Ирина Потанина

Преферанс на Москалевке

© И. С. Потанина, 2019

© М. С. Мендор, художественное оформление, 2019

© Издательство «Фолио», марка серии, 2015

* * *

Автор благодарит читателя за понимание, что в художественной книге наряду с реальными событиями могут встречаться и вымышленные сцены

На исходе сентября 1940 года в Харькове внезапно воцарилась сухая, теплая и сказочная осень.

Потряхивая огненными шевелюрами, деревья щедро осыпали тротуар хрустящей листвой, но и сами при этом оставались нарядными. Упрямое солнце, разрезая сбившиеся в стаи облака, гуляло по окнам, бликуя и вызывая всеобщее ликование.

Никто не скучал. Театры собирали аншлаги. Украшенные громадными рекламными конструкциями грузовики передвижных касс кинотеатров ходили по три рейса в день. Клубы сотрясались от выступлений и митингов. Домашние вечеринки оглашались уже не обсуждаемым в газетах джазом и временно ненаказуемыми запрещенными разговорами.

Даже тот, кто всегда считал праздные развлечения пагубными для трудового народа, не мог сейчас устоять перед окружающей красотой и выходил во двор. Ну понятно, исключительно, чтобы присоединиться к ежедневным спонтанным политминуткам, проводимым ответственными соседями. Каждый находил свой личный повод для радости: – Годовщина освобождения польских тружеников из-под гнета буржуйского панства? – Ура! Пусть пролетарии всех стран объединятся!; Очередной безвинно арестованный в разгар ежовщины сосед вернулся в жизнь и восстановлен в должности? – Ура! Да здравствует политика пересмотра дел, проводимая нынешним наркомом НКВД справедливым товарищем Берией!; Для наращивания мощи третьей пятилетки введен указ об увеличении рабочего дня и уголовном наказании за прогулы и самовольную смену места работы? – Ура! Очистим наши ряды от летунов и уклонистов, не думающих о важности промышленного роста страны, окруженной враждебными капиталистами!

В эту прекрасную погоду любая новость – будь то вести о гастролях столичных звезд или статья о новом достижении ударницы-доярки – воспринималась как личный праздник. Словно предчувствуя скорую катастрофу, город делал все, чтобы жители могли сполна насладиться последними месяцами нормальной мирной жизни.

Глава 1. Чудовище в тылу Народного Образования

– И попрошу не выражаться! Мы все-таки при исполнении!

В ответ раздалась новая порция мата, из которой, впрочем, вполне можно было выудить суть: разговариваем, мол, как умеем, и нечего тебе, чужаку, нам делать замечания. Препираться дальше было бессмысленно.

Старший помощник уполномоченного Харьковского УГРО Николай Горленко находился в городской комендатуре и запоздало пытался понять, какого черта здесь делает. Вот что значит встретить ненужного человека в ненужном месте! Хотя на самом деле и человек был нужным, и место такое, что не отвертишься.

Вышло так, что еще утром, находясь по делам угрозыска в управлении НКВД, Коля встретил своего давнего знакомого – сержанта Доценко. Проще говоря, дядю Доцю – бывшего соседа, который по сей день жил в том доме, в котором рос когда-то Николай. Кроме того, дядя Доця долгое время работал в угрозыске и не раз выручал Колю на оперативных заданиях. Переведясь в управление, он, кстати, от помощи бывшим коллегам тоже не отказывался: несмотря на усердную борьбу с врагами государственного строя иногда соглашался поучаствовать и в поимке обычных уголовников. Поэтому отказать товарищу Доценко Коля никак не мог. Тем более и просьба-то была пустяшная: подменить до конца дежурства.

– Прошли те времена, когда на задержание можно было двух первых попавшихся милиционеров отправлять, – сокрушался дядя Доця. – По новым правилам, будь они неладны, действовать нужно строго по инструкции: непременно для всякого ареста подавай тройку подкованных оперов. И обязательно, чтобы во главе со старшим по званию. Вот и сидим с ребятами как неродные – ни выпить, ни закусить, – на срочное задание, если что, идти готовы. – Доця скрестил руки на груди, озвучивая уже не просьбу даже, а мольбу: – Подмени меня, Малой, тьфу… в смысле товарищ Горленко! Отсиди за меня тут эти оставшиеся четыре часа, а я тебя больше при людях никогда Малым не назову, а? Мне позарез нужно сейчас смыться. Я завтра своим рапорт настрочу, тебя еще и по головке погладят – за поддержку сотрудничества отделов, а? Да не боись, арестовывать обычно по ночам отправляют, никто вас сейчас дергать не будет. Просто нужно посидеть немножко в управлении. Побыть в наличии, так сказать. А?

Что было делать? Коля согласился. Перезвонил начальству (Игнат Павлович у Николая был человеком понимающим и мягким), почти даже честно объяснил ситуацию. Ну, мол, «сержант Доценко отбывает на секретное задание и нуждается в замене, искать кого-то долго, я же уже здесь, и мы-то помним, как он обычно нам тут помогает…» Все вроде бы сложилось, только вдруг выяснилось, что по части «никто дергать не будет» – дядя Доця ошибался. Пришлось идти в соседний подъезд в комендатуру, забирать документы и двух дяди-Доциных ребят, манерой поведения больше походящих на матерых уголовников, чем на «подкованных оперов», да выдвигаться на задание: немедленно доставить адвоката Воскресенского во внутреннюю тюрьму НКВД.

Опера́ (первый – пониже и поувесистей, второй – худой и бледный, как студент) внезапному отсутствию Доценко, мягко говоря, не обрадовались. Впрочем, как и необходимости куда-то идти. Смотрели на Колю так, будто он нарочно выдумал задание, дабы не дать им спокойно резаться в карты. С некоторых пор, аккурат как в свободное от работы время снова начал заниматься литературой, Коля отчего-то стал не мил младшим по званию незнакомцам. Прямо хоть комедию пиши! Раньше Николай везде, где появлялся, тут же становился своим «в доску» и находил подход к любым ушам, теперь же – ни-ни-ни. Хотя ведь внешне ничего не изменилось. Все тот же высоченный блондин в штатском с не по-служебному длинным вьющимся чубом и грубым, чуть выдающимся вперед подбородком. Игнат Павлович, шутя, советовал «убрать из глаз налет идиотизма», Коля не обижался, всерьез не воспринимал, но, если честно, при знакомстве с новыми коллегами и впрямь старался смотреть в сторону. Не помогало.

Сейчас, например, когда Горленко решил поторопить старавшихся доиграть партию в карты оперов, те принялись дерзить. В ответ на это Коля начал призывать их к дисциплине. Похоже, тщетно. Не тумаками же их подгонять, честное слово?

– Ладно, как знаете, – великодушно простил всех он, вспомнив, что до конца дежурства остался всего час, и дальше иметь дело с этими сомнительными личностями уже не придется. – Наш адрес: переулок Народного образования, 16. Объект: Воскресенский Александр Степанович, 1870 года рождения. Маршрут пеший. Дойдем по Чернышевского, потом свернем налево.

– А нам какое дело? – удивился первый опер и в стиле, которому позавидовал бы самый виртуозный абсурдист, добавил: – Куда скажешь, туда и пойдем.

– Так он и говорит, – вступился второй опер, и Коля благодарно ему кивнул.

На улицу вышли молча. Зажмурились от яркости окружающих красок, вдохнули полной грудью и, не в силах сдержать улыбки, переглянулись.

– А тут ох… э-э ничего! – сказал второй, в том смысле, что, в целом и неплохо было выйти, наконец, из душного, сырого помещения. Коля подметил, что он нарочно сдержал крепкое словцо, чтобы не раздражать. Хоть личность сотрудника угрозыска в штатском была операм не по душе, но со статусом – «вышел на замену Доценко» – совсем не считаться они, похоже, не могли. И то славно. Взаимопонимание в коллективе явно налаживалось.

– Полсек погодь! – попросил первый опер, кивнув на угол дома, построенного вместо снесенной еще в 1930 году Мироносицкой церкви. – Там на углу бабки семки продают. Шугануть надо.

Коле ничего не оставалось, кроме как ждать. Он, кстати, всегда и сам удивлялся, что гражданки ведут недозволенную частную торговлю прямо под носом у НКВД, да еще и возле дома, где получали квартиры половина начальников управления. Дом этот заселили совсем недавно, а строить начали в 1934-м, когда столицу перевели из Харькова в Киев и стало окончательно ясно, что денег на громадный театр массового действа, который собирались воздвигнуть на этом месте, больше не дадут. Даже до Коли, хотя он, в общем-то, сплетнями не интересовался, доходили слухи о страшных склоках, связанных с распределением квартир в этом доме. Вообще-то жильем все желающие были обеспечены, но близость к работе для многих играла значительную роль. Не говоря уже о фантастических подвалах: здание стояло на фундаменте из артистических гримерных и просторных подсобных помещений – единственной части театра, которую успели достроить.

– Порядок! – Опера́ вернулись с пакетиком семечек каждый.

– Люблю этих бабулек. Ты им: торговля запрещена! А они всегда: ах! Ох! Переполошатся, раскаются, угостят… Ни разу еще от них с пустыми руками не ушел, – подмигнул тот, что повыше. – Пугать их – одно удовольствие…

– А защищать от воров – другое, – парировал Коля, не слишком-то надеясь на понимание. Он собирался было рассказать, что такая торговка – легкая добыча для преступников. В милицию она не пойдет, потому как сама тоже нарушает… И хотя бы поэтому, чтобы не создавать раздолье для воров, стоит разгонять такие незаконные торговые площадки… Хотел сказать, а потом глянул на притихших торговок и промолчал. Кто знает, что толкает их на улицы.

В конце концов, вон, Колина мама, хоть и на пенсии уже, но все равно подрабатывает домашним пошивом. И, что кривить душой, хоть Коля со Светой утверждают, мол, они – двое взрослых 30-летних советских служащих – способны наполнить семейный бюджет, мамина прибавка никогда не бывает лишней. Особенно сейчас, когда маленький Володя стал часто болеть и нуждается в витаминах, а Света как ни бьется с поисками подработки, не может найти ничего подходящего.

Да! В отличие от всех людей на свете, Николай был женат на Свете. То есть на самой лучшей женщине в мире, которая в момент нехватки средств не пилит мужа, а ищет дополнительные заработки и искренне просит пожилую свекровь не волноваться и хоть немного отдохнуть.

Может, и эти бабульки с семечками так же упрямо не хотят сидеть сложа руки, чтобы иметь возможность баловать пятилетнего часто хворающего внука фруктами.

Подумав про возраст, Николай тут же вспомнил, что́ не понравилось ему в предстоящем задержании.

– Назад, выходит, тоже пешком пойдем, – озвучил он свои мысли. – Могли бы выделить «воронок».

– Ишь, чего захотел! – хмыкнул первый опер. – На близкие расстояния не положено. Да и с дальними нас колесами особо не балуют. Сам покумекай! Врагов народа много больше, чем машин. – Коля понимающе кивнул, а опер покровительственно подмигнул: – Да ты не дрейфь! Ты ж сам читал, объект – старик совсем. Не сбежит. Тем паче, мне его фамилие знакомо. Сидел уже у нас, а значит, понимает, что на рожон не стоит лезть…

Вообще-то Коля беспокоился не о сопротивлении задерживаемого (уж с чем, с чем, а с этим работа в угрозыске справляться научила), а о том, что человеку в возрасте, возможно, будет тяжело идти пешком. Но объясняться снова счел излишним.

– Не скажи! – внезапно погрустнев, проговорил второй опер. – Старик старику рознь. Помнишь, как тогда на Клочковской было? Как раз, когда мы с Доцей дежурили. До сих пор жуть берет.

– Ну ты сравнил! – расхохотался первый. – Тот был стреляный воробей, именитый чекист. К тому же к нам еще не попадавший. Да и по возрасту – какой он старик? Полтинника ему, кажись, еще не было. Постой! – Рассказчик резко посерьезнел. – А ты чего сейчас про это вспомнил? Ты тоже, что ль, маляву получил? Тебе письмо подбросили? – Дождавшись от собеседника сдержанного кивка, он побледнел. – И я. Вот так х… веселье, правда? И знаешь, что я думаю? А Доця неспроста, выходит, с дежурства-то слинял. Он тоже получил письмо и испугался…

– Заинтриговали! – не выдержал Коля. – Ребята, о чем речь?

– А я скажу! – Первому явно нравилось быть в центре внимания. – То, правда, давний случай. В 38-м нас вот этой же компашкой – только замест тебя, ясное дело, был Доця – внезапно обязали ехать на задержание одной партийной шишки. Ну, нам не впервой, дело плевое. Пришли, навели шмон, покуражились, как полагается, чтоб враг народа сразу понял, что шутки кончились. А он возьми да выкинь финт! Достал гранату и кричит: «Вы меня знаете. Всех подорву!» – Крепыш, почувствовав в Коле благодарного слушателя, сделал театральную паузу и грозно пошевелил бровями, изображая описываемого злодея: – Ну что сказать… Мы знать его не знали, но кричал он с такой безумной мордой, что у меня вся жизнь перед глазами пролетела. Тут, слава партии, наш Доця не растерялся и говорит: «Идемте-ка, орлы, отсюда. Мне вами рисковать не дозволялось. Вернемся утром с подмогой, а пока – пусть проспится да одумается». Здравое решение, что ни говори! И потому, что этот крендель явно был не в себе, и потому, что у нас на такие случаи даже инструкций никаких не было. Это ж кому придет в голову сопротивляться НКВД? Вернемся с подмогой и инструкциями – тогда пойдет, как родной. Куда он от нас денется?

– Но делся ведь, – тонким голоском перебил второй.

– Куда? – оторопело спросил Коля, представляя уже, как позабавит этой неслыханной историей друзей.

– Да никуда, – буркнул в ответ крепыш. – Остался цел и невредим, как и не было ничего. К утру всех, кто к приказу об его, значит, задержании руку приложил, уже арестовали. Непростой оказался кренделек: позвонил куда следует, шухеру навел, доказал свою невиновность и вредителей, которые его подставить хотели, под суд отдал. А мы что? – Теперь он то ли жаловался Коле, то ли подбадривал напарника. – Мы люди подневольные. Ну да, вели себя не слишком… хм… аккуратно, но он же должен понимать, что мы не со зла, а по долгу службы. Короче, – это говорилось уже явно для Коли, – перед тем, как мы ушли, он нам пообещал, что каждого достанет. Дескать, это правило номер один: кто его задел, тому, хоть что твори, несдобровать. Но вот уже два года истекло, а мы пока что вроде на свободе. Я так думаю, что он нас посчитал за мелких сошек и забыл давно.

– А как же письмо? Точнее письма? – Второй тоже решил, что скрывать ему нечего, и пояснил для Коли: – Сегодня я письмо с угрозой получил. Готовься, мол, пробило твое время. Я, конечно, все понимаю: кто угодно такое написать мог, но вообще-то это впервые со мной. И чует мое сердце – это тот, с гранатой. Тем более, внизу была приписка, мол, пришла пора вспомнить о правиле номер один. А мы ж как раз должны были дежурить тем же составом, что тогда при задержании на Клочковской. А Доця вдруг сбежал… А ты еще, Аркаша, говоришь, что тоже такое письмишко получил…

– Получил. Такое же – слово в слово! – мрачно подтвердил крепыш, но тут же взял себя в руки: – Да ладно! За что нас брать? Мы ж просто честные служаки…

– Ладно, служаки! – Коля понял, что такие разговоры могут далеко завести. – Потом с вашими письмами разберемся. Угрозы – это как раз по моей части. Лучше б, конечно, что-то реальное сделал, а так дело возбуждать не из-за чего. Но для обычного добровольного расследования и письмо сгодится. Мне, честно говоря, прям любопытно, что могло испугать нашего доблестного сержанта Доценко. Но то потом. Сначала давайте все же задание выполним. Так что вперед!

– Э! – через минуту подал голос первый опер, кивая на домовую табличку, – мы не туда идем. Ты говорил, по Чернышевского идти, а это – Чернышевская.

– Ты что, неместный? – улыбнулся Коля.

– Сам ты деревня! – Крепыш воспринял Колины слова по-своему и обиделся за друга. – Он поместнее тебя будет. И родился в Харькове, и вырос.

– Да! – подтвердил первый опер. – И знаю, что улица Чернышевского у нас перетекает в улицу Чернышевскую. Потому и говорю: не та тут улица.

– А тебя не смущает, что таблички с названием «Чернышевская» встречаются хаотично в разных местах улицы? То-то! Ладно, про это тоже потом. Напомните, расскажу. А сейчас – нам в этот переулок, – Коля все продолжал улыбаться. Хотя мысленно он уже корил себя за грубость. Опер вполне мог не знать, что эту улицу в суматохе переименований умудрились оставить с двумя названиями. Изначально она именовалась Чернышевской – в честь буржуя Чернышева, имевшего на ней самый большой дом. Советская власть, ясное дело, такому посвящению не обрадовалась и переименовала улицу в честь писателя Чернышевского. При этом многие ведомства существенной разницы не ощутили и переименование в своих каталогах не провели. Да и таблички поменяли далеко не на всех домах. Так и вышло, что Чернышевского и Чернышевская – одна и та же улица. Все это Коля знал от своего хорошего друга Владимира Морского, который не только занимал ответственный пост в редакции самой популярной городской газеты, но и на добровольных началах вел активную деятельность в обществе краеведов-любителей. Если б не он, Коля не только не знал бы ничего про название улиц, но и, возможно, вообще никогда не заинтересовался бы историей родного города. Как ни крути Морской умел заинтересовать.

«Морской!» – От этой мысли Коля даже по лбу себя хлопнул, спохватившись, что не сообщил жене о том, что опоздает на званый вечер, устраиваемый сегодня у друга дома в честь какого-то важного гостя. Света уже наверняка была там и, может, даже волновалась – куда же запропастился ее муж. Хотя она, конечно, понимала, что служба Коли подразумевает внезапные задержки на работе. Когда другие сокрушались по поводу введения восьмичасового рабочего дня и семидневной рабочей недели, жена с надеждой спросила Колю: – Быть может, это и вас касается? Может, у вас теперь будет в воскресенье официальный выходной и больше не надо будет дежурить по ночам? У нас в библиотеке сказали, что закон один для всех. – И тут же сама себя поправила: – Ну да, сказала глупость, извини. Есть те, для кого закон создан, и те, кто стоит на его страже. У последних и до увеличения количества трудочасов рабочее время превышало все нормы, а уж теперь…

Коля решил, что как только будет минутка, обязательно позвонит соседям Морского по лестничной площадке – тем недавно дали личный телефон. Они благоволили к Коле из-за его места службы, потому наверняка согласились бы зайти к Морскому, позвать Свету и предупредить, что муж опаздывает, но постарается освободиться поскорее.

– Чего стоим? – Раздумья Николая прервал крепыш Аркаша – троица уже зашла в единственный подъезд ветхого одноэтажного домишки. – Вот вроде бы звонок. «Воскресенский, звонить три раза». Во дела! Такой большой домяра, а всего четыре семьи живет? Эх, избаловался народ! Не помнит, как надо заселяться. Забыл, что уплотнение – мать учения!..

Крепыш захохотал над собственным остроумием, а Николай отбросил лишние мысли и, стараясь быть строгим, но деликатным, уверенно нажал на кнопку звонка.

* * *

– Вы к старику? – не отрываясь от мытья пола, спросила дородная гражданка в рейтузах и завязанной узлом под сердцем кофте. Пахну́ло сыростью и несвежими тряпками.

– Ну да… – Коля смущенно отвел глаза.

– А он не принимает! – Гражданка с победоносным видом провела вдоль порога мокрую полоску шваброй и… решительно захлопнула дверь.

– Смешно, – растерянно пожал плечами Коля. – Вот и гадай теперь: она решила, будто я – посетитель адвоката или что алкоголик, и ее «не принимает» подразумевает совсем другой смысл, – саданул он ребром ладони по шее, объясняя мысль.

Спутники Коли даже не улыбнулись.

– Чему вас только учат в этом угрозыске, – сердито пробубнил крепыш и нажал на звонок так уверенно, что сразу стало ясно: в подъезде представитель власти.

Никто не открывал, но когда крепыш уже начал примеряться к тому, как лучше вышибить дверь, из коридора послышались шаги и постукивание – похоже, тростью.

До встречи с этим стариком Николай считал, что слово «импозантный» устарело и не имеет никакого отношения к советским гражданам. Ан нет – адвокату Воскресенскому оно вполне соответствовало. Старик был величав, всклокочен, преисполнен чувства собственного достоинства и, кажется, разгневан.

– Опять? – спросил он, сверкнув ледяным взглядом из-под седых бровей. Ни старое, протертое до дыр пальто, ни кусок коряги вместо трости, ни клочьями торчащие в разные стороны седые брови не сказывались на общем ощущении: Колю сверлил полным упрека взглядом настоящий аристократ.

– Не опять, а снова, – нарочито грубо заявил крепыш Аркаша, обойдя Горленко и без приглашения направившись в глубь коридора. – Которая каморка тут твоя, старик? Ща все посмотрим. С вещами на выход…

«Старик» не удостоил взглядом говорящего и продолжал смотреть на Колю. Внезапно тот увидел, что морщинистый лоб Воскресенского истыкан дырами, как птицы поклевали, а два его пальца, опирающиеся на корягу-трость, неестественно изогнуты, будто неправильно срослись после перелома.

Словно пытаясь защититься, Коля достал папку с бумагами. Адвокат махнул рукой, мол, что с вас взять, и пошел в комнату следом за уже орудовавшими там операми. Крепыш зачем-то выдвигал ящики стола и комода, вываливая содержимое на пол.

– Для обыска вы обязаны пригласить понятых, – сказал Воскресенский, замерев на пороге. – Я адвокат и знаю, что говорю. Спасибо, конечно, что не среди ночи, как привыкли, но элементарные правила тоже соблюдать должно…

– Что поделаешь, – Коля не выдержал и принялся оправдываться: – Мы люди подневольные. Сказано доставить гражданина такого-то, вот и пришли. Про обыск речь не идет. – Горленко протянул руку и буквально за шиворот оттащил крепыша от письменного стола, кажется, служащего также местом для ужина. – И, кстати, про ночь – это тоже зря. Вы адвокат вроде, должны бы понимать… Мы знали, что вызываемый товарищ дома, поэтому сейчас и пошли. Но человека более активного днем можно не застать, потому наши люди вынуждены…

– Что за дела? – гаркнул крепыш, перебивая Колю. – Что мы перед ним тут стелемся? Какой он адвокат? Обычный враг народа, судимый и…

– И оправданный, между прочим! Выпущенный на свободу с восстановлением в правах! – Старик тоже повысил голос, а потом вдруг сник. – Хотя ваш подчиненный неожиданно для самого себя прав. До 1930-го я был адвокат, а потом, как частную практику отменили, собрали нас в консультации и превратили адвоката в госчиновника с окладом от государства – так уже всё. Сама идея профессии уничтожена.

– О! – радостно хмыкнул Аркаша и подмигнул Коле: – Видал, что делается? А ты с ним как с человеком! Да за такие разговорчики вообще не понятно, как его выпустили…

– Это не просто разговорчики! – вспыхнул Воскресенский. – Я и доклады на соответствующую тему подготовил. Я больше сорока лет в адвокатуре, меня послушают. Я лейтенанта Шмидта вместе с адвокатом Александровым защищал, я… – Он махнул рукой, мол, что вам объяснять, и принялся менять одно старое пальто на другое, бубня себе под нос: – Прошли те времена, когда такие, как вы, бесчинствовали. Слыхали про амнистию? А про личную ответственность тех, кто выполнял незаконные приказы? А?

– Давайте уже на выход? – Молчавший до сих пор напарник крепыша Аркаши явно считал сцену затянувшейся. Вообще-то Коля был с ним солидарен.

– А там кто? – Аркаша, явно больше с целью подчеркнуть собственную вседозволенность, чем из практических соображений, толкнул дверь в дальнюю комнату. И тут же отлетел назад. Натурально оторвался от земли и истошно заорал, переворачиваясь в воздухе.

Одновременно с этим раздался страшный грохот и звук бьющегося стекла. Под потолком что-то затрещало.

– Ложись! – сорвавшись на писк, крикнул помощник крепыша и плюхнулся на пол.

Второй взрыв раздался из печки совсем рядом с уже держащим в руках небольшой чемодан Воскресенским. Действуя совершенно автоматически, Коля прыгнул вперед, повалил старика на пол и заслонил своим телом от разлетающегося из печи горящего хлама.

Прежде чем потерять сознание, Горленко увидел, как из дальней комнаты неуклюже выползает громадное чудовище в летной шапке с хоботом и пустыми нечеловечески выпученными глазами…

Глава 2. Пророк в чужом отечестве

Свету Горленко Ларочка увидела из троллейбуса, но пока пробиралась сквозь толпу к окошку, стучать по стеклу было уже бессмысленно. Оставалось лишь глупо помахать рукой в пространство и мысленно поздороваться. Невысокая, крепкая и, как всегда, какая-то светящаяся Светлана уверенным шагом поднималась по улице Карла Либкнехта. Задумчиво глядя вдаль, она радостно улыбалась. Несмотря на нелепые очки (участковая врач предписала Свете носить их для профилактики, так как у работников библиотек рано портилось зрение) и разметавшиеся в беспорядке по плечам белые локоны (Света недавно срезала косы и никак не могла научиться приводить новую прическу в порядок), выглядела жена Коли Горленко просто замечательно. Может, потому что была счастливой, может, из-за покачивающейся в такт ходьбе модной полудлинной плиссированной юбки. По крайней мере, так утверждала Ларочкина мама, которая выписывала журнал «Модели сезона» и отлично разбиралась в красоте, но скорее всего, потому что Ларочка знала Свету с Колей с раннего детства и по привычке их идеализировала. В любом случае Ларочка расстроилась, что не идет со Светой рядом. С ней уж точно было бы интересней, чем с этими глупыми одноклассницами.

– Ты не дослушала! – Валюша-Большая поднажала и, растолкав народ вокруг Ларочки, снова оказалась рядом. Валюшу-Маленькую она при этом тащила за руку, словно собачку за поводок. – Ларис, мы тебе ведь рассказываем, а ты убежала! И вот, собрался товарищ гипнотизер дать стрекача, как ты сейчас, а мы – за ним! Кричим, мол, мы – ученицы старших классов школы № 36 – хотим ваше письменное пожелание на афише для всей нашей комсомольской ячейки! Кругом паника, пожарная машина уже едет, а мы не растерялись. И знаешь, что он нам написал? «Самым целеустремленным»! Каково? – Валюша-Большая полезла за пазуху и достала свернутый в трубочку трофей, хотя афиша с легкостью разместилась бы там и в развернутом состоянии.

– Но про войну все равно интереснее. Как думаешь, Ларис, это правда? – Валюша-Маленькая тоже не отставала и принялась, в который уже раз, рассказывать подробности мистической встречи с гастролирующим артистом-гипнотизером Вольфом Мессингом.

Обе Валюши только что побывали на его выступлении. Обе – как активистки и отличницы, по проходкам от комсомола. И, вот смешно, вместо того, чтобы искать огрехи и готовить доклад о фокусничестве и обмане публики, обе пребывали в совершеннейшем восторге. И от того, что товарищ Мессинг, оказывается, умел читать мысли (вызывал первого попавшегося зрителя, просил писать какое-то действие на листочке, а потом думать о написанном, после чего брал подопытного за руку и в точности выполнял предписание), и от того, что артист «околдовал» весь зал, создав иллюзию дождя, и публика в панике принялась прикрывать руками и сумочками головы, и, главное, от того, что, выйдя после выступления на улицу, Мессинг спокойно общался с людьми, делал предсказания и отвечал на вопросы. – И во-о-от, представляешь, – никак не могла успокоиться Валюша-Маленькая, – кто-то из толпы возьми да спроси: «Как думаете, товарищ гипнотизер, у нас будет война?» Все вокруг ахнули, дыхание затаили и пошевелиться боятся. А товарищ Мессинг грустно так говорит: «Будет. Увы. Страшная и кровопролитная». И тут, словно в подтверждение его слов, совсем рядом что-то ка-а-ак бабахнет! Настоящие взрывы! В соседнем доме стекла повылетали. Народ с криками врассыпную, а она, – Валюша-Маленькая с гордостью показала на Валюшу-Большую, – ну, то есть мы… за пожеланием для школы ринулись, ничего не испугавшись.

Не в силах больше все это слушать, Лариса демонстративно закрыла уши руками. Ехать с подружками до конечной в Парк культуры и отдыха им. Горького уже не хотелось. Ни чтобы покормить белок в кедровой роще, ни чтобы посмотреть на парашютную вышку, ни даже чтобы, как планировалось, показать девчатам сквозь дыру в заборе недостроенное здание вокзала Детской железной дороги, о скором запуске которой трубили все газеты, хотя работяги-строители даже кладку кирпичей еще не завершили. Пусть девочки сами смотрят все, причем уже после открытия. В конце концов тот красивенький паровоз, который Ларисе приглянулся, когда отец пришел писать о нем репортаж, сквозь дыру все равно не увидишь, а сама стройка ничем диковинным не отличалась.

Первый паровоз Малой Железной дороги. Газета «Красное знамя», 5 сентября 1940 года, фото Е. Сутырина

– Эй, – обеспокоилась Валюша-Большая, с трудом отводя Ларины руки от ушей, – тебе снова плохо, да? Прости!

– Ты не волнуйся! – подключилась Валюша-Маленькая. – Мы подготовленные! Мы, если что, всех врагов одной левой! И за всех угнетаемых отомстим…

Лариса глубоко вдохнула и мысленно посчитала до пяти. Вообще-то Валюши были хорошими. И совсем неглупыми. Просто этот бесконечно повторяющийся рассказ про гипнотизера сводил ее с ума. Во-первых, потому что нельзя одновременно учиться в образцовой советской школе, быть активистками комсомола и верить во всякую белиберду вроде телепатии. Во-вторых, потому что разговоры о войне – это настоящее кощунство. И ведь совсем недавно все вместе в летнем лагере праздновали 23 августа – годовщину подписания договора о ненападении между СССР и Германией. Обсуждали, как это здорово, что страна стоит в стороне от войны, которая раздирает буржуазный мир, и какой молодец товарищ Сталин, что заставил поганку-Гитлера нас бояться и подписать клятву о ненападении. И тут же – стоит какому-нибудь иностранному шарлатану назваться предсказателем и говорить о войне, так верим ему и даже кулаки уже потираем, мол, наконец будет повод проявить себя, и мы им всем покажем… Тьфу!

В отличие от многих других, что такое война, семья Ларисы знала не понаслышке. Родная тетя Ларочки – Соня, когда-то первая городская красавица и умница, славившаяся своим мелодичным смехом-колокольчиком и сияющими глазами, – ходила уже полгода вся в черном и совсем не улыбалась. Очень-очень давно, пять лет назад, сразу после смерти бабушки Зисли, Соня поехала в санаторий на воды – подлечить нервы. Бедняжка уморилась, ухаживая за долго болевшей матерью, поэтому Ларочкин отчим – папа Яков – сумел достать путевку. «Сумел – это громко сказано. Яков просто намекнул, и ему все принесли. Как нынче говорится: «на блюдечке с голубой каемочкой». Связи, как мы понимаем, имеются достаточные», – вспоминала про это Ларочкина мама, которая очень гордилась, что папа Яков не просто был врачом, как она сама, а еще и возглавлял судебно-экспертное отделение Института психиатрии. Гордилась она также и тем, что сестра Соня, съездив по путевке, поправила не только здоровье, но и семейное положение. «Удачный курортный роман нынче редкость, но у Сонечки вечно все в жизни словно в сказке», – говорила мама. Молодой врач Евгений Олегович, или, как очень скоро стали звать его знакомые «Женечка Сонин», переехал в Харьков, и не было в городе прекрасней и веселее пары, чем «Женечка Сонин и Евгешкина Сонечка». А потом его призвали на финскую войну. И все обсуждали это так воодушевленно, так радостно. Настоящий военврач! Поможет нашим «всех там одной левой и отомстить»! Сонечка уже паковала вещи и ждала извещение о ленинградском адресе, куда можно переехать, чтобы находиться поближе к мужу: пусть не каждый день, но он, как врач, будет иметь выходные и сможет приезжать. А вместо письма с адресом пришла похоронка. Женя Сонечкин погиб, как и не было его никогда, а Евгешкина Соня сделалась мрачной, замкнутой и «неадекватной». Последним эпитетом Ларочкина мама наградила сестру, когда та отказалась снова поехать на курорт подлечить нервы, несмотря на имеющиеся у Якова связи и ее, Сонечкину, «все еще проступающую сквозь черты 35-летней вдовы природную привлекательность».

С тех самых пор от слова «война» Ларочке делалось дурно. Может, это была обида на воспевающих то, в чем не разбираются, болтунов, может – вновь подступающая к горлу волна отчаяния из-за загубленной жизни любимой тети, но скорее всего (так говорил папа Яков, который кроме руководящих функций выполнял еще и обязанности практикующего врача-психиатра и отлично разбирался в причудах человеческого подсознания) – неконтролируемый животный страх, вырабатываемый инстинктом самосохранения. В любом случае ехать куда-либо с подружками Ларочка сейчас больше не собиралась.

К счастью, троллейбус как раз проезжал мимо элегантного старинного дома под номером 49. Проходя это место пешком, Ларочка всегда поднимала голову на знакомые окна, а вот уже почти полтора года, с тех пор, как в Харькове пустили первый троллейбус, проезжая мимо, тоже всегда успевала быстренько глянуть, что творится дома у папы Морского. Родной отец Ларочки – известный журналист, искатель приключений и большой чудак Владимир Морской – был с дочерью очень дружен, и она частенько меняла планы, решая заскочить на чай, если видела, что в отцовских окнах горит свет. Так вышло и в этот раз.

– Голова разболелась, пойду к отцу, прилягу, – извиняющимся тоном сообщила Ларочка подружкам и стала протискиваться к дверям, чтобы сойти на следующей остановке.

– Так уж и приляжешь! – усмехнулась вслед Валюша-Большая. – У твоего папы на балконе, вон, какая-то гражданка цветы поливает. Так и скажи, что отца идешь контролировать и вразумлять…

Валюша говорила что-то еще, но Ларочка уже не слышала. Женщину на балконе она, конечно, тоже приметила, но ничуть не удивилась. С тех пор как много лет назад, переехав следом за столицей в Киев, от папы Морского ушла его третья и последняя жена балерина Ирина, в доме постоянно находились какие-то гостьи, и каждая считала своим долгом сделать что-то полезное по хозяйству. Как итог – у папы Морского всегда было чисто, сытно, весело и многолюдно. О моральной стороне вопроса Ларочка предпочитала не задумываться: она ведь не ханжа какая-то.

Как истинная дочь своего отца и будущая журналистка (а она, несмотря на желания мамы и отчима отдать ее учиться в медицинский, собиралась посвятить себя работе в газете или в журнале; связи, как мы понимаем, имелись достаточные) Лариса Морская интересовалась городской общественной жизнью, потому старалась не пропускать шумных сборищ у папы Морского, полных свежих новостей, интересных мыслей и значительных персон.

Легко взбежав на второй этаж, Ларочка привычно тронула кнопку звонка. Распахнувшая дверь незнакомка даже не поинтересовалась, кто такая Лара и зачем пришла.

– Проходите-проходите, юное дитя, он уже начал! Это невероятно, невообразимо, немыслимо! Скорее, а то пропустите самое интересное, – затараторила она. Кстати, это была не та гражданка, что поливала цветы.

– Здравствуйте, – вежливо поддержала разговор Лариса. – А кто начал и что?

– Вольф Мессинг, конечно, – не моргнув глазом, ответила незнакомка. – После его выступления в ДК Работников связи случилось какое-то ЧП, поэтому он не стал долго общаться с простой публикой, освободился раньше и сразу пришел сюда. На час раньше, чем обещался Морскому, – и добавила, перехватив Ларочкин ошарашенный взгляд: – Понимаю ваше смятение. Сама не могу поверить, что это происходит взаправду! Мессинг настоящий волшебник. Я специально ушла в коридор, чтобы написать записку не на его глазах. Посмотрим, сможет ли он и сейчас прочесть ее не разворачивая…

* * *

Тяжело вздохнув, Ларочка подумала что-то вроде: «Вот надоедливый гипнотизер, и тут меня настиг!», но вслух, конечно, сказала положенное:

– Как интересно! Спасибо.

При этом пошла в противоположную от комнат папы Морского сторону с твердым намерением переждать звездный час шарлатана. К обману собравшихся гостей ей не хотелось иметь ни малейшего отношения.

В узком предбаннике, ведущем одновременно к удобствам и в кухню, шепталась какая-то парочка. Ларочка покраснела, решив, что стала невольной свидетельницей интимной сцены, и шарахнулась в сторону. Разговор, однако, шел о вещах совсем не личного характера:

– Дорогая моя, красивая, цветущая-процветающая, умоляю! Хоть что-нибудь! – горячо шептал мужчина.

– Не могу, – явно не в первый раз объясняла женщина. – В общественной жизни я тоже должна придерживаться определенных норм. Покойный папенька учил меня давать взаймы, не рассчитывая на возврат. Сначала обеспечь себя, потом дари. А если посчитать сейчас все предстоящие мне расходы и сопоставить с просимой вами суммой, то выйдет, что вы должны мне приплатить.

– Тьфу! Крохоборы! – выругался мужчина и убежал на кухню.

Женщина же решительно направилась в ванную, откуда доносился приглушенный смех. Чтобы не выглядеть подслушивающей, Ларочка сделала вид, что направлялась туда же. Отворив дверь, она обнаружила, что там заседала маникюрша.

– Лариса! – оторвавшись от руки очередной клиентки, обрадовалась та, повернув настольную лампу прямо на вошедших. – Созрела наконец! Я очень рада! Приму без очереди…

Ларочка попятилась. Папа Морской давно завел дурацкую привычку приглашать на дом мастерицу, чтоб ублажать знакомых дам, чьи жилищные условия не позволяли устроить собственный коллективный вызов. Не важно, был индивидуальный заказ маникюрши слишком дорог или знакомые отца скрывали от домашних, что увлекаются столь недостойным советской женщины времяпровождением, Ларисе все это решительно не нравилось. Хотя бы потому, что очень не хотелось выставлять на чье-то обозрение свои «ногти, как лопаты». Но маникюрша постоянно и навязчиво зазывала Лару попробовать.

Убежав без объяснений, Лариса переместилась в кухню и нашла, наконец, отца. В распахнутое окно дымили курильщики, напротив, у двери собралась небольшая группка слушателей, а у кухонного стола орудовали папа Морской и строгая дама с изящной, обхваченной передником, талией и высокой прической.

– Я все же удивляюсь – как? – обиженно спрашивала она, склоняясь над селедкой. – Как ты, Морской, исхитряешься собирать у себя столько галдящего народа, крутить музыку и не получать претензий от соседей? Все тебе сходит с рук. Хоть бы банальный вызов участкового мог бы заработать для приличия…

– Дорогуша, я старый, мудрый лис, – хитро щурился отвечающий за нарезку хлеба папа Морской. Объявляя свои сорок два года старостью, он явно кокетничал. Тем более, что выглядел куда моложе. Ярко-синие глаза на бледном лице с не по-мужски тонкими чертами и резкими скулами, ни минуты не находящиеся в покое руки, вечное мальчишеское пританцовывание на месте и беспрерывные шуточки… Возраст можно было заподозрить разве что по морщинам на лбу и намечавшейся там же лысине, но женщины этого почему-то не видели.

– Жена участкового обожает мою маникюршу, – продолжал объясняться папа Морской. – Если не ошибаюсь, она на сегодня одна из первых записалась, уступив место лишь моей соседке по квартире. Семья, живущая на нашей лестничной площадке, – милейшие интеллигенты, охочие до всего интересного. Вместе с соседями снизу они с удовольствием посещают мои сборища. И лишь соседка сверху не сдается. Каждый раз грозится затопить меня жиром, если до ночи шум не стихнет.

– Непростительное расточительство! – ахнула дама, взявшись за новую рыбину.

– Вот именно. Уверен, даже если у нее – образцовой советской служащей – и есть столь грандиозные продуктовые запасы, ей будет жаль расходовать их на мою недостойную персону. К тому же я порядочный сосед, и с наступлением ночи все стихает. Другое дело – время субъективно. В моем – ночь наступает, когда я укладываюсь спать. Кто знает, как там у соседки наверху.

– Вот, Саша! Твое тлетворное влияние! – с укором обернулась дама к одному из курильщиков, задумчивому высокому мужчине с зачесанной на бок челкой с крупными кудрями. Утверждать с уверенностью Ларочка не могла, но, кажется, это был тот самый детский поэт и писатель Александр Поволоцкий, который радовал малышню стихами о кошкиных снах, написал «Наташу и пуговку» да вдобавок перевел еще когда-то для ДЕТГИЗа сказки братьев Гримм. Портрет в книжке, конечно, выглядел немного по-другому, но в целом черты совпадали…

– Морской был, вроде, нормальный человек. Ответственный, – вернувшись к селедке, продолжала разговор строгая дама. – А от общения с тобой, Саша, у него теперь, видите ли, время субъективно…

– Я другого понять не могу, – улыбнулся «Саша», отряхивая присыпанный пеплом пиджак и вопросительно склоняя голову набок. По этой рассеянной, добродушной улыбке Ларочка окончательно удостоверилась, что это действительно Поволоцкий. – Форма – ничто. Шумные сборища бывают и у Забилы, и у Дражевской, и у нас… Да мало ли у кого еще! Если есть друзья и они умеют издавать звуки, то без шума не обойтись. А если не умеют, зачем их звать-то, право слово? – Ларочка навострила уши, но, увы, про знаменитую поэтессу Наталью Забилу и художницу Веру Дражевскую, подробности жизней которых, конечно, было бы любопытно выяснить, больше не упоминали. – Вопросы вызывает не форма, а содержание, – продолжал Поволоцкий. – Признайся, Морской, как тебе удалось заманить к себе самого Мессинга? Многие все отдали бы, лишь бы поговорить с ним как следует. Даже мне было бы интересно зазвать его к нам с Галиной на чай. На исходе високосный год, год Белого Дракона, между прочим, а тут тебе еще и настоящий мистик под рукой. Должно быть любопытно…

– А наше общество тебе, я так понимаю, наскучило? – с притворной обидой хмыкнул папа Морской. – Ах да, ведь тут, в провинциальном Харькове, тебе и поговорить-то не с кем!

Все засмеялись. И Ларочка, страшно довольная, что тоже понимает, о чем речь. Папа Морской цитировал очень смешное давнее письмо знаменитого ленинградского детского писателя. Этим письмом, хотя адресовал он его своему другу Поволоцкому, зачитывались все творческие граждане города. Вначале автор писал, что слышал, будто его Шура, переехав в Харьков, начал копить деньги. Потом сообщал, что сам он, как человек, имеющий фотографии самых разных денежных купюр, уверен, что коллекционировать их глупо, и уж тем более класть не в шкатулку, не в карман, не в стол, а… не поверите!.. на книжку. Затем советовал обменять деньги на суп, поясняя, что суп – это такая еда. В общем, шутил каждой строчкой! В конце, правда, не слишком удачно. Что-то вроде: «Это просто ты поглупел в своей провинции, тебе ведь там наверняка не с кем общаться». Зато пририсовал к письму ужасно глупый шарж-автопортрет, написав, что посылает его, дабы Поволоцкий мог увидеть перед собой хотя бы одно «умное, интеллигентное и развитое лицо».

– Ой, не начинайте! – поморщился Поволоцкий и замахал руками, словно разгоняя общий смех. – Никаких денег я отродясь не копил, что, собственно, не важно. И Данька не считает Харьков провинцией, он просто так написал. Чесались руки, а он все-таки писатель.

Папа Морской открыл было рот, чтобы возмутиться, но Поволоцкий перебил:

– Сейчас Морской начнет свое белинское «Любите ли вы Харьков? Любите ли вы Харьков так, как я люблю его?» и все пропало. Он увлечет нас очередной историей про город, и я забуду, что хотел. А я хотел узнать, как Морской сдружился с Мессингом. Идиш, вы уж извините, в Харькове знают почти все, а в гости Вольф Григорьевич пошел именно к Морскому.

– Владимир Савельевич воспользовался служебным положением, – лихо оттяпав голову новой селедке, безапелляционно сообщила дама. – Как ответственный секретарь редакции, отправил сам себя делать репортаж о приезде гипнотизера, а в процессе, вспомнив свое краеведческое прошлое, устроил Мессингу экскурсию по городу. Ясное дело, товарищ артист остался совершенно очарован.

– Вообще-то мы давно уже знакомы, – мягко поправил папа Морской. – И нарочно очаровывать мне Вольфа не пришлось. Мы с ним ровесники, и оба любим театр, и… В общем, у нас много общих интересов. Теперь, кстати, и Харьков. Я тут недавно откопал цитату Чехова, и Мессинг с ней согласен. Харьков похож на Рим. А это много значит.

– Ой, не могу! – захохотала дама, отстраняясь от рыбины. – Вы извращаете смысл чеховских слов и тем гордитесь. Скажите уже свою цитату, а то Саша и не знает, что думать.

– Цитата не моя, – нахмурился папа Морской, но все же счел своим долгом пояснить: – Антон Павлович Чехов знал наш город, потому что гостил тут у брата. И позже, путешествуя по Италии, упомянул Харьков в письме к семье. Дословно это выглядело так: «Из всех мест, в каких я был доселе, самое светлое воспоминание оставила во мне Венеция. Рим похож, в общем, на Харьков, а Неаполь грязен».

– Вот! – обрадовалась дама и открыла воду в рукомойнике, чтобы отмыть пальцы. – Снобизм, и ничего хорошего про Харьков. А наш Морской зачем-то уцепился… Причем интересующимся, я это точно знаю, он, не вдаваясь в подробности, говорит, мол, Чехов сравнивал Харьков с Вечным городом. Дезинформатор! – фыркнула она.

– Зато красиво, – вступился за папу Морского Поволоцкий. – Ни словом не соврал, а знамя города подвесил еще выше. Вообще же – сама тема про сравнения весьма занятна. Она крушит все логики, заметьте! «Равно» всегда весьма неравнозначно. Смотрите, если мы скажем: «Харьков похож на Рим» – будет все в порядке, а если: «Рим похож на Харьков», то обидим. Причем не Рим, а Харьков! Это ж надо! – Поволоцкий с папой Морским переглянулись столь воодушевленно, будто только что совершили грандиозное научное открытие.

Тут в дверь вошла та самая девица, что поливала цветы на балконе. Строгая дама ловко вручила ей блюдо с кусочками присыпанной луком селедки, а Поволоцкий сразу вспомнил, о чем хотел спросить вначале.

– Вы все же меня сбили! – с укором погрозил он ни в чем не повинному Морскому. – Вернемся к Мессингу. Ну? Как вы умудрились?

– В Германии познакомились, – решил все же не испытывать терпение гостей папа Морской. – Я был там в составе украинской культурной делегации. И единственный, кто честно сказал, что наше пиво по сравнению с немецким – совершеннейшая дрянь.

– Смелостью, стало быть, взяли! – театрально охнул Поволоцкий. – Мне на этом поприще вряд ли что-то светит…

– Знаешь что? – возмутился столь несправедливой самокритикой папа Морской.

– Знаю, – отреагировал Поволоцкий.

А папа Морской тут же ввернул:

– Ну и как он тебе?

– Весьма неплох, – включился в игру Поволоцкий. – До «кто», конечно, не дотягивает, но как «что» очень силен! Я рад, что его знаю…

– Кого? – озвучила общее недоумение дама, закурив. – Опять вы, Саша, за свое… Говорите ерунду. Несусветную чушь…

– И этим горд! – парировал Поволоцкий. – Да, я несу светную чушь! Но эта чушь, хоть светная, хоть нет, всем в радость… – Тут он хитро подмигнул Морскому и продолжил: – А говорили мы, между прочим, про известного поэта Карня. Перу Карня принадлежит множество прекрасных строф. Странно, что вы не распознали, о ком мы, голубушка… Хотя куда вам, его ведь больше не печатают, а вы так молоды…

Даме явно было далеко за тридцать, потому от комплимента она густо покраснела, поправила прическу и простила Поволоцкому все шуточки.

Тут в разговор встрял стоявший все это время на пороге коротко стриженный мужчинка.

– Простите, что перебиваю, но такое совпадение! Вы, вижу, небезразличны к поэзии и люди нескупые. А я как раз собираю материальную поддержку для одного очень нуждающегося поэта. Его сейчас по трагической ошибке совсем не издают. И переводов не дают. И он ужасно беден. И мы с товарищами собираем на его поездку в Киев. Там его давний друг и поклонник Владимир Сосюра наверняка похлопочет, чтобы редакции зашевелились…

Папа Морской молча протянул смятую купюру. Поволоцкий тоже полез в карман.

– Что ты делаешь? – остановил его Морской. – Я поступаю так всегда, потому что работаю на ответственной должности в газете и вынужден задабривать совесть. А у тебя двое детей!

– Я, между прочим, тоже был поэт, который только что вернулся из ссылки и не имел гонораров. И мне вот так вот тоже собирали на поездку в Москву из Ленинграда. И та поездка меня спасла, хоть ездил и не я, – вспылил было Поволоцкий, но сразу смягчился: – Все понимаю, но не волнуйся, я только что получил аванс от Театра кукол…

– Насколько мне известно, вы с супругой Галиной планировали этот аванс потратить тебе на зимнее пальто, – поддержала папу Морского строгая дама. – Жена тебя убьет!

Поволоцкий никак не хотел сдаваться и уже протягивал купюру.

– Погоди, Саша! Давай тогда уж разберемся досконально, – Морской обернулся к просившему. – Как хоть зовется этот ваш поэт?

– Вот, говорю же, совпадение какое, – не смутился коротко стриженный. Тут только Лара поняла, что перед ней тот самый попрошайка, которому отказала женщина в коридоре. И про строки, принадлежащие перу поэта Карня, Ларочка тоже вдруг догадалась. Но парень продолжал: – Поэт Карнь, о котором вы говорили, и есть мой друг. Я для него и собираю…

Ларочкино возмущение пересилило природную стеснительность. Она вырвала из пальцев мошенника отцовские деньги, посмотрела на него уничтожающим взглядом и холодно проговорила:

– Такого поэта не существует. Они его только что выдумали. Принадлежит «перу Карня» – это про «перукарню», то есть про «парикмахерскую». Вон, вывеска за окном. Вам, молодой человек, должно быть стыдно. – Лариса переключила негодование на отца: – А тебе, папа Морской, еще стыднее: за то, что зовешь в дом кого ни попадя да еще и деньги транжиришь, как империалист…

– Спасибо, дочь, приветствую! – Папа Морской, похоже, только что заметил присутствие Ларочки. Покорно приняв из рук дочери спасенную купюру, он сделал грозный вид и обратился к обманщику: – Тебя, незваный гость, спустить с лестницы, сдать жене участкового или сам уйдешь?

– Тьфу, крохоборы! – снова выругался мужчина и убежал.

– Я провожу, – невозмутимо промолвила дама и хищно бросилась следом.

– Ай, тетенька, не бейся! – послышалось из коридора.

На какое-то мгновение воцарилась тишина. Прервал ее Поволоцкий.

– Нехорошо вышло, – вздохнул он, задумчиво выпустив колечко дыма. – Мы сами породили поэта Карня, а теперь сами же убили его. А что, если мы просто угадали? Что, если Карнь и правда существует, а парень не соврал про совпадение? Надо было уговорить попрошайку почитать стихи, принадлежащие перу Карня. С перепугу он наверняка что-нибудь сочинил бы, и, вероятно, мирозданье надиктовало бы что-то стоящее.

– Ох уж мне эти ваши фантомные боги! – укоризненно покачал головой Морской и переключился на дочь. – Пойдем, я столько рассказывал про тебя Вольфу, что он расстроится, если вас не познакомить.

* * *

Деваться было некуда, и Лара двинулась к дверям гостиной. Вообще-то никакая это была не гостиная – просто одна из двух комнат, принадлежащих папе Морскому. Да, большая (на два окна и с балконом), да, не заставленная лишней мебелью. Но любой нормальный практичный человек использовал бы ее для жизни. Морской отдал помещение исключительно для приема гостей, а сам совмещал спальню, кабинет и столовую в дальней комнате, заваленной книгами и вещами.

Как раз, когда Ларочка с отцом подходили к двустворчатой крашеной двери, из гостиной выскочила Светочка Горленко. Явно расстроенная и улыбающаяся скорее по привычке, чем от обычного своего состояния внутренней радости.

– Что случилось? – хором спросили Морские.

– Ничего, – нервно поежилась Света и повторила с нажимом, успокаивая, кажется, прежде всего саму себя: – Как бы кому-то этого не хотелось, я уверена, что ничего плохого не случилось. Но все же пойду перезвоню. Могу я отлучиться к телефону?

– Конечно! – Морской вызвался проводить. – Соседка сейчас у нас, но ее сын с радостью пропустит вас к аппарату.

– Я знаю, – на этот раз Света улыбнулась уже искренне. – Он очень милый мальчик. В прошлый раз, когда мы приходили звонить, Коля хотел дать ему конфету. Мальчик сказал, что мать не разрешает принимать угощения от посторонних дядь и… попросил передать конфету мне. На «теть» запрет матери не распространялся… – Переждав, пока присутствующие отсмеются, Света вдруг, как бы невзначай, спросила: – А этот ваш Вольф Мессинг, он давно в СССР?

– Э-э-э… – растерялся папа Морской. – Точно уже больше года. Он бежал от фашистов. Прибыл из Польши, с тех пор с большим успехом гастролирует у нас.

– Наверное, он невнимательно читает газеты. Наглотался заголовков, в суть не вдумался и ожидает теперь только катастроф. А может, я ему просто не понравилась.

– Последнее совершенно исключено, – с тревогой проговорил Морской. – Но, собственно, в чем дело? Поясните!

– Да так, ерунда, – пожала плечами Света и вдруг шмыгнула носом: – Мы играли в предсказания. Все задавали вопросы про Новый год: как пройдет праздник, будет ли уличная центральная елка столь же красивой, как последние четыре года? Мы все-таки город первой советской елки, нам положено иметь самую красивую… А я возьми да и скажи, что так далеко планировать не намерена и хочу знать хотя бы, что будет завтра. Товарищу Мессингу моя позиция, кажется, понравилась. Попросил представиться, похвалил за оригинальность, а потом переспросил фамилию и звание мужа, помрачнел, отвел в сторону и вместо предсказания наворотил гадостей. – Света старалась говорить спокойно, но была явно очень взволнована. – Уверена, он все это придумал… Но Коли почему-то до сих пор нет. Я понимаю, что на самом деле все хорошо, и он просто задержался на службе… Но я ответственная. Услышала глупость, пойду перепроверю – позвоню. Нет-нет, не надо сопровождать, я сама. Вы, товарищ Морской, лучше, – тут Света все же перестала улыбаться, – пойдите передайте своему гостю, что такими вещами не шутят. Неудачное у него вышло предсказание…

В гостиную Ларочка входила с твердым намерением разоблачить шарлатана, но застыла на пороге, понимая, что предпринять ничего не получится. Судя по всему, остальные гости были от Вольфа Мессинга в совершеннейшем восторге. Этот человек был явно не отсюда. И дело было даже не в абсолютно не похожем на здешние темные костюмы элегантном светло-зеленом пиджаке, и не в короне мелких, словно с картинок про Африку, черных кучеряшек, возвышающихся над головой, и не в слишком открытой мимике и широкой улыбке, и не в осанке настоящего артиста, и не в пронзительном взгляде… Ларочка и сама не могла понять почему, но сразу же поняла – это человек из какого-то другого мира. И еще, кажется, он действительно был если не волшебником, то уж точно настоящим гипнотизером.

«Он еще ничего не сделал, а я уже готова поверить всем слухам о его талантах! Вот дурочка!» – мысленно выругала себя она, застыв перед гостями.

– Вижу, это и есть твоя дочь, – обратился к Морскому Вольф Мессинг. – Прекрасна, как ты и говорил. Не бойтесь, юное дитя! – теперь он обращался к Ларисе. – Все будет хорошо. Да проходите же, не стойте. Вы, как я вижу, наслышаны о моих выступлениях, но сами на них не бывали.

Все накинулись на Лару с расспросами, пытаясь выяснить, действительно ли про это мог узнать Вольф Мессинг. Сам он ничего не говорил, хитро посмеиваясь, а публика пришла к выводу, что Ларочка, войдя в комнату, имела столь удивленный и растерянный вид, что всякому наблюдательному человеку стало бы ясно: про таланты гостя отца она слышала нечто грандиозное. Тут выяснилось, что Ларочка единственная из присутствующих не видела ни одного номера Мессинга.

– Это надо исправить! – заговорили со всех сторон. Все они были на концерте. – Девочка тоже должна попробовать. Просим-просим!

Ларочка готова была провалиться сквозь землю или закричать невежливое «Нееет!», но оказалось, ее никто и не спрашивал. «Просили» вовсе не ее.

– Ну хорошо! – согласился Мессинг и, вкрадчиво заглянув Ларисе в глаза, взял ее за руку. Больше всего она боялась, что от волнения руки начнут дрожать, и гипнотизер поймет, как ей не по себе. – Отдайте мне какой-нибудь мысленный приказ! – сказал между тем артист, и Ларочка не могла поручиться, произнес он эту фразу вслух или, не открывая губ, заговорил прямо в ее голове. Лариса вдруг вспомнила, что Мессинг обидел Свету, и моментально взяла себя в руки.

«Ну держись! – мстительно подумала она. – Загадаю тебе, дяденька, такое, что просто уму непостижимо. Выполнишь – прослывешь нахалом. Нет – выйдет, что не справился с заданием!»

И Ларочка, внутренне хохоча над собственным хулиганством, загадала ужасное: «Пойдите, товарищ Мессинг, в каморку к старушке Ивановне и отнесите ей… отнесите ей… стакан водки!»

Соседи папы Морского по коммунальной квартире были людьми очень добрыми, и когда их дочь выросла, не выгнали ее бывшую няню на улицу, а оставили жить в семье. Служившая еще в дореволюционные времена кладовой каморка была оборудована под комнатку, и дряхлая Ивановна, ничем не выдавая своего присутствия, спокойненько спала там днями напролет. Естественно, ни о наличии в квартире дополнительной комнатки, ни о проживании тут старушки Вольф Мессинг знать не мог, и уж тем более никому никогда в голову не пришло бы предложить милой скромной бабушке выпить водки.

– Думайте о загаданном поручении! – говорил тем временем Вольф Мессинг, не выпуская Ларочкиной руки. – Думайте лучше! Думайте сильнее!

Он немного покружил с Ларисой по комнате, потом, к ее полному ужасу и восторгу окружающих, взял со стола рюмку и наполнил ее из графина.

– С вашего позволения, это будет все же не стакан, – артист насмешливо посмотрел на Лару. Та затравленно закивала, соглашаясь. – Думайте еще! Думайте сильнее!

Не выпуская Ларочкиной руки, Мессинг решительно вышел из комнаты. Взволнованный Морской кинулся следом. Толпа любопытствующих тоже вывалила в коридор. Гипнотизер решительно проследовал к входной двери и застыл напротив расположенной слева неприметной двери в бывшую кладовую.

Ларочку раздирал стыд. Вольф Мессинг оказался куда воспитаннее дочери хозяина квартиры. Он выполнил поручение, не нарушив при этом правил приличия. Элегантно держа рюмку на поднятой вверх ладони, гипнотизер подошел к двери каморки, осторожно постучал и, услышав в ответ удивленное «да?», заглянул в нее.

– Не соблаговолит ли уважаемая дама присоединиться к нашему застолью? – спросил он Ивановну. Та, конечно же, вежливо отказалась.

Ларочка была шокирована:

– Как? Как вы догадались, что я про нее думала? Как узнали, что она здесь живет?

– Такова природа искусства, дочь, – с молчаливого согласия гипнотизера, ответил за него папа Морской. – Не волнуйся, другие загадывали для нашего гостя куда более нелепые задания.

Вспомнив о «других», Ларочка снова помрачнела, и папа Морской, словно тоже прочитав ее мысли, вполголоса спросил Мессинга:

– Моя подруга… Вернее жена моего друга выбежала недавно от вас в расстроенных чувствах. Она спрашивала, что будет завтра. Что вы ей сообщили?

По лицу Вольфа Мессинга судорогой пробежала тень. Он молчал.

– Если это не положено говорить по правилам игры, вы хотя бы намекните! – попросила Ларочка. – Света – она очень хорошая. Она наш очень большой друг…

– Нет никаких правил, – устало отмахнулся гипнотизер, выпуская наконец руку Ларисы. – И никакой игры тоже нет. Светлане я сказал, что ее муж безвинно арестован и находится в большой опасности. Сказал то, что не вправе был скрывать. Увы. Мне очень жаль.

В голове у Ларочки что-то отчаянно запульсировало. Как же такое может быть? Это все просто не имеет права происходить на самом деле!

– Может, вышла ошибка? – сквозь шум в ушах слышала она обеспокоенный голос Морского. – Если бы что-то такое случилось, Света уже прибежала бы мне сообщить. Но она позвонила Коле и к нам обратно не пришла. Я думаю… – Папа Морской запнулся, увидев, как входная дверь распахивается и входящая Света, лихорадочно хватая свою кофту, пятится снова на лестничную площадку.

– Это ошибка! – остановившись, с вымученной улыбкой проговорила она в ответ на немой вопрос во взглядах присутствующих. – Товарищ гипнотизер просто начитался про массовые разоблачения в рядах НКВД или, наоборот, наслушался про несправедливые аресты, вот и напророчил глупостей. Только со временем он не разобрался – сразу видно, иностранец. Все это когда было-то? И потом, про звание и место службы Коли я сказала, а про то, что он у нас в угрозыске, то есть совсем по другому профилю – про это сообщить забыла. А то, что на вахте в ответ на мой звонок сказали, мол, «отправлен во внутреннюю тюрьму НКВД», так это явно какой-то розыгрыш. Откуда такие вещи знать каждому вахтеру? – Света прятала полные слез глаза, но продолжала говорить бодро: – Но я ответственная, пойду перепроверю. Спасибо за чудесный вечер! До свидания!

Когда дверь за ней захлопнулась, Лариса и Морской вместе резко обернулись к гипнотизеру.

– Прошу вас, – тихо, но твердо сказал он. – Продолжайте веселиться. Я не люблю быть носителем дурных вестей. К тому же, может, это все и правда рассосется. И глазом не успеете моргнуть, как друг вернется в вашу шумную компанию. Идемте! Я обещал какой-то даме фокус с запиской!

Ларисе и Морскому ничего не оставалось делать, как пойти следом за Мессингом. Озадаченно почесывая затылок, так и не представленный гипнотизеру, но все слышавший Александр Поволоцкий тихо вышел следом за Светой.

Глава 3. Добровольно по разнарядке

В редакцию на следующий день Морской шел в препаршивом настроении. Формально вечер завершился гладко, и даже ночь прошла не в одиночестве, но мрачные мысли все равно ни на миг не отпускали, а утро принесло к тому же и угрызения совести. Вчерашнее пророчество Мессинга и заплаканные глаза Светы ничего хорошего сулить не могли, и только очень черствый человек вспоминая это, мог, зная о них, вести себя как ни в чем не бывало.

– Я все же негодяй, – в который раз сквозь зубы бросал Морской, жалуясь верной подруге Нюте Андронниковой. Та шла рядом, умудряясь одновременно лениво щуриться от утреннего солнца, вальяжно покачивать бедрами и ни на шаг не отставать от раздраженно мчащегося по парку шефа. – Я должен был все бросить и пойти со Светой, – продолжал он. – Или хотя бы оставаться дома и ждать вестей, а не сбегать к тебе.

– Легко сказать! – подбадривала Нюта, уворачиваясь от разбрасываемых туфлями Морского хрустящих листьев и грязи. – Все бросить ты не мог из патриотизма: именитый гость, к тому же иностранец, вряд ли одобрил бы внезапное исчезновение хозяина. А то, что, всех отправив по домам, ну то есть почти всех, не будем привирать, ты сам ушел ко мне… – Тут Нюта умиленно сложила руки на пышной груди и нежно улыбнулась: – Так что же? Все мы люди. Ты так тревожился, что поиск расслабления и дружеской поддержки – не вина.

Морской сокрушенно запыхтел и ускорил шаг. От Нютиного жилища – удивительно уютного, крепкого, отапливаемого и телефонизированного флигеля в доме, затерянном среди дворов Рымарской – нынче надо было бы говорить улицы Клары Цеткин, но город неохотно привыкал к очередным новым названиям, – до редакции газеты «Красное знамя» было рукой подать, но сейчас дорога казалась Морскому бесконечно длинной. Он тут по паркам ошивается, а в редакцию, быть может, как раз сейчас звонит Светлана и просит помощи… Или стоит внизу, задержанная бдительным вахтером…

Не доходя до сюррелистичного здания Проектстроя, парочка свернула к выходу из парка. Как только вдали показался знакомый особняк в два с половиной этажа, уже несколько лет отданный под редакционные нужды, а до того кому только не принадлежавший и даже служивший одно время зданием немецкого консульства, Морской, будто выполняя какую-то странную гимнастику, поднялся на цыпочки.

– Хочу лучше видеть, ждет меня Светлана или нет, – пояснил он Нюте, на всякий случай тоже вставшей на носочки. – Стараюсь стать повыше.

– Куда уж выше, – подмигнула та, глядя вовсе не в сторону редакции, а на кавалера, причем с явным желанием отвесить комплимент. Увы, Морскому было не до флирта: перед входом в злополучное Карла Либкнехта, 54 толпилось сейчас слишком много народу.

– Раз в жизни мне не безразлично, кто к нам ходит, и, надо же, как раз сейчас – толпа, в которой никого не распознать. Я негодяй и к тому же слепец! – не успокаивался он.

– Хватит себя накручивать! – Нюте все это надоело. Она взяла Морского за руку и решительно развернула к себе. – Если бы ты мог чем-нибудь помочь, тебя бы уже нашли. И если бы случилось что-нибудь ужасное – тоже. Плохие вести распространяются быстро.

Морской пытался возразить, но Нюта не сдавалась: – Нашли бы даже у меня, уж поверь! Минимум у троих мужчин со вчерашнего ужина есть мой номер телефона, и я лично его им оставляла. И все они видели, с кем я потом ушла, – ей явно было приятно все это вспоминать, но желание подбодрить Морского победило: – Скорее всего, тревога оказалась ложной, – заключила Нюта уверенно. – Света решила тебя не беспокоить, и они с Николаем спокойненько ушлепали домой. Или умчались на трамвае, я не знаю…

Разумеется, она говорила то, чего сама не понимала, ведь Морской сказал ей лишь, что беспокоится, так как Мессинг напророчил Коле какие-то неприятности, а Света помчалась перепроверять информацию, но так до конца вечера и не появилась. О характере неприятностей, разумеется, не было произнесено ни слова, потому Нюте рефлексия шефа казалась пустыми переживаниями.

– Ты б лучше волновался о другом – Татьяна Павловна теперь нас уничтожит! – переключилась на собственные страхи она. – Вот в этом ты и правда негодяй. Зазвал мадам к себе, назвал хозяйкой вечера… Она уже созрела ночевать, а ты ушел со мной, ни капли не скрываясь! Хотя бы сделал вид, что бегаешь по делам, а ты и утром, не стыдясь, идешь со мной… – Противореча сама себе, Нюта демонстративно повисла на локте Морского и подтолкнула его в сторону редакции.

Тот удивленно отстранился.

– Татьяна Павловна? Андронникова, ну ты фантазерка!

С Татьяной Павловной, в редакции просто Тапой, Морской шагал бок о бок уже лет пять. Ревизионным корректором она служила еще в газете «Пролетарий», где Морской в последний год существования издания стал ответственным секретарем редакции. Позже, в «Харьковском рабочем», куда он пришел заведовать отделом культуры, Тапа была правой рукой главреда и строгой, но доброй помощницей всего коллектива. А редакционную политику нынешнего «Красного знамени» в журналистской среде города открыто именовали внебрачным детищем Тапы и Морского. Профессионал, отличный работник, ироничная умница и, как принято было говорить, «женщина, порядочная во всех отношениях», Тапа не внушала никаких идей относительно личных связей хотя бы потому, что связи рабочие были уж слишком насыщенны. Даже дома у Морского она раньше не бывала, говорила: надо ж хоть когда-нибудь отдыхать от «этих рож». Но ради знаменитого Вольфа Мессинга Тапа сделала исключение – согласилась помочь с организацией вечера. Принарядилась, явно находилась в приподнятом настроении и…

«И, собственно, что? Выходит, я вчера обидел Тапу? Нет, вряд ли… Хотя чем черт не шутит. Андронникова, может, и права. Такие вещи женщинам виднее», – явно льстя себе, подумал Морской, приосанившись. А вслух сказал:

– Забудь про эту глупость. Ничего такого Татьяна Павловна подумать не могла. Быть может, я и дал какой-то повод, но всем известны мои принципы: с замужними женщинами дружба, служба и ничего более.

– Ишь! – фыркнула Андронникова. – Мужа, между прочим, Татьяна Павловна заблаговременно услала в командировку. Но мне интересно другое… Скажи, если я выйду замуж, то тоже попаду под это твое табу?

– Несомненно, – с достоинством кивнул Морской, но долго не выдержал и обеспокоенно переспросил: – А что, вырисовываются перспективы?

– Нет, думаю, что нет, – немного подумав, ответила Нюта.

Она была девушкой простой, открытой и многообещающе прогрессивной. В самом начале близкого общения – которое, кстати, сама и предложила, – предупредила, что давно ищет настоящую громадную чистую любовь, но не нашла еще, поэтому свободна и не против. Сам Морской, согласно Нютиным рассуждениям, ввиду 10-летнего старшинства и трех браков за плечами на роль Ромео не годился, но все равно ее к нему тянуло, и, значит, лучше время даром не терять. Прерывать столь милую, ни к чему не обязывающую связь Морскому, разумеется, не хотелось. Тем более, что Нюта, с тех пор, как схоронила родителей – оба они были уважаемыми врачами и погибли при пожаре в больнице, спасая пациентов, – жила одна, была гостеприимна и, как никто, понимала страх одиночества, который частенько накатывал на Морского ночью.

– Ту самую любовь, как ни стараюсь, все не нахожу, а без нее мне замуж неохота. – Нюта все еще отвечала на вопрос и неожиданно принялась философствовать. – В личной жизни я тоже стараюсь придерживаться определенных норм. Покойный папенька учил меня рассчитывать все так, чтоб я всегда могла о себе позаботиться. И если посчитать, сколько времени и сил уходит на это, то для заботы о муже у меня уже ничего не остается.

Вникать в эти загадочные подсчеты Морской не стал, потому что впереди замаячила широкая спина криминального репортера Иткина. Проныра – в хорошем профессиональном смысле – и верный пес – опять же в хорошем смысле – информационного отдела, тот всегда был в курсе свежих новостей. К тому же часто играл у Морского в преферанс и знал о его дружбе с Николаем. Короче, мог что-то разведать. Морской нагнал Иткина и нарочито многозначительно кивнул. Ожидаемой реакции не последовало. Ни «слышали, Горленко под арестом?», ни «а с вашим Колей казус приключился, вчера кричали, будто арестован, но разобрались, и оказалось, все в порядке»… Вообще ничего. Спрашивать напрямую было немыслимо, как минимум потому, что это могло породить ненужные слухи и сильно навредить обоим.

Морской прекрасно помнил, как глупо обернулась в прошлом году его мимолетная встреча с Николаем. Тогда редакцию «Харьковского рабочего» закрыли, а штат в полном составе перевели для усиления в еще молодое и неокрепшее «Красное знамя». И Коля решил наведаться в гости в обеденный перерыв, чтобы вытащить друга поболтать. После ночного дежурства Горленко пребывал в тяжелом настроении, был почему-то в форме и, зайдя за Морским, вместо объяснений просто сунул редакционному вахтеру под нос удостоверение. Среди еще не знакомой с Морским части коллектива начался настоящий переполох. Увидев, что НКВД уводит сотрудника редакционного секретариата, бедняга парторг принялся кусать локти и за каких-то полчаса успел назначить время для срочного партсобрания, где собирался обсудить «скользкую политическую сущность Владимира Савельевича и проморгавших его гниение руководителей». Когда Морской и улыбающийся Коля вернулись, недоразумение разъяснилось, собрание отменили, но, как выяснилось позже, кто-то из руководства (о том, кто именно, Морскому так и не сообщили) успел настрочить «куда следует» объяснительную. Мол, странности сотрудника давно заметил и не сообщал лишь потому, что собирался подкопить материал. Этот донос стоил Морскому кучу нервов. Да, «донос»! А каким еще словом можно назвать подобную гнусность? Со временем все успокоилось, но обещанную должность ответственного секретаря в новой редакции пришлось подождать, одновременно доказывая профпригодность в работе и невиновность на неофициальных и весьма неприятных беседах с органами.

В общем, слух – даже ложный – об аресте ни к чему хорошему бы не привел, поэтому начинать беседу про Николая первым Морской не стал. Тем паче, у Иткина тоже нашлись свои вопросы:

– Слыхал, у вас там на культурном фронте громыхало? – спросил он, явно намекая на взрывы после выступления Мессинга.

– Скорее все-таки на криминальном, – парировал Морской. – Я беседовал с товарищем гипнотизером. С его выступлением взрывы в переулке Народного образования ничего общего не имеют. Так что заметка с разъяснениями – с вас. – Тут он уцепился за надежду повернуть разговор в нужное русло. – Вы уже связались с угрозыском? Что там у них говорят? Что происходит?

– Смеетесь? – обиделся Иткин. – Сейчас восемь утра, понедельник. Взрывы были всего лишь вчера вечером.

«Красное знамя» выходило пять раз в неделю, поэтому иногда воскресенье удавалось сделать выходным, а утро понедельника – плавным.

– Хотя Зеленин, может, им уже и звонил, – продолжил Иткин. – От этой молодежи всего можно ожидать!

Борис Зеленин – гордость редакции – заведовал отделом информации, отличался неподобающим для начальника добрым нравом, рвением и дотошностью, потому частенько делал работу за весь отдел, скооперировавшись лишь с парочкой ровесников-единомышленников. Именно эта группка репортеров сумела зимой дозвониться в штаб командующего Северо-Западным фронтом и взять интервью об успехах Красной армии в боях на Карельском перешейке. Информацию дали в номер в последний момент, ночью, прямо перед сдачей в печать, под личную ответственность Тапы, и успели напечатать еще до официального заявления ТАСС. После этого «Красное знамя» долго еще именовали лучшей областной партийной газетой, заставляя сотрудников конкурирующей «Соціалістичної Харківщини» сходить с ума от зависти.

Да, важным стимулом для ребят из компании Иткина было «проучить зазнавшихся “социков”. Дух соревнования, конечно, подстегивал и других корреспондентов (фельетон хотелось дать посмешнее, шарж позаметнее, рецензию такую, чтоб цитировали), но в основном противостояние между «социками» и «краснюками» велось силами молодежи из информотдела. Даже в типографию бегали, чтобы подсмотреть, какие новости выставили на первую полосу конкуренты, дождаться более свежих и сделать свою передовицу актуальней.

– Кто сказал – Зеленин? Что Зеленин? Зачем Зеленин? – тут же вырос рядом с Морским Борис, уже бегущий куда-то из редакции и вместо вполне заслуженного: – Что вам опять от меня надо? – спросил с улыбкой: – Чем могу помочь?

Но оказалось, что ни из-за вчерашних взрывов, ни по любому другому поводу с угрозыском отдел информации не связывался. Да и зачем? У них одни грабежи и убийства. Очернение советской действительности, как ни крути. Если бы был материал о блестящей работе сыщиков, предотвративших взрыв, – тогда б имело смысл звонить. А так? Что зря телефон занимать?

– Вы, кстати, Владимир Савельевич, знаете, что вашу заметку про джаз от 14 сентября, ту, что «Э. Рознер и его джаз», перепечатали в полтавской регионалке и подписали «Наш собкор из Харькова»? – вспомнив про телефон, сообщил Боря. – Мне тесть оттуда утром позвонил. Он только что гостил у нас, читал вашу статью, заинтересовался, решил по возвращении набрать в библиотеке тематических джазовых пластинок и тут наткнулся в местной полтавской газете на почти дословно скопированную у нас заметку. Тесть, бедный, еле дождался открытия переговорного пункта, чтобы мне сообщить. Повезло, что я в редакцию сегодня раньше пришел. При желании с полтавчанами можно поскандалить…

– Скандалить не стоит, – быстро предостерег Морской. – Перепечатка согласована, не бойся.

На самом деле, конечно, никто про статью с ним не говорил, но доставлять коллегам неприятности из-за заметки не хотелось. Тем более, между областными газетами по настоятельной рекомендации обкома партии существовала негласная практика обмена информацией, постепенно переросшая в обмен готовыми текстами – в конце концов одной стране служим, одному народу, одним целям. Кто знает, может, на авторские материалы это теперь тоже распространялось. В любом случае ситуацию можно было использовать красиво и с выгодой.

– Может, лучше просто им позвонить, мягко напомнить, что материал был наш, и попросить взамен какие-нибудь актуальные новости с полей? – спросил Морской осторожно.

– А что? Вполне идея! – обрадовался Боря. – Затребуем что-нибудь про урожай. Такое, чтоб действительно «с места событий», и чтобы «социкам», хоть трижды рабселькоров посылай, самим никогда не разузнать!

Забыв уже, куда хотел бежать, Зеленин бросился в отдел отдать распоряжения, а Иткин, проводив заведующего снисходительным взглядом, степенно отправился следом.

Морской же вынужденно задержался – кто-то крепко схватил его за локоть.

– Простите? – Владимир покорно отошел в сторону с тянувшим его за руку мужчиной. Ожидая чего угодно – от «Вы арестованы!» до «извините, обознался», – он пристально посмотрел собеседнику в лицо, стараясь поймать взгляд, скрытый тенью козырька фуражки. Мужчина отводил глаза и вздыхал. Фуражка явно была не форменной, а на рукавах пиджака просматривались следы мела. Учитель, что ли? Отчего молчит?

– Я вас слушаю! – произнес Морской уже с изрядной долей раздражения.

– Я думал, это мне положено вас слушать, – с явной горечью ответил мужчина и резко отвернулся. У него был красивый, породистый профиль, испорченный неаккуратно подстриженной, нелепой бородой. – Вы даже не хотите со мной поговорить? Как это подло… – Тут мужчина вдруг страшно смутился и суетливо переспросил: – Вы ведь Владимир Морской? Я видел ваше фото, но если вы – не вы, то извините…

– Я – я, – заверил Морской и, кажется, понял, в чем дело. Объяснение с обиженными авторами было далеко не самой приятной частью должностных обязанностей, но делать было нечего. – Простите, – вздохнул он, – к нам приходит множество текстов, а редакционный портфель нельзя раздуть до невозможности. Если материал слабый или неактуальный, мы не станем его брать, и личный разговор тут не поможет… Редакция комментариев не дает…

– Я по поводу Танюши. Татьяны Павловны. Я ее муж…

«Ух, вот это я промахнулся!» – только и смог подумать Морской.

Про Тапиного мужа он, конечно, был наслышан. Преподаватель университета, ученый-химик, делегат на куче конференций… Несколько лет назад Морской мечтал получить от него статью о быте и досуге современных светил науки. Тап – иначе мужа Тапы подсознание Морского не могло именовать – был вхож в интеллектуальную элиту города и с легкостью рассказывал читателям, например, о том, какие шарады Ландау с Лифшицем загадали студентам ко Дню факультета или как с помощью шахматной партии можно получить зачет у самого строгого профессора университета. Татьяна тогда почти убедила мужа набросать очерк. Но тут Ландау уволили, а университетские физики устроили неслыханный саботаж, написав все разом в поддержку бывшего завкафедрой заявления об увольнении. Естественно, освещать в прессе жизнь университета надолго запретили.

– Нам стоит объясниться, – Тап отвлек Морского от воспоминаний. – Если я правильно понял, моя супруга… хм… провела эту ночь у вас?

– Не знаю, – осторожно признался Морской. – Сам дома не ночевал!

Фраза, десятки раз сказанная женам друзей на их извечные: «Мой сегодня, что ли, у тебя был всю ночь?», впервые оказалась правдивой. В подтверждение этого Морской даже подозвал Нюту, которая хихикала о чем-то с машинистками, стоя у входа в редакцию.

– Анна Дмитриевна, во сколько мы вчера покинули мой дом? – спросил он, многозначительно ее приобнимая.

– Примерно в 23–00, – невозмутимо ответила она. – А что?

– Ничего-ничего, – всполошился Тап. – Это мы просто тут кое-что по-дружески вспоминаем. Восстанавливаем хронологию. Шутки ради…

Нюта пожала плечами и вернулась к подружкам. Тап вытер пот со лба рукавом пиджака и поднял на Морского полный тоски взгляд.

– Зачем вы это? Не надо было ее посвящать. Я вам и так верю… Как глупо вышло, да? Я ведь, знаете, в таких вещах совершенный профан. Выходит, я все напридумывал? Зря нервничаю? Но как же записка?

– Какая записка? Что напридумывали? Хотя, конечно, я и сейчас с уверенностью могу сказать, что нервничаете зря.

Тап достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок, протянул его, а сам понуро отвернулся.

«Ушла к Морскому. Можешь волноваться» – характерным витиеватым почерком Тапы было написано там.

– Понимаете, я был на конференции в Чугуеве. И прямо перед докладом вдруг вспомнил, что у нас с Танюшей сегодня годовщина, – сбивчиво заговорил Тап. – Двадцать лет со дня, как зарегистрировали брак. А я забыл. Еще, дурак, никак не мог понять, отчего Танюша так злилась, когда мне чемодан укладывала. Она мои отъезды не любит, я это знаю. Но раньше никогда открыто это не показывала. Подумаешь, три дня командировки… Танюша ведь сама сдержанность и такт, вы знаете…

Морской знал совсем другое – отстаивая свою точку зрения, Тапа могла и выругаться, и в морду пригрозить дать, но сообщить об этом не решился.

– И вот я вспомнил, – продолжал несчастный муж. – Вот, все бросил и примчался. Наверное, это был самый короткий доклад за всю историю научных конференций, хе-хе… – Он попытался улыбнуться. – Влетел домой, а тут эта записка. Полночи я искал, где вы живете, но не нашел, и, вот, пришел сюда… Да, я полный идиот. Ни в чем не разобравшись, примчался драться. Вы уж извините. Но скажите, раз вас там не было, то кто же тогда был?

– Огромное количество народа, и все с супругами, – заверил Морской, едва сдерживая смех. Потом взял себя в руки и, рискуя опоздать на планерку, принялся объяснять, что ничего «такого» в поведении Татьяны Павловны подозревать не стоит.

– У меня вечно кто-нибудь ночует, – привычно твердил он. – К чему куда-то, на ночь глядя, уезжать, когда есть гостевая и доброжелательные соседи? К тому же удобное месторасположение – до редакции рукой подать. Ну а записка, это просто шутка… Татьяна Павловна знала, что у меня званый вечер и что есть две комнаты почти что в сердце города.

– Своя изолированная квартира на Университетской, видимо, ее уже не удовлетворяет, – не без снобизма подчеркивая свои жилищные преимущества и принадлежность к жителям настоящего исторического центра, с горечью скривился Тап. Но тут же спохватился: – Еще раз извините, это нервы. Давайте все забудем. Прошу вас Тане ничего не говорить!

– Само собой, – отрезал Морской и даже проводил успокаивающегося Тапа до угла.

А сам, легко взбежав по лестнице и осознав, что до планерки еще есть пять минут, пошел с докладом к Татьяне Павловне. В конце концов супруга Тапы Морской видел в первый раз, а с ней самой дружил. В том, что в процессе примирения Тап все расскажет о своем визите, Морской не сомневался и поэтому не собирался портить отношения с коллегой.

– Могла предупредить, что ты ко мне уходишь! – воскликнул он, с самодовольной улыбкой протягивая Тапе забытую ее супругом записку.

– Что? – Татьяна Павловна недоуменно глянула поверх бумаг. Гладкие, зачесанные в пучок волосы, строго сведенные к переносице брови, серая кофта, которую она хранила в редакции как спецодежду. Ни следа вчерашней светской львицы. Пальцы, так ловко справляющиеся вчера с организацией закусок для гостей, потянулись к записке.

И тут случилось чудо: Тапа подскочила, словно девочка раскраснелась, закрыла лицо руками и принялась в подробностях расспрашивать:

– Что он сказал? «Все бросил и примчался»? Искал всю ночь твой дом?

– Чем больше ответов она получала, тем веселее становилась. – Так, значит, все же помнит! А пот со лба стирал прям рукавом? О! Значит, нервничал. Выходит, все же любит… Морской! – Она схватила коллегу за руку и с победоносным видом потрясла ею над головой. – Ты прелесть! – и даже сочла нужным объясниться: – В последние годы Женечку как подменили. На его глазах столько больших ученых по независящим от них причинам не успели закончить что-то важное… Он так боялся тоже не успеть, что «дело жизни» заменило саму жизнь. Я думала, что он неизлечим, а вот, поди ж ты, пара капель ревности – и все опять в порядке!..

– Про годовщину, между прочим, он вспомнил еще до этих твоих инсинуаций, – в Морском заговорила мужская солидарность. И тут же испарилась. – Между прочим, если бы ты хоть как-нибудь намекнула на свои намерения, у дела мог быть совсем другой исход. Я рад, конечно, твоему теперешнему восторгу, но сожалею, что случай не позволил нам проверить…

– Ой, брось, Морской! – миролюбиво перебила Тапа. – Момент упущен безвозвратно, и туда ему и дорога. Тем более, что случай – наша Нютка. В такой компании мне было б неуютно. Но как ты здорово поговорил с Женей! Морской, твое умение к себе расположить – бесценно! Вот мне бы он не показал, как нервничает и переживает. Ты спас мою личную жизнь!

Не совсем понимая, обидно ему или наоборот, Морской отвернулся к окну. И… увидел спешащую к подъезду редакции Ларочку. Вообще-то по утрам она всегда была занята. Да и по вечерам они встречались в городе или дома. С незапамятных времен помня, что в редакции отца ежеминутно отвлекают, Ларочка давно уже зареклась приходить к нему на работу. Нынешний визит дочери явно означал что-то экстраординарное.

– Меняю твою личную на мою профессиональную, – быстро проговорил Морской Тапе. – В смысле спаси же и ты меня! Ко мне идет Лариса, это важно. Скажи на планерке все, что нужно, причем от нас двоих. Ты тоже сотрудник секретариата, к тому же формально мой заместитель. Я никогда ничего не просил, а теперь – умоляю!

Всепонимающую Тапу долго упрашивать не пришлось.

* * *

– Какое счастье, что ты вышел! – нерешительно стоявшая у крыльца Ларочка бросилась к отцу. – Я вроде и понимаю, что надо идти тебя звать, но как представлю, что потребуется назвать свое имя, а потом делать вид, что не замечаю, как все пялятся мне вслед и перешептываются, так сразу шагу сделать не могу.

– Я думал, ты не заходишь в редакцию, потому что не хочешь меня отвлекать, – удивился Морской.

– Угу, так и есть, – нервно кивнула Ларочка и молниеносно спряталась за спину отца, когда мимо прошел один из штатных фотографов. – И тебя не хочу отвлекать, и этих всех твоих сотрудников, – зашептала она. – Я помню, зашла как-то еще в «Пролетарий», а потом, уходя, на лестничной площадке разговор услышала. Так, мол, и так, видали – дочь Морского? Кожа да кости, куда только отец смотрит. А вообще – вылитый Морской. От матери только волосы… Мне еще год потом кошмар снился, будто смотрю я в зеркало, а вместо отражения там ты в парике с мамиными волосами.

– Это что-то подростковое, – покорно заслоняя дочь от очередного прогуливающего планерку репортера, сказал Морской в пространство. – Твой отчим наверняка объяснил бы это как-то по-научному…

– Знаю! – хмыкнула Лариса угрюмо. – Сказал бы, что я слишком зажата и слишком уж скромна. И добавил бы, что маме стоит всем этим милым качествам у меня поучиться… – Высунув голову из подмышки отца, Ларочка огляделась, удостоверилась, что вокруг снова никого нет, и решилась выйти на открытое пространство. Одними губами жутко многозначительно прошептала: – Все-таки ты прав: хорошо, что я хожу в балетный класс!

«Балетный класс! Верно!» – Морской наконец вспомнил, где именно должна сейчас быть дочь. По утрам понедельников она посещала хореографическую студию в знаменитом харьковском Дворце пионеров на бывшей Николаевской площади. Вообще-то он прекрасно знал, что нынче полагается говорить «Площадь Тевелева», но мыслям не прикажешь.

О том, что девочке «тоже стоит засветиться», среди кружковцев первого в Союзе детского Дворца, Двойра – мать Ларочки и бывшая жена Морского – твердила еще с 1935 года, с тех пор, как по инициативе товарища Постышева была возрождена традиция Новогодних елок. На бал-маскарад под елочку тогда отправились «лучшие дети города», и среди них оказалась дочь Двойриной подруги. На бал девочке надели пшеничный венок и шелковое платье, обшитое тугими колосьями, скрепленными лентой с цитатой из речи товарища Сталина: «Дадим стране 7–8 миллиардов пудов пшеницы». Такой костюм вывел ее на передовицы всех газет, что Двойре, разумеется, покоя не давало, ведь Ларочка была «куда как симпатичней».

Вообще-то с Двойрой Морской был в разводе практически с самого Ларочкиного рождения, однако отношения у них оставались дружескими, и с мнением друг друга о воспитании дочери бывшие супруги привыкли считаться. Но тут Морской восстал. Конечно, сам Дворец ему был по душе: роскошное здание в стиле классицизма – высоким залом, хорами и множеством причудливых переходов внутри. Оно было построено в 1820 году специально для заседаний Дворянского собрания, а после революции стало сердцем Советской Украины: служило домом Всеукраинскому Центральному комитету. Когда столицу, а значит, и весь ВЦИК перенесли в Киев, все это огромное помещение подарили пионерам. И в целом это было хорошо, но сама идея Новогодней елки вызывала у Морского множество вопросов. По всей стране школьники учат стих, мол, Новый год: «Гадкий праздник буржуазный» и что «Связан испокон веков с ним обычай безобразный: / В лес придет капиталист, / Косный, верный предрассудку. / Елку срубит топором, / Отпустивши злую шутку», а в Харькове для пионеров, видите ли, возрождают традиции… Все это могло обернуться большими неприятностями и устроителям бала, и всем, кто в нем участвовал.

Как показало время, опасения Морского были напрасны: идея елки прижилась, распространилась по всему СССР, а харьковские пионеры укрепили свое звание самых счастливых и прогрессивных пионеров мира. Крыть больше было нечем и пришлось начать хлопоты о принятии Ларочки в кружковцы Дворца. Решение о том, достоин ли ребенок, принимали в педсовете и в комитете комсомола школы. С первым проблем не возникло, а во втором, как выяснилось, никто не знал, что Ларочкин папа занимает далеко не последнюю должность в значимой областной газете, зато знали, что он – беспартийный. Не помогли даже так сильно окрылявшую Двойру связи: давний приятель Морского, журналист Гриша Гельдфайбен помогал Дворцу с литературной студией, но на прием детей никакого влияния не имел, а прекрасный Петя Слоним – пошли ему судьба долгие годы жизни, ведь столько раз выручал, сам набрасывая рецензии и нужные газетные заметки! – стоявший у истоков Дворца, руководивший театральной секцией и неоднократно пересекавшийся с Морским как руководитель Театра Юного зрителя, к счастью, Двойре был не знаком, потому с чистой совестью можно было пойти на поводу у своей нелюбви обращаться к занятым людям с глупыми просьбами и об этом рычаге давления не упоминать. В общем, пришлось ругаться и напоминать, что отчим Ларочки – член партии с двадцатилетним стажем. В итоге все решилось, и перед семейством открылись двери всех секций. Авиамодельный класс, оформленный в виде кабины дирижабля, зимний сад для биологов, трамвайная лаборатория, кружок знаменоносцев, клуб помощников пожарных и юных исследователей Арктики… – От этого многообразия у Морского вставали дыбом все оставшиеся волосы – и было это, хоть немного, но внушительно.

Пока Морской с Двойрой решали, куда заставить ходить дочь, Ларочке стукнуло 14 лет и она плавно перекочевала из пионерского возраста в комсомольский. Дворца комсомольцев в Харькове еще не придумали, и тема вроде бы закрылась. Но тут в прошлом году в ответ на Двойрины стенания, мол, Ларочка не отличается должной легкостью в походке, сутулится и не знает, куда девать руки, Морской навел справки о любительских хореографических студиях и узнал, что, оказывается, с самого открытия во Дворце пионеров существуют балетные классы, и что поступить туда давно уже без всяких рекомендаций может любая школьница, не имеющая троек в табеле. Как Ларочка призналась позже, поначалу она в отчаянии собралась нарочно схватить какую-нибудь тройку, лишь бы родители отвязались, но раз сходив на классы, передумала. С необходимостью держать спину и тянуть носок ее примирила личность балетной наставницы. С ней Лара подружилась и на классы ходила с удовольствием.

«Что, интересно, могло случиться, чтобы она прогуляла свой балет?» – обеспокоенно подумал Морской.

– Ты меня вообще слушаешь? – Ларочка дважды провела ладонью перед лицом задумавшегося отца.

– Конечно, – соврал Морской.

– Я узнала кое-что про Колю! И это очень странно.

Морской мгновенно мобилизовался, отбросив прочь ненужные воспоминания. Оказалось, балетный урок сегодня не задался. Некая Галочка опаздывала, и все переполошились. Уже и в Малый концертный зал заглянули, и в расположенную в этом же крыле Дворца театральную студию сбегали – иногда, опаздывая на занятие, Галочка пила там чай с режиссером драмкружка и костюмершами, – но ее нигде не было! Нужно было, конечно, сходить в администрацию, но девочки не хотели оказаться жалобщицами и решили просто тихо посидеть.

– Гхм… – Морской одновременно старался не сбить дочь с мысли и хоть что-нибудь понять. – При чем тут Коля? Или ладно… Объясни, пожалуйста, почему нельзя начать занятие без Галочки? С такой зависимостью от каждой опоздавшей ваш коллектив далеко не уйдет. Неудивительно, что вы до сих пор не дали ни одного показательного выступления.

– Во-первых, мы давали, ты просто не явился посмотреть, – возмутилась Ларочка, – чтобы не стыдиться, все забыл. Во-вторых, Галочка – наш преподаватель. Я миллион раз тебе про нее рассказывала!

Морской смутился. От многих дел одновременно в голове творилась каша, и, беседуя с каким-то человеком он в мыслях был уже на следующей встрече. Он знал, что от всего этого страдает неумением слушать, но был уверен, что к дочери это не относится. И вот выходит…

«Буду впредь внимательнее!» – мысленно пообещал себе Морской, и тут же забыл об этом, чтобы не терзаться попусту.

– Поскольку Галочка не пришла и к середине занятия, я испугалась, – продолжала Лариса взволнованно. – Девочки решили расходиться, а я не выдержала и побежала к Галочке домой. Мало ли, вдруг она тяжело заболела, и нужно что-нибудь купить или позвать помощь… Или упала, например, на лестнице, сломала ногу и не может встать…

– Хорошо, конечно, что ты такая заботливая, дочь. Старшему поколению, даже классным дамам и балетным наставницам, действительно нужно помогать. Но твоя Галочка, что, живет одна? – прервал ее Морской.

– Нет, с дедушкой. Но он уже старик и мог, наверное, чего-нибудь не заметить. Пап, – тут Лариса посмотрела на отца с большим сочувствием, – Галочка – совсем не старшее поколение. Ей двадцать лет. Она моя подруга… А уж потом руководитель кружка.

«Доверили ребенка дилетантам!» – подумал Морской, но вслух ругаться не решился, ведь и про возраст Галочки наверняка Лариса тоже когда-то говорила.

– Итак, ты побежала к Галочке на квартиру, – он поспешил вернуться к сути разговора.

– Да. Дом ее стоит прямо возле ДК Связи. И там сейчас ужасно грустная картина. Галочку не пускают домой. Ее комнаты опечатаны. Чтобы собрать вещи дедушке в больницу, Галочка была вынуждена лезть через окно. И плакала. Потому что одну комнату совершенно разнесло: стекла выбиты, потолок обгорел и помещение пропахло гарью. Все потому, что у них был взрыв. Представляешь! Тот самый взрыв, что обсуждали мои одноклассницы, тот самый, из-за которого товарищ Мессинг смог прийти к тебе пораньше, – это был Галочкин взрыв. И виновником его, кажется, был Коля.

– Стоп! – Морской запутался настолько, что даже не стал, как обычно, делать вид, что он прекрасный отец и понимает дочь с полуслова. – При чем тут Коля? Почему комнаты опечатаны? И как это они так опечатаны, что кто угодно может влезть в окно?

– Не «кто угодно», а хозяйка помещения. И, в общем-то, не может, но следователь добрый и сказал, мол, лезьте на свой страх и риск. Произошло там следующее: Коля с нарядом получил приказ доставить Галочкиного дедушку в тюрьму и… ну… как Галочке сказали, не совладал с корыстью и решил ограбить старика, – пересказывая, Ларочка, кажется, еще больше прониклась серьезностью ситуации и воодушевленное «представляешь!» сменилось полной растерянностью. – Как Галочке объяснили, когда она давала показания, Коля устроил взрывы, убил своих коллег, ранил Галочкиного дедушку и попытался скрыться, но не смог, потому что на него свалилась балка. Колю задержали, дедушку спасли и отправили в больницу, а Галочку не пускают домой, потому что ее комнаты теперь – место преступления и там должно работать следствие…

Едва справившись с желанием немедленно ощупать Ларин лоб и проверить, нет ли у нее температуры, Морской несколько раз переспросил подробности и в замешательстве проговорил:

– Коля убил? Ради ограбления? Речь точно про нашего Колю?

– Да. Николай Горленко. И внешность совпадает. Галочка запомнила, потому что следователь, кроме подробностей взрыва, допытывался также, не встречала ли она Горленко раньше и не приводила ли в дом. Она не встречала и не приводила, поэтому следствие решило, что Коля действовал спонтанно, взбесившись, когда обнаружил во время обыска слитки золота, припрятанные стариком… Галочка хотела объяснить, что это какое-то недоразумение, но вышло, будто она защищает убийцу и мешает следствию. Ей посоветовали не вмешиваться в то, чего не понимает, а лучше срочно ехать в городскую больницу отвозить деду вещи. И разрешили влезть в окно…

– Так-так, – ухватился за спасительную ниточку Морской. – А почему твоя наставница подумала про недоразумение?

– Да потому, что никакого золота у адвоката Воскресенского не было. Все изъяли при первом аресте! – горячо выпалила Ларочка, явно повторяя чужую интонацию, и испуганно замерла, поняв, что фраза прозвучала слишком громко. – Так говорила Галочка. Адвокат Воскресенский – ее дед, – пояснила она через миг и тут же требовательно заявила: – Папа Морской, ты должен что-то придумать! Коля ведь не виноват, правда?

– Со вторым соглашусь, с первым – готов спорить, – сбивчиво пробормотал Морской и спросил невпопад: – А Воскресенский, интересно, знает, что Коля его якобы ограбил?

Несколько минут он еще находился в прострации. Прокручивал в голове что-то вязкое, от «если эта Галочка находилась при взрыве, то отчего не пострадала, а если вне его – то почему давала о нем показания?» до «Можно ли вообще доверять словам 20-летней пигалицы?» А потом вдруг понял, что пришло время действовать. Именно ему и именно сейчас!

Попросив дочь сосредоточиться на текущих делах и идти в школу – разумеется, дав взамен обещание сообщать новости по делу Коли, – Морской в два прыжка оказался в кабинете главреда, где все еще полным ходом шла планерка.

– Есть новости по взрыву после концерта Мессинга! – прокричал он с порога. – Срочно иду разбираться!

В ответ на иткинские «а говорили, задача для криминального репортера» Морской лишь отмахнулся и, пообещав щекочущий нервы, но позитивный репортаж об опасностях, подстерегавших гастролера Мессинга в Харькове, умчался к себе всем звонить, чтобы получить информацию, необходимую для визита к пострадавшему от взрыва старику.

* * *

В больнице все оказалось проще, чем ожидалось. На проходной Морской сверкнул редакционным удостоверением и, громко назвав фамилию заведующего отделением, с каменным лицом направился к лестнице. Но ни к какому заведующему, разумеется, не пошел, а поднялся выше, на тот этаж, где лежал Воскресенский.

– Приемные часы закончились, обход врачей был утром, а передачи мы до завтра не принимаем, – неприветливо ответила санитарка из окошка.

Морской улыбнулся, протянул прихваченную из редакции коробку конфет и набрал полную грудь воздуха, чтобы рассказать, как для ведущей областной газеты и всего СССР важно допустить сейчас прессу к больному адвокату и как страна будет благодарна санитарке, если она откроет дверь на этаж. Говорить ничего не пришлось. Взяв конфеты, санитарка молча открыла дверь и, шаркая ногами, проследовала в ординаторскую.

– Только не долго, пока дежурная медсестра не заявилась. А я пока чайку глотну, а то ни разу за день свободной минутки не выдалось, – подала голос она уже из-за полузакрытой двери.

Морской зашел в палату и оторопел. Пустующая дальняя кровать была аккуратно застлана, на ближайшей же, хрипя и явно задыхаясь, умирал старик. Это был Воскресенский. Лицо его было ярко-красным, одна рука хаотично шарила по одеялу, другая – с воткнутым в вену катетером и трубкой от капельницы – была стянута жгутом и почему-то привязана к металлической раме кровати. Повинуясь инстинктам, оставшимся от медицинского прошлого, Морской бросился к пациенту. Вырвал иглу, отбросил одеяло, освободил руку, пытаясь перевернуть старика – если тот подавился, его срочно нужно было положить лицом вниз…

– Что, что вы делаете? – вяло забормотал Воскресенский, пытаясь сопротивляться.

«Говорит и дышит? Уже легче!» – Морской отстранился и кинулся было в коридор за подмогой, но он крепко схватил его за руку.

– Стойте! – сдавленно прорычал, – стойте здесь!

Дыхание его все еще было учащенным и надрывистым, но, кажется, состояние немного улучшилось. Морской огляделся. Капельница! Похоже, у старика был анафилактический шок вследствие аллергии на лекарственный препарат. Вливают что ни попадя без проб! Нужно было срочно вколоть адреналин. Морской рванулся.

– Мне нужно с вами поговорить! – не сдавался старик. – Ведь я умираю, да? В последние минуты становится легче, я знаю. Не хочу провести их впустую, как всю жизнь… Я много жил, я много видел и много знаю. Я писал им про это, но не уверен, что делу дадут ход. Пусть хоть информация не умрет вместе со мной. Слушайте, запоминайте, передайте потомкам, чтобы знали…

Морской замер.

– Альбомные списки! – с невесть откуда взявшейся силой прокричал старик и многозначительно посмотрел Морскому прямо в глаза. – Запомните это страшное выражение. Думаете, вас будет судить суд? Честный Трибунал или обеспокоенное Особое совещание в общепринятом понимании этого слова? – Морской надеялся, что лично его судить вообще не будут, но возражать не стал. Старик продолжил: – Нет! Знайте, в 1937 году партия издала тайный указ, согласно которому почти все политические дела рассматриваются особо уполномоченными «тройками». Представитель прокуратуры, человек от обкома партии и доверенный НКВД – вот те, в чьих руках окажется ваша судьба. Старик устремил безумные глаза в потолок и продолжил: – Всех, по кому нужно вынести приговор, собирают в общий альбом. Одно дело – один лист альбома. В нем – анкетные данные арестованного, краткое описание преступления, пометка о том, признал ли он вину, и проект приговора: на выбор 10 лет лагерей или расстрел. Всё! Ни развернутого обвинения, ни показаний свидетелей, ни протоколов допросов, ни заключения экспертов. Это противоречит всем судебным нормам. Это вредительство и преступление! Вот так-то, – старик закончил, тяжело сглотнув. Выцветшие, но все еще голубые глаза какое-то время смотрели на потолок, потом несколько раз моргнули, как бы проверяя, умеют ли еще это делать. Удостоверившись, что может даже и еще поговорить, адвокат продолжил: – Все это в камере мне рассказал один человек. Ныне покойный. Расстрелянный. Он сам работал в системе и потому все знал. Когда пришел его черед предстать перед судом, он понимал, что будет дальше. И рассказал мне все про «тройки» и альбомные списки. Совсем без возмущения, как факт. Хотя сам был когда-то грамотным юристом и не мог не понимать, что эти списки – форменное нарушение делопроизводства. Да, – старик усмехнулся. – Его слова были произнесены даже не для очистки совести или огласки, а просто как аргумент в пользу того, что ни у кого из нас нет шансов выжить.

– Но вы же выжили! – не выдержал Морской. – Как и многие, кого отпустили, разобравшись с ежовщиной…

– Да, повезло, – согласился старик. – Система поперхнулась собственными злодеяниями. Но суть не поменялась. Механизм судов остался прежним, понимаете? С тех пор, как меня освободили, я пытался что-то изменить. Писал, заявлял, требовал. Но им не до меня. И прямо сейчас, в эту минуту, когда я умираю в хорошей больнице под присмотром неплохого человека, харьковская «тройка» ставит подписи и приговаривает, не разбираясь, к смерти или лагерям очередной альбом людей…

– Послушайте, – Морской стал пятиться к двери. – Я только за лекарством вам схожу… Я на секунду. Просто подождите.

– Нет! – Во взгляде адвоката скопилось столько ужаса и боли, что было невозможно не повиноваться. – Стойте тут! Вы кто вообще такой? Я – Воскресенский, адвокат из Харькова. Так я представлялся всегда, попадая в новую камеру.

– Простите, – что ж, раз так, то Морской решил действовать. – Я и без представления знаю, кто вы. Я к вам целенаправленно пришел. Тот человек, что обвиняется в нападении на вас, мой друг. Я не верю, что он мог совершить преступление. Я хочу знать, что произошло на самом деле. Вы можете помочь?

– Могу помочь? – сам у себя переспросил старик. И тут же ответил, мрачнея: – Нет, не могу. Скорее уж моя внучка может. Она даже официально проходит главным свидетелем по этому делу. А я, все что знаю, уже рассказал следователю. И это на самом деле ничтожно мало. Верзила в штатском, что устроил взрывы и развалил комнату, сбил меня с ног и вжал в пол, навалившись всем своим весом – вот и вся моя картина происшедшего. Окружающий мир я не видел сначала из-за этого негодяя, а потом и вовсе оттого, что потерял сознание. Он прыгнул на меня, как зверь, чтоб придушить…

– Или чтобы спасти вас от последствий взрыва? – Морской живо представил подобную ситуацию. – Прикрыл собой, чтоб вас не повредило…

Старик несколько секунд подумал, потом сказал:

– Быть может. Мне о своих намерениях нахал не отчитался…

Адвокат попытался привстать на локтях, но закашлялся и бессильно повалился на подушку.

– Не уходите, подойдите ближе! Еще одно запомните! Поляки! – Старик снова, то ли от волнения, то ли от нового приступа задышал очень часто: – Об этом я никому не говорил, боялся. Но времени бояться больше нет! Послушайте! Недавно я встретил на улице одного знакомого. Такого же, как я, выпущенного. Спасшегося. Но с ним немного затянули, освободили только этим летом. И он рассказал, – старик перешел на страшный шепот, звучащий даже громче, чем все предыдущие словоизлияния, – что в нашей внутренней тюрьме на Чернышевской, в тех камерах, что в более глубоком подвале, сидели военнопленные поляки. Те, что из приближенных Войска Польского, слыхали? Они нам сдались, когда мы освободили их земли в 1939-м. Таких военнопленных было очень много. Столько, что, даже пытаясь изолировать их, администрации не удалось предотвратить тюремные слухи. Катастрофически много. Наверное, несколько тысяч. Понимаете? И всех их расстреляли. Не только военных, но и чиновников, помещиков, жандармов… Простых людей, которые и воевать не собирались, но были не в том месте, не в то время…

Первая полоса, газета «Красное знамя», сентябрь 1940 года, рис. художника В. Касияна

Морской нелепо замахал руками, как бы отгоняя от себя услышанное. Все это уже было похоже на бред. Тем более, старик, явно и сам перепугавшись того, что сказал, вдруг натянул одеяло себе на голову и затих. Уснул без сил? Впал в новый припадок?

Наступила гнетущая тишина. Морской десять раз пожалел о том, что решил поговорить с этим злополучным полусумасшедшим адвокатом. Бывает такая информация, узнав которую ты никогда не будешь прежним, но и поделать с ней ничего нельзя. Патовая ситуация: ни проверить, ни выкинуть из головы, ни что-нибудь предпринять. Обрастая слоем таких знаний, ты неминуемо становишься изгоем. Морской по долгу службы знал много, но усердно, изо всех сил старался забыть, а тут, представив картину с верными своей родине плененными поляками, понял, что позабыть не сможет. Как и биографию Саенко, читанную когда-то…

Тут, словно отвечая Морскому, Вселенная решила подшутить. Дверь на балкон – оказывается, тут был балкон! – с грохотом распахнулась и из-за шторы решительно вышел лично Степан Афанасьевич Саенко, только что помянутый Морским. Уверенной походкой он направился к двери и, резко мотнув головой, кивнул Владимиру, мол, иди за мной.

– Ты издеваешься? – рявкнул Саенко уже в коридоре, поправляя больничную пижаму, словно военный китель. – Уже и покурить спокойно на балконе нельзя, чтоб не оказаться замешанным в какую-нибудь гадость! – С укором глядя на Морского, он продолжил: – Я твой голос, товарищ, сразу узнал. И не обрадовался, застав тебя в такой компании, – он шевельнул косматыми бровями, указывая на палату Воскресенского. – Дед явно не в себе. Я все же соглашусь на отдельную палату. Попервой, когда предложили, я отнекался. Мало ли что на начальствующей должности, мало ли что арбитр – ну поступил на профилактику в больницу, значит, должен лежать, как все. С народом. Но дед меня, конечно, переубедил. Пока лежал спокойно – еще ладно, только воздух портил и все. Но час назад принялся стонать. И, главное, на обращения не реагирует. Кряхтит и стонет, стонет и кряхтит. И медсестры, как назло, нигде нет. Коридор пустой, как башка нашей санитарки. Я уморился, вышел на балкон. Тут ты со своими погаными беседами. – Саенко уже посмеивался, справившись с первым приступом недовольства. – Я стою, как дурак, выйти – значит показать, что слышал ваши сплетни, не выйти – значит подслушивать! Тьфу! Но этот бред про польских заключенных, конечно, все расставил по местам. Скажу тебе прямо – я его не слышал, слышать не желаю и тебе не советую.

– Вы правы, разумеется. Нелепо вышло, – рассмеялся Морской. – Простите… Я и сам не рад. Я на совершенно иную тему хотел поговорить, – он оправдывался и сам себя за это презирал.

Саенко был сейчас во всех газетах представлен как почетный член общества с безупречной репутацией, завидной для его возраста – пятидесяти с лишком лет – физической подготовкой и простой, свойственной только настоящим выходцам из народа, манерой общения. Регулярно поминались и производственные успехи возглавляемых им в разное время предприятий, и нынешнее безупречное руководство областным арбитражным судом, и совсем уж давние личные заслуги – доблестный чекист защищал город от белых в гражданскую и от бандитов в сложные послевоенные годы. Как представитель партячейки Дзержинского района Саенко заседал на съездах, как производственник – давал мудрые рекомендации молодым трудящимся… Но вот беда – когда-то Морской имел неосторожность поднять в архиве личное дело Степана Афанасьевича и знал теперь леденящие душу подробности. В гордом «нещадно гнал врага», коим газетчики описывали действия Саенко во время гражданской войны, ключевым словом было «нещадно». В бытность комендантом тюрьмы на улице Чайковского Саенко лично и пытал, и убивал. Причем часто ни в чем не повинных людей. Да, на дворе стоял 1919 год, а в зверские времена положено быть зверем. Да, количество жертв Морской прочитал в приложенных к личному делу вырезках из белогвардейской газеты «Южный край», которая, конечно, нарочно все искажала. Да, вся эта информация не была засекречена, а значит, никакой вины Саенко за собой не ощущал… Морской и тогда, читая материалы, и позже, всякий раз пересекаясь с Степаном Афанасьевичем, пытался оправдать его для себя. Пытался, но не мог. Перед его глазами всплывали страшные фото изуродованных жертв и душераздирающие подробности. И самое ужасное, что именно этому человеку – в одном лице убийце-садисту Степану Саенко и народному любимцу, честному большевику Степану Афанасьевичу – Морской был по глупому стечению обстоятельств многим обязан.

– Знаю я эти ваши «другие темы», – хитро сощурился Саенко. И, не дождавшись комментариев, лениво протянул: – Теперь молчишь, как истукан… Испужался? Верно, испужался. Другой на моем месте уже бы сообщил куда следует, и дело возбудил бы. Хана бы тогда и старику твоему, и тебе. Но я не стану. Я-то тебя знаю. Ладно, – для пущей демонстрации отсутствия злых намерений Саенко раскатисто зевнул. – Пойду пройдусь. Беседуй, раз пришел. А я похлопочу о собственной палате.

Вернувшись к Воскресенскому, Морской еще несколько секунд слышал только предательски громкий стук собственного сердца.

– Кто это был? – спросил старик, приподнимаясь в кровати хоть и с усилием, но уже вполне уверенно. Судя по всему, жизни старика больше ничего не угрожало.

– Не беспокойтесь! – засуетился Морской, подходя ближе. – Это ваш сосед по палате, он ничего не слышал… Вы не вставайте, вам не стоит напрягаться.

– Не буду, – согласился Воскресенский – скорее не со словами посетителя, а с сигналами собственного организма. – Сосед – это не страшно. Он хороший парень. Мы дружим. Даже если что и слышал, не выдаст. А вы?

– Что – я? – не понял Морской. – А, в этом смысле. Право, не волнуйтесь. Я из того, что вы наговорили, считайте, ничего не разобрал. Вы были под воздействием препарата, который явно вам противопоказан. Наверное, бредили…

– Спасибо, – адвокату становилось все лучше. Дыхание выравнивалось окончательно, кожа постепенно приобретала нормальный оттенок. – Я, видно, испугался, что умираю, вот и понесло. Пить хочется… Там где-то холодильник, – старик кивнул на дверь в коридор. – Прошу вас, дайте мне кефир. Внучка приносила… Там должно быть подписано…

* * *

Встречей с Саенко и провокационными рассказами Воскресенского больничные неожиданности не исчерпались. В коридоре Морской столкнулся с целой делегацией: Ларочка, Двойра и Яков как раз благодарили уже знакомую ему санитарку, одаривая яблоками, коих в этом году у всех уродилось несусветное количество.

– Четырнадцатая палата, – заученно вещала та, – но только на минутку. Я пока отдохну в ординаторской. Весь день на ногах, ни разу даже чаю не попила…

– Что вы здесь делаете? – ахнул Морской, кинувшись к вошедшим. – Лариса, почему не в школе?

– Мне мама разрешила, – Ларочка юркнула за надежную широкую материнскую спину и, выглянув оттуда, протараторила: – Я думала помочь. Заглянула перед школой к маме, все рассказала. А она сказала: «Надо ехать!»

– Да, я сказала, – Двойра с вызовом глянула на Морского. – И позвонила Якову. Он в этой ситуации уж точно разберется лучше нас.

Возмутиться Морской не успел, потому что Двойра перешла к делам, характеризующим ее с куда более положительной стороны.

– Я захватила фрукты для больного и Ларису, чтобы наше нашествие было похоже на визит обеспокоенных родственников, если посетителей пускают…

– А я – удостоверение, – продолжил текст жены Яков. – На случай, если не пускают никого. Мы опасались, что тебе не удастся прорваться к Воскресенскому. Тогда бы я попробовал. Твой Коля ведь и мой друг тоже. Кстати, да, привет!

Отвечая на крепкое рукопожатие, Морской подумал, что на самом деле вся эта суматоха, конечно, зря, но, черт возьми, приятно, когда на свете есть люди, готовые прийти на помощь и оказать поддержку в твоих самых безумных идеях. Двойра, Яков и Морской дружили несусветное количество лет еще с тех пор, как все вместе учились в мединституте, из которого Морской ушел после четвертого курса в журналистику. Не доучившись, разведясь с Двойрой и, как тогда казалось, навсегда рассорившись с Яковом. Двойра, конечно, переживала, а Яков ее утешал. Доутешался до того, что они поженились. Но прежде, понимая, что со стороны все это выглядит не очень, пришли покаяться. Морской был очень рад. И за друзей, и за то, что они оба простили все его грехи и сделали шаги к примирению.

– Ну что, узнал? – спросили Двойра и Яков хором.

– Увы, старик ничего не видел, – констатировал Морской. – Вернее ничего такого, что могло бы Колю обелить. Но и ничего, что могло бы очернить – тоже.

В двух словах пересказав услышанное – естественно, только про эпизод со взрывом, остальные слова Воскресенского Морской предпочел не разглашать, – он вспомнил о просьбе больного и умоляюще взглянул на Двойру.

– А еще у него только что на моих глазах был какой-то приступ, – зная о надежности Двойры в подобных делах, Морской решил отчитаться и про просьбу о кефире, и про общее состояние больного и больницы. – Я думаю, аллергическая реакция на капельницу. Сейчас уже получше. Но приступ может повториться. Нужно потребовать антигистамины. Правда, я не знаю у кого.

– Сейчас разберемся! – правильно поняла сигнал Ларочкина мама и, отобрав у Якова подозрительно объемную для одних только фруктов сумку, ринулась в палату, командуя на ходу: – Лариса, ты – со мной!

– Узнав, что случилось, я сделал пару звонков, – проговорил Яков, когда они с Морским остались наедине. – Старик в опасном положении. Он был арестован в 37-м, отпущен через два года как бы с оправданием и восстановлением в правах, но таких, как он, сейчас перепроверяют, чтобы в угаре массовых освобождений не проморгать истинных врагов. А этот Воскресенский – тот еще фрукт – словно нарочно напрашивается. Пытается вести какую-то никому не нужную борьбу за восстановление адвокатских частных практик и справедливость суда, которая якобы у нас страдает. Лишь бы покритиковать! Я точно знаю, что Колю послали не арестовать старика, а просто доставить для беседы. Немного напугать похожестью на новый арест, а там просто сделать внушение, чтобы прекращал вредительства. На международной арене сейчас совсем не то положение, чтобы можно было тратить силы на споры внутри страны. Сам понимаешь… А старик – не понимает. Лариса дружит с его дочерью, и мне бы не хотелось, чтобы адвокат наломал дров, когда его таки приведут на беседу. Ты же видишь сам – ведомственная больница, благоустроенная палата – это все не так просто. Это заявление, мол, мы вам зла не желаем, и если осознаете, что сейчас не время строчить жалобы, то будет вам достойная старость.

– Но хватит о Воскресенском! – быстро перебил Морской. – Он зол, и бредит, и явно не в себе. – Лариса, если надо, может и бросить балет – у преподавательницы никакого опыта и репутации все равно нет, так что не страшно. Ты что-нибудь узнал про Николая?

– Нет возможности. Воскресенский у нас когда-то проходил экспертизу, поэтому мой запрос про него выглядел логичным. Про Колю – я не понимаю, как и у кого спросить. Подумаю. Вообще твоя идея разговорить старика показалась мне хоть и странной, но правильной. Пока он на свободе и не связан обязательством молчания, надо спрашивать. Жаль, что бесполезно…

Морской кивнул, покорно соглашаясь. Настаивать на том, чтоб Яков дергал за все ниточки знакомств, было жестоко и, скорее всего, недейственно. Своей родной сестре – второсортной певице, но прекрасному человеку, арестованной три года назад, Яков помочь ничем не смог, как ни пытался. Даже адрес для передач и посылок не получил! Она, конечно, была птицей совсем иного полета, чем Коля, жена одного из заместителей Орджоникидзе, давно проживающая в Москве и наверняка замешанная в каких-то тайных делишках, но все равно заставлять Якова снова стучаться в запертые двери не хотелось.

Мужчины помолчали, глядя друг на друга. Оба думали об одном и том же и знали про это. Они уже собрались идти в палату, но тут одна из дверей на этаже с грохотом отворилась и оттуда повалил народ. К палате Воскресенского подбежала молоденькая сестричка в белоснежном халате с собранными корзинкой на затылке косами. Невысокая, шустрая, с огромными глазами и ямочками на довольно круглых для такой хрупкой комплекции щеках. Морскому девушка показалась бы очень милой, если бы она сразу не принялась кричать:

– Вы кто такие? Как сюда попали? Человеку покой предписан! Вы зачем его дергаете? – Предъявленное Яковом удостоверение еще больше разозлило скандалистку. – Судебная экспертиза? А этот пациент что, арестованный? Нет! Я у следователя спрашивала, который тоже, кстати, явился вопреки всем медицинским предписаниям. Но тот хоть извинялся и разрешения поговорить спрашивал. И яблоки принес. Не мне, а пациенту, нечего тут хмыкать! Немедленно уходите!

«Пока в нашей стране медсестры отважно защищают покой пациентов, не страшась ни чинов, ни имен, мы непобедимы!» – с некоторой нежностью подумал Морской. А вслух хотел сказать, что тоже ведь пришел не с пустыми руками… Но не успел.

– Галочка, Галочка, извини нас! – Выглянув из палаты, к медсестре кинулась Лариса. – Это мои родители. Все трое. Мама, папа и отчим. Я тебе про них миллион раз рассказывала. Мы все дружим с Колей Горленко, мы уверены, что он невиновен, поэтому нам очень нужно поговорить с твоим дедушкой. Мы не будем его волновать и не причиним ему вреда…

– Скорее даже принесем пользу! – ввернул Морской, сориентировавшись, что перед ним не медсестра, а внучка пациента. – По первому образованию я медик, – он наткнулся на скептический взгляд Якова и исправился: – По первому неоконченному образованию. В общем, могу со стопроцентной уверенностью утверждать, что эта капельница вашего дедушку чуть не убила. Вероятно, неприятие веществ. Скажите докторам…

Несколько секунд Галочка растерянно моргала, потом решительно вошла в палату. Игнорируя присутствие склонившейся над больным Двойры, сняла с капельницы препарат, легко отпрыгнула к окну и вылила содержимое флакона в форточку.

– Так будет надежней, – объяснила она ошалевшим зрителям, возвращая пустой флакон на место. – Меня в этой больнице никто не слышит. Хамят, за человека не считают, еле разрешили остаться с дедом – и то не на ночь, а до 20–00.

– О! – Двойра обрадовалась возможности быть полезной. – Это я возьму на себя. Меня послушают, уж не сомневайтесь. – Она прочла название лекарства, удивленно скривилась, фыркнула что-то презрительное в сторону Морского и пошла искать медперсонал, чтоб прояснить и скорректировать картину лечения. – Яков, что ты застрял? – заглянула она в палату через миг. – Пойдем! Будешь моим самым весомым аргументом!

– Спасибо! – уже робко улыбнулась вслед Галина и, сев на табуретку, схватилась за виски. – Так голова болит! Первый раз в жизни решила закурить и чуть не задохнулась, – объяснила она Ларочке. – Какой-то идиот закрыл курилку со стороны коридора на замок, и мы с курцами час сидели в душегубке… Хорошо хоть я все же уговорила их выбить дверь.

В ответ раздался тихий голос старика:

– Идиот? Закурить? – От негодования адвокат даже заговорил нормальным, здоровым голосом. – Дитя мое, тебя что, подменили? Что за слова? Что за намерения?

– Ой, дедушка! – Галина с мгновенно озарившей ее лицо лучезарной улыбкой бросилась к кровати. – Так ты уже не спишь! Прости, я просто нервничаю сильно. Больше не буду, – тут она подняла глаза на посетителей и сказала: – Что ж, задавайте поскорей свои вопросы и дайте человеку отдохнуть.

– Мы, собственно, уже поговорили. За что огромное вам, Александр Степанович, спасибо, – не желая больше стеснять внучку с дедом, галантно поклонился Морской. Однако чувство долга перед другом пересилило, и он спохватился: – Но, если можно, я хотел бы расспросить вас! – обратился он к Галочке, но тут же снова переключился на старика: – Хотя и к дедушке осталось полвопроса. Александр Степанович, если я верно понял, Горленко обвиняют в том, что он украл у вас золото. Но ваша Галочка обмолвилась, что никакого золота не было… Такая странная нестыковка. Вы знаете про это что-нибудь?

– Я знаю? – спросил сам себя старик и, тяжело вздохнув, ответил: – Знаю. Только вряд ли вы поймете. Я это золото немножечко придумал. С ним дело вашего Горленко будет не политическим, а уголовным. Я адвокат, я вижу возможность извлечь выгоду для обвиняемого в таких просьбах следователя.

– В просьбах следователя? – хором переспросили присутствующие.

– Разумеется, – ответил Воскресенский. – Сам я никогда не стал бы так манипулировать. Дал показания, так сказать, добровольно, но по разнарядке. Похоже, кое-кто крепко вцепился в вашего парня и категорически не хочет выпускать его из лап. И этот кое-кто – не просто следователь, а уголовных дел мастер. Значит, парень должен был действовать с целью наживы. Я же пошел навстречу намекам и дал показания про золото, потому что объективно, каким бы ваш Горленко ни был нахалом, человеку с уголовным делом сидится легче, чем с политическими. Я пожалел его, хоть он на меня и бросился без всяких объяснений…

– Вы дали ложные показания и теперь нам про это рассказываете? Почему? – недоверчиво нахмурился Морской.

– Прикрыл собой, чтобы спасти от взрыва, или как вы там говорили? – задумчиво переспросил старик, повторяя слова Морского. Тот подтверждающе закивал, и адвокат продолжил: – Выходит, ваш Горленко, каким бы нахалом ни был, все же спас мне жизнь. А вы, если я верно понял, хотите спасти его. Постыдно было бы не рассказать вам всю правду.

Глава 4. Всё на Свете

Целый день Света держалась. Не заплакала даже, когда Валентина Семеновна, даром что женщина умная и, к тому же, Колина мама собралась бумаги с записями сына уничтожить, потому как в очереди при тюрьме намекнули, что надо готовиться к обыску.

– Ничего мы жечь не будем! – прошептала Света твердо. – Нам скрывать нечего. И очень вас прошу: меньше слушайте таких советчиков. Они, может, и правда преступников покрывают, а у нас – простое недоразумение.

Чтобы получить короткое бездушное подтверждение: «Горленко? Здесь. Справок не даем, а передачи ему пока не разрешены. Следующий!» – несколько раз повторила свекровь, копируя скрипучий голос мужчины из тюремной канцелярии, – несчастной Валентине Семеновне пришлось выстоять пять часов на улице в очереди. Наслушавшись там всякого и, к тому же, не сумев узнать, ни по какому делу задержан Николай, ни как он себя чувствует, бедолага, конечно, совершенно расклеилась. В ответ на Светино «Колю выпустят, все скоро прояснится» Валентина Семеновна сейчас понимающе кивала, но выглядела при этом такой подавленной, что Свете даже страшно было оставить с ней ребенка.

Володеньке, как и соседям по квартире, решили сказать, будто Коля отбыл в командировку, потому нужно было изображать бодрость и спокойствие. Свекровь, конечно, могла не справиться, сболтнуть лишнего – соседям на радость, ребенку на раздумья – или просто передать свою тревогу чуткому внуку. Но деваться было некуда. В себя Света в смысле игры в веселое настроение верила сегодня еще меньше.

– Почитайте пока с бабушкой сказки, а я ужин подогрею! – как можно беззаботнее бросила она и отправилась на кухню, хватаясь по дороге за стены, чтобы не упасть. Ноги – в самом буквальном смысле, хотя раньше Свете казалось, что выражение это чисто фигуральное! – совсем ее уже не держали.

«Ничего страшного. Это от усталости! – догадалась она, вспомнив свои ночные похождения. – Начать, что ли, и правда фосфор для мозга пить? Не зря ж на медосмотре сказали при упадке сил и чрезмерной работе нужно требовать его во всех магазинах сангигиены. Фосфрен? Или как его там? Впрочем, с тем, какой вчера выдался вечерок, никакие таблетки не помогут»…

Газетная реклама, 1938 год

Вчера, примчавшись из квартиры Морского прямо к Коле на работу в Управление милиции, Света наткнулась на того же дежурного, с которым говорила по телефону. Отводя глаза, он пробормотал, мол, информацию давать не уполномочен, но исключительно из добрых чувств к товарищу Горленко может сообщить, что его повезли во внутреннюю тюрьму НКВД. Да, арестовали. Да, точно. А вот местонахождение лучше перепроверить, потому что из внутренней часто сразу переправляют на Тюринку. Больше дежурный ничего не знал – он просто слышал, как вернувшаяся с задержания группа сокрушалась, что пришлось арестовывать одного из своих. Как ни была Света рассержена такой глупостью – слышал звон, не знаю, где он, а всех уже перепугал и на уши поставил! – но отчитывать дежурного не стала и даже поблагодарила. Парень, кажется, искренне волновался и хотел помочь.

Для очистки совести Света все же сбегала в комендатуру НКВД на Чернышевскую, но там, разумеется, никто уже не принимал. Зато выяснилось, что тюрьма находится тут же, за огромными воротами, прямо во дворе, посреди огороженного высоким забором квартала. Большая, пятиэтажная, отстроенная недавно, уже в 30-х. Света удивилась – снаружи внутреннюю тюрьму видно не было, и в городе о ее строительстве почему-то не говорили.

Наводить справки, как и передавать передачи заключенным, полагалось через тюремную администрацию, которая начинала прием в 9 утра, а заканчивала – «как пойдет, но не позднее 4 дня». Все это Свете рассказала полусумасшедшая колхозница, приехавшая из области и собиравшаяся ночевать на лавочке неподалеку, чтобы утром успеть оформить передачу сыну до того, как с вокзала отправится единственный проходящий мимо нужных ей краев поезд. Колхозница же и предложила «полюбоваться» на тюрьму: можно подождать, пока привезут очередного задержанного и распахнут ворота перед «воронком», а можно глянуть в небольшую щель под забором, улегшись прямо на асфальт. Света перепачкалась, растеряла всю свою интеллигентность и разругалась с часовым, которому такое хулиганство, естественно, не понравилось, но в зловещих зарешеченных окнах так ничего и не разглядела. Наверное, и не могла разглядеть, но воображение упорно рисовало в темном окне Колю, машущего в сторону «подзаборья» рукой, потому Света снова и снова опускалась на колени, укладывалась щекой на асфальт, таращилась на равнодушное здание тюрьмы и старалась не реветь.

Уже уходя домой, в нескольких местах она заметила группки людей, явно собиравшихся устраиваться на ночлег. Странно, что раньше, бродя с Колей в столь же позднее время по этому же району, Света ни разу не обращала на них внимания.

– Паря на крыльях счастья, вниз не смотришь, – прокомментировала этот момент Валентина Семеновна, когда Света, опоздавшая на последний трамвай, дошла наконец домой и подробно описала все происшедшее. Свекровь рассказу о ночующих вокруг НКВД приезжих не удивилась. – Слухами земля полнится, – объяснила свою информированность она и тут же добавила нежное: – У вас с Коленькой прекрасная способность видеть вокруг только радостное. Вы у меня такие молодцы!

– Чего ж хорошего – не замечать плохого? – вздохнула Света, вопреки обыкновению, не улыбаясь в ответ на похвалу. – Ни неприятности не предусмотришь, ни людей злых не отвадишь, ни, вот, тюрьму, когда понадобится, не знаешь где искать…

– Зато живешь в гармонии и спишь спокойно… – возразила Валентина Семеновна.

Но вот как раз поспать в эту ночь Свете ни удалось ни минуты. Она и не пыталась: то вглядывалась в заоконную тьму, то вслушивалась в уличные шумы, ожидая, что Коля вот-вот вернется, все объяснит, отругает домашних за беспокойство, а коллегу дежурного – за распространение непроверенных слухов.

К рассвету стало ясно, что нужно снова идти на Чернышевскую. Решили снарядить Валентину Семеновну, чтобы она заняла очередь. Света же, отведя Володеньку в садик и отметившись на службе, должна была подойти чуть позже. Но, увы, из библиотеки ее не отпустили. И вообще весь день прошел не так, как планировался.

«Тут вся жизнь не так идет, а ты о дне сокрушаешься!» – помешивая кашу, с горечью подумала Света, заметив заодно, что от хваленого дара видеть в жизни только хорошее в отсутствие Коли у нее не остается и следа.

Итоги дня показали, что ни коллеги, которых раньше Света считала настоящими друзьями, ни друзья, которых она давно уже причисляла к членам семьи, никто сейчас не мог, а может, даже и не хотел помочь. Оставались еще родственники, но беспокоить их Света считала занятием жестоким и бесполезным.

Еще два года назад она, конечно, позвонила бы за советом тетке в Москву – та была важным человеком, членом партии еще с 1903 года, жила в одном доме с самыми значимыми деятелями страны, работала в редакции «Московский рабочий», заведовала библиотекой Московского государственного комитета КПСС и дружила с выдающимися писателями. Но теперь, увы, все поменялось. Будучи недавно в столице по делам библиотеки, Света, как обычно, заглянула к родственникам и узнала, что теткиного зятя – милого и талантливого инженера Ивана Клейменого – расстреляли из-за чьей-то ошибки в 1938-м, дочь – веселая красотка Маргарита – была сослана в лагерь, а саму тетушку Евгению срочно отправили на пенсию. И только благодаря хлопотам друга семьи, знаменитого Михаила Шолохова, двух маленьких детей Маргариты не отдали в приют, а разрешили оставить под опекой бабушки. На фоне подобных трагедий о временных трудностях Коли тетке Евгении сообщать, конечно, не стоило. А других влиятельных родственников у Светы не было.

Она вдруг заметила, что, помешивая кашу, забыла разжечь примус.

– А я-то думаю, отчего ты все холодная да холодная! – вслух обратилась Света к каше и засмеялась над собственной рассеянностью. Зря засмеялась! Смех отключил какие-то барьеры, и глаза предательски помокрели. – «Стоп! Стоп!» – закричала она сама себе, хватаясь за веки и лихорадочно вдавливая слезы обратно в глаза.

В этот момент в дверь, словно нарочно, позвонили. Рискуя столкнуться с соседями или показать нежданному визитеру свое состояние, Света все же ринулась к двери. Вдруг Коля? Вдруг у него нет ключей? А может, нашел способ передать весточку?

На пороге, пряча лицо за поднятым воротником плаща, то ли стараясь быть не узнанной, то ли закрываясь от разыгравшегося ветра, стояла Галина Поволоцкая – жена того самого Александра Ивановича Поволоцкого, которого так любил Коля. Невысокая, худая, с по-мальчишески подвижной мимикой и, вместе с тем, с неуловимо благородным профилем, похожим на портрет Анны Ахматовой с обложки дореволюционного сборника, который Света нашла недавно в закрытом отделе библиотечного хранилища. Наверное, за стихами Галина и пришла – Света вспомнила, что Коля просил переписать немного Ахматовой для своих друзей. Но почему домой, а не в библиотеку? И почему одна?

– Я не вовремя? – Галина осторожно улыбнулась и тут же, чтобы не быть бестактной, дала собеседнице возможность оправдаться: – Вы плачете или режете лук?

– Не плачу, что вы! – опомнилась Светлана. – Это меня примус насмешил. Не обращайте внимания. Здравствуйте!

Тут за спиной у Светы послышалась возня: соседи Найманы, прихватив из погреба банки с консервацией, направлялись ужинать к себе в комнату, привычно источая холод и осуждение.

– Ах, дорогуша! – завидев посторонних, Галина защебетала неестественно радостным голосом: – Как я рада, что вы дома! Я, знаете ли, по пути из издательства так продрогла. Дай, думаю, загляну к подруге выпить чаю. Есть тут у вас укромное местечко, чтоб мы могли немного поболтать?

Не имея опыта в подобных уловках и точно зная, что в окрестностях нет ни одного издательства, Света все же каким-то чудом поняла, что от нее требуется.

– Болтать обычно негде, – призналась она честно, принимая у гостьи плащ, – но сейчас, вроде, на кухне свободно. Вы располагайтесь, а я скоро к вам присоединюсь. Только с ужином для сына и мамы довоюю. Полчаса уже разогреваю! Такая, знаете, сегодня неумеха. Прям смешно! А вы не голодны?

Усаживая гостью за тумбу у окна и плотно прикрывая дверь на кухню, Света разбиралась с примусом, говорила какую-то чепуху, а сама лихорадочно соображала, как себя вести. До этого они с Галиной встречались лишь однажды, когда Коля, под впечатлением от практик авангардного стихосложения, притаскивал жену к Поволоцким в гости послушать что-то про новую литературу. Галина на правах хозяйки там блистала, а Света тихо наблюдала за всем из-за спин. Жена Поволоцкого считалась личностью не только очаровательной, но и резкой, острой на язык, поэтому беседы с ней Светлана сторонилась. Да, собственно, и случая-то не было: от жен литературно одаренных гостей у Поволоцких, как Свете показалось, красноречия не ждали. И как же быть сейчас?

– Я к вам по делу, – гостья заговорила серьезно, и Свете вдруг сделалось страшно.

Она почувствовала, что не имеет права общаться с Галиной, не предупредив. Ну, то есть, предупреждать напрямую тоже, вроде, было нельзя, но…

– Стойте! – Света вытянула руку ладонью вперед и приготовилась к легкой витиеватой речи. – Сначала мне нужно кое-что вам рассказать.

Она хотела мягко объяснить, что обстоятельства немного поменялись, и возможности переписывать отрывки книг из хранилища у нее больше нет. Как и смотреть, какие книги там лежат, и добиваться их включения в каталог. И все те аргументы, что помогали раньше – мол, это ж не спецфонд, там ничего запрещенного нет, книги по чистой случайности не попали в доступный для читателей каталог, а прочтения достойны, – отныне никого не убедят. Хотела пошутить, мол, быть в центре внимания – это хорошо, но и свои минусы имеются, ведь Света, с сегодняшнего дня находясь под бдительным наблюдением начальства, теперь должна работать строго по инструкции. Поэтому, увы, с Ахматовой осечка. Да Света, если честно, ее еще и не переписывала даже. Как ни обидно… Хотела, улыбнувшись, извиниться…

Но вместо этого, поймав тревожный взгляд Галины, она вдруг растеряла всю способность притворяться и севшим голосом произнесла лишь главное:

– Я зря вас пригласила в дом. Со мной небезопасно. Коля арестован…

Галина коротко кивнула.

– Значит, правда. Я слышала. И потому сюда пришла. Точнее, Саша слышал и прислал меня. Мы очень ценим Николая… Чем можно вам помочь?

И Свету вдруг прорвало. Эта измотанная – по слухам Света знала, что дома у Галины двое маленьких детей и мать, вечные гости и сложности с деньгами, – практически незнакомая девчонка пришла открыто предложить поддержку, а кое-кто – «при всем желании не сможем тыкнуть пальцем, потому что их тут нет!» – даже узнать, что происходит, не явился… А кто узнал, ведут себя как свиньи.

Дрожащими руками вытирая разлившуюся вдруг кашу, Света монотонно вываливала на внимательно слушающую Галину все свои напасти. И про бессонную ночь, и про причитания Володеньки: «Где папа? Уехал? Хорошо. Через полчасика придет?», и про растерянность свекрови.

– Вы молодец, что не дали Колины бумаги уничтожить, – прокомментировала гостья между делом. – Вот когда Сашу арестовали в 31-м, его жена и мама, испугавшись, все рукописи в ленинградской квартире сожгли. Пропало много ценных набросков и готовых стихов. Так жаль! А с обыском к ним, кстати, тогда не приходили!

Ощутив поддержку, Света воодушевленно продолжала. И про очередь, и даже про работу.

– Нет, вы подумайте, меня не отпустили! Я десять лет уже служу в библиотеке. Начинала как помбиб, училась параллельно, выступала на конференциях, участвовала в каталогизации самых сложно разбираемых архивов, правильно отвечаю на телефонные звонки по любому вопросу в любой отдел… Если какую выставку надо организовать или в Шевченковские дни посетителям об экспозиции три дня без умолку рассказать – всегда меня зовут. В общем, имею должные заслуги, чтобы рассчитывать на человеческое отношение. А тут – не разрешили покинуть рабочее место! Сбегать в ближайший гастроном за продуктами для всего отдела на прошлой неделе – отпускали, смотаться на Благовещенский базар, когда там внезапно выкинули в продажу шерстяные нитки месяц назад, – отпускали. Даже просто полдня поболеть дома, когда я зимой неожиданно расчихалась, – отпускали… А навести справки об арестованном по ошибке муже – нет. Еще и придирались весь день по мелочам. Причем, когда я откровенно возмутилась, мне Зинаида Павловна – моя коллега и руководитель – сочувственно так вдруг тихонечко сказала: «Вас, деточка, теперь на каждом шагу будут проверять. Вы лучше не шумите, а будьте осторожны». Нет, ну вы слышали! Как будто Коля прямо враг народа!

– У вашей Зинаиды Павловны, наверное, есть горький опыт, – тихонько перебила Галина и посмотрела так, что Свете показалось, будто перед ней не 27-летняя женщина, а древняя старуха, все в жизни видевшая и за всех страдающая. – Наверняка у нее тоже забрали кого-то из родственников, и она знает, чем это чревато. Пытается предупредить… Когда арестовали моего давно уже не жившего с мамой отца… и дядю, и двоюродного брата… я с удивлением обнаружила, что всякая моя оплошность трактуется как проявление затаенной злобы, а каждый, кто не сделал замечание, считается лишенным бдительности вредителем. Всем страшно, все боятся проморгать…

– А некоторые и вовсе перестают общаться, – подхватила Света и рассказала, как в обеденный перерыв она снова рванула к Коле в управление. Летела прямиком к Колиному начальнику Игнату Павловичу, да на проходной остановили. Узнали, поздоровались, но отвели глаза и сказали, что посторонних пускать не положено. А сам Игнат Павлович, когда Света стала звонить по внутреннему телефонному аппарату, сначала сдавленно отвечал, мол, занят, а потом вообще перестал брать трубку. – Обсуждать случившееся он явно не собирался, – продолжала Света. – Представляете? Свою личную жизнь – он очень любит жену, всегда переживает, что из-за службы уделяет ей мало времени, и советуется со мной, что бы такого ей подарить, – обсуждал всегда охотно. Новости всякие всегда мне рассказывал. Даже попавшую недавно в библиотеку новинку Гайдара норовил обсудить, хотя я «Тимура и его команду» прочесть еще не успела и всячески уклонялась от оценок. Короче, Игнат Павлович со мной общался всегда тепло и, как говорится, «на короткой ноге». И вот, поди ж ты, как дело дошло до настоящего дела и нужно прояснить что-то про Колю, испугался и сделал вид, что знать меня не знает.

Синхронно с понимающим вздохом Галины на кухню вошли Найманы. Они уже отужинали и собирались мыть посуду. Греть воду, подливать в свой тазик, где в мыльном растворе уже откисала кастрюля, грузить туда же супницу с тарелками и мелочевкой… Потом все это полоскать под ледяной струей и вытирать поштучно полотенцем. Сей ритуал был для соседей столь священным, что Света даже не решилась просить повременить и дать ей дообщаться с гостьей.

– Вы посидите, я на минуточку мотнусь к своим. Они уже и забыли, наверное, что я им ужин обещала, – сказала она Галине и, нагрузив поднос, помчалась в комнату.

Найманы неодобрительно переглянулись. В их представлениях задерживать семейный ужин из-за бесед на кухне было свинством.

Товарищ Найман – немецкий инженер, подписавший с Харьковским паровозостоительным заводом контракт на пять лет еще в 31-м, – и раньше жил довольно замкнуто, мечтая лишь скорее вернуться домой. Ну а когда узнал, что в Германии за сотрудничество с честной коммунистической страной его ожидают неприятности и контракт придется продлевать, то и вовсе впал в уныние. Год назад, когда отношения между странами наладились, он женился на такой же, как он, приехавшей по обмену и застрявшей между двух держав немецкой студентке и начал вместе с ней демонстративно тосковать по родине, ждать заветного 1941 года, когда окончится новый контракт и можно будет спокойно вернуться домой.

– Уж извините, что так долго: у нас гости. Вернее гостья. Жена этого Колиного Поволоцкого, – затараторила Света, войдя к себе. И с удивлением ощутила, что возможность выговориться кому-то со стороны, оказывается, правда помогает. Бодрые интонации теперь давались куда легче. – Я, если можно, побегу!

Сын и свекровь, дочитывая сказку, пообещали все съесть и даже спать улечься без капризов. Света благодарно кивнула Валентине Семеновне и, выскочив за дверь, огляделась. Вот все же зря Найманы крутят носом! Квартира у них хоть и коммунальная, но необычная, двухэтажная, занимающая целый подъезд дома с собственным чердаком, подвалом и сараем для дров. Соседей в ней всего три семьи: Найманы и Горленко – на втором этаже, а семейство дяди Сени – рядом с кухней и удобствами на первом. Неизвестно, какой должна была быть уютная квартира по представлениям Найманов, а лично Свете тут все очень даже нравилось. И комната была то что надо: хоть и одна, зато просторная, в два окна, разделенная шкафом на спальню Коли со Светой и комнату Вовчика с бабушкой. Все жили хорошо, уютно и дружно.

– Такие дела! – сказала Света, снова приземляясь напротив Галины за кухонную тумбу. Найманы уже подлили в таз кипяток, поэтому были все шансы, что вскоре хозяйка с гостьей снова останутся наедине, но пока тоже нужно было что-то говорить. Света никак не могла придумать тему. Зато Галина сориентировалась:

– И как же вы, душечка, познакомились с Николаем? – якобы в продолжение задушевной беседы, томным голоском спросила она.

– Из-за товарища Морского, – честно ответила Света. – Он задолжал библиотечную книжку, меня послали разбираться, а Коля в ту пору как раз у Морского в газете стажировался. Это потом уже Коленька сделал выбор в пользу уголовного розыска, учиться пошел, встал на ноги, а до этого и на заводе работал, и корреспондентом думал стать, и стихи писал. Мотался туда-сюда. – Свете не хотелось прослыть неинтересной собеседницей, и она, вспомнив хоть сколько-то забавную историю, снова перешла на шепот: – У нас, кстати, даже сына в честь Морского зовут. Правда, это случайно вышло.

– Как так? – удивилась Галина.

– У нас палата рожениц была образцово-показательная, – охотно принялась рассказывать Света. – Сама родильня красивая, старинная… Ее еще до революции какой-то немец меценат, в Харькове осевший, построил в память о своей погибшей в родах жене. Да вы этот роддом наверняка знаете, он на проспекте Сталина! До революции это была лечебница «Женская помощь», да только, похоже, пациенток там не очень активно принимали: уж больно палаты маленькие. Сейчас же, когда каждая женщина имеет право на бесплатные медицинские услуги, естественно, дело идет поживее. – Рассказ, конечно, был безобидный, но Света вдруг сообразила, что в нынешних реалиях он все равно не для соседских ушей, потому склонилась поближе к собеседнице и перешла на шепот: – Нашего малыша угораздило родиться как раз, когда делегации французских коммунистов вздумалось репортаж про советскую родильню делать. Хоть люди эти были наших взглядов, но все равно капиталистическое окружение мышление определяет, поэтому они вздумали придираться. Как это, мол, палата рассчитана на троих, а там пятнадцать человек лежит? А вот так! В тесноте, да не в обиде. Зато все под присмотром и все довольные. – Света покосилась на соседей. Те вроде особо не прислушивались, переговариваясь о своем, и даже уже перешли к стадии полоскания. – Поулыбались мы перед их французскими фотоаппаратами, – продолжила она, – порассказывали, как нам хорошо лежится и как уже через два месяца, по окончании декретного отпуска, мы все снова на работы пойдем, чтобы родной стране за добро отплатить честным трудом… Все как положено. Но нет! Им этого, видите ли, мало. Пришла к нам сама заведующая отделением и говорит: «Молодцы, товарищи женщины! Отменный репортаж получился. Но будет он еще лучше, если все вы дадите своим детям звучные советские имена. Чтобы даже самый глупый, одураченный империализмом читатель понял, как мы здесь все счастливы и как Родину свою любим!» Что тут началось! Одна сына Автодором назвала, потому что муж у нее в «Общество содействия развитию автомобилизма и улучшению дорог» состоял. Другая дочери имя Социалина – от социализма, значит, – придумала. Кто изобретательным не был, тому заведующая из методички имена раздавать стала: то Даздрасмыгду, как сокращение от лозунга «Да здравствует смычка города и деревни» порекомендует, то Компартом назвать говорит. Не понравилось мне такое вмешательство. – Найманы наконец довытирали свою посуду и принялись возиться в коридоре, собираясь на прогулку. Света прикрыла дверь на кухню, но рассказ решила завершить. – Вы не подумайте, я и страну люблю, и строем советским горжусь, но имя сына – это же совсем из другой области. Набралась я тогда храбрости и говорю: «Моего сына Володей будут звать, в честь Ленина», а про себя думаю: «А вот дулю вам! Назову, как сама хочу! Не в честь Ленина сын будет, а…» – Для усиления комичного эффекта Света смешно развела руками и огляделась: – Ну и, так как других близких знакомых Владимиров у нас не было, получилось, что Вовка назван в честь Морского. – Тут Света испугалась, что будет неверно понята, и добавила: – Вы не подумайте, Ленина я тоже люблю…

– Понимаю, – Галина давно уже беззвучно хохотала. – Ценю вашу храбрость и оказанное нахалам сопротивление!

– Ох, – Света теперь заволновалась из-за другого. – Это ведь Вовочку, получается, из садика придется забрать? Садик-то ведомственный, а если Колю не освободят, то…

– Ну и заберете! – невозмутимо пожала плечами Галина. – Мы нашего старшего тоже два года назад в обычный городской сад перевели. И все в порядке. Вашему четыре? Вот! В этом возрасте как раз мы Бориса из писательского садика и забрали. Он ходил в дом «Слово», там на первом этаже третьего подъезда одну четырехкомнатную квартиру занимает детский сад. Может, слышали? О них вечно пишут газеты и судачат во всех окололитературных организациях. Не долго нашего Бореньку там терпели… А в обычном городском садике все проще. Конечно, деток в группе много, и занятия не слишком развивающие. Зато там никому нет дела, кто твой папа или как ты одет. Единственное, по каким-то ГОСТам на тихий час зимой детей укладывают на веранде в спальных мешках. Я вечно опасаюсь, что Борис простынет. – И тут же без перехода спросила: – Они ушли?

Света осторожно выглянула за дверь и нос к носу столкнулась с Кларой Найман. Та, обуваясь в тесном коридоре, волей-неволей прижималась ухом к кухонной стене.

– Гулять уходите? – заворковала Света, старательно передразнивая недавний Галинин «светский» тон. – А мы еще немного поболтаем. – И, развернувшись к гостье, не нашла ничего лучшего, чем попросить: – Теперь вы расскажите, как познакомились с товарищем Поволоцким!

– Ой, – отмахнулась Галина, – это давняя неинтересная история. Я была глупой двадцатитрехлетней девицей. Служила секретарем Кабинета молодого автора при Союзе писателей, и Сашу занесло ко мне в каморку. Они с Сергеем Михалковым были в Харькове по издательским делам и, заглянув в Союз, попросту пошли на шум. – Она, похоже, и правда увлеклась воспоминаниями. – Мой кабинет всегда притягивал литераторов всех мастей и возрастов. Заходили вовсе не ко мне, а пообщаться меж собою, посплетничать, почитать свои стихи, поругать чужие… Я никого не выгоняла, угощала чаем, изобретала им посадочные места и внимательно слушала, считая, что таким образом приобщаюсь к миру настоящей литературы. Дома меня ждала мама и полуторагодовалый сын Боренька, и мне было очень важно делать что-то значимое, чтобы они могли мной гордиться. Смешно вспоминать! – Галина улыбнулась, явно считая ту прежнюю себя почти ненастоящей. – Саша увидел меня тогда, все понял и остался. Телеграфировал жене в Ленинград просьбу о разводе, и вот. А через год уже родился Петя. Но лучше сменим тему, – услышав, что в коридоре хлопнула дверь и Найманы все же удалились, Галина напряженно прищурилась. – Советчики из нас с Сашей не очень хорошие. Как вам быть сейчас, я понятия не имею. Знаю, что хлопотать придется много. И слать посылки, знаете ли, лучше не все время от себя, а иногда и от кого-то постороннего. Для конспирации. Так все сейчас делают. Мы с Сашей – хоть и говорят, что он безбытен и, что называется, гвоздь в стену вбить не может, – уже приноровились перепаковывать по ящикам передачки от ленинградских друзей, чтобы на почту было можно отнести. Хотя, возможно, этот опыт вам не нужен. – Галине явно было неловко, но она продолжала: – Единственное, что мы знаем точно, что людям там… – Галина многозначительно показала глазами вдаль за окно, – и тем, кто с ними здесь… Всегда нужны деньги. Хочу надеяться, что до этого не дойдет, но, если Колю не освободят, а вышлют, то вам придется и ему пересылать финансы, и самой как-то жить, да и на эти самые посылки потребуется уйма затрат… – Галина раскрыла небольшой мужской портфель, который до этого держала на коленях, и, явно испытывая неловкость, вытащила сложенный вдвое лист бумаги, внутри которого виднелись денежные купюры.

– Не сочтите за попытку откупиться, мы действительно не знаем, чем еще помочь, но вот, у нас немного накопилось лишнего… – она стремительно подложила листок Свете под руку.

– Вы что! Не смейте! – Света возмущенно подскочила, отмахиваясь. – Еще не хватало! И я отлично знаю, что это не лишнее, а Поволоцкому на зимнее пальто!

– Пальто? – Галина иронично вскинула брови. – Что за мещанство? На улице теплынь, пять месяцев до лета, а мы, по-вашему, должны сидеть и думать о пальто? – Галина настойчиво переложила листок Свете в карман.

– Нет, это вы, похоже, возомнили, что мы «должны сидеть»! – завелась Света.

– О господи! Нет, конечно! – Галина попыталась спокойно объяснить. – Давайте считать, что это вам не пригодится, но на всякий случай пусть будет…

– Нет! – Света ловким движением забросила деньги обратно в раскрытый портфель.

– Вот ловкачка! – ахнула Галина, ныряя в дебри на поиски.

– Уж не ловчее вас!

Галина нервно копошилась в портфеле, приговаривая:

– Саша, конечно, предупреждал, что вы гордячка, и убедить вас принять деньги будет трудно. Потому и послал меня одну, мол, две женщины скорей договорятся. Но я не знала, что с вами настолько сложно! Нет, пусть отныне посылают Бегемота!

– Чего? – не поняла Света.

– Не обращайте внимания, – отмахнулась Галина. – Цитата из одного московского знакомого. Он, к сожалению, недавно умер. – Она, наконец, снова выудила деньги и решительно выложила их на стол. – Послушайте, зима зимой, но дело ж не в пальто. Нас согревает как раз это, – она постучала себя по груди. – Тепло друзей и солидарность…

– Не говорите глупостей! – Света отпихнула деньги. – Я знаю, как вам сложно. А как мне – вы не можете узнать, хотя бы потому, что я сама не знаю… Тем более, – рассказ про бывшую жену Поволоцкого отчего-то очень удивил Свету и она не удержалась, – имея в Ленинграде бывшую жену, ваш Саша, видимо, ей платит алименты.

– Какая нелепая придумка! – разозлилась Галина, снова отодвигая листок к Свете. – Их отношения сто лет как охладели, задолго до того, как Саша съездил в Харьков. Она вполне приличный человек и, разумеется, она отпустила его без всяких претензий. И детей она, кстати, не хотела. Считала, что с Поволоцким, у которого все в жизни хаотично и непредсказуемо – то женщины, то карты, то стихи, а деньги, появляясь, тут же испаряются, – растить их будет невозможно.

– Вот именно! А вы растите. Все легло на ваши плечи. И мы еще со своими проблемами!

– Во-первых, встретив меня, Саша изменился. Во-вторых, на мои плечи ничего не легло, потому как я сама такая же безалаберная. В-третьих, не ваше дело! Что вы себе позволяете, в конце концов?

Переругивание, сопровождающееся нервным отбрасыванием листа с деньгами, закончилось единственно возможным способом: купюры разлетелись по всей кухне. Светлана и Галина пришли в себя и кинулись их собирать, то и дело сталкиваясь лбами.

– Ой, мамочки! Ловите их, ловите! – запричитала Света и вдруг почувствовала, что ничего не сможет поделать с этой вредной Галиной: та складывала купюры прямиком Свете в карман. Упрямая, как ребенок!

– Вы извините, – Света осознала всю дурацкость этой ссоры. – Я не должна была все это говорить, я просто хотела вас остановить…

– А вместо этого лишь накрутили. Я вспыльчива, как чайник, – бубнила в ответ Галина. – Видите, я разбрасываюсь деньгами похуже, чем любой поэт! – демонстративно хмыкнула она. – У вас они, в любом случае, будут сохраннее. Потом вернете, если вам не пригодится.

Света вздохнула и смирилась. В конце концов она, как старшая по возрасту, должна была казаться хоть бы капельку мудрей.

– Хорошо. Возьму на хранение. Когда Коля вернется, пойдем с вами вместе пальто товарищу Поволоцкому выбирать.

– Но если вдруг понадобится на какие-то срочные расходы по Коле, то про пальто забудем. Да? – не сдавалась Поволоцкая.

Они сидели на полу. Растрепанные, запыхавшиеся, глядящие друг на друга исподлобья и, вместе с тем, едва сдерживающие смех.

– Вот это номер! – раздался вдруг с порога знакомый голос. – Ради всего на свете, Света, объясните, что происходит?

В кухонном проеме возвышался ошарашенный Морской. По левую руку от него замерла восторженно хлопающая глазами Лариса, по правую – еще одна юная особа, Свете не знакомая, но вежливо улыбающаяся и исполняющая что-то похожее на реверанс в знак приветствия.

Глава 5. Что ни делается – все нами

Несмотря на печальный повод встречи, происходящее Ларочке очень нравилось. Наконец-то она делала что-то значимое. Наконец-то действительно помогала. Именно она познакомила папу Морского с адвокатом Воскресенским, именно она уговорила не самому мчаться к Свете, а с Галочкой, готовой изложить новости из первых уст, именно она, замерев перед дверью Светы, поучала отца:

– Только давайте сообщим все очень деликатно. Я, скажем, если бы узнала такое про тебя, то точно бы в обморок свалилась.

Папа Морской скептически скривился, но вставить ничего не успел, потому что дверь открылась, и на пороге возник похожий на лешего отец Светиного соседа дяди Сени. Лариса, как хороший друг Светланы, бывала много раз у нее дома и, разумеется, тут знала всех соседей.

– Приветствую! – прокашлял дедуган-леший сурово и добавил: – Есть просьба не шуметь! Имею право покурить на крыльце в тишине и спокойствии, а?

– Разумеется, – галантно раскланялся папа Морской и, указав девочкам на щель между лешим и дверным косяком, жестом пригласил их войти в дом.

В прихожей Лариса первым делом покосилась на сундук под лестницей. Света рассказывала, что дедуган-леший все время спит на нем, если вдруг с него встает, то убирает постельные принадлежности внутрь и вешает амбарный замок, чтобы никто не покусился на его добро. Даже когда идет в уборную на пять минут, и то все убирает под замок! И даже, как сейчас Лариса убедилась, когда выходит на крыльцо курить. Света рассказывала, что позапрошлой зимой, когда дедуган только заселился, она этой его привычке очень удивлялась. Понятно, что тяжелая судьба, но чтобы так не доверять людям! В родном Чернигове этого дедулю – тогда он был еще не лешим, а вполне нормально следящим за собой человеком – предупредили о планирующемся аресте, и он уехал в Харьков к сыну Сене. У сына его приняли, но… как бы так сказать… не до конца. В комнате Сени, где жили сам хозяин, его жена и двое взрослых детей, старику места не нашлось, и вот уже почти два года он обитал под лестницей на сундуке. Так постепенно в лешего и превратился. «И что бы ему обратно не вернуться? – сокрушалась Света совсем недавно. – Сейчас уже не те времена, чтобы бояться арестов!» Досокрушалась! Лариса вспомнила причину их визита и вздохнула.

– Вот это номер! – воскликнул папа Морской, увидев что-то в кухне. – Света, объясните, что происходит?

Лариса бросилась смотреть и тоже обалдела. Ее любимая Светлана и еще одна взрослая, смутно знакомая Ларе барышня, сидели прямо на полу и выглядели странно.

– Мы потеряли Галкину сережку и ищем, – поспешно заявила Света, а гостья – Ларочка вспомнила, чья это жена, и засмущалась – поскорее прикрыла волосами непроколотые уши. – Вернее, уже нашли. Не беспокойтесь!

Через пять минут Света решительно погнала всю компанию к уличной беседке. Все вместе в кухне все равно не поместились бы. Да и вернувшийся на свой сундук леший не дал бы никому поговорить.

– Вы посидите, я нагрею чайник. И шаль могу принести, если кому-то холодно…

– Мне, собственно, уже пора, – Галина вдруг засобиралась, и Галочка с Ларисой вздохнули с облегчением – до этого они переживали, что рассказывать новости при посторонней нельзя, но и остаться со Светой наедине не получится. Папа Морской при этом, как назло, стал уговаривать Галину оставаться.

– К чему бежать к трамваю среди ночи? Я подвезу вас прямо к дому через час, – элегантно заглядывая под рукав на часы, серьезно говорил он. – Нет, я не на машине, но у меня есть дочь. Да! Это все меняет! За нее переживает отчим, который обещал заехать нас забрать. Вот он нас всех и заберет… Нет, Лара не залог передвижения, автомобиль ее отчима – просто милый бонус к чудесному дочерне-отцовскому общению…

К счастью, все это папа Морской твердил, уже подходя к калитке. Галина была непреклонна в своем желании ехать домой, и он отправился проводить ее до трамвайной остановки.

– А вы пока расскажите Свете новости! – кинул он уже из-за забора, и Лариса, осознав всю степень ответственности, осторожно начала.

– Вот, – для начала показала на Галочку она, – это моя учительница. По танцам.

Галочка изумленно сморщила нос, и Лариса поспешно исправилась:

– В смысле по хореографии. Руководитель балетной студии.

– И вовсе я не руководитель. – Поняв, что Лара совсем растеряна, Галочка пришла на помощь. – Я просто помогаю. Балетная студия – что-то вроде общественной нагрузки. А вообще я балерина. Зовут меня Галей, – она многозначительно посмотрела на Ларочку, и та вспомнила, что порядочные люди, представляя кого-то, первым делом называют его имя. – Работаю в нашем Государственном академическом театре оперы и балета, – невозмутимо продолжала Галочка. – Пока в глухом кордебалете, но есть шанс. Вернее был, когда бы не ваш Коля. Из-за него меня, возможно, даже и уволят…

– Неправда! – опешила Лариса. – Во-первых, Коля точно ни при чем. А во-вторых, папа Морской ведь обещал, что позвонит директору театра и все объяснит…

Тут Света начала перебивать расспросами:

– Тебя могут уволить из-за Коли, но Морской пообещал вступиться? Э… А что ты натворила?

– Я? Не знаю, – пожала плечами Галочка. – Наверное, чем-то прогневила небеса, раз вся эта история случилась…

Лариса испугалась, что сейчас Света как порядочный советский человек начнет поправлять суеверную собеседницу, объясняя, что небеса – вещь неодушевленная, поэтому вмешалась:

– Светик, тсс! Давай лучше Галочка расскажет все по порядку. Все это правда важно, вот послушай!

И Галочка рассказала уже знакомую Ларисе историю.

Вчера вечером Галина Воскресенская вместе с труппой должна была отправиться в стольный город Киев на гастроли. И тут, в последний момент перед выездом из здания Краснознаменного театра («вы же знаете, наша труппа переехала туда два года назад на время реставрации собственного театра, да так и осталась!») Галочка обнаружила, что случайно забрала с собой дедушкин кошелек.

– Вернее… не так! – Стараясь быть точной, рассказчица поминутно делала ремарки и поправляла саму себя. – Кошелек – кожаный, старинный, просто идеальный – дедуля разрешил мне взять в поездку, чтобы «покрасоваться, раз уж так неймется». Но он забыл из него вынуть свои деньги! Их было там совсем немного, но я-то точно знала, что без них дедушке не на что будет даже хлеба купить!

Обнаружив такое ужасное недоразумение, Галочка рассудила, что, если очень поспешит, успеет вернуться домой, а потом в театр до того, как артистов начнут сажать в автобус. И помчалась. Но дома, едва войдя в коридор, она услышала оглушительные взрывы. Перепугавшись за дедушку, Галочка кинулась к дверям своей комнаты и… потеряла сознание, потому что кто-то с невероятной силой распахнул дверь изнутри, и та буквально впечатала Галочку в стену. Когда бедняжка пришла в себя, оказалось, что дедушка ее в больнице, а в комнате произошло нечто несусветное. О том, что там случилось, Галине рассказал следователь, и говорил он с такой уверенностью, что поначалу под сомнения она его слова не ставила.

– Но… Я не понимаю, – выслушав в который раз пересказанную Галочкой версию следователя, Света действительно ничего не понимала. – Трое нквдшников пришли арестовать твоего деда, но вместо этого поубивали друг друга?

– Если быть точной, то не арестовать, а забрать для разговора. Но это мне потом уж объяснили, сначала я думала, что речь идет про повторный дедушкин арест. Ну и не «поубивали друг друга» все же… А именно в процессе задержания один из пришедших сошел с ума, устроил взрыв, убил товарищей, ограбил комнату и попытался скрыться. Но не сумел, потому что его пригвоздило к полу у стола отлетевшей от печки балкой, и примчавшимся на вызов сотрудникам милиции оставалось только произвести задержание.

– Да назови мне уже имя, что ты тянешь? Кто этот негодяй? – взмолилась Света, совсем разнервничавшись. – Коля переусердствовал при задержании этого сумасшедшего, и потому арестован, да?

– Нет…

А дальше, раз десять, Света, заходя с разных сторон и отталкиваясь от разных эпизодов, просила Галочку пересказать услышанную от следователя историю.

– Нет, я все же что-то не улавливаю, – вздохнув начала она новый подход. – Галочка, это следователь рассказал тебе эту историю как гипотезу? Нет? Да-да, я поняла, это свершившийся факт. И что, вот прямо так и назвал виновника: Николай Горленко? Вспомни, пожалуйста, получше. Может, какая-то другая фамилия, похожая?

– Хватит! – не выдержал подошедший несколько минут назад папа Морской. – Давайте успокоимся и не будем переливать из пустого в порожнее. Факт обвинения нам Галочка изложила. И то, что обвинение это ложное, мы с вами тоже знаем. Осталось найти доказательства.

– Я знаю доказательство! – оценив рациональность предложения, включилась Света. – Мне товарищ Мессинг, когда пророчил весь этот бедлам, так и сказал: «Ваш муж будет безвинно арестован». Безвинно! И это ведь не я говорю, это знаменитый артист, гипнотизер, предсказатель…

Морской и Галочка одновременно покосились на Свету с явным сочувствием.

– Я не сошла с ума, – поспешно заверила та. – Я знаю, что для следствия это не аргумент. Но поговорить с товарищем Мессингом все равно надо. Откуда-то он же взял этот факт. Не на волшебство же он, в самом деле, опирался…

– Принято, – обрадованно кивнул папа Морской. И, раскрыв блокнот, записал: «Поговорить с М.» – Вот нам уже и хоть какая-то часть плана.

– И вот еще! – славящаяся своей скрупулезностью Света наконец пришла в себя. – Галочка помнит, что мчалась домой, чтоб вернуть дедушке его последние деньги. И тут же Колю обвиняют в том, что он ограбил старика. Что было красть, если ничего не было?

– Да-да! – наперебой заголосили Галочка и Морской. – Эту часть истории мы еще не успели осветить. Коле приписывают кражу несуществующего золота.

– И даже хуже! Все запутано еще сильнее! – Галочка так волновалась из-за всей этой несправедливости, что даже взяла инициативу в разговоре на себя. – Мало того, что никакого золота не было, так еще и рассказать про него дедушку настойчиво попросил следователь! Практически вынудил. Получается, что следователь нарочно подставляет вашего Колю. Специально подводит свидетеля к ложным показаниям.

– Имя следователя? – потребовала Света, но вдруг смешалась: – Сейчас, погодите, я настроюсь, а потом говорите… Честно, не могла себе даже представить, что у Коли могут быть просто недоброжелатели. А тут… Прежде чем услышать имя настоящего врага, мне нужно подготовиться, – она прикрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. – Теперь готова. И какой же следователь решил подставить моего мужа?

– Хороший вопрос! – поддержал Морской и приготовился записывать.

– А я не говорила? – удивилась Галочка. – Игнат Павлович. Я так поняла, он в вашего Колю вцепился крепко и ни за что не хочет выпускать.

Морской настороженно сощурился. Света замерла. Воцарилась долгая напряженная пауза.

– Этого не может быть, – сформулировала наконец общее мнение Света. – В безразличие и бездействие Игната Павловича еще, куда ни шло, можно поверить. Но в то, что он подлец… Никогда!

– Ну хоть на том спасибо! – внезапно раздался из-за забора немного скрипучий мужской голос.

Взвизгнув, Света отпрыгнула от стола, а папа Морской, наоборот, выскочил вперед, загораживая собой впавших от неожиданности в ступор Ларочку и Галину.

– Тише-тише-тише! Зачем же так кричать! – Над забором в тот же миг показалась перекошенная физиономия уполномоченного Харьковского УГРО Ткаченко Игната Павловича. Лариса была с ним знакома по колиным дням рождения – ни одно из них начальник не пропускал. – Стар я уже для оперативных работ. Впрочем, и раньше по заборам лазить не любил… – из последних сил удерживая себя на согнутых руках, проскрипел Игнат Павлович. – Сидите тихо, я зайду через калитку, – и, с шумом приземлившись по ту сторону, из-за забора: – Только это… Гляньте, соседи в окна не таращатся? Я тут инкогнито. Никто не должен меня видеть…

– Час от часу не легче! – прошептала Света, схватившись за сердце. – Нет, приятно, конечно, что Игнат Павлович явился и, надеюсь, объяснится. Но то, что беседы, ведущиеся в моем собственном дворе, легко можно подслушать с улицы, меня совсем не радует.

Галочка с Ларисой тут же принялись подпрыгивать, хватаясь за забор и пытаясь посмотреть, что там снаружи. Морской молча подставил дочери плечо.

– Подслушать можно, но не так уж и легко, – запыхавшись, доложила Ларочка, вскарабкавшись, как в детстве, на плечи отца. – Там кусты, колючки и канава. Наш следователь изрядно постарался.

– Я не нарочно! – сообщил подоспевший Игнат Павлович, усаживаясь на скамейку. – Я шел, услышал голоса… А тут уже взыграл инстинкт. Бывших чекистов не бывает, знаете? Дай, думаю, послушаю, что говорят, раз ни черта не видно. Ну, в общем, к вам в канаву и свалился, – он принялся отряхивать свой плащ, и Света, на правах хорошей знакомой, стала помогать. – Не стоит! – отмахнулся следователь. – Я с тобой, товарищ Света Горленко, ни разговаривать, ни видеться, ни вообще как-либо взаимодействовать не должен. И так у меня к Николаю слишком много предвзятого отношения. Как по моему личному ощущению, так и по мнению компетентных товарищей. – Ткаченко назидательно поднял указательный палец. – Товарищам этим на Николая Горленко плевать, но шанс получить в свое распоряжение раскрытое уже практически дело, в котором один сотрудник НКВД убивает двух других, прельщает их неимоверно. Им это кажется очевидным антисоветским актом… И мне бы не хотелось давать им поле для маневров. Потому я золото папаше Воскресенскому в дом и придумал – как зацепку, чтобы удержать дело в рамках уголовного розыска. Понимаете? – Он вопросительно обвел глазами присутствующих. – Раз кража, значит, не политическое преступление, а уголовное. То есть в моем ведении. Ну и еще потому, что раз золото было, и оно не найдено, значит, дело закрывать и в суд передавать еще нельзя, хоть и считается, что преступник уже арестован. Выиграем немного времени для честного расследования. Только смотрите – никому не слова! И так утечка, раз вы в курсе. Но вы хотя бы тоже заинтересованы помочь Николаю. Если, конечно, он и правда невиновен.

– Интересный ход, – пробормотал папа Морской. – Чтобы обрести время и компетенцию искать доказательства невиновности Николая, вы фальсифицируете обстоятельства и навешиваете доказательства вины… Какая-то очень сложная философия…

– С этим золотом нам будет сложно оправдать Колю, – разъяснила остальным мысль Морского Света. – С ним выходит, что Коля действительно виноват.

– Без золота тоже так выходит, – сквозь зубы процедил Игнат Павлович. – В подробности я тебя, Света Горленко, посвящать не буду. Пришел я на самом деле просто извиниться, что тебя сторонюсь. И предупредить, чтобы впредь не обижалась. Так всем будет лучше, – не выдержав, он отвел глаза, – ну и еще хочу сказать, что видел Николая. Чувствует он себя нормально, условия содержания пока вполне удовлетворительные… Несет, правда, чепуху какую-то про случившееся. Но с этим мы еще разберемся, – тут Ткаченко снова оживился, – я лично буду вести дело и буду вести его честно. Виноват – пойдет под суд. Нет – будем разбираться, кто виновен. Короче, ты не приходи ко мне больше, товарищ Света Горленко. Я наверху сказал, что обязуюсь личными эмоциями не руководствоваться. А из-за наших с тобой встреч решат, что я нахожусь под влиянием симпатий к жене подозреваемого, – внезапно следователь задумчиво сощурился и перевел взгляд на папу Морского. – А вот в симпатиях к вам, эксперт вы наш внештатный, меня заподозрить трудно. Так что жду вас завтра в управлении. Скажем, к двенадцати. Покумекаем, что можно придумать. Вы мне про Мессинга отчетец дадите заодно… Скажу вам честно: дело – дрянь. Но ваше мнение мне может пригодиться.

Папа Морской набрал полную грудь воздуха, чтобы возразить, но тут вмешалась Света:

– Понятно, что дело ни к театрам, ни к истории города отношения не имеет, но, Игнат Павлович, вы его не слушайте! – Она гневно сверкнула глазами. – Товарищ Морской еще много в чем разбирается и много в чем может быть экспертом. Разумеется, он завтра к вам придет…

– Я и не собирался отказываться, – пробубнил Морской, явно обманывая.

– Подождите! – Все это время у Ларисы в голове вертелась одна мысль, и она наконец решилась ее высказать: – Простите, что перебиваю… Но объясните, как так может быть? Как Коля может быть виноват, если его балкой к полу пригвоздило у стола, а преступник Галочку дверью огрел уже после взрывов и на выходе из комнаты? Я была у Галочки дома и знаю, что это два довольно далеко расположенных друг от друга места!

Несколько секунд Ткаченко пристально сверлил Ларочку глазами.

– Хорошая смена у нас растет, товарищ Морской, – улыбнулся он наконец. – Верно мыслит. Скоро вместо вас ее в эксперты для расследований буду звать. А дверь? Далась вам эта дверь… Пока давайте про нее забудем! – Осознав, что забывать никто не собирается, и три пары глаз, уставившихся на него с возмущенным недоумением, никуда не денутся, Игнат Павлович неохотно проговорил: – Я тоже об этом думал. Но! Во-первых, никто не сказал, что дверь распахнул преступник. Она могла от взрыва сама так перекоситься, что, стоит чуть задеть, сразу падает. Во-вторых, если дверь пихал преступник, то скажите на милость, почему никто из соседей, сразу за гражданкой Воскресенской в коридор выскочивших, его не видел? Невидимый преступник – гипотеза плохая. Поэтому про дверь пока лучше не думать. К тому же у меня есть зацепка получше. И я предпочитаю прорабатывать ее.

Возмущение в глазах присутствующих сменилось радостью. Есть зацепка!

– Да, – продолжал Игнат Павлович. – Не хотел вам говорить, но ладно уж… Опрос соседей показал, что во дворе как раз во время взрывов стоял не виденный раньше в этих краях автомобиль. «Форд»-фаэтон. Сам черный, а тент над кузовом – светло-серый. Собрались все дворовые мальчишки, и под капот лазили и кабину сквозь стекла до малейшей детали изучили. А после взрывов глядь – автомобиля нет. По крайней мере, когда милиция прибыла на место и вызвала меня, а я по наводке мальчишек пошел смотреть описанное странное авто.

– И чей же это был автомобиль? – удивилась Галочка. – У нас соседи на авто не ездят. И даже рядом, в нашем бывшем доме, где живет парочка влиятельных жильцов, ездят на «эмках». Старый «форд» в наших краях и правда вызывает удивление.

– Мальчишки, разумеется, запомнили про этот автомобиль все, кроме номера и внешности владельца, – с досадой крякнул Игнат Павлович. – Последнего не видели, а номер в голову не пришло запоминать. Зато запомнили другое! На полу кабины под ногами у водителя стояла занятная деревянная конструкция. Как будто бы подпорка для ноги, причем с полукруглым вырезом у более высокого конца.

– Я знаю, что это! – обрадованно воскликнула Галочка. – Подставка под каблук. Чтобы водитель-женщина могла комфортно управлять. Говорят, в Москве для некоторых такие делают в виде коврика из губчатой резины. Вонзишь в нее каблук, и хорошо: все зафиксировано, ни каблук не сломаешь, ни нога не устает. Для нас это, конечно, слишком большая роскошь, поэтому в мастерских умельцы подгоняют под туфлю вырез на деревянном бруске.

– Ого! – присвистнул Игнат Павлович и переглянулся с не менее обалдевшим Морским. – Мне, чтобы понять, что это за штуковина, пришлось консультироваться у специалистов…

– Просто у нас во Дворце пионеров хороший кружок автолюбителей. И его руководитель – мой… мой… – Тут Галочка густо покраснела, однако, хоть и с явным усилием, заговорила дальше: – Мой знакомый. Он учил меня водить, и пришлось заказать такую подставку под каблук.

– А не проще ли надевать по такому случаю обувь без каблука? – удивился Морской.

– Сколько у меня, по-вашему, пар туфель? – даже немного обиделась Галочка. – Да и вообще: раз в автомобиле, значит – на праздничный выезд, а какой нормальной женщине придет в голову надевать при таких обстоятельствах обувь без каблука?

– Нормальной женщине прежде всего не должно приходить в голову садиться за руль! – вернул разговор в свои руки Игнат Павлович. – Потому, узнав, что во время преступления под окном стояла никому не известная машина, явно пригнанная женщиной, я насторожился. Этот автомобиль представляется мне красивым поводом поставить под вопрос причастность Николая к преступлению. Получается, что некая женщина приехала, – продолжил он с азартом, – совершила взрывы и убийства, после чего выскочила во двор через разбитое окно дальней комнаты, села за руль и умчалась. Окно в ближней комнате разнесло к чертям – но оно на всеобщем обозрении, поэтому туда преступница не полезла бы. А вот в то окно, что выходит во двор, – другое дело. Отверстие в осколках ровно такое, что хрупкая дама пролезет, а солидный мужик – нет, я специально проверял на вашей балерине, – следователь кивнул в сторону обалдевшей Галочки. – Я прорабатываю эту версию, и мысли про распахнувшуюся дверь мне сейчас только мешают.

– Что за нелепость? – не выдержал Морской. – К примеру, это ведь могла быть дама, приехавшая посмотреть Мессинга, испугавшаяся взрыва и забравшая авто попозже, когда все улеглось…

– Могла, – согласился Игнат Павлович. – Но лучше бы, чтоб нет. С ее наличием у меня есть веский повод подозревать кого-то, кроме Николая. Другой хоть сколько-то стройной версии у нас нет. Убраться оттуда после взрыва можно было только через окно! И найти эту женщину, по идее, будет несложно. Не очень просто – как оказалось, у нас в городе довольно много таких «фордов» и не так уж мало женщин, которые могли бы ими воспользоваться. Но и не очень сложно. Всех поименно можно перепроверить, по крайней мере. Еще бы мне понять ее мотив… Прям жаль, что золота на самом деле не было… – Ткаченко мечтательно вздохнул и, кажется, опомнился. – И еще надо как-то сопоставить все это с показаниями Николая… Он говорит совсем другое, и никакая женщина в его воспоминаниях не фигурирует. И я, как ни крути, обязан подозревать, что он покрывает эту женщину нарочно. А значит, она была сообщницей…

Тут следователь, видимо, вспомнил, что собирался ничего не рассказывать Светлане и девочкам. – Так! Время не ждет! – нервно озираясь, выпалил он. – Я должен быть сейчас совсем в другом месте. Морской, до завтра! С остальными даже не прощаюсь, потому что и здороваться не должен был. Счастливо!

Он втянул голову в плечи, настороженно огляделся и собрался убегать.

– Стойте! – Света повисла у него на руке. – Немедленно скажите, что именно рассказывает Коля! И все подробности! И план дальнейших действий! Ой! – Она вдруг разжала ладошки и бессильно опустилась на скамейку. Сняла очки, потерла глаза, поморгала. – Это от усталости, не бойтесь!

Все разом кинулись ей помогать.

– Да просто закружилась голова и нету сил ругаться… – запричитала Света, отбиваясь. – Пожалуй, – она с грустью посмотрела на Игната Павловича, – вам и правда нужно идти… Но вы, – Света сурово показала пальцем на Морского, – не упустите завтра ничего из его слов…

– Обещаю, – заверил папа Морской и, чтобы не смущать Валентину Семеновну поздним визитом постороннего мужчины, попросил Ларису с Галочкой проводить Свету в комнату самостоятельно.

Внутри их ждали новые сюрпризы.

– Постойте-ка, девушки! – сказал-прокашлял отец соседа Сени, раскрыв свой сундук так, что крышка перегородила доступ к лестнице наверх. – Вы мне зимой тулуп дарили старый, помнишь, Свет?

Света безразлично пожала плечами, а Ларочка вспомнила рассказ про старый побитый молью тулуп, который остался у Валентины Семеновны еще со смерти Колиного папы и был отдан дедугану-лешему на обогрев.

– Я его выменял! – похвастался старик. – На теплое белье себе к зиме. – Он выудил из своего сундука аккуратный сверток. – Особенное, тонкой шерсти подштанники и – видишь что! – практически тельняшка… Никто такое не найдет, а я – нашел. Смекалка потому что и глаз наметанный. Не зря я столько лет магазином заведовал… Держи! – он протянул сверток Светлане. – Будешь нашему парню передачу нести, обязательно от меня это белье приложи. Если в лагерь отправят, это самые нужные вещи. Тепло – главные ресурсы организма.

– Откуда… – начала было Света, но потом бессильно кивнула. – Спасибо! – сказала тихо и поплелась, поддерживаемая девочками, наверх.

– Только это! Если не пригодится, ты ж верни! – прокашлял вслед старик. – Мы с Сенькой и его семейством все вместе верим, что не пригодится!

Едва делегация дошла до коридора на втором этаже, как резко распахнулась дверь соседей Найманов.

– Вот, возьмить, – сказала Клара строго и протянула Свете какую-то бумагу. – Мы обошлись по всем соседям, будет толк.

Света непонимающе уставилась на отпечатанный на машинке текст. Лариса вспомнила, что Клара работает машинисткой, что было куда как странно при ее не очень чистой речи. «Компетентным органам» – было написано в шапке листа «Характеристика от соседей на Горленко Н., проживающего по адресу…»

За спиной Клары появился товарищ Найман.

– Мы все его знаем. Как у вас говорят? Хороший человек, ответственный семьянин, добрый сосед. Он и в субботниках участвовал. Я помню! И фонарь во дворе чинил. Из соседних домов мужики тоже бумагу подписями завизировали. И бабы. Когда хлопотать за Николая будете, обязательно эту характеристику приложите. У нас на заводе парня из комсомола выпереть хотели, он характеристику от соседей принес, и все обошлось.

– Угу, – растерянно кивнула Света.

– Спасибо, – прошептали Лара с Галочкой, хотя их никто и не спрашивал.

– Не надо бояться, – подмигнула вдруг Клара. – Мы всем сказать, что по месту службы Коле характеристика нужна. Для повышения, – тут она улыбнулась. – Пусть боятся!

Благодарности и заверения, что, конечно, передаст бумагу куда нужно, Света бормотала уже в закрытую соседскую дверь.

Девочки зашли в комнату к Горленко лишь на секунду, чтобы удостовериться, что Света добралась до постели, однако, разумеется, тут же были усажены Колиной мамой за стол.

– Володенька уснул, а я чаевничаю. Что ж я вас отпущу теперь без чая? Морской? Да подождет, мы с вами быстро…

– Откуда? – пересказывая свекрови последние события, допытывалась Света, которой от чая, кажется, стало немного лучше. – Откуда они все знают? И почему я раньше не догадывалась, что у нас такой дружный дом? Теперь так неудобно… Я про них гадости думала, а они вон какие все… И, главное, откуда?

– Не знаю, деточка, – пожимала плечами Колина мама. Одной рукой она гладила все же расплакавшуюся Светлану по волосам, другой показывала девочкам, где можно взять сахар. – Мы ведь и сами про них все знаем. И про беды, и про радости. Такой уж у нас дом, такой уж у нас город – все про всех всё знают, все всех ругают, но все всем помогают, когда беда…

Глава 6. На дне

Николай Горленко – то ли действующий, то ли уже бывший старший помощник уполномоченного Харьковского УГРО – тяжело опираясь о стену, стоял у заколоченного окна камеры спецкорпуса Холодногорской тюрьмы и сквозь небольшие щели между досками, щурясь, вглядывался вдаль. Обзор получался, в общем, даже ничего. Вон, слева, Основа. А к югу видна насыпь, по острию которой мчится поезд. Быть может, это дачный. И, может, именно в нем трясется сейчас встревоженная Света, решив, пока все не прояснится, забросить Вовку к деду, в поселок Высокий. Хотя зачем? Дома в Харькове есть бабушка, которая, пока Светик будет хлопотать о муже, присмотрит за мальком. Если, конечно, та сама не сляжет от нервного потрясения. Чай не каждый день у нее сына арестовывают…

Света, мама, малек-Вовка… Как они там? Что знают, что думают, как действуют? Смешно сказать, но все эти странные годы, когда у каждого мало-мальски грамотного человека был припасен «тревожный чемоданчик» на случай ареста, Света с Колей ни о чем таком даже и не думали и никакого плана на подобный случай не имели. Куда стучаться родственникам арестованного? Что нужно делать? Бедная Света, наверное, уже голову сломала. Но вдруг так повезло, что семейство знать ничего не знает? Думают, поди, что Коля в секретной командировке, ждут возвращения… Было бы здорово!

Коля представил, как все сложится, если обстоятельства дела прояснятся еще до того, как дома узнают, где он. Вот его отпустят (с извинениями или нет, не суть важно), вот он заявится домой (предварительно, конечно, нагрянет на работу, чтоб привести себя в порядок и не пугать домашних видом побитой собаки), вот обнимет всех сразу… А потом, уже ночью, после всех слез и объятий, тихонько и обстоятельно расскажет Свете обо всем случившемся. Хотя нет… Не обо всем… Есть вещи, которые и самым близким не расскажешь. Ради их, близких, собственного спокойствия.

Неподалеку за окном раздался звук граммофона. В стоящем прямо во дворе тюрьмы жилом доме сотрудников кто-то крутил «Синий платочек» в исполнении Юрьевой. Света тоже мечтала о такой пластинке! Кто б мог подумать, что модный лирический шлягер, который Коля и покупать-то не хотел, считая глупым собирать пластинки, покажется сейчас таким трогательным и милым. Очень хотелось домой.

«Вот выйду, не побрезгую, пойду в кассу взаимопомощи и куплю Светику граммофон!» – сказал себе Николай и даже солнце глазами поискал, чтобы понять, который нынче час и не закрылись ли еще все необходимые для осуществления этого безумного плана инстанции. Но тут же вспомнил вчерашний разговор с Игнат-Павловичем и осадил себя: заветное «когда выйду» могло затянуться очень надолго. Чуть больше, чем навсегда.

«Врешь, не возьмешь!» – сквозь зубы прошипел Коля знаменитую фразу из фильма про Чапаева и, проглотив скопившийся в горле комок кровавой слизи, превозмогая дикую головную боль, попытался сосредоточиться. Думать не выходило. Получалось только вспоминать. С диким упорством память, словно нарочно, чтобы Коле становилось еще хуже, прокручивала отвратительные подробности всего происшедшего с момента позавчерашнего визита троицы НКВДшников к адвокату Воскресенскому:

У Воскресенского был взрыв. Это точно. Его Коля помнил как в тумане, но все же достаточно хорошо. В отличие от всего, что происходило дальше. Кажется, Николай потерял сознание, накрыв собой находящегося в опасности старика. Пришел в себя, наверное, не скоро. Первым ощущением было облегчение – ребята стащили с Коли какую-то тяжеленную штуку (крыша, что ли, обвалилась в доме от взрыва?), и дышать сразу стало легче. Подняться сам Николай не смог. Парни (ага, значит, к тому времени кто-то уже сообщил в угрозыск о случившемся и выручать Колю прибыли именно знакомые ребята с Короленко!) буквально дотянули Николая до «воронка». На миг сознание прояснилось, и Коля буркнул что-то вроде снисходительного начальского замечания: «Как за стариком заехать, так машины нет, а как здорового мужика, меня то есть, – из-под обломков дома вызволять, так сразу и транспорт нашелся, и вон сколько сотрудников!» Волокущие Колю в «воронок» коллеги покосились, как на сумасшедшего. Усадили сзади, сами сели по бокам. Мотор завелся, и вокруг все снова расплылось – похоже, от тряски голове делалось хуже.

К зданию НКВД на Чернышевской – тому самому, откуда выходили несколько часов назад ведомые Николаем на задание два бравых служаки, – прибыли довольно быстро, но Коля был уже как будто в полусне. Опираясь на преданно подставившего плечо товарища, он, не вполне осознавая, что происходит, послушно шел, куда ведут. Вели в комендатуру. Когда дошло до процедуры обрезания пуговиц, вытягивания шнурков и снятия оттисков с пальцев, Коля понял, что совершается какая-то несправедливость. Хотел объясниться, но не смог вымолвить ни слова, лишился последних сил и снова повалился на товарища. На товарища ли? Глянув в лицо сопровождающего, Коля шарахнулся, осознав, что теперь его ведут вовсе не знакомые ребята из родного отдела, а посторонние опера.

«Когда одни успели смениться другими? Что происходит? Почему меня ведут в подвал? Я арестован? Я брежу?» – Раскалывающаяся от боли Колина голова переполнялась мыслями, которые никак не хотели складываться в хоть сколько-то ясную картину.

Та первая камера была темной, сырой и почему-то вытянутой вглубь. Вдоль стен сидели люди. Мрачные, отчаявшиеся, настороженные… В дореволюционные времена эта камера была рассчитана на трех арестантов, а сейчас здесь было пятнадцать. Считалась она одной из лучших, предназначалась для избранных: не тех, кто из текучки, а тех, с кем можно с толком провести работу и получить новый орден. Все это Коля узнал позже. Пока же, едва его втолкнули в камеру, Горленко вжался спиной в стену и постарался унять боль. Приступ тошноты заставил согнуться и одной рукой закрыть рот, второй Коля придерживал норовившие упасть из-за отсутствия ремня и пуговиц штаны. Через миг, кажется, стало легче. Отдышавшись, он опустился на пол.

– Это следователь тебя так? – участливо склонился какой-то старик с воспаленным костлявым лицом и безумными глазами. Коля понял, что дело плохо. Ощупал свои скулы. Ну да, гематома слева и рана с запекшейся кровью в районе виска. Видок, должно быть, ужасный, но в целом зря старик пугает, страшного нет. Еще бы голова так не трещала, и не было бы этой тошноты…

– Следователь, да? – не унимался сочувствующий.

– Нет, конечно! – нашел в себе силы на ответ Николай. – Это я сам. Упал. Вернее, на меня упало…

– Сам он, как же! – хмыкнул собеседник обиженно. – Мне лоб, вот, тоже, просто комары искусали, – он шмыгнул носом и отрешенно уставился в глубь камеры. Со лбом у старика и впрямь было что-то не так, словно стая злобных мелких птиц изодрала клювами кожу.

– Не обращай внимания, – хорошо поставленным басом хохотнул кто-то рядом. – Старик у нас ранимый. Никак не может привыкнуть, что следователь на допросах тычет его острым карандашом в лоб. Кого-то сапогами по печени обрабатывают, кому-то пальцы ломают, а тут – просто в лоб. Но нет, он считает это превышением полномочий.

Хохотун Коле не понравился. Большой, чернявый, относительно свежий, явно издевающийся.

– А ты? – Коля постарался глянуть как можно суровее, имея в виду, мол, «неужели ты сам не считаешь такое самоуправство превышением полномочий?», но хохотун воспринял вопрос наперекосяк:

– А что я? Я все подписал, со всеми обвинениями согласился. Что здоровье зря тратить… – ответил он, и тут же спохватился, то ли искренне, то ли рисуясь перед окружающими: – Мне повезло. В списке сообщников были лишь те, кто уже арестован. Топить никого не пришлось. Иначе, конечно, пободался бы…

– Пободался бы он, как же! – фыркнул старик, погладив воспаленный лоб. – Тут, знаешь, или подписывай, или рога обломают и бодаться нечем будет. – И вдруг, сжав кулаки, с отчаянным видом упрямо затараторил: – Но я не подпишу! Не враг я ни себе, ни людям… Найдется и на наших мучителей управа! Товарищ Берия и до них доберется! Половину этих гадов, обвинения по ночам клепающих, уже почистили, доберутся и в наши харьковские задворки… Я не подпишу!

– Тихо, тихо, – успокаивающе похлопав старика по плечу, зашептал хохотун. – Даже если и подпишешь, не твоя вина. И, кстати, можно ведь слегка покуролесить. Вон, как Задохлик. Молодец ведь, а? – Он указал куда-то в сторону и принялся пояснять для Николая: – Задохлик – агроном. В поселке жил, никого не трогал. Одна вина – сдавал десять лет назад часть своей дачи для постоя немецкому консулу. Когда пришла пора сознаваться, что тот его завербовал, Задохлик не растерялся. «Конечно! – говорит. – Принудил разводить малярийных комаров, чтобы здоровье советской нации подрывать. Кого еще он привлекал к работе? Да что вы, никого! Он подозрительный был. Такое ответственное дело никому бы больше не доверил». И следствие зашло в тупик. С одной стороны, нельзя не принять показания, с другой – кто ж в такую ерунду поверит? Задохлик наш, считай, полгода уже без допроса сидит. Думаю, выпустят его от греха подальше, чтобы всю это чушь про малярийных комаров дальше не передавать и самим посмешищем не стать.

– Выпустят они, как же! – прокомментировал старик.

– Да! – вдохновенно продолжал хохотун. – Тут главное не переборщить. Знавал я одного прохфессора, так тот на своем «горе от ума» и прокололся. Взяли за то, что ездил на конференцию в Вену. Сначала противился, ясное дело, но не выдержал, согласился написать признание. Приписал себе деяния дипломата какой-то знаменитой французской повести наполеоновских времен и был уверен, что суд такие показания к рассмотрению не примет. Ведь даже имена всех действующих лиц он взял из книги! Но, увы. Суд книгу не читал…

От этих разговоров Коля почувствовал себя неловко. Ясен пень, ведь потом, когда все прояснится и его отпустят, то станут спрашивать, кто в камере что говорил. И вот, поди пойми, то ли рассказывать, как есть, в надежде, что и вправду разберутся, или молчать, чтоб никому не сделать хуже.

– Вы б это… – начал Коля, морщась и от боли, и от дурости ситуации. – Я из НКВД. Харьковский угрозыск. Я по ошибке здесь. Сами понимаете…

– Коллеги, значит! – широко улыбнулся хохотун. – Только я полтавский. Ну и не такой дурак, чтоб думать про ошибку. Раз взяли, значит, с кем-то был знаком, или донес кто, или нужно на кого-то донести… Уже не 39-й год, не лафа. Мода на ошибки прошла, пиши пропало. Раз взяли, значится, найдут, как приспособить к делу… Да ты и сам все это знаешь, раз из наших…

«Все это» Коля знать, конечно же, не знал, да и уже не слушал, если честно. Он неожиданно глянул на ситуацию с другой стороны и обалдел. Что, если он и правда виноват? В том, например, что не обеспечил подчиненным безопасность при задержании адвоката… Или нарушил какую-нибудь инструкцию о том, как себя вести при взрыве в помещении. Коля действовал инстинктивно, а черт его знает, как по правилам положено! В семье Горленко непоэтическим чтением вообще, а в том числе и чтением важных документов занималась Света. И пересказывала потом мужу все важное. Вдруг упустила что-нибудь про взрывы?

«А может быть, тот адвокат погиб? – От этой мысли Коле не стало хуже только потому, что хуже было уже некуда. – Ведь я, растяпа, навалился на него и так и отключился. Вдруг шею свернул по случайности? Выходит, я – убийца?»

– Вы б лучше не болтали, а дали человеку лечь! Ему же совсем худо! – внезапно подключился к разговору довольно молодой, кажется, младше Коли, но совершенно седой близоруко щурящийся парень. – Вы брюки не держите, вечно ж не удержишь, возьмите подвяжите вот таким узлом, – он показал на свои, скрученные в районе пояса узлом брюки. Коля вспомнил, что таким узлом поломойки подвязывают подол во время работы, мысленно посмеялся над тем, что вот, приходится по-бабьи изощряться, но с задачей справился. – Вот и славно! – прокомментировал парень. – А позже разберетесь. Может, от матраса кусок оторвать удастся и бечевку соорудить. Может, еще что. Жаль, у нас в камере портного нет. А в предыдущих я встречал. Иголки-то запрещены, но есть мастера, которые их делают из щепок. Такие и одежду залатают и тряпичные пуговицы соорудят, когда надо…

Этот бытовой треп действовал на Колю успокаивающе. Узел на его брюках быстро распался (Коля еще не настолько исхудал, чтобы излишков пояса хватило на крепкий узел), но удалось связать носовым платком две соседние шлевки.

– Э! Целый платок на такое пустяшное дело! Вы, товарищ, не в меру расточительны, – вмешался парень. – Рвите платок на части! Единственное, что не забирают из карманов при аресте, это платок, и, уверяю вас, вы поразитесь, сколько ему можно найти всевозможных важных применений…

Приговаривая все это, парень помог Коле дойти до дальнего конца камеры.

– У нас камера имеет массу преимуществ, – не замолкал он. – Например, дальние нары в глазок не видно. Там можно лежать и до того, как дали отбой. Не под нарами, заслонившись ногами сокамерников, как везде, а прямо на, – со значением сообщил он, а потом прибавил для товарищей так просто, словно говорил о само самой разумеющихся вещах: – Раз нквдшник, да в таком состоянии, то, может, и не жилец вовсе. Пусть хоть перед судом отлежится. Как – почему так думаю? Ясно ведь почему! Своих не бьют обычно, ведь понимают, что есть кому пожаловаться. А раз бьют, значит знают, что расстрел. Иначе отчего бы его к нам поместили? У нас у всех тут истории с заковыкой. Вот и он…

– Чушь порешь, товарищ интеллигент! – вступился за Колю коллега-полтавчанин. – Ничего не с заковыкой. Ты в одиночке пересидел, потому страхи теперь во всем видишь.

Несмотря на споры, Колю все же уложили на нары. Он не сопротивлялся, чувствуя, что сознание вновь начинает отказывать, и отдых не помешает. Сквозь накатывающую пелену небытия к нему пробивались рассказы сокамерников. Так он узнал многое о том, где находится. В том числе, что где-то тут, в самом глубоком подвале внутренней тюрьмы, расположены расстрельные камеры. Соседство с ними, разумеется, навевало на людей самые мрачные предчувствия и рождало множество легенд. Например, сказку о том, как Васька-акробат – «живучий-гад-как кошка» сумел расстрела избежать.

– Да байки это все! – перебивал хохотун-полтавчанин своим басом.

– Я лично это слышал! Причем от первого лица, – возражал тот самый «товарищ интеллигент». – Меня сначала ведь к Ваське в камеру подселили. Тоже тут в подвале, неподалеку. Потом уже, когда его увели, я оказался в одиночестве. А до меня три месяца в этой одиночке Васька сидел. После суда его забросили туда, чтобы срослись кости. Думали, быстрее дело пойдет, да как тут срастись – на нашей-то баланде и с ложкой каши в день. Ему, конечно, обидно было до ужаса – от расстрела спасся, чтобы теперь от ран в камере умереть? Эта обида ему сил и придавала. Выжил-таки. А после, когда товарищ Берия с Ежовым разобрался, дело закрыли. Вернулся Васька на волю.

Коля приоткрыл один глаз и попытался приподняться. Ваську-акробата – если, конечно, это был тот самый Василек – он прекрасно знал: полжизни жили на одной лестничной площадке. Василек был на десять лет старше, успел и повоевать за советскую власть в гражданскую войну, и поактивничать на субботниках, да еще и работал когда-то в государственном цирке самым настоящим акробатом. Короче, Коля, пока не женился и не получил новую жилплощадь, чуть ли не каждый день Василька встречал и очень гордился знакомством. Недавно, кстати, тоже встретил – случайно, в центре. Тот рассказал, что пал жертвой волны ежовских арестов, но справедливость восторжествовала вовремя. Разобрались, выпустили. О сраставшихся в камере-одиночке ребрах при этом ничего не говорил, но выглядел, конечно, ужасно.

– Какого года этот хлопец? – Коля решил уточнить. Да, все сошлось. Возраст Василька и Васьки-акробата тоже совпадал.

– Так ты тогда расскажи все сначала! – пихнул интеллигента в бок полтавчанин. – Раз товарищ Ваську знал, ему интересно. Да?

– И так интересно было бы, – Коля никак не мог побороть внутренний протест, отчего-то вызываемый в нем коллегой-хохотуном, потому, даже соглашаясь, все равно спорил. – Рассказывайте!

– Арестовали акробата году в 38-м или даже раньше. Били так, что переломанные ребра прорвали кожу. Натурально торчали из человека наружу обломки костей. Вправлял он их себе сам. Раны гноились, не заживали. Дело шло к развязке. – Чувствовалось, что интеллигент рассказывает эту историю не в первый раз, но народ все равно затих и прислушивался. – Однажды ночью акробата из подвала забрали и повели куда-то в здание НКВД. Сопровождали двое конвоиров. Вдоль лестниц на коротком расстоянии друг от друга стояли вооруженные часовые. Почуял Васька: что-то не то, на обычный допрос непохоже. Оказалось, выездная сессия московского суда взялась по-быстрому разобраться с судьбами слишком долго засидевшихся подследственных. Провели в небольшой темный зал. Там только конвоиры и три судьи. Все грустные, усталые. Смотрят на Ваську чуть ли не умоляюще, мол, «давай, товарищ, быстрее все формальности решим, поскорее на расстрел тебя отправим, и к следующему такому же товарищу перейдем. Шутка ли! Ночь на дворе, а нам еще приговоры выносить и выносить…»

Кто-то из присутствующих рассмеялся, другие зашикали, мол, не смешно это, а правда, и вообще, мол, не перебивай.

– В общем, как водится, глава «тройки» поинтересовался именем подсудимого, возрастом и, не сообщая, в чем суть обвинения, сразу спросил, признает ли акробат себя виновным. Тот говорит: «Не признаю!» Судьи невозмутимо поставили какие-то галочки в протоколах и объявили, что «тройка» удаляется на совещание. Делали они это все явно сотый раз за день и не факт даже, что услышали, что именно Васька им ответил. Тут акробата осенило. Когда московские гости уже вставали со стульев, он закричал, что обвинения все ложные, а показания у него выбили силой. И разорвал рубаху на груди, показывая страшные гноящиеся раны. Похоже, это спасло ему жизнь. То ли и впрямь прониклись представители «тройки» ранами, то ли все равно кого-нибудь в процент нерасстрелянных должны были внести, и решили поощрить Ваську за активность. Короче, суд отправил дело на доследование, а Ваську бросили в камеру отлеживаться и долго не трогали, а потом и вовсе отпустили.

– Не-а, – не унимался полтавчанин, явно даже не потому, что не верил истории про Ваську, а просто чтобы был повод для продолжения разговора. – Не сходится твоя история! С акробатом-то ладно, но сам-то ты, что, выходит, с 37-го так под следствием тут и сидишь?

– Отчего же? – удивился интеллигент. – Мое дело тоже закрывали. Сейчас я тут с повторным визитом, так сказать, – его лицо болезненно передернулось. – Это, знаете ли, сплошь и рядом ныне…

Сейчас, уже в новой тюрьме и новой камере, вспоминая события вчерашнего дня, Коля понимал, что надо было, конечно, строго вмешаться и на правах представителя власти на корню пресечь эти антисоветские «сплошь и рядом», но тогда сил не было. Да и слушать было интересно. Коля прокрутил бы в голове и дальнейший разговор, но окружающая реальность помешала:

– Эй! Чего развалился на все окно? Дай и другим на свет божий посмотреть! – рявкнул кто-то рядом.

Запомнить кого-то в этой новой холодногорской камере Коля даже не пытался. Находилось тут одновременно человек двести. Спали впритык друг к другу на боку, переворачивались по команде (иначе можно было сломать общий строй, и кто-то бы тогда не поместился). Ели по-разному: некоторые стоя, а самые отчаявшиеся сидя, ставя миски прямо на заплеванный пол, несмотря на зловонную грязь вполне конкретного происхождения, занесенную обувью заключенных после выхода к яме на оправку. Туда, кстати, ходили (а вернее бежали) под конвоем, в строго определенное время, группами по двадцать человек. Упустишь свою группу – все пропало. Отпустишь свою миску – тоже. Времени и сил на заведение знакомств совсем не оставалось.

Вообще-то Коля уже имел опыт жизни в камере – в юности угораздило попасть на пару часов в переполненную внутреннюю тюрьму, – но то были лишь несколько часов, особого знания о происходящем, как выяснилось, не придавшие. К ощущению дикой духоты, антисанитарии и всеобщей озлобленности добавилось теперь осознание того, что все это надолго, и что условия такие сложились вовсе не по недосмотру, а нарочно, прицельно, чтобы уничтожить остатки человеческого достоинства у всех, кто сюда попадает.

– Кому говорю, подвинься! – не унимался стремящийся к окну сокамерник.

Коля сделал шаг в сторону. Просивший – бритый затылок в складку, разодранная на плече рубаха – жадно прилип к щелке между досок, но тут же разочарованно отстранился.

– Тю! Ничего такого там и нет. А так смотрел, как в баню в женский день. Молчу-молчу! Не надо так кривиться!

Кривился Коля не от слов сокамерника, а от все еще временами дергающей боли в голове. За вчерашний день ему, конечно, немного полегчало, но окончательно сознание так и не прояснилось.

«Вместо того чтобы цепляться за последние события, переливая из пустое в порожнее, лучше бы о конструктиве думал! Что делать-то теперь?» – выругал сам себя Коля, но сразу отмахнулся и снова принялся вспоминать.

Что было дальше в первой камере? Да! Точно! Был допрос. Уже глубокой ночью надзиратель после нелепого «С вещами на выход!» (у Коли не было вещей, и этот штамп смотрелся глупо) вел заключенного Горленко по темным коридорам и, издавая предупреждающее «Пссс! Пссс!», оповещал о присутствии подсудимого возможную встречную делегацию. Если в ответ раздавалось такое же «Пссс!», он ставил Колю лицом к стене и ожидал, пока минует опасность встречи. Один раз Коля скосил глаза и увидел старика с окровавленным лбом. «Что за садист там среди следователей? Хорошо бы сейчас к нему попасть и потолковать по душам. Уж я бы ему устроил!» – разозлился Коля. Увы, никакого «сейчас» не получилось. Прежде чем арестованного Горленко требовательно пригласили в кабинет, пришлось несколько часов провести внутри ужасно тесной и неудобной конструкции, снаружи похожей на фанерный шкаф, а внутри больше всего напоминавшей стоящий вертикально гроб с закрытой крышкой.

– Что, прям туда? – поначалу даже не поверил приказу зайти внутрь «гроба» Коля.

Надзиратель молча кивнул, подтолкнул Колю локтем в спину и захлопнул дверцу.

– Ждать! Ждать тихо! – командовал он время от времени, когда Горленко, сходя с ума от тесноты, удушья и невозможности пошевелиться, начинал биться головой о крышку «гроба».

Попав к следователю, Коля уже слабо понимал, где находится и что происходит. Небольшой, пропахший табаком и по́том кабинет. Заваленный бумагами стол. В углу за машинкой – какой-то канцелярский работник. Сам следователь – Коля пытался запомнить фамилию или звание, но так и не смог – молча ходил туда-сюда по пятачку перед столом. А потом вдруг развернулся к Коле и неожиданно осыпал его самой нелепой бранью:

– Ну ты, б…! Долго ты еще будешь мне нервы портить! Давай, б…, говори, что ты задумал против советской власти!

Собравшись с силами, Коля попытался четко ответить что-то вроде «Это ошибка, никакой провинности за собой не вижу!», но уже на первых словах следователь подскочил к нему и, почему-то линейкой, попытался хлестануть Колю по лицу. Тот увернулся.

– Что? Сопротивление! – Следователь открыл дверь и что-то гаркнул в коридор. Влетевшая группка пацанов лет по шестнадцать остервенело кинулась на изрядно удивленного Николая. Успели лишь повалить на пол. И то кому-то Коля разбил нос, а двоих прихватил в падении с собой, держа в захвате.

– Разойдись, стреляю! – крикнул следователь, и пацанва, кто мог, пустились врассыпную. Коля не без удивления уставился в дуло наставленного на него револьвера. Прервал «веселье» телефонный звонок.

– Слушаю вас очень внимательно! – неожиданно спокойно, голосом утомленного научного сотрудника, отвлекаемого ненужными бюрократическими формальностями от великих открытий и тяжких трудов, ответил в трубку следователь. – Горленко? Да, на обработке. Что?

Через миг пацанов словно сдуло ветром, а следователь уселся листать папку с Колиным делом. Канцелярский работник суетливо подставил Коле стул, налил воды и даже заявил, что сейчас сбегает в буфет и раздобудет чего-нибудь съестного…

– Значит так! – сказал хозяин кабинета, оставшись с Колей наедине. – Свидетели сопротивления у меня имеются. Одно подозрительное движение – и пристрелю. Другому бы голову рукояткой разбил, а на тебя даже пулю не пожалею. Цени!

Коля не двигался.

– Бери бумагу и чернила. Пиши все, как есть. А я понаблюдаю…

– Что писать? – заставил себя спокойно спросить Коля.

– Все! Как дело было, с чего все началось. Я смотрю, – следователь листал Колину папку даже с некоторым уважением. – Дела твои плохи. Попался на горячем. Молодец. Так и напиши. Только вот что, – тут он многозначительно сощурился и улыбнулся с плохо скрываемым презрением. – Помни, голубчик, что если все по уголовке пустить, то к уголовникам на отсидку ты потом и попадешь. А они с вашим братом, сам знаешь, церемониться не привыкли. Жить будешь до первого встреченного клиента из тех, кого лично за решетку отправил.

– Я разберусь! – осадил наглеца Коля. И принялся писать. Про то, как оказался на дежурстве вместо дяди Доци, про то, как шел с ребятами по Чернышевской…

– Ишь! – хмыкнул следователь. – Грамотный какой! Послушал бы, когда знающие люди советуют. Я, лично, вижу так: ты ведь не просто грабил, ты ведь мстил! Да? Сотрудникам советской власти, своим коллегам, которых ненавидишь. А значит, дело политическое. Нашего ведомства то есть. Ты не смотри на этот цирк, – он кивнул на место возле двери, где у Коли была стычка с нападающими. На полу еще остались следы крови. – Не повторится, если будешь сотрудничать. Я вижу, ты погряз по уши, и объяснять тебе, что надо признаваться, не требуется. Вот только напиши все так, чтоб ясно было видно, что действовал ты по политическим мотивам. Ну и добавь, что все понял и раскаиваешься. А мы тебе за скорое добровольное признание заменим высшую меру наказания на что-то более обнадеживающее. В любом другом случае твое дело – дрянь. Жену вдовой сделаешь, сына – сиротой оставишь… Зачем это надо?

Коля теперь вообще ничего не понимал. Сосредоточился на одной задаче – дать показания про вчерашний вечер, – и бред, который нес следователь, попросту не слушал. И честно все писал. Естественно, ни про какую месть и ненависть к коллегам упоминать не приходилось. Как и про грабеж или раскаяние. Всему этому в картине происшедшего, которую помнил Коля, попросту не было места…

Даже теперь, немного придя в себя после вчерашнего взрыва и омерзительного допроса, даже поговорив уже с Игнатом Павловичем и осознав некоторые факты случившегося, Николай все равно никак не мог понять, что происходит. А надо было понимать!

«Стоп! Игнат Павлович! Он ведь сказал придумать, как можно оправдаться и к следующей встрече быть готовым. Кто знает, когда эта встреча будет. Может, сейчас уже… А я, дубина, вовсе не то сейчас в голове ворошу… Итак, предположим, я действительно убийца…»

Глава 7. Сеанс с разоблачением

Владимир Морской открыл глаза с рассветом и обнаружил себя дома в кресле у окна. Разбросанные по подоконнику черновики свидетельствовали о спешной ночной работе. Статья про харьковские гастроли Вольфа Мессинга и последовавшие за позавчерашним выступлением взрывы таки была дописана, хотя как заканчивал ее, Морской помнил не вполне. Хорошо помнил другое: Коля Горленко арестован, Игнат Павлович Ткаченко обещает честное расследование, но жалуется на сложности и требует его, Владимира Морского, себе в консультанты. День предстоял жаркий.

Перемещаться на гостевой топчан было поздно – все равно уже не выспишься, да и глупо: топчан этот Морской откровенно не любил. Любил кровать в спальне, но там сегодня было занято. Вспомнив об этом, гостеприимный хозяин невольно улыбнулся. Вчера по пути домой в машине Якова Ларочка и удивила, и порадовала, и смутила одновременно:

– Папа Морской, у меня важная мысль… – начала дочь издалека. – Ты ведь всегда говоришь, что рад гостям и что у тебя ночуют все кому не лень. Оно и ясно, ведь квартира почти в центре, – передразнивая отцовский «важный» тон, она перешла на бас.

– Ну… Бывает и поцентрее, – на всякий случай насторожился Морской.

– Не важно, – перебила Лариса и торопливо заявила: – Думаю, Галочке стоит пока пожить у тебя.

– Что? – удивленным хором воскликнули и Галя, и Морской.

– Посудите сами! – горячо затараторила Лариса. – Комнаты Галочки опечатаны, во Дворце ночевать не положено. Ей что, опять на табуретке в больнице у дедушки спать? Я уговорю маму отпустить к тебе с ночевкой и меня, чтобы помочь Галочке обосноваться.

Обещанное присутствие Ларисы, кажется, примирило с этой идеей Галю, Морской же, содрогнувшись от одной мысли, что доверчивая улыбчивая барышня будет вынуждена ночевать в одном помещении с товарищем Саенко, разумеется, был рад помочь.

– Тогда вам достается спальня, – провозгласил он. – А я переберусь в гостиную на топчан. Только не надо этих тирад! – поморщившись, Морской остановил уже защебетавшую что-то о благодарности Галочку. – Во-первых, я очень тронут, что моя дочь оказалась человеком разумным и сострадающим и даже нашла почву, где все это применить. Во-вторых, я все равно собирался ночью работать: заметку про взрыв после выступления Мессинга никто не отменял. Придумать бы еще, как так ее оформить, чтоб и не соврать, и к нашему артисту привязать…

Короче, Морской, не моргнув глазом, согласился. Чем обеспечил себе восхитительное утро.

Проснувшись во второй раз, он услышал доносящиеся из кухни аппетитные запахи и звуки веселого девчоночьего щебетания.

– Завтрак на столе! – сообщила Ларочка, заглядывая в комнату. – Я тоже готовила. На водные процедуры и прочие прихорашивания у тебя не более пяти минут. А то все остынет!

В прошлые ночевки у отца Ларочка ни разу не проявляла интереса к домашнему хозяйству, потому Морской искренне удивился и заспешил.

– Ого! – присвистнул он вскоре. – Лариса, я и не знал, что ты умеешь готовить!

– Не было времени тебе это продемонстрировать! – улыбнулась дочь. Занятия в школе Ларочки проводились всегда во вторую смену, потому Морской убегал на работу обычно еще до того, как дочь успевала проснуться. – А сегодня, усилиями Галочки, я встала очень рано. И ничуть не жалею!

– Как и положено Церберу-преподавателю, вечно твержу девочкам о необходимости есть поменьше сладкого и не забывать про утреннюю разминку! – улыбнулась Галина. – Они все поддакивают, между прочим. И вот только сегодня по Ларисе поняла, что это они из вежливости. Правда, сама я вежливостью не отличаюсь, так что ваша дочь, товарищ Морской, была сегодня нещадно разбужена, растянута и…

– Если бы ты не отличалась вежливостью, – засмеялась Лариса, – то говорила бы прямо: посмотрела я сегодня на Ларочку и поняла, что все наши девочки ленивые коровы.

Морской вопросительно глянул на Галину.

– Наша руководитель студии не отличается гуманностью формулировок, – осторожно пояснила та, отводя глаза. – Но это такой педагогический прием. Вообще-то она добрая и детей очень любит.

– Не вижу ничего плохого в ленивых коровах, – отмахнулся Морской, разряжая обстановку. – Сам с удовольствием бы раскоровел и обленился, но вечно тороплюсь и не успеваю себя побаловать. Ни едой, ни сном, ни духом, – тут он понял, что несет явный абсурд, мысленно обругал Сашу Поволоцкого за тлетворное влияние и добавил, извиняясь: – В смысле я тоже за утренние тренировки и не против прогрессивных педагогических методов.

Девочки почему-то не слушали, а заливисто хохотали.

– Ой! Забыла сказать! – спохватилась Ларочка. – Папа Морской, у тебя же вечно все не как у людей: шкафы не запираются, полки не подписаны. Мы не знали, какие продукты твои, а какие – соседские…

Морской, как, к счастью, и его соседи, как раз считал, что неподписанные полки – это «по-людски», но смысл тирады дочери понял.

– Не волнуйся. Мои соседи, как ты знаешь, весьма достойные люди. Если по ошибке вы прихватили что-то из их провианта, они спокойно скажут, и я компенсирую.

– Не скажут! – хитро подмигнула Лариса. – Мы не знали, где чьи продукты, поэтому завтрак приготовили на всех. И даже на Ивановну. Все остались довольны.

– Браво! – восхитился Морской и обернулся к Галине, потому что сама Лариса до такой идеи не додумалась бы. – У тебя, Галочка, явный дипломатический талант!

– Я внучка адвоката, – скромно развела руками Галочка. – Дед научил меня не столько защищать, сколько, совершая глупость, делать это так, чтобы формально было не к чему придраться.

– Вашему деду очень повезло с внучкой! – пробормотал Морской, подразумевая одновременно и красоту формулировки, и вкусный завтрак. – А нам повезло с гостьей, – тут он переключился на дочь. – Ты, Ларочка, большая молодец, что так оперативно пригласила Галю. Замешкайся ты хоть на миг, уверен, толпы поклонников уже сражались бы за право предложить такой чудесной хозяйке свою кухню…

Девочки внезапно посерьезнели.

– Ну, если честно, – тихо прервала затянувшуюся паузу Галина, – поклонник есть. Но он всего один, к тому же бывший. Так что идти мне некуда.

– Папа Морской! – с упреком нахмурилась Ларочка. – Вечно ты все портишь своим умением поднимать острые темы. Ты же не на работе!

– Не дерзите, девушка! – не слишком грозно цыкнул Морской на дочь, а потом догадался, о чем речь, и, увы, не сдержался: – Я всего лишь выразил восторг по поводу завтрака. На руководителя дворцовского кружка автолюбителей я при этом даже не намекал.

Галочка густо покраснела и опустила глаза.

– Папа Морской! – Лариса страдальчески закатила глаза к потолку.

– Все в порядке, – Галочка хоть и печально, но уже снова улыбалась. – Как можно обидеть проницательностью? Я сама виновата, что переживаю по мелочам. – Она доверчиво подняла глаза на Морского и продолжила: – Был вроде близкий человек. Учил меня водить автомобиль, делился хитростями в воспитании кружковцев, ходил на все мои спектакли. Мы даже собирались пожениться как-нибудь, когда я, наконец, решусь признаться деду. И я, конечно, после взрыва побежала к нему. Все рассказала. – От обиды у Галочки чуть заметно задрожала нижняя губа. – А он перепугался. «Как все это не вовремя! – говорит. – Меня ведь хотят сделать начальником отдела. А тут такие компрометирующие обстоятельства. Я готов был смириться, что твоего деда арестовали по ошибке и отпустили, как многих сейчас. Но раз за ним приходили снова – значит, все не так просто. Прошу тебя на время сделать вид, что между нами ничего нет».

– Да он же просто негодяй! – воскликнул Морской. – И нужно радоваться, что это выяснилось до того, как вы успели пожениться.

– Я радуюсь, – горько вздохнула Галочка. – Но и немножечко стыжусь. Во-первых, что могла так глупо ошибаться в человеке. Во-вторых, что не открыла правду: дедушку ведь не арестовать хотели, а всего лишь доставить на беседу. Теперь Алеша места себе не находит, переживает, что имел неосторожность связаться с внучкой такого небезопасного деда. Но ведь, начни я оправдываться, это выглядело бы так, будто я не хочу разрывать отношения. А я хочу. И, самое ужасное, что больше всего я переживаю вовсе не из-за расставания или предательства, а, словно бесчувственная гордячка, из-за того, что это не я его бросила, а он меня. Вот если бы наоборот, я чувствовала бы себя лучше. И это как-то не слишком хорошо меня характеризует, да?

Последнюю фразу Галочка произносила с неподражаемой самоиронией, и Морской не смог не рассмеяться.

– Вот между прочим! – не распознав, что тема исчерпана, вмешалась Ларочка. – Я недавно слышала историю о том, что разрывать отношения бывает очень даже полезно! Мамина подруга о своей сестре рассказывала, а я… ну, случайно услышала. Так вот! Давным-давно одной жене ужасно не повезло с мужем! – Лариса будто и не замечала, что присутствующие не слишком хотят слушать чьи-то сплетни. – Вернее, все думали, что повезло. Такая пара! Он хозяйственный, серьезный. А он, оказывается, часто ее бил. Однажды, из-за того, что она плохо погладила рубашки, он разозлился и швырнул в нее горячим утюгом. Она обиделась и убежала к маме. И та – хоть и понимала, что все вокруг станут осуждать, мол, разведенка, при живом-то муже, – все равно сказала дочери к этому негодяю больше не возвращаться. И что вы думаете? Года не прошло, как та жена повторно вышла замуж. Причем за очень важного ученого! По-моему, Ландау или что-то в этом роде. У них, конечно, было много сложностей, но нынче, по словам сестры, – все хорошо. Они в Москве живут в огромном доме. – Лариса вспомнила, с чего начинала рассказ, и перешла к морали. – Выходит, раз ушла от негодяя – то не грусти, еще найдешь другого! А вещи гладить может домработница.

– Дочь! – хмыкнул Морской. – Ты, похоже, чрезмерно против глажки!

Галина же восприняла историю серьезно:

– Другого я искать не собираюсь, – твердо сказала она, собирая тарелки со стола. – Но и с Алешей кончено навек.

Морской переместился к умывальнику.

– Ого! – Ларочка сегодня явно была в ударе. – Папа Морской, я и не знала, что ты умеешь мыть посуду! Думала, обычно за тебя это делают твои многочисленные подруги и жены…

– Многочисленные? – Морской почти вспылил, но решил, что поговорит о правилах приличия с Ларисой позже и наедине. Пока же нужно было отшутиться. – Вас, дочь, смотрю, не слишком учат в школе. Считаешь словно первобытный человек: один, два, много… Три жены – это не такое уж запредельное число.

– Три? – удивленно переспросила Галочка. – Разве вы из Азии? Или с Кавказа? – но тут же спохватилась: – Нет, конечно. Это я по глупости спросила, не обращайте внимания. – Тем не менее, внимание уже было обращено, и Галочке пришлось объясниться: – Мои родители живут в Казахстане. В Азии много странных народных традиций, которые давно бы должны были упраздниться, но нет. Например, многоженство. С ним, конечно, борются. Даже в законе есть пункт о лишении свободы. Но там же предусмотрена лазейка – на браки, заключенные до принятия закона, то есть до 1926 года, закон не распространяется. И вот, представьте, живет себе руководящий работник. На деле прогрессивный, правильный, а в доме – три жены. Он, конечно, за свой партбилет боится, старается семейные обстоятельства не афишировать. Младшую жену сестрой зовет, среднюю – домашней работницей. Но на всех трех он когда-то женился по религиозному обряду, и все равно все про это знают. Я, услышав, возмутилась. Такое варварство, говорю! А мама объяснила, что люди разные бывают, и, раз так заведено и все в целом по закону, к тому же все счастливы, – то не нам эти вещи осуждать. У меня очень мудрая мама. И правильная. Я так радуюсь, когда она приезжает.

– Экзотика! – пространно протянул Морской, то ли о мусульманских традициях, то ли о лазейке в законе, то ли о мудрых мамах и Галочкиных познаниях. – Так ты, Галочка, еще и путешественница?

– Нет-нет, что вы. Просто мама иногда приезжает, рассказывает всякое. Сама я у них в Казахстане была только один раз, в свои семь лет. Так сложилось, что, когда я была маленькой, отца отправили служить в Азию. Взять с собой жену разрешили, а ребенка – нет. И правильно – там в части ведь ни детского сада не было, ни специального питания, ни условий хоть каких-то. В общем, мне от отцовской работы выделили место в интернате. И тут запротестовал дедушка. Он как раз к тому времени остался один – бабушка заболела и скончалась. Дедушка сказал, что один оставаться не намерен и раз дети уезжают, а бабушки больше нет, то требует отдать ему для развлечения хотя бы внучку, – не прерывая рассказ, Галина принялась вытирать посуду. – Меня и отдали. Через два года, когда у родителей все более или менее наладилось, мы снова попытались жить вместе, но дедушка так избаловал меня за это время, что ни мама, ни садиковские воспитательницы не справлялись. К тому же я скучала по деду. Уходила из дома, пыталась слать телеграммы в Харьков с почтамта и даже один раз пробралась в кабинет папиного начальника, чтобы позвонить по междугородке. Ничего не получилось, конечно, но скандал был ужасный. В общем, на семейном совете меня решили вернуть в Харьков. И с тех пор все со всеми дружат и все счастливы.

Как ни старался, Морской не смог удержаться от аналогий. Его последняя жена, Ирина, тоже была брошена – да-да, будем называть вещи своими именами, именно брошена – в детстве родителями. Даже узнав, что все это было ужасным стечением обстоятельств, Ирина никогда так до конца и не оправилась от душевной травмы и всегда казалась человеком трагичной судьбы, из последних сил мужественно сражающимся с непосильными обстоятельствами. Галина же говорила о себе с непринужденной легкостью, о родителях и деде – с неподдельным теплом. В ее рассказах жизнь превращалась в увлекательное приключение, где, разумеется, бывает всякое, и совершенно естественно, что родители, не имея условий на новом месте, готовы отдать ребенка в интернат, а какой-то партийный хмырь держит дома младшую жену… Причем Галина вовсе не казалась глупой. Легкой – да, но не легкомысленной. Обидчивой и легко отходящей – да, но не трагично и глубоко обиженной на весь мир. Готовой смириться с неудачами (просто, чтобы не ныть попусту, а вовсе не от отчаяния) и искать другой, наверняка намного более волшебный, путь. Эх… Если бы Ирине хоть каплю Галочкиного оптимизма, возможно, все у них с Морским сложилось бы иначе. Расставшись шесть лет назад (они бы все равно расстались, ведь у Ирины возникли планы на большое будущее и она уехала в Киев, хоть и понимала, что Морской поехать с ней не может), бывшие супруги, может, тоже больше бы не общались, но хоть вспоминали бы друг о друге без вечной ноющей боли где-то в районе сердца.

– Мне пора бежать! – внезапно спохватилась Ларочка. – Забыла, что еще и нулевой урок сегодня! Вот я балда!

– Точно подмечено! – вздохнул Морской вслед дочери и, извиняясь, глянул на Галину. – Прошу прощения за эти семейные дрязги. У Лары, как я понимаю, сложный возраст, но это скоро пройдет. У меня – сложный характер, и это, боюсь, навечно. Но мы на самом деле друг друга очень любим.

– Вам не за что извиняться! – горячо запротестовала Галина. – У вас с Ларисой такие чудесные отношения!

– А про трех жен, – Морской все же продолжил объясняться, – нелепо прозвучало, да? У меня действительно было три брака, но, разумеется, не одновременно. И все счастливые. В каждом было что-то особенное и каждый завершился по обоюдному согласию сторон, без каких-либо эксцессов. С Ларочкиной мамой нас объединяла (и объединяет по сей день) крепкая дружба, со второй женой связывали бытовые обстоятельства, с третьей была… были…

– Вы не обязаны рассказывать, – тихонько подсказала Галина.

– Ну, в общем, много чего было, – быстро выкрутился Морской. – Я это все к тому, что Лариса, не подумав, выставила меня эдаким Дон Жуаном, но все совсем не так. Всем мил не будешь, но мне бы очень не хотелось, чтобы именно у такого волшебного человека, как ты, сложилось обо мне превратное мнение…

Про упомянутых дочерью «многочисленных подруг» Морской решил не вспоминать.

* * *

Столько преступлений против совести, как сегодня, Света не совершила, пожалуй, за всю свою предыдущую жизнь.

Во-первых, она отвела Вовку в садик. И даже не стала всматриваться в лица тамошних сотрудниц, чтобы понять, доложили уже в детсад об аресте Коли или нет. Попросту понадеялась, что воспитательница и няня, узнав что-то эдакое про отца, никогда не станут демонстрировать свое возмущение при ребенке.

Во-вторых, взвалила на Валентину Семеновну множество хлопот: навести справки о том, что и как можно передать Коле, разобраться, в какой очереди нужно стоять и когда ее занимать, узнать, на чье имя и кто должен писать жалобы о несправедливости ареста, и самое сложное – позвонить Свете на работу. То есть это Валентина Семеновна, бодро утверждавшая, что с тюремной очередью уже сроднилась и легко там во всем разберется, считала самым пугающим заданием – позвонить.

Идти до аптеки, в вестибюле которой располагался ближайший таксофон общего пользования, было довольно далеко, но Колину маму смущало другое. Мастерица на все руки и большой знаток любых бытовых дел, она при этом загадочным образом умудрялась категорически не ладить с современной техникой. Даже машин побаивалась, не говоря уже о телефонах. Снимая трубку, она с отчаянным видом решительно принималась кричать в динамик: «Девушка! Девушка!» Потом вспоминала, что телефонисток уже десять лет как отменили, а номер нужно набирать самостоятельно и, достав блокнотик, испуганно переводила взгляд с записей на диск таксофона. Когда нужно было набрать первый символ номера (а номера, как известно, всегда начинаются с букв), она не замечала буквенного ряда во внутренней окружности циферблата и не понимала, почему, намереваясь набрать букву «А» нужно тянуть диск за отверстие с цифрой «1». Когда дело доходило до цифр, глаз Валентины Семеновны уже привыкал к окружности из букв и сознание ни за что не хотело, имея в виду цифру «4», ставить палец в отверстие над буквой «Г». А очередь у телефона – два-три человека там стояли неизменно – уже бурлила и давала советы, приводя бедную женщину в еще большее смятение. Такое происходило всякий раз, когда Валентина Семеновна была вынуждена кому-то звонить, поэтому в семье предпочитали не обременять ее этим занятием. Но сейчас выхода не было. Не могла же Света (якобы тяжело захворавшая и лежащая дома в постели) сама идти к таксофону, чтобы сообщить на работу, что больна.

Третьим преступлением, соответственно, было то, что Света не пошла на службу, а вместо этого отправилась в районную поликлинику, чтобы взять листок нетрудоспособности. Как член профсоюза она могла рассчитывать на полностью оплачиваемый больничный.

– Должны же взносы в профсоюз хоть в чем-то быть полезными! – успокаивала себя Света. Те, кто в профсоюз не вступал, имели право взять больничный только на неделю и то с существенной потерей в выплатах. Впрочем, советских людей, не состоявших в профсоюзе, Света в последнее время не встречала. А жаль! И в регистратуре, и в коридоре у кабинета доктора стояли огромные очереди. Людей наверняка было бы меньше, когда б шатание по поликлиникам обходилось им в копеечку.

«Наверное, лучше было бы вызвать врача на дом, – подумала Света, прикидывая, сколько времени потратит сейчас на все эти бюрократические проволочки. – Впрочем, нет! Дома ждать еще дольше. Да и температуру выше 39 градусов изобразить я никак не смогу. А вот пошмыгать носом и покашлять – это всегда пожалуйста!» Она незаметно достала из кармана завернутую в платок четвертушку лука и глубоко вдохнула. Во взрослом возрасте Света никогда всерьез не болела, потому, что именно будет смотреть и спрашивать участковая врач, не знала, но надеялась, что сумеет разжалобить доброго доктора слезящимися глазами и наигранным кашлем.

Кругом, кстати, тоже все чихали, кашляли и шмыгали носами. Света подумала, что это вполне может быть связано с недавним законом об улучшении трудовой дисциплины. Желающие уйти в отпуск за свой счет теперь должны были три дня ждать сбора специальной комиссии, которая еще и не факт, что сочтет аргументы отпрашивающегося достойными и действительно отпустит его с работы. Впрочем, вполне возможно, люди вокруг действительно болели, а вовсе не были, как сама Света, симулянтами, нуждающимися в освобождении от работы.

На этом список Светиных злодеяний, конечно, не заканчивался. Из поликлиники, несмотря на предписанный постельный режим и выписанные лекарства (то ли Света перестаралась с луком, то ли организм и впрямь слегка сбоил из-за нервов, но доктор посчитала пациентку очень больной), товарищ Горленко отправилась прямиком в центр города. Там, в арке напротив входа в Управление милиции, она выбрала пост с хорошим обзором и принялась следить за прохожими. Обычно Владимир Морской бывал довольно пунктуален, значит, и сюда, на встречу с Игнатом Павловичем, должен был прибыть вовремя. По всему выходило, что Морской уже внутри. Оставалось лишь ждать, когда его, наконец, отпустят и надеяться, что он выйдет один. Разговор его с Игнатом Павловичем явно затягивался…

– Мужа пасешь? – Со двора в арку бодрым шагом зашла старушка-уборщица из управления. И как Света только забыла, что Егоровна живет в здешнем подвальчике и регулярно бегает домой проверить оставляемого там в одиночестве годовалого внука. – Правильно! – Старушка понимающе подмигнула. – Я бы такого тоже без присмотра не оставляла. Видный мужик! И толковый ведь.

Света на такие нелепые подозрения вовсе не обиделась, довольная, что даже всеведущая Егоровна не знает, что Коля арестован. Значит, информацию скрывают намеренно. А раз скрывают, значит верят, что он вскоре вернется и станет служить, как ни в чем не бывало.

– Давай меняться, – хихикнула Егоровна. – Я твоему не скажу, что ты тут в подворотне околачиваешься, а ты, если визг и хрюки из моей квартиры услышишь, – она ткнула пальцем в утопающее в окруженной бетоном яме подвальное окно, – то…

– Хорошо-хорошо, – поспешно заверила Света, – Если ваш внучок расплачется, я скажу дежурному, чтобы вас нашли.

– Нет! Не то мне совсем от тебя нужно. Ты лучше пойди заявление напиши, мол, ребенок плачет. Чем больше заявлений, тем вероятней, что его в ясли возьмут. Мать с отцом у станка стоят сутками, я полы мою, а его в сад не принимают – мест, говорят, нет…

– Да разве ж может такое быть? – удивилась Света. – Возмутительно! Я вам очень сочувствую. – Тут из дверей Управления вышел Морской. – Мне бежать надо. Извините! Я потом как-нибудь просто так зайду заявление про вашего малыша напишу. Как так – нет места в яслях? Ужас просто!

– Нет уж, дудки! – расстроилась Егоровна. – Я где работаю, ты забыла, что ль? Ложных показаний не потерплю. Постой, услышь, а потом уже пиши… Я ж не злоумышленница какая, я правду писать прошу! – кричала она вслед, но Света уже не слушала, с трудом догоняя Морского, который, как всегда, почти не касаясь земли, летел, успевая одновременно и глазеть по сторонам, и бормотать что-то себе под нос, и весьма стремительно перемещаться в пространстве.

– Я с вами! – вместо приветствия воскликнула Света, невежливо хватая беглеца за рукав.

– Э-э-э… А куда? – ничуть не смутившись, поинтересовался Морской.

– Куда бы то ни было. Вы ведь теперь на задании? А оно связано с Колей. Я должна помочь! Не отпирайтесь! И, пожалуйста, расскажите, как прошла ваша встреча с Игнатом Павловичем.

– Весьма мимолетно, – с неожиданной покладистостью сразу пошел на контакт Морской. – Собственно, я занимался исключительно бумажной волокитой: чтобы освобождение в редакции получить, мне от Игната Павловича вызов нужен, а для вызова – курьер должен был доставить заявление, что редакция уполномочивает меня быть общественным наблюдателем при расследовании. Пока все это решали, уже Доценко прибыл показания давать, и поговорить толком не удалось.

– Дядя Доця? – оживилась Света. – Что он говорит?

– Не знаю, – пожал плечами Морской. – Если я правильно понял, Коля на дежурство в воскресенье попал, потому что Доце перезвонила знакомая из Минздрава и сказала, что достала путевку в Берминводы, только выезжать надо срочно. Коля вызвался подменить старшего товарища. И вот… Игнат Павлович, чтоб человека зря от лечения не отвлекать, ночью тоже мотался Березовские минеральные воды испробовать. Только сержанта Доценко не застал, потому что тот звонил вечером кому-то из сослуживцев поболтать, из разговора узнал о случившемся с Колей и рванул в Харьков разбираться. Короче, только его Игнат Павлович в розыск думал объявить – сотрудник на лечении на курорте числится, а на месте не ночует, – как Доця сам явился. «Насилу, – говорит, – разобрался, кто дело ведет. Наши сперва из меня всю душу вытянули, заставляя подробности отъезда пересказывать, записку эту по памяти восстанавливать и до минуты все свои передвижения расписывать, и лишь потом сказали, что дело у вас, и вы Кольку Малого подозреваете. Ни при чем он! Он ведь знать не знал, что в середине дежурства его пошлют на задержание. Чтобы взрыв соорудить, готовиться надо, а у Горленко времени на подготовку вообще не было! Вы совсем, что ли, все сдурели, Горленку подозревать? Записка эта с угрозой мне тоже пришла утром. Почерк ровный, аккуратный, как у школьника, – ни одной кляксы. А Колька совсем по-другому пишет. Он с чернилами не ладит со школьных времен – у кого хотите спрашивайте. Не он это писал! Записку показать не могу. Сжег я ее от злости. Угрозы часто получаю, мог бы и привыкнуть, но все равно злюсь каждый раз, когда какая-то шваль что-то такое пишет. Но – вот вам крест! – не Горленкин в этой чертовой записке был почерк и не его это рук дело».

– Вот молодец! – Света до слез растрогалась от столь горячей поддержки дяди Доци, обычно относящегося ко всему исключительно с позиций «а на кой ляд оно мне надо?» – И примчался, и не боится говорить, что думает.

– Судя по всему, немного побаивается, – замялся Морской. – Смотрел на меня с таким недоверием, что Ткаченко практически выставил меня за дверь. Отправил к Мессингу выяснять, как тот сумел раньше всех сообщить тебе об аресте Николая, и что вообще он про это хм… происшествие… знает. Формально все чисто – нужно торопиться, ибо у Мессинга сегодня поезд, и, конечно, лучше уж по душам со знаменитым артистом поговорит знакомый корреспондент, чем посторонний следователь. Но у меня осталось ощущение, что Игнату Павловичу просто нужно было меня куда-нибудь услать, чтобы Доця не тушевался.

– Ничего! – подбодрила Света, довольная, что дело явно продвигается. – Из дяди Доци мы потом легко вытянем, о чем он там с Ткаченко говорил. Он – не Игнат Павлович, конечно, а дядя Доця, – когда мы еще с ним в одном доме жили, столько раз пьяный на дежурство уходил, что наверняка по сей день благодарен нам с Колей за молчание. Что? – поймав осуждающий взгляд Морского, Света насупилась. – Да! – упрямо повторила она. – Если надо, я нашего Доцю припугну. На войне как на войне!

– Какая война, гражданка Света? – всполошился Морской. – У нас исключительно мирные цели – доказать Колину невиновность, добиться освобождения, успокоиться и выспаться наконец. Тебе, я думаю, Доця и так все расскажет, без применения с твоей стороны всяких гнусностей. Они с Колей, насколько я понимаю, были далеко не в худших отношениях.

– Согласна, – на самом деле Свете действительно было бы тяжело угрожать кому-то, поэтому вариант, что все всё сами расскажут, ей нравился больше. – А с товарищем Мессингом как? Тоже спросим напрямую, или нужно придумать, как подобраться к теме?

– «Спросим»? – удивленно вскинул брови Морской, выделив голосом последний слог.

– Уж точно не «спросите»! – снова полезла на рожон Света, – Во-первых, поговорить с Мессингом – была моя идея. Вспомните! Во-вторых, для разрядки обстановки и придания светскости беседе вам в компании не помешает милая девушка. Кто-то вроде меня… – Света и сама поразилась, откуда в ней вдруг нашлось столько наглости.

– При всем уважении, Светочка! – Морской умоляюще сложил руки на груди. – Милыми девушками товарища Мессинга не удивишь. И я уже позаботился о подходящей компании. Я звонил Вольфу, просил разрешения прийти проводить его на поезд. Он, конечно, отнекивался, считая мой звонок данью вежливости, но я настоял, объяснив, что мой добрый знакомый – поэт, драматург, философ и мистик Александр Поволоцкий – очень хотел бы перекинуться со знаменитым Вольфом Мессингом парой мыслей в приватной обстановке. Отнекиваться мэтр не прекратил, но разрешение на визит дал.

– Значит, пойдете и со мной, и с Поволоцким! – не сдавалась Света.

– Прекрасно! – не слишком радостно отреагировал Морской. – Тогда задача первая – найти Сашу и уговорить его пойти с нами.

Дальнейшие «но если он откажется?» и «где же мы его отыщем?» Света бормотала уже на ходу. Морской явно знал, что делает. Не доходя до начала Пушкинской, он свернул налево и потащил Свету к центральному входу гостиницы.

– Бывший «Метрополь»! – сказал он почему-то с гордостью, кивая наверх, где, как Света прекрасно знала, был натянут гигантский транспарант с надписью: «Гостиница Красная». – Жаль, что убрали милые тканевые навесы над балконами, с ними здание выглядело наряднее, – опять заговорил о своем Морской. – Хотя, согласен, внушительности тогда не хватало. В 19 году тут, кстати, заседало Временное рабоче-крестьянское правительство Украины. Артем, вот, ровно за этими окнами на втором этаже и работал. Любопытно, знает ли Вольф Григорьевич, в каком достойном месте его поселили? Я во время экскурсии про гостиницу ему рассказать не успел…

– Погодите! – рассердилась Света. – Мы уже пришли к товарищу Мессингу? Но вы же только что утверждали, что без Поволоцкого нас там не ждут.

– Кто сказал, что мы будем без Поволоцкого? – издевательски поинтересовался Морской. – В этой гостинице, Светочка, прекрасная ресторация. Нигде в городе не подают таких вкусных и свежих пирожных к чаю.

Света собралась было напомнить, что пирожных нынче вообще нигде не подают – не те времена, да и людям все эти излишества сейчас ни к чему, – но Морской, галантно раскланявшись с кем-то в вестибюле гостиницы, уже завел ее в просторный ресторанный зал с портретами вождей на стенах, лепниной по углам и расписным потолком. Многие столики были заняты. На белоснежных накрахмаленных скатертях остальных тоже уже были разложены приборы. Кое-где стояли таблички о том, что места зарезервированы. На трехъярусной стойке у остекленной до пола стены действительно красовались пирожные с аппетитными кремовыми верхушками. Рядом, развернутая немного к посетителям, но больше все же к уличным прохожим, стояла табличка «Объект находится под наблюдением милиции!».

– Это лакомство можно приобрести, только заказав чай, – продолжил Морской, усаживая Свету неподалеку от входа. – Дают по два пирожных на нос, между прочим.

– И что с того? – Света уже совершенно ничего не понимала.

– А у Поволоцких, как я слышал, сегодня вечером будут гости! Неужели не понимаешь? – Морской наконец снизошел до объяснений. – Всякий порядочный человек перед приемом гостей пьет тут чай, а пирожные забирает с собой! Нам как всегда, пожалуйста! – последнюю фразу он проговорил официантке, глядящей на Свету отчего-то с неприкрытым упреком.

– Но почему вы уверены, что Александр Иванович придет сюда именно сейчас? – Света деловито озиралась, но никого, похожего на Поволоцкого, не видела.

– Потому что утром он наверняка мотался по редакциям или обсуждал в Театре кукол эту свою новую пьесу. «Концерт-варьете», кажется. Такая, знаешь, остроумная пародия на все наши нынешние концертные программы. Ее вроде взяли, но медлят с постановкой, потому что репетируют что-то другое…

– Не отвлекайтесь! – взмолилась Света.

– Так вот я же и говорю, – Морской удивительно быстро спустился с небес на землю. – По утрам Саша, как правило, занят. А сейчас самое время ему пить чай. Я не уверен, конечно, но очень надеюсь…

Света уже была готова расплакаться от обуявшей Морского бестолковости, как вдруг в дверях показалась Галина Поволоцкая. Она держала за руку круглолицего улыбчивого малыша, весело вертящего непослушными золотистыми кудрями, и с нежностью наблюдала, как в вестибюль гостиницы стремительной и какой-то совершенно нескоординированной походкой влетает Александр Поволоцкий.

– А Боренька все равно примчался раньше и уже даже занял нам лучшее место! – сказала Галина мужу, кивая на столик у окна. Там, с серьезным видом глядя за окно, восседал белокурый мальчуган лет шести. О том, что он только что прибежал, свидетельствовали лишь розовые щеки. Малыш явно делал вид, что бег наперегонки с родителями дался ему очень легко, что пришел сюда он уже давно и, скучая, обозревает окрестности.

Тут Поволоцкие заметили Морского со Светой. Осознав, как ужасно выглядит со стороны (муж в тюрьме, а она по ресторанам расхаживает!), Света ринулась объяснять, в чем дело.

– Погодите, давайте присядем, – перебил Морской. – Борис не будет возражать, если мы тоже переместимся за выбранный им столик?

Борис не возражал, а возражениям Светы (какой столик, ведь времени на общение с Мессингом остается все меньше!) никто не придал значения.

– Мы все равно должны сначала дождаться чая, – пояснил Морской и наконец тоже переключился на разговор по существу.

– То есть, – выслушав просьбу, Александр Иванович перевел серьезный, внимательный взгляд на Свету, – я должен пойти с вами и под предлогом интереса к высокому искусству психологических манипуляций расспросить артиста про то, откуда он узнал об аресте Николая?

– Или под любым другим предлогом! Какая разница? – выпалила Света и тут же, испугавшись собственной наглости, прикрыла рот ладонью. На какой-то миг ей показалось, что все пропало, и Александр Иванович откажется иметь дело с бестолочью, неуважительно отзывающейся об искусстве…

Муж и жена Поволоцкие красноречиво переглянулись.

– Мы можем разделиться, – явно в ответ на незаданный вопрос Александра Ивановича предложила Галина.

– Пойдешь со мной к гипнотизеру? – обратился Поволоцкий к белокурому Бореньке. Тот, мигом растеряв всю солидность, радостно засиял, горячо кивая головой.

Через пятнадцать минут Поволоцкий с сыном, Морской и Света уже входили в лифт. В кабину набилось еще несколько человек, и Поволоцких оттеснили вглубь. Сквозь скрип двери, закрываемой празднично разодетым лифтером, было слышно, как маленький Боренька тихонько напевает. Света узнала арию из оперы «Руслан и Людмила».

«О, моя Людмила, Лень сулит мне счастье!» – разносило гулкое эхо, и Поволоцкий, заслышав «Лень» вместо «Лель» громко расхохотался.

– Саша! – с наигранной строгостью призвал к тишине малыш, но тут же переключился на другое: – Отчего это я называю тебя по имени?

– Так бывает, – серьезно, словно взрослому, ответил Поволоцкий. – Привык. Слышал, что все так называют, и ты так называешь…

Лифтер с улыбкой распахнул двери, призывая освободить кабину. На выход ринулись сразу все. В холле творилось нечто невообразимое: ослепляли вспышками репортеры, гудели, ревностно расспрашивая друг друга о цели визита, официальные представители всевозможных инстанций, лоснились застегнутые на все пуговицы душные пиджаки, истерично вздыхали о необходимости встречи с покидающим город Мессингом безумные женщины…

– Поэтому я и не был в восторге от вашей идеи прийти провожать, – прошептал вдруг появившийся рядом с Морским Вольф Григорьевич, – Когда я гастролирую с цирком, вокруг куда спокойнее, а сольные командировки всегда дают окружающим ложные надежды…

Очередной репортер выкрикнул нелепое: «Улыбочку на дорожку!» и подтолкнул в спину недовольного освещением фотографа. Морской, Света и Поволоцкий шарахнулись, чтобы не попасть в кадр. Перед Вольфом Григорьевичем остался только растерявшийся Боренька. Лицо Мессинга мгновенно потеплело.

– Вы тот поэт, которому наш обожающий всех объединять Морской решил навязать мое общество? – Мессинг склонился над Боренькой, протягивая конфету, а сам поднял глаза на Поволоцкого.

– В некотором смысле, – буркнул Александр Иванович, явно недовольный дурацким положением, в которое попал.

– Вольф Григорьевич очень любит детей! – сказал гипнотизер, обращаясь уже только к Борису. – Я вижу человеческие мысли, и только детские меня не огорчают.

– Так не бывает, – осторожно прошептал Борис, оглядываясь на отца.

– Всякое бывает, – пожал плечами Поволоцкий и покровительственно взял Борю за руку.

– Я докажу, – Мессинг с хитрым прищуром присел возле малыша, и все вокруг притихли, предвидя волшебство. – Как жаль, что здесь у меня совершенно нет книжек. Давай ты прочитаешь нам стихотворение или рассказ. Любой. Первое, что в голову придет. И загадаешь мысленно одно слово из него. Я выслушаю и назову тебе это слово. Идет?

– «Доктор Пачини вошел в хлев и кормил людей, пришедших из размалеванных вывесками улиц. Потом он вошел в интеллигентное сияющее стекло двери», – проговорил включившийся в эксперимент Боренька, с любопытством и даже вызовом глядя на собеседника. Вокруг загалдели, утверждая, мол, вот и чудо: ребенок явно под гипнозом, раз говорит такую ерунду.

– Елена Гуро, – сквозь зубы прокомментировал Поволоцкий, то ли оправдываясь, то ли просвещая. – Альманах «Лирень», 1920 год.

– Ты загадал сразу все слова! – воскликнул между тем Мессинг. – Так не честно!

Боренька восхищенно хлопнул в ладоши, и все вокруг тоже зааплодировали, хотя и не понимали, о чем речь.

– Вольф Григорьевич этого так не оставит! – притворно озабоченно пробормотал Мессинг и подмигнул Поволоцкому. – Пойдемте в номер! Для чистоты эксперимента непременно нужен печатный текст, а в номере – я вспомнил – имеется кое-какая подборка прессы. – И прибавил для недовольных уходом звезды поклонников и провожатых: – Вольф Григорьевич не может отказать ребенку!

Морской и Света, разумеется, остались в холле.

– Как думаете, – шепнула Света, – Александр Иванович не подведет? Не забудет расспросить о Коле?

– Уверен, что не подведет, – заверил Морской и тут же все испортил: – А вот расспросит ли о Коле, я не знаю.

Когда Поволоцкие и Мессинг снова появились в холле, у Светы не было ни малейшей возможности приблизиться к Александру Ивановичу. Она старательно махала руками, корчила вопросительные гримасы, посылала мысленные сигналы – но все напрасно. Узнать, спросил Александр Иванович о Коле или нужно подбираться к Мессингу как-то по-другому, не получалось. А гипнотизер между тем собирался исчезнуть.

– Такси уже прибыло, вынужден откланяться, спасибо за отменный прием! – громко сказал Вольф Григорьевич и все – кто-то по долгу службы, но большинство явно действительно по велению души – кинулись жать ему руку и говорить прощальные теплые слова. Еле отбившись, подхватив под мышку небольшой портфель и распорядившись насчет чемоданов, Вольф Григорьевич направился к лифту. Цель ускользала!

– Что же вы стоите, Светлана? – внезапно обратился Мессинг к Свете. – Скоро поезд, времени мало, а вам, я вижу, действительно необходимо поговорить со мной. Товарищ Морской, вы со своей очаровательной спутницей не откажетесь проехаться вместе со мной до вокзала?

На ватных ногах, бережно ведомая под локоть Морским и провожаемая недовольными взглядами остающихся в холле, Света отправилась следом за Мессингом.

«Как он узнал? Волшебник! Настоящий волшебник! Надо взять себя в руки и понять, что спрашивать!» – проносилось в бедной Светиной голове в тот момент, как Морской открывал дверцу такси, а Мессинг, коротко переговорив с людьми из машины сопровождения, спешно усаживался вперед рядом с водителем.

– Не терплю разговоров на бегу! – через миг сказал он, удивительным образом разворачиваясь к пассажирам и красноречиво указывая глазами на шофера. И тут же снова переместился в нормальное положение, невинно спрашивая: – Мы ведь можем на мгновение оторваться и выиграть время для краткого перекура неподалеку от вокзала?

Автомобиль молниеносно стартанул.

Через время, высаживаясь следом за Морским, Света, наконец, взяла себя в руки. Вольф Григорьевич с наслаждением размял ноги и огляделся.

– Какие милые дворы! – кивнул он вдаль, обращаясь к Морскому. – Отчего вы не показывали мне их во время экскурсии?

Не дав беседе углубиться в отвлеченное русло, Света ринулась в бой.

– Простите, но я все же должна спросить! Тогда, при встрече у Морского, вы сказали, что мой муж «несправедливо арестован». Откуда вы узнали о его задержании и, главное, о том, что он… ну… не за дело?

Гипнотизер внезапно скис и опустил глаза. Несколько раз он нервно дернул губами, словно что-то пережевывая. Потом поднял печальный, полный отчаяния взгляд на Морского, словно прося о помощи. Морской пожал плечами, показывая что вопрос Светланы вполне закономерен.

– Я не волшебник, – сказал Вольф Мессинг наконец. – Я артист. Так даже на афишах пишут, вы читали? – Он попытался улыбнуться, но Света шутливый тон не приняла. – И мне всегда неловко, когда люди переоценивают мои способности, – с нажимом продолжил гипнотизер.

– Но откуда вы вообще узнали про Колю? Раньше, чем я или кто-либо…

– Я просто находился рядом с местом взрыва и, беседуя с неиспугавшимися зрителями да ожидая испарившегося вдруг представителя Госконцерта, немного задержался на месте, – с явным сожалением, что ничем не может помочь, проговорил Мессинг. – Ну и еще умею читать по губам. Когда первый ажиотаж спал – во двор к погорельцам тогда нахлынула толпа служивого народа, – двое сотрудников НКВД беседовали под выбитым стеклом. Один, тот, что пожилой и несколько сутулый, все причитал, мол, «Коля Горленко виноват? Арестовать? Да что они такое говорят! Я точно знаю, он не может быть виновен». Другой отвечал в духе, мол, «факты – вещь упрямая. Ты б лучше сокрушался, что двоих наших ребят больше нет. Хорошие были парни»… Первый обиделся. Послал второго к черту. И вот еще! – Тут Вольф Григорьевич иронично вскинул брови и склонил голову набок. – Никаких феноменальных способностей у меня, конечно, нет. Но я за версту чую, когда человек говорит правду, а когда – врет. Между мной и говорящими не было и километра, так что могу со стопроцентной уверенностью заявить, что второй – врал.

– Может, этот второй и есть преступник? Никто из тех, кто знает Колю лично, не усомнится в его честности!

– Вот ты сама и ответила на свой вопрос, – мягко перебил Морской, беря Свету за руку. – Наверное, второй не был знаком с Колей. А первый был. Из-за этого у них и вышел спор. Второй жалел своих коллег, ну и, как водится, приврал, сказав, что это были хорошие люди…

Света заглянула в глаза гипнотизеру, надеясь, что тот версию Морского опровергнет. Но нет, он, как бы извиняясь, пожал плечами, постучал в стекло авто, перекинулся парой слов с шофером и, подхватив с переднего сиденья свой чемоданчик, скомканно пробормотал:

– Такси отвезет вас куда нужно, а я пройдусь пешком. Движение – жизнь! Не останавливайтесь, и все обязательно образуется! – Последнюю фразу он говорил явно только Свете. – Вот увидите! Оно всегда как-нибудь, да образовывается. И, кстати, – тут лицо гипнотизера приняло задумчивое выражение, будто он старался что-то угадать, – если впереди тупик, вернитесь и начните все сначала.

Энергичный, собранный, словно вращающий ботинками землю, а не идущий по ней, Вольф Мессинг двинулся к вокзалу напрямую через дворы. У входа в арку он на миг обернулся и махнул рукой Морскому, мол, езжайте. Тот принялся усаживать растерянную Свету в авто.

– Но мне не нужно «как-нибудь», – упрямо прошептала она. – Мне надо, чтобы хорошо. Не останавливаться просто ради движения – глупо. Должна быть цель. Должно быть что-то ясно… И возвращаться тоже не хотелось бы. Какой же смысл, когда все без прогресса…

– Куда ехать? – как ни в чем не бывало, поинтересовался водитель.

– К Поволоцким! – твердо выпалила Света и разъяснила: – Александр Иванович ведь тоже говорил с Мессингом. Кто знает, может, ему удалось вытянуть из этого лиса чуть больше… Нет! Не надо говорить, что лис и так все рассказал. Он просто не хочет показывать, что все знает. То ли не имеет права светить свой дар, то ли думает, что мы не поверим. Как-то же он почувствовал, что из всей толпы именно мне обязательно нужно с ним поговорить!

Шофер завел мотор, и Света, прекрасно понимая, что цитирует только что опровергнутую доктрину, с азартом заявила: – Едем! Трогайте! И не останавливайтесь! Движение – это жизнь!

– Совнаркомовская, восемь, – смирившись, назвал адрес Морской и неодобрительно покачал головой. Похоже, сам для себя он уже считал обращение к Вольфу Мессингу за помощью опробованным и не принесшим ни малейшего результата.

Глава 8. Записки на манжетах

– О! Уголовные! Веселые заразы! – присвистнул, возвращая Колю в текущий момент, «затылок в складку», снова прильнув к окну. – Гуляют девки! Верней, работают. Капусту нам шинкуют. Хоть на работах, да все равно веселье – на свежем воздухе, а не как мы, – говоривший с досадой плюнул на пол. – Знал бы, так лучше б что украл, пока на воле жил, чтоб с вами здесь не томиться… Эх, воля расчудесная! Раньше не ценил, а сейчас, едва глаза закрываю, так сразу и вижу, как мы с Манькой под ручку по центру вышагиваем, – вздохнул он. – Идем себе с самого начала Карла Либкнехта, променад совершаем. Все оглядываются, «Красивая пара!» – шепчут вслед с завистью. Да… Я прогулки эти тогда ни в грош не ставил – лучше б с мужиками во дворе выпил, чесслово. А Маня – нет! Как выдавался совместный выходной, сразу в центр тащила, чтобы все видели, какая у нас семья хорошая. Она у меня из интеллигенции, Манька моя, учительская дочь. Ее тоже забрали, – помрачнел он. – Не представляю даже, как она справится. Тут на променады не походишь… Эх… Говорю же – лучше бы мы украли чего. Среди уголовных, я слышал, мужики даже с бабами своими иногда видятся…

«Сговорились они все, что ли?» – тоже мрачно подумал Коля, имея в виду, что, вот, и Игнат Павлович твердил во время разговора про блага уголовников… И, вяло пожурив сам себя необходимостью срочно искать выход, а не прохлаждаться, он сдался и, подчинившись подсознанию, снова начал вспоминать.

Рассвет вчера – хотя поручиться точно, в какое время это было, Коля сейчас не мог – застал арестованного Горленко строчащим показания про вечер взрывов. Отбросив эмоции, словно заполняя документацию по очередному текущему делу, он записывал все вспоминаемые эпизоды. Мало ли, вдруг потом деталь окажется важной и сыграет свою роль.

Канцелярский работник мерно шуршал бумагами в углу кабинета. Зараза-следователь дремал, упершись лбом в собственные поставленные один на другой кулаки. Револьвер без присмотра лежал на столе. При желании Коля мог схватить оружие и пристрелить негодяя, но он хотел, чтобы все было по закону, поэтому коротким движением выставил ладонь и быстро схватил со стола два окровавленных карандаша.

– Что за шутки? Эй? – хором встрепенулись следователь и канцелярский работник. «Значит, они все же настороже. Ишь!» – возмущаясь то ли тому, что за ним следят, то ли тому, что притворяются отрешенными, мысленно фыркнул Коля. И тут же ответил как можно миролюбивее:

– Карандаш взял! Мне тут подчеркнуть кое-что надо…

Демонстративно почеркав показания, он вернул один карандаш на место, а второй незаметно сунул в карман. Если удастся побеседовать с кем-нибудь из руководства о самоуправстве здешних сотрудников – будет улика. Вообще-то Коля хотел о неправомерных действиях сотрудников тюрьмы написать в показаниях, но следователь грубо забрал бумагу, едва Коля дошел до того, как пришел в себя после взрыва.

– Вот, значит, как, – с явной угрозой протянул разочарованный негодяй, пробежав глазами по Колиным записям. – В несознанку, значит, идешь. Ничего не видел, ничего не знаю… Что ж, это мы еще посмотрим.

После этого следователь вышел из кабинета.

Через несколько минут, жадно глотая свежий воздух во внутреннем дворе тюрьмы, Коля чуть подрагивал от утренней прохлады вместе с такими же, как он, выведенными для дальнейшего этапирования заключенными. Пересчитывая, людей почему-то заставляли приседать до земли. Коля с удовольствием поразмялся, но некоторым такая физкультура была невмоготу. Тем, кто не мог подняться, рискуя вызвать гнев надзирателей, помогали соседи – то ли случайно встреченные тут давние знакомые, то ли просто посторонние заключенные. Коля тоже, схватив за руку, попытался поднять с земли какого-то совсем обессилившего парня.

– Нет-нет! Не трогайте меня! – тоном настоящего безумца закричал тот, отползая. Потом, видимо, сообразив, что Коля просто хотел помочь, доверчиво приблизился и, бормоча невнятное: – Плечо слишком болит, невозможно притронуться, я лучше сам, – с трудом поднялся, карабкаясь по Колиным ногам.

– Ладно, бьют, но зачем, зачем они плюют в глаза? – громким шепотом жаловался рядом какой-то старик, видимо, нашедший в толпе приятеля. – Я старый чекист, я прошел гражданскую! И, знаете, мы даже с пленными беляками не позволяли себе такого обращения… Да, я не все подписал, но с большей частью обвинений согласился, признал вину, рассчитываю на снисхождение, а они плюют… Понимаешь, по-настоящему плюют в глаза! – Старик всхлипнул. – Слюной и какой-то омерзительно смердящей густой слизью…

Собеседник принялся тихонько успокаивать старика:

– Все наладится… Следственный этап самый трудный, потом полегче должно быть. Меня сейчас из Киева везли в поезде – настоящая лафа. Один в купе, не считая охраны. Чай с сахаром… От остальных граждан, путешествующих в вагоне, мое купе всего лишь занавесили одеялом. Не слишком угнетающая изоляция, скажите? Я даже записку тайком черканул с домашним адресом и в вагон перекинул. Кто знает, может, найдутся сердобольные люди, отнесут матери…

– Ох зря! – запричитал старик. – Неосмотрительно ты это. Записку твою, того гляди, народ честной прямиком надзирателям и сдаст. А они следователю передадут. Как бы тебе это боком не вышло. Если они ни за что в глаза плюют, то даже и придумать не могу, что за записку сделать могут. Прямо в глаза! Нарочно! Слюной и какой-то еще омерзительной слизью…

Во двор заехало несколько грузовиков. Добавь на кузов надпись «Хлеб» – получатся один в один такие же машины, как для снабжения магазинов. Но нет. Как верно догадался Коля, на этот раз продуктом перевозки будут люди. С ним вместе в невзрачный серый кузов запрыгнули несколько уголовников. Одного Коля даже узнал, остальных отличил по задору в глазах и сноровке. Других заключенных, явно политических, кто не смог забраться самостоятельно, пришлось затягивать за руки.

«Не шибко думают наши товарищи, когда обычных людей, да еще с вещами, сажают в кузов вместе с отпетыми уголовниками! Отберут же все!» – мысленно возмутился Коля и, не без азарта, приготовился к стычке. Но ничего подобного не произошло: в гладкой, без малейшего шанса за что-либо уцепиться, коробке швыряло и трясло так, что каждый пассажир был занят лишь заботой о сохранности собственного лба. В какой-то момент Коля, пытавшийся стоя в распорку удержать себя в углу, отлетел в сторону, стукнулся многострадальной скулой о чей-то локоть и ощутил, как по лицу потекла кровь.

– Держи, начальник! – знакомый вор во время очередной короткой остановки протянул кусок газеты.

– Спасибо, не забуду, – с достоинством ответил Коля, вытираясь.

– Чудак-человек, – заржал вор. – Перед законом все равны, прошла твоя фортуна. Здесь я уж буду решать, забуду тебе что или припомню. Но не пужайся, ты, вроде, нормальный. Вот с начальничком твоим, товарищем Ткаченко, я б поигрался, коли тут бы встретил. Ты передай, если свидитесь, что братва его помнит и ждет на зоне с нетерпением…

Остальные уголовники поддержали говорящего дружным гоготом. Тут снова начало трясти, и Коля не ответил. Подумал лишь, что встретиться с Игнатом Павловичем действительно было бы неплохо. И, надо же, именно к Игнату Павловичу его в новой тюрьме первым делом и привели.

Товарищ Ткаченко принял Колю в Холодногорской тюрьме в точно таком же кабинете, как психованный следователь в тюрьме на Чернышевской. Такой же стол, заваленный бумагами, занавешенные окна, ярко горящая настольная лампа. И даже восседающий в углу за печатной машинкой невысокий человечек в штатском такой же, как канцелярский работник с Чернышевской. Не он, но очень-очень похож.

Увидев Колю, Игнат Павлович побледнел и подскочил. Но, видно, быстро взял себя в руки. Сесть не предложил, замер выжидательно, решая, видимо, как лучше начать разговор. Но Коля ждать не собирался:

– Товарищ Ткаченко! – отрапортовал он. – Довожу до твоего сведения, что тут творится черт знает что. Старикам плюют в глаза и пыряют острыми карандашами в лоб. Перевозка для заключенных – смертоубийственная крупорушка. Ощущение, что постановления о превышениях полномочий и пересмотрах дела в наших краях кто-то намеренно игнорирует.

– Остынь! – устало бросил начальник, потом указал таки Коле на стул. – Курить будешь?

Коля, не стыдясь, взял со стола пачку и сунул себе в карман.

– Не борзей! – цыкнул Игнат Павлович, но в положение вошел, выложил на стол новую пачку, снова вздохнул и сурово проговорил: – Не о том думаешь, Горленко! Тебе собственную шкуру спасать надо, а не порядки тут инспектировать.

– А у меня со шкурой все нормально, – не унимался Коля. – Проблемы только по мелочам… Сотрясение мозга, думаю. Ну и ушибы мягких тканей. Это не страшно… А в остальном все в порядке. Задержан по ошибке, мне опасаться нечего.

– Да, я уже читал твои показания. Ты что, правда считаешь, что можешь отделаться этими писульками? – Игнат Павлович возмущенно потряс в воздухе канцелярской папкой. – Убиты два сотрудника НКВД при исполнении! А ты «ничего не помню, ничего не знаю» и, – Тут Игнат Павлович даже зачитал цитату: – «Мне показалось, что в комнату входит высокий гражданин в костюме химзащиты и противогазе. Но точно поручиться, что он был, я не могу». Это что такое?

– Показания, – развел руками Коля, но тут же отмахнулся и зацепился за главное: – В каком смысле «убиты»? Погибли от взрыва?

– А то ты сам не знаешь? – Игнат Павлович вопросительно склонил голову набок. – Ладно, Горленко, я понимаю. Ты не поладил с предыдущим следователем, возмущен его методами… Но мне-то, мне-то ты можешь правду сказать? Я ж не какой-то там… – тут Игнат Павлович покосился на сидящего в углу канцелярского сотрудника и проглотил уже готовившееся слететь с губ крепкое словцо. – И, кстати, – стукнул кулаком по столу он через секунду, – никаких отныне провокационных разговоров о порядках в тюрьме! Ни слова больше! Ты и так погряз по уши. Не для того советская власть тебя, дубину, растила и уму-разуму учила, чтобы ты ее методы сейчас критиковал. – Несколько смягчившись, Игнат Павлович встал и, перейдя на назидательный тон, снизошел до объяснений: – Ты на работу своего следователя с другой стороны глянь, – говорил он, расхаживая туда-сюда по пятачку перед столом. – Нам с тобой повезло – у нас уголовники. Пальчики снял, показания свидетелей обработал, краденое или орудие убийства нашел – все, доказательств для суда достаточно. А тем, кто за моральную сторону дела отвечает и контрреволюционные деяния предотвращать должен, как быть? Какие у них улики? Только личное признание арестованного. Вот и приходится тамошним следователям пахать так, как нам с тобой и не снилось. А тут ты еще со своими осуждениями. Короче, молчи в тряпочку, не позорься и меня не позорь. Я за тебя, между прочим, как за приверженца советской власти, наверху поручился. Сказал, мол, знаю тебя давно и хорошо, и что дело твое – уголовка чистой воды. Мол, что позарился на золотишко стариковское и борзых товарищей, поперек что-то сказанувших, ненароком в состоянии аффекта пристрелил – в это еще могу поверить. Тем более, работаешь за десятерых, премию за одного получаешь, сын болеет, жена молодая – это все еще хоть как-то в голове помещается. Но что ты из ненависти к Родине стрельбу открыл? Это уж, извините, точно невозможно.

– Какую стрельбу? Какое золотишко? Игнат Павлович, ты чего? – Коле снова показалось, что он бредит.

– Ладно, – Игнат Павлович снова сел и громко стукнул кулаком по столу. Но выражаться не стал. Сказал почти спокойно: – Вижу, что толку от тебя сейчас не будет. Я тебе вот что скажу – дело буду расследовать лично. Ты меня знаешь – до правды все равно докопаюсь. Так что если виноват, лучше сразу все расскажи. Добровольное признание, сам понимаешь, в наших делах многое упрощает. И учти – если пойдешь как политический, то высшей мерой не ограничатся. Там и семью подозревать начнут, и товарищей. Вряд ли же ты сам, изолированно, ненависть к советской власти в себе взрастил?

– Да не растил я! Чтоб вам всем пусто было! – не выдержал Коля. – Игнат Павлович, будь другом, объясни все по-человечески. Я ведь правда ничегошеньки не понимаю.

– А ты подумай, повспоминай, и поймешь! – с нажимом произнес Игнат Павлович. – Посмотри на случившееся со стороны. Я веду дело. Что я знаю? Подозреваемый Горленко еще выходя из комендатуры, имел конфликт с двумя отданными ему в подчинение товарищами. Это нам уже доложили. А потом эти два товарища оказываются убиты из его, горленковского, табельного оружия. И посторонних на месте преступления не обнаружено. Что я могу думать? В лучшем случае, что Горленко попал в квартиру, где из-за проблем с печкой внезапно приключились взрывы, и, падая, он случайно нажал на курок… Два раза. Каждым выстрелом «нечаянно» попав в головы сопровождавшим. А потом еще и попытался придушить старика-свидетеля, но, будучи остановлен свалившейся от взрыва балкой, сам потерял сознание. Хлипкая версия, не так ли? А еще можно думать так: подозреваемый Горленко в последнее время нуждается в деньгах. Тут, находясь на замене сослуживца, он обнаруживает в вещах задерживаемого некое количество золотых слитков. Что он делает? Правильно, устраивает взрывы, хаос и суматоху. Но, увы, свидетелей слишком много. Да еще и на сговор они, как назло, не идут. Их приходится убирать. Тем более, что эти двое с Николаем только что пособачились и вызывали в нем самые неприятные чувства. Вопрос лишь в том, куда Горленко спрятал краденое. И тут появляются мысли о сообщнике или сообщнице, неизвестно, каким образом испарившимся к моменту, когда соседи переполошились и вызвали милицию…

– А еще можно допустить, что Горленко не врет, что он действительно видел постороннего и что посторонний этот на самом деле вовсе не сообщник, а единственный преступник, – включился Коля. – И действовал он без меня, в одиночку.

– Выстрелы произведены из твоего оружия и твоей рукой, Горленко… И в показаниях ты пишешь о явно выдуманном гиганте в химкостюме. По всему выходит – покрываешь сообщника или сообщницу.

– Да по чему по всему? – закричал Коля.

– Если бы такой примечательный тип там действительно был и выходил через дверь, его бы видели соседи, – с не меньшим отчаянием в голосе сообщил Игнат Павлович. – Я б и рад тебя не подозревать в сговоре, но факты – вещь упрямая. Я не закрываю дело лишь потому, что надо найти краденое… И, кстати, политическую подоплеку тебе ведь не твой следователь шьет – он так, мелкая сошка, сам толком ничего не знает. Тобой куда более серьезные чины заинтересовались. Громкое дело, быстрое раскрытие… Ты бы собрался, подумал, как нам с тобой хотя бы от обвинения в умышленных действиях против советской власти отбиться…

Коля пришел в ужас. Если даже Игнат Павлович не сомневается в его вине, а твердит лишь про избавление от политической статьи, то что ж все остальные?

Надо было что-то делать… Коля подскочил и, вытянувшись во весь рост, громко закричал:

– Игнат Павлович, ты давно меня знаешь. Ничего я не крал и никого не убивал… – На последнем слоге дыхание отчего-то перехватило и острая боль с новой силой запульсировала у Коли в голове. Он тяжело осел.

– В больницу тебя надо, – обеспокоенно пробормотал начальник.

– Само пройдет… Некогда мне по больницам разлеживать! Два работника НКВД убиты… – Коля держался за голову и тяжело дышал. – Надо расследовать. Я помогу…

– Дурак ты, Горленко! – в сердцах воскликнул Игнат Павлович. – Не вздумай от госпитализации отказываться, если я ее для тебя выбью! В больницу надо не только из-за сотрясения, но и для дела. Чтобы исследовали, может ли быть, что ты стрелял и ничего про это не помнишь…

– Или что стреляли из моего оружия…

– Из твоего оружия и твоей рукой – отпечатки-то ясно говорят: кроме тебя, никто твоего табельного не касался… – не унимался Игнат Павлович. А потом вдруг глянул на часы и заторопился: – Ну, вот что. У меня еще куча дел сегодня. И все по твоей милости. Не обещаю, что дело так и оставят у меня и что в следующий раз говорить с тобой буду снова я. Но приложу все усилия. Короче, к следующей встрече хорошенько подумай и объясни мне как следователь, что такое там у адвоката могло приключиться. Вспомни подробности, напрягись. Я не знаю, врешь ты мне или нет, но любую гипотезу выслушать готов. В снимающий с тебя все подозрения ход событий верю слабо, но вдруг ты что удумаешь и впрямь… Только еще раз повторюсь – никаких политических высказываний. Твое положение очень шатко. Наша задача-минимум – доказать, что преступление твое исключительно уголовное. Мало того, что в этом случае следствие через нас будет идти, так еще и, скажем честно, в тюрьме у уголовников куда больше прав и привилегий…

«Во как! – грустно констатировал Коля, прогоняя картинки вспоминаемого эпизода. Сейчас и отсюда – то есть из камеры, после ночи в атмосфере отчаяния и безызвестности, – поведение начальника в этом тяжелом, до мельчайших деталей восстановленном мечущимся мозгом разговоре казалось особенно обидным. – Игнат Павлович называется! Другом ведь был, не только руководителем… Мало того, что про нарушение всех прав в наших тюрьмах слушать ничего не захотел, так еще и в целом вел себя так, будто вопрос о моей вине уже решен, и главное теперь доказать мои права на блага уголовников. Черт знает что! А ведь и правда, дело будто белыми нитками шито. Так, будто кто-то нарочно его таким соорудил, потому что хотел выставить меня виноватым. Стоп! Меня ли? Я ведь просто замещал дядю Доцю».

Мысли, наконец, нащупали конструктивное русло.

«Минутку! А ведь Игнат Павлович в конце разговора что-то такое и говорил… Мол, собирается дядю Доцю допросить. Значит, тоже подметил этот момент. Не мог не подметить!» Коля лихорадочно вспоминал, включил ли он в показания информацию о том, что прямо перед задержанием адвоката убитым подбросили записки с угрозами. Кажется, все же написал. Вот пусть Доця и прояснит, кто угрожал. Вполне вероятно, этот кто-то и есть убийца…

– Горленко! На допрос! – раздалось в этот момент от двери.

И Колю снова повели по коридорам и лестницам. Долго петлять на этот раз не пришлось. Еще вчера, когда после беседы с Ткаченко его вели в камеру Холодногорской тюрьмы, Коля подметил, что коридоры тут куда короче, а лестница (кабинеты следователей отчего-то располагались на самом верху) куда попросторнее.

– Занято! – рявкнул в коридоре кто-то из местных дежурных. – Много сегодня ожидающих, все шкафы переполнены. Давай на «брехаловку» его!

– На какую еще «брехаловку»? – успел удивиться Коля, прежде чем понял, как ему повезло.

«Брехаловкой» звалась небольшая подсобная комнатушка, уже наполненная заключенными. Люди здесь чувствовали себя посвободнее, чем в камерах.

– Говори, кто ты есть, как давно задержан и где бывал, – заговорили наперебой заключенные, едва Коля переступил порог. – Может, товарища встретишь. Или кто через тебя про своих что-нибудь узнает. Где ж еще нам новости друг о друге узнавать, как не на «брехаловке».

– Николай Горленко, Харьковский угрозыск. Задержан позавчера. Нигде, кроме подвалов Чернышевской и здешней камеры, пока не побывал.

– Успеешь еще, – засмеялись вокруг. И снова пустились в свои неспешные приглушенные беседы. Кто-то здесь с ужасом дожидался допроса, кого-то привели, чтобы массово подписать «двухсотую» – липовый документ о том, что подследственный ознакомлен с материалами своего дела. Кто-то не показывал волнения и делился воспоминаниями.

– Гнат Хоткевич? – услышал Коля неподалеку. – Знавал я и этого уважаемого человека. Встречались с ним как раз там, в подвале на Чернышевской еще в 1938-м. Болен он был очень. Даже писать сам не мог. Кто-то добрый, то есть это Гнат Мартынович так сказал: «добрый», а я бы такого доброго за его добро так бы отдобрил, что… Ладно, не отвлекаюсь… В общем, сказали ему, что подписать, он и подписал. Удивлялся еще, что медичка – молодая НКВДшница, но ведь все равно разбираться в здоровье людей должна – несмотря на тяжелое его состояние написала бездушно «Следовать по этапу годен». Ну как «удивлялся», это я удивлялся. А Гнат Мартынович – хвастался. Мол, «выгляжу-то я совсем никудышно, но погодите меня со счетов списывать, вон даже девица юная осмотрела меня и пришла к выводу, что я еще «ого-го», очень даже годен!» Только, кажись, не довелось ему по этапу идти, – говорящий опустил глаза, вздыхая. – Пришли за ним однажды в камеру аккурат во время заседания выездной «тройки». Ну и… Никто про него больше ничего не слышал. А у этих «троек» же, знамо дело, один приговор – расстрел. А ведь такой человек был! Такой талант!

Слушатели – вокруг этого рассказчика их собралось особенно много – притихли. Кто-то в знак одобрения еле слышно затянул красивую украинскую песню…

– А еще, батя! – шепотом поспросил кто-то. – Еще кого из знаменитостей тут встречал?

– Да всех, кто сидел, тех и встречал. Я тут уже, можно сказать, вечность. То тут, то в Киеве. Сначала просто сидел, как все. А потом мое дело год назад на пересмотр направили и где-то потеряли. Тыняюсь теперь и не там, и не тут. Но оно лучше все же, чем уж однозначно в могиле, да? – И сразу без перехода перешел к ответу на вопрос: – Профессора Соколянского когда-то встречал. Слыхали такого? Да не может быть, чтобы нет. Это такой себе Макаренко, только для детей с нарушениями. Он, говорят, слепоглухонемую девчонку профессором сделал. Во как! И таких воспитанников у него на воле был целый интернат. Не знаю, что там с делом его. Вроде после пересмотра должны были выпустить, хоть он все и подписал, и виной себя и окружение наделил немалой. Больше всего, помню, был выбит из колеи, когда пацанва НКВДшная за него взялась. «Как же так! – говорит. – Ведь это же подростки! Дети! А их с малых лет приучают к жестокости. Они же – наше будущее. В училище их должны обучать защищать свой народ. А они? Учат бить людей. Натурально, именно бить и издеваться…» Я ему: «А когда взрослые бьют, это тебя, товарищ профессор, значится, не волнует?», а он за свое: «Дети! Приучают к жестокости! Как можно?» Тьфу!

– Послушайте! – Коля понял, что другого шанса может и не быть. – Вы так красиво рассказываете. Всех знаете, везде были… Может, вы слышали историю о том, как один именитый старик сопротивление при аресте оказал. К нему на дом в 1938 году три сотрудника пришли. Ясное дело, говорят, «с вещами на выход».

Вокруг загалдели, мол, «с вещами» это не про то совсем. Это если из камеры, то с вещами, а из дома обычно, когда задерживают, не позволяют ничего с собой брать.

– Мне вот позволили, – доверительно хмыкнул какой-то тип, кивая на обвязанный грязной простынею небольшой тюк. – Вернее, один говорит: ничего с собой брать не положено! А другой дочери моей на ухо шепнул, мол, давайте-давайте, соберите самое необходимое… Теперь как дурак охраняю… Хотя пару раз на нужные вещи кое-что выменял, тут не поспоришь…

– И все же! – Коле было очень важно получить ответ на свой вопрос. – Это вроде бы как громкая история, и за нее головы многих полетели, вы могли слышать… В общем, старик этот достал гранату и пригрозил всех подорвать. Ребята испугались и ушли, решив, что явятся на следующий день с подкреплением. Но только наутро приказ об аресте старика отменили, а тех, кто его отдавал, самих арестовали. Связи, стало быть, у него были, и нервы стальные. Ну и, может, не виноват он был ни в чем…

– Не виноват, как же! – разозлился вдруг всезнающий «батя». – Если кто и виноват, так это именно этот ваш именитый старик. Знаю я прекрасно эту историю. От уважаемого человека слышал – от Саши Зинухова, ныне покойного. А ему в свое время эту историю рассказал человек, непосредственно отдававший приказ об аресте старика. Товарищ Журба – бывший начальник уголовного розыска. Вы наверняка его знали. Да?

– Конечно! – Коля вздохнул. Арестованного два года назад легендарного товарища Журбу, грозу всего уголовного мира и отличного начальника, в Харьковском угрозыске искренне ждали обратно и даже, что греха таить, направили, пользуясь служебным положением, соответствующие запросы, но получили ответ, что пересматривать дело бессмысленно ввиду того, что обвиняемого уже нет в живых. – Он хороший человек был, наш товарищ Журба…

– Вот! А этот ваш именитый старик позвонил куда следует, и не стало вашего хорошего человека. Как и множество других людей, руками этого старика когда-то лишенных жизни. Саенко его фамилия. Степан, мать его, Афанасьевич. От него Харьков еще в гражданскую натерпелся, это все знают. А как пришло время за грехи прошлые расплачиваться, так вот, стал связи привлекать. Зря, мол, что ли, борцом за советскую власть еще с дореволюционных времен прослыл. Да только на деле никакой он не боец, обычный негодяй и садист, коих в гражданскую вокруг много было… Раз в жизни справедливую расправу НКВД устроить хотело – попался этот старик на контактах с троцкистами и прочей шушерой, – но нет, выкрутился гад.

«Саенко! – запульсировало в висках у Коли. – Саенко!»

Про Степана Афанасьевича он за свою жизнь слышал более чем достаточно. И дважды виделся с ним лично. Оба раза, правда, Саенко оказывал Коле очень важные услуги, поэтому личной неприязни к нему Николай испытывать не мог. Но тем не менее знал про деяния Степана Афанасьевича достаточно, чтобы понимать: с таким подозреваемым дело принимало очень опасный оборот.

«Что ж это получается? – в тревоге рассуждал Коля. – Дядя Доця с двумя подчиненными пришли в 38-м арестовать Саенко, да не справились. Вели себя, небось, при этом так, что оскорбили старика-чекиста до глубины души. Оскорблять – это они умеют. – Коля недобро хмыкнул, вспомнив своего психа-следователя, но тут же вернулся к проработке версии. – С настоящими врагами – теми, кто приказ об аресте отдавал, – Саенко расправился благодаря старым связям. Но простых исполнителей вроде и винить не в чем было. По приказу ушли, по приказу забыли про это дело, как и не было его вовсе. Но Саенко не из тех, кто прощает обиды. И вот, почему-то только сейчас, в 40-м, он решил отыграться: имитировал разборки между своими. Итог – двойное убийство и один арест. Еще и нервы щекотал будущим жертвам, сволочь, записки с предупреждением подбрасывая. Но неужели дядя Доця, испугавшись, нарочно попросил меня пойти вместо него на дежурство? Намеренно подставил? Не может быть. Он все же старый друг. Наверное, он думал, что, не явившись на дело, попросту сорвет планы Саенко. А вышло вона как»…

В подобных рассуждениях – и Коля это отчетливо понимал – было два ужасно слабых места. Во-первых, невысокий щуплый Саенко совсем не походил на гиганта в противогазе, которого Коля видел после взрыва в квартире старика-адвоката. Во-вторых, если Саенко действительно виноват – чтобы вывести его на чистую воду, необходимо проделать множество следственных мероприятий, получить добро на которые совершенно невозможно.

«Нынче он вообще судья. Да еще и на съездах заседает, – с досадой вспомнил Коля. – В борьбе с такой птицей, пожалуй, даже Игнат Павлович не поможет. Откажется проверять мою гипотезу, и все тут».

Тут перед мысленным взором Горленко возникла фигура всегда сидящего в углу следовательских кабинетов канцелярского работника.

«Игнат Павлович не откажется, – мрачно констатировал сам себе Коля, – потому, что о гипотезе своей я ему не скажу. Не имею права говорить. Сам он как пить дать и не струсил бы да все честно проверил, но этот канцелярский тип – явно не просто так тут сидит. Первым делом сам настучит Саенко, мол, такой-то арестованный подбивает следствие возбудить проверочку по вашей личности… Игната Павловича, конечно, от дела отстранят, если не того хуже… А меня? Найдут потом в петле и с перерезанным горлом, а Свете скажут, что самоубийство. Нетушки! Я такой радости Степану Афанасьевичу не доставлю!»

Осознав, что молчание в камере как-то слишком затянулось, Коля спохватился. Противник был настолько опасен, что даже тут, в тюрьме, где людям явно уже было нечего терять – иначе отчего б они вели такие вопиющие разговорчики? – акцентировать внимание на персоне Саенко было нежелательно.

– Ишь, – наигранно весело хмыкнул Николай, – значит, не байка! Когда мне ребята рассказали, я думал – врут. Не знал, что бывают в нашей системе сорвавшиеся аресты. А еще что-нибудь интересное расскажите, а?

– Ты же сам из системы, – хмыкнул «батя», – вот ты и рассказывай. Что натворил, что не натворил? В чем обвиняют, в чем незаслуженно? Не так часто шкафы переполнены и можно вот так вот по душам со случайными «попутчиками» поговорить. Рассказывай, чай, не у следователя сидишь!

Вокруг подбадривающе засмеялись.

– Как-то не вспоминается ничего, – пробормотал Коля. – Голова разболелась…

– Давайте его ближе к окну! – посоветовал кто-то из темноты. – Оно хоть бревнами забито, но зато без стекла. Зимой эту «брехаловку» не зря морозилкой зовут. А сейчас – воздух воли – благодать. Там по двору даже вольные ходят. Из хозяйственников или из хлопочущих. Увидеть ничего не увидишь, но услышать можно.

Коля поблагодарил. Горячо и искренне. Во-первых, потому что голова и правда гудела, словно улей, во-вторых, потому что появилась в ней одна шальная мысль, вполне даже похожая на идею.

Окровавленный карандаш, который, как оказалось, уже не было смысла никому предъявлять, из разряда улик перешел в круг предметов, выполняющих свое прямое назначение. Но на чем писать? Папиросная бумага – не та, в которую завертывают табак, а та, что тверже, и служит мундштуком, – могла бы подойти. Коля распотрошил папиросу. Увы, один лишь только адрес – а его надлежало писать разборчиво и крупными буквами – уже съедал все место. «Пачка!» – вдруг осенило Колю. Он аккуратно расклеил пачку по швам и принялся писать на обратной стороне. «Во всем виноват…» – тут Коля запнулся. Писать фамилию Саенко напрямую не хотелось. Личность в городе известная, люди, поди, забоятся и понесут такую записку прямиком в милицию. А вот если как-то осторожно и завуалированно. Нет! Это тоже слишком явно! – Коля в сердцах изорвал папиросную пачку. – К тому же только про себя – нельзя. Я ж не индивидуалист какой-то там. О товарище тоже надо думать. Меня не вытащат, так, может, Доцю хоть уберегут…

И тут же понял, как нужно зашифровать послание и кому писать. Оставалось лишь придумать на чем и уповать на то, что мир не без добрых людей, и кто-то из прохожих обязательно отнесет записку по указанному адресу.

Глава 9. Ловец слов

– Ты, вероятно, застала время, когда эта улочка еще была Мироносицким переулком, да? Изначально переулок вообще звался Кладбищенским, но кто теперь это помнит, – в своем привычном стиле балагурил Морской, ведя Светлану вдоль деревянного забора по Совнаркомовской к подъезду и без того знакомого ей одноэтажного дома. Здание было построено еще в 1889 году дворянкой Голоперовой. Отсюда высоченные потолки и эта странная конструкция с прозрачной крышей и стеклянной пирамидой над холлом. Несмотря на эти излишества, быт нынче был тут вполне советский, коммунальный и…

Еще с прошлого визита Света знала, что Поволоцкие занимают в этом доме две большие проходные комнаты. В дальней, как рассказывал Коля, спали Александр Иванович, Галина и маленький Петенька. В ближней – студент второго курса, он же младший брат Галины, и ее мама. Эта мама – хрупкая и очень доброжелательная Елизавета Васильевна, когда-то ассистировавшая светилам хирургии, а ныне трудившаяся в Институте переливания крови медсестрой, – запомнилась Светлане больше всего. Одновременно она обеспечивала чаем всех вновь прибывших, незаметно подкармливала внуков, жертвуя собственным обедом, расспрашивала сына-студента об учебе и вела светскую беседу с гостями, под посиделки которых, между прочим, отдавала собственную комнату.

– Галя! Ваш босяк Борька – это чистый балет! – раздалось вдруг из распахнутой форточки. Насколько Света помнила, окна дальней комнаты Поволоцких выходили на улицу, а ближней – располагались на торце дома. Стало быть, разлетающийся по двору разговор доносился из общей кухни. – Нет, ну правда! Ваш Борька поет как чистый соловей!

– У Поволоцких, – шепнул Морской Светлане, – весьма экстравагантная соседка! Ну что, пойдемте в дом?

– Как-то неудобно, – заартачилась Света. – Быть может, есть шанс поговорить с товарищем Поволоцким прямо тут, у подъезда?

– Владимир, Света, я вам рада, заходите! – с улыбкой высунулась из окна Галина Поволоцкая. – Саша предупредил, что вы, возможно, зайдете. Они с Борисом только что вернулись. Я накормлю детей и присоединюсь. А вы проходите немедленно! – и тут же переключилась на домашние хлопоты: – Мама! Я все вижу! Ты только что отдала свою котлету Боре! Как так можно?

Теперь оставаться ждать Поволоцкого под подъездом было неловко.

В гостевой комнате Поволоцких было не так уж многолюдно. Света надеялась затеряться в толпе и, выбрав момент, тихонечко умыкнуть Александра Ивановича для разговора, но на виду – хоть и в полутьме – был каждый человек. Прием устраивали в честь московского гостя, старинного приятеля Поволоцкого. Имени Света не запомнила, потому что оно ей ничего не говорило. Запомнила только, что москвич прилетел в Харьков на самолете, а завтра утром, решив все свои издательские дела (он, конечно, тоже был связан с литературой), должен был улетать обратно, однако после почти трех часов болтанки в воздухе категорически передумал и собирался сдавать билет, чтобы ехать поездом.

– Я думала, только мои дорогие Поволоцкие настолько безрассудны, чтобы пользоваться самолетами! – хохотала красивая дама с короткими гладко зачесанными набок волосами. – Признаться, три года назад, когда они сообщили, что летят в Москву, я опасалась, что больше никогда их не увижу. Но теперь они тоже, я уверена, к трапу ни ногой. А я тем более. Не знаю ни одного человека, которому не делалось бы дурно во время полета!

– О! – обрадованно ввернул Поволоцкий. – Вот и моя стыдная история. Сначала я, ради экономии времени, настоял на том, чтобы лететь, а потом носился с пакетами по салону и, вместо того чтобы подбадривать перепуганного Бориса и бледную Галочку, вслух проклинал несчастного пилота за неумение правильно лететь. Вел себя грубо, негуманно и несправедливо. И даже не думал просить прощения. Не до того было. Время мы, кстати, тогда так и не сэкономили – по прилете в Москву отлеживались еще сутки, чтобы прийти в себя.

– Нет-нет, так не пойдет! – внезапно кинулся возражать москвич. – История не засчитывается! Рассказ начали не вы, а Наталия. Кроме того, не такой уж он и стыдный. Давайте другое признание!

– Столичные веяния принесли нам убийственную игру, – вполголоса пояснил Поволоцкий для Морского и Светы. – Самоубийственную, я бы сказал. Называется «Русская рулетка». Каждый рассказывает сокровенную историю из своей жизни. Желательно секретную. По возможности такую, какую вне игры никому рассказывать не стал бы. А дальше – как повезет. Никто из нас не знает, как воспримут эту историю слушатели, кому перескажут и вообще, как все обернется. – Было видно, что игра ему явно нравится.

– Не заговаривайте нам зубы! – вмешался столичный гость. – Ваш выстрел, Шура! Где ваша история?

– Ну, хорошо, – зловеще протянул Александр Иванович, и Света поняла, что вытащить его для разговора до конца игры точно не получится. На удивление, Поволоцкий оказался краток. – Когда я был у вас в гостях, то все еще злился на Лизу. Совсем немного, но мне за это стыдно.

– Принимается! – кровожадно улыбнулся московский гость. – Я обязательно ей передам!

– Нечестно! – подала голос какая-то юная дама из угла комнаты. – История, которую не понимает большинство присутствующих, – не выстрел.

– Очень даже выстрел, – с ироничной улыбкой к столу подошла хозяйка дома. – Кто может быть задет, тот понимает. – И тут же пояснила: – Лиза Форт. Сашина приятельница, московская актриса. Насколько мне известно, был роман. И Саша, может, даже подумывал о большем, но тут, оставив пассию всего на несколько дней в Москве одну, приехав, получил известие, что та расписалась с другим. Вышла замуж прямо из-под носа у нашего Поэта! Позже Поволоцкий встретился со мной, увез на юг, уверяя, что сердце его цело и свободно. А оказалось, сам еще грустил о Лизе. Конечно, это выстрел. Я могу и рассердиться. Сейчас мы, кстати, с Лизой дружим семьями. У нее новый, на этот раз обдуманный и настоящий брак.

Все это Галина говорила весело и явно для того, чтоб подтвердить игрокам, мол, да, муж сделал очень важное признание. И выстрел засчитали.

– Что ж, смело! – похвалил Поволоцкого мужчина, стоявший за спиной критиковавшей откровенность хозяина юной дамы, и вдруг набросился на Свету: – А вы, скромная незнакомка? Какую тайну поведаете нам вы? Ваш выстрел!

Галина и Александр Иванович поняли, что забыли представить гостей, и начали пояснять кто, где, но Света не слушала, изо всех сил пытаясь вспомнить какой-нибудь достойный общего внимания секрет. И вспомнила:

– У нас в библиотеке давно уже, чтобы книгу целиком не пришлось сдавать в спецфонд, ввели практику вымарывания вредных фамилий и фактов. Приходит разнарядка, – что закрасить. Каждый отдел выделяет активистов, мы беремся, – в этот момент Морской больно пнул Свету под столом ногой. – Ой! – мгновенно сориентировалась она. – Я отвлекаю вас ненужными подробностями. Сейчас перейду к главному. Так вот! Вопрос: как не испортить мысль, изъяв из нее часть? Тут тоже нужен творческий подход. Вообще-то я давно уже сама решаю, как лучше зачеркнуть. И раньше все были довольны. А недавно руководитель группы как с цепи сорвалась. «Почему фамилию автора статьи Кулиша закрасили, а внутренность статьи не трогаете? Фамилия Курбаса тут раз пять встречается! Где ваша хваленая скрупулезность, Светочка?» И как ей объяснить, когда сама не понимает? Ведь это сборник! Брошюра «Театр русской драмы», стенограмма обсуждения партактивом Ленинского района спектакля «Интервенция». И каждый там открыто говорит, что думает про спектакль и театр. И Микола Гурович Кулиш тоже говорит. Да, имя его нынче надо всюду зачеркнуть, но сама его речь – полезная. Он говорит, что рад открытию русского театра в Харькове, что теперь, сам посмотрев работу труппы, он уверен, что политика прежнего руководства Наркомпроса, из-за которой 10 лет у нас не было русского театра, – чудовищна. Признает свои ошибки. Сам извиняется, мол, да, он раньше писал только на украинском языке, но теперь понимает, что и на русском можно сделать хорошую советскую пьесу. Обязуется попробовать! – Явно недовольный речью спутницы Морской красноречиво закатывал глаза к потолку и вообще делал всяческие знаки. – Я не могу рассказывать секрет, не описав сопутствующие обстоятельства! – напрямик сообщила ему Света. И продолжила: – Микола Гурович признает, что желание товарища Курбаса делать исключительно национальный, да к тому же аполитичный театр – трагедия, заведшая «Березиль» в тупик. Понимаете? Имя Леся Курбаса упоминается в ругательном смысле. Зачем же тогда его вычеркивать? – Тут Света наконец решилась на признание: – В общем, я начальнице своей покивала, а в статье, кроме имени автора речи, ничего не вычеркнула!

В комнате воцарилась драматическая тишина. В глазах присутствующих читалась смесь ужаса с уважением: вот это выстрел так выстрел!

– И вот еще! – для пущего эффекта добавила Света. – Мне стыдно не только за нарушение распоряжения руководительницы, но и за собственные мысли. Так сложилось, что я Миколу Гуровича знала лично. И я уверена, что он так про «Березиль» на самом деле не думал. И, может, было лучше вообще тогда всю эту речь его из книжки вымарать. С другой стороны, если все зачеркнуть, от них – от Курбаса, от Кулиша, от «Березиля» – вообще ничего не останется! Понятно, что они сбились, повернули не туда и в сложное для страны время их ориентиры вредны, но ведь не всегда… Пусть остаются имена хотя бы там, где это не опасно…

– Мда, – протянула вдруг Галина, глядя на Свету с явным сочувствием. – Нелегкая у вас работа. Решать, забудут о Кулише вовсе или будут судить о его слоге по выступлению на партсобрании, непросто…

Она хотела добавить что-то еще, но Морской, явно желая сменить тему и перетянуть внимание на себя, вдруг выпалил:

– Что ж, стало быть, мой выстрел?

– Да-да, – загудели вокруг. – Раз вызвались, стреляйте!

– Я, вдохновившись Сашиным признанием, – сказал он так, будто Светиного монолога вовсе и не было, – хочу поведать свою личную похожую историю. Представьте, до сих пор, бывает, злюсь на нынешнего мужа моей первой жены! Это притом, что мы друзья, и дочь мою, живущую в его семье, он очень любит…

– Тоже мне признание! – фыркнул кто-то. – Скорее удивительно, что вы – друзья.

– Нет, это как раз норма, – поднял указательный палец вверх Морской. – Любой мужчина благодарен тому, кто помогает скрасить одиночество покинутых им женщин. Я злюсь из-за другого. Мы все – я, моя первая жена и наш отличник Яков, большой борец за истинные ценности советской молодежи, – одновременно учились в медицинском институте. Мы с Яшей состояли в партии. Оба восстановились на учебе после службы в Красной армии. И тут я совершил досадную оплошность – венчался в синагоге. – Морской обвел обалдевших присутствующих торжествующим взглядом. – А что мне было делать? Отец моей жены – прекрасный человек, но брак гражданский признавать не стал. А я с ним дружил, и сейчас дружу. Он даже в деле предлагал мне пай, что в нэпманские времена, конечно, и не редкость, но приятно.

– Какой, однако, вы дружеобильный. Есть кто-нибудь, с кем вы не были дружны? – пошутил кто-то.

– Есть, – невозмутимо ответил Морской. – Почти все сейчас. Но в юности – никто.

– Не отвлекайте товарища от темы! – на правах организатора игры попросил московский гость. – Вы так и не дадите этому лихому человеку сделать выстрел.

– Так вот, – продолжил Морской. – За это все – за синагогу, за пай в частном деле… Да еще и за то, что мы к тому времени с Двойрой стали ссориться, и всем казалось, будто я ее – мать годовалой своей дочки – обижаю. За это все наш бдительный и ответственный Яков написал на меня заявление. И даже выступил на партсобрании с призывом повлиять. В итоге с 1924 года ваш покорный слуга – беспартийный. Яков потом сто раз извинялся. И долг отдал мне добрыми делами многократно. А я, бывает, все равно иногда думаю: нет, ну какой же негодяй! Ему тогда казалось, что он прав – и на меня влияние окажет, и Двойру защитит – он был уже тогда в нее влюблен, а я с ней тогда, в общем-то, расстался. А обернулось все большим скандалом, и каждый раз, когда мою кандидатуру рассматривают на новую должность, я должен писать объяснительную про ошибки юности и про то, отчего это меня в 1924 году исключили из партии.

– Хорошая история! – решили за столом. И только Галина осталось недовольной.

– Хорошая, но вовсе не секретная, – объяснила свои претензии она. – Эту историю ваш Яков каждый раз, когда вы вместе выпиваете, каясь рассказывает. По крайней мере я была у вас в гостях всего два раза и оба эти раза Яков громогласно извинялся. А то, что вы, бывает, злитесь на него – это ж очевидно! Так что с вас новый выстрел, уважаемый Морской!

– Сдается мне, – с хитрой улыбкой поднял одну бровь журналист, – что кто-то просто боится своей очереди стрелять, поэтому затягивает время.

– Да! Да! – загалдели за столом. – Галина, сейчас твой выстрел!

– Ну ладно, разгадали, – изображая, что сердится, сказала хозяйка Морскому. – Раз так, я расскажу ужасную историю, – таинственным шепотом начала она. – И главное, из вас никто потом ее не сможет повторить без ущерба для собственной репутации. Рассказывать или, быть может, дадите мне возможность не стрелять?

– Ишь, – захохотали присутствующие, – как ловко завернула! Нет-нет, от нас так просто не уйдешь! Раз ты в игре, то будь добра – стреляйся!

– Как скажете, – пожала плечами Галина и на одном дыхании выпалила такое, отчего у Светы в буквальном смысле слова отвисла челюсть. – Борис однажды, придя в садик, вдруг вместо «здрасьте» громко всем сказал: «Сталин петух!» Такая вот история!

– Да что вы говорите? – почему-то с насмешкой произнесла коротко стриженная дама.

– И дальше, между прочим, было хуже! – продолжила хозяйка торопливо. – Как все мы понимаем, Боря этой фразы ни от кого не слышал, сам придумал и, уж конечно, ничего дурного в виду не имел, и все бы скоро это забыли. Но, видимо, заметив, что производит этой фразой грандиозное впечатление, наш мальчик упрямо твердил ее вновь и вновь и с радостью повторял всем вновь встречавшимся. Пришлось перевести Бориса из писательского садика в обычный. Там, к счастью, все забылось. А поначалу такой переполох был, вы не представляете!

– Ну отчего же? – с улыбкой протянул московский гость. – Очень даже представляем. Такой был шухер, что даже я, всего на день прибыв тогда в командировку в Харьков, и то про эту фееричную историю наслышан! Так не годится! – посерьезнел он. – В вашем городе играть в «Русскую рулетку» совершенно невозможно. Что ни секрет – так всем о нем известно. Что ни признание – так обязательно на людях.

В этот момент в дверь комнаты тихонько постучали и на пороге показалась хрупкая фигура седовласой Елизаветы Васильевны. Глаза ее почему-то смеялись, хотя интонация была самая что ни на есть серьезная.

– Галочка, к вам еще гостья. Не знакомая, но интересная, и настроенная очень по-деловому.

– Да! Дело у меня! – Елизавету Васильевну решительно оттеснила крепкая бабулька в повязанной до самых бровей косынке. – Который тут из вас Аполовецкий? – и добавила, недружелюбно глядя на зашторенные окна: – У, темнота! А говорят, интеллигенты!

– А вы кто будете, простите? – подала возмущенный голос дама из кресла. – Кроме того, к нам просто так – нельзя. У нас игра. И всякий, кто пришел, обязан рассказать какую-нибудь тайну.

– Ишь, удумали! – несколько растерявшись, попятилась бабулька, но тут же снова принялась ругаться: – Некогда мне с вами болтать! И сами бы лучше не рассиживались, а делом занялись. Еще и члены партии, небось, а вместо блага Родине сплошные разговоры…

– Зачем вы так, – мягко вмешалась дама с короткой стрижкой. – Члены партии тоже ведь имеют право на отдых. А Александр Иванович Поволоцкий – тем более. Он беспартийный, но вполне советский человек. И трудится наравне со всеми членами ВКПб, ну, то есть с нами… Какие у вас к нему претензии?

– Позвольте, это мы решим с глазу на глаз? – вмешался наконец Поволоцкий и, быстро увлекая за собой незваную бабульку, исчез в недрах коридора.

– Вот это выстрел так выстрел! – прокричал вслед московский гость. – Для харьковских реалий, я так понимаю, самый мощный. Отказ играть – само по себе уже рискованное заявление. Вы не находите? «Я ничего вам не скажу» означает «У меня есть от вас секреты». И это сразу же наводит на массу подозрений. Считаю выступление гражданки, – гость кивнул на закрывшуюся дверь, – самым эффектным выстрелом сегодняшней игры!

Вокруг согласно закивали, посмеиваясь. Вошедший через минуту Александр Иванович прервал общее веселье настороженным:

– Морской, Светлана, можем мы пройтись?

И уже в дверях, шепотом, не слышным остальным, добавил:

– Нам письмо. От Коли…

* * *

Во дворе, облокотившись спиной о широкий ствол липы, Света нелепо вертела в руках несвежий обрывок ткани (кажется, простыни) с несколько раз наведенным карандашом посланием и все еще пыталась что-то перечитывая понять. Морской тоже уже несколько раз прочитал присланные Колей строки.

– И ведь что интересно! – Поволоцкий задумчиво смотрел вдаль. Туда, где за углом дома только что исчезла бойкая бабулька. – Простая женщина. Трудяга. Из области. В свой единственный выходной специально приезжает в Харьков, чтобы отвезти дочери передачу. Получает ответ, мол, выбыла. Добивается приема в админкорпусе, идет хлопотать и находит во дворе тюрьмы записку. И не проходит мимо! Представляете? Не бежит дальше по своим делам, а едет в центр, углубляется в незнакомый лабиринт улиц.

– Она же вам сказала: ей было по пути, – поправил Морской. – До Чернышевской тюрьмы – рукой подать. А ей как раз сказали там наводить справки о новом местопребывании дочери.

– И что? – вспылил Поволоцкий. – Все это что-нибудь меняет?

– Нет, абсолютно, – пошел на попятную Морской. – Просто уточняю…

– Она поехала, чтобы занести, а не донести, понимаете? И это очень важно! Выходит, можно, даже нужно верить людям.

– Конкретным – да, – гнул свое Морской. – Всем в общности – не стоит.

– Да хватит уже! – Светлана наконец вышла из оцепенения. – Пожалуйста, давайте о записке! Раз Коля написал и указал ваш адрес, значит, он верил, что вы поймете эти странные слова. Александр Иванович, миленький, ну сосредоточьтесь, почитайте еще, подумайте! Я вас очень прошу.

Поволоцкий со вздохом снова взял в руки обрывок простыни.

– Не знаю. Право слово, не имею ни малейшего понятия, что Николай хотел этим сказать. Давайте вместе, – он начал читать вслух: «Нашедшего прошу доставить на Совнаркомовскую, 8. А. Поволоцкому» – ну это, предположим, ясно. Теперь предупреждение: «Передайте Свете, Доця в опасности». Какая «Доця»? У вас же вроде сын?

– Доця – это сержант Доценко, – наперебой начали объяснять Морской и Светлана.

– Вот видите, вам в этом тексте проще разобраться, – сказал Поволоцкий и продолжил: – Теперь вот, вроде тоже все понятно: «Виновник этого, как и моих мучений, зашифрован тут. Скажите Свете имя:». Он ставит двоеточие, из чего можно сделать вывод, что нижеприведенные слова – шифр, в котором затаился этот самый виновник.

– Да-да, я тоже так считаю, – торопливо вставила Света, глядя на Поволоцкого с такой надеждой и мольбой, что Морской со вздохом отвернулся. За несколько минут до этого Саша уже делал попытки что-то распознать в дурацком Колином шифре, и новые усилия, почти наверняка, никакой сдвижки бы не принесли.

– Ну, может, по созвучию? – робко спросил, скорее сам себя, Поволоцкий. И снова прочитал:

– Уклюже дёт репаха.

Пот солвей, чисит про.

Ка раз и гарм приро!

Вам по звучанию эта сомнительная композиция ничье имя не напоминает? Нет? Вот и мне тоже.

– Но там же еще продолжение… – осторожно заметила Света.

– Тем более! – вздохнул Поволоцкий, но до конца «стихотворение» все же дочитал:

«Нки

колка

детс»

– Послушайте! – опять взмолилась Света. – Это наверняка что-то из ваших игр со словами. Коля рассказывал: вы в этом большой мастер. Как там вы назывались в Ленинграде? Ну, то течение, которым Коля восхищался. Которое запретили в 31 году и вас даже в ссылку из-за него направили. Оберуэты?

– Обэриуты, – хором поправили Поволоцкий и Морской. – ОБЭРИУ – Объединение реального искусства.

– Вот видите! – обрадовалась Света. – Свое зашифровали, значит, и Колину шифровку разгадать сможете.

– Ничего мы не шифровали, – автоматически ответил Поволоцкий, продолжая смотреть на обрывок простыни. – Есть такое понятие, как аббревиатура…

Света даже обиделась:

– Вообще-то я училась в школе. И в институте тоже. И в библиотеке работаю неспроста. Где тут аббревиатура? Раз так, то вы должны бы были быть обреи…

– Спокойно, – жестом остановил Свету Морской, – Саша явно не об этом.

– Да, Света, я не собирался вас обидеть. Я просто думал, может, тут, – Поволоцкий показал на последние три строчки Колиного текста, – аббревиатура. Но нет. «Нки колка детс» никак не расширяется. И сокращаться тоже не желает. А вот о первых строках у меня есть кое-какое мнение… Хотя, конечно, это графоманство чистой воды…

– Вы же не собирались обижать? – снова разобиделась Светлана.

– Смысл первой строки понятен, ведь так? «Уклюже дет репаха», это неуклюже идущая черепаха. В первой строке у слов забраны первые буквы. С «потом солвея» немножечко сложнее, но, если предположить, что он в полном своем виде «соловей», то выходит, во второй строке пропускается середина слова. Соловей ведь обычно «поет»? Вот и выходит, что «пот солвей, чисит про» – это «поет словей, чистит перо». Мне, конечно, совершенно не ясно, почему у него одно перо. Впрочем, в целом, зачем все это было городить, тоже не ясно.

– Что с последней строчкой? – предчувствуя скорую разгадку, хрипло спросил Морской, забыв обо всякой вежливости.

– В ней не хватает последних букв в словах, – невозмутимо ответил Поволоцкий. – «Приро» – это, очевидно, «природа», остальное тоже можно додумать. Типа «как различна и гармонична природа»! – Поэт снова несколько раз проговорил записанный Колей текст и усмехнулся: – Конечно, это не классический абсурд. Но в чем-то, может, даже интересно. Итак, исходный текст мы восстановили и даже вывели правило шифрования.

– Ура! – вдруг закричала Света и кинулась на шею Поволоцкому. – Вы гений! – причитала она. – Настоящий гений! Простите, что я на вас ворчала!

Морской, извиняясь, глянул в глаза приятелю, мол, «сами видите, нервы у Горленко не в порядке». Тот понимающе кивнул и, мягко отстранив Светлану, снова уставился на карандашные буквы.

– Только все это нам, увы, ничего не дает! – резюмировал он в конце концов. – «Нки – колка – детс» – звучит прям как проклятие. Мы знаем, что к первому слову надо добавить начало, ко второму – середину, а к третьему – конец. И что? И ничего. Вариантов вроде масса, но с именем не вяжется ни один. Например, если это «гонки-колонка-детсад», то получается «гоонад». Вы знаете кого-нибудь с именем Гоонад? Или с фамилией? Или хотя бы с чем-нибудь похожим. Товарищ Гоопод вам в жизни не встречался? – Половецкий даже разгорячился. – Устройство слов – плохое орудие шифровальщика. Оно слишком эфемерно и разномастно, чтобы можно было играть им в подобных ситуациях. Ну, – завершил он свой пассаж совсем уж неожиданно, – или же ваш Коля просто издевается…

– Ой! – вдруг выкрикнула Света. – Я думаю, должно быть какое-то очень советское имя! Мы с Колей, когда родился Вовчик, столкнулись с такими новообразованными именами! Это долгая история, не спрашивайте. Главное – мы много про это говорили. Сейчас, дайте подумать… – Она, кусая губы, смотрела на записку так, что просто удивительно, почему та не загоралась. – Не получается! – призналась Света наконец.

– Но логика в твоих словах есть, – решил подбодрить Морской и тут же, не удержавшись, добавил: – В отличие от слов записки. Я о том, – начал оправдываться он, – что это должны быть слова, часто употребляемые Николаем. Света, подумай еще, о чем вы часто говорили и что у вас было совместно на слуху. Тогда мы поймем, о чем он написал.

– «Детс» – это точно «детство», – послушно отреагировала Светлана. – Если, конечно, и правда надо дописывать окончания.

– Правда-правда! – заверил Поволоцкий. – С «репахой», «солвеем» и «приро» иначе ничего не придумаешь.

– «Нки» – это очень может быть про «конки». Коля Вовчику недавно как раз рассказывал, что с 1882 по 1919 год, пока трамвай не электрифицировали, по городу от вокзала до центра ходила конка. Вовчик даже рисовать ее пытался – трамвайный вагон получился неплохо, а запряженная в него лошадка оказалась больше похожа на рогатого динозавра из журнала «Юный натуралист», потому мы рисунок назвали «Харьковская конка доисторического периода», – вспоминая подробности домашней идиллии, Света на миг расцвела. – Коле очень нравится ваша, товарищ Морской, история про первый общественный транспорт Харькова. Поэтому считаю первым словом «конки».

– История не моя, а городская, но за теплые слова спасибо, – улыбнулся Морской и в который раз ощутил, что должен сделать все возможное и нет, лишь бы муж этой белокурой упрямицы поскорее вернулся домой и снова рисовал бы с любознательным Вовочкой фантастических динозавров, развозящих пассажиров по улицам Харькова. – Осталось третье слово, – напомнил он. – К «колка» нужно что-то добавить в середину.

– Конечно же «кошелка»! – лихо сориентировалась Света. – Колина мама сплела себе когда-то чудесную кошелку. Такую красивую, что на улицу с ней выходить нельзя – еще ограбят. Зато для дома сумочка очень полезная. И украшение, и тайничок на одном подоконнике. Мы вечно говорим: «Квитанции не потерял? – Нет, все сложил в кошелку».

– А толку? – Половецкий снова забрал записку и, сверившись с текстом, вынужден был прервать Светино ликование. – Получается, фамилия должна быть «Кошотво». Вы знаете таких людей? Ну вот и я не знаю… И даже почти уверен, что их нет. Как нам расшифровать записку – я не знаю. Чем думал Николай, когда ее писал, – тем более…

– Как так? Вы почему все в сборе? – раздалось в этот момент от подъезда. Придерживая одной рукой торчащий под мышкой портфель, а второй приподнимая шляпу в знак приветствия, во дворе внезапно возник Игнат Павлович. – Есть вопросы. Я к товарищу Поволоцкому хотел вас с ними направить, – обратился он к Морскому, – но вас нигде нет. Пришлось идти самому, а вы, оказывается, здесь. Еще и с нежелательным сопровождением! – Игнат Павлович кивнул на Свету.

– Сами вы нежелательный! – прошептала та, не сдержавшись.

– На этот раз я даже не в том смысле, что участие в деле гражданки Горленко может всем навредить, – продолжил Игнат Павлович, демонстративно обращаясь исключительно к Морскому. – А в том, что ей бы лучше побыть дома. Или на работе. Короче, там, где муж бы ожидал ее застать. Есть шанс, что ей передана записка!

Тут Ткаченко заметил в руках Поволоцкого злополучную простыню и резко, в один хищный прыжок дотянувшись до поэта и отскочив обратно, выхватил ее. Уперся носом в текст, нахмурился, поднял суровый взгляд на Свету.

– Вижу, что уже получили, – сказал он наконец как бы и ей, и не ей. – А кто принес?

– Подбросили ко мне в открытое окно, – ввернул умница Поволоцкий, к счастью, догадавшийся, какую инстанцию представляет новоявленный гость и не собиравшийся откровенничать.

– И что здесь написано? – не унимался Игнат Павлович.

Морской, Поволоцкий и Света синхронно пожали плечами.

– Ладно, – по-деловому махнул рукой Ткаченко, – буду краток. По Николаю есть две новости – плохая и хорошая. Во-первых, вызванная мною комиссия специалистов провела допрос с осмотром и подтвердила мои опасения, что у Горленко сотрясение мозга, а также отравление неизвестными веществами, способными замедлять реакции, притуплять мозговую деятельность и вызывать галлюцинации. Николай однозначно болен.

– О нет! – сдавленно вскрикнула Света, закрывая лицо руками.

– Спокойно! – цыкнул Игнат Павлович. – Это, как раз, хорошая новость. Потому что на лечение, дообследование и подготовку к даче показаний его вот-вот перевезут не куда-нибудь, а в отделение судебно-психиатрической экспертизы. Да-да, в нашу знаменитую психушку, прямиком в тюремный стационар, которым руководит небезызвестный вам судебный психиатр и корифей науки – Яков Киров. – Самодовольно хмыкнув, Ткаченко прервал сам себя витиеватым предупреждением: – Но только чтобы я не слышал ни о каких вольностях! Как бы вы там, Морской, с Кировым ни дружили, я не желаю знать ни о каких нарушениях, типа свиданий с арестованным посторонних лиц или улучшений бытовых условий.

– И не узнаете! – заверил Морской, едва сдерживая радость.

– Во! Понимает! – Ткаченко одобрительно ткнул указательным пальцем в сторону Морского, а потом сокрушенно вздохнул: – Но есть и плохая новость. Николай что-то скрывает. Даже от меня. Отчего я все больше склоняюсь к тому, что парень наш виновен. Как объяснить иначе все эти записки? Он явно хочет что-то вам сказать, и так, чтоб следствие при этом не узнало.

– Записки? Их было много? – озвучил общий вопрос Поволоцкий.

– Информатор в камере насчитал две. Вторую Горленко выбросил в окно – я думаю, что вот она у вас, – Ткаченко передал Свете кусок простыни. – А первую писал на пачке папирос, но, разозлившись, изорвал в клочки. Мы склеили, конечно, только толку в этом нет. Написана чепуха. Я потому к вам, товарищ Поволоцкий, и зашел. Наш Горленко, еще когда все было в норме, как тост ни скажет, или шуточку какую, так сразу поминает вас. Мол, «я бы так не пошутил бы, когда бы мой учитель – литератор Поволоцкий – не научил меня жонглировать словами»… Раз вы учили – вы и разбирайтесь!

С этими словами следователь достал из портфеля небольшой квадратный кусок стекла с аккуратно наклеенными на него обрывками раскуроченной пачки папирос. Видимо, первую Колину записку информатор не только приметил, но и доставил «куда надо» по частям.

– Это многое объясняет, – пробормотал Поволоцкий, хорошенько исследовав стекло.

Морской предупреждающе закашлял: мало ли что хотел на самом деле зашифровать Коля.

– В том смысле, что, изучив обе записки Николая и вспомнив, что комиссия подписала его направление в сумасшедший дом, я могу объяснить и его уверенность, что я чему-то там кого-то обучаю. Я не учитель и не проповедник. Если когда что и говорил о литературе или стихосложении – так просто излагал, без подстрекательств. Признаться, мне неловко и даже неприятно узнать, что это, – Поволоцкий показал на обе записки, – кто-то считает плодами моего наставничества. Но, принимая во внимание здоровье нашего бедного друга, мы можем смело утверждать, что он оговорил меня случайно, всего лишь фантазируя…

– Во! Видали! – по-своему истолковал слова поэта Игнат Павлович. – Он говорит точь-в-точь, как Коля пишет. А значит, должен в этой писанине разобраться!

– Послушайте! Эта записка адресована мне! – воскликнула Светлана. – Значит, я и разберусь. Почему вы сразу меня не вызвали? – Она всмотрелась в стекло, повертела его в руках, начала было плакать, но взяла себя в руки и с печальным: – Ничего не понимаю! – протянула записку Морскому.

Тот, наконец, прочел послание. Сверху адрес, ниже краткое, но полное тепла: «Светик, милая, выше нос!», а потом очередной не поддающийся расшифровке бред: «Во всем виноват тот, кто прославил Харьков тем, что из всех яблок предпочитал глазные. Передай всем, кто может помочь».

– Безрезультатно? – скорее констатируя, чем вопрошая, буркнул Ткаченко и, быстро отобрав стекло, поместил его обратно в портфель. – Что ж, руки у нас длинные, найдем как дотянуться. Пойду работать! – Тут он строго глянул на Морского. – Чего и вам желаю! До свидания.

Как только он ушел, Света с Поволоцким с двух сторон накинулись на Морского:

– Теперь все ясно! Только что же с этим делать?

– Что ясно? – чувствуя себя полнейшим тупицей, снова заглянул в обрывок простыни Морской.

– «Про него рассказывали, что он говорил, / Что из всех яблок он любит только глазные!» – наперебой принялись цитировать Светлана и Поволоцкий. – Неужели не поняли? Поэма «Председатель ЧеКи».

– Товарищ Морской, вы же сами нам с Колей про него все время рассказывали. И как Есенин его короновал в Председатели Земного шара. Только Есенин-то шутил, а Велимир Владимирович отнесся всерьез и даже плакал потом, когда у него перстень, для антуража на коронации подаренный, отбирали. Я в спецфонде у нас сборник потом нашла, кое-что переписала, Коле очень понравилось.

– Вот видите, – как обычно, легко переходя с «ты» на «вы» и обратно, улыбнулся Поволоцкий, – краевед вы наш чудесный! Так много знаете обо всех, кто жил в вашем городе, а сути-то и не уловили. В Хлебникове самое главное – его тексты. А биографии, истории всякие – это уже дело десятое.

Морской досадовал, что не признал цитату сразу, и, конечно, догадался уже, что речь шла о частенько бывавшем в Харькове и даже жившем здесь во время войны поэте Велимире Хлебникове.

– А как вы его свяжете с «репахой»? – решил спросить, но тут же догадался: – Да, вижу. «Нки – колка – детс» равно «Венки – колика – детсмир». Какое странное сочетание слов…

– И ничего не странное! – вступилась за мужа Света. – Венки мы летом собирали, а Вовочка тогда зачем-то наелся одуванчиков, и у него были колики. А «детсмир» – это вот как раз аббревиатура, – Света многозначительно сверкнула глазами на Поволоцкого. – От «детский мир». Мы так называем раскардаш, который Вовочка устраивает в комнате, когда играется с приведенными в гости ровесниками. Удивительно, как я сразу не расшифровала «ник-колку-детс» – такие родные и знакомые словечки…

– Вот она – сила любви! – скептически хмыкнул Поволоцкий. – Оправдает любое безумие.

– Погодите! – вмешался Морской. – Итак, имя разгадано. Велимир. Или Виктор – это настоящее имя Хлебникова. Но нам-то что с того? Хлебников умер в 22 году, вряд ли Николай собирался обвинить покойного поэта.

– Быть может, нужно изучить, кто нынче проживает там, где жил Велимир Хлебников? – предположила Света.

– Вы серьезно? – вспылил Морской, поняв, что, сколько ни рассказывает он друзьям о городе, слушают они далеко не все. – Он был странник и философ, редко где задерживался больше чем на пару месяцев. Где только ни жил! – Впрочем, какое-то здравое зерно в предложении Светы все же имелось. И Морской добавил: – Хотя три более или менее постоянных адреса в Харькове назвать можно. Вернее, в Харькове – два. Третий – на даче у Синявских в Красной Поляне – это под Харьковом.

– А два первых?

– На Чернышевской и у нас в психушке. Второе место Коля скоро сам проверит… – Морской не удержался от глупой шутки, но сразу принялся объяснять: – В психиатрическую лечебницу Хлебников пришел самостоятельно, чтоб доказать свою непригодность воевать в царской армии. Приходил, между прочим, дважды. Наш город подарил ему прекрасного профессора…

– Сейчас начнется: «Харьков, Харьков, Харьков!» – шепнула Света Поволоцкому, и Морской почти оскорбился, заметив возникшее между собеседниками вдруг единодушие.

– А что вы собираетесь искать в этих местах? – переключился на дело он. – Зайдем в психушку и с порога спросим: «Который тут виновник ареста Коли?» А на Чернышевской сейчас уже, между прочим, не община творческих граждан, а нормальная советская коммунальная квартира. Там за подобные обвинения и по мордам-с заехать могут…

– Тссс! – стоявшая лицом к дому Света вдруг изменилась в лице и зашептала: – Игнат Павлович! Он снова тут.

– Друзья, – Поволоцкий с тревогой глянул на собственные окна, – надеюсь, я вам больше ни к чему. А там уже пора гостей разгонять – детям спать скоро. – И прибавил шепотом в ответ на недоуменный взгляд Морского: – Ну не люблю я встречи с представителями подобных ведомств. Предпочитаю не пересекаться, если можно!

Игнат Павлович тем временем, приветливо кивнув поэту на прощание, направился прямиком к Свете.

– Забыл забрать улику! – пояснил он и, совершенно не считаясь с мнением присутствующих, невозмутимо положил обрывок простыни себе в портфель. – И, кстати, можете головы уже не ломать. Я знаю, кого имел в виду Николай. Не зря мы товарища Горленко на психиатрическую экспертизу отправляем, ох, не зря.

Морской насторожился, а Света, изумленно вскинув брови, уперла руки в боки и ринулась на Ткаченко.

– Вы зачем над мной издеваетесь? Знаете, кого имел в виду мой муж, – говорите! Мы, может, тоже знаем, так ведь молчим себе спокойно, а не мучаем всех хвастовством и намеками!

– Отчего же сразу «издеваюсь»? Какое-такое «хвастовство»? – попятился Игнат Павлович. – Я вам дал задачу, а теперь сообщаю, что она решена. Освобождаю ресурсы для новых свершений, так сказать. Э-э-э… – тут он искоса глянул на потупившегося Морского. – Что значит «тоже знаем»? Стало быть, догадались-таки? Вы это! Не вздумайте принимать рассуждения Горленко всерьез! Товарищ Саенко – уважаемый человек. Негоже впутывать его в подобные дела. Тем более – я даже отреагировал по всем правилам и навел справки – Степан Афанасьевич ровно в вечер убийства вел заседание в суде и был на всеобщем обозрении.

От такого поворота Морской совершенно оторопел. Распознать, случайно Света расколола профессионального следователя или нарочно все подстроила, он не мог, но в том, что сейчас на его глазах произошло настоящее чудо, не сомневался. Ощущение это, похоже, было написано на его лице.

– Как я узнал, о ком писал Горленко? Да очень просто! И без этих ваших игр словами и навыков словоблудия, – перехватив восхищенный взгляд Морского, Игнат Павлович не удержался. – Позвонил, потребовал, чтобы у информатора спросили, после какой истории Горленко принялся строчить свои записки. И выяснилось, что он расспрашивал моего человека про Саенко. А информатор рад стараться. Его задача слушать и передавать, а говорить при этом можно, что угодно. Вот он и пользуется. Вспомнил что-то там из дел давно минувших дней. А наш Горленко горемычный – впечатлился.

– Саенко, – медленно, почти что по слогам проговорил Морской. – Ну да! «Нки – колка – детс» оказывается «Санки – коленка – детско».

– Точно! – ахнула Света. – Я вам рассказывала, как «детско» выглядел мой Коля, катаясь на санках с Вовчиком? Сидел, смешно поджав коленки… – и тут же сокрушенно закачала головой. – А я не разгадала! И в поэме Хлебникова ведь весь приведенный отрывок посвящен как раз Саенко. Председатель ЧеКи работает в городе, про который автор пишет, – Света смешно наморщила лоб, вспоминая, а потом вдруг очень серьезно и нараспев произнесла: – «Тот город славился именем Саенки/ Про него рассказывали, / Что из всех яблок он любил только глазные». Речь не об авторе стихотворения, а о герое! И имя ведь на слуху! Как мы сразу не догадались!

– Не очень-то и на слуху, – автоматически принялся оправдываться Морской.

– Вы, что ли, не читаете газет? – удивилась Света.

– И вам не советую, – парировал журналист и тут же поменялся в лице, потому что понял главное. – Игнат Павлович, что бы вы там ни думали про Колино предположение, мы должны перестраховаться. Сейчас. Немедленно. Срочно нужно ехать в больницу к адвокату Воскресенскому. Я вам не говорил, потому что… потому что… – Морской взял себя в руки буквально за миг до того, как сказать: «Не хотел рассказывать об антисоветских высказываниях старика, да еще и при опасном свидетеле», – …потому что не счел значимым, – выкрутился он. – Дело в том, что соседом Воскресенского по палате был товарищ Саенко. И я теперь подозреваю, что это не случайно. Я думаю, он организовал покушение на адвоката, заметая следы… И там, – Морской со все нарастающей тревогой анализировал ситуацию, – там, в палате, сейчас внучка навещает деда. И, может, он сочтет ее опасной. Не дед – Саенко!

– Не желаю это слушать, – твердо сказал Игнат Павлович и шепотом добавил: – Но мой автомобиль вообще-то за углом. И дежурного, конечно, если вы правы, я готов прислать для обеспечения порядка в больнице.

По всему выходило, что Ткаченко тоже видит опасность, но не имеет никакого права в этом признаваться.

– Саша! – позвал Морской в окно через минуту. – Умоляю, снарядите кого-нибудь из гостей проводить Светлану до трамвая! Света, очень вас прошу, не делайте историй, берегите людям нервы! Езжайте немедленно домой, расскажите Колиной маме, что он вот-вот окажется в больнице, с присмотром и с заботой. А с Яковом я сам поговорю. – Наскоро раздав эти сбивчивые прощальные распоряжения, Морской кинулся следом за Ткаченко к автомобилю.

Глава 10. Болтали и болтались

В какой-то момент Ларочка даже пожалела, что вызвалась пойти с мамой в больницу к Воскресенскому. С одной стороны, в школе сегодня последними шли два часа физподготовки, от которой Лариса как кружковец спортивно-танцевальной секции Дворца пионеров была освобождена и которую иначе как скучая на скамейке запасных не проводила. С другой – в больнице было ничуть не веселее. Мама, осмотрев адвоката Воскресенского, умчалась говорить с лечащим врачом и медсестрами.

– И не вздумайте мне тут переживать! – заверила она пациента перед этим. – Было бы куда, вас выписали бы уже завтра. Вам таки явно намного лучше. Но, знаете, в некотором смысле хорошо, что ваш дом опечатан и вас пока туда не отпускают. У меня к вам глубокий научный интерес. – Воскресенский с интересом и явной симпатией глядел на Ларочкину маму, а та продолжала пояснять: – К моему мужу на обследование сегодня поступит Николай Горленко. Вы с ним потеряли сознание при схожих обстоятельствах, как я понимаю. Сопоставления анализов и результатов обследования может кое-что прояснить относительно произошедшего.

– Доктор, вы доктор или юрист? – переспрашивал Воскресенский, и его смеющиеся глаза, если убрать сеточку морщин и несколько красных точек на белках, становились ужасно похожи на глаза Галочки, когда она рассказывала девочкам балетного класса что-то интригующее или мягко подтрунивала над кем-то из сотрудников Дворца.

– Яков – мой муж – практикует в области судебной психиатрии, – ответила Ларочкина мама, невесть как догадавшись, что имеет в виду Воскресенский. – Потому и юристами тоже быть приходится. Совсем немножко…

Когда старик Воскресенский принялся рассуждать о том, что «немножко юрист» – термин неудобоваримый, Ларочкина мама тихо выскользнула из палаты, кивнув Галочке на нуждающегося в собеседнике деда, мол, подмени, пожалуйста. И вот теперь Галочка читала Воскресенскому вслух какую-то книжку (очень тихо, чтобы не разбудить задремавшего с газетой на соседней кровати соседа по палате), Ларочкина мама моталась где-то в недрах больничных коридоров, а сама Ларочка, точь-в-точь, как на скамейке запасных во время физподготовки, скучала, грустно глядя в окно.

К счастью, вскоре в палату ворвались взволнованный папа Морской и хмурящийся следователь Игнат Павлович Ткаченко. Первым делом оба почему-то подскочили к соседу Воскресенского по палате и, осторожно приподняв газету, заглянули ему в лицо.

– Это не он! – шарахнулся Морской и тут же обернулся к Воскресенскому: – Ваш прошлый сосед таки перевелся в другую палату? Он к вам не заходил? Точнее, я хотел сказать… – Заметив, что адвокат хмурится, папа Морской взял себя в руки. – Здравствуйте, Александр Степанович! Как ваше здоровье? А потом уж все вопросы про соседа.

– Не в вежливости дело. Но здравствуйте, Володя, – отозвался Воскресенский. – Я не понимаю, о чем вы говорите. Сосед мой не менялся и никуда не переводился. Он, если не ошибаюсь, уже неделю тут лежит.

– Лежу! – подтвердил сосед просыпаясь и спросил почему-то именно у Игната Павловича: – А что, запрещено? Ну, если нет, пойду перекурю. А вы общайтесь. Вижу, что вам нужно.

– Я ничего не выдумал, и я в своем уме! – быстро проговорил папа Морской под строгим взглядом Ткаченко, когда дверь за соседом закрылась.

– Пойду поговорю с врачами, – постановил Игнат Павлович, на ходу решительно выуживая из кармана удостоверение. – Да и товарищ сосед подозрительно лихо увильнул. Взгляд у него наметанный – вижу, сразу понял, где я работаю. И быстро убежал. Где тут у вас курилка?

– А что случилось? – спросила Галочка.

Не дожидаясь ответа, Ларочка, выкрикнув предупреждающее: «Погодите! Я за мамой! Она нам не простит, что без нее поговорили!», кинулась в коридор.

Когда Лариса с мамой вошли в палату, там стоял шум-гам.

– Выходит, ваш Саенко нарочно закрыл меня и дядю Витю, так дедушкиного соседа по палате зовут, в курилке, чтобы не мешали? А сам подменил лекарство? – с ужасом спрашивала Галочка.

– Получается, так, – растерянно отвечал папа Морской. – Но я его спугнул, и он сначала прятался, а потом решил сделать вид, что лежит в этой же палате. Все это очень странно.

– Он что, хотел убить меня? – живо интересовался Воскресенский. – Но за что? И почему не убил? Судя по тому, что вы рассказываете, Владимир, да и по слухам в юридической среде, товарищ Саенко привык достигать своих целей. Вы помешали? Он бы вас убрал… Я не говорю о физическом воздействии. Послал бы к медсестре или, там, попросил бы выйти на минутку. Он не похож на человека, который может отступить из-за прихода нежелательного гостя. Тем не менее, вас он не устранял, а я остался жив. Поэтому мне ваша версия кажется нескладной.

– Думаю, – защищался папа Морской, – все дело в том, что вы мне говорили. Вы ведь сказали, что ничего не знаете и убийцу не видели. Помните? Наверное, в тот момент Саенко и передумал вас убивать, решив, мол, будь что будет. Но! – Тут папа Морской очень серьезно посмотрел на Галю. – Вы говорили, что Галочка проходит главным свидетелем и что она-то точно знает, что там случилось. Я боюсь, что опасность, угрожавшая вам, теперь направлена на вашу внучку.

Воцарилась гробовая тишина.

– Я же говорила, что это не похоже на аллергию, – первой, как ни странно, начала мыслить конструктивно Ларочкина мама. – Давайте разберемся, что было в капельнице…

– Ох! Я ведь вылила содержимое флакона в окно, – встрепенулась Галочка. – Но где же сам флакон? В нем, быть может, еще есть остатки вещества, а на нем – отпечатки пальцев. Вероятно, его санитарка выкинула. Но этажный мусор тут выносят раз в неделю. Флакон можно поискать. Пойти расспросить и поискать?

– Не стоит, – остановил ее вернувшийся Ткаченко. – Я понимаю ваше беспокойство и панику, – официальным тоном обратился он к присутствующим, – но, судя по всему, переживать не из-за чего. Никто из медперсонала не видел тут другого соседа. Осталось поговорить только с дежурящей тогда медсестрой, но ее начальница клянется, что посторонний в палату не проник бы. Выходит, что присутствие здесь товарища Саенко было случайным. Если вообще было, – Ткаченко грозно глянул на папу Морского.

Тот и не думал сдаваться:

– Правильно ли я понимаю, что вы сомневаетесь в моих словах?

– В словах – не сомневаюсь. Но вы могли ошибиться… В любом случае я не могу, не имея никаких оснований для опасений, поставить к товарищу Воскресенскому дежурного.

– Ко мне и не надо! – подал голос адвокат. – Как было установлено товарищем Морским, я больше преступников не интересую. А вот к Галочке – будьте добры…

– Я не могу, – развел руками Ткаченко. – Нет повода предполагать угрозу. Если бы на вас действительно было покушение, как описал мне Морской, то да. Но версия о покушении не подтверждается. Пока никто ни на кого не напал, я не могу тратить рабочее время подчиненных на охрану одного человека.

– Ясно, – вздохнул Морской. – Что ж, мне придется взять охрану на себя. Отныне, куда бы мы с Ларисой ни пошли, вам, Галочка, надлежит быть с нами. Вряд ли преступник будет атаковать прилюдно. Считайте, Галя, что мы вас взяли в плен. Походите со мной в редакцию, позаглядываете к Игнату Павловичу, приучите Ларису к ранним подъемам и разминке…

Ларочке такое предложение очень понравилось! Увы, Ларочкина мама это мнение не разделяла.

– Морской, выйдем на секунду? – с каменным лицом спросила она вдруг. – На родственный совет.

Папа Морской повиновался. Лариса хотела было последовать за ними, ведь родственный совет означает, что она тоже может присутствовать, но мама безжалостно закрыла дверь палаты прямо перед ее носом. Ничего не оставалось, как прильнуть ухом к дверной щели. Заметив это, Галочка прыснула и снова погрузилась в чтение книжки деду, а Игнат Павлович, хоть и строго погрозил Ларисе кулаком, но благородно развернулся к окну и принялся рассматривать птиц. К счастью, родители разговаривали достаточно громко. К несчастью, совсем не о том, о чем хотелось бы Ларочке:

– Ты говоришь, что за этой девочкой может охотиться преступник, говоришь, что обязан уберечь ее от опасности, и тут же предлагаешь Ларисе быть рядом с тобой? Ты сам себя слышишь? Я не отпущу дочь туда, где опасно…

– Согласен, – предательски вздыхал папа Морской. – Я не подумал про опасность. Да, Ларису, конечно, лучше не впутывать. Просто мне кажется, Галя будет чувствовать неловко, если я позову ее к себе, а не к нам с Ларисой.

– Прости, но безопасность ребенка мне важнее ловкости или неловкости Галины, – отрезала мама и тут же смягчилась. – Ну, позови к себе кого-нибудь из подруг. Ты зря, что ль, ловелас?

– Да как-то сейчас и звать некого, – задумчиво протянул Морской, будто не замечая иронии в словах бывшей жены. – Нюта обычно к себе зовет, у меня оставаться не любит. О! Кстати! Я же к ней сегодня грозился прийти. Видимо, уже не прийду. Ну что за жизнь?

Расстроенная Лариса отвернулась. Слушать дальше уже не хотелось. Какая разница, что придумает Морской, чтобы Галочке не было неловко, если Лару все равно заставят ночевать дома. И никакой помощи делу она оттуда, естественно, оказать не сможет. Тут ей на глаза попалась мусорка в углу палаты. Даже не веря в свою удачу, она несколько раз потерла глаза. Вот это да!

– Папа Морской, выйдем на секунду? – подражая матери, но не глядя на нее, спросила Лара, когда родители вернулись. – На родственный совет.

– Лариса, не кривляйся! – вспыхнула мама. – Что бы ты ни придумывала, я не могу тебя сегодня отпустить ночевать к отцу! – Тут она развернулась к Галочке и попробовала извиниться: – Не обижайтесь, Лара вас оставит наедине с Морским. У девочки уроки, которые отец никогда в жизни с ней не делал. И младший брат, с которым нужно будет посидеть. Вы не волнуйтесь, Морской только с виду нахал и разгильдяй, на самом деле – ответственнейший человек и даже в некотором смысле благородный…

«Уроки я с первого класса делаю сама! А с Женей бабушка всю жизнь сидела, между прочим!» – мрачно думала в это время Лариса, но вслух ничего не говорила. Теперь, когда ей тоже было чем поучаствовать в расследовании, обида на маму приутихла.

– Папа Морской! – начала она, уведя родителя подальше от двери, чтобы подслушать происходящее из палаты было невозможно. – Я правильно поняла: чтобы понять, было ли совершено покушение на Воскресенского, нужно отдать на экспертизу флакон от той капельницы? И еще. Верно ли, что Игнат Павлович как-то не очень хочет делать эту экспертизу? Так вот. Я, папочка, нашла этот флакон. Санитарка еще не донесла его до этажного мусора и оставила в корзине под стулом. Здорово? Я взяла аккуратно, носовым платком. И незаметно – все занимались своими делами, и никто не видел, что я делаю. Ты же сможешь сам отдать на экспертизу? Без всяких Игнат Павловичей…

– Ого! – присвистнул папа Морской. – Я вырастил хулиганку! – и тут же, видимо, осознав всю значимость Ларочкиного поступка, добавил: – Хулиганку и бойца! Ты, дочь, молодец! Да, я найду куда отдать на экспертизу.

* * *

– Какой вид транспорта предпочитаете в данное время суток? – пытаясь разрядить обстановку, начал Морской, едва они с Галочкой вышли из больницы на улицу. – Пойдем направо – попадем к трамвайной остановке. Чуть дольше вверх – прокатимся в троллейбусе. Его, конечно, нужно подождать, но нас зато доставят прямо к дому.

– Да я любой предпочитаю, не волнуйтесь, – напряженно пожала плечами Галочка. Прощаясь с дедом, она явно нервничала. В том числе и потому, что Игнат Павлович решил еще порасспрашивать адвоката, в то время как, по стойкому убеждению Галины, больному нужно было отдыхать и не нервничать. Увы, Двойра с Ларисой ушли раньше, и ей было не к кому обратиться за настоятельной медицинской рекомендацией, поэтому Ткаченко таки остался в палате.

– Когда б мы здесь ходили век назад и, например, весной, я предложил бы воспользоваться услугами лодочника, – пытался разрядить обстановку Морской. – Да-да, в те времена наши реки были куда как более полноводны, и эта часть города иногда покрывалась водой настолько, что вместо извозчиков частными перевозками занимались лодочники.

Галочка сдержанно кивала, но то и дело останавливалась, с сомнением оборачиваясь к окнам больницы.

– Скажи-ка прямо, – не выдержал Морской, – ты не хочешь со мной ехать?

– Я хочу! – всполошилась Галочка. – Мне просто очень тревожно за дедушку. Быть может, было бы лучше, если бы я осталась с ним.

– Во-первых, тебе не разрешают оставаться правила больницы, не забывай. Во-вторых, ты же слышала, что сказала Двойра. Она уже приставила к адвокату Воскресенскому своих людей.

– Она не пошутила? – с сомнением спросила Галочка. – Откуда у нее там свои люди? Она ведь вместе с вами в первый раз пришла в больницу. И в тот момент там никого не знала.

– Ты плохо знаешь Двойру, – улыбнулся Морской. – Если ей где-то что-то надо, то часа, чтобы обрасти там закадычными друзьями, всегда хватало. Тем паче, если речь о медицинском заведении. Она в своей среде и, уверяю тебя, если говорит, что санитарки и медсестры всех смен отныне будут бдительно следить, чтоб посторонние к твоему деду не проникли, то так и есть. И, если честно, охране из таких вот санитарок – подкупленных какими-то, прости, ума не приложу какими, уловками Двойры, – я доверяю больше, чем незаангажированному дежурному милиционеру.

– Да, санитарки и медсестры – это сила! Одну боится даже главный врач: я видела сама, как он спасался бегством, когда посмел наступить на свежевымытый и еще не высохший пол, – улыбнулась Галя. – И вот я что еще подумала. Если вы считаете, что за мной может охотиться преступник, то, конечно, подвергать больного старика опасности не очень хорошо…

– Я не считаю, – осторожно возразил Морской, – я предполагаю: – И добавил, сам себя мысленно ругая за то, что теперь, возможно, придется ночь дежурить под палатой: – Но если тебе мои предположения кажутся нелепыми, скажи открыто и поступай, как считаешь нужным.

– Как для пленницы у меня слишком большая свобода выбора, – Галочка наконец улыбнулась, перенимая изначально предложенный собеседником игривый тон.

– Да ты и держишься как для пленницы неплохо, – похвалил Морской. – Хотя я уже ничему не удивляюсь. Раз даже Светлана, несмотря на все обстоятельства, не впала в уныние, а пытается мыслить в положительном ключе и действовать с задором, значит, мир ошибается, зовя вас, женщин, слабым полом.

– Сейчас уже никто так не зовет, – назидательно поправила Галина. – Хотя на самом деле быть слабой хоть не современно, но приятно.

– Как здорово, что ты так говоришь! – обрадовался Морской. – Тогда позволь, перехвачу мешок! – забрав с Галочкиного плеча весьма тяжелую котомку с вещами, он, удачно заметив на перекрестке будку городского уличного телефона, стал мысленно прикидывать, кому бы позвонить, чтоб попросить подбросить на авто. Выбор был невелик, однако несколько кандидатов имелись…

– Да я не в этом смысле! – решила сопротивляться Галочка. – Я же сама виновата, что нахватала из дома столько вещей! Я, понимаете, трусиха, и боюсь, что пока нас нет дома, все вещи разбегутся по новым хозяевам. Поэтому вот, нагреблась. А вам тащить…

– Снимаю шляпу перед такой хозяйственностью! – подмигнул Морской. – Из уважения к столь праведной черте готов нести такую ношу хоть пешком через весь город.

– Вот здорово! – не заподозрив художественного преувеличения, оживилась Галочка. – Я обожаю ходить пешком. Так лучше чувствуешь город.

Лишившись тяжеленного мешка, балерина сразу приосанилась и засияла. Откинув за спину светлые локоны, она, с интересом оглядываясь по сторонам, бодрым шагом направилась вперед. Глядя на это беззаботное и светящееся от удовольствия существо, Морской невольно улыбнулся и почувствовал, как злополучный мешок отчего-то стал существенно легче.

– Я очень благодарна вам за защиту, – говорила тем временем Галочка. – Одной и правда было бы значительно страшнее. А про Светлану, кстати, удивляться не приходится. Когда кого-то любишь и делаешь что-то ради него, быть сильной и верить в успех совсем не сложно. Ну, то есть, – тут Галочка смутилась, – я так думаю. Моя подруга Ната – я вас когда-нибудь обязательно познакомлю – пишет новеллы, и у нее была такая фраза: «Парит душа в неведомых мирах и ищет любящее сердце. А когда находит, то никогда уже не расстраивается». Когда любишь, ты практически всесилен!

Двадцатилетняя разница в возрасте, да и весь предыдущий жизненный опыт обязывали Морского скривиться в саркастической ухмылке, но Галочка говорила так уверенно, просто и воодушевленно, что тронула бы любого циника. Тем более цитата и впрямь была красивой.

– Хм… Что-то в этом есть, – сказал Морской. – Тут вспоминаются слова Бориса Пастернака. Одним моим знакомым он сказал, что знал двух влюбленных, живших в Петрограде в дни революции и не заметивших ее.

– У вас есть общие знакомые с Пастернаком? – И без того большие глаза Галочки превратились в две громадные сияющие звезды. Пришлось объяснять, что для газетчика подобное одностороннее знакомство через вторые руки вовсе не знак какого-то отличия. – А вот Велимира Хлебникова, о котором мы сегодня неоднократно упоминали, я имел честь знать лично. И даже – на меня тогдашнего, двадцатилетнего, это совсем не похоже – не растерялся, а сказал в глаза, что вижу гения и очень этим горд.

– А он?

– Надеюсь, он все про себя знал и без моих похвал. Но для приличия, конечно, обсыпал благодарностями. Потом спросил, мол, что я сам пишу. Я не писал и в панике сбежал.

– Вы в далекой юности были ужасно стеснительный, да?

– В далекой? – Морской громко захохотал. – Сейчас, я так понимаю, в твоем представлении, у меня глубокая старость? И правильно, поделом мне!

– Нет-нет! – Галочка схватилась за голову, осознав, как неловко выразилась. – Вы не так поняли! Я вовсе не то имела в виду. Простите!

– Твое многоуважительное «вы» об этом прямо кричит! – не унимался Морской.

– Могу и на «ты», если позволите, – откупаясь от обид собеседника, предложила Галочка.

– Уж будь добра! – Морской все еще смеялся. Честно говоря, обычно он предпочитал со всеми быть на «вы», и сам не понимал, что на него нашло. Считаться для практически ровесницы твоей дочери человеком с давно утраченной далекой юностью было скорее весело, чем неуютно и, к тому же, справедливо, но промолчать не получилось.

– Итак, совсем недавно, в ранней юности, ты, – акцентируя каждое слово и тоже явно иронизируя, вернула тему в прежнее русло Галина, – был застенчив и сбежал от гения, едва он заинтересовался твоей скромной персоной… Кстати, а кто такой Хлебников?

Краем сознания Морской отметил, что в похожей ситуации кому другому непременно бы ответил: «Да так, поэт!», а про себя подумал бы сурово, мол, «С кем тут разговаривать? Оно им всем не надо». Но Галочка спросила с такой искренностью, что замыкаться даже не хотелось. Он кинулся рассказывать, попутно замечая, что даже уж немного подзабыл, как замечательно быть первооткрывателем для тех, кто не боится очаровываться и жадно впитывает новые истории. Галочка оказалась отличным слушателем. Из той породы, с кем хоть сам ты в сотый раз проговариваешь определенные слова, но переживаешь так, будто тоже только что осознал что-то новое.

– И, кстати, – осторожно улыбаясь, тянул Морской, – не верь тем, кто будет говорить, мол, Хлебников так часто бывал в Харькове лишь потому, что здесь его печатали охотнее всего. Тут дело вовсе не в корысти. Поэт любил наш город, причем взаимно. Иначе – если б дело было только в публикациях – как объяснить воспоминания Маяковского?

Морской замолчал. Немного для эффекта, немного – чтобы подобрать слова.

– Я вас за эти театральные паузы убить готова! Вернее тебя! – требовала продолжение рассказа Галочка. – Понятно же, что я не знаю, что за воспоминания. Понятно же, что очень хочу знать!

– Так вот, – продолжил довольный Морской, – Велимир Владимирович был совершенно безбытен – вечный странник, не имеющий ничего общего с реальным миром. И вот в 1919 году в его судьбу, как в судьбу самого видного поэта-футуриста и во многом своего наставника, решил крепко вмешаться Маяковский. Итог превзошел все ожидания – Хлебникову дали московскую прописку и, главное, договор с издательством на оплачиваемый выпуск книги. Автору необходимо было только поприсутствовать при обсуждении, подписать пару бумажек и получить деньги. Но нет! Накануне дня получения денег Маяковский встретил Хлебникова на Театральной площади с чемоданчиком. «Куда вы?» – спросил Маяковский. «На юг, весна!..» – ответил Хлебников и уехал. На крыше вагона в Харьков. Его всегда к нам тянуло.

– Нетрудно догадаться, почему. Вы… ты сами говорил, он был влюблен…

– Да. Поочередно в каждую из пяти сестер Синяковых. Но в них и невозможно было не влюбиться. Достаточно сказать, что за одной ухаживал в Москве тот самый Пастернак, на другой женился Асеев, третья стала музой Бурлюка, четвертая – возлюбленной Петникова. Не говоря уже о том, что одна из Синяковых – выдающийся живописец, чьи работы высоко ценит сам Василий Ермилов. Если мы сделаем небольшой крючок, – Морской уже забыл и о тяжелом мешке, и о позднем времени, – посмотрим дом, в котором жили до революции сестры Синяковы. Сейчас, конечно, сильно не до того, но вскоре, я уверен, на нем будет табличка «Здесь родился футуризм».

– И Хлебников тоже часто бывал в этом доме? – через время спросила запыхавшаяся Галина, с некоторым недоумением рассматривая добротную одноэтажную усадьбу с высокими окнами, по старинке украшенными резными наличниками. Основная часть дома и двор были отделены от переулка запертыми железными воротами, поэтому разглядеть что-то еще, кроме выходящих на улицу шести одинаковых окон, было сложно. Морской, совсем забывший о воротах, немного пожалел, что потащил девушку в такую даль из-за обычной стены.

– Бывал, конечно, – тем не менее ответил он. – Хотя чаще все же гостил у сестер на даче. Но я с ним познакомился не там, а много позже, уже на Чернышевской, – они продолжили свой путь. – Когда Красная армия в декабре 1919 года вновь вошла в Харьков, Хлебников понял, что может больше не прятаться от призыва в армию беляков и захотел выписаться из психиатрической клиники, где благодаря расположению и вниманию лечащего врача провел относительно спокойные и очень плодотворные последние полгода. Увы, не тут-то было! По закону пациентов можно выписать только кому-то на руки, а все знакомые Велимира Владимировича разъехались за время сложных военных перипетий.

– Ужас какой! И что, он так и остался в больнице? – Галочка резко остановилась, то ли желая немедленно отправиться спасать Хлебникова, то ли снова затосковав по оставленному в палате дедушке.

– К счастью, вместе с нашими в город приехал следователь Реввоентрибунала Александр Андриевский. Он увлекался футуристами, знал, кто такой Хлебников, и имел все необходимые документы, чтобы забрать с собой любого человека из любой инстанции. Поселил он Велимира Владимировича туда же, где жил сам, – весь второй этаж дома на Чернышевской, 16 занимала коммуна левых художников. Хлебников поначалу смущался, просил, чтобы ему выделили одну комнату вместо предлагаемых двух, вел себя очень настороженно и тихо. Потом обжился, стал более открыт. Я был там в гостях уже после отбытия Андриевского из города. К тому времени Велимир Владимирович перебрался во флигель с более привычной ему аскетичной обстановкой. Металлическая кровать и табурет – все, что нужно было гению для комфорта. Меня это тогда поразило. Как и то, что знаменитый поэт зарабатывает на жизнь починкой обуви.

– Безбытен, но, однако же, умел мастерить и работать руками! – удивилась Галочка.

– Редкое сочетание, согласен. Я знаю хорошо устроенных людей, которые и гвоздь-то в стену не вобьют, – кивнул Морской, а про себя добавил: «Не только знаю, но и сам вообще такой же». И вслух, вдруг, сам себе удивляясь, добавил: – Я и сам к ним отношусь.

– Не наговаривай! – улыбнулась Галя. – Я же была у тебя дома. Как бы там все было так практично и так ладно?

– Друзья, подруги, многочисленные жены! – частично цитируя Ларису, объяснился Морской и вместе с Галей звонко рассмеялся. Он неожиданно отметил, что подобной легкости и понимания давно уже ни с кем не возникало. А если вспомнить еще и об удивительной доброжелательности, исходящей от этой забавной барышни, то можно было бы только пожалеть, что раньше Морской считал общение с юным поколением неинтересным.

– Хотя, по утверждению друзей, Хлебников без ущерба для творчества мог бы заниматься чем угодно, – Морской почти силком заставил себя вернуться к теме лекции. – Ведь в уме Велимир Владимирович все равно с утра до ночи писал-писал-писал и, кстати, не выпуская сапога из рук, с удовольствием принимал гостей, зачитывая целые лекции по искусствоведению. Он был ходячей энциклопедией, по памяти цитировал отрывки из чужих трудов, никогда не путал даты. Те, кому посчастливилось видеть, как он работает над статьями по литературоведению, всегда поражались: пишет сразу набело, мелким почерком покрывает листы, не ошибаясь ни в едином факте, и не встает из-за работы, пока не закончит целую статью… Так же он записывал свои стихи – в один присест, как давно обдуманную и сто раз в уме переписанную вещь. Если бы не его совершеннейшая неприспособленность к быту и оседлости, он стал бы прекрасным лектором. Ко времени моей с ним встречи, кстати, он выглядел вполне прилично, хоть и немного старомодно – парусиновые брюки, длинный сюртук. Ни о каких обмотках или мешке вместо пальто я знать тогда не знал. О том, что Хлебников так одевался в военные годы, мне рассказали позже.

– Постой! Ну а где же он сейчас? – осторожно спросила Галочка.

– Кто знает, – Морской пожал плечами. – Достоверно известно, что он умер летом 20 года на руках у друга-художника, приютившего очень больного, но все еще странствующего по миру Хлебникова у себя в деревне под Новгородом. Перед смертью, говорят, у него начался паралич. Врачи – хотя я точно не уверен, что там в деревне были врачи – оказались бессильны. Но, знаешь, Хлебников был человеком такого уровня таланта и духа, что я при всем своем реализме не могу поручиться, что душа его умерла вместе с телом, а не странствует сейчас по своему любимому земному шару, посмеиваясь над всеми нами и воспевая гармонию мироздания.

– Ох, – громко вздохнула Галочка, – грустно это все. И про его скитающуюся душу, и про ваш, то есть твой реализм, и про все эти ужасные выходки Саенко…

Морской вдруг понял, что, вместо того, чтобы подбадривать несчастную девочку, зачем-то задал прогулке меланхоличный тон. Пока он соображал, что бы такое ввернуть позадорнее, Галочка уже и сама придумала, как быть.

– Хочешь, покажу удивительный подъезд? Там прямо за дверью под потолком лепка с фигурками про знаки зодиака. Мы с дедушкой когда-то тут гуляли, и так замерзли, что зашли в подъезд, а там…

Морской прекрасно знал этот особняк с забитым нынче треснутой фанерой круглым окном на изогнутом эркере крыши. Дом строился в 1913 году по проекту архитектора Компанийца, но по колориту и запоминаемости вполне вписывался в ряд своих соседей – роскошных творений архитектора Бекетова. Один подъезд тут был одноэтажным, но с мансардой, другой – двухэтажным, но с высоченными полуподвальными окнами. Попав в подъезд, ты на миг переносился в другой мир – лепные фигурки, удивительная белизна стен, символично сохранившаяся только выше человеческого роста.

– Конечно, с интересом посмотрю, – сказал Морской вместо заготовленного «не знал, спасибо, буду рад узнать». С доверчивой Галиной даже ложь на благо казалась недопустимой.

В подъезде едко пахло коммуналкой. За второй дверью, отрезающей пространство с лепниной от остальной квартиры, как знал Морской, прямо напротив входа располагалась наскоро сооруженная и отгороженная от коридора фанерной перегородкой уборная, которая нещадно источала запахи и звуки.

Галочка смутилась.

– Бежим?

– Пожалуй, более предметно осмотрим этот домик в другой раз, – пробормотал Морской, выбегая наружу следом за Галиной.

А дальше были бекетовские особняки. Больше всего Галочку поразило, что тот, кто строил их, живет тут – тихо-скромно – по сей день. Узнав о том, что здесь проживает еще и 80-летний художник Николай Семенович Самокиш, преподающий рядом в художественном институте, Галочка поклялась ходить впредь на улицу Дарвина не только, чтобы поглазеть на домики, но и чтоб кланяться каждому проходящему мимо старику – вдруг это сам Бекетов или Самокиш.

До квартиры на Карла Либкнехта Морской с Галочкой дошли спустя еще час. Веселые, валящиеся с ног, все еще не наговорившиеся.

– Хорошо поболтали! – сказала Галочка напоследок.

– И поболтали, и поболтались, – согласился Морской. – Болтаться по городу с приятным собеседником – мое любимое занятие, если честно.

Ни о какой неловкости и уж тем более о бегстве к Нюте он не вспоминал. Рухнув в гостиной на топчан, Морской, чтобы не смущать еще снующую туда-сюда девушку, отгородился от внешнего мира газетой да так и уснул, уверенно изображая чтение. Огромный, едва помещающийся в свой плащ темноволосый человек с побитым оспой лицом стоял на улице и неотрывно следил за окнами Морского. Когда Галина подошла на миг задернуть шторы, он оживился, довольный подтверждением догадки, что это правильный этаж и адрес на бумажке написан тот же. Свет в нужной квартире довольно скоро погас, но, словно в отместку, на первом этаже соседнего дома кто-то тут же щелкнул выключателем: – Барсик! Барсик, где ты? Уже ночь, возвращайся домой тюльку жрать! Я тебе скелетики сохранила! – прокричал старческий голос в распахнутую форточку. – Кыс-кыс-кыс!

Темный человек тихонько выругался в светящееся окно, снова отпрыгнул в спасительную тень и затаился. В любом случае по всему выходило, что до утра подобраться к объекту невозможно. Хотя, конечно, в голове крутились всякие варианты…

Глава 11. Школы соцвывиха и прочие ошибки

В дверь постучали, и Морской открыл глаза. Что еще за гости в такую рань и при таких обстоятельствах? И почему не звонят в дверь? Ивановна, конечно, часто забывает запирать входную дверь квартиры на замок, что поделаешь, возраст, но, приличия ради, любой порядочный человек все равно нажал бы кнопку звонка, прежде чем проникать в квартиру.

Морской вскочил, покосился на дверь спальни (судя по тишине за ней, Галочку утренние посетители не потревожили), потом подошел к снова мелко подрагивающей от стука двери в коридор и, предварительно вооружившись палкой-рогатиной, испокон веков используемой в квартире для сдвигания штор, повернул защелку замка. И тут же отпрыгнул в сторону, с умным видом изображая, как пытается пристроить рогатину в углу.

– Доброе утро! – удивленно проговорила застывшая на пороге соседка. – Что это вы?

– Вечно падает эта штуковина, куда ни пристрой, – оправдываясь, Морской показал на палку. – Хочу найти место, чтобы она не мешала, но и всегда была под рукой. С нашими потолками, сами понимаете, так просто ни до штор не дотянешься, ни паутину с люстры не смахнешь.

– Да, буржуи строили будто нарочно, чтобы людям было хуже жить. Это ж додуматься – делать такие высоченные потолки. Как специально, лишь бы над жильцами своими издеваться… – дежурно поддержала светскую беседу соседка и, наконец, перешла к делу. – Но я к вам по другому поводу! Скажите, Галочка с Ларисой еще у вас? Я убегаю на работу, но передайте им, что я завтрак приготовила на всех. Отличную традицию они ввели! Скажите девочкам разогреть, как проснутся, и сами тоже присоединяйтесь!

Морской скомканно поблагодарил, немного опасаясь, что идея общих завтраков приживется. «Ты, Галочка, уйдешь, а обязанность периодически кормить весь дом останется. Причем на мне!» – собирался сказать он гостье, осторожно стучась в спальню.

Открыв дверь, Галочка после секундного замешательства стала делать вид, что пытается прислонить непослушную палку-рогатину к углу шифоньера.

– Ого! Ты этим думала обороняться? – не лукавя, поинтересовался Морской.

– Да, так и есть, – смущенно ответила Галочка. – Простите, я просто очень впечатлительная. Все утро, с перерывом, разве что, на утреннюю тренировку, сижу и дергаюсь от каждого звука. Сейчас услышала – от вас доносятся голоса, потом хлопок двери. Мне показалось, вы ушли, а тут стучат. Ну, думаю, добрались… – Галочка смеялась сама над собой так мило и непринужденно, что Морской не удержался и рассказал, как сам несколько минут назад тоже хватался за палку:

– Мне просто вчера вечером внезапно показалось, что из-под дома через дорогу кто-то наблюдает за нашим домом. На улице кто-то что-то кричал про кота, я выглянул и увидел под окнами крайне подозрительную личность. Через миг незнакомец уже исчез, но я, конечно, насторожился. А сегодня вдруг – стук в дверь…

– Постойте! – всполошилась Галочка. – Но ведь мне тоже это показалось. Одних предположений про Саенко я бы не испугалась, но тут – когда своими глазами увидела громадного мужика, явно пялящегося на меня, – почувствовала себя очень неуютно.

Морской уже выглядывал из-за шторы на улицу.

– На прежнем месте слежки нет, – отчитался он. – Хотя…

Похожий на вчерашнего великан нелепо топтался на углу с Бассейной улицей, старательно изображая, что рассматривает газету и ничего вокруг не замечает.

– Это он! – прошептала Галочка, оказавшись совсем рядом. – И именно такой, как в описании товарища Горленко. – Вчера Морской и Галя много говорили о сложившейся ситуации, и все, что знал о деле Коли, Морской, конечно, рассказал: с одной стороны, чтобы, проговорив все вслух, систематизировать, с другой – чтобы Галина, раз уже оказалась впутана в эту историю, понимала, откуда у него взялись причины волноваться. – Как вам там Игнат Павлович зачитывал из показаний Николая? – продолжала Галина. – «Огромный человек, при появлении которого квартира Воскресенского сразу стала меньше».

– С учетом того, что Коля наш сам довольно высокий, эти слова означают, что в вашей комнате тогда и правда был гигант, – поддержал Морской. – И этот, – он кивнул в сторону Бассейной, – конечно, сразу вызывает ассоциации. Но что поделаешь? Не бегать же за ним с предложением примерить костюм химзащиты и противогаз и предстать в этом виде перед нашим арестованным другом для опознания.

– Сначала Коля подумал, что перед ним чудовище, – шепотом проговорила Галочка, глядя вниз. – И знаете, я его понимаю. Что будем делать? Скажем Игнату Павловичу?

Мужчина и правда был какой-то неприятный. Неуклюжий, мрачный, слишком большой даже для городских улиц. Но вот так с ходу очернять человека в глазах следователей все-таки не хотелось. Да и предъявить было откровенно нечего… Как там сказал Ткаченко? «Если бы была совершена попытка нападения, то…» Пока же преследователь вел себя довольно безобидно.

– Давай не опережать события, – предложил Морской. – Быть может, мы ошибаемся, и он вовсе за нами не следит. Или следит, но вдруг его намерения смогут приблизить нас к разгадке преступления? Давай-ка подождем, чтоб подошел, а дальше прямо спросим, что ему от нас надо. И уж потом передадим все следствию. Идет? Тем паче, ты же видела вчера, как реагирует Ткаченко на подозрения окружающих – опять отмахнется и выставит все так, будто я, мнительный истерик, слишком много сочиняю.

– Мнительный истерик? – захихикала Галя. – А я тогда кто? Вернее я и моя мания преследования?

Смеяться они, конечно же, смеялись, но тем не менее оставить Галочку одну дома Морской не рискнул. Ради безопасности они даже хотели отправиться в редакцию на такси, но вовремя сообразили, что ближайший таксопарк нынче находится на площади под Госпромом, а оттуда до «Красного знамени» было ровно три шага. И оба, хотя не видели ничего подозрительного, всю дорогу неуклонно ощущали, что черный человек крадется следом.

* * *

Николаю Горленко снилось, что все хорошо. Далекий шум трамваев мягким эхом отражался от стен, как бы заверяя, что Коля был дома, в двух шагах от родной Плехановской. С улицы доносился звонкий голосок Светы. Небось опять затевала нечто грандиозное и с утра пораньше агитировала соседей на работы по благоустройству двора. За шкафом немного покашливал маленький Вовка. Но Коля не волновался – с кашлем, конечно, справимся, не те нынче времена, чтобы доктора будущего комсомольца в борьбе с обычной хворобой упустили, – главное, что сын был рядом. Вспомнилось вдруг, что с тех пор, как Вовку переселили в Зашкафье на бабушкину территорию, Коля ни разу не обнял его во сне и не поправил одеяло. Зря: наблюдать за спящим мальчишкой было чертовски приятно, а бабушка на Колю наверняка не обиделась бы – ведь мама же. Николай попытался встать, но тело было словно из ваты сделанное: вроде и двигалось, и нет одновременно. Горленко рванулся, для размаху закинув руки над головой, и тут же больно стукнулся о холодный каменный подоконник. Стоп! Откуда над головой подоконник? Из-за сквозняка они со Светой давно переставили кровать к стене. Неужто, пока он спал – тут Коля громко засмеялся, – жена и мать, не желая будить отдыхающего, сделали перестановку. Прямо с ним, невзирая на свой слабый пол и на его килограммы? С них станется!

Тут Коля открыл глаза. Чужой далекий белый потолок с маленьким черным пятном вокруг лампочки мгновенно вернул в реальность. Горленко все вспомнил и резко сел, с удивлением замечая, что руки его теперь свободны и кляпа во рту больше нет.

– Где я? – Он настороженно оглядывался, не понимая, как сюда попал. Маленькая – жесткая кушетка, окно, стул и дверь – больничная палата или – на окнах решетки, в двери прорезь с наружной задвижкой для наблюдения – такая удивительная тюремная камера?

– Все же палата, – сам себе сказал Коля, жадно втягивая ноздрями ни с чем не сравнимый свежий воздух, проникающий сквозь открытую по ту сторону решетки форточку. В тюрьме, как известно, проветриваниями не баловали.

После сна, в котором Николаю казалось, что он дома, проснуться здесь было особенно неприятно. Но если отбросить обиду на мирозданье (зачем, будто в насмешку, подбрасывает такие обнадеживающие сны, скотина?), то данное место нравилось Коле значительно больше всех, в которых ему довелось побывать за последние дни. Мирозданье, кстати, продолжало издеваться, потому что перестук трамваев не прекращался, и голос Светы по-прежнему звучал совсем близко. Или… может… Стоп! Окно! Коля приник к стеклу и увидел жену совсем рядом, прямо рядом, буквально за переливающимся всеми цветами радуги кустом отцветшей бузины. Взлохмаченная. Немного осунувшаяся, но все равно светящаяся изнутри и самая родная, она стояла перед с наслаждением потягивающим папиросу Яковом Кировым и вполголоса говорила что-то, глядя прямо перед собой. «Яков! Вот это повезло. Да ведь это, возможно, его отделение!» – узнав друга Морского и своего хорошего приятеля, Коля преисполнился оптимизма. Он ухитрился влезть на подоконник и, распластавшись по прутьям решетки, потянулся ухом поближе к форточке.

– Яков Иванович, миленький, вам же и самому будет лучше, если выполните мою просьбу, – твердила Света. – Без свидания с ним я все равно не уйду. Скандалить буду, ругаться, кричать, плакать. Да, вы уже говорили, что у вас для таких случаев уколы специальные успокоительные имеются, но вы же не растратчик какой-то там, не станете переводить народное советское имущество на случайных людей. Ну я вас прошу! Ну не заставляйте меня переходить к крайним мерам! Я сейчас на все готова. Жалобу могу написать. На то, например, что вы с Двойрой венчались в синагоге и всякий раз, когда нетрезвы, всем вокруг твердите, как вам стыдно.

Как ни старался Яков сохранить невозмутимость, но тут аж поперхнулся, бедняга.

– Это где же вы набрались такой дезинформации? – одновременно пытаясь и сделать затяжку, и восстановить дыхание, прохрипел он.

– Слухами земля полнится, – как ни в чем не бывало, ответила Света. – Может, конечно, я что-то не так услышала. Но, знаете ли, сигнализировать о подозрениях у нас никто не запрещал…

Коле стало немного стыдно за жену, но Яков, к счастью, уже взял себя в руки и, кажется, даже не обиделся.

– О том, что речь идет о совсем другой истории, знаете и вы, и я, и те, кому вы собрались сигнализировать, – усмехнулся Киров. – И вам вообще-то должно быть совестно, что вспоминаете это сейчас. Не боитесь, что я обижусь на шантаж и немедленно выдворю вас за территорию учреждения?

– Боюсь, – честно сказала Света. – Но я уже и не знаю, что придумать! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пустите меня к нему! Я на все готова!

– Полы мыть умеете? – внезапно поинтересовался Яков.

– Не то слово! – с готовностью выпалила Света.

– Впрочем, это не самое сложное. Есть еще ряд неприятных обязанностей, – Яков на миг задумался, а потом спросил: – К медицине какое-нибудь отношение имеете?

– Я? – На мгновение Света явно растерялась, но тут же снова пришла в себя. – Самое непосредственное. Вот! – она достала и предъявила какую-то бумагу. – Я на больничном!

– Да уж, – вздохнул Яков. – Тесные связи с медициной – налицо… У нас, если честно, санитарок не хватает. Должность, правда, обещана моей супругой кому-то из родственниц знакомых медсестер. В качестве благодарности за присмотр за Воскресенским, как я понимаю. Но ничего, бюрократические формальности неделю еще точно будут утрясаться. На это время я могу принять вашу добровольную помощь. Пойдете санитаркой в отделение?

* * *

И вот, вскоре Света уже была рядом. Коля не верил – то тер глаза, опасаясь снова проснуться и узнать, что ничего такого не происходит, то хватал жену за руки, проверяя, уж не видение ли она, то пробовал на вкус катящиеся градом из ее глаз слезы, с чего-то взяв, что по степени солености сможет определить степень реальности происходящего.

– Тебя что, били? Я тебя выхожу! – шептала Света, холодными кончиками пальцев ощупывая опухшее Колино лицо. – Все это ничего, все это ерунда.

– Конечно ерунда! – вторил Коля. – Я зеркала уже сто лет не видел, так что даже не пойму, чего ты так переполошилась. И, между прочим, никто меня не бил. Скорее я их. Да и то не слишком.

Тут его понесло и он, почему-то не сначала, а с момента, как вчера из «брехаловки» его вызвали в кабинет к следователю, начал рассказывать Свете о своих злоключениях.

– Заводят в кабинет, где раньше мой Ткаченко восседал, но Игната Павловича уже и след простыл. Сидит товарищ в докторском халате и вежливо так говорит: «Встаньте ровно, дотроньтесь кончиком пальца до носа, покажите язык». Цирк какой-то! Но я все делаю, что зря ерепениться. Товарищ говорит: «Все ясно, я так и думал, уведите!» И что ты думаешь? Вместо камеры отправляют снова в шкаф.

Тут пришлось сделать отступление и рассказать, что такое шкаф и как невыносимо там стоять. В глазах Светы при этом отразился такой ужас, что Коля тут же вспомнил о своем мысленном обещании некоторые вещи из тюремного опыта никому не рассказывать.

– Но это все не важно. В общем, ночью меня забрали и увели в машину…

– Ночью? – ахнула Света. – Ты что, до ночи так, не двигаясь, стоял?

– Ты слушай главное! – отмахнулся Коля. – Представь, тебя сажают в гражданское авто. С двух сторон два парня – явно тоже не из наших. И я подумал, что это похищение. А что? Саенко мог перехватить мою записку и расшифровать.

– Не мог! – вмешалась Света. – Ее ни один нормальный человек не расшифрует. Ты так перемудрил, что мы все чуть умом не тронулись, хотели Хлебникова воскрешать. Если б Игнат Павлович вовремя не расспросил твоих сокамерников, мы бы и не узнали, что ты там шифровал. Ты не подумай, я не сержусь, но просто впредь, прошу тебя, в загадки не играй…

– Ткаченко знает? – с досадой охнул Коля. – Нехорошо вышло. Будет теперь думать, что я ему не доверяю. А я-то доверяю, но есть вещи, которые людям его должности лучше не знать. Поставь себя на его место! Варианта два – или закрывать глаза на правду, или без всяких доказательств цепляться к уважаемому чину. Я как хотел? Чтоб вы собрали аргументы, а уж потом бы отдали Ткаченко. Ему же лучше б было…

– Он это понимает, я с ним общалась, – быстро вставила Светлана. – Но давай про это позже. Ты не закончил свой рассказ. Что было дальше?

В этот момент из-за стены раздался чей-то кашель. Коля резко обернулся и несколько раз осторожно стукнул в стену. «Фанера или крашеный картон?» Пытаясь вспомнить, что они уже наговорили запретного, Коля с тревогой глянул на жену.

– Не бойся, – успокоила Светлана. – Стены, ведущие в общую комнату, капитальные, сквозь них ничего не слышно, а на палаты остаток помещения делили наскоро, поэтому, считай, тут стенок-то и нет. Мне Яков объяснил, как у них все устроено. В этой части отделения – что-то вроде карцера. Тут лежат обследуемые с помощью специальной терапии. Потому и меры содержания не такие суровые – все под медикаментами. Вряд ли кто-то из твоих соседей, их трое, вообще в сознании.

– А я? – не понял Коля.

– Ты исключение. Пока. Дня три и, может, даже больше, Яков сможет держать тебя здесь без медикаментозного вмешательства. У тебя диагноз – сотрясение мозга и отравление еще не известным химическим веществом. Чтобы узнать состав, врачи пока не будут ничем другим влиять на твое сознание.

– Что значит – пока? – не унимался Горленко, не на шутку испугавшись. – Я не хочу, чтобы как тот, что плакал в первой камере… Ты и не представляешь… Впрочем, и не знаешь…

– Рассказывай! – потребовала Света. – Итак, тебя посадили в гражданское авто, и ты подумал, будто это похищение.

– Да, я решил, что сейчас меня уберут по-тихому, чтобы не накликал подозрений на Саенко. Ну и решил сбежать. Выждал момент, когда авто притормозило, вжал попутчика в спинку переднего сиденья, схватился за ручку двери… Ты не подумай, я драться не хотел, но эти тоже оказались не из робких и начали сопротивляться. Короче, из автомобиля я не выпрыгнул, а выпал, – Света ахнула, но Коля продолжал: – Всадили, гады, укол какой-то в шею. Вокруг все поплыло. Пришел в себя в каком-то жутком месте. Свет яркий, от которого аж режет глаза. На маленьком окне решетка и решетка же вместо стены, отделяющей камеру от коридора. На соседней кровати сидит замотанный смирительной рубашкой юноша и плачет. Так жутко. С виду – взрослый человек, а плачет, как младенец. Тихо, но с надрывом, весь мокрый, слюни пеной падают на пол… Я думал успокоить, попытался встать и понял, что привязан. Наверное, такой же рубашкой и прямо к кровати. Я заорал, мол, я не сумасшедший, это ошибка, гады, отпустите. Явилась тетка размером с три тебя в ширину и чем-то очень гадким заткнула мне рот. И говорит еще, усмехаясь: «Все хорошо, товарищ, вы в больнице. Вы не кричите, чтобы прочих не будить! Расслабьтесь, успокойтесь, дышите ноздрями». Я промычал, мол, ладно, но она уже ушла.

– Какой кошмар! – не выдержала Света. – И что, никто из тех, кто был в палате, не помог?

– Трое спали. Тот, что плакал, вообще ничего вокруг не замечал. А один ходил туда-сюда, как сомнамбула. Глаза безумные, вены на лбу в такт шагам пульсируют, руки дрожат… Я присмотрелся – это мой знакомый вор из беспризорных. Он буйным был, еще когда на малолетке срок отбывал. Потом, как попадался, чудил такое, будто правда псих – раз прыгнул с третьего этажа при задержании, переломал сам себе ноги. Когда вышел, я с ним уже не встречался, но ребята рассказывали, что при недавнем задержании он всячески изображал сумасшедшего. Кто знает, то ли чтобы приговор смягчили, то ли правда крышей поехал. Жизнь у таких воров не сладкая, – Коля вздохнул. – Короче, я решил его внимание не привлекать и сделал вид, что сплю. Тут снова эта тетка пришла и вынула мой кляп. Но я, конечно, нарочно затаился, такое унижение не каждый тихо стерпит. Короче, я был наготове и как цапну ее за руку. От ее крика все попросыпались, но себе она почему-то кляпом рот закрывать не стала. Вколола мне еще что-то, опять я провалился. Пришел в себя уже вот тут. Нет худа без добра – я до сих пор не верю, что тебя ко мне пустили.

– Ах, да! – спохватилась Света. – Меня не просто так пустили. Я прибрать тут должна, а позже на планерку пойду, и там скажут, что еще в обязанности входит. Ты не пугайся, в этой части отделения работы мало. Потому сюда все и хотят – пациенты все спокойные.

– Успокоенные, – поправил Николай зловещим тоном.

В двери со скрежетом заворочался ключ, и Коля со Светой, мигом отлетев друг от друга, притихли.

– Маруся, милая, я же вас просил ничего ему не колоть! – уже приоткрыв дверь, говорил кому-то в коридоре Яков. – Пациент на экспертизе. Мне важна незамутненная картина!

– Так если он кидается, что делать? – возмущенно бубнил в ответ женский голос.

– Это она! Та самая укушенная тетка! – с ужасом прошептал Коля.

– Он извинится. Вот увидите, – продолжал Яков. – Он, видно, просто не так понял, что попал в хорошие руки и что вы ему не враг.

– Нужны мне эти ваши извинения! – фыркнула тетка. – Вот когда намордник ему наденете, тогда я у него и помою! Что? Нашли сюда санитарку? Бывают же такие дуры… Тут ночь не спишь, проверяешь этих нелюдей, как квочка, каждый час, а благодарности и извинений не дождешься…

Яков сказал еще что-то подбадривающее и, аккуратно просочившись в палату, закрыл дверь.

– Что ж это ты, товарищ Горленко, на людей кидаешься? – спросил он строго.

– Про намордник это правда? – с ничуть не меньшим укором поинтересовалась Света.

– Ох, – Яков обернулся к Коле и показал глазами на Свету. – Тяжело тебе с ней, наверное. Легко? Ну, значит, ты железный или святой. Или она тебя любит. А меня, как видишь, нет, – он наконец улыбнулся и обратился к Свете: – Не бывает у нас никаких намордников. Прописанные по правилам для ограничения физической активности пациентов атрибуты, то есть медицинские смирительные рубашки, и те применяем только в крайних случаях. Потому что у нас на двадцать пациентов всего пять комплектов, а обычную вязку, как все остальные наши коллеги, применять в таком прогрессивном отделении, как наше, не хотим. Что? Кляп? Ну, это, наверное, уже инициатива на местах. Бедной Марусе Ивановне положено каждый час всех наших подопечных осматривать – на кого как действует лечение, кто в каком состоянии. Всем тут прописан покой – и ей, конечно, важно возбудимость пациентов пресечь. А вы кричать надумали – зачем?

Коля сообразил, что вроде как не прав, и попытался вяло извиниться. Заодно расспросил Якова более предметно, чем, собственно, в этом отделении занимаются.

– Вот так вот, дружим-дружим, – улыбнулся доктор. – Я хвастаюсь успехами, что, вот, сумел-таки открыть свое детище, вы хвалите, а потом выясняется, что понятия не имеете, о чем я говорил. У нас, признаться, много направлений: во-первых, часто важно перед судом отличить – вменяемый преступник или нет. Может он нести гражданскую ответственность и быть наказан за нее по всей строгости закона или не может. Во-вторых, бывают обстоятельства, когда психиатрическая экспертиза помогает установить правдивость показаний. Тут наши пациенты – и подозреваемые, и свидетели, и даже жертвы. Отсюда более приятные условия содержания в этой части – тут, в общем-то, больница, а вовсе не тюрьма. В обычной практике для экспертизы госпитализация не нужна, но бывают случаи – вот как с вами, например, для которых мы держим эти палаты.

– А тот, что плакал? – Коля не выдержал и спросил напрямую: – Вы за что его связали? Я видел по лицу – он безобидный человек. По разнарядке делаете сумасшедших из тех, кто неугодные для следствия показания дает? Конечно, проще наколоть в меня уколы, свести с ума и сказать, что я сошел с ума и всех перестрелял…

– Ты издеваешься? – Яков тоже перешел на повышенный тон. – Мы с твоим Ткаченко гору документов перерыли, чтобы найти повод тебя из тюрьмы сюда перевести, а ты еще и недоволен? Небось в тюрьме тебе дышалось легче? И окружающие были лучше, чем супруга? И эти вредные идеи про использование психиатрии для затыкания ртов неугодным забудь! Ты не первый, кто их озвучивает. Но знай, я не позволю! И никто из тех, кто принимает решение, не позволят. Карательная психиатрия – плод дореволюционных издевательств над людьми, и в социалистическом государстве невозможна! Не для того я это отделение создал, чтобы порочить советскую систему медицины…

Коля пристыженно замолчал, почувствовав, что в первый раз за время долгого знакомства задел ироничного и уверенного Якова за живое. Киров явно не врал и явно очень переживал, что его детище могут понять или использовать неверно.

– А плакавший парнишка – наркоман. Ему через неделю показания давать. Чтоб в здравом уме мог следствию ответить на вопросы, мне его и привезли. Ломка у человека. Да! Такие поручения мы тоже выполняем. Заметь, мы даже не тюремная психиатрическая лечебница – мы в чистом виде медицинское исследовательское учреждение. А ты уже напридумывал себе. Тьфу! – Яков смачно сплюнул на пол, и Света, явно в подтверждение того, что верит словам Кирова и готова ради того, чтоб быть возле Коли, играть по установленным в больнице правилам, достала вдруг из сумочки платок и кинулась вытирать.

– Ох, брось! – смутился Яков. – Инвентарь у Марусь-Ивановны возьмешь, если она еще не сменилась. Если сменилась, поможет Тося, сменщица. Наша бывшая пациентка, оставшаяся работать тут после лечения. Ты с ней вроде была знакома.

– Еще бы! – улыбнулась Света. Тосю, нуждающуюся в психиатрической помощи, Света сама когда-то передала Якову и была уверена, что та отнесется к ситуации с пониманием.

– Спасибо! – не сговариваясь, хором сказали Коля и Света.

– Пока по тебе запрос простой – установить вменяемость, причину потери сознания во время происшествия и то, мог ли ты впасть в агрессию от отравления. Ну и дать возможность вылежаться, чтобы сотрясение мозга не сказалось. Медикаментов в этом не предусматривается, не боись. Если буянить не будешь, конечно. Кормят плохо, но три раза в сутки. На оправку – санитары отводят по требованию. – Тут Киров переключился на Светлану. – А тебе, Света, я сейчас четко протокол взаимодействия с больными расскажу. Только вот что! – уже в дверях Яков обернулся и посмотрел на Николая с большой теплотой и сочувствием. – Вы с товарищем Ткаченко поторапливайтесь с раскрытием дела. Результаты экспертизы не за горами. И больше трех-четырех дней я тебя тут держать не смогу.

* * *

В редакции, как всегда, все крутилось вверх дном, и застать кого-либо на положенном рабочем месте было невозможно. Впрочем, от трудов праведных никто не отлынивал. Нюта, например, крутилась в приемной и бойко раздавала всем советы:

– Художников я бы на вашем месте поискала в курилке! Тапа? Она, я думаю, у нас – то есть у наборщиц. У нее с утра было такое, знаете, ругательное настроение – в другое место она пойти просто не могла, больше ей спустить пар негде. Что? Я? Зашла к Морскому, но его не застала, зато вовремя подвернулась под руку убегающей Зосеньке и вот теперь замещаю. А вот и он!

Последняя реплика была обращена к пытающемуся незаметно просочиться в свой кабинет Морскому. Одной рукой он при этом сжимал под мышкой портфель, другой – тащил за собой ошарашенную Галочку, поэтому народ приходилось распихивать головой. Сначала киваешь, здороваясь, а потом этой же головой резко дергаешь то влево, то вправо, показывая коллегам, куда лучше отойти. Увы, от Нюты все эти маневры не ускользнули.

– Легок на помине! – не унималась она. – Тут все с ног сбились! Куча дел в редакции, Тапа не в себе, а он, видите ли, откомандированный! – и тут же, подойдя в должной мере близко, с упреком прошептала – И где вчера тебя носило? Я не то чтобы ждала, но пару встреч из-за тебя отменила…

Тут взгляд ее упал на Галочку.

– Ах вот как! – оценивающе причмокнула Нюта, по-своему расценив появление Морского с балериной. – Тогда, Владимир, тебя вычеркиваем!

И натурально вычеркнула, достав из бездонного декольте блокнотик.

Разбираться с этими глупостями было некогда, поэтому Морской приветливо кивнул и открыл дверь кабинета. В нее тут же фурией влетела невесть когда успевшая примчатся в приемную Тапа.

– Надо поговорить! – выпалила она уже внутри, глядя на Морского так, будто это был ее персональный кабинет и это она вызывала провинившегося коллегу, чтобы пропесочить.

Все это в целом было типично для утра редакции и женской части ее коллектива – развивать из любой мухи слона девочки умели и любили, потому Морской в ответ спокойно улыбнулся и, бросив Тапе успокаивающее: – Присядь, я через три минутки буду, – занялся обустройством Галочки в приемной. Разговор с Тапой явно требовал конфиденциальности и мог затянуться, а ведь еще необходимо было сделать несколько важных звонков. Справедливо рассудив, что великан-преследователь вряд ли решится атаковать Галю прилюдно и что редакционный муравейник в этом случае лучшая защита, Морской указал ей на кресло для посетителей, а сам ушел работать. Краем глаза он заметил напоследок, как Нюта, глядя на гостью вызывающе, хоть и снизу вверх – сказывалась разница в росте, – кинулась с какими-то расспросами. По крайней мере, можно было не беспокоиться, что Галочке придется поскучать.

– Нет, вы это видели! – хлопнув на стол свежий номер газеты, заявила Тапа. Красным карандашом была обведена мелкая неприметная рекламная табличка обувной фабрики. «Мы обуваем наш народ» – гласило объявление. Морской, конечно, понял, о чем речь: «обуть кого-то» в обиходе означало «обмануть». Но на ЧП такая фраза, в общем, не тянула.

– Не переживай, – утешил он коллегу. – Смекалистый народ повеселится, а «кто надо» такую оплошность даже не заметит. Они не так сильны в филологии.

– Зато страшны в ней! – не унималась Тапа. – Хотя вам виднее, – она нервно дернула плечом и отвернулась, заговорив вдруг тихо-тихо: – Но выговор устроить все же надо. Вы знаете, вот в Ленинграде недавно была история. Писали «Врачебная комиссия в восторге от здоровья студентов и заключает, что все они годны для службы в рядах доблестной Красной армии», но написали «Крысной». Опечатку заметили, но наборщицу уволили и даже арестовали, решив, что «крысная» аллюзия к «крысиной». Я уж не говорю о «главнокомандующем» с пропущенной буквой «л». За это, как мы знаем, всех виновных расстреляли…

– Ой, не выдумывай! – отмахнулся Морской. – Ты слишком веришь слухам и нагоняешь страхов. Давай-ка вспомним, как наши заклятые друзья из «Социалистичной Харьковщины» вместо «школа соцвыхову» написали «школа соцвывиху». Никто и не заметил! Или хотя бы посмотри, что наш «худ. фильм» – ругать ругали, но никого не тронули в итоге, – он знал, что Тапа прекрасно помнит недавнюю историю с нарушением правила рекомендованных сокращений. Считалось, что «художеств. фильм» единственно верное написание, потому что «худ.» вызывает ассоциации с «худший». Редакция случайно про то забыла, и в рубрике «На-днях», оповещая о выходе на экраны фильма «Дурсун» – картине о колхознице, придумывавшей, как в четыре раза повысить производительность при сборе хлопка, написали «Худ. фильм». В следующем номере, конечно, уже исправили, но факт остается фактом. «Главкинопрокат» был возмущен и жаждал крови, но головы тогда не полетели – все обошлось обычной взбучкой и положенным прилюдным унижением.

Газета «Красное знамя», октябрь 1940 года

– А вот! Ну посмотрите! – чуть не плача, опять переключилась на газету Тапа. – Объявление о пропаже. Крупным шрифтом «Ушла кобылица»!

– И что? – тут даже и Морской не понял, что не так. – «Просим знающих местонахождение лошади сообщить по адресу», – зачитал он. – Вроде все в порядке.

– Нас обвинят в очернении советской лошади! – залепетала Тапа. – Скажут, что мы обвиняем ее в ушлости.

Морской захохотал:

– Послушай, если бы написали хотя бы «просим вернуть ушлую кобылицу», что, с точки зрения словообразования, заметь, вполне корректно, я бы еще понял твои волнения. Но в данном обороте все в порядке! Не так у́шла та кобылица, как хитры те, кто забил тебе голову всеми этим страхами, Тапочка! Успокойся, пожалуйста. Подумай, кто в кругу твоего общения так на тебя влияет и нагоняет панику, и постарайся его не слушать, – тут Морской вспомнил, что к Тапе, а точнее к тому самому окружению у него было куда более важное поручение. – И, кстати, у меня к тебе просьба личного характера.

Тапа мгновенно перестроилась и вопросительно склонила голову набок.

– Это связано с расследованием, – начал Морской. – Я кое-чем не хочу обременять следствие, пока не получу подтверждение, что это стоящие вещи. В общем… Твой муж ведь химик… А мне очень надо понять, что за вещество было в этом флаконе, – он бережно достал обернутый в тряпичный лоскут больничный артефакт. – Я никогда ничего не просил, а теперь – умоляю! – Произнеся последнюю фразу, Морской вдруг понял, что слово в слово говорил так совсем недавно, когда просил Тапу отпустить его на встречу с Ларой. Тапа, судя по едва сдерживаемому смеху, тоже вспомнила этот эпизод. Но флакон взяла. И с обещанием помочь ушла, чтобы куда-то его срочно перепрятать.

Морской тем временем занялся телефонными звонками. Игната Павловича он оставил напоследок. Во-первых, следователя могло и не быть на месте, во-вторых, договорившись «созвониться», они не оговаривали время. В-третьих, Морской так и не решил, надо ли заявлять о слежке великана.

Ткаченко позвонил сам и сразу с поручением:

– Я за тобой заеду через пятнадцать минут, – сказал он приказным тоном. – Отправимся в больницу к Николаю. Задача – поговорить с подозреваемым по душам. Мне кажется, с тобой он будет более откровенен. Пусть еще раз расскажет, что, по его мнению, произошло, кого подозревает, как собирается выкручиваться… Вопросы?

– Только риторические, – вздохнул Морской в ответ. – Мне будет совестно вытягивать что-то из друга, понимая, что все это я вам потом перескажу. Быть может, я могу его сначала предупредить, что я к нему пришел как официальный советник следствия?

– Сам знаешь, что не можешь, – отрезал Ткаченко и добавил: – Не время для такого чистоплюйства. Нам надо правду выудить, а это дело грязное. Все, отключаюсь, жди меня у входа.

Морской еще немного поторговался, нарвался на сообщение, что это будет чуть ли не последнее его задание в данном деле, потому что другого применения пока Ткаченко для него не видит, но зато получил разрешение взять с собой Галочку, раз следователь не хочет другими способами обеспечить балерине безопасность.

Повесив трубку на рычаг, Морской подумал, что, собственно, никаких дел по работе сегодня так и не совершил. Глаз упал на стопку плакатов на соседнем столе. «Это последний раз, когда вы видите вооруженного польского пана!» гласила надпись под карикатурой, довольно смешно и выразительно представляющей явно зажравшихся пирующих польских офицеров в полном обмундировании.

Морской вспомнил рассказ Воскресенского о расстрелянных поляках.

– Что не так? – чутко уловила вернувшаяся в этот момент в кабинет Тапа.

– Все хиханьки да хаханьки, – небрежно бросил Морской, убирая плакат в ящик стола.

– Э-э-э… Но мы так и хотели – в юмористическом ключе. К годовщине освобождения трудящихся Западной Украины и Западной Белоруссии из-под гнета польских панов. Художник, как мне кажется, весьма талантливо передал…

Морской серьезно посмотрел на Тапу и вздохнул. Врать и юлить, конечно, неприятно, но что поделаешь:

– Так, значит, и напишем: «К годовщине ля-ля-ля». И иллюстрация пусть будет торжественная, вдохновляющая. Праздничная демонстрация с портретами вождей! А не глумление над армией, о которой уже никто и не помнит. «Больше внушительности!» – было сказано на последнем заседании в Главлите. Зря, что ли, говорили?

– Вам там, может, что-то и говорили, а меня на это заседание никто не звал. Вы б хоть делились, приходя оттуда, новейшим курсом, чтобы я зря художников не обнадеживала.

Тапа смирилась с выбраковкой, но Морской знал, художник наверняка отнесет карикатуру в другое издание, и там ее, конечно, опубликуют – ведь сделано талантливо и на самом деле ни у какого Главлита претензий быть не может.

– И вообще! – не унималась Тапа. – Вы уж определитесь, вы с нами или там в своей общественной работе с органами! А то приходите, шумиху наводите – то не так, се не эдак, страхи свои отбрось, а отвечай за все сама – и до ума ничего не доведете.

– Да там я, там! – сокрушенно развел руками Морской. – Оттуда так просто не вырвешься. Но и здесь немного. Вот буквально на десять минут еще. Так что если что-то срочное, сообщай сейчас.

Ничего срочного не обнаружилось. Только какие-то очередные мелочи, которые могли легко решиться без Морского.

– Все понял, все учту, да отцепись же! – отмахиваясь обеими руками от все еще что-то требующей Тапы, Морской вывалился из кабинета и тут же угодил в новую ловушку.

– Я кое-что нашла! – преданно глядя на Морского сияющими глазищами, Галочка показала на огромную стопку газет у стола. – Вернее не я, а Нюта. Я лишь сказала, чем интересуюсь.

– Да, это я подборку принесла, – Нюта подмигнула и, улучив момент, когда Галочка склонилась над какой-то ученической тетрадкой, шепнула: – Хорошая девица, поздравляю! – и перебила, не дав Морскому вставить ни слова: – И не благодари, я ж говорила, что не злопамятная.

Пришлось все же прояснять ситуацию в самом строгом тоне.

– Тут что вообще творится? – нахмурился Морской.

– Ваша Галина запросила номера за последние месяцы, где упоминалась бы работа нашего областного арбитражного суда, – глазом не моргнув, ответила Нюта. – Я принесла. Даже с запасом.

Морской, кажется, начал понимать, в чем дело.

– Идея здравая, но мы, выходит, просидим тут еще не один час, а надобно бежать…

– Да выписали же уже вроде все? – недоуменно уперла руки в боки наборщица. – Я помогала. Плюс Галина и сама толковая у вас. Я ей сказала, на какой странице это может быть. Вот мы полстопки и пересмотрели.

– Подходящих нам заметок совсем не много, – робко вмешалась Галочка. – Я выписала номера, страницу и формулировки. Вернее, – тут она снова склонилась над тетрадкой и, будто художник по полотну, сделала несколько уверенных росчерков пером, – вот, теперь уже все выписала. Возьмем с собой тетрадь и все обсудим по дороге.

Уже на улице, поджидая автомобиль с Ткаченко, Морской решился на не слишком корректный вопрос:

– Скажи, – начал он осторожно. – Ты не могла случайно что-то такое сказать Нюте, чтоб она… ну… про нас… неверно поняла?

– Я ей про нас совсем не говорила, – ответила Галина. – Но и не возражала. Это плохо?

– Нет. Вовсе не плохо. Просто я немного удивлен. Загадочные женские догадки…

– Я не пыталась спорить, потому, что мне иначе пришлось бы объясняться в чем-нибудь другом, – кинулась оправдываться Галочка. – Наверняка она тогда стала бы спрашивать, зачем мне арбитражный суд. А я ведь не уверена, что можно говорить, о ком мы нашли информацию.

– Нашли? – переспросил Морской, не понимая.

– Ну да. Мне кажется, я по случайности наткнулась на искомого убийцу.

Глава 12. Гость в горле

– Ну кто так моет, кто так моет? – возмутилась Марусь-Ивановна, глядя, как Света вручную проходится тряпкой по плинтусам своей части отделения. Работы на самом деле было немного – большой холл и четыре палаты. Душевая, сортир, клетки с ходячими пациентами, даже все медкабинеты находились в другой части отделения и в ведомстве других двух санитарок. А нынче даже трех: Марусь-Ивановна завозилась, опоздала на поезд и, подарив счастливой смеющейся Тосе выходной, решила остаться на дежурстве еще сутки. Жила она где-то в далеком пригороде и бывать дома, судя по всему, не слишком-то любила. Теперь вот развлекалась надзирательством за Светой. Первые советы вроде были даже полезные, и обход палат – тут судно вынести, тут просто галочку поставить, что состояние нормальное, – Марусь-Ивановна фактически проделала вместо Светы сама, но теперь, похоже, добро закончилось, и тетка перешла к придиркам: – Кто так моет? – продолжала она. – Ты для себя, что ли, моешь? Или для мужа своего? Швабру взяла, водой полила, грязь туда-сюда расплескала, и дело с концом?! Ты думай, что делаешь, деточка! Не дай бог начальство узнает, какого цвета тут плянтуса на самом деле (она так и сказала: плянтуса), – нам конец тогда всем. Только и будем что отмывать тут все дочисту.

– Поняла, – улыбнулась Света, вставая. – Я думала, вы ругаетесь, а вы наоборот. Спасибо!

– Ох, хохотушка, – сочувственно покачала головой Марусь-Ивановна. – Зря ты сюда пошла, наплачешься тут. – Она задумчиво покрутила на пальце связку ключей и, бубня по пути: – «Ишь, придумала! Спасибо еще говорит! Ишь!» – направилась к железной двери, ограждающей палатную часть от остального отделения.

Внезапно со всех сторон раздался страшный гул, треск и звон. Света уже знала, что так звучит дверной звонок, нажимаемый посетителями за пределами территории отделения.

«Интересно, кто пришел?» – подумала она, безуспешно стараясь разглядеть в окошко проходящую за углом тропинку, ведущую от ворот забора к крыльцу. Глядя вдаль, Света снова прикидывала, сколько дверей и наблюдателей отделяет Колю от заветной свободы. «Из палаты я его выпущу сама, – в который раз за сегодня враждебно глядя на засов двери, думала она. – В общий коридор пройдем под предлогом естественной надобности. – В таких случаях полагалось громко стучать в дверь, чтобы санитары общего отделения пришли с ключами. – Там, возможно, удастся стащить ключи у Марусь-Ивановны и прорваться к входу». Через ворота Коле, может быть, удастся перелезть. А Света – так как все равно в жизни ей через такую громадину не перепрыгнуть – героически останется по эту сторону, выигрывая время для мужа и обороняясь от наступающих охранников и санитаров. «А что потом?» – опять спросила себя Света и резко помрачнела. На нелегальном положении (если даже каким-то чудом удастся вырваться и обрести свободу) жить можно только так, что лучше и не жить…

Из раздумий Светлану вывел удивленный возглас Игната Павловича. В сопровождении Кирова, Морского и Галины он вошел в палатное отделение и замер в изумлении.

– Это, скажите на милость, что такое? – спросил вполголоса Ткаченко у Якова Ивановича, показывая на Свету. – Нет, вы конечно, говорили, что в своем отделении вы – царь и бог. Но чтобы настолько!

– Новая санитарка, – не моргнув глазом, ответил Киров. – Старательна, ловка. И к пациентам всей душой. Я прямо жалею, что она у нас временно. И потом, – Яков Иванович поздоровался с Морским за руку и галантно кивнул Галочке: – Вы тоже, я смотрю, не без делегации пришли.

– А это мой помощник и его… хм… помощница, – ответил Игнат Павлович с достоинством. – Пришли поговорить с пациентом в, так сказать, приватной обстановке. Хотя с такой целью пришел один Морской, а вы, гражданка, – он обернулся к Гале, – можете подождать со мной.

– В присутствии Галины, – вмешался Морской, явно не желая отпускать свою спутницу, – Николай может быть более откровенен – ее дедушка пострадал. Сама она из-за происшедшего осталась без крова. Он ей, как жертве тех же обстоятельств, что сгубили и его, вполне может захотеть рассказать побольше.

Ткаченко хмыкнул, но смирился и попросил Кирова впустить Морского и Галину внутрь к Коле, Яков Иванович, демонстративно потерев подошвы о разложенную Светланой на полу тряпку, пошел в соседнюю палату к другому пациенту.

Ткаченко посмотрел на Свету с явным укором.

– Есть новости? – не слишком рассчитывая на ответ, спросила она, улыбнувшись.

– Столь удивительных, как ваше новое место работы, – нет, – тоже усмехнулся следователь. – Хотя на самом деле вы это хорошо придумали, – признал он через миг. – Так и договоримся. К нам в управление прошу вас не являться, но если что-нибудь будет нужно, зовите меня сюда. Вдруг Коля что-то вспомнит. Или вы что-либо выясните в совместном обсуждении. Я, вы же понимаете, на вашей стороне. Но афишировать такие вещи права не имею.

– Столь удивительных новостей нет, но, значит, есть другие, – Света уцепилась за главное. – Какие же?

– Да так, по мелочам, – Игнат Павлович вздохнул, причем, похоже, не из-за незначительности новостей, а потому как осознал, что от вопросов Светы отгородиться не получится. – Например, записки с угрозами у обеих жертв и правда нашли. У одного в кармане, у другого – на рабочем месте. С одной стороны – плюс показаниям Горленко. Выходит, не соврал. С другой – как я докажу, что не Николай эти записки писал? Бумага обычная – обрывок альбомного листа. Написано куском угля. Даже не написано, а нацарапано. Явно нарочно, чтобы почерк изменить. Отдал на экспертизу, жду решения.

– Ой! – встрепенулась Света. – Это не про записки, но все равно важно. Мы с Колей думаем, что к дяде Доце обязательно нужно приставить охрану. Он ведь – единственный, кто выжил из тех, кому угрожал Саенко, – тут Света вспомнила, что Игнат Павлович эту версию не любит, и спохватилась: – Ну, или не Саенко, а тот, кто угрожал.

– Доценко не дурак, – отмахнулся следователь. – Оперативник с солидным опытом. Он сам себе охрана, и опасность ситуации понимает. Хотя, конечно, как и ваш Горленко, ведет себя как малое дитя. Я говорю: «Сидел бы в своем санатории затаившись и не высовывался, пока мы не разберемся, кто тебе угрожал». А он: «Да что я вам, девчонка? Пусть только сунется, я ему буду рад! Хоть арестуем гада да Кольку Малого выпустим». Насилу убедил его вернуться в санаторий. С одной стороны – плюс: все показания я у него уже взял, а лишней опасности подвергать неохота. С другой – чем черт не шутит, может, и правда, надо ловить убийцу на живца, в смысле на Доцю.

– Хорошая идея! – обрадовалась Света. – Только пусть дядю Доцю при этом кто-то незаметно охраняет. Он ведь согласится на такую операцию? Вы спрашивали?

– Разберемся, – пообещал Ткаченко. – Если твердо решим его в Харьков вызвать – тогда и спрошу. А пока – что зря воздух сотрясать? Тем более, не слишком-то охота ради пустых разговоров в такую даль ехать. У них там с воскресенья какая-то авария на линии, телефонной связи с Берминводами нет.

Игнат Павлович отвлекся, заметив, что дверь соседней с Колей палаты, за которой скрылся Яков Иванович, приоткрывается.

– Ну, что же вы? – шепотом спросил Киров. – Все готово, как вы просили. Заходите, пока меня окончательно совесть не заела.

Внутри палаты явно сделали перестановку. От смежной с Колиной палатой стенки Яков отодвинул кушетку и заботливо прикрыл пациента ширмой. Света сразу вспомнила, как Ткаченко подслушал ее разговор с гостями за забором во дворе.

– Бывших чекистов не бывает? – кивая на фанерную перегородку с Колиной палатой, спросила она у Игната Павловича. Тот быстро приложил палец к губам и, поскольку процесс отсылания Светы куда подальше вышел бы довольно шумным, многозначительно кивнул на дверь палаты, мол, заходите. Светлана хотела громогласно возмутиться, но любопытство оказалось сильнее.

Из-за ширмы места в палате оставалось совсем мало, но Игнат Павлович явно был не прочь подслушивать и стоя. Киров ушел, неодобрительно качая головой.

– Твои подозрения против Саенко понятны. Тем более, уверен, он неспроста ошивался возле Галочкиного деда. Но технически все это проделать Саенко сам не мог. Поэтому у нас возникло свое видение того, кто может быть убийцей, – как раз в это время говорил Морской в палате Коли.

– Какое? – озвучивая мысли всех присутствующих, громко спросил Горленко.

– Я толком, если честно, и не знаю, – ответил Морской. – Галина что-то раскопала, но все не имела случая подробно рассказать. Но предыстория мне показалась интересной. Смотри: почему, будучи обиженным еще два года назад, Саенко так долго терпел, прежде чем расправиться с жертвами? Выходит, ждал удобного случая. А какой удобный случай может быть у судьи? Вот Галочка и решила посмотреть газетную подшивку, выискивая заметки про дела административного суда ближайших нескольких месяцев – вдруг Саенко судил кого-то, от кого можно было бы потребовать совершить убийство. Подсудимые там – люди не святые, бывалые…

– Не совсем так, – перебила Галочка. – Административный суд – я это от дедушки знаю – занимается всякими скучными хозяйственными разбирательствами. Неустойки за невыполненные договоры, штрафы за срыв плана, споры про расчеты за поставленные товары… На первый взгляд – и криминальных дел-то никаких нет, откуда взяться человеку, который будет готов на убийство. Но! Эти все дела – большие деньги. И если организация по недосмотру сорвала план или действительно замешана в махинациях, то стоит за этим часто конкретный человек, и именно он нанес ущерб государству в особо крупных размерах. Таких растратчиков ждет даже не тюрьма, а сразу расстрел. Чтоб избежать такого поворота, люди на многое готовы.

– Я запутался, если честно, – осторожно перебил ее Коля. – Но вижу, что мысль верная. Очень может быть, что товарищ Саенко хотел найти исполнителя убийства, используя свое служебное положение. То есть получается, нам надо найти того, кого он несправедливо оправдал, и проверить, не может ли этот кто-то быть причастен к событиям у Воскресенского.

– Или кто-то, кто был близок к этому оправданному, ведь не обязательно оправданный действовал собственными руками, – дополнил Морской.

– Нет-нет, – не согласилась Галина. – Во-первых, там и оправданных-то не бывает. Во-вторых, уже не надо никого искать. Мне повезло. Я, кажется, нашла. Вот посмотрите-ка в мою тетрадь. Сначала я и не знала, что выписывать. Решила записать фамилии всех женщин, которые упоминаются в заметках про судью Саенко. Ведь Игнат Павлович подозревает женщину. Но тут – вы лишь взгляните! – мне попадается текст про семью Ивановых. Они дают показания по растратам в Гастрономе № 3. Из заметки мы понимаем, что Иванов был ранее судим за кражу, и на работу с товаром на складе попал только потому, что его мать – бухгалтер в этом же магазине. Мать, как осуждающе пишет репортер, «разъезжает по городу в авто с открытым верхом и ничуть не стесняется того, что на честные трудовые доходы такой роскошный образ жизни вести нельзя». Про самого Иванова же написано: «Судья спокойно смотрит на Ивановых. Он привык к настоящей ответственности и не боится ее. Что скажут материалы дела, то и будет. Огромный (в буквальном смысле) Валентин Иванов – не зря среди друзей у него прозвище «Великан» – вжимает голову в плечи и явно нервничает под твердым и чистым взглядом товарища Саенко». И этот суд был за неделю до убийства у дедушки. И заседание перенесли. А окончательное решение будет приниматься через три дня.

– Великан? – переспросил Коля. – Выходит, мы нашли того, кто связан с женщиной-автомобилистом, кто подходит под нестандартные параметры виденного мною убийцы, кто имел все причины оказать любую услугу товарищу Саенко и кто, вдобавок, явно беспринципен?

– Похоже на то, – ответила Галочка. – По крайней мере, это сто́ящая версия. Ведь правда?

Пока Морской нахваливал Галинину смекалку и правдоподобность версии, Коля, похоже, все обдумал и решительно сказал:

– Нам нужно срочно рассказать про это Игнату Павловичу!

– Ему расскажешь, как же, – немного обиженно протянула Галочка. – То он с водителем, то с начальником этого отделения. Я несколько раз пыталась начать разговор, а он все «потом, сейчас не время»… Он меня совершенно не воспринимает! Думает, что ничего толкового я не скажу. Хотя если Владимир настоит на проверке Ивановых, то, быть может…

– Э, – с хитрецой протянул Коля, – это такая тактика общения. На самом деле он все слышит и все всегда проверяет. Он в своем деле мастер. И он действительно сражается за правду. Хотя, конечно, трусоват перед высоким начальством и…

Тут Света не выдержала, задумалась, что бы предпринять, и громко, выразительно чихнула.

– Кто здесь? – резко выкрикнул Морской из-за стены.

– Я здесь, – ответил Ткаченко обреченно, глядя на Свету с огромным осуждением. – И, как вы уже, конечно, услышали, гражданка Горленко, которая, конечно, не могла не испортить мне операцию… – продолжил он, когда за стенкой послышался возмущенный гул. – Только не надо этих праведных обид! – приструнил присутствующих следователь. – Я слушал вас в рамках следственного эксперимента. Я обязан это делать, и никаких претензий слышать не хочу. И раз уж товарищ Горленко постаралась «случайно» выставить меня в таком дурацком свете, то поговорим уже лицом к лицу.

Света с Ткаченко перешли в Колину палату и тут же поняли, что это была плохая идея. Места не осталось совершенно.

– Вы можете идти, – сказал Игнат Павлович, взглянув на Морского с недовольством. – Я провожу вас и вернусь сюда.

– Ой! – сообразив, что друзья уходят, Света решила, что если уж быть нахалкой, то лучше во всем. – Я очень извиняюсь, но, может, вы могли бы съездить ко мне домой. Я заступила на дежурство – это сутки, а своих не предупредила. Они там уже скоро нагнут волноваться всем домом…

– Что ж, заедем, – понимающе кивнул Морской.

Света вздохнула с облегчением – домашние теперь будут спокойны, Коля рядом, и в деле, кажется, наметился прогресс.

* * *

– Вы почему мне про Ивановых не доложили? – явно борясь с собственной обидой, напрямую спросил Ткаченко. И тут же обиделся еще больше: – Что? Пытались доложить, а я не слушал? Чем же я тогда занимался? Ах, давал вам указания о том, про что расспрашивать Горленко? Правда? А что вы вместо этого сделали? Не задали ни единого вопроса, а сразу стали вываливать ему свои гипотезы, поддерживающие его изначальную версию и на ней основанные! Очень непрофессионально как для помощника следствия.

– Неправда, – ответила Галочка тихо. Ткаченко набрал полную грудь воздуха, чтобы продолжить свою тираду, но, явно вспомнив жалобы Галины, что он ей не дает сказать ни слова, сдержался. – Видимо, вы слушали не с самого начала, – продолжила она. – Товарищ Морской спросил всё, что вы его просили. Просто Николай не стал отвечать. «Всё, – говорит, – что знал, уже рассказал товарищу Ткаченко, добавить нечего. Раз вы с ним пришли, то, думаю, вы оба в деле, да? Он ведь вам, надеюсь, передал мои показания?»

– Еще лучше! – скривился Ткаченко и ядовито поинтересовался у Морского: – Вы Горленко так с порога и сказали, что пришли со мной?

Морскому надоели эти недоговорки: – Коля видел нас в окно, – спокойно ответил он. – И, кажется, он правда хочет помочь следствию и действительно рассказал все, что знает. Я верю в Великана. – Морской на миг задумался, не пора ли рассказать о слежке, но Игнат Павлович вновь перехватил инициативу в разговоре.

– Ну хорошо, – сказал он, явно смягчившись после объяснений про поведение Морского в палате. – Я даже готов поверить, что убийца – человек громадной комплекции – остался незамеченным соседями. Я подробно допросил всех, кто был на месте в первые минуты. И в целом допускаю, что убийца затаился внутри, а выскочил наружу уже с сотрудниками органов. Образовалась суматоха, приехали ребята сразу из нескольких служб. Друг друга многие в лицо не знали. И едкий запах, который остался в комнате после взрыва, еще и вынуждал всех закрывать лица – кого-то носовым платком, кого-то просто воротом рубахи. В общем, восстановить картину первых минут после преступления особо не получается. Гиганта никто не видел, но он мог нарочно присесть или согнуться, якобы что-то изучая. Тут я согласен. Но! Как, скажите на милость, он проник в помещение?

– О, так это легче легкого! – ответила Галина. – Дедушка никогда не запирает комнату, уходя на кухню или еще куда. А выходит он часто. Об этом все знают. Ну а квартирный замок открывается с помощью любого ножа – я часто забывала ключи и не хотела беспокоить соседей. Так что…

Следователь снова встрепенулся. – То есть, предположительно, преступник заранее знал точное время, когда Горленко с нарядом явится к адвокату Воскресенскому? Но откуда? И даже если знал, то, выходит, приехав на загадочном женском «форде», затаился в комнате адвоката. Но где именно? И почему не обнаружены следы? Да и вообще – имеет ли «форд» отношение к нашему делу? – следователь задумчиво чертил в воздухе воображаемые линии, будто заполняя блокнот. – Давайте дальше! Преступник устроил взрывы с выбросом газа, от которого остался едкий запах и от которого, возможно, присутствующие потеряли сознание. Почему же тогда не потеряли сознание соседи и явившиеся позже оперативники? Затем он убил из оружия Горленко его сопровождающих, опять же – зачем? И скрылся, смешавшись с присутствующими сотрудниками разных ведомств. И как он при этом скрыл свой гигантский рост? Как видите, каждый пункт вызывает новые вопросы. Прям не картина преступления, а сюжет для детектива – в реальной жизни стольких «скользких мест» в происходящем не бывает.

– А взрыв с выбросом газа действительно бывает? – спросила Галя. – А последствия для здоровья будут? Дедушке это ничем не грозит?

– Всякое бывает, – пожал плечами Ткаченко. – Обследования Воскресенского и Горленко должны показать, что это был за газ. Про взрывы уже понятно, что было два самодельных устройства. Распылялся газ автоматически или вручную – мы не знаем, но понятно, что сами взрывы понадобились, скорее всего, чтобы посеять панику: Горленко с товарищами не должны были успеть сориентироваться, покинуть помещение или защитить дыхательные пути.

– Я рад, что вы уже не подозреваете Николая, – сказал Морской, переосмысливая услышанное.

– Подозреваю, – ответил Ткаченко серьезно. – Вынужден подозревать. Он мог заблаговременно оставить устройства в квартире у адвоката, потом привести ребят и… По крайней мере половина вопросов по обстоятельствам тогда отпадает. А это один из главных моих принципов, который никогда еще не подводил: чем меньше в версии вопросов, тем она вероятнее.

И тут вошла санитарка. Большая и суровая, она то ли по глупости не соблюдала никаких табелей о рангах, то ли просто не догадывалась, кем работает Игнат Павлович.

– Вам сказано закончить балачки, забрать вещички и очистить помещение, – заявила она и, в упор глядя на Ткаченко, пустилась в какие-то непонятные объяснения. Оказывается, Кирову нужно было уезжать, а нахождение посторонних в отделении без него не допускалось.

– Ох, да, мне же надо договорить с Николаем, – послушно распрощался с Морским и Галочкой следователь. И вдруг добавил жалобно и грустно: – Я, честно говоря, не представляю, с чем к нему идти. Не вижу ни малейших признаков прогресса в деле и уже даже не знаю, о чем расспрашивать подозреваемого. Тьфу! Может, зря я взял расследование на себя?

Последний вопрос был явно риторическим. Игнат Павлович ушел в отделение, а Галочка с Морским пошли к воротам. Похоже, Ткаченко чем больше рассуждал об этом деле, тем менее оптимистично относился к результатам. Морскому же, наоборот, казалось все понятным: Саенко, желая отомстить за попытки ареста два года назад, нанял Иванова, пообещав смягчить тому судебный приговор. Задача: убить сопровождающих и все свалить на Доценко. Но Воскресенский – ведь Коля прикрыл его собой – тоже остался жив. Саенко попытался устранить свидетеля, но понял, что тот ничего не видел.

– Хотела бы я быть уверена, что Саенко понял, что дедушка ничего не видел, – произнесла в этот миг Галина, и Морской застыл, соображая, что вероятнее – что девушка читает мысли, или что он все предыдущие рассуждения, сам того не замечая, говорил вслух? – Но что это и я о грустном тоже, – продолжила она. – Расскажите лучше что-нибудь, чтобы скрасить путь.

Морской прикрыл глаза, переключился и превратился вновь в экскурсовода.

– «Сабурка в нас иль мы в Сабурке?» – процитировал он, чтобы добавить атмосферы. – Все тот же Хлебников, между прочим. Сейчас мы подойдем к главному зданию, и я расскажу немного истории этого чудесного места.

– Место совсем не чудесное, – зябко поежилась Галочка. – Даже если отвлечься от истории с убийством, мне все равно тут как-то не по себе. От всех этих решеток на окнах и вообще от всего веет какой-то потусторонней тоской и отчаянием. Но историю, конечно, рассказывайте.

– Думаю, если бы мы приехали не на автомобиле и первым твоим впечатлением было бы не посещение корпуса Якова, а прогулка по центральной аллее, то ты бы не была столь категорична. Это место одновременно как бы в и городе, и вне его, символизирует отход от суматохи и возможность остаться наедине со своими мыслями и природой. Одна только рыбалка на Немышле чего стоит! Среди сотрудников в голодные годы начала 30-х это было даже не развлечение, а необходимость. Впрочем, не слушай меня, – Морской заметил, что перебарщивает с навязыванием собственного мнения. – Я и по кладбищам гулять люблю, так что мои ощущения – не показатель.

– Буду слушать! – улыбнулась наконец Галочка. – Мне интересно, правда.

– По крайней мере, – продолжил Морской, показывая на главный корпус больницы, – человек, чьей усадьбой было это здание, выбирал место и разбивал парк именно для создания атмосферы уютной отрешенности и благодати. Говорят, дочь Петра Федоровича Сабурова страдала душевным расстройством, потому, присматривая место для загородной усадьбы, он искал покой и гармонию. Он был богат, в 1798 году уже стал губернатором Харькова и понятно, что мог себе позволить выбрать лучшее из лучших. И выбрал это место, и построил этот дом. В левом крыле, вот там, в полутораэтажном флигеле, располагался театр. Актеры, полагаю, были в том числе и из крепостных – у Петра Федоровича в распоряжении числилось 1200 душ. Но и усадьба, кстати, была далеко не одна. Он был женат три раза и для каждой супруги строил новую дачу.

– Вот, говорю же, что-то тут нечисто! – вставила Галочка. – Помещик, угнетатель, да еще и столько раз женат! – Тут она вспомнила, сколько раз был женат Морской, мгновенно покраснела и стушевалась. – Но парк красивый! Да и здание прекрасное!

– В 54 года – по нашим меркам невозможно рано – Петр Федорович Сабуров умер, и это поместье выкупили городские власти. Название «Сабурова дача» довольно быстро стало нарицательным, потому что именно сюда перевезли сначала богадельню «Приказа общественного призрения», а потом и больницу. Позже все это немного реорганизовали, и в 1897 году тут уже была самая большая в России клиника для умалишенных.

– Богадельню приказа? Как это? – не поняла Галочка, но тут же вспомнила: – А, что-то вроде интерната для стариков и инвалидов? Вот почему тут делается грустно.

Морской опять хотел было поспорить, рассказать о том, как сразу после гражданской тут открыли прогрессивный и чуть ли не самый крупный в СССР психоневрологический институт, и что тут много праздничных событий, и, благодаря внедрению трудотерапии, территория отлично выглядит и есть где погулять, но не смог вымолвить ни слова. Прямо по курсу, почти уже и не таясь, за деревом стоял тот самый великан-наблюдатель. Он делал вид, что, как истинный любитель классицизма, любуется роскошным зданием с колоннами и закругленными переходами, ведущими к краям, но на самом деле – сомнений в том уже не оставалось – охотился на Галю.

– Помните, вы говорили, что мы дадим ему подойти и спросим, в чем дело? – побледнев, спросила Галочка, тоже заметившая великана. – Только не здесь, пожалуйста! Здесь мне ужасно страшно! Бежим к товарищу Ткаченко и все расскажем!

Морскому ничего не оставалось, как спешно следовать за ней.

* * *

В квартиру Морского они добрались лишь часа через четыре. Уставшие, измотанные, но зато с чувством выполненного долга. От преследователя, кстати, тоже удалось оторваться. Правда, совсем не с помощью Игната Павловича и явно временно. Ткаченко к той минуте, когда Галочка с Морским готовы были выложить ему все про слежку, уже умчался на своем авто куда-то в центр. Зато Яков замешкался в отделении и, удачно выйдя беглецам навстречу, предложил подвезти до Светиного дома. Великан, разумеется, знать не знал, куда собрались отправиться его подопечные, а со скоростью автомобиля бегать явно не умел.

Объяснив все Светиной свекрови, лавируя в вопросах о здоровье и положении дел Коли между «сказать правду» и «не обеспокоить еще больше», Галочка с Морским оба так вымотались, что, не сговариваясь, решили больше ни к кому не заходить и Игната Павловича не искать. В конце концов следящий Великан в дом точно не ворвется, а от его стояния под окнами – кстати, сейчас бедняга еще не появился – особой беды не было.

– Так непривычно, что я днем не на работе, – пожаловалась Галочка уже в квартире у Морского, как бы между прочим смахивая пыль с книжных полок. – Скажи… – она почти произнесла «скажите», но мягко проглотила это «те», – ты точно позвонил и в театр, и во Дворец?

– Еще раз повторяю, – Морской слегка обиделся на такое недоверие. – Все в порядке. В отделе кадров обеих организаций все уже знают. Поверь мне, если Петя Слоним обещает – он ведь там у вас главный во Дворце, – значит, сделает. С театром несколько сложнее, но моя давняя знакомая Инночка Герман все уладит, не волнуйся.

– Она же наша прима! – все еще не верила Галочка. – Как может прима помогать обычной артистке кордебалета? Она меня, уверена, даже и не отличает от других девочек.

– Она не просто прима, – справедливости ради вставил Морской. – Она – настоящий гений. А у гениев, как известно, обычно доброе сердце. Мы ведь не соврали, сказав, что твой дедушка в больнице? Инночка прекрасно понимает, что в такой ситуации ты уехать на гастроли не могла. Все будет хорошо. Тебе всего лишь нужно дойти до отдела кадров. Но прежде надо, чтобы до него дошла Инна, а она сейчас на больничном.

– Да, знаю, – закивала Галя. – На гастролях будет работать второй состав. Когда нам это объявили, мы чуть в обморок не свалились все разом – мы с тем составом никогда не репетировали… Ой, кто это?

В дверь раздался тихий, но весьма настойчивый стук.

– Не волнуйся, – успокоил Морской. – Входную дверь я лично закрывал, а значит, нам стучат только свои. Подозреваю, благодаря твоей доброжелательности в нашей квартире теперь не только общие завтраки будут практиковаться, но и общие обеды и ужины. Признаться, это начинает утомлять.

Морской резко открыл дверь и осекся. На пороге стоял Степан Афанасьевич Саенко.

Глава 13. Ухо улиц глухо

– Ну, стало быть, здоро́во! – сказал Саенко, откашливаясь и пристально оглядывая комнату. – Вижу, что помешал, – уперся он взглядом в Галину. – Но что поделать. Задание у меня к тебе есть, товарищ Морской.

– Я заходила в квартиру, а товарищ воспользовался, – оправдывалась за спиной Саенко еще не снявшая плащ и перчатки соседка. – Ни здравствуйте, ни до свидания – молча вошел и всё. Я пыталась не пустить, но…

– У вас, мамаша, не было шансов, – бросил Саенко через плечо, насмешливо вскидывая брови. – Мне нужно было зайти. А когда Саенко что-то нужно, остановить его ничто не в силах. – Гость снова переключился на Морского. – Потолковать бы нам. Наедине и по душам.

– Саенко? Тот самый? Предупредили бы, что ждете дорогого гостя! – заохала соседка, удаляясь.

Морской с тревогой посмотрел на Галю. С одной стороны, он подсознательно хотел, чтобы она находилась как можно дальше от Саенко. С другой – кто знает, может, этот неожиданный визит спланирован специально для отвода глаз Морского, и стоит Гале выйти на кухню, саенковский помощник Великан к ней подберется.

– Я буду у себя, – в очередной раз прочитав мысли Морского, с достоинством сказала Галя и скрылась за дверями спальни.

– Пойдем-ка на балкон! – распорядился Саенко. – Люблю, знаешь ли, свежий воздух и шум городской улицы. Чем больше шум – тем лучше.

Морской понял, что гость опасается прослушки, об установке которой чуть ли не в каждой квартире давно ходили слухи. Было забавно, что Саенко, с его-то должностью и доступу к секретной информации, верит в эту ерунду.

«Что ж такое секретное он собирается мне сообщить?» – мысленно пытаясь подготовиться к разговору, Морской тянул время, то перетаскивая стулья на балкон, то освобождая изящную литую кабинетную пепельницу. В голове при этом крутилось нелепое: – «Станет юлить или напрямую прикажет устраниться от Колиного дела? Будет расспрашивать про Галю или специально нас разделили, чтобы допросить поодиночке и понять, кто из нас что знает? Понял ли он, что я разгадал причину состояния Воскресенского?»

Морской не предложил гостю ни чаю, ни чего-либо покрепче, всерьез считая, что Саенко лучше не предоставлять доступ ни к чему такому, куда можно было бы подсыпать яд.

– Я слышал, ты играешь в преферанс? – ошарашил вопросом гость.

– Ну… Не то чтобы… Но да, – Морской решил не врать в тех аспектах, которые противнику наверняка доподлинно известны. – Собираемся с приятелями расписать пульку.

– Где? – не отставал Саенко.

– То тут, то там. Обычно на квартирах, но пару раз и в конференц-зале редакции оставались… В нерабочее время, разумеется. Для сплочения коллектива, так сказать.

– А как тогда тебе такое? – Саенко протянул Морскому картонку, напоминающую дореволюционную визитную карточку. Такими рекомендовались в старину: витиеватый наклонный шрифт строгого «визиточного» образца, надписи исключительно информационные, никаких тебе картинок или рамочек, как в современной рекламе. «Семенов Семен Семенович» – значилось на карточке. В положенной для рода деятельности строке было написано: «Историческая реставрация игорных заведений. Клуб». В отведенном для адреса месте: «Справки наводить в доме Куни – укротительницы джаза».

– Мне вместе с этой карточкой попала информация о подпольном игорном клубе, – начал Саенко. – Там, говорят, раздолье для азарта любого рода. Но попасть туда непросто. Часть контингента приводят по рекомендации: кто должника своего притащит, чтоб на виду был и, отыгравшись, сразу долг отдал, кто богатенького куркуля приведет, чтобы обыграть… А посторонних вроде как берут, но чинят столько трудностей, что сунется лишь тот, кому совсем охота. Тебе – охота! – не терпящим возражений тоном сообщил Саенко и продолжил: – Бумажка эта, как ты видишь, для отвода глаз – из нее все равно ничего не понятно. Куда идти, что говорить, о чем наводить справки? Вроде прежде, чем начать разговор, тебя проверят – правда ли, что ты игрок, какая твоя репутация, какая биография, – короче! – Саенко криво усмехнулся. – Они мне интересны. Всяко в жизни было, и в свое время я в игорных заведениях блистал. Поможешь разгадать, что это за клуб, – он вывернул все так, будто вовсе не просил о помощи, а отдавал распоряжение. И, как ни грустно, он был в своем праве. В те времена, когда Саенко с Морским общались довольно тесно, Степан Афанасьевич спас жизнь Морскому и его друзьям, поэтому считал, что может рассчитывать на помощь в любых вопросах.

– Про клуб такой не слышал, – добросовестно включился Морской, стараясь подавить все мысленные догадки про то, зачем Саенко вдруг понадобилось приходить с такой дурацкой просьбой. – Но адрес, кажется, расшифровать могу. Я, как ни странно, с Куней был знаком.

Саенко брезгливо скривился, будто не думал, что такая «Куня» действительно существует и был поражен наивностью собеседника.

– Ошибки быть не может, – настаивал Морской. – Вы тоже ее знаете. Пластинки по крайней мере точно слышали не раз. Или в кино смотрели. Это наша Клавдия Шульженко. Она в начале года стала руководительницей джаз-ансамбля, вы слышали? Вот и выходит «укротительница джаза». А Куней ее звали дома. Я знаю, потому что моя бывшая жена – Ирина, вы ее, конечно, помните – дружила с Клавой еще со времен ранней юности, когда обе занимались в балетной студии мадам Тальори.

– Вот это мастерство! – Теперь Саенко явно был удовлетворен. – Я знал, к кому идти. Я как тебя тогда в больнице у адвоката встретил, сразу понял – неспроста судьба тебя послала.

«Начинается», – подумал Морской и, приготовившись к расспросам о больнице, попытался еще хоть ненадолго перевести разговор в другое русло:

– Да вам любой про Кунин дом ответил бы. Шульженко у нас и знают, и любят. К тому же в харьковские времена она была общительной, активной и очень дружелюбной. В театральных кругах 20-х годов ее все знали, а про дом свой – точнее флигель дома, которую семья Шульженко, родители и Куня со старшим братом, делили с одной соседкой, – рассказывала много и охотно. Я, кстати, когда еще водил экскурсии на Москалевку, обозначал людям, мол, вон там, на Владимирской, выросла знаменитая Клавдия Шульженко, и пересказывал всем ее рассказы о доме.

– Хм… – приподнял одну бровь Саенко. – Мне вот как-то о том, где и кто жил, слышать не довелось. Хотя театр я любил и про Шульженко слышал. Итак, мы знаем, дом, откуда можно начинать. Сам не пойду – имею подозрения, что при моей должности и с моим послужным списком без рекомендаций в подобный клуб не попасть: будут подозревать, что я специально хочу просочиться, чтобы их прикрыть или еще что. Вообще я об этом клубе что-то смутно слышал – они вроде как с серьезными людьми дело имеют. Но мне этих людей сложнее привлекать, чем тебя. Ты видишь, какой шустрый, – раз-два, и разгадал, куда идти. И в остальном, надеюсь, тоже преуспеешь. – Саенко говорил все это без улыбки, как бы рассуждая вслух и прикидывая, как лучше поступить. – План простой: пойдешь, наведешь справки, попросишься поиграть, разведаешь обстановку. Потом, если надо будет, проведешь меня по рекомендации… Ну или посмотрим по ходу дела, как лучше все провернуть, чтобы я там, это… поиграть мог, особо личность свою не обнаруживая.

– Мне бы, если честно, тоже не хотелось, – осторожно обозначил свою позицию Морской.

– Что? – не понял Саенко.

– Тоже не хотелось бы обнаруживать свою личность в связи с противозаконным клубом.

– Ну, – хмыкнул Степан Афанасьевич, – это, знаешь ли, от тебя не зависит. Хотелось бы – не хотелось бы… Ишь! Не в том ты положении, товарищ Морской, чтоб от моих просьб увиливать.

– А то, что я вам по вот этой непонятной карточке нужный адрес назвал как возврат долга десятилетней давности, не засчитывается? – с робкой надеждой поинтересовался Морской – соваться в преступный мир уж больно не хотелось, а подпольный игровой клуб, ясное дело, состоять из милых законопослушных граждан не мог.

– Десятилетней давности? – искренне удивился Саенко. – Да я и забыл уже все, что у нас там на Бурсацком спуске приключилось. Ну, или ладно, засчитаю как ответную услугу за спасение от убийцы угаданный тобой дом Куни, – тут Саенко склонил голову набок и кровожадно улыбнулся. – Но ведь про поляков-то я от твоего старика слышал совсем недавно. Их, чтобы забыть, мне постараться надо.

– Не понимаю, о чем вы говорите! Да и не мой это старик вовсе! Мало ли что человек в бреду нес, вы же сами тогда сказали! Не стыдно вам беззащитного человека в заложниках держать?

Короче, выпалив массу бессвязных и ничего не меняющих возражений, Морской выпустил пар и хладнокровно согласился. В конце концов эта глупая игра в сыщика, разведывающего обстановку в игорном клубе по просьбе главного подозреваемого, могла оказаться той самой ниточкой, что приведет к развязке дела. Зачем-то же Саенко хочет попасть в тот клуб? И вряд ли это может быть случайным совпадением, никак не связанным с делом Николая.

– Как только что-нибудь разузнаешь – звони, подъеду, и на месте разберемся, – наказал напоследок Саенко. – И, это… Сам понимаешь – дело секретное. Никому ни слова. Ну, разве что, девицу, – он кивнул на дверь спальни, – можешь прихватить с собой для отвода глаз. Если будут спрашивать, скажешь, что захотел пофорсить перед барышней, поиграть в интересном заведении, и все такое.

В душе Морской уже понял, что, сам того не желая, из отстраненного консультанта следствия превращается в активного участника событий, ведущего личную и тайную войну с опасным и влиятельным врагом, потому внешне был особенно приветлив и обещал ни в чем не подвести.

* * *

– Чепуха какая-то, – шептались на кухне через пятнадцать минут Морской с Галочкой.

– Да, – соглашался Морской, – абсурд полнейший. Зачем ему понадобился игорный клуб? Почему именно сейчас? И, главное, что с этим делать? Не сообщить Ткаченко вроде как нельзя. Сообщить – равносильно тому, что открыто заявить Саенко, что я собираюсь с ним воевать. Ищу клуб и иду играть с одной лишь целью – проверить, не связано ли все это с делом Коли. Вообще, мне, если честно, очень гадко. Я получаюсь и предатель, и подлец…

– Не ты, а мы! – не совсем в том, в чем хотелось Морскому, поправила Галя. – Я, разумеется, пойду с тобой по этой карточке. Пожалуйста, не возражай! – услышав аргументы, мол, она везде была с ним, чтобы избежать опасности, но сейчас, когда будет совсем небезопасно, ей было бы лучше остаться дома, Галина состроила такую жалобную гримасу и посмотрела так умоляюще, что деваться Морскому было некуда.

– Хорошо, поедем завтра вместе на Москалевку. Не знаю уж, найдем ли мы подпольный игорный клуб, но поиграем в сыщиков на славу, это точно…

– Что же касается «предатель и подлец», – перешла к более важным вещам Галина, – мне кажется, мы станем предателями, если не сообщим товарищу Ткаченко о странных интересах Саенко. Нельзя забывать, что речь идет о подозреваемом в организации убийства. О том самом человеке, которого ты застукал за подменой дедушкиного лекарства…

– Все верно, – вздохнул Морской. – Осталось только понять, как технически связаться с Ткаченко. У нас на хвосте Великан, – чтобы не афишировать свои волнения, Морской не выглядывал в окно, но в наличии слежки не сомневался. – Любые наши контакты с органами покажутся Саенко подозрительными… Да и не с органами тоже. Со стороны все должно выглядеть так, будто мы ничем другим, кроме розысков саенковского клуба, не занимаемся.

Беседу прервали несколько осторожных дверных звонков. Морской знал, кто так звонит:

– Лариса! – воскликнул он с такой интонацией, будто кричал знаменитое «Эврика!», но тут же сник, вспомнив слова Двойры о том, что он бездумно подвергает дочку риску.

– Я еле вырвалась к вам! – с порога затараторила светящаяся Ларочка. – От мамы есть наказ: после уроков – сразу домой. Но я нашла лазейку! От физкультуры я освобождена и, чем сидеть в зале, вполне могу уйти домой – урок-то самый последний. Формально – все честно, уроки еще не закончились, а как закончатся, я сразу побегу домой.

– Дочь! – строго свел брови отец, но разразиться воспитательной тирадой не успел.

– Мы на секунду! – сказала Галочка Ларисе и утащила его в коридор. – Ты говоришь, что за нами слежка, что каждый, вошедший с нами в контакт, попадет под пристальное внимание Саенко, и тут же хочешь отправить ребенка к Ткаченко? – очень аккуратно, но в то же время твердо начала она. – Ты сам себя слышишь?

Морскому эта фраза показалась весьма знакомой, но в данном случае у него не было другого выхода.

– Да, слышу. Ларочка – наш единственный шанс. Ничего подозрительного в том, что дочь зашла к отцу, нет, – пояснил он. – Но ты права – к Ткаченко мы Ларису не отправим. Давай прикинем, кому мы можем доверять? Двойре нельзя. Во-первых, от волнения за Ларису она меня немедленно прибьет, во-вторых, от беспокойства за меня опередит нас в поиске клуба и разнесет его в щепки, прежде чем мы выясним, что там было нужно Саенко. Если, конечно, не захочет поиграть сама.

Из кухни раздался сдавленный смех.

– Дочь! Это переходит все границы! – Морской с грозным видом ворвался в кухню.

– Согласна, – смущенно попятилась Ларочка. – Извините. Я знаю, что подслушивать – ужасно плохо. Но вы ведь сами виноваты – ушли шушукаться, оставили меня одну.

– Мы больше так не будем, – улыбнулась Галочка. – Мы и хотели бы, но выхода другого нет. Нам нужно кое-что тебе поручить. Ну еще, пожалуйста, будь очень осторожна, все это, если честно, не вполне безопасно…

– Отставить панику! Мы сделаем все так, что придраться будет не к чему, – вмешался Морской. – Дочь, твоя задача – завтра под любым предлогом напроситься с Яковом в больницу.

– Предлог готов! – тут же нашлась Лариса. – Моя Валюша-Маленькая живет совсем неподалеку от работы папы Якова. Я часто, когда перед школой хочу зайти к ней в гости, сначала еду вместе с Яковом к нему, пью чай, а уж потом иду к Валюше.

– Отлично! – отреагировал Морской. – В отделении Якова утром все еще будет дежурить Света. Поговори с ней. Мы тебе сейчас подробно все расскажем. Про слежку, из-за которой сами не можем ни с кем связаться. Про странное задание, которое мы только что получили от Саенко. Да! – Увидев, как дочь меняется в лице, Морской подбодрил: – Дело серьезное, к нам приходил Саенко. Но он тебя ни в чем не заподозрит. Ты просто дочь, зашла проведать, убежала. Что тут такого? А Свете ты перескажи дословно все, что мы сейчас расскажем, ладно? Скажи, что это мой доклад товарищу Ткаченко. Пусть передаст.

– Может, лучше написать записку? – заволновалась Ларочка.

– Хорошая идея, – подхватила Галя. – Запишем, выучим и записи сожжем. Я не шучу! Если при Ларочке найдут эти записки, она уже не сможет утверждать, что просто так зашла к отцу и позже просто так поехала на работу к отчиму.

И, как заправские шпионы, они сели составлять Ларочке необходимый к заучиванию текст.

* * *

Утреннее путешествие могло оказаться бесполезным, но неинтересным точно быть не могло. В трамвае нарочно встали на заднюю площадку:

– Так обзор лучше, – пояснил Морской Галочке. – Дома Москалевки – кладезь историй и городских легенд. Тот редкий случай, когда я рад, что транспорт у нас такой неспешный.

С последним вышла промашка. Трамвай хоть слегка и кренился набок, как хромой, все же мчался, что есть духу грозно потряхивая пассажирами, словно игрок костями.

Поскольку жаловался Морской на это вслух, Галина засмеялась:

– Судя по образам, вы… Ой, прости… Ты, а не вы. Ты уже уверен, что мы едем в нужное место и готовишься стать игроком. А про скорость – не расстраивайся. Я быстро разгляжу, что надо, не волнуйся. Тем более, я многое там помню. Мы с дедушкой бывали на Москалевке – смотрели Гольдберговскую церковь и особняк Гольдберга напротив – такой красивый, как ни глянь – дворец. Не думай, дедушка не набожный – в церковь мы ходили как в музей. Хочешь, и с тобой зайдем. Там красиво и очень необычно.

– Некуда больше заходить, – помрачнел Морской. – Гольдберговская церковь закрыта с 38-го. Антисоветская деятельность сотрудников – и всё, на один доступный для народа архитектурный памятник меньше. Кстати, знаешь ли ты, что в некотором смысле можешь считаться хозяйкой здешних мест? – За окном как раз проносилась площадь Урицкого. – Когда-то тут стояла Воскресенская церковь, и площадь называлась Воскресенской, и улица, где на углу аптека, и переулок – все было Воскресенским.

Галина Воскресенская кивнула благодарно, но, кажется, ничуть не возгордилась.

– Ой, у меня с фамилией всегда сплошные несуразицы выходят, – поделилась она. – Воскресенские – это же от воскресенья. И даже не в честь дня недели, а в честь легенды о воскресшем боге, понимаете? – Морской, конечно, понимал и слушал с интересом. – Из табель-календаря «воскресенье» давно убрали, но вроде на обычный календарь запрет не перенесся. Но люди же так любят увлекаться! Мне столько раз советовали из Воскресенской переименоваться, например, в Семьскую – мол, день в неделе-то седьмой, как ни крути.

Табель-календарь на 1939 год

– Тогда бы из Семьской сейчас, когда неделя снова с воскресенья начинается, пришлось бы переименовываться в Первую, – засмеялся Морской.

– Вот ты смеешься, а одна моя коллега-педагог была Сентябрева, а когда Союз воинствующих безбожников в прошлом году предложил месяцы на советский лад переименовать, быстренько сменила фамилию на Коминтернову – ведь предлагалось сентябрь назвать месяцем Коминтерна. И что ты думаешь? Путаница с документами ужасная – менять профбилет, подтверждать диплом, писать заявления во все инстанции – а переименования безбожники так и не добились. Ой! – Тут Галочка спохватилась. – Что я тебя глупостями отвлекаю! Ты же хотел рассказать про Москалевку, а я и в окно не смотрю…

– Вообще, положено бы начинать с истории, – переключился Морской. – Эти земли в народе зовутся Занетечь – потому что за рекою Нетечь. В нее в свое время сливали столько отходов, что люди сами попросили ее засыпать, потому ее сейчас на карте не видать. Так вот, давным-давно здесь давали земли «москалям» – так называли отставных солдат. Отсюда и пошло название селения. Еще здесь было много старообрядцев – ведь изначально земли принадлежали купцу-старообрядцу Федоту Карпову. Потом уже сюда же перебрались и купцы, и ремесленники, и интеллигенция – из-за непригодности к земледелию тут все было довольно дешево, а центр – в двух шагах. Из известных вам персон позже тут жил композитор Исаак Дунаевский. В 10 лет он уже всё знал о своем предназначении. Впрочем, у них все знали. В семье было пять сыновей и одна дочь – и все посвятили себя музыке. Но в родной Лохвице были слишком маленькие квоты на ученичество еврейских детей, поэтому в музыкальное училище Исаака не приняли. Чтобы было понятно, на дворе стоял 1910 год. Тогда евреям было ох как несладко! В Харьковском музыкальном училище с квотами было попроще, но, чтобы получить право проживать в большом городе, старшему брату Дунаевского пришлось учиться на переплетчика, и им же и работать, а маленького Исаака записали к нему в ученики. Талант пробился: училище, консерватория, оркестр при театре. Покидая спустя 14 лет наш город, Исаак Дунаевский уже был блестящим, опытным музыкантом, ярким композитором, отличным репортером музыкальных направлений и заведующим музотделом наробразования…

– Кто такой Дунаевский, можешь мне не объяснять, – улыбнулась Галочка. – Все фильмы с его музыкой я знаю наизусть.

– Вот! – поддержал Морской. – А я ведь с ним знаком. Он, сам того не зная, сыграл в моей судьбе существеннейшую роль. Когда-то я ведь тоже баловался скрипкой. В консерватории про гениального Дуню мне столько говорили, что я, признаться, несколько предвзято относился – ровесник мне, а уж такой зазнайка, что и поклонниками вдруг оброс, и взялся, вон, руководить отделом образования… Опять же все эти слухи о его романе с Верой Юреневой – актрисой, по которой тогда с ума сходили все мужчины Харькова от мала до велика. Мы с Дунаевским, кстати, относились к «мала», потому как прекрасной Вере Леонидовне тогда было за сорок. Я, скажем прямо, слухам тем не верил, а к славе откровенно ревновал. А потом я услышал, как Дунаевский играет. И всё. Стал сразу же поклонником, и точка. А скрипку отложил для личного пользования. Зачем морочить голову зрителю и преподавателям, когда есть люди, которым вот действительно дано. – Морской вдруг вспомнил, что пару лет уже не прикасался к инструменту, и вздохнул. – Мне, кстати, общие знакомые спустя много лет сказали, что, почитав мои рецензии, Дуня сказал, что больше ничего длиннее газетной заметки писать не станет, ведь что же зря третировать перо, когда есть люди, которым действительно дано писать. – Последнее вкрапление выглядело слишком явным хвастовством, и потому Морской признался: – Впрочем, врали. Мне это говорила его первая жена, с которой мы немножечко дружили и которая, когда Исаак в 24 года переехал в Москву и начисто о ней забыл, любила сочинять о бывшем муже всякие небылицы, приятные собеседникам.

– Она сочиняла, а ты пересказываешь! – засмеялась Галочка.

– Ну… Не всегда и не всем. Когда экскурсии на Москалевку приводил, конечно, ничего такого про Дуню не рассказывал. Только корректное: «Тут вырос, там учился».

– Экскурсии! – вздохнула Галочка с восторгом. – Как мило не только знать и любить свой город, но и дарить его всем тем, кому он интересен. Ты молодец, что не отказываешься от этих нагрузок.

– Нет-нет-нет, – Морской почувствовал, что в глазах Галочки было бы стыдно выглядеть лучше, чем ты есть. – Мои экскурсии давно уже не существуют. Лишь для друзей, в порядке обмена личным опытом. Увы, прошли те времена, когда, согласовав текст авторской прогулки, ты мог собрать людей и говорить что вздумается. Теперь все очень строго. Сначала сдай необходимый для харьковского экскурсовода набор – «Шевченковская картинная галерея», «Комсомол в «гражданской войне», «По местам Революций 1905–1917», – получи квалификацию, потом много лет води слово в слово именно эти экскурсии и уж потом, может быть, утвердишь свой авторский маршрут. Сейчас на это времени нет совершенно. Потом, на пенсии, конечно же займусь. Что ты смеешься? Мне до пенсии не так уж и далеко – 20 лет, и все. С точки зрения вечности – это мгновение, так что планы строить вполне нормально.

Увлекшись, Морской чуть не пропустил нужную остановку. Протискиваясь к выходу с дежурным «Простите-разрешите-сам такой!», он буквально вывалился из трамвая, увлекая за собой стойко переносящую все тяготы Галочку. Не слишком веря в свой успех, старательные «сыщики» зашагали к Владимирской улице.

– Вот мы и на месте! – сказал Морской, показывая на одноэтажный угловой дом с деревянными ставнями. У водоразборной колонки, окруженная ведрами, возилась юркая старушка лет трехсот.

– Вам помочь? – осторожно спросил Морской.

– Что? – переспросила старушка, поправляя прикрывающий голову платок. – Да вот, зараза, поломалась, – она растерянно показала на колонку. – Шипеть шипит, а не качает ни шиша!

Морской приналег на поручень, и через миг уже был весь мокрый, потому что колонка не только заработала, но и принялась брызгаться во все стороны.

– Кто будете и с чем к нам пожаловали? – поинтересовалась старушка в процессе наполнения ведер. Увидев визитку, она недоверчиво покосилась на Морского и потребовала, чтобы он представился как полагается.

– Морской Владимир Савельевич, журналист.

– Ты громче говори, милок, у меня вата в ушах – от сквозняка прячусь, – словно издеваясь, проговорила старушка. Пришлось кричать, что выглядело дико.

– А ищешь, я так понимаю, Сему? Семен Семеныча, как он себя зовет. Всё… угадала? Я смекалистая, да, – старушка деловито вручила одно ведро Морскому, второе – Галочке, а самое большое взяла сама и направилась во двор того самого шульженковского дома. – Нет, не знаю я такого, – говорила она по дороге. – Спросил бы про кого другого, может, подсказала бы. А Сему тут у нас никто не знает.

– Но вы же сами сказали, что все зовут хозяина этой карточки Семой… – несколько растерялся Морской и, вспомнив про глухоту собеседницы, повторил свой вопрос уже в полный голос.

– Чего орешь-то? – нахмурилась старушка. – Чай, не на партсобрании! Всё, тут я живу. Дальше мне уже свои подсобят. – Она велела оставить ведра на щелястом деревянном полу крыльца и скрылась за ближайшей дверью.

Морской и Галя недоуменно переглянулись.

– Может, прямо во флигель постучим? Раз там Шульженко и жила, то нам, наверное, как раз туда, – робко предложила Галина.

Увы, никто во флигеле не отозвался. Дом будто вымер и, кроме странной старушки, обратиться было не к кому. Поэтому они решили снова к ней вернуться.

Тут из двери высунулся взъерошенный чумазый подросток. Одной рукой он взял стоявшее на пороге ведро воды, другой – протянул Морскому смятый листочек.

– Вы обронили, пока бабусе помогали, – сказал парнишка твердо.

Морской, конечно, ничего не ронял, но листочек взял и развернул. Прочел: «Вход с торца, стучать три р., спросить Семена» и поспешил обойти дом.

– Я с тобой! – выкрикнула Галочка в ответ на попытки Морского попросить ее подождать на улице. Пришлось уступить. В торце дома действительно оказалась еще одна дверь. Уже постучав, Морской заметил, что она не заперта.

– Заходите-заходите, товарищ Морской Владимир Савельевич, журналист, – прокричал мужской голос из квартиры. – Запритесь на щеколду изнутри и идите сюда.

Глава 14. Перо опера

Еще вчера Свете казалось, что к концу дежурства она будет валиться с ног от усталости: шутка ли, все время быть настороже и даже глубокой ночью не спать, а лишь дремать за столом в ординаторской, каждые два часа просыпаясь для обязательного обхода своих «владений». Хорошо хоть будильник имелся: Яков Иванович специально для дежурных раздобыл где-то модное чудо механической мысли с символичным названием «Главприбор» и обучил всех его заводить. Но, самое удивительное, никакой усталости в себе Света сейчас не наблюдала. После утреннего разговора с Ларочкой она была полна сил, энергии и нетерпения. Обсудив все с Колей уже несколько раз, они пришли к выводу, что необходимо сделать доклад для Игната Павловича, но Ткаченко, как назло, сначала слишком долго ехал в больницу, а сейчас, запершись с Яковом Ивановичем в кабинете, решал какие-то, как ему казалось, более важные дела. Света несколько раз стучала в дверь к заговорщикам, напоминая о себе. Но, поскольку в коридоре были посторонние, говорить приходилось что-то вроде: «Мне Марусь-Ивановна, уходя, поручила ваш кабинет помыть. Очень надо! Пустите! Вам же лучше будет!» В ответ Ткаченко ехидно кричал, мол, всему свое время, подождите немного, а Яков Иванович, как бы извиняясь, добавлял, что ему вскоре нужно будет уезжать, а прежде им с Ткаченко нужно обсудить результаты обследования Николая.

Выходило глупо и вразрез со всеми правилами конспирации: окружающие смотрели на Свету как на наглую выскочку, а товарищ Киров своими оправданиями перед новенькой санитаркой демонстрировал мягкость характера и разговорчивость, неприемлемую для его должности.

Собственно, всё это Ткаченко Свете и высказал, отпустив Якова наконец и явившись в Колину палату для объяснений.

– Рискуя репутацией, Яков Иванович допустил к вам супругу, а она, вместо того, чтобы не привлекать внимания, устраивает настоящий цирк! – с укором говорил Игнат Павлович. Причем Коле, решив, видимо, что разговаривать со Светой бесполезно.

– Вы же сами сказали: если что-то срочное – сразу вам сообщать. И еще, что больница – отличное место для нашего с вами контакта, – Света и не думала отступать.

– Да, но есть же какая-то очередность. Экспертиза Якова важнее, чем ваши сиюминутные прихоти.

Света собралась возразить, но тут в разговор включился Коля. По его собственному утверждению, он все никак не мог нащупать нитку, за которую нужно было потянуть, чтобы размотать случившуюся с ним путаницу событий, потому с каждым часом становился все мрачнее. Перебивать его Света не решилась.

– Что показала экспертиза? Я сумасшедший?

– К сожалению, нет, – не слишком щадя собеседника, ответил Игнат Павлович. – Микроанализ обнаружил в дымообразующем веществе, использованном убийцей, исключительно усыпляющие средства. Причем не слишком опасные: в максимальной концентрации, то есть первую минуту, действуют отменно, а потом уже почти никак на людей и не влияют. В состояние агрессии они точно никого не приводят. Максимум – вызывают кратковременное искажение зрительных образов перед потерей сознания. Но это вряд ли могло заставить тебя взять пистолет и пристрелить своих сопровождающих. Так что даже состояние аффекта пристроить не получится. Если в ближайшее время дело не разгадаем, пойдешь под суд хладнокровным убийцей двух человек: подложил бомбу с газом, взорвал, всех усыпил, потом убил, ограбил и пытался скрыться, но получил по голове упавшей от взрыва балкой.

– А сам почему не сразу уснул? Что? Сначала прятал лицо в воротник? Ну да, прятал – воняло же. Но в целом – бред! А где бы я взял этот усыпляющий газ? Я в химии ни бе, ни ме, между прочим, – возмутился Коля.

– Ох, – неодобрительно покачал головой Ткаченко. – Молчал бы уже! Нам всем в прошлом месяце читали лекцию о передовых методиках задержания. И о фантастической идее – гранате с усыпляющим газом – мы все довольно много говорили и шутили. В том числе о том, что сделать ее, в общем-то, легко – сотрудникам НКВД доступ к достаточным для этого снотворным средствам предоставлен, не говоря уже о дивных свойствах отпускающегося в аптеке анестетика совкаина, который лектор назвал гордостью отечественной фармацевтики. И ты на этой лекции был – лично расписывался, что все прослушал и со всем ознакомлен.

– Да он спал тогда! – вмешалась Света. – Я помню, он рассказывал: после ночного дежурства на лекцию пошел и уснул в уголочке тихонько…

– Было дело, – рассеянно улыбнулся Коля. – Проспал лекцию про усыпляющий газ. Смешно!

– Ничего смешного нет, – отрезал Ткаченко. – Это лишний аргумент, чтобы тебя виновным выставить. Да и подозревать нам, кроме тебя, некого. Я уже все мероприятия провел, какие мог. Опрос родственников и коллег убитых ничего не дал. Попытки со свидетелями преступления поработать – тоже все впустую. Прошлое Воскресенского ни на какие мысли не наводит. Ты – главный подозреваемый, как ни крути.

– А Ивановы? – с нажимом спросил Коля.

– Все плохо с вашими Ивановыми, – отмахнулся следователь. – Вернее с ними-то все хорошо. Натуральные растратчики. Продукты списывали как негодные, а сами из-под полы продавали. Засудят Гастроном № 3 как пить дать, вместе с директором Куликом, при попустительстве которого все это и происходило. Впрочем, Кулик – мой давний знакомый – он, может, и ни при чем. А Ивановых ваших точно под суд отправят. Но самое плохое в них не это, а то, что заседание, которое при множестве свидетелей вел товарищ Саенко в вечер убийства, как раз Ивановым и посвящалось. И их обоих тоже видели в зале. Мой знакомый Кулик и видел. Так что след ложный. – Ткаченко отвернулся, явно не желая наблюдать, как тает надежда в глазах Коли. – Да оно сразу понятно было, – добавил он со вздохом. – Воскресенская уцепилась за Ивановых только потому, что вычитала слово «Великан», которое присутствовало в показаниях Николая. Это неверный отправной пункт для размышлений. Тот самый усыпляющий газ вызывает перед отключкой искажение восприятия. Яков утверждает, что Николаю, скорее всего, привиделось, что входящий в комнату человек был гигантом. Воображение все преувеличило. И даже если нет – мало у нас высоких и крупных соотечественников, что ли?

– Но Галина ведь и другие фамилии из статей про Саенко выписывала, – робко начала Света. – Вот тетрадка. Галочка ее мне оставила. Давайте изучим!

– Тут, как вы помните, основным поводом для подозрений было то, что в статье упоминается женщина, – фыркнул Ткаченко. – Суровый аргумент, мне он даже по душе. Но в нашем деле он совсем не пригодится. Тем более, я все проверил: описанного свидетелями автомобиля в нашем городе вообще нет. Ни у женщин, ни у мужчин. Если марка совпадает – цвет не тот. Если цвет – другая модель. Тупиковая линия…

– Стоп-стоп! – Свете совершенно не понравилась образовавшаяся в палате атмосфера уныния. – Про Великана, между прочим, у Галочки был еще один веский повод беспокоиться. Саенко приставил за ними с Морским слежку.

– Что? – всполошился Игнат Павлович. И вдруг, в ответ на Светин пересказ Ларочкиного сообщения о «хвосте» за отцом, начал нервно смеяться. – Это я! – воскликнул он. – Я приставил этот хвост! И да, наружный наблюдатель из Гаврилы не слишком хороший – и сам заметен парень, и прятаться не шибко любит. Николай не даст соврать, он для наружки Гаврилу никогда не привлекает, хотя по должностным обязанностям и должен был бы. Но мне больше некого было послать. Сегодня он уже сменился, пусть Морской не переживает.

– Вы приставили к Морскому слежку и ничего не сказали? – ахнула Света.

– Считайте, выставил охрану, – пожал плечами Ткаченко. – А не сказал, чтобы Морской с Галиной не думали, что я верю в их подозрения против Саенко. Кстати, дополнительные расспросы в больнице у Воскресенского присутствие там человека, похожего на Степана Афанасьевича, подтвердили. Но мне кажется, это означает, что товарищ Саенко, заинтересовавшись необычным делом, решил провести самостоятельное расследование.

– А попытка отравить Воскресенского? Да и отправка Морского на поиски какого-то злачного заведения не слишком хорошо характеризует товарища Саенко, – не унималась Света. И тут же поняла, что не рассказала следователю бо́льшую часть Ларочкиного сообщения. Что ж, наконец-то это можно было сделать.

– Вы почему мне сразу это все не сообщили? Вам не совестно? – сперва Игнат Павлович, конечно, поругался. Но осознав, что сам же Свету не пускал с докладом, а потом не давал ей вставить ни слова о рассказе Ларисы, смягчился. – Что ж, – протянул он наконец. – Все это очень интересно. Догадка о собственном расследовании товарища Саенко подтверждается. И, знаете, – Ткаченко слегка повеселел, – быть может, это хорошо. Кто знает, что накопает этот хитрый лис. Возможно, он нас и приведет к разгадке. Морской, надеюсь, позаботится о том, чтобы передать мне все, что разузнает для Саенко?

– Не знаю, – растерялась Света.

– Позаботится, – заверил Коля. – Он в таких вещах не подведет, – и добавил с горечью: – Если, конечно, выживет. Потому что лично мне кажется, что Саенко придумал этот клуб нарочно, чтобы заманить и там спокойно устранить Галину, которую считает свидетельницей убийства.

* * *

А Галочка с Морским тем временем прошли сквозь пахнущий свежевымытым деревянным полом коридор в недра совершенно незнакомой и странной квартиры. Призывный глас раздавался из второй слева приоткрытой двери.

В довольно просторной, но захламленной комнате за старинным письменным столом восседал щекастый мужичонка с хитрым прищуром. Стол был развернут так, что создавалась иллюзия официального визита. Для посетителей у двери стояла пара элегантных стульев.

– Вы и есть Семен Семенович? – осторожно поинтересовался Морской.

– По документам – Левка Бодров, портной и на все руки мастер. Но в некотором смысле – да, Семен Семенович, – добродушно улыбнулся хозяин и мечтательно прибавил: – Семейные предания гласят, что я – прямой потомок того самого Левки, в честь которого назван наш район. Моська и Левка были легендарными портными, к которым очередь из харьковчан выстраивалась до самого Харькова.

– Есть разные легенды о возникновении названия Москалевки, – быстро ввернул Морской для Галочки и переключился на хозяина. – Ваша привратница, – он кивнул в сторону окна, предположительно выходящего во двор старушки, – похоже, целый день дежурит у колонки, чтобы оповестить вас о посетителях?

– Нет, – смешно замахал обеими руками Левка-Семен, – что вы! Живет, как ей вздумается. Но оповещать о тех, кто по визиточке пришел, оповещает. Тут не буду спорить. Я справочки навел, пока вы там гуляли, ребята говорят, вас правда знают. Замечены за преферансом и на ипподроме. Это хорошо. Это нам нравится. Так чем могу служить?

– Мы бы хотели поиграть, – пошел ва-банк Морской. – Один знакомый – не хочу выдавать его имя – сказал, что вы могли бы мне помочь. Ходят слухи, что в городе есть клуб для игроков, а я азартный человек, и мне б хотелось…

– Игорный бизнес запрещен законом, – вздохнул Семен Семенович и посоветовал: – Играйте в лотерею. Кстати, не зря мы защищаем братские народы: в Прибалтике, вон, бридж в большой чести. Теперь, когда прибалты уже с нами, мы в этом направлении тоже продвинемся изрядно. Наш клуб приветствует такую линию партии…

– Так, значит, клуб все же есть? – не дал себя запутать Морской. – А как в него вступить?

– За взносы, разумеется. Как и в любой закрытый клуб, – спокойно ответил мужичонка. – Мы, знаете ли, посторонних вообще-то не принимаем. По-хорошему, визитку вам был должен дать наставник – ваш друг или, напротив, злейший враг, которому вы так задолжали, что он сам не знает, что с вами делать. И он же мог бы честно рассказать, как к нам пройти. Но вы пришли без всяких рекомендаций. Полагаю, что визитку вы украли…

– Нашел! – возразил Морской. – А так как слухи о закрытом клубе давно ходили, то решил проверить. Так сколько стоит взнос для посторонних?

– Услугами берем, товарищ журналист. Давайте мы тут с вами поболтаем, а мне тем временем доложат, что да как. Сообщество у нас довольно разветвленное. Возможно, за вас кто-то поручится. И, может, кто-то пожелает вас привлечь. Но это я все говорю в порядке, так сказать, игры в предлагаемых обстоятельствах. Если бы существовало закрытое сообщество игроков, то в него примерно так бы и принимали, как мне кажется.

– Скажите прямо, – вконец запутался Морской, – этот клуб – легенда? Он есть на самом деле?

– По документам – нет, – усмехнулся собеседник. – Но в некотором смысле есть. – Потом он все же перешел на серьезный тон. – У нас не клуб. Просто общество исторической реставрации игорных заведений. Создаем антураж, задействуем буфетик… Играем ли? Ну это уж кто как. Организаторы за личные отношения между посетителями заведения ответственности не несут.

– Я понял, – заверил Морской. – Так куда и когда можно подойти, чтобы поучаствовать?

– Пока не знаю, – хозяин комнаты вновь расплылся в улыбке, на этот раз адресовав ее Галине. – Могу сказать лишь, что, если уж придете, то обязательно с собой берите даму. Без дам к нам на мероприятия не пускают. Мы, знаете ли, воссоздаем дух той эпохи, когда прекрасных дам считали показателем престижа их мужчин. Наш клуб престижный, дамы нам нужны. Семейные предания гласят, что я – прямой потомок живописца Ткаченко. Он и жил неподалеку. Так что с художественным вкусом у меня все хорошо, и красоту, – он кивнул на Галочку, – я сразу сердцем чую. Тем более, что по еще одним преданиям, мой предок был сам офтальмолог Гиршман – еще один ценитель Москалевки, он свою клинику у нас ведь и открыл, так что с глазами у меня все отлично, и я прекрасно вижу, что передо мной красотка.

– Ваши семейные предания обязательно должны говорить также, что вы – потомок Гольдберга, – решил поддержать стиль этой абсурдной беседы Морской. – Говорят, он был ужасно щедр на комплименты. Прямо как вы. Да и вообще – во всем остальном был щедр, раз даже на строительство церкви пожертвования выделил. И особняк его, опять же, неподалеку.

– Учту, – галантно кивнул мужичонка. – Включу в приветственную речь.

Тут к изумлению гостей из стола раздался пронзительный звонок. Выдвинув ящик, хозяин кабинета вытащил оттуда элегантный телефонный аппарат и снял трубку.

– Да. Морской? – Мужичонка глянул на посетителей и лихо подмигнул. – Еще тут. Вы же знаете, от меня так быстро не уходят. Что? Замечательно! Все так и передам. – Он положил трубку и переключился на гостей. – Что ж, вас рекомендовано принять в нашу скромную компанию. Мероприятия проходят два раза в месяц, по пятницам. Ближайшее – завтра. Приходите в восемь вечера к нашей знаменитой Москалевской водоразборной будке. Там получите все дальнейшие указания. Это если успеете подготовить взнос, конечно. Оказалось, одному из наших участников от вас очень хочется получить тост. Вы, вот, сказали – журналист. А наши знают вас как краеведа. И так сложилось, что сыну одного очень уважаемого человека в этом году стукнет 45 лет. Один из нас – у нас все фигурируют анонимно, поэтому фамилий и не ждите – в качестве тоста хочет завернуть что-нибудь такое мощное про город Харьков и сопроводить речь подарком – плакатом, где будет 45 цитат из стихотворений о Харькове. С вас – текст тоста и, собственно, цитаты. Остальное ему сделают другие. День рождения еще не скоро. Не успеете к завтра – приходите через две недели, я вас сориентирую, когда и где встречаться перед мероприятием.

– Абсурд какой-то, – пробормотал в ответ Морской. – Подобную историю я слышал про Валентина Катаева и Юрия Олешу. Они в начале 20-х жили в Харькове, были, мягко говоря, ограничены в средствах и, чтобы не умереть с голоду, сочиняли тексты тостов, которые какой-то амбициозный военный выдавал за собственные и получал благосклонность начальства после каждого застолья в верхах. Но мы же не в 20-х и с голоду не умираем.

– Как знаете, как знаете, – улыбнулся хозяин помещения. – Наш клуб не ищет новых членов. Просто так совпало, что некто за услугу согласился дать вам необходимые рекомендации… Но нет, так нет, – и заинтересованно спросил: – А эти Олеша и Катаев где жили? Не в районе Москалевки? Нет? Жаль, очень жаль, а то бы я включил их в свои приветственные речи.

– А если мы напишем тост и подберем стихи, то к чему готовиться? – неожиданно вмешалась Галочка. – Какие игры у вас практикуют, какие развлечения? Какая форма одежды, в конце концов?

– Да, – оживился Морской. – И где ваше мероприятие проводится?

– Кто о чем, а дама – о нарядах! – захохотал мужичонка. Но отвечать стал на вопрос Морского. Точнее начал искусно выворачиваться и не отвечать: – О месте встречи мы сообщаем в день мероприятия. Для вас, как для преферансиста, пусть приглашение звучит как «Преферанс на Москалевке». Но в целом у нас многое бывает. Баккара, подкидной, рулетка, покер – все это мы и любим, и умеем, – Лева-Семен посмотрел на Морского очень пристально, и тот успел вовремя изобразить воодушевление на лице. – О! Вижу, загорелись! – продолжил мужичонка. – Не стесняйтесь! Я радуюсь, когда кругом живые люди. Сейчас я вас добью тремя важными постулатами: мы гарантируем своим посетителям анонимность, отсутствие шулеров и святое чувство долга у каждого играющего. Отдаем дань старинным традициям, между прочим. Вы ведь знаете, что Харьков испокон веков славится благородными игроками? Знаете! Я, кстати, вижу по глазам, что вы к нам точно еще вернетесь.

Газета «Харьковские известия», март 1818 года

– Вернусь, – сказал Морской, без всяких усилий выглядя взволнованным и заинтригованным. – Но если нас накроют?

– Во-первых, мы всего лишь изображаем постановку антуража игорного клуба, но игорным клубом не являемся – не забывайте, – успокоил хозяин. – Во-вторых, ну разберутся и отпустят. У нас бывали всяческие люди, и в городе влияние серьезно. Большие связи, как нынче принято говорить. Мы, как вы видите, даже не прячемся особо. Да и потом, с чего это вдруг «накроют»? Мы даже местное население особо не беспокоим, принципиально не заседая в жилых домах. Жаль, церковь ваша Гольдберговская пока уперлась. Мы им – да что с вас убудет, что ли? Вы же сейчас все равно просто склад церковного имущества. Пустите нас на вечерок! Но они ни в какую. – Тут мужичонка глянул на настольные часы, украшавшие стол, и заторопился. – Ну, договорились! – сказал он, поднимаясь. – До новых встреч! Я знаю, они будут!

* * *

– В голове у меня сейчас такая каша, что я даже не знаю, с какого вопроса начать, чтобы прояснить для себя происходящее, – честно призналась Галя по пути домой.

– Начинай с любого, – посоветовал Морской. – Скорее всего, ни на один я не отвечу. Не из вредности, а потому что занят – продумываю, как бы нам отсюда выбраться быстрее. Трамваям этой ветки доверять не приходится – ходят, когда хотят, а иногда не ходят вовсе. Думаю, можно пройти до Заиковской.

– Похвальная рассудительность, – немного разочарованно протянула Галочка. – Я думала, мы немедленно сочиним тост и отправимся к упомянутой «знаменитой Москалевской водонапорной будке». Это далеко?

– Совсем неподалеку – на перекрестке улиц Октябрьской революции и Рыбасовской, – ответил Морской. – Но смысла идти туда я не вижу. Та будка – малюсенький домишко, практически изба Бабы Яги, где вместо курьих ножек основательный фундамент, – водоразборную функцию давно не выполняет. Ее построили еще в 1882 году. На втором этаже под крышей был бак для запасов, продавщица приходила когда вздумается, но постоянно дежурящий и проживающий там же механик частенько ее заменял. Когда район оброс колонками и другими бассейками, так в народе называют водоразборные будки, содержать эту стало нерентабельно. Оставили как жилой дом – все ж и печка имеется, и флигель, и две комнаты – нижняя на четыре окна, верхняя – на два. Отличный домик, на мой взгляд. Жаль, что в наше время там какая-то контора располагается. Лучше бы оставили людям для жизни.

– Но как все это связано с тем, сто́ит или нет нам сейчас туда идти? – не поняла Галочка.

– Говорю же, ни на один вопрос толком не отвечу, – рассеянно отмахнулся Морской, прикидывая, успеет он сегодня с отчетом к Саенко или уже нет. Видеть опасного гостя у себя дома снова совершенно не хотелось. – Я думаю, нам не случайно сказали приходить к будке завтра к восьми, – поняв, что окончательно запутал собеседницу, Морской все же решил отвечать по существу. – Нужный нам человек только в это время там и будет. Тем более, текст тоста, может, на коленке я б и сочинил, но над цитатами из стихотворений про Харьков придется повозиться. Тут не мешало бы привлечь Светланину библиотеку Короленко, но, если я правильно понимаю, сама Света сейчас на работе появляться не может, а без нее мы с задачей не справимся. Нужны названия и авторы книг, которые запрашиваешь. А я не знаю, что запросить…

Тут вдалеке показался трамвай нужной марки. Серебристая пятиконечная звезда первого вагона стремительно приближалась к остановке. Пришлось пробежаться. В трамвае, на удивление, оказались свободные места.

– Может, товарищ Саенко тостом и цитатами для подарочного плаката сам займется? – наивно предложила Галина, с удовольствием опускаясь на крепкое деревянное сиденье у окошка. – Ведь это он заинтересован в том, чтобы вас приняли в клуб.

– Если б товарищ Саенко мог решать такие задачи, он бы нас к этому делу и не привлекал, – справедливо возразил Морской, усаживаясь рядом. Сиденье ему досталось треснутое, но что поделаешь, в вагоне не было двух нормальных мест рядом, будто какой-то очень справедливый техник старался крепкие сиденья распределить в салоне равномерно. – Увы. Литературно-культурную часть поисков нам придется взять на себя, – продолжил Морской. – И бескультурную тоже – если Степан Афанасьевич не шутил, когда просил меня не просто разузнать, где клуб, но и реально поиграть…

Краем сознания Морской заметил, что ему и правда было бы интересно оказаться в таком клубе. И вслух – с Галиной почему-то было приятно говорить открыто – сказал примерно то же:

– На самом деле в клуб идти не страшно и даже забавно. Когда война с Саенко завершится, и мы, возможно даже, отвоюем не только собственное спокойствие, но и Колю, тогда я буду даже рад явиться в этот клуб и поиграть. Сейчас же, когда каждый шаг чреват неприятностями – или твоему дедушке, или нам с тобой, или Николаю, или еще кому, о ком мы пока даже не догадываемся, – никакого удовольствия от игры и атмосферы, конечно, не будет.

– Нельзя браться за дело с таким настроением! Это как выходить на сцену, будучи уверенной, что тебя освистают, – заволновалась Галя. – Предлагаю думать, будто мы и вправду хотим попасть в клуб и возлагаем на него множество ожиданий. Так и со стороны смотреться будет лучше, и нам, конечно, бодрости придаст. Давай писать тост? Я из поэтов про Харьков помню только две цитаты. Маяковского: «Столицей гудит украинский Харьков / Живой, трудовой железобетонный» и Тычины: «Відповідають з туману заріччя: / сокири і пилки і дзеньк… / Отут, твоє, Харків, обличчя, / тут твій центр». Ну и еще строки Хлебникова, которые ты мне цитировал.

– У Хлебникова просто «Город», название не говорится. Но можно вспомнить, например, Чернова: «В скреготах юрб і трамваїв, / В зойках ролс-ройсів і фордів / В Харкові, біля держдрами, / Виріс новий поет», – включился Морской. – И у Семенко было стихотворение «Форт – Харків». Мощное, но я совершенно его не помню, кроме того места, где «Театр і бюстик Гоголя – / «оздоба» форту-столиці / і на розі кривому кожному/ кіосків ріжнопері птиці». Опять же, Мишенька Кульчицкий – есть у нас такой пылкий юный поэт, мотающийся все время между Харьковом и Москвой – недавно написал весьма емкое: «Я люблю родной мой город Харьков/ Крепкий, как пожатие руки». Но, увы, – Морской сам развел руками. – Мы с тобой перерыли все остроги памяти и нашли только пять цитат. А надо – 45. Даже самый ответственный и начитанный корреспондент-оперативник, имеющий доступ ко всем городским библиотекам, на такое задание взял бы неделю.

– Корреспондент-оперативник? – засмеялась Галочка.

– Совершенно серьезное название, между прочим. Корреспондент, занимающийся оперативным сбором сведений. В каждой специальности свои опера́. У нас в редакции их, увы, не так уж много, и к ним обращаться смысла нет, потому как я – далеко не худший из них.

– Выходит, нам нужен «опер» от поэзии! – внезапно осенило Галочку. – Есть же у вас такие друзья?

Морской хотел сказать, мол, нынче не до шуток, и вдруг сообразил, что предлагаемый вариант вполне реален и толков. Поэты и литературоведы – вот где нужно искать помощника! Нужное количество цитат, конечно, из одной головы не наберется, но где копать и что искать, подсказать могут.

– Варианта два, – подталкивая Галочку к выходу из трамвая, торопливо заговорил Морской. – Первый – мой приятель Гриша Гельдфайбен. Он сейчас не столько газетчик, сколько литературовед. А второй кандидат – уже знакомый тебе по нашим разговорам товарищ Саша Поволоцкий. Поэт и редкостный всезнайка во всем, что связано с литературными опусами. – Морской на миг задумался. – Я выбрал бы второго.

– «Литературовед» – серьезней, чем «всезнайка», – мягко заметила Галочка.

– Да, в этом парадокс нашего Саши. Он как бы вроде очень несерьезный, но всякий раз, когда с ним говоришь, мурашки бегают по коже от ощущения, что прикоснулся к вечности. К тому же, Гриша проживает в доме «Слово», а это куда дальше, чем дом Саши. Ну и еще одно, – Морской спохватился, сообразив, что может показаться Галочке ленивым. – Гельдфайбен все же журналист. Почуяв интригу, он не успокоится, пока не раскопает, о чем речь. А с Сашей в этом смысле много проще, чужие тайны он безмерно уважает, – Морской не удержался от иронии: – Не удивлюсь, если он и правда их сразу забывает, так как у него столько собственных скелетов в шкафах и тем для раздумий, что наша земная суматоха его особо не занимает.

В общем, за консультацией решили идти на Совнаркомовскую.

* * *

У подъезда Поволоцкий и импозантный мужчина с тростью вели довольно странную беседу:

– Отличная работа, прекрасная реприза! Спасибо! И незачем ее мне было присылать, я даже распечатывать не буду. Все помню наизусть еще с черновика! Весьма отменный текст! Кабы мог, удвоил бы ваш гонорар! – Мужчина разливался соловьем и размахивал тростью, словно дирижер палочкой. Выходило комично и в то же время эффектно. – Но вы, конечно, узнаете размер моей благодарности! Я скину вам на телефон. Годится?

– У Поволоцких, как всегда, опережают время, – шепнул Морской Галине, поясняя происходящее. – Подозреваю, они еще и в очередь не встали на телефонизирование квартиры, а скидка на подключение номера уже обещана. Каково? – Судя по Галочкиному растерянному взгляду, ситуация требовала более подробных объяснений. – Этот человек – заместитель начальника АТС, но и актер при этом. Играет в самодеятельном театре: недурственно читает юморески. Наш Саша – добрый человек – пишет и для профессионалов, и для самодеятельности. И, кстати, иногда одни и те же тексты! – Морской, с хитрой улыбкой обратился к начальнику-актеру: – Вы бы, любезнейший Иван Степанович, все ж не хорохорились. Приветствую! Знать номер наизусть – отлично, но распечатать конверт и заглянуть в письмо с текстом репризы все же стоит. Вдруг там окажется не та реприза, что вы учили, а, например, прогремевшие вчера в цирке клоунские куплеты. Успех был, кстати, потрясающ!

– Что за поклеп? – вмешался Поволоцкий. – Я для всех пишу уникальный материал.

– Конечно, – согласился Морской, – но письмо вполне мог перепутать. Ты же помнишь, как отправил в Москву вместо положенных детских стишат какую-то черную заумь. Дай-ка вспомню, ты цитировал первые строки, а потом решил нас пощадить, сказав, что взрослые свои стихи здесь никому читать не будешь… «Элегия, о том, как ехал на телеге я»? Галина еле уговорила почтальона позволить заменить конверт. Да ты же сам смешил всех нас рассказом!

– Помню, – спокойно согласился Поволоцкий, почему-то побледнев и отвернувшись. – Но путаница вышла один раз. Больше я так не ошибался. Ни в себе, ни в людях…

Морской почувствовал, что упускает нечто важное. Что эти «взрослые стихи», возможно, следовало стребовать с поэта и разобраться в них получше, а не осмеивать хором с вроде бы как поощряющим такую позицию автором. Но нынче было не до этого.

Разговорчивый Иван Степанович раскланивался и обещал всевозможные телефонные блага, Морской, чтоб поддержать беседу, вспоминал все происшедшие ранее с Поволоцким забавные истории… В общем, Галочка не выдержала и, едва Иван Степанович ушел, тут же заговорила по существу.

– Еще раз, – недопонял Поволоцкий, приглашая гостей в комнату, – Чем я должен вам помочь? Вы пишете кому-то тост под заказ? И делаете стенгазету с цитатами про Харьков? – Не позволяя губам расплыться в презрительной ухмылке, поэт нервно задергал ртом.

– Не стенгазету, а плакат, – стараясь сохранять серьезность, подкорректировал задание Морской. – Готовим материалы, а не делаем. И это все не то чтоб под заказ, а, скажем прямо, это вымогают взамен за то, что очень для нас ценно. Варианта отказаться у нас нет.

– Ну, значит, нет и у меня, – вздохнул Поволоцкий. И тут же выдал с ходу чудесное: – «Я вырос на большом базаре, в Харькове, / Где только урны чистыми стояли, / Поскольку люди торопливо харкали / И никогда до урн не доставали». Это некий юный Боря Слуцкий. Нынче в Москве, студент литературного института. Известен только в очень узких кругах, и то благодаря вашему Грише Гельдфайбену, в литературной студии которого занимался школьником. Но мне строчки пришлись по душе. Попомните мои слова, этот Боря вскоре прогремит. А может быть, и нет, но для литературы точно сделает немало. Но я отвлекся! – Саша вовремя спохватился, понимая, что расписывать достоинства интересующих его поэтов может вечно. – Нужно 45? А нет у этого же уважаемого товарища сына поменьше? Лет, эдак, десяти?

Как ни крути, даже с учетом помощи Галины Поволоцкой, знавшей всю современную украинскую поэзию наизусть и подбросившей, например, строчку Сосюры «Харків, Харків, на пера багнети / ми змінили в ті сонячні дні», цитат все равно набиралось вполовину меньше требуемого количества. Решили пустить в ход прозаические упоминания от классиков. Тут Морской многое помнил дословно. Например, поданное в две строки: «Музыкальная разборчивость и вкус харьковской публики, / делает меня сильнее. Петр Чайковский», вполне походили на поэзию. Цитат все равно было катастрофически мало. Чтобы не впасть в уныние, Поволоцкий пошутил:

– О Харьков, сколько в этом слове для сердца нашего сплелось! – весело заявил он и добавил с должным апломбом: – Александр Сергеевич Пушкин, между прочим! – и тут же, без всякого перехода, серьезно сообщил: – Я все понял. Перед вами стоит невозможная задача, а значит, решать ее можно только невозможными методами. Вы сочиняйте имена поэтов, – поручил он Морскому. Но тут же спохватился: – Нет, лучше перечисляйте существующих. Таким людям, как ваши, гхм… поздравляющие, чем громче имя – тем лучше. И нет никакой разницы, говорило это имя приписываемые ему слова или нет. Проверить все равно не получится…

– Хотите сказать?.. – начал понимать Морской. – Это гениально! И ведь как просто! Я имею в виду не технику исполнения – тут, кроме вас, никто не справится, – я про очевидность самой мысли, которая почему-то не пришла мне в голову! Саша, я отныне ваш вечный должник!

– Да-да-да, – в ответ на удивленное хлопанье ресницами Галочки и хмурый взгляд жены Поволоцкий демонстративно раскланялся и заявил: – Я сам сочиню недостающие цитаты. Стилизацию под нужного поэта гарантирую, а достоверность, мне кажется, в этом деле никого не интересует. И это не ложь, а мистификация! Знающие люди разберутся и оценят красоту идеи, а остальные все равно читать не станут.

– На войне как на войне, – вслух сообщил Морской, забалтывая собственную совесть и неодобрение Галины Поволоцкой.

Глава 15. Не вовремя, зато во время

Следующий день у Светы не задался с самого утра. Даже после беседы с приветливой и доброжелательной Тапой она выходила из редакции крайне раздосадованной. Мало того, что зацепки, оставленные Игнату Павловичу, обрывались одна за одной – преследователь Галочки и Морского оказался человеком Игната Павловича, Ивановы имели железное алиби, разыскиваемого автомобиля не существовало и вообще, как сообщил Ткаченко напоследок, восстановить картину первых минут после преступления не представлялось возможным, – так еще и этот гад товарищ Саенко на поверку оказывался вполне добропорядочным человеком.

Нет, в целом отсутствие результата – тоже результат. В капельнице адвоката Воскресенского было найдено наркотическое вещество, вызывающее у пациента приступ разговорчивости и непреодолимое желание пооткровенничать. Передозировка, конечно, может привести к печальным последствиям, но если вовремя убрать капельницу, то ничего плохого не случится.

«Выходит, – уже не в первый раз формулировала для себя Света, – Саенко хотел просто «развязать язык» адвокату и расспросить его о роковом происшествии. И тут в палату зашел посторонний. Не спугни Морской Саенко, тот, возможно, заметив, что старику уже хватит, сам отключил бы капельницу. Версия Игната Павловича становится все более правдоподобной: Саенко просто ведет самостоятельное расследование. Но кто же тогда убийца?»

Так как все провалы версий возвращали следствие к изначальному решению – то есть к подозрениям против Коли, – Свете такой «логичный» ход событий совсем не нравился.

– Стоп! – ощутив проблеск новой идеи, она даже остановилась и заговорила сама с собой вслух. – Возвращаемся к изначальному? Почему мне так знакомо это словосочетание? Ой, точно! Мессинг! Он советовал вернуться, когда зайду в тупик. – Света закрыла лицо руками и попыталась сосредоточиться.

«Вольф Мессинг говорил, что двое сотрудников НКВД после взрыва у Воскресенского стояли под разбитым окном. И разговаривали! Мессинг читал по губам, значит, лица не были закрыты платками. Надо выяснить, кто это был, и расспросить. И ведь другие тоже, выходя, платки снимали. Вы ошибаетесь! В расспросах будет толк!» – мысленно готовила обращение к Игнату Павловичу она. Впрочем, кроме текста обращения надо было продумать еще и повод, по которому можно явиться в управление. Ведь Света обещала там не показываться.

– Товарищ девушка, вы плачете? Что с вами? – какой-то комсомолец, совсем юный, участливо тронул ее за плечо.

– Я не ребенок, чтобы плакать! – на всякий случай как можно суровее ответила Света, убирая руки от лица. И тут же поняла, с чем нынче же ворвется в управление. – Спасибо вам большое! – сказала она вслед уже недоуменно отвернувшемуся парню и лихо припустила вниз по Карла Либкнехта.

Минут через двадцать, запыхавшись и раскрасневшись, она вежливо стучала в стекло, отделяющее дежурного от посетителей.

– Гражданочка, что вы стучите, что стряслось? Если там сумочку украли или еще чего – это не к нам. Это в ваш участок. Могу дать адрес. Еще воды могу налить. Вы что-то сильно распереживались… – Дежурный, к слову, был Светлане незнаком. Хотя она почти всех Колиных коллег давно уже знала.

– Нет! – отрезала Света. – Я по поводу ребенка, что кричит через дорогу от вас в подворотне. Вернее, он не в подворотне, а в квартире. Как мимо ни иду, он все плачет. Хочу написать жалобу, чтобы его определили в ясли наконец. Я с его бабкой, между прочим, говорила. Она ничего не может поделать – работает.

Света рассчитывала, что дежурный скажет: «Пройдите в кабинет и напишите заявление», запустит за вертушку, а уж из кабинета она сможет незаметно прошмыгнуть к лестнице, от которой до кабинета Игната Павловича рукой подать.

– Я не уверен, что с этим вопросом можно обращаться в управление, – растерялся дежурный, почесав седой затылок. – Но чисто по-человечески – спасибо вам. Вы не переживайте, вопрос решается уже давно. Я знаю, чей это внучок, и про проблему тоже знаю… А раз про нее знаю даже я – при том, что в управлении дежурю редко, я пенсионер уже, выхожу два раза в неделю, – значит, дело громкое и на контроль кем надо уже взятое.

Света уверенно твердила о своем, мол, взято – не взято, она не знает, а заявление написать хочет.

– Ну, если так хотите, то пишите, – дежурный указал на столик у окна.

Что ей оставалось делать? Написала. И, в общем, понимала уже, что затея не удалась, и внутрь ее никто не пустит, но развернуться и уйти совесть не позволяла. Дежурный отнесся к Свете с таким пониманием, что выглядеть перед ним обманщицей, вернее – будем честными – показывать, что ты обманщица, ей не хотелось.

– О! – Дежурный глянул на подпись заявления. – Горленко Светлана? Уж не родственница ли Коли? Как он там? Большая трагедия это всё, – вздохнул он. – Я понимаю, что все улики против него, но те, кто думает, что он в здравом уме и твердом сознании мог такое сотворить, пусть идут к черту! Так ему и передайте – коллеги помнят, уважают и не верят. Я еще в тот момент, когда возле взрыва был, доказывал парням, мол, Коля не виновен…

– Спасибо. Погодите! Вы там были? – Света дрожащей рукой потянула бумагу с заявлением на себя, уже перестав собираться признаться, что пришла сюда вовсе не ради плачущего ребенка. Однако тут же, здраво рассудив, что одно другому не мешает, все же протянула заявление дежурному: – Извините, раз уж мне посчастливилось увидеть свидетеля Колиного задержания, может, вы расскажете, как там все было.

– Да нечего рассказывать, – пожал плечами дежурный. – Я мимо проходил. Как раз шел на работу. Смотрю – ничего себе происшествие. И наши все туда-сюда снуют. Я и зашел.

– Выходит, – Света нарочно переспросила, – кто угодно мог зайти на место преступления и выйти?

– Ой, да кому оно надо! – отмахнулся дежурный. – Это только я из любопытства полез. А остальных прислали по вызову. Там и от наших кто-то был, от центрального НКВД, – ведь их ребятки погибли. И с участка кто-то. И пожарные, ясное дело. И медики. Смешались все в толпу. Еще и дышать нечем. И все, конечно, кто бы чего в жизни ни насмотрелся, были в ужасе. Только одни не верили – как я. Другие же твердили, мол, эх, парень с чистой репутацией, и двойное убийство… Я как услышал эти аргументы, так сразу спорить стал. Доценко, вон, послал куда подальше.

– Доценко? Дядю Доцю? – ахнула Света.

– Не знаю, чей он дядя, – отмахнулся дежурный, – а как по мне, так тип противный. Я, когда понял, что помочь ничем никому не смогу и на дежурство тороплюсь, пошел на выход. Смотрю – Доценко. Он, конечно, знать меня не знает, еще и морду воротил, мол, какая там мелкая сошка цепляется. Но мне курить больно хотелось, я спички попросил, ну и заговорил для приличия…

– Так это были вы! – Света очень старалась сдерживаться, чтобы не закричать, поэтому вопрос получился слишком тихий. Дежурный и не расслышал. Пришлось ей немного повысить голос: – Уверены, что это был именно Доценко?

– А кто ж еще? – удивился дежурный. – Его ребят ведь убили. Вот и примчался. Конечно, я уверен, что это был он. Это меня тут в глаза никто не видит и не замечает. Сидит себе дежурный за стеклом, кому какое дело. А я – всех помню. И тех, кто у нас работает, и тех, кто иногда заходит в гости. Доценко к Игнат Павловичу через день приперся, так меня даже и не узнал. Но я не обижаюсь, я привык.

– А вы Игнату Павловичу докладывали про эту встречу? – осторожно спросила Света и на всякий случай попятилась. Дежурный все же был ужасно подозрительным. Зашел на место преступления без всяких на то оснований и явно не доложил ничего старшим по званию, хотя приказ по управлению Ткаченко точно дал.

– Я? Докладывал? Да с чего? – удивился дежурный. – Меня никто не спрашивал я и молчу себе. Кто официально там на месте был, те отчеты и писали. Им всем не до меня. Игната вашего поди еще найди, чтоб ему что-то рассказать. Он и сейчас умчался куда-то на выездное совещание. Я личность скромная, внимание к себе не привлекаю…

«Умчался, значит, – Света выхватила из сбивчивой речи дежурного главное. – Выходит, тут пока мне каши не сварить. Но что же делать? Знаю! Дядя Доця! Вот кто точно заинтересован в освобождении Коли и кто точно расскажет мне правду. Если старик не путает и Доценко действительно был на месте преступления, он может оказаться ценным свидетелем. Хотя, конечно, подозрительно, что он не рассказал, что был там после взрыва. Но… – Тут Света поняла, что от волнения совсем уже запуталась. – Он мог и рассказать! Игнату Павловичу! Тот ведь сразу сообщил, что нас во все подробности посвящать считает нецелесообразным. Надеюсь, хотя бы дядя Доця не такой зазнайка и мне про все расскажет честно».

* * *

Размышляя о предстоящем визите в клуб, вернее, что выглядело куда абсурднее – не в клуб, а для начала в водонапорную будку, Морской довольно сильно волновался. И потому, что не был уверен в том, что придуманные Поволоцким цитаты подойдут. И потому, что, явно нарушая все правила благородства, брал Галочку с собой в опасное и непроверенное место. И потому, что совершенно не понимал интереса да и дальнейшего плана Саенко. И, конечно, потому, что, скорее всего, ему предстояло сыграть и подтвердить или опровергнуть репутацию отменного преферансиста.

– Кстати, а на что они там играют в этом клубе? – спросил он возникшую на пороге комнаты Галочку.

– Но в чем же мне идти? – отрешенно глядя мимо Морского, поинтересовалась Галочка в ответ. – Мы думали, что полностью готовы к бою, а между тем, ведь многое еще не решено!

– Многое? – удивился Морской.

– Ну… – Галочка показала на свое довольно элегантное и уже ставшее для Морского частью необходимого порядка вещей одеяние – расклешенная юбка, темный легкий свитерок – так, будто говорила о каком-то страшном дефекте: – Платье, сумочка, туфли… Хотя туфли и сумочку можно и мои оставить, но… Где же мне взять подходящее для вечернего выхода платье?

– Что я слышу, деточка? – По коридору, как всегда некстати, но, в общем, безобидно, продвигалась соседка. Последние слова Гали она восприняла близко к сердцу. – Вы собираетесь на вечеринку? Как здорово! У меня как раз есть парочка подходящих для праздника вещей. И платье, и настоящий шелковый плащик с правильным треугольным отложным воротником. Не этим, универмаговским, что топорщится, а настоящим, грамотно отутюженным. Моя портниха знает толк в плащах. Его я еще ни разу не надела – некуда. Но ваша вечеринка – отличный повод!

На миг Морской испугался, что соседка попросит взять ее с собой.

– Правда? – А вот Галочка сразу поняла все верно: – Вот здорово! – воскликнула она. – Спасибо!

Барышни убежали шушукаться и примерять вещи, а Морской остался один на один со своими волнениями. «Играют ли в этом клубе на деньги? Скорее да, чем нет. Рассказывать, мол, деньги ничто, можно только там, где у всех на руках полно золота. А вдруг там так и есть?» – Невзирая на щемящее чувство вины и неловкости, Морской достал с балкона табуретку, пододвинул к шкафу и извлек с антресоли деревянную шкатулку с резной крышкой. В ней хранились драгоценности, которые отец после материной смерти зачем-то привез сыну. Уж не было в живых ни отца, ни его последней жены, с которой Морской толком и познакомиться-то не успел, а в привезенной давным-давно шкатулке хранились серьги, три кольца, цепочка и брошь, которые хозяйка при жизни вроде никогда не надевала. Ну а куда их ей было?

Морской быстро высыпал содержимое шкатулки в карман пиджака. В конце концов, проигрывать он ничего не собирался – украшения были нужны только, чтобы не ударить в грязь лицом, если вдруг выяснится, что играют не на деньги, а на ценности…

Он посмотрел на часы. Их тоже, если что, можно будет показать в качестве демонстрации серьезности намерений. «Да и вообще, надо попросить что-то такое у Саенко! Я ж на его задании», – наконец сообразил Морской. Саенко должен был явиться с минуты на минуту. Договорились, что он подъедет в семь и нажмет клаксон.

– Ну как вам? – появившаяся в дверях соседка быстро отскочила в сторону, уступая место красавице Галочке. Плащ ее был чуть короток и немножко широковат, но в целом и вправду оказался весьма изысканным и впечатляющим.

Морской старательно поблагодарил. Соседка засмущалась. К счастью, раздавшийся спустя минуту сигнал клаксона прервал быстро надоевший Морскому обмен любезностями и взаимными заверениями в вечной преданности.

– Нам пора! – сообщил журналист и, подхватив Галочку, решительно отправился навстречу Саенко.

В автомобиле все молчали. Саенко – то ли будучи не в духе, то ли еще с чего – кивнул в знак приветствия и тут же указал подбородком на задний диван салона – садитесь, мол. «Наверное, не хочет обсуждений при шофере!» – догадался Морской, вспомнив, что вчера, когда вечером они с Галиной пришли к Саенко в кабинет с сообщением о том, что половина дела сделана, Степан Афанасьевич держался совершенно по-другому. Был явно рад, расспрашивал подробно про Москалевку. Радовался, что Морской знает и любит этот район, ругался, не стесняясь в выражениях, мол, «развели, паршивцы, конспирацию, столько времени приходится честным людям тратить, чтобы к ним в их бесчестное заведение попасть!»

– Зайдете, разведаете обстановку – и сразу ко мне, – уже в конце поездки по-деловому сухо сказал Саенко, приказав остановить машину в полквартала до водонапорной будки. – Тут стоять не буду. Попетляю немного, чтоб внимание не привлекать. Встретимся вон там вот, в тупике, – он махнул рукой налево, демонстрируя хорошие познания в географии района. – Если меня не будет, не тушуйтесь, подождите. Но без меня в дальнейшее – ни шага!

Что оставалось делать? Пришлось принимать его правила – и этот командирский тон, и в целом глупую затею. Назвался груздем, полезай в корзину…

Стемнело как-то вдруг, и Галочка с Морским, выйдя из машины, оказались в кромешной тьме. Какое-то время шли в свете фар, потом – придерживаясь редких пятен света, отбрасываемых освещенными окнами. Все остальные, кстати, шли наоборот – лавируя меж светом и шарахаясь от окон, как от чего-то нежелательного. Да, у будки, кроме Гали и Морского, было еще два человека, и двое подошли. Вновь прибывшие – женщина с мужчиной – остановились молча на расстоянии от тех, кто был у двери. Мужчина быстро поднял воротник. Морской и Галя тоже встали поодаль.

– Неужто снова воду продают? – ахнул случайный пьяница, прогуливавшийся мимо. – Неужто все как встарь? Два ведра за полкопейки? Вот это номер!

Отвечать ему явно не собирались, но тут окошко будки – то, что на втором этаже, под самой треуголкой крыши – приоткрылось, и голос уже известного Морскому Левки-Семена прокричал:

– Федя, иди своей дорогой! У нас спектакль, не мешай работать! Тебя масюня, думаю, заждалась!

– О! – обрадовался знакомому пьяница. – Опять ты? Куда сегодня ни пойду – все ты и ты.

– А ты домой ступай, там точно меня нет. Ступай, кому говорю! Не то участкового позову!

Ворча и ругаясь, пьяница пошел своей дорогой, а из двери крошечной пристройки справа от избушки появился чей-то силуэт.

– Кто там следующий? Заходите! Уже свободно, – явно измененным голосом сообщил Левка-Семен и, шагнув за пристройку, слился с тьмою. Двое ближайших к двери мужчин зашли внутрь.

Поэтому Галочку с Морским позвали следом. Прием одновременно велся на обоих этажах.

– Жалко, что нам достался первый этаж, – вздохнула Галочка. – Я бы с забавным Левкой-Семой с удовольствием еще бы пообщалась. Ой!

В комнатушке, куда они попали, за точно таким же столом, как в доме Клавдии Шульженко, сидела та самая старушка, что встречала днем Морского с Галей у колонки.

– Так-так, – сказала она по-деловому. – Вы у нас сегодня последние из новичков. Принесли, что положено?

– Вот! – сориентировался Морской, выкладывая перед старушкой рукописные листы.

– В набор сдать, я смотрю, не захотели? – сурово спросила она, но листки взяла и принялась считать цитаты. – Ну ладно, ладно, – смягчилась, убедившись, что количество отрывков совпадает с запрошенным. – Услуга выполнена, поздравляю, вы к нам приняты. Вот маска, вот приглашение на две персоны. Где кинотеатр «Жовтень», знаете? – Морской кивнул, а Галя стала примерять закрывающую все лицо серебристую маску с виньетками, похожую на те, что встречались в описаниях венецианского карнавала.

– Маска, дочка, не тебе! – остановила ее старушка. – Тебе, вот, просто на глаза надевка. Красоту скрывать не велено! Если очень боишься, что кто-то тебя узнает, то скажи, похлопочу.

– Нет-нет, я не боюсь, – заверила Галина.

– Вот это славно! – обрадовалась собеседница. – Ступайте в «Жовтень», ничего не бойтесь и, это… Повеселитесь там как следует!

– Но… Я считала, что в кинотеатрах вечерами показывают фильмы, – решилась уточнить Галочка. – Как странно, что вы смогли отменить сеансы из-за своего мероприятия.

Газета «Красное знамя», сентябрь 1940 года

– Счастливого вечера! – вместо ответа твердо произнесла старушка, но потом посмотрела на растерянный вид собеседницы и сжалилась: – Нет там сегодня вечером никаких сеансов. Свободно. У нас же не проходной двор – заезжие не ходят. Все свои картину про армянских рыбаков уже посмотрели. Не по одному разу вместе с ними советскую власть установили, порадовались. Но теперь уже ходить некому. А когда зрителей нет, киномеханику разрешается один дневной сеанс открутить, а потом бездельничать. Чем мы и пользуемся! Не переживайте, посторонних у нас не будет!

Она лихо прыгнула к двери и указала посетителям на выход. Потом, сунув ключ от комнаты под коврик, пошла по шаткой лестнице наверх.

– Я все! Домой пойду! – прокричала Левке-Семену. – Ты, сына, тоже не засиживайся. До полудня не явишься, буду волноваться!

Морской с Галочкой переглянулись, посмеиваясь. Выходит, мать и сын. Странная парочка, как для главных организаторов преступного подпольного игрового сообщества. Впрочем, Саенко же говорил, что на публику выставляются лишь подставные лица, а настоящие лидеры держатся в тени.

– Присядем? – Поскольку обещанного автомобиля в нужном тупике не оказалось, Морской и Галочка решили подождать на поваленном бревне, явно используемом местными жителями вместо скамейки, потому отполированном и чистом.

– Может, поиграем для разминки? – внезапно предложила Галочка. – В ту «Русскую рулетку», о которой ты рассказывал. А что? Занятная игра. И время скоротаем. – Она очаровательно сощурилась и с апломбом произнесла: – Ваш выстрел, товарищ Морской!

Владимир Морской нахмурился, но что уж было делать.

– Не так давно я давал статью в «Известия». О гастролях нашего театра им. Шевченко в Москве, – он тяжело вздохнул. – Как надо написал, мол, «шевченковцы очень молоды», но все-таки ввернул, что до 33 года театр носил название «Березиль», и опыт труппы просто колоссален. Оставь я так, статья была б непроходная. Ну и… Я написал, мол, буржуазные националисты, возглавлявшие тогда театр, завели его в тупик… Без этого комментария упоминать о «Березиле» нынче невозможно. Ну а совсем не поминать в контексте этой труппы – подло. Короче, трудно журналистам нынче… Статья прошла. Имела успех…

Галочка наморщила лоб и отвела глаза.

– Я понимаю, что все это выглядит ужасно. Но это издержки профессии. Журналист не может писать от себя, в отрыве от интересов государства. Тем более в такое время… Ты презираешь меня?

– Нет. Вовсе нет, – Галочка, казалось, была готова расплакаться, и Морской ощутил, как у него рухнуло сердце. Кто тянул его за язык? Зачем было разочаровывать в себе человека, мнение которого (он это от себя уже и не скрывал) было так важно?

– Я просто, в свой выстрел, хотела рассказать историю совсем другого толка, – тихо начала Галочка. – О том, что в моей жизни появился человек, мнение которого обо мне внезапно оказалось очень важным.

От неожиданности Морской шарахнулся.

– Да не пугайтесь вы! – с досадой выпалила Галя. – Я уже поняла, что мои глупости о неразделенных чувствах в ваших высокоморальных небесах совершенно неуместны… Я промолчу. Не буду делать выстрел.

Сердце Морского теперь колотилось изо всех сил, и осознать, бьет оно тревогу или победный марш, бедный журналист никак не решался.

В этот момент из-за поворота показался автомобиль Саенко. Галочка первой выскочила в свет фар.

– Уж выдумкой их судьба точно не обделила, – докладывал в машине Морской, передавая Саенко на переднее сиденье маску и приглашение. Водитель, видимо, давно привыкший к делам начальника и к его нраву, вышел из салона, едва остановив автомобиль, и прогуливался теперь в свете луны вдоль чьего-то забора. Говорить можно было откровенно.

– Сказали приходить в кинотеатр «Жовтень», – продолжал журналист. – Это тут совсем рядом, в 32-м доме. С посещения этого кинотеатра началось мое увлечение Москалевкой. Писал статью о кинозалах периферии. Хотел критиковать, мол, нужны новые прогрессивные просторные помещения, но после «Жовтня» понял, что не в объемах дело. Есть в этом помещении свой особый вдохновенный дух. Как и во всем районе, если честно. Один лишь факт, что это один из первых кинотеатров Харькова, уже о многом говорит.

– Ты, это, – перебил Саенко, разворачиваясь, – давай-ка без лиричных отступлений. Дом старый?

– 1871 года постройки. Но второй этаж пристроили в 1911 году. Да вы не можете не знать этот кинозал! – Владимир никак не мог остановиться. – Открывшись, кинотеатр звался «Зеркало жизни», потом его переименовали в «Помпей», ну а потом уж в «Жовтень». Тут крутят то же, что везде, но обслуживание куда душевней и бывают даже лекции перед картиной от киноклуба.

– Зачем бы я добровольно на лекцию поперся? – хмыкнул Саенко. – Я и в кинотеатр Карла Маркса потому не хожу, что там, кроме фильмы, еще сопроводиловку всякую развить норовят. Хотя бывал в том зале и оставался доволен, когда он был еще кинотеатром братьев Боммер. Другое дело – 1-й Комсомольский. Пришел по-быстрому, похохотал, ушел… Но ты другое мне скажи. Итак, эта компашка под покровом ночи и отсутствия вечерних сеансов устраивает в «Жовтне» свой кутеж… – Саенко задумчиво постучал пальцами по спинке сиденья. – И приглашение не именное… И еще маска на все лицо… – Тут он решительно глянул на Морского. – Знаешь что? Ступай-ка ты домой, товарищ журналист. Ты свое дело сделал – молодец. Забудь, что видел меня здесь, и занимайся своими делами. Я сам пойду играть.

– Уверены? – Морской, конечно, подобным поворотом был доволен, но из глупой вежливости решил переспросить. Саенко, к счастью, утвердительно кивнул.

Владимир вышел из салона и протянул Галине руку.

– Нет-нет! – вскочив на сиденье и развернувшись к собеседникам, запричитал Саенко. – Ты ж сам сказал – без дамы не пускают. Она пойдет со мной!

– И речи быть не может! – взбунтовался Морской. – Мы так не договаривались. Чего это вы?

Завязалась самая настоящая потасовка. Саенко отпихнул Галочку подальше от Морского, одновременно сумев захлопнуть дверцу машины и кликнуть водителя. Морской нырнул в открытое окно, пытаясь разобраться с блоком замка.

– Куда ты лезешь! – шикнул бывший комендант, оторопев.

Морской, не отвечая, сумел открыть дверцу авто, и тут же получил ощутимый удар в глаз. Рука его при этом как-то неэстетично и совсем не по-джентльменски вцепилась в единственное, за что можно было вцепиться на гладкой голове Саенко, – в ухо. Кулак при этом пришлось немедленно разжать. Саенко, быстро сориентировавшись, поднял стекло окна и крепко придавил им Морского к потолку салона.

– Трогай! – скомандовал водителю.

Какое-то время, задыхаясь и разбираясь с механизмом опускания стекла, Морской нелепо барахтался между салоном и дорогой, унизительно спешно перебирая ногами, чтобы не упасть. Тут Галя распахнула противоположную дверь и выскочила из автомобиля на ходу.

– Стоять! – гаркнул судья. Морской освободился, принял стойку, готовый защищаться, но Саенко, вместо того, чтоб драться, в два прыжка догнал Галину и завернул ей руку за спину.

– Вы что тут оба, подурели? – зарычал он. – Был уговор, что я тут командир. Что это, мать вашу, за бунт?

– Оставьте ее, – стараясь говорить как можно спокойнее, произнес Морской. – Я поручился за безопасность этой девушки, и я не могу отпустить ее с вами.

– А чем думал, когда ее в это дело впутывал? – даже не думал сдаваться Саенко, к ужасу присутствующих вынимая из внутреннего кармана плаща наган. – Она пойдет со мной. Верну, как только будет не нужна. Доставлю на дом лично. Сиди и жди.

– Подождите! – исхитрившись вывернуться из крепкой хватки Саенко и, кажется, просто не заметив оружия, Галина вдруг оказалась возле Морского. – Мы не договорили! Минуточку! – крикнула она с отчаянием, оборачиваясь к Саенко. Морской обеими руками взял девушку за плечи и, легко приподняв, переставил себе за спину. Глядя прямо в глаза нападающему, он прикидывал, станет ли тот стрелять, и если нет, то где здесь можно скрыться.

– Галина, уходи, я попытаюсь задержать, – не в силах скрыть дрожь в голосе, проговорил Морской. И тут… Галина, развернув его к себе, вытерла ему рукавом кровоточащую бровь, пробежалась холодными пальцами по щеке, глянула очень серьезно и… Более горячего, значимого и неуместного поцелуя в жизни сорокалетнего Морского еще не было.

– О господи! Я все-таки решилась, – тихо шепнула она через миг, делая шаг назад и почему-то прикрывая губы ладонью. – Что скажет Ларочка?

– Вас бы должно волновать сейчас, что скажет ее отец! – ощущая, как предательски слезятся глаза, все же попытался пошутить Морской.

– И что он скажет? – быстро спросила балерина.

– Что еще одной большой любви, он, конечно же, не переживет. Что все это, наверно, наваждение, что так нельзя, но что иначе тоже невозможно.

– А ведь любовь не надо переживать! – перебила Галочка, улыбнувшись. – С ней нужно просто жить. И никогда уже не расстраиваться…

– Хватит! – проорал Саенко басом и с силой дернул балерину на себя. – Нашли время! Прекратить! Без разговоров! Ты – в машину! Ты – прочь!

Сжав кулаки, Морской смотрел на спины Саенко с Галочкой и не мог заставить себя видеть что-то еще, кроме приставленного к изысканному шелковому плащу скалящегося взведенным курком нагана.

Глава 16. Тон Тоныч

Единственное, чего сейчас не вынесла бы Света, – это бездействия. Сидеть и глупо дожидаться, пока Игнат Павлович вернется с совещания и во всем разберется? Нет, ни за что! Искать возможность добраться до санатория Берминводы, чтобы ближе к ночи таки туда попасть, найти там дядю Доцю и попытаться расспросить? Ох, тоже долго! Помчаться к Коленьке, чтобы обсудить с ним ситуацию? Во-первых, у него сейчас уколы. Во-вторых, все эти обсуждения лишь занимали время и ни к чему не приводили. Но что же делать? Так Света решила съездить на улицу Клочковскую в бывший дом Коли, где на правах невесты гостила много раз и где частенько видела радушного юмориста дядю Доцю в, что называется, приватной обстановке. Вдруг он уже вернулся из санатория? Или, ну мало ли, рассказал соседям что-то, что знает о деле Коли. Формально это было то же ожидание возвращения Игната Павловича, на деле – способ убить время и сберечь нервы.

Поднимаясь по шаткой деревянной лестнице, Света в который раз мысленно поблагодарила Игната Павловича за то, что посодействовал когда-то Коле и его маме в получении квартиры. Жить тут – с колонкой во дворе и будкой туалета по соседству – было хоть весело, но все же нестерпимо.

– Тук-тук! – Света одновременно постучала в дверь дяди Доци и прокричала это глупое «тук-тук!». Звонок у дяди Доци был всегда, но с незапамятных времен болтался на невзрачных проводах, поэтому его никто не трогал. Ответа не последовало, как, собственно, и ожидалось. Стараясь не опираться о перила – Света знала, сколько раз жильцы их чинили после слишком сильных «опирательств», – она, привычно обогнув торчащие спицами наружу раскуроченные колеса поломанной детской коляски, прошла в другой конец деревянной пристройки. Оттуда можно было спуститься к соседям. Висевшее на лестнице белье сигнализировало, что кто-то точно дома – не оставят же порядочные люди вещи сушиться без присмотра.

– Тук-тук! – вдруг раздалось откуда-то снизу. И тут же следом застучали каблуки. Элегантная гражданка в шляпке и шуршащем, будто накрахмаленном, плаще крадучись поднималась по лестнице. Мягкость ее движений в сочетании с одеянием и пьянящим ароматом духов «Красная Москва» настолько не вязались с окружающим бедламом, что Света забеспокоилась: уж не сон ли все это.

– Тон Тоныч, ты дома? – Посетительница остановилась у двери дяди Доци и, бесстрашно взяв в руки висящий на проводах звонок, нажала кнопку. Раздался мощный «дзынь», мгновенно отрезвивший Свету.

– Вы, верно, не туда попали, – подала она голос. – Тут живет сержант Доценко, и его сейчас нет дома.

– Отчего же не туда? – улыбнулась гражданка. – Антон Антонович, мой названый отец, как раз и есть сержант Доценко. А вы кем ему будете?

– Я Света, – растерявшись, ответила Светлана, но тут же спохватилась. – Как так – отец? У дяди Доци нет детей. Точнее, я не знаю. Быть может, есть. Я – бывшая соседка. Вернее даже жена бывшего соседа. Мне нужно кое-что у Доци разузнать, а его нету…

– Да, и правда нету… – Гостья погладила подошедшего в этот момент к ее ногам старого рыжего кота, которого дядя Доця всегда подкармливал и, если был дома, пускал пообщаться. – Иначе Рыжика впустил бы. А вы когда Антона Антоновича видели в последний раз? Он должен был сейчас быть в Берминводах, но я заехала – его давно там нет. И дома нет. Все это очень странно. Я, кстати, Зинаида, – гражданка сняла перчатку и с улыбкой протянула руку Свете. – Странно, что мы с вами не знакомы. Я, конечно, к отцу захожу очень редко, но все же стараюсь наблюдать, не пьет ли, ходит ли на службу, с кем проводит время. Забота так себе, но хоть какое-то участие. И странно, что я вас раньше не встречала.

– Мы съехали давно. Я – Колина жена. – Света кивнула на вход в подъезд. Дом был устроен таким образом, что к дяде Доце можно было попасть только через деревянную пристройку, служащую другим соседям чем-то вроде веранды, а к другим жителям – через лестничную клетку подъезда.

– Вот здорово! – воскликнула гражданка. – Я всегда знала, что Коля далеко пойдет и обзаведется такой чудесной женой.

В общем, Зинаида и Светлана подружились. Оказалось, Зинаида не шутила, называя Доценко своим названым отцом.

– Давным-давно, как раз после гражданской, когда младенцев то и дело выбрасывали на улицы, – Зинаида произнесла это таким обыденным тоном, что Света, которую саму удочерили, взяв из детдома, моментально почувствовала боль в сердце. К счастью, дальнейший рассказ Зинаиды детдома не касался. – Во время дежурства на Змиевской улице в траве напротив городской скотобойни дядя Доця нашел сверток с обернутой в лохмотья новорожденной Зинаидой. К тому моменту он частенько слышал о найденных выброшенных младенцах и не особо удивился самому факту находки. Куда больше поразила его собственная реакция. Он вдруг почувствовал симпатию к младенцу. И что-то вроде острого желания оберегать и помогать. В общем, наперекор всем инструкциям, Доценко не понес подкидыша в Дом малютки, а отдал в семью своим знакомым бездетным врачам. У них тогда недавно было ограбление, а Доця был в следственной группе. И воров помог найти, и с семьей ограбленных подружился. Он знал, что они хотят завести ребенка, но все никак не получается, и видел, что ребенок очень нуждается в заботливых родителях. Отдал меня. Обещал помогать, чем может, обещал приходить навещать и участвовать в воспитании. Обещание выполнил. И, хотя приемные родители души не чаяли в Зинусе, она всю жизнь знала, что кроме мамы с папой у нее есть еще и Тон Тоныч. Так она звала Доценко в детстве. Раз в неделю у Зиночки был обязательный день прогулок с Тон Тонычем, и это были самые веселые дни ее детства. Несколько позже, когда Зиночка выросла, вышла замуж за уважаемого человека, достигла серьезного положения на службе, она пыталась, как могла, заботиться нерадивом названом отце. Конечно, он не слушался, но в целом дружба сохранилась. Тем более, приемные родители Зиночки несколько лет назад скончались. И ей, в отчаянии осознающей, как мало она делала для них и как много они ей дали, хотелось бы хотя бы к Тон Тонычу быть более внимательной.

– А сейчас я за него очень волнуюсь. Тон Тоныч мой – игрок. Потому и живет без семьи, и в таких условиях, – Зина с осуждением посмотрела по сторонам. – А ведь могло бы быть совсем иначе! Он рукастый! Столько всего умеет мастерить! То авто мне починит, то такие приспособы для рыбалки соорудит, что друзья к нему в очередь выстраиваются: и мне, кричат, взрывчатку, и мне! Мог бы для себя тут такие хоромы сделать – но нет. Друзьям помочь всегда рад, а о себе не думает вообще. Чуть на руки получит что – сразу в карты играть бежит.

Газетная сводка харьковских происшествий, 1920-е годы

– Ну, кто же сейчас в карты не играет, – улыбнулась Света осторожно. – В каждом дворе, вон, свой соседский игровой коллектив. И карты вам, и домино, и шашки с шахматами. Плохо, конечно, что не на интерес, а на деньги играют, но что поделаешь…

– Не плохо, а ужасно! – безапелляционным тоном заявила дамочка. – Тон Тоныч сто раз обещал все это бросить. Но хоть не пьет, в отличие от многих… И вроде теперь будет играть с приличными людьми. Хоть риска нет, что свяжется с опасной компанией.

– Откуда же приличные люди среди игроков?

– Не так давно Тон Тоныч рассказал, что в городе появился цивилизованный игорный клуб. Какой-то там закрытый. Туда его никто и не пустил – там такой строгий отбор на членство в клубе, что мама дорогая, – но связи помогли. Тон Тоныч после своих игр кому-то остался крупно должен, и этот кто-то, чтобы мой отец сумел вернуть долги, дал и рекомендации, и вроде даже средства на взнос. И это все законно – я спросила! Тон Тоныч говорил, что в клубе этом безопасно. Мол, даже если задолжал кому, не бьют и ничего ни у кого не забирают. Дают возможность отыграться. Но все равно это ужасно!

– Ужасней не придумаешь, – честно поддержала Света, сопоставляя факты. Выходит, вынуждая Морского добраться до игрового клуба, Саенко на самом деле хотел дотянуться до дяди Доци.

– Вы не переживайте так! – всполошилась гостья. – Я и сама на грани. А теперь вот и вас напугала. На самом деле мой Тон Тоныч очень хороший. Просто иногда не может удержаться, хоть обещает мне, что больше не игрок. Одно я знаю точно: как бы он ни бедокурил, куда бы ни скрывался, куда бы ни подался, а на игры в этом своем клубе явится обязательно. Знать бы еще, где этот клуб. А так выходит, чтоб понять, куда Тон Тоныч делся, мне ничего не остается, как регулярно названивать в санаторий и стучаться в дверь, – Зинаида демонстративно еще раз постучалась. – Ох! Что ты будешь делать! Он рано или поздно появится, конечно. Может, решил воспользоваться больничным и махнул куда-нибудь на юга. Он хулиган вообще у нас известный. Что хочешь может вытворить. Меня в детстве учил на подножке трамвая кататься. Так было весело, – Зинаида печально улыбнулась и вздохнула. – Как думаете, он в этом клубе много проиграет?

– Может, и много, – прошептала Света.

– Вот верно вы подметили! – продолжила собеседница. – Я тоже так считаю. По крайней мере, путевку в санатории аннулируют точно. За пропуск процедур! И мне, конечно, очень неприятно. Старалась, выбивала ему лечение, а он сбежал… А у меня ведь и так неприятностей много. – Она переключилась на себя. – Я не последнюю должность занимаю в нашем филиале Наркомздрава и немного разбираюсь, когда человеку нужен отдых. Сто раз предлагала Тон Тонычу путевку, а он отказывался. И ведь работа у него напряженная, тяжелая. И игры эти столько нервов занимают. Но нет – я не поеду, говорил. А тут позвонил недавно, разнервничавшийся, немного даже грубый: «Выписывай путевку прямо с завтрашнего дня! Я кое-какие дела порешаю и сразу в санаторий. Что? Прием новых больных до пяти вечера? Это я-то не успею? Возьму твое авто и поеду отмечаться. А ночью автомобиль верну и сам на поезде уже уеду отдыхать. Ты попроси, чтоб согласились принять меня попозже, а заезд в 17–00 оформить. На следующий день не хочу – ужин пропускать никому неохота».

– Сам попросил путевку? – Света старательно пыталась унять дрожь в голосе, но ничего не получалось. – Просил подделать бумаги, будто заехал в 17–00? И взял ваш автомобиль?

– Да, представляете! – Собеседница восприняла волнение Светы по-своему. – Я тоже удивилась и осознала, как же он устал и болен, раз сам звонит и прямо настаивает на немедленном лечении. Я сделала, как он просил, представьте, – Зинаида явно снова вспомнила о грозящей ей ссоре с работниками санатория и начала жаловаться: – А он сбежал! И ночи в санатории не провел! Но я не виновата! Он раньше никогда ничего не просил, поэтому сейчас, хоть я и чуть под суд недавно не пошла и оступаться на работе мне муж категорически запретил, но ради отца чего только ни сделаешь.

Истинная роль дяди Доци во всей этой истории становилась все яснее. Если честно, такую правду знать ужасно не хотелось. Но надо было продолжать. – Под суд? – Света сделала большие глаза, будто переживает именно из-за этого ужасного известия. – За что же вас, такую добрую, красивую и человечную, и вдруг под суд?

– Вы, что ли, газет не читаете? – удивилась Зинаида. – У нас такой скандал недавно был! Троих судили. Оправдали лишь меня. А остальные сняты с должностей и… Даже неприятно говорить. Арестованы. Вы представляете? – Гостья перешла на таинственный шепот. – А это ведь легко могла быть я.

– Да что случилось-то? – напирала Света.

– Приказы! – на одном дыхании выпалила Зинаида. – Наше управление не отменило вовремя постановление, и оказалось, будто мы вредители и на местах способствуем разложению населения.

С первого раза Света ничего не поняла и принялась расспрашивать. Потом вдруг вспомнила, что в списке дел хозяйственного суда, выписанных Галочкой, видела что-то подобное. Да-да! Невзирая на повсеместную борьбу с самовольным уходом с рабочих мест, по распоряжению харьковского отделения Наркомздрава справка из вытрезвителя до сих пор приравнивалась к больничному, что поощряло натуральное вредительство – рабочие и служащие, если хотели сбежать с работы, делали свои дела, потом напивались, сдавались в вытрезвитель и получали законное освобождение от работы еще и на следующий день.

– Вы Зинаида Павловна? Тогда я про ваше дело читала. Вы в вытрезвители работаете?

– Да, все читали, – снова вздохнула собеседница. – Соседи в нашем доме здороваться перестали. Даже в гараже присвистывают вслед, будто я враг народа. Я, что ли, лично виновата в этом чертовом приказе? Мне что на подпись принесли, то подписала. Ну чем я виновата, право слово? С тех пор как нас от Наркомздрава перевели в подчинение НКВД, такой бардак творится. Просто не успели сориентироваться. Ой! – Тут гражданка осознала, что именно ей говорила Света. – Не работаю я в вытрезвителе, что вы! Туда бы муж меня ни за что не назначил. Я просто отвечала за бумаги, когда-то давно подписала одно распоряжение – и вот. Ну, потому меня и оправдали. И, кстати, – между желанием оправдаться и положенной по статусу сдержанностью гражданка выбрала первое. – У нас ведь вытрезвители – не просто медицинское учреждение. А исправительное! Поверьте, там все организовано так, что добровольно попадать туда никто не хочет. Поэтому рассказы, мол, рабочие нарочно напиваются, чтобы взять отгул, и тем срывают планы производства – это ложь. Никто в своем уме в наш вытрезвитель не захочет!

– Я понимаю, – кивнула Света.

– И судья, видимо, тоже понял. Моих двоих начальников арестовали, как мне кажется, не только из-за этой истории. Они, я думаю, еще что-то натворили. А я во всем остальном чиста, как белый снег. Да и в этом тоже чиста – ведь оправдали же. Но все равно ужасно неприятная история…

– Да уж, не говорите, – поддержала Света и ввернула важное: – Хорошо, что муж вас защитил и помог оправдаться.

– Не говорите так! – обиделась собеседница. – Он честный человек. Он сразу мне сказал: если виновна, понесешь наказание. Он ни во что не вмешивался. Правда! А оправдал меня гуманный советский суд. Ведь я действительно совсем не виновата. Что принесли – то подписала. Да и подписывала-то еще задолго до принятия закона о борьбе с уходом с рабочих мест.

– Быть может, дядя Доця повлиял? – осторожно спросила Света и тут же допустила жуткий промах: – У меня муж в тюрьме, в гуманность нашего суда я теперь не очень верю.

– Ох, извините, – сразу изменилась в лице собеседница. – Мне пора бежать. Тон Тоныч, видно, снова взялся за свое, и мы его сегодня не дождемся. Все игры в этом клубе допоздна.

Гражданка развернулась и поспешила вниз по лестнице.

– Погодите! – не отставала Света, на ходу пытаясь сообразить, что еще нужно спросить. – Мне тоже нужно найти товарища Доценко…

– Послушайте, – сурово свела брови Зинаида, – вы мне были симпатичны, но эти разговоры… – Она запнулась. – Я, кстати, с самого начала замечала, что с Николаем что-то не так. Раз Коля ваш в тюрьме, то не тяните за собой и всех вокруг. У меня и так неприятности. Мне муж и Тон Тоныча-то искать запретил, не то что разговаривать с сомнительными личностями в подъезде.

– Я вас прошу, мне это очень важно… – залепетала Света.

– Все, что может касаться местонахождения Тон Тоныча, я уже товарищу судье рассказала, – строго заметила Зинаида. – Так что больше меня расспрашивать никто права не имеет. Обращайтесь лично к товарищу Саенко!

– К Степану Афанасьевичу? – глухо переспросила Света. Выходит, вот откуда Саенко узнал про клуб. И вот зачем заслал туда Морского – не из желания играть, а для охоты на Доценко. Выходит, версия о том, что судья проводит самостоятельное расследование, подтверждается… Или нет? Что еще, интересно, Саенко спрашивал у Зинаиды?

– Ничего себе! – Света перегородила выход из двора, но, стараясь не выглядеть слишком агрессивной, сняла очки и заискивающе заглянула дамочке в глаза. – Вы знакомы с такими людьми!

– Знакома! – слегка смягчилась Зинаида. – Только сначала Степан Афанасьевич меня оправдал, а уж потом мы познакомились и в некотором смысле даже подружились. Так что не думайте дурного! Я заходила за бумагами недавно, товарищ Саенко вызвал меня лично к себе в кабинет, предложил кофий… Подбодрил, мол, ну с кем не бывает. И из вежливости поинтересовался, куда мог деться мой названый отец. Я удивилась, конечно, откуда Степан Афанасьевич знает – мы ведь с Тон Тонычем никогда свое родство не афишируем. Но, оказалось, он знает все про всех – на то он и судья. Такой душевный человек! И вот, как выяснилось, он также знает, что Тон Тоныч из санатория сбежал. А это только с виду безобидно. А ведь на самом деле – преступление. Судья, чтобы не вышло чего худого, хотел отца предупредить, мол, санаторий – это как рабочее место. Если больничный и направление получил – должен присутствовать на процедурах, чтобы не тратить государственные деньги, выделенные на лечение, впустую.

– Какой участливый! – Света понимала, что лучший способ вытянуть из собеседницы побольше – во всем ей поддакивать. – И вы такая молодец! Ищете отца, чтобы перевоспитать.

– Вот-вот, – ответила Зинаида растерянно. – Я товарищу Саенко сказала, что и сама, увы, Тон Тоныча найти не могу. Пожаловалась на этот тайный клуб. Судья про это ничего не знает…

Неловко потоптавшись на месте, она все же нашла способ обойти Свету и направилась к стоящему поперек дороги автомобилю. В машинах Света ничего не понимала и марку отличить, конечно, не могла. Но цвет-то! Цвет! Хоть вокруг уже сгущались сумерки, а фонарей в этом месте улицы отродясь не стояло, можно было уверенно констатировать, что цвет машины оказался черный, а тент над кузовом (Света наконец поняла, о чем шла речь и что такое этот тент) – светло-зеленый.

– Это ваша машина? – с наигранным восхищением протянула Света.

– Моя, – смущенно улыбнулась Зинаида, – и мужа. И еще немного служебная. Но езжу я. Все удивляются, а мне не тяжело. Конечно, всякие бывали обстоятельства, когда-то я неосмотрительно оставила авто под стройкой и рабочие скинули на него какой-то хлам. Даже тент пришлось менять! – вспоминала гражданка про это почему-то очень весело, как про лихое приключение. – Вы знаете, все это заблуждение, мол, женщинам водить автомобиль сложнее, чем мужчинам! – сказала она напоследок проникновенно.

Она уже сидела за рулем и даже тянула руку, чтобы захлопнуть дверь. А Свете, между тем, необходимо было сверить всего одну деталь.

– Но как вы не боитесь поломать каблук, давя на все эти педали? – выкрикнула она, якобы случайно, мешая траектории захлопывающейся дверцы машины.

Глава 17. Дуля со смаком

«Когда не знаешь, что делать – не делай ничего», «Семь раз отмерь…» – и прочие мудрые принципы, частенько выручавшие Морского раньше, в сложившейся ситуации оказались совершенно непригодны. Времени на обдумывание стратегии или привлечение специалистов не было – Галочку надлежало немедленно и любыми средствами вытащить из лап явно обезумевшего Саенко.

Тяжело дыша, но ни на миг не останавливаясь, Морской бежал мимо безжизненной Преображенской церкви к злополучному кинотеатру. Походя бросив взгляд на будку-бассейку, он обнаружил, что свет в окошке чердака еще горит.

«Выходит, Левка-Семен еще в конторе… Поможет? – пронеслось в мыслях у Морского. – По крайней мере, может, согласится позвонить в милицию. Расскажу ему все!»

Однако, заскочив внутрь, Морской тут же поменял решение. Во-первых, сверху доносились голоса – хозяин помещения был не один, что наверняка затруднило бы объяснение. Во-вторых, взгляд упал на коврик под дверью кабинета первого этажа. Вспомнив, что под ним лежат ключи, Морской, поправ все законы, ворвался во владения любезной старушки. Лампу не зажигал, но, к счастью, занавески крепились прямо к середине рамы, позволяя лунному свету заглядывать в кабинет через изогнутую верхушку окна. Морской нашел и запасные приглашения, и ящик с масками. Что делать дальше – было очевидно.

Поправив шляпу (ей досталось в потасовке, Морской ее оттер, с трудом найдя в грязи, но, кажется, поля слегка перекосились), несостоявшийся игрок постарался отдышаться и, как ни в чем не бывало, двинулся к центральному входу в празднично светящийся всеми окнами кинотеатр «Жовтень». Дверь, как и ожидалось, оказалась заперта. Морской настойчиво постучал, и тут же услышал ответный стук. Причем в стекло соседнего окна и изнутри. Невесть как догадавшись, что нужно выставить пригласительный так, чтобы его можно было увидеть из окна, Морской услышал звук открываемого замка и быстро надел маску. Прятать надлежало не столько лицо, сколько подбитую бровь. Хотя кто знает: в игорном клубе очень может быть, все бьют друг другу морды регулярно, и на такую мелочь никто внимания не обратил бы.

– Залы для отдыха наверху, но сейчас все граждане на открытии. В буфете – как всегда, но не совсем: пирожки, пирожные, мороженое, газированная вода с сиропом и кое-какие сюрпризы. Первый бокал за счет хозяев праздника, – появившись совершенно из ниоткуда, рядом с Морским выросла симпатичная пухленькая мурлыкающая блондинка в распахнутом коротком рабочем халатике поверх вечернего платья. – А гардероб направо, и без него нельзя, – строго добавила она в конце, внеся чуть-чуть реалий в довольно фантастическое действо.

В фойе, там, где перед фильмом обычно играли академические музыканты (администрация по очереди приглашала то скрипача, то пианиста, то певицу), сейчас тихонько, но от этого ничуть не менее прекрасно, работал небольшой джаз-бэнд. Две пары посетителей – похоже, плюнув на открытие и то ли уже справившись с бесплатной выпивкой, то ли забыв и про нее, – слушали с большим интересом, переговариваясь и подтанцовывая одновременно. Мужчины в масках, дамы – с полностью открытыми лицами. Галины среди них не было, значит, нужно было двигаться дальше.

Морской галантно кивнул уже занявшей место за стойкой гардероба блондинке, сдал шляпу и плащ, пошутил про забытую дома шпагу, взял номерок… Количество действий, необходимых для того, чтобы не вызывать подозрений, сводило с ума, но он, намеренно неспешно, продолжал изображать светского новичка, пришедшего одновременно и поглазеть, и показаться-приобщиться. Войдя в знакомый длинный узкий зрительный зал, Морской с досадой отметил, что в помещении царит полутьма. Хорошо подсвечивалась лишь небольшая сцена у самого экрана (во время киносеансов с немыми фильмами или в перерывах на показах современных картин тут играли на рояле или вели беседы со зрителями). Сейчас на этой сцене, перебивая сам себя то шутками, то благодарностями всем собравшимся, раскланивался оглашающий план мероприятия конферансье. Назвать его «ведущим» язык не поворачивался из-за бабочки и фрака, а также из-за старомодных оборотов, которыми была насыщенна льющаяся со сцены речь, усиливаемая толстым микрофоном.

«О! Даже микрофон! На выступлениях перед фильмами тут я такой роскоши не припомню! С каких, скажите на милость, финансов обеспечивается техническая поддержка этого мероприятия?» – думал Морской, вдоль стенки пробираясь к первому ряду и напряженно вглядываясь в лица зрителей. Зал был заполнен где-то на четверть, что в целом говорило о размахе мероприятия – в какой-нибудь квартире такое количество народу не поместилось бы.

Тут Морской оторопел и в первое мгновение даже не поверил своим глазам. Перед сценой в качестве одного из то ли охранников, то ли распорядителей зала стоял тот самый дядя Доця – сержант Доценко, столько раз упоминаемый Николаем. Морской его когда-то видел мельком, повстречав на улице с Колей, но запомнил весьма хорошо.

«Так вот в чем дело! Вот зачем сюда решил идти Саенко! – доформулировал догадку сам себе Морской. – Он знал откуда-то, что Доця подрабатывает здесь, и выбрал новое место, чтобы закончить планы мести. Ждать две недели до нового мероприятия судья не захотел и, раз сюда легко проникнуть анонимно, вместо разведывания обстановки с помощью Морского решил явиться сам. Надо сказать дяде Доце, что тут он превращается в мишень. Надо предупредить!»

Доценко, словно назло, перекинувшись парой слов с коллегой, внезапно надел на себя маску, сделавшись неотличимым от всего вокруг, и рванул куда-то в глубь зала. Просто так до него теперь было не добраться.

«Идти за ним в обход или сначала найти Галю?» – замер в нерешительности Морской.

И тут, подчеркивая реакцию зала на очередной пассаж со сцены, осветитель направил луч прожектора на посетителей. Морской успел увидеть, где Галина. И, более того, успел заметить, насколько страшно ей сидеть рядом с Саенко средь этого, ей совершенно чуждого, сборища.

В мыслях Морского мгновенно созрел план. Как там говорила Света? «На войне как на войне»? Ну что ж! Готовьтесь, Степан Афанасьевич, поиграем!

Импровизировать в таких вещах было опасно и, вместе с тем, весело. Выждав момент, когда конферансье сделает многозначительную паузу, Морской сорвал с себя маску и в два прыжка оказался на сцене. Плечо тут же ощутимо заболело от вцепившейся в него хватки дежурящего рядом охранника. Морской выбросил руку вперед и, буквально под носом у оторопевшего конферансье, схватился за микрофон, наклонив на себя стойку.

– Минуточку внимания! – прокричал он. В зале повисла напряженная неодобрительная тишина. – Меня зовут Владимир Морской. Многие тут меня знают, и знают также, что без особой надобности я никогда не решился бы на подобное разоблачение, – свободной рукой он потряс в воздухе превратившейся в тряпку маской. – Все дело в том, что я, – он сделал театральную паузу и многозначительно произнес: – Я полюбил. И избранница моя настолько необыкновенна, что заслуживает самого громкого, самого яркого признания перед лицом самых лучших людей города. – Морской смущенно улыбнулся, изображая замешательство безумного влюбленного. Тишина, кажется, начала сменяться гулом заинтересованного одобрения. Хватка на плече ослабла. Морской собрался с духом. – Она присутствует сейчас в этом зале, – тихо сказал он. – Вот тут. Второе кресло слева во втором ряду. – Все взоры и прожектор, управляемый уже не осветителем, а вовремя сориентировавшимся конферансье, устремились на указанное место. Галочка сидела прямая, как струна. Без маски, без эмоций и без кровинки в лице. Не мигала, не двигалась, кажется, даже не дышала. Бедная девочка. Саенко нервно подскочил, но тут же сел, явно решая, что предпринять. Рука его, опущенная под пиджак, судя по всему, держала наготове наган. – Она пришла сегодня не одна. С отцом. Он, как я понимаю, встревожен и, может даже, раздосадован моим вмешательством в его сегодняшние планы, – гнул свое Морской. – Прошу прощения! Иначе я не мог! – выкрикнул он не без отчаяния, глядя прямо на Саенко и мысленно умоляя его убрать от Галины оружие. Впрочем, только на мысленные уговоры полагаться Морской не собирался. – Прежде чем мы продолжим этот вечер, прошу, Галина, подойди сюда! – Пафосно вытянув руки вперед, явно переигрывая и слишком уж уподобляясь Пьеро из нашумевшего недавно детского фильма, Морской, тем не менее, не отступал от задуманного плана.

– Пусть поднимется на сцену! Отчего б и нет! – раздался чей-то подвыпивший голос, моментально подхваченный еще десятком. – Это интересно! Ну надо же! Да идите на сцену уже, не бойтесь!

Галина встала и, обойдя оторопевшего в бессилии Саенко, легко добежала до сцены.

– Ты выйдешь за меня? – громогласно спросил Морской, опускаясь на одно колено и вытаскивая из внутреннего кармана пиджака материно кольцо. Коробки не было, и пришлось протянуть кольцо на вытянутой ладони.

– Ты сумасшедший! – пробормотала Галочка.

– Не слышно! Громче! Говорите в микрофон! Иди на сцену! – закричали из зала.

Галочка послушно поднялась по ступенькам.

– Он сумасшедший! – повторила балерина в микрофон. А потом хитро сощурилась, улыбнулась через слезы и твердо и уверенно сказала: – Конечно выйду! Да! Конечно я согласна!

Зал разразился бурными овациями. Морской наскоро нацепил кольцо на палец Галины и, обхватив девушку, прижал ее к себе. Склонившись, как бы в торжественном поцелуе, он подхватил Галочку и чуть ли не волоком потащил за кулисы.

– Уходим-уходим-уходим! – бормотал он, будучи уверен, что склонился достаточно низко, чтобы ни конферансье, ни люди из зала не увидели, что никакого поцелуя, увы, нет. – Скорее! Все хорошо – главное, ты в безопасности и со мной. Бежим! Сразу за кулисой – коридорчик, а из него – прекрасный спуск в подвал.

Морской, конечно, мало что запомнил, когда описывал в статье план помещения, но этот неожиданно расположенный так близко к кулисам скачок на нижний ярус в голове остался. Ступеньки, а потом, если налево – то буфет. А прямо – длинный коридор, используемый как подсобка и как склад. По нему и побежали. Взявшись за руки, задыхаясь от эмоций и нервного хохота, словно дети, затеявшие буйную безумную игру. Погони не было, поэтому пришлось остановиться. Вжавшись в тонущее во тьме, неосвещаемое тусклым подвальным освещением арочное углубление за колонной, они остановились.

– Тут вроде безопасно, – отдышавшись, сказал Морской и с досадой вернулся к реальности. – Я должен вернуться наверх – надо предупредить этого остолопа Доценко. Пожалуйста, пережди здесь. Если Саенко спустится за нами, будь другом, затаись и не высовывайся. – В ответ полоски Галочкиных бровей взметнулись вверх в негодовании. – Не возражай! – опередил Морской. – Скорее всего Саенко не станет нас преследовать – ему не до тебя. Он явно тут охотится на Доцю, и я буду последним подлецом, если не вмешаюсь. Всего-то – разыщу Доценко, шепну ему, что надо уходить, и сразу же вернусь. Еще бы отличить его под маской… Напридумывали себе правил, сами теперь страдают.

– Его по ботинкам легко найти, – перебила Галочка. – Они форменные. Ну а еще по росту и сутулости. Это не я такая умная, это Саенко нашептал. Не знаю уж, со мной делился мыслями, или просто от нервов не мог молчать… Все время, что мы шли, да и потом, когда нас усадили в зал, все приговаривал: «Ты не пугайся, Саенко добрый. Без вины тебе дурного не будет. Мне только одного голубчика сейчас бы распознать, и все, считай, дело сделано. О! Вот и он! У меня глаз верный. Приметы есть приметы. Посмотри!»

– Это плохо, – помрачнел Морской. – Очень плохо. И то, что Саенко узнал Доцю, – выходит, каждая минута на счету. И то, что он тебя в свои измышления посвятил, – потом припомнит, кто знает, не вознамерится ли устранить свидетеля. Я побежал…

– Не надо! – взмолилась Галочка. – Я с тобой!

– Ну что за глупости? – Морской успокаивающе положил ей руку на плечо. – Не для того мы разыграли этот спектакль, чтобы опять тобою рисковать. Я чуть с ума не сошел, изобретая, как бы вырвать тебя из лап этого психа, а ты снова к нему просишься…

Галочка внезапно побледнела, сбросила руку и принялась снимать кольцо.

– Я поняла – сказала она тихо. – Хорошо, идите! Берегите себя! Вернее, береги. Только вот что, – она протянула кольцо Морскому. – Заберите! Я – не ваш Хлебников. Я знаю, что некоторые вещи бывают нужны исключительно для антуража. Возвращаю, как видите, без слез и обид.

– Не время! Ох, не время! – поморщился Морской, только сейчас осознавая, в какое двусмысленное положение поставил Галю своей дерзкой выходкой. Он осторожно, очень мягко, но сбивчиво и глупо пояснил: – Хлебников – не мой. А ты – еще не знаю. Я старый циник и тот еще любитель антуража, но все-таки прекрасно понимаю, что некоторые вещи для шуток непригодны… – И тут же, испугавшись собственного пафоса и явного давления на девушку, которая, вполне возможно, сейчас давала ему шанс красиво избежать сурового отказа, примирительно предложил: – Давай отложим этот разговор? Кольцо пока пусть будет у тебя. Хотя бы для сохранности. Ну и немного для раздумий… Ладно? Второпях такие вещи не решаются ведь, да?

Вконец запутавшись, он скомкал разговор и, не в силах выдержать ответственность момента, малодушно бросился бежать навстречу убийце.

* * *

Еще поднимаясь по ступенькам, Морской услышал, что наверху неспокойно.

– Облава! Нас накрыли! – кричали в кухне. В ответ, усиленный и немного искаженный микрофоном, звучал уверенный голос, показавшийся Морскому знакомым:

– Всем оставаться на своих местах! Товарищи игральщики – сохраняйте спокойствие, не то хуже будет! Кому сказал, без паники!

Раздались выстрелы – похоже, говорящий несколько раз выстрелил в воздух. Вместо ожидаемого оцепенения, толпа погрузилась в хаос.

– Уходим! Бежим! – раздалось совсем близко, и острый луч света из открывшегося подвального люка резанул по глазам. Морской отскочил и, поддавшись общей панике, кинулся назад. «Нужно предупредить Галочку!» – пульсировало в мыслях.

Девушка, к счастью, послушно оставалась в арке. Пытаясь отдышаться и не перепугать Галину, Морской оперся о стену и изобразил что-то вроде рассеянной улыбки.

– Там творится нечто невообразимое! – прошептал он. – Кажется, наши оперативники ворвались в здание. Но точной гарантии, что это они, – нет. Доценко я не нашел и не предупредил. Позорно сбежал, потому что не понимаю, что происходит.

Мимо, выкрикивая что-то про запасной выход в конце коридора, промчались тот самый конферансье и еще пара человек из персонала.

– Милиция в зале! Игра накрылась! Клуб больше не секретный…

– Эх! А у меня барашек остывает! Хотел порадовать вас, взял на себя буфетную кухню, а достанется плебеям…

На бегу беседовали двое неизвестных, попутно снимая маски.

– Врешь, не уйдешь! – раздался вдруг совсем рядом голос Саенко.

Морской вздрогнул, замер на миг и тут же начал медленно оборачиваться. К счастью, Галина схватила его за руку и с силой потянула на себя. Вжавшись в холодную подвальную стену и опустившись на корточки, оба оказались в укрытии, защищенном от посторонних глаз, но, вместе с тем, предоставляющем неплохой обзор.

– Нога! Черт! Нога! – взвыл совсем рядом кто-то, грузно падая на пол. Через миг сержант Доценко (а это было именно он) пришел в себя, попытался вскочить, снова упал и, встав на четвереньки, с диким стоном вытащил что-то из своей левой ягодицы. Вытащил и отшвырнул в сторону. С гулким металлическим звоном рядом с Галочкой и Морским упал кухонный разделочный тесак. Спутник дяди Доци – тот, что говорил про барашка, – нелепо покрутился на месте, вгляделся вдаль и, явно не увидев, но почувствовав угрозу, кинулся улепетывать в конец коридора. Дядя Доця попытался рвануть за ним. Он уже ковылял вперед, когда в спину ему раздалось уверенное:

– Стоять, я сказал! Двинешься – стреляю!

Все это произошло настолько быстро, что Морской не успел ни что-либо предпринять, ни толком осознать происходящее. Вдобавок силуэт преследователя оказался совсем рядом. Чудом не заметив затаившихся Морского с Галочкой, Саенко, не сводя нагана с жертвы, деловито поднял окровавленный тесак. Теперь, когда убийца, угрожая оружием, уверенно наступал на пятящуюся в панике жертву, надо было, наконец, что-то делать. Прятаться дальше казалось недопустимым, вступаться за Доценко было очень страшно. Морской закрыл глаза и приказал себе успокоиться. И тут сержант Доценко сказал такое, что и Галя, и Морской оторопели.

– Я сделал все, как ты просил! – Гулкое подвальное эхо, усиливая и смысл, и громкость, протащило эту, в сущности, все объяснившую фразу сержанта Доценко по коридору. – Прекрати! Двое убиты, один арестован – что тебе еще, курва, надо?

Сориентировавшись первой, Галочка глянула Морскому в лицо и многозначительно приложила палец к губам.

– Не валяй дурака, сержант, – Саенко остановился и с нескрываемым презрением обратился к Доценко: – И грубить поостерегись. Ты два года назад уже догрубился. Неужто мало? «Прекрати», говоришь? Сделал бы у Воскресенского все, как договаривались, я бы, конечно, прекратил. А так – ты не оставил себе шанса. – Саенко кивнул вслед исчезнувшим в недрах коридора беглецам. – У нас не так уж много времени, наверно. Не зря твои друзья так побежали. И бросили тебя – заметь, все бросили. – Убийца усмехнулся. – Люди чувствуют подлинку в других. Того, кто своих же подставить может, никогда не любят. – Саенко с нескрываемым удовольствием несколько раз подбросил в руке тесак. – А врал-то, врал! – продолжил он, наступая. – Говорил, главное, чтобы Зинку твою никто не тронул. А выходит, своя шкура тоже дорога. Дурак ты, Доценко! Что прихвостней своих пристрелил – молодец. Половину уговора выполнил. Я свое слово тоже сдержу – про девку твою забуду, пусть себе живет, радуется. А вот тебе такого подарка обещать не могу. Обидел ты меня, Доценко. Второй раз уже обидел. А Степана Саенко – сам знаешь – безнаказанно обижать нельзя.

Доценко, словно загнанная в угол крыса, попытался прыгнуть на обидчика, но осел, едва Саенко грозно дернул наганом.

– Убьешь меня, значит? – прошептал дядя Доця, кажется, смирившись.

– Нет, конечно. Если вести себя будешь подобающе, и если нам не помешают, – отрезал Саенко и со вздохом обиженно протянул: – Тебе что в лоб, что по лбу! Почему ты меня не слушаешь, в конце-то концов? Я же тебе в прошлую встречу объяснил: поклялся сам руки больше не марать, а то перерезал бы вас, гавриков, давно уже по одному, и дело с концом. А так ждать пришлось подходящего случая. Хорошо все же, что твоя Зинка ко мне под суд попала. Судьба на стороне справедливости, видишь.

– Какая уж тут справедливость? – заслышав, что стрелять Саенко не собирается, Доценко слегка осмелел. – Ты ни за что нас казнишь! Мы – люди подневольные. Действовали по приказу. Сказано было Степана Саенко арестовать, мы и пошли. Да и было это – два года назад. Неужто забыть нельзя?

– Опять – сто сорок пять! – Саенко взбесился так, будто эти темы они с Доцей уже обговаривали. – С теми, кто приказы отдавал, я давно уже поквитался. Из ненаказанных у меня только вы трое и остались. И не надо про подневольных людей заливать. Этот твой, мелкий и плюгавенький, в мою штору сморкался? Сморкался. Это в приказе у вас прописано было? Нет. А тот, второй, когда бумаги во время обыска на пол швырял и сапожищами своими топтал, чем думал? Я ж его тогда русским языком предупредил: тронешь портрет матери, гнида, сотру в порошок. Он не послушал. Земля ему будет пухом. – Саенко говорил почти беззлобно. – А себя в тот вечер помнишь, командир? Хохотал, подбадривал своих: «Вы, хлопцы, его не слушайте, кончилось его время. Делайте свое дело, как положено, ничего не бойтесь». Если б я с гранатой на вас тогда не вышел, не знаю, до чего бы вы еще дошли. Я, знаешь, человек терпеливый и сдержанный – судья же, – в этих словах проскочило нескрываемое самодовольство. – Но всякому терпению есть предел. Тем паче, случай подходящий с твоей Зинкой. И хорошо ведь все сложилось. Ты своих псов сам на меня когда-то натравил, сам и пристрелил. Только в тюрьму за убийства пойти, как по закону положено и как по нашему договору надо было, почему-то отказался.

– Почему-то! – захохотал Доценко. – Кому ж в тюрьму охота? Там несладко.

– Ты это Николаю Горленко расскажи, которого вместо себя убийцей выставил…

– А что Николай? Николай молодой. Он справится, – без малейшего раскаяния в голосе уверенно заявил Колин друг, знакомый с детства дядя Доця. – Ты о нем не беспокойся! Малой был, из всех передряг победителем выходил. И тут справится. Вернется после срока, только лучше заживет. – Увидев, что собеседник его взглядов не разделяет, Доценко вдруг отчаянно закричал: – Да какая тебе разница, кто именно сел? С чего ты вообще имена выяснять полез? Прочел бы себе в газете – один сотрудник двух других пристрелил, за что осужден – и дело с концом. Нет, полез допытываться! Зачем? Горленко – крепкий парень! Он за примерное поведение, небось, досрочно выйдет. Ничего ему в тюрьме не сделается! У него даже с уголовниками отношения теплые – он с ними цацкался во время задержаний, они его теперь в обиду не дадут. А я – другое дело. Всю жизнь, не щадя себя, воевал с уголовным миром. Здоровье подорвал в хлам. Всю жизнь на службе Родине! А ты – советский, вроде, человек, единомышленник – а личную обиду выше общих интересов ставишь. Тьфу! – Доценко теперь, похоже, городил первое, что придет в голову. – И вели мы себя при аресте, между прочим, как полагается. Ты и сам знаешь! Чай, не белоручка. Сказано – морально сломать врага с самого момента задержания, вот мы и выполняли.

– Ты мне эту фильму про должностные обязанности уже в прошлый раз крутил, – отмахнулся Саенко. – Помнишь же, что не подействовало. Прекрасно помнишь! Иначе отчего от меня прятаться сейчас вздумал? Дома тебя нет, в санатории – я не поленился, съездил – тоже не было…

– А ты бы сам не прятался, если бы знал, что на тебя открыл охоту сам Саенко? – то ли подлизываясь, то ли оправдывая собственные ошибки перед самим собой, зло пробормотал дядя Доця. – Хорошо, что мне клубные ребята разрешили пару дней в кинотеатре пожить. Я вроде и помог в организации, и поиграть пришел. Все честно, все по дружбе… Но правильнее, конечно, было бы покинуть город. Хотя, пришлось бы пропустить игру… Зачем? – Он даже закричал от ярости. – Зачем ты не хочешь оставить меня в покое? Я все сделал и уехал в санаторий. Думал, ты поймешь и удовлетворишься происшедшим. Но нет же! Я ведь ту первую ночь еще дома ночевал. Отметился в санатории и рванул в город. Утром, как полагается, собирался заехать на лечение. Хорошо, на вокзале врачиху одну встретил, узнал, что меня следователь ищет, пошел изобразить, что сам его ищу. А как домой вернулся, то увидел, что ты там был. Сперва подумал – наши с обыском. Но нет! Записка эта твоя чертова лежит поверх стола. Все вещи на полу, мусор из ведра по всей комнате разбросан…

– Что, неприятно, когда в твоих вещах погром? Прям как мне тогда в 38-м! – засмеялся Саенко. – И если ты и правда думал, что все это тебе сойдет с рук – то ты совсем меня не знаешь. Между прочим, я не угрозы ради вещи перерыл, а с пользой делу. Я ведь у тебя нашел визитку, которая в итоге навела меня на клуб. А вы, как ты прекрасно знаешь, громили все у меня дома просто из нахальства. Ведь ничего изымать не стали… Короче, тем, что меня обмануть пытался и Кольку вместо себя посадил, ты только приговор свой усугубил. Не отделаться тебе теперь тюрьмой, и не надейся. Идти можешь?

– Могу немного, – настороженно пробормотал Доценко, делая пару шагов.

– Это плохо! – буднично сообщил Саенко и вдруг, подскочив к нему, нанес несколько ударов, от которых сержант Доценко гулко хрюкнул, отлетел к стене и сполз по ней на пол.

Морской не выдержал, рванулся, но Галочка, хотя в глазах ее стояли слезы и неприкрытый ужас, повисла, изо всех сил стараясь удержать его в укрытии.

– Эй! Эй! – тем временем Саенко тормошил Доцю. – Ты мне в сознании нужен! Давай, приходи в себя! Ишь, какой слабак! Уййй! Стекло? Где ты его взял, гад?

С диким визгом Саенко отскочил от раненого, сам тоже истекая кровью. Идти он все-таки мог. Пошатываясь отошел на безопасное расстояние, а потом еще дальше. Алой дорожкой, почему-то хорошо освещенной и четкой, за ним тянулся кровавый след.

– Короче, слушай мой сюжет, – прорычал Саенко, удаляясь. – Ты при облаве наткнулся на вот это самое стекло, травмировался, испугался настигающей тебя милиции и… застрелился. Ясно? Я тебя спрашиваю? – Доценко ничего не отвечал, но, похоже, Саенко был уверен, что его слышат. – Обманешь в этот раз – плохо придется и тебе, и Зинке. Ты мое слово знаешь. Как я сказал – так и будет. Смотри, не подведи.

Голос Саенко становился все тише. Преступник отступал к выходу из подвала.

– Лови! – крикнул он напоследок из тьмы и швырнул к ногам Доценко свой наган. – Патрон один. Ты знаешь, что с ним делать.

Какое-то время в подвале царила тишина. Галочка неуверенно ослабила хватку и взглянула вопросительно. Морской кивнул, мол, опасность понимает, но надо действовать.

– Не вздумайте стреляться! – прокричал он.

– Кто здесь? – с трудом произнося слова, спросил Доценко. Судя по всему, ему было очень плохо. Морской поймал себя на том, что, даже уже зная правду, испытывает к этому ужасному человеку жалость.

– Не шевелитесь, я вас осмотрю, – сказал он, вспомнив о клятве Гиппократа, врачебной практике в гражданскую и трех курсах медицинского института. Дела Доценко оказались не так плохи. – Жить будете, – улыбнулся Морской, разрывая на раненом рубаху. – Хотя в больнице придется поваляться. Рана на ноге совершенно не опасна. Наложат швы, и ладно. На животе, конечно, немного хуже. – Морской на миг отошел от дяди Доци, соображая, что еще можно сделать. – Галочка! – мягко прошептал он. – Сбегай за помощью. Милиция, наверное, еще наверху. Только, умоляю, будь осторожна.

Галина послушно кивнула и метнулась к ступенькам. Вернувшись к Доценко, Морской склонился над ним и пробормотал:

– Сейчас придет подмога. Не сдавайтесь! Вы нам нужны живым.

– Не надо никого! – простонал Доця в панике. – Я сам. Я оклемаюсь. – Потом, сконцентрировав зрение на лице Морского, испуганно спросил: – Ты все слышал, да? Я тебя знаю. Ты Колькин друг. Ты был при разговоре?

– Вашем и Саенко? – спокойно ответил Морской, перетягивая рану новым обрывком рубахи. – Да, был. Все слышал. Вам теперь не отвертеться.

– Я не виноват! – горячо зашептал Доценко. – Этот подонок не оставил мне выхода.

Морской решил не возражать.

– Нет, правда! – продолжал Доценко. – Ты вообрази! Он два года поджидал момент. Досье на нас с ребятами собрал и выжидал. И тут моя Зинуся к нему попалась в руки. – Раненый тяжело вздохнул, то ли от боли, то ли от воспоминания. – Саенко явился ко мне лично. Без охраны. Домой. Зашел и прям с порога говорит: могу твою девицу пощадить, могу в лагерь отправить, могу под расстрел подвести. Что захочу, то с ней и будет. Выбирай, что мне хотеть! – Доценко искал сочувствия во взгляде Морского, но тот отводил глаза. – Я выбрал сам понимаешь что. «Пощади ее!» – говорю. А он – тогда: «Расклад такой: при очередном задержании ты своих парней убьешь. И сразу сдашься. Двое убитых, один в тюрьме – вот то, что я хочу взамен».

– И вы не отказали?

– Ему откажешь, как же, – всхлипнул Доценко. – Он же псих. «Я, – говорит, – пока к тебе пришел лишь с предложением, но в целом мне-то все равно, кто из вас умрет, а кто сядет. Не согласишься, к кому-то из твоих псов схожу. Уж я найду, чем их припугнуть, ты не думай». А я-то знаю, что оба давно на меня зуб точат. То командую им не так, то на премию не подаю… Да и не слишком-то они ценные кадры. Я б, если бы работа не свела, с такими бы и говорить не стал. Короче, выхода у меня не было. «Согласен!» – говорю.

– А обвинить во всем решили Колю?

– Ну да, решил, – ответил дядя Доця. – Ну а куда деваться? Его мне было жалко, между прочим. Я показания когда Ткаченко оставлял, старался выгородить Малого, как мог…

Морской невольно брезгливо одернул руку от Доценко.

– Не веришь? А что ж тогда хлопочешь? Пусть сдохну. Тебе-то что за дело?

– Мне надо, чтоб вы дали показания о том, что мой друг Коля невиновен.

– Дулю тебе с маком, а не показания! – внезапно обозлился дядя Доця и из последних сил схватился за наган. – Думаешь, раз поймал меня, так уже на коне? Ну нет! Так просто я не сдамся! Я двух своих напарников убил! Я Кольку, которого с детства знаю, выставил убийцей! Думаешь, тебя пристрелить рука дрогнет? Не двигаться!

– Товарищ Доценко! – устало протянул Морской, прилагая серьезные усилия, чтобы ничем не показать свой страх. – Это глупая безвкусная идея. Вернее, идея с неприятным вкусом. Я слышал ваше признание не один, моя спутница сейчас приведет оперативников. И врачей. Вам станет легче!

– Не станет! Не станет мне уже легче, как ты не понимаешь? Ну ничего, я выкручусь. Уйду на дно. Но как же Зинка? В тюрьму? Нет, не пойду! – Рука Доценко перестала дрожать и по решительному взгляду Морской понял, что пациент, кажется, и правда вознамерился стрелять.

– Прекратить безобразие! – уверенно произнес Игнат Павлович, вдруг выскакивая из тени возле самой стены и закрывая Морского собой. – Сержант Доценко, я к тебе обращаюсь!

Где-то рядом тихо ахнула Галина. Морской даже и не заметил, когда она успела подойти. И даже не одна она…

– Я не сдамся! – упрямо, но словно в бреду, снова повторил Доценко и выстрелил.

Глава 18. Молчание, золото и другие уступки

Через несколько часов измученный Морской ругался в кабинете Игната Павловича.

Мало того, что сразу после самоубийства Доценко их с Галочкой, усадив в машину и приказав ничего не говорить раньше времени, увезли в управление, где, разведя по разным кабинетам, заперли и оставили на много часов в полнейшем недоумении. Мало того, что, вернувшись, допросили не под запись и без свидетелей. Мало того, что делал это все лично Ткаченко, в обход всех протоколов, положенных нормами опроса свидетелей. Так еще и теперь, как выяснилось, необходимо было подписать показания, лишь отчасти соответствующие действительности.

– Я лично видел, как Саенко резал живого человека – тогда еще живого – кухонным тесаком! – кричал Морской. – Я лично слышал, как он приказал Доценко застрелиться. И что теперь? Я должен делать вид, что знать ничего этого не знаю?

– Именно, – с нажимом произнес Ткаченко, косясь на запертую дверь кабинета и явно прикидывая, не слышно ли из коридора происходящее внутри. – Товарищ Саенко героически пострадал при задержании преступника. Он проводил самостоятельное расследование, почти задержал Доценко, но тот оказал сопротивление и перерезал преследователю горло. Саенко – настоящий герой. Не будем порочить его репутацию.

Информация о перерезанном горле, конечно, шокировала. Морской вспомнил, что ведь и сам видел, что Саенко ранен. Почему не кинулся следом? Почему не попытался спасти? Впрочем, раненый уходил своими ногами и, вон, даже приказание отдал напоследок. Кто ж мог ожидать, что все так обернется… Из двух умирающих преступников Морской выбрал того, что ближе, и все равно бой со смертью проиграл…

Впрочем, ключевым словом было «преступники». Видимо, в мире все же существовала некая высшая справедливость, если дело закончилось таким образом. Что, конечно, не снимало вину с человека, дававшего клятву Гиппократа и не оказавшего помощь раненому. Морской обернулся, пытаясь найти поддержку и понимание у близкого человека. Галочка сидела тут же – ее Игнат Павлович привел вместе с собой из соседнего кабинета – и с тревогой переводила взгляд со следователя на Морского.

– Товарищ Морской, – снова принялся за свое Ткаченко, – да будь же ты благоразумен! Галина, вот, и то нормально мыслит. Сказала, сделаю, как скажет мне Морской. Мудрая девушка. Хотя бы ради нее убавь свой пыл.

– При чем тут пыл? – опять заполыхал негодованием Морской. – Есть факты…

– Какие? – С очень серьезным лицом Игнат Павлович раскрыл папку с печатными листками. – Вот я читаю ваши с Галиной Воскресенской показания.

– Но мы же еще их не давали! – осторожно удивилась Галочка.

– Давали! – заявил Ткаченко твердо, но тут же пошел на попятную: – Надеюсь, мы обсудим ваши… хм… приключения, и вы подпишете ту версию событий, что здесь напечатана. Диктуя, я старался подбирать все так, чтобы всех устроило. Я, скажем прямо, писал почти что с ваших слов. Увидел разумную версию событий, так сказать. Ну, хватит! – Заметив возмущение на лице Морского, Ткаченко не выдержал: – Я, между прочим, спас вам жизнь! Не без помощи гражданки Горленко, конечно. Она, – тут Ткаченко, явно пытаясь разрядить обстановку, начал описывать вечерние события, предшествующие облаве на клуб, – вы не поверите! Ворвалась, растолкав моих ребят из отделения, ко мне. Ка-а-ак загорланит с порога: «Срочно! Катастрофа! У Зинаиды даже подставка для каблука в машине та самая! Морской в опасности – Саенко заслал его к Доценко, а тот опасен и на все готов решиться, если увидит в Морском преследователя. И после этого, – кричит, – вы мне говорите, что Мессинг – не волшебник и не предсказатель?» Я уж думал, что гражданка тронулась умом и успел порадоваться, что среди санитаров психиатрички у нее теперь есть связи – будут обращаться мягко и с любовью. Но тут Светлана взяла себя в руки и по-человечески доложила, что узнала. Хорошо, что парень, за тобой, Морской, приставленный следить, как раз сдал вахту, и я точно знал адрес заведения, в которое тебя занесло. – Ткаченко налил себе воды из графина с таким видом, будто уже устал говорить. Морской с Галиной, несколько раз переспросив, действительно ли была слежка и кто ее осуществлял, решили эти подробности отбросить и напряженно потребовали продолжения рассказа. – А дальше все уже по протоколу. Я получил сигнал о работе подпольной организации? Да. Значит, должен обеспечить облаву. Ребят на срочный выезд, к счастью, хватало. Я, между прочим, сильно рисковал! Если бы никакого преступления на этой вечеринке не произошло бы – меня бы вмиг турнули из управления. Клуб-то всем давно известен, серьезных людей развлекает, его давно уж сказано не трогать. И оправдания, мол, «сгоряча не разобрался, что это тот самый подпольный игровой клуб, который на самом деле общество исторического воссоздания и который не надо прикрывать» – никого бы не тронули. Не разобрался – вылетай с работы или куда подальше. Но повезло. Формально, между прочим, если прямо посмотреть, я, может, этого Доценко тоже отслеживал и, наконец, все проверив, распорядился об облаве.

– Последнее предложение несет какой-то смысл? – не скрывая сарказма, поинтересовался Морской у Галочки.

– Отставить издевательства! – стукнул кулаком по столу Ткаченко. – Я, как могу корректно, пытаюсь объяснить свою версию событий, а вы ерничаете. Между прочим, я тоже не пальцем деланный. Я правда Доценко нашего давно подозревал. Еще с тех пор, как на рабочих местах застреленных нашли записки с угрозами. Доценко-то свою записку обозначил, как писанную чернилами. А обе найденные, как мы помним, были нацарапаны углем. Ну и все эти нестыковки с местонахождением. Заявлено, что Доценко в санатории – я приезжаю, а его там нет. Приходит сам, мол, потому и нет, что примчался меня расспросить, так как, дескать, позвонил сослуживцу и узнал, что стряслось – а телефон-то в санатории был сломан.

– И что ж не задержали его сразу? – досадуя на то, что сам не обратил внимание на эти нестыковки, спросил Морской.

– Я в санатории беседовал с дежурной медсестрой и лично видел лист осмотра, забора анализов и взятия на процедуры товарища Доценко. Дата, подпись, время. 17–00 ровно. Листок тот – липа. Как установила Светлана – и показания убитой горем дочери Доценко сейчас мне это подтвердили, – Доця нарочно попросил вписать такое время. Все думали – чтобы пораньше встать на довольствие в столовой санатория, на самом деле – для алиби. Это меня и сбило. Надолго. Если бы гражданка Света не разговорила эту Зинаиду, я и не вспомнил бы о первых подозрениях. Все же хорошо, что у Горленко такая пронырливая, неугомонная и разговорчивая жена. Всем бы такую! – Тут он задумался и, кажется, немного испугался. – Впрочем, не надо. Преступления, возможно, раскрывались бы много легче, но их количество существенно бы возросло – таких жен точно начали бы убивать, борясь за собственную свободу.

– Простите, почему вы нам не рассказали о своих подозрениях против Доценко? Ведь мы в одной команде, – наивно поинтересовалась Галочка. – Я бы точно сказала, что дату и время можно поставить неправдивые. Мне, после любезного звонка Морского, в отделе кадров отстранение от гастролей и от нагрузки во Дворце ради ухода за болеющим дедушкой задним числом подписали. Я была так удивлена этим фактом, что точно уж вспомнила бы при упоминании об алиби в виде даты и времени на чьем-то документе. Ой! – Галочка поняла, что наговорила лишнее, но спохватилась так поздно, что Морской не выдержал:

– Что вы там про массовое убийство слишком догадливых и слишком разговорчивых жен говорили? – наигранно сурово спросил он Ткаченко, заметив в тот же миг, что Галочка смутилась, причем, похоже, вовсе не из-за обвинения.

– Хватит любезничать! – возмутился Ткаченко. – Давайте все же к делу! Все это была предыстория. А теперь слушайте, что с вами было. – Ткаченко уткнул глаза в листок из папки. – Вот! Смотрите. Однажды вы, Морской, по косвенным признакам стали подозревать, что на Москалевке существует подпольный игорный клуб. Не только с преферансом и явно незаконный. В органы не сообщили, потому что не имели достаточных доказательств. За доказательствами отправились лично. За эту самодеятельность мы вас, конечно, пожурим. Но в целом – поступок смелый, что уж тут. Вы же не знали, – тут Ткаченко посмотрел на Морского так пристально, что тот даже отвел глаза, – что я уже почти что вышел на Доценко и этот клуб находится под моим личным наблюдением. Да! Следствие уже установило имя преступника, но не хватало доказательств. Вот здесь, – Ткаченко достал из папки еще один листок, – я докладываю о результатах проведенной следственной работы и о необходимости начинать облаву. – Он снова перешел на историю Морского и Галочки. – По счастливому совпадению, моя спецоперация с облавой началась как раз, когда вы, граждане влюбленные, выясняли отношения за кулисами. Вам, судя по всему, – Ткаченко кивнул на кольцо Галины, и та покраснела, – есть что обсудить. Тут началась паника. Какое-то время вы еще решали, пойти сдаться или попытаться скрыться. Но в конце концов решили убежать через кухню. И обнаружили в подвале раненого сержанта Доценко. Тот, видимо, споткнулся в темноте и упал прямо на стекло от битой рамы. Там много было мусора в подвале, неудивительно, что кто-то напоролся.

– Как странно он упал! – перебил Морской. – Один раз на стекло ягодицей, а другой – животом. Он что у вас, крутился, как на вертеле?

– Хорошее замечание, – спокойно заметил Ткаченко. – Спасибо. Учтем этот момент, изучим. Быть может, Доценко упал, потом пытался встать, перевернулся? Впрочем, – Игнат Павлович снова перешел в наступление, – это не важно. Это наше дело, мы разберемся. Сейчас давайте говорить про вас. Итак, увидев, что Доценко ранен, вы, Морской, повели себя как настоящий человек и гражданин – отбросив панику, решили оказать первую помощь, а Галочку послали за подмогой. Мы с ребятами в тот момент уже и сами заходили в подвал, поэтому прибыли на место очень скоро. Что было дальше, нужно вам напомнить?

– Да уж, извольте, – нервно хмыкнул Морской. – Я ж должен знать, что я там натворил.

– Вы ничего не натворили, успокойтесь! – продолжал давить Игнат Павлович. – Как тут вот записано с ваших слов, Доценко, узнав в вас друга Николая Горленко и пребывая в состоянии шока после травмы, стал говорить, мол, он ни в чем не виноват, что он убил двух своих подчиненных и подставил Николая просто потому, что у него не было выхода. А потом, осознав, что сболтнул лишнее и что вы явно не на его стороне, стал угрожать вам оружием. Это уже и я, и двое моих сослуживцев слышали лично. Мы с Галиной и ребятами, едва спустившись, пошли по периметру, чтобы не мешать вашему разговору. И мы своими ушами слышали окончание вашего разговора с Доценко. Признание и угрозы. Осознав, что попал в безвыходную ситуацию, Доценко выстрелил себе в рот. Но, к счастью, прежде он успел прилюдно заявить, что Горленко невиновен.

– Ну да, – тут Морскому возразить было нечего. – Последние события имели место быть. Надеюсь, этого достаточно, чтобы Колю отпустили?

– Уверен, что достаточно, – твердо кивнул Игнат Павлович. – Тем более, обыскивая тело, мы нашли при сержанте то самое золото, из-за которого он убил подчиненных и ради которого устроил взрывы у Воскресенского. Доценко был игрок. Причем не слишком удачливый. Долги все нарастали, а он не мог ни прекратить играть, ни расплатиться. Ему уже никто не занимал, и он на всех за это обозлился. И вот, решился на отчаянный шаг – взрывы, хаос, возможность хорошо обогатиться. Вместо того, чтоб раздавать долги, Доценко снова ринулся играть. И мы, как и планировалось, взяли его в клубе с поличным. Жаль только, не предусмотрели возможность самоубийства. – Игнат Павлович скорбно вздохнул. – Я, честно говоря, недооценивал степень психического нездоровья подозреваемого.

– Как складно все выходит, – растерянно вставила Галочка.

– Благодарю! – кивнул Ткаченко и продолжил: – Оказывается, о том, что нужно будет идти за Воскресенским, Доценко знал еще с вечера, да и саму историю адвоката знал, и о припрятанном золоте тоже слышал…

– Откуда же? – не без иронии спросил Морской.

– Читал бумаги из архива, – невозмутимо ответил Игнат Павлович. – Про всех, с кем предстояло поработать, читал. Имел вообще-то право – он руководитель группы. И как только в первый раз наткнулся на возможность обогатиться – сразу сорвался. У адвоката Воскресенского, как говорят бумаги, еще при первом аресте изъяли оставшиеся от дореволюционного заработка слитки золота. Незаконно изъяли, между прочим, – это ж не валюта, ничего запрещенного в хранении золота нет. После освобождения – вернули. Причем совсем недавно. Вот соответствующие бумаги, – Ткаченко, улыбаясь, протянул Галочке два листочка. – Их Доценко и почитал. Вот здраво рассудил, что золото хранится где-то у адвоката.

– Как ловко вы все это провернули! – Галочка отложила бумаги в сторону. – Слитки золота у дедушки действительно были. Их изъяли, но возвращать никто не собирался.

– Теперь вернут? – не удержался от вопроса Морской.

– Уже вернули, – холодно парировал Ткаченко. – Но после стольких происшествий ваш, Галя, дедушка, как и миллионы трудящихся нашей страны, осознал, что от частного капитала честному человеку – сплошные неприятности. Потому передал эту свою собственность на благо государства. Вот заявление. Он написал его еще в первый день больницы. Мол, если золото найдется, передаю его государству, не нужно мне таких кровавых слитков.

Морской и Галочка мрачно переглянулись. Было понятно, что все здесь – и показания, которые они не давали, и золото, которое с момента изъятия адвокат Воскресенский в глаза не видел, и мотивация Доценко – все вранье. Но в то же время, может быть, вранье во благо.

– Теперь давайте поговорим откровенно, – видя, что оппоненты все еще сомневаются, Ткаченко решился на крайний шаг. – Поверьте моему опыту, есть вещи, побороть которые сразу никто не в силах. Справедливость нужно восстанавливать постепенно, доступными нам средствами. Сейчас, если вы согласитесь принять мою точку зрения на происшедшее, мы имеем реальный шанс вытащить Николая из тюрьмы и обеспечить вам некое подобие безопасности – если никто не будет знать, что вы видели Саенко возле Доценко и, к тому же, вы в своих показаниях не станете рассказывать, кто именно заманил вас в клуб, то к вам у государства не будет никаких претензий. Иначе – если мы сейчас начинаем афишировать присутствие Саенко и попытаемся его в чем-то обвинить – я ничего не смогу гарантировать. Возможно, по чьему-нибудь звонку делу не дадут ход. В лучшем случае – Колю оставят в тюрьме, а нам с вами просто не поверят. В худшем – мы тоже присоединимся к Горленко, и уже никто никому ничего не докажет.

Сам того не желая, Морской вспомнил также разговоры Воскресенского про поляков. Саенко «великодушно» пообещал молчать о них, Морской пошел на компромисс, решив вести тайную войну и вот что вышло… Не лучше ли все же действовать открыто?

– Но Колю выпустят? – робко еще раз уточнила Галочка, уже, кажется, склоняясь к предложению Ткаченко.

– Да, обещаю, – кивнул он твердо.

– Но как же быть с тем фактом, что наш убийца – я имею в виду Доцю – застрелился из оружия Саенко? Не так складна история вранья, как нам бы было на руку, – протянул Морской. – Записочки с угрозами, опять же. Зачем бы их Доценко стал писать…

– Спокойно, – уже как единомышленнику кивнул Ткаченко. – Про записки, с вашего позволения, забудем. Я не упоминаю их в отчетах и, так как сразу знал, что дело будет не простым, то ни один вещдок заранее не регистрировал. А что касается оружия – ничего удивительного. Наган Доценко вытащил у товарища Саенко, когда напал на него. Хорошо, что старые инстинкты чекиста не подвели, и Степан Афанасьевич вырвался из зоны поражения – иначе Доценко застрелил бы его. А так – товарищ Саенко сумел уйти и даже выйти из подвала. Когда мои люди его нашли, он потерял уже так много крови…

Ткаченко сделал скорбное лицо, и Морскому стало даже немного стыдно. В конце концов, «погиб при задержании» звучит куда менее скандально, чем «сам вырастил убийцу и погиб от его рук»… Возможно, правда не особо и важна в таком понятии, как посмертная память…

– Сдаюсь! – сказал Морской со вздохом и смирился.

Понимая, что принимает весьма неправильное и бесчестное решение и что при игре в «Русскую рулетку» теперь будет еще одна история, о которой он будет категорически молчать, Морской взял перо и подписал «свои» показания. Галочка последовала его примеру.

– Да, Степан Афанасьевич, – в ту же секунду проговорил Ткаченко в телефонную трубку. – Уже закончили. Отвезти? Прекрасно… – и тут же проговорил ошарашенному Морскому: – Товарищ Саенко, естественно, интересовался, чем кончилась облава и задержали ли Доценко. Я рассказал о вас, показал вот эти, – Ткаченко снова уверенно тряхнул папкой, – ваши показания. Саенко захотел с вами поговорить и затребовал вас к себе. Одного. Галину попросил не беспокоить.

– Но вы же говорили «перерезал горло», – все еще не до конца осознавая происходящее, переспросил Морской. – И эти все ваши «потерял слишком много крови» – это ведь тоже звучит вполне однозначно! Вы добились подписи, делая вид, что ради памяти погибшего Саенко лучше не ворошить его грехи… Вы обманули нас!

– Неправда, – отрицательно замотал головой Игнат Павлович. – Я вас спас. Ваши показания – веский аргумент для Саенко не таить зла. Поверьте, это самый верный выход. Хотя бы ради безопасности Галины. И я ни в чем не врал – горло у товарища Саенко и правда порезано. Швы наложили, он сейчас в больнице. И, собственно, туда и просил тебя, Морской, доставить. В любое время ночи. Даже сейчас. Хочет лично расспросить о последних минутах преступника. Не будем тянуть время, надо ехать! Такие люди ждать не любят, ты же знаешь.

* * *

Несмотря на глубокую ночь, Саенко не спал, поджидал Морского в палате. Игнат Павлович предусмотрительно заявил, что подождет в коридоре. Мысленно Морской поблагодарил его, что не бросает и служит своеобразной страховкой в этой опасной встрече, а вслух тихонько прошептал:

– Вы меня в это все сами втравили, так что не ждите, что скажу спасибо.

– Не жду, – пожал плечами Ткаченко. – Но вы все равно скажете. Потом. Когда поймете, что все правильно сложилось.

Два парня в штатском, явные служаки, при появлении Морского синхронно отошли от окна и встали в дверях палаты, зорко наблюдая.

– О! Наш герой! – театрально кивнул на Морского Саенко, с трудом приподнимаясь на подушках. Лицо его было бледно, шея – перебинтована. Тем не менее, говорил раненый вполне уверенно и, судя по телефонному аппарату, подтянутому на проводе к больничной кровати, не терял времени зря. – Приветствую! – Саенко указал рукой на стул в углу палаты. – Я слышал, ты раскрыл нам преступление. Конечно, можно почитать в отчетах, но, каюсь, я такое люблю слушать из первых уст, – он многозначительно подмигнул.

Не в силах совладать с собой, Морской прошел к окну и отвернулся.

– Э! Обижаешься? – Саенко коротким кивком головы велел удалиться всем, кроме Морского, и продолжил: – Ты это брось. Ты зря. Давай, хватай стул, садись поближе и поговорим.

Пришлось повиноваться. Чтобы не растерять последние капли уважения к самому себе, Морской заставил себя посмотреть – сурово и вопросительно – прямо в глаза Саенко.

– Чего смотришь зверем? – примирительно протянул больной. – Ну, так сказать, нарисовалось между нами недоразумение. Но мы же свои люди – сколько раз уже судьба сводила, и все с пользой. Давай уже, не обижайся. И я не буду.

Морской поежился. Были времена, когда о зверствах Саенко доводилось лишь читать в архивных документах – тогда, встречаясь с ним, Морской, хотя и ощущал приличный дискомфорт, но леденящий страх и отвращение не сковывали движений. Тогда и говорили вполне себе свободно – каждый о своем, но в целом, может, и откровенно. Даже несколько дней назад, когда Морской уже подозревал Саенко в причастности к убийствам, все было все равно существенно проще. Идея о тайной войне и вдохновляла, и давала силы. Сейчас же Морской скис. После того, как он своими глазами видел садиста в действии, он попросту физически не мог вымолвить перед ним ни слова.

– Ты вот что, – Саенко начал раздражаться, – заканчивай мне эти вытребеньки. Ну стукнул я тебя разок сгоряча, ну виноват, каюсь. Очень мне в клуб было надо, а ты на рожон лез.

«Неплохо! – потихоньку возвращающаяся к Морскому логика начала притуплять рефлексы. – Он считает, я обижен за ту оплеуху… Не понимает, что я знаю много больше. Пусть так и думает».

– Что гордый – это хорошо, – гнул свое Саенко, – а что обижен – плохо. Я ведь к тебе со всей душой пришел. И сразу, как меня немного подлатали, – он показал на повязку на шее, – подумал о тебе и вызвал, чтобы точки все расставить. Цени! – Саенко кивнул на телефонный аппарат и усмехнулся. – Я запросил отчет с твоими показаниями. Ребята молодцы, подсуетились, все мне зачитали. Ты правильно сделал, меня не упомянув. То есть скрывать мне, конечно, нечего. Как тебе, видимо, уже сказали, я вел расследование – имел право на решительные действия в критичную минуту. Но чисто по-человечески – хвалю. Обещал никому не говорить, что я тебя к поискам клуба привлек – и не сказал. Я это уважаю. А думал-то небось про меня плохо… В игорном клубе – государственная личность. Такой конфуз, что даже мне обидно, – Саенко несколько наигранно захихикал. – Сейчас-то понимаешь хоть, что отказом допустить меня в клуб чуть не сорвал мне расследование? Мне оставался лишь шажок, чтобы прищучить этого Доценко, а тут ты стал мешаться. Вот я и треснул сгоряча. Ты б лучше позабыл совсем про это… Я ведь забыл, что ты пытался драться и, несмотря на мой приказ, все равно ворвался в клуб. Хотя, конечно, это хорошо. Если б не ты, не факт, что Доценко бы признался. Я, когда понял, что ранен и что убийца отобрал мое оружие, кинулся за подмогой. Могу упустить мерзавца. А ты молодец, не растерялся… Когда ты спустился в подвал, признавайся?

«Ах вот к чему весь этот разговор! Он хочет все же проверить, насколько много я слышал. При этом врет так же естественно, как дышит, и так же просто, как в живого Доцю вонзал тесак», – подумал Морской. А вслух сказал как можно безразличней:

– Когда решился, тогда и спустился. Мы с Галиной довольно долго не могли определиться, как быть: сдаваться милиции или убегать. По вашей милости мы совершенно не понимали, что можем, а что нет говорить оперативникам. Решили убегать. Ну а там – наткнулись на Доценко. Вас я в подвале не заметил. Знал бы, что вы тоже ранены – оказал бы вам помощь, несмотря на все происшедшее. – Морской смотрел за окно и с удивлением понимал, что ему уже легче, и говорить с Саенко – вернее врать в ответ, также вдохновенно, как собеседник, оказывается, не так уж невозможно. В конце концов, за окном царила такая упоительная осень, и ночной воздух стоял свежий и пьянящий. И сколько б рядом ни было подонков, хотелось все равно пытаться выжить. А значит, надо было убедить Саенко, что о его причастности к смерти Доци никто не знает.

– Галина побежала за подмогой, а этот негодяй вдруг мне признался, что это он подставил Горленко. Есть все же в мире справедливость! Если бы он, улепетывая от облавы, не свалился на что-то острое, то, может, и не сказал бы никогда это свое признание, – как бы забывшись и по случайности отбросив обиду на Саенко, говорил Морской.

– Да, справедливость есть, – удовлетворенно хмыкнул Саенко и даже проявил участие: – А вам-то ничего за посещение игрального клуба не будет? Говорят, объяснительной хватило, а? Если нет, ты мне скажи, я повлияю. Герои страдать за оплошности не должны, – он назидательно поднял указательный палец. – А ты преступника раскрыл – значит герой.

Морской пожал плечами, мол, «есть немножко».

– Короче, – резко остановился Саенко. – Я, во-первых, хвалю, что показания дал как порядочный человек, не впутывая меня. И девчонке своей передай, что молодец. Уважаю таких, которые язык за зубами держать умеют. Во-вторых, за удар – не серчай. Ты сам виноват, что попал под горячую руку. Я понимаю – у тебя были на этот вечер планы. Признаться, обалдел, когда ты вдруг с кольцом по сцене начал прыгать. Красивый жест! Я б тоже, коль такое себе в голову вбил, ни за что не отступился бы. Но! Ты мог меня предупредить? Сказал бы – так и так, я буду замуж звать девчонку в этом клубе – поэтому тебе уступить место не могу. Я б, может, вошел в положение. Любовь – дело серьезное. А так – ты вроде бы сотрудничал, и вдруг неповиновение…

– Вы тоже сами виноваты, – при мысли о Галине Морской окончательно определился с приоритетами и решил, что главное сейчас убедить Саенко, что они с Галиной безопасны. – Могли б заранее сказать, что лично собираетесь в клуб пойти. Я бы тогда предложение как-то иначе планировал сделать. А так – чуть не сорвали мне серьезное событие…

– Согласен, – легко пошел на попятную Саенко. – Мог бы и сказать. Но не сказал. Я, понимаешь, до последнего не знал, решусь ли пойти. Все же мне уже не двадцать лет, а Доценко – тип опасный и умелый. Но все ж – решился. – Саенко подбадривающе хлопнул Морского по плечу. – Да хватит обижаться! Ты ведь в итоге-то остался в выигрыше. Девчонка ж согласилась! Тут в пору мне грустить – ведь я теперь в больнице. Еще неделю, говорят, валяться.

Морской нашел в себе силы понимающе кивнуть. И даже пробормотал слова поддержки, мол, желает скорейшего выздоровления. В ответ услышал очень ценные слова: Саенко клялся, что уже забыл и про злые речи адвоката Воскресенского, и про обиду за то, что Морской не послушался и таки проник в клуб.

В конце концов Морской сослался на усталость и попросил разрешения уйти.

– Ну что ж, бывай! – благодушно попрощался Саенко. – Иль подожди минутку, сейчас распоряжусь, помощники мои тебя и отвезут.

– Ни в коем случае! – совершенно искренне запротестовал Морской, отступая к дверям. – Я в вашу душегубку больше – ни ногой!

– Как знаешь! – захохотал Саенко вслед. – Ишь, чувствительный какой! Подумаешь, немного придавили… Счастливо! Рад был повидаться и расспросить героя!

* * *

Выскакивая из автомобиля Игната Павловича на углу улиц Клары Цеткин и Карла Либкнехта, Морской не нашел в себе сил даже на дежурную шутку, мол, с этими переименованиями теперь понятно, где именно Карл у Клары украл кораллы. Зато сказал другое:

– Спасибо!

И Ткаченко даже не стал злорадствовать в ответ, мол, я же говорил, что поблагодаришь.

Вверх по Карла Либхнехта через площадь Дзержинского Морской буквально бежал. Во-первых, потому что явственное ощущение «еще немного и упаду» обязывало как можно скорее оказаться в условиях достойных для «упадка», во-вторых, потому что дома он рассчитывал увидеть Галочку. Увы, квартира оказалась непростительно пуста. В спальне у двери, где раньше скромно ютился рыжий чемоданчик, образовалась зияющая пустота.

«Ах да! Теперь ведь все запреты сняты, Александр Степанович возвращается домой и Галочка, похоже, тоже… Прямо среди ночи? Не простившись? Чего еще я ожидал?» – пронеслось в мыслях.

На подоконнике на блюдце от сервиза сверкало освещенное луной незнакомое кольцо. Морской вгляделся и узнал: то самое, родное, с граненым камнем и косичкою по краю. Лишившись своей сдержанной серости, оно посветлело и сияло теперь, перемигиваясь с уличными фонарями. Галина эту безделушку явно полюбила: начистила, отмыла и… вернула.

– Забыть! Забыть-забыться-заболеть… – пробормотал Морской, прямо в одежде и не выключая свет откидываясь на подушки. Бывали в жизни такие вещи, копаться в которых не стоило. Столкнулся однажды – резануло, поболело – и срочно забывай. Наращивай вокруг прочный слой житейских забот и рабочей суматохи, живи, забыв, не думая и не вспоминая… Морскому было больно, но, вместе с тем, он понимал, что все происходящее – логично и справедливо. Любое чудо хорошо лишь в сказке. А в жизни скоротечные сюжеты и удивительные повороты чаще на поверку оказываются вредными пустыми фантазиями.

– В одежде на постели? – раздался вдруг от дверей встревоженный голос Галочки. – Ты заболел? Быть может, выпьешь чаю перед сном? Владимир?

Морской, раскрыв глаза, смотрел, не понимая.

– Как объяснение с Саенко? – продолжала Галочка. – Сейчас не спрашивать? Да что с тобой такое? Смотри зато, как я отчистила кольцо! Теперь его и носить страшновато. По крайней мере, пока мыла посуду, сняла. Не окунать же такую красоту в таз с мыльною водою…

Морской почувствовал, что вся его усталость испарилась, и бодро подскочил.

* * *

Морской и Галочка расписались через две недели. Тихонько, без шумихи.

В отделе регистраций, кроме Ларочки и Александра Степановича Воскресенского, с ними были еще только Света с Колей. И то, потому что именно в этот день суровым служительницам Амура вдруг стукнуло в голову, что без свидетелей расписывать нельзя, а родственники на эту роль не подходят.

– Я только, это, – улыбнулся Коля после дежурных поздравлений, – хотел сказать, что не удержался и сболтнул кое-кому. Они уже вам стол накрыли дома. Всего-то ничего: Галина с Александром Поволоцкие да Игнат Павлович с супругой. Посидим в тесном душевном кругу, отметим. Я подумал, хорошо бы совместить мою благодарность за освобождение с вашим праздником, а они поддержали и решили устроить сюрприз.

– А я вот никому не говорила! – гордо задрала нос красавица Лариса. – Только родителям: маме и папе Якову. Они такой подарок придумали – ты ахнешь!

Морской пожал плечами и хитро подмигнул супруге. Мол, что ты будешь делать – друзья, они такие.

– Я только парочку подружек пригласила! – с наигранным испугом кинулась оправдываться Галочка. – Как, интересно, они там осваиваются с остальными нашими гостями?

– А я позвал всего лишь Тапу с мужем, – внес свою лепту в общую вакханалию Морской. – Ну и, конечно, Нюту. Но с ней пришлось позвать еще двух коллег из перспективных кандидатов на ее судьбу. Анюта с ними давно хотела посидеть в неформальной обстановке и, заслышав про повод, уговорила меня помочь. Ну и еще один фотограф напросился. Он то ли с Тапой хочет обсудить возможности его карьерного прорыва, то ли с Нютой – несостоятельность других ее знакомых. Я точно и не понял.

Все засмеялись.

– Ох, дедушка! – начала Галочка, хватая Воскресенского под локоть. – Не знаю, как ты отнесешься, но день сегодня будет долгий, и я тебя, конечно, никуда не отпущу…

– Меня и два бывших коллеги не отпустят. Если ты мне свой новый домашний адрес верно записала, то они вот-вот подойдут. Я пригласил тебя поздравить лишь двоих, а нас, между прочим, целый бывший профкомитет. Цени мою скромность!

Морской, чуть подотстав, смотрел им вслед и улыбался.

Тревога последних недель наконец отступала. В целом можно было сказать, что бой если не выигран, то уж точно не проигран. Товарища вытащил. Врагов, как ни странно, не нажил. Обрел любовь. А вместе с ней гармонию и умение снова радоваться миру без циничной ухмылки. Жизнь однозначно становилась лучше и внушала оптимизм. Морской хоть и удивлялся немного собственному легкомыслию, но был искренне рад, что впереди – бесшабашные посиделки с друзьями, уютные семейные вечера, много интересной, вдохновляющей работы и, главное, никаких больше подполий, интриг и глупых войн.

Он ошибался.

Фото 1927 года. Командировка в Германию. Владимир Морской в центре

Приложение. Мой прадед Владимир Морской

Владимир Савельевич Морской (Вульф Савельевич Мордкович) родился в 1899 году. Журналист, театральный критик, педагог, он стоял у истоков кафедры театроведения в Театральном институте г. Харькова (сейчас Институт искусств им. Котляревского), «открывал» газету «Красное знамя» (нынешняя газета «Время») и, как тогда было принято говорить, активно участвовал в культурной жизни города и страны с 1920-х по конец 1940-х годов.

Заметки, эссе и критические статьи Морского публиковались как в ведущих городских изданиях, так и во всесоюзной периодике (например, журнал «Театр», газета «Известия», журнал «Радянське мистецтво»). В разные годы он работал штатным корреспондентом, заведующим отделом культуры и ответственным секретарем газет «Пролетарий», «Харьковский рабочий», «Сталинское знамя» (в эвакуации в Узбекистане) и «Красное знамя».

Студенты, посещавшие лекции и практикумы Владимира Савельевича, вспоминали о нем как о ярком преподавателе, «на которого часто ходили даже вольные слушатели». Среди учеников Морского – В. Айзенштадт, О. Бойко, А. Борисова, А. Иванова, М. Чернова. Искусствоведы (Т. Бахмет, Ю. Щукина-Коваленко, Я. Портола) по сей день по крупицам собирают информацию и публикуют исследования о жизни и работах Владимира Морского, воссоздавая на их примере атмосферу тогдашнего Харькова.

Родился мой прадед в Екатеринославе (нынешний Днепр), но в раннем детстве переехал с родителями в Харьков, навсегда привязался к нашему городу и стал его страстным поклонником. Моя бабушка (единственная дочь Морского) вспоминала отца как человека очень легкого в общении, веселого, постоянно чем-то увлеченного и увлекающего (дочь, например, он с детских лет водил на все балетные премьеры, брал с собой на ипподром и беспрерывно знакомил с какими-нибудь выдающимися личностями).

Кстати, Морской не сразу стал журналистом. После окончания гимназии он посещал консерваторию по классу скрипки, позже поступил в Харьковский медицинский институт (но не закончил, потому что начиная с 1922 года полностью переключился на журналистику).

Морской во всем шел вразнобой со временем: сменил фамилию много раньше, чем начались массовые переименования (и то лишь потому, что надо было ехать в Германию по приглашению коллег, которые знали его под псевдонимом В. Морской); был исключен из партии, когда многие еще только подумывали туда вступать (выгнали его в том числе за то, что венчался с моей прабабушкой в синагоге); умудрялся занимать довольно высокий пост, быть, что называется «влиятельным человеком», но при этом критиковать советское искусство и иметь опасные связи (он писал литературный портрет Валентины Чистяковой – вдовы опального Леся Курбаса, был дружен с вдовой репрессированного поэта Александра Введенского, принимал у себя гастролирующего гипнотизера Вольфа Мессинга, тогда еще считавшегося слишком иностранным и потому неблагонадежным).

Женат мой прадед был четыре раза. В первый раз на моей прабабушке Двойре (брак распался, когда их дочери исполнился год), в последний – на балерине Галине Воскресенской, которая была младше Морского на 20 лет, но, по ее собственному утверждению, разницы в возрасте не ощущала, потому что Морской всегда оставался молод, полон сил и идей. Моя бабушка, много лет дружила с мачехой, всегда отмечала, что Галина была «женщиной достойной во всех отношениях, ничем не заслужившей ужасов, которые свалились на нее после 1950 года».

Последняя жена Морского – Галина Воскресенская

В конце 1940-х всесоюзная кампания по борьбе с космополитизмом добралась и до Харькова. В 1949 году только ленивый (и порядочный, коих тогда из допущенных к печати остались единицы) не писал гневные статьи о «городских лжекритиках – Морском, Гельфандбейне, Жаданове и Милявском» и о «кучке Морскоподобных и Жадановообразных диверсантов, пропагандирующих тлетворное преклонение перед Западом». Каждый доклад призывал «искоренить безродный космополитизм и очистить советское искусство от всего непатриотичного, источаемого «старыми газетными волками» вроде Морского и Гельфандбейна».

Дочь Морского – Лариса Морская

Морского уволили со всех занимаемых должностей, позволив (и то только потому, что директор лично протянул руку помощи) работать лишь на харьковской кинофабрике редактором монтажа.

Фото из следственного дела, 1950 год

8 апреля 1950 года его арестовали, обвинив в антисоветской агитации. По статье УК 54–10 приговорили к 10 годам лагерей. Он умер 18 ноября 1952 года в Ивдельлаге, не дожив всего несколько месяцев до смерти Сталина, после которой были освобождены многие осужденные при схожих обстоятельствах и по той же статье. Не дотянул. Не выдержал. Стал единственным в СССР театральным критиком, заплатившим жизнью за свои профессиональные убеждения.

Content

Ирина Потанина
Преферанс на Москалевке

Глава 1. Чудовище в тылу Народного Образования

Глава 2. Пророк в чужом отечестве

Глава 3. Добровольно по разнарядке

Глава 4. Всё на Свете

Глава 5. Что ни делается – все нами

Глава 6. На дне

Глава 7. Сеанс с разоблачением

Глава 8. Записки на манжетах

Глава 9. Ловец слов

Глава 10. Болтали и болтались

Глава 11. Школы соцвывиха и прочие ошибки

Глава 12. Гость в горле

Глава 13. Ухо улиц глухо

Глава 14. Перо опера

Глава 15. Не вовремя, зато во время

Глава 16. Тон Тоныч

Глава 17. Дуля со смаком

Глава 18. Молчание, золото и другие уступки

Приложение. Мой прадед Владимир Морской