образ.

Только взглянув на него, я почувствовала себя так, словно стояла под фонарем в горячей летней ночи. Хотя он был такой невозможно высокий, стройный, мрачный и крутой, а свет, который он изливал на меня, никак нельзя было назвать солнечным.

– Привет, котенок. Куда направляешься?

Я выдавила из себя извинение, но, когда я попыталась обойти его и исчезнуть с дороги, гигант просто ухмыльнулся и засунул меня к себе под мышку. Крепко прижав меня к себе, он ухватил меня за плечо длинными мозолистыми пальцами и вернул обратно в гостиную. Это было неожиданное направление, но по какой-то причине я стала совершенно беспомощной и не могла остановить передвижение своих ног со стальными носками. Как будто меня втянуло в крутую, самоуверенную ауру и я оказалась в сказочной стране, где странные люди не насилуют на вечеринках подвыпивших девочек-подростков. И к тому же с нашей разницей в росте моя макушка приходилась ровно под его здоровенную татуированную руку.

Мммм…

Черноволосый рокер приволок меня прямо к черному кожаному дивану Девы-Гота, но вместо того, чтобы отпустить меня и сесть, он легко плюхнулся на него, развернув меня по пути таким образом, что мы оба оказались сидящими там бок о бок, причем его рука ни на секунду не отпускала моих плеч. Кроме того, во время этого снижения он как-то умудрился сделать так, что мои ноги оказались лежащими у него на коленях, а его свободная рука опустилась мне на бедро.

Черт возьми. Этот поганец хорош.

– Так как же тебя зовут, Звоночек?

И пока этот дьявол с ямочкой на щеке улыбался, я осознала, что он, как бы невзначай, медленно рисует у меня на бедре кружки своим большим пальцем. Я почувствовала, что мои щеки пылают так, что их можно разглядеть из космоса. Я сидела на коленях у, наверное, самого сексуального чувака, которого когда-либо встречала, и мой мозг решил выбрать именно этот момент для того, чтобы забыть, как пользоваться словами. Все, что он мог произвести, были жар и ритм – жар у меня на лице, жар там, где здоровущая ручища небрежно касалась моего тела, виртуальный пожар где-то у меня внутри, и ритм пальцев, постукивающих по моему бедру, который, казалось, вызывал в ответ целый концерт в крови, стучащей у меня между ногами.

Когда моему мозгу все же удалось зафиксировать выражение ожидания на его лице, что предполагало, что я все-таки должна как-то ответить на заданный вопрос, я стала отчаянно рыться в памяти в поисках того, о чем же он, черт возьми, меня спросил.

Что же, что же, Звоночек. Что же такое…

Черт.

Надеясь угадать, я выдавила: «БиБи?»

Господи, ну почему это прозвучало как вопрос? Он же решит, что я полная идиотка.

Сглотнув, я сделала новую попытку, заставив себя встретиться со взглядом его серо-стальных глаз. «Привет. Меня зовут Биби».

Боже ты мой, уже лучше.

– Ну, Бибика, и почему же ты сама наливаешь себе пиво? Ты что, не знаешь, что, по правилам, красивые девочки не наливают себе сами? Тебе еще повезло, что я тебя нашел.

Пусть, пусть он это повторит.

Это была затасканная пикаперская фраза, но этот таинственный парень в татуировках произнес ее с такой флиртующей игривостью, что я тут же расслабилась и покраснела еще сильнее.

Опустив глаза, я продолжила беседу, глядя на него из-под ресниц и безуспешно стараясь скрыть предательский румянец.

– Ну, так вышло, что было некому…

– А я? – перебил он меня с небрежной усмешкой.

И этот Высокий, Мрачный, Татуированный Мистер приподнял мой подбородок.

– Мне почему-то кажется, что теперь, Бибика, я буду приносить все твои напитки.

Уиииииии!

Я уверена, что всем в этой комнате показалось, что меня пожирает сексуальный вампир, который собирается пообедать, впившись мне в яремную вену. У этого крутого незнакомца не было никаких границ, и мой внутренний тревожный свисток должен был бы зайтись от трелей, но, по какой-то необъяснимой причине, я чувствовала себя в полной безопасности. От него не исходило ни отчаяния, ни пугающей нужды, ни подозрительных феромонов – только теплое, пушистое облако флирта и чего-то знакомого.

Хотя я только что увидела его в первый раз, с этим человеком я чувствовала себя в полной безопасности и была красивой, уверенной в себе и интересной, как никогда раньше. А я даже не знала, как его зовут. Хотя это было не важно. Это был пушистый зайчик ростом метр девяносто, переодетый в рок-звезду с пирсингом и татуировками.

Я вернулась домой.

* * *

Когда я стояла за кулисами в ожидании, пока «Фантомная Конечность» выйдет на сцену, у меня всегда начинались спазмы в желудке. Не из-за пива, которое я успела поглотить на парковке. Не потому, что я переживала из-за Ганса. А из-за своей чертовой дурацкой территориальности.

Каждый, обладающий маткой в этом зале, видел, каким невозможно сексуальным, талантливым, потрясающим и высоким был мой бойфренд, и до конца вечера мне наверняка придется отрывать от него всех этих сучек. Ганс же был до отвращения милым. Если какая-нибудь накуренная озабоченная уродка начинала дрочить об его ногу за сценой, он просто позволял ей это, да еще мог ласково погладить ее по головке, пока она кончала. Не дай бог он ее обидит или унизит, если попытается прогнать прочь.

Не, ну правда, Дневник.

Так что догадайся, кому каждый вечер приходилось разгонять этих фанаток? Я тебе подскажу. Это одна такая ревнивая девка, и ее фамилия рифмуется с жопи́стон. (Типа: «Если ты через полминуты не отлипнешь от моего парня, то огребешь здоровенный жопистон».)

Одним таким вечером «Фантомная Конечность» стала наконец гвоздем программы настоящего, совершенно официального концерта и получила звездное обслуживание за сценой. У них была своя отдельная гримерка, где стояли всевозможные закуски (в основном мясные) и было море шампанского. Совсем неплохо для кучки двадцатилеток, не окончивших старшей школы.

Гвоздь программы означал еще и улучшенный состав фанаток. То есть у них было достаточно самоуважения, чтобы прятать свои шрамы от порезов на внутренней стороне бедер, как леди. Они заботились о своих пенсионных накоплениях, черт побери, и не собирались позволить какой-то мелочи вроде меня (или презерватива) встать между ними и восемнадцатью годами выплаты алиментов от рок-звезды.

И вот я оказалась плечом к плечу с соперницами – или лучше сказать, плоской грудью перед торчащими сиськами? – прямо там, в первом ряду. Я была пацанкой среди теток. И видит бог, мне там досталось. А то, что Ганс выглядел как живой секс на палке, тоже не помогало.

Что они все находят в мужике с подведенными глазами? С торчащими темными волосами? У которого к тому же вся правая рука в тату на тему фильмов ужаса и который дергает и тянет струны своей бас-гитары на сцене перед тысячами людей?

Если честно, то кроме подводки сексуальности Гансу добавляло полное отсутствие эго. Когда он был на сцене, он вел себя так, словно аудитории вообще не существовало. Он просто играл от всего сердца, притоптывая себе в такт, мотая головой и свингуя на своем басе, и иногда понимающе подмигивал своим товарищам или кивал головой, подавая какой-то сигнал. Но он никогда не замечал ни одной охотницы за звездами в зале, отчего все они – к несчастью для меня – только начинали хотеть его еще больше.

Закончив второй выход моим любимым кавером, убойной версией «Ужасной Лжи», парни ушли со сцены под оглушительный рев и крики с признаниями в любви с первого ряда, в котором больше не было меня. Я уже пробиралась за кулисы, изо всех сил стараясь донести свою тощую задницу за сцену и поближе к полосатым штанам Ганса раньше, чем все остальные.

Когда мне наконец удалось вырваться из этого пульсирующего моря сжатых кулаков и потных тел, причитающих: «Мы не уйдем! Мы не уйдем!», я подбежала к охраннику, сунув ему под нос свой пропуск за сцену, как будто я была агентом ФБР со значком.

Но все это было не важно. Я уже опоздала.

Промчавшись за сценой по темному коридору и несколько раз заблудившись, я наконец сквозь приоткрытую щель двери гримерки заметила солиста «Фантомной Конечности».

Трип (сокращенное сценическое имя) был нелепым, бестолковым засранцем. Он носил свои волосы выкрашенными в черный и подстриженными под горшок, длиной чуть ниже ушей, и был на удивление извращенным, ну типа он-считал-совершенно-нормальным-смотреть-японское-извращенное-порно-в-смешанной-компании-и-вдруг-остановить-на-самом-интересном-месте-чтобы-выбежать-на-середину-комнаты-и-изобразить-собственное-представление-в-стиле-театра-Кабуки-для-всех-крича-при-этом-БУУУУУУУ.

Подойдя ближе, я разглядела, что Трип стоит, наклонившись над подносом с мясной нарезкой и ест рулет из индейки, в то время как какая-то ярчайшая представительница «белой рвани» с Юга стоит перед ним на коленях, двумя руками делая ему массаж мошонки через кожаные штаны.

Тьфу ты!

Я тут же поняла, что если тут уже оказалась баба, польстившаяся на Трипа с его убогим хозяйством, то это может значить только одно.

Со сжатыми наготове кулаками и бьющимся где-то в глотке сердцем я медленно толкнула дверь гримерки. И там, в глубине, на диване, сидел мой высокий, темный, невозможно сексуальный бойфренд, любезничая с какой-то пышной тюремной шлюхой. На ней была маечка с таким низким вырезом, что он мог бы использовать ее декольте в качестве подставки для пива. Сам же Ганс был совершенно расслабленным – он сидел, раскинув руки по спинке дивана, словно приглашая, со своей кривоватой фирменной ухмылкой на лице.

Я наблюдала, как в замедленной съемке, как эта дрянь протянула ему фломастер, а затем зацепила указательным пальцем верх своей майки, как будто собиралась подставить свою левую сиську для автографа. И только я изготовилась кинуться на нее, как Ганс уловил меня краем глаза.

– Эй, Бибика!

Его лицо озарила такая улыбка, что я на секунду почувствовала себя обезоруженной и почти забыла, как я зла. Тут он вскочил с места с такой скоростью и энтузиазмом, что дрянь чуть не слетела с дивана мордой вниз и была вынуждена изо всех сил вцепиться в обивку (надеюсь, она была достаточно зассана).

Ганс схватил меня в удушающие медвежьи объятия, которые вот уж точно не были взаимны. Почувствовав мое сопротивление, он медленно отпустил меня, отодвинув на расстояние вытянутой руки, но все еще продолжая прижимать мои руки к бокам своими здоровенными, грубыми ручищами бас-гитариста, и посмотрел на меня, нахмурив брови.

– Что стряслось, Би? – Его радужное настроение померкло во мгновение его подведенного черным ока. – Серьезно, что-то не так? С тобой там что-нибудь случилось?

«Что, Ганс, серьезно? Ты и представления не имеешь, почему я расстроена?»

Фыркнув, я стряхнула его руки, выбежала из гримерки и устремилась обратно в лабиринт. В коридорах то здесь, то там горели красные лампочки, а в промежутках между ними было совершенно темно. Все это выглядело как преисподняя.

Годится, подумала я, уже ощущая себя в аду.

Я наконец-то нашла идеального мужчину и обречена весь свой век беспомощно наблюдать, как другие бабы пытаются оттрахать его.

Следуя указателям на выход, я наконец обнаружила дверь наружу, в которую и устремилась. Только вместо того, чтобы ощутить освежающее дуновение вечерней прохлады, на которое я надеялась, я с головой нырнула в горячую липкую смесь чего-то, что могло бы сойти за кислород исключительно на молекулярном уровне.

Не знаю, почему я ожидала чего-то другого. Я живу в Джорджии. Воздух здесь бывает ровно той же температуры и густоты, что слабокипящий бульон – обжигающий прозрачный, воздушный бульон, – как минимум пять месяцев в году.

Подавившись первым же глотком этой расплавленной эктоплазмы, я совершенно утратила ветер в парусах. Я наклонилась и уперлась руками в колени, стараясь перевести дыхание и набраться сил для заплыва на пять кварталов сквозь эту кислотно-жидкую кислородную субстанцию к тому месту, где стояла моя машина. Меня не рвало, но я чувствовала, что вот-вот вырвет, и то же самое, очевидно, почувствовала моя сумочка, потому что, когда я наклонилась, она тут же вывернула все свое содержимое на ровный слой бутылочных осколков и сигаретных окурков у меня под ногами.

Прелестно.

Прежде чем я успела спасти все свои разнообразные блески для губ, поддельные удостоверения личности и сигареты, откуда-то протянулись пять длинных мускулистых пальцев, которые сгребли все это одним движением. Я подняла глаза и увидела очертания наклонившегося ко мне Ганса. Хотя фактически мы находились лицом к лицу, из-за того, что свет был за спиной, я не могла разглядеть его лица, что только добавляло отстраненности, которую я и без того ощущала в полной мере.

Ганс тихо спросил меня, как я себя чувствую, таким тоном, что было ясно – он думает, что меня только что вырвало.

Господи, конечно, я ведь так быстро убежала, а теперь стою тут, скрючившись, на парковке… Фууу! Он так ничего и не понял!

Я выхватила свое барахло из его талантливых пальцев, выпрямилась, насколько могла, и велела ему: «Катись ко всем чертям, Ганзель!»

Никто не называл его так, кроме его американо-немецкой муттер, да и она позволяла себе такое, только когда он вытворял что-то не то.

– Меня не тошнит, идиот. Я зла! Ты что, действительно собирался расписываться у этой дряни на сиське? А потом собирался разрешить ей немного покататься у тебя на хрене, ну, только пока я не приду, да? Я так больше не могу! Я, наверно, слишком ревнива, чтоб быть твоей подружкой. Извини.

И с этими прощальными словами я собиралась развернуться на каблуках, отбросить за плечо воображаемые волосы и удалиться в сторону своего верного «Мустанга». Я собиралась вычеркнуть Ганса из своей жизни – его прекрасную добрую душу в этом темном башнеобразном теле, его прекрасные татуировки и замечательный пирсинг, его безупречную улыбку, которая сияла на суровом лице, как восходящий месяц в темном небе. Я собиралась сдержать слезы до тех пор, пока не доберусь до «Мустанга». А уж там я включу кондиционер и отрыдаюсь до полной бессознанки.

Не успела я сделать и полушага, как оказалась совершенно обездвижена парой здоровых рук, обхвативших меня поперек туловища. Ганс развернул меня обратно, и мы снова оказались лицом к лицу. Только теперь он стоял передо мной на коленях, а не склонялся ко мне. Эта его поза – с руками, держащими меня за бедра, и головой, запрокинутой вверх, чтобы смотреть мне в лицо, напомнила мне, как я сама тянула шею все эти месяцы, чтобы взглянуть на него. Хоть Ганс формально и удерживал меня, но с этой новой разницей в нашем росте он явно давал мне понять, что решение принимаю я.

Его ровные, густые брови были сведены над переносицей в трагической букве V. Рот, так часто скошенный набок в игривой усмешке, был крепко сжат. А глаза, обычно сверкающие, как голубые бриллианты в угольной шахте, теперь сверкали от набежавших слез.

Мало того что этот красивый мужик – изнутри и снаружи – валялся у меня в ногах, на нем все еще были грим рок-звезды и мокрая от пота одежда, которые напомнили мне о том, что я только что наблюдала, как этот Адонис стоял на сцене перед тысячами визжащих фанатов. Только вместо того, чтобы вертеть потом за кулисами членом, как звезда хеви-метал, которой он и был, Ганс стоял на коленях на парковке, засыпанной разбитым стеклом и выбитыми зубами. Я почувствовала себя дерьмом.

– Бибика, прости меня. Черт, мне ужасно жаль. Я просто идиот. У этой девки был пропуск журналиста, и она сказала, что она с радио, 105-й канал, хочет быстро взять интервью. Я просто собирался присесть с ней и ответить на пару вопросов, пока ты не придешь, но, когда мы начали разговаривать, стало ясно, что ни с какой она не с радиостанции. Просто тупая дура, которая достала пресс-пропуск и хотела автограф.

– Ну, мне показалось, она хотела кое-что еще, кроме автографа, – не удержалась я.

Несмотря на то что Ганс очевидно раскаивался, та же история повторялась из раза в раз.

«Эта девушка просто попросила ее подвезти, потому что ее приятель уехал на ее машине».

«Эту девушку выгнали из дому, и ей совершенно некому помочь вывезти вещи».

«Этой девушке не хватает нескольких долларов, чтобы перестать работать в стрип-баре и поступить в школу астронавтов».

То ли у него были серьезные проблемы с самооценкой, и он думал, что всем этим бабам нужна его помощь, а не его член, то ли из-за высокого роста у него в мозгах было нарушено кровообращение.

– Би, я клянусь тебе, я не знал. Я был уверен, что она хочет взять интервью.

– Ганс, это именно то, о чем я говорю. Ты, блин, такой наивный, что не понимаешь, что все эти девки бегают за тобой до тех пор, пока они практически не сядут тебе на лицо? Я не всегда буду рядом, чтобы бороться с соперницами, а сам ты, что очевидно, для этого не годишься.

Я буквально выплюнула в него эти слова, сказанные взбешенным, излишне обвиняющим тоном. Я знала, что он не был виноват в происходящем. Он просто был чересчур добрым и оптимистичным, и ни в ком не видел плохого, и именно за это я в него и влюбилась.

Согласно утверждениям моего профессора по личностным взаимоотношениям, у нас с Гансом было то, что называется – смертельное влечение. Это явление, когда те же качества, что привлекают тебя в ком-то, являются гибельными для ваших отношений. Мне очень нравилось, каким добрым, милым и романтичным был Ганс, особенно с учетом того, что, когда я рассталась с Рыцарем, мои родители были вынуждены застраховать мою жизнь.

«Просто на всякий случай», – сказали они.

А Ганс был по-настоящему честной до невозможности, чувствительной, художественной натурой. Каждый раз, когда он обхватывал меня своими татуированными ручищами, я чувствовала себя так, как будто на меня надели шубу из теплых живых щенков, которые хором поют мне признание в любви. Проблема была в том, что с Гансом себя так чувствовали примерно все. Даже Круэлла де Виль не отказалась бы примерить это щенячье пальто.

– Пусти, Ганс. Тебя там поклонницы ждут.

Как я ни была зла, выражение ужаса и отчаяния, появившееся у него на лице после этих слов, вызвало у меня желание раздобыть где-нибудь машину времени, чтобы взять обратно все, что я успела сказать. Это не человек, это единорог. Выдумка. Сказка. Мне каким-то чудом повезло заполучить плохого парня в татуировках, с золотым сердцем и свинцовым членом, и что же я? Вызываю у него комплекс вины, пока он стоит передо мной на коленях на жестком и грязном асфальте?

Это он должен был меня бросить. Я было раскрыла рот, чтобы забрать свои слова, но из него вырвался только изумленный вскрик, потому что Ганс изо всех сил обхватил меня руками за талию и зарылся в меня лицом.

Не отпуская моего туловища, он немного повернул голову набок, только чтобы проговорить:

– Не уходи, Бибика. Пожалуйста. Останься. Знаешь, почему я не понимаю, чего все эти бабы хотят от меня? Потому что я думаю только о тебе. Да я вообще не вижу всех этих девушек, поклонниц и фанаток, – я просто вижу людей, которые не ты, и тебя. Вот и все. Как по мне, так все они просто ходячие говорящие куски плоти, от которых надо избавиться, чтобы прийти к тебе.

Он слегка встряхнул меня от расстройства, а потом поглядел своими подведенными глазами – страдальческое V между бровей стало еще глубже.

– Ты как прекрасная маленькая фея Звоночек со своей этой стрижкой и большими зелеными глазами, но ты еще чертовски умная, и полна огня, и юмора, и я только и хочу посадить тебя к себе в карман и никогда ни с кем не делиться.

Его хватка ослабла, но голос стал заметно громче и возбужденнее.

– Ты не замечала, что я теперь больше не смотрю на тебя со сцены? Потому что я не могу, Би. Я не могу, на фиг, даже смотреть в зал, потому что там всегда найдется какой-то урод, который хочет купить тебе выпить в баре, или увести в уголок, или прижаться к тебе своим хреном, когда ты в первом ряду. Я каждые пять минут вижу какую-то херню, и мне так и хочется прыгнуть в толпу и засунуть зубы этого придурка ему в глотку. Это так сбивает с ритма, что я вообще не могу смотреть на тебя. Я только зубы сжимаю, стараюсь не отвлекаться от музыки и только молюсь, что ты потом, когда все кончится, придешь за сцену. Я только хочу защитить тебя, а там, на сцене, я даже сделать ничего не могу.

Когда до меня дошли слова Ганса, я чуть не утонула в слезах, потекшей туши и облегчении. Я обхватила его лицо обеими руками и подтянула вверх, к своим мокрым соленым губам. Я покрыла его поцелуями, одновременно осознавая, что проблема была не в Гансе. Он-то оказался еще лучше, чем я боялась. А все дело было в том, что я просто его не стоила.

Я видела женщин, которые болтались вокруг рок-групп, и я со своей плоской грудью, узкими бедрами и веснушками сильно от них отличалась. И мой гардероб тоже не способствовал. Я выглядела как персонаж из фильма «Танкистка». Я уж и так старалась как-то исправить это, надев сегодня маленькое черное платье, но в сочетании с моими фирменными «гриндерсами» до колен и стальными носами все это выглядело так, словно Пеппи Длинныйчулок где-то раздобыла чужие ботинки, пару больших ножниц и бутылку сорокапроцентной перекиси для волос.

И какого хрена этой иконе протеста и секса от меня надо?

Ганс целовал меня в ответ так, словно я была последним колодцем в Сахаре, и я решила, что с ревностью и неуверенностью в себе надо завязывать. Ганс очевидно любил меня, если был готов дышать этой сероуглеродной дрянью вместо воздуха и стоять на коленях на битом стекле только ради того, чтоб я от него не ушла.

До того момента я даже не подозревала, что такая любовь существует. Скелетон побежал бы за мной, поймал бы на парковке, кинул бы на плечо и затащил бы обратно, брыкающуюся и отбивающуюся. Динь-Дон вообще бы не заметил моего отсутствия до тех пор, пока не загрузил бы как минимум галлон своего семени в эту поклонницу с пресс-картой. Но Ганс – мой милый, милый, прекрасный, чувствительный артист – был совсем другим.

Оборвав поцелуй, Ганс прижался лбом к моей голове. Обхватив мое лицо своими огромными грубыми руками, он попросил:

– Скажи, что ты останешься.

– Я не могу, – прошептала я. Лицо Ганса исказилось еще до того, как я успела договорить фразу до конца. Схватив его за подбородок, я заставила его поглядеть на меня. – Нет же! Ганс! Я говорю, что не могу остаться сегодня, потому что мне утром в школу, но я никуда не денусь, понял? Обещаю. Уж не знаю, зачем я тебе нужна, но пока ты хочешь, чтобы я была рядом, я твоя.

При этих словах выражение лица Ганса сменилось с отчаянного на бодрое в одно мгновение его подведенного ока. Это было прелестно. Он взял меня под руку и сказал:

– Ну, тогда позвольте мне проводить вас к машине, миледи.

Прогулка была волшебной. Я запарковала машину в нескольких кварталах от клуба, в прекрасном, недавно обновленном историческом квартале, где, я знала, я не только легко найду свободную парковку, но и смогу дойти оттуда до клуба и обратно без того, чтобы меня не стукнули по башке. Хотя до машины и было примерно с километр и тащиться по густому, жаркому летнему пеклу было все равно что идти сквозь песок, мы с Гансом чувствовали себя так, словно парили над землей, замкнутые в воздушном пузыре нашей любви.

И хотя мои отношения с Гансом можно было назвать любовью с первого взгляда – то, как сногсшибательно (в прямом смысле) он вел себя со мной на той вечеринке у Девы-Гота, сразу задало тон всему нашему скоропалительному роману, – я всегда втайне держала одну ногу в раскрытой двери.

Не важно, насколько все было идеально в данный момент, какая-то маленькая беспокойная часть моей души постоянно шептала: «Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Рок-звезды верными не бывают. Он разобьет тебе сердце. Не привязывайся слишком сильно».

Но, когда я увидела Ганса в сценическом костюме на коленях перед собой, этот шепоток затих навсегда, сменившись оглушительной, пульсирующей жаждой. Впервые за восемь месяцев после нашей с Гансом встречи я была едина, и все в мире было на своих местах.

Держась за руки и воркуя друг с другом, мы завернули за последний угол по пути к моей машине. Когда задние фары моего «Мустанга» завиднелись впереди, Ганс внезапно потащил меня с тротуара в чей-то безукоризненно подстриженный задний двор.

Вот черт.

У Ганса, как у всех басистов, квант внимания был как у золотой рыбки, и это не в первый раз он отвлекался на свет мигающей лампочки. Я тихо запротестовала и попыталась вернуть его обратно на улицу, но тут я увидела, в какой неземной, волшебный мир он меня тащил. Двор этого особняка был обвешан, замотан и обклеен тысячами тысяч белых рождественских гирлянд – в середине июля.

Тут, очевидно, недавно проходила вечеринка или свадьба, какое-то большое торжество, но сейчас не было никого. В центре двора находился небольшой бассейн в форме итальянского грота, вода в котором была гладкой, как стекло. В ней отражались мигающие лампочки, которые были намотаны и свисали с каждой ветки каждого дерева, насколько хватало взгляда. Терраса на первом этаже этого недавно отремонтированного трехэтажного дома в стиле plantation была покрыта деревом, и на ней были оборудованы летняя открытая кухня, каменный очаг и ванна-джакузи размером со всю мою спальню, и все это освещалось рассеянным светом, льющимся из бумажных абажуров над головой.

Под первым этажом было патио, уходящее под террасу. Там ровным рядом стояли как минимум шесть дорогого вида шезлонгов из тикового дерева, с пухлыми красными подушками. Под потолком все еще лениво вращались три вентилятора. Пол вокруг бассейна был выложен каменной плиткой, которая потом переходила в патио, а потом упиралась в закрытые двойные двери. За ними, возможно, находилось какое-нибудь роскошное подвальное спа, оборудованное на всякий случай еще одним бассейном.

Я даже не могла сразу воспринять всю эту красоту. Мое внимание поминутно перескакивало с одной роскошной детали на другую. Должно быть, мозг Ганса работал так постоянно. Пока моя голова кружилась, а глаза метались по всем углам этого прекрасного, как шкатулка для драгоценностей, двора, я даже не замечала, как Ганс тащил меня все дальше, в глубь этой, что очевидно, сугубо частной собственности.

И пока мое тело не плюхнулось Гансу на колени (его фирменный жест), я не понимала, что он провел меня в то самое патио и мы с ним теперь сидим на одном из этих шезлонгов под террасой.

Нееет! Какого черта он это делает?

У этих людей наверняка была куча денег, и они, скорее всего, установили тут наисовременнейшую, как в «Голодных играх», охранную систему с невидимыми лазерными лучами и паралитическим газом. Я знала, что Ганс импульсивный и что я должна быть голосом разума, но было слишком поздно. Я уже была парализована сильными руками Ганса на моей талии, уютным укрытием этого тайного патио и великолепием сотни тысяч огоньков, танцующих на деревьях и в воде вокруг меня.

Мы с Гансом просто молча сидели, наслаждаясь видом. Ветви деревьев мерцали в унисон со стрекотом сверчков и цикад. Все это вместе с удаленным шумом кондиционеров создавало белый шум и белый свет, которые делали полумрак углубленного патио еще более уютным. Пока мы с Гансом смотрели на все это, прижавшись друг к другу, у нас произошел телепатический разговор, из тех, что полны обещаний, блестящих колец, слов «Я согласна» и детских имен.

Кроме вида и уюта, я также наслаждалась ощущением татуированных рук Ганса на своем теле и его желания, твердо выраженного, у своего бедра. У него всегда был такой чувствительный член, в данном случае я имею в виду – эмоционально.

Ганс начал покрывать легчайшими поцелуями мое плечо, подымаясь выше, по шее к уху…

Мммм…

Он повторил атаку с другой стороны. Но на этот раз, касаясь ртом моей шеи, он захватил зубами один из концов банта, который держал на шее завязки моего платья, и потянул. Через секунду черная ткань, прикрывающая мою грудь, открыла путь теплому влажному воздуху.

Моим первым инстинктивным движением было схватить платье, вернуть его на место и удрать отсюда, пока хозяева не спустили на нас собак, но, когда Ганс захватил своими талантливыми пальцами оба моих соска и слегка потянул, я сдалась. Уронив голову ему на плечо, я непроизвольно выгнула спину. Психологическое напряжение от того, что я сижу с голой грудью в таком опасном и романтическом месте, усилило и без того глубокие психологические переживания, доведя их до крайности. Одно это ощущение стоило риска оказаться подверженными нападению стаи дрессированных пчел-убийц.

Когда я уже была готова закричать от сдерживаемого наслаждения, Ганс резко поднялся, подошел к изножью шезлонга, где я сидела, и опустился возле меня на колени. Это напоминало позу, в которой мы недавно стояли на парковке. Но теперь все было другим. Фирменная улыбка Ганса снова сияла у него на лице, а я была готова сорваться и улететь в Лас-Вегас, вместо того чтобы сорваться и рыдать в своей машине.

А, ну да, и у меня все сиськи были наружу.

Ганс глядел на меня, его глаза были теплыми и любящими, а с губ не исчезала шкодливая улыбка. Потом он наклонился и поймал губами мой левый сосок. Он обводил языком чувствительную розовую плоть до тех пор, пока я не почувствовала, что мои трусики намокли, а костяшки пальцев, которыми я вцепилась в раму шезлонга, не побелели.

Прочтя мой язык тела, Ганс ухватился обеими руками за подол моего платья и сдернул его с меня через голову.

Господи.

Я была в чужом патио, голая, если не считать красных трусиков-тонга и «гриндерсов».

И мне это ужасно нравилось.

Ганс тем временем уделил внимание и другой моей груди, полизывая и посасывая ее, пока я отчаянно сдирала с него майку. Не обращая на меня внимания, он спустился по моему телу ниже, убийственно медленно продвигаясь своими поцелуями по пути, который мог вести только к одной цели. Одновременно он шевелил руками серебряные колечки в моих сосках, глубже усаживая меня в шезлонг. Едва моя голова коснулась подушки, его рот достиг верха моих уже насквозь мокрых трусиков. Ощущения прикосновений языка, и губ, и носа сквозь тонкую ткань были сравнимы с божественной электрической агонией. Я хотела и чтобы это никогда не кончалось, и чтобы это уже перешло в бесконечный сияющий оргазм одновременно.

«Нет! Не могу же я кончить вот так! Не в чертовых же трусах! Ганс, ну пожалуйста!»

Мои бедра непроизвольно задергались, умоляя его нырнуть в меня и прекратить эту муку.

Умоляю!

И тут я почувствовала, как толстый палец подцепляет влажную ткань у меня между ног и медленно сдвигает ее в сторону.

Как только палец убрал барьер, разделяющий нас, он тут же оказался среди моих влажных складок, мучительно медленно скользя туда-сюда. Мне казалось, что все мое нутро переполнено обжигающим напалмом. Это уже слишком. Я сейчас умру. Я сижу, почти голая, растопырившись на чужом шезлонге, с грудью, открытой ночному воздуху, мокрые проколотые соски отвердели от покалывающего дуновения вентилятора с потолка. Пальцы, которые только что мастерски терзали бас-гитару на глазах тысяч людей, поглаживают мою точку G, а подведенные хитрющие глаза рок-звезды смотрят на меня снизу, от моих бедер, где опытный язык лижет и подергивает колокольчик, вдетый в мой клитор.

Когда я уже чувствовала волну подступающей разрядки, я услышала, как Ганс расстегивает свой ремень и молнию на штанах.

«Слава богу! Давай, Ганзель! Давай со всей силы!»

Его язык и волшебные пальцы ни на секунду не отрывались от меня, пока он с легкостью избавлялся от своих кроссовок и штанов. На одно мгновение отпустив мои губы, Ганс одним движением сдернул свою майку и схватил меня в объятия. Я обхватила его ногами за талию, а руками – за шею, надеясь, что он положит меня на шезлонг и вонзится в меня, а еще лучше – прижмет мое тело к стене, чтобы можно было не волноваться о неожиданных скрипах всей этой изысканной мебели.

Ганс поднял меня и понес. Ощущение его мозолистых рук, сжимающих мою задницу, и толстого, твердого члена, касающегося моих бедер изнутри, сводило меня с ума. Я вцепилась руками в его густые волосы, присосалась к распухшим губам, которые были липкими и солеными от меня же самой. Меня настолько захлестывали чувства и желание, что я даже не замечала, что Ганс несет меня прочь из безопасного патио… пока не ощутила всплеска теплой воды в своих ботинках. Мои глаза немедленно распахнулись, чтобы понять, что Ганс принес меня прямо

в

чертов

бассейн!

Прежде чем я успела протестующе закричать или забрыкаться, он сунул свой язык глубоко мне в рот, а головку своего здорового, твердого, как алмаз, члена в мою киску.

Вся моя тревога ушла под поверхность воды, туда, где теперь слились воедино наши тела. Я могла чувствовать только Ганса. В моем сознании просто больше не оставалось места для беспокойства, страха, влаги, сухости, жара, холода, прошлого, будущего. Все ощущения были переполнены Гансом, и я только хотела его еще глубже – во всех смыслах этого слова.

Когда мы совсем ушли под воду, Ганс прижал меня спиной к прохладной каменной стенке бассейна и наполнил меня не только своим пульсирующим естеством, но и вообще собой. Каждое движение, казалось, лишь удаляло очередной слой, разделяющий нас, и в конце концов мы перестали быть двумя людьми в бассейне. Мы были бассейном. Мы были бесконечным, безбрежным морем.

Ганс прервал поцелуй для того, чтобы прошептать в мою шею: «Я люблю тебя».

У меня на глазх выступили слезы. Конечно, Ганс уже тысячу раз говорил мне эти слова, но я никогда раньше не позволяла себе их услышать. До этой ночи я считала, что это такая милая фраза, которую Ганс говорит всем своим подружкам, и что рано или поздно он скажет ее кому-нибудь получше. Но сегодня на парковке я увидела это в его лице. Услышала в его голосе. И теперь я чувствовала это в каждом движении его бедер. Он действительно любил меня. И я отвечала ему тем же.

Схватив его прекрасное лицо руками, я заставила его взглянуть на меня. Когда он подчинился, крошечные огоньки на ветках позади нас заплясали, отражаясь в его блестящих глазах, и мне показалось, что сквозь эту черную подводку и темные ресницы я смотрю прямо в небеса.

Я разгладила большим пальцем настороженную V между его бровей и прошептала, не отрывая от него глаз: «Я. Люблю. Тебя».

Ганс крепче обхватил меня сзади, вошел в меня так глубоко, как только мог, и прижал свой лоб к моему. «Я тебя люблю».

Его слова прозвучали еще сильнее, настойчивее и яснее, чем раньше. Они отозвались во мне эхом, наполнили меня и достигли самых дальних пустот, куда никогда раньше не удавалось проникнуть ничему, по пути вызывая во мне дрожь удовлетворения.

Спустя секундную паузу Ганс медленно вышел и снова вонзился в меня сильнее, чем раньше. Я непроизвольно застонала ему в губы.

Черт!

Если он будет так продолжать, я наверняка перебужу всех хозяев вместе с их злобными ручными кобрами. Но следующий удар Ганса был еще сильнее.

Ох!

Я закусила губу, чтобы не закричать от восторга, вцепилась в его спутанные волосы и прошипела ему в губы: «Я люблю тебя!»

Мои чувства были тут же вознаграждены таким мощным ударом, что через край бассейна выплеснулась вода.

Целуя меня за ухом и прижимаясь ко мне бедрами, Ганс прорычал: «Я люблю тебя».

Внезапно Ганс крепко сжал мою задницу и поднялся во весь рост, так, что наши обнаженные тела выше бедер оказались над водой, на воздухе. Я протянула руку назад и оперлась о край бассейна, предоставив свою грудь плохому парню рядом со мной, а свою душу – тонкому артисту. Ганс ответил на это предложение, закусив зубами колечко в моем левом соске и одновременно вонзившись в меня.

Пламя.

Я, должно быть, снова ушла под воду, но мои чресла, и сердце, и легкие пылали огнем от наслаждения. Я могла только извиваться, стонать и кричать при каждом движении: «Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя».

Выгнув спину, я стиснула внутренними мускулами головку его члена. Ганс зарычал в ответ и снова вонзился в мою сжатую киску.

Ганс выходил и врывался, все сильнее и быстрее, пока водная гладь вокруг нас не забурлила и наша страсть не начала выплескиваться через край бассейна, заполняя щели между терракотовыми плитками.

Зажав мой правый сосок между зубами, Ганс озорно водил языком по чувствительной проколотой плоти, пока у меня не закатились глаза, а из тела не извергся вулкан семенной жидкости, стонов, проклятий и слез.

Ганс быстро прижал к моим губам два мокрых пальца, чтобы я замолчала, и прорычал «Черт возьми, я люблю тебя» мне в шею, окончательно изливаясь в меня.

Мы долго стояли в воде, по нашим телам стекали остатки подводки с глаз, мы висели друг на друге, сливаясь в посткоитальном благословенном сплетении, пока наши мозги не начали снова воспринимать поступающую извне информацию.

Кто знает, сколько это продолжалось? На небесах нет счета времени.

Но я знаю, что, когда я наконец открыла глаза и взглянула на дом, там что-то изменилось.

– Хм, Ганс? А свет там и раньше горел?

– Какой свет? – Ганс завертел головой, и выражение, промелькнувшее на его лице при виде освещенного окна на третьем этаже, сказало мне все.

Черт! Я начала двигаться в воде в сторону лесенки, но быстро поняла, что это займет у меня всю следующую неделю из-за этих чертовых ботинок, наполненных водой, у меня на ногах. Передвигаться по песчаным дюнам лунной поверхности и то было бы проще, чем вылезти из бассейна в этих чугунных сапогах.

И тут я услышала сирену.

К счастью, Ганс обладал реакцией чертова ниндзя. За пять секунд он подхватил меня и посадил на край бассейна, выскочил оттуда сам, метнулся в патио и вылетел оттуда уже в кроссовках и с кучей нашей одежды, зажатой под татуированной рукой, как мяч для регби. Хотя его лицо так и не утратило игривого выражения, Ганс, не теряя времени, схватил меня свободной рукой и поволок вместе со стокилограммовыми ботинками на фиг из этого мигающего рая.

Держась за руки, мы прорывались через соседские дворы в направлении моей машины. Звук наших топающих и хлюпающих шагов раздавался в темноте и тишине окружающего нас благополучия. Я только молилась, чтобы хозяева всех этих миллионных дворов, которые мы тут рушили, были бы где-нибудь в ласковом голубом сонном море и не услышали бы, как мы, хихикая и матерясь, скачем по их безукоризненно выстриженным газонам и клумбам, шикая друг на друга, когда один из нас опрокидывал лейку или влетал головой в какую-нибудь коринфскую колонну.

И с каждым жарким, влажным, паническим вдохом, который мне удавалось сделать, рев приближающихся сирен становился все громче. Наконец мы увидели мой «Мустанг». Мы с Гансом на цыпочках пробирались по дальнему краю двора того замка, возле которого он был припаркован, и озирались вокруг, чтобы убедиться, что на горизонте чисто.

Взглянув на Ганса, я схватила сжатую в кулак руку другой, надеясь, что это похоже на всем известный универсальный полицейско-телевизионный сигнал «жди». Он замер возле дома, а я промчалась через двор, вспоминая по пути, что заперла свою сумку в багажнике, а ключ от машины привязала к одному из шнурков своих ботинок – в тот вечер на концерт я надела платье без карманов.

Господи, какое же счастье, что ботинки все еще были на мне! Если бы Ганс развязал их и снял с меня перед нашим небольшим развлечением в бассейне, этот ключ сейчас мог бы оказаться хрен знает где!

Я задрала свою пятидесятикилограммовую ногу и оперлась ею о край водительского окна. Хотя я была без лифчика, на мне все еще оставались мои красные трусики, которые каким-то чудом снова оказались на месте во время забега по чужим дворам. Странным образом, осознание того, что мой клитор не торчит наружу, пока я в три часа ночи стою посреди улицы с задранной ногой и водой, льющейся из ботинок, стараясь попасть ключом в замок машины, упростило для меня ситуацию примерно в три тысячи раз. В смысле, ну, на мне был практически купальник. Я просто где-то потеряла его верхнюю часть.

«Ничего страшного, офицер. Я уверена, такое часто случается. Наконец-то!»

Я распахнула дверь и нажала кнопку запора, ныряя внутрь машины. С восхищением я наблюдала, как голое, мускулистое, почти-двухметровое-тело Ганса неслось ко мне через двор. Я знала, что в школе он играл в регби, но с такой скоростью и ловкостью он мог бы стать профессионалом.

Господи, да может ли этот парень быть еще совершеннее?

Едва он успел захлопнуть за собой дверь, как мое зеркало заднего вида озарилось всполохами голубого света.

Я обернулась, чтобы посмотреть, что там происходит, и выдохнула с облегчением, увидев, что полицейская машина остановилась возле того самого дома, а не уперлась прямо мне в багажник. Хотя я и стояла примерно в квартале оттуда, в тени большой магнолии, мне не хотелось привлекать внимание к своему сомнительному «Форду» 1996 года, приткнувшемуся на углу очевидно дорогого района, где-шикарные-машины-стоят-в-собственных-гаражах, так что мы с Гансом сползли под сиденья, чтобы переждать.

Хотя мы с ним оба были голыми и прятались от полиции, Ганс все равно осветил меня уверенной улыбкой рок-звезды, протянул руку и погладил по щеке. «Это было потрясающе».

– Лучшая ночь в моей жизни, – пробормотала я, отвернувшись, потому что почувствовала, что мои щеки снова предательски вспыхивают.

Слава богу, тут было так темно, что он этого не заметил.

Ганс был ужасно, просто жутко секси. Я все эти месяцы изо всех сил старалась казаться невозмутимой и держаться на достойной эмоциональной дистанции от него, потому что знала – это просто невозможно, чтобы такой парень смотрел на меня так же, как я на него, и любил меня так же, как я таки люблю его, и хранил мне верность всю оставшуюся жизнь.

И теперь, когда я была беззащитной и обнаженной (во всех смыслах), я с трудом могла смотреть ему в глаза, боясь того, что могу там увидеть. Теперь, когда я была его, не стану ли я просто еще одной влюбленной фанаткой? Не закончится ли все прямо тут?

Я уже начала было оплакивать надвигающийся конец наших отношений, как Ганс приподнял мой подбородок, вынуждая меня посмотреть ему в глаза.

– Ты тут, – сказал он со своей кривой улыбкой. – А я уж подумал, что потерял тебя.

Мммм…

Смотреть ему в лицо было все равно что принять таблетку антидепрессанта. Привычный туман спокойствия и уверенности, который я ощущала рядом с Гансом, заполнил машину так, что я с трудом смогла вспомнить, о чем только что беспокоилась. Но тут я услышала хлопок закрывающейся дверцы машины и быстро вспомнила, о чем я должна была беспокоиться.

Чертовы полицейские!

Я вытащила из кучи одежды на коленях у Ганса свое платье – он не отрывал своих размазанных глаз от зеркала заднего вида – и натянула его через голову. К сожалению, я никак не могла завязать его у себя на шее, как положено, сидя, скорчившись, под рулем машины, но хотя бы моя нижняя часть была прикрыта. Конечно же, ловкий Ганс умудрился натянуть на себя штаны, не переставая смотреть на то, что происходило снаружи.

Заинтересовавшись, что же там настолько привлекло Ганса, я потянулась через центральную консоль, чтобы заглянуть в его зеркало. Но по пути меня отвлек вид голой татуированной груди стройного, высокого бас-гитариста, скорчившегося под пассажирским сиденьем моей машины. Его кожа была чуть влажной и пахла хлоркой, и это напомнило мне о том, что я сама наполовину голая…

Черт. Если я сейчас быстро отодвину это сиденье назад, как можно дальше…

О чем я? Ах, да.

Я стряхнула гормональное наваждение, прижалась щекой к груди Ганса и заглянула в зеркало, не подымаясь и не выдавая нашего присутствия. Мигалка на патрульной машине горела, и полицейский офицер сидел за рулем.

Черт.

Другой полицейский стоял у входа в тот самый дом, разговаривая с мужчиной среднего возраста в махровом халате. Я, конечно, не много могла разглядеть с такого расстояния, но инстинктивно уловила, что домовладелец сердито поднял руку и указал пальцем прямо на мою машину.

– ЖМИ! – заорал Ганс, вынуждая меня автоматически завести мотор, выжать сцепление и сорваться с места, даже не включая фар.

Черт, черт, черт!

К счастью, я довольно часто бывала в этом районе в поисках парковки, так что знала все выезды из него. Как только я сорвалась с места, сирена завыла снова.

Господи боже мой.

Мое тело управляло машиной исключительно силой мышечной памяти, потому что сознание полностью отключилось и унеслось по спирали куда-то в тысячу разных сторон.

Так. С чего начнем? Побег от полиции, обнажение в общественном месте, нарушение частной собственности, обладание фальшивыми документами, употребление алкоголя несовершеннолетней, занятие сексом в публичных местах, нарушение порядка, превышение…

То, что должно было войти в историю как лучшее сексуальное переживание моей жизни, теперь навеки запомнится мне как Ночь, Когда Меня Изнасиловали в Тюрьме. Хотя я никогда не слышала о женском насилии, я была субтильным подростком, выращенным хиппи-пацифистами. У меня не было никаких навыков самозащиты (кроме нелепых попыток взмахнуть своим тяжеленным ботинком со стальным носом в направлении других людей), и моей единственной одеждой в тот вечер были насквозь мокрые красные трусы. Если тут и был кандидат в жертвы женского насилия, то это была я.

Я повернула направо, на улицу, с которой приехала, и посреди поворота вдавила в пол педаль газа, чтобы как можно быстрее набрать скорость.

Я научилась быстрой езде, еще когда встречалась с Харли. Возле дома его мамы был заброшенный строительный квартал, где часто устраивались гонки. Все называли его Колея. Улицы там уже заасфальтировали, но ни один дом не был достроен, подрядчик обанкротился. И так как это не было ни частной, ни общественной собственностью, мы могли гонять там сколько угодно без того, чтобы к нам не приставала полиция.

Когда я пережигала мотор или во что-то врезалась, Харли просто звонил в гараж, где работал, и его приятели приезжали на своих траках и чинили что надо, напевая себе под нос, словно все мы были героями сказки «Белоснежка и семь гномов». Благодаря им я теперь знаю наизусть огромное количество похабных песен.

А еще я знаю, как на полной скорости завернуть за угол, не перевернувшись набок.

На самом деле это конкретное воспоминание почему-то подействовало на меня успокаивающе. Сознание вернулось ко мне и решило нажать кнопку «Пуск» на воспроизведении ностальгических мелодий.

«Я был пьян… В тот день, когда… мама вышла из тюрьмы…»

«Би, просто представь, что ты снова гоняешь по Колее. Ты же все время это делала. Это клево. Ты просто ловишь кайф».

Перейдя на вторую передачу, я резко тормознула перед следующим поворотом, чтобы до поворота руля перенести часть веса вперед. Как только я наполовину вошла в поворот, я снова вдавила газ и внеслась в него, одновременно за секунду перейдя на третью передачу.

– Черт, Бибика! Где ты, на фиг, такому научилась?

Это было первое, что произнес Ганс с момента нашего старта, и я услышала в его голосе изумление. Я покосилась на него и обнаружила своего рок-звездного приятеля вцепившимся в Ой-блин ремень (я вообще-то не знаю, как называется эта штука, свисающая с потолка в машине. На Юге мы ее называем просто Ой-блин ремень) одной рукой и упирающимся в консоль другой, с выражением ужаса и восторга на лице. И мне не нужно было другого вдохновения.

Проведя почти год в переживаниях собственной неполноценности на фоне этого человека, я наконец нашла способ взять реванш и выделиться из толпы идиоток, обивающих порог Ганса. Я могу водить чертов «Мустанг» и делаю это круто. Мое сознание прибавило громкости:

«Я поше-ол… забрать ее… прямо под дожде-ом…»

Я повторила прием и прорвалась через последний поворот в этом квартале. Я все еще слышала сирены у себя за спиной и периодически видела отражения синей мигалки в окнах домов и дорожных знаках, но я набрала дистанцию, и нас с полицейской машиной разделяло несколько поворотов, так что они не могли меня видеть.

На следующем повороте мы должны оторваться.

«Но когда я сам приехал на своем пикапе…»

Если я смогу вырваться отсюда и попасть на хайвей, где не надо останавливаться, мы спасены. Через десять секунд мы тогда окажемся на парковке перед клубом, и фиг они нас там найдут. Мы приближались к перекрестку со светофором, и я переключила передачу и затаила дыхание…

«Пожалуйста, зеленый, зеленый, зеленый…»

«То она уже сбежала, угодив под паровооооз!»

– Зеленый! Зеленый! ЖМИ, ЖМИ, ЖМИ! – Ганс подпрыгивал на краю сиденья, глядя направо, налево и снова направо, чтобы быть уверенным, что я не убью нас обоих.

Ха!

Я вдавила акселератор всеми пятьюдесятью килограммами мокрой кожи и стали, привязанных к моей ноге, и была вознаграждена резким визгом своих потертых шин и еще более резким рывком головы Ганса, которая отлетела назад и впечаталась в подголовник.

Мигая фарами, я неслась ко въезду на клубную парковку, до которой оставалось чуть меньше квартала. Несколько сотен метров, и мы спасены.

Двести… Сто…

Ганс сидел, полностью обернувшись назад и вцепившись двумя руками в подголовник, глядя, нет ли за нами погони. Я закусила губу, чтобы не дать вырваться на волю самодовольной, удовлетворенной улыбке, которая могла разрушить мою крутость, сделала глубокий вдох и резко повернула в последний раз, влетая на парковку под скрежет шин и визг тормозов – чисто для красоты. Оказавшись на парковке, я немедленно выключила фары и втянулась в первое же свободное место, которое заметила.

Ганс впал в истерический припадок, колотя по подголовнику кулаками и вопя «ВУУУУУУУУ!!!!», как будто мы с ним были на стадионе.

В жизни не видела никого в таком восторге.

Когда я выключила мотор и повернулась к нему, Ганс схватил меня за плечи своими ручищами и буквально затряс меня, как тряпичную куклу.

– Черт, Бибика! Ты от них удрала! Ты от них удрала ко всем чертям! – На его лице была безумная улыбка. – Ты была как чертова Анджелина Джоли в «Удрать за шестьдесят секунд!». Где, на фиг, ты научилась так гонять?

Но он всегда легко переключался. Я заметила, как его глаза посреди фразы скользнули по моей все еще обнаженной груди, и рука тут же импульсивно потянулась погладить колечко в моем соске. Услышав мой вскрик, Ганс поглядел на меня, словно вспоминая, где мы находимся.

Он встряхнул головой и сказал более серьезным тоном:

– Это была самая сексуальная штука, которую я, на фиг, видел в своей жизни.

Я даже не успела придумать никакого ответа на все эти лестные слова, как обнаружила себя вжатой в водительскую дверь, и все метр девяносто чего-то темного, высокого и татуированного поглощали мой рот, шею, все еще обнаженную грудь и все еще набухшую киску всеми средствами своего арсенала. Я в жизни не видела Ганса в таком раже.

И зная, что я только что сделала для него, я наконец смогла почувствовать себя особенной. Может быть, ну может быть, у меня все-таки было для него что-то, чего не было у других телок.

И с тех пор, когда моя извечная неуверенность снова начинала вздымать свою мерзкую чахлую грудь, я просто доставала из кармана это прекрасное сияющее воспоминание и гладила его, как талисман, до тех пор, пока все самоуничижительные чувства не растворялись в потоке мерцающих огоньков, теплой темной воды, шепота «я тебя люблю» и безумной гонки со счастливым концом.

23

В подвале, окруженная «фантомными конечностями»

Тайный дневник Биби

7 декабря

Дорогой Дневник.

Ну… Кажется, меня немного занесло с этой последней записью в СТДККНДУНЗЧ. На самом деле лучший секс в моей жизни был намного холоднее, грязнее и в гораздо более подвальном окружении. Вместо роскошного, волшебного, мерцающего мира посреди летней удушающей жары, реальный акт имел место в грязном подвале с покрытым линолеумом полом и обшитыми доской стенами… На кровати, покрытой пылью и мышиным дерьмом… глухой зимой. И вместо великолепия тысяч мерцающих огоньков нас окружали приятели Ганса из ансамбля, лежащие по всем углам (надеюсь, они хотя бы спали).

Обычно после своих выступлений Ганс и все остальные члены «Фантомной Конечности» отправлялись провести остаток ночи в дом отца солиста. (Трип унаследовал все странности от своего папаши. В первый раз, когда я там оказалась, этот человек вышел к нам, покачиваясь, явно переполненный спиртным, подмигнул мне и вручил Трипу крошечный фонарик: «На случай, если что-то пойдет не так». И я не шучу.)

Уставшие и измученные до предела после особенно крутого выступления, парни ввалились в подвал один за другим и буквально отрубились в ту же секунду, как их головы коснулись линолеума на полу. Все, кроме Ганса.

Его выступления всегда заводили меня, но в этот конкретный вечер я была просто вне себя. Я не могла оторваться от Ганса еще в машине по пути в этот дом, а уж когда мы туда попали, у каждого из нас в голове не было ничего, кроме мыслей о том, как закончить начатое по пути.

Когда мы оказались в подвале, он выглядел как место преступления. Вся комната была завалена бессознательными телами, словно неподалеку взорвалась бомба. Для того чтобы парни так вот поотключались прямо на полу, в общем-то, не было никаких серьезных причин, они даже оставили свободной кровать в углу комнаты. Правда, на ней лежало несколько коробок и еще какая-то дрянь, так что, возможно, их затуманенным пивом мозгам это показалось слишком тяжелой работой.

Мы с Гансом на цыпочках пробрались мимо храпящих музыкантов к этой кровати и избавились от хлама – и своей одежды – так быстро, как только могли. Через секунду мы оказались вместе под покрывалом из какого-то шерстяного кошмара, изо всех сил стараясь не шуметь. Кровать отчаянно скрипела, так что надо было двигаться медленно и вдумчиво. Думать приходилось о своем дыхании, темпе, каждом звуке и шевелении. Казалось бы, это все было головной болью, но на самом деле это напряжение и внимание вынудил нас только лучше сосредоточиться. Каждый рывок и жест стали значительными. Время замерло, раздробившись на куски, и каждый раз, когда мы обращались друг к другу, это были три коротких слова, которые, казалось, вырывались из нас вместо вздохов, несмотря на все наши усилия соблюдать тишину. Если не считать проклятой разваливающейся кровати, мы с Гансом оказались укутанными в шелковый кокон всепоглощающей любви, которая видоизменила мерзкое, загаженное мышами пространство вокруг.

Я всегда потом думала об этом примерно так же, как люди описывают свой первый опыт курения крэка. Все же говорят, что первый раз был самым лучшим, да? Может быть, любовь – это тоже просто такой наркотик. Может быть, мне больше не удалось испытать такого волшебного ощущения полного любовного слияния, как той ночью, именно потому, что мне всю оставшуюся жизнь хотелось найти его? И тогда не важно, с кем это происходит – с холодной вялой рыбой или с чувствительным артистом.

Но где-то глубоко внутри я знаю, что это неправда.

Я могу снова испытать это чувство. Более того, всякий раз, когда я закрываю глаза и возвращаюсь к той ночи, я его испытываю. Это не просто абстрактный кайф, который я пытаюсь поймать. Это реально. Нужно просто вспомнить, как в неясном свете подведенные глаза Ганса казались озерами жидкой ртути, как двигались мои руки по его татуированному телу, ныряя в копну черных волос, как его губы ласкали мочку моего уха, когда он шептал слова: «Я тебя люблю», как составлялась и вырывалась наружу комбинация феромонов и эндорфинов… И все напрасно.

Когда бы я ни пыталась вызвать у Кена подобную любовную волну, он всегда просто отдергивает руки и отступает на шаг назад, как будто я сунула ему живую гремучую змею. Его тело как будто обведено меловым контуром на то время, что мы – нет, Я – занимаемся сексом.

Если бы Кен мог хотя бы иногда испытывать какие-то чертовы чувства, встречался бы со мной взглядом, брал бы мое лицо в ладони, прижимался бы ко мне лбом, говорил бы что-то милое – я же даже не прошу законченных фраз. Ну, если бы он мог, на фиг, хотя бы отстучать «Ты прекрасна» морзянкой по моей заднице, если уж ему так трудно произнести это вслух, – и вся эта глава была бы посвящена ему. А этого дневника вообще бы не было. Это было бы не нужно. Мы были бы как Джон и чертова Йоко.

И если уж мы тут о музыкантах, давай я расскажу, каким на самом деле был Ганс Оппенгеймер…

Даже несмотря на полное отсутствие страсти, я все равно до печенок люблю Кена Истона. На самом деле он – мое самое любимое существо в жизни. Я думаю, что люблю его даже больше, чем наших детей. (Вот честно, что эти мелкие сволочи со мной сделали?)

А он принимает меня, поддерживает и тихо исполняет мои желания даже без просьб или благодарностей с моей стороны. Он из тех людей, которые не начинают есть, пока все не сели за стол; которые в вагоне метро всегда стоят, даже если есть свободные места; кто складывает белье после стирки просто потому, что его надо сложить; и кто всегда позволяет мне выбирать ресторан. И, несмотря на такую повышенную вежливость и ответственность, Кен умеет ругаться, как матрос (даже в присутствии детей, и не только наших), и никогда не забывает подмигнуть мне, если я успеваю оценить его удачные действия. И еще, он всегда умудряется оказаться одновременно самым красивым и самым скромным мужчиной.

Я всегда и всюду хочу быть с ним. Я хочу, чтобы мы прожили вместе сто лет и умерли в один день. Я хочу, чтобы нас сожгли вместе, высыпали пепел в реку и чтобы этот смешанный пепел, кружась, как сливки в кофе, уплыл в океан. Я хочу, чтобы наши души (ладно, моя душа и то, что у него вместо этого, операционная система?) нашли бы друг друга на той стороне как можно быстрее, чтобы мы могли снова влюбиться и завести детей, и делать это снова и снова.

А еще я хочу, чтобы он оттрахал меня до потери сознания.

Кен подарил мне прекрасную жизнь, безопасную, наполненную смехом, интересными беседами, медовым месяцем в Париже и прекрасными детьми, которые хорошо обучаемы и у которых очаровательные носики, и у нас у каждого своя раковина и хорошо выстриженный газон. Мне бы только хотелось, чтобы оргазмы соответствовали оборкам, если вы меня понимаете. И я бы хотела, чтобы на этих оборках было вытатуировано мое имя, где-нибудь на видном месте и отчаянно непрофессионально.

Неужели я хочу слишком много?

24

Басисты держат ритм

Тайный дневник Биби

14 декабря

Со своим ростом, сложением, непокорной темной гривой и гигантским, глядящем налево членом, Ганс запросто мог бы быть дублером Томми Ли в этом секс-фильме с Памелой Андерсен – ну, если бы у него не было татуировок. У него была нежная, романтичная душа, скрытая в теле почти двухметрового басиста хеви-метал с ярко выраженным синдромом дефицита внимания. Благослови Его Господи, как я стала его называть, мог позабыть обо мне в любой момент.

Этот поганец каждый день говорил мне, как я прекрасна, – искренне, глядя в глаза и ласково гладя меня по щеке своей огромной мозолистой лапой. Он совершенно без всякого повода покупал мне огромные, пышные букеты цветов. Он при всех держал меня за руку. Красил мне ногти на ногах, глядя со мной «Секс в Большом Городе». Всякий раз, когда его родители куда-нибудь уезжали, Ганс притаскивал в их огромную ванную телевизор, чтобы мы могли роскошествовать в ванне в форме раковины, глядя, как Лилу и Корбен Даллас влюбляются друг в друга.

Но при этом Ганс действительно был таким импульсивным и так легко на все отвлекался, как я и описала это в своем фальшивом журнале для Кена. На самом деле тот эпизод, где Ганс свернул с дороги, заметив мерцание огоньков, был основан на реальных событиях. Это была влажная летняя ночь, как и в рассказе, и мы ехали по дамбе недалеко от дома родителей Благослови Его Господи. Мы не успели доехать до другого конца, как БЕГ внезапно тормознул, подогнав свой допотопный «БМВ» к краю моста, выдернул меня из машины и плюхнулся вместе со мной на перила, исполнив в процессе свой коронный номер повернуть-меня-в-воздухе-и-усадить-к-себе-на-колени. Я только успела изо всех сил вцепиться в него и зажмурить глаза, думая, что этот татуированный псих решил сигануть прямо в озеро.

В тот момент меня уже ничто не могло удивить. Я довольно быстро поняла, что с Гансом я могу только расслабляться и получать удовольствие.

Осознав, что мне не предстоит двадцатиметровый нырок в чернильно-темную воду, я открыла глаза и поняла, что так его захватило. Поверхность озера выглядела так, словно кто-то взял ночное звездное небо и расстелил перед нами, как одеяло для пикника. Миллион сверкающих точек мерцали и парили под нами, а еще миллион наполняли воздух прямо на расстоянии вытянутой руки. Я могла бы смотреть на это бесконечно, но БЕГ со своей эморекцией мне не дал.

Мы быстро вернулись в машину, где провели следующие полтора часа, занимаясь любовью и обнимаясь под звуки музыки и шелест воды внизу. Мы как будто оказались в волшебном стеклянном шаре, но вместо снежинок вокруг нас были звезды. Звезды были везде – в небе, в воде, звезды были нарисованы чернилами у него на коже, звезды сыпались у меня из глаз, когда я извивалась там, охваченная наслаждением.

Единственное, что помешало мне занести этот раз в историю в качестве лучшего секса в моей жизни, это то, что все это происходило в машине. Мне практически потребовалась пересадка кожи на коленях после всего, что они пережили той ночью, ударяясь о двери и центральную консоль.

Думаю, Дневник, вот так ты и понимаешь, что уже взрослый. Если ты достаточно стар, чтобы жаловаться на потертости, то ты тем более слишком стар, чтобы трахаться в седане у обочины дороги.

Встречаться с рокером (даже если он живет в пристройке к родительскому гаражу) было все равно что и иметь торт, и есть его. Как будто у тебя есть друг гей и ты можешь сидеть у него на лице. И тот, и другой разбираются в моде, косметике, сплетнях, чувствах и анальных экспериментах, но рок-звезда не заставляет тебя надевать страпон и заниматься Драккар-нуаром. Он просто это ценит.

Звучит как сказка, а?

Так оно и есть.

Но только не совсем.

Сделай одолжение, Дневник. Если тебя угораздило влюбиться в рок-звезду, считай, тебе повезло. Мои поздравления. Но не выходи за него замуж. Поверь мне. Тебе может хотеться завести его странных, темных, высоких, невнимательных детишек. Не делай этого. Тебе захочется тут же подписать с ним договор о полугодовой аренде квартиры. Ни фига не делай этого.

Потому что, когда все это пойдет дальше – а оно пойдет, и оооочень быстро, – кто, как ты думаешь, потеряет все свои накопления и должен будет в одно лицо устраивать крошечный погребальный костер в стиле викингов для милой маленькой Бетти Боб Торнтон? Кто, как ты думаешь, обнаружит его в постели с твоей лучшей подружкой прямо на следующий день? Кому, как ты думаешь, он будет звонить через неделю в пять утра, чтобы ты забрала его из больницы, потому что ему было грустно и он решил, что его надо спасать от суицида, но дежурный психолог разобрался с ним за пять минут, подтвердил, что он не собирается причинять вреда ни себе, ни кому-либо другому (не считая тебя, эмоционально), и велел убираться оттуда ко всем чертям?

Я тебе подскажу. Ее имя рифмуется с пи-пи, и она реально влипла во все это дерьмо.

Так что, если ты обнаружил, что влюбился в рок-звезду, делай вот что. Ты можешь заниматься с ним страстным, всепоглощающим, изменяющим сознание сексом, но никогда, никогда не объединяй с ним жилье, банковский счет, кредитную карту, телефонную программу и даже подписку на кабельный канал. Еще лучше – не сообщать ему своего настоящего имени. Особенно если он басист. У всех басистов и барабанщиков синдром дефицита внимания. Это научный факт. И поэтому они не могут работать на постоянной работе, приходить куда-либо вовремя, помнить о том, что надо оплатить счета или заправить машину, не опустошать кредитки или отказываться от наркотиков и траханья на халяву. Все эти наклейки на машину не врут, Дневник. Басисты действительно делают все это в ритме.

Не пойми меня неверно. У меня и раньше, до появления БЕГ, был взрывной, жизнеутверждающий (а иногда жизнеугрожающий) секс. Рыцарь завязывал меня в такие узлы, что их мог выдержать только юный, гибкий позвоночник подростка, а у Харли было вибрирующее кольцо в языке. (Да, такие бывают, и это роскошно.)

Но Ганс был единственным мужчиной в моей жизни, про которого я могу сказать без тени сомнения, что он занимался со мной любовью. Он брал секс и превращал его во что-то неописуемое, всепоглощающее, и… ну, глубокое. Он был единственным парнем из всех, кого я знаю, у которого не только вставало после просмотра «Тетради», но и который настаивал на том, чтобы мы воплотили в жизнь сцену снимаем-мокрую-одежду-по-пути-в-спальню-после-плавания-в-каноэ-под-дождем. И я не шучу.

Они существуют, Дневник. И, если ты им позволишь, они уничтожат твою кредитную и генетическую историю.

25

Трубилей

Тайный дневник Биби

20 декабря

Дорогой Дневник, знаешь, мне кажется, мой муж только что занимался со мной любовью. Погоди, дай я отмечу это в календаре. Не хочу забыть такое. Отныне каждый год 20 декабря будет считаться официальным днем Трубилея Биби и Кена. Я буду отвозить детей к своим родителям, готовить прекрасный ужин (ну или заказывать доставку), и мы с Кеном будем сидеть, склонившись друг к другу головой, тихо вспоминая тот единственный день, когда он вел себя во время секса не как снулая рыба. И этот Трубилей будет поддерживать меня на плаву. Утешать и ободрять.

Сегодня мы с Кеном собрались ложиться спать одновременно, что бывает не так уж часто, потому что я сова, а он жаворонок, так что я оптимистично надеялась, что увижу какую-то деятельность. Но вместо того, чтобы забраться в постель вместе со мной – или поверх меня, как я надеялась, – Кен вернулся в гостиную, чтобы досмотреть футбольный матч, который он записал.

И вот я лежала там одна, в темноте, не желая признавать того факта, что его любимая футбольная команда опять выиграла – не игру, а войну.

Старое, привычное одеяло отчаяния окутало мое обнаженное тело. Я попыталась сбросить его, думая о хорошем. О том, как Кен после ужина пел малышке песни Боба Марли. Никто бы не подумал, глядя на его пристойную, свежевыбритую личность, что этот человек обожает панк и регги.

Я думала о том, как в прошлые выходные Кен внезапно купил нам билеты в кино и держал это в секрете от меня, пока не приехала няня. Сперва я была в восторге, но потом сообразила, что на мне нет ни капли косметики, а волосы завязаны в растрепанный хвост. Когда я сказала об этом Кену, он пожал плечами и ответил: «Там все равно темно». Сволочь! Нет бы сказать: «Мне нравится, когда у тебя убраны волосы – это открывает твое прелестное лицо». Ну или там: «Ты такая красивая, зачем тебе косметика». Но нет: «Да не страдай ты из-за своей страшной рожи. Ее все равно никто не увидит».

И тут, как раз когда я начала припоминать, почему же мне всегда хочется съездить своему мужу ногой по яйцам, дверь спальни приоткрылась. Кен прокрался в комнату, но вместо того, чтобы тихо скользнуть в постель со своей стороны Холма Целомудрия – выступа размером с человека, который образовался посреди нашей кровати из-за полного отсутствия объятий, ласк и прочей деятельности-в-центре-постели, – Кен забрался в постель прямо позади меня и обхватил меня руками за талию.

– Я люблю тебя, – прошептал он в мое плечо, скользя по нему губами.

Что-о?

– Я тоже тебя люблю, – ответила я, заикаясь от смущения. Я не хотела, чтобы это прозвучало вопросительно, но такое поведение было для него совершенно нетипичным. Кен говорит, что любит меня, только тогда, когда один из нас уходит из дому, да и тут, я думаю, делает это только на случай того, что кто-нибудь из нас погибнет в ужасной автокатастрофе.

Я почувствовала, как рука Кена ласково убирает волосы с моего лица. Теплое дыхание коснулось моего уха, когда он снова прошептал: «Я тебя люблю».

Протянув руку назад, я коснулась его лица. В этот раз мой голос звучал обеспокоенно. «Я тоже тебя люблю, милый. Что-то случилось?»

Кен не ответил на мой вопрос, втянул в рот мочку моего уха и прижал свою обтянутую хлопчатобумажной тканью эрекцию к моему заду. Мой внутренний психолог немедленно сменил табличку на двери кабинета с ОТКРЫТО на ЗАКРЫТО, и мне стало наплевать на причины такого нетипичного поведения Кена. Единственная проблема, которая волновала меня в этот момент, – как бы стянуть с него эти чертовы трусы.

– Я люблю тебя, – снова прошептал Кен, просовывая руку мне между ног.

– Я тоже тебя люблю, – ответила я, на сей раз без тени сомнений в голосе, и тут же втянула эти слова обратно в себя вместе с глотком воздуха, потому что Кен засунул в меня палец. Я шире раздвинула ноги и плотнее прижалась к его все еще одетому естеству.

Я повернула голову направо, ища его губы, которые только что касались моего уха. Когда я нашла их, они подарили мне мягкий, влажный поцелуй, в котором было больше эмоций, чем, как я полагала, мне вообще суждено было испытать.

– Я люблю тебя. – Его слова вплыли в мой раскрытый рот и опустились вниз по горлу в самый желудок, где укоренились и расцвели пышным цветом.

Кен в гостиной вовсе не смотрел свой футбол, он читал запись про Ганса в моем СТДККНДУНЗЧ!

Я уж почти забыла про эту запись, а сейчас Кен делал все, чтобы я снова забыла о ней. После поцелуя он перевернул меня на спину, одним движением стянул с себя трусы и устроился у меня между ног.

Упершись ногами в постель, я приподняла бедра ему навстречу, принимая предлагаемую им любовь. Когда мы совсем слились, я обхватила его ногами, взяла в руки его прекрасное лицо и прошептала: «Я люблю тебя, милый. Я так сильно люблю тебя».

Когда мы начали двигаться, воздух вокруг нас словно сгустился и был так заряжен, что мне показалось, будто я снова очутилась на том переднем сиденье старого «БМВ». К сожалению, на Кена это произвело ускоряющий эффект. Он кончил первым, и это только еще раз доказало, что его и впрямь обуревали… эмоции.

Я наконец совершила этот прорыв.

Мне казалось, я очутилась в одном из тех фильмов, где главный герой преданно сидит рядом со своим партнером, находящимся в глубокой коме, одну бессонную ночь за другой, невзирая на тех, кто говорит, что это безнадежно. Правда, единственным, кто говорил мне, что это безнадежно, был сам Кен – каждый раз, когда он отворачивался от меня, если я пыталась прижаться к нему в постели, каждый раз, когда он складывал и засовывал в карман со словами: «Ну да, спасибо» – один из моих игривых любовных стишков, написанных каллиграфическим почерком, каждый раз, когда хлопал меня по заднице через пять минут после собственного оргазма.

Кен был в эмоциональной коме десять лет, но то, что я написала, разбудило его. Он может снова ускользнуть от меня, но теперь у меня есть надежда.

И каждый день 20 декабря я буду знать, что, хотя его эморекция и прошла, она не будет забыта.

26

Берегите свои бедра

Тайный дневник Биби

18 января

У Ганса постоянно была эморекция. Мне всего-то и надо было сказать ему, что я его люблю, и он становился твердым, как алмаз. Он был первым, с кем я жила в одной комнате, и поначалу мне нравилось вить гнездо. Я украшала стены своими картинами и заполняла кухонные шкафы всякими прибамбасами и столовой утварью, которые таскала либо из родительского дома, либо из хозяйственного отдела универмага, где подрабатывала.

Но мне не нравилось, что Ганс не мог собраться в кучку хотя бы настолько, чтобы помогать мне платить за наше жилье, убираться в нем или хотя бы возвращаться в него.

Как выяснилось, Ганс проводил выходные, спуская все свои деньги в стрип-клубе на нашей же улице. Да, Дневник, я знаю. Мой друг рок-звезда веселился как рок-звезда. Я должна была это предвидеть. Можешь не сыпать мне соль на раны.

Обнаружив, что он провалил в колледже все курсы, на которые я его записала, и потерял работу, даже не сообщив об этом мне, я наконец заявила, что по горло сыта его весельем. И прикинь – ему хватило наглости со мной расстаться!

На следующий день я была так расстроена, что ушла с работы посреди смены, захватила по пути кучу пустых коробок из отдела упаковки и решила поехать домой собирать свое барахло, пока Ганс… да что бы он ни делал в этот день. Вот только когда я подъехала к парковке возле нашего дома, там уже стоял Гансов допотопный «БМВ» – одним колесом на тротуаре, с наполовину открытыми окнами и ключами, торчащими в замке зажигания.

Черт возьми! Ну конечно, он дома. Вторник, середина дня! Где же ему еще быть? Ну ясно же, что не на учебе и не на работе.

До сих пор у меня было только два опыта расставания с бойфрендами: один, когда твой бойфренд превращается в опасного сталкера-террориста, и другой, когда ты просто перестаешь отвечать на его звонки, и он сам исчезает. И хотя я была на тысячу процентов уверена, что Ганс никогда не причинит физического вреда другому человеку, я обнаружила, что не могу сказать того же о себе.

Как только я открыла дверь, мне в глаза немедленно бросились две вещи. Обе были черными. У обеих были высоченные каблуки. И обе валялись возле ступенек. Ступенек, которые вели в нашу чертову спальню. У меня случилось короткое замыкание. Физически. Ментально. Внутренне. Моим первым позывом было выблевать всю свою ненависть прямо в эти дешевые сапоги из дешевого кожзаменителя, но я просто не успела, потому что мое тело вознесло мой желудок вместе с моим мозгом по этой лестнице.

К моменту, когда мой выпавший в осадок мозг пришел в себя и соотнесся с тем, что там происходило, пыхтя, хрипя и останавливаясь, чтобы прикурить, я успела распахнуть дверь в нашу спальню, сорвала с кровати простыни и с визгом «Убирайся из моей постели!» начала бить ими Деву-Гота по голому бедру. А мой мозг смотрел на это избиение, будто случайный прохожий, отвлеченно рассуждая: «Что, правда, Би? Вот так, по бедру? Тебе не кажется, что это несколько странный выбор?»

Я лично думаю, что это просто была первая часть ее тела, до которой я дотянулась. Ну, не знаю. По крайней мере, я ее не покусала.

К сожалению, прежде чем я выбрала другое место, куда можно было бы стукнуть Деву-Гота, Ганс вскочил с кровати, выволок меня в коридор, по пути заперев Деву-Гота внутри нашей спальни, и отвел меня в гостиную. Расколотив об его голову три пульта, двухкилограммовую хрустальную пепельницу, украденную у моих родителей, и все наши керамические вазы, я наконец осталась без боеприпасов и просто растеклась по дивану визжащей, задыхающейся, раскачивающейся лужей.

Каким-то образом, сквозь пульсирующие во мне кровь и ярость, а также сквозь собственные крики, я медленно начала улавливать Гансову спокойную, повторяющуюся мантру.

– Ничего не было. Ничего не было. Ничего не было, Бибика. Я тебе клянусь. Ничего не было.

Когда я наконец успокоилась настолько, чтобы снова воспринимать зрительную картину, я заметила, что на Гансе надеты трусы и футболка (обычно он спал голым). И когда я восстановила в памяти избиение Девы-Гота, то поняла, что на ней тоже была одна из футболок Ганса и трусы.

Черт побери.

Пока я дрожала и всхлипывала на диване, прикуривая одну сигарету от другой, Ганс объяснил мне, что после нашей вчерашней ссоры он пошел в бар, набрался там и позвонил Деве-Готу, чтобы выплакаться в дружеское плечо.

А Дева-Гот как раз недавно рассталась со своим Готом-Парнем, так что решила тоже приехать в бар и залить свое горе. Так она и оказалась у нас, потому что была слишком пьяной, чтобы добраться до дому. (Судя по тому, как Ганс запарковал машину, он тоже.)

Вообще-то я даже предпочла бы, чтобы у них все-таки был секс, потому что тогда я была бы права в своей ярости, но я знала, что Ганс говорит правду. От этого было не менее обидно, потому что через несколько часов после ссоры он все равно побежал к другой, но тот факт, что это было просто утешение, заставлял меня чувствовать себя еще большим психом. Особенно после битья по бедру.

В какой-то момент Дева-Гот на цыпочках вышла из своего убежища. Мы вместе плакали и курили на диване, а Ганс слонялся вокруг с потерянным видом. Когда я окончательно выплакалась, я велела им обоим убираться, чтобы я могла спокойно собрать свое барахло.

После чего ободрала всю эту проклятую дыру так, что можно было подумать, что я Гринч, пытающийся не допустить Рождество.

Я сняла занавеску из душа, палку, на которой она висела, и вытащила маленькую пробку из ванной. Я забрала всю туалетную бумагу. Я сняла жалюзи, хотя у меня не было даже отвертки. Я просто вырвала эту фигню из стены. Я забрала подушки, одеяло, покрывало и двадцать пять простыней, купленных по дешевке на распродаже. (Матрас остался только потому, что не влезал в мой «Мустанг». Телевизор тоже не влез, но это не помешало мне забрать с собой все пульты от него.) Я взяла все кастрюли, сковородки, тарелки, остатки еды и дверные ручки из кухни. Черт, я даже забрала последнюю банку пива.

И знаешь, Дневник? После этого я почувствовала себя немного лучше.

А знаешь, когда я почувствовала себя гораздо лучше? Когда узнала, что на следующий месяц Ганса выселили из квартиры и не вернули ему залог, потому что я вывезла из дому всю мебель и куски штукатурки со стен.

А знаешь, что помогло мне вообще забыть о существовании Ганса? Я встретила свою родственную душу.

27

Нас засекли! Нас засекли!

Тайный дневник Биби

2 февраля

Шухер, Дневник! Шухер!

Тебя засекли! У меня нет другого объяснения! Если раньше Кен замечал меня примерно с той же частотой, с какой менял фильтры в кондиционере, то теперь он не отрывается от меня всякий раз, когда у нас секс. Всякий. Раз. Хм, ну да. Ведь так не бывает, чтобы ты чего-то никогда не делал, а потом без постороннего вмешательства начал делать это постоянно, особенно если ты Кен. Он настолько закостенел в своем поведении, что я уверена – он даже под дулом пистолета не смог бы сесть не на ту сторону дивана. И только одна вещь способна заставить этого поганца внезапно испытывать потребность постоянно пожирать мою киску. И это моя запись в дневник от 1 ноября.

Что он прочитал? Сколько он прочитал?

Это плохо. То есть это хорошо, но это ужасно. Я недооценила его, Дневник. Почему из всех возможных муботов мира мне досталась самая ужасная, самая продвинутая модель ТL900?

В последнее время я довольно много писала, так что готова спорить, он решил заглянуть в СТДККНДУНЗЧ, посмотреть, что я там понаписала, а когда увидел, что там нет ничего нового, он что-то заподозрил и отправился на поиски.

Интересно, он обнаружил, как искать свежие записи? И так тебя и обнаружил? А я-то думала, что он компьютерно-безграмотный болван. Это что же, он все это время притворялся техническим идиотом, будучи на самом деле дьявольским хакером? Как Кевин Спейси в «Подозрительных лицах»? (Если вы не смотрели «Подозрительные лица», это спойлер!)

Погоди секунду! О боже, я знаю, что произошло! Кен вовсе не читал тебя, малыш. Он прочел мою почту! Мою ПОЧТУ! Письмо про то, что он никогда меня не… Ну, которое я вырезала для дневника из нашей переписки с Сарой. У Кена есть полный доступ к моей почте, потому что мы жлобимся заводить айпады для каждого, так что, когда он хочет проверить свою почту из дома, он должен буквально перелистать всю мою почту, чтобы закрыть мой ящик. Обычно меня это не волнует, потому что все в моем ящике излучает смертельную дозу эстрогена – ежедневные рассылки от Опры, напоминания от гинеколога и парикмахера, полдюжины счетов с Амазона, где я покупаю дамские романы, – но я уверена, что письмо с названием «Куннилингус» все же привлекло его внимание.

Вот так вот просто! Это объясняет, почему Кен начал делать мне его через день, вместо того чтобы втыкать иголки в куклу вуду с рыжими волосами, как бы он сделал, если бы на самом деле прочел все это. Мы спасены, Дневник! Мы в безопасности!

Но это буквально чудо! Оральный секс на халяву, на регулярной основе, и меня не придушат подушкой во сне? Спасибо тебе, мироздание! Спасибо, Опра! Спасибо, Дипак Чопра! Намасте! Намасте!

28

Ах как раскачивался джип

Тайный дневник Биби

8 февраля

Дорогой Дневник.

Прошлой ночью у нас был секс в машине. В чужом квартале. В одиннадцать вечера. Не то чтобы со мной такое случилось впервые, но это определенно новый этап в соревновании на звание Матери Года, особенно если учесть, что я в процессе залила Кену всю рубашку грудным молоком и использовала запасную пачку мокрых салфеток, чтобы потом вытереться. Черт побери. Это настоящий трофей.

Вечер начался вполне нормально. У нас были билеты на концерт, мы вызвали няню и по пути зашли поужинать в уютный итальянский ресторанчик.

(Замечание в сторону: Я никогда не перестану вести СТДККНДУНЗЧ. НИКОГДА. Непрекращающийся поток вечерних выходов и оральный секс цветут пышным цветом. Думаю, что спонтанные комплименты и тату с моим именем тоже не за горами.)

Это был концерт без мест на билете, так что, когда мы добрались, я высадила Кена у конца очереди на вход, чтобы он занял нам места получше, пока я найду уединенное местечко для парковки, где можно было бы сцедить грудное молоко.

(Дневник, ты видишь? Вот почему я претендую на звание Матери Года! Кто еще настолько сознателен, чтобы не только кормить грудью до девяти месяцев, но и держать в машине электрический молокоотсос, работающий от прикуривателя. И подумать о том, что надо сцедить молоко перед тем, как заказать двойной виски со льдом? До этого момента нашей истории я практически Белоснежка.)

Когда мои сиськи были сцежены, я аккуратно застегнула клапаны своего кормильного лифчика, поправила черный топик в стиле я-иду-на-рок-концерт, сняла кормильное покрывало, которое набросила, чтобы прикрыться от взглядов случайных прохожих, и убрала бутылки с молоком в небольшой охладитель, который держу в сумке с молокоотсосом.

Надеясь, что у меня осталось время пописать и до начала концерта заказать выпивку, я, бодро повторяя: «Нет, спасибо, все хорошо», проскакала в зал мимо всех жутковатых типов и бродяг снаружи.

Выйдя из наименее загаженной кабинки, которую сумела найти, я заметила кучку девчонок-хиппушек, столпившихся возле одной из раковин, где они прихорашивались и чистили перышки. Все три выглядели практически одинаково, тощие, пятнадцатилетние тела и выпрямленные волосы до талии. Я мыла руки и наслаждалась, подслушивая их беседу.

Хиппушка № 1: Вы заметили того парня, что сидит рядом со мной? Такой крутой!

Хиппушка № 2: Нет! А как он выглядит?

Хиппушка № 1: На нем такая штука на пуговицах сверху донизу, довольно нарядная, но не важно. Он все равно мне нравится.

Я насторожила уши. Крутой? На пуговицах? Нарядная?

В этом зале был только один парень, который подходил под это описание. Кен приехал прямо с работы и выглядел очень официально в своей голубой рубашке с темно-синим плетеным галстуком.

Хиппушка № 3 закатила глаза: Да брось, не выпендривайся.

Я ухмыльнулась и пошла сушить руки.

«Слушай свою подружку, сучка».

Я пробралась на балкон, следуя указаниям Кена, которые он прислал мне, пока я сцеживалась, и обнаружила его там в последнем ряду. Он тут же встретился со мной глазами, как будто безотрывно смотрел на дверь, и улыбнулся, небрежно отсалютовав мне двумя пальцами. Я радостно оглядела весь его Кристиан-Грейский облик.

Вот черт. Он действительно крут.

По мере моего приближения, улыбка Кена все ширилась. Он явно заметил мой оценивающий взгляд. Я остановилась в проходе перед его креслом и наклонилась поцеловать, прежде чем пройти к бару. Когда я выпрямилась, он, заигрывая со мной, слегка прикусил меня за бедро.

Что-о – да кто этот парень?

Флиртуя в ответ, я сказала: «Я тут по пути зашла в туалет и подслушала, как какие-то мелкие хиппушки обсуждали одного крутого парня, застегнутого на все пуговицы, который сидит рядом с ними. Я так решила, они говорили о тебе».

Кен мотнул головой вправо и ответил:

– Это вот эти, что ли?

Я поглядела на кучку хихикающих девиц метрах в пяти от нас, которые как раз занимали свои места. И черт меня побери, это были те самые! Эти мелкие сучки и в самом деле хотели моего мужа!

Я не могу объяснить, Дневник, что со мной произошло. Назвать это ревностью было бы слишком слабо. Это было что-то физиологическое, животное. Осознание того, что кучка более молодых, худых, прямоволосых самок покушается на моего мужа, заставило мое тело вырабатывать феромоны, как ядерный реактор.

Когда я вернулась на свое место с полутора литрами виски, я была буквально ядерным взрывом сексуальной энергии. Уж не знаю, стало ли биение моего пульса своего рода защитным механизмом, отпугивающим сидевших рядом сучек, или тактическим оружием, направленным на смешение мыслей Кена и привлечение его внимания только ко мне, но, что бы там ни было, Кен уловил его четко и ясно.

Во время игры первых двух групп я сидела на спинке своего стула, чтобы лучше видеть, что дало мне преимущество в высоте над Кеном и этими мелкими мерзавками. Я использовала его, чтобы утвердиться в своих позициях, собственническим жестом положив руку ему на плечо и слегка поскребывая ногтями его затылок. Я чувствовала себя смешной, как будто была полузащитником школьной команды, который старается доказать всем посетителям столовой, что вот эта блонда-чирлидерша с большими сиськами принадлежит ему, но ничего не могла с собой поделать. Я, как гангстер, смотрела прямо перед собой, даже не подавая виду, что замечаю этот сидящий рядом детский сад, и воображала, что они косятся на меня и думают: «Что это за тетка сидит с ним? Она что, гладит его волосы? Вау, она крута! Он похож на крупного богатого бизнесмена, а эта штучка обнимает его, как будто он прям ее. Наверняка у нее есть тату. И она гоняет на байке. И у нее в вагине пара колокольчиков».

Когда я уже начала волноваться, не будет ли Кен чувствовать себя униженным из-за моего собственнического поведения, он отклонился назад и положил голову мне на грудь! Это было потрясно! В этот момент вся энергия, которую я тратила на то, чтобы отпугивать этих малявок рядом со мной, перетекла в мою начавшую пульсировать киску. Этот великолепный, прекрасно одетый, с пятичасовой щетиной высокий тип рядом со мной прижимается ко мне, как плюшевый мишка. Он мой. Все, о чем я могла думать, это о том, как дико мне хочется задрать ногу на деревянный подлокотник между нами и припасть к Кену до конца шоу.

А это было действительно хорошее шоу – но только до поры.

На разогреве играли две группы, и обе были просто фантастическими. Мы с Кеном подпрыгивали на своих местах, не отрываясь в то же время друг от друга и подчиняясь атмосфере вокруг. К моменту, когда вступление закончилось, всех вокруг – включая нас с Кеном – охватило легкое, пенящееся, наполненное гормонами безумие. Мы, как и все, вскочили на ноги, прыгали и самозабвенно танцевали.

Те, у кого нет детей, не могут полностью оценить прелести вечера вне дома. Свобода от любой ответственности опьяняет, особенно после полбутылки виски.

Но еще через две песни музыка вдруг остановилась. В зале поднялась волна шепота и гула, которая затихла, когда один из охранников подозвал солиста к краю сцены и что-то долго шептал ему на ухо – слишком долго, чтоб это оказались хорошие новости. Тишина была оглушающей. Наконец охранник отпустил нашего любимчика, и тот, сияя от гордости, вернулся к микрофону.

– Вы, ребята, так, на фиг, повеселились, что проломили пол! – прокричал он перед тем, как его согнали со сцены.

Проломили что?

В зале зажегся свет, но никто даже не моргнул, осознавая, что всем нам только что заявили, что пол под нами может провалиться в любую секунду.

Тот же охранник (у которого явно развилась мания величия оттого, что он постоял на сцене перед полным залом) заявил нам голосом, преисполненным важности: «Всем сохранять спокойствие. Не делать резких движений. Когда охрана вам скажет, медленно продвигайтесь к выходам».

«Продвигаться к выходам? Шоу закончено? НЕТ! Нет, нет, нет, нет, нетнетнет!!!! Они только начали! У нас няня до часу ночи! Вы не можете вот так отправить нас по домам! ПОЖАЛУЙСТА!»

Как потом выяснилось, когда первая группа вышла на сцену и все ломанулись вперед, какие-то мелкие дряни из эмо-клуба, который собирался в подвале, насмерть перепугались, потому что услышали «ужасно громкий треск» и «почувствовали, как пол разламывается». Суки.

Я, впрочем, не была удивлена. Это здание было действительно старым, и каждый, кто хоть раз ходил туда на концерт, в какой-то момент хоть однажды да опасался за собственную жизнь – ну, кроме меня, потому что я неисправимый оптимист. Хотя пол всегда казался таким хилым и качающимся, что заставлял задумываться о базовых законах физики, я всегда чувствовала себя в безопасности, предполагая, что, конечно же, владелец/пожарник/ответственный за безопасность не захотели бы, чтобы тут ночь за ночью толпились тысячи людей, если бы это не было абсолютно, стопроцентно безопасно? Верно же?

Дневник, я знаю. Знаю. Это чудо, что я вообще дожила до своих лет.

В ожидании, когда нашему отсеку скомандуют выходить, все вокруг стояли, вытягивая шеи и стараясь разглядеть, что происходит этажом ниже, но мы с Кеном были слишком поглощены своей собственной маленькой игрой, чтобы обращать на это внимание. Он обхватил меня руками и многообещающе водил ими у меня по спине. С учетом всех вызванных ревностью феромонов, которые я вырабатывала, желудка, полного ирландского виски, безумия, в которое мы впали от музыки, весь мой и без того ограниченный самоконтроль уходил на то, чтобы выдержать и не взобраться на Кена, как на чертово дерево.

Когда я уже не могла больше выносить, я привстала на цыпочки и прошептала ему на ухо: «Я точно не смогу дождаться, пока мы доберемся до дома».

Кен только улыбнулся и ответил: «Что ты еще задумала?»

Как только нам наконец разрешили выйти, я схватила Кена за руку и потащила к пожарному выходу, распихивая на ходу разряженных, расстроенных подростков обоих полов, толпой валивших из рушащегося здания. Мы промчались три квартала, отталкивая попрошаек и спотыкаясь о бездомных, пока наконец не оказались возле своей машины.

Когда мы оказались внутри целыми и невредимыми, Кен посмотрел на меня и, приподняв бровь, понимающе спросил:

– Куда ехать?

Я сказала ему, как проехать в один сомнительный райончик, где жила Сара, когда была простым школьным психологом. Это было не идеальное, но ближайшее от нас малолюдное место с плохим освещением, которое пришло мне на ум. На самом деле оно было так плохо освещено, что, когда я однажды на пару дней оставила там машину, потому что мы с Сарой ездили на конференцию по школьной психологии, по возвращении мы обнаружили все четыре шины разрезанными, и никто из соседей даже глазом не моргнул. Так что это было отличное место.

Мы нашли подходящий пятачок, Кен выключил мотор и озабоченно посмотрел на меня:

– Ну и как мы собираемся… сделать это?

Я уже была в процессе сдирания с себя ботинок, обтягивающих джинсов и трусов. Пренебрегая прелюдией, я только сказала: «Меняемся местами» – и выбралась с пассажирского сиденья на центральную консоль, подняв вверх ноги с растопыренными пальцами, как сова, чтобы дать ему достаточно места проскользнуть мимо.

И тут, пока я сидела, полуголая, скорчившись на подлокотнике в ожидании, когда Кен устроится поудобнее, мой взгляд упал на два пустых детских кресла. Они осуждающе взирали на меня с заднего сиденья.

«Да провалитесь вы, кресла! Я все равно хорошая мать! Вам вообще повезло, что вы меня тут видите!»

Кен опустился на пассажирское сиденье, расстегнул молнию и приспустил штаны ровно настолько, чтобы выпустить наружу свой торчащий член. Все еще переполненная феромонами и чувством собственности, я едва не кончила от одного его вида. Хоть я и старалась оседлать Кена со всей грацией, которую позволяли мне пол-литра виски в моем желудке, я все равно облажалась, и мое левое колено промахнулось мимо сиденья, провалившись в щель между ним и пассажирской дверью.

Черт!

Стараясь двигаться плавно, я немедленно попыталась вытащить ногу из этой щели, как будто я нарочно опустила ее туда, чтобы прижаться к Кену теснее, ну или что-то в этом роде, но… но… она там застряла!

Я запаниковала и дернула ногу с такой силой, как будто она была придавлена камнем посреди леса, полного оборотней при полной луне, и она выскочила на свободу. Пытаясь спасти остатки своего изящества, я пронзила Кена вызывающим взглядом из-под опущенных ресниц и уперлась ступней (вместо колена) в сиденье рядом с его бедром, что поставило меня в странную позицию – наполовину наездница, наполовину раскоряка.

«Ну, че, Биби, очень секси».

Отбросив эго, я устремилась в атаку. Как только теплые, голые части Кена вошли в соприкосновение с теплыми, скользкими частями меня, я выдохнула. Я даже и не подозревала, что все это время сдерживала дыхание. Это… это было то самое, из-за чего было невозможно ждать до возвращения домой.

Мммм…

Когда я начала подыматься и опускаться, Кен задрал мой топ и отстегнул обе чашки моего кормильного лифчика. К этому моменту прошло уже почти четыре часа после того, как я сцеживалась, и моя грудь была переполнена. Когда Кен коснулся ее руками, я почувствовала знакомое покалывание и с ужасом увидела, как из моей левой груди прямо на его голубую рубашку брызнула молочная струя. Правая же, которая была более вялой оттого, что я в молодости трижды протыкала ее пирсингом, просто накапала ему на колени.

Ну черт бы побрал все на свете! Пропало столько молока!

Когда я сумела преодолеть свой изначальный ужас настолько, чтобы посмотреть на реакцию Кена, то увидела, что его голова откинута на подголовник, а глаза закрыты. Он ничего не видел! Он не знает!

Но мое облегчение быстро померкло от осознания того факта, что Кен явно, явно наслаждался моментом.

Черт.

До меня внезапно дошло, что все это сейчас кончится так же, как почти всегда кончались все мои смелые сексуальные эксперименты: Кен кончит слишком быстро и, после отчаянных извинений, перед тем как отрубиться, быстренько попытается избавиться от меня при помощи вибратора, в котором почему-то почти всегда оказывается севшая батарейка.

Эта мысль огорчила меня. Я правда очень, очень хотела кончить. Моя сексуальная энергия так бушевала, что я даже была удивлена, отчего соседские собаки не начали подвывать ей в унисон.

Я знала, что мне надо делать. Пришла пора взять дело в свои руки – ну, то есть в руку.

Просунув руку между нами, я нащупала пальцами разбухшую и чувствительную цель. Не прошло много времени, а вся моя нижняя часть была уже на грани извержения. Кен ответил на мой энтузиазм, схватив меня двумя руками за зад, и глубоко вонзился в меня, стараясь при этом не подыматься, чтобы я не долбанулась головой об потолок.

Кен всегда оставался джентльменом.

Я запустила свободную руку ему в волосы и прижалась к его губам. Как только он прошипел мне в рот, что сейчас кончит, я почувствовала, что взрываюсь вокруг него, хватаясь, впиваясь, сжимая, кусая и стискивая все, до чего только могла дотянуться.

Мы лежали, вцепившись друг в друга, пока наши сердца не вернулись к нормальному ритму, после чего Кен нарушил затянувшееся молчание:

– Ну и как мы теперь будем все это отмывать?

Хм… блин.

Об этом я и не подумала.

Перебрав в памяти все содержимое Кенова джипа, я внезапно вспомнила о пачке детских влажных салфеток, которые засунула в бардачок на всякий случай пару месяцев назад. И этот случай явно наступил.

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, протянула руку назад и вытащила эту пачку.

Кен приподнял бровь, как бы говоря: «Да ты, наверное, шутишь».

Пожав плечами, я вручила ему практически высохший квадратик материи.

В свою защиту, на случай, если вы тут действительно заседаете в судейской комиссии соревнований на звание Матери Года, я хочу подчеркнуть, что потом честно держала обе промокшие детские салфетки в кулаке до тех пор, пока мы не вернулись домой, и лично отправила их в помойное ведро. А могла бы с легкостью выбросить их из окна, как обычный мусор, но нет, я не такая. Я забочусь об окружающей среде – и о мире во всем мире.

Как потом оказалось, для Кена это был первый опыт занятия сексом в машине. В жизни.

Как человек может прожить в пригороде до тридцати четырех лет, ни разу не использовав машину подобным образом ради удобства или по необходимости?

Оглядываясь назад, я начинаю понимать, что все наши отношения были основаны на одном большом, толстом, ошибочном предположении.

29

Марк МакКен

СуперТайный Дневник, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ)

В тот период, когда я только начала встречаться с Кеном, я вернулась жить к своим родителям после того, как моя недолгая попытка совместной жизни с Гансом обернулась непрекращающимся кошмаром, полным насилия (с моей стороны, а не с его). Я была страшно расстроена всем этим, потому что я была таааак готова стать взрослой. Мои родители тоже были страшно расстроены всем этим, потому что это значило, что они больше не могут ходить по дому голыми и курить траву в местах общего пользования в любое время суток. За те несколько месяцев, что меня не было, мой отчий дом явным образом успел превратиться в опиумную курильню и прибежище хипповского гедонизма.

Когда я явилась туда после драматичного расставания с Гансом, в десять вечера, рыдая, визжа и пытаясь втащить свой двухметровый туалетный столик вверх по ступенькам в свою бывшую комнату, мои родители… даже… не поднялись… с дивана. Я-то думала, что они оплакивают мое отсутствие и, сменяя друг друга, ночи напролет жгут свечи в моей старой спальне, а не накуриваются до бессознанки и не валяются голыми в психоделическом ступоре в гостиной на линолеуме, покрытом пятнами краски.

Я же, наоборот, не прикасалась к наркотикам уже, наверное, целый год. Я окончила колледж со средним баллом 4,0 и хорошими рекомендациями и подавала документы в университет. Возможно, со своей наполовину обритой головой и кожаными штанами питоновой расцветки я выглядела довольно сомнительно, но тем не менее я каким-то образом перешла порог ответственности и теперь была более взрослым существом, чем мои родители. Я вернулась к ним, но было очевидно, что настала пора уезжать.

Незадолго до моего окончательного разрыва с Гансом я раз в пару месяцев начала встречаться и болтать с Кеном на вечеринках у своего приятеля Джейсона. Почему-то Ганс со мной туда не ходил. Ах да, это потому, что он был слишком занят в стрип-клубе, куда ходил по выходным со своей группой. Но не важно. Я не возражала против того, чтобы ходить туда одной. Там всегда было что выпить, что важно, когда до твоего совершеннолетия еще целых долгих десять месяцев, а также были бассейн, бильярд и масса возможностей для невинного флирта, повышающего самооценку. В общем, это был абсолютный швайнфест. Там были постоянные гости, вроде меня и еще нескольких ребят, с которыми я уже подружилась, а также постоянно меняющаяся череда прочих гостей, и все они казались отдаленно знакомыми. Кен был одним из них. Мы ходили в одну и ту же огромную школу в пригороде, но он был выпускником в тот год, когда я только пришла, и мы с ним никогда не пересекались.

Когда мы с Кеном впервые познакомились, он был в пижаме, а я жила вместе с Гансом, так что это не было любовью с первого взгляда. Этот поганец всегда был в своей пижаме.

(Когда бы я ни рассказывала эту историю в присутствии Кена, он всегда грубо перебивает меня и настаивает: «Это была не пижама, а штаны для пробежки».

На что я отвечаю: «Как же, как же».

В письменном виде это не так выразительно, правда?)

Когда я встречала его у Джейсона, Кен всегда уютно сидел на диване в своей пижаме и смотрел спорт или что там еще с ребятами. И как-то так всегда получалось, что моя ищущая приключений и внимания задница всегда оказывалась там же – там, где были парни.

И у нас с Кеном неизменно завязывался разговор. Он никогда не бросался на меня. Он никогда не был пьяным. Он просто смотрел мне в глаза, улыбался в нужных местах и разговаривал со мной как с интеллигентным человеком. Мы могли обсуждать музеи, в которых бывали, музыку, которая нам нравилась, кино, которое посмотрели. Кен одно время работал менеджером в кинотеатре и видел все фильмы, вышедшие с 1995 года.

Когда-нибудь Кен собирался съездить в Египет. А я выбрала в колледже курс египетской истории. Мне ужасно хотелось побывать в Европе. А этот поганец был там уже дважды. Но зато он не бывал в Цирке Дю Солей, который я обожала и который приезжал в Атланту ежегодно.

Я бы хотела сказать, что это была любовь с первого взгляда. Но, если честно, в то время я вообще не думала про Кена в этом смысле.

Дневник, ты же меня знаешь. Симпатичный-парень-в-пижаме-без-единой-заметной-татуировки-и-тюремного-привода был не моего типа – ну, по крайней мере, до вечеринки у Джейсона по поводу розыгрыша Суперкубка.

* * *

Ганс только что бросил меня, и я была страшно подавлена. Все, чего мне хотелось тем вечером, это посидеть с другими людьми на диване и как следует напиться. Этот Суперкубок у Джейсона был прекрасным способом отвлечься.

Едва я успела взять себе пива и присесть с краю, как увидела, что кто-то входит в комнату. Время замерло, воображаемая машина-ветродуй взревела, возрождаясь к жизни, а у меня в голове заиграли первые ноты «Fly» Sugar Ray. Этот загадочный персонаж был высоким и стройным, у него были коротко стриженные светло-каштановые волосы, торчащие спереди, и он был в черном с ног до головы – черная рубашка с закатанными рукавами, черные брюки и узкий черный галстук. Мое сердце остановилось. Как будто вошел сам Марк МакГрат. (В 2003 году это еще было круто, клянусь!)

Таинственный незнакомец приветствовал Джейсона безупречной секси-улыбкой и кивком и исчез из виду.

Черт возьми, кто это?

Не то чтоб это имело значение. Я все равно собиралась с ним потрахаться. Я собиралась поразить его. Я точно знала, что до конца вечера он будет шептать у меня на груди. Я собиралась…

Не успела я отправиться на поиски этого двойника МакГрата (и чего-то прекрасно-твердого вместе с ним), как он снова возник передо мной… переодевшись в спортивные штаны и белую майку.

Не. Может. Быть.

И тут я внезапно поняла, каким образом Кларк Кент мог надурить всех этих людей.

Я-то всегда думала: «Что, Супермен, серьезно? Пара очков и галстук? Да вы оскорбляете человечество такой маскировкой. Вы что, думаете, мы тут совсем идиоты?»

Но вот он передо мной. Кен, тихий, аккуратный интроверт в пижаме, с которым я вела долгие, стимулирующие интеллект платонические беседы два раза в месяц, сумел воспламенить мое либидо, всего лишь сменив одежду и нанеся каплю геля для волос.

Я жутко смутилась. Кен был почти так же далек от привлекающего меня типа, как любое существо с вагиной. Ни тату, ни пирсинга, ни тюремного срока или хоть чего-то такого. Он же даже не пил! Он просто сидел каждые выходные на диване в своих спортивных штанах и пил лимонад! Но, черт, как он был хорош. А это высокое, стройное, сильное тело только подтверждало, что он не просто так носил спортивные штаны.

Может, он спортсмен? Так ли это плохо? Крутой, ответственный взрослый, который может позаботиться о себе, с приличной работой и способностью вести интересные разговоры об искусстве и путешествиях?

С учетом того, что я все еще продолжала разбирать свое барахло после того, как меня выгнал из дому якобы рок-звезда, который не мог к концу месяца собрать три с половиной сотни баксов, чтобы заплатить свою половину квартплаты, потому что просаживал их на нюхало и девок там, в «Игривом Пони», парень типа Кена выглядел просто фансексостически.

Я вообще не заговорила с Кеном в тот вечер. Он сидел и смотрел игру, а я сидела и смотрела на него, рассеянно отбиваясь от надоевших приставаний братцев Александер.

Эйтан и Девон Александер были парой симпатичных, наглых, харизматичных сволочей, которые соревновались друг с другом во всем. Эйтану только что исполнилось восемнадцать, но он мог дать своему старшему брату сто очков вперед в категориях «Самая Смешная История Вечера», «Парень, Трахнувший Самую Крутую Девушку Вечера» и «Самый Высокий Брат», но никогда не выигрывал в категории «Нассать в Самом Дурацком Месте После Пьянки». Этот титул навеки принадлежал Девону, более низкому и сердитому из братьев Александер. Однажды он умудрился помочиться на собственных родителей, спящих в кровати.

Ходили слухи, что, когда они проснулись и начали орать, чтоб он прекратил, Девон только поднял руку и заорал в ответ: «Заткнитесь ко всем чертям! Я знаю, что делаю!»

Люблю эту историю.

В защиту братьев Александер могу только сказать, что у меня самой была репутация девушки, которая, напившись, тащит мальчиков в ванную, чтобы показать им свой пирсинг во всех частях тела. Так что я уверена, что в своем депрессивном состоянии я выглядела, словно созревший фрукт.

Другим воспоминанием об этом вечере, кроме появления Кена и его крышесносной смены гардероба, остался Джейсон, ни с того ни с сего спрашивающий у Кена, как его фамилия. Мне еще показалось, что это странный вопрос, чтобы задавать его просто так, и я помню, что стала внимательно прислушиваться к ответу, одновременно задавая себе вопрос, почему это так меня интересует.

Может быть, потому, что я знала – то, что должно было сейчас сойти с губ Кена, не важно, каким нелепым или непроизносимым оно бы ни было, в один прекрасный день станет и моей фамилией.

* * *

Дни шли один за другим, и почему-то я все никак не могла избавиться от мыслей о преображении Марка МакКена. Мне хотелось снова увидеть его. Хотелось проверить, смогу ли я синтезировать этого черного неотразимого типа с его платоническим разговорчивым альтер эго. В моей голове это до сих пор были два разных человека.

И тут, спустя две недели, мироздание исполнило мою мечту.

По дороге в колледж я услышала по радио рекламу, сообщающую, что в Атланту приезжает Цирк Дю Солей и билеты поступают в продажу на следующей неделе. Мгновенно вспомнив о разговоре с Кеном месяц назад, я ухватилась за эту возможность и позвонила Джейсону.

Прежде чем он успел спросить: «Как дела?», я заверещала в трубку: «Пожалуйста, пожалуйста, позвони своему приятелю Кену и скажи ему, что он ведет меня в Цирк Дю Солей! Пожа-пожа-пожалуйста!»

На следующий же день, как раз когда я шла на лекцию по истории Египта, у меня зазвонил телефон. Номер был незнакомым.

Господи! Наверное, это Кен!

Это должен был быть он. На улице было слишком светло, чтобы это оказался Скелетон. Обычно его пьяные звонки раздавались где-то между полуночью и четырьмя утра. А этот человек звонил мне в два часа дня, что внушало достаточно надежды, чтобы ответить. Я глубоко вздохнула, по привычке подсознательно готовясь услышать взрыв ругательств, и нажала маленькую зеленую кнопку на своей «Нокиа». Едва услышав прикольное приветствие Кена, я счастливо выдохнула.

– Я тут услышал, что должен отвести тебя в цирк?

Кен предложил купить билеты, но под словом «купить» он имел в виду: «Я куплю эти билеты, а ты потом вернешь мне свою часть».

Ему повезло, что я выросла в доме, где не было совершенно никакой модели мужского финансового обеспечения. Моя мама готовила, убирала, вела хозяйство, зарабатывала деньги и заботилась обо всех. Мой отец был непрерывно курящим, глотающим таблетки, вечно безработным бывшим гитаристом самодеятельной группы, воплощением белого мужчины. Типичный вечер у нас дома был таким: мама приходила с полноценной работы, готовила вкусный ужин – ко времени которого отец как раз умудрялся вылезти из кровати – и потом призывала меня помочь убраться и вымыть посуду. В это время отец сидел в гостиной, пил, курил и подпитывал свою депрессию и тревожное расстройство, припадая к потоку тоски и отчаяния (новостей CNN) до того момента, пока не начинало светать.

Вот ей-ей, Кен должен был бы послать им открытку с благодарностью.

Повесив трубку и впорхнув в класс истории искусств, я начала медленно осознавать, что только что назначила свидание с парнем, который мне нравился, и произошло это через месяц. Для одинокой студентки колледжа это было все равно что десять лет. К тому времени я могла бы забеременеть от сенатора. Сделать татуировку в виде солонки и перечницы, влюбившись в официанта в «Макдоналдсе». Оказаться в тюрьме за то, что «случайно» подмешала родителям мышьяку в косяк.

К счастью, как раз в эти выходные у Джейсона собиралась очередная тусовка.

* * *

Кен выглядел просто очаровательно. Он был не в черном, который мне так нравился, но его голубая рубашка была в цвет глаз, а темно-серые брюки были сшиты из какой-то мягкой ткани и драпировались на бедрах. Это был не панк, не эмо, не рокер, не байкер. Это был взрослый мужик с хорошим вкусом (и очень красивым телом), пришедший на вечеринку после работы. И он мне, на удивление, нравился.

Мы проболтали всю ночь. Было так странно общаться с кем-то, кому я назначила «свидание», но до кого пока ни разу не дотронулась. Так что я до него дотрагивалась – и часто.

Если я выходила покурить, то тащила Кена за руку в холодный мартовский вечер. Если мне хотелось еще пива, я волокла его за мизинец к маленькому холодильнику в углу Джейсонова подвала. Я вцеплялась ему в локоть и шептала на ухо любую фигню про кого-нибудь из окружающих. И он позволял мне все это, глядя на меня и улыбаясь, и наклонялся ко мне, чтобы рассказать какую-нибудь забавную историю о людях, которых я не знала.

Это был завораживающий расклад. Я была очевидной альфой, но Кен был сам по себе и держался со спокойной уверенностью. Я так и представляла его в отглаженной рубашке и галстуке, сидящим в офисе за своим столом и увольняющим людей направо и налево.

«Бум. Вы уволены».

«Бум. Заберите свои вещи».

Этот человек был боссом. И он позволял мне командовать собой.

Когда пришло время уходить, это не я вытащила Кена к своей машине (хотя это выглядело именно так). Это он позволил мне тащить его. А когда я кинулась на него и обхватила руками за шею в преувеличенном прощальном объятии, сила, с которой он обнял меня в ответ, захватила мое дыхание. Я рассчитывала чмокнуть его в щеку и отбыть прочь в легкой и ненавязчивой чмок-увидимся-пока-пока манере, но вместо этого обнаружила себя плотно прижатой к его телу, словно ничего не подозревающая щепка, налетевшая на электронный забор.

Я даже не помню, касалась ли я ногами земли. Только помню, как мощные руки Кена сжимали мое тело в том, что казалось полноценным объятием.

Этот жар был практически осязаем. Когда я уже совсем собралась запустить руки ему в волосы, обхватить его ногами за талию и ворваться в его прекрасный, точеный рот языком, Кен отпустил меня и повернулся, чтобы уйти.

НЕТ!

Прежде чем он успел отойти на расстояние вытянутой руки, я поймала его за локоть и изо всех сил дернула к себе. Дернула так, словно я была Патриком Суэйзи, а он – Дженнифер Грей. Когда я успешно развернула его лицом к себе, то ухватилась за лацканы его коричневой кожаной куртки – и, вместо того чтобы поднять его над собой под мелодию Билла Медли, набросилась на него с внезапно агрессивным поцелуем со сжатыми губами. Это был худший поцелуй, который можно увидеть по телевизору, так десяти- (ну или двадцати-) летние девочки целуют свою руку, представляя, что это Райан Гослинг.

ПОЧЕМУ мой рот был закрыт? ЗАЧЕМ я вообще стала изображать этот дурацкий поворот за руки из «Грязных танцев»?

Мне до сих пор хочется сдохнуть, когда я вспоминаю этот наш нелепый первый поцелуй.

К счастью, Кен, очевидно, не до конца был напуган моим энтузиазмом, потому что на следующий день он заехал в Мейси, чтобы пригласить меня на обед (который в те годы состоял из смузи и трех сигарет «Кэмел лайт»). Это был лучший. Сюрприз. На свете.

К несчастью, я была в таком восторге, увидев его, что повторила свой, уже становящийся фирменным, чересчур рьяный трюк с объятиями. В результате чего Джамал, с которым мы работали за одной кассой, – надушенный бодибилдер, водящий «Хонду Сивик», переделанную специально для него, – отозвал меня в сторону и шепотом прочитал лекцию на тему «необходимости сбавить обороты».

Ланч был прекрасен и кончился слишком быстро. Когда Кен пошел провожать меня обратно, я волочила ноги и усилием воли давила в себе желание повиснуть на нем, как мартышка на пальме. Возможно, почувствовав, что я вот-вот свяжу его и засуну в рот кляп, Кен кинул мне кость, спросив, что я делаю завтра.

«Эээ… Рожаю тебе детей?»

После того как мы быстро договорились поужинать, наше обеденное свидание закончилось точно так же, как началось, – я, размазанная по груди Кена, и Джамал, в осуждении качающий головой.

На следующий день ровно в шесть я запарковала старый «Мустанг» в переднем ряду парковки перед старым местным кинотеатром, вотчиной Кена. Едва я потянула на себя тяжелую входную дверь, время остановилось, и в воздухе зазвучала серенада о солнечном свете и супружеской постели, которую слышала только я.

Он существует.

Марк МакКен стоял в холле, как чертов Пегас в узком галстуке, отдавая распоряжения кучке прыщавых служащих. И он выглядел точно так же великолепно, как на вечеринке у Джейсона, – светло-каштановые волосы уложены муссом, руки небрежно засунуты в карманы тех самых памятных черных брюк, под закатанными рукавами черной рубашки просматриваются накачанные бицепсы, и этот чертов узкий черный галстук. Я, можно сказать, неделями мечтала привязать этим галстуком руки Кена к изголовью своей кровати.

Пообщавшись с Кеном несколько последних дней, я начала было сомневаться, что это затянутое в черное эго вообще существует. Может, оно было просто вывертом моего воображения, порожденным комбинацией расставания и пивных пузырей?

Но вот он стоял передо мной, и от него дух захватывало.

Когда Кен подошел наконец ко входной двери с моим застывшим в ней телом (что заняло у него примерно час), он наклонился, обхватил меня руками за талию и притянул к себе в одном из уже знакомых мне электризующих объятий. Не выпуская меня, он толкнул дверь и вывел меня в прохладный мартовский вечер.

Когда мы оказались на парковке, Марк МакКен отпустил меня – нет! – и спросил, где бы я хотела поужинать.

Я очень, очень хотела казаться расслабленной и небрежной, но после потрясения, только что перенесенного моим мозгом, я была совершенно подавлена своей гипервозбудимой половиной, и у меня вырвалось: «Ой, я обожаааю итальянскую кухню, и тут есть одно местечко, совсем недалеко отсюда, куда я давно хотела пойти, и если мы поедем по двадцатой, то не попадем в пробку, и, кажется, как раз по понедельникам у них там акция: одно берешь – одно бесплатно».

И тут же съежилась, стесняясь, что слишком быстро продемонстрировала всю свою избалованную сущность единственного ребенка в семье.

Кен же просто ответил мне с сияющей улыбкой: «Правда? Итальянская кухня моя любимая».

Мы, конечно же, поехали в ресторан, о котором я верещала, и уж не знаю, было ли дело в еде или в компании, но это и до сих пор наш любимый ресторан.

Во время ужина я вдруг поняла, что у нас с Кеном сходятся не только вкусы в еде. У нас все сходится. Нам нравится та же самая музыка. Мы даже были на одних и тех же концертах. Мы любим одинаковые фильмы. Кен был атеистом, и ему было совершенно наплевать на политику, так что мои межкультурные политические и религиозные взгляды, сформированные вырастившими меня хиппи и Опрой Уинфри, вообще его не напрягали.

Единственное, в чем мы различались, это наша потребность контроля. Кен совершенно не принимал никаких решений. Он позволил мне управлять как беседой, так и своим телом так, как мне хотелось – воспоминания детства, эпизоды из сериалов, выйти покурить, вернуться и заказать десерт.

Как раз когда я начала было скорбеть о том, что лучший ужин в моей жизни подходит к концу, Кен спросил, не хочу ли я зайти к нему домой.

По моему опыту, когда парень предлагает зайти «к нему домой», он имеет в виду подвал в доме своей мамы, пристройку или гараж. То место – подвал, пристройка или гараж, где он живет бесплатно, потому что все еще не может позволить себе оплачивать даже собственные сигареты.

Так что можешь себе представить мое потрясение, когда я подъехала вслед за красненькой спортивной машинкой Кена к просторному белому двухэтажному дому в традиционном стиле, совершенно очаровательному и окруженному десятком цветущих кустов азалии. Мы говорим тут о ставнях на окнах, поливалках в саду, крытой террасе, идущей вокруг всего дома, с гамаком и качелями в дальнем углу. Это место было из тех, о которых можно только мечтать – по крайней мере, девочке, которая выросла в постоянных переездах и перешептывании родителей со словами «банкротство» и «жуткий укус клеща» посреди ночи.

Со странным для самой себя раздражением я ходила за Кеном по всему имению, перебирая в мозгу вежливые способы спросить, кому все это принадлежит. Это не был дом одинокого холостяка. Это был, черт побери, мой дом, и я должна была знать, кто тут живет!

Вся обстановка была такой же очаровательной и безупречной. Входная дверь открывалась в гостиную, направо шла лестница. Прямо виднелся вход в кухню. А слева гостиная была выкрашена в уютный серо-зеленоватый цвет. Выложенный камнем камин занимал почти всю дальнюю левую стену, центральный диван, обтянутый замшей бежевого цвета, казался уютной пухлой зефириной, окруженной современной мебелью кофейного цвета и никелевыми светильниками. На стенах висели эклектичная подборка картин (подлинников) и несколько чернильных набросков Эйфелевой башни.

Нет, серьезно. Кто тут, на фиг, живет?

Все это было слишком аскетично обставлено, чтобы быть домом его родителей. Все это выглядело, как шоу-рум дорогого мебельного магазина, и тут не было ни одной семейной фотографии или других сувениров. Это совершенно явно был чей-то первый дом, и я хотела, чтобы этим кем-то была Я!

Когда мне наконец удалось проглотить свою завистливую ярость и сделать Кену комплимент по поводу обстановки, он просто ответил: «Спасибо. Это папа помог мне с лепниной на потолке».

Ага!

– О, он живет тут с тобой?

– Нет, но моя сестра снимает у меня комнату. Мы договорились, что она заплатит больше, если я уступлю ей большую спальню и место в гараже.

Так тут все же живет женщина. Это объясняет Эйфелеву башню.

– Это она помогала тебе с обстановкой?

– Нет. Я сам все красил и обставлял. Она переехала только несколько месяцев назад.

– Правда? Ты все это сделал сам? Это прекрасно! А откуда эти рисунки?

– А, эти? Я привез их из Парижа. Там на каждом углу стоят художники, которые целыми днями рисуют Эйфелеву башню. У них потрясающие работы, и стоят они совсем недорого.

То есть он был не только крутой, умный, стройный и с постоянной работой. У него еще был собственный дом, который он сам обставил и украсил картинами, купленными в Париже. Как будто знал, что я вот-вот появлюсь. Но мои грезы быстро разлетелись, едва только я осознала, что, если я в один прекрасный день перееду сюда, нам с Кеном придется тесниться на узкой кровати в одной из маленьких спален, потому что его противная сестрица успела захапать себе большую.

Стараясь прощупать почву, я осторожно спросила:

– Не могу поверить, ты владеешь собственным домом и не спишь в большой спальне.

– О, это не важно. Я только что закончил дополнительную комнату и сплю в ней.

Вот оно. Бум. Подвал, пристройка или гараж. Я знала, черт побери!

Только я начала разбираться в жилищном раскладе Кена, как из кухни появилась крошечная азиатка. Она казалась примерно моего возраста, может, немного моложе, и была не выше полутора метров. Когда она заметила, что Кен не один, она смущенно отвела глаза и быстро поднялась по лестнице.

Так, ну а серьезно – кто тут живет??

Заметив мой ужас, Кен пояснил:

– Это Робин. Она работает в театре, и ей негде было жить, так что я сдаю ей одну из дополнительных спален.

Этот поганец был хозяйственным. Похоже, эти сучки выплачивают за него ипотеку. И помогают по хозяйству. Кен таки был начальником.

И он позволяет мне таскать его туда-сюда, как тряпичную куклу, и отдавать распоряжения. В этом не было смысла. Почему кто-то, контролирующий все стороны своей жизни, так охотно подчиняется? Я была всего лишь двадцатилетней студенткой, работающей в Мейси и живущей с родителями. Кен же был двадцатитрехлетним мужчиной, у которого было множество галстуков и дом такого размера, что в него помещалась небольшая армия служанок на контракте.

Ясно, что Кен мог никому не подчиняться, тем не менее когда мы были вместе, то казалось, что у него нет собственного мнения. Музыка, рестораны – куда бы мы ни шли, что бы ни делали, он слушался меня. Почему?

О господи!

Кен хотел, чтобы я причинила ему боль.

Это было единственным объяснением. Кен был мазохистом. Он уловил мои яркие вибрации упертой плохой девчонки, услышал про мои пирсинги и решил, что я соглашусь лить ему на яйца расплавленный воск.

Нет, Дневник, ты пойми меня правильно. Я не была чужда БДСМ, и моооожет быть, у меня и был полный шкаф кожаных и бондажных причиндалов, но разве не меня вечно приковывали к кровати наручниками? В смысле, я не была госпожой.

Или была?

С того момента, как я впервые увидела Марка МакКена на вечеринке Суперкубка у Джейсона, я испытывала непреодолимое желание связать его и слегка выпороть.

И мне действительно нравилось, когда все было по-моему. И каждый раз, когда я начинала командовать им или физически тащить его куда-то, он всегда отвечал мне довольной улыбкой и ни капли не сопротивлялся.

Господи Исусе. Кен хотел, чтобы я причиняла ему боль.

И я, в общем, тоже хотела этого.

30

Миссия выполнена!

Тайный дневник Биби

21 февраля

Дорогой Дневник.

Я только что описала в СуперТайном Дневнике, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ) историю нашей первой с ним встречи. Там все, для разнообразия, было правдой, и я надеюсь, это слегка польстит его эго. Надо добавить, впрочем, что эго Кена не нуждается в исповеди о том, что я действительно думаю про наш первый сексуальный опыт, так что я перебираюсь сюда, в твои безопасные объятия, милый тайный Дневник, чтобы продолжить.

У нас с Кеном какое-то время не было секса.

Ладно, ладно, я знаю, что ты подумал.

«Биби? И чтоб не как шлюха? У нее что, был в это время мононуклеоз?»

Но это правда, клянусь!

Я просто приезжала к нему домой, когда у меня не было занятий, и мы сидели на этом его замшевом диване-облаке, глядя «Горца» или какую-нибудь такую фигню, пока не засыпали. Он никогда даже не намекал на секс, а я по какой-то причине не проявляла инициативы.

Думаю, я все еще не могла понять, что же я к нему чувствую. Кен не был ни опасным, ни бунтарем, если не считать потенциального мазохизма. Он не играл со мной в игры. Он был… джентльменом. И я думаю, что от всего этого у меня просто пересыхало в вагине. Хотя моим глазам нравилось то, что они видели, а умом я понимала, что Кен – хороший, надежный вариант, мое дикое сердце все продолжало искать какой-нибудь тлеющий уголь безобразия.

Не способствовало и то, что Кен был эмоционален, примерно как помидор. Этот человек не узнал бы живого чувства, даже если бы оно вцепилось ему в ногу. Скелетон, Динь-Дон, Благослови Его Господи – все эти парни чувствовали… примерно тысячу разных эмоций в час. Они переходили от взглядов в глаза и предложений руки и сердца к визгу и швырянию вещей по всему подвалу, пристройке или гаражу только потому, что кто-то приготовил на обед макароны в виде ракушек, а они специально просили сварить спиральки!

Так что это была обоюдоострая сабля. Я очень ценила, что с Кеном не нужно постоянно стучать по дереву и ходить на цыпочках, оглядываясь через плечо, но через пару недель стало совершенно ясно, что в ближайшее время я не дождусь ни цветов, ни сердечек.

Не знаю уж, благодаря или вопреки этому, но чем больше я узнавала Кеннета Истона, тем больше он мне нравился – как человек. Его интровертность и выдержка находились в полной гармонии с моими экстравертностью и чувствительностью. Он был чертовски красив, и нам нравилось одно и то же.

«Да ты что? Тебе тоже нравится этот альбом? Не может быть – это моя любимая песня!»

«Твоя любимая пицца – с ветчиной и оливками от «Папа Джонс»? И моя тоже!»

«Ой, ты тоже любишь совать зефирки в микроволновку, втыкая в них зубочистки, и потом смотреть, какая вспухнет раньше? И Я ТОЖЕ!!!!»

У меня заняло три недели, чтобы привыкнуть к отсутствию у Кена татуировок и эмоциональных скачков, но когда я наконец поняла, как по-дурацки я себя с ним веду, то решила, что настало время сделать то, что я делаю лучше всего, – раздвинуть ноги.

Наш первый раз не был плох, но все произошло в миссионерской позиции, а я обычно так себя не веду. Но у меня была миссия (в хорошем смысле), и я не должна была отвлекаться. Моей первой целью было выяснить, действительно ли Кен мазохист, и если да, то до какой степени. Вторая цель не была очевидна до того, как мы занялись прелюдией. Тогда стало ясно, что мне нужно укрепить его уверенность.

Когда мы только начали, Кен прикасался ко мне так опасливо, точно я была самой нервной козой в детском живом уголке, и одно неверное движение могло стоить ему откушенного пальца.

Дневник, это было нелепо. Мы встречались уже больше месяца. Я на девяносто пять процентов была уверена, что он не гей и не женат. Никто из нас не был пьян. Эрекция более-чем-уважительных размеров прижималась к моему обнаженному бедру. Так чего же он ждет?

Сперва я решила, что просто я раньше никогда не имела дела с джентльменом.

«Может быть, он просто не хочет нарушать моих границ? – думала я. – Может быть, существует какой-то тайный знак согласия, который я ему не подаю, потому что не знаю о его существовании, ведь я никогда раньше не имела дела с хорошими парнями?»

Но потом я вспомнила, что привезла с собой все вещи для ночевки. Если и существует какой-то универсальный знак «я согласна трахаться», то это именно он.

В общем, какой бы ни была причина, но мой спокойный, выдержанный, невозмутимый Кен вел себя, будто клоун, пытающийся вырваться из невидимой телефонной будки, так что я решила помочь бедняге. Перекатив его на себя, я двигала бедрами до тех пор, пока головка его впечатляющего члена не оказалась у входа в мое нетерпеливое, трясущееся тело. И тогда я зацеловала его вусмерть.

«Смотри, зараза, я согласна. Давай уже».

Но он все еще не мог расслабиться. Его тело оставалось напряженным, а дыхание – тихим и ровным, как будто он на чем-то концентрировался. Я же не могла сконцентрироваться ни на чем другом, пока он неохотно скользил по моей влажной плоти туда и обратно на всю длину своего естества.

Постепенно он все же ускорился. Еще и еще раз, с каждым движением Кен касался моего входа, и я приглашающе подымала бедра навстречу ему, но он снова отвергал мое приглашение. Смущенная и расстроенная, я заглянула ему в лицо, пытаясь понять, в чем дело.

Он что, боится трахаться со мной без презерватива?

(И правильно делает.)

Или у него какая-то детская травма? А может, судороги?

Хотя этот человек, нависающий надо мной, выглядел напряженным, в его голубых глазах я заметила знакомую ухмылку и промельк озорства. И тут я поняла – этот поганец играл со мной! Он собирался заставить меня саму сделать все, как и всегда.

Вся власть была у Кеннета Истона, и он пользовался ею, чтобы передать контроль мне. И уж насколько я не любила, когда мной манипулируют, я не могла отрицать, как увлекательно быть кукловодом этой странной, загадочной куклы Кена в человеческий рост.

Подчиняясь его железной воле, я протянула руку и обхватила гладкий член, который был твердым и готовым. Направив его в себя, я ахнула от ощущения, как он расправил и наполнил меня. Это не было больно. Это было правильно, как будто кусочек пазла встал на нужное место. Я притянула Кена к себе, ощущая свою полноту, а он ждал.

Я не знаю, чувствовал ли он то, что чувствовала я, или же просто упрямо отказывался от ведущей роли, но, когда мы начали двигаться, стало ясно, что Кен все же чувствовал много чего. Наконец избавившись от всех своих ограничений, Кен закинул мои бедра себе за спину и обрушился на меня всем, чем обладал. Его рот впился в мой. Его руки были на моих волосах, бедрах, заднице. Он был яростным, свободным и ярким, и я отчаянно хотела вознаградить его.

Единственная проблема была в том, что никакой мужчина никакими силами не может заставить меня кончить в миссионерской позиции. Ну, просто я так устроена.

И, чтобы не подвергать риску новообретенную уверенность Кена в своих силах, я решила где-то на третьей минуте изобразить шумный оргазм, ну, просто чтобы дать ему небольшое положительное подкрепление.

Потому что вот такая я самоотверженная, Дневник.

Когда моя вторая цель была достигнута (поддержка уверенности – есть!), я вернулась к цели номер один – выяснить, хочет ли этот красавчик, чтобы я все же сделала ему больно. Притворяясь, что я все еще нахожусь в помутнении рассудка от оргазма, который он мне устроил, я изо всех сил впилась ногтями Кену в плечо. И почувствовала, что вместо того, чтобы втянуть от боли воздух или напрячься в ответ, что было бы естественной реакцией, тугие мускулы Кена стали под моими руками мягкими, как пластилин.

Что за черт?

Я только что полоснула его десятью маленькими, но острыми лезвиями! Он должен был подскочить и заехать мне в нос, а не растекаться лужей удовольствия, словно я воткнула в него шприц героина.

Ну что же, выходит, мои подозрения были верными. Кену нравится боль.

Теперь пришло время разобраться насколько.

Не ослабляя нажатия ни на йоту, я продолжила медленно вести ногтями вниз по еще неповрежденной части плеча Кена.

Это было почти как средневековая пытка, Дневник, и Кену… это… нравилось.

Прежде чем мои угольно-серые когти дошли до талии, Кен прижал мое тело к себе и тихо содрогнулся.

Черт возьми.

Ну что ж, значит, в моих руках оказался подлинный мазохист. (В буквальном смысле. У меня под ногтями остались частички его ДНК.)

Ну, можно узнать о своем бойфренде что-то и похуже, верно?

Это была всего лишь маленькая странность. И если мой опыт что-то значит, то я могу иметь дело со странностями, особенно если потом увижу Кена в расслабленном сиянии после оргазма.

С заметно подкрепленным эго и с отметинами на спине, Кен стал другим человеком. Мы провели несколько часов, обнимаясь, болтая и смеясь, а когда мы перешли ко второму раунду (в котором я уверенно заняла позицию сверху), это было в тысячу раз лучше (по крайней мере, для меня).

Я не успела оглянуться, как в маленькое окошко над изголовьем кровати Кена уже засветило утреннее солнце. Пока я любовалась розовыми и оранжевыми всполохами света, падающими на белые простыни и скользящими по нашим переплетенным телам, я вдруг поняла, что, оказывается, можно не только привязаться к кому-то нормальному и ответственному, но и сделать это с легкостью.

* * *

Спустя пару недель неизбежно зашел разговор о наших числах. Я слегка приврала и сказала восемь. Я только слегка приврала, потому что на самом деле спала с девятью – до него.

Даже не знаю, почему я не сказала девять. Наверное, оттого, что когда девять, то ты оказываешься в положении раз, два – и ты уже среди этих жутких двузначных чисел. Плюс я хотела показаться хотя бы немного добродетельнее, чем была на самом деле.

Сказала девушка с пирсингом в сосках и клиторе.

А у Кена, спросишь ты? Три – в смысле, я и еще две.

К моим двадцати годам количество членов, побывавших во мне, могло бы составить бейсбольную команду. В то время как Кен, будучи на три года старше, мог бы спокойно разместить всех своих партнерш на заднем сиденье «Тойоты Камри».

И вот тут-то, малыш, я и сделала свое большое, толстое ошибочное предположение. Видишь ли, я должна была принять тревогу и малое количество партнерш Кена за то, чем оно и было, – за доказательство того, что он был неопытным любовником, которому нужно ласковое руководство. Но знаешь, что я напридумывала себе вместо этого, только для того, чтобы не чувствовать себя старой, использованной, потасканной давалкой? Я сказала себе, что Кен наверняка занимался сексом многие тысячи раз. В конце концов, к тому времени, когда у меня появился третий партнер, я успела побывать со Скелетоном и Динь-Доном, этими придурочными уродами. Я давноооо выросла из секса в машине и вышла на настоящий, серьезный, студенческий уровень.

Так что Кеново исчезающе малое количество могло ничего не значить. И уж точно это не значит, что я была шлюхой. Нет, определенно не значит. Кен запросто мог оказаться таким же опытным, как и я, если не больше!

Подумаешь, числа-шмисла!

На самом деле же великолепный, интровертный (и определенно склонный к мазохизму) Кен мог перечесть свой сексуальный опыт до Биби по пальцам, причем не снимая носков, а я начала устраивать ему Обратные Колеса и Двухголовых Крабов. Да я уверена, что в первые месяцы со мной бедняга чувствовал себя пилотом, отправленным в экспедицию на Уран в хлипкой ракете и дырявом комбинезоне.

Бедолага. Ничего удивительного в том, что он настаивал, чтобы я задавала тон.

Интересно, кроме секса в машине, какой еще предосудительный подростковый сексуальный опыт прошел мимо Кена? Тихий секс под одеялом в одной комнате с еще тремя приятелями, притворяясь, что все вместе смотрят кино? Секс среди бела дня в соседском бассейне? Секс в туалете на работе, с вывешенной в окно табличкой для потенциальных покупателей: «Вернусь через 10 минут»? Секс в домике на дереве? (Не в моем, ясное дело. Хиппи не строят своим детям домик на дереве. Они ходят по двору босиком, рисуя мелком на дорожках мандалы, и едят недопеченные брауни прямо с противня. Что, надо заметить, тоже является отличным занятием для пятилетнего ребенка.)

Господи, кажется, я как-то переоценивала значение этих подростковых забав. В смысле, на свете есть вещи много хуже, чем то, что ты никогда не выковыривал чьих-то лобковых волос из своих брекетов.

Если уж честно, думаю, Кен должен мне открытку с благодарностью за то, что я избавила его от всей этой ерунды, и чтобы к ней прилагались возобновляемые купоны на завтрак в ресторане без детей и куннилингус – но только не одновременно.

Или лучше одновременно? Мммм… Да, точно – одновременно лучше.

31

Дурацкое стоп-слово

Тайный дневник Биби

28 февраля

С тех пор как я впервые запустила свои когти в тугую, мускулистую плоть Кена, прошло одиннадцать лет, и все время это действие все так же доставляет удовольствие нам обоим. Хочу сказать, я не против того, чтобы сделать ему больно. До встречи с Кеном я даже не подозревала, как приятно вцепиться в мужскую ключицу и почувствовать, как его спина выгибается в экстазе под твоей рукой. Крутануть его сосок и услышать, как его довольное урчание отзывается у тебя на губах. Дернуть его за волосы и ощутить, как его руки в восторге сжимают твою талию.

Ну и то, что ему нравится испытывать боль, делает его чуть круче. Кен может казаться тихим обитателем офисного пространства, с розовыми и мягкими, как пузечко новорожденного щенка, руками, но под этой застегнутой на все пуговицы интеллектуальной внешностью скрывается человек, который может выдержать бой. Ну, и если немного боли помогает ему слететь с катушек, так я только рада помочь.

Но только тут до меня дошло, что немного боли – это всего лишь верхушка айсберга.

Прошлым вечером я, как водится, хлебнула сколько-то пино гриджио перед тем, как отправиться с Кеном в койку, ну и, должно быть, слегка недооценила свои усилия, с которыми проделала коронное движение ногтями по его спине. Но фокус удался. В ту же секунду, как я вонзила в него свои кинжальчики, Кен со всей силы вонзился в меня и кончил за те десять секунд, что потребовались мне на то, чтобы провести когтями по его спине от плеч до задницы. Хотя мне и показалось, что я была грубее, чем обычно, Кен рухнул на меня и только что не мурлыкал от удовольствия, когда все кончилось, так что я решила, что все прошло хорошо.

Но потом, когда мы с Кеном умывались в ванной, под резким направленным светом реальности я увидела, что натворила.

Боже мой.

Мне показалось, что я попала в какой-то фильм ужасов, когда ты просыпаешься и вдруг понимаешь, что только что, будучи захваченным марсианами или еще какой-то фигней, разорвал собственного любовника. Спина Кена была похожа на картину Джейсона Поллока. По всему телу проходили красные и розовые вспухшие полосы, похожие на восемь дополнительных позвоночников.

Как только я увидела, какой ужас натворила, я начала целовать, причитать и изучать каждый сантиметр его кожи от плеча до копчика, а он просто продолжал умываться, глядя на меня в зеркало с вопросительно приподнятой бровью, как будто не имел ни малейшего представления, о чем я там убиваюсь.

Я схватила его за руку и повернула лицом к себе, так, чтобы он смог посмотреть на себя в зеркало через плечо и оценить, что происходит у него на спине.

– Посмотри, что я наделала! Господи, Кен, извини, пожалуйста! Я не представляла, что могу так тебя поцарапать!

Поглядев на себя в зеркало, Кен, вместо того чтобы немедленно увезти детей к своей маме и выписать мне ордер на запрет приближения, равнодушно фыркнул:

– Пшшш. Ты не можешь причинить мне сильную боль, – повернулся и начал чистить зубы.

Что, простите?

Ну, вообще-то в глубине души я знала, что Кен, говоря это, имел в виду себя самого, свой мазохизм и аномально высокий болевой порог, но все, что в тот момент могли услышать мои самолюбивые уши единственного ребенка, прозвучало как звонкая пощечина.

– Ах так? Я даже больно тебе сделать не могу, да? Ладно же, сволочь, вызов принят! Лучше озаботься тем, чтобы придумать себе стоп-слово, потому что я… собираюсь… порвать тебя… на куски.

Постскриптум. Кен придумал себе стоп-слово. Это слово «пухлик».

Я: Кен, господи, ну почему – пухлик?

Кен: Не знаю, просто мне нравится это слово.

Я: Нет такого слова.

Кен: Нет, есть. Эту штуку англичане едят к чаю.

Я: Это пышки.

Кен: Ерунда. Пышки – это как рожки.

Я: Это рогалики.

Кен: Это тоже такие рожки.

Я: То есть ты имеешь в виду такие скрученные, вытянутые, посыпанные солью или маком штуки, которые якобы нравились людям в 90-е годы?

Кен: Почему якобы?

Я даже не знаю, зачем я вообще вела с ним этот разговор. Всякий раз, когда ты пытаешься сделать человеку что-то хорошее, а он отвечает тебе бессмысленным словом типа «пухлик», надо немедленно остановиться и проверить его на остальные три признака повреждения мозгового кровообращения, потому что вот этот вот – первый.

32

Лепреконы выбирают анал

Тайный дневник Биби

7 марта

Дорогой Дневник.

Я пьяна. Я только что показала мужу средний палец. Я не чувствую себя настоль…

Черт.

Да, я, конечно, чувствую себя настолько пьяной. Но я выпила всего один бокал дешевого пино гриджио.

(ДВС: Когда я говорю «один бокал», я имею в виду один маленький, крошечный бокальчик, и то не до краев. Ну, я же должна как-то расслабляться, Дневник! А эти винные бокалы, правда, миниатюрные. Буквально водочные стопки. Клянусь!)

Ну, не важно. Не важно, как я там оказалась. Важно, что сейчас я нахожусь в том волшебном, смутном состоянии правильного опьянения, когда могу устроить драку ИЛИ анальный секс (эти две вещи не могут случиться со мной НИКОГДА, если только я не выпью достаточное количество белого вина на пустой желудок при ретроградном Меркурии), но все еще быть настолько в сознании, чтобы иметь силы на то или на другое.

Итак, мы знаем, что Кен напрочь отказывается делать мне комплименты. Дневник, это практически фобия. Я тут погуглила «страх говорить комплименты», думая, что для этой патологии наверняка есть какой-нибудь специальный термин. И знаешь что? Я не нашла ничего. Существует страх получать комплименты, с чем как раз Кен отлично справляется, но не страх делать их. И знаешь почему? Потому что никто никогда не был настолько патологически уперт в своем нежелании сказать комплимент супруге. Потому что дело не в этом.

«Ты даже не можешь спрятаться за научным термином, Кен. У тебя нет группы поддержки. Это не фобия. Ты просто козел».

Так вот, Дневник. Позволь мне рассказать тебе предысторию этого дела, чтобы ты мог сам оценить все это дерьмо…

Я фотографирую. Я закончила курсы. У меня навороченная камера и куча объективов. Это мое хобби. Раньше я рисовала, но с младенцем и двухлеткой, постоянно требующими внимания, я не вижу в обозримом будущем возможности остаться в блаженном одиночестве часов на десять, чтобы мазать краской по холсту, напевая себе под нос. Так что, если я хочу заниматься каким-нибудь искусством, я должна делать это, просто нажимая на кнопку и держа при этом младенца на бедре.

Я очень люблю фотографию. И мне нравится думать, что у меня неплохо получается, хотя я в этом и не уверена, потому что люди, поддерживающие во мне эту мысль, являются моими родственниками и близкими друзьями. И, будем уж честными, их мнение особой ценности не имеет. Не потому, что у них плохой вкус, а просто они все время норовят изо всех сил поддерживать тебя, присаживаясь рядом и говоря: «Лапуль, может, не стоит тратить столько денег на фотооборудование, а?»

Ну вот. Теперь, когда ты в курсе, давай вернемся ко мне и моему мужу.

Значит, дети были уложены, а я сидела на своей стороне дивана, по обыкновению втыкаясь в компьютер. Но сейчас, вместо того чтобы писать, я заказывала печать одного из своих любимых снимков в большом формате, потому что его только что приняли на выставку. Я сделала это фото, когда навещала свою подружку Сару в Калифорнии. Мы шли по набережной, я заметила площадку скейтеров и сделала этот снимок.

Мне нравится это чертово фото. Когда я похвасталась Кену про выставку, он потянулся со своей стороны дивана и взглянул на экран моего компьютера. И, вместо того чтобы воспользоваться возможностью похвалить жену, просто сказал: «Угу. Фотка скейтера», а потом ВСТАЛ И ВЫШЕЛ ИЗ КОМНАТЫ.

Дневник, я бы все приняла.

«Надо же, смотри-ка. Ты его не испортила». Или даже сочувственное «Утипусеньки, какая славная картиночка» вместе с ласковым похлопыванием по голове.

Что угодно.

Так что, когда Кен снова прошел мимо меня по пути из гостиной в спальню и пожелал мне спокойной ночи, я ответила ему, просто показав ему средний палец, чтоб он проваливал.

«Вот тебе, козел!»

Думаю, я ожидала, что Кен падет на месте, убитый тем же горем, какое его пренебрежение причинило мне, словно мой палец – волшебная палочка, пробуждающая чувства, нежность и слезы единорога. А затем он кинется ко мне с извинениями и похвалами и будет утешать меня массажем ступней, за которым последует хорошо смазанный анальный секс с применением вибратора.

(Да, да, я настолько пьяна.)

Вместо этого Кен просто удивился. Причем даже не удивился в хорошем смысле, типа «Ой, Брук. (Потому что чертов Кен так меня называет – Брук, – то есть именем из моих водительских прав. Ему так противна идея придумать мне прозвище, что он не использует даже то, которое есть.) Ты такая смешная. Убери этот свой палец, дурашка». Но так, знаешь, осуждающе и разочарованно, типа: «Да, Брук? Очень смешно. Ну кто теперь показывает средний палец? Ну правда».

«Я тебе покажу кто!»

Мне тут же пришло на ум одно из моих любимых детских воспоминаний. Родители моей мамы были истовыми католиками. Они отправили всех своих четверых рыжих, зеленоглазых детей в католическую школу. Каждое воскресенье моя бабушка играла на органе, а дедушка служил причетником в церкви. В день святого Патрика дедушка организовывал в городе парад и неизменно умудрялся окрасить городской фонтан в зеленый цвет, несмотря на то, что городские власти угрожали арестовать и наказать его за вандализм.

Перед каждой едой дедушка говорил бабушке: «Если бы у меня был билет в рай, а у тебя нет, то я бы разорвал свой и отправился бы с тобой в ад».

Они были прямо как два живых лепрекона. Такие же озорные и хитрые.

Ну и я помню, как однажды, когда я была у них на летних каникулах, бабушка крикнула в гостиную, где дедушка на полной громкости смотрел «Она написала убийство», что собирается выпить пива, мол, не хочет ли он поделиться с ней.

Вот правда, эти мелкие эльфы делили пополам банку пива. Может, вот почему я так пьянею с одного маленького бокальчика красного? Это генетика!

После примерно пятнадцати препирательств на тему, что он ее не слышит, телевизор орет слишком громко, нет, это она оглохла, нет, это он сам оглох, моя бабушка с жутко крутой ухмылкой вскинула свой острый, почти прозрачный, высохший средний палец в воздух и высунула язык, после чего удалилась в кухню, немедленно вскрыла там банку холодного пива и выпила ее всю одна.

Они были женаты почти шестьдесят лет. Я могу только молиться о том, чтобы моей невозможности усваивать дешевый алкоголь, любви к лимерикам и склонности к демонстрации знаков на пальцах – как у моей крошечной вспыльчивой бабушки – тоже хватило бы на то, чтобы сохранить брак больше, чем на половину столетия. А с учетом того, что ее молодость пришлась на беби-бум пятидесятых, наличие всего четырех детей у домохозяйки-католички наводит на мысли о том, что ее секрет включал также большое количество анального секса.

Сам посчитай, Дневник.

Пожалуй, мне стоит запасти побольше пино гриджио на случай, если это таки продлится долгие шестьдесят лет.

33

У нас обоих gmail-почта. Нас всех поувольняют

Переписка с Кеном

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: КЕННЕТ ИСТОН

ДАТА: 19 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, 12:36

ТЕМА: ФРАНЦУЗСКОЕ ПОГРУЖЕНИЕ

Превед, Медвед,

Только что узнала, что в новой начальной школе на нашей улице со следующего года собираются открыть пробную программу Французского Погружения. Я в восторге! Она будет единственная в стране! Может, если я кого-то подмажу, нам удастся воткнуть Мелкого в дошкольную группу. И тогда классу ко второму он будет достаточно бойко болтать, чтобы переводить нам, когда мы будем проводить лето в Париже.

(Между прочим, я решила, что мы теперь будем проводить лето в Париже. Прикреплю это сегодня на свою доску желаний.)

Биби Истон,

Угнетенный школьный психолог

Устаревшая Система Публичных Школ, Которая все еще Поддерживает Конфедерацию

ОТ КОГО: КЕННЕТ ИСТОН

КОМУ: БИБИ ИСТОН

ДАТА: 19 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, 12:45

ТЕМА: ФРАНЦУЗСКОЕ ПОГРУЖЕНИЕ

Звучит неплохо. Думаю, другие школы скоро начнут им подражать, так что наверняка обойдемся без взяток.

А еще добавь на свою доску желаний несколько лотерейных билетов с выигрышем, если хочешь проводить лето в Париже.

Обсудим все это позже.

Кеннет Истон,

Бла-бла Финансовый ответственный работник

ФЫВАПРОЛДЖЭ (Какое-то дурацкое сокращение, никогда не знала, что оно значит) Телекомпания.

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: КЕННЕТ ИСТОН

ДАТА: 19 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, 13:15

ТЕМА: ФРАНЦУЗСКОЕ ПОГРУЖЕНИЕ

Господин Истон,

Как вы официальны. Благодарю за ваше время и участие.

Хорошего дня.

Биби Истон,

Угнетенный школьный психолог

Устаревшая Система Публичных Школ, Которая все еще Поддерживает Конфедерацию

ОТ КОГО: КЕННЕТ ИСТОН

КОМУ: БИБИ ИСТОН

ДАТА: 19 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, 13:18

ТЕМА: ФРАНЦУЗСКОЕ ПОГРУЖЕНИЕ

Думаю, сегодня вечером я окажу вам еще немного участия.

Кеннет Истон,

Бла-бла Финансовый ответственный работник

ФЫВАПРОЛДЖЭ (Какое-то дурацкое сокращение, никогда не знала, что оно значит) Телекомпания.

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: КЕННЕТ ИСТОН

ДАТА: 19 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, 13:20

ТЕМА: ФРАНЦУЗСКОЕ ПОГРУЖЕНИЕ

Вечером, мистер Истон?

Я никогда не назначаю встреч так внезапно, но для вас готова сделать исключение и пересмотреть свое расписание. Жду с нетерпением, сэр.

Биби Истон,

Угнетенный школьный психолог

Устаревшая Система Публичных Школ, Которая все еще Поддерживает Конфедерацию

ОТ КОГО: КЕННЕТ ИСТОН

КОМУ: БИБИ ИСТОН

ДАТА: 19 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, 13:25

ТЕМА: ФРАНЦУЗСКОЕ ПОГРУЖЕНИЕ

Надеюсь, вам удастся меня втиснуть.

Кеннет Истон,

Бла-бла Финансовый ответственный работник

ФЫВАПРОЛДЖЭ (Какое-то дурацкое сокращение, никогда не знала, что оно значит) Телекомпания.

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: КЕННЕТ ИСТОН

ДАТА: 19 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, 13:36

ТЕМА: ФРАНЦУЗСКОЕ ПОГРУЖЕНИЕ

Мистер Истон! У меня очень важная встреча, и мне нельзя отвлекаться на ваши шуточки.

До сегодняшнего вечера.

Биби Истон,

Угнетенный школьный психолог

Устаревшая Система Публичных Школ, Которая все еще Поддерживает Конфедерацию

ОТ КОГО: КЕННЕТ ИСТОН

КОМУ: БИБИ ИСТОН

ДАТА: 19 МАРТА, ЧЕТВЕРГ, 13:45

ТЕМА: ФРАНЦУЗСКОЕ ПОГРУЖЕНИЕ

ОК, но я знатно отвлеку тебя сегодня вечером.

Кеннет Истон,

Бла-бла Финансовый ответственный работник

ФЫВАПРОЛДЖЭ (Какое-то дурацкое сокращение, никогда не знала, что оно значит) Телекомпания.

34

867-5309

Тайный дневник Биби

4 апреля

Дорогой Дневник.

Забавная штука. Мой номер телефона не менялся с 1998 года, хотя с 1999 года я на него не отвечаю.

В том году у нас с Рыцарем произошел вошедший в легенды скандал на проклятой хеллоуинской вечеринке. Я полагала, что после расставания нашим с Рыцарем отношениям наступит конец. В этом и есть же суть расставания, верно? Но, очевидно, в дурацком словаре Рыцаря определение расставания выглядело как-то так:

Расставание (сущ.) – событие, которое изменяет роли юноши и девушки, находящихся в отношениях, с романтических на преследователя и преследуемую.

Потому что единственное, что может быть лучше наличия отношений со скинхедом на стероидах, это оказаться в роли той, кого он преследует. Особенно если он очень зол на то, что ты закрутила с легендарным плохим парнем Харли Джеймсом меньше чем через неделю. В манеру преследования Рональда МакНайта входили как воздушные (с телефонных ретрансляторов), так и наземные атаки. Видишь ли, если твой сталкер звонит тебе по пятьдесят семь раз в день и все без толку, то в конце концов он вынужден тебя выслеживать, чтобы наорать на тебя лично. Но тут выясняется, что он злится еще больше, потому что его монструозный грузовик жрет два литра бензина на километр, и ты, эгоистично отключая телефон, обходишься ему в копеечку.

Честно говоря, назвать то, что устроил мне Рыцарь, преследованием было бы легким преуменьшением. Это был чистой воды терроризм. Слово «преследование» происходит от слова «слежка», что предполагает хоть какую-то скрытность, которой нельзя достичь, если твоя машина ревет, как «Боинг 737», разгоняющийся в школьном спортзале. Я бы, если честно, предпочла старую добрую слежку…

«О, ты как раз случайно, без предупреждения оказался там же, где я. Надо же, какое совпадение».

«Ой, смотрите-ка. У меня на пороге валяется странная кукла с волосами… И как раз волосы моего цвета».

«Хм, опять кто-то прилепил к моей машине коллаж из моих фотографий, забрызганных кровью… Надо же…»

Детские игрушки.

Вместо этого Рыцарь от двух до пяти раз в неделю вгонял меня в классический паралич от ужаса. Я, как собака Павлова, едва заслышав своими тренированными ушами отдаленный рев его Франкенмонстра, тут же замирала от ужаса. Не важно, что я при этом делала – обслуживала покупателя в магазине, курила на парковке, поправляла трусы, – в момент, когда мозг улавливал зловещий рев мотора, моя ежедневная деятельность прекращалась, как будто я была жителем Помпеи после извержения. Я физически на расстоянии двух километров ощущала приближение Рыцаря, что давало моему сознанию время воспарить и наблюдать за своим телом с безопасной дистанции. Рыцарь останавливал свой самодельный танк у входа туда, где я в тот момент находилась, и обрушивался на пустую телесную оболочку, моргающую глазами жертвенной овцы и стоящую на моем месте.

Телефонные звонки и периодические акции устрашения продолжались до тех пор, пока Рыцарь не окончил школу и не отбыл в Ирак вместе с Морским флотом США. На это время я получила передышку, но, когда его вояж был окончен, Рыцарь начал с того же, на чем остановился.

Ты, наверно, задаешься вопросом: Почему она просто не сменила номер телефона?

Знаю. Я и сама все время спрашиваю себя об этом.

И если честно, до последнего времени у меня не было ответа на этот вопрос. Эта чертова штука звонила круглые сутки. И каждый раз, когда я видела на определителе заблокированный номер, я все равно подавляла в себе желание завизжать и вышвырнуть телефон, словно он был в огне.

Но, по какой-то непонятной причине, идея сменить номер казалась мне еще страшнее. Я не в силах была разорвать эту цепь, но не понимала почему.

До 28 мая 2009 года.

Мне позвонил мой школьный приятель Тим, с которым мы не общались несколько лет, но, к счастью, у него все еще оставался мой номер телефона. Когда я перезвонила ему, выслушав сообщение на автоответчике, он рассказал мне то, чего я подсознательно ждала все годы, начиная с того дня, когда впервые встретила Рональда «Скелетона» МакНайта.

Он умер.

Погиб в перестрелке.

В двадцать девять лет.

35

Hasta la vista, Рыцарь

Тайный дневник Биби

4 апреля, продолжение

Несмотря на наш гадкий разрыв, Рыцарь никогда не переставал мне звонить. Несмотря на то что он много раз терял, мочил или разбивал свой телефон голыми руками на тысячу кусков; несмотря на то, насколько он был пьян; несмотря на то, сколько прошло времени с нашего последнего разговора, Рыцарь всегда помнил мой номер телефона. Он был вытатуирован у него в мозгу (зная, с кем я имела дело, не удивлюсь, если это было буквально).

Со временем его звонки снизили свой накал с уровня терроризирующего преследования до типичного бывший-бойфренд-напился-и-звонит-среди-ночи, но хороши они были, плохи или ужасны, я никогда не отвечала на них чаще чем два раза в год. Рыцарь был настолько сильным наркотиком, что я знала – я могу прикасаться к нему не чаще чем раз в шесть месяцев, чтобы меня не сорвало с катушек.

Что, как я узнала, начав специализироваться в психологии, было достаточно часто для того, чтобы понять – Рыцарь будет звонить мне всегда.

Я точно помню момент, когда узнала этот термин – периодическое позитивное подкрепление. Я была на втором курсе колледжа. Мы с Рыцарем расстались на моем первом году старшей школы, так что я к этому моменту пыталась (безуспешно) избегать его уже три года.

Когда аспирантка, преподававшая нам психологию поведения, объяснила, что самым лучшим способом выработать постоянное поведение является не постоянное, а случайное, нерегулярное поощрение, перед моим мысленным взором немедленно возникло ледяное, угловатое лицо Рыцаря.

Черт возьми! Он продолжает звонить, потому что я отвечаю нерегулярно!

Когда она спросила, может ли кто-нибудь привести пример, я тут же, издав вопль озарения, воздела в воздух руку с зажатым в ней телефоном.

«Да, да, я могу привести вам чертов пример!»

Рыцарь записался в морской десант в ту же секунду, как окончил школу. Это не сильно его изменило. Он и так был жутким, мускулистым и воинственным, так что Морфлот ему… шел. Но после рейда в иракский Фаллуджу природа его звонков изменилась. Вместо того чтобы вести себя как психованный, ревнивый бывший или пьяный с заплетающимся языком, Рыцарь начинал свои полугодовые ну-да-мы-теперь-просто-друзья беседы с того, что просил у меня совета. Рассказывал мне про драки в барах, которые устраивал. Про отключки. Про панические атаки. Говорил про мотоклуб, в который вступил, и про то, как работает татуировщиком. И про все свои проблемы, которые у него возникают из-за приступов ярости.

Чем дальше я погружалась в изучение психологии, тем яснее мне становилось, что Рыцарь страдает от посттравматического расстройства и что ему нужна помощь.

Однажды я спросила его об этом, и он ответил: «Ну да. То же самое мне и док говорил. Дал какие-то таблетки, но они ни фига не работают. Вчера я чуть не убил одного мужика в городе. Он начал нести какую-то чушь, и прежде, чем я понял, что происходит, ребята уже оттаскивали меня, а в руке у меня была разбитая пивная бутылка. Они сказали, я стукнул ею по стойке бара и кинулся на того парня. Но я даже этого не помню. Так что… Наверно, стало только хуже?»

Ну да… Типа…

Я не знаю и половины того, что он видел, слышал или делал, пока был там, но Рыцарь после возвращения представлял собой эмоциональный парадокс. Во время наших разговоров он был искренним и задумчивым, но при этом его поведение становилось все более отчаянным и опасным.

Когда я наконец заканчивала наш разговор, вежливо отговариваясь тем, что мне надо рано вставать или под еще каким-нибудь слабо завуалированным предлогом, Рыцарь всегда прощался со мной в своей коронной манере бывшего сталкера, говоря, что я все еще его девушка, что он всегда будет любить меня и что, если мне что-то нужно, он всегда рядом.

Я закатывала глаза и вздыхала в телефон, батарея которого успевала нагреть мне ухо к тому моменту, когда я наконец отключалась.

«Знаю, Рыцарь. Бедный ненормальный, психованный уродец, я знаю».

Я помню, что, когда он вышел в отставку и вступил в мотоклуб, я испытала облегчение. Даже счастье. Я думала, он наконец вырвался из-под прицела. Тот образ скинхеда, который закрепился за ним в школе, сделал его мишенью для всеобщей ненависти. Потом он ушел в армию и стал настоящей мишенью. Но теперь, когда он вернулся домой и вступил в этот мотоклуб, я думала, он наконец будет в безопасности. Получит шанс на нормальную жизнь.

Как же я ошибалась.

Драки в барах стали только хуже, но этого мало. Рыцарь еще и разбивался на мотоцикле. Дважды. После второго раза он так ободрал себе спину, что выглядел, будто жертва Ганнибала Лектора. Все, что было у него на спине, просто… исчезло.

А потом, спустя два года, исчез он сам.

Как рассказывали, Рыцарь пытался остановить драку между своим приятелем и каким-то козлом из конкурирующего мотоклуба где-то на ралли в Южной Джорджии. СМИ считали его героическим ветераном, бывшим морским десантником, попавшим в перестрелку.

Ну да.

Рыцарь, которого я знала, или сам начал эту перестрелку, или влез в нее, чтобы закончить. Рыцарь, которого я знала, не пытался погасить огонь, он лил в него бензин. Рыцарь, которого я знала, был самым жутким в мире козлом, и, когда он впадал в слепую ярость, я верю, что остановить его можно было только пулей.

Но, может, это то, во что я хочу верить? Может, мне надо знать, что Рыцарь был плохим парнем, чтобы спокойно спать по ночам? Я хочу думать, что в справедливом мире люди, которые рискуют жизнью ради своей страны, не приходят домой для того, чтобы их застрелили те, кого они пытались защитить.

* * *

Со сладкой горечью я думала о том, что в тот момент, когда я хороню свою первую большую любовь, во мне зарождается и растет новая большая любовь. Я теребила в кармане края фотографии с ультразвука, глядя на Рыцаря, лежащего в гробу. Он так сильно отличался от того мальчика с пушистой головой и веснушками, который рвал для меня одуванчики и рисовал порнографические картинки в школе. Он казался старым. Кожистым. Пожившим. Его светлая кожа, искалеченная бесконечной работой под открытым небом и гонками на мотоцикле, была покрыта глубокими морщинами, усиленными постоянной хмуростью. Его почти прозрачные светлые волосы – отросшие и зачесанные назад, как у байкеров, – казались тонкими и вялыми. Бесцветное обрамление бесцветного лица.

Без капли пигмента в бровях, ресницах и волосах пронзительные глаза Рыцаря цвета арктического льда с контрастными черными зрачками были единственной точкой притяжения на его бледном лице. Теперь, когда они были закрыты, казалось, что человек передо мной надел незаконченную, нераскрашенную телесную резиновую маску. Пока мой мозг безуспешно искал на этом бледном лице знакомые синие всполохи, так и не находя их, передо мной начали всплывать кадры последней сцены из «Терминатора».

Сара Коннор, которую все 90 минут фильма преследовала и терроризировала машина Т-800, наконец заманила злобного киборга в гидравлический пресс на заброшенной фабрике. Измученная, раненая и страдающая от шока Сара смотрит, не веря своим глазам, как машина сокрушает машину. И только когда яростный красный луч, бьющий из глаза робота, наконец меркнет, Сара понимает, что охота на нее закончена.

Рыцарь был моим личным Терминатором – обсессивным, яростным, буквально запрограммированным на убийство. И когда я смотрела на него в гробу, видя на месте яростных голубых глаз только серую плоть, я точно знала, что чувствовала Сара Коннор.

И, как и Сара, я тоже в это время носила в себе маленького мальчика.

* * *

Этому мальчику сейчас четыре года, и он совсем, совсем мой. Целиком. Любовник, бунтарь, художник и опытная душа. Он именно тот мужчина, каких я бы хотела иметь в этом мире как можно больше, и я совершенно уверена, что мироздание послало его мне для того, чтобы я не убила своего мужа.

36

Розы красны, фиалки козлы

Стих, который я написала Кену на годовщину свадьбы в прошлом году

С ГОДОВЩИНОЙ, КОЗЕЛ

Восемь лет, как мы женаты, а ты все меня не хвалишь.

И не говоришь красивых слов.

И вообще ты без эмоций.

Но ты дал мне крошку сына, и он весь – моя любовь.

Каждый день он говорит мне,

Что я чудо, я прекрасна,

Лучше всех на свете.

Никогда он спать не ляжет,

Если маму не обнимет

И не поцелует.

На тебя похож он очень.

Так что если этот крошка говорит мне, как он любит,

То я знаю, что вы оба

Мне все это говорите.

37

Всего год – а какая разница

Стих, который я написала Кену на годовщину в этом году

КЕНУ НА НАШУ ДЕВЯТУЮ ГОДОВЩИНУ

С тобой мне хочется плясать,

Как девушка у шеста,

Но вместо этого я смотрю на танцы других,

Которые так красиво движутся на экране нашего телевизора,

И глубже прячу красивое белье в ящик комода.

С тобой я хочу рисовать, творить,

Но пока мне удалось создать только детей.

На это уходит время,

Почти все мое время.

И мне остается только немного,

Чтобы подумать.

И я одной рукой перебираю

В темноте свои мысли,

А на другой сопит наш малыш.

И все, что я могу сейчас произвести, —

Это только слова.

Ну, кроме людей

И молока.

Но знаешь, если бы у меня был выбор,

Между па-де-де, картиной на холсте,

И заботой о малышах,

Что похожи на тебя, а ведут себя как я,

Что любят плясать и рисовать на полу,

То я буду вечно смотреть на их рисунки и танцы.

38

Секс на пляже

Тайный дневник Биби

27 мая

Дорогой Дневник.

Мне кажется, Кен оценил, что я наконец написала ему стих, в котором нет слова «козел», потому что в нашу годовщину он сделал мне сюрприз. Он пригласил меня заняться с ним сексом… на пляже!

Откуда мне было знать, что девятый год – это год секса-на-пляже? Я думала, что девятая годовщина – деревянная! Ну, или какая там…

Хей-хо!

Мой и Кенов дни рождения и наша годовщина свадьбы выпадают на одну неделю, что само по себе одним махом опровергает всю теорию про знаки Зодиака. (Потому что не может быть, чтобы мы с Кеном были одним знаком Зодиака. Мы состоим из разного вещества.) Обычно мы просто брали неделю отпуска и куда-нибудь уезжали. В этом году мы (я) решили снять небольшой домик на острове недалеко от Чарльстона. Но только что за радость провести неделю на острове в компании двух маленьких детей? Так что мы пригласили родителей Кена тоже приехать и немного помочь (сохранить детей живыми), чтобы мы могли выйти (надраться и забить на родительские обязанности) в день нашей годовщины.

Все шло прекрасно. У нас быстро установился определенный распорядок дня. Мы с Кеном после обеда укладывали детей спать, салютовали его родителям пальцами в виде буквы V и уходили на долгую прогулку по пляжу. Это выглядело так – я прохожу метров двадцать и останавливаюсь сделать фото, потом снова прохожу метров двадцать, и так далее, а Кен трусит за мной, развлекаясь попытками определить цену каждого пляжного домика, мимо которых мы проходим.

Прогулки со мной достали бы до печенок любого нормального человека, но Кен терпелив, как святой. Он никогда не жалуется, никогда не строит никаких планов, а просто покорно следует за мной от одного сияющего предмета до другого, пока я не обойду всю округу, глядя на нее через линзу объектива.

Но в этот день, когда мы уже возвращались в свой коттедж, Кен внезапно разбил наше комфортное молчание ударом молота.

– Я тут подумал насчет потрахаться с тобой сегодня на пляже в честь нашей годовщины.

Визг тормозов. Что-о?

Свернув голову на сто восемьдесят градусов, я немедленно начала изучать лицо Кена в поисках признаков того, что он просто шутит, издевается надо мной. Их не было. Его глаза были скрыты под солнечными очками, а губы решительно сжаты, только с легким намеком на улыбку. Его голос звучал хрипловато, но никак не игриво.

Кен не только говорил это всерьез, но еще и бросал мне вызов.

У меня в животе стало горячо, и это не имело никакого отношения к солнцу у нас над головой, мое лицо залило волной энтузиазма. Опьянев от счастья, я могла только кивать и улыбаться в ответ, прихлопывая в ладоши.

Это напомнило мне, как Русалочка, которую Морская Ведьма сделала немой в обмен на пару человеческих ног, реагировала на то, что Принц угадал ее имя. Когда я была маленькой, я всегда считала себя похожей на нее – мы обе были непослушными рыжими, любили петь и подбирать все блестящее, но сейчас я ощутила это сходство на новом уровне. У меня тоже есть задача заставить одного принца с квадратной челюстью влюбиться в меня. И так же, как Русалочка, я прихожу в безумный восторг всякий раз, когда он уделяет мне даже самую каплю романтического внимания.

Я прямо не могла поверить в такую сексуальную интуицию Кена.

Ну, правда, кто этот человек?

Мне всегда хотелось заняться сексом на пляже, но я даже не пыталась сказать Кену об этом, потому что знала, что он откажется, скажет, что это непрактично, незаконно и вообще эксгибиционизм. Что не оставило бы мне иного выбора, кроме как ущипнуть его до синяка за сосок, чтобы скрыть обиду, а это привело бы к ответному щипку. И все бы кончилось плохо, потому что мои соски полны молока, и поднялся бы крик: «Ну, и кто теперь будет убирать всю эту молочную лужу, козел?» И получилось бы, что я снова назвала бы Кена козлом в нашу годовщину и не было бы не только секса на пляже, но и никакого секса вообще, если на то пошло. И к тому же владельцы этой разваливающейся крысиной норы наверняка удержали бы с нас залог, потому что не смогли бы вывести из ковра запах прокисшего молока.

Но, к счастью, ничего из этого не случилось, потому что Кен теперь явно умеет читать мысли.

Я решила, что Кен, будучи Бла-бла Финансовым ответственным работником, каким-то образом разработал логистический план, но, когда я обрела дар речи и спросила, где именно мы этим займемся, он пожал плечами и неопределенно махнул рукой в направлении песчаной полосы между нами и океаном.

Вот прям там?

Нет, нет, нет, нет, нет.

Я не могу заниматься там сексом. Я в жизни не кончу на таком открытом пространстве.

Должна признаться, что небольшая опасность – это забавно, и, когда мне было восемнадцать, я, возможно, даже глазом бы не моргнула, но если ты собираешься трахаться посреди общественного пляжа в возрасте тридцати двух лет, то ты буквально озвучиваешь что-то вроде: «Знаете что? Взрослое, ответственное поведение не для меня. Пожалуйста, кто-нибудь, позвоните в Управление опеки, чтобы они приехали и избавили нас от наших детей».

Нет, нет, нет.

Нам был нужен план. Волоча Кена за собой, я развернулась от порога нашего коттеджа и пошла обратно по пляжу, внимательно изучая местность.

– А что, если здесь? – спросила я, указывая на деревянные мостки, ведущие от отеля неподалеку и заканчивающиеся лестницей в пять или шесть ступенек.

Кен на мое предложение сморщил нос:

– Что, прямо на ступеньках?

– Нет. Не на ступеньках. Под ними.

Но Кен был весь такой: «Это какая-то дыра».

А я: «Но там нас никто не сможет увидеть».

А он: «отому что это какая-то дыра».

Туше.

В конце концов мы пришли к компромиссу, найдя место под другими деревянными мостками, которые не доходили до конца пляжа, и под ними была ровная песочная полянка. А не дыра.

Теперь, когда мы нашли место, надо было обсудить остальную логистику. Кен предложил сказать, что мы снова пойдем «прогуляться», уложив детей спать, а он заранее спрячет снаружи пару полотенец, чтобы сделать из них подстилку. Я предложила надеть платье, чтобы было легче снимать. Все детали отлично совпали (никаких намеков).

После невозможно романтического ужина в небольшом итальянском ресторанчике в центре Чарльстона мы вернулись в свою хижину и уложили детей. После чего болтали с его родителями до тех пор, пока совсем не стемнело. Тогда, подмигнув друг другу, мы начали обуваться, бормоча какие-то объяснения на тему того, почему нам снова приспичило прогуляться.

– Я хочу посмотреть, работает ли маяк, – было лучшим из того, что я смогла придумать.

Прямо перед тем как выйти, я вспомнила про полотенца и про то, что я не видела, чтобы Кен припрятал их, как обещал. Ломанувшись за ними, я слышала, как бормочу что-то мистеру и миссис Истон на тему того, что мне нужно полотенце, потому что у нас все ноги будут в песке, и их придется споласкивать, и тогда они будут ужасно мокрые, и тогда нам понадобится полотенце. Вся эта ерунда казалась еще более неловкой оттого, что я все время бубнила про эти ноги, пытаясь вырваться из дома. Когда я наконец оказалась на террасе и на мои разгоряченные щеки подуло прохладным воздухом, меня встретил красавец-мужчина, который ухмылялся, как последний сукин сын. В руках у него было два пляжных полотенца.

– Когда ты успел вытащить их сюда?

– Прямо перед тем, как мы уехали в ресторан. Я сделал вид, что вешаю их сушить.

Господи, я почувствовала себя идиоткой. Почему у него всегда все так ловко получается?

Испустив побежденный вздох, я кинула свое полотенце на одно из кресел, взяла Кена под руку, и мы отправились в путь к не-дыре. Нам же не понадобится больше двух полотенец?

Это была ошибка.

Бооо-льшая ошибка.

Экономя время, мы с Кеном кинулись в намеченное место под мостки, которые были достаточно далеко, но все еще считались пляжем.

Хотя мы спешили – последнее, чего бы мне хотелось, так это чтобы старшие Истоны начали волноваться и пошли бы нас искать, – но небольшая прелюдия все же была бы нелишней. Это помогло бы мне расслабиться и войти в настроение. Однако я подумала, что Кен нервничает еще больше меня, потому что, как только мы оказались в намеченном месте, он тут же расстелил полотенце и плюхнулся на него, как дохлая медуза, которую я видела в нескольких метрах от нас.

Класс. ТрупоКен снова с нами. Трудно выбрать лучший момент.

Я скинула шлепанцы и стянула трусы, засунув их в карман толстовки Кена, которую накинула перед выходом. Я не рискнула снимать ее, потому что там было довольно прохладно для того, чтобы раздеваться. Между тем Кен засунул второе полотенце, свернутое в рулон, себе под голову, как подушку, и спустил с бедер шорты и боксеры, обнажив довольно вялый результат своих волнений.

Начало нельзя было назвать удачным, но я никогда не отказывалась от вызовов.

Оседлав напряженное тело Кена, я наклонилась к нему, но нечаянно хлестнула его по лицу свисающими завязками капюшона. По крайней мере, это сняло часть напряжения. Мы оба зашикали, пока я засовывала эти шнурки за воротник. Затем я снова нагнулась и потянулась к Кену. На сей раз удачно.

Я вцепилась в волосы песочного цвета, которые скоро будут засыпаны песком, и стала целовать его изо всех сил. Я старалась стереть его беспокойство своими губами, языком, пальцами и бедрами, одновременно ввинчиваясь в растущую между нами выпуклость. Кен вскоре начал отвечать мне, схватив меня за задницу и двигая вдоль своего члена, пока мы сдуру не позабыли в порыве страсти, где мы, на фиг, находимся.

Когда я наконец опустилась на него, мне показалось, что меня перенесли на другую планету. Мои органы чувств захлебывались информацией, которая не сочеталась с тем, чем мы занимались, – рев океана в нескольких метрах от нас, запахи соли и водорослей, налет экзотики, который ветер приносил нам откуда-то с дальних берегов Атлантики. Единственным привычным ощущением, за которое я могла ухватиться, было то, как мое тело соединяется с моей второй половиной. Я старалась выжечь его в своем мозгу, пока мое внимание не привлек другой, гораздо более ощутимый ожог.

Полотенце, которое взял Кен для подстилки, было недостаточно широким, чтобы на нем уместились его тело и мои расставленные колени. Так что, когда я начала по нему елозить, мои колени с той же скоростью стали елозить по песку.

Будучи ребенком, я всегда интересовалась, как же это можно сделать стекло из песка. Теперь я знаю как. Это возможно, потому что песок и есть стекло. Тысячи чертовых мелких осколков стекла, сдирающие мою кожу до самых костей.

Сперва я думала, что выдержу. Я сильная. Я не раз принимала участие во всякой деятельности, связанной с БДСМ, причем с принимающей стороны. Я могу перенести легкую боль. Она даже обостряет восприятие.

К черту.

Я вынуждена была остановиться. Если бы я не сделала этого, мне пришлось бы объяснять родителям Кена, почему по возвращении с прогулки домой у меня весь скелет торчит наружу. Я выхватила у Кена из-под головы свернутое полотенце и расстелила махровую ткань у него под коленями, поперек. Пока я вила наше маленькое любовное гнездышко и извинялась за то, что сорвала настрой, голова Кена с разочарованным стуком хлопнулась вниз, и то же самое случилось с его членом.

О нет.

Нет, нет, нет, нет, нет!

Я не могу начинать все сначала! Уже слишком поздно! Мы и так слишком долго тут торчим.

Нет!

Кен, может, и сгибается под натиском обстоятельств, но только не я! Я расцветаю под их напором. И я собиралась довести начатое до конца.

Сперва я подумала, что могу на минутку заняться им, чтобы вернуться в исходную позицию, но, перестилая чертовы полотенца, я умудрилась вляпаться в песок не только коленями, но и обеими руками. Если я дотронусь ими до члена Кена, заражение песком пойдет с эффектом домино, и песок окажется у меня во рту, в вагине и, возможно, в обоих глазах.

Не знаю, была ли это исходящая от океана прана или просто божественное откровение, но что бы там ни было, решение снизошло на меня внезапно. Я сорвала с себя толстовку Кена и свое платье, а сверху, как вишенку в коктейль, швырнула на эту кучу свой лифчик. И оказалась абсолютно голой и трезвой (те два бокала пино гриджио, что я выпила за ужином, превратились в далекое воспоминание) на улице, в общественном месте, причем мои дети спали в нескольких десятках метров от меня.

Где ты, ощущение нереальности, охватившее меня чуть раньше? Пуффф! И его нет! Вместо него остались страх, холод и покалывание мельчайших частиц песка во всех складках тела.

К счастью, мой внезапный стриптиз вызвал у Кена противоположную, но равную по силе реакцию. Не прошло и пары минут, как он фыркнул и содрогнулся во мне, и, хоть я и изобразила в его пользу несколько сдавленных стонов, которые должны были обозначить оргазм, между нами установилось невысказанное понимание того, что я его все же не получила.

Но это было ничего, потому что Кен дал мне что-то лучшее, чем оргазм. Он подарил очередную разбитую фантазию для моей постоянно растущей коллекции.

Понимаешь, Дневник, каждый раз, когда я выясняю, что нечто, по поводу чего я годами пускала слюни, на деле оказывается каким-то кошмаром и никакой радости никому не приносит, я начинаю немножечко больше ценить свою комфортабельную, ванильную жизнь.

И теперь, когда бы мы ни поехали отдыхать, я больше не буду дуться из-за того, что мы не трахаемся на пляже, как подростки. Я предпочту не заниматься сексом на пляже и буду ценить отсутствие песка во всех складках тела.

Может быть, на нашу десятую годовщину Кен наконец подарит мне членство в Клубе На Высоте, о котором я давно мечтаю? Я уверена, что эта фантазия на практике окажется еще более нервной, опасной и разочаровывающей, чем предыдущая, особенно с учетом того, что единственный полет, который мы планируем в будущем году, это переполненный чартерный рейс, летящий – из всех ужасных мест – в Диснейленд!

Жду не дождусь!

39

Адью

Тайный дневник Биби

12 июня

Знаешь, Дневник…

Это было здорово, но, похоже, нам пора прощаться. Я уже неделями не писала тут ни единого слова, и что-то непохоже, что в ближайшее время у меня снова появится такая возможность.

Понимаешь, когда бы в последнее время я бы ни потянулась за своим ноутбуком, мои действия немедленно пресекает один роскошный, сексуально озабоченный мужик с квадратной челюстью и ямочкой на подбородке. Он выглядит и пахнет, как Кен. Давай назовем этого прекрасного незнакомца мубошир. Я-то знаю, что он не может быть моим Кеном, потому что он делает такие вещи, которые мой старый мубот не мог даже произнести.

У него харизма и контроль, как у порнозвезды. Он дерет волосы, шлепает, кусает и доминирует, даже если сам снизу. Скакать на муботе было все равно что насиловать труп, но, когда я оказываюсь верхом на мубошире, мне приходится вцепляться в изголовье до белых костяшек, чтобы вынести то, что я от него получаю. Не то чтобы я так уж часто оказывалась сверху. Меня загоняют в полубессознательное состояние в душе, на лестнице, на диване, на полу в кладовке, на кухонной стойке, так что я лежу на животе, обхватив ногами его за талию и скрестив лодыжки у него за спиной.

И это работает без осечек. Я беру компьютер – меня трахают. Я снова беру компьютер – и меня трахают в четырех разных позициях в трех разных комнатах.

Я была вынуждена дождаться, пока этот мубошир уснет, чтобы прокрасться сюда на цыпочках и написать это! Дневник, у меня невероятный секс! Невозможный! Я бы сказала, страстный.

Страстный! Я сейчас заплачу!

Десять долгих лет я ждала и мечтала, чтобы Кен схватил меня за бедра и вонзился в меня сзади с такой силой и скоростью, чтобы наши тела хлопали друг об друга, и это звучало бы, как несмолкающая овация.

Я прошла по всем пяти стадиям горя и обратно в попытке принять тот факт, что мои дни в роли девы, которую насилует захвативший ее викинг в дамском романе, остались позади. И вот она я, вся здесь, и мою киску на регулярной основе стирает в пыль тот же человек, что неподвижно лежал возле меня все эти долгие годы.

В этом нет никакого смысла! Вот сегодня я кончила так интенсивно, что на несколько секунд провалилась в мягкий, теплый посторгазмический сон, и только потом поняла, к своему стыду, что Кен терпеливо ждал, пока я очнусь, чтобы он тоже мог закончить.

Дневник, меня затрахали до потери сознания!

Я должна быть в восторге! Я должна стереть тебя с лица земли и притворяться, что тебя никогда не существовало! Я должна проводить каждую свободную от детей минуту с ногами, закинутыми за уши, и с цепью, соединяющей мои соски, зажатой у Кена в зубах.

Но я не могу заставить себя перестать. Страстный секс был только одной из моих целей. А как насчет комплиментов? А мое милое прозвище? Моя миссия не выполнена даже наполовину, а как ты уже, наверно, догадался, я ничего не бросаю на полпути. Если уж жопа, то полная.

И, черт побери, Дневник. Я все еще хочу, чтобы Кен сделал эту татуировку!

40

Позорный хокку

Тайный дневник Биби

14 июня

Дорогой Дневник.

Я сегодня написала стих. Я назвала его «Позорный хокку».

Предупреждение: Это типа слезодавилка.

Когда Кен умрет,

Проведя со мной всю жизнь,

Останется имя на руке.

Ну, это же буквально чертова шекспировская трагедия, а?

Я сочинила его в машине, пока мы с Кеном мотались по делам, и решила прочесть его ему, как битник, пристукивая в такт по панели, как по паре тамтамов. Но Кен только закатил глаза и ничего не ответил.

Вообще ничего, Дневник!

Я тут изливаю ему свое сердце и душу посредством таинственного старинного искусства хокку, а ему даже не хватает совести заметить всю мою боль!

Надо было назвать его «2349 Причина, Почему Кен Козел».

Думаю, пришло время применить тяжелую артиллерию. Если Подсознательная Супружеская Библиотерапия, эротика экс-бойфрендов, прямые намеки и красота поэзии так и не вдохновили Кена на чернила, у меня не остается другого выбора. Я собираюсь применить старейший и самый мощный способ воздействия, известный человечеству (после фенциклидина, конечно) – внушение старших товарищей.

Привет, братья Александер.

41

Кен, какого мяса на завтрак?

Тайный дневник Биби

21 июня

Кен со школьных времен дружит с Девоном и Эйтаном Александер (это те братья, что так зажигали на вечеринке Суперкубка у Джейсона). Все трое негативно влияют друг на друга минимум двадцать лет, так что я решила, что если кто и может заставить Кена принять ужасное решение, то только эта парочка.

Несколько лет назад братья Александер, которые всегда были самовлюбленными, перебрались в Калифорнию делать бизнес. Эйтан, младший, превратился в LA Aleksander. Он стал худым, загорелым, и у него теперь еще больше маек-алкоголичек и пластиковых очков без диоптрий, чем раньше. А Девон, ровесник Кена, стал Голливудской версией – метр семьдесят, полные дерьма.

Когда бы братья Александер ни появились в окрестности – что теперь, когда они стали большими «продюсерами» (безработные создатели разных пирамидообразных схем, у которых всегда найдется какая-нибудь юная дурочка с квартирой, мечтающая стать актрисой и верящая, что именно они сделают из нее звезду) у себя в Калифорнии, бывает нечасто, – Кен всегда немного расслабляется. То есть он, конечно, не начинает пить, курить или еще что такое, но, по крайней мере, перестает ложиться спать так рано.

И вот в прошлую среду Кен позвонил мне по пути с работы и сказал, что братья приехали сюда, чтобы отметить тридцатилетие Эйтана, так что он собирается встретиться с ребятами в баре и отпраздновать.

– Конечно, – сказала я. – Развлекайтесь, мальчики.

«А я останусь дома, приготовлю ужин, вымою посуду, выкупаю и уложу твоих детей, и напьюсь», – сказала я сама себе.

Это было нечестно. Кен – абсолютный интроверт. Почему он должен гулять и развлекаться, когда совершенно очевидно, что социальный любитель выпить у нас – я? Мне так хотелось выйти, опрокинуть несколько рюмок виски и поболтать на тему того, как «убиваются» Эйтан с Девоном в своем «рабстве» в Лос-Анджелесе.

Но, увы, искать няню было слишком поздно, а Кен позвонил уже практически из бара. Ну и, как обычно, я осталась на Острове Двух Маленьких Детей даже без спасительной шлюпки.

А потом, когда я по локоть погрузилась в мытье посуды, запищал мой телефон.

Кен: Кажется, я буду довольно поздно.

Я: Ну.

Кен: Девон напился. Очень смешно.

Я: Ну конечно.

Я: Надеюсь, вы, сволочи, подавитесь куриным крылом (написано и стерто).

В попытках усмирить всплески зависти и обрести дзен, я закинула детей в кровать, зажгла лавандовую свечу и погрузилась в одну из своих любимых записей медитации Дипака Чопра.

Достижение изобилия посредством активации чакры третьего глаза? Да!

В основном там все на санскрите, так что, может, я вообще вызываю таким способом Люцифера, но какие бы мантры я ни повторяла вслед за Дипаком, эта фигня работает.

Едва Дипак успел произнести свое последнее «Намасте», как я получила от Кена сообщение, что они все едут прямо к нам!

Хоп-хоп! Люди! Алкоголь! Дети спят! Изобилие!

Я заметалась вокруг, разрываясь между радостными хлопками в ладоши и попытками продраться сквозь пластиковые джунгли, в которые превратилась моя когда-то изящная, современная гостиная. Когда гора игрушек была успешно распихана по всем шкафам, кладовкам, углам и коробкам, которые мне удалось найти, я начала доставать из запасов все спиртное, которое было в доме.

В браке с непьющим бухгалтером есть одна особенность. Когда ты просишь его купить «крошечную бутылочку мятного шнапса», чтобы сделать себе мартини в выходной день, он непременно принесет двухлитровый кувшин этого мятного шнапса, потому что «так было гораздо дешевле».

И поэтому, Дневник, запасы алкоголя в этом доме переживут нас всех.

Когда я вытащила из запасов последний галлон с виски, явились гости. И это… было… прекрасно. Юбиляр Эйтан, как всегда, был загорелым, гладким, утянутым в майку и пьяным до потери сознания. Я в жизни его таким не видела, и даже Кен был больше чем слегка навеселе. Они действительно веселились. Старший, Девон, тоже не отставал. Плюхнувшись на диван, он попеременно то вставлял свои две копейки в байки Эйтана, то пытался уговорить каких-то левых девиц в Тиндере и Снапчате показать сиськи.

Компанию завершали лучший друг Кена Аллен и его жена Эми.

У Аллена с Эми тоже двое детей, но, глядя на то, как они зажигают, такого в жизни не скажешь. Всего пару недель назад они были на Ямайке, в отеле для взрослых, и у них там была недельная оргия. Я точно знаю, потому что Эми слала мне оттуда поэтапные сообщения о том, как они проводят время.

Пока они там разлагались (в хорошем смысле) на пляже с посторонними, я занималась тем, что отскребала жвачку от детских штанов. Надеюсь, что у того, кто бросил ее на детской площадке, будут чесотка и лобковые вши.

Слушать, как Эйтан и Девон тарабанят свои лос-анджелесские байки, было все равно что смотреть вживую эпизод из «Истории пьянства». Эйтан хвастался, как на кинофестивале спас Девона от порнозвезды-трансгендера Тамми Тагвелла. Девон рассказывал, что видел, как один из вампиров из «Настоящей Крови» трахал в зад девицу на их диване на одной из оскаровских вечеринок.

Но каким бы веселым ни было это состязание Александеров, в дальнем конце комнаты происходило что-то еще более интересное. Кен улыбался. Более того, он даже, кажется, тихо хихикал, как голубь или кукушка.

Наблюдение за тем, как Кен испытывает нечто похожее на удовольствие, слушая истории Холостых и Бездетных, подкинуло хворосту в костер моих блестящих, греховных идей. Все, что мне было нужно, это заманить их всех вместе в тату-салон и предоставить дурному влиянию старших довершить остальное. Я могла это сделать. На моей стороне были мироздание и четыреста восемьдесят семь литров различного спиртного.

Я поглядела на свое пустое запястье.

– Черт, Эйтан. Твой день рождения почти кончился. Буу. Может, хочешь успеть еще что-то сделать до полуночи? Типа слетать на Луну или набить тату?

«Скажи – тату. Пожалуйста. Пожалуйста, тату».

– Черт! – Эйтан в панике выпучил глаза. – Я просто обязан успеть сегодня сделать тату!

Ага! Отлично, Дипак!

Аллен с Эми вскочили с дивана и стали визжать и хлопать в ладоши, как пара адских чирлидеров.

Аллен схватил Эйтана за плечи и начал восторженно трясти его, а Эми визжала ему в лицо:

– Да, да, Эт! Давай в машину! За наш счет!

Я покосилась на Девона, ожидая возражений, но он сидел, уткнувшись в свой телефон, и явно надеялся вызвать Снапчат к реальности.

Пока свингеры были в восторге, а старший брат занят своими картинками, все, что мне оставалось, это убедить Кена отправиться с ними и молиться, что товарищеской поддержки и увлеченности моментом в веселой компании окажется достаточно, чтобы он присоединился к своему приятелю Эйтану в этой небольшой тату-сессии.

Но, к несчастью, Кен и его проклятые моральные принципы не хотели присоединяться к нам в стремлении запечатлеть воспоминания навечно. Он не только отказался поддерживать идею затащить пьяного друга в тату-салон, но и начал нудить о том, что это вообще «неправильно», потому что он «насквозь пьян» и, скорее всего, «утром об этом пожалеет».

Фу! Ну, спасибо, папочка!

Кен оставался трезв и разумен, но я была полна алкоголя, упорства и решимости и не собиралась сдаваться без боя. Сквозь алкогольный туман я продолжала надеяться, что, может быть, ну может быть, если я смогу объяснить Кену, что желание Эйтана сделать тату – это круто, ну или хотя бы пристойно, я все же смогу его уломать.

– Не слушай его, милый. Кен вечно нудит, вот и все. Это твое тридцатилетие! Если ты хочешь тату, так пусть Аллен с Эми подарят тебе тату! А ты уже знаешь, что ты хочешь?

Пожалуйста, пусть это будет что-то классное! Что-то классное!

Эйтан немного потоптался на месте, пытаясь сориентироваться, откуда доносится мой голос.

Я была уверена, что он вообще не сможет меня разглядеть из-под своих неподнимающихся век, но он устоял на ногах и с энтузиазмом изрек:

– Да, блин, я знаю ш-што хчу. Я хчу заут-трк.

Что, блин?

– Ты сказал – завтрак? – переспросила я, стараясь не съеживаться от страха.

– Угм. Я хтел скзать зауттрк. На ноге.

О боже.

Эйтан замедленным жестом указал в сторону своих босых ног, и вся комната заржала. Кен фыркнул. Должна признать, пытаться сохранить спокойствие, когда взрослый человек хочет написать у себя на ноге название самого важного приема пищи, было непросто. Но мне удалось.

– Очень мило, Эйтан. А почему тебе пришла в голову такая оригинальная идея?

Эйтан был готов к самому серьезному объяснению. Он явно уже делал это не однажды, потому что его ответ был немедленным и твердым.

С трудом сохраняя равновесие, Эйтан объявил на всю комнату чуть более громким, чем было необходимо, голосом:

– Потому что это првая еда в день. И ЭТО луччая еда.

В конце фразы он даже резко мотнул головой, как бы подтверждая очевидность сказанного, и немедленно был вынужден снова ловить равновесие.

Я прямо видела, как моя вымечтанная тату в виде сердца с буквами Биби, выбитая на груди Кена, утекает у меня между пальцев.

«Ну же, Эйтан. Ну сделай что-нибудь, за что я смогла бы уцепиться. Кен в жизни не поддастся на такую сомнительную фигню».

Я взглянула на Кена, чтобы оценить ситуацию, и обнаружила его сидящим на полу с головой, закинутой на кофейный столик, развязанным галстуком и расстегнутой рубашкой. Он тихо ржал.

Выглядело это не сильно обнадеживающе, но я была полна решимости.

– Отлично придумано, Эт. А какой шрифт ты хочешь?

– Нормальный.

Хм.

– В смысле – Ариал? Таймс Нью Роман? Гельветика?

– Большие буквы! – Эйтан с закрытыми глазами воздел в воздух руку и стал потрясать ею.

Я прикусила губу, чтобы сдержать рвущееся из меня хихиканье, и ухитрилась сквозь стиснутые зубы подвести итог:

– Значит, ты хочешь написать на ноге «завтрак», большими буквами, обычным шрифтом?

– Блин, да, мэм, хочу!

Мой блестящий план бился передо мной в последнем издыхании, как рыба, вытащенная из воды. Ну, хотя бы свингеры оставались на моей стороне. Аллен ухватил Эйтана за лямки его майки и развернул лицом к Кену.

Потряхивая вялого Эйтана, как тряпичную куклу, Аллен прокричал Кену через плечо:

– Да брось ты! Чувак хочет тату, и все!

Даже не изображая попытки подняться с места, Кен поглядел на Эйтана и сказал, по-джентльменски стараясь не рассмеяться:

– Думаю, мужик, что ты об этом пожалеешь.

«Да блин, Кен! Кто тебя просил!»

В приступе отчаяния и какого-то внезапного озарения я выдала:

– Эйтан, у тебя есть кто-нибудь, кто мог бы заверить Кена, что ты действительно давно хотел сделать эту татуировку?

Это был выстрел в небо, но, будь я проклята, Эйтан предъявил даже не один, не два, а целых три телефона таких поручителей, которые, не сговариваясь, ответили одно и то же, когда он заявил им, что наконец собрался сделать «ту тату, что всегда хотел».

Не запнувшись ни на секунду, каждый издал типично-наркоманское заторможенное мычание:

– Мууужииик… Ты наконееец делаееешь этот «завтрак» на ногеее? Да ты чтооо! Крууутооо, брааат!

Это было божественное озарение! С таким свидетельством даже Кену не поспорить! Ясно же, что Эйтан давно хотел увековечить на своей ступне посвящение самой главной еде дня.

И кто Кен такой, чтобы отказать ему в мечте?

А я скажу вам, кто Кен такой. Кен – козел, который собирался отказать Эйтану в его мечте.

И мне тоже. Как всегда.

Когда часы пробили полночь и день рождения Эйтана кончился, Кен решил, что пора развезти братьев и свингеров по домам. Я молча наблюдала, как моя последняя попытка вынудить Кена выразить любовь ко мне посредством вечного искусства татуировки, спотыкаясь о порог, уходит в ночь. Сидя в одиночестве на своем пустом диване, в своей тихой гостиной, с ощущением очередного поражения, я почувствовала себя лишенцем. Арсенал моих психологических тактик был исчерпан.

Идеи кончились, пришла пора посмотреть в лицо фактам. Кен никогда не выразит своей вечной любви ко мне – ни устно, ни письменно, и уж точно не на своей шкуре.

Я всегда верила, что эти чувства хоть где-то, да присутствуют. Все, что мне нужно, это только подобрать нужный ключик, чтобы выпустить их. То есть я хочу сказать, что, конечно, Кен любит, как я икаю каждый божий день, или как я всегда умудряюсь испортить растворимое картофельное пюре, или как я всегда опаздываю на пять (десять) минут, или как становлюсь громкой и нелепой в сложных для меня ситуациях, или как говорю ему гадости, если напьюсь.

Да и кто бы смог удержаться! Я же чертовски хороша!

Как единственный ребенок, уверенный в себе, я всегда двигаюсь по жизни, преисполненная понимания, что солнце, луна и все звезды светят миру из моей задницы.

Но теперь, сидя в своей темной, нарядной гостиной, уплывая на своем замшевом диване по волнам алкоголя и одиночества, окруженная своими неоцененными фотографиями и пренебрегаемыми картинами, я наконец нашла в себе мужество задаться вопросом, которого избегала с тех пор, как Кеннет чертов Истон вошел в мою жизнь.

А что, если он не выражает любовь ко мне просто потому, что ее вообще нет?

Я скорчилась, обхватив себя за лодыжки, и прижалась глазными впадинами к коленкам, стараясь одновременно физически защититься от ужаса этой простой мысли и удержаться от потоков слез, угрожающих поглотить меня. Больше десяти лет я провела, пытаясь придумать, как заставить Кена открыть бездонный колодец любви ко мне, который он таит в себе, а на самом деле все это время мне надо было спросить себя: а что, если?

По опыту я знала, что тот вид любви, которого я пыталась добиться от Кена – красные-розы-фиалки-сини, – полная фигня. Он причиняет боль, он предает, и он крайне ненадежен. Я знала это умом и понимала душой. Я уже прожила с ним впятеро дольше, чем с любым другим бойфрендом. Наша любовь, может, и не была ни роковой, ни нежной. И уж точно не была эмоционально наполненной. Но то, что между нами было, было, на удивление, крепким, сильным и надежным.

Вздох.

Пришло время расстаться с этим призраком страсти. Слезы, которые копились во мне одиннадцать лет, полились потоком, пока я старалась проглотить эту новую реальность. Никто больше не скажет мне: «Ты так прекрасна», и не назовет меня как-то по-другому, не моим чертовым именем. Никто больше не будет любить меня настолько сильно, чтобы выбить мое имя (а еще лучше прелестное прозвище, придуманное для меня в момент нашей первой встречи) крошечными иглами на своей коже. И пришло время принять, что красивое белье, наручники и бондажи, запиханные в мой ящик для белья, больше не увидят света дня.

Обрывки и осколки моих надежд и мечтаний были раскиданы по всей гостиной. Сползали со стен цвета баклажана. Свисали с потолочных балок. Я сидела, обняв свои коленки, в центре этой картины преступления, рыдала, раскачивалась и бормотала реквием горя и принятия.

Это ничего… Это ничего… Это ничего…

Я расстанусь с этими глупыми желаниями. Я похороню их на заднем дворе, уберу весь бардак и пойду спать, утешаясь сознанием того, что проведу остаток жизни мирно, замужем за отцом своих детей, который стрижет мой газон, следит за моими счетами и хранит мое сердце, даже не имея своего собственного.

* * *

Уже забираясь в постель, придавленная грузом потери и отказа, я услышала, как открылась гаражная дверь. Быстро утерев слезы краем простыни, я притворилась, что сплю. Кен зашел в спальню на цыпочках.

Не моргнув глазом, он спросил:

– Что случилось?

– Мммм? – промычала я, потягиваясь. – Ничего? Почему ты спрашиваешь?

– Вся гостиная усыпана мятыми салфетками. Ты что, плакала?

– Может быть.

– Почему?

Было темно, и я не видела Кена, но почувствовала, что матрас рядом со мной слегка прогнулся, а в его голосе была озабоченность.

– Потому что я коза.

– Ты только сейчас это поняла?

«Вау, Кен. Да у тебя все отлично с чувствами, эмпатией и всем таким прочим. Как это я могла считать тебя киборгом?»

– Ну, вообще-то я плакала, потому что это ты козел.

Стрекот цикад.

– Я тебе сказала, что плакала, и все, что ты можешь, это сидеть тут и глядеть на меня? Господи, Кен! Иди, ложись спать! Все равно тебе наплевать, что у меня случилось.

Я почувствовала, что Кен похлопал меня по ноге. Он не стал со мной спорить и предлагать что-то сделать. Он таким способом невербально подтвердил, что я права. Он и вправду хотел пойти спать, и ему было все равно, что случилось.

Обеими ногами и свободной рукой я спихнула его с кровати и указала ему в сторону ванной:

– Иди! Иди, ложись спать, козел!

Силуэт Кена раздраженно воздел руки к небу и пропыхтел:

– Ну что? Что тебе от меня надо? Я спросил, что случилось, а ты назвала меня козлом – дважды. И что я после этого должен делать?

Черт. Надо с этим покончить.

Сев в кровати, я поглядела в темное пятно, где должно было быть лицо Кена, и прорычала:

– Знаешь, что ты можешь сделать, Кен? Как насчет того, что ты никогда не говоришь мне ничего милого, плюешь на мои желания и чувства и не хочешь сделать тату с моим именем вместо этих инициалов, которые высек на своей руке? А? Как насчет того, что ты НЕ сделал никакой такой фигни? А теперь уже слишком поздно!

Силуэт Кена покачнулся, и он тихо ответил на мою вспышку.

– Так ты что, все это всерьез? Ты правда хочешь, чтоб я сделал эту тату?

Да господи боже ты мой!

– Нет. Больше не хочу! Спокойной ночи!

Я повернулась к этой прекрасной тени спиной и зарылась с головой в одеяло, давая понять, что разговор окончен. После всех этих копаний в душе, которые я только что пережила, я не могла поверить, что сорвалась на Кена. Очевидно, принять то, что он не любит меня и я ему не нужна, это одно. А притвориться, что я от этого счастлива, – совсем другое.

42

Сделай фото. Сохранится дольше

Тайный дневник Биби

21 июня, продолжение

Плотно зажмурив глаза и натянув на уши одеяло, я старалась не слушать, как Кен топал по всему дому. Я слышала, как он без конца открывал на кухне шкафы и ящики, а потом закрывал их. Или это было в кабинете?

Какого черта он там ищет?

Звучало все это так, словно он хотел разбудить мертвых, а не приготовиться ко сну.

Спустя несколько минут Кен снова тяжело протопал в направлении спальни. Я стиснула одеяло и затаила дыхание. Когда шаги остановились в полуметре от кровати, мои закрытые глаза внезапно залило ярким светом.

Фу!

Я повернулась и, щурясь под ослепляющими лучами своей прикроватной лампочки, увидела, что Кен наклоняется ко мне, держа в протянутой руке какой-то длинный предмет.

Инстинктивно я сжалась, ожидая удара. Когда его не последовало, я глянула и, к своему искреннему, глубокому удивлению, обнаружила, что Кен протягивает мне… каллиграфическую ручку.

Я села и уставилась на него, пытаясь прочесть по его лицу, что тут происходит. Но он ничем не выдавал себя. Не говорил. Не выражал эмоций. Он просто стоял, весь такой сексуально взлохмаченный, в рубашке и брюках, и казался усталым, но решительным. Его всегда яркие голубые глаза казались серо-стальными, и они смотрели на меня с вызовом. Когда я дрожащей рукой взялась за ручку, Кен на секунду задержал ее, прежде чем отдать мне. После чего протянул мне следующий предмет – свою правую руку.

Как в рассказе про Харли!

Предлагая мне именно эту ручку и именно эту руку, Кен давал мне понять – совершенно однозначно, – что он прочел мой дневник. И хочет покончить с этими шарадами раз и навсегда. Никогда больше мне не удастся писать обо всем, что вступит в мое шальное сердце, оставлять это ему для прочтения, а потом кокетливо скакать вокруг этой темы, как будто никто из нас не знает, что происходит. Игра закончилась.

Я думала, что, когда этот день наконец наступит, я буду в восторге, но реальность в виде моего вечно упрямого, патологически ригидного мужа, стоящего передо мной и предлагающего сделать ему тату, которую, я точно знала, он делать не хочет, вызвала у меня судорогу в животе.

«Бедный Кен. Что я с тобой сделала?»

Я стала вспоминать, как же мы дошли до такого. Все, что мне удалось вспомнить, это то, что я билась головой об стену, пытаясь заставить его выразить свои чувства ко мне. А Кен годами уворачивался от всех моих тактических заходов, которые я применяла. Так что же изменилось? Все, что я сделала, это сказала, что не надо делать тату.

Господи.

У Кена и правда синдром оппозиционного расстройства.

Почему я раньше не догадалась применить подход от противного? Эта фигня работает без осечек!

Я хотела закрепить этот свой прорыв, заявив ему, что мне больше не надо ни тату, ни комплиментов, ни ласкового прозвища, потому что ему все это не свойственно и я готова смириться с этим. Я хотела доказать, что действительно повзрослела и больше не нуждаюсь в подтверждении того, что я любима и хороша, ни от него, ни от кого другого.

Но я не смогла. Видеть, как этот самый прекрасный мужик предлагает мне то, чего лишал все эти годы – явное постоянное доказательство своей любви, – было выше моих сил.

Весь прогресс, которого мне удалось добиться за время душевных поисков, испарился, как облачко дыма. Разъедающая кислота в моем животе сменилась порхающими мотыльками, а печать на моих злобно сжатых губах сломалась, уступив место тупой улыбке во весь рот. Я просто не могла ее сдерживать.

Я хотела поступить правильно, правда. Но я была так рада наконец получить то, что хочу, что зубами сорвала колпачок с ручки и приступила к работе. Я даже ни разу не взглянула на Кена, боясь, что увижу то, что там и так есть – неодобрение и подчинение.

Вместо этого я сосредоточилась на расположении и изображении каждой линии и точки. Время застыло. Были только я, чернила и воплощение одиннадцати лет фантазий, которые наконец претворялись в жизнь у меня на глазах.

Под конец на руку Кена упала случайная слеза, всего на миллиметр промахнувшись мимо моего шедевра. Он был готов. Он был великолепен. Это было все.

Сама я всегда мечтала увидеть свое имя, явленное миру, в классическом сердце и знамени, но сейчас, в приступе вдохновения, я решила изобразить розу ветров, единственный вид татуировок, который нравился Кену. Только в моем компасе вместо букв «С», «Ю», «З», «В», все направления были обозначены буквой «Б».

Потому что куда бы Кен ни шел, там буду я.

Это было исключительно. Очень мужественно. Это был сам Кен. И, что самое важное, я.

Глядя на Кена из-под ресниц, я затаила дыхание, скрестила пальцы и, напрягшись каждым мускулом, ждала его реакции. Кен повернул к себе руку и стал оценивать разрушения.

Боже, пусть ему понравится. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Я же даже отказалась от сердца! Это роза ветров, как он всегда хотел! Видишь, какая я альтруистка? Я буквально воплощение Ганди!

Кен приподнял бровь, за которой последовало движение его прекрасно очерченного рта. Я не была уверена, понравилось ли ему то, что он увидел, или ему просто было забавно.

Не говоря ни слова, Кен опустил руку и снова принял отстраненный вид. Левой рукой он взял с прикроватной тумбочки мой телефон и протянул его мне, наконец посмотрев мне в глаза, но ничем себя не выдавая.

Загипнотизированная взглядом Кена, я медленно взяла телефон.

С сердцем, бьющимся где-то в горле, я спросила:

– За-зачем это? Ты хочешь, чтоб я позвонила в тату-салон?

Лицо Кена слегка смягчилось, но в его глазах мелькнуло хитрое выражение, говорящее мне о том, что мне не понравится то, что произойдет дальше.

– Нет. Я просто подумал, что ты захочешь сфотографировать это, прежде чем я смою. Я не собираюсь делать тату на руке, Псих. У меня через шесть часов встреча с директором.

43

Не все можно, что хочется

Тайный дневник Биби

21 июня, продолжение

Нет.

Нет?

Я уставилась на собственного мужа, как дебил, раскрыв от изумления рот, не веря, что у него хватило наглости выкинуть такой трюк, и равным образом не веря, что я не взорвалась на месте, как ядерная бомба, услышав этот отказ.

Большинство единственных детей, включая меня, как правило, с рождения приучены своими родителями устраивать истерические припадки, когда им кто-нибудь в чем-то отказывает.

Любое «нет» для них означает: «Я бы хотел услышать, как ты визжишь, плачешь, бьешься и обвиняешь меня во всех смертных грехах по поводу своего желания, и когда ты проделаешь все это в течение пяти-десяти минут и убедишь меня, что ты правда, правда хочешь того, что просишь, я дам тебе это. Готов? Давай!»

Так почему же я не расстроена? Ну, или хотя бы не делаю вид, что расстроена?

Я же точно услышала это. Это краткое «нет» билось о стенки моего черепа, как пуля рикошетом, пока я смотрела, не мигая, в эти спокойные голубые глаза. Очевидно, мой мозг просто не мог и не хотел воспринимать все значение этого слова.

Я попыталась повторить это про себя с различной интонацией и на разных языках.

Нет?

НЕТ?

Не-а?

Nein?

No?

Non?

Ни фига?

Но ничего не подействовало.

Может, я и правда только что пережила полноценный нервный срыв и теперь стала полностью оторвана от реальности? Может, у меня удар? Не это ли называется нервной афазией?

Может, моя невозможность восприятия вызвана психологическим защитным механизмом, который пытается защитить меня от ужасной мысли, что все мои мечты и надежды были разбиты дважды за одну ночь?

И тут до меня дошло.

Как бы я ни ненавидела слово «нет», я испытывала обратные чувства такой же силы к прозвищам. Мой мозг не сломан. Его просто заклинило между двумя маленькими словами, каждое из которых пытается захватить контроль над моей эмоциональной реакцией.

В красном углу ринга, с пеной у рта и с самим Сатаной, массирующим ему плечи, находится слово «нет», самое гадкое из существующих в мире. Слово, при звуке которого у меня подгибаются колени – только для того, чтобы легче было заехать кулаком по гениталиям сказавшего его.

В синем углу стоит чирикающее, как пьяный пересмешник, и смеющееся без причины слово «Псих». Хотя я уже однажды слышала, как Кен назвал меня им, тогда он был в полусне, а я не обратила на это особого внимания, так что не могла полностью насладиться эффектом. Но в этот раз я была к Кену достаточно близко и видела, что его глаза были полностью открыты, а губы отчетливо шевелились, произнося это слово. Если «Психу» удастся выиграть битву за мою эмоциональную реакцию, одна из этих губ тотчас же окажется зажатой моими зубами.

Замерев, мы с Кеном оба наблюдали, в какую сторону склоняется борьба.

Когда пыль наконец улеглась, я была приятно удивлена (и Кен, я уверена, тоже), обнаружив, что вместо того, чтобы быть охваченной желанием заехать ему по носу, я испытывала теплое, пушистое, кокетливое покалывание – ну, типа того, когда симпатичный мальчик подкалывает вас по поводу чего-то, что ему нравится.

Кайф!

Едва мой внутренний распорядитель поднял ручку «Психа» в победном жесте, я схватила обеими руками Кена за рубашку и притянула его к себе, откидываясь навзничь на кровать.

И была вознаграждена еще одним из своих последних достижений – новообретенным либидо Кена.

И тут-то я наконец осознала, насколько Кен продвинулся. Я столько времени зацикливалась на том, чего мне не удавалось достичь, что совершенно забыла оценить полный масштаб его трансформации. За десять месяцев мой муж превратился из фригидного старого мубота, который только и мечтал, чтобы свернуться калачиком на своей стороне дивана и подремать под взятое напрокат кино, в уверенного, ненасытного секс-ягуара, который радует меня билетами на концерты, местами в первом ряду в театре и ужинами (во множественном числе, а не так, чтобы съесть одно блюдо на двоих из экономии) в настоящих ресторанах. А потом, на десерт, трахает меня до умопомрачения.

Пока я лежала там, наблюдая, как ожившая кукла Кен исчезает у меня между ног, его рука – все еще украшенная моей картинкой – покоилась у меня на животе. И я поняла, что все получилось. Я умудрилась выжать страстный секс и ласковое прозвище из Кеннета «Мубота» Истона, используя только свой компьютер, правильно направленную фрустрацию и свое умение функционировать в состоянии депривации сна. Наверно, я не самый плохой психолог.

* * *

Может, я и не добилась от этого поганца всего, чего хотела, – в основном потому, что у него синдром оппозиционного расстройства, но отчасти и потому, что мне самой это нравится.

Может, это все потому, что меня вырастили два мирных хиппи, которые обычно (всегда) уступали силе моего желания. Или потому, что я была так избалована, что вообще не рассматривала варианта не получить желаемого. Но, как бы то ни было, мало что мне нравится так, как интересный вызов.

Когда мне что-то вступает, у меня начинается обсессия, и я начинаю искать любую щель в броне и новый угол, с которого можно подступиться, пока наконец не добьюсь своего. И не важно, сколько это займет – недель, лет или, в случае с Кеном, вечность.

Хотя мой СуперТайный Дневник, Который Кен не Должен Увидеть Никогда Ни За Что, будет, наверно, закрыт навсегда, зная себя, скажу, что это была только первая серия аморальных психологических экспериментов, которым я подвергну своего мужа ради того, чтобы научить его выражать свою любовь ко мне. И, насколько я знаю Кена, он, скорее всего, продолжит дозировать свою привязанность и одобрение до конца жизни, просто ради того, чтобы я не срывалась с крючка.

И, как ни противно это признавать, это здорово. Кен будет смеяться. Я буду швырять предметы. И мы будем так развлекаться, пока не умрем. А тогда я переверну весь загробный мир, пока не найду этого поганца снова, и мы продолжим наши танцы.

44

Голубые шары

Тайный дневник Биби

12 июля

Дорогой Дневник.

Я только что поняла, что у всех мужчин, которых я любила в своей жизни, были голубые глаза – начиная с моего папы и кончая сыном. Конечно, я встречала парней с глазами другого цвета, но влюблялась я только в голубоглазых. Очевидно, у меня есть свой тип.

Если взять все эти голубые глаза и высыпать их на стол, мне кажется, все они будут похожи друг на друга. Какие-то светлее, какие-то темнее, какие-то налиты кровью, у каких-то расширены зрачки от злоупотребления наркотиками (кхм… Динь-Дон). Но Кен… Я безошибочно выберу шары Кена даже из целой бочки, полной таких бело-голубых глазных яблок.

Они блестящие и ярко-голубые и кажутся одновременно и яркими, и прозрачными – как эти фотографии в глянцевых журналах, где океан у тропических островов бывает живым и лазурно-зеленым. Ты видишь каждую рыбку, ныряющую в волнах, каждое зернышко песка на дне и думаешь: «Пфф. Это фальшивка. Такого голубого цвета не может быть». Потому что если что-то настолько прекрасное действительно существует, а ты его не видел, то это трагедия.

Так вот, я должна сказать, что этот цвет существует в природе. И мне не нужны билеты на самолет и куча багажа, чтобы увидеть его. Когда я гляжу в глаза Кена, я не могу избавиться от ощущения, что мне в руку только что сунули вскрытый кокос, наполненный ромом, любовью, закрученной соломинкой и маленьким бумажным зонтиком. Я расслабляюсь. Уровень кортизола у меня падает. А серотонина – растет. И внезапно я оказываюсь в отпуске, где могу зарыть ноги в песок и расслабиться.

После одиннадцати месяцев душеспасительных, поведенчески-корректирующих экспериментов и бессонных, залитых вином ночей я чувствую, что прибыла наконец в пункт назначения, и все, что мне осталось, это выдыхать, прихлебывая что-то фруктовое, и наслаждаться видом. Хотя мой прекрасный муж с русыми волосами, пахнущий «Ирландской Весной», иногда может предпочесть Остров Кена, где он проверяет в своем телефоне последние котировки акций и счет в игре, у меня есть постоянное приглашение высадиться на этом острове и погулять там по пляжу, если мне хочется – вы понимаете, да?

Слушай, Дневник, ты ведь уже понял, что я не умею прощаться, так что давай просто с этим закончим. Ты лучшее, что произошло в моем браке, ну и все. И хотя я знаю, что, по-хорошему, должна просто стереть тебя и забыть об этом, ты достоин большего. Ты заслуживаешь того, чтобы сохранить тебе жизнь, которую ты проведешь на пенсии, толкаясь локтями со всей остальной фигней, которую я храню в папке «Забавные Штуки, Найденные в Пинтересте».

Ну и, кроме того, ты, возможно, понадобишься мне для справок. Я почти уверена, что недостаток сна повлиял на мои способности к сохранению воспоминаний.

Так что пока, малыш. Намасте. Ты сделал свое дело.

Эпилог

Смс-переписка с доктором Сарой Сноу

Я: Чертова Сара Сноу!

Я: Пакуй чемоданы, стерва!

Я: У тебя встреча с Мэттом Лауэром!

Сара: Женат, среднего возраста, белый.

Сара: Хмм.

Сара: Кажется, это мой тип.

Я: Подсознательная Супружеская Библиотерапия – чудо.

Сара: Ты готова?

Я: Можешь потыкать вилкой.

Я: Кен вчера меня довел.

Сара: Ни фига себе!

Сара: Он тебе вмазал?

Я: И еще как! Всю ночь!))

Сара: Мило.

Сара: Да, кстати.

Сара: А Кен тебя душит?

Сара: Если нет, то должен.

Я: Ха! А ты все еще спишь с Алексом, да?

Сара: Да.

Сара: А что, никто из твоих бывших так не делал?

Я: Нарочно – нет.

Сара: А тебя надо бы придушить.

Я: Что, оно того стоит?

Сара: Нет.

Сара: Сперва я думала, что сдохну, трахаясь с тем парнем, которого встретила под Новый год на Сансете, потом чуть не отрубилась, а потом кончила, и это было офигенно.

Я: И он это сделал без предупреждения?

Сара: Без

Сара: Предупреждения.

Я: И ты в него влюбилась.

Сара: Он потом был страшно милым.

Я: Я впечатлена на фиг. Ничего себе привычка.

Сара: Была.

Сара: Вздох.

Сара: И таким образом доктор Сара Сноу почти обзавелась папиком с сексуальным расстройством.

Сара: Я потихоньку очухиваюсь от этого.

Сара: Когда-нибудь совсем забуду.

Сара: А может, я ему позвоню.

Сара: Мы могли бы пожениться.

Сара: И тогда он мог бы душить меня еще лет 7–10.

Сара: Ты понимаешь, что я имела шанс стать идиоткой от нехватки кислорода в мозгу?

Я: Мне нравится идея эротического удушения, если в результате Сара Сноу наконец обустроит свою жизнь.

Сара: Очень смешно.

Я: А я могла бы стать подружкой невесты. Подумай об этом.

Сара: Если ты думаешь про свадьбу, у тебя мозговая травма.

Я: Алекс хочет свадьбу!

Сара: Мне уже надоело.

Я: Мааленькую.

Сара: У него, может, уже была.

Сара: Я же не спрашивала.

Я: Нет, не было!

Я: Он ждал тебя!

Я: Алекс хочет принести свои клятвы!

Я: Почему мне кажется, что я знаю его, как родного?

Я: Черт.

Я: Потому что я – это он?

Сара: Урод, который хочет придушить своего партнера?

Сара: Да, это ТЫ.

Я: А у вас мог бы быть ребенок.

Я: Это было бы мое самое любимое существо.

Сара: Ну сама бы его и растила.

Я: Мне точно надо записать все это.

Сара: Теперь, когда с ПСБ покончено, тебе надо придумать что-то новое.

Я: Кстати!

Я: От 1 до 10.

Сара: Чееерт!

Я: Как ты думаешь, на меня подадут в суд, если я напишу серию книг про всех своих бывших?

Сара: Пиши.

Сара: Надо.

Сара: Это смысл твоей жизни.

Я: Типа засудят и придется продать дом?

Я: Или обойдется деньгами на детское обучение?

Сара: Я знаю.

Сара: Просто напиши, что это все выдумки.

Сара: БУУМ – и нет проблемы.

Я: Черт возьми, ты гений!

Сара: Мне казалось, злений.

Я: А ты уверена, что это сработает?

Сара: Абсолютно.

Сара: Ну что уж такого может случиться?

И потому, что сорока четырех глав просто недостаточно…

Ждите выхода серии романов, продолжающих историю.

Благодарности

Прежде всего я, наверное, должна поблагодарить своих родителей за то, что они не отправили меня в монастырь и не засунули в пояс целомудрия, когда мне было шестнадцать лет. Парни, которых я приводила домой, – ну, вы уже поняли, они были весьма специфическими. Думаю, даже сам Конфуций навряд ли смог взирать с уровнем Дзена, который проявили мои родители, на то, что его единственная дочь спуталась не только с единственным на весь город скинхедом, но и со взрослым мужиком без машины, образования, будущего и волос, прикрывающих татуированный череп, и все это раньше, чем с нее сняли брекеты.

С другой стороны, может быть, они должны благодарить меня за то, что после смерти станут святыми. К моменту окончания мной школы моей маме уже было гарантировано место в раю, где она сможет курить ганжу вместе с Бобом Марли и болтать с Джоном Ленноном и Джимми Хендриксом.

Так что, мама и папа, всегда пожалуйста!

Еще я хочу поблагодарить своего редактора, Джовану Ширли, и агента, Сюзанну Эйнстайн, за то, что они прорвались сквозь весь этот бардак, не разорвав нашего контракта. Вы, дамы, так внимательны и умны, что мне неловко связывать ваше доброе имя и репутацию с моей сомнительной книгой.

Мои бета-ридеры и корректоры – Эйприл, Стефани, Лесли, Элли Мак Лав и, конечно же, доктор Сара Сноу, – сам факт, что все вы отнеслись ко мне всерьез и посвящали моему проекту свое время и силы, найдя достаточно энтузиазма, чтобы убедить меня, что вы не шутите, значит для меня больше, чем вы можете себе представить. Мне кажется, я должна всем вам что-то хорошее.

Ларри Робинс, Дж. Майлс Дейл и Джей Фрагус – если эта штука на самом деле превратится в кино, я вас всех расцелую.

Элиас Джордж, специалист по копирайту, с которым где-то познакомилась Сара и который дважды позвонил мне и написал три письма с бесплатными юридическими советами, – сэр, вы классный. Спасибо.

И наконец, я хочу поблагодарить всех женщин, которые меня вдохновляли. Стервы, которые день за днем идут вперед в зареве сияющей, веселой, яростной славы, не глядя на ненавистников и невзирая на стереотипы и ожидания. Я обрела свой голос благодаря вам.

Опра – понятно почему. Твое лицо всплывает передо мной как минимум трижды в день.

Келли Рипа – ты мое тотемное животное. Каждый раз, когда ты красишь волосы в розовый цвет или делаешь новое тату, ты вдохновляешь меня приподнять немного выше мои знамена. И всякий раз, когда ты говоришь о своей прекрасной семье, ты даешь мне надежду, что, может быть, мы все-таки можем получить все сразу.

Лена Данэм – прекрасная, честная, скромная, замечательная, писатель-продюсер-актер-режиссер-художник-феминистка-активистка – и все это ты. На твоем фоне мы все просто жалкие лузеры. Я бы сказала, что хочу стать тобой, когда вырасту, но ты же еще и моложе меня. Зараза.

Эми Шумер – большое спасибо. Я собиралась написать про Сару Сноу целую книгу и назвать ее «Катастрофа», и чтобы Джад Эптоу сделал по ней кино, но ты взяла и опередила меня. Ну, ладно. Я тебя прощаю. Давай дружить.

Что приводит нас к вам, Джад Эптоу – простите, сэр, но вы большой и толстый феминист. Вы похожи на современную Глорию Стейнем, только лохматей и с У-хромосомой. Глядя ваши ромкомы, Америка подсознательно усваивает, что женщины могут быть и секси, и умными, и успешными, и яркими в одно и то же время. Не волнуйтесь. Я не выдам вашу тайну.

Колин Гувер – мне кажется, я должна отдать вам своего первенца. Я знаю, что у вас уже есть три своих мальчика, так что это сомнительный дар, но он правда милый. Он похож на Кена, тихий и любит математику. Вы его полюбите. (Почти так же, как я люблю вас.)

Дженни Лоусон и Элли Брош – спасибо, что делитесь с миром своей душой и комическим даром. Ваши книги и блоги – самое смешное, что появилось на свет. Даже не знаю, на сколько ваших шуток я сослалась в этой книге, потому что это первое, что приходит на ум, когда я хочу сказать что-то умное. Пришлите мне счет. Я точно знаю, что должна вам больше, чем постоянное восхищение.

Джей Кроновер – спасибо за создание мужчины, вдохновившего меня написать о своих, за то, что отвечал на мои вопросы, улыбался и обнимал меня всякий раз, когда я приходила на твои мероприятия, даже если ты не знал, кто я такая. Ты реально крут.

Э. Л. Джеймс, Оливия Каннинг, Джейми Макгвайр, Эбби Глайнс, Тилли Коул, Кэти Эванс, Джейми Шоу и многие другие авторы романов, чьи книги, несомненно, что-то пробудили во мне.

И мое постоянно растущее виртуальное сообщество блогеров, авторов и читателей – вы моя лучшая в мире система поддержки. Вы первые, кто желает мне доброго утра, и последние, с кем я прощаюсь вечером. С учетом того, что в реальном мире большинство людей даже не подозревает о существовании этой книги, ваш энтузиазм и поддержка значат для меня больше, чем вы можете вообразить. Тем из вас, кто читал это, – спасибо за ваше время. Тем, кто делал ссылки, – спасибо за ваши силы. Всем остальным – спасибо за вашу дружбу. Я люблю вас до самого неба и обратно.

Об авторе

Наверное, прежде чем рассказать, кто я, скажу, кем бы я хотела быть.

На самом деле, если бы наука могла бы сделать генетически возможным, чтобы Дженни Лоусон и Келли Рипа произвели на свет дитя, я бы хотела быть этой кучкой плоти – с небольшой добавкой Меган Фокс.

Это моя мечта.

В реальности же я – школьный психолог (ну, или была им, если меня не уволили за моральные преступления. Если вы это читаете, возможно, так и произошло). Я живу в одном из пригородов на Юге с мужем и двумя прелестными ангелочками (ну, или жила, пока он не развелся со мной и/или не засадил меня).

Хотя мои панк-рок-годы и остались позади, я все еще каждый год в первый же день школьных каникул крашу волосы в розовый и молюсь, чтобы к концу августа это смылось. Этого не всегда достаточно для моей бунтарской души, но осуждающие взгляды в продуктовом меня заметно радуют.

Я бы хотела быть человеком, который не ложится до двух ночи и пишет заумные романы, но вместо этого я не сплю до трех и пишу свою собственную сексуально-девиантную историю, потому что я лишена воображения.

Потом, после краткого забытья, я возвращаюсь в реальность под звон будильника и мчусь на работу с мокрой головой и кружкой, наполненной неизвестно чем, забытой на крыше машины, оставив в холодильнике завтрак, который мой многострадальный муж положил туда для меня накануне, а ремень, прихлопнутый дверцей машины, волочится по асфальту. Таких, как я, врачи называют – хронически недосыпающие.

Если честно, я вообще не помню, как написала эту книгу.

Нет, правда.

Если все это похоже на описание человека, с которым вы могли бы подружиться, черкните мне пару строк. Только не удивляйтесь, если я отвечу вам в два часа ночи, а потом снова, в семь утра, письмом, предназначенным моему мужу, с просьбой засунуть мой завтрак в почтовый ящик, чтобы я забрала его, не вылезая из машины.

Вы можете найти меня…

Email: authorbbeaston@gmail.com

Website: www.authorbbeaston.com

Facebook: www.facebook.com/bbeaston

Instagram: www.instagram.com/author.bb.easton

Twitter: www.twitter.com/bb_easton

Pinterest: www.pinterest.com/artbyeaston

Goodreads: https://goo.gl/4hiwiR

Amazon US: http://amzn.to/2q5UPU7

Spotify: https://open.spotify.com/user/bbeaston

Я продаю подписанные книги и картины на Etsy:

www.etsy.com/shop/artbyeaston

Раздаю всякое в группе на Facebook:

www.facebook.com/groups/BBEaston

И отдаю две книги своих друзей БЕСПЛАТНО каждый месяц в своей рассылке:

Newsletter: http://eepurl.com/c4OCOH

Примечания

1

Если вы не знаете, что за фигня штаны-бандаж, то это такое жуткое полиэстровое кошмарище с петлями, завязками и молниями во всех местах. Их не использовали для настоящего бандажа. Это больше помеха нормальному сексу, но в конце 1990-х ничто не могло возбудить меня быстрее, чем вид шикарного парня с ногами, припутанными одна к другой.

Content

Биби Истон
44 главы о 4 мужчинах

Примечание автора

Предисловие

Краткий словарь (Вебстер, дайте знать, если вам тут что-то понравилось)

1. Мубот Тайный дневник Биби

2 Скелетон Тайный дневник Биби

3 Вразья Тайный дневник Биби

4 Реквизит Тайный дневник Биби

5 Гарниры к хот-догам, а не к сосискам Тайный дневник Биби

6 Появляется злобный профессор Тайный дневник Биби

7 Пресловутый К.Е.Н Тайный дневник Биби

8 Считайте меня психом Тайный дневник Биби

9 Леди и Бродяга Тайный дневник Биби

10 Кен знакомится с Харли моих фантазий СуперТайный Дневник, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ)

11 Эврика, черт возьми! Тайный дневник Биби

12 Скорее, Билли-Не-Идол Тайный дневник Биби

13 Тук-тук. Кто там? Динь-Дон Тайный дневник Биби

14 Мой хвост опять отпал Тайный дневник Биби

15 Фокус-покус Переписка с Сарой по электронной почте

16 Нет, у меня инцест Тайный дневник Биби

17 Толстовка с капюшоном и прочее СуперТайный Дневник, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ)

18 Тяжкий труд (во всех смыслах) Тайный дневник Биби

19 Страдания Биби Тайный дневник Биби

20 Худшее Тайный дневник Биби

21 Звоните Опре Тайный дневник Биби

22 Ганзель и Metal СуперТайный Дневник Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ)

23 В подвале, окруженная «фантомными конечностями» Тайный дневник Биби

24 Басисты держат ритм Тайный дневник Биби

25 Трубилей Тайный дневник Биби

26 Берегите свои бедра Тайный дневник Биби

27 Нас засекли! Нас засекли! Тайный дневник Биби

28 Ах как раскачивался джип Тайный дневник Биби

29 Марк МакКен СуперТайный Дневник, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ)

30 Миссия выполнена! Тайный дневник Биби

31 Дурацкое стоп-слово Тайный дневник Биби

32 Лепреконы выбирают анал Тайный дневник Биби

33 У нас обоих gmail-почта. Нас всех поувольняют Переписка с Кеном

34 867-5309 Тайный дневник Биби

35 Hasta la vista, Рыцарь Тайный дневник Биби

36 Розы красны, фиалки козлы Стих, который я написала Кену на годовщину свадьбы в прошлом году

С ГОДОВЩИНОЙ, КОЗЕЛ

37 Всего год – а какая разница Стих, который я написала Кену на годовщину в этом году

КЕНУ НА НАШУ ДЕВЯТУЮ ГОДОВЩИНУ

38 Секс на пляже Тайный дневник Биби

39 Адью Тайный дневник Биби

40 Позорный хокку Тайный дневник Биби

41 Кен, какого мяса на завтрак? Тайный дневник Биби

42 Сделай фото. Сохранится дольше Тайный дневник Биби

43 Не все можно, что хочется Тайный дневник Биби

44 Голубые шары Тайный дневник Биби

Эпилог Смс-переписка с доктором Сарой Сноу

Благодарности

Об авторе

Примечания