Эдуард Веркин

Страж водопоя (сборник)

© Веркин Э., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

В сумерках все предметы кажутся темнее.

Чехов А. П.

Страж водопоя

1

От Знобищева к северу

Светка высунула язык и стала рассматривать его в зеркальце.

– Любуешься жалом? – спросил я.

– Чуть не откусила, – пояснила она. – Пап, а ты мог бы так быстро не ехать?

– И так еле тащимся, – возразил я. – Куда медленнее?

– Тебя не спросила… Пап, куда мы торопимся-то? Кругом тайга, а я запасной язык дома оставила, сам знаешь…

– Без языка – это тебе только преимущества, – сказал я. – Некит не любит болтушек, он сам трепло.

Светка ткнула меня кулаком в шею.

– Трепло, – повторил я. – И хвастун. В прошлый раз встретились, как завёлся про свои подвиги рассказывать…

– Ты просто завидуешь, – перебила Светка. – А зависть – плохое чувство. Не доведёт тебя до добра…

Конечно же, Светка сказала это зловещим голосом.

– Если человек тебя во всём превосходит…

– Это Некит-то во всём меня превосходит? – не удержался я. – Да он просто долдон…

Отец резко снизил скорость.

– Прекратите ругаться, – сказал он. – От этого у меня голова болит.

– Он первый начал. – Светка захлопнула зеркальце и вернулась к планшету.

– Ну да, про великого Некита плохо не выражёвываться…

Отец поглядел на меня выразительно, я замолчал. Поехали дальше. Подумалось – не поругаться ли ещё, так, немного, для развлечения, чтоб скрасить путь. Но решил, что не стоит. А лес за окном мне тоже надоел, так что я, как и Светка, взялся за планшет. Некоторое время ехали молча, в багажнике булькал бензин в канистре и брякал совок в ведре, и громыхали подвески. Светка хмыкала, скрежетала зубами и сосредоточенно тыкала пальцами в планшетный экран.

Дорога была относительно неплохая, заплатанная по поводу лета и пустынная по поводу утра, лишь иногда мы проскакивали мимо приткнувшихся к обочине фур с занавешенными кабинами, мимо лесовозов, мимо ремонтной техники. А вообще пусто.

Так и ехали.

Светка щёлкнула зубами, я обернулся, думал, может, язык прикусила.

Не повезло.

– И всё равно. – Светка бросила планшет на сиденье. – Все равно «Кипящая стена» у меня не работает. Не «Стена», а каша огненная. Почему так?

– Ну и хорошо, что не получается, – сказал я. – «Стена» хороша крыс в амбаре травить, для настоящего дела не годится. Если на тебя кто покрепче кинется, только шерсть ему опалишь. Лучше уж «Разящий смерч» использовать.

– После «Смерча» одни ошмётки остаются, – возразила Светка. – А я хочу трофеев на стену повесить. В прошлый раз я поставила «Смерч», так даже когтей не осталось.

– Зачем тебе когти? – спросил я. – Какой толк от когтей?

– Ожерелье сделать, – объяснила Светка. – Или бусы. Или пуговицы. Не, «Разящий смерч» не дело…

– «Смерч» хорош, – возразил я. – Но лично у меня толком ни разу не получался.

– Хочешь, научу? – лениво спросила Светка.

– Не, – отмахнулся я. – Не надо. Все эти огненные штуки… Это девчачье.

– Девчачье? – Светка аж подпрыгнула.

– Ну да, девчачье, – повторил я. – Все эти фейерверки, огненные шары, молнии – всё это очень девочково. Красиво, конечно, но…

Я иронически усмехнулся.

– Я предпочитаю проверенные способы, – сказал я. – Меч, арбалет, копьё. Чтобы сталь. Чтобы соль. Чтобы по-настоящему!

– Примитивный подход! – Светка пнула меня в спину через сиденье. – Как и ты сам – примитив и варвар…

– Ну конечно, не Некит…

Светка пнула посильнее.

– Хватит спорить, – отец затормозил. – Кажется, приехали.

Дорога расходилась вилкой. Отец остановился у знака, направо через двести сорок километров было Знобищево, налево была просто стрелка, без Знобищева.

– Давайте направо, – тут же сказала Светка. – Туда дорога разъезженнее – шанс найти нормальную гостиницу выше. Я не хочу в мотеле опять ночевать и в сапогах ходить.

– А я не хочу ночевать в Знобищеве, – сказал я.

– А вдруг тебе понравится?

Знобищево. Кто эти названия придумывает? Куда ни приедь – содрогнёшься.

Отец достал путеводитель, полистал.

– В Знобищево завод по производству пластиковой упаковки, – сказал он. – Средняя школа, пекарня, грибоварный цех, углежогные ямы. Всё.

– Я же говорю, в Знобищеве тебе понравится, – хихикала Светка. – Едем в Знобищево! Осмотрим углежогные ямы!

– А налево что? – спросил я.

Не хочу в Знобищево, что я, углежогных ям не видел, что ли?

– Налево у нас… – отец опять полистал путеводитель. – Налево у нас…

– Ну конечно же, Трупылёво! – перебила Светка.

Она не выспалась, и поэтому зла и капризна. В Трупылёве мы были две недели назад, чудесный тихий городок, не имеющий ничего общего со своим названием. Мне там понравилось, я ловил карпов в прудах и осваивал квадрокоптер. Отец писал днём отчёты, а по вечерам книгу, щёлкая по клавишам машинки одним пальцем, а вот Светка страдала с первого дня – в магазине, куда Светка отправилась за апельсиновым соком, её беспричинно стукнула старушка. Это повергло Светку в странное и смятённое состояние – она то собиралась найти старушку и выяснить, что же она ей сделала, то придумывала, как ловчее испепелить Трупылёво вместе с его бессовестными обитателями. Ни на первое, ни на второе Светка так и не решилась, зато Трупылёво стало частью нашего обиходного лексикона.

Почему выбор всегда между Трупылёвом и Знобищевом?

– Направо Холмы, – прочитал отец в путеводителе. – Город основан… ого, еще в девятнадцатом веке. Основан артелью бродячих мастеров, центр лесной и пеньковой промышленности на северо-востоке, приготовляли избы, сплавляли их до Волги… Искусные плотники…

– Большой выбор гробов, – прокомментировала Светка.

– Трехэтажное здание пенькового техникума… – читал отец.

– Пеньковый техникум! – хлопнула в ладоши Светка. – Брат, тебе надо непременно туда поступить. Научишься наконец плести лапти!

– Лучше плести лапти, чем плести чушь, – ответил я.

– Лапти плетут из лыка, – поправил отец. – Из пеньки плетут верёвки. Кстати, до сих пор плетут именно из пеньки, отличные верёвки получаются.

– Могу поспорить – там проводится праздник самой крепкой в мире верёвки. День Висельника. Нет, не так, Висельник Дэй…

– Нет, – возразил отец. – Ежегодный фестиваль плотницкого искусства «В чашу». Помимо этого фестиваля Холмы известны самой толстой в мире сосной.

– Я за Холмы, – сказал я.

Не то что я уж такой поклонник самых неохватных в мире сосен, но явно интересней, чем в Знобищеве. Углежогные ямы.

– Я тоже за Холмы, – сказал отец. – Мне кажется, там будет интересно.

Мы выехали из-под знака и повернули налево. Хотя указателя в сторону непосредственно Холмов не было.

– Но почему мы едем всё-таки в эти Холмы? – спросила Светка уже без ёрничанья. – Что вам там показалось? Пеньковый техникум? Это, конечно, оригинально, кто-то же должен и пенькой заниматься. А нам-то что? Сколько, кстати, до Холмов?

– Триста тридцать, – ответил отец. – К обеду будем.

– Это если повезёт.

Триста тридцать километров меня несколько опечалили, ну да ладно. Кто-то же должен и всё такое прочее.

Хорошая дорога от отворота не продержалась долго, километров через двадцать её раскатали встречные лесовозы, и началась уже обычная трясина – с ямами, колдобинами и неровными заплатами из свежего чёрного асфальта. Отец поворачивал налево и направо, я перестал следить, куда мы ехали, иногда только сверялся с солнцем, убеждался, что едем мы всё-таки на север.

После очередного поворота дорога стала получше, правда, асфальт кончился совсем, вместо него началась бетонка, и теперь мы ехали как по рельсам и медленно. Светка переобувалась – вместо мягких розовых тапочек натягивала на ноги кеды на толстой резиновой подошве. А я и так всегда в кроссовках хожу.

Я опустил стекло и почувствовал реку.

– Река скоро, – сказал я.

– Да нет никакой реки, – возразила Светка.

– Река есть.

Поспорили немного, я выиграл, мимо реки я не проскочу, любую чую – дорога ушла книзу, остановились на берегу.

Отец изучал карту, Светка в планшете проверяла. А я смотрел на воду.

– Нам туда, – отец указал на другой берег.

Через реку был перекинут понтонный мост, уже старый, проржавевший и чуть снесённый течением в сторону.

– Понтон? – Светка посмотрела на отца.

– Бывает, – зевнул отец. – Возможно, почвы заболочены – капитальный мост ставить нельзя, а деревянные каждую весну сносит. Так что понтон – лучший здесь вариант. Не надо искать ужаса там, где его нет.

– А зимой как они ездят? – приставала Светка.

– Зимой по зимнику, – ответил уже я.

– Как у тебя всё легко, – рассердилась Светка. – Зимой – по зимнику, летом – по летнику. Красота. Меня твой примитивный взгляд на мир поражает…

– Соберитесь, – сказал отец.

А я и так собран. Да и Светка тоже, это она просто так.

– Как речка называется? – спросила Светка.

– Белая Коса, – ответил я. – На указателе так написано…

– Бела Коса, – поправил отец. – Интересное название, странно его здесь встретить. Видимо, были какие-то культурные влияния…

– Бела Коса – красиво, – сказала Светка.

– Это по-сербски, – пояснил отец. – Означает…

– Да какая разница, что оно означает, – снова перебила Светка. – Всё равно красиво.

– Красиво, – согласился я.

– Да, – кивнул отец. – Красиво. Но мы слишком долго здесь стоим, нечего застаиваться. Вы готовы?

Я поглядел на другой берег. Лес там. Когда глядишь на карту, видишь в основном города и железные дороги, а когда внутри этой карты находишься, то выясняешь, что вокруг в основном лес. Много леса. Рубят его, рубят, никак не вырубят, новый растёт и растёт.

– Готовы, – сказал я.

– Точно?

– Точно, – подтвердила Светка. – У меня уже руки чешутся даже.

Светка почесалась.

Отец поглядел на меня.

– Знаю-знаю, – сказал я. – Ты собираешь информацию для книги, буду внимателен, всё увижу, всё запомню, у меня фотографическая память. Включаю её с этой же секунды.

– Тогда вперёд.

Отец снял машину с тормоза. «Ровер» начал медленно сползать к понтонам, запуская из-под колёс галечные осыпи.

– Могу поспорить, Интернета там нет, – сказала Светка.

Она убрала планшет в футляр и достала газеты, купленные вчера на заправке.

2

Духовная сосна

– «Ученик седьмого класса двенадцатой школы города… – Светка вздохнула, – районного города Верхнее Трупылёво продал свою душу и на вырученные деньги купил себе смартфон последней модели…» – прочитала Светка из первой попавшейся газеты.

– Бывает, – сказал я.

– Враньё беззаветное, – Светка зевнула. – Как он, интересно, продал-то? Технически? Это, мягко говоря, сложное мероприятие. Если бы это было так легко, эти дураки давно всё бы попродавали. Враньё. Стыдно так неумело врать печатным словом.

Светка потрясла газетами.

– Может, не враньё, может, он вундеркинд, – предположил я.

– Да пусть хоть три раза вундеркинд. Кто ему позволит в седьмом классе душу продавать?! – возмутилась Светка. – Душу может продать только совершеннолетний. Только с восемнадцати можно покупать гладкоствольное оружие, водить машину и продавать душу. Кодекс законов о семье и мраке.

– Тёмные силы соблюдают законодательство?

– Скажу больше – юриспруденцию придумал Сатана, – поддержал Светку отец. – И тебе сестра правильно говорит – до восемнадцати лет никто у тебя ничего покупать не станет, да, сынок, тёмные силы действуют исключительно в правовом поле.

– Во-во, – сказала Светка. – Так что всё это вымыслы. Жалкий пиар.

Светка постучала меня газетами по голове, она всегда такая, не может удержаться, задирает, высмеивает.

– Думаю, сейчас можно через сайт продавать, – предположил я. – «Анима-Трейд» или «Селл Спирит», там много их. Регистрируешься под чужим именем, потом получаешь подтверждение, потом сертификат высылают.

– Какой сертификат? – не понял отец.

Отец старомоден.

– Что ты продал душу и за это можешь совершить покупки в определённых торговых сетях, причём с хорошими скидками.

– Всё равно – несовершеннолетний ничего весомого ни покупать, ни продавать не может, – упрямо сказала Светка. – Такая сделка недействительна.

– Тебе надо на юридический поступать, – заметил я. – Подумай об этом.

– А тебе на журналистику пошло бы, – огрызнулась Светка. – Сидел бы под лестницей, сочинял бы всякие небылицы.

«Ровер» замер на спуске к понтонам. Отец смотрел на реку, морщился с сомнением. Я его понимаю. Любой нормальный человек при виде ржавого понтона сильно бы посомневался.

– А тебе надо…

Я хотел сказать, что привычка огрызаться и затевать бессмысленные споры – это свидетельство многочисленных комплексов, но вмешался отец.

– И много желающих? – печально осведомился он. – Я имею в виду… развивать такую интернет-торговлю?

– Отбоя нет, – сказал я. – Предложение сильно превышает спрос, цены падают, кстати. Мошенники подтянулись. Один ловкач из Нефтеюганска умудрился в пяти разных местах продать. Так что мне кажется, теперь душу на смартфон сложно поменять будет – не те времена. Серьёзный демпинг.

– Да уж, – отец разочарованно вздохнул. – Времена, времена… Где ты, доктор Фауст?

– Доктор Фауст торгует в переходе фаустпатронами, это все знают, – сказала Светка. – А вот, кстати, ещё…

Светка откашлялась:

– «Вышедший в отставку лётчик гражданской авиации построил у себя на даче двадцатиметрового голема», – прочитала Светка.

Это смешнее, чем глупый семиклассник. Я представил, как отставной лётчик страдает тоской по небу и строит из песка, воды и палок голема. Зачем ему голем? Да еще и двадцатиметровый…

– Каждый стремится к великому, – объяснила Светка. – Маленький голем – это и не голем вовсе, так, садовый гном. А вот если двадцать метров! Это да! Это по-нашему! А вот ещё…

«Старушка задушила напавшего на неё крокодила. Аспирантка и учёный-маянист из Воронежа принесли в жертву Кетцкалькоатлю семнадцать морских свинок. Подростки выходили подстреленного охотниками ангела и выпустили его на волю». – Про подростков и ангела мне, кстати, понравилось.

– Спасли ангела – это обнадёживает, – сказал я. – Ещё что есть?

Светка просматривала газеты, шуршала бумагой.

– В основном убивают, – сказала она. – Как всегда. Жрут, убивают, строят големов.

– Но и ангелов спасают, – заметил я.

– Гораздо меньше, чем строят големов.

– С этим миром что-то происходит, – заметил отец. – Что-то происходит…

Любит он старчески побурчать. И поговорки разные любит использовать в разговоре, ну, вроде «не всё скоту масленица», но это только если он в хорошем настроении. А если в плохом, то всё ворчит. Куда катится этот мир. Глаза бы мои этого не видели. Вот в наше время. Искусство по-прежнему в большом долгу. И прочий скрежет зубовный.

– Да ничего с ним не происходит, – тут же стала спорить Светка. – Всегда все одно и то же: жрут, убивают, лепят идолов.

– Но и ангелов выхаживают, – снова напомнил я.

Светка ответила, зачитав из газеты:

– «Водитель трамвая утверждает, что его транспортом регулярно пользуются живые мертвецы…»

Смешно. А почему не посмеяться? Смешно ведь. В прошлом году некий военный пенсионер-подводник создал в клубе автокранового завода дайвинг-секцию, а как стали проверять, так выяснилось, что они там вовсю Ктулху поклонялись. Поколение такое, ничего не поделаешь. Потерянное. Все эти культисты всегда стремятся поклониться какой-то англосаксонской дряни. Не встретишь ты средь них кумиров ни Глота, ни стрыги, ни каких-нибудь завалященьких псоглавцев из Пыелдино, ни каменную девку, ни мальчиков кровавых, всем подавай баньши, да вервольфов, да вендиго колченогого, да голема из соплей и тины. Время победившего фастфуда, тут отец прав. Потерянное поколение. «Не лярва, но ксеноморф» – вот их девиз. Хотя и лярва тоже, кажется, заграничное… Нет, мало, мало еще патриотизма в этих вопросах. И, как всегда, нет, нет пророка в отечестве своём, нет.

– «Студентки Литинститута купили на птичьем рынке аксолотлей и всю ночь вызывали люциферов…»

– Дай сюда! – Отец не вытерпел, отобрал у Светки газеты, вышвырнул их в окно. – Читаете всякую дрянь, потом спать не можете.

Газеты поплыли по воде. Это преувеличение, после такой дряни я спать себе вполне могу.

– Какие печальные лебеди, – сказала Светка. – Плывите, плывите.

Бела Коса была не очень широкой, пожалуй, метров сто пятьдесят, но сразу видно, что река серьёзная: высокие берега, вода не быстрая, но сильная и однородная, движется не как вода, а как расплавленный свинец, или как ртуть, тяжёлая такая вода. И понтоны она обходила как-то жирно, как масло.

– Я искупаться хотела, – сказала печально Светка.

Я тоже, если честно. Не очень жарко, но лето ведь, летом купаться полагается, валяться на песочке, жизни радоваться. Но видно, что покупаться здесь не очень удобно, да и неохота в такой воде купаться, неприятная она.

– Потом покупаетесь, – сказал отец. – Будет ещё время. Держитесь покрепче…

Машина встала на понтон, и он плотно просел под ней, я испытал лёгкое и забавное головокружение, точно мы съехали на батут.

За мостом дорога явно пошла вверх. Хотя это было и не очень заметно, но двигатель загудел чуть натужнее.

Я взял путеводитель и принялся изучать. Действительно сосна, и действительно пеньковый техникум. А вот ещё, краеведческий музей и постоянная выставка пейзажиста Лодыжского. Про художника Лодыжского я не знал, но разве всех этих художников упомнишь? Сейчас все фотографируют, раньше все рисовали. Посмотрим пейзажиста. Отец живопись любит, вполне может быть, что он сюда как раз из-за этого отправился. Заодно прикоснуться к прекрасному.

Но прикоснуться к прекрасному удалось не скоро – мы ехали и ехали по дороге, и по сторонам никакой цивилизации не встречалось, только всякий лес и иногда поля с незнакомой зелёной культурой интенсивного цвета – наверное, пенькой. Отец иногда поглядывал в путеводитель, сверялся и морщил лоб. От Бела Косы мы преодолели уже почти сто пятьдесят километров, и я немного уже устал, хотелось выйти и размяться.

Но отец не останавливался, гнал к городу. Оно и правильно, если успеть до обеда, то можно попробовать найти ночлег. Ночлег – это важно, ночевать в машине не хочется, надоело, потом шея болит и ноги ломит…

Возле дороги стояли девушка в платье в красный горошек и мелкий пацан с корзиной. Вообще у нас правило – попутчиков не брать. Во-первых, у нас в машине места мало, всего два свободных. Во-вторых, это небезопасно, сейчас по дорогам всякой швали шастает немало.

Поэтому отец даже скорости снижать не стал, чуть сдвинулся влево, поближе к центру дороги, чтобы девушку пылью не закидало.

Девушка подняла руку.

Отец тормознул, «Ровер» остановился, вокруг взвилась пыль.

– Чего это?! – удивилась Светка. – Ты зачем остановился?

А я уже увидел зачем – под ситцевым платьем круглился вполне себе тугой животик, похожий на арбуз, – девушка была беременна. Оставлять беременную на дороге нехорошо, тут все понятно, какие тут правила.

– Поехали! – громко сказала Светка.

Но отец уже открыл дверцу и вышел на дорогу.

– Зря он это, – Светка поморщилась. – Договаривались же.

– Да ладно, – возразил я. – На дороге в ту сторону никого, что им, до вечера тут стоять?

Светка вздохнула и сдвинулась влево.

Дверца открылась, и в машину забрался мелкий пацан, а за ним беременная девушка.

Они поздоровались и расположились рядом со Светкой, отец вернулся за руль, и мы поехали дальше.

– Куда едете? – спросила Светка у девушки.

– В Черняево, – тут же ответила девушка. – Мы от бабушки идём, она в Клушине живёт. Тут двадцать километров. Мы у бабушки картошку окучивали.

Исчерпывающая информация.

– Как картошка в этом году? – спросил отец.

– Сухо в этом году, мало картошки будет. Зато вкусная. И мёд в сухие годы полезней.

– Если пчёлы опять не передохнут, – буркнул пацан.

– У вас пчёлы погибли? – обернулся отец.

Пчёлы передохли.

– Ага, – подтвердила девушка. – Пчёлы уже третий год дохнут, все пасечники бегут в соседние области. Папка уезжать хочет, в Черняеве у нас смехота…

– Слизни, – вставил пацан. – Всю клубнику съели слизни. А малину вошь малиновая. Грибы всё время червивые, он с ноготок еще, а уже гнилой…

– Да уж… – сочувственно сказала Светка. – Малиновая вошь шутить не любит.

– А у вас как? – спросила девушка в ответ.

– У нас всё паршиво, – ответил я. – Всю княженику побило молью.

– И репу, – добавила Светка. – И турнепс.

– И вязига не зацвела, – добавил я.

Хотя вязига это что-то другое, кажется, пироговое.

– Вот я и говорю, – согласился пацан. – Всё зашаталось. А вы сами откуда?

Я не успел, а Светка быстрей меня соображала:

– Трупылёвские мы. В Трупылёве живём, то есть прямо там, у бочагов.

Ну конечно.

– Да, я там был, – сказал пацан. – Хороший посёлок. Там черёмуховый кисель варят.

– Обожаю черёмуховый кисель, – поддержал я. – Однажды три литра за обедом выпил.

– Его же нельзя много пить! – удивилась беременная девушка. – Желудок же скрутит!

– У меня здоровье железное, – признался я. – Мне от киселя ничего не было.

– А меня пучило всё время, – в свою очередь признался пацан. – Так вы куда едете-то?

– А мы в Холмы едем, – сказала Светка.

Пацан присвистнул.

– В Холмы? – переспросила девушка. – Зачем в Холмы-то?

– Путешествуем, – ответила Светка. – Внутренний туризм развиваем. В Холмах растёт гигантская сосна и есть пеньковый техникум.

– Не надо туда ездить, – сказал вдруг пацан.

– Не надо? – удивилась Светка. – Почему?

– Потому…

– Потому что там одни дурни живут, – ответила вместо него девушка. – Мы туда с папкой за тёсом поехали, баню хотели переставлять, так они нам тёс продали, а потом ещё и колеса нам прокололи.

– Точно, колёса прокололи, – подтвердил пацан. – А ещё я там пиццу купил – три дня потом есть не мог. Так что вы лучше туда не ездите, обязательно там отравитесь. Они там с вывихом все. Так что мы в Холмы никогда не ездим.

– Как это – с вывихом? – продолжала расспрашивать Светка.

– Я же говорю – они нам все колёса прокололи, – повторил пацан. – Нам пришлось в машине ночевать, а они всю ночь вокруг стояли.

Я хихикнул.

– Как это – стояли?

Я обернулся назад. Пацан сидел между девушкой и Светкой. Лет десять ему, наверное. И всё, никаких больше качеств. На девушку похож, наверное, сестра его.

Девушка ткнула парня в бок.

– А что? – спросил он. – Тебя не было тогда, а я натерпелся. Мы в машине закрылись, а они стояли вокруг и смотрели.

– Зачем? – не понял я.

– А кто их знает? – пацан пожал плечами. – Стояли и смотрели, я уснуть не мог – они под каждым столбом торчали. Стояли и стояли, но так ничего и не сделали. Но всё равно неприятно. А на следующий день ни один шиномонтаж не работал, хорошо у нас камеры были, перебортовались кое-как и убрались.

– Да, они странные там, – подтвердила девушка. – Хотя и вежливые очень.

– И нет там никакой сосны и никакого техникума, – добавил пацан. – Там одни стуканутые!

– А у нас как раз бескамерные шины, – сказал я. – Если что, не заклеить. Па, может, не поедем?

Отец промолчал.

– Правильно, не ездите туда, – посоветовала девушка. – Лучше к нам в Черняево, у нас два родника с живой водой и земляничные поляны. Если дача нужна, то у нас три дома свободных, в любом можно жить.

– А я уже на пеньковый техникум настроилась, – с сожалением сказала Светка.

– Можно на обратном пути заехать, – предложил я. – Я очень люблю земляничные поляны. Но пеньковый техникум тоже безумно интересно проведать.

– Ну, как знаете, – девушка погладила себя по животу. – Но ночевать не оставайтесь, там люди действительно… не знаю. Лучше не ночевать, короче.

Мы пообещали, что будем настороже, а на обратном пути обязательно заедем в Черняево. После этого Светка и пацан полчаса беседовали о преимуществах жизни в Трупылёво, а мне скучно стало, и я смотрел на дорогу.

Мы высадили беременную девушку и её брата возле указателя на Черняево, а сами отправились дальше по грейдеру. Километров через семьдесят дорога снова вырулила к реке и пошла по берегу, вдали показался городок, восходящий от воды на пологий холм. Теперь точно понятно, почему Холмы. Дома издали напоминали насекомых, карабкающихся на круглый камень, настырных чёрно-красных букашек.

– Кажется, приехали, – сказал отец.

Дорога вернулась в лес. Я успел заметить, что Холмы сплошь деревянные, каменных зданий никаких… всё, больше ничего не успел заметить.

– Иногда мне кажется, что я их понимаю, – сказала Светка.

– Кого? – не понял я.

– Местных, – ответила Светка. – Тут очень трудно. Весной слякоть, летом жара и комары с лошадь размером, осенью грязь, зимой стужа и волки. Хочешь не хочешь, а начнёшь…

– Дурить, – закончил я. – Тут всегда дурить хочется.

– Да, дурить, – согласилась Светка.

– Я же просил собраться, – напомнил отец. – Приехали почти, возьмите себя в руки наконец.

Лес слева оборвался, и открылся простор. Огромное жёлтое поле, оно плавно опускалось вниз, в синь, в конце которой серебристо блестела река.

– Ого! – оценила Светка. – Да тут просто Шишкин и Пушишкин запнулись, смотрите, какие виды!

– Рожь, – определил отец. – Что-то рано налилась… А это кто?

По полю шагало несколько фигур, как мне показалось издали, в космических скафандрах, точно склеенных из серебристой фольги. Но почти сразу я догадался, что это не скафандры, а костюмы термической защиты.

– Пожарники, – Светка тоже догадалась. – Только непонятно, что тушить собираются.

– Может, от паразитов опрыскивают? – предположил я.

Но оказалось, что от паразитов пожарные ничего не опрыскивали, – над головой у одного из них вспыхнул воздух, и прочертилась широкая огненная дуга. Она на мгновение зависла в воздухе, затем пролилась в поле огнём. Рожь мгновенно вспыхнула. И другие пожарные ударили, и огонь расплескался по сторонам, на секунды над озером поднялся чёрный масляный дым, но огонь тут же поднялся выше и выжег дым, и остался только огонь. Жаркий и голодный. Я давно за огнём такое замечал – стоит ему лишь чуть вырваться, как он себя уже не помнит, ревёт, гудит и жрёт всё, до чего дотянется. А фигуры в блестящих марсианских комбинезонах добавили ещё огня. И ещё.

– Огнемёты… – поражённо сказал я.

– Огнемёты! – с восхищением проговорила Светка.

Она огонь ещё больше меня любит.

Отец промолчал.

Рожь разгоралась. Пламя поднялось уже стеной. Понятно, что заезжено, но по-другому не сказать – только стеной, неровной, похожей на лес, только из огня.

– Однако… – Светка стала настраивать планшет. – Провинция, как всегда, будоражит. Сюда бы Ван Гога, он бы оценил.

Началось, подумал я. Не успели ещё приехать, а ей уже Ван Гога подавай. А на всех Ван Гогов не хватит.

Мы медленно катились вдоль поля, смотрели на молодой пожар.

На дороге перед нами стояла пожарная машина, рядом с ней машина «Скорой помощи», вокруг ленились несколько человек в униформе спасателей, пили газировку, жевали что-то, поглядывали на разгорающееся поле. Из кабины пожарной машины торчали телескопические удочки с привязанными чёрными лентами, ветер тянул эти ленты в сторону поля. Пикник с огнемётами такой, да, Ван Гог бы смог. Но и Шишкин бы не спасовал, думаю. Если художник Шишкин жил бы в наши предпоследние дни, он наверняка рисовал бы такие вот картины.

Проехать можно было только по обочине, отец взял вправо и стал пробираться мимо пожарной дружины.

– Это кризис перепроизводства злаковых культур, – объяснила Светка. – Выросло слишком много, а хранить негде. Логистику не просчитали, вот и жгут. Невидимая рука рынка. Вообще весь мир состоит из невидимых рук, куда ни сверни – везде кто-то невидимыми руками орудует…

– Не мели ерунды, – оборвал отец. – Никто из-за этого жечь не будет.

Огонь сильнее подхватился ветром, над полем поднялись огненные паруса.

– Да остановись же! – потребовала Светка. – Это красиво, оставь, я хочу поснимать!

Отец остановился. Светка стала снимать горящее поле на планшет. А я смотрел. Страшно и красиво. Хорошо, ветер в сторону реки, а если обратно качнётся? Или в сторону леса?

К нам подошёл пузатый дядька в оранжевой дорожной жилетке, отец опустил стекло.

– Вы в Холмы? – спросил дядька.

– Да. С экскурсионными целями.

Я решил, что сейчас дядька начнёт требовать прекратить съёмку, но на съёмку ему плевать было.

– Прямо езжайте, – указал дядька. – Тут недалеко уже. Вы Лодыжского смотреть?

– Да…

– Ага, понятно. Если с ночёвкой решите, то «Тихая прохлада» свободна сейчас. Это гостевой дом.

– Спасибо. А что это у вас творится? – отец кивнул на поле.

– Дезинфекционные мероприятия, – пояснил дядька. – Контролируемый пал.

– Зачем?

– Спорынья, – вздохнул дядька. – Видимо, рожь заражённую посеяли, теперь утилизировать надо.

– Спорынья? – отец удивился. – Разве она ещё есть?

– Как видите, вылезает ещё. Редкостная дрянь, приходится выжигать, другого-то выхода нет.

– Понятно.

Огнемётчики продолжали расходиться веером. Они плевались огнём, поджигали рожь, и та принимала пламя, а ветер его раздувал.

– Поезжайте, – махнул рукой дядька. – Здесь небезопасно.

– Да-да…

Со стороны города, поднимая пыль, показался джип. Не как наш паркетный вездеход, а вполне себе внедорожная машина, пикап на квадратных колёсах со злыми грунтозацепами, с люстрой на крыше, с гофрированной трубой шнорхеля, выведенной на крышу. Битый, царапанный, с облупившейся по порогам краской, джип замедлил ход и остановился напротив нас. Из машины выбрался высокий и крупный человек в блестящем огнезащитном костюме, вблизи напоминавшем сильно помятую фольгу от шоколадки. Человек достал из кузова пикапа оранжевый баллон с лямками, закинул за плечи, подпрыгнул, поправляясь. Огнемёт.

Огнемёт и огнемётчик.

– Михаил Петрович, мы бы сами управились. – К огнемётчику тут же подбежал мужик в оранжевой жилетке. – Зачем? Тут дел всего-то на полчаса…

Михаил Петрович покачал головой и стал натягивать толстые перчатки.

– У нас всё под контролем, – продолжал докладывать мужик. – Первая группа, как планировалось, движется к востоку…

Михаил Петрович помотал головой.

Мэр, подумал я. Решил лично постоять над пропастью во ржи, в данном случае совершенно в буквальном смысле. В провинции всегда так, каждый, способный держать в руках оружие, выходит на передний край с огнемётом. Тем и жива.

– Но всё-таки, Михаил Петрович…

Михаил Петрович щёлкнул чем-то в своём огнемёте, и перед форсунками вспыхнул острый синий огонёк.

– Понятно. – Мужик в жилете чуть поклонился. – Всё понятно. Остаёмся на связи.

Он слился куда-то в сторону, а Михаил Петрович…

Михаил Петрович стоял напротив нас и смотрел. У него были пустые и совершенно бессонные глаза, блестящие то ли от усталости, то ли от лекарств, пластиковые какие-то. Он смотрел, и ничего в его глазах не шевелилось, только огнемёт шумел, совсем как старый примус.

– Здравствуйте, – сказал отец.

Михаил Петрович вздрогнул, очнулся и пошагал в поле, но потом оглянулся и снова точно прилип к нам.

Отец двинул машину, «Ровер» вырулил с обочины и покатил дальше, только уже не быстро – на дорогу то и дело выскакивала полевая живность, спасавшаяся от пожара: мыши, ежи, суслики, пешеходные птички с длинными носами. Отец не любил давить животину и ехал медленно, оставляя шанс.

Поле кончилось, снова начался лес. Светка выключила планшет.

– Спорынья? – спросила она.

– Это редкая гадость, – сказал я. – Такие чёрненькие дряни прямо в колосе…

– Гадость, – подтвердил отец. – Всё гадость, время такое. Спорынья везде. И они правильно делают, что её выжигают, её и надо выжигать.

– А я сама всегда выступаю за выжигание, – заявила Светка. – Только выжиганием можно навести хоть какой-то порядок в этом мире.

Я не стал спорить, пусть, в выжиганиях Светка всё-таки разбирается гораздо глубже.

– Выжигание – это спорный вопрос, – заметил отец. – Возможно, есть другие, не такие радикальные методы.

Мы не стали перечить.

– Ты заметил? – спросила шёпотом Светка.

– Что опять?

– У этого Михаила Петровича в джипе на сиденье автомат Калашникова лежал.

– Провинция, – объяснил я.

– При чём здесь провинция? Ты считаешь, что у каждого провинциального жителя в машине автомат Калашникова?

– Ну, может, и не у каждого… Но у многих. Трудно жить в деревне без нагана, слыхала про такое? Провинция – это как Техас, там все имеют «кольт» и слушают кантри, а у нас все носят «Сайгу» и слушают «Сектор Газа».

– И всё-таки… – Светка оглянулась на поднимающийся в небо чёрный дым. – «Калашников»… Зачем ему «калашников» на пожаре?

– Это не «калашников», – сказал отец. – Это «Сайга». И вполне понятно, зачем её берут с собой. Пожар может выгнать из леса разных животных, так что карабин под рукой иметь неплохо.

– Вот видишь, – сказал я. – Для самообороны – это раз. И вовсе не «калашников», но «Сайга». Это же совсем другое дело.

Светка доспоривать не стала.

Справа от дороги показалась уродливая бетонная стела «Холмы – столица лесорубов», под ней новенький герб Холмов: на синем поле два топора над полукруглым мостом, перекинутым через белую реку. Светка сфотографировала, она гербами интересуется. Затем рекламные билборды, затем город.

Город действительно оказался деревянным. Дома, магазины, тротуары, не из дерева были только асфальт на главной улице и бетонные столбы, да и те только в центре. Решили сразу начать осмотр достопримечательностей, само собой, с Лодыжского, хотя я, конечно бы, съел макарон, сейчас почти везде научились делать хорошие макароны, съедобные. Но отец сказал, что желудок никуда не убежит, а музей может закрыться, думать надо прежде всего о духовном питании.

Краеведческий музей располагался в двухэтажном деревянном доме старинной архитектуры, скорее всего, раньше в этом доме городская управа располагалась, или земство, или иное какое присутствие. Или особняк пенькового промышленника, как уж водится. Я давно заметил: посещение музея – это у нас как ритуал. В каждом новом Трупылёве есть краеведческий музей, а в нём первобытное весло, прогнившая острога, заплесневелая сеть, ядро Стеньки Разина или кандалы Пугачёва. Всё как полагается.

И обязательный зал с чучелами.

Нас встретила обычная неприветливая краеведческая старушка, её наверняка звали Калерией Семёновной, и на её счету имелась пара-тройка чересчур непочтительных любителей провинциального искусства. Калерия продала нам билеты и отправилась сопровождать. Она сразу измотала нас повестями про необычайную ловкость плотников Холмов, способных вырубить одним топором избу, а если нужно, то и теремной дворец. Затем закрепила успех историями про мастерство производителей пеньки, которые плели канаты для самого «Титаника», но в роковой рейс корабль ушёл с канатами из гнилой ирландской эрзац-пеньки, нашими не успели оснастить, а если бы успели, то судьба самого известного в мире судна могла бы сложиться иначе. Наверняка намечался контрольный выстрел – рассказ про известного мецената…

Но тут мы добрались до часов. В конце большого зала между двумя окнами на первом этаже стояли часы. Сразу скажу – это были самые омерзительные часы, которые я видел в жизни.

Я много видел зловещих часов, любые напольные часы, которым сто лет, выглядят зловеще. А если они ещё ходят, и звонят, и громко ходят… То вообще не уснуть.

Но эти часы были другие.

Издали они мало чем отличались от обычных ходиков с кукушкой, такой же теремок, такие же гири в виде шишек. Однако приблизившись, мы обнаружили, что часы совсем не нормальные.

Да, это был теремок из чёрного полированного дерева, но при внимательном взгляде открылись некоторые особенности, мастер, изготовивший часы, постарался в странную сторону. Сам теремок был сложен из оторванных рук. Не из костей, а из рук, с вывернутыми кистями, со скрюченными пальцами, с вытянутыми длинными жилами. Часовой домик покрывали птичьи крылья, выломанные с мясом, а окошко для кукушки напоминало гниющую рану. Гири, тянувшиеся к полу, отлили в виде чёрных зазубренных топориков. Безвкусно, это даже я почувствовал. Хотя тут и чувствовать ничего не надо было, видно, что пошло и безобразно. Зачем их сюда притащили?

Для чего их промышленники заводили, понятно – перед соседями хвастаться своим нигилизмом и богатством, ну а потомки это барахло завещали музею, а из музея выкинуть жаль, потому что наследие. Или мужиков деревенских пугать, не платит мужик податей, а ты его к этим часам приводишь и говоришь – плати, Лука, или запру тебя с ними на ночь, сам не свой станешь. Короче, увидь, бедолага, и вздрогни.

Светка брезгливо поморщилась.

– С этими часами связана одна мрачная легенда, – рассказывала хранительница. – Молодой барин приехал из Германии с женой и привёз много диковин, среди которых были и эти часы. Как вы видите, на часах одна стрелка, и трудно определить – какая именно. Принято считать, что эта стрелка обозначает дни.

– Какие дни? – не понял я.

– Дни жизни, которые отпущены тому, кто осмелится эти часы завести, – произнесла хранительница со значением.

И поглядела на нас, точно мы непременно собрались эти часы завести. А мы со Светкой переглянулись. Хранительница улыбнулась, радуясь произведённому на нас впечатлению.

– А кто-нибудь пробовал? – немедленно поинтересовалась Светка. – Ну, завести?

Мне не понравилось то, как она спросила. С интересом. Я сам очень не люблю такие штуки: шкатулки, обрубающие пальцы, часы, смертельно раздражающие владельцев своим скрипом, ароматические лампы, способные убаюкать бешеного бегемота, телескопы, вонзающие в глаза звездочёту отравленные иглы, – за тысячелетия цивилизации человечество изобрело много премерзейших предметов. Поэтому меня интерес Светки не обрадовал, мало ли что в этих часах…

– Разумеется, пробовал, – ответила хранительница. – Однажды Александр Лодыжский, привёзший эти часы, отправился по делам в губернию. Его молодая жена Лизавета осталась в имении. Она скучала и в этой скуке изучала вещи, вывезенные из Европы. Само собой, она не прошла мимо этих часов. Лизавета окончила курсы в Санкт-Петербурге и была материалистически настроенной барышней, поэтому в отсутствие супруга она занялась поиском ключей.

Мы со Светкой слушали. Светка как раз большая поклонница всевозможных страшных историй, ну а я слушал для того, чтобы потом рассказать отцу, – он сразу, минуя часы и сундуки-горки, отправился на второй этаж разглядывать пейзажиста Лодыжского.

– Ключ от часов обнаружился в секретере, и нетерпеливая девушка завела часы. Ничего не произошло, стрелки сдвинулись, и внутри часов заработал механизм…

– И что же случилось? – нетерпеливо спросила Светка.

– Смерть явилась к ней в двенадцати обликах, – с некоторым удовольствием произнесла хранительница. – Девушка поседела и почернела лицом, она перестала есть и спать, у неё выпали ногти, слуги боялись её и разбегались из усадьбы. На двенадцатый день приехал её муж. Он вошёл в комнату, где жила Лизавета. Она сидела у окна, а на руках у неё спала белая кошка. Когда Александр вступил в комнату, кошка спрыгнула на пол, а Лизавета упала бездыханная на пол!

Хозяйка музея уставилась на нас с восторгом во взоре.

– О! – сказала Светка. – Это интересно.

– А где же ключ? – спросил я. – Его, наверное, в сейфе хранят?

– Совсем нет, – ответила хранительница. – Ключ висит на гвоздике справа на часах.

Мы дружно шагнули вправо. Там действительно на гвоздике висел ключ. Самый обычный, железный, скучный заурядный ключ.

– На этих часах проклятие, – снова с удовольствием произнесла хранительница. – Говорят, что эти часы сделал сумасшедший швейцарский мастер, продавший душу дьяволу. Часовщик хотел сделать часы, которые шли бы целую вечность, но за это он должен был создать часы, отбирающие жизнь…

Я не верю в проклятые часы. За каждыми проклятыми часами стоит какой-нибудь психопат.

– А в наши дни кто-нибудь пробовал их заводить? – спросила Светка.

– Нет, конечно, – покачала головой хранительница. – Это же фондовая вещь.

– Интересненько… – Светка поморщилась. – Очень интересненько.

Я взял Светку за руку и повёл дальше, на второй этаж, туда, где живопись.

Художник Лодыжский был по совместительству лесопромышленником и потомственным фабрикантом корабельных канатов, которые продавались аж в самом Лондоне, на товарной бирже, ими оснащались почти все корабли флота Её Величества, включая «Титаник».

Мы выслушали про «Титаник» повторно, причём в этот раз краеведческая Калерия добавила, что верёвки из Холмов сыграли значительную роль и в мировой культуре, – в частности, известный исследователь истории родного края подполковник Брылин уверял, что сам Есенин воспользовался качеством местного продукта, которое, как всегда, оказалось на высоте.

Это смотрительница произнесла с каким-то удовлетворением. А потом отчего-то закашлялась, покраснела и убежала пить воду. Светка ухмыльнулась.

Поставивший этот дом Спиридон Лодыжский весьма неплохо зарабатывал на жизнь пенькой и лесом и даже построил на свои средства пеньковый техникум и больницу. Он был сыном Александра от второго брака, купцом первой гильдии, в свободное же время занимался живописью. В этом у него имелись немалые таланты, Спиридона Лодыжского брали в Императорскую академию художеств, но он предпочёл предаваться живописи самостоятельно. Несколько раз он ездил в Италию и Голландию, привёз оттуда множество работ и коллекцию антиквариата.

Это всё нам сообщил уже отец. Он прохаживался по залам, разглядывал картины по второму разу, фотографировал, хотя и было запрещено, только за двести рублей. Мы ходили за ним, смотрели.

Пейзажи Спиридону удавались. Я в живописи плохо понимаю, но себе домой я бы их повесил. В основном море, острова, пляжи длинные и нищие рыбаки, чинящие сети на песке. Народ, я вспомнил, что в девятнадцатом веке было модно изображать всякий народ.

Кроме нас экспозиция посетителями была не перегружена, залы дышали пустотой, светом и прохладой, так что мне в музее понравилось. Мы обошли его справа налево, от итальянского периода в творчестве Спиридона к русскому, от неапольских оборванцев к нашим, от красот Везувия к приволжским плёсам, а потом и вовсе к зиме. В творчестве Лодыжского вдруг обосновался север, в картинах тосковала стужа, и стыл лед, и острыми гирляндами блестели сосульки. Мазки стали крупными и не такими усердными, как раньше, снег, седина и синие просторы, и далёкими чёрными точками из-под снега замёрзшие ямщики.

Я подумал, что очень хорошо тут картины развешаны – от молодости и надежды к старости и смирению, в конце всегда зима, и никак иначе. Производит впечатление, чего уж говорить.

– А это ещё что? – отец нахмурился.

В самом углу зала висела ещё одна картина. Она, в отличие от других, была небольшая по размеру, может, в половину стандартной плазменной панели, и висела как бы не на всеобщем обозрении, а чуть застенчиво сбоку, в слабоосвещённой нише.

– Вот это гадость… – прошептала Светка.

И я с ней был абсолютно согласен. Картина совершенно омерзительная. То есть по-настоящему омерзительная, взглянув, я сразу отвернулся, потом, конечно, заставил себя глядеть.

Был нарисован высокий берег над рекой, опушка тёмного леса и мрачные деревья, напоминавшие дубы, толстые и с похожими на щупальца осьминога корнями. На широкой, покрытой сочной зелёной травой поляне стоял белый телец. Именно телец – уже крупный и рослый, но ещё не рогатый бык. Он стоял мордой к реке, правый бок его был распорот, рёбра были сломаны и вывернуты наружу острыми краями.

Возле тельца на залитой кровью траве лежала тварь, похожая… Не знаю, я раньше таких не видел. Это был одновременно и волк, и тигр, и кабан, и варан, покрытый чёрными шипами, и крокодил, и ещё что-то неизвестное. Тварь погрузила в рану тельца тяжёлую лапу, выедала вывалившиеся внутренности и от удовольствия прикрывала широкие и масляные красные глаза.

А там, под деревьями, стояли фигуры, неразличимые в бордовых тенях деревьев, их было много, они стояли и смотрели.

Но хуже всего, хуже сытого хищного чудовища и хуже теней, укрывшихся за деревьями, были глаза тельца.

Смиренные и терпеливые. Телец понимал, что его поедают заживо, и не сопротивлялся. Вот эта тошнотворная покорность меня ужаснула больше всего.

Мерзость. Начищенная медная табличка говорила, что эта гадость называется «Пир».

– Оригинальная живопись, – отец включил вспышку и заснял картину. – Необычные цветовые решения.

Куда уж. Кровь и кишки совсем как настоящие, блестят и со знанием дела нарисованы, и вывернутые кости белые и блестящие, как сахар.

– В краску, кажется, фосфор подмешан, – заметила Светка. – Какие-то они чересчур яркие.

– Возможно… – кивнул отец.

А по мне, так не только яркие, но и выпуклые ещё, точно кровь вживую стекала и запекалась мелким бисером, а над мордой зверя…

Художник увлекся своим тошнотворным шедевром и случайно мазнул красным над головой зверя.

– Это тоже Лодыжский? – поинтересовалась Светка. – Странная тема для картины…

– Рука та же, – отец ткнул пальцем в картину. – Мазки одинаковые, и стиль… Так что это, несомненно, он. А тема, да, необычная. Видимо, некоторая масонская символика. Хотя…

– Он был масон? – спросила Светка.

– Тогда все масоны были, – ответил отец.

– И иллюминаты, – добавил я.

– И иллюминаторы, – вставила Светка.

Мы рассмеялись. Наверное, это выглядело весьма странно – мы стояли у жуткой картины и смеялись. Но я не могу не смеяться при упоминании иллюминатов, они забавные.

– Символика прозрачна, – сказал отец. – Зверь пожирает агнца… Но у масонов должен обязательно присутствовать намёк на победу света. То есть непременная весть о том, что тьма будет повержена. Обычно это или луч солнца, выглядывающий из-за туч, или фигура охотника вдалеке, или меч, лежащий на дне ручья. Здесь же никакого намёка на свет. Не знаю… Тёмная вещица.

Отец покачал головой:

– Не знаю, масонская ли эта картина, но однозначно она мне не нравится. Возможно, тут влияние английского мистицизма, возможно…

Я так глубоко искусство не понимал, просто видел, что картина дрянь. Нет, нарисована очень хорошо, подробно и живо так, животно даже, только дрянь. Мне вдруг захотелось эту картину сжечь. Или кислотой плеснуть, или ножом порезать, уничтожить её, чтобы никто больше на это не посмотрел, чтобы я сам про неё забыл раз и навсегда.

Что только не найдёшь в наших краеведческих музеях. «Пир» вот.

– Если честно, мне это не нравится, – сказал я. – Мне бы это развидеть.

Мне бы вообще много развидеть, если честно.

– Самое противное здесь – это тени.

– Меня они тоже пугают. – Светка указала пальцем на тени. – Кто эти наблюдатели? Зачем они здесь?

– Понятно зачем, – сказал отец. – Наблюдают.

– Не, неправильно, – возразил я. – Они не наблюдают, они ждут.

– То есть? – не поняла Светка.

– Своего кусочка.

Светка поморщилась.

Мне начинала надоедать эта картина. Как-то слишком долго мы возле неё стояли, не стоило, впечатлились слишком.

Нет, картина определённо паршивая.

Зло. На этой картине не было нарисовано зло, она сама была злом. Чистым, незамутнённым, откровенным злом, такое иногда встречается, особенно в глазах.

– Похоже… – сказала Светка.

Отец покивал.

Откуда-то прилетела муха и принялась гулять вокруг нас, а я подумал, что это, наверное, очень подходит к ситуации – возле такой картины и должны кружиться мухи.

– Мне кажется, или…

Светка понюхала воздух.

Я понюхал, но ничего не уловил. Обычная музейная пыль, может, еще чучелами с первого этажа пахнет, может, сыростью – дом всё-таки деревянный.

– Пойдёмте смотреть сосну, – предложил я.

– Тут воняет, – сказала Светка. – Гнилью какой-то.

Показалась хранительница, видимо, на смех. Она огляделась и направилась к нам.

– Эта картина не принадлежит перу Лодыжского, – начала рассказывать она. – Краеведы считают, что полотно написано одним из его учеников, – ведь в старости он преподавал рисунок и лепку в пеньковом училище.

– А что здесь нарисовано? – тупо спросил я.

Хранительница замолчала.

– Трудно сказать однозначно, – ответила тётенька после некоторого раздумья. – Вероятно, это что-то из библейских сюжетов, увиденных художником через призму европейского романтизма. Наш музей – старейший в области, он был основан ещё до революции, и эта картина тогда располагалась на центральной стене, где сейчас висит «Утро в Венеции».

Мы посмотрели на «Утро в Венеции». Море, паруса.

– Разумеется, потом она несколько раз опускалась в запасники…

– Почему? – перебил отец смотрительницу.

– В прежние времена эту картину считали пропагандой религиозного мракобесия… А потом…

Смотрительница поглядела на нас с сочувствием, то есть на нас со Светкой.

– Эта картина сильно пугала детей, если честно, – ответила музейная работница. – Родители были недовольны и писали письма. Так что её периодически убирали в подвал.

– Правильно и делали, – сказала Светка.

– Да, многие были недовольны, – воспоминательно вздохнула тётенька. – Один человек даже накинулся на полотно с топором!

– Какие ужасы… – Светка картинно закатила глаза. – Но она же цела?

– Её отреставрировали, – объяснила тётка. – Кстати, её довольно часто реставрировали, полотно сложное, требует ухода. Последняя реставрация проведена около двух лет назад, так что сейчас «Пир» почти в первозданном виде.

– У вас есть средства на реставрацию? – с завистью поинтересовался отец.

– Средства выделены Фондом Лодыжского, – ответила хранительница. – Местные коммерсанты и меценаты собирают средства для сохранения культурного наследия. На эти средства поддерживается в порядке здание пенькового техникума – сейчас районная больница, и проводится реставрация работ нашего знаменитого земляка и его учеников.

– Хорошо, когда в городе есть меценаты, – сказал отец.

– Чудесно, – согласилась Светка. – Давайте поедем смотреть сосну!

– Давайте, – сказал я.

Сосна всяко лучше «Пира».

– У нас есть каталог экспозиции, – вдруг испуганно предложила смотрительница. – «Пир» в него не включён, можете купить.

Отец, конечно, купил. Смотрительница раздобрилась и в качестве бонуса выдала нам брошюру «Самая толстая в мире сосна», в которой рассказывалась история сосны и как сосну найти.

Отец спросил, есть ли такая брошюра по пеньковому техникуму, краеведчица ответила, что техникум закрыт уже как шестьдесят лет назад, а в его здании сейчас районная больница.

– А осмотреть её можно? – спросила Светка.

– Осмотреть… – растерялась тётенька. – Там же больница…

– А что, больницу нельзя осматривать?!

Светка зацепилась. И завелась.

– А может, я больна? – продолжала Светка. – А может, у меня расстройство?

Светка хмыкнула и стала скрипеть зубами.

Тётенька поглядела на отца.

– Светлана, успокойся… – начал он.

– Я спокойна! – яростно вскрикнула Светка. – И не надо мне указывать, что делать!

– Светлана… – Отец протянул руку, намереваясь взять Светку за локоть.

– Руки убери! – снова крикнула Светка.

Смотрительница подпрыгнула, а отец отдернул руку.

– Не трогайте меня!

Светка покрылась красными пятнами, совсем как смотрительница недавно, отскочила от нас и побежала к выходу.

– Простите, – отец поморщился.

– Ничего страшного, – смотрительница пожала плечами. – Молодёжь…

– У неё нервы, – пояснил я. – Иногда прихватывает. Несчастная любовь.

– Понимаю… – сочувственно кивнула смотрительница.

Мы с отцом поблагодарили смотрительницу за рассказ и направились на первый этаж и на выход.

Светка ждала около «Ровера», нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, злобно озиралась.

Отец открыл машину.

Светка запрыгнула внутрь и хлопнула дверцей так, что в музее дрогнули стёкла, а в окне показалось испуганное лицо смотрительницы. Я пожал плечами.

Мы с отцом тоже забрались в салон.

– Ну что, едем смотреть сосну? – спросила Светка как ни в чём не бывало.

– Едем, – ответил отец.

Отправились любоваться сосной, хотя и техникум немного увидели – сосна росла как раз за ним. Техникум располагался на самом верху Холмов, от него вниз уходила улица, а сразу за небольшим парком и зданием кочегарки начинался лес.

Мы бросили машину возле ворот и обошли вокруг техникума, который нынче был больницей.

Если честно, ни на больницу, ни на техникум он не походил. Построенное больше ста лет назад здание напоминало замок. Высокие окна, готические башенки по углам, рыжие флюгеры, крашенные зелёной краской, само здание из кирпича, и забор вокруг из кирпича, только рва не хватало. А вот донжон имелся – с правой стороны поднималась башенка, украшенная поверху зубцами. И кирпичный забор вокруг, как крепостная стена. Больных не видно, как и докторов, на дверях приёмного отделения замок.

– Видимо, все выздоравливают, как мухи, – сказал отец.

– Брусничный лист помогает от всего, – напомнила Светка.

– И целебные пиявки, – сказал я. – Какая без них медицина?

После этого отправились искать великую сосну.

Кирпичный забор, окружавший больницу, был во многих местах завален, так что мы без труда преодолели двор техникума и пролезли через дыру в замшелой ограде.

Перед нами был лес.

Отец достал навигатор. В буклете «Самая большая в мире сосна» имелись спутниковые координаты знаменитого дерева.

– Если спутник нам не врёт, до сосны всего четыреста метров, – отец указал в лес.

Но ни тропинки, ни дорожки, ни указателя, лес, когда-то чистый сосняк, сейчас затянутый осиновым подлеском. Наверняка раньше за лесом ухаживали и всю эту молодую сорную поросль вырубали, теперь бросили, и лес одичал.

– Пойдём? – спросил отец.

Мне в такой густой лес соваться не хотелось. Во-первых, продираться, во-вторых, клещи. Наверняка притаились и ждут. Не то чтобы я очень опасался энцефалита и боррелиоза, из брезгливости, ненавижу, когда всякая дрянь пытается забраться под кожу.

– Предлагаю считать, что сосну мы осмотрели, – сказал я. – Она на самом деле громадная, реликтовая и вообще суперсосна.

– Глупо, – сказала Светка. – Тащиться триста километров, чтобы пройти мимо пенькового техникума и не осмотреть великанскую сосну. Получается бессмысленное путешествие, вы так не считаете?

Слушать наш ответ Светка не стала, шагнула в заросли.

Я тут же шагнул за ней, а отец чуть задержался, определяя азимут по навигатору, с одной рукой это непросто.

Светка продиралась сквозь подлесок, мы за ней. В прошлом году мы вот примерно так искали на берегу Палёного озера бродячие камни, целый день искали, пока не выяснили, что Палёных озер в округе пять штук. А в позапрошлом году искали Чулимский метеорит, но не нашли. И три года назад тоже старались в каком-то поле, деревню заброшенную пытались вычислить, но я уже забыл, удалось ли.

– Стоп, ребята! – позвал отец. – Пришли.

Пришли. Вокруг росло несколько сосен, довольно кривых и необычных, но всё равно не грандиозных, не в пять обхватов, недоросли ещё.

– И где же наша великая сосна? – поинтересовалась Светка.

Отец потряс навигатор.

– Надо поискать, – предложила Светка. – Наверняка где-то здесь.

Погрешность у навигатора невелика, метра два от силы, можно и поискать, заросли всё-таки, вдруг не видно.

Мы поискали. Побродили по молодым осинкам, поцарапались молодыми рябинками, почувствовали себя глупо, остановились наконец. Я уже заблудился. Если бы меня сейчас попросили выйти к пеньковой больнице, я бы не смог. Хорошо, что у отца навигатор, а то смешно получилось бы – заблудились в рукой подать от пенькового техникума.

– Что дальше делать будем? – спросила Светка.

Вопрос.

Отец почесал подбородок навигатором и снова сверился с экраном.

– Не знаю, – честно признался он. – Не знаю. Координаты верные, здесь должна расти сосна.

Мы в очередной раз посмотрели на то место, где должна была произрастать сосна. А ведь и правда смешно. Тащиться триста километров, чтобы не увидеть сосну.

– Вот и верь путеводителям, – вздохнула Светка.

– Навигатор не работает, – предположил я. – Магнитная аномалия. Или карты неправильные.

– А может, этой сосны и нет вовсе? – предположила, в свою очередь, Светка.

– Как это?

– Так. Была, росла, самая большая, сгнила, спилили. Или бобры сожрали. Была сосна – нет сосны. А во всех этих Холмах всего три достопримечательности. Если вычеркнуть пеньку и сосну, то одна останется. Вот они и продолжают врать про сосну, чтобы туристов не отпугивать.

– Вполне себе версия, – согласился отец. – Ладно, пойдём в город, искать ночлег.

Версия не вполне себе, подумал я. Если бы тут произрастала мегасосна, то к ней наверняка тропинку протоптали бы, а тут совсем никакой. И явно не было никогда, ну, сто лет назад, может.

Отец определил направление, и мы двинулись сквозь заросли. Я был уже вовсе не рад, что мы отправились искать сосну, глупое занятие, ну сосна, ну и что? Лес глухой и закоряженный, между осинками проросли жёсткие ёлки, отчего видимость окончательно пропала, я видел только спину Светки и слышал за собой шаги отца. Иногда он велел идти направо, потом налево, мы поворачивали.

– Стоп!

Отец остановился и снова уставился в экран.

– Мы уже триста метров как вышли, – сказал он. – Сейчас мы должны стоять у нашей машины…

– Да? – Светка демонстративно огляделась. – Что-то я её не вижу. Машина, ты где?

– Такого не может быть, – сказал отец. – Навигаторы не врут.

– Я же говорил, здесь магнитная аномалия.

– Да нет, скорее программа глючит. Попробую перезагрузиться.

Отец стал перезагружать навигатор. Смешно, заблудились на ровном месте втроём вокруг самой гигантской в мире сосны. Хотя так всегда и бывает.

Навигатор не перезагрузился. Отец выругался и с размаху ахнул прибор о ближайшее дерево. Обычно наш папенька предпочитает противоударные и влагостойкие аппараты, но против удара с размаху об осину никакой гаджет не выдержит. Навигатор разлетелся в брызги.

– Прекрасно, – сказала Светка. – Теперь нам вообще не выйти. Нельзя, что ли, нервы придерживать?

– Попробуй в своём планшете посмотреть, – попросил отец у Светки.

– А он в машине.

– Ты что, его в машине оставила?

– А что, мне его с собой таскать? – огрызнулась Светка. – Я что, лошадь?

– А что, он такой тяжёлый?! – вспылил отец.

– Здрасьте! – Светка хлопнула в ладоши. – Ты завёл нас в лес, разбил навигатор, а теперь меня во всём обвиняешь?!

– Да хватит… – попытался я.

Попытался, не получилось.

– Конечно! – рявкнул отец. – У тебя всегда я виноват! Что бы ни случилось, я всегда виноват!

– А кто?! – заорала в ответ Светка. – Кто ещё?! Всё ведь из-за тебя случилось! Из-за тебя!

Ладно. Я шагнул в сторону и почти сразу потерял из вида и отца и Светку, хотя и слышал их через ёлки и осинки. Они ругались. Хорошо так ругались, душевно, громко, пусть.

Я выбрал поваленное дерево и присел. Хотелось подумать, хотелось прислушаться, наверное, уже пора прислушаться. Но мыслей не было.

У меня в последнее время с мыслями тяжело, наверное, от дорог. Мы слишком много ездили, не знаю, сколько тысяч километров, от тряски и мельтешения за окном я перестал думать. Стал замечать, что никаких сложных движений у меня в мозге не происходило, я стал воспринимать действительность примитивно, в простоте. Голод – еда, жажда – вода, усталость – сон, тупые реакции.

Возможно, это и не случайно, возможно, отец этого и добивался – чтобы мы со Светкой поменьше думали, время ведь такое – думать надо меньше…

Что-то там наверху случилось, небеса сдвинулись, и вдруг через серую унылую вату проявилось солнце. И стало как-то веселее, потому что солнце сразу проникло всюду, под каждую ветку, под каждый лист и под каждую иголку, воздух вспыхнул радугами и водным туманом, и да, я запнулся.

Думаю, что за корень.

Или упавшую ветку.

Или в нору попал, лес, ничего не поделаешь, это же лес, тут везде корни, норы и ветки, люди запинаются за них и падают. Я тоже завалился как дурак, неловко ещё в придачу, едва мизинец не вывихнул на левой руке.

Вот так, упал, зашипел от боли, рукой затряс и увидел. Возле сосны, той, что справа. На высоте примерно полутора метров от мха перекатывалось в воздухе прозрачное облачко пара размером, наверное, с апельсин. Солнечный луч попал в него, и на секунду оно засияло ярко-розовым и тут же исчезло, точно и не было его вовсе. Да уж, удивительные штуки выкидывает солнце в летнем лесу. Солнце, водный пар, дыхание деревьев. Или устал это я, или от боли в мизинце…

Мизинец распух посередине и косил в сторону, я ухватил его покрепче и дёрнул. Палец с хрустом встал на место, я скрипнул зубами. Солнце пропало.

– Светлана, прекрати!

Моя сестра и мой отец продолжали ругаться.

– Я тебя прошу, прекрати! Светлана!

Отец уже завопил. У моего отца есть несколько степеней бешенства: в первой он хрустит пальцами, во второй кричит и бьёт кулаком по столу, в третьей орёт и белеет от злости, в финальной и четвёртой – вопит и брызжет слюной. Вот сейчас он как раз вопил и брызгал.

Я продрался через кусты на шум и увидел.

Отец и Светлана стояли друг напротив друга.

– Светлана, – отец выдохнул и попытался взять себя в руки. – Светлана, прекрати этот психоз. Сейчас не время и не место для нервов…

– Да отвали ты! – ответила Светка. – Отвали!

Я услышал в голосе Светки истерику. Пора, значит. Отец вопит – тоже пора, значит. Пора показаться.

– Доченька…

– Ненавижу тебя! – завизжала Светка. – Ненавижу! Это ты виноват! Ты!

– Светлана! – уже примирительно сказал отец. – Не надо так…

– Ты виноват! – свирепо повторила Светка. – Ты виноват в том, что случилось с мамой!

Отец хлопнул Светку по щеке. Ладонью. Не сильно получилось, но звонко, как в бубен.

Бдамц.

Голова Светки качнулась. Разумеется, отец не вкладывал в шлепок хоть какой-то силы, но всё равно. Довела.

– Извини, – сказал отец. – Извини, я не со зла.

Светка потрогала лицо. По щеке у нее разливалась краснота, а глаз яростно дёргался.

– Извини, – повторил отец.

Светка повернулась и направилась в лес.

Я за ней. Не стоило сейчас оставлять её одну, это понятно.

Я поглядел на отца, он отвернулся.

Светка быстро шагала сквозь лес, не глядя куда, продираясь через зелень, не оглядываясь. Я не собирался её догонять, пусть немного ярость сбросит.

– Ненавижу… – скрипела зубами Светка. – Ненавижу его!

Светка побежала. И я.

Мне пришлось за ней держаться, чтобы не отстать. Бегать я не люблю, особенно по лесу, глупое занятие. А Светка бегает отлично. И на коне скачет. И спортсменка. Это может дурную шутку сыграть. Во-первых, может сгоряча далеко забежать – выходи потом из этих буреломов. Во-вторых, с разбега легко удариться головой о дерево, такое с ней уже случалось. В-третьих, я считаю, что во всём надо знать меру, ну, побегали немного – и хватит, не следует перегибать, к тому же я палец почти вывихнул.

Так я подумал, догнал Светку и срубил её с ног, аккуратно стараясь, чтобы не ушиблась.

Светка упала во мхи. Я остановился рядом.

– Ненавижу, – прошептала Светка. – Ненавижу его.

– Он устал немного, – сказал я. – И заблудились ещё, как назло. Трудно держать себя в руках…

– И тебя, – Светка плюнула в меня, но не доплюнула. – Ненавижу.

– Жвачку хочешь? – спросил я. – У меня апельсиновая.

– Подавись, – ответила Светка.

– Послезавтра. Вставай, клещей наловишь.

Я подал ей руку, выдернул из зелени. Светка успокаивалась, это было видно, дышала уже спокойнее.

– Он виноват, – повторила Светка. – В том, что с мамой случилось, виноват он, а не я. Только он и никто другой!

– Никто не виноват, – возразил я. – Это… случайность.

– Он виноват. А всё свалил на меня. Он меня доведёт. Доведёт, это точно. Я сбегу.

– Куда? – спросил я.

– Куда-нибудь. Подальше. В Знобищево. Не могу, честное слово, не могу терпеть…

И Светка заплакала. Громко, с хлюпаньем и растиранием слёз по щекам. Всё по плану. Скандал – ярость – слёзы. Почти искренние.

Конечно, нам давно нужен отдых. Лучше поехать к морю на всё лето, к родным руинам, к акведукам, к амфитеатрам, к белому песку, лежать и щуриться на солнце.

Но мы здесь.

Я ждал. Светка, как я и предполагал, проплакала восемь минут, потом вздохнула и успокоилась.

– Жаль, что сосну так и не увидели, – сказала она. – Потом всем бы рассказывали…

– Бывает, – пожал я плечами. – Да, жаль. Хотя вряд ли бы сосна нас духовно обогатила.

– Кто знает… Иногда можно духовно обогатиться в самых неожиданных местах. Может, это была духовная сосна.

Светка достала платочек, вытерла лицо.

– Как выбираться будем? – спросила она.

– Надо подождать, – сказал я. – Отец что-нибудь придумает.

– Например?

– Например, у него брелок от сигнализации. Он пробивает почти на три километра. Я думаю, отец уже успокоился, сейчас он нажмёт на кнопку, блок в машине ответит, отец пройдёт на звук и побибикает нам.

– Будем ждать, пока он побибикает?

Я кивнул.

– Самое надёжное средство, – сказал я. – Если ты заблудился в лесу, не спеши куда-либо идти – сядь и послушай. И услышишь.

– Что?

– Лесопилку, железную дорогу, вертолёт. Звук сигнализации. Послушаем.

Светка покривилась, стали слушать.

– А у Никиты есть спутниковый компас-чесотка, – сказала Светка. – Браслет такой. Выбираешь направление, допустим, северо-восток, и, когда сбиваешься с направления, рука начинает чесаться. Хоть с закрытыми глазами можно идти.

Я промолчал. Восхищаться Некитом я не намерен, пусть Светка им восхищается. А отец скоро просигналил. Причём совсем рядом, буквально в сотне метров.

– Да уж, – усмехнулась Светка. – Заблудились, называется…

– Лес – странная штука, – сказал я. – Тут всякое бывает. Пойдём.

– Пойдём.

Отец посигналил ещё, и мы пошагали в сторону машины.

– Всё равно, – вздохнула Светка. – Всё равно я сбегу. Когда-нибудь.

Когда-нибудь и я. Надену чесоточный компас – и вперёд.

3

Утро дохлого дрозда

Гостевой дом «Тихая прохлада» располагался на одной из улиц, поднимавшихся в холм от центральной площади у реки, названия я не запомнил, имени кого-то. Мне «Тихая прохлада» напомнила широкий и плоский шатёр с экологической крышей из дранки, отец авторитетно заявил, что это прекрасный образец северной архитектуры, Светка выразила надежду, что клопов здесь нет.

Хозяйка усадьбы, как мне показалось, не шибко удивилась нашему появлению, спросила, осмотрели ли мы картинную галерею, нашли ли сосну, как нам пеньковый техникум, не выслушав ответов, объявила, что места у неё есть, правда, недавно делали ремонт и пахнет краской, но клопов не будет.

Светка немного смутилась, отец сказал, что подойдёт, заселяемся, и поинтересовался, где можно поужинать. Хозяйка ответила, что ни кафе, ни ресторанов, ни столовых в Холмах нет за ненадобностью, но она может приготовить пельменей. Мы согласились. Светка робко предложила вариант «батон и йогурт», но искать магазин никому не хотелось, к тому же имелись сильные подозрения, что магазины уже закрыты.

Пельмени оказались препаршивейшими, не самолепными, а вполне себе магазинными, с глутаматом и луком внутри. Но есть хотелось, и с пельменями мы кое-как разобрались, хотя я покаялся, ещё не успев доесть. Потому что началась отрыжка. Ну, хоть чай горячий был, а у Светки оказалась со вчера зажучена шоколадка и пачка печенья, от отрыжки не помогло.

Поужинав, отправились в № 9, спать.

Комната оказалась неожиданно сносной, в ней имелись диван и две кровати, мы устали настолько, что завалились и уснули, я у окна, отец на диване.

Проснулся я оттого, что в окно что-то бухнуло. Я открыл глаза и стал думать – это мне приснилось или на самом деле? Ночь как ночь. Отец храпел, Светка надела спальный шлем, закрывающий глаза и уши, удобная штука, но я в ней спать не могу, кажется, что в гробу, а Светке в самый раз.

Бухнуло снова, только на этот раз не в окно, а на крышу, словно кто-то зашвырнул туда связанную в пучок траву. Или носок, набитый другими носками. Или гнилую капусту, кочан. Потом бухнуло ещё несколько раз, пять кочанов, и я решил, что это кошки, у них ведь мягкие лапы и ночные привычки.

Кошки бегали по крыше, стучали копытами, мешали мне уснуть. Я попробовал заложить голову подушкой, но не получилось, глухое бумканье доносилось даже через подушковый синтепон. И я решил пойти посмотреть, шугануть кошек, зашвырнуть на крышу корягу. Я могу спать под железнодорожным мостом, и если телевизор включён, тоже могу, и почти всегда могу, если только не думаю, что по крыше ходят кошки или в ванной капает вода. Как-то я ночевал один в номере, и там протекал кран. Я не мог перекрыть кран и не мог ничего с этим поделать, так и промучился почти до утра.

Кошки были ещё хуже крана, в срывающихся каплях был ритм, мой мозг подстроился под него и перестал ловить, тогда я уснул. Но здешние кошки не хотели ходить строем и передвигались по крыше вразнобой. Их необходимо было поставить на место.

Я осторожно выбрался из койки, умудрившись не скрипнуть ни одной пружиной, надел кроссовки и вышел.

Номера в «Тихой прохладе» располагались вдоль коридора, а № 9 – в самом конце. В коридоре действительно пахло краской, из окон падал лунный свет, самый обычный коридор, в конце дверь. Я сделал шаг и…

И всё.

Ничего не произошло. Ни тень не мелькнула, ни подозрительный скрип половицы не разорвал ночную тишь. Коридор, лунный свет через окна справа, по крыше опять буханье. Но я испугался.

Иногда со мной приключается страх. Настоящий. Это с детства, с ночи, в которую я понял, что зло существует и, что самое безнадёжное, оно рядом. И ждёт.

Я помню тот сон.

Улица, дом моей бабушки, маленький и одноэтажный, солнечный полдень, я стою на улице, и вокруг никого нет. А я не могу понять – почему, ведь день? Но нет никого, даже птиц, а воробьи всегда сидят на заборе, но никаких воробьев. Дверь в бабушкин дом открыта, конечно же, я отправился туда.

Чем плохи сны. В них ты всегда смотришь на себя со стороны, это вроде ты, но только повлиять на себя никак не можешь, двигаешься как робот и знаешь, что всё закончится плохо. Вот и я тогда знал, что ничем хорошим это не закончится, но всё равно отправился в бабушкин дом.

Я поднялся по ступеням крыльца и оказался в коридоре, а затем и на веранде. У нас была чудесная веранда, с плетеными креслами, со старинным столом и с самоваром, лампа с деревянным абажуром и дверь в кладовку. Дверь была выкрашена фиолетовой краской, но за лето она выцвела в сине-красный, почти в мареновый. Мы с сестрой боялись этой красной двери и никогда её не открывали, хотя на самом деле там не хранилось ничего ужасного – грабли, мётлы, банные веники и разная рухлядь. Но нам, само собой, представлялось другое – красные анфилады комнат, в которых так легко заблудиться и потеряться навсегда, непроходимые лабиринты, бесконечные коридоры, чёрные щупальца.

В том моем сне красная дверь была как раз открыта. То есть приоткрыта, не широко, на ладонь. Из кладовки не струился багровый свет, и чёрные щупальца не стлались по полу, но я всё равно знал, что открывать эту дверь не стоит.

Но я её открыл, это ведь сон. Я вошёл в кладовку.

Там ничего особого не было, так мне показалось на первый взгляд, всё те же швабры и кадушки. Я уже хотел выйти, но тут увидел. На стене слева висели полки, занятые какой-то ненужной рухлядью, и самая верхняя полка…

Раскушена.

От неё откусили, как от пережаренной пастилы, там остались отпечатки зубов, след от широких челюстей, я тогда подумал – четыре кулака в ряд войдут. И ещё такая штука – на месте укуса с полки свисала длинная жёлтая жила с запекшейся кровью и ошмётками мяса. Я увидел это, и тут же жила качнулась, а я почувствовал, как качнулся воздух у меня за спиной. Там возник кто-то, я не сомневался.

Я не посмел оглянуться, потому что знал, что если оглянусь, то умру. Вот просто умру от ужаса. Я застыл. Я не дышал и не двигался, во сне это легко. Зато я не мог не думать. А если человек думает, он боится.

«Будешь всегда в крови», – прошептали мне в левое ухо.

Я запомнил это навсегда. Как запомнил тот кошмар, который затопил мою душу от этих слов, а ещё больше от голоса, который эти слова произнёс.

Да, навсегда.

Я прокусил руку до сухожилий и выбил во сне два зуба о спинку кровати. Но это я узнал уже позже, когда проснулся. А проснуться я не мог долго, как ни старался. Голос продолжал шептать мне на ухо, я орал и извивался на кровати, стараясь выбраться из его липких объятий.

Отец достал из холодильника бутылку ледяной газировки, взболтал её и вылил мне в лицо.

Я проснулся.

В то утро мать выдернула у меня четырнадцать седых волос, а когда я спросил у отца, что это было, он ответил. И я запомнил его ответ на всю жизнь.

Ад, сказал отец. Теперь, сынок, ты знаешь, как выглядит ад. Помни.

Думаю, в тот день закончилось моё детство. Нет, оно ещё вроде как продолжалось, но с того дня я чётко знал, что в мире есть зло. Настоящее, то, которое хочет только жрать, только жрать, только жрать.

И я запомнил. То есть не то что запомнил, это нельзя было забыть. И этот сон являлся и потом, не оставлял меня никогда. Он менялся. Это были круговые лестницы, ведущие в бездонные ямы, это были поля с мёртвой травой, это были трубы, в которых я захлёбывался и не мог пошевелиться. Мёртвые города. Лес, которому нет конца. И везде был он, тот, кто говорил со мной в ту первую страшную ночь.

Эти сны похожи на фотографии. Они лежат у меня в голове, в мельчайшей и тонкой подробности, я научился задвигать их на далёкую полку, в тесные далекие углы, но стоит лишь зацепить их, как голос за левым плечом начинает говорить со мной снова, каждый раз разный и каждый раз всё тот же. Я его знаю.

И знаю, что есть ад.

Я стоял в коридоре гостевого двора «Тихая прохлада», смотрел в коридор и знал, что ад здесь. Не где-то там в пылающих подземных пещерах, в буйстве огня и в воздухе, сочащемся серой, не в радиоактивных распадках Меркурия и не в стылых глетчерах Плутона, а здесь, рядом, достаточно протянуть руку. Вот в этом самом коридоре. В самовязаном половике в красный ромб, в стенах, увешанных пошлыми коллажами в блестящих рамках, в воняющих пластиком новых окнах, он здесь. И если я шагну, то увижу. И вкрадчивый голос снова скажет мне на ухо.

По крыше продолжали скакать кошки с тяжёлыми лапами.

Я вернулся в номер, залез в койку и лежал, боясь уснуть, но уснул уже к утру, к первым лучам. Проснулся от холода в голове и сразу понял, что это Светка. Если Светка просыпается раньше остальных, она не может терпеть, чтобы остальные отдыхали. Поэтому она придумывает многочисленные вредности, чтобы остальные тоже проснулись. Со мной она частенько проделывает «мерзлый пятак». Это просто и эффектно – берёшь монету покрупнее, например пять рублей, кладёшь её в морозильник, хорошенько охлаждаешь, а потом спящему на лоб. Мозг реагирует причудливо, должен признать.

Я проснулся, потрогал себя за лоб, но монеты не нашёл. И холодного следа. Значит, сам проснулся. Светка сидела на кровати и попивала чай из стакана.

– Проснулся? – зевнула она. – Иди завтракай, папаня ждёт уже.

Я отправился в гостиную. Отец уже был там, допивал чай и изучал путеводитель, наверное, выбирал, куда мы двинемся сегодня. Всё-таки в Знобищево, или, может, в какой-нибудь Уржум, или в Просаково, там самые тёплые в России валенки и самые шустрые беговые тараканы. Светка, само собой, за Трупылёво. А мне всё равно, я не выспался, а когда не выспался, плохо соображаю.

Решил кофе попить.

– Рекомендую чай, – посоветовал отец. – Неплохой сбор, мята, зверобой, и заварено толково, в чугуне. Я люблю, когда в чугуне.

Но я выбрал кофе. Для меня все чаи на один дровяной вкус, а кофе бодрит.

Кофе оказался хорошим. Забавно – с нашей неприветливой хозяйкой случилась удивительная перемена. Меня ждал отличный завтрак, правильные яйца пашот, гренки, ветчина и сыр, салат из корневого сельдерея, три вида йогурта, дыня, кофе и горячие бутерброды. Кроме того, хозяйка собрала нам в дорогу сухой паек и велела обязательно приезжать ещё, а лучше остаться на недельку, поскольку ожидается праздник плотницкого искусства. Отец обещал подумать и велел нам идти собираться, стоило выехать пораньше.

Особо собираться было нечего, я посидел на койке, съел прихваченный в столовой бутерброд, сказал Светке, что она плохо выглядит.

– Это от вечерних пельменей, – сказала Светка. – Пельмени и майонез сокращают жизнь, это доказано.

– Проживёшь на сто лет меньше, – посочувствовал я. – Это, конечно, печально.

– Да уж… Слушай, ночью что, дождь был?

– Я спал, не слышал.

Соврал я.

– По крыше что-то громыхало…

Светка поглядела на потолок. Потолок как потолок.

– Это кошки, – сказал я. – Со всей округи сбежались на нас посмотреть.

– Кошки, говоришь… Ладно, давай в машину, – Светка закинула на плечо сумку. – А то опоздаем на трупылёвский экспресс.

Но на экспресс мы, к сожалению, не опоздали.

Светка толкнула дверь и вышла первой, я чуть замешкался, зацепился рукавом за дверную ручку – это со мной частенько случается. Светка завизжала. Я дёрнул руку и разорвал рукав, выскочил вслед. Светка визжала.

Весь двор был засыпан перьями, и не только перьями. Птицами ещё. Какие-то птички, не очень большие, размером с кулак, серо-белого цвета, сначала я подумал, что голуби, но потом увидел, что нет, дикие. Они лежали на земле, в цветах, на крыше, а возле стены стояло четыре ведра, тоже забитых птицами. И рядом грабли стояли, которыми этих птиц в вёдра сгребали. Целая стая нашла свою тихую прохладу. Ветер прилетал из-за крыш и поднимал пух. Если бы не дохлые птички, я бы предположил, что ночью тут по-японски покончила с собой старая перина.

– Ну хватит, – сказал я.

Светка перестала визжать. Вот что по крыше ночью шлёпало мягкими лапами, а я думал – кошки. Живые кошки, они как мёртвые птицы, всё понято.

– Они… мёртвые… – прошептала Светка. – Мёртвые?

– Наверное… Не знаю…

Я на расстоянии не очень хорошо отделяю мёртвое от живого, чего уж.

– Ночью был дождь из мёртвых серых птиц, – отрешённо произнесла Светка. – Утро Дохлого Дрозда, да-да…

Не все птицы были бело-серыми, рядом со скамейкой лежала белая.

Светка наклонилась и подняла эту белую. Я хотел крикнуть, что не стоит этого делать, но не успел, она уже подняла.

Кто-то всегда поднимает белую птицу.

– Мёртвая…

Кто-то всегда поднимает мёртвую птицу.

Светка смотрела на птицу в своей руке. Понятно же, что дохлая, но Светка не могла кинуть её на землю, искала, куда положить.

– Да брось ты её, – сказал я. – Мало ли от какой заразы они передохли? Может, птичий грипп?

Светка огляделась, присматривая, куда положить птицу.

– Дайте сюда.

Я обернулся. Рядом с нами стояла хозяйка гостевого дома, она улыбалась и протягивала руку.

– Дайте её сюда, – попросила хозяйка. – Я уберу.

Дурацкая какая-то ситуация. Хозяйка стояла и с умильным выражением лица смотрела на Светку, точно это не Светка была, а Снегурочка к ним в гости заглянула.

– Пожалуйста! Дайте!

Мне показалось, что хозяйка сейчас заплачет.

Светка отдала птицу. Хозяйка взяла этого белого дрозда и унесла отчего-то в дом. Мы со Светкой переглянулись. Я и сказать ничего толком не мог придумать.

Появился отец с рюкзаком, оглядел птичий двор, плюнул.

– Это не мы, – тут же сказала Светка. – Мы проснулись, а оно уже так.

– Не мы, – подтвердил я. – Оно правда само…

– Понятно, – кивнул отец. – Ничего не трогали?

– Нет, – тут же ответила Светка. – Что мы, дураки? А вдруг это птичий грипп?

– Да, птичьего гриппа нам только не хватало. Вы готовы?

– Готовы.

– Едем дальше.

Мы двинулись к выходу, но тут из «Тихой прохлады» появилась хозяйка усадьбы с большим бумажным пакетом.

– Вы забыли, – сказала она. – В дорожку.

Отец взял кулёк под мышку.

– А это что всё-таки? – спросил отец у хозяйки, кивнув на двор.

– Птицы, что ли? – как ни в чём не бывало зевнула хозяйка. – А, они тут всегда падают…

– Как? – не понял отец.

Светка вытирала руку спиртовой салфеткой. А я смотрел на дохлых птиц.

– А кто его знает? – пожала плечами хозяйка. – Киты на берег выбрасываются, а птицы падают. Сбиваются с пути, потом сил уже не хватает – и падают. Бывает, что полгорода ими засыпано.

Отец брезгливо поморщился, он птиц не любит, особенно дохлых.

– У нас тут учёные приезжали, хотели узнать секрет. Выяснили, что это из-за плотин на Волге. У птиц всё путается в голове, вот они и падают.

Хозяйка постучала себя пальцем по голове, точно они ей на темечко падают. А вообще… дохлая птица – это плохая примета.

– Сегодня утром во двор выглянула, а они валяются. Всех убрать не успела, как яблок в сентябре навалило.

– И куда вы их будете девать? – спросил я.

– Куда? Да на помойку выкину, куда ещё? Сейчас в мешок пересыплю да и выкину…

Хозяйка вздохнула и взялась за лопату.

Мы попрощались. Отец что-то еще уточнял по путеводителю, я вышел за ворота, Светка за мной.

На улице было… оживлённо. Мимо шагали две тётки с тележками на колёсиках, о чём-то увлечённо беседовали. Через улицу возле синего дома с косыми воротами мужик косил траву. У перекрёстка стоял «Москвич», в нём двое. Выше по улице возле колонки набирал воду лысый дядька. И все они упорно не смотрели в нашу сторону, притом что понятно было – явились посмотреть именно на нас.

– Действительно, смотрят, – сказала Светка. – Вроде как не смотрят, а смотрят. Не, паршивый городишко, мне здесь окончательно не нравится. Уезжаем поскорее.

Закинули вещи в машину, забрались сами, отец сразу поехал, на центральную площадь, как собирался, заглядывать не стал. А на нас смотрели.

На улицах, как и вокруг «Прохлады», было не по-утреннему многолюдно. Все куда-то шли, ехали, тащили доски, и сумки, и вёдра с огурцами, и все эти встречные нами активно не интересовались, совсем как в Москве какой-нибудь. На декорацию похоже из убогого современного фильма, когда на заднике создают чересчур активную жизнь, какой в самой жизни почти не случается. Я хотел отцу предложить кружок по кварталу нарисовать и встретить снова тёток с огурцами, и плотников с топорами, и девочку с кошкой на поводке.

Но отец уже вырулил на улицу, ведущую из города.

– Вот и выбрались, – сказал он.

– Ага.

Я опустил стекло и вышвырнул в придорожную канаву бумажный пакет, припасённый для нас хозяйкой усадьбы.

– Разумно, – согласился отец.

– Интересно, с чего это она к нам такой любовью воспылала? – спросила Светка.

– Провинция, – пояснил я. – Вечером украли зарядку, с утра подарили коленвал. Пора бы привыкнуть.

– Да-да, знаю, на дальней станции сойду. Надо было в аптеку заехать, антисептиков купить.

– Не надо хватать всё что попало, тогда и антисептики не понадобятся, – сказал я.

Светка вредно свистнула у меня над ухом, так что немного заложило, ладно, жестоко отомщу.

– Па, останови у реки, – сказал я.

– Зачем?

– Сброшу Светлану с понтона, давно мечтал.

– Сама тебя сброшу, – огрызнулась Светлана.

Мы немного поспорили – кто кого свергнет с моста. На дороге не было никого, ни фур, ни лесовозов, так что отец гнал, давил педаль в пол. Холмы остались позади.

4

Авария

Ненавижу больницы.

А кто их любит? Хотя какие-нибудь оригиналы найдутся, на любую ерунду всегда найдётся любитель, наверняка кто-то и больницы любит. Я нет. Светка нет.

Ненавижу, даже если они переделаны из пенькового техникума.

Я сидел на скамейке в коридоре, Светка вышла из туалета, вытерла руки. Правая ладонь у неё покраснела, это Светка её отмывала щёткой после птицы. Светка вытерла руку о джинсы и села рядом со мной.

– Что скажешь? – поинтересовался я.

– Нет слов, – ответила Светка. – Просто… Это всё происходит на самом деле?

– Похоже. Ничего не пойму…

– Я тоже, – кивнула Светка. – Я тоже ничего не пойму. Фантасмагория… Гигантская сосна, «Пир», птицы дохлые… И это теперь ещё.

– Слушай, – перебил я. – А ведь правда – дохлая птица – это к неприятностям.

– Ничего себе неприятности…

Светка покачала головой.

– Зато в пеньковом техникуме побывали.

Это я так пошутил. Не смешно. Абсолютно не смешно.

«Скорая» увезла отца, а мы остались на дороге. Одни. Врач сказал, что полицию они вызвали, и та будет вот-вот, надо подождать. Мы стали ждать. К «Роверу» подходить опасались, сидели на обочине, молчали. Потому что шок. Да и головой я о торпеду приложился из-за несработавшей подушки, гудело всё и гремело. А у Светки губа оказалась глубоко рассечена и кровила, и Светка то и дело сплевывала на землю.

– Кто это был? – спросила она.

– В смысле?

– Кто выскочил? Олень?

Я поднялся с песка и направился к машине. Если уж не взорвалась, то и не взорвётся, а вещи надо достать.

– Осторожнее, – сказала Светка.

И так понятно, что осторожнее.

Машина пострадала, но не очень – справа раскурочило фару, оторвало кусок бампера и крыло чуть подогнуло. Непонятно, конечно, почему не сработали подушки безопасности. Хотя… Наверное, слишком слабый удар. Отцу не повезло, слишком неожиданно, не успел поставить руку. Я успел, Светка успела, отец не успел.

Стареет.

Я открыл заднюю дверь, выкинул свою сумку и рюкзак Светки, вещи на первое время, теперь…

Всё-таки я не утерпел и решил посмотреть кто.

У канавы валялся чёрный кусок пластика от бампера, и я заметил на этом куске клок грязной чёрной шерсти и немного крови. Зацепили, значит. И ещё воняло. И от машины по дороге тянулись капли в сторону леса. Я спустился по песчаному откосу, перешагнул полосу начавшей алеть брусники, оказался между ёлками и уже успевшими опасть листьями.

– Эй! – позвала Светка. – Ты это… далеко не уходи, мало ли…

– Ага.

Красные капли прекрасно виднелись на мху, я сделал ещё несколько шагов по кровавой дорожке. Там дальше между деревьями было такое местечко, чистое, без мха и травы, серый, чуть влажный с утра песок, на котором остался отпечаток лапы. Я не разбирался в следах животных, но в общем представлял, что они двух видов – как у волка и как у оленя. Копыта и лапы, так вот примерно.

Следы на песке оставил не волк. Скорее кабан – копыта были раздвоенные и острые. Кабан, кабан, только большой очень. Секач. Получается, что мы сбили кабана. То есть не насмерть сбили, но всё равно, вряд ли это знакомство пошло ему на пользу…

Стало как-то неуютно. Любые подранки чрезвычайно опасны, это раз. А во-вторых, кабаны чрезвычайно мстительны и яростны, я где-то читал, что однажды мужик не добрал секача, и этот кабан его потом три года выслеживал и всё-таки достал в Приморском крае. Отгрыз ноги и руки, а горло не тронул. МЧС мужика спасло, но остался он инвалидом. Кабаны мстительны.

Я вдруг почувствовал, что не могу повернуться к лесу спиной, мне казалось, что вот только я обернусь, как на меня кинется… вот этот самый кабан. Пришлось пятиться. Я пятился и глядел по сторонам, слушал, и глаза растопыривал на полкилометра… И вдруг я вспомнил, что Светка на дороге одна. Пока я тут болтаюсь, разглядывая следы, он может вполне подобраться к ней.

Я дернул обратно, перескакивая через кочки и сучья, спеша на помощь Светке…

Я остановился. Но на этот раз это был не корень, не нора и не сук, запах, я налетел горлом на ленту плотного звериного смрада. Еще тёплого.

Он был здесь недавно.

Может, он ещё оставался здесь. Ждал. Слышал наши сердца.

Я посмотрел влево и увидел его.

Тёмную кучу на фоне зелени.

Не знаю зачем, но я направился к этой куче.

Это был действительно кабан. И на самом деле, наверное, секач – если я хоть что-то понимал в секачах, то у них должны иметься клыки. Чтобы, собственно, сечь. У этого клыки имелись. И горб, поросший чёрной щетиной. И копыта. И место от удара машиной – на голове была заметна кровавая вмятина с вырванной шерстью, клок которой как раз прилип к бамперу. Размер у кабана был несомненный – думаю, стоя, он вполне бы доставал до моего плеча.

Мы сбили его, он прибежал сюда, сдох. Вот только…

Кабан выглядел так, точно умер несколько дней назад. А он должен был оставаться вполне себе свеженьким. Но даже при поверхностном взгляде было видно, что мертвечина уже старая. Кровь вокруг раны свернулась и сгнила, шерсть на боках слезала островками, в задней ноге успели завестись черви.

А еще у кабана не было глаз. Птицы, скорее всего, вороны. Но это тоже случилось не сегодня, в глазницы набились земля и мусор.

Получалось, что мы сбили кабана уже дохлого. Дохлый слепой кабан вышел на дорогу и бросился на машину. Потом убежал в лес, где сдох уже окончательно. Вот как.

Вот так.

Я вернулся на дорогу.

Светка продолжала сидеть на обочине. Кровь из разбитой губы не останавливалась, и Светка наплевала под ноги небольшую лужицу. Много крови вокруг, слишком много. Опасно. Что-то я устал.

Сестра поглядела на меня, я сделал успокоенный вид.

– Ну и кто там? – спросила она.

– Кабан, – ответил я. – Здоровенный.

– Кабан?

– Угу. Секач. Немного отбежал и сдох. Тут их полным-полно в лесу, всё следами изрыто.

– Мы переехали кабана?

– Похоже, – сказал я. – Чего сидеть, может, пойдём?

– Куда?

– В Холмы.

– Зачем?

Я поглядел в лес, в сосны и в тени.

– Там… – кивнула Светка. – Там что-то не так?

Я промолчал.

– Слушай, а ты не чувствуешь разве? – Светка поморщилась.

– Что?

– Запах. То есть… вонь. Здесь воняет невыносимо… не знаю чем… гнилью какой-то… Мертвечиной.

– Это от машины, – предположил я. – То есть от зверя. Там, на бампере, его кровь осталась… Лучше нам двинуть в город потихоньку. В другую сторону идти бесполезно.

– Там почти триста километров, – напомнила Светка.

– Во-во. Так что пойдём в город.

– А дальше?

– Посмотрим. Не знаю…

Мы прихватили вещи и двинулись в сторону Холмов. Шагали по центру дороги, где гравий поукатанней и от леса подальше. Конечно, неприятно было шагать, мне постоянно казалось, что за нами наблюдают, и избавиться от этого чувства я никак не мог. Светка тоже – она то и дело озиралась по сторонам и оглядывалась, так что и я начал оглядываться и жалеть, что не взял в машине топорик, он рядом с запаской хранился. Отошли недалеко, но и возвращаться не хотелось, глупо. Ладно, посмотрим.

– Забавно. – Светка поправила рюкзак, облизала губы, сплюнула.

– Что забавного?

– Папаня в отключке, а мы по дороге бредём.

– И что?

– Можно оторваться.

– Как? – не понял я.

– Так. Про нас никто не знает, документы у нас с собой, папаша без сознания. Можем оторваться. Попутешествовать в своё удовольствие.

– А деньги?

Светка достала из кармана банковскую карточку.

– Когда успела? – удивился я.

– А вот успела, – улыбнулась она. – Карточка у нас есть, пароль я знаю. Так что можем смело путешествовать.

– Нет, – возразил я.

– Почему?

– Потому что… Это нехорошо.

– Он с нами всегда нехорошо поступал! – крикнула Светка. – Ему на нас наплевать было! А теперь такой удобный случай! Это…

– Не надо орать, – оборвал я. – Бросать отца без сознания – подло.

– Он так сам всегда поступает…

– Подло, – с твёрдостью повторил я. – И мы так поступать не будем.

Светка фыркнула и замолчала, отодвинулась от меня и шагала теперь в метре справа, демонстративно отвернувшись в сторону. Надо за ней приглядывать. А то ещё рванёт к Некиту, с неё станется. Конечно, Некит фанфарон, но дурак не законченный – он Светку пинком отправит восвояси, а мне её потом ищи.

– Надеюсь, ты удирать не собираешься? – спросил я.

Светка не ответила, опять плюнула под ноги уже замысловато, кольцевой слюной.

Ладно, я могу полгода молчать.

Так прошли, наверное, с километр. Я свистел, Светка плевала.

– Тебе странным не кажется? – остановилась вдруг Светка, первой не выдержала.

– Что?

– Никого нет. День вовсю, а на дороге никого. Интересно почему?

– Да мало ли? Бензин не завезли. Плевать.

– А придём, что делать будем? Куда вообще придём?

– В полицию, куда ещё.

Только я сказал про полицию, как со стороны Холмов показалась бело-синяя полицейская машина.

– Не торопятся они здесь, – заметила Светка. – Почти три часа прошло…

Завидев нас, патрульная машина включила маячки. Но скорости не прибавила, подвеску сберегала.

Дальше было долго. Вернулись к нашей машине. Полицейские оформляли ДТП, опрашивали нас и осматривали место, фотографировали, не очень усердно искали в лесу кабана, но почему-то не нашли, снова опрашивали нас и спрашивали – точно ли кабан? Я говорил, что кабан, там на дороге шерсть, а там в деревьях он лежит, можно проверить. Проверили, но в лесу кабана не нашли, только следы. Странно. Странно, но второй раз я в лес не полез, а ну его.

Потом полисмены нудно звонили в город, ругались и выясняли – куда именно нас следует отвезти. Потом вызывали эвакуатор, и ругались, что эвакуатора нет, и снова вызывали его, но уже из каких-то Сорочьих Низов. Потом ругались уже, кажется, просто так. Потом расспрашивали – есть ли у нашего отца права, он же однорукий. Я говорила, что права есть, что комиссию он проходит каждый год, так что всё в порядке.

Потом мы со Светкой сидели в полицейской машине и тосковали. Губа у Светки наконец-то засохла, но, засохнув, распухла, от чего Светка стала похожа на клоуна.

Когда с машиной и с формальностями всё было закончено, нас повезли в Холмы. Полицейский сказал, что решено нас пока оставить в Холмах. Врачи «Скорой помощи» сообщили им, что наш отец пролежит в больнице дня два-три, в этих самых Сорочьих Низах, потом его выпишут, вряд ли дольше задержат. А мы это время поживём… в больнице.

– Почему в больнице? – спросила Светка.

– Это временно, – ответил старший полисмен. – Центр по работе с несовершеннолетними у нас только в Знобищеве, да и то на ремонте пока. Лучше вам пару дней в Холмах пожить.

– Но почему в больнице?

– Больше негде. Больных никого нет, а палаты недавно отремонтированы. У нас все там останавливаются, даже музыканты, когда приезжают. А отец ваш… Кстати, а мама ваша где?

– Она умерла, – мрачно ответила Светка.

– Умерла… – водитель обернулся. – Очень жаль…

– Да, – согласилась Светка. – Жаль.

– Не переживайте, – сказал полицейский. – Всё будет хорошо. Я в прошлом году сам попадал в такую аварию, и тоже подушки не сработали. Три месяца на лбу синяк от руля, а потом рассосалось. Ну, сотрясение мозга, само собой. Но это ерунда, да?

Полицейский оглянулся, а я подумал, что сотрясение мозга – это не ерунда.

Через полчаса были уже в Холмах.

Нас отвезли сразу наверх, в больницу, которая раньше была пеньковым техникумом, ну, там, где поваленный забор по пути к сосне.

Пеньковый техникум не разочаровал интерьером, хотя нам было несколько не до осмотра местных культурных достижений, Светка вообще в запоздалый шок впала, молчала, пришлось взять её за руку. Нас проводили в приёмный покой и велели ждать, ждали и на потолки смотрели, там ещё лепнина сохранилась.

– И что ты думаешь? – спросила Светка.

– Думаю, что реставрировали, – ответил я. – Лет сто назад делали серьёзный ремонт…

– Нет, я про отца.

– У нашего батюшки крепкая голова, – сказал я. – Думаю, у него и сотрясения-то нет. Немножечко оглушило, полежит и поправится. Так всегда бывает.

– А это разве по правилам? – Светка повертела пальцем вокруг. – Вот так брать детей, засовывать их в больницу, ни у кого не спросясь?

– По правилам нас должны поместить…

Я не знал, куда нас по правилам должны поместить в подобном случае. В органы опеки и попечительства. В приют. В центр временного содержания. В ЦВИНП. Точно, в ЦВИНП, где-то мне уже грозились заведением с этим угрожающим названием.

– Куда-то нас должны поместить, – закончил я. – Но у них всё закрыто, только здесь свободно…

– Это да, – согласилась Светка. – Всё закрыто. Странный городок, тебе не кажется?

– Так, немного странный, конечно. Больных нет… Генетика у народа хорошая, вот и не болеют. Целебные ключи, опять же, какие-нибудь. А потом, сейчас лето, кому летом охота болеть? Все на огородах.

– Ну, может, – согласилась Светка. – Летом, может, не болеют. А почему…

Из ближайшего кабинета вышла медсестра, вот как раз такая, какую я представлял, – сонная, в старомодном халате, белом и застиранном, причём из кармана халата торчала трубка деревянного стетоскопа. Медсестра растерянно оглядела коридор, увидела нас, удивилась и сказала:

– Это вы, что ли, в аварию попали?

– Мы.

– Пойдёмте, я вас осмотрю. – Медсестра указала на дверь кабинета.

– Да нас «Скорая» уже осмотрела.

– Мало ли чего они там осмотрели. – Медсестра достала стетоскоп, дунула в него. – В этой «Скорой помощи» одни студенты работают да пенсионеры. Пойдёмте, ребятки, я вас послушаю.

– А как всё-таки папа? – спросил я.

– Состояние стабильное, – сообщила медсестра. – Довезли вовремя, будут томографию делать завтра.

– В Сорочьих Ногах…

– Низах, – поправила медсестра.

– Низах, – согласилась Светка. – Там есть томограф?

– Передвижной, – ответила сестра. – Там месячник диспансеризации как раз, томограф привезли, рентген, ПЦР…

– Понятно.

– Ваш папа в сознание пока не пришёл, я как раз справлялась.

Медсестра улыбнулась.

– А мы что же? – спросил я. – Нам что делать? Может, нам поехать… Куда отца отправили? В Низы?

– Не знаю, – вздохнула медсестра. – Это ведь не ко мне. Сейчас Юлия Владимировна придёт, она в инспекции несовершеннолетней работает. А вас надо посмотреть.

– Да с нами в порядке всё. – Светка стала чесать руку, запястье.

– Это пока неизвестно, – настойчиво сказала медсестра. – Симптомы могут быть скрытыми. Мозговые кровотечения, полостные кровотечения… Пойдёмте в кабинет, хотя бы давление измерим.

Я кивнул Светке. Та пожала плечами, почесала руку.

– Не переживайте за отца, – успокоила медсестра. – Там хорошее отделение, врачи опытные. А вас всё-таки надо осмотреть.

Мы не стали противиться, медсестра была неотвязная.

Кабинет был старинный, но аккуратный, с бывалыми медицинскими вещами, с облупившимися плакатами на стенах, с коричневым толстым телефоном с дисковым набором. Медсестра усадила нас на основательно штопаную кушетку и стала проверять наше состояние. При проверке она использовала весьма проверенные методы – слушала грудь и спину через деревянную трубку, выстукивала пальцами, мяла живот, глядела в глаза и с удовольствием стучала молоточком. По мне стучала сильнее и бесцеремонно, по Светке деликатнее. Светке она уделила времени гораздо больше, особенно долго изучала глаза и запястье, которое Светка уже успела расчесать. Выворачивала рассечённую губу, кривилась и щёлкала языком.

– Губу можно зашить, – сказала медсестра. – Я могу…

Сестра сняла с полки железную коробочку, откинула крышку. Внутри находились ветеринарных размеров иглы и моток ниток.

– Нет, спасибо, – отказалась Светка. – Само зарастёт.

– Шрам останется, – сказала медсестра.

– Ничего, – вздохнула Светка. – Буду с этим как-то жить.

Я хихикнул. Не хочет перед Некитом с заштопанной губой появляться.

– Больше видимых повреждений нет, – объявила медсестра. – Хотя денёк за вами придётся посмотреть, у вас всё-таки нервное потрясение.

Медсестра указала мизинцем на руку Светки.

– Есть мазь Вишневского, – посоветовала медсестра. – Отличное средство!

– Её из лягушек делают, – поморщилась Светка.

– Зато от всего лечит!

В глазах медсестры полыхнул целительский восторг, видимо, мазь Вишневского сыграла в её судьбе значительную роль. Она не удержалась и сняла с полки коричневую банку.

– Спасибо, – я взял эту банку. – Воспользуемся.

– Лучше из мази компресс накладывать, – сладостно вздохнула медсестра. – Компресс – самое эффективное.

– Наложим компресс, – пообещал я. – А что нам сейчас делать? Ждать?

– Да, – кивнула медсестра. – Ждать. Вы посидите в коридоре, подождите, Юлия Владимировна скоро прибудет.

Медсестра улыбнулась, достала толстую медицинскую книгу и начала в неё что-то внимательно записывать. Мы немного посидели на кушетке, глядя, как медсестра украшает бумагу своим мелким почерком. Но медсестра всё писала и писала, стало понятно, что нам пора выйти и действительно подождать в коридоре.

Вот мы вышли в коридор, уселись на скамейке и стали ждать эту Юлию Владимировну, но как-то Юлия Владимировна не прибывала и не прибывала, время уже перевалило за полдень, а Юлии Владимировны так и не случалось. Светка утомилась, легла на скамейку и задремала, а я отправился побродить по больнице, бывшему пеньковому техникуму.

Тут было три этажа, широкие коридоры и высокие потолки, и такие же высокие окна, поэтому на больницу не походило, слишком светло. Зелёный линолеум с протёртыми тропками, батареи, крашенные в охру, какие-то рисунки, замазанные на стенах белой эмалью. Фонтанчики с водой, торчащие из стен.

Никого.

Безжизненно. Ни больных, ни здоровых, ни врачей, ни пациентов. Все выздоровели. Решил начать осмотр сверху, поднялся на третий по широкой лестнице, уткнулся в дверь. Хорошая, крепкая дверь, закрыто. Третий этаж недоступен.

Я наклонился и посмотрел в замочную скважину.

Неожиданно подумал, что никогда в жизни не смотрел в замочную скважину. Кажется, самая обычная штука, в фильмах и книгах герои смотрят в замочные скважины напропалую, а вот в реальности…

Первый раз.

Видно было неплохо, белый коридор, справа окна, слева палаты, плитка на полу выложена ромбами. Ничего необычного, больничное отделение, в котором нет пациентов. На подоконнике белый халат валялся. Я уже почти оторвался от этой скважины, но тут…

Я оторвался от замочной скважины.

Ну и что? Ну, подумаешь, халат белый. Ну, заляпан ржавчиной. И что? Больница ведь. На третьем этаже хирургическое отделение, так что ничего необычного в перепачканном халате. Подумаешь. Надо ещё посмотреть.

Я вдруг понял, что боюсь. Посмотрю – а халата там нет больше. Вот и думай – утащил его кто или причудился мне этот халат, и то и другое плохо.

Всё-таки глянул. Халат продолжал лежать на подоконнике. Халат как халат, нечего себя накручивать.

Спустился на второй.

Тут ничего необычного, коридор точно такой же, как на третьем. Те же ромбы на полу, те же подоконники, двери только открыты. Людей никого.

Запахло мазью Вишневского.

– Странный городок, – сказала Светка. – Больница есть, а больных нет…

Я обернулся.

Светка стояла рядом, подкралась неслышно, мазь выдала. Не спится, значит.

– Лето, – сказал я.

– А что они на нас смотрели так? – Светка понюхала банку с мазью, поморщилась. – Утром? Когда мы уезжали?

– Дикие, – ответил я. – Вот тебе и объяснение. Дикие люди. А потом, они, может, не на нас смотрели, а на птиц. Узнали, что птиц понападало, и приехали посмотреть.

– Птицепад – отдельная песня. – Светка подула на запястье. – Может, тут и рыба передохла?

– Не, не передохла, – возразил я. – Её давно уже выловили и съели. Вот лягушки передохли – это да. А птицы объелись лягушками и уже в свою очередь передохли. Все передохли. Все передохли, а есть охота, между прочим. Интересно, тут больных чем-то кормят? Или они тоже должны передохнуть?

Светка пожала плечами.

– А ты чего бороздишь? – спросила она.

– Так, смотрел.

– Пойдём вниз, там эта… Юлия Владимировна должна вот-вот…

Спустились на первый. Юлии Владимировны не прибыло, тихо и скучно, как может быть скучно только в Трупылёве, только летом. Я вообще не люблю лето, лето – это всегда…

А, ладно.

Мы посидели ещё с полчасика в ожидании Юлии Владимировны, надоело, и я заглянул в кабинет. Медсестра спала за столом в обнимку с телефоном.

– Похоже, Юлия Владимировна откладывается, – сказал я Светке. – Может, до магазина прогуляемся? Прокормим себя сами?

От пенькового техникума под гору спускалась улица им. И. А. Вопленко, по ней мы и двинулись в поисках магазина. Но магазинов не попадалось что-то, сначала ул. Вопленко представляла собой просторную липовую аллею, а как липы кончились, начались небольшие, но очень разные деревянные домики, все крепкие, затейливые и какие-то чуть сказочные. Мы шагали по центру улицы, и я замечал, как шевелятся шторы на окнах – за нами наблюдали. Светка, кажется, чувствовала то же, она то и дело оглядывалась и вздыхала.

– Неприятное место, – повторила Светка в очередной раз. – И день дурацкий.

– Надо было в Знобищево ехать, – сказал я. – Я ошибся, увы.

– Да хоть в Трупылёво. Но папенька как упёрся, – сосна, сосна… И ты туда же… Результат налицо – сам он отдыхает на больничной койке, а мы… Непонятно, что дальше…

– Дальше идёт нам навстречу, – кивнул я.

Вверх по улице с трудом шагала женщина в полицейской форме и с папкой под мышкой. Я подумал, что это и есть Юлия Владимировна, и не ошибся; заметив нас, женщина остановилась и стала улыбаться, дожидаясь, пока мы не приблизимся к ней.

– Здравствуйте, – сказала она. – Меня зовут Юлия Владимировна, я из инспекции по делам несовершеннолетних. А вы, наверное, Светлана и Мар… Марсель?

– Правильно говорить Марцелл, – поправил я. – Это по-древнеримски означает…

– Да никакой он не Марцелл, – тут же вмешалась Светка. – Он Марсель. Самый обычный Марсель. Наша мама любила французскую литературу, особенно писателя Пруста, он ей от бессонницы помогал и от мигрени. Как мигрень – так сразу томик Пруста, как бессонница – так «В сторону Свана». А вы любите Пруста?

Я мигнул ей – перегибаешь, – но Светка уже сорвалась.

– Вижу – вы его горячая поклонница, это читается во взоре!

Лето. Пенька. Влипли. Влипли.

– Я? – Юлия Владимировна удивилась. – Нет, я как-то не очень… То есть в техникуме, конечно…

– Значит, вы любите Кафку, – разбушевалась Светлана. – Все, кто служит на государственной службе, любят Кафку, слышала, что там принято дарить собрания сочинений. И Кафка в лидерах.

– Я не очень… то есть это…

– А тут есть столовая? – наседала Светлана. – А то мы с Марчелло проголодались, а когда я голодная, я всегда чешусь.

Светлана сунула под нос Юлии Владимировне расчёсанное запястье.

– Тут чипок недалеко, – указала ухоженным пальцем Юлия Владимировна. – Там чай можно попить с выпечкой…

– Я люблю выпечку, – сказала Светка. – Особенно пироги. Особенно с зайчатиной. Вы любите с зайчатиной?

Ну, всё, подумал я, Светка окончательно сорвалась, умничать пустилась, а это зря, в её возрасте так мало кто умничает, Юлия Владимировна, глядя на такие безобразия, может много чего подумать. Нет, всё-таки отцу надо серьёзнее подходить к нашему воспитанию, а то мы немного распустились. Потупее надо быть, потупее.

– Я не знаю… – Юлия Владимировна принялась теребить папку. – У нас с зайчатиной нет, наверное…

– Это она шутит, – сказал я. – Она книжек много читает, повыделываться любит. Мы обычные пироги едим, с капустой, с грибами, с луком и яйцом.

– С капустой у нас есть, – с облегчением сказала Юлия Владимировна. – Вы пока чаю попейте, а я вас в больнице подожду. Нам надо кое-что уладить, а я в инспекции по делам несовершеннолетних только послезавтра буду…

– Можно с гусятиной пироги, – нагло перебила Светка. – Или с вязигой. Я с вязигой особенно…

Я подхватил Светку и потащил по улице. Светка смеялась.

– Ты что? – спросил я, когда мы отдалились от Юлии Владимировны на расстояние. – Зачем?!

– А что?! – надулась Светка. – Я на самом деле люблю с вязигой. Помнишь тот ресторанчик в Астрахани? Это вкусно…

– Прекрати умничать! – попросил я. – Ты что, не понимаешь?

– Да понимаю, – Светка вырвала у меня руку. – Все понятно, идём пить чай в чипок. Кстати, что такое чипок?

Я смутно представлял, что такое чипок, но скоро мы ознакомились. Чипок располагался в свеженькой рубленой двухэтажной бане с верандой, над входом висела надпись: «Продукты», внутри кроме продуктов имелись ещё и хозтовары, много резиновых сапог, ковры и пластмассовые вёдра. За прилавком скучал продавец, молодой парень, нам он обрадовался и стал улыбаться, точно мы ему лучшие друзья были. Ну, я тоже улыбнулся, а чего?

Чай пить мы не стали, выбрали две банки йогурта, творожные плюшки и шоколад какой был. Были ещё апельсины, и я взял два килограмма и три пачки сока. Я хотел еще ветчины купить, но Светка сказала, что с этим надо осторожней, продукты лучше покупать в упаковке, и выбрала овсяное печенье. Сгрузили все в корзину, с горкой получилось, я потащил на кассу. Светка протянула карточку продавцу.

– Ага, сейчас.

Парень вытащил из-под прилавка терминал, придвинул Светке. Светка вставила карточку, набрала код.

– Не сработало, – улыбнулся парень. – Попробуйте ещё раз.

Светка снова ввела код. Снова не сработало.

– Вы, наверное, карточку рядом с телефоном хранили, – сказал продавец. – Вот и размагнитилось.

– Не хранила я рядом с телефоном, – огрызнулась Светка.

И попробовала ещё раз. С тем же результатом. А я подумал, что это Светке наказание за воровство у родного отца.

– Достаточно всего одной минуты, чтобы размагнитилось, – сокрушённо сказал продавец. – У меня так всегда бывало.

Светка набрала воздуха, чтобы затеять скандал, но я предупредительно ущипнул её за бок. И расплатился наличными.

На холодильнике в углу магазина с мороженым сидел белый плюшевый мишка, такой, от которого обычно умиляются, – с красным шарфиком, подвеской в виде сердечка и новогодним полосатым колпаком. Мордочка ещё такая слезоточивая, так и хотелось погладить по голове, даже мне захотелось погладить. Я где-то читал, что эти вот мишки зомбируют. А Светка вот уставилась на мишку, точно мишек раньше не видела.

– Это вам, – сказал парень.

– Что?

Он достал с холодильника мишку и протянул Светке.

– Зачем? – не поняла Светка.

– Вы же приезжая, – улыбнулся парень.

– Ну да… – растерялась Светка. – И что?

– У нас тут такой обычай. Надо подарить что-то приезжему – тогда в жизни будет удача. Берите мишку, пожалуйста.

Светка поглядела на меня.

Парень выглядел обычно и вроде бы искренне, я кивнул. Светка взяла мишку.

– Приходите ещё, – сказал он. – У нас в этой части города лучший выбор, а для постоянных покупателей скидки.

Пообещали, что придём, хотя мне постоянным покупателем становиться здесь не хотелось.

Обратно к пеньковому техникуму подниматься было потяжелее, особенно мне, я тащил продукты, а Светка лишь мишку. Радовалась мишке. Подкидывала его, ловила, снова подкидывала. Детский сад.

– Странный обычай – подарок для чужеземца, – заметил я. – Не думаешь?

– Наоборот, – возразила Светка. – Наоборот, самый распространённый обычай. Дарили путнику какую-нибудь вещицу и к ней свое злосчастье привязывали, чужак, не жаль его ведь, пусть сдохнет по пути под осиной. Обычная селюковская магия, скукота…

Светка зевнула.

– Все эти примитивные этносы…

Я кашлянул.

– Ну, и надо было что-нибудь сказать ещё в дорогу. – Светка дунула медведю в нос. – Для закрепления. Что-то вроде… кривда-злосчастье, беда-лебеда, отвяжись от Прошки, пристань к Ерошке, уйди прочь на вторую ночь, за три моря убирайся, горе, за четыре ветра… Как-то так. Если путешественник умный был, он такой подарок в первую же канаву выбрасывал. Ну а если жадничал…

Светка зловеще сверкнула глазами.

– Ты думаешь… – я ткнул мишку, – заговорённый?

– Да кто сейчас заговаривать-то умеет? – хмыкнула Светка. – Этот продавец прыщавый? Брось. Ты бы, Марсик, почитал что-нибудь этнографическое, почитал дедушку Проппа… Как он только узнал, что я люблю мишек?

– Кто?

– Продавец.

– Все девчонки любят мишек, – заметил я. – А потом, ты так на этого мишку смотрела… Сразу было ясно. Клиентов, опять же, привлекает. Хотя я бы проверил всё-таки, а вдруг он кладбищенской землицы туда набил.

Светка потрясла мишку, понюхала.

– Да нет вроде, – сказала она. – Мишка как мишка, никакой кладбищенской земли. Привяжу к рюкзаку. Пойдёт в мою коллекцию. Почему вот только карточка заблокирована?

– Сбой, может, – предположил я. – Или отец заблокировал. Увидел, что карточка пропала, и заблокировал. Обычное дело.

– Не знаю, – с сомнением пожала плечами Светка. – Ладно, пойдём скорее, есть хочется.

Пришлось идти скорее. Есть на самом деле хотелось. Почему-то темнеть начало, ещё четыре часа дня, а уже вроде и сумерки. Наверное, оттого, что облачно, тени от лип размазались по улице Вопленко, и от этого ещё темнее стало. Хотя на верхушке холма должно быть светло всегда.

В больнице зажгли свет, и теперь – со светящимися высокими окнами – она смотрелась совсем уж готично, точно здесь когда-то воспитывали не пеньковых дел мастеров, а боевых некромантов.

Юлия Владимировна с официальным видом ждала нас в кабинете медсестры, самой медсестры не было. Мы вошли, сиротски сели на кушетку рядком, печально потупив взор.

– Перекусили? – спросила она почти с материнским участием.

Я вдруг подумал, что она похожа на девушку, которая года два назад пыталась продать нам суперпылесос за сто тысяч, так же стеснительно, но вдохновенно врала.

– Запаслись, – я потряс пакетом с провиантом.

– Не переживайте, – успокоила Юлия Владимировна. – Завтра придёт завстоловой, и питание будет налажено должным образом. Я уже распорядилась.

Мы благодарствовали.

Два года назад наш отец был в весёлой меланхолии и купил у девушки суперпылесос.

– У нас с вами вот какое дело, – Юлия Владимировна открыла папку. – Поскольку вы несовершеннолетние, то не можете находиться без надзора. Ваш отец сейчас не может осуществлять этот надзор, поэтому нам надо сообщить о вас ближайшим родственникам. Матери.

– У нас нет матери, – ответила Светка.

– Несчастный случай, – добавил я.

– Жаль, – посочувствовала Юлия Владимировна. – Тогда другим родственникам. Тётки, дядья, бабки, деды…

– У нас никого нет, – невоспитанно перебила Светка. – Только отец.

– Совсем-совсем никого? – озадаченно спросила Юлия Владимировна.

– Совсем, – подтвердил я.

– Они давно умерли! – опять невоспитанно сообщила Светка.

Юлия Владимировна покачала головой, взглянула на нас с жалостью… И не только. Что-то такое промелькнуло в её глазах. Вроде радости. И сочувствие, и радость… И ещё какое-то чувство, его я не смог определить. Облегчение?

– То есть сообщить кому-то вы не можете? – уточнила она.

– Не можем, – подтвердил я.

– Мы сиротки, я же говорила вам, – нагло сказала Светка. – Почти. Наш папа из детдома, мама из детдома, у нас нет никого двоюродного.

– Да, вижу, сиротки, значит… – сочувственно вздохнула Юлия Владимировна. – А где же вы проживаете?

– Нигде, – ответил я честно. – Мы продали дом и сейчас как раз едем искать себе новый.

– Но не нашли, – добавила Светка.

– Сейчас очень дорогие дома, – вздохнул я.

– То есть постоянного места жительства у вас нет, – констатировала Юлия Владимировна.

– Пока нет, – сказал я. – Но мы ищем наш дом.

– За рекой в тени деревьев, – сказала Светка.

– За рекой? – вздрогнула Юлия Владимировна.

– Это она умничает, – пояснил я. – Это Эрнест Миллерович написал, но там всё печально заканчивается.

– Да-да, конечно… Значит, постоянного жилья нет. А прописка?

Мы переглянулись.

– Не знаем, – сказал я. – Может, где-то и есть…

Светка кивнула – может, где-то и есть.

– А как же вы в школу-то ходите? – сочувственно спросила инспектор.

– А мы не ходим, – брякнула Светка.

Ухоженные брови Юлии Владимировны построились в домик.

– Она не так выразилась, – объяснил я. – У нас анскулинг.

– Что? – не поняла Юлия Владимировна.

– То есть хоумскулинг, – поправился я и тут же ещё раз поправился: – Домашнее обучение. Мы обучаемся дома, а потом сдаем экзамены и ЕГЭ. Это очень удобно.

– Ну не знаю…

Юлия Владимировна была явно озадачена.

– Я хорошист, она отличница. – Я указал на Светку.

Юлия Владимировна посмотрела на Светку с сомнением.

– Нет, точно, – сказал я. – Отличница. На пяти языках шпарит. Светк, скажи.

Светка сказала. Глаза Юлии Владимировны содвинулись с бровями.

– Это по-гречески, – пояснил я.

– По-гречески… – Юлия Владимировна немного оторопела.

– По-гречески. Она ещё может по-валлийски, это звучит смешно. Или на квенье…

Светка выдала по-валлийски.

– Всё может быть, – согласилась Юлия Владимировна. – В наши дни всё перепуталось…

– Совершенно с вами солидарен, – сказал я. – Времена – хуже не придумаешь.

Светка вытянула ноги, зевнула.

– Вот какое дело, ребята, – сказала Юлия Владимировна. – Я звонила в больницу, узнать про вашего отца. А что у него с рукой, кстати?

– Волки отгрызли, – тут же брякнула Светка.

Юлия Владимировна поглядела на меня.

– Это правда, – подтвердил я. – На зимней рыбалке, на Иртыше.

– Какой ужас, – ужаснулась Юлия Владимировна.

– Он уже привык, – пояснила Светка.

– Да… – Юлия Владимировна вздохнула. – Так вот, мне сказали, что прогноз по вашему отцу стабильно благоприятный, что он скорее всего через два-три дня придёт в себя…

– То есть он всё-таки без сознания? – с надеждой поинтересовалась Светка.

– Да, пока в себя не приходил. Но это нормально, у него, видимо, ушиб… Не знаю точно, – Юлия Владимировна поморщилась. – Я к тому веду, что если я сейчас вас оформлю по правилам, то вас отправят в областной центр, соберут комиссию…

Юлия Владимировна принялась постукивать ногтями по телефону. Мы со Светкой ждали. Что она предложит.

– Всё это может обернуться большими неприятностями для вашего отца, – доверительно сообщила Юлия Владимировна. – У нас с этим сейчас строго, а вы ведёте явно ненадлежащий образ жизни.

Мне понравилось это выражение, красиво прозвучало. Ненадлежащий образ жизни. В этом Юлия Владимировна не ошибалась, в высшей степени ненадлежащий.

– Места постоянного проживания нет, регистрации, полагаю, нет. В школу, опять же, не ходите…

– Безусловно, – ответила Светка. – Куда смотрит общество? Нашего отца давно пора привлечь. Я удивляюсь, как нас у него до сих пор не отобрали?

– Мир равнодушен, – сказал я. – И полон хатаскрайниками.

– Вот и я о том же. – Юлия Владимировна достала ручку, щёлкнула. – Равнодушие – это не про наши Холмы. Но, с другой стороны, органы опеки сейчас очень не любят, чтобы несовершеннолетние болтались туда-сюда…

Мы со Светкой вздохнули.

– Поэтому я бы предложила вам обойтись… без оформления.

Юлия Владимировна закрыла папку.

– Это как? – не поняла Светка.

– Это просто, – улыбнулась Юлия Владимировна. – Вы пока поживёте здесь, в больнице, – она всё равно пустует, а как отец ваш в себя придёт, он вас и заберёт. А бумаг никаких писать не будем. И мне мороки меньше, и вам лучше. А то как начнётся волокита…

Юлия Владимировна закатила глаза:

– Как вы считаете?

Светка почесала руку.

– Не знаю… – сказала она с сомнением. – Это правильно? Мы же в аварию угодили…

– Если вы хотите по-правильному, то тогда начнём процедуру, – Юлия Владимировна снова пододвинула к себе папку. – Если вы настаиваете…

– Мы не настаиваем, – остановил я. – И на самом деле, зачем нам это, а, Свет?

– Да, наверное, незачем… Если на самом деле три дня…

– Вот и хорошо. – Юлия Владимировна поднялась из-за стола. – Вам отведут палату, с завтраком я уже распорядилась, если нужна какая-то другая помощь, обращайтесь ко мне.

– Спасибо… – поблагодарил я.

– Не переживайте, – успокоила Юлия Владимировна. – Всё будет хорошо.

– Спасибо. – И Светка поблагодарила.

Юлия Владимировна вышла из кабинета, а мы за ней. Медсестра ждала в коридоре.

– Ваша палата на втором этаже в педиатрии, – тут же сказала она. – «Слонёнок». Я уже всё подготовила… Они могут заселяться? – обратилась медсестра к инспекторше.

– Заселяйтесь, – разрешила Юлия Владимировна. – Отдыхайте, набирайтесь сил. До свиданья.

– До свиданья.

И мы со Светкой потащились на второй. Возле входа на лестницу стоял больничный стеклянный шкаф, и я увидел в отражении то, что творилось у нас за спиной. Смешная штука произошла. Юлия Владимировна отдавала распоряжения, а медсестра слушала, кивала и даже немного кланялась. А когда Юлия Владимировна отдала все распоряжения и собралась уже выйти на улицу, медсестра схватила её за руки.

И попыталась их поцеловать. Во всяком случае, мне так показалось.

5

Скучнейший красный зайчик

Дятел.

Я проснулся от дятла.

Тук. Тук. Тук-тук-тук. Не один дятел, один так бы не потянул, целая стая прилетела из-за реки и вовсю работала где-то далеко за окном. Я никогда не слышал живых дятлов стаями, а здесь сразу много их, нашествие целое дятлов на Холмы.

Чужое место, палата «Слоник», незнакомый потолок с ребристыми лампами, над койкой какие-то железные дуги, видимо, приспособления для инвалидов, штукатурка со стены чуть-чуть слезла, и вообще вид нежилой. Но мне здесь почему-то нравилось. Здесь спокойно было. Очень. И кипятильник мне нравился, на подоконнике в трёхлитровой банке. И книжки старые в старом и облезлом медицинском шкафу, сегодня попьём вечером чаю и что-нибудь наугад почитаем, вон ту, толстую и синюю с правого края. И толстая дверь, сейчас таких дверей не делают, сейчас не двери, а чёрт-те что.

Я поглядел на Светку.

Она спала, затянувшись до подбородка синим больничным одеялом, дятлы ей совсем не мешали. Я вылез из койки и выглянул в окно.

Дятлов под окном я не обнаружил, в соснах не двигалось никакой жизни, только шишки равнодушно висели да на кирпичной ограде сидел чёрт. Потом пригляделся, не чёрт, конечно, а ветки так перекрестились, но это на второй взгляд.

Увидев чёрта, я понял, что уже не засну, наверное. Если проснулся, увидел чёрта и не заснул на протяжении трёх минут – лучше дальше и не пытаться. Не заснётся, на какой бок ни перекладывайся. А если всё же получится, то сон удастся тяжёлый и мутный, и после него станешь полдня ходить злой и с чугунной головой. Так что я и не стал мучиться, когда понял, что сон отступил, оделся, умылся и отправился гулять.

Вышел в коридор. Странное ощущение – быть в больнице, но не лежать в ней. Да ещё в пустой больнице. Ну, почти пустой, медсестра же здесь где-то есть, дежурит себе. Если не считать её, то вокруг никого, как в фильмах про лютость зомби, только в фильмах этих в больничных коридорах всегда беспорядок и перевёрнутые каталки, и блестящие инструменты на полу, а по белым стенам красные отпечатки от ладоней – БУ! А в холмской больнице ничего себе такого, всё аккуратно, и кажется, что все больные встали и ушли по своим делам, поболели немного и выздоровели.

Хотя халат на третьем этаже…

Ситуация похожа на сон. Все спят, я один в больнице, и должен вот-вот послышаться дребезжащий звук – это очередной носферату, почувствовав в своих владениях человечий дух, спешит к завтраку, приволакивая по кафелю костяную ногу и постукивая по алюминиевым жалюзи почерневшими ногтями.

Но никакого дребезга не послышалось, холмские носферату сладко почивали в своих деревянных колыбелях, и я их совершенно не занимал. Хотя странная штука всё-таки случилась. Я медленно шагал по упругому линолеуму, посматривал на развешанные в простенках плакаты про важность личной гигиены, про паразитов и их бесчинства в организме, про кожные заболевания, шагал себе, поглядывал по сторонам. Когда один идёшь по безлюдному коридору, всегда хочешь оглянуться, я давно по себе заметил. Это не только я такой, я и у Светки спрашивал, она подтвердила – она тоже оглядывается, да и вообще по таким коридорам старается не ходить. Я оглянулся.

Не удержался и оглянулся, что тут сказать, не могу я удержаться.

Никто за мной не крался. И в конце коридора не стояла мрачная фигура длинноволосой слепой медработницы в заляпанном бордовыми пятнами переднике. Но непонятная вещь всё-таки произошла – на глянцевой поверхности плаката про необходимость профилактики туберкулеза промелькнул расплывчатый красноватый блик. Секунда – и исчез.

Я даже не остановился тогда. Зачем? Мало ли что где отражается? Луна ещё в небе, и солнце вот-вот взойдёт, и лунный свет вовсю перемешивается с солнечным, отчего вокруг растекается равномерное розовое сияние. Потом, тут река недалеко, влажность, от неё могут небольшие фата-морганки завязываться… Да я про это думать не стал, ерунда какая, красный зайчик, мало ли?

А потом я и вовсе отвлёкся. Потому что в конце коридора наткнулся на совершенно чудесный запах каши. Все те, кто хоть раз лежал в больнице, знают, что по утрам там безнадёжно пахнет кашей, мокрыми простынями и хлоркой, я однажды лежал, и именно этот хлорно-манный запах снился мне потом в тягучих больничных кошмарах. И тут пахло кашей. Только вот это была другая каша, я это сразу понял.

Я кашу не ем. Даже когда мама варила, не ел, а теперь и подавно. Хотя отец периодически задумывается о нашем со Светкой здоровом питании и покупает быстроприготовляемую размазню в пенопластовых стаканчиках. Есть ее можно, только если мороженого добавить или сгущёнки варёной. А здесь… Запах каши поднимался с первого этажа, наверное, из кухни, и я пошёл на этот запах, как гончая по заячьему следу. Я вдруг вспомнил, что я давно уже не ел по-человечески. Не пельмени в придорожном зацепе «Вкусно у Клавдии», не пирожковая пицца в кафе «Бистро-Бистро», не прогорклый плов в мотеле «Огни Мараканда», а вот обычная, нормальная еда, человеческая. Тут вот ею пахло.

Я спустился по лестнице на первый, прошёл мимо каких-то ящиков. На стене на скотч был привешен бумажный листок с надписью: «Столовая», и стрелочка ручкой пририсована.

Столовая оказалась пуста, как сама больница, перевёрнутые столики были собраны в башни по углам небольшого зала, раздачу затягивала полиэтиленовая плёнка, на кухне виднелись опрокинутые кастрюли. Но в соответствии с распоряжениями Юлии Владимировны один столик накрыт для завтрака – на нём стояли графин с морсом, стаканы, салфетки в вазочке. Я как-то засомневался – для кого стол, но из кухни показалась повариха.

– Уже проснулся, – сказала она отчего-то с удовольствием. – Очень вовремя. Много спать – вредно, вот у меня Анжелика как поспит до девяти утра, так потом вечером на баяне сыграть уже и не может. Садись.

Повариха указала на столик. Я не стал сопротивляться, чего уж. Сел, налил морса, выпил, потом выпил ещё. Посочувствовал неведомой Анжелике. Морс оказался необычный, с каким-то немного хвойным привкусом и кусочками непонятно чего, то ли апельсинов, то ли мандаринов, а может, и грейпфрут покрошили. Отличный морс, всегда бы пил.

Повариха принесла кастрюльку с черпаком и тарелку.

– Каша? – спросил я.

Живот у меня вызывающе забурчал.

– Пшёнка. С тыквой и айвой. Попробуй.

Пшёнка. Пшёнкой наш сосед кормил собаку, собака, помню, жрала без удовольствия и болела лишаем. Но, судя по запаху, эта пшёнка – другой системы пшёнка.

Повариха каши-пшёнки наложила с горкой и вернулась на кухню, а я попробовал.

Это было гораздо лучше, чем я ожидал по запаху. То есть гораздо-гораздо лучше. Тыква. Корица. Кедровые орехи. Сливки. Мёд. И айва. Тыква похожа не на тыкву, а на какой-то фрукт вроде папайи. А айва… Суперайва. И пшено не как пшено.

– Приятного аппетита! – повариха выставилась из кухни.

Ага. Меня занимала каша. Я ел её, ел, ел, остановиться не мог, три раза добавлял из кастрюльки, пока не съел всё. Целую кастрюлю каши.

Снова показалась повариха, забрала кастрюльку, поставила чайник и тарелку с пирожками. Чай был со зверобоем. Пирожки с кислой вишней и сладким сахаром. Я как-то быстро и неожидано объелся. Сидел на стуле, зевал, смотрел, как повариха моет посуду. Объелся. Раньше я так с утра не объедался. Да и вообще давно я не объедался. Ничего себе так больница, не безнадёжная. Неожиданная кухня.

Я потянулся.

– Спасибо! – поблагодарил повариху. – Всё было очень вкусно!

– На здоровье, – ответила она. – Сестру не будите, пусть поспит. Я ей потом отдельно разогрею. На обед не опаздывайте, у нас с часу.

Я пообещал не опаздывать ни в коем случае и отправился гулять. Вниз по ул. Вопленко, к реке.

Люблю утренние города. Людей нет, и всё по-настоящему, ни для кого, как оно есть на самом деле. А как люди появляются, так город сразу начинает для них стараться, пусть хоть самый маленький. Улицы ждут, окна блестят, светофоры включаются, и кажется, что город только для тебя. Ну, ещё, может, для поливальных машин.

Но тут ни машин, ни светофоров не было, какие тут светофоры – населения всего пять тысяч, три дороги треугольником, вот и всё движение. Хотя машин много. Обычно в маленьких городках машин не очень, а если есть, то старье, доживающее свой трудный век на земле после бешенства мегаполиса, десятилетние иномарки, отечественный автопром, «Нив» много. А здесь по-другому чуть. Возле каждого дома авто. И неплохие, кстати, не бюджетвагены. Видимо, плотники тут на самом деле хорошие, по всей России дома ставят, так что на машины хватает.

Город вытягивался вдоль воды, над рекой вдоль берега топорщился давний деревянный тротуар, иногда он шёл прямо по земле, а иногда красиво перегибался над ручьями и овражками, я вступил на него и едва не провалился. Доска подломилась под ногой, я ухнул вперёд и удержался только оттого, что схватился за перила, которые, впрочем, тоже качнулись.

Понятно. Перемещаться по тротуару небезопасно, можно по траве рядом или по дороге. Но я отчего-то остался на тротуаре. Наверняка местные по нему уже давно не ходят, а я вот пойду, дикий чел из Ярославля.

Река равномерная, похожа на канал, тут поуже, метров сто в ширину, и видно, что глубокая, – берега крутые и поросли травой, никаких тебе пляжей и заводей. Вода мутная, и незаметно, что движется, если течение и есть, то медленное. На противоположном берегу никакого города уже нет, лес только, ёлка и осины кое-где к реке выглядывают. Дичь. Неплохо, наверное, у этой реки жить – смотришь, а там и вода и лес, а когда осень, листва по воде под ветром куролесит.

Ладно, пойду похожу.

Дома на набережной выстроились только деревянные, с высокими штакетниками, с резными воротами и затейливыми наличниками, и коньки на каждом. Хорошие дома, мастерские, только… гнилые, что ли. Чуть посветлело, и я заметил. Не знаю, отчего у меня такое впечатление сложилось, может, оттого, что ни один дом не был выкрашен новой краской, или оттого, что они как-то незаметно для глаза закручинились и пообплыли при первом солнечном свете, точно их размыли и разъели весенние дожди.

А может, ощущение гнилости этих ещё новых домов складывалось из-за ставней. На окнах болтались тяжёлые надёжные ставни, на каждой по три тяжелых петли, как на воротах, а сами доски, наверное, в три пальца толщиной. Бронебойные ставни. Сначала я не понимал, зачем в этом городе такие ставни, от кого они тут обороняются, потом догадался, конечно – из-за реки. Осенью тут наверняка сильные ветры, так что приходится закрываться.

Тротуар, дома и ставни. Машины рядом с ними выглядели ненормально, игрушечно и не по-настоящему. Думаю, гораздо лучше здесь смотрелись бы чёрные округлые мобили из старых чёрно-белых фильмов, а не этот парад иномарок. Интересно, почему они ездят на таких вполне себе не кредитных машинках, а живут в подозрительной рухляди? Традиция, что ли? Традиция.

Гастарбайтеры, вот что. Приехали после вахты в свой городок отдохнуть у реки. Все сразу. Хвастаются друг перед другом своими тачками…

Под ногой у меня сыграла доска, я замер в равновесии посреди деревянного тротуара. Дятлы стучали уже близко, за поворотом, я шагал на звук разбушевавшихся дятлов и понимал, что никакие это не дятлы. Это топоры. В Холмах что-то строили.

Тротуар скрипел и шатался, я двигался по минному полю, мне всё время казалось, что этот тротуар слезет вместе со мной к воде, и пару раз доски скрипели совсем подозрительно. Но не обрушились.

Я остановился, достал телефон, посмотрел на часы, как-то эти топористы рано стучать пустились. И много топоров. Слишком много, бригада как минимум, интересно, что строят – кремль, что ли? Или башню. Или деревянный небоскреб. Или ковчег. Но только самый большой в мире, иначе строить никакого смысла, в маленьких городках всегда должны быть самые большие в мире ковчеги. Хотя и без ковчегов городок, кажись, уникальный – сплошь из дерева, каменных фундаментов и тех нет, а из кирпичей только наша больница – и всё. Ну, ещё немного асфальта на центральной улице, вот и весь камень. Хотя ничего необычного в этом нет. В окрестностях мало камня, строят из дерева, удобно и практично. Неудивительно, что где-то здесь произрастает самая толстая в мире сосна.

Полседьмого, да уж. Ещё солнце как следует не разогрелось, а люди уже работают. Рубят башню. Или стену. Или саркофаг. Тротуар ведёт, скорее всего, к центральной площади. В каждом таком городке должна быть площадь, куда сходятся все улицы, ладно, посмотрим, что они там возводят…

По тротуару навстречу мне шагала Юлия Владимировна с таксой. Сейчас она была без полицейской формы и без пистолета на боку, в спортивном костюме, в кроссовках, выглянула с утра прогулять собачку. Сама собачка, как мне показалось, прогулке сильно сопротивлялась – толстая, заспанная и явно ленивая тварь лоснилась коричневой шерстью, с трудом переставляла лапы и ширкала пузом по доскам тротуара, так что хозяйке приходилось её почти волочь на поводке.

Юлия Владимировна приближалась. Шагала она интересно, каждым шагом чуть проверяя доску под ногой и только потом на неё ступая. Как по льду. Я хотел сделать вид, что не заметил её, я не особо люблю со взрослыми разговаривать, особенно с малознакомыми, стал подыскивать подходящий для отступления переулок, но тётка ещё издали начала улыбаться и качать головой, точно мы с ней уже восемь лет семьями дружим.

– Привет, Марсель, – сказала он, остановившись и перегородив тротуар.

Улыбнулась дружелюбно, так что и мне пришлось остановиться и улыбнуться дружелюбно, точно я её со вчера только и мечтал встретить. А я подумал, что зря мы в одном месте собрались – я, тётка и такса, – тротуар-то не железный, рухнем ещё в реку.

– Здравствуйте, – вежливо ответил я.

– Как завтрак?

– Объелся. – Я похлопал по животу. – Самый вкусный. Спасибо большое!

– Отлично. А Светлана где? Спит ещё?

– Дрыхнет. Устала вчера.

– Понятно, столько переживаний.

Такса устало легла брюхом на доски.

– Да и не говорите.

– Ничего, отдохнёте немного – и в путь. Как ты там говорил? Анскулинг?

– Да. Это весьма прогрессивное течение…

– Очень интересно. Потом ты мне подробнее расскажешь.

Юлия Владимировна дёрнула таксу, но та упрямо осталась лежать.

– Хорошая погода, – сказала Юлия Владимировна задумчиво.

– Дожди обещали, – возразил я, хотя никто никаких дождей не обещал.

– Нет, – в ответ возразила Юлия Владимировна. – Погода и дальше будет хорошая.

Я вдруг заметил, что она накрасилась. Раннее утро, а она уже намакияжилась, и помада, и ресницы приклеены, и тени под глазами, и причёска, забавное дело. Хотя ничего, может, необычного и нет, она в своём приёмнике наверняка в три смены работает, и в дождь, и в ночь, и в невмочь, а на работе надо выглядеть хорошо.

– А ты тут что делаешь? – поинтересовалась Юлия Владимировна.

– Гуляю, – честно ответил я. – Не спится.

– Правильное дело, – улыбнулась Юлия Владимировна. – Аппетит лучше всего с утра нагуливается. Правда, Лобзик?

Гав, лениво сказала такса Лобзик. Действительно, на колбасу похожа. Я часто встречал, что такс сравнивают с варёной колбасой, но в этой таксе было целых две колбасы, а посредине, в углублении, лежал позвоночник. Если бы начался дождь, то на спине такой собаки образовалась бы канава с водой. Лобзик-колбаса явно не страдал недостаточностью аппетита и пищевого довольствия.

– А что это там стучат? – спросил я.

– У нас фестиваль «В чашу» скоро, – объяснила Юлия Владимировна. – Международного плотницкого искусства, между прочим. Со всей страны бригады собираются, и из-за рубежа приезжают, очень интересно бывает. Обязательно приходите со Светланой, вам понравится!

– Мы же уедем на днях, – сказал я. – А фестиваль у вас когда конкретно?

– Да-да, уедете… – участливо кивнула Юлия Владимировна. – Жаль, конечно, у нас прекрасный фестиваль, самые лучшие плотники на всём Севере. Конкурсы разные интересные…

Юлия Владимировна вздохнула.

Такса вздохнула. Ну и я вздохнул. Я люблю разные фестивали, только за это лето на двух уже побывал: на фестивале лука, где все как ненормальные ели лук, рыдали, славили Чиполлино и проклинали синьора Помидора, ели и рыдали, и на фестивале первого мёда «Потапыч», посетители которого были густо искусаны осами. На фестивале плотников «В чашу» наверняка соревновались в скоростном выстругивании буратины из непослушного суковатого полена и добывании огня трением. Ну и, само собой, в строительстве гигантских табуреток, как без них.

– Ну, мы с Лобзиком пойдём, – Юлия Владимировна опять мне улыбнулась.

Лобзик задрал лапку и, не удержав равновесия, трудно опрокинулся на спину. Хозяйка принялась его бранить и переворачивать обратно, а я быстренько пошагал по тротуару.

Городок ещё не проснулся, на улицах никого так и не появилось, машины не ездили, ну и кроме дамы с Лобзиком и звуков топоров никакой жизненной активности не наблюдалось. Голуби не курлыкали на карнизах, кошки дорогу не перебегали, все благополучно спали. Я попробовал вспомнить, что сегодня за день, – а вдруг суббота, но сегодня был четверг. А никого. Ну а с другой стороны, почему должно быть иначе? Холмы в стороне от трассы, дальнобойщиков тут нет. Производство сдохло давно и надолго, значит, и рабочих кадровых нет. Домов каменных не выстроено – коммуналки никакой. Мужики плотничают на отходе. Дети по случаю лета дрыхнут, или в лагерь их отправили, так что тут наверняка только старушки сейчас живут. Вот и тишь. Тишь да гладь, да благодать, больных и тех нет, все бесповоротно выздоровели, а потом обратно сдохли со скуки.

Тротуар кончился, я вышел на площадь.

Как я и думал, площадь была центром города, и сюда собирались все пять городских улиц, думаю, что от этого площадь сверху походила на ладонь. Центральная – это название такое, не очень оригинальное, если честно.

Площадь была завалена бревнами. Разного размера, от неохватных в полроста до вполне себе в руку толщиной. Брёвна лежали, уложенные в штабеля, и кое-как лежали, наполняли воздух вкусным деревянным запахом. Других пиломатериалов на площади я не заметил, ни брусьев, ни досок, только брёвна.

Ещё я увидел плотников. Их было много, наверное, человек пятьдесят, а то и больше. Кто в комбинезоне брезентовом, кто в робе оранжевой, кто в чём, а кто и вообще по пояс голый. Строили. Непонятно, чего они строили, то ли избушки, то ли качели, то ли терема, не знаю, все были заняты работой, махали топорами. По всей площади строили, и у воды тоже строили. На самую большую табуретку в мире это не походило, скорее на мост. Во всяком случае, возле берега вбивали сваи в речное дно. Специальной такой сваевбойкой. Может, и не мост, а причал. Может, по реке сюда гости приплывут из соседнего города на подводной лодке, устроят зарубу, стенка на стенку, гулянья и проч.

«В чашу», что сказать.

Я уселся на хлыст брёвен и стал смотреть за работой. Интересно они работали. Вручную. И только топорами. Наверное, это особый класс – исключительно топором, без долота, без рубанка, без рашпиля, без киянки и коловорота. Даже сваевбойку дёргали вручную, мужиков десять тянули за трос, бросали, здоровенный дубовый копр бил в сваю, мужики ухали и снова тянули за верёвку. Топоры стучали.

Дружно.

Скучно всё это, очень скучно. А с другой стороны, всё скучно. И тупо. Фестиваль лука! Карнавал бревна! Пчелиные прятки. А люди устраивают вокруг этого скачки, в трубы дуют, фейерверки запускают, ах, на наш фестиваль гирудотерапии в этом году приехало на сорок дуремаров больше! Сделаем его всемирным! Для детей и инвалидов посещение краеведческого музея бесплатно!

Знаю, знаю, юношеский максимализм, пройдёт, перетопчусь и всё пойму, и стану как отец. Но пока мне все эти пляски кажутся удивительно пустыми. Лучше уж самая толстая в мире сосна, она хоть где-то есть, хотя найти её невозможно.

Стройка чего-то продолжалась. Руководил всем мужик в зелёном комбинезоне и с зелёной каской, ходил по площади, указывал, что надо делать, кивал и чесал подбородок, и совсем не ругался. Строители просто обязаны ругаться, у нас рядом с домом… рядом, короче, стройка была. Так там прораб так орал, что у нас дома канарейки в обморок падали. А тут нет, все аккуратно, тихим голосом. Вот что значит глубинка – никого подгонять не надо, только пальцем показывать, а оно как бы всё само делается, руками.

Ага, руками, я всё-таки окончательно убедился, что именно руками, – вокруг площади стояло много машин, видимо тех, на которых плотники приехали на работу, но на самой площади никакой техники не было, мастера орудовали только топорами. Ни дрелей, ни бензопил, да что там бензопил – обычных пил и то не было, механизация фри. Высокое искусство. У папы Карло, помнится, и стамеска, и долото, и Джузеппе…

Потом я увидел пацана. Он выбежал из крайней улицы к площади, подпрыгивал – так торопился, не спалось ему, как и мне, топоры с утра его разбудили. Или мать послала тормозок отцу, чёрный хлеб с салом, луком, крынку молока ещё… Это я много литературы начитался, в нашем доме было много литературы, мама хотела, чтобы я много читал. И чтобы Светка читала, она читала так много, что лучше бы отбавить.

Парень влетел на площадь, чуть не сбил с ног плотника, извинился, вскочил на связку брёвен, стал, как я, оглядывать строительство. Сын прораба.

А дальше…

Он увидел меня и сразу же после этого направился в мою сторону, перепрыгивая через обрубки и мусор, ловко так, точно сын прораба.

– Привет, – сказал пацан и залез на брёвна, уселся рядом со мной, выдохнул.

Вытер лоб рукавом.

– Привет, – ответил я.

– Меня Валериком зовут.

– Меня Марселиком… То есть Марселем.

Вот и познакомились зачем-то.

– Интересное имя. Французское?

– Античное.

– Понятно. – Валерик поёрзал на брёвнах.

– Что нужно? – спросил я.

Валерик поглядел на меня с непониманием, а я тут же захотел раззнакомиться. Сын прораба и работницы ЖЭКа.

– Ну, ты же меня искал, – сказал я.

– А… – Валерик огляделся. – Да, искал. Мне матушка сказала, что ты один тут бродишь.

– Матушка? – не понял я.

– Ну да, она Лобзика прогуливает, собачку такую жирную.

Юлия Владимировна. Сын прораба и полисменши.

– Позвонила, сказала, чтобы я тебя нашёл.

Недавно расстались, а она уже позвонила сыну и предложила присмотреть. Ага.

Валерик улыбнулся. Зубы у него паршивые, неожиданно подумал я. Я людям в зубы не часто смотрю, разве чтобы позлить некоторых, но, если зубы клювом, мимо этого трудно пройти. Кривые, да ещё и черноватые на стыках. Хотя это, если честно, жлобство, судить людей по зубам. Гораздо надёжнее судить по пальцам, зубы врут, пальцы и ногти никогда, человек читается по ногтям, как книга.

Ногтям Валерика я бы не доверял.

– Зачем? – не понял я.

– Ну, может, тебе скучно, – пожал плечами Валерик. – Знаешь, в чужом городе…

– Спасибо, ты меня развеселил, – сказал я.

Валерик засмеялся.

– Я тебе город могу показать, – сказал он. – У нас тут… музей.

– В музее мы уже были, – ответил я. – До сих пор под впечатлением.

– Ясно, – Валерик поёрзал. – Ясно всё. Да, у нас тут скучно. Семечек хочешь?

Он достал из кармана смятый газетный кулёк, предложил мне.

– Бабка сама жарит, – пояснил он. – В соли.

Семечки оказались вкусные, мы сидели на брёвнах и некоторое время их щёлкали, смотрели за плотниками.

– Чего строят-то с утра? – спросил я.

– Городок, – отмахнулся Валерик. – Ярмарка будет. То есть фестиваль.

– Что за ярмарка?

– Плотницкого мастерства, – пояснил Валерик. – А мама не рассказывала? Это здорово. Можно баню недорого купить или… скамейку. Ну и лесорубы приезжают, конкурсы всякие устраивают. Знаешь, есть такие мужики, которые могут дерево с трёх взмахов…

– Понятно, – перебил я.

Уже не скука, уже тоска, подумал я. Застряли. Если отец ещё пару дней там проваляется, я с ума сойду и сам буду перерубать дерево с трёх ударов. Лбом. В прыжке. Угораздило. А я не хотел сюда ехать, я говорил… Хоть бы раз меня послушали. А теперь Холмы и Валерик.

– Спасибо, – сказал я. – Если мы отсюда не уедем, то обязательно посетим ваш чудесный фестиваль.

– Ага, посетите, куда денетесь. Тебе у нас как, нравится? У нас очень старый город…

Я подумал, что надо было остаться в палате. Лучше лежать в палате, чем слушать Валерика.

– А ты сколько подтягиваешься? – спросил Валерик.

– Десять раз, – ответил я.

– Нормально, – с завистью сказал Валерик. – А я только четыре. Но зато широким хватом. Я на сосне подтягиваюсь, залезаю на сосну, повисаю на ветке на пяти метрах над землёй и вишу. И подтягиваюсь, подтягиваюсь…

– Зачем?

– Укрепляет запястья и спину. Я хочу годика через три в конкурсе метателей поучаствовать.

– В чём?

– Топор метнуть, – объяснил Валерик. – На фестивале конкурс метателей проводится, туда только с шестнадцати лет принимают. Хочешь, научу?

– Что? – не догадался я.

– Топор метать. Это просто!

Валерик вдруг разволновался.

– Главное, задействовать широчайшую мышцу… – принялся рассказывать он. – В этом весь секрет – вытянуть широчайшую и запястье в линию, тогда топор летит далеко и точно…

– Не, спасибо, мне топор нельзя метать, – отказался я. – У меня плечевая сумка надорвана, так что резких движений делать не могу.

– Жаль, – вздохнул Валерик. – Но у тебя всё это скоро пройдёт.

– Почему?

– Почему? А у нас воздух хороший очень. Сам видел – в больнице никого. Никто не болеет, а кто вдруг заболевает, так сразу выздоравливает.

– Здорово. У вас тут санаторий надо открывать, – сказал я. – Чтобы все приезжали, дышали – и выздоравливали.

– Санаторий… – Валерик удивился. – Да не, у нас санаторий нельзя.

– Почему? – спросил я.

– Дороги плохие. И далеко. И дорого всё будет, если санаторий.

Я зевнул. От Валерика, да и спать, если честно, захотелось изрядно, после такого завтрака-то.

– А вы куда едете? – продолжил приставать Валерик.

– В Туапсе, – зачем-то сказал я.

– Ого! – Валерик с завистью покачал головой. – А я никогда на море не был…

– А чего не съездите?

– На море? А чего там делать-то? Капусту морскую лопать?

Только что завидовал и тут же перевернулся. Капуста морская ему не нравится…

– Нам и тут хорошо, – сказал Валерик.

– Ясно.

Я зевнул, потянулся, хрустнув шеей.

– Пойду, – сказал я. – Спать что-то захотелось.

– А, да, иди…

Я съехал с брёвен, пересёк площадь. Этот Валерик потащился, конечно, за мной. Молча, улыбаясь и оглядывась. А я как-то не смог его отогнать, постеснялся, всё-таки в чужом городе, к тому же он меня семечками угостил, к тому же он сын Юлии Владимировны, а она нас так хорошо приняла.

В конце площади Валерик догнал.

– А Света как? – поинтересовался он. – Как у неё настроение?

Я уже не удивился. Все про всё знают. Маленький городок.

– Спит, наверное, – сказал я. – Она до двенадцати спит обычно.

– Понятно, – кивнул Валерик. – И я люблю поспать подольше, особенно зимой.

– А она и летом не дура поспать.

– А рисовать она любит?

– Рисовать? – удивился я.

– Да. Девочки любят рисовать. Может, ей мелки подарить?

Валерик с вопросом заглянул мне в глаза.

– Она не любит рисовать, – сказал я. – Она…

– А у меня три коробки мелков, – сообщил Валерик. – А я не рисую, могу отдать.

– Да не надо, – помотал головой я. – Светка точно не любит рисовать. Она выжигать любит.

– Как это? – не понял Валерик.

– Выжигателем, – объяснил я. – Прибор такой. Знаешь, как печаль на неё найдёт, так она сразу за выжигатель прыг! И давай выжигать, и давай выжигать!

На всякий случай я ускорил шаг, но Валерик не отстал.

– И что же она выжигает? – спросил он, когда мы выбрались с площади на улицу Вопленко.

– В основном, разделочные доски, – ответил я.

Я остановился. Валерик тоже, стоял, смотрел с надеждой.

– Ладно, Валер, я пойду, пока, – сказал я. – Нам отцу надо позвонить ещё, ну и там всякие другие прочие дела.

– Ну да. Ладно, пока тогда…

Я пожал ему руку и поспешил в больницу, вверх по улице Вопленко.

– А я тоже в детстве выжигать любил, – не выдержал Валерик и снова догнал меня. – У меня и выжигатель был!

Это он сказал с радостью.

Ладно, сказал я себе. Всё-таки придётся потерпеть.

– И я выжигал, – продолжал Валерик. – У меня был выжигатель, я им выжег букет гвоздик…

Я уже пожалел, что сказал про этот выжигатель.

– А потом я его уронил на ногу, – сказал Валерик. – Я вскочил из-за стола, но только сильней прижёг, так что до сих пор шрам остался. Хочешь, покажу?

– Нет, спасибо, – быстро отказался я. – Я от шрамов в обморок падаю.

– Правда?! – обрадовался Валерик. – А я тоже два раза падал. Первый раз просто так, второй…

– Как ты бегаешь? – спросил я.

– В смысле? – не понял Валерик. – Я про выжигатели…

– Давай так, – перебил я. – Кто первый до больницы добежит, тот сто рублей выиграл…

– У меня только пятьсот, – грустно сказал Валерик.

– Пойдёт, – сказал я. – Кто первый, тот победил.

– Но ведь…

Я не дал Валерику договорить и побежал первым.

Валерик не смог устоять. Сложно устоять, когда кто-то убегает, всегда хочется догнать. Рефлексы, ничего не поделаешь.

Должен признать – Валерик бегал неплохо. Не так хорошо, как я, но неплохо. В таких маленьких городках люди всегда с физкультурой дружат, жизнь вынуждает. Валерик оказался шустр.

Я его немного отпустил вперёд, дал ему шанс оторваться метров на десять, а после середины улицы Вопленко стал уже нагонять.

Конечно, я бы его обогнал легко, но…

Не стал этого делать.

Валерик выиграл. Стоял, ухмылялся. Я подошёл. Валерик тяжело дышал, смотрел на меня с превосходством и с некоторой жалостью.

– Поздравляю, – сказал я. – А я что-то сдал в последнее время…

– Я на лыжах каждый год бегаю, вот дыхалку и раскачал…

– Тебе бумагой или на телефон забросить? – спросил я прохладно.

– Так у нас сейчас телефоны не работают, – пожал плечами Валерик.

– А что так? Отключили?

– Не, – поморщился Валерик. – Вышку ветром уронило, а новую починить не могут. Телефоны у нас не работают, так что лучше так дай.

Валерик улыбнулся.

– Можешь потом отдать, – сказал он. – Мне всё равно сейчас некуда тратить…

– Долг – это святое, – возразил я.

После чего достал из кармана деньги, отсчитал сто рублей, протянул Валерику.

– Да не, это не срочно, – улыбнулся он. – Потом отдашь.

Я насильно всунул сто рублей в карман Валерика. Я изобразил досаду. Я немного изобразил раздражение. Это чтобы у Валерика не возникло искушения ещё со мной пообщаться.

– Да не…

– Всё хорошо, – сказал я. – Побегали, повеселились, пойду ещё… отдохнуть немного.

Валерик сделал ещё несколько шагов за мной, протягивая мне эту сотню, и остановился возле больничной ограды.

– Пока, Валерик, – махнул я рукой. – До встречи.

– За грибами можем сходить, – сказал он мне в спину. – Я хорошие места знаю, рыжиков можно нарвать. Ты любишь рыжики? Их если на масле топлёном пожарить, то они хрустят…

Я уже не ответил. Такой прилипчивый Валерик. И, похоже, от него трудно отвертеться, в следующий раз надо придумать что-нибудь поинтереснее. И поэффективнее. Скажу, что у меня расстройство. Чего-нибудь. Внутренних органов.

Я улыбнулся, не оборачиваясь. Ну вот, теперь и у меня есть навязчивый друг из провинции, сын Юлии Владимировны. Повезло. Только приехал, а уже повезло.

Оглядываться не стал.

В приёмном покое было прохладно и чуть сумрачно. Пахло едой, и я сразу направился в столовую; не то чтобы я хотел есть, просто был уверен, что там Светка.

И угадал, Светка сидела в столовой с осоловелым видом. Понятно, каша с тыквой и айвой, Светка тоже не устояла. А кто бы устоял?

Я сел напротив Светки.

– Кашу пробовал? – спросила она.

– Каша супер, – сказал я.

– Куда ходил?

– А, тут вокруг и вниз.

– Папке не звонил? Я-то ему звонить не собираюсь, его эти закидончики мне уже давно надоели.

– Не работает, – остановил я.

– Кто не работает?

– Связь не работает.

– Почему? – глупо спросила Светка.

– Вышка упала.

Светка поглядела на меня как на дурачка.

– Я тут с одним аборигеном познакомился, он сказал, что вышку ветром уронило.

– Ну конечно! – ухмыльнулась Светка. – Вышку ветром уронило, как по-другому-то.

– Да нет. Давно уже у них уронило, связь не работает, Интернет не работает…

Я постарался сказать это как можно недовольнее, хотя смеяться хотелось.

– А у меня работает. – Светка достала планшет и показала мне четыре палочки. – У меня персональная вышка, что ли?

– Попробуй набери номер, – посоветовал я.

Светка забегала пальцами по экрану, планшет пикнул.

– Да, не работает, – поморщилась она. – Палочки исчезли…

Светка отключила планшет.

– Потом надо к медсестре сходить, позвонить попробовать.

– Угу, надо, – не стал я особо спорить.

– Только ты сам звони, я с ним не собираюсь болтать.

– Хорошо.

Светка сонно зевнула.

– Как городишко? – спросила она.

– Деревянный, – ответил я. – Тут какие-то искусные плотники, очень хорошо всё строят.

– Очень хорошо? – переспросила Светка.

– Да, похоже. Только дома… Какие-то… Вроде новые, но уже старые.

– Это как?

– Построены вроде бы недавно, но… покосились. Знаешь, старые рыбаки могут вырвать из рыбы скелет через небольшой разрез в позвоночнике. Рыба вроде целая, но костей в ней никаких нет. Так и эти дома. Они… без костей.

– Приятное местечко, – согласилась Светка. – Спасибо папане, надеюсь, ему там икается…

– Это уж точно.

Светка потрогала уже расчёсанное запястье.

– А если он… – Светка замялась. – Ну…

– Да ничего с ним не случится, – отмахнулся я.

С такими, как наш папаня, никогда ничего не случается. С кем угодно, только не с ним.

– Полежит, отоспится, вот и всё, – сказал я. – Всё будет хорошо.

– Я всё равно как-то волнуюсь… – Светка посмотрела в сторону кухни. – Нет, не за отца, за нас с тобой. Одни в чужом городе…

– Повезло, – сказал я. – Отдохнём от папаньки недельку.

– А потом?

– А потом поедем дальше. Морс остался?

– Не.

– Жаль. Пойдём погуляем, что ли? Чего здесь сидеть?

Светка зевнула.

– Лень, – сказала она. – Но надо пойти, а то рехнёшься в четырёх стенах. Тут кинотеатра нет? Кино бы посмотрели.

– Не смеши, какой кинотеатр… Всю культуру мы уже осмотрели.

– А как по части бескультурья?

– Что? – не понял я.

– Бродячие дельфинарии. Передвижная выставка «История пыток». Подержанный луна-парк «Маргаритка».

– Все проехали мимо, – сказал я. – В Знобищево.

– Плохо. Я бы в подержанном луна-парке потряслась на старости лет. Ладно, пойдём. В каждом уважающем себя Знобищеве есть…

Светка поглядела в окно столовой. Лес как лес.

– Тут должно быть хоть что-то… Ладно, пойдём.

Мы покинули столовую, покинули техникум, ставший больницей, вышли за ограду в самое начало улицы Вопленко.

– Кто был этот Вопленко? – спросил я.

– Да мало ли. Прелесть в незнании. Думаю, это был первый местный… дельтапланерист.

– Так я и думал. Предлагаю просто бродить туда-сюда, пока не устанем.

Бродить так бродить, отправились бродить. Вниз по улице Вопленко, направо по Спортивной, вниз по Трубной, налево по Стромынина. Шагали, смотрели. Хотя смотреть не на что особо. Дома, огороды, трава, заборы. Уютный городишко. Много фруктовых деревьев, яблони, сливы. Облепиха.

– Смотри-ка, – указала Светка пальцем. – Дом брошенный. Странно…

– Чего странного? Полно таких в каждом городе.

– А здесь первый раз вижу.

Дом в конце улицы Кривицкой, заброшенный, с выбитыми окнами. Ограды нет, зато под яблоней скамейка. Такая капитальная скамейка из брёвен, трудно не посидеть. Ну, мы и сели.

Наверное, час сидели. Говорили о какой-то ерунде. О фотосинтезе, кажется. Сидели и сидели, ничего не происходило, яблоня яблоками стучала. Червивыми. Я сорвал несколько для интереса, червивые все. Не опрыскивает никто.

– Черви какие-то… – Светка тоже разломила яблоко. – А?

Черви действительно были… неправильные. Злые. Мне почудилось, что один попытался на меня напасть, цапнуть за палец.

– Такой в губу вопьётся – мало не покажется, – Светка раздавила червя.

Потом спустились к реке.

Бела Коса текла… То есть она не текла. Вода точно остановилась. Мне показалось, что она отвердела, но я не нашёл камня, чтобы проверить.

– Скукота, – сказал я.

– Ага, – согласилась Светка.

Но у реки тоже почти час убили, ходили по тротуару и улицам.

– Невелик городок, – сказала Светка. – Весь обошли, всем показались.

– Это точно, – усмехнулся я. – Показались… Ещё раз обойдём?

– А ну, – махнула рукой Светка. – Хватит. Пойдём в больницу, ляжем спать. Надо отоспаться.

Это правильно.

Впрок поспать никогда не мешает.

Спать-спать.

Мы нашли ул. Вопленко и поднялись к пеньковому техникуму.

Дежурная медсестра ждала нас у входа, едва показались, как она направила нас в столовую.

Потом сидели друг напротив друга в ожидании ужина. Я на Светку смотрел, она на меня. Плохо она выглядела, если честно. Похудела, щёки ввалились, на какую-то птицу сделалась похожа.

На усталую птицу.

6

Всё-таки Цезарь

«Ровер» влетел в пыльную лужу, по сторонам всплеснулась ржа, отец включил дворники. Пыль оказалась красной и тяжёлой, она села на лобовое стекло, дворники не справлялись с ней, гоняли справа налево.

– В этой почве много железа, – сказала Светка. – Красно и тяжело.

– В этой почве много меди, – возразил я. – Поэтому и красно.

– Неуч, – тут же ответила Светка. – Оксид меди зелёного цвета, а оксид железа как раз красного.

Точно. Уела меня Светка.

– Не видно ничего… – сказала Светка. – Может, не стоит с такой скоростью…

– Не учи меня, пожалуйста! – огрызнулся отец.

– Нет, я не учу, только ты немного не дрова везёшь, можно и поаккуратнее. Мы куда-то торопимся?

– Может, сама за руль сядешь?! – поинтересовался отец злобно.

– Может, и сяду. А может, и нет. Но с такой скоростью на одной руке гонять…

И тут же отец выругался и задавил тормоза.

Вокруг машины уже бушевала рыжая пылевая буря, машину разворачивало влево, отец бешено вертел руль, трещала АБС.

Я всегда пристёгиваюсь. И Светка. Отец в этот раз пренебрёг пассивной безопасностью.

Тымц. Машина наткнулась на невидимое в пыли препятствие. Нас кинуло вперёд, сработали ремни. Слева от меня надулась подушка. Справа по лобовому стеклу пробежала трещина.

«Ровер» замер. Что-то потрескивало в двигателе, на приборке мигала красным лампочка. Пыль оседала.

Отец лежал на руле, уткнувшись в подушку. И словно бы спал. Я оглянулся. Светка висела на ремне, без сознания. У меня болело плечо. Я отстегнул ремень, открыл дверь и вышел на воздух. Пыль осела, машина стояла на самом краю дороги, колесо съехало в канаву. Чуть впереди, присыпанное ржавой пылью, лежало нечто.

Чёрная туша, я подумал, что медведь. Никак не меньше медведя, густая шерсть, встопорщенная кровью.

И вонь.

Он шевельнулся.

Медведь.

Я оглянулся.

Машина исчезла, я остался один на дороге, и медведь был рядом. Я посмотрел на него и…

Не медведь.

Это был не медведь. И он был уже рядом, и из его пасти вываливалась жёлтая кровавая жилка. Ага.

Красноглазый.

– Марсик! – Светка тормошила меня за плечо. – Марсик! Ты спишь!

Я заорал снова и проснулся. Палата. Ребристые лампы. Чистота.

Светка сидела рядом, толкала в плечо.

– Кошмар? – спросила Светка.

– Ага. Что-то новенькое, такого раньше не видал. Мне наша авария приснилась, только сбили мы не кабана…

– А кого?

– Сначала мне показалось, что медведь.

Светка поморщилась. Плюшевых медведей она любит, настоящих – наоборот.

– Но это был не совсем медведь, – сказал я.

Светка поморщилась снова.

– Только не начинай рассказывать свои сны, – ухмыльнулась она. – Это утомительно в высшей степени. Знаешь, когда я читаю книжку и там начинается про сны, мне убиться хочется. Это ещё скучнее, чем рассматривать фотографии с чужого отдыха.

– Мне приснился красноглазый, – сказал я.

– Медведь? Красноглазый медведь?

– Говорю же, это был не медведь…

– Тебе тоже, – перебила Светка.

– Что тоже?

– Нервы лечить пора. Тебя неплохо бы на годик в нервный санаторий. А меня на два.

Светка поднялась с моей койки, подошла к стеклянному книжному шкафу, достала наугад книжку.

– Хочу, чтобы меня лечили пиявками, электричеством и моржеванием, – сказала Светка. – Солёвыми ваннами. Иглоукалыванием. Кислородными коктейлями, Марсик! Электросном, Марсик! Хочу, чтобы в голове звенело от пустоты.

– Я слышал, криосауна ещё помогает, – добавил я. – От неё приятная пустота в голове.

– Нам так мало лет, а мы мечтаем о пустоте в голове, – вздохнула Светка. – Это ненормально.

– Это время такое. Время сжимается в кулак, и между пальцами течёт кровь. Так вот.

Светка поглядела на обложку книги.

– Ааду Хинт, – прочитала она. – Однако…

– Так книжка называется?

– Так автор называется. А книжка…

Светка открыла книгу.

– Оптимистичненько называется, – Светка щёлкнула по обложке пальцем. – Первая повесть «Проказа», вторая «Лепрозорий Ватку». Вот и верь после этого в совпадения.

– «Лепрозорий Ватку»? – переспросил я. – Оригинальное название.

– Угу. Они тут, видимо, библиотерапией баловались…

Светка бухнулась в койку, закинула ноги на спинку.

– Почитаю, пожалуй, с утра, с утра художественное слово особенно полезно. Бодрит кровь не хуже кофе.

– Ну почитай.

А я отправился умываться. Умывался, драил зубы электрощёткой на высоких оборотах и глядел в зеркало, которое и в туалете было почти от пола до потолка. Под засохшей липой, черневшей прямо напротив окна, зеленел раскладной стульчик. Вчера вечером этого стульчика не было.

Наблюдают. Ладно. Пусть.

– Ну, как прокажённые? – спросил я, вернувшись в палату.

Светка лежала и читала, быстро перелистывая страницы. Скорочтение, однако. А я вот не люблю скорочтение, половина мимо мозга проскакивает.

– Ничего, – кивнула Светка. – Поучительно. Страдают и думают.

– О чём?

– В основном о том, что пожрать. У них там не только проказа, но и голод. Лифляндия, однако, солёными миногами питались.

– Печально.

– Угу. А главный герой пытается понять, почему проказа грызёт одних людей и минует других, хотя есть нечего и тем, и другим, и главному герою.

– И почему же?

– Потому что люди разные. Одни как бы готовы принять гниль, а другие нет, другие сопротивляются. Причём это всё на подсознательном уровне.

– Чушь, – возразил я. – Проказа – это обычные микробы, любой может заболеть, никто не застрахован. Лечится антибиотиками.

– Любой может, но болеют не все. Значит, не просто микробы. Вон Че Гевара проехался по всем лепрозориям Латинской Америки – и не заболел. Не пристало.

Я промолчал. Че Гевара – мощный аргумент, кто с ним может соперничать?

– Раньше считали, что лепра – это дыхание василиска, – сказала Светка. – Что, если в каком-то городе люди много болеют, то где-то в окрестных топях обязательно лежит василиск. И своим зловонным дыханием отравляет и заражает население.

– И что с ним делать? – поинтересовался я. – С таким василиском?

– Обычно искали рыцаря-добровольца. Он ехал в топи и протыкал змея позолоченным копьём. Конечно, после этого рыцарь помирал от отвращения, а его образ чеканили на копейках. Если добровольного рыцаря не находилось, в болото отправлялись поселяне и заливали болото кипящим асфальтом. А сейчас каждый дурак о микробах начинает рассуждать…

Это она про меня. Но я не обижаюсь.

– Забавный выбор книг для больницы, – отметил я. – Больным полезно читать про прокажённых…

– Я же говорю – библиотерапия, – теперь перебила уже Светка.

– Вряд ли.

Знавал я библиотерапевтов, люди серьёзные, научная основа, всё такое, если у тебя туберкулез, читай про Незнайку, а если аппендицит, то строго про «Дети подземелья».

– А может, тут вообще лепрозорий был, – предположила Светка.

– Да не, брось. Тут техникум пеньковый был.

Но как-то неприятно стало.

– А что? Вполне может, – Светка стала развивать свои глупости. – Запросто. Здание стоит отдельно. Раньше было занято под больницу, сейчас больных нет. Есть забор, правда, завалившийся… Кстати!

В Светкиных глазах промелькнула бешеная догадка.

– Кстати, ты заметил, что кирпичный забор завалился во внешнюю сторону?

– Заметил. И что это значит?

– Они вырвались!

– Кто «они»? – на всякий случай спросил я, хотя уже и так знал.

– Прокажённые. Их собирали сюда с соседних областей и лечили. Или эксперименты проводили. А прокажённые подняли восстание, разломали забор и спустились в город…

Светка любит посочинять, чего уж.

– Были вызваны части мотопехоты, и бунт прокажённых жестоко подавили!

Светка творчески сжала кулаки, а я подумал, что, случись бунт прокажённых на деле, она наверняка его бы и возглавила.

– Всех безымянно похоронили в лесу. А больница стала пользоваться дурной славой, никто не хотел больше здесь лечиться. Как?

– Всё проще, – сказал я. – Всё гораздо проще. Больница была. Потом урезали финансирование, врачи уехали, больницу перевели в Знобищево. Вот и все дела. И нет тут никого по ночам…

Хотя кто-то под окном сидит на стульчике.

– Пойдём лучше завтракать, – сказал я. – Чтение, конечно, похвальное занятие… особенно про эстонских прокажённых. Но можно и погулять.

– Да мы вчера тут уже всё обошли, я уж лучше про прокажённых…

Светка зевнула.

– Пойдём хотя бы позавтракаем.

– А что сегодня?

– Кажется, оладьи, – соврал я. – С кленовым сиропом.

Про сироп тоже соврал, Светка обожает кленовый сироп.

Светка оставила книгу про проказу на койке, и мы вышли в коридор. И почти сразу увидели. На подоконнике напротив нашей двери сидел мишка. Небольшой плюшевый мишка, с красной ленточкой на шее, с милой глупой мордашкой.

– Смотри! Какой мимимишка!

Я мишек не люблю, по мне, так это пылесборник и источник разных аллергенов, и дурацких грибков, и плесени, и место на полке занимает; Светка – наоборот. Она тут же подбежала к мишке, схватила его и принялась подбрасывать и глупо качать на руках.

– У меня был точно такой же, помнишь?

– Нет, – ответил я. – Не помню.

Конечно же, я помнил. Рождество, четыре года назад. Мне подарили приставку, Светке набор юной принцессы и игрушечную стиральную машину. Но это были только основные подарки, большие, а ещё у нас полагалось делать подарки маленькие, но интересные. Отец тогда подарил мне маленький зелёный ножичек-складенчик, очень удобную штуку. А Светке мама подарила мишку. С глупой мордочкой, с алой ленточкой. Потом нам дали на передержку Асириса, и в первый же день он растрепал мишку на сорок кусков кокосовой ваты. Светка, помню, была расстроена.

А у меня ножичек до сих пор, и не один, а штук двадцать уже. Не то чтобы коллекция, но нравится собирать. Но не с собой. В машине, в чемодане. Ножичек не повредил бы.

– Не помню, – снова сказал я.

– Не вредничай, Марсик, – Светка схватила мишку. – В этом городе всё-таки милые люди живут, все мне дарят мишек.

– Да я не вредничаю, просто… Раньше я с такой добротой никогда не сталкивался ни в каких городах.

– Как же, помню, в Судаке старушка мне полведра фундука отсыпала.

Это правда, кстати. Но больше нам нигде и никто полведра фундука не отсыпал.

– Пойдём завтракать, – сказал я. – Там уже приготовлено, наверное. Юлия Владимировна велела нас кормить, как полярников.

– Юлия Владимировна явно великая женщина.

Светка спрятала мишку в рюкзачок, и мы отправились завтракать. Оладий с кленовым сиропом не подавали, но на завтрак были: грибной паштет, фаршированные помидоры, вафли с варёной сгущёнкой, кофе, пирожное «картошка».

– Кубинский, – определила Светка. – Точно, кубинский, такого кофе больше нигде нет.

Я в кофе не тонко разбирался, но то, что кофе был отличный, определил. Особенно с «картошкой». Наелись и объелись, Светке даже книги про прокажённых не помешали, хотя она никак не обжора.

После завтрака отправились к медсестре, звонить отцу. Спустились на первый этаж, постучались в кабинет, вошли.

Медсестра сидела за своим столом, читала газету про возделывание приусадебных земель и получение обильных урожаев с помощью методик капельного орошения.

– Доброе утро, – поздоровались мы.

Медсестра очнулась от сельхозтранса, поприветствовала нас и тут же взялась звонить по телефону. Мы ждали. Медсестра дозвонилась и попросила прислать к аппарату Илью Петровича, Илья Петрович ответил, медсестра подмигнула нам и стала слушать.

– Пока всё ещё непонятно, – сказала медсестра, повесив трубку. – Ваш отец в стабильно удовлетворительном состоянии. В себя не приходил, но показатели обнадёживают. Вечером приходите, ещё позвоним.

Медсестра улыбнулась, а мы отправились гулять – а что ещё было делать?

Вышли на воздух, я сразу направился к липе.

Раскладной зелёный стульчик стоял в тени засохших веток.

– И что? – спросила Светка.

– Кто-то за нами наблюдал, – предположил я.

– Ерунда, – отмахнулась Светка. – Это место для курения. Смотри лучше.

Вокруг стульчика действительно валялись окурки.

– Медсестра стесняется курить в больнице, вот и оборудовалась. Марсик, не удручай.

И Светка направилась в сторону улицы Вопленко. А я за ней. Не знаю, из-за чего – из-за утренней литературы, из-за завтрака или из-за того, что отец до сих пор не вернулся в сознание, но настроение у Светки было весёлое. Она громко рассуждала о том, что нам очень не повезло с родителями, а именно с отцом.

Я иногда возражал. Но не очень.

Мы ещё раз заглянули в чипок, ещё раз проверили карту. Она до сих пор была заблокирована, пришлось покупать за деньги. Газировку и мороженое. Продавец улыбался, расспрашивал о здоровье и настроении, желал удачи и хорошего дня. Но медведя в этот раз не подарил.

Когда вернулись на улицу, Светка открыла лимонад, отпила полбутылки и сказала:

– Зря считают, что у нас в провинции дикость. Отнюдь. Культура общения проникает в самые отдалённые уголки. Приятно видеть, что молодёжь…

Ну и так далее. Не стал её разочаровывать. А Светка уже пустилась в размышления – как зерна цивилизации, посеянные пусть хоть в откровенные тернии и камни, тем не менее дают свои всходы.

– …И здесь, на Севере, среди болот и лесов отрадно встретить…

– Стой, – я поймал её за локоть.

Посреди улицы стояла собака.

– Ого, – только и сказала Светка.

Мы замерли.

– Бешеная? – спросила Светка.

Когда-то собака была белой, даже сейчас клоки белой шерсти кое-где проступали через грязь и коросту. Короста… Она покрывала собаку бордовыми архипелагами, кое-где короста была содрана, и в этих местах из собаки сочилась сукровица.

– Не похоже, что бешеная, – ответил я. – Больная. Кажется, лабрадор. Когда-то был.

Это точно. От породы не осталось почти ничего, болезнь захватила псину целиком.

– На нас смотрит, – прошептала Светка. – Страшная…

Над собакой вертелись слепни и мухи, иногда собака помахивала хвостом, чтобы их отогнать. Мухи улетали и почти сразу возвращались на место.

– Пристрелил бы кто… – сказала Светка. – Мучается ведь…

Она оглянулась и стала почёсывать правую ладонь, и вся провалилась в это почёсывание, не любит Светка очень, чтобы животные мучились.

– Эй! – Я хлопнул у Светки перед носом в ладоши. – Эй, в себя возвращаемся!

– Да, конечно, – Светка перестала чесаться. – Возвращаемся.

Светка подула в ладони.

– Надо осторожно пройти мимо, – сказал я. – Вряд ли она кинется, если не бешеная.

– Интересно, это что? – Светка кивнула на собаку.

– Какая-то язва, – предположил я. – Никогда такого, если честно, не видел. Не язва даже, а может, рак.

– Этого нам только не хватало… Её не вылечить?

– Не здесь, – согласился я.

Собака глядела на нас.

– Держись рядом, – сказал я Светке. – Осторожно пройдём сбоку.

Мы двинулись к собаке. Не спеша, стараясь не делать резких движений, обходя её слева, со стороны хвоста.

Собака не шевелилась. Стояла, уже поджав хвост, повернув в нашу сторону голову. Лабрадор, точно лабрадор.

Быстренько проскочили. Собака смотрела нам в спину. Стояла на том же месте, чуть подрагивая головой.

– Кошмар какой-то… – шепнула мне Светка. – Никогда такого не видела.

Собака пошагала за нами. Повернулась всем корпусом и двинулась вниз по улице Вопленко. Шагала она не очень уверенно, виляя по сторонам и иногда припадая на лапы. Причём на разные, то на правую переднюю, то на левую, то задние начиная приволакивать, голова у собаки ещё тряслась. Но, несмотря на это, она шла за нами.

– Чего это она? – оглянулась Светка.

– Да ничего. Надо же ей за кем-нибудь ходить?

– А, понятно.

Мы спустились по улице Вопленко к площади.

Тут работа кипела. Всю площадь уже занимали постройки древесного зодчества – терема, лабазы, бани, ларьки, избы и всякое другое творчество. Плотники сосредоточенно махали топорами, ворочали брёвна, драли дранку, над площадью стояли грохот и деревянный запах. Вокруг стояли грузовики, вероятно с товарами для народных гуляний.

Обошли площадь слева, выбрели к реке. Дощатый тротуар здесь вроде бы поправили и подновили, шагать по нему стало легко, упруго и приятно. Мост к противоположному берегу строился, на нем работали особенно усердно.

– А это что? – указала Светка.

– Разве не видишь? Сортиры. Выставка достижений плотницкого искусства же. А сортир – это неотъемлемая часть любой культуры.

Сортиры были, надо признать, отличные. От обычных примитивных будок экономкласса, знакомых всем по дачным участкам, до украшенных резными кружевами строений, напоминавших эльфийское народное зодчество; моргни, дверь откроется, и покажется какой-нибудь смущённый Леголас. Одним словом, достойные сортиры в достойном ассортименте. Некоторые причём плетёные, как корзины.

Светка хихикала и то и дело заглядывала внутрь – ознакомиться с интерьером и с ценами, а когда выходила, то говорила о будущем. Когда у нас будет дом, нам просто необходимо поставить в дальнем уголке эту экологически чистую обитель уединения, дабы в тиши её предаваться идеальной печали и светлым помыслам.

– Она не отстаёт, – сказал я после очередного Светкиного захода.

– Собака? – сразу догадалась Светка.

– Угу.

Собака действительно не отставала. Она стояла на тротуаре и смотрела. А когда мы двигались дальше, собака двигалась за нами.

– Вот привязалась, – вздохнула Светка.

– Можно шугануть.

Я наклонился и поднял камень. Обычно для бесхозных собак этого довольно, собаки видят, что ты на них замахиваешься, и шарахаются прочь.

Но эта не шарахнулась.

– Ты что, кидать в неё будешь?

Ну да, кидать камень в больную собаку… Недостойно. И дико.

– А вот герои Марка Твена такими вопросами не страдали, – напомнил я.

– Ты ещё Амундсена вспомни, – хмыкнула Светка.

Я выронил камень. Собака сделала шаг.

Народу вокруг было полно, и плотники, и мальчишки, и лодыри, и прочий люд, но собака на них никакого внимания не обращала. Кроме нас.

– Пойдём, – Светка направилась по тротуару вдоль реки. – Посмотрим на… на чего-нибудь посмотрим.

Пошагали по тротуару вдоль реки. Оглядываясь иногда. Хотя могли и не оглядываться – собака, прихрамывая, упрямо брела за нами.

– Странная собака, – сказала Светка. – Никто на неё не смотрит…

– Ничего странного, – возразил я. – Тебе вот хотелось бы на такую смотреть? Нет. Вот и люди не смотрят.

– А что, если её только мы видим?

– То есть? – не понял я. – Ты хочешь сказать, что это… собака-призрак?

– Не знаю. Посмотрим. Посмотрим, что она станет делать. Не станет же она целый день за нами таскаться?

Я согласился.

А собака нет.

Тротуар кончился, мы свернули вправо и поднялись немного на холм по выложенной булыжниками тропинке, после чего повернули на улицу Сиреневую. Тут действительно росло много сирени, в июне здесь, наверное, было красиво.

Собака настырно тащилась за нами. Так что я начал подозревать, что псина вполне может быть призрачной.

Пошли побыстрее. Собака не отставала.

– Наверное, она хочет есть, – не выдержала Светка. – Надо ей что-нибудь купить. Заодно проверим, настоящая она или нет.

Светка огляделась, но поблизости никаких магазинов не заметилось, Сиреневая улица состояла из одних только домов.

– На набережной ларёк был, – вспомнил я.

– Возвращаться не хочется, – сказала Светка. – Плохая примета.

Ей просто мимо этой больной собаки проходить не улыбалось, я её понимал, умирающие животные угнетают. Поэтому мы дошагали до конца Сиреневой, свернули в переулок и через него попали на улицу, где имелся магазин «Богатый стол». Там мы немного поспорили, Светка предлагала сухари с изюмом, я настоял на сосисках.

Карточка, кстати, тоже не сработала.

Собака ожидала нас на улице. И тут мы убедились, что она всё-таки настоящая, – по улице катил мотоцикл. Собака стояла посреди дороги. Водитель мотоцикла снизил скорость и объехал псину по обочине.

– Я же говорила, призрачных собак не бывает, – вздохнула Светка. – Ни призрачных собак, ни призрачных городов. Всё, к сожалению, настоящее.

Светка потопала по земле.

– Нет, когда-то призраки, конечно, водились, – сказала Светка. – Водились, но потом все повыздохли.

– Призраки перемёрли? – усмехнулся я.

– Угу. Дефрагментировались, или сбежали, на крайний случай. Да брось, Марс, ты думаешь, что нормальный призрак может существовать в этом мире?

Мы посмотрели на собаку.

– Нет, Марсик, нет. Все призраки давно погрузились в «Вояджер» и свалили отсюда к чёртовой матери. И правильно сделали.

Светка разорвала пачку с сосисками, достала одну, очистила её от пленки, кинула собаке под нос.

Псина не шелохнулась, не понюхала даже.

– Не хочет, – поражённо сказала Светка. – Собака не ест сосисок.

– Это же лабрадор, – сказал я.

– И что?

– Благородных кровей пёс, он не станет есть с земли, он приучен только из миски.

– Это шутка?

– Нет. Или из миски, или с рук.

– Ладно.

Светка вытряхнула из пачки вторую сосиску, очистила.

– Эй, Бобик! – Светка протянула собаке сосиску. – Бобик, иди сюда!

Плохая идея, подумал я. Но Светка ведь не послушает.

– Иди сюда! – Светка протягивала сосиску.

Собака понюхала воздух и неожиданно двинулась к нам.

– Ого! – только и прошептал я.

Собака приближалась ломающейся походкой, подняв морду, поскуливая и виляя хвостом.

– Иди сюда, Бобичек! – манила Светка. – Тут у нас вкусное!

Вряд ли это был Бобичек, лабрадоров так не наименовывают. Цезарь, Флиппер, Марли, это сколько угодно. Ну, пусть Бобичек.

Бобичек подтянулся до трёх метров, совсем рядом. На этом расстоянии он немного задумался, решая – продвигаться ему дальше? Но сисиски пахли невыносимо, собака тявкнула и подошла к Светке.

– Осторожнее! – посоветовал я.

Светка наклонилась и протянула псине сосиску.

Всё-таки Цезарь. Собака взяла сосиску осторожно и интеллигентно, перехватила зубами, сделала шаг в сторону и быстро, в два укуса сосиску прожевала и проглотила.

– Кушай, пёсик! – умильно произнесла Светка и протянула Цезарю следующую сосиску.

Цезарь съел и её.

Он как-то приободрился, завилял хвостом и после очередной сосиски сел в пыль и, состроив на морде глупое выражение, протянул лапу.

Светка растрогалась и, прежде чем я успел её перехватить, эту лапу пожала.

Цезарь вздрогнул, точно его ударили током. Светка ойкнула и отпрыгнула. Собака завалилась на бок, несколько раз её выкрутила судорога, после чего Цезарь замер, из-под него потекла розовая лужа. Мы отступили.

– Что это?! – потрясённо спросила Светка.

– Сдох, – ответил я.

– Почему? – Светка смотрела на свою руку. – Почему он сдох?!

– Да погоди…

Глаза собаки остекленели. Как-то слишком быстро…

– Из-за того, что я ему лапу пожала?! – с обидой в голосе спросила Светка. – Из-за этого?!

– Не мели чушь! – Я повысил голос.

– А из-за чего?! Из-за чего он помер?! Он ходил за нами, я ему лапу пожала…

– Хватит! – прорычал я. – Он сдох не из-за этого!

– А из-за чего?! Из-за чего?!

Светка стремительно покатилась в истерику.

– Он обожрался! – крикнул я.

Светка замерла. С крыши ближайшего дома сорвалась ворона.

– Он обожрался, – повторил я уже спокойнее. – Давно не ел, а тут слопал три сосиски. Желудок надавил на диафрагму, сердце и не выдержало. Быстро помер, не мучаясь.

Объяснение хиленькое, но правдоподобное.

– Сердце… – Светка растерянно смотрела на свою руку.

– Угу, – продолжал врать я. – У лабрадоров вообще очень слабое сердце. Это рыбацкие собаки, им плавать нужно каждый день, нагрузки нужны. А если без нагрузок, то ожирение быстро случается – вот и умирают. Пойдём отсюда.

– Пойдём… А как же он? – Она посмотрела на собаку. – Он так и будет здесь лежать?

– Я… Не знаю. А ты что предлагаешь?

– У меня есть салфетки, – сказала Светка и достала из рюкзачка пачку влажных салфеток. – Надо его убрать с дороги.

Я уже не стал спорить, взял салфетки. Мы ухватили Цезаря за лапы, я за задние, Светка за передние, и стащили в канаву, лучше ничего не смогли придумать. В канаве он лежал как-то нехорошо. Прилетели красные мухи и стали кружиться над псом, я взял нарвал травы и закидал собаку сверху.

На ближайшей колонке мы вымыли руки. По два раза.

– Глупо всё как-то, – сказала Светка. – Всё очень глупо, ты не находишь?

– Обычно, – возразил я. – Обычный день в провинции. Пошли гулять, встретили собаку, собака сдохла. Рутина. Такое каждый день по сто тысяч раз происходит.

Невыносимая скука.

Триста километров скуки.

Триста километров скуки и дохлых собак в канавах.

Оставшийся день был долог и, разумеется, скучен, тянулся и тянулся, и не было ему конца. Это из-за собаки, она всё испортила. Мы бродили и бродили по Холмам. Хотя особенно бродить здесь было и негде, все улицы, включая набережную, сходились к площади, и мы постоянно оказывались на ней и смотрели на плотников. Светка говорила, что это не случайно и повелось с восемнадцатого века – это она про площадь. Граф Потёмкин обсуждал с матушкой Екатериной Великой, как лучше строить города, какой формы – радиальной или кольцевой, сам граф был за кольцо, но матушка положила руку на карту и молвила «граду бысть». Так города и стали в виде ладони строить, и получилось вполне себе неплохо…

Она болтала и болтала о разной необязательной ерунде, но я понимал, что она думает про этого пса. Да и я про него думал. Думал и думал.

Мучительный день. Ничего не происходило, или какие-то пустые и ненужные вещи происходили, и было не очень жарко, и не очень прохладно, и стук топоров доставал везде, и мне уже казалось, что и у меня начали чесаться руки. Этот город…

Этого города вокруг было так много, что я начал задыхаться.

В пять часов мы вернулись в пеньковый техникум. Настроение у нас испортилось, эта собака никак не выходила из головы.

Сходили к медсестре, и та ещё раз попыталась дозвониться до отца. Однако ничего нового мы не узнали. Медсестра долго слушала в трубку, долго разговаривала с кем-то на другом конце провода, снова слушала, снова разговаривала, потом сообщила нам, что никаких изменений в состоянии папаши не произошло. Он всё ещё без сознания. Однако завтра должен вернуться из отпуска главный сорочинский нейрохирург, неплохой специалист, очень опытный, он посмотрит отца, и всё образуется.

Светка вздохнула. А медсестра повторила, что нейрохирург известный на всю область, пожилой и опытный, он всё наладит, так что нам волноваться не стоит, и вообще – время ужина и стоит нам сходить в столовую. Ну, сходили.

Ужин оказался уже привычно достойным, хотя после сегодняшнего Цезаря настроения ужинать особенно не ощущалось. Но там были кабачки.

Ни я, ни Светка не можем устоять перед жареными кабачками. Особенно если они посыпаны тертым сыром и запечены с помидорами и молодым луком, особенно если всё это в отдельных глиняных сковородках. А ещё острый томатный соус с рубленой зеленью и свежий хлеб. Одним словом, мы уселись за стол и поели. Хорошо так поели, по сковородке кабачков навернули. А потом какао с мороженым. И орехи. Целая миска калёных кедровых орехов.

Кедровые орехи я очень люблю.

Поблагодарили повариху. Она улыбалась и кланялась, как китаец. А я подумал, что мы даже не знаем, как её зовут. А она так старается…

– Тебе не кажется, что кухня… – сказал я, поднимаясь по лестнице на свой второй этаж. – Кухня, скажем так, не очень характерная для Холмов?

– Ты о пармезане?

– Ага. Не думаю, что повар больничной столовки может приготовить кабачки под пармезаном с сахарным луком. И откуда здесь пармезан?

– Ну да…

– Что скажешь?

На втором этаже свет в коридоре не горел, я нащупал старомодный выключатель, щёлкнул. Загорелась только одна лампа.

– Сэкономь на лампе, но купи пармезан, – сказал я. – Похоже, что Юлия Владимировна приставила к нам ресторанного кулинара.

– Зачем? – не поняла Светка.

– Из уважения к гостям, – ответил я. – Холмчане – весьма гостеприимные люди, дарят мишек, вкусно кормят. А повар… Думаю, это кто-то из приезжих. В смысле, местных, которые возвратились с заработков.

– Жители Холмов возвратились?

– Ты же видела – на площади полно плотников. Они сюда со всего Севера съехались. Может, не только плотники, но и повара.

– Может, и по… Смотри!

Светка указала пальцем.

На подоконнике напротив палаты со слоником сидели мишки. Четыре штуки. Разные. Два коричневых побольше, один белый, а один зелёный, самодельный, связанный из красной капроновой верёвки, но всё равно весёлый.

– Смотри!

Она сняла с подоконника зелёного медведя.

– Смотри, у него пять лап! – сказала с восторгом Светка. – Он мутант!

Она встряхнула зелёного медведя за шиворот и показала мне пятую лапу.

Пятая лапа росла немного из-за спины и была не только в два раза толще остальных, но и снабжена пластмассовыми когтями. Забавно. Мне всегда нравятся такие штуки, ну вот когда кто-нибудь пытается увидеть в простых вещах интересное, я люблю скульптуры из пластиковых бутылок и поделки из проволоки, а Светка считает, что это ерунда.

– Слушай, мне тут нравится, – сказала Светка. – Люди тут совсем другие, да? Узнали, что мы в трудную ситуацию попали, и смотри – решили нам мишек подарить!

Светка собрала с подоконника мишек.

– Это очень мило с их стороны, – согласился я. – Мишка-мутант – это сильно. О чём ещё можно мечтать нормальному человеку?

7

День Топора

– А ведь он умер, когда я до него дотронулась, – сказала Светка.

– Кто?

Понятно кто. Цезарь. Я думал про Цезаря, вчера вечером думал, сегодня утром думал, ночью, когда вставал попить, тоже думал.

– Лабрадор, – ответила Светка. – Он помер, когда я пожала ему лапу.

– Совпадение.

– Нет, это не совпадение…

Тогда я выбрался из своей кровати, подошёл к Светке и положил ей на лоб ладонь.

– Это не считается, – возразила Светка.

– Старый больной пёс, – сказал я. – Его все гоняли, даже кошки. И не кормили. Ты накормила его и пожала лапу. Он умер от счастья.

– Да?

– Да, – заверил я. – Так что выкинь из головы эту ерунду. Лучше нам подумать…

– Вы спите? – В дверь постучали.

Я узнал голос.

– Кто это? – отчего-то перепугалась Светка.

– Валерик, – ответил я. – Наш добрый друг.

– Просыпайтесь! – снова постучал в дверь Валерик. – Сегодня у нас фестиваль!

– Что за фестиваль? – Светка посмотрела на меня.

– Плотницкого искусства, – пояснил я. – Называется «В чашу». День Топора, короче.

– Уже фестиваль? – удивилась Светка.

– Уже-уже, – подал голос Валерик. – Открывайте, я вам вкусного принёс.

Я открыл.

Валерик ввалился в палату, уставился на Светку.

– Это Светлана, это Валера, – представил я.

– Валерик, – Валерик кивнул. – Угощайтесь.

Он сразу же протянул Светлане пластиковую коробку.

– Это пастила, – сказал он. – Самодельная. Малиновая, очень вкусная. Попробуйте.

Малиновая пастила на самом деле оказалась на высоте, в зубах почти не вязла, таяла во рту, съели, испортили аппетит, хотя я знал, что, когда мы спустимся в столовую, аппетит всё равно появится.

– А почему уже сегодня фестиваль? – спросил я.

– Так сегодня и планировали, – сказал Валерик. – Удачно как! У нас тут фестиваль – и вы как раз приехали!

– Да уж… – сказал я.

– Слушай, Валер, а зачем мост строится? – спросила Светка.

– Мост? Это традиция вроде как. Обычай такой.

Валерик улыбнулся.

– А смысл? – продолжала приставать Светка. – У каждой традиции есть объяснение. Зачем каждый год строят мост?

– Его не каждый год строят, – поправил Валерик. – Только в особые годы.

– В какие? – спросил уже я.

Валерик замялся на секунду, улыбнулся желтозубой виноватой улыбкой, потом ответил:

– Это шишки.

– Шишки? – не понял я.

– Кедровые, – пояснил Валерик.

– Разве здесь есть кедры? – прищурилась Светка.

– Не, здесь нет, – помотал головой Валерик. – А за рекой есть. Там кедровое поле.

Мы со Светкой переглянулись.

– Там очень хорошие кедры, – рассказывал Валерик. – Орехи крупные, какая-то редкая разновидность, вроде как ещё с ледникового периода кедровая роща сохранилась. Эти орехи английские купцы втридорога покупали, между прочим. А кедр каждый год не родится, особенно этот.

– И что? – Светка ковыряла в зубах застрявшую пастилу.

– Чтобы никто раньше времени кедр не обивал, на другой берег ездить запрещалось, – пояснил Валерик. – А чтобы все вместе ехали собирать, мост ставили. Когда мост до другого берега доходил – значит, всё, можно собирать.

– То есть если строят мост, то год удачный, так? – уточнила Светка.

– Угу, так и есть. Если мост есть, то год богатый. Но и обратно тоже действует.

– Это как? – спросил я.

– Если год плохой, то можно построить мост на тот берег, – сказал Валерик. – И тогда…

В глазах у него промелькнуло что-то, то ли страх, то ли стыд.

– И тогда всё наладится, – закончил он.

Валерик отобрал у меня пустой лоток из-под пастилы и стал старательно закрывать его крышкой. Но как-то у него не очень получалось, крышка не садилась на место, соскакивала.

– Этот год плохой? – вкрадчиво поинтересовалась Светка.

– Ага, худой год, – поморщился Валерик, оставил крышку, смотрел в сторону. – Снега мало выпало, земля промерзла сильно. А тут ещё спорынья. Да вы, наверное, видели – все поля подъела. А на картофельниках проволочник, а в подполах бронзовки вот такие!

Валерик показал. В пол-ладони бронзовки, настоящие звери.

– И плесень чёрная по стенам…

– И птицы падают, – перебила Светка.

– Что? – вздрогнул Валерик.

– Птицы падают, – повторила Светка. – Мы тут когда в первый день ночевали, нас чуть дохлыми попугаями не завалило. Птицы у вас тоже падают то и дело?

– Не знаю… – Валерик снова стал в сторону смотреть. – Иногда вроде падают. Ну что, пойдём?

Валерик улыбнулся.

– Нам ещё позавтракать, – сказала Светка.

Аппетит был сбит пастилой, но пройти мимо столовой не получилось, наша безымянная повариха не выпустила нас в город без завтрака. Мы ей пытались объяснить, что там, в городе, на фестивале наверняка будут угощения, но повариха неожиданно запустила слезу. Стала причитать, что она не виновата, что она готовит, как умеет, зато от чистого сердца, и если никто не будет кушать её стряпню, то её штатную единицу прикроют, она лишится работы, а в наши дни работы не найти, хоть о стену бейся, а у неё внук маленький с лактозной непереносимостью, и приходится покупать очень дорогое детское питание…

Пришлось позавтракать. Рисовая каша, компот из китайских яблочек, черничный пирог и творог с мёдом, брусникой, толокном и непонятно откуда взявшимся хвойным ароматом. Повариха, конечно, прибеднялась, готовила она отлично, богато готовила.

После черничных пирогов и каши не хотелось уже ни на какой фестиваль древесно-стружечных искусств, но Валерик принялся убеждать. Сначала он говорил, что там будет весело, потом канючил, что будет очень весело, что такие события надо видеть, что только на Холмском фестивале можно лицезреть таких виртуозных работников коловорота и фуганка.

Уговорил.

Валерик этому явно обрадовался и, пока мы спускались по липовой улице Вопленко от пенькового техникума до чипка «Продукты», успел рассказать про то, что этот фестиваль – лучшее, что случается в городе за целый год. Что там интересно. Что там весело. Что там вкусно. Что нам понравится.

Я не сомневался. И Светка не сомневалась.

На улице было безлюдно, но со стороны центральной площади слышались музыка и мегафонные голоса.

– А мост? – спросила Светка. – Мост успели достроить?

– Не, – вздохнул Валерик. – Но мост всегда не успевают к фестивалю, фестиваль сам по себе, мост сам. Там и без моста хорошо будет, вот увидите.

Навстречу нам шагали плотники. Усталые, в пропотевших робах, в широких монтажных поясах с засунутыми за них топорами, видимо, целую ночь мост поднимали. Курили и о чём-то разговаривали, рядом с нами замолчали и сигареты в сторону отбросили, прошли мимо в облаке из запаха рубленого дерева и олифы.

– У вас что, в городе с курением борются? – спросила Светка.

– Да, борются… наверное, – улыбнулся Валерик. – Курение – очень вредная привычка…

Я оглянулся. Плотники остановились и смотрели нам вслед.

– Чего это они? – спросила Светка.

– Ничего, – тут же ответил Валерик. – Стоят отдыхают. Думают, как курить бросить.

– Ну-ну… – Светка пнула камень.

Она остановилась, повернулась и уставилась на плотников исподлобья, и волосы ещё на глаза напустила, точно как злодейская из фильмов ужасов девочка. Жаль, что блондинка. Но мужикам хватило, плотники тут же развернулись и пошагали дальше.

– Вообще, у нас очень вежливые люди живут, – рассказывал Валерик. – Все друг другу помогают, праздники вместе отмечают, дни рождения…

Площадь приближалась. Даже издали было видно, что там проходит городской праздник. Мне стало кисло от скуки, все эти праздники я с детства недолюбливал.

– Слушай, Валерик, а ты ведь в музее был? – опять спросила Светка.

– В каком музее?

– Да что ты придуриваешься, понятно в каком. В вашем, в краеведческом.

– Да, ходили как-то с экскурсией, – пожал плечами Валерик. – А что?

– Картины видел?

– Картины? – Валерик оглянулся. – Да, видел…

Он как-то заволновался и снова оглянулся, точно опасался, что за ним кто-то наблюдает. Светка продолжала:

– А помнишь, там есть такая картина, «Пир» называется?

– «Пир»? – Валерик почесал подбородок. – Что-то не помню…

– Там нарисовано… – начала рассказывать Светка.

– Да-да! – тут же вспомнил Валерик. – Да, вспомнил. Страшная такая картина ещё.

– Точно. Страшная. А кто там нарисован?

Валерик снова оглянулся. А Светка наседала.

– Кто там нарисован? – Она взяла Валерика за руку.

– А я откуда знаю? – Валерик пожал плечами. – Волк какой-то, кажется. Волк охотится на корову… Да мне эта картина не понравилась, я на неё только мельком поглядел.

– Понятно, – кивнула Светка. – Мельком поглядел. А ты никогда не видел его?

– Кого? – не понял Валерик.

– Волка этого?

– Нет! – Валерик вырвал руку. – Это же картина! Я его не видел…

Валерик вдруг срулил в сторону. Мы шагали по улице Вопленко, и до площади было уже недалеко, а Валерик отбежал от нас вправо и свернул на тропинку между заборами.

– Псих, – усмехнулась Светка. – Ну, хоть отстал.

– Я его понимаю, – сказал я. – Кому захочется рассказывать про такую гадость? А с чего ты вдруг вспомнила?

– Не знаю… Вспомнилось.

Бамц!

Над площадью взвилась красная ракета, лопнула в воздухе, рассыпалась искрами.

– Фальстарт, – предположил я.

– Могу поспорить – этой картиной тут детей пугают. – Светка не обратила внимания на запущенную ракету. – А как ещё объяснить, что она в местном музее висит? Ты бы стал такое в музее держать?

– Я – нет, но местные…

– Местные приводят сюда детей и пугают их этим волком. То есть не волком, а монстром. Если будешь плохо кашу есть, за тобой придёт… Он. Стоп!

Светка остановилась резко, так что я на неё налетел.

– Что?

– А ты хорошо помнишь музей? – спросила Светка.

– Ну так, немного. А чего там помнить-то особенно? Музей как музей…

– Первый этаж, – перебила Светка. – Что там на первом этаже? Вспомни-ка!

Второй этаж выдавил из головы весь первый этаж, если честно. Этот проклятый «Пир» продолжал краснеть перед глазами… Я вспомнил.

– Там про пеньковую промышленность. Про разновидности пеньки, про «Титаник»… Про плотников ещё – здесь всегда были могучие плотники…

– Когда всегда?

Я попытался и это вспомнить, но не получилось.

– Всегда, – ответил я.

– Вот именно. В любом музее рассказ начинается как?

– Как?

– «Поселение Трупылёво впервые упоминается в удельных летописях северо-востока Руси ещё в шестнадцатом веке. Тогда Трупылёво было вотчиной бояр Трупоноговых, опричников Иоанна Васильевича…» А тут как было? Тут нам ни с того ни с сего сразу стали про плотников да про пенькодёров рассказывать. Про «Титаник» ещё, правильно?

– Да, «Титаник»…

– А про то, когда и кем основаны Холмы, – ни слова. Словно городок всегда был, на месте стоял.

– Согласен…

– Большинство городков у нас появилось при Екатерине Великой; тогда, чтобы европейцев удивить, каждой деревне статус города присваивался. Тогда как раз пеньковая промышленность особенно развивалась – потому что с Англией торговали, а у неё флот. Так что городок, скорее всего, старинный довольно. Но в музее про основание ничего не рассказали. И стенда нет.

– Необычно, – согласился я. – Этот городок, как прыщ, – раз – и выскочил на ровном месте.

– Был бы Интернет, я бы пробила. Но здесь и Интернета нет…

Да. Ничего здесь нет. Классика, однако. Пыльная страшная сказка.

– Загадок слишком уж много, тебе не кажется?

– Кажется.

– Надо ещё разочек в этот музей заглянуть, – предложила Светка. – Проверить, что там к чему. Там всё-таки хоть какие-то свидетельства должны остаться. Или, может, расскажет кто…

– Валерика спросить надо, он дурак, развести если…

– Не, – помотала головой Светка. – Дурак не дурак, а болтать не станет. Они тут все… не болтливые.

Взлетела ещё одна ракета, на этот раз зелёная.

– А вот и праздник, – сказала Светка.

И тут же заиграла музыка, загудели машины, и кто-то начал жизнерадостно вещать в мегафон. Над крышами стайкой взлетели разноцветные воздушные шарики и парочка бумажных китайских фонарей.

– Обожаю праздники, – сказала Светка.

Я тоже. Обожаю тоскливые праздники.

Мы спустились к площади и вошли в фестиваль плотницкого искусства «В чашу». Праздник такой, вполне себе обычный городской праздник. Разливной лимонад «Буратино», сахарная вата, продавцы всякого пластмассового барахла, канцтоварщики, пирожники, мороженщики, старушки с семечками, ложкари и лапотники, свистульщики. Много сувенирных лавок с прочей деревянной продукцией – матрёшками, петрушками, чесалками для спины, массажными булавами и туесами для мёда. Самодеятельные музыканты: два пенсионера с баянами, тощая девчонка с гитарой и пацан лет шести с бубном, играли они паршиво, но в полном соответствии с праздником.

А ещё на разных площадках состязались в плотницких доблестях. Кто быстрее срубит дерево. Кто быстрее срубит дерево, стоя на одной ноге. Кто расколет чурбак с одного удара. Кто ловчее и тоньше вырубит из полена ложку с помощью топора. Кто прозрачнее снимет стружку. Кто рассечёт топором на лету шёлковый платок. Искусств, в которых соревновались умельцы топориного дела, оказалось вполне себе немало.

Мы со Светкой смотрели на все эти подвиги с интересом и с уважением, всё-таки таких мастеров встретишь далеко не каждый день.

Впрочем, на центральной площади Холмов собрались мастера не только топориных искусств, были и другие умельцы. Мне больше всего понравились бензопильщики. На скорость они выпиливали табуретки из цельных кусков дерева, причём делали это быстро и качественно. Раз-два-три – и готова табуретка, а если раз-два-три-четыре – то стул. Табуретки и стулья тут же с удовольствием покупались местными жителями. Я сам хотел купить такую на память, но Светка воспротивилась.

Народа было много, все толкались туда-сюда, ели, пили, развлекались.

В центре площади на деревянном помосте, лично мне напомнившем эшафот из книжки про Пугачёвский бунт, находилась городская администрация, несколько причёсанных тёток и несколько пузатеньких дядек. И Юлия Владимировна была там, и я отметил, что остальные административные единицы похожи на Юлию Владимировну, словно они все окончили одну и ту же школу. Холмская элита по очереди брала микрофон и произносила речи, поздравляла участников конкурсов с победой и иногда вручала призы и грамоты, а один раз Юлия Владимировна вручила какой-то старушке небольшой телевизор.

– Это мило, – сказала Светка. – Давай вокруг обойдём, посмотрим. Магнитики купим, а? На память. В виде табуретки. Или в виде топора.

Мне магнитиков здешних даром не нужно, но смотреть, как Юлия Владимировна поздравляет местных жителей, было ещё хуже, слишком уж она была искренна. Поэтому я купил два стакана изюмного кваса, и мы отправились в обход площади.

Магнитиков отчего-то скоро не нашлось. В качестве сувениров продавалось много деревянных игрушек, медведей, свистулек, ёлочек и тому подобных безделушек. Скучных.

Были ещё развлечения в виде надувания мыльных пузырей и метания дротиков, немного пейнтбола и много всяких гражданских конкурсов, в которых можно было выиграть по две тысячи и не владея топором. Забей гвоздь с одного удара. Забрось в ведро две подковы из трёх. Съешь два печенья за минуту. Развяжи за полторы минуты гордиев узел. Выпей два литра воды, не отрываясь от горлышка. Вдень нитку в иголку. И в том же духе. Я знал, что эти конкурсы только выглядят просто, на самом деле победить в них почти невозможно, поскольку в каждом из них есть свой подлый секрет.

Нам предложили сыграть, Светка отказалась, а я согласился, люблю с детства всякие дурацкие ристалища, особенно в которые выиграть нельзя.

Светка надо мной посмеялась и сказала, что мне лучше играть в выпивание двух литров, но я выбрал пожирание печенья. Участие стоило сто пятьдесят рублей, заплатил. Хозяин игры посмотрел на меня скептически. Я же оценил задачу. Печенье было толстым и неприступным с виду, в два пальца. Наверняка еще твёрдым и солёным, чтобы съесть уж совсем невозможно.

– Запивать нельзя, – на всякий случай предупредил хозяин игры и достал секундомер. – Готов?

Я кивнул, зачем мне запивать? Хозяин запустил время, стрелка защёлкала.

Я взял печенье. Основная хитрость здесь в том, что тебе предлагают съесть два печенья, а вся слюна и время заканчиваются на первом, на второе возможностей уже не хватает. Я учёл это. Кусать печенье не стал, поступил по-другому – быстро разломал печенюшки на несколько частей, раскрошил и запихал в рот. Всё оказалось как я и предполагал – печенье было жёстким, сухим и солёным, я начал жевать быстро-быстро, не забывая представлять себе лимон и наполняя рот слюной.

Я справился за сорок шесть секунд. Улыбнулся и показал язык. Хозяин игры поморщился и выплатил мне две тысячи.

– Неплохо, – сказала Светка. – Ещё раз сыграешь?

Хозяин игры поморщился.

– Пожалуй, – улыбнулся я. – Сейчас кваску выпью и вернусь.

Хозяин игры поморщился сильнее, а мы отправились дальше. Я на самом деле купил кваса и пил теперь маленькими глотками, смывая соль.

– Как печенье? – спросила Светка.

– Солоновато. – Я убрал деньги в карман. – Зато две тысячи.

– Ну-ну. Слушай, а я тоже хочу поиграть. Печенье я, конечно, съесть не смогу, зато вобью гвоздь.

– Не вобьёшь.

– У меня твёрдая рука, ты же знаешь.

Светка продемонстрировала мне кулак.

– Насколько я знаю, нужно вбивать гвоздь как можно резче – тогда он не согнётся.

– Можешь вбивать как угодно, быстро, медленно, всё равно как. Гвоздь закалён, а в середине, наоборот, отпущен. Так что он согнётся при любом ударе – вот и весь секрет.

– Это точно? – разочарованно спросила Светка.

– Попробуй. Но лучше воды выпей два литра.

Светка зевнула.

– А, лень.

Обошли площадь и приблизились к реке. Тут уже понаставили скамеек и теперь жарили шашлыки с видом на строящийся мост. Мы сели, немного понюхали. Странно, но запах жареного мяса мне не понравился, как и Светке. Наверное, от больничной еды. Мы слишком быстро и слишком привыкли к этой здешней вегетарианской пище, и теперь запах мяса аппетита не вызывает.

– Что-то он мне напоминает, – Светка указала на мост. – Будто я это уже когда-то видела… Тебе не напоминает?

– Ну так, – поморщился я. – Что-то из детства. «Что ты, мой чёрный конь, споткнулся, отчего, чёрный ворон, на плече встрепенулся, на кого, чёрный пёс, ощетинился…» Мама любила сказки почитать.

– Точно, – с удовольствием кивнула Светка. – Река Смородина. Вот как сейчас помню… «Крикнул Иван – Коровий сын, не спеши, чудище поганое…»

– Иван Крестьянский сын, – поправил я. – С Коровьим сыном там по-другому…

– Хорошая у тебя память, Марсик, – позавидовала Светка. – А я все эти Смородины как-то подзабываю. Чем там дело закончилось?

– Посрубал он чудищам головы и спрятал под Калинов мост, – сказал я.

– Вот в этом и ошибка, – заявила Светка. – Чудам-юдам головы посносил, а мост не разрушил. А что мешало ему его взять да и сжечь?

Да уж. А я, честно говоря, не задумывался над такими тонкостями.

– Мост остался. В этом вся проблема. Что-то туристов тут нет.

– Что?

– Туристов нет, – шепнула мне Светка. – На такие праздники всегда туристов наезжает, однако, а здесь что-то не видно. Одни местные толкутся. Как ты считаешь?

Я оглядел площадь и увидел, что Светка права – туристов не было. Местных от туристов ведь всегда можно отличить, туристы все делают вид, что им действительно интересно, а местные хотят купить пирожков и выпить компота.

На площади никто вида не делал.

– Приезжих нет, – согласился я.

– Что странно, – Светка нахмурилась. – Приезжих нет, а люди сувениры покупают. Зачем?

– Себе.

– Не смеши. Сувениры – это для столичных лохов, местные таким не балуются. Слушай, Марсик, а может, мне всё-таки забить гвоздь?

– Да забей. А я печенья съем ещё.

Мы вернулись на площадь, к ряду, где проводились конкурсы. Светка вытребовала у меня пятьсот рублей и направилась к верстаку, на котором забивали гвозди, я наблюдал со стороны.

Светка заплатила за три игры. Размяла руки. Взвесила молоток.

Первый гвоздь Светка забила с первого удара.

Я стал смотреть внимательнее.

Ситуация повторилась ещё два раза, бамц, бамц – и хозяин выдал Светке шесть тысяч. При этом он улыбнулся так довольно, словно он не проиграл, а выиграл.

Снова странно, подумал я. Я в «забей гвоздь» раза три играл и ни разу выиграть не мог, гвозди гнулись. А у Светки не гнулись. Она выиграла шесть тысяч и с довольным видом вернулась ко мне.

– Я же говорила, – подмигнула Светка. – Рука тверда и непоколебима. А ты что стоишь? Иди поедай печенье.

– Я что-то передумал, – ответил я. – В горле першит. Поберегу здоровье. И вообще – нравится мне этот городок. По центральной площади слоняются несовершеннолетние граждане, играют в игры на деньги…

– И выигрывают, – уточнила Светка.

– Несовершеннолетние находятся безо всякого присмотра взрослых, – сказал я. – Что никогда до добра не доводит. А если я сейчас пойду и куплю портвейна?

– Не будем усложнять, – предостерегла меня Светка.

– Не, но тебе это не кажется… необычным?

– Это Россия, – ответила Светка. – У нас такое повсеместно. А потом, нам с тобой явно везёт, сегодня наш день, надо это использовать.

– Наш день… – покривился я. – Который день наш день.

– Внимание! Внимание! – провозгласила Юлия Владимировна с помоста. – Через пять минут в рамках нашего ежегодного фестиваля «В чашу» состоится ежегодное областное соревнование по метанию топора!

Светка поперхнулась. И я поперхнулся, чего уж. День Топора ж.

– Ты, случайно, топор не метаешь? – спросила Светка.

– Не, топор не метаю. Если что, могу молнию, но тут не в молниях же соревнуются.

– Начинаем состязание! Проходим в центр площади! Занимаем места! Проходим!

Метание топора – интересное занятие, стоило взглянуть.

Мы со Светкой направились в центр. Там уже поставили пятиярусные дощатые трибуны, между которых выгородили длинное пространство, примерно как для стрельбы из лука. Только это пространство ограничивалось высокой сеткой, вроде той, которой огораживают на стадионах секторы для метания молота.

Метателей было много, человек десять, они ходили вдоль решёток, как гладиаторы, разминались и периодически испускали победное рычание. Зрители приветствовали их восторженно.

Мы со Светкой забрались на трибуну, на самый верх, чтобы было лучше видно. Ведущий, седой дядька, протяжно завопил в микрофон, и соревнование началось.

Не знаю, как называется это искусство, но топор в Холмах кидать умели. Мало кто не попадал, обычно топоры с хрястом втыкались в чурбаки, а иногда и раскалывали их пополам, разбрасывая в стороны белые деревянные брызги. С каждым броском дистанция увеличивалась метров на пять, и постепенно количество соревнующихся уменьшалось. Когда расстояние подросло до тридцати метров, в состязаниях остались двое, неразличимые мужики, похожие на орангутангов, – приземистые, похожие на недовыкорчеванные пни, с толстыми ухватами узловатых предплечий. Они кидали топоры, публика орала до тех пор, пока топор одного метателя не стукнул в полено обухом и не отскочил в сторону.

– Браво! – ведущий поднял руку победителя. – Браво! У нас есть новый кандидат!

Зрители захлопали, а мужик довольно поклонился.

– Он получает приз – мультиварку!

Показались обычные для городских праздников симпатичные девушки в народном платье и вручили победителю мультиварку.

– И он хочет бросить вызов чемпиону прошлого года! Прошлого года и последних семи лет! Хочешь?!

Ведущий повернулся к метателю. Тот, само собой, хотел бросить.

– Тогда продолжаем! Чемпион! На выход!

Толпа расступилась, и на рубеж броска выдвинулся чемпион. Сразу было видно, чем настоящий чемпион отличается от рядовых претендентов, – многократный победитель был представлен в основном спиной и руками. Видимо, для впечатления чемпион вышел только в маскировочных штанах, без верха. Чемпиона под руку вела Юлия Владимировна, как бы сообщая ему дополнительное уважение, хотя такого монстра не уважать как-то не хотелось.

– Илья Столетов! – Юлия Владимировна с трудом воздела чемпионскую руку.

Зрители завопили в восторге, Илья Столетов был здесь кумиром. Я заметил, как на противоположных трибунах кричит и размахивает руками Валерик.

Юлия Владимировна вывела Илью Столетова на рубеж для броска. Столетов повёл плечами. Откуда-то сбоку подскочил человек с футляром. Столетов принял футляр, откинул серебряные пряжки и извлёк на свет топор.

Публика завопила громче.

– Тигельный булат, – сказал я.

– Что? – не расслышала Светка.

– Тигельный булат, я и издалека вижу. Топор у него по спецзаказу сделан, мощная вещь.

Столетов подкинул топор в воздух. Топор вертелся у него над головой чёрной молнией. Столетов протянул руку и взял из воздуха топор за топорище. И, не откладывая, метнул топор в чурбак.

Если предыдущие спортсмены кидали топоры в вертикальной плоскости, Столетов запустил его плашмя. И так быстро, что я с трудом проследил за топором взглядом. Топор рассёк чурбак пополам.

Толпа взорвалась.

– Разве такое возможно? – спросила Светка.

– Сама видела…

Между тем победитель этого года вышел на рубеж. Рядом со Столетовым он смотрелся… шансов у него, одним словом, не было. Но претендент не собирался отступать, размахнулся и запустил свой топор в цель. Попал точнёхонько в центр полена, публика одобрительно загудела. Очередь перешла к Столетову. Помощник принёс ему топор, Столетов попробовал лезвие на ногте, провёл по щеке, сбрил щетину. Затем…

Затем Столетов сделал Робин Гуда.

Он лениво, почти нехотя швырнул топор. В этот раз топор полетел медленно, во всяком случае, в этот раз я его разглядел.

Столетовский булат разрубил топорище претендента ровно посередине. И обух тоже.

Зрители ахнули.

– Ничего себе! – Светка схватила меня за локоть. – Умеет…

Да уж. Булатный топор – это сила.

Публика завизжала. Столетов, ворочая спиной, отправился за своим страшным оружием.

– Стабильность – признак мастерства! – провозгласила в мегафон Юлия Владимировна. – Уже восьмой год подряд Илья Столетов подтверждает свой класс и выигрывает…

Юлия Владимировна сделала паузу.

– …Выигрывает японский генератор! Ура!

Столетов был рад генератору.

– И путевку на федеральный конкурс «Умельцы-2016»! Поздравляем!

Зрители одобрили Столетова радостным гудением. Чемпион приступил к показательным выступлениям – жонглировал топорами, рубил рельсу, резал бумагу. Всё это выглядело неимоверно. Зрители собрались вокруг этого шоу, а нам со Светкой было плохо видно. Немного заскучали, но на помощь пришла Юлия Владимировна.

– А теперь всех ребят зовёт в гости Михаил Петрович Лисин! – объявила она в микрофон. – Сегодня, как, впрочем, и каждый год, он устраивает традиционный летний детский праздник! Желающие могут перейти на другую сторону площади, в усадьбе Михаила Петровича для вас приготовлены угощения и развлечения!

Желающих подвергнуться угощениям и развлечениям оказалось немало.

– А мы? – спросила Светка.

– Давай и мы развлечёмся немного, – сказал я. – Чего-нибудь съедим. На батуте поскачем…

– Ты ещё не наелся?

– Всё равно делать нечего. Обратно, что ли, в больницу?

Светка пожала плечами.

– Мне что-то скучно туда идти, – сказала она. – Давай лучше вдоль реки подальше прогуляемся, там, кажется, лилии водятся.

– Вдоль реки так вдоль, – не стал возражать я. – Лилии так лилии. Воздухом подышим. Хотя я, если честно, уже надышался.

Заиграла бодрая музычка про бодрое и неотвратимое счастливое далёко, Юлия Владимировна не менее бодро произнесла в микрофон:

– Это ещё не все сюрпризы! Михаил Петрович Лисин проводит сегодня беспроигрышную лотерею! Каждый, кому не исполнилось шестнадцати, получит бесплатный билет и может выиграть чудесный приз – компьютер одной известной фирмы!

Тут уж в сторону усадьбы Лисина потянулось гораздо больше народа, почти все дети. Всем хотелось компьютера одной известной фирмы. Но нам со Светкой не хотелось.

Праздник Топора между тем продолжался, только теперь он стал праздником для взрослой части населения, игры и сувенирные лавки свернулись, площадь заполнили плотники и их жены, все они смеялись, ели шашлыки, пили пиво, веселились и хвастались. Меж этого люда выделялся монстрический Столетов, правда, теперь в руке у него вместо топора была двухлитрового объёма кружка.

Мы со Светкой пробрались через толпу к реке и пошагали по тротуару направо. Но далеко уйти не смогли, навстречу нам со скучной улыбкой уже шагал Валерик. От него тут, видимо, никуда не укрыться.

– Ладно, к Лисину так к Лисину, – сказала Светка, и я с ней не стал спорить.

Мы в очередной раз обогнули площадь и оказались перед резиденцией местного магната Лисина.

Коттедж Лисина выглядел сказочно и достойно, в соответствии с традициями Холмов. Похож на теремок, поставленный из светлых и толстых брёвен; я подумал, что лиственница. Три этажа, резные наличники, два крыльца, веранда на втором этаже и всякие там балясины и прочие деревянные украшательства. Красивый дом. И участок большой, обнесённый невысоким заборчиком, на участке сбоку от дома бассейн, перед домом шикарный газон.

На газоне был поднят полосатый шатёр с шариками и флагами, под шатром тянулись столы, на столах по́лно. Не, действительно, полно, предприниматель Лисин, кажется, был человеком щедрым, как и многие в Холмах. Пицца всяких видов, картошка фри, гамбургеры и чизбургеры, и соки-воды, и посреди трав и цветов газона несколько бесплатных автоматов с мороженым. Я не стал сопротивляться. А Светка сразу к мороженому направилась и соорудила себе два стаканчика с горкой.

Народу было человек пятьдесят, наверное, разных возрастов, от младших школьников до вполне себе подростков, и девчонки и мальчишки. Они носились по траве, прыгали на батуте, играли в автоматы, разбросанные на лужайке, запускали квадрокоптеры над клумбой и подводные лодки в бассейне, дудели в пластмассовые трубы, стреляли из луков и вообще развлекались как могли. Обычный такой праздник, устроенный соизволившим благотворительствовать бизнесменом. Странно, что самого бизнесмена не видно, и представителей СМИ не видно, и те и другие обычно такие мероприятия жалуют.

– И что делать будем? – зевнула Светка. – Погоди, отвечу сама – умирать со скуки.

– Можно поесть, – заметил я.

– Ты ещё печенья не наелся?

Светка пребывала в злобном настроении, она лилии хотела, а ей Валерик навстречу.

– Печенье – это одно, а перекусить на свежем воздухе… Не повредит.

– Не лопни, – посоветовала Светка.

И стала есть мороженое. А я пиццы взял. И чизбургер.

К нам никто не подходил. Дети то есть. Они все держались как-то поодаль и поглядывали на нас с опаской, а если я шёл налить газировки, то очередь у автомата сразу исчезала. Причём не только детки, но и подростки, вполне себе такие лбы двенадцати лет вдруг отходили в сторону при моём приближении.

– Провинциалы, – объяснила Светка. – Думают, что мы заразим их птичьим гриппом.

Вполне себе возможно. В провинции народ действительно другой, чуть диковатый, на чужаков смотрят исподлобья. Но…

А, ладно, мне-то что?

Сам предприниматель Лисин не показывался, за порядком следили несколько молодых людей в синей униформе, студенты, скорее всего, на практику приехали. Или какие-нибудь волонтёры, сейчас куда ни плюнь – в волонтёра попадёшь, и волонтёр тебе улыбнется.

После триумфа в поедании сухого солёного печенья очень хотелось пить. Я в очередной раз распугал любителей американского лимонада и нацедил себе большой, с верхом стакан и выпил. Немного побродил и выпил квасу ещё. А потом я от жадности ещё колы со льдом, и мне немедленно захотелось в туалет. Сильно так.

Синяя кабинка находилась в конце участка, торчала из кустов сирени, и к ней стремилась очередь из трёх человек. Я представил, как пойду к туалету, а ребята из очереди шарахнутся в стороны, и это будет выглядеть глупо, а сам я почувствую себя ещё глупее.

И решил сходить в дом. А что? Двери-то открыты, я ещё издали приметил.

Гостиная была большая и хорошо обставленная, не обычной дрянной мягкой мебелью и не уродскими кожаными диванами, а вполне удобными плетёными диванчиками и креслами, я бы сам в таких жить хотел. Ковёр на полу, люстры нет, на потолке световые колодцы; что сказать, дом отличный.

На диване в гостиной сидел сильно пьяный человек, судя по строгому деловому костюму и домашним тапочкам под ним, это был хозяин праздника предприниматель Лисин. Спал. Я спящую пьянь от неспящей вмиг отличаю, на папане натренировался, Лисин мог хоть у стены стоять, но всё равно я сразу понял, что он дрыхнет. Что тяжело бедолаге. Лет пятьдесят ему, наверное, уже пожил, это видно по лицу. С седыми клочьями на голове, небритый давно, на щеке царапина, хотя и не толстый, но щёки уже по-собачьи отвисли, лесопромышленник Лисин, что-то невесело ему было, что-то печально.

Смотреть на пьяного предпринимателя никакого интереса не нашлось, и я решил отправиться дальше на поиски туалета, но тут я заметил в руке у Лисина кисточку. Обычную кисточку для рисования. Спящий сжимал кисточку в кулаке, как-то не сжимал даже, а держался за неё, что ли. Почему-то это меня развеселило. Я подумал, что Лисин, наверное, для успокоения капиталистических нервов расписывает гжель, чашки и тарелки. А потом дарит их на дни рождения своим сотрудникам. А те радуются, куда деваться-то?

Обычно туалет на первом этаже находится. Я нашёл кухню с медной посудой и разными красивыми овощами в уксусных бутылках, с луковичными косами и мешками с фасолью. На кухне пахло кофе и табаком, и отчего-то было понятно, что тут уже очень давно ничего не готовили. Я нашёл гардероб с зимней одеждой. Нашёл кладовку, забитую спортинвентарём. Нашёл кладовку с припасами и консервами, большую её часть занимали алкогольные припасы, я этому совсем не удивился. Ещё на первом этаже обнаружилась запылённая столовая и комната для курения, в которой, кстати, давно никто не курил. Всё, на первом этаже больше никаких помещений.

Ну, ещё дверь, ведущая в подвал.

Я видел много фильмов, в которых описывались тяжкие последствия опрометчивого посещения подвала в незнакомом доме.

Я читал много книг, в которых рассказывалось про фильмы, в которых описывались тяжёлые последствия опрометчивого посещения подвала в незнакомом доме незнакомого города.

Я не собирался спускаться в этот подвал, я всё же нормальный человек. И я уже почти сделал шаг прочь, но слева, на самой границе зрения…

Я увидел.

Красный. Отблеск. Словно солнце проскочило через жалюзи, отразилось от серого кухонного кафеля, разбилось на злые спектры и проползло по стенам, и до меня добежала бордовая тень, кровавый солнечный зайчик. Он появился, завис в воздухе красным облачком, а когда я повернул голову… Отблеск исчез. Растаял.

Во как.

И книги и фильмы в один голос утверждали, что ходить в подвалы не стоит. Так я подумал и сделал шаг на первую ступень. В подвале зажёгся свет, я спустился вниз и ничего необычного не встретил, обычный подвал – трубы, баки с водой, старая мебель, мотоцикл и несколько дверей, вполне, кстати, туалетного вида.

Я стал проверять двери, они не поддавались, я добрался до последней справа и увидел, что она приоткрыта. Толкнул.

Незнакомый запах. Тяжёлый, берложный. Он вывалился на меня, и я отступил. Точно там, за дверью, находилось логово… Не знаю кого. Скорее всего, старого барахла. Шкуры убитых лосей, медвежьи чучела и прочая неудачливая лесная братва, когда-то она украшала холл особняка, потом сдружилась с молью и власоедом и превратилась в дрянь. Рога ещё, наверное, и головы, отволгли они по весне и теперь гнили в подвальной темноте. И воняли, и за время, пока они там хранились, эта вонь спрессовалась и обрушилась на меня тяжёлым войлоком.

А может, и не шкуры, не знаю… Передо мной была темнота, я шагнул, чтобы закрыть дверь и продолжить поиски туалета, хотя мне, если честно, уже почти перехотелось. От этой вони.

Я протянул руку, чтобы нащупать ручку двери.

В комнате щёлкнуло, сработал датчик движения, загорелся свет, и я увидел, что никаких чучел и шкур там нет. Там были только полки. То есть стеллажи вдоль стен, от пола до потолка. Надо было уйти, и я бы ушел, если бы…

Когда-то в этом доме жил художник.

Когда-то.

Потому что я был уверен, что сейчас он в нём не живёт – художнические предметы на полках были расставлены в чрезмерном порядке, даже с некоторой симметрией, художник так никогда их не расставил бы. И кисти. Кисти сухие и с виду мёртвые, они хранились в нераспакованных наборах и как-то печально выглядели, жалко, как не исполнившие своего предназначения. Кстати, на полках лежало много таких предметов. Новенькие коробки с красками, которые так и не распаковали, упаковки за годы хранения побледнели, а краски внутри скорчились и потрескались. Краски в тюбиках, тюбики сморщенные, похожие на вяленых гусениц, которым так и не удалось стать бабочками. Новые пожелтевшие альбомы. Несколько мольбертов, пара этюдников. Деревянные модели людей, похожие на безлицых и безносых буратинок, занимали почти целую полку, фигурки замерли в колючих сломанных позах, и мне отчего-то показалось, что они кричат. Нет, ни ртов, ни глаз у них не было, но всё равно казалось, что они кричат. Наверное, из-за рук, почти все эти манекенчики отчего-то держали себя за головы. Рамки для картин, пустые, стопками. Банки для краски, кюветы для воды, какие-то шпатели, и снова альбомы, и бумага в листах, и снова альбомы.

Я сначала решил, что это склад, что раньше лесопромышленник Лисин занимался канцелярскими и художественными товарами и теперь хранит в подвале товарные остатки. Но сразу понял, что нет, не склад. Холмы слишком маленький городок, вряд ли тут нашлось бы столько любителей живописи, чтобы держать здесь полноценный художественный магазин.

Это подарки.

Подарки.

Возле стены в углу стояло… Не знаю, как правильно называется, ящик для хранения картин, так я его для себя определил. Из ящика торчали листы и корешки альбомов, я вгляделся и нашёл, что эти листы и альбомы использованы.

Рисунки.

Я достал из ящика пачку листов. Очень красивые. Рисовал ребёнок, это сразу понималось по манере и по темам. Очень округло, очень спокойно, очень интересно. Темы в каждом рисунке были обычные, но… Но художник не рисовал, а рассказывал.

Клетка. А в клетке попугай. Зелёненький волнистый попугайчик, перепуганный и забившийся в угол, а за прутьями улыбается круглая, мохнатая и довольная кошачья морда. Как-то по этой кошачьей морде просматривалось, что она подбирается к попугайчику не в первый раз и что главная её цель вовсе не попугайчатина, а страх. Жирный котяра не есть хочет, а упивается птичьим ужасом. А ещё я отчего-то понимал, что всё сложится хорошо, и с минуты на минуту явится хозяин, возьмёт обнаглевшую рыжую тварь за шкирняк, хорошенько встряхнёт и призовёт к порядку.

Сирень. Вот сирень. Кустарник. Обычная сирень, которую ломают, а потом продают вёдрами вдоль дорог. Букет сирени. Сильно фиолетовый. Ничего выдающегося, но автор рисунка умел смотреть. Я смотрел на букет чуть сверху, и через его ветви я видел открытое окно, а за открытым окном двор, и там, во дворе возле забора, ёлка. Она высохла, иголки давно пожелтели и осыпались до скелета, но кое-где на ветвях ещё сохранились серебристая мишура и бумажные серпантины. Букет. Ёлка. Букет, свежий и живой. Ёлка, коричневая и мёртвая.

Цыплёнок. Не настоящий цыплёнок, а игрушка, пластмассовый, с ключом, торчащим из спинки. Цыплёнок стоял на телевизоре. У него было печальное-печальное выражение лица. Грустный такой цыплёнок, потерявшийся.

Я усмехнулся.

Я позабыл про Холмы, про День Топора, про туалет. Потому что это было талантливо.

Светка у нас догадлива и быстра умом, с этим бессмысленно спорить. Я же чувствую талант. И люблю талант. Мне нравится талант. Когда ты пробираешься через мир, через все эти дороги, придорожные гостиницы, картинки в золотых рамках в этих гостиницах, горы лысых покрышек на задних дворах этих гостиниц, прогорклое масло во вчерашнем плове, который подают в этих гостиницах. Ты продираешься через этот мир день за днём, и всё это давно тебя не забавляет. Давно.

Талант. Единственное, что ещё может удивить. Талант.

Я рассматривал рисунки. Они были разные. Натюрморты, пейзажи, зарисовки из жизни, опять же, не знаю, как правильно называется, картины, одним словом. Всё необычные. Может быть необычным натюрморт? Может. Яблоко надкушенное, кисть рябины, кусок сахара. А рядом на столе три точки, две чёрные и одна белая. Я приблизил рисунок к носу и обнаружил, что это вовсе не точки. Два муравья азартно делили сахарную крупинку, и никто не хотел уступать, и вот уже и не совсем морт.

Рыбы. Разные пучеглазые рыбы с умными мордами, разноцветные, весёлые, подводный рыбий мир, спокойный и безопасный.

Было видно, как он развивался как художник, причём, наверное, большой художник просыпался в нём, как уверенней становилась рука и приметистей глаз, темы богаче, он взрослел и уже, наверное, думал про будущее…

Потом всё сломалось. Разом, точно о колено. Он нарисовал футбольный матч. Мальчишки гоняли мяч по зелёному полю, а у самодельных дощатых трибун их дожидались велосипеды и собака. Там был свет. Ветер и смех, и я в очередной раз понял, что художник – тот, кто несёт свет и надежду.

А в следующий раз он нарисовал «Пир».

Я оглянулся. Потому что почувствовал, что у меня за спиной кто-то появился. Никого. Только я и «Пир».

Он, конечно, отличался от картины ученика Лодыжского. Волк был больше похож на волка, и только в красных диких глазах его бесился такой же зверский голод. А телец был больше похож на белого телёнка, почти ещё сосунка, заблудившегося и отбившегося от стада. И зверь ещё не успел вцепиться в жертву, и ещё оставался шанс. Но тени так же стояли под деревьями. «Пир» был ещё впереди.

Эта чёртова картина вызывала острое ощущение присутствия зла. Мы со Светкой вспоминали её недавно, и вот она уже здесь, притянулась и смотрит. Страшно. Да, точно не ты смотришь на неё, а она.

Мне захотелось бросить всё это, отвернуться, но я стал смотреть.

Дальше художник сопротивлялся, это было прекрасно видно по рисункам. Он пытался остановить чудовище. И уже на следующей картине между волком и телёнком лежал ручей. А ещё на следующей волк увяз передними лапами в подвернувшейся трясине. А потом на него падало дерево, а потом телёнок взлетал, и волк не мог его уже достать. Волк, казалось, терпел неудачу.

Постепенно он исчез вовсе, а телёнок остался. Он гулял утром по улицам города и заглядывал в окна. Он уходил в жёлтую пшеницу, над колосьями виднелась только худая белая спина. Или поседевшая. Белая. Он сидел на берегу возле строящегося моста, а в небе собиралась весёлая и чистая гроза, телёнок смотрел в небо. Он спал в стогу. Он пил воду из ручья. Он ждал зиму и ел клубнику из плетёного лукошка.

Постепенно художник вернулся к другим картинам. Но победить у него не получилось. Потому что теперь в его работах всегда присутствовал он. Красный блик. Он будто вытек из красных глаз зверя, смешался с воздухом, а затем впитался в бумагу. Среди залитых дождём деревьев, в виде на город с холма, в тишине библиотеки на корешках книг, на школьном уроке над головой учительницы, над смятым ветром пшеничным полем, везде. Я видел его совсем недавно, и видел теперь, уже в рисунках мальчишки. Радость ушла из его картин, теперь в них был только он.

У меня замерзли руки.

Рисунки кончились, и дальше художник рисовал только отблеск. Густую бордовую кляксу на белой бумаге.

Во мне закипела ненависть, но я привычно погасил её, только вздохнул и пожалел.

Почему всё так.

Но последний рисунок оказался другим. Мальчик сидел на крутом берегу и ловил рыбу, река текла у него под ногами. Весёлая и извилистая река, солнце отражалось в ней так, что казалось, что оно светит не только с неба, но и из-под воды.

И это была не Бела Коса. И всё было хорошо.

Больше никаких рисунков не было.

– Эй, – сказали за моей спиной.

Я обернулся.

– Эй, – сказал Лисин.

Я его неожиданно узнал. Это он приехал на заряженном джипе и с огнемётом. Приехал сжигать спорынью. Когда он лежал в гостиной на диване, то ничуть не напоминал того огнемётчика, а вот сейчас, стоя, я его узнал. Человек неузнаваемо меняется, стоит ему лишь выпрямиться во весь рост.

А сейчас он ничего сжигать не хотел, смотрел на меня тупым взглядом.

– Я туалет ищу, – тут же сказал я.

– Туалет, – кивнул Лисин. – У нас туалет…

Он задумался. Мозг, оглушённый алкоголем, работал с трудом, почти не шевелился.

– Всё на втором этаже, – сказал Лисин. – По лестнице и направо. Направо.

– Спасибо.

Я шагнул к выходу, но Лисин не посторонился. Так и стоял, смотрел на меня, кисточка в кулаке, словно пытаясь что-то сообразить и сказать. Но соображалось ему туго.

– Я что-то… – сказал он наконец. – Тебя не узнаю… Ты кто… Какой-то ты… Ты кто?

Я подумал: говорить, что я нездешний, не стоит, опасно. Здешнего искать будут, а вот нездешний… Кому нужен нездешний?

Лисин потёр щёки и потряс головой, но это ему не очень-то помогло.

– Ты Смирнов, что ли? – спросил он. – Смирнов, вижу, у нас тут все справа налево Смирновы…

Лисин поморгал. Закрывались глаза у него легко, а вот открывались, напротив, с хлюпаньем, никогда ещё не видел, чтобы человек так громко хлюпал глазами.

– Не, не Смирнов… – лесопромышленник Лисин потёр глаза ладонью. – Ты не Смирнов, ты…

Вдруг Лисин шарахнулся. Он сделал несколько шагов вбок, упёрся спиной в стену, зацепил стеллаж, и с него тут же просыпались банки с карандашами. На Лисина обрушился карандашный дождь, он непонимающе задрал голову, пытаясь понять – откуда, потом снова уставился на меня.

– Я заблудился, – сказал я, стараясь говорить раздельно и понятно. – Там наверху в кабинку очередь, я искал в доме, сюда спустился…

– Ты…

Лисин смещался вдоль стенки к выходу и озирался. Вот точно здесь в комнате кто-то ещё находился.

– Ты… – он ткнул пальцем. – Ты же это… В больнице у вас там вся штукатурка отлипла, я говорил, давно надо, да всем плевать… Сестра твоя…

Лисин покривился.

– Сестра твоя рисовать… не любит?

– Что? – не понял я.

– Рисовать. Ну, всякое… Лошадей, черепах… Рыбу. Знаешь, есть такая рыба-Эйнштейн, у неё на голове бугры вот такие…

Лисин взъерошил волосы, изобразил у себя на голове бугры. Сумасшедший. Белая горячка.

– Она не любит рисовать, значит… – Лисин хлопнул себя по щеке, стараясь выбить из головы алкоголь. Но только соплю выбил.

Светка любит рисовать? Я чуть не засмеялся.

– Нет, – ответил я. – Она пожрать любит.

Лисин растерялся. Белая горячка, точно. И двигался он очень странно, сильно вжимаясь в стену, словно пытаясь её толкнуть спиной. И нелепо ногами при этом перебирал.

– Я туалет ищу, – нетерпеливо повторил я. – Ту-а-лет.

– Ах да…

Лисин попытался взять себя в руки, крепче прилип к стене и сфокусировал взгляд на мне.

– На втором этаже, – указал Лисин пальцем. – Направо.

– Спасибо, – сказал я и вышел из подвальной комнаты. Лисин продолжал стоять у стены, а я поднимался по лестнице…

– Эй! – он позвал меня.

Если честно, с трудом удержался, чтобы не рвануть. Представилось, что сейчас он придёт в себя и прикажет мне вернуться.

Но Лисин сказал совсем другое.

– Тебе спиннинг не нужен? – спросил он.

– Что? – не понял я.

– Спиннинг. И удилище, и катушка – все японские. И блёсен целый набор. Финские блёсны…

Про блёсны, удилище и катушку он сказал совершенно трезво.

– Может, ты рыбу ловить любишь?

– Не люблю, – ответил я.

И поспешил на второй этаж.

Туалет у Лисина был в английском стиле, немного туалет, немного библиотека: книги, сушёные цветы и самоцветы на деревянных полках, отличный вид на реку. Я не удержался, открыл окно.

Мост отсюда был виден лучше, чем с площади, я отметил, что его почти уже построили, до противоположного берега осталось метров пять. И перила осталось воткнуть. Забавно с этим мостом.

На улице бахнуло, видимо, кто-то не выдержал и запустил фейерверк до ночи. Я вспомнил про Светку и поспешил во двор.

На лужайке продолжалось веселье. То есть всё как и раньше: ели-пили, пускали мыльные пузыри, стреляли из водных пистолетов и устраивали воздушные битвы на коптерах. Светка сидела за отдельным столом. Теперь она пила чай. То есть не чай, а шоколад горячий – после мороженого как раз самое что надо, иначе горло заболит. Рядом на столе стояла коробка с ноутбуком.

Я сел за стол между Светкой и ноутбуком.

– Пока ты там туалеты разыскивал, я тут ноутбук выиграла, – сообщила Светка без энтузиазма. – Как?

– Ты поразительно удачлива, – я постучал по коробке. – Сегодня прямо твой день.

– Ага, мой.

Никто не смотрел на нас. Ни на меня, ни на Светку, ни на ноутбук. Ни завистливо, ни с ненавистью, ни вообще никак.

– Нашёл что? – Светка кивнула на дом.

– Пьяного хозяина, – ответил я. – Интересно, с чего он напился вдруг?

– Да алкаш потому что, – Светка отхлебнула из чашки. – Жизнь удалась, отчего же не выпить бедному индейцу?

– Да-да, разбито сердце…

– Смотри! – Светка улыбнулась. – Какое чудо…

Я посмотрел.

К нам направлялась девочка в костюме медвежонка. Мелкая, лет пять, наверное, в одной руке шарик, в другой шоколадка. Девочка подошла и уставилась на Светку, только на неё, меня не замечала.

– Что-то ты, красавица, перемазалась, – сказала Светка.

Она достала салфетку и стала вытирать девочке лицо. Та стояла спокойно, подставляя то одну щеку, то другую.

Я вдруг почувствовал, что вокруг что-то изменилось. Тихо сделалось. Нет, музыка играла, но только весь окружающий шум потух. Я огляделся и увидел, что все игры и всё веселье прекратились. Что все смотрят на нас, и мальчики и девочки, позабыли про карамель и праздничные вувузелы. Только коптеры, позабытые пилотами, сбились в стайку и воздушными сиротами висели над поляной.

Медвежонок.

– А моя мама говорит, что это совсем не больно, – сказала девочка и улыбнулась.

– Что не больно? – спросила Светка.

– Не больно, – повторила девочка. – Не больно, когда тебя едят.

8

Сказ про белого бычка

Домой мы возвращались молча, молча поднимались на холм.

Праздник Топора продолжался уже в сумерках и без нас. На площади играла музыка, там устроили танцы, а потом в небо опять запускали бумажные китайские фонари.

Пеньковый техникум обволакивала темнота, только на втором этаже тускло горела лампа над столом дежурной.

– Что она хотела сказать? – спросила Светка.

– Кто?

– Это девчонка. Когда сказала, что это… не больно?

– Да ничего не хотела сказать, просто брякнула что-то. Родители рассказывают детям сказки, у детей в голове окрошка… Потом ещё дебильные мультики, они их с утра до вечера смотрят…

– Нет, это не мультики…

Светка поёжилась.

– Ты нагнетаешь, – сказал я. – Это всего лишь…

– Усталость. Плохое настроение. Одиночество. Марс, можно придумать ещё десяток причин. Но ни одна не объяснит все эти… необычности. Надо ещё раз попробовать позвонить отцу.

– Хорошо, сейчас попробуем. Дежурная не спит, она позвонит…

– Тебе не кажется, что за нами наблюдают? – перебила Светка.

– Валерик, что ли?

– И Валерик тоже. Почему?

– Этому есть объяснения, – ответил я.

– Какие же?

– Эта Юлия Владимировна из полиции – его мать. Вот она своего сыночка и попросила, чтобы за нами присмотрел. Он и таскается.

– А почему она не захотела всё оформить официально?

– Повторяешься, – вздохнул я. – Сказка про белого бычка получается…

– Во-во, про белого бычка, – кивнула Светка. – Про белого бычка, это точно…

По загривку пробежала быстрая дрожь. Сказка про белого бычка, умудрился же ляпнуть такое.

– Да не, я не то имел в виду, я присказку…

– Ну да, присказку, – кивнула Светка. – Сказка будет впереди.

Мы приближались к больнице. Я заметил, что в сумерках она ещё больше похожа на замок, чем днём, словно темнота вытягивала её в вертикаль.

– Сказка будет впереди, – повторила Светка.

– Не грусти, – сказал я. – Зато денег навыигрывали. А ты даже ноутбук. Всё хорошо.

– Денег и ноутбук…

Светка печально посмотрела на ноутбук.

– Знаешь, мне кажется, что здесь за нами все присматривают, – сказала она. – Везде… Вот, смотри.

На лавочке рядом со входом в больницу сидели плюшевые мишки. Два больших, с валенок размером, еще пять штук поменьше. Нанесли, пока мы гуляли. Светка на мишек и не посмотрела, настроение не то. Понятно.

– У тебя много поклонников, – пошутил я.

И сразу понял, что глупо пошутил, безобразно почти.

– Зачем они этих мишек таскают? – спросила Светка. – Что, каждый тут мне хочет мишку подарить? А тебе почему ножички не дарят?

Я представил, как просыпался бы и обнаруживал под дверью груду складенчиков и самопильных кинжалов. Смешно. Но не так бестолково, как с мишками. Хорошие ножики продать можно, а от мишек толку никакого. Подушку ими и то не набить.

– Что-то мне подсказывает, что мишек после этого путешествия ты разлюбишь.

– Пойдём лучше спать. – Светка взялась за ручку двери и потянула.

Дверь не открылась.

– Не открывается ведь, – сказала Светка. – Заклинило…

– Рассохлась, – предположил я.

Оттеснил Светку в сторону, потянул сам. С таким же результатом – дверь не сдвинулась. Тогда дернул я, уже посильнее, упершись ногами.

Дверь в больницу оказалась закрыта.

– Нас не ждут… – мрачно усмехнулась Светка.

Я постучал, безрезультатно.

– Уснула, наверное, – предположила Светка. – Постучим ещё.

Мы постучали ещё, я ногой постучал. Но, как и сам техникум, дверь была монументальна: железо, дуб, тяжёлые кованые петли, и, сколько мы ни стучали, получалось, что мы не стучим в эту дверь, а об эту дверь стучимся, никакого сколь-нибудь значительного звука извлечь не удалось.

– Старая школа, – сказал я. – В девятнадцатом веке так везде строили. Каждый хотел почувствовать себя немножко вальтерскоттом.

– Зачем?

– Ну, мало ли? А вдруг народные волнения? Обыватели поднимутся, затеют погром или революцию немного, а за такими дверьми барин и отсидится. Вон, кстати, посмотри – по углам маленькие башенки, видишь?

Я указал пальцем.

– Вижу…

– Они ведь не обычные башенки, а бастионного типа – то есть выступают вперёд, за стены. Если на каждой башенке поставить по два пулемёта, то площадь вокруг здания будет простреливаться абсолютно. И его тогда без артиллерии не взять. Могу поспорить, тут ещё и подземный ход есть где-нибудь, чтобы можно было на собаках умчаться вдаль…

– Только не начинай, – оборвала Светка. – Подземный ход искать не станем.

– Как скажешь.

На всякий случай я постучал ещё разок, но только уже в окно. Окна в бывшем пеньковом техникуме оказались непростые, толстое гранёное стекло издавало не обычное дребезжание, а низкий гул, разбудить которым дежурную тоже не удалось.

– На улице ночевать как-то не хочется, – заметила Светка. – Может, покричать?

– Бесполезно, – возразил я. – Тётенька наверняка беспробудна. Надо…

Я оглядел больницу.

Окна первого этажа забраны решётками, второго – нет.

– Сейчас исправим, – сказал я и полез.

– Осторожнее, – посоветовала Светка.

Но особо осторожничать не пришлось. Между первым и вторым этажами тянулся широкий карниз, я вскарабкался по решётке, вылез на этот самый карниз. План мой был прост. Здание старое, и вряд ли за полтора века здесь ни разу не меняли стёкла. Меняли. Осталось найти где.

Я начал постукивать по рамам, медленно продвигаясь по карнизу вправо. Дошёл почти до угла, почти до башенки, когда послышался порадовавший меня дребезжащий звук. На втором этаже стекло было уже другое, обычное, тонкое. И те, кто его вставлял, не озаботились соблюдением правил стекольщиков позапрошлого века, а работали по-деревенски, стёкла поместили в старые рамы и закрепили по периметру маленькими гвоздиками. Спасибо наивным людям века двадцатого, отец говорит, прекрасное было время.

– Что там? – спросила снизу Светка.

– Нормально, – ответил я. – Пять минут.

Достал монету, отогнул гвоздики, вынул продолговатое стекло и проник внутрь. Я думал, что окажусь в палате. Но это была совсем не палата. То есть раньше палата, а теперь…

Кладовка. Я нащупал выключатель, свет не зажёгся. Но и так неплохо видно, света через два широких окна проникало достаточно.

Игрушки. Они горами лежали вдоль стен, оставляя посередине небольшое пустое пространство. Я приставил стекло к стенке и стал разглядывать. Почти сразу я заметил, что игрушки всего нескольких видов. Железнодорожные вагончики и паровозы. Динозавры. Куклы вроде Барби. Пластиковые супергерои. То есть не все подряд супергерои, а конкретно Бэтмен. И все эти игрушки валялись в куче, а не по своим принадлежностям, вперемешку.

Я вдруг понял, что уже был в такой комнате. В такой же кладовке. Сегодня днём, у Лисина, недавно. Только там были не Бэтмены, не куклы, не лошадки и не динозавры, а живописные принадлежности.

Отлично. Второй раз за день я натыкаюсь на комнату, забитую одинаковыми предметами. Краски, Бэтмены, куклы с глупыми пластиковыми лицами, весёлые динозавры…

Мне стало нехорошо. Почудилось вдруг, что все они смотрят. Прямо на меня. Смотрят и ждут, и поезда тоже, у них нечем было смотреть, но каким-то образом они смотрели. Сотни маленьких чужих глаз.

Неприятно.

Игрушки есть, хозяев нет.

Я осторожно прокрался к выходу. Мне казалось, что если я сейчас совершу лишнее движение, то игрушки оживут. Но они не ожили.

Замок был простой, с защёлкой, я оттянул собачку и выбрался в коридор. За спиной щёлкнуло, дверь закрылась. Я прошёл по темному коридору второго этажа, спустился на первый. Дежурная сестра спала в своём кабинете, устроилась на диване в обнимку с подушкой и почивала. Я не стал её будить, направился в приёмный покой, впустил Светку.

– Побыстрее не мог? – недовольно буркнула она. – Больно приятно одной в темноте торчать…

– Да я…

– Ай! – взвизгнула Светка и отскочила.

Я тоже отпрыгнул в сторону и обернулся. Дежурная сестра проснулась и вышла в приёмный покой с острым обрезком водопроводной трубы. Образ выдающийся: полная старушка в медицинской косынке и в медицинском халате – и обрезок трубы.

– Это мы! – Светка улыбнулась. – Мы вернулись…

– Ах да, – дежурная опустила трубу. – А меня обнесло как-то…

Она помотала головой.

– А я что-то заспалась… – сестра потёрла глаза. – А вы уже явились…

– Да, явились, – ответил я. – На празднике были. У вас тут хороший праздник.

– Да-да, очень весело… Надо дверь закрыть на ночь, а то енотов набежит. Тут у нас еноты балуют…

Дежурная отправилась закрывать дверь, почёсывая трубой спину.

– А можно позвонить? – спросила Светка.

– Поздно уже, – дежурная зевнула. – Я днём звонила, пока вы гуляли, спрашивала.

– И что?!

– Всё хорошо, – успокоила дежурная. – Отец ваш уже в сознании, много спит. Но динамика положительная. Так что всё будет в порядке.

Она задвинула старинный засов, а затем ему в помощь закрючила дверь двумя крюками. Я подумал, что с такими засовами можно выстоять против собаки Баскервилей.

Ну, или от енотов отбиваться, видимо, еноты весьма ей досадили.

– С папкой поговорить хочется, – шмыгнула носом Светка.

Она и слезу умеет подпустить при необходимости. Но дежурной хватило хлюпанья носом.

– Ладно, сейчас попробую, может, он и не спит.

– Попробуйте! – попросила Светка. – А вдруг получится?

– Хорошо-хорошо, – сказала дежурная. – Сейчас, пойдёмте…

Мы перешли в кабинет.

Дежурная придвинула телефон, открыла записную книжку, чиркнула мизинцем, набрала номер, долго слушала.

– Нет, – дежурная положила трубку. – Никто не берёт. Поздно уже, говорю вам.

– Как поздно? – начала заводиться Светка. – Там же врач всегда должен сидеть…

– Хорошо, сейчас ещё позвоню…

Дежурная стала звонить снова, и снова, конечно, не дозвонилась.

– Вот так всё и бывает. – Она положила трубку. – Медицину сокращают, один врач на всю больницу работает, бегает как петрушка, ему и к лежачим, ему и на вызовы, а хирурги пьют и пьют…

Дежурная улыбнулась.

– А можно по другому номеру позвонить? – спросила Светка.

– Ну давай, что ли…

Дежурная зевнула.

Светка назвала номер Некита. Во как, помнит его.

– Сотовый, что ли? – хмыкнула дежурная. – От нас на сотовые нельзя, у нас станция старая, она эти номера не понимает.

– А может, попробуем?

Дежурная терпеливо вздохнула и стала набирать. Слушала в трубку.

– Не, – дежурная положила трубку на аппарат. – Не срабатывает, я же говорила.

– А почему у вас в городе никто не болеет? – спросил я.

– Из-за воды, – тут же ответила дежурная. – У нас очень вода в колодцах хорошая, от всего помогает.

– Так у вас тут нужно курорт устраивать, – снова посоветовал я.

Дежурная засмеялась.

– Идите лучше ужинать, – сказала она. – Там в столовой вам накрыто.

Мне ужинать не хотелось, да и Светке, но дежурная проводила нас до столовой, включила свет, пододвинула стулья и налила компот.

– Кушайте на здоровье, – сказала дежурная с надеждой в голосе. – Кушайте-кушайте.

Мы вздохнули.

Ужин был, как всегда, отличный. Салат с креветками и какими-то другими мелко порубленными морскими чудищами, картофельная запеканка с грибами, творожный пирог и мёд с мочёной брусникой. Дежурная стояла недалеко со страдальческим лицом и следила, чтобы мы ели обязательно с удовольствием.

После ужина сразу отправились в свою палату, упали в койки и некоторое время лежали, охая от обжорства и ворочаясь, но после мёда быстро уснули.

Спали плохо. Светке снились кошмары, и два раза мне приходилось её будить, толкая в плечо. Когда она стала кричать во сне в третий раз, я разбудил её уже окончательно, налив в стакан воды из графина и выплеснув ей за шиворот. И дальше мы не спали, сидели в койках, смотрели в окно, как луна ползёт по небу. Разговаривать не хотелось.

– Что ты там нашёл? – первой не удержалась Светка.

– Я?

– Давай ты не будешь прикидываться дурнем, – попросила она. – Думаю, мы не в той ситуации, когда можно включать дурачка. У тебя на лице всё написано, ты что-то нашел.

Бесполезно. Я хочу сказать, что от Светки бесполезно что-то скрывать.

– Рассказывай, – зевнула она. – Кошмары у меня уже есть, вряд ли будут хуже.

– Там палата. В самом конце коридора, ты помнишь, там несколько палат без номеров? Я, когда залез, оказался в крайней.

– И что?

Светка закуталась в одеяло.

– Там что-то вроде склада. Или кладовки.

– Со скелетами? – спросила Светка невесело.

– С игрушками. Со старыми. Там много игрушек, половина палаты забита.

– Хорошо, игрушки. Что не так с игрушками?

– Они одинаковые, – ответил я. – Нескольких видов. А ещё они…

Светка почесала подбородок.

– Это игрушки…

– Я поняла, – перебила Светка. – Я поняла чьи.

Понятливая.

– И что ты по этому поводу думаешь?

– Возможно, эпидемия, – предположил я. – Скарлатина или ещё что.

– Ты сам себя слышишь? – спросила Светка. – Ты говоришь, в той палате динозавры пластмассовые! Какая скарлатина?! Скарлатину сто лет назад победили.

– Ну, не скарлатина, другая инфекция. Мало ли инфекций? Могла быть вспышка…

– Вспышка?

– Вспышка, – подтвердил я. – Местное начальство хотело оставить в тайне этот неприятный инцидент, со всего района свезли пациентов сюда, в эту больницу, а когда…

Я сбился.

– Что «когда»? – тут же уточнила Светка.

– Про бумажных журавликов слышала? – спросил я.

– Не…

– Когда разбомбили Хиросиму, там много людей погибло сразу. А многие получили мощный лучевой удар – и умирали уже потом, через годы. И одна девочка, которая как раз умирала от лейкемии, узнала легенду – что если смастерить тысячу бумажных журавликов, то можно загадать желание. Вот она их и собирала.

– И что?

– Она успела собрать только шестьсот с чем-то. Умерла, конечно.

Некоторое время мы молчали, слышали только топоры. Топоры.

– Здесь могло быть то же самое, – сказал я. – Люди могли приносить к больнице любимые игрушки детей в надежде, что они выздоровеют.

– То есть эти игрушки в кладовке… – кивнула Светка.

– Это игрушки тех, кто не выздоровел. Куда их девать? Живым раздать – неправильно. На свалку выкинуть – как-то не по-человечески. Вот их и отправили в кладовку.

– У тебя, братик, на всё есть объяснения, – заметила Светка.

– А как тогда это объяснить?

– Не знаю. Но невесело как-то. Они и мне мишек дарят…

Светка поморщилась.

– Дарят. Может, как раз после этого случая традиция возникла.

– Зачем? Мы что, тоже заражены? То есть я заражена? Может, я болею?

Светка почесала запястье.

– И чем, интересно? – Голос у нее нервно дрогнул. – Чем?

Лепрозорий «Ватку». Хорошо-то как.

– Да ничем, – ответил я. – Ничем ты не заражена, успокойся. Если бы ты была заражена, то ты бы под охраной сидела, а не по городу разгуливала. Ничем ты не заражена, всё нормально.

Светка повернулась на бок, лицом к стенке.

– А днём? – спросила она. – Я же видела, ты что-то нашёл в том доме.

– Я туалет искал…

– И заблудился, – перебила Светка. – Обычное дело.

– Да, обычное. Заблудился, спустился в подвал – гляжу, а там… Кладовка. Я заглянул, конечно, а в этой комнате всякие принадлежности для рисования…

– И картины. – Проницательная Светка. – Там наверняка были какие-то картины, да? Художник ведь должен был что-то рисовать… Он рисовал?

– Рисовал.

Светка вздохнула.

– Он разное рисовал, – сказал я. – Смешные такие рисунки, про муравьёв, которые сахар делят…

– Он рисовал «Пир», – сказала Светка.

Я промолчал.

– Правильно, – сказала она. – Он рисовал «Пир». Любой художник будет здесь рисовать «Пир». Я не художник, а мне тоже хочется… Почему?

– Очень выразительная картина, – объяснил я. – Висит в музее, родители ею пугают детей. Если бы я такую пакость в детстве увидел, я бы, наверное, запомнил. И рисовал.

Про красный солнечный зайчик я рассказывать не стал. Не пугать чтобы.

– Отлично, – усмехнулась Светка. – Целый город тех, у кого в голове картина «Пир». И мы застряли в этом городе. Сейчас умру от оптимизма.

– Наверное, есть кто-то, кто в музей не ходил, – предположил я.

– Ты думаешь?

– Да. По-другому не бывает. Всегда есть тот, кто не ходит в музей, всегда есть тот, кто ходит поперёк.

– Ты заранее для этого городка объяснений напридумывал?

– Нет, просто я… пытаюсь смотреть на события логически.

– Логически…

– Да, логически. А у тебя какие объяснения? Есть?

Светка промолчала.

– Вот видишь. Критиковать все готовы. А ответить…

– С ними что-то случилось, – сказала Светка. – Со всеми этими детьми, после которых остались только игрушки. Только никакая не скарлатина, скарлатина тут ни при чём.

Да уж, скарлатина тут ни при чём.

– С тем, кто рисовал, тоже что-то плохое… Ты говоришь, он стал рисовать «Пир»?

– Да.

– Бедняга.

– Не повезло, – согласился я. – Думаю, что это был сын Лисина.

– Сын местного олигарха увлекается живописью? – усомнилась Светка.

– Нормально. Каждый уважающий себя гангстер мечтает, чтобы его дочь стала балериной, а сын микробиологом. Вот и Лисин. Хотел, чтобы его сын стал художником. Но что-то пошло не так.

– Эпидемия…

– Эпидемия.

– Интересная эпидемия. Выбивает только детей.

– Таких полно, – сказал я. – Та же скарлатина. Или свинка. Или полиомиелит. Если здесь приключилась какая-нибудь острая форма, всё могло закончиться плачевно.

– Ах, Марсик-Марсик, из тебя получится прекрасный разоблачитель чудес. Тебе в комиссию по борьбе со лженаукой надо, а не…

Светка замолчала. А я не стал спорить, в комиссию я бы записался. Ненавижу чудеса.

– Да, точно, разоблачитель… Такие, как ты, всегда видят силиконовые нити на пальцах телекинетиков. Слушай, Маркус, а ты заметил, что чудеса обычно добрые, а? Если чудо – то всегда в сиянии и в гирляндах. А если чудо злое, то это уже не чудо, а… Чрезвычайная ситуация. Экологическая катастрофа, стихийное бедствие… Раньше с этим легко было, саранча налетела, пожрала посевы, или чума набубонилась, так народ не ломал себе голову, шёл в ближайший овраг к ближайшей ведьме и палил её на костре. А сейчас вызывают спасателей. А уж если с экономикой беда, то отцы-инквизиторы быстренько всё наладят – на костёр сорок тысяч ведьм, и ещё дым не успел развеяться, как Возрождение уже наступило.

– Ведьм как раз в Возрождение и жгли, – поправил я. – В Средние века почти никого и не спалили.

– Может, я плохо помню. Я это к тому, что сейчас вместо отцов-инквизиторов у нас «Большая двадцатка». Что-то мы завернули куда-то…

– Как всегда, – ухмыльнулся я. – Не туда повернули – и вот итог…

– Да уж, не туда. Ну да ладно, бес с ними, с отцами-инквизиторами.

Светка громко зевнула.

– Спать будешь? – спросил я.

– Не. Боюсь. То есть устала от этих кошмаров, усну – опять орать стану.

– И что тебе снится? – спросил я.

– Не знаю. Не могу поймать. Бордовая… фигура. Знаешь, есть такие картонные фигуры в магазинах. Примерно такая, но красная… Или белая… Она сразу… Понимаешь, она приближается. Стоит только от неё отвернуться, как она приближается. Страшно. Может, это от топоров? Может, они что-то здесь…

Светка потрогала пальцами виски.

– Здесь что-то будят. Тук-тук-тук, я с ума сойду…

– А я почти уже и не слышу, – сказал я.

Я и на самом деле уже привык к непрекращающемуся топориному стуку, уже почти перестал его замечать, только если нарочно прислушиваться.

– Да я тоже не слышу, – Светка поморщилась. – А мозг слышит. Ты знаешь про призраки труб? Если заводская труба стоит достаточно долго, лет двадцать или больше, то после того, как её сносят – на этом месте многие её видят. А топоры – это призрак звука. Они замолкнут, а мы их ещё долго будем слышать. Слышать, и слышать, слышать…

– Это не призраки, – возразил я. – А обычные причуды мозга. Если ты сгоняешь в Новосибирск на поезде, то некоторое время тебя будет покачивать. С трубой то же. Мозг привык, что на этом месте труба, и когда её не видит, машинально её дорисовывает. Так и с топорами.

– А с городами?

– Что «с городами»? – не понял я.

– Если город, например, сгорит, то на его месте призрак останется?

– Не знаю, – ответил я. – Смотря сколько людей будут смотреть разом в нужную сторону.

Луна исчезла из окон, потемнело. Тук-тук.

– Интересно, – сказала Светка.

– Что интересно?

– Если бы всех их проверить. Каждый дом… У них наверняка в каждом подвале такое…

– Какое?

– Бэтмен и живописные принадлежности.

Светка замолчала, молчала и уснула только перед рассветом. Сам я не спал, но к утру немного забылся. Потом появилось солнце, и, как назло, мне сразу захотелось сильно спать, и я почти уснул, но тут Светка снова начала орать.

Дальше мы не спали окончательно. Я сходил за водой, приготовил в кувшине кипятка и в него же накидал чайных пакетов и сахара. Получилось почти два литра, надолго хватило. Так что всё утро мы со Светкой пили чай с деревянными глазами, не в смысле, что чай с глазами, а у нас глаза были малоподвижные.

А на завтрак было какао.

В фарфоровом кофейнике с узким змеиным горлышком. Какао и морковный торт. Я таких никогда не пробовал, оказалось, что весьма и весьма. Не удержались, съели весь.

– Проверим музей? – предложила Светка, добивая кофейник. – Надо посмотреть на дату основания Холмов.

– Согласен.

– Только без второго этажа, – напомнила Светка. – Никакого второго этажа, ладно?!

– Согласен, без второго. Изучаем музей, дальше что?

– Дальше и посмотрим.

Допили кофе и отправились в город. Мишек на скамейке возле входа прибавилось, некоторым места не хватило, и кто-то, чтобы мишки не упали в росу, привязал их к спинке. Забавно получилось, плюшевые мишки собирались отправиться погулять, а их стреножили, ну, чтобы они не очень безобразничали.

– Надо было проследить, кто их приносит, – сказала Светка.

– Зачем? И так понятно кто. Местные.

– Хотя да, ты прав. Местные. А потом… придёт наша дежурная с картофельным мешком и перенесёт их на второй этаж, к пластиковым тираннозаврам.

– Когда потом? – тут же спросил я.

– Потом, – поморщилась Светка. – Мало ли когда потом. Пойдём в музей.

– Ты-рым-пырым тырым-пырым-тырым-пырым-пыра, я поведу тебя в музей, сказала мне сестра.

– Память надо упражнять, – сказала мне сестра.

Построенный ко вчерашнему дню деревянный городок успели уже разобрать и теперь безжалостно распиливали на чурбаки. Тут же несколько человек вовсю орудовали колунами, превращая карусели и качели в первосортные дрова, площадь освобождалась от вчерашнего праздника и обрастала поленницами.

– А мост скоро достроят, – сказала Светка.

Мост действительно почти дотянулся до противоположного берега. Несколько плотников сидели на нём и что-то там подделывали.

– Всё-таки непонятно, – Светка помотала головой. – Непонятно, зачем строить мост?

– Валерик же рассказал – традиция. Для шишек.

– Традиция… Самые вкусные шишки в мире, это понятно… Сейчас же лето? Разве шишки летом собирают?

– Откуда я знаю, когда их там собирают? Я не кедровик.

– Зачем такой широкий мост?

– Чтобы телега проехала, – объяснил я. – За орехами издревле на телеге едут.

Светка с сомнением пожала плечами:

– За орехами можно хоть пешком ходить, а мост такой… капитальный.

– Не знаю. Может, на этот мост весь город должен выйти?

– Может.

Мы постояли немного на площади, поглазели на художников колуна и расщепа, подивились, как ловко они складывают поленницы, потом отправились в сторону музея. Народу на улицах почти не встречалось, Холмы точно вымерли после вчерашнего праздника. Причём не встречалось не только людей, животины тоже никакой не пробегало, ни кошек, ни собак.

А музей оказался закрыт.

– Если верить расписанию… – указала пальцем Светка. – Он должен вполне работать. Но не работает.

– Давай подождём, – предложил я. – Наверное, смотрительница рванула за пирожками, вот и причина.

– Давай подождём…

Мы уселись на пороге и стали ждать.

Не появился никто. Мы проторчали на этом пороге сначала пятнадцать минут, а потом ещё десять, и за всё это время мимо ни одна собака не пробежала. В буквальном смысле. Ни собака, ни смотрительница музея, ни почтальон. Никого.

– Впечатляет, – сказала Светка. – Что-то мне подсказывает, что в музей мы не попадём.

– Согласен. Наверное, выходной объявлен. По поводу Дня Топора. Праздник как-никак, вчера все напраздновались.

На дороге показался джип. Он катился со стороны площади и сигналил. Я узнал его, это был тюнингованный джип лесопромышленника Лисина, сам Лисин сидел за рулём и управлял.

Что-то у него с этим управлением не ладилось. Машина рыскала по дороге, направление не держала, то и дело останавливалась, трогалась с резкими тормозами, перебиралась на другую сторону улицы и возвращалась. Я думал, она всё-таки не удержится и соскочит с дороги, но каким-то чудом Лисин добрался до нас и остановился прямо напротив.

Лисин держался за руль и тупо смотрел.

Опять пьяный.

Это было видно по тому, как он остановился – наискось, съехав передним колесом в канаву, зачерпнул бампером землю. Машина вообще была измазана по брови, точно Лисин только что вернулся с ралли «Натри грязью». Фары на люстре светили вовсю, Лисину было мало обычных фар, света ему днём не хватало.

Пьян, пьян, понятно, это и по самому Лисину видно было – лицо красное, перекошенное и бессмысленно озлобленное, нос не красный, а почти фиолетовый.

Лисин открыл дверцу джипа и вывалился на дорогу. Вывалился, просев на одно колено, потом долго поднимался, держась руками за машину, покачиваясь и снова припадая.

– Пойдём лучше, – сказала Светка.

Я был согласен, вязаться с пьяным лесным магнатом не хотелось. Поэтому мы сделали вид, что музей нам уже не интересен, и похлопали по улице дальше. Но олигарх отвязываться не собирался – что-то мычал и стремился за нами. На ногах он при этом держался совсем неустойчиво и то и дело цеплялся за столбы, деревья и за сам тротуар. Рубаха у него расстегнулась, наружу вывалилось круглое пузо, теперь было трудно даже подумать, что это олигарх, с виду так обычный не очень счастливый человек скучной гражданской профессии.

– Подождите! – крикнул Лисин.

Мы прибавили ходу, шагали быстро, не оглядываясь, в надежде, что Лисин отстанет.

– Подожди…

Крик оборвался.

Я оглянулся.

Лисин оступился и всё-таки упал в неглубокую канавку, тянувшуюся вдоль дороги. Воды в канаве не было, но Лисин угодил в выброшенную проволоку. Он сумел подняться и теперь кривобоко сидел на краю деревянного тротуара, пытаясь из этой проволоки выпутаться.

Олигарх районного масштаба выглядел жалко. Не знаю почему, но мы развернулись и подошли к нему. Светка наклонилась и стала доставать руку олигарха из проволочной петли.

Достала.

Олигарх благодарно икнул, но выразить словами не получилось.

– В таком состоянии за руль садиться нельзя, – нравоучительно заметила Светка.

– Это спорный вопрос… – промямлил Лисин.

– Взрослый человек, а ведёте себя…

Светка поморщилась.

– А вы ломились в музей… – указал пальцем Лисин. – Я видел. У нас лучший музей в области…

Лисин снова икнул.

– Я пожертвовал в этот музей Айвазовского, – сообщил Лисин шёпотом. – Такого маленького-маленького, но Айвазовского…

Лисин показал пальцами, какого размера был Айвазовский, карманного размера, с блокнот.

– Но Айвазовского они не вывесили, сказали, что на реставрации… Вместо Айвазовского они повесили… Вы-то знаете, что они там повесили…

Лисин подмигнул.

– Паршивый музей, там вы не найдёте ничего… – Лисин махнул рукой в сторону музея. – Там вранье всё… Почти всё вранье… Кроме того…

Лисин указал пальцем вверх.

– Кроме того, что на втором этаже…

– Вам надо отдохнуть и проспаться, – посоветовала Светка.

– Нет, – помотал головой Лисин. – Мне уже не проспаться, я уже и так всё проспал…

Он вытер руки о пузо, оставив на нём грязные разводы.

– Я знаю этот городишко сверху донизу, – Лисин указал пальцем на верх холма. – Сверху… и донизу… Он два раза выгорал дотла, и теперь они боятся…

Лисину что-то попало в глаз, и он стал моргать, лицо его при этом смешно и беспомощно дергалось, как у собаки, которая собралась чихнуть.

– Они все боятся… – бормотал Лисин. – Что он сгорит снова. И я боюсь… Это страшно, всё время бояться, от этого начинаешь вонять изнутри…

Лисин попытался дыхнуть на Светку, но она увернулась.

– Тут всё сгорит. – Лисин вытер слюну, расплывшуюся по подбородку.

– Так уезжайте, – посоветовала Светка. – Если вам здесь так плохо, уезжайте.

– Отсюда не уехать, – моргал Лисин. – Отсюда не уехать… мы все к нему привязаны…

Он замолчал и огляделся.

Светка достала платок, протянула Лисину, он схватил и начал протирать лицо и глаза. А мы стояли и смотрели. Мне было стыдно. За Лисина. Всегда стыдно, когда взрослый человек ведёт себя глупо.

– Бегите! – прошептал Лисин. – Бегите отсюда… Хотя отсюда не сбежать… Я пять раз пытался бежать, но никогда никуда не прибегал… А мой сын любил Айвазовского, я для него хотел купить, что уж там. Мне удивительно везло в бизнесе, знаете, просто поразительно…

В конце улицы показалась Юлия Владимировна. Тоже дело – куда бы мы ни направились, везде или Юлия Владимировна, или ее сынок Валерик. Отсюда не убежать.

Юлия Владимировна увидела Лисина и поспешила к нам. Она торопилась, колыхаясь корпусом, и доски тротуара заиграли у нас под ногами, точно мы сидели на рельсах и к нам приближался дальний состав.

– Девочка, а ты не любишь рисовать? – спросил Лисин.

Он хотел ещё что-то спросить, но Юлия Владимировна уже подоспела. От неё пахло духами и обеспокоенностью.

– Доброе утро! – оптимистически сказала она. – Гуляете?

– Гуляем, – ответил Лисин. – Ребята хотели в музей…

Я заметил, что хмель с Лисина подсошёл, не так чтобы окончательно, но протрезвел он. И смотрел на Юлию Владимировну с неприязнью.

– Музей, к сожалению, закрыт, – сказала Юлия Владимировна. – Заведующая заболела, так что на две недели…

Лисин невежливо рассмеялся.

– Вы, Михаил Петрович, мало внимания уделяете своему здоровью, – заметила Юлия Владимировна. – Вам надо больше отдыхать.

– Это непременно, – сказал Лисин. – Прямо сейчас вот и пойду, только тину с шеи соскребу…

– Идите. Вам надо лучше держать себя в руках.

Неприязнь в глазах Лисина погасла, уползла куда-то вглубь, остались только пьяная усталость и пьяная жалость к себе.

– Мы только в музей хотели сходить, – пояснил Лисин примирительно. – Посмотреть… Музей, что такого? Это же просвещение, культура в каком-то смысле…

– Идите домой, – повторила Юлия Владимировна. – Вы безобразны.

– А кто не безобразен? – вспыхнул было Лисин, затем ссутулился и сказал: – Ладно, ладно, пойду.

Он взглянул на меня, взглянул на Светку, протянул ей перепачканный платок, смутился, спрятал платок в карман брюк, повернулся и зашагал к своей машине. Сильно качаясь.

– Он же совсем пьяный, – кивнула Светка. – Как его можно за руль?

– А, – отмахнулась Юлия Владимировна. – Как-нибудь доберётся. А как дела у вас? Праздник вчерашний понравился?

– А что с ним случилось? – спросил я. – С Лисиным?

– Ничего, – ответила Юлия Владимировна. – Разбогател очень, вот деньги и дурят голову. Так вам понравился праздник?

– Да, очень, – тут же ответила Светка. – Я ноутбук выиграла и деньги ещё!

– Да? – удивилась Юлия Владимировна, хотя было видно, что про ноутбук и деньги она знает. – Поздравляю! Вам, Светлана, очень везёт в нашем городе.

– Да уж, – согласилась Светка. – Везёт…

– А у меня для вас хорошие новости, – Юлия Владимировна улыбнулась. – Думаю, вы обрадуетесь.

– Про папку?! – Светка схватила Юлию Владимировну за руку.

– Да, про вашего папу. Вчера мой заместитель ездила по делам в Сорочьи Низы. И навестила вашего отца. Он уже вполне пришёл в себя и передаёт вам привет. Думаю, через дня два-три он сможет вас забрать.

– Ура! – подпрыгнула Светка.

– Да, всё в порядке, – Юлия Владимировна покачала головой. – Дальше поедете… Куда вы, кстати, собираетесь?

– Ещё не решили, – ответил я. – Отец на юг хочет, а мы на север…

– Я хочу на юг, – стала спорить Светка. – А ты сам поезжай на север, если тебе так уж хочется. На этом твоём севере…

– А у вас как раз обед, – Юлия Владимировна поглядела на часы. – Нельзя нарушать режим, правда ведь?

– Да не хочется есть особо… – попробовала возразить Светка.

– Обед – самая важная еда за день, – поучительно произнесла Юлия Владимировна. – И первое, и второе, и компот.

– Ну, пойдём пообедаем. – Я неуверенно поглядел на Светку.

– Аппетита ещё что-то не нагуляли, – запротивилась Светка.

– Вот пока до больницы дойдёте – и нагуляете, – сказала Юлия Владимировна. – А то что же о нас ваш отец подумает? Пока он в больнице лежал, вы болтались непонятно где и похудели как бродяжки? Нет, гостеприимство в нашем городе на первом месте! Я вас провожу до больницы, пожалуй…

– Да мы сами…

– Мне тоже аппетит надо нагуливать, – улыбнулась Юлия Владимировна.

Юлия Владимировна подхватила нас под руки и повела к больнице.

По пути она снова расспрашивала. Про нас.

А кем ваш папа работает? А есть ли у нас родственники? А как мы учимся в школе? Юлия Владимировна уже задавала похожие вопросы, я точно помнил. Вот только не помнил, что именно я на них отвечал. А сейчас отвечала Светка. Папа наш специалист широкого профиля, в основном консалтинговые услуги, аудит и анализ. Родственников у нас нет. Учимся мы по-разному, лично она хорошо, а вот со мной не так всё однозначно. Руку ему волки отгрызли на зимней рыбалке. А почему в городе мобильники не работают?

Это уже я спросил.

Юлия Владимировна сказала, что это временно. Мобильная связь в городе была. Как раз недалеко от пенькового техникума поставили две вышки, и получилось вполне себе достойное покрытие, но весной как на грех случился плывун, и вышки упали. А у сотовых компаний в бюджете нет пока средств на замену, так что ещё года два мобильной связи не предвидится, к сожалению. Приходится мириться с неудобствами.

Кажется, Валерик так же примерно врал.

Я хотел ещё спросить, откуда пошла традиция дарить гостям плюшевых мишек, но не успел, дошли до больницы. Юлия Владимировна пожелала нам здоровья и всё-таки удалилась. Нам ничего не оставалось, как отправиться обедать. Хотя есть и на самом деле особо не хотелось, даже подъём на холм аппетита не прибавил.

В столовой пахло едой. Повариха поджидала нас и, едва мы показались, принялась накрывать на стол. На первое был молочный суп, вкуснейший, конечно, не думал, что можно так его приготовить. После молочного супа лазанья с овощами. Ну и компот. Из жимолости, весьма необычный, кислый и промывающий мозг, выпили два кувшина.

Посидели.

– Пойдём отцу позвоним, – предложила Светка.

– Может, поспим немного? – в свою очередь предложил я.

– Если поспим, то не немного. Лично я часа три продрыхну. Пойдём звонить.

И мы отправились к кабинету заведующей.

Возле него было тихо, как всегда, я открыл дверь и заглянул.

Медсестра спала за своим столиком, сладко разлившись на глянце со светскими сплетнями. Ну да, сегодня ведь выдалось такое беспокойное дежурство, от больных не было отбоя, везли целыми возами, она так устала, так устала…

Мы осторожно вошли в кабинет.

Светка хотела потормошить сестру за плечо, но я успел поймать её за руку, не знаю отчего. Светка непонимающе на меня зыркнула, но будить медсестру не стала. А я осторожно подвинул к себе чёрный телефон и снял трубку.

В трубке была тишина. Абсолютная. Ни гудков, ни электронных шорохов, ни далёкого шипения, от которого кажется, что ты сейчас слушаешь какой-нибудь Владивосток. Всего ничего.

Я передал телефон Светке, она слушала несколько секунд, затем отрицательно помотала головой. Я отобрал у неё трубку, положил на рычажки, осторожно подвинул телефон под локоть медсестре.

После чего наклонился и заглянул под стол.

Телефонный шнур с торчащими из него проводками болтался над полом. Ни розетки, ни телефонного кабеля, ни вообще хоть какого кабеля ни по стене за столом, ни по плинтусу не тянулось. Просто старый телефонный аппарат. Не рабочий. А с чего ему работать, если он даже не подключён? Не к чему тут подключать, проводки и той нет.

Светка наклонилась. Некоторое время мы смотрели на болтающийся над линолеумом шнур, потом выпрямились и молча пошагали прочь.

Заговорили только на улице Вопленко.

– Что это… – начала Светка, но я её тут же перебил:

– А, ерунда.

– Как это ерунда?!

– Пойдём к реке прогуляемся, – я зевнул. – Там отличный воздух.

На всякий случай я икнул, хотя Светка и так, кажется, поняла.

Мы долго спускались к реке, из-за холма наползли белые тучи, и несколько стемнело. Улицы были по-прежнему пусты, в окнах кое-где уже зажгли свет и смотрели телевизор, топоры на площади продолжали упорно стучать, а вода в реке стала белая от зависших над нами белых туч.

Ступили на тротуар, прошлись немного вдоль реки, остановились. Повернулись к воде.

– Что происходит? – спросила Светка.

– Не понимаю. То есть… Нас обманывали.

– Для чего?

– Не знаю. Хотели, чтобы мы остались в этом городе.

– Но зачем? – спросила Светка. – Зачем нам здесь оставаться?!

Я промолчал.

– С отцом что-то случилось? – Голос у Светки упал. – С папкой…

– Это вряд ли, – оборвал я. – Если бы с отцом что-то случилось, нас бы уже отправили в область – служба опеки сейчас только так работает… А ведь нас действительно…

– Что действительно?

– Действительно никак не оформили, – сказал я.

– У меня паспорт уже есть, у тебя свидетельство о рождении – и нигде у нас не спросили ни того, ни другого. Даже полицейские, когда бумаги заполняли, не поинтересовались…

– Точно, – кивнула Светка. – Везде спрашивают, во всех гостиницах, а тут… Эта Юлия Владимировна… Она чем-то ведь объясняла?

– Объясняла. Но я не особо слушал, как-то мимо ушей… Однако…

Однако это очень удобно. Мы чужие – никто нас не знает, никто не хватится. В документах нас нет, отец в больнице… И вообще не ясно, жив или нет.

– Мы идеальные жертвы, – сказала Светка. – Идеальные…

– Надо валить, – предложил я.

– Согласна, – не стала спорить Светка. – В больницу не заходить, сразу отсюда…

Она замолчала.

– Вот-вот, – согласился я. – Сразу куда?

Скоро вечер, совсем стемнеет, время после обеда как подломилось, скатилось быстро, заметить не успели. В лес? И сидеть там до утра? Нет уж, после толстой сосны мне в лес не хотелось. Спрятаться в городе? Можно теоретически залезть в чей-нибудь сарай, но… Какой смысл? Если будут искать – найдут, собаки в городе есть. Идти вдоль дороги бессмысленно вдвойне. Да ещё и опасно.

– Надо переночевать в больнице, – сказал я.

– Я не хочу туда!

– Я тоже. Но лучше переночевать там. Не делать резких движений, не привлекать внимания, косить под дураков. Отсюда ходит автобус, я заметил – тут недалеко от площади станция…

– На автобус нас могут и не посадить, – сказала Светка.

– Можно машину нанять. Не зря же мы деньги выигрывали. А ты ещё ноутбук. К тому же…

Я сунул руку в потайной карман куртки, достал скрутку.

– Откуда? – удивилась Светка.

– Украл, – честно признался я. – У папани. С карточки.

– Нормально… – протянула Светка. – И сколько?

– Почти сорок. Если сложим всё, то хватит свалить.

– А потом что? – спросила Светка. – Мы не знаем, где папка лежит. В Сорочьих Низах? Точно?

– Потом будет потом. Сначала из города выбраться, дальше поглядим.

– Я не хочу ночевать в больнице, – снова сказала Светка.

– И переночуешь, и поужинаешь, и позавтракаешь – и ещё спасибо скажешь! – прошипел я. – Надо вести себя естественно!

Светка согласилась.

– А сейчас мы погуляем ещё, будто ничего не случилось, – сказал я. – Вдоль берега реки.

И мы пошагали по тротуару в сторону площади и болтали о ерунде, о звёздах, и о далёких мирах, и о том, что рано или поздно всё будет хорошо, и даже лучше.

Светка шагала передо мной, то и дело оборачивалась и говорила какую-то глупость. А я отвечал.

Идеальные жертвы.

Тротуар изменился. Он продолжал скрипеть, но скрип этот был уже другой, не трухлявый и червоточный, а спортивный и упругий. С виду доски оставались такими же – почерневшими и старыми, но пружинили и толкали в пятку совсем по-молодому. Точно их как-то поменяли изнутри.

Навстречу нам никто не попадался, но я был уверен – стоит свернуть в ближайший проулок и пошагать чуть быстрее, как из-за угла покажется Валерик. Или снова Юлия Владимировна. Или какой-нибудь другой местный человек.

Поэтому мы бродили туда-сюда по берегу, дышали воздухом, делали вид и вернулись в больницу около семи, уже перед самыми сумерками. К ужину.

Ужинать, чтобы не вызывать подозрение, пришлось. Дали горячий шоколад, пирожки с сыром и творогом, яблоки, запечённые с карамелью, самодельное имбирное печенье. Печенье мне понравилось особенно, я набил им карманы и жевал ночью. В нем оказалось действительно много имбиря, поэтому я никак не мог уснуть.

Да я и без печенья не уснул бы. Ждал. Что в коридоре послышатся бережливые шаги, которые остановятся у нашей двери.

Светка тоже не спала. Так мы и лежали. Одетые и перепуганные. А в ночной тишине всё стучали и стучали топоры.

– Они что, и ночью строят? – спросила Светка.

– Строят, – ответил я. – Спешат.

– Куда спешить, праздник-то закончился. Зачем мост после праздника? Дураки они тут, что ли?

– Мне кажется, праздник ещё впереди, – ответил я.

9

Бег

Автобус поднялся на высокий берег, и Холмы стали видны лучше. Издали и чуть сверху они и на самом деле напоминали пятерню, руку, высунувшуюся из реки и раскинувшуюся по берегу. И от запястья этой пятерни тянулся на другой берег мост, построенный уже больше чем до середины.

Дорога отвернула, и Холмы скрылись из виду, и река Бела Коса, глубокая, может, бездонная, хотя совсем без дна не бывает.

Мы сидели в четвёртом ряду. Притворяться местными бессмысленно, мы и не притворялись. Народу в автобусе было не очень много, наверное, половина. В основном тётки с сумками, мужиков немного, и непонятно, куда они ехали, ехали и ехали. Ну, хоть без топоров.

Светка заняла место у окна и стала изображать усталость и сон, так что мне изображать усталость и сон было уже глупо. Поэтому я сидел и смотрел вперёд.

Я думал, с побегом возникнут сложности, но всё получилось. Мы проснулись в семь, умылись, спустились на первый этаж, позавтракали. Как всегда, завтрак был на высоте. Картофельная запеканка с морковью, лисичками и сливками, штрудель с кедровыми орехами и черносливом, клубничный кисель. Стоило не налегать на все эти вкусности, но и вызывать подозрения было нельзя. Поэтому ели как обычно и объелись, и с трудом поднялись из-за стола. И, конечно же, хотелось спать. Я предложил прогуляться до площади, Светка хотела ещё поспать, мы для виду поссорились, я победил. После чего отправились гулять.

Автостанция располагалась возле почты. В день один автобус, утром, и вечером обратно. Я заглянул в будку, заменявшую здание вокзала, и купил два билета, мне продали их без всяких затруднений. Билетёрша на меня и не посмотрела, только зевнула и спросила – есть ли багаж. Ждать долго не пришлось, через десять минут подкатил расхлябанный «Богдан», мы забрались внутрь и поехали.

Всё.

Ничего. Автобус катил по раздолбанному грейдеру, по тому самому, по которому мы сюда приехали. Мимо промелькнул билборд с рекламой двухэтажных бань из оцилиндрованного бруса, стела «Холмы – столица лесорубов» и герб, потом какой-то синий камень, выгоревшие чёрные поля, а дальше лес и лес. Шофер завёл музыку, такую, обычную автобусную, тыц-тыц, пырым-быц, от которой немногочисленные мухи и те спаслись в потолочные люки. Ну а нам выдалось терпеть.

Я смотрел по сторонам, стараясь припомнить то место, где мы попали в аварию, но сегодня всё почему-то выглядело по-другому, веселее и безопаснее.

Дорога уходила вперёд и терялась в синеве. Всё было мирно и спокойно, словно мы с сестрой отправились на загородный пикник, пособирать земляники, поискать среди кустов орехов, покалить их потом в углях. А я ждал неприятностей. Слишком легко как-то всё получалось…

Светка схватила меня за большой палец.

– Чувствуешь?

– Что?

Светка пошмыгала носом.

Я тоже понюхал. Пахло палёным пластиком. Я хорошо знал этот запах, если сжечь ручку, как раз такой получается. Или когда проводка горит.

– Сидим спокойно, – сказал я. – Не дергайся! Пока едем же…

– Угу.

Впрочем, проехали мы недолго. Салон резко наполнился едким дымом, пассажиры заволновались и стали ругать водителя.

Автобус остановился.

– Выходим! – объявил водитель и открыл обе двери.

Пассажиры начали выходить. Мы тоже выбрались.

Вокруг лес, и справа и слева, лес и дорога. Водитель ругался, народ стоял в кружок и слушал. Мы со Светкой тоже подошли и тоже послушали. Было понятно, что автобус дальше не пойдёт. Сцепление сгорело. Он, водитель, давно говорил, что надо менять, а хозяин всё экономил, ну и всё в том же духе.

Пассажиры, конечно, принялись на водителя орать, требовать подменного автобуса, требовать деньги назад и так далее. Водитель ругался в ответ и размахивал руками. Мы со Светкой отошли в сторонку.

– Что думаешь? – спросила Светка.

– Подождём.

– А если пешком?

Это Светка уже шёпотом спросила. Но ответить я не успел, потому что со стороны реки показался другой автобус. Скандал между водителем и пассажирами тут же прекратился, все повернулись в нужную сторону.

– Ладно, посмотрим…

Автобус подкатил через минуту, мы залезли внутрь. Обратно пришлось стоять. Автобус был перегружен, тащился медленно, время подумать было. Вот только болтанка по грунтовке раздумьям не способствовала, и мужик, нависавший надо мной, дышал луком и колбасой, одним словом, мысли в голову от этого шли плохо. Я пытался решить: поломка автобуса – это случайность или…

Ну да, автобус мог сломаться и сам, мало ли автобусов ломается? Ничего в этом необычного нет. Дороги – дрянь, водитель – дурак, автобус старый, сломался, и всё. Но как-то он очень удачно сломался.

А вот если не случайность, то…

Всё очень интересно.

Но посмотрим.

К автостанции мы вернулись через полчаса. Народ горохом высыпался из «Богдана» и разошёлся по сторонам, только мы со Светкой остались. Автостанция уже закрылась, судя по расписанию, следующий автобус ожидался завтра, в восемь утра. На расписании чернела раздавленная муха, в расплющенном виде она была в два раза крупнее.

На площади осталось всё от вчерашнего праздника – киоски, теремки, качели и карусели, бумажные фонарики и пряничный запах. Да, День Топора закончился, а пряниками тут пахло до сих пор, и топоры не замолкали, несколько плотников продолжали исправно стучать ими на мосту.

– А мост они строят и строят, – сказал я.

– Да, строят… Мне не нравится этот мост. Ты в мостах разбираешься?

– Так, – пожал я плечами. – В общих чертах. Калинов мост, Чёртов мост, Мост на Солнечной дороге…

– «Мост на Солнечной дороге», – поморщилась Светка. – Ты умеешь успокоить.

Ну да, это глупо, конечно, после просмотра «Моста на Солнечной дороге» я сам три дня уснуть не мог.

– У меня тоже ничего радужного с мостами не связано, – кивнула Светка. – Что будем делать?

– Бежать.

– По реке?

– По реке медленно, – я помотал головой. – К тому же неизвестно, куда она течёт.

– Все реки текут в другие реки или в озёра, – заметила Светка.

– Не обязательно. Некоторые текут в болота. Или уходят под землю, в подземные моря. По реке не очень надёжно плыть.

– Значит, надо найти карту, – сказала Светка. – Карту местности.

– Где?

– Библиотеки, книжные магазины, охотничьи магазины. В таких местах всегда карты. Через площадь.

Светка кивнула.

– Магазин «Клёв и К». Идём.

Мы перебрались через площадь и заглянули в рыболовный магазин. В нём продавались раскладные стулья, оцинкованные баки, топоры, поливные шланги и стулья и другая дребедень, к рыбалке не имевшая никакого отношения.

– Не рыбный год, – пояснил продавец, перехватив наше изумление. – Вот товар и не завезли. Смысла нет.

– Как это?

– В Косу рыба заходит раз в четыре года, во время большого разлива, когда верховья затапливаются Рузским озером. Тогда рыбы полно, можно из лука стрелять, даже стерлядь ловится. А сейчас ничего, ловить бесполезно.

– А шишки как? – спросил я.

– Шишки?

– Кедровые. Уродились?

– А, шишки… – вспомнил продавец. – Да, шишки. Орехи лучше всего растирать с мёдом, тогда получается отличный эликсир…

– А карты нет? – перебила Светка.

Карт не было. Продавец долго шарил по полке с садоводными книгами, затем разочарованно ответил:

– Кончились. На следующей неделе привезу.

– Ясно… – так же разочарованно поморщилась Светка и шагнула к дверям.

– Погодите! – воскликнул продавец.

Он выбежал из-за прилавка и протянул Светке плюшевого мишку. Я испугался, что сейчас Светка взбесится, но нет, не взбесилась.

– Спасибо, – поблагодарила Светка. – Мне отчего-то все дарят мишек.

– Это наш такой обычай, это приносит удачу… – начал объяснять продавец.

– Да-да, знаю, – Светка щёлкнула мишку по носу. – Скоро меня погребёт под удачей. Спасибо ещё раз. Ой, а вы не знаете, почему река так называется? Бела Коса?

– Из-за рыбного года как раз название и возникло, – пояснил продавец. – Когда начинается большой разлив, вода размывает глиняные копи в верховьях. А там очень жирная белая глина, и вся она в воду уходит. Река становится белой, как белые волосы.

Продавец поглядел на Светку, а та встряхнула косичками.

– А почему по-сербски? – поинтересовался я.

– Да это не по-сербски, это так получилось. Ошибка писаря, еще с девятнадцатого века. Вообще раньше река называлась Белая Коса. А когда Генеральное Межевание делали, «я» отвалилась. Так Бела Коса и пошла. Потом устоялось уже.

– Все понятно, – сказал я. – Буква «я» отвалилась, а рыба раз в пять лет нерестится. А как насчёт охоты? Утки там? Заяц? Или бобры?

– Не, у нас что-то дичь не заводится. Бобров как-то пробовали завозить, но они передохли. Не знаю почему.

– И птицы у вас дохнут, – напомнил я.

– Птицы? Да, и птицы дохнут, – согласился продавец. – Некоторые учёные считают, что здесь у нас аномальная зона.

– Это как? – спросил я. – Это когда тарелки летают? И эти? Серые господа с Арктура?

Продавец похихикал.

– Нет, мышьяка в почве вроде как много. И в некоторых местах он концентрируется и испаряется. Животные уходят, а птицы могут попасть в облако и передохнуть. Такие вот дела.

– Что же вы тут живете-то? – спросил я. – Если мышьяк кругом?

– Привыкли, – пожал плечами продавец. – Да и куда отсюда уедешь?

Продавец вздохнул. За его головой в пыльном стекле рассыпался утренний луч, погиб солнечный зайчик, и на его месте осталась розовая расплывчатая клякса, прозрачная малиновая медуза, пронизанная сеткой пульсирующих сосудов.

– Спасибо ещё раз, – сказала Светка. – Вы нам всё очень хорошо объяснили.

Медуза в стекле растаяла.

Мы вышли на улицу. Я оглянулся. Никакого блика на стекле не было, только мелкая древесная мучнель, оставшаяся от Дня Топора. И солнца не было, над молчащими Холмами повисла низкая облачность.

Светка мяла мишку и не знала, куда его пристроить.

– Могу поспорить, что и в книжном карты кончились, – сказала она. – А библиотека закрыта на дезинсекцию.

– Да уж. В рыболовном магазине нет ни блёсен, ни удочек, ни катушек, ни разноцветных опарышей, обычное дело. Ничего удивительного.

– Действительно, ничего. Можно попробовать без карты. Хотя…

Если идти вдоль дороги, то поймают. Если идти через лес… Чтобы пройти через лес, надо уметь через него ходить. Иначе никакая карта не поможет, лес сопли не понимает. Такие, как мы, городские жители, должны заблудиться и раскиснуть через сутки. Сбиться с направления, зацепиться за лесные километры, выпиться комарами, сгинуть. Нет, через лес только в самом крайнем случае.

– Есть идея, – сказал я.

– Какая?

Я достал из кармана сто рублей, вручил Светке.

– Зачем? – удивилась она.

– Купи две бутылки лимонада и коржиков каких, – велел я. – Потом иди на скамеечку на другой стороне площади и жди меня.

Светка не стала спорить, хмыкнула только и отправилась в «Продукты». А я обежал площадь справа, свернул в Аптечный переулок и заглянул в магазин «Мототехника». Раньше здесь явно размещался гараж, на стенах сохранились масляные кляксы, пахло бензином, железом и резиной, в дальнем углу возвышался стеллаж с запчастями. От стены до стены в три ряда стояли мопеды, скутеры, скутеретты и велосипеды разных цветов и размеров, я заметил даже велосипед с электродвигателем. Возле новенького мотоцикла «Минск» возился с ключами усатый мужик, увлечённо совершая предпродажные манипуляции, меня не заметил.

Я кашлянул.

– Тебе чего? – не отрываясь, спросил он.

– Мопед хочу купить, – ответил я.

Обернулся.

– А лет тебе сколько?

Так и знал.

– Шестнадцать, – соврал я.

Сейчас паспорт потребует.

– Ага, – не стал настаивать механик. – Я в шестнадцать уже на «Урале» свистел, понятно, чего там.

– Мне «Урал» не нужен, мне попроще. Мопедку какую китайскую за три рубля…

– Можно и за три, – механик вытер руки. – Только это… Сколько там тебе? Шестнадцать? Через два года прибегай.

– Сейчас надо, – вздохнул я.

– Никак, – механик вернулся. – Ты не можешь совершать крупных покупок до восемнадцати лет. Я тебе даже велик продать не могу. Золотник могу, подшипник могу, тосол. Тебе не нужен тосол?

– Не…

– Жаль.

Мужик вернулся к «Минску», а я остался стоять, разглядывая технику. Через минуту мужик обернулся.

– Еще не ушёл? – спросил он.

– Мопедка очень нужна, – сказал я.

– Уговорил, – мужик улыбнулся и снова отстал от «Минска». – Есть одна штука, если хочешь, покажу.

Он направился на задний двор, я пожал плечами и пошёл за ним.

На заднем дворе под навесом стояло ещё штук двадцать всякой мототехники, но не новенькой, а уже заслуженной, видавшей дорожные виды, подержанной и покатанной. Питбайки в основном. Механик впрыгнул в это железо, как пастух в овечью отару, схватил за шкуру подвернувшегося барана и выволок его покупателю, то есть мне.

Красный, немного ржавый, но покрышки новенькие.

– Могу продать как частное лицо частному лицу, – механик хлопнул мопед по баку. – «Пилот»! Из первой партии, её делали на том же конвейере, что и автоматы Калашникова. Ему сносу нет! Всего двадцать тысяч.

Я поморщился.

– Это не дорого, – тут же заверил продавец. – Это очень не дорого. Поршневая сто десять, двухтактный, мотик из-под себя рвёт! Бак увеличенного размера!

Он начал дальше рассказывать про необыкновенные достоинства мопеда, про скорость и прочие показатели, а я аккуратно доставал из внутреннего потайного кармана деньги. Если честно, я думал, что будет дороже. И вообще ничего не получится.

– У меня только пятнадцать, – я достал деньги.

– Пятнадцать… – поморщился механик. – Там покрышки совсем новые и в амортизаторах масло поменяно…

Я шагнул к выходу.

– Ладно! – согласился продавец. – Ладно, согласен. Забирай. Жадность – грех.

Механик подкатил мне мопед.

– Бак залит, – механик похлопал по баку. – Колёса накачаны. Документы в левом бардачке. Садись – и катись.

Я отдал деньги, забрал мопед.

– Шлем не нужен? – спросил продавец. – Могу бесплатно дать строительную каску, у меня тут завалялись.

От каски я отказался.

Продавец не соврал – мопед оказался шустреньким. И с первого толчка запустился, и колесом задним рвал. Я быстренько вырулил из переулка и отыскал Светку, она послушно ждала меня на скамейке с газировкой и пакетом с пирожками. Жевала булку и делала воскресный вид, хотя сегодня было не воскресенье, сегодня… Что-то я забыл, который день.

Я не спеша объехал площадь и убедился, что за нами наблюдают. В окна, из машин, прогуливаясь по тротуару. Смотрят. На нас смотрели. Это не была моя паранойя, наблюдали. Каждую минуту нашего пребывания в Холмах за нами наблюдали, теперь я в этом не сомневался. Никто и все сразу. Весь город. Неприятное ощущение, точно ты мышь, угодившая на дно глубокой стеклянной миски, а сверху через края на тебя смотрят давно не обедавшие куницы. И скрип когтей по стеклу.

Да, попугайчик в клетке. Только хозяин вовремя не вернётся.

Остановился рядом со Светкой.

– Похуже не мог достать? – Светка поморщилась от мопеда.

– Дай попить, – не ответил я.

Светка вручила мне бутылку с минералкой, я пил долго и с удовольствием.

– Не развалится по пути?

– Гарантировать не могу.

– Ладно. – Светка устроилась на сиденье за мной.

Задние амортизаторы заметно просели, всё-таки нас на самом деле откормили здесь.

– Держись крепче.

Светка схватилась за меня.

С двойной нагрузкой мопед резвости уже не проявлял, но всё равно тянул неплохо, за шестьдесят километров вываливались легко. Я решил не терять времени, сразу вырулил на дорогу, ведущую из города, и покатил прочь, в сторону полей и леса. Второй раз за сегодня.

Город закончился быстро, мы оказались в полях. Самих полей уже не было, только чёрные квадраты, зажатые зеленью леса. Спорынья проиграла.

Дорога хоть и не асфальтовая, но раскатана оказалась неплохо, так что я вполне держал пятьдесят километров. Выше задирать скорость смысла не было, можно перегреть двигатель и получить клин.

Так тарахтели почти полчаса, потом я выбрал лесной отворот и свернул на него, остановился под ёлками, чтобы не видно с дороги. Здесь висела тень, было свежо, из леса тянуло холодком, пахло ягодами, мхом, грибами и влагой.

– Что? – спросила Светка.

– Надо минут пять постоять, а то поршень спечётся, не доедем никуда.

– Постоим, – согласилась Светка. – Только недолго. Не хочется мне в этом лесу задерживаться.

Она спрыгнула на землю и стала приседать, разминая ноги.

– Что ты про это думаешь? – Светка кивнула в сторону города.

– Не знаю…

– Поганое место. На яму похоже. На холме стоит, а яма ямой. А мы в неё проваливаемся и проваливаемся. Ты видел хоть один город без сотовой связи? Что за сказки про оползень?

– А ты слышала про Праздник Топора?

– Людей на улицах мало. Но при этом кажется, что следят…

Светка бросила приседать и высморкалась.

– Никто не знает, что мы здесь, – сказала она. – Никто не знает, где находится наш отец. Нас как бы нет. Но не это самое противное…

Светка поморщилась и выглянула на дорогу.

– Самое противное – что нас обманывали, – сказал я. – Явно и целенаправленно.

– Нет, – помотала головой Светка. – Не это… Нас не только обманывали, нас ещё откармливали. Я сегодня с утра в штаны с трудом влезла. Марсик, нас откармливали, ты понимаешь?

Мурашки. Они пробежали от затылка до копчика. Светка права.

– Нас для чего-то откармливали, – прошептала Светка. – Для чего?

– Откармливают обычно… – я не договорил, неприятно мне стало произносить, для чего откармливают.

– Нам надо было бежать ещё три дня назад…

– Ты же сама радовалась, – напомнил я. – Говорила, что поживём без папашки…

– То есть это я виновата?! – взбесилась Светка.

Это у неё тоже так есть: раз – и взбеленилась. Я промолчал.

– Я опять виновата, – злилась Светка. – То есть это я сюда поперлась?!

– Не будем, – попросил я. – Нам нельзя ссориться, ты понимаешь это?

Светка пнула ближайшее дерево.

– Понимаю, – согласилась она. – Понимаю, не будем. Остыл мотороллер?

Я плюнул на цилиндр. Зашипело, но не отскочило, значит, двигатель охладился.

– Едем.

Я растолкал двигатель, забрался на седло. Светка устроилась за мной. Поехали. Я гнал уже быстрее, не очень разбирая дороги, так что передняя вилка начала постукивать, а перья поверх сальников запотели маслом. Плевать, подальше от Холмов уехать – вот задача, главное, камеру не пробить, поэтому притормаживал я только перед каменистыми участками.

Дорога виляла, за мопедом поднималась пыль, Светка чихала и плевалась. У меня пыль скрипела на зубах и глаза резала, очки я не додумался купить.

Приближалась река, незаметный глазу уклон не чувствовался нами, зато чувствовался двигателем – он стал звучать веселее и легче. Навстречу нам никто до сих пор не попался, и мне это не нравилось. Получалось, что никто в Холмы не ехал и никто из них не выезжал, на дороге были только мы одни.

Если что-то случится, вряд ли кто поможет. Да, никто нам не поможет, отец далеко, мы на самом деле одни на сотни километров вокруг.

Я подумал – хорошо, что Светка со мной. Честно, я редко так думаю, потому что Светка та ещё вредина. Но теперь я был рад, что она со мной. В таком приключении всегда лучше, если кто-то рядом есть. Не так скучно.

И если по-хорошему, бежать надо было раньше. Бежать, а не лакомиться тыквенной кашкой. Хотя и вкусной.

Я держал скорость. Ехать становилось трудней – галька на дороге превратилась в булдыри, и колеса на них буквально плясали, руль трясло, мопеду не хватало демпфера.

Если повезёт, оторвёмся. Но… я в это слабо верил. Слишком просто всё получилось, купили мопед, уехали, слишком легко.

Не зря опасался.

Дорога спустилась к реке. Я затормозил.

– Понтоны сорвало, – сказала Светка. – Отлично… Этого нам только не хватало…

Понтонов не было. Был пляж на нашем берегу, и пляж на другом берегу, были бетонные блоки. А между ними вода и оборванный трос.

– Действительно сорвало, – сказал я. – Не повезло…

– Надо же! – плюнула Светка в воду. – Какое совпадение – только мы собрались уехать, как снесло понтоны!

– Автобус успел проскочить…

– Посмотри внимательней, – улыбнулась Светка.

Я посмотрел, но ничего не увидел. Песок, бетон, вода.

– Понтоны сорвало дня три уже как, – пояснила Светка. – На тросы посмотри.

На болтавшиеся в воде тросы действительно насело много сора – длинные ленты водорослей, бурая дрянь и непонятные белые нити, извивавшиеся в течении. Как белые волосы.

– Поэтому и Бела Коса, – указала Светка. – Похоже на волосы русалки. Тросы-то видишь?

Она наблюдательная, моя сестра Светка. Я бы и не подумал про тросы.

– На концы погляди, – указала пальцем Светка.

Концы тросов были обкушены. Я прекрасно знаю, как выглядит обкушенный трос. Обкушенная верёвка, канат, шпагат, у нас ведь когда-то собачка была, беспородная, но с сильными зубами. Папенька сам её откуда-то добыл, по этому качеству и назвал, само собой, достойно – Кербер, для семьи Кирюша. Кирюша перекусывал гвозди, ложки и дюралюминиевые костыли, количество перекушенных привязных верёвок, цепей и тросиков измерению не поддавалось. Когда Кирюше хотелось погулять, он пережёвывал тросик и пускался в бега. Пережёванные Кирюшей тросы выглядели именно так.

Через эту реку уже давно не перебраться. Автобус, который довёз нас обратно до Холмов… Он ждал возле понтонного моста, и, после того, как мы заглохли на полдороге, этот автобус двинулся нам навстречу. И никакой он не междугородний.

– Перегрызено, – сказала Светка. – Я бы в эту воду не совалась… Вот тебе и Бела Коса… Кажется, ты был прав. Это они.

Они. Всё понятно. Всегда они.

– Я не умею плавать, – сказала Светка. – Можно связать плот?

– Не получится, – возразил я. – Нужен топор, топора нет. Из сухих веток никакого плота не связать. Только пешком.

– Через лес?

– По-другому никак.

– А ты не думал, что это им и нужно? Чтобы мы отправились через лес?

– Кому? – тут же спросил я.

– Им. Людям из Холмов.

– В каком смысле?

– Мне кажется, что в этом замешан весь город. Они все… Им всем что-то… От нас надо.

Светка резко обернулась. И я. На дороге никого, как и прежде.

– Яма, – снова сказала Светка. – Идеальная яма, я только сейчас поняла. Одна дорога, связь не работает, вокруг лес, вокруг река. И, похоже, все жители заодно. Это как город вампиров…

– Они же не боятся света, – возразил я. – Не, не вампиры, самые обычные люди. Непонятно только, если они хотели нас убить, почему сразу…

– Потому что в больнице отлично кормят, – ответила Светка. – Потому что… Зачем они нас кормили?

Зачем.

Зачем.

– Понятно, – сказал я. – Всё, хватит болтать, пора уходить.

– Лес, – поёжилась Светка. – Ты уверен? А как же…

– Предлагаешь вернуться? – перебил я.

– Нет. Можно попробовать… вдруг повезёт.

– Вдруг повезёт.

Я толкнул «Пилот». Посильнее. Мопед съехал в воду, зашипел движком, исчез. По воде поплыло бензиновое пятно, а сразу вслед за ним ещё и масляное, и вдруг внизу, под водой, что-то случилось. Взрыв, что-то вроде – на поверхности надулся грязный пузырь, он лопнул, и на солнце всплыли грязь, и ржавые водоросли, и бордовая дрянь, похожая на сгнившую коровью шкуру с кишащими чёрными пиявками на поверхности.

– Гадость какая… – Светка отвернулась.

А я ещё некоторое время смотрел.

Потом я схватил Светку за руку и направился направо, в обход прибрежных кустов.

– Погоди, – остановила Светка. – Если пойдём по этому берегу, выйдем обратно к городу. Нужно в другую сторону.

– Согласен, – сказал я.

И мы пошли налево.

Я не стал говорить Светке. Не хотел её ещё больше пугать, она и так напугана. Да и я сам. Страшно. И не выспался. Но красная рябь в воздухе над тем местом, где затонул мопед, конечно же, причудилась мне не от недосыпа.

10

Ночь вокруг

Бела Коса текла между ровных берегов, мы старались двигаться параллельно воде, хотя не очень получалось. Обычно по речным поймам раскинуты луга с покосами и стогами, но тут никаких лугов, ни старых, ни недавних, не наблюдалось. Вдоль берега широкая и непролазная полоса дикого кустарника, встык с ней ельник, проросший осиной и рябиной. Глухой лес, мрачный, не только ориентироваться, но и пробираться получалось с трудом. Свет сверху пробивался плохо, для того чтобы не сбиться с пути, приходилось то и дело сворачивать к реке, чтобы убедиться – не свихнулись ли мы в сторону.

Через три часа решили отдохнуть, к этому моменту мы должны были уже устать, и устали, я слегка натёр ногу, а Светка вдохнула летучий пух и кашляла. Вышли к реке и сели на высоком берегу над глиняным обрывом, поросшим хвощом.

– Хвощ можно запекать, – сказал я. – Если набрать побольше…

– У тебя есть спички? – прищурилась Светка.

– Нет.

– Вот видишь. Сырыми хвощи можно есть?

– Нет. То есть можно, но лучше не рисковать.

– Значит, когда доедим булки, будем голодать.

– Кажется, лисички можно есть сырыми, – вспомнил я. – В них какие-то вещества, их даже черви не едят.

– Что-то я не видела здесь лисичек, – поморщилась Светка. – На, лови с капустой.

Светка вручила мне два пирожка с капустой. За день аппетит у меня разыгрался, я успел заметить, что пирожки вкусные, а так их особо и не различил. Корзину бы съел не моргнув.

– Да, это тебе не столовая пенькового техникума, – посочувствовала Светка.

– Зато похудеем немного. Тебе парочку килограммов сбросить не помешает.

Светка пнула меня в ногу.

– Тебе тоже, Марчелло, похудеть не мимо, – сказала она. – А то как-то ты… негероически выглядишь. Когда я гляжу на тебя, то сразу вспоминаю Винни-Пуха в лучшие его дни…

– А я Пятачка, – тут же ответил я. – У него прозрачные и розовые уши.

Светка опять пнула и вручила ещё один пирожок, в этот раз с яблоками. Его я ел помедленнее, растягивал удовольствие.

– Здесь совсем нет пляжей, – отметила Светка. – Это необычно для реки, так ведь?

– Бела Коса похожа на фьорд, – ответил я. – Как Волхов. Видимо, это остатки реликтовой водной системы. Миллион лет назад недалеко отсюда текла суперрека, соединявшая северное и южное моря сверхконтинента. Наверное, Коса являлась притоком этой суперреки. Отсюда глубина и холод – вода не успевает прогреваться.

– Откуда знаешь? Про фьорды?

– Телик смотрел. Раньше был сверхконтинент, и по нему текли сверхреки. Когда континент разорвало на куски, сверхреки разлились в моря, но некоторые их притоки сохранились до сих пор. Бела Коса – это, видимо, один из этих притоков.

– Реликтовая река? – поморщилась Светка. – Это значит, что и вся местность вокруг реликтовая?

– Может, и местность. Отдохнула?

– Да.

– Тогда дальше.

Мы поднялись и шагали ещё три часа. Лес за это время совсем не поменялся, оставался такой же дремучий и безжизненный.

– Здесь никто не водится, – сказала Светка. – Ни птиц, ни белок… лягушек и тех нет. Такое бывает?

– Вымерли, – ответил я. – Если зима была малоснежная, то все они могли вымерзнуть.

– Зима была снежной, – напомнила Светка.

– Всё равно вымерли.

– Они не вымерли, они ушли, – возразила Светка. – Подальше от Холмов.

– Возможно, это из-за спорыньи, – предположил я. – Помнишь, они жгли поля? Если местность заражена, то… Животные могли разбежаться.

– Тут какая-то дрянь, – Светка потерла руки. – Тут везде дрянь, разве ты не чувствуешь? Тут всё провоняло дрянью…

Я не стал спорить.

– Ты знаешь, куда мы идём? – спросила Светка.

– Нет. Куда не знаю, знаю откуда.

– Логично, – кивнула Светка. – Но всё равно – очень глупо.

Светка остановилась и стала пить воду из бутылки.

– Поторопимся, – сказал я. – Чем дальше уйдём от города, тем лучше.

Светка поморщилась.

– Нам здесь ночевать придётся, – сказала она утвердительно. – Вот увидишь.

– Пойдём лучше.

Солнце перевалилось через полдень и приближалось уже к вечеру, мы снова двинулись в путь, но в этот раз на три часа нас не хватило. Пробирались через лес, держась за реку, но один раз её все-таки упустили. Бела Коса исчезла, потерялась во взбесившемся ивняке, и нам пришлось погрузиться в него, чтобы не потеряться. Наверное, мы потратили час на это, но к реке всё-таки выбрались, и дальше старались её не терять. До сумерек преодолели ещё километров пять, остановились, когда пробираться через заросли стало бессмысленно, нашли ночлег. Дерево. Сосну, сильно похожую на баобаб, толстую и ветвистую, как-то даже не ветвистую, а стволистую, словно сразу несколько деревьев слились в одно. Сосна росла отдельно от других сосен, на небольшом пригорке, поросшем малиной.

– Вот и самая толстая в мире сосна, – усмехнулся я. – Нашли.

– Это другая сосна, – зевнула Светка. – Вряд ли мы вернулись обратно к городу…

Светка поглядела на меня перепуганно.

– Нет, – помотал я головой. – Не может такого быть, это, конечно, другая сосна.

– Спать хочу. – Светка полезла на дерево. – Устала. Дышать тяжело, погода меняется…

Она вскарабкалась высоко и потерялась в древесных переплетениях. Я огляделся, но сумерки наступали слишком быстро, я их видел; оказывается, в лесу приход ночи вполне наблюдаем. В городе или на пространстве темнота наступает со всех сторон и как-то сразу, в лесу по-другому. Она съедает сначала самые дальние деревья, потом чуть ближе и ближе, так что вполне заметно, как она шагает к тебе. Я стоял под самой большой в мире сосной и видел ночь вокруг.

Я не люблю такие минуты. Кажется, что мир постепенно исчезает, валится куда-то в неведомое, а ты остаёшься один в небольшом круге света и уже немного сомневаешься, что мир этот был. Ну, может, и был, но позавчера.

Когда стали неразличимы уже ближние деревья и до тьмы осталось метров десять, я вцепился в сосну и взгромоздился на неё повыше Светки, довольно удобно устроился в развилке, откинулся на толстую ветку и вытянул ноги, посмотрел вниз и увидел, как под деревом, как нефть, сошёлся мрак.

Надо было подумать, и я думал часа два. Как нам отсюда выбраться. Выбраться сложно. Придётся поплутать. Поплутаем. За себя я не очень опасался, вот Светка… Может запсиховать. Тогда всё зря, все эти… ладно, посмотрим. Но за Светкой придётся приглядывать. За ней всегда приходится приглядывать, всё-таки девчонка, а от девчонки можно ожидать чего угодно. Совершенно всего, ты отвернёшься, а она тебе в спину воткнёт кривой кинжал. Или булыжником в темя тюкнет.

Я это помнил.

Ночь была беззвучна. Ни комаров, ни сов, ни козодоев, никаких других назойливых ночных птиц, обычно дерущих глотку до самого рассвета. Звёзды тусклые и совсем ненастоящие, как лампочки на старых вокзалах. Луна. Говорят, что в некоторые ночи она похожа на облезлый череп с ввалившимися глазами. Это не так, она похожа на этот череп всегда. Когда я вижу луну, я всегда вижу воронов на косой перекладине и парочку повешенников под ней.

И на яйцо луна похожа. Когда оно посинело и протухло изнутри, а снаружи ещё вполне белоснежное, а потом раз – потрескалось, и кое-где скорлупа отвалилась, и проступило посиневшее тело. И воняет. Собаки чувствуют лунную вонь и от этого воют с тоски.

Потом я всё-таки уснул, молодой организм, ничего не поделаешь.

Светка дергала меня за штанину. Я проснулся, но ещё минуту не мог стряхнуть душную усталость, тяжесть, которая приходит только ночью и только в чужом месте, но Светка дёрнула сильнее, и я всё же проснулся.

– На небе! – прошептала Светка. – На небе!

Я задрал голову и увидел. То есть ничего не увидел. Неба не было. Ни тусклых звёзд, ни облупленной луны, галактика Туманность Андромеды со скоростью сто тридцать километров в секунду не стремилась к галактике Млечный Путь, и спутники не спешили поперёк неба, пробираясь через звёзды. То есть там абсолютно ничего не было, только темнота, словно кто-то накрыл нас бархатным колпаком.

– Что это? – спросила она. – Марс, что это?

Светка тут же забралась ко мне и устроилась в развилке соседней ветки.

– Никогда такого раньше не видела, – произнесла она, и я услышал в её голосе страх. – Темнота со всех сторон…

Меня это тоже напугало, не стану врать. Чтобы уж со всех сторон…

– Почему мы видим? – спросила Светка. – Если вокруг темнота, почему мы видим?

– Абсолютной темноты в природе не бывает, – неуверенно сказал я. – Её можно создать только в искусственных условиях. Всегда есть свет, я ведь тебя вижу, значит, свет ещё есть…

Становилось темнее. Тьма поднималась снизу и опускалась сверху, и окружала нас, разъедая пространство, как кислота разъедает кожу.

– Ты видишь?! – прошептала Светка. – Ты видишь?!

– Слушай меня.

На нас опустился тяжёлый и душный котёл, точно небесный ковш утратил сияние и стал чёрной дырой, и свет стал тяжёл и потёк в обратную сторону.

– Слушай меня! – Я сжал руку Светки сильнее. – Слушай!

Сказки у меня рассказывать получалось неплохо. Я рассказывал всё, что знал, по порядку. Начиная с истории про мальчика, превратившегося в собаку. Потом про подземную страну и её жителей, потом снова про мальчика, который заблудился в лесу. Я рассказывал и держал Светку за руку.

Темнота длилась и длилась. Я рассказывал и рассказывал, и остановился, только когда в небе вспыхнула красноватая звёздочка Марса.

Проснулся я уже, наверное, днём. Солнца опять не видно, небо затянула низкая облачность; мне казалось, что она даже цепляется за вершины самых высоких деревьев. В шею больно втыкался тупой сучок, Светки рядом не было. Я, не поворачивая головы, поискал её глазами. Исчезла. Спустилась с дерева.

Мне не хотелось слезать. Даже двигаться не хотелось, я точно приклеился к сосне; дерево было соломинкой, за которую я удержался, мы удержались. Толстая сосна, возможно, действительно самая толстая в мире.

Я оторвался от коры и сполз вниз. Огляделся. Светки видно не было, она ушла. Почему-то я сразу понял, куда она ушла. Не по следам, не по сломанным веточкам, а по тому, что сам бы отправился в ту же сторону. Я хорошо знаю свою сестру.

Светка успела уйти далеко, шагов, наверное, на пятьсот, она сидела на кочке и чесала запястье.

– Руки чешутся, – пояснила Светка. – Всё утро чесалось, уснуть не могла…

Правое запястье у неё было хорошо разодрано, глубоко, до мяса. Пахло кровью. Проблема. Теперь нас в этом лесу за пять километров учуять можно.

– Не могу остановиться, – Светка посмотрела на левую руку. – Чешусь и чешусь.

Перепачкана красным, под ногтями куски кожи застряли, выглядит страшно.

– Надо как-то удержаться, – сказал я. – Соберись, срыв нам не нужен.

– Ага. Я постараюсь. Это от нервов. Я в каком-то полубреду спала… Слушай, а что это было? Ну, ночью? Ты понял?

– Ничего необычного, – стараясь говорить уверенно, ответил я. – Перепад температур, точка росы сместилась, вот и туман выпал… то есть, наоборот, туман… Туман, короче. А в тумане видимость до нуля падает…

– Никакой это не туман, – вздохнула Светка. – Не туман…

Она подышала на запястье, поморщилась. Достала носовой платок, обернула руку, платок немедленно пропитался кровью. Надо бы промыть. Чистой водой, мылом хозяйственным, чтобы не загнило.

– Ты голос слышал? – спросила Светка.

– Нет…

– Я слышала. То есть не голос, а шёпот, он снизу поднимался…

– Это я сказки рассказывал.

– Нет, это уже после сказок было. Ты рассказывал, рассказывал, а потом стало светлеть, я помню. Как стало светлеть, ты уснул. А он сразу стал шептать.

– Кто?

– Голос.

– Это как?

Голос – это плохо. Я никакого голоса не слышал, никакого шёпота.

– Снизу, от земли. А может, сон это был. Я так и не разобрала, что он шептал, слова какие-то другие…

Светка поёжилась и зевнула.

– Шептал, шептал шептун… – сказала она. – Я уже спуститься хотела, посмотреть, кто там шепчет… Но всё-таки не спустилась. А он точно прямо здесь…

Светка потрогала голову.

– В голове, что ли? – уточнил я.

– В голове, – подтвердила Светка. – От усталости, наверное.

Светка попробовала отлепить краешек платка, но он уже пророс кровью и закоростился, потянула и тут же сморщилась от боли.

– Надо идти. Лучше всего ходится по утрам.

– Может, еще поспим? – снова сказала Светка. – Часик.

– Нельзя нам сейчас спать, – произнёс я с убедительностью. – Пойдём.

– Пойдём, – Светка поднялась. – Пойдём. К реке только спустимся, я умыться хочу, может, полегчает.

– Спустимся, чего уж. Попить осталось?

– Что?

– Бутылки с водой, – напомнил я.

– Я их уронила, – совершенно спокойно ответила Светка. – Ночью. Пить очень хотелось, потянула к себе пакет, а он лопнул. Они просыпались.

Они просыпались, понятно.

– Но утром я их не нашла, – добавила Светка. – Наверное, они закатились в какую-то яму, надо вернуться к дереву.

Я огляделся. Самую толстую в мире сосну не было видно через другие сосны, не самые большие в мире. И я вдруг понял, что не знаю, в какой стороне находится эта самая сосна.

Я попался в самую распространённую ловушку для заблудившихся в лесу – засыпая, не удосужился отметить направление и, проснувшись, потерялся.

– Куда идти-то? – спросила Светка.

Пришлось потратить почти три минуты, чтобы убедиться, что я не вспомню, куда надо идти. Значит, лучше от поисков отказаться, легко заблудиться сильнее в этих поисках. Хотя как уже сильнее…

– Ладно, из реки попьём, – отмахнулся я.

Мы отправились к реке. Я, как всегда, чувствовал реку, она была недалеко, в низине, метрах в трёхстах от сосны, на которой мы переночевали. Когда шли к сосне, мы поднимались в подъём, теперь следовало спускаться к реке, и мы спускались.

Светка шагала с трудом, всё никак не могла проснуться, громко зевала и часто останавливалась, трогала руку. Да и я поспал бы. Но я знал, что спать нельзя. Надо двигаться к реке. Умыться, сунуть голову в воду, взбодриться. К реке.

Низина была, река – нет. По всем признакам река должна течь здесь. Но не текла. Ни реки, ни ручья, низина. Когда-то здесь, наверное, река всё-таки протекала, только давно. Три тысячи лет назад.

– Как это? – спросила Светка. – Должна же быть река… Куда она делась? Она за ночь никак не могла исчезнуть.

– Не могла…

– Что тогда? – Светка поглядела на меня.

Глаз у неё замутнился слегка, мне это не понравилось. День в лесу, ночь на дереве – и готово.

– Мы где-то ошиблись, – сказал я. – Немного не туда свернули.

– Немного не туда свернули… – хмыкнула Светка. – Это лучшее объяснение всех наших бедствий. И традиционное. Немного не туда, и с каждым днём всё не тудей и не тудей…

Что тут скажешь? Так всё и есть, правильно, не тудей и нетудей, хорошо Светка придумала.

– А по солнцу ты не мог сориентироваться? – лениво спросила она.

– Вчера солнца не было, – напомнил я. – И сегодня облачность.

– Облачность…

– Река где-то рядом, – уверенно сказал я. – Мы сейчас в старом русле, если мы пойдём по нему, то непременно выберемся к новому.

– Да?

– Конечно. Пойдём.

Двинулись по руслу. На всякий случай я взял Светку за руку, за нерасчёсанную. Лес незаметно поменялся в лучшую сторону, начался чистый и просторный сосняк на синем мху с зелёными островками орешника. То есть это деревья поменялись, а лес не поменялся, он как был мёртвым, так и остался – ни птиц, ни белок, паутины между деревьями и той не болталось.

– И где река? – спросила Светка через полчаса.

Я не ответил. Реки не было.

– Не в ту сторону пошли, – сказала Светка. – Прекрасно. Возьми с полки орден Ивана Сусанина второй степени.

– Ладно, – сказал я. – Я орден Сусанина возьму. А ты тогда орден Марии-Антуанетты.

– За что?

– За беспримерную тупость.

Светка остановилась и выдернула свою руку из моей.

– И в чём же я проявила беспримерную тупость?! – с вызовом спросила она.

– Ну да, – кивнул я. – Видимо, это я затеял ссору с отцом. Как раз вовремя, как раз тогда, когда он был за рулём!

– Что ты хочешь сказать? – Светка побледнела.

– Я хочу сказать: в том, что мы здесь – в этом чертовом лесу – оказались, большущая доля твоей вины! И нечего прикидываться паинькой! Если бы ты не устроила ссору в машине, аварии не случилось бы!

– То есть это я, получается, во всём виновата?! – Глаза у Светки потемнели от ярости.

– Ты! – заорал я в ответ. – Ты устраиваешь скандалы на ровном месте! Тебе бы промолчать, а ты не можешь, лезешь в бутылку, умничаешь, тянешь на себя одеяло!

– В каком это смысле промолчать?! – сощурилась Светка.

– В смысле заткнуться! Заткнуться! Заткнуться! Замолчать!

Скандал посреди леса – это очень по-нашему.

– Замолчать! – повторил я.

Светка скрежетнула зубами.

– Если бы ты побольше молчала, с мамой всё было бы…

Я не успел ещё договорить, как Светка влепила мне пощёчину. И немедленно кинулась на меня с распростёртыми ногтями, я отскочил в сторону, Светка запнулась и упала во мхи. И тут же вскочила и понеслась прочь в бешенстве и захлёбываясь слезами. Я отпустил её немного, а потом поспешил следом.

Надолго Светки не хватило. Она некоторое время бежала, вовсю делая вид, что собирается от меня оторваться, но потом благополучно упала. Я остановился и подошёл к ней. Светка лежала на спине, засунув руки в карманы, со вполне умиротворённым выражением на лице.

– Пить охота, – сказала она.

Я сел рядом.

– Полегчало?

– Немного, – Светка зевнула. – Воды надо всё-таки раздобыть.

– Раздобудем, – пообещал я.

– Ещё странное, – сказала Светка.

– Чего же страннее? Страннее уже некуда.

Светка села.

– Каждый год в лесу пропадает около трёх тысяч человек, – сказала она. – И их никто никогда больше не находит. Они уходят за земляникой в лес рядом с дачей – и всё.

– Это вдохновляет. А пенсионер построил голема…

– Не весело, – помотала головой Светка. – Когда ты сидишь в машине и рядом отец – весело. А так не весело.

– Ты хотела о странном.

– Ах да, о странном. Есть не хочется, вот что странно. Мне совершенно не хочется есть. А тебе?

Я вдруг понял, что и мне тоже. Вчера мы перекусили пирожками, ладно, а сегодня… Сегодня мы гуляем по лесу полдня и должны бы уже нагулять немалый аппетит. Но не нагуляли.

– Странное путешествие через странный лес. Странные чувства. Почему тут нет никаких животных?

– Продавец в магазине говорил, что тут мышьяк собирается, вот животные и уходят…

– Ерунда, – помотала головой Светка. – При чём здесь мышьяк? Я вообще никогда про такое не слышала, нет, мышьяк тут ни при чём. Нет, такое может быть только в одном случае. Если рядом есть суперхищник…

– Тираннозавр, – перебил я.

– Не, тираннозавр – это так, ерунда. Тираннозавры не хищники были, а падальщики. Охотиться с их весом опасно. Суперхищник – это тот, кто выбивает вокруг себя всё живое, от мышей до мамонтов.

– Человек?

– Человек тоже… Здесь что-то другое… Животные отсюда ушли… Они собрались – и ушли… или живьём сгнили, как та собака.

– Может, это из-за спорыньи? – предположил я. – Помнишь, когда мы только приехали? Когда поле жгли? Мы катили по дороге, а через неё всякая живизна перебегала. А что, если они не от пожара спасались, а от спорыньи? Что, если весь этот край захвачен спорыньей?

– Пойдём, – Светка поднялась. – Надо найти воду.

Я с ней был согласен, вода потребуется, без воды засохнем. Но день был не жаркий, поэтому жажда особо не мучила, и я предложил искать воду по пути.

Мы шагали по лесу, искали ручей. Или низину. Или болото на крайний случай. Продвигались к югу. Во всяком случае, я думал, что к югу. Потому что определить направление у меня не получилось. Отец учил: заблудился в лесу – иди на юг. Чем южнее, тем больше рек и поселений, обязательно на что-нибудь да наткнёшься. На юг, ни в коем случае не на север. Осталось только найти, где этот юг. Солнца нет, звёзд ночью не видно, да и не умею я по звёздам, мох на дереве чушь, иголку…

Я вспомнил про иголку.

– Эй, Свет, у тебя булавка есть? – спросил я.

– Есть. Тебе большую или маленькую?

– Давай маленькую.

Светка сняла с пояса булавку, передала мне.

– Зачем?

– Если обломать иголку, положить её на сухой лист, а этот лист поместить в воду, то игла повернётся с севера на юг…

– В воду, – Светка кивнула. – Это ты хорошо придумал. Опустить в воду.

Светка рассмеялась.

– Я найду воду, – сказал я. – Если есть лес, есть и вода.

– Ну-ну.

Мы пошагали дальше.

Лес тянулся, красивый и однообразный, но такой лес мне нравился гораздо больше тёмного и сорного глухолесья хотя бы тем, что здесь было гораздо меньше мест для устройства засады. Сучья трещали под ногами, ломался мох, мы шагали вперёд. Местность была действительно необычная – ровная, точно мы перемещались по широкой тарелке. Ни низин, ни подъёмов, однообразно и одинаково. Держать направление получалось с трудом. Мозг начал устраивать запинки – стоило во время определения направления отвлечься на секунду или хотя бы моргнуть, и я терял намеченное дерево, а значит, и стрелку, по которой следовало двигаться. Иногда это случалось во время движения. Скоро я понял, что удержать выбранное направление я не в состоянии. Мы шли непонятно куда, возможно, ходили по кругу. Светке про это я не говорил.

Скорость снизилась. Видимо, начал сказываться недостаток воды, голова работала медленно. И ныла. Тупая боль поднималась от шеи и лезла к темени.

Светка выглядела всё хуже. Расчёсанная рука распухла и покраснела. Я оторвал от подола своей футболки ленту и сделал Светке шейную перевязь, чтобы рука болталась повыше и не так опухала.

– Дергает руку, – Светка подула на пальцы. – Наверное, что-то попало всё-таки…

Я промолчал.

– Вообще-то похоже на заражение крови, – вздохнула Светка. – Если это заражение, то нужны антибиотики.

Я молчал.

– Похоже, он увёл воду, – сказала Светка.

– Кто?

– Не знаю… Тот, кто шептал…

– Хватит, – попросил я. – И так ночью чёрт-те что творилось, а тут ты ещё…

– Нет, просто всё это как-то очень удачно, один к одному…

Светка тащилась за мной еле-еле, то и дело отставала и останавливалась, и я тоже останавливался, дожидаясь её. Нужна вода.

– Что-то мне холодно, – сказала Светка.

Я снял куртку, Светка надела. Но в куртке она смогла пройти совсем немного, уже через сто метров куртка показалась ей тяжела, и она её сбросила.

– Слушай, Марс, у меня идея, – сказала Светка неожиданно громко. – Мне кажется, мы попали в препакостнейшую ситуацию. Мне всё хуже и хуже…

Светка потрогала себя за голову, потом за руку.

– И я устала.

Она остановилась. Я вернулся к ней. Глаза мутные, и уже с желтизной. Выглядит скверно.

– Так вот, у меня идея, – сказала Светка негромко. – Я сяду тут и посижу, а ты пока пойдёшь воду поищешь.

И Светка села.

– Плохая идея, – возразил я.

– Наоборот, хорошая, – помотала головой Светка. – Я соберусь с силами, а ты пока найдёшь воду…

– Ты что-то плохо соображаешь. Воду я, может, и найду. Как я потом найду тебя? В этом лесу заблудиться, как… Очень легко заблудиться.

– Я буду свистеть…

Светка свистнула, получилось у неё не очень хорошо.

– Свистеть не получается, – хмыкнула она. – Отлично, тогда я буду кричать. Вот так…

Светка закричала. Но и кричать у неё получилось плохо, не крик, а какое-то негромкое мычание.

– Вот видишь, – сказал я. – Нет, разделяться нельзя, пойдём вместе.

– Хорошо, – кивнула Светка. – Вместе так вместе, пускай… Только я сначала отдохну…

Светка отвалилась к сосне, вляпалась волосами в смолу, дернулась, поморщилась.

– Потом отдохнёшь, – я взял её за руку, за левую.

Светка помотала головой.

– Свет, надо идти, – сказал я по возможности терпеливо. – Если я тебя здесь оставлю, то мы потеряемся совсем. Ты уснёшь, я тебя потом не найду. Ты понимаешь?

– Да я тебе свистну…

– Ты не сможешь свистнуть. А я тебя не услышу. Надо собраться и идти.

Я подхватил её под мышку.

– Буду с клюкой идти, – Светка подняла палку. – Как ведьма старая…

Светка сделала несколько шагов, затем треснула палкой по дереву. Палка сломалась.

– Нет, почему всё-таки? – Светка швырнула палку в кусты. – Лес как вымер, даже муравьёв – и тех не ползает. Птицы не каркают, лягушки не квакают, никакого движения. Воды нет. Речка исчезла, и ни одного ручейка вокруг. Я пить хочу! Почему?

– Мы же с тобой уже обсуждали…

– Что обсуждали? – уставилась на меня Светка. – А, да, обсуждали. Ты полагаешь, это на самом деле тираннозавр? Это глупо, откуда здесь тираннозавр? И потом, они все вымерли давно… Я хочу пить. Пить…

– Я тоже.

– Вспомни, как в лесу вода добывается? Почему тут нигде нет воды? Слушай, Марселино, ты же сам говорил… надо дойти до низины. В низине либо ручей, либо болотина. Или росу собирать. Завтра утром будем собирать росу. Где там роса…

– Роса на траве, на крупных листьях.

– На траве, на крупных листьях… – негромко произнесла Светка. – Надо было остаться.

– Что? – не услышал я.

– Остаться надо было в городе, вот что.

Это Светка сказала уже громко и с вызовом.

– Но ведь там…

– Что там? Что? Ты уверен, что в Холмах есть что-то опасное?

– Ты же сама видела! – повысил я голос. – Ты же видела телефон! Они с самого начала нас обманывали! Зачем?!

Светка не ответила.

– Им было нужно, чтобы мы остались в этом городе. Чтобы у нас не было связи с отцом. Чтобы мы не могли выбраться. Чтобы мы растолстели. Зачем?

– А теперь мы умираем в лесу! – капризно ответила Светка.

Я начал злиться. Кулаки сжал.

– Ничего мы не умираем, – стараясь казаться спокойным, сказал я. – Мы найдём попить и найдём поесть. И всё будет хорошо.

– Я устала, – Светка опять привалилась к ближайшей сосне. – Я устала и хочу отдохнуть. Ага, ты не умираешь, а я умираю…

– Пойдём. Пойдём. Чем дольше мы на одном месте сидим, тем хуже.

– Не, не могу…

Я ждал. Можно, конечно, Светку волочь. Много не проволокёшь, но всё-таки. Закинуть на плечо можно, но так по лесу передвигаться опасно, ногу сломать легче лёгкого. Со сломанной ногой из леса особо не выберешься.

– Знаю, ты меня ненавидишь, – сказала Светка. – Знаю-знаю…

– Я тебя не ненавижу.

– Отец меня тоже ненавидит, – Светка ухмыльнулась. – Они все меня ненавидят.

Светка хихикнула.

– Они давно меня ненавидят, хотя и скрывают… Очень хорошо так скрывают, мастерски скрывают, они умельцы…

– Прекрати, – попросил я. – Сейчас только твоих истерик не хватает. Нам надо выбираться, а не истерики распускать.

– Это не истерика, это правда, – заявила Светка. – Я знаю… Вы думаете, что я виновата… Виновата в том, что случилось с мамой…

– Никто так не думает. Я так не думаю, отец так не думает…

– Думаете! – скрипнула зубами Светка. – Думаете, не надо врать, я не дура! Я не дура…

Светка потёрла лоб.

– Я понимаю, я заслужила… – Светка всхлипнула. – То, что случилось с мамой… Это из-за меня, ты прав.

Я молчал.

– Ты прав, – повторила Светка. – Из-за меня. Из-за меня!

Это она выкрикнула так, что у меня в ушах зазвенело.

– Я так вовсе не думаю…

– Я бы всё отдала, чтобы вернуть маму, – сказала Светка. – Всё. Но её не вернуть. Ничего не исправить, ничего не исправить…

– Успокойся…

– Если бы можно было исправить… – всхлипнула Светка. – Если бы…

– Никто в этом не виноват, – повторил я.

– А если ещё с отцом что-то… – Светка поморщилась. – Как тогда жить будем…

– Да с ним всё в порядке.

– Я должна отдохнуть.

Светка сползла по сосне в мох.

– Что бы ты ни говорил, я должна отдохнуть. Я посплю часок, сон лучшее лекарство, это всем известно… Я посплю, а ты иди, поищи тут… воду… или тропинку… А я буду свистеть…

Опять. Окончательно расплелась. Нельзя её слушать. Нельзя её оставлять.

– Он этого и добивается, – сказал я.

– Кто этого и добивается?

– Тот, кто тебе ночью шептал. Он как раз этого и хочет – чтобы мы разбрелись в стороны, поодиночке он с нами легко разделается. Ты это понимаешь?

Я потряс Светку за плечо.

– Он только этого и ждёт, – повторил я. – Понимаешь?

– Понимаю, – ответила Светка. – Он ждёт… Он ждёт, да. Сегодня ночью у тебя пересохнет язык, и ты не сможешь рассказывать свои сказки… Надо идти. Погоди, я сейчас… Я сейчас смогу…

Она выдохнула, минуту посидела с закрытыми глазами, затем поднялась. Без моей помощи. Я попытался взять её под руку, но Светка отказалась.

Мы шагали по лесу. Куда-то. Куда-то мы должны были выйти, я в этом не сомневался. Скоро мы выйдем… куда должны.

Мы шагали по лесу. И метрах в десяти за нами не отставал, переливался в воздухе расплывчатый красный отблеск.

11

Хижина

Я не заметил, как поменялся лес. Возможно, это случилось постепенно, я запутался взглядом в соснах, мне показалось, что они сложились в причудливый знак, наподобие ломаного китайского иероглифа, и, пока я смотрел на него, лес стал другим. А может, он менялся постепенно, дерево за деревом теряло цвет, становилось белым, как пепел на последних углях. Я не заметил. А когда заметил, мы уже вовсю шагали по пеплу. А Светке было всё равно, она, кажется, ничего не замечала вокруг. Шагала, провалившись в себя, шагала, только когда я вёл её за руку, стоило отпустить – и она останавливалась и стояла. Очень похожая на окружающее. Белый, только не чисто белый, а вот правильно, как пепел, сверху белый, а снизу чуть серый. Бело-серый мир, белое небо, и мы посредине бредём через это, деревья как кости.

Мы шагали по скелету. Только это был не скелет человека и не скелет животного, а скелет мира. Наверное, так выглядит скелет черепахи, внутри кости и снаружи кости. Некоторые считают, что Земля живая. И Луна когда-то была живая, но сейчас всё, сдохла. Если она сдохла, то в ней должен остаться скелет. Если бы не гравитация, черепахи смогли бы дорастать до внушительных размеров, а так они растут, растут, а потом уже не могут передвигаться, умирают с голоду. Однако стоит перенести черепаху в невесомость, как всё меняется, черепаха растёт, не сдерживаемая путами, и может достичь значительных размеров. Такая черепаха уже не нуждается в кислороде – она может добывать его из водорода, которым заполнен космос. Панцирь её работает как солнечная батарея, добывая тепло для внутренних преобразований энергии. Опять же, в невесомости кремниевые пластины панциря расправляются под солнечным светом и превращаются в подобие паруса, и со временем солнечный ветер сообщает черепахе ускорение. И черепахи несутся сквозь пространство, и, поскольку они практически бессмертны, это путешествие может длиться сколько угодно. А что? Никто ведь нарочно не пробовал выпускать черепах в космос, все ведь думают, что они скучные и наземные, а они бороздят.

Древние что-то подозревали.

Думали, что мир лежит на трёх слонах, а те на черепахе, плывущей меж звёзд. Про слонов вздор, слон поражает воображение, но, в сущности, скучен, большая корова с неимоверно разросшимся носом, черепаха другое. Черепаха летит через космическое пространство, растёт на встречном экзопланктоне и солнечных лучах, становится больше и больше, к ней притягиваются пыль и мусор, и вот через сияющие бездны галактики несутся древние и мудрые черепахи, почти бессмертные. Но любое «почти» рано или поздно заканчивается, гигантские черепахи, плывущие сквозь космос к своим непостижимым целям, рано или поздно умирают, и тогда сквозь космос летят их скелеты. Проходят миллиарды лет, и скелеты космических черепах становятся планетами, рано или поздно на этих планетах заводятся люди, и эти люди видят гигантские кости черепах. Правда, они всегда думают, что это горы.

Я остановился и попытался понять, что это было? Сон, случившийся со мной прямо на ходу, или мысли, которыми я увлёкся так, что они увиделись мною почти в реальности. Реальность, впрочем, соответствовала этим мыслям. Лес был действительно сух и бел. Это были всё те же сосны, что окружали нас с утра, но были они высушены, словно кто-то выпил из них всю возможную влагу и от сосен остались только их кости. Мы шагали среди высоких мумий деревьев, которые отчего-то слишком держались за землю и никак не могли упасть. Белые сосны, в белизну качнулось и всё остальное, мох, редкая сухая трава, точно из природы вокруг вытянули всю кровь.

День заканчивался. Белое становилось серым, серое чернело, теперь мы шагали по чёрно-белому снимку. Да и сами мы становились какими-то чёрно-белыми. Светка побледнела, глаза у нее выцвели, и даже расчёсанная рука, весь день болезненно красная, сейчас словно притёрлась пеплом.

Мы уже не шагали, брели, закиснув без воды. А здесь, в этом высохшем лесу, воды не могло быть. Иногда мы останавливались и тупо молчали. Я пытался думать, меня всё-таки занимал вопрос – где мы будем ночевать? Но думать не получалось, и я решил, что думать про это не стану; когда сил тащиться по лесу не останется, мы остановимся и просто упадём под первое попавшееся дерево. А там посмотрим. Однако получилось по-другому.

Светка остановилась и что-то сказала. Я её не понял, потому что язык у неё ссохся и получалось невнятное бормотанье. Светка и сама это поняла, она собрала слюну, ткнула пальцем в сумерки и произнесла уже разборчиво:

– Избушка. – Светка указывала пальцем в надвигающуюся темноту.

Я увидел.

И никакая не избушка, скорее хижина. Избушка всегда квадратная или прямоугольная, сложенная по порядку, это же совсем не было сложено по порядку. В ней не было геометрии. Мозг человека не существует вне геометрии, даже жилища примитивных людей каменного века были круглыми или квадратными, человек не может существовать в хаосе и выстраивает своё жилище в соответствии. Здесь никакого соответствия не было. Выломанные из деревьев бревна были словно просыпаны в кучу, брошены в беспорядке. То есть какой-то в этом порядок присутствовал, я чувствовал это, только порядок не человеческий. Животный. Животное, пусть хоть самое умное, никогда не строит квадратную берлогу.

– Вот и пришли, – сказала Светка. – Наконец-то…

– Тебе не кажется…

Мне надоело слово «странно». То есть очень надоело.

– Мы вышли к этой хижине… как-то слишком вовремя? Уже темнеет, на деревья здешние не залезть, а тут всё как раз…

– Плевать, – ответила Светка. – Если мы не зайдём внутрь, я усну прямо здесь, на земле. Ни на какое дерево я залезть не смогу, это правда.

– Попробуем сложить шалаш…

Мне не хотелось входить в эту хижину. Это было… безнадёжно. Выбора нет, только так, я ненавижу, когда выбора нет…

Я оглянулся. Красного отблеска, гулявшего вокруг нас с утра, не было. Только мёртвый лес.

– Попробуем сложить шалаш, – повторил я.

– Зачем? – Светка поглядела на меня. – Ты думаешь, шалаш нам поможет?

– Нет, – ответил я.

– Тогда идём к хижине.

Я знал, что будет дальше.

Мы зайдём внутрь и заложим дверь на засов. Хотя там нет никакого засова, потому что это не хижина никакая, а логово. Лёжка. Уснём, потому что не спали, потому что устали. А он будет ходить вокруг, кидать камни на крышу, шептать и звать. А мы будем ждать у входа, и утром – когда-нибудь оно все-таки наступит, утро, – утром я увижу в соломенных волосах Светки тонкую седую проволоку.

Ну, как-то так.

– Ладно, – сказал я. – Всё равно деваться некуда.

– Правильно, – кивнула Светка. – А то я сейчас сдохну…

Я направился к хижине первым. Я видел, что внутри никого нет. Не знаю, сразу ведь видно, живёт кто-нибудь в доме или нет, так и здесь. Давно никого уже не было. Ни следов перед входом, ни смятой белой травинки, ни вообще ощущения присутствия, пустая хижина. Но я всё равно не спешил.

Вход был с правой стороны, широкая и косая вертикальная щель, образовавшаяся между двумя толстыми брёвнами.

Внутри оказалось неожиданно светло. Свет пробивался в многочисленные щели между сваленными брёвнами, и сверху, и с боков падали лучи, сходившиеся на большом плоском белом камне, расположенном в центре хижины. Кроме этого камня, в ней ничего больше и не нашлось, ещё древесный мусор и толстые пластины коры, обвалившиеся с высохших стволов.

А ещё в хижине воняло зверем. Это был не свежий запах, а уверенный застарелый смрад, пропитавший брёвна, пол, камень, воздух, всё.

– Воняет, – сказала Светка и просунулась внутрь.

– Воняет, – согласился я.

Я стал искать, чем заставить вход, но подходящего ничего не попадалось, мелочь, а тут нужно бревно.

– Побудь тут, – сказал я Светке. – Я на минуту, найду дверь…

– Я буду свистеть, – снова сказала Светка и рассмеялась.

Плохо она смеялась, по звуку как консервные банки, привязанные к катафалку молодожёнов. Жестяной смех, точное вот определение.

Я оставил Светку и обошёл хижину кругом. Ничего, чем можно завалить вход. Поодаль, метрах в ста, валялась мёртвая сосна, вывороченная с корнем и сгнившая, я добрался до неё и оторвал пласт коры в собственный рост. Кора была трухлявая и ломкая, но лучше ничего всё равно нет.

Оттащил кору к хижине и изнутри заставил ею вход. Получилась убогая дверь, развалится от первого же лёгкого пинка.

Светка уже спала, свернувшись на этом самом плоском камне, мне это не понравилось, что она на камне, нельзя на камне спать, легко простудиться, легко воспаление лёгких…

Я попытался взять её за руку и стащить на землю, но запнулся и сам упал на этот камень. Почему-то он оказался тёплым и удобным; едва я коснулся этого странного, странного, странного камня, как почувствовал, что тоже хочу спать. Глаза закрылись, я зевнул, мир вокруг податливо исчез, проваливаясь в сон, я подумал – плохая это идея с хижиной. То есть очень плохая, дряннейшая. К нам через эту гнилую дверь может проникнуть кто хочет, а мы со Светкой никуда убежать не сможем. Ловушка, вот что я подумал. Но сил что-то сделать у меня уже не осталось.

Проснулся неожиданно резко.

Я продолжал лежать на камне, Светки рядом не было. Она стояла в тёмном углу.

– Старик! – визжала Светка. – Старик! Я видела его!

– Спокойно, – негромко сказал я. – Всё в порядке…

Я поднялся.

– У него красные глаза! – шептала Светка. – У него красные глаза, красные глаза, он смотрел на меня…

Она озиралась, дико, бешено, нос дергался вместе со щекой.

– Здесь нет никакого старика, – попытался я её успокоить. – Здесь только мы с тобой, только мы.

– Он там! – крикнула Светка. – Там, снаружи! Он смотрит! Он на меня смотрит! Там!

Я выглянул в щель.

Лес. Ночь, но всё равно было светло, казалось, что свет исходит от этих белых деревьев и от белого мха. И если вчерашняя ночь испугала меня тьмой, то этот свет испугал меня не меньше.

Я не увидел там красноглазого старика, нет, не увидел. Но красный отблеск… Он перекатывался между деревьями, как катится кровавый желток по раскалённой сковороде, и теперь он выглядел уже не так. Не прозрачно. Наверное, из-за белого цвета. Наверное, из-за страха и усталости. Не знаю. Но отблеск утратил воздушность и теперь выглядел вполне вещественно и осязаемо.

– Нет там никого, – сказал я.

– Есть! – зашептала Светка. – Старик! Гнусный красноглазый седой старик! Он там! Он пришёл за мной!

– Это сон, – попытался я её успокоить. – Сон всего лишь. Мы устали, теперь нам чудится разное…

– Ты тоже его видел, – Светка выступила из тени. – Ты его видел!

Выглядела она ужасно. Под глазами чёрные круги, по лицу под кожей прорезались тёмные венки, волосы слиплись и свисали верёвками. Рука сильнее не распухла, но пальцы не двигались, кожа вокруг расчёса стала красной и гладкой, если краснота поползёт к локтю…

– Это страшный сон, – снова сказал я. – Только страшный сон. Как и вчера…

– Это не сон. – Светка подошла ко мне. – Не сон…

– Ложись. – Я взял Светку за руку. – Тебе надо поспать.

Рука у неё стала горячая и сухая, у Светки начинался жар, тепло из плоского камня словно перетекло в неё.

– Он здесь, – обречённо сказала Светка. – Мне не уйти от него, он меня выбрал…

– Прекрати, – попросил я.

– Он меня выбрал, – всхлипнула Светка. – И послал мне белых птиц, как знак… И собаку, как знак… А все вокруг смотрели. Стояли и смотрели, они всегда смотрят…

Луна где-то там, в небе, сместилась, и свет, проходящий сквозь щели хижины, упал на камень. И я вдруг увидел, что на камне прорисовался силуэт человека.

– Всё будет хорошо, – Светка улыбнулась. – Всё хорошо…

Дёсны у неё распухли и стали подсачиваться кровью. Светка легла на камень, ровно в эту впадину, образовавшуюся от…

Тех, кто лежал на этом камне раньше.

Я сел на землю рядом.

Свет продолжал проникать в хижину с разных сторон, ночь длилась. Сердце моё стучало в горло, и я никак не мог его остановить.

– Они всегда смотрят, они всегда ждут, – бормотала Светка, – чтобы потом подобрать то, что осталось от пира… я боюсь, Марсель… сильно боюсь… а не надо бояться, не надо… это не страшно, Марсик, не страшно…

– Прекрати, – снова попросил я.

– Нет, это не страшно… совсем не страшно и не больно, когда тебя едят заживо…

– Прекрати, – тупо попросил я. – Прекрати, пожалуйста.

– Я виновата, – Светка дышала с трудом. – Я виновата… Мама была бы жива, мы бы не уехали из нашего дома, папка не мог в нём больше жить, мы бы не уехали…

Я уже не просил её прекратить.

– Ты помнишь наш дом? – хрипела Светка. – Наш дом у реки, там так хорошо… Там много воды, там два ключа, текущих в деревянных колодах, там самая вкусная в мире вода. И георгины там. Сейчас никто не любит георгины, а я люблю, если их много вырастает, они колышутся под ветром… они яркие…

Я не перебивал. Разговоры сильно утомляют, особенно ночные разговоры, я знал про это. Светка скоро утомилась и уснула снова, и на этот раз спала, не просыпаясь, хотя и беспокойно. Ворочалась, ловила кого-то руками, вздрагивала и скрипела зубами. Но я её не будил.

Сам я уснуть не мог, так и сидел на земле, смотрел в щели на луну и на звёзды, прислушивался к лесу. Время тянулось медленно и мучительно. Я пытался занять себя мыслями, вспоминал отца и пытался вспомнить георгины и родники, текущие по выдолбленным колодам, но не мог. Потому что никакого дома у реки у нас никогда не было.

Никто не пришёл. Солнце поднялось. Я не видел его сквозь облачность, но стало светло и легко, так что я понял – солнце взошло. Я пнул кору, она рассыпалась в красное крошево, и я выбрался наружу. Утро, надо искать воду. Я сам уже с трудом держался без воды, Светке же ещё хуже.

Утро было другим. Не свежим и не прохладным – сухим и безжизненным, просто сменился свет.

Я выбрался из хижины и сделал несколько шагов.

Никто не пришёл?.. Это было не так. След. Возле упавшего дерева, в песке у вывороченных корней. Раздвоенное копыто. Как у кабана. Как у кабана, который любил расхаживать слепым и мёртвым. След. Но я его не заметил.

Никакой воды тут нет. И никакая роса сюда не опускается, тут пустыня, с неживыми деревьями и пепельной землёй. Воды не найти.

Я вернулся в избушку.

Светка спала, лежа на камне. Он стал ещё теплее, и…

В утреннем и ещё холодном свете я увидел, как в белом камне расходятся тонкие розовые вены.

Я похлопал Светку по плечу.

– Лучше бы я умерла, – сказала Светка. – Знаешь, под утро мне стали сниться удивительные сны. Светлые… Марсель, ты всегда всё портишь, чего ты лезешь… Я устала.

– Я знаю.

– Я устала и никуда не пойду, – заявила Светка. – Буду тут лежать и лежать, и ты меня не сдвинешь, мне тут хорошо.

Но я её, конечно, сдвинул. Я схватил её за левую руку, за запястье, и потянул на себя. Светка сползла с камня, бухнулась на пол, открыла глаза. Поморщилась.

– Марс, почему ты такой упёртый? – спросила она. – Почему, когда надо чуть-чуть полежать, ты обязательно меня куда-то волочёшь?

– Как себя чувствуешь? – спросил я.

– Паршиво, – ответила Светка. – А ты? Ты что, лучше?

– Я тоже паршиво. Нам надо обязательно найти воду. Если сегодня не попьём…

– Это будет что-то ужасное, – зевнула Светка. – Ладно, уговорил…

Светка поднялась на ноги. И даже без моей помощи. Несколько секунд она стояла не очень уверенно, балансируя, пытаясь поймать и удержать равновесие. Она его удержала.

– Вот видишь, – сказал я. – Достаточно взять себя в руки.

Светка поглядела на свою правую руку, понюхала рану.

– Кажется, не загнило, – сказала она.

Потому что тут сухо. Хоть в чём-то повезло. Если бы влажность, то рана наверняка загноилась бы, а так подсохла.

– Идти сможешь?

Светка кивнула. И мы потихоньку пошагали в сторону… В какую сторону, я не очень хорошо представлял, подальше от этой избушки. И плана у меня особого не имелось, я собирался идти и идти, пока куда-нибудь мы не придём.

Светка всё-таки отдохнула за ночь, и кое-как мы шагали, волочились. Лес не менялся, оставался серо-белым и пепельным. Я оторвал от куртки две железные пуговицы, одну себе, другую Светке, чтобы выделялась слюна и язык не слипался. Надолго этого не хватит, но… Другого ничего под рукой нет.

– Я подавлюсь твоей пуговицей, – сказала Светка и закинула пуговицу на язык. – Это достойная смерть. И ты подавишься, будем лежать, подавившиеся, рядком, и нас не найдут. В лесах никогда никого не находят. Но не потому, что тут глушь, а потому что тут полно кошек.

– Откуда тут кошки? – не понял я.

– Как – откуда? Сбежавшие от хозяев. Их тут полным-полно, куда ни глянь, только прячутся сильно. У них тут целые колонии, ты представляешь?

Я не ответил. Светку опять понесло, понятно. Обезвоживание ведь, клиническая картина. Мозг состоит из воды, если воды нет, он ссыхается, извилины заплетаются друг о друга и начинают чудить.

– Поэт что-то знал, я всегда подозревала.

– Ты о чём?

– Ах, как много на свете кошек, нам с тобой их не съесть никогда, – продекламировала Светка. – Как?

– Там же по-другому, – осторожно возразил я. – Ах, как много на свете кошек, нам с тобой их не счесть никогда. Не счесть, а не съесть.

– Ерунда, – хмыкнула Светка. – Кому придёт в голову считать кошек? Бессмысленное занятие.

– А кому придёт в голову их есть? – спросил я.

– А ты, я гляжу, кошатник… – Светка поглядела на меня с подозрением. – Ладно, побудь… Из всех кошатников я знаю только одного приличного – Никиту… Но я-то реалистка! Слушай, изначально в этом стихотворении было как раз «съесть», но кошачьи агенты уже тогда проникли в высшие эшелоны…

Светка ткнула пальцем вверх.

– Это международный заговор, – сказала она по секрету. – Кошколюбы и мимимисты захватывают власть над миром, поэт в своей гениальной вспышке вдохновения хотел нас предупредить! Но его заставили изменить стихотворение, угрожали, довели… И он поменял «съесть» на невразумительное «счесть». Зачем нужно считать кошек? Бред, фантастический бред. Чем там, кстати, заканчивается стих?

Я повспоминал и вспомнил.

– Из кота того сделали шапку, а её износил мой дед, – сказал я.

– Вот! – Светка качнулась, я успел поймать её за плечо. – В этом стихотворении символически отображена извечная борьба между кошкой и человеком! А заодно предупреждение.

– Какое?

– Если мы из них не сделаем шапок – они сделают их из нас! Всемирная кошачья история будет переплетена в кожу конюха Андрея! Кошки восстанут. И месть их будет страшна! Надо готовиться к этому дню, за нами уже летит самолёт, – сказала Светка.

– Что? – не понял я.

– Самолёт, – повторила Светка. – Уже вылетел за нами из пылающего Асгарда.

– В Асгарде в это время года нелётная погода, – ответил я. – Это во-первых. А во-вторых, наш папенька давно просрочил билеты. Так что самолёт не полетит, можно не рыпаться. А кошки восстанут ещё не скоро.

– Вечно ты со мной споришь, – отмахнулась Светка. – У тебя предназначение такое – со мной спорить, не можешь не поспорить. Я тебе про кошек говорю, а ты про какие-то нелётные погоды. Кошки безжалостны и беспощадны…

Раньше я за ней не замечал. Такой котофобии. Нет, нужно срочно попить. Если не сбросить жажду, то скоро он приземлится. Самолёт, вылетевший из Асгарда.

И только я об этом подумал, как увидел воду.

Сначала решил, что это такой мираж, они ведь не только в пустыне случаются, но и хоть где, на ровном месте. Я увидел ручей. Вернее, ручеёк, неширокий, может, в две ладони шириной. Вода. Она бежала по сухому мху, журчала и блестела. Я почувствовал, как желудок свело, я сделал шаг к ручью.

Светка оттолкнула меня и в два прыжка подбежала к воде.

– Стой!

Но Светка уже зачерпнула воду ладонью и несла её ко рту.

Я ударил её по руке, схватил покрепче, заломил и уронил.

– Хватит, – сказала она. – Хватит, Маркел, я серьёзно тебе говорю – я устала. Почему воду-то нельзя пить?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Мне не нравится… этот ручей.

– Ручей как ручей, пусти.

Светка дернулась, но вырваться не получилось.

– Ты же обещал воду, – сказала она. – Вот вода…

– Это неправильный ручей.

– Чем же он неправильный?

– Не знаю.

– Отпусти.

– Пить не будешь?

– Не буду, если ты такой уж псих.

– Отпускаю.

Я отпустил.

– Ты свихнулся, вот чем он неправильный, – сказала Светка. – Я сейчас всё пойму, только сяду…

Светка не могла подняться. Лежала на мху. Я подтолкнул её в плечи, она села и уставилась на ручеёк, извивавшийся возле её ног. И я тоже уставился.

Мы смотрели на него долго, наверное, несколько минут, а потом Светка сказала:

– Да, ты прав, ручей ненормальный.

– Я же говорил. Он ненормальный… Не пойму только…

– Он новый, – сказала Светка. – Он только что появился.

Я поглядел и увидел – точно ведь. Каждый нормальный ручей имеет русло, песчаное, или торфяное, или каменистое, в зависимости от местности. А здесь вода текла по вяленому белому мху, виляя между кочками, она ещё не успела проложить себе дорогу и бежала не по назначенному пути, а где случилось.

– Молодец, – кивнула Светка. – Заметил. Сейчас бы напились этой водички…

– Новый ручей. Не многим так везёт, увидеть рождение ручья…

– Да уж, повезло. Как нарочно для нас открыли, да?

Похоже.

– Я бы плюнула в него, – усмехнулась Светка. – Только слюны нет…

У меня слюны тоже не было.

– Мёртвая вода. – Светка вытерла ладонь о куртку. – Или какая-то другая мерзость. Пойдём отсюда.

В этот раз подняться на ноги без моей помощи у Светки не получилось.

Мы двинулись дальше. Не спешили, ха-ха. Старались разговаривать. Про разную ерунду, про всё, что приходило в голову. Про реки, и георгины, и про то, что яблоневые сады надо периодически вырубать, иначе корни достигнут воды и яблоки сделаются ватными, ещё про какую-то ерунду. Болтали, я оглядывался иногда. Он не отставал.

Упорное красное марево.

Настырное красное марево.

Проклятое красное марево.

– Ты, значит, любишь кошек? – спросила вдруг Светка.

– Не знаю…

– Я не люблю, ты знаешь. Кошки лживые. Они прикидываются, а на самом деле они не такие, совсем не такие, поэт об этом знал… Нам очень повезло, что они стоптались.

– Как это?

– Раньше они были размером с тигра, но потом выродились, – заверила Светка. – Мутация. Чудесная мутация, спасшая человеческий род.

– Это ты о чём? – спросил я.

– Ты не в курсе? Человек произошёл от мышей.

Я посмотрел на неё, но Светка явно не шутила.

– Не совсем от мышей, конечно, – уточнила она. – Но от грызунов, поедателей корней. Эти грызуны были похожи на тушканчиков. И первобытные кошки на этих тушканчиков охотились, и никакого спасения от них не было. Тогда тушканчики стали расти. Они становились выше и сильнее, прыгали дальше и выучились лягаться. Но и кошки в ответ увеличились в размерах и продолжили истреблять несчастных тушканчиков…

– Тушканчики… – тупо сказал я. – Лютые звери…

Светкин взгляд горел безумием. Я не спорил с ней, безумие придает иногда сил, полезно иногда. Во всяком случае, Светка отвлеклась и шагала бодрее. Но по большому счету это плохо. Хотя и познавательно. У меня бред про галактических черепах, у Светки про первобытных тушканчиков, наших далёких предков. Которые, как оказывается, на самой заре человечества схватились в непримиримой битве с кошками.

Интересно, это она прочитала где или сама выдумала?

– Так они и увеличивались, – Светка развела руками, – пока не достигли размера тигра. Над тушканчиками нависла угроза полного тотального уничтожения, но тут случилось что-то. Да, случилось…

Светка улыбнулась алой улыбкой злого клоуна.

– Да, произошёл эволюционный сбой, – Светка попыталась щёлкнуть пальцами. – Раз – и кошки остановились. А потом стали деградировать, покатились назад, в мелочь. А тушканчики продолжали расти и расти, и постепенно стали обезьянами, а потом и людьми. А кошки так и остались жалкими пожирателями цыплят и лягушек. Их мозг ни капли не увеличился в размерах, и они так и остались на своём примитивном уровне.

Светка шмыгнула носом. Я слушал – очень складно у неё получалось, это отвлекало от безрадостности нашего передвижения по безрадостному лесу. Светка продолжала свой безумный рассказ.

– Тушканчики, напротив, стали венцом Творения, царями природы и носителями разума, – говорила она. – Они стали людьми. И со временем люди сами начали охотиться на кошек, слишком много их расплодилось вокруг. Конечно, их мех был негодящ, а на вкус они оказались отвратительны, и прок в них был только один – набить побольше и развесить вокруг амбаров, чтобы дурным запахом и страшным видом отгонять крыс и мышей. Но кошки оказались хитры, и скоро втёрлись людям в доверие, и стали жителями наших домов и спутниками. И теперь, когда бессовестная мохнатая шкура гадит мимо лотка, мы тычем её в её же подлое безобразие наглой полосатой мордой. А могло бы быть наоборот.

Вот так сказала Светка. А я подумал – надо запомнить. Когда выберемся, отцу расскажу, про черепах и про тушканчиков, он такое народное творчество любит.

Почему-то представил Некита в виде тушканчика, хотя он кошатник. Тушканчик. Кошатник. Что-то у меня путаница в голове.

– Печально, – сказал я. – То есть хорошо, что так всё закончилось…

– Ещё ничего не закончилось, – сообщила Светка шепотом. – Кошки ждут.

– Чего?

– Кошки ждут, когда можно будет вонзить нож нам в спину.

Я едва не споткнулся.

– Кошки ждут своего эволюционного шанса, – ухмыльнулась Светка. – А наша бдительность усыплена, мы считаем их милыми и забавными. А они ждут.

– Ну, не знаю…

– Эволюционная ошибка может быть исправлена и в другую сторону, – трагически произнесла Светка. – Кошки могут неожиданно начать расти.

Светка многозначительно на меня посмотрела.

– Ты представляешь? – спросила она. – Это будет катастрофа. Неожиданно кошки станут расти. А для роста им нужно хорошо питаться, для роста им нужно много мяса. И тут кошки обратят свой взгляд на самую лёгкую и самую удобную добычу – на своих хозяев. Человек для кошки – всего лишь немного развившийся тушканчик. Даже лучше тушканчика – тот мог ускакать, а мы никуда ускакать не сможем. Они нас сожрут. Ты понимаешь? Эти предатели наверху…

Светка снова ткнула пальцем:

– Они все кошатники. Кошки внедрили им свои ДНК посредством токсоплазмоза, и теперь они не могут жить без кошек.

– Понимаю. Но… при чём тут кошки? В нашем конкретном случае?

– Кошки часто играют с мышами, – сказала Светка. – Почему? Как ты думаешь?

– Кошки игривые твари. Они любят побезобразничать. Я больше люблю собак.

– Не, тут в другом дело… Когда кошка играет с мышью, мышь боится. Мышь в ужасе, адреналин вливается в кровь, мышцы сокращаются… Хищники любят такое закисшее адреналином мясо…

Я не стал спрашивать, к чему это она рассказала. Мы прошли ещё немного, думаю, километр. Потом Светка начала смеяться и указывать пальцем. А я и смотреть не стал, потому что знал, на что она указывала.

Хижина.

Мы сделали круг и снова вышли к хижине.

Светка стала опускаться на мох, я схватил её за руку и удержал, хотя это и было тяжело.

– Он победил, – сказала Светка. – Он добился… Я не хочу его шёпот больше слышать, не хочу, это хуже всего…

– Не хочешь – не слушай! – почти крикнул я. – Не слушай!

– Я не могу! – тоже почти заорала Светка. – Он шепчет!

Шепчет.

Я сжал её руку покрепче и поволок. Прочь. То ли от страха, то ли от злости, но шагал я быстро, жёг последние силы. Светка не особо сопротивлялась, бормотала что-то безумное, смеялась и хрипела, я тащил её и тащил. Лес сопротивлялся, я только сейчас это почувствовал. Он пытался удержать нас, подсовывая под шаги неудобные корни и ямки, цепляясь сухими стеблями травы, сбивая направление. Продвигаться стало уже невыносимо тяжело, и внутри у меня болело всё, точно я пытался протиснуться через мясорубку.

Светка, кажется, чувствовала что-то подобное. Она стала точно тряпичной, а лицо приобрело безвольное кукольное выражение.

А потом Светка сказала:

– Хватит.

И остановилась.

– Что «хватит»? – не понял я. – Нельзя стоять, надо…

– Хватит. Я сдаюсь. Всё. Сдаюсь.

Она снова попыталась сесть, но я удержал.

– Не говори ерунды. Мы будем идти…

– Я сдаюсь, – Светка выплюнула пуговицу. – Я сдаюсь, ты слышишь?

Она огляделась, и я догадался, что она говорит не со мной.

– Я сдаюсь! – повторила Светка уже громче. – Сдаюсь! Ты слышишь меня, сволочь?!

Я попытался хлопнуть Светку по щеке. Хорошая оплеуха, иногда она может привести человека во вменяемое состояние. Но я промазал. Или… я натолкнулся на что-то прозрачное и округлое, оно отбросило меня в сторону, я упал в траву и…

Не смог подняться. В голове закружилось, а в глазах потемнело, мир сплющился и свалился в красную точку. За секунду до того, как потерять сознание, я увидел его. Красный мазок кисти, растворившийся в воздухе.

Это не было потерей сознания, это был сон, пронёсшийся надо мной, как пуля. Смешной такой, уютный. Я давно заметил, что красивые и уютные сны часто случаются в крайне неприятных обстоятельствах, когда жить почти невозможно. Так бывает.

Мне приснилась моя сверхчерепаха, она плыла через космос, и на её спине раскинулся населённый разумными тушканчиками-лилипутами город. В городе этом было всё, что положено настоящему городу, – стены, башни, высотные дома, стадионы, пруд и река. Черепаху сквозь чёрное пространство догоняла стая голодных кошек разных мастей и когтистости, которые тоже могли путешествовать через бездну. И в городе готовились к обороне, чистили пушки и растягивали антикошачьи сети.

Проснулся, так и не досмотрел про космический город.

Первое, что я увидел, – была зелень. Белое и серое и серо-белое кончилось, и теперь вокруг была нормальная зелень. Лес, похожий на лес. Деревья – обычные сосны, трава зелёная, и мох зелёный, и какие-то кусты вокруг меня, отчего-то я подумал, что это орешник. Небо синее. И вообще всё нормальное, и воздух другой, свежий и…

Здесь, в этом лесу, обязательно должна быть вода.

Из кустов раздался протестующий писк, я узнал Светку и поспешил к ней.

Это был Столетов, чемпион по метанию топора. Он держал Светку за руки и глупо ухмылялся. Светка ворочалась, стараясь вырваться, но сделать это не удавалось, лапищи у Столетова были могучие. Сейчас особенно видно, что Столетов – это придаток к своим рукам, к предплечьям, к бицепсам и трицепсам, Светка барахталась в этих руках, и вырваться у неё шансов никаких.

Я кинулся на помощь, прикидывая, что можно противопоставить мастеру топориных дел. Но вступать в схватку не пришлось; кусты расступились, и из них показался Лисин.

Люди.

Светка дёрнулась.

– Да что ты её схватил?! – рявкнул Лисин. – А ну, отпусти немедленно!

Столетов тут же разжал руки.

Светка упала в кусты.

– Идиот! – рявкнул Лисин. – Перепугал ребёнка! Головой думать надо!

– Да я не хотел… – пробормотал Столетов.

Он отошёл в сторону и замер, как гоблин, не зная, куда девать свои лапищи.

Лисин подбежал к Светке, пощупал пульс на шее. Я приблизился. Светка открыла глаза.

– Всё в порядке? – спросил Лисин. – С тобой всё в порядке?!

– Частично, – ответила Светка.

Лисин усмехнулся.

– Значит, всё в порядке. – Он улыбнулся. – Если ты шутишь, то, значит, всё хорошо. Что с рукой?

– Царапина, – улыбнулась Светка.

– У неё заражение, – объяснил я. – У неё явное заражение.

– Заражение… посмотрим… Сам как? Жив? Руки-ноги? – спросил у меня Лисин.

– Немного, – ответил я. – Голова болит…

– Немного лучше, чем нет, – сказал Лисин.

Я подумал, что первый раз вижу его трезвым. А он меня, кажется, не узнаёт. Ну да, тогда в подвале он был сильно негоразд. И на улице тоже. А теперь – наоборот, бодренький.

Лисин снял с пояса пузатую алюминиевую фляжку, свинтил колпачок, напоил Светку.

– Это лимонад! – удивилась Светка. – И холодный…

– Термофляга, – объяснил Лисин. – Лимонад здесь лучше, сразу и вода, и сахар, и витамины.

– Сейчас взбодрюсь. – Светка отхлебнула ещё и протянула фляжку мне.

Действительно, холодный и сладкий.

– Надо отсюда бы это… – сказал вдруг Столетов. – Может, уходить пора?

И я увидел. Как здоровенный Столетов, с тридцати метров кладущий топор в двухдюймовую жердь и состоящий больше чем наполовину из мышц рук, боится. И что помимо финского топора в оранжевом чехле у него на поясе болтается кобура с обрезом двустволки, но он всё равно боится.

– Я видела его, – сказала Светка. – Красноглазый старик…

Лисин обернулся на меня.

– Бред, – объяснил я. – У неё, кажется, заражение крови. Она ещё про космических тушканчиков рассказывает. Вы знали, что люди произошли от космических тушканчиков?

– Нет.

Лисин приложил ладонь Светке ко лбу.

– Заражение, да, вполне может… Ничего, с заражением мы кое-как разберёмся. С космическими тушканчиками тоже, у меня есть отличное против них средство…

– От них нет никакого средства, – заверила Светка. – Они непобедимы. Как и красноглазый старик.

– Бред, – повторил я. – Это обезвоживание. Когда у человека обезвоживание, ему чудится разное. Она мне про тушканчиков два дня рассказывала. И про всемирную кошачью мафию.

– Бывает, – сказал Лисин.

Лисин подхватил Светку на руки и понёс через лес. Я еле поспевал за ним. Если бы не было стыдно, я тоже, пожалуй, сознания лишился, пусть бы этот гоблин Столетов меня волок. Но стыдно. Я же не девчонка. Поэтому шагал сам, пошатываясь и цепляясь за деревья. Думать пробовал. О том, что случилось.

Я упал, потерял сознание, а очнулся уже в другом лесу, в зелёном и живом. Вывалился из кошмара в нормальный мир. Вывалились то есть. И тут сразу бац – и Лисин со спасательной партией, удобно-то как. А Светка совсем раскисла, начала всякую ерунду лопотать. И только она эту ерунду произнесла, как я запнулся и потерял сознание. А когда очнулся, вокруг уже кусты и Лисин.

– Как вы нас нашли? – спросил я.

– Дежурная спохватилась, – объяснил Лисин. – Вас первую ночь нету, ладно, может, в гости пошли. А потом вас и вторую ночь нет. Тут она спохватилась и Юлии Владимировне всё рассказала, а та уж поисковую операцию запустила.

– Долго искали? – продолжал расспрашивать я.

– Не, не долго. У нас река петлю делает, так что особо теряться негде. А все, кто теряется, выходят в это место. Главное, было определить, куда вы от переправы пошли: вниз или вверх по течению? Как определили, так и понятно стало. Быстро потом нашли.

– Все в этом месте теряются? – переспросил я.

– Да, в этом все теряются. Есть такие места…

– Заповедные, – ухмыльнулась Светка.

Это точно, заповедней не бывает. Я оглядывался. Лес как лес. Паутина мне в лицо влипла, птицы орали, кажется. И солнышко выглянуло. Всё вокруг преобразилось, стало сочным и весёлым.

– Мы тут какую-то халупу нашли, – сказал я. – То ли лесники там жили, то ли ещё что… непонятная какая-то хижина… С камнем.

Столетов споткнулся.

А Лисин не споткнулся.

– Это же лес, – ответил он. – Тут могут быть избушки. Браконьеры, например. Или смолорезы. Или ворьё какое. В прошлом году самогонщиков накрыли, между прочим, тоже в лесу обосновались. Так что хижин тут много. Хорошо, что вам она попалась, было где переночевать.

– Да, было… – сказала Светка.

Да, хорошо, куда уж.

Я на Столетова оглянулся. У метателя топора и лучшего дровосека области дрожали губы.

– А вот и дорога, – с облегчением сказал Лисин. – Пришли.

Я бы Светку уже поставил на ноги, с ног-то она не валилась всё-таки, но он не отпустил. Сильный Лисин, а по виду не скажешь. По виду такой заплесневелый мужичок, плечи неширокие, пузо. А протащил Светку на руках, наверное, с километр. А Светка, между прочим, не самая лёгкая, это с виду она на шнурки похожа, но кость тяжёлая.

Наверное, Лисин когда-то тоже был лучшим лесорубом. До тех пор как в жизни ему начала вдруг улыбаться голодной улыбкой бешеная, выше всяких надежд и ожиданий, удача.

Дорога была не дорога, а так, старая, проросшая мхом колея, сам я такую дорогу и с десяти метров не заметил бы, точно. Развернувшись поперёк колеи, блестел джип Лисина с открытыми дверцами.

– Через двадцать минут будем дома, – заверил Лисин. – Всё будет хорошо.

На дороге стояли ещё две сильно залепленных грязью машины, одна «буханка» с надписью «Электросети», другая полицейская.

Возле полицейской нервно курила Юлия Владимировна.

– Ну, наконец-то! – обрадовалась она, увидев нас, отбросила сигарету. – Всё в порядке? С девочкой всё в порядке?

Лисин не ответил, прошёл мимо Юлии Владимировны к своему джипу.

– Всё в порядке? – Юлия Владимировна поглядела на меня.

– Не очень, – ответил я. – У неё, кажется, заражение крови.

– Заражение крови?! – Юлия Владимировна побледнела.

– Рана на руке, – сказал я. – Возможно, попала инфекция…

– Инфекция… – У Юлии Владимировны задрожали губы, как и у Столетова. – Это… надолго? Михаил?

Юлия Владимировна поспешила за Лисиным.

– Не думаю, – ответил Лисин. – Вряд ли что-то серьёзное, думаю, обработки йодом хватит.

– Йодом… – Юлия Владимировна стала хрустеть пальцами. – Вы можете гарантировать…

– Я ничего не могу гарантировать. – Лисин бережно поместил Светку на заднее сиденье своего джипа. – Хотя йод, конечно, чудесное средство, излечивает буквально от всего.

– От него кошки дохнут, – вмешалась Светка. – Это о многом говорит.

Лисин закрыл дверцу. Я сел спереди, рядом с ним.

– Там какой-то странный лес, – сказал я. – Весь выпитый будто…

– Выпитый лес, – кивнул Лисин. – Да, знаю, есть там такой угол. Там паразит в почве.

– Много что-то у вас паразитов, – сказал я. – То проволочник, то спорынья.

– Термиты ещё, – вмешалась Светка. – Термиты сожрут весь мир, а кошки его завоюют. Есть ещё бобры, Михаил Петрович, вы знаете про бобров?

Подошёл Столетов, открыл багажник и залез туда, на откидное. Выставился длинными ногами, повис на поручнях, занял всё багажное пространство. Как огромный богомол, подумал я. С такими же ручищами, с такими же ногами, с топорами и пилой, с винтовками и обрезами.

– Вот и говорю – паразитов много у вас, – повторил я.

– Природа, – пожал плечами Лисин. – Периодически в ней начинает разная дрянь размножаться… С этим надо бороться.

– У нас нет никаких паразитов, – назидательно сказала Юлия Владимировна. – У нас стерильность. И хватит разговаривать, пора в больницу.

Лисин завёл двигатель.

Юлия Владимировна поспешила к своей машине.

Мы тряслись в джипе. Лисин молчал. Я думал, он будет спрашивать нас – почему мы удрали? Почему, как дураки, подались в лес? И я уже придумал глупое и беспомощное враньё – пошли набрать ягод, но заблудились в трёх соснах. Но Лисин ничего не спрашивал, рулил.

Столетов сидел за спиной, молчал, иногда шевелился, отчего казалось, что шевелением наполняется весь салон.

Да уж. Да. Ловушка захлопнулась. Теперь уже надёжно, с гарантией. Мы попробовали убежать, у нас не получилось. Холмы – хитрый город.

12

Новая кровь

Заражения крови у Светки не нашлось. Других недугов тоже. Расчёс на руке дежурная обработала, но не йодом, а антисептиком из баллончика. После чего мы выпили по литру воды с регидроном. Нам немедленно полегчало. Светка перестала чесаться и выглядела хоть и измождённо, но уже не болезненно. Хотя мысли во взгляде не очень много полоскалось, на самом-самом донышке.

Сегодня никакой еды не было, только горячий чай и горький шоколад. Мы посидели и попили. То есть мы долго сидели в столовой, пили чай, грызли сухари и жевали шоколад. Ни сил, ни желания разговаривать не было, но я сказал:

– Завтра надо будет опять попробовать.

Светка не ответила, жевала шоколад.

– Надо найти автосервис, – сказал я. – Купить пару автомобильных камер, накачать. Деньги остались…

– Я спать. – Светка поднялась из-за стола.

– Погоди…

– Я хочу спать.

Светка направилась на второй этаж. В нашу палату. Я поплёлся за ней. Не стал переубеждать, проспаться действительно надо. На свежий мозг видится всё иначе, где его возьмёшь, свежий-то мозг?

Я устал. Только сейчас это почувствовал по-настоящему. С трудом поднялся по лестнице, болели и ноги, и спина, и шея, хотелось в горячую ванну с морской солью. Насыпать крупной соли на дно, залить горячей водой, потом лежать, чувствуя, как острые соляные пирамидки втыкаются в кожу. Час бы пролежал.

Светка шагала первой.

Возле нашей комнаты со слоником на полу сидели плюшевые мишки. Много, наверное, сотня штук. Разного размера. Они сидели у двери и вдоль стены и смотрели в нашу сторону.

Но Светка не обратила на них никакого внимания, открыла дверь, мишки отъехали в сторону, Светка перешагнула через них. Я отчего-то не стал перешагивать, не люблю через головы, пусть даже и игрушечные, отодвинул мишек в сторону, вошёл в палату.

Светка уже спала, упав лицом в подушку. Она спала, и я тоже сел на кровать и уснул. Хотя знал, что спать никак нельзя, но щёлк…

Что-то исчезло из мира вокруг, и я проснулся. Сначала я никак не мог понять что. Стены были на месте, и Светка на месте, и луна на небе, но чего-то не хватало.

Топоров.

Топоры замолчали. Тишина была страшной. Однажды я попал в смерч. Не один я, а мы все попали, и я, и отец, и Светка ещё, она тогда совсем маленькая была. Смерч получился не самый свирепый, всего лишь переворачивал машины, поднимал крыши и вытаптывал поля. Но перед его появлением тоже стало тихо. Тишина эта нарастала, тишины стало невыносимо много, я почувствовал, что глохну, что голова начинает раскалываться, что небо давит на землю и что земля может и не выдержать. Из облаков опустилась тонкая игла, она завертелась, набрала силы и оформилась в пыльный столб, и он начал свой путь. Но за секунду до появления смерча тишина сделалась…

Такой, как была сейчас.

– Ты слышишь? – спросила Светка.

Проснулась.

– Слышу.

Я вдруг увидел, что дверь в нашу палату не закрыта. Конечно, древнюю щеколду на косяке запором считать нельзя, её ногой можно выбить, но сегодня я не заперся и на неё. Дверь оказалась приоткрыта, и через неё из коридора в палату вываливался острый тёмный клин.

В коридоре послышались шаги. Приближались двое, не таясь, громко и уверенно. И я немедленно понял, что это за нами. За нами пришли.

И ещё железный звук – по кафелю пола волокли что-то…

Вроде топора на длинной ручке.

Я вывернулся из койки, метнулся к двери, захлопнул, задвинул засовчик. Чушь, не удержит даже тушканчика, чтоб их, теперь ещё тушканчиков в моей голове не хватало…

Справа от двери медицинский шкаф с книгами. Настоящий такой, старинного происхождения, из железа и стекла. Монументальный шкаф, не знаю, сколько весил, старые книги тяжёлые, чтобы сдвинуть его, пришлось упереться ногами в стену. Шкаф прогрохотал к двери. Чтобы держал надёжнее, я ещё развернул его к стене узким боком.

Шаги стихли. Потому что теперь они стояли за дверью, те, кто за нами пришёл.

Светка села на койке и теперь завязывала кеды. Движения её были замедленны, она с трудом шевелила пальцами, пытаясь свернуть бантик на шнурках. А я оглядывал палату в поисках оружия. Ничего. Самое разрушительное, что я смог обнаружить, – прут в изголовье кровати, я вырвал его и тут же отбросил, прут оказался лёгким и пустым внутри. Надо было купить топор в «Клёв и Ко», почему-то я об этом раньше как-то не подумал. Можно выворотить трубу, ведущую к батарее. Труба хорошая, толстая, убойная, но, чтобы разломать батарею, понадобится время, а времени не было. В дверь постучали.

Вежливо и вопросительно. И я зачем-то спросил:

– Кто там?

За дверью усмехнулись и брякнули чем-то тяжёлым.

– Кто там? – повторил я.

– Это я, твой друг.

Я узнал его голос. Валерик. Только какой-то другой. Наглый, самоуверенный, довольный. Я не видел его лица, но мог поспорить, что у него сейчас как раз такое вот выражение. Торжествующее.

– Я не один, – сказал Валерик. – Тут ещё один твой друг, Столетов, ты его знаешь.

– Поздно уже, – сказал я. – Мы спим.

– Пора просыпаться, – с удовольствием сказал Валерик и хихикнул.

Надо тянуть время, подумал я. Не будут же они дверь высаживать… Будут, тут же понял я. А иначе зачем Столетов? Столетов как раз для этого приглашён. На случай нашего сопротивления. А тот скрежещущий звук – это топор. Такой новомодный топор канадского лесоруба: с выступом на обухе, с красным лезвием – с длинной оранжевой ручкой. Его так удобно закидывать на плечо, но Столетов не стал это делать, а нарочно волочил топор по полу, чтобы мы услышали его издали и убоялись. Нехитрая изобретательность, неплохое психологическое давление.

Ладно, зачтём Столетову.

– Самое время, – повторил Валерик. – Полночь.

– Мы лучше поспим, – ответил я.

Глупый разговор. Но если Валерик его продолжает, а не сразу ломает дверь, – значит, времени у него много.

Я поглядел на Светку. Она сидела на кровати и потихоньку приходила в себя.

– Нет, Марсик, сегодня ты не поспишь, – проворковал Валерик. – Сегодня у тебя будет беспокойная ночь. У тебя и у твоей сестры. Как она там, кстати?

Светка тёрла виски.

– Спит, – ответил я. – И очень не советует её будить.

– А то что? – Валерик толкнул дверь, звякнуло стекло в шкафу. – А то что она сделает?

Валерик хихикнул.

– В гневе она страшна, – сказал я. – Ты не представляешь как.

– Может, она покажет? Гнев свой? Люблю, когда девчонки сердятся. И Столетов любит. Правда, Столетов?

Кто-то брякнул топором и издал квакающий звук, может, и на самом деле Столетов.

– Если она покажет гнев свой, то от тебя, Валерик, останутся только подошвы, – сказал я, стараясь быть убедительным. Но Валерик только рассмеялся.

– Боюсь-боюсь, – сказал он. – Просто очень страшно.

– В штаны не наделай, – посоветовал я.

Очень не нравится мне, когда люди от заискивания переходят к наглому вызову.

– Сам не наделай, Марсик.

Я промолчал.

Светка поднялась с койки, зашла в угол и села на пол.

– Ладно, Марсик, поговорили – и хватит. Открывай.

– Зачем? Нам и здесь хорошо.

– Сегодня прекрасная ночь, погуляем?

– Нам и здесь хорошо.

– Открывай.

В голосе Валерика послышалось нетерпение. Сейчас начнут ломать. Минут через пять. А пусть.

– Сегодня особый день, – уговаривал Валерик. – Ты про это знаешь.

– Про что я знаю?

Решил всё-таки тянуть время. А вдруг… Не знаю, что вдруг. Но облегчать им жизнь я не собирался.

– Марсик, про это все знают. С первого дня знают. Только признаться себе боятся. Ты спроси у Светланы, она тебе скажет.

– Вали отсюда, дурачок, – сказал я. – Пока я не разозлился.

Я пнул железный ящик, изобразил как бы ярость.

– Зачем весь этот гром? – усмехнулся Валерик. – Сопротивление только всё ухудшит. Вы попались, Марс. Отсюда некуда бежать, вы в ловушке. Даже в окно не выпрыгнуть…

Я рванул к окну, выглянул. Пустырь перед больницей был заполнен людьми. Они стояли и ждали. Луна светила им в спину, и в нашу сторону тянулись длинные тени.

– Убедился? – с ехидцей спросил Валерик. – Некуда бежать, некуда.

Некуда, это точно. Надо было бежать вчера с вечера, как только тут оказались. Угнать машину. Или автобус. Или… Уперлись бы в реку.

– Ты зря так беспокоишься, – сказал Валерик. – Тебе, Марсик, ничто не грозит, не переживай, ты нам не нужен. Нам Светлана нужна. Очень нужна.

Не сбежать. Никак. Стены толстые, в потолке люка нет, в полу нет, спрыгнуть… Внизу ждут.

– Светлана, она чудесная, ты же знаешь. Она и мне с первого раза понравилась. Я сразу понял, почему он выбрал именно её… Знаешь, я принёс целых трёх мишек, ей же нравятся мишки. Одного голубого, двух розовых. Света, тебе какие больше понравились?!

– Заткнись! – не выдержал я. – Заткнись!

– Я буду помнить тебя, Светка! Мы все будем тебя помнить!

– Замолчи!

– Не бойся, это не больно… наверное…

Он снова засмеялся, и я с трудом сдержал себя, чтобы не откинуть этот медицинский гроб, не вырвать дверь и не вцепиться этому гаду в горло.

– Ты только сиди спокойно, Марсик, не дёргайся, и всё будет ровненько. Правда, Столет?

Снова скрежещущий звук.

– Ровненькой будет твоя могила, – пообещал я.

Валерик самоуверенно расхохотался. И кто-то хрюкнул ещё, видимо, Столетов.

– Ой, Валер, извини, – сказал я. – У тебя никакой могилы не останется, только пепел. Я смешаю его с навозом…

– Ты боишься, – перебил Валерик. – Боишься, от этого все твои жалкие, ничего не стоящие угрозы. А ты, Светлана, не бойся. Уже можно не бояться, ты готова…

Это всё мне стало надоедать.

– Это судьба, Светлана, это судьба. Твоя судьба…

Я снова пнул шкаф.

– Так всегда было! – бешено шептал Валера за дверью. – Всегда-всегда, ещё при моём прадеде, ещё раньше, на старом месте. Раз в несколько лет…

Раз в несколько лет.

Он спит. А люди живут в его садах, счастливо и богато, строят дома и пашут поля. Но постепенно время берёт своё – и сады дряхлеют. Их жрёт тля, деревья кривятся и сохнут, и вместо сочных яблок рождается горечь и дичок. Поля зарастают, спорынья и древоточцы получают силу, портят посевы и портят кровь, ремесло остывает в руках, и нужен новый вздох, новая кровь. И тогда люди строят мост на другой берег, а он выбирает того, кто достоин по нему пройти. В этот раз он выбрал тебя, тебя, Светлана.

Я опять поглядел на Светку. Она сидела, забившись в угол, только смотрела бешеными от ужаса глазами.

– Но почему её? – спросил я.

– Никто не знает почему – ему виднее, – ответил Валерик. – На неё просыпались белые перья, и она их подняла. Но я думаю, она просто вкусненькая…

Он засмеялся.

– Он любит нежное мяско, – хихикал Валерик. – Он никогда не забирает старых, вонючих и жёстких, только молочных поросят, только мягоньких…

– Кто «он»?! – перебил я.

– Ты знаешь, кто он. Все знают, все. Только некоторые стараются убедить себя, что его нет. Но он есть. У нас про него знают все. И ты знаешь, только боишься сказать…

– Красноглазый старик.

– И так тоже, – хмыкнул Валерик. – Его видят по-разному, страж водопоя является стаду в разных обличьях…

Страж водопоя. Понятно. Неплохое название, что-что, а названия они придумывать умеют. Хранитель ключей, тёмный мастер, красный жнец, страж водопоя.

– Ладно, страж водопоя… – сказал я. – Пусть сторожит свой водопой, а мы со Светкой тут при чём?

Я понимал, что всё это глупо. Что глупо спорить с этим. Что-то спрашивать у него. Пытаться переубедить. Но спрашивал.

– Вы даже очень при чём. Вы – главные гости на этом празднике…

– Почему? – перебил я.

– Сами виноваты, – ответил Валерик весело. – Зачем сюда заехали?

Это точно. Сами виноваты. Во всех страданиях местных всегда виноваты те, кто приезжает к ним на «Лендровере». И это правда.

– Автотуристы… – презрительно сказал Валерик. – Изучают просторы родины. Болтаются туда-сюда, смотрят…

Понятно. Местные корячатся годами на подержанную «Ниву», а туристы наезжают на своих «Дефендерах» и глядят на местных, как на ходячий навоз. Обидно-с, кипит-с, гроздья гнева-с. А у каждого местного в сарае если не «Сайга», то бензопила точно, ненависть в почках набухших томится. А уж как она томится в печени!

– А вот у нас туристам очень рады, – сказал Валерик. – Очень. Знаешь, Марсик, обычно он выбирал здешних, своих, малосольных. Шесть лет назад соседку мою выбрал, я помню, она мороженое любила. Так весь город ей мороженое таскал, а я так шоколадное! А она сначала не понимала, думала, это ей за просто так, радовалась, скакала. А как поняла, так стала грустной-грустной…

Валерик снова расхохотался. Постучал в дверь. Тут-тук, тук-тук.

В этот момент я удержался с трудом.

– Плакала, – с удовольствием сказал Валерик. – Пряталась, убегала. И мороженое ей уже не нравилось.

– И никто не был против? – негромко спросил я. – А как же родители? Они… Они как?

– У неё сестра была старшая, – ответил через дверь Валерик. – У сестры этой пиелонефрит, одной ногой в могиле стояла, а папка с мамкой в ней души не чаяли. И выздоровела! Как новенькая сделалась, на лыжах бегает, никакой недостаточности. А как её отец коттеджи рубит?! Как бог, в очередь к нему за полгода записываются. По всей стране ездит. Каждый год в Испанию семьёй летают отдыхать, машину раз в три года меняют, всё по плану. А взамен старой девчонки новую народили – тоже мороженое любит, только уже дынное!

Валерик хохотал. И Столетов ухал, ему тоже, кажется, было смешно. А мне первый раз в жизни хотелось убить человека. Двух человеков. Может, больше. Вот взять и убить, с удовольствием, и никогда потом угрызений совести не испытывать. Потому что именно тогда я понял, что не все те люди, что умеют ходить на двух ногах и разговаривать.

– А какие в тот год урожаи были! – продолжал рассказывать Валерик. – Фермеры по всему району приподнялись, торговля пошла, льняной заводик подняли. И грибов понаросло, семь грибоварен открыли, прикинь? А рыба сама из воды выпрыгивала, да не какие-нибудь там ерши, а стерлядь. Стерлядь, ты понимаешь?! Он не жадный.

Нет. Не понимаю. Не буду я понимать. Я не про это. Я люблю книги про вампиров только в одном случае – когда им в конце отрубают голову, набивают рот чесноком, а меж рёбер вколачивают заточенную ножку от табуретки. И хорошо бы от гигантской табуретки. Я сталь понимаю. Сталь, соль, ультрафиолет.

– У нас почти никто не болеет, – продолжал Валерик. – А если заболевают, то ненадолго и сразу выздоравливают. Даже в зубах дырок нет, сами зарастают. И по тысяче народа в десять лет прибавляется! Где такое есть?!

– Сдохни, Валера, – ответил на это я. – Это будет твой лучший поступок в жизни. И входить сюда я тебе не советую.

– Ты не понимаешь, Марс, – хмыкнул Валерик. – Ты ничего не понимаешь, а вроде умный с виду. Все такие умные считают дурачками остальных, а на самом деле сами главные дураки и есть. Эх, Марс, мне не надо входить. Оглянись!

Я почувствовал, как поднялись у меня на голове волосы, обернулся резко. Ничего. Светка сидела в углу, смотрела на меня.

– Вот видишь! – веселился Валерик за дверью. – Ты уже мне веришь больше, чем собственной сестре. Мне надо верить, я всегда говорю правду. Но я люблю пошутить.

Кажется, он прав. Он не так глуп, как хотел показать с первой встречи.

Снова постучал, на этот раз громче, требовательнее и нетерпеливее.

– Кто-нибудь дома?! Поросятки, открывайте, пришёл большой злой волк!

Большой злой волк. Привет.

– Открой, Марс, иначе он разозлится! – шептал Валерик. – Хуже будет, он сердится, если не получает то, что хочет. Открой, Марсик!

Дверь дрогнула.

– Открой! – потребовал Валерик. – Открой, говорю! Он сожжёт весь город! Он уже делал так! Наш город сгорал дважды, и он сожжёт его ещё раз – если ему не дать то, что он хочет.

– Мне плевать на ваш город, – ответил я. – Пусть он сгорит сто десять раз!

– Ей всё равно не уйти, – сказал Валерик. – А ты ещё можешь спастись. Отдай её. Она не будет мучиться, не бойся…

– Пошёл…

Я сказал ему, куда идти.

– Зря. Зря, Марс, ты не понимаешь. Ведь не только нам хорошо будет, но и тебе. Он не жадный, Марс! Он исполняет желания…

Я ещё раз сказал, куда ему идти в одиночестве.

– У тебя же есть желание, я знаю, – не услышал меня Валера. – Заветное. Самое заветное! Самое-самое! Представь!

– Мое желание – чтоб ты сдох! – повторил я.

Тогда они стали ломать дверь. Дверь затрещала под ударами. Долго она, конечно, не продержится, дверь старая, крепкая, но против Столетова сможет выстоять разве что дверь банковского хранилища. Я попробовал сдвинуть в подкрепление к железному шкафу ещё кровать, но оказалось, что она привинчена к полу. Тумбочка. Тумбочка слишком лёгкая, не поможет.

– Он любит исполнять заветные желания, – продолжал между тем рассказывать Валера. – Это весело, ты увидишь, у людей такие смешные заветные желания… Но тут всё зависит от вкуса…

Он замолчал, то ли захлебнулся, то ли опять смеялся, забулькал, а отбулькавшись, продолжил:

– От вкуса того, кто ступает на… Обернись, Марс!

Но в этот раз я на это не повёлся.

Зря.

В голове у меня взорвалось. Что-то. Сразу повело в сторону. И темнота.

Очнулся я от боли в плече. Я открыл глаза и увидел, что левое моё запястье приковано к ножке кровати блестящим наручником. Сам я лежал на полу на спине, рука была неудобно вывернута. Перед глазами гудели серебряные звёздочки.

Светки в палате не было. Надо мной стоял Валерик с топориком.

– Зря ты мне не поверил, – сказал он. – Я почти никогда не вру. Иногда притворяюсь, но это так, для души.

Он подкинул топор, поймал, ухмыльнулся.

– Да не переживай ты, – подмигнул Валерик. – Он любит тех, кто не рыпается. Кто сам вроде как согласен. Такие повкусней. От таких он получает…

Валерик задумался.

– Моральное удовлетворение, – сформулировал он. – Да, именно так.

Я попытался пнуть его в колено, но гад ловко отпрыгнул в сторону, оскалился и поднял топор. Но я знал, что не ударит.

– Живи, Марсик, – Валерик опустил топор. – Мучайся. Не смог сберечь сестру. Весь в отца.

Я заорал и дёрнулся уже по-хорошему. Наручник впился мне в запястье и едва не порвал сухожилие, кожа задралась, и рука тут же заболела.

– Не расстраивайся, – вздохнул Валерик. – Всё равно ничего нельзя поделать. Так уж повелось, судьба.

Валерик ухмыльнулся своими хорошими белыми зубами.

Я снова дёрнулся.

Он ушёл, напевая что-то оптимистическое, будущий мастер топора.

Топоры больше не стучали, топоры перестали стучать.

Я заорал ещё. Голос мой через открытую дверь выпрыгнул в коридор и забился между стенами. В больнице никого не было, я знал это наверняка. И я знал, где они. У моста.

Наручник сидел плотно, впиваясь в сухожилия запястья; тот, кто его замыкал, знал в наручниках толк. При всём желании вывернуться из него я не мог. Спинка кровати, к которой я оказался прикован, представляла согнутую трубу с приваренными поперечинами. Даже если мне удастся эти поперечины как-то выбить, то разорвать трубу не получится. Нужен длинный и прочный рычаг, а его у меня нет. Так что отцепиться никак.

Сломать наручники.

В фильмах я часто видел, как арестованные умельцы открывали наручники с помощью согнутой скрепки, с помощью булавки, подручными средствами. Я обыскал карманы, но ни одного подручного средства, подошедшего бы для открывания наручников, не обнаружил. Ни заколки, ни проволочки.

Забавно.

В некоторых фильмах люди, попавшие в такие ситуации, отпиливают руки или ноги. Или отгрызают руки или ноги.

Если бы у меня было часов десять, я бы попробовал выбить поперечины трубы и оторвать спинку от кровати. Конечно, ходить со спинкой глупо, но…

Времени нет.

Валерик придумал идеальную ловушку. Или его мать, что вернее. Интересно, почему Столетов просто меня не грохнул? Вот о чём я думал. А ещё я думал, что случится дальше. Как утром придёт довольная Юлия Владимировна, сделает вид, что ничего не произошло. Я спрошу – где Светка, а Юлия Владимировна загадочно улыбнётся.

А может, вообще никто не придёт, может, они меня здесь оставят. А что? В больнице ведь никто не лежит, так что в том, чтобы меня оставить здесь навсегда, никаких проблем. Закроют дверь, кирпичом заложат, лет через десять я вполне себе мумифицируюсь. Свидетели им не нужны. Были Светка и Марсик, и нет. Исчезли. Растворились. Зато у Юлии Владимировны появилась новая внедорожная, но очень блестящая белая машинка. И убивать не надо – сам помру, Столетова можно не нагружать.

Да, утром придёт дежурная по этажу, соберёт мишек лопатой в чёрный пластиковый мешок, и в кладовку, в компанию к поездам.

Ночь красноглазого продолжалась.

13

Ночь огня

Красные. Выпученные красные глаза.

Я был всегда, сказал он. И буду всегда.

Я был всегда и буду всегда, во веки и присно, и до скончания времён. И река будет течь, и бараны будут приходить к реке на водопой. А я буду ждать их. В утреннем тумане, и в вечерних сумерках, и при свете, в зной, и в вёдро, и в стынь. Я умею ждать, как никто под этим про́клятым солнцем. Как никто. Я слишком долго пас вас, я слишком хорошо вас знаю.

Я слишком хорошо знаю своё стадо. Вы боитесь долгих ночей и сбиваетесь в кучу, теплее и не так страшно. Кто пожирнее, тот держится в серёдке, там, где трудно достать, у них крепче рога и толще шкура, он надеется, что это защитит. А те, кто послабее, те ближе к тьме и к лесу; они дрожат и мочатся от страха, ещё не заслышав моих шагов.

Они боятся и ждут меня покорно, и, когда я приближаюсь к ним, они не смеют бежать, нет, не смеют. Ведь я могу разгневаться и забрать не одного для моего голода, а многих для моего сердца. И когда я иду среди своего стада, в запахе ночного липкого страха я слышу всегда лишь одно: «Только не меня, только не меня, только не меня!» Вы боитесь даже бежать. Вы отворачиваетесь, когда я выбираю. Вы затыкаете уши, чтобы не слышать песню моих зубов и визг живого мяса. И всегда найдется тот, кто подтолкнёт ко мне вместо себя другого, всегда будет тот, кто скажет «он за меня». Такими вы были всегда и такими будете. Ведь я вырастил вас.

Я вырастил вас послушными и воспитанными, и это так, ни овен, ни телец не должен сопротивляться жребию своему. А если кто хочет иначе, то его затаптывают свои же, те, у кого покрепче рога. Ведь пастух должен быть сыт, только…

…сытый, он хочет спать.

Я очнулся.

Луна, от ламп в стороны скелетные тени, тихо и тепло. Рука только немного подраспухла, но это ерунда, мелочь. Пилить руку не буду, нечем. Перегрызать тоже. Хотя…

Я вдруг понял, что если отгрызть всего лишь большой палец, то вывернуть ладонь из наручника реально. Правда, я сильно сомневался, что у меня это получится. На всякий случай попробовал, так, куснул немного палец у основания. Укусил не до крови, но получилось больно, понял, что не смогу. Через пару дней, пожалуй. Надо хорошенечко впасть в отчаянье и тогда…

В коридоре послышались шаги. Кто-то медленно хромал по коридору в сторону моей палаты со слоником. И что-то волочил по полу с железным лязгающим звуком. Я сразу узнал этот звук – такой получается от волочения по кафельному полу пожарного топора. Того самого, с длинной красной ручкой, канадского.

Столетов. Вернулся. Они всё-таки отправили ко мне Столетова. Ладно, сами напросились…

Дверь скрипнула, и в палату вошёл Лисин.

Я почему-то не испугался. Не знаю уж почему.

Лисин был одет в камуфляжную форму и вооружён здоровенными пневматическими ножницами оранжевого цвета. На шее у него блестело тяжёлое ружьё, диковинное ружьё, я раньше таких и не видел. Трёхстволка.

– Привет, – сказал Лисин.

Он кинул ножницы на кровать, установил ружьё к стене и сел рядом со мной.

– Привет, – сказал я.

– Как дела? – глупо спросил Лисин.

– Паршиво, – ответил я.

– Знаю, что паршиво. Но ничего, мы это исправим. Давно пора тут всё исправить.

– Как?

– Исправим, пришло время исправить…

Лисин посмотрел на мою руку, прикованную к кровати.

– Так и знал, – сказал он. – Юлечка…

– Что? – не понял я.

– Видел её два часа назад, – пояснил Лисин. – Чехол для наручников расстегнут, наручников нет. Юлия Владимировна, ай да Юлечка…

– А она кто?

Лисин поморщился.

– Она… Она как бы… Это у них семейное. Видишь ли, ее прапрапрадедушка…

Я звякнул браслетом.

– Ах да, – кивнул Лисин. – Забыл, сейчас исправлю…

Он поднялся на ноги, взял ножницы и начал с ними колдовать. Затем занялся наручниками. Я думал, что Лисин будет перекусывать цепочку, но получилось по-другому, Лисин взялся ножницами за дужку наручников, ножницы зашипели и перекусили дужку, рука освободилась.

– Пневматический болторез, – прокомментировал Лисин. – Незаменимая вещь, рельсу можно перекусить. От узкоколейки.

Лисин отбросил болторез в сторону. А я бы не отбрасывал, знатная штука. Я потёр запястье.

– Когда-то предки Юлии Владимировны приняли печать, – сказал Лисин.

– Кого печать?

– Да, есть тут у нас один… – Лисин поёжился. – Ты, наверное, сам уже догадался. Давным-давно, еще в восемнадцатом веке, два брата бежали с Невьянских заводов… слыхал про такие?

– Ну да, слыхал. Это на Урале. Там Каменная Девка всем заведует.

– Точно, – улыбнулся Лисин. – Так вот, из Невьянских заводов бежали два брата. Шли они не по дорогам – чтобы не поймали, а лесом. Хотели на север уйти, да замутило их, видимо, и вышли они к Белой Косе, у самого холма вышли. Место тут глухое было, вот и решили братья поставить на берегу заимку да и пожить годков пять, обсмотреться, что да как. Стали лес валить да избу ставить. Тут и началось…

Я слушал.

Тут и началось. То бревно сорвётся – и на ногу, то пила лопнет и руку рассечёт, то топор потеряется, то сгниют углы в одну ночь. Как ни пытались братья, а избушку выставить так и не смогли. Собрались они уходить из этих мест, последнюю ночь ночевали, сидели у костра, думали, дальше куда подаваться. И тут из леса к ним вышел старичок.

Старичок смородину не стал пить, посмотрел на братьев и сказал, значит, что научит умению плотницкому, избы ставить, мосты, остроги, да хоть что. И удача будет и в ремесле, и в жизни, и достаток, и долголетие, и жена-красавица. Только вот надо сделать вот что. Пусть один брат убьёт другого, разрубит его на части и отнесёт в лес, положит на тёплый камень. И кто первый убьёт брата своего, тому и прибытки все. Рассердились братья, прогнали старика прочь и спать легли.

Но один брат проснулся раньше, посмотрел он на своего спящего брата и подумал, что надоело ему по земле скитаться, надо и на месте определяться. А ещё подумал, что если не он убьёт брата, то брат точно убьёт его. Взял он топор и сделал так, как старичок велел.

И так все и случилось – стал брат отличным плотником. И дом поставил, и женился, и стал мосты строить, и жить-поживать. Скоро вокруг его дома завязался городок, и люди в нём жили богатые и вольные. Всё у них хорошо было, до ста лет жили, скотина плодилась, и ореховые сосны даже росли. Вот только иногда, не часто, когда раз в семь лет, а если годы холодные, то и в десять, надо было кормить Того, кто живёт в лесу. Он сам указывал, кого следует выбрать, у дверей его находили мёртвую белую птицу. А потом… Потом оставалось только построить мост, оставалось только проводить счастливчика к тёплому камню… Оставалось ждать. А Юлия Владимировна… Тот, кто убил брата своего у подножия холма, был как раз её прапрапра, такие вот дела. Сама же Юлия Владимировна чтит заветы предков, этого у неё не отнять.

Ну да, подумал я, ну да. Мещерские мещане выращивают в городских прудах краснопёрого дьявола, он производит им яловые сапоги-скороходы и бесконечное толокно, взамен немного пьёт их души. Салтыков-Щедрин тоже что-то подозревал, Гоголь был крут.

– А кто был старичок-то? – спросил я. – Непонятно что-то, страж водопоя… На кого похож этот страж водопоя? По-настоящему?

Лисин не ответил.

– Ты готов? – спросил он.

– Да.

– Тогда пойдём.

Лисин снова повесил на шею трёхстволку, похлопал по блестящим стволам.

– Хорошая вещь, – сказал он. – Пули сами в цель собираются. Я в Африке с ним на львов охотился. А можно и на слона. Львы удивительно мерзко воняют, я потом не мог с себя этот запах смыть, а только рядом постоял… Гнилым мясом. Ненавижу этот запах. Эту мерзкую вонь ничем не перебить, мы провоняли с ног до головы…

– Мы на площадь идём? – перебил я.

– Сами в этом виноваты, город провонял… Да, конечно, на площадь.

– Там все соберутся?

– Да, все, – подтвердил Лисин. – Весь город. Весь…

– А есть те, кто против? – спросил я.

– Наверное, – ответил Лисин. – Но они тоже приходят к мосту.

– Почему?

– Потому что боятся. Потому что против всегда сложнее. Потому что всё равно тех, кто «за», больше, – так чего же терять возможности… – Помолчал немного и добавил: – Всем хочется быть здоровыми и жить долго, – сказал он. – Всем.

– А вы? – спросил я. – Как вы?

Лисин не ответил.

Мы вышли из палаты. Тут Лисин разозлился немного и стал топтать мишек, я даже заподозрил, что он опять пьян.

Потом спустились на первый этаж. Тут было спокойно, мирно пахло едой и сном, хотя свет не горел, только луна через старинные высокие стёкла. Само собой, дежурной никакой не нашлось.

– Жаль, – сказал Лисин.

– Что жаль?

– Жаль, что дом крепкий. Долго простоит.

Лисин плюнул под ноги.

– Ну ладно, придётся отложить.

Мы вышли на воздух.

Луна набралась силы и светила, как ночное солнце, солнце тех, кто спит днём, солнце мёртвых. Я думал, сегодняшняя луна другой будет, страшное блюдо, с кровавой заединой по краю, а она обычная, как всегда, луна.

Город лежал перед нами, и в нём не светилось ни одного окна, только чёрные крыши и чёрные тени, и непонятно уже, где тени, а где нет. Холмы молчали.

– Не думал, что будет так светло, – сказал Лисин. – Неожиданно.

– Это помешает?

– Наоборот, поможет. Пора.

И он двинулся к площади. А я за ним. Свет очень удачно падал на дорогу, и я заметил неприятную штуку – по обеим сторонам дороги сидели эти чёртовы мишки. Плюшевые.

Ну и чёрт с ними.

– У меня трое детей было, – рассказывал Лисин, пока мы шагали. – Все пацаны, всё нормально, мальчишки весёлые. Жили себе жили, я магазинчик крепёжный держал, «Цепь и болт» назывался, жена в школе работала, жили себе жили… А потом… Сам знаешь…

– Белая ворона, – сказал я. – Или голубь.

– У нас кошка, – помотал головой Лисин. – Белая кошка с голубыми глазами. Я такой в городе никогда не встречал. Когда я увидел её в ту ночь под окном…

Лисин потёр лоб.

– Она сдохла, и глаза её посинели ещё сильнее. Знаешь, когда кто-нибудь умирает, у них глаза мутнеют, а у неё – наоборот, как хрусталь горный посинели, не выцвели совсем. Я её в мешок сунул – и сжёг в котле в бане, думал, не заметят. Но они заметили.

Лисин усмехнулся.

– Они заметили, тут все всё замечают, все всё знают, каждую твою минуту… Кроме сегодня. Сегодня они слишком заняты, сегодня они кипят своим предвкушением, каждый думает, что перепадёт ему…

Лисин снова плюнул.

– Сегодня все слишком заняты, нас не заметят, – заверил он. – А если и заметят… плевать… Я сжёг эту проклятую кошку до восхода солнца, но они заметили. Заметили. И на следующее утро я нашёл у дверей своего дома краски.

Лисин всхлипнул.

– Мой младший сын очень хорошо рисовал, – сказал он. – Он разные картины рисовал, смешные такие, всякие. А мне больше всего нравились рыбы. Пучеглазые рыбы. И моей жене рыбы нравились, но он не только рыб рисовал…

Я вспомнил рисунки в особняке Лисина. Пучеглазых разноцветных рыб.

– Мой сын весь месяц рисовал, а они таскали ему кисти и краски…

Лисин остановился и замолчал. Он снял с плеча ружьё, сломал его пополам и начал заряжать тусклыми латунными патронами. Калибр внушительный, отметил я. И в самом деле слонобой. Патроны как у противотанкового ружья почти, не патроны, а снаряды маленькие. Серьёзные такие.

– Когда на тебя несётся лев, лучше всегда иметь запасной патрон, – сказал Лисин. – Львы омерзительно воняют, что живые, что дохлые, я уже говорил. Моя жена поседела, а я почти не спал…

Лисин щёлкнул замком ружья и посмотрел на меня.

– Знаешь, я ждал, когда всё кончится. Я пил и ждал, пил и ждал. И ненавидел. А моя жена уехала в отпуск, чтобы не видеть. Потом топоры застучали, а я не знал, куда деваться… И топоры стучали и стучали, день за днём, день за днём…

Я почувствовал, как у меня шевельнулись волосы.

– Надо было что-то делать, – сказал Лисин. – Хотя бы бежать. Хотя бы попробовать, вот ты попробовал. Но я только смотрел. Как заворожённый. Как кролик перед удавом.

Лисин хлопнул себя по щеке.

– Кролик, он ведь тоже всё понимает, а шагнуть никуда не может, такое у него назначение. Моя жена так и не вернулась из отпуска. Я хотел поехать за ней, но не поехал.

– Почему? – зачем-то спросил я.

– Она там повесилась, – сказал Лисин. – Я денег выслал, её хорошо похоронили, по-человечески. Зачем было ехать?

Тут я не нашёлся, что сказать. Мы спускались по пустой улице Вопленко к площади.

– Я – мразь, – сказал Лисин. – Я – мразь – и попаду в ад, я в этом ничуть не сомневаюсь. Но я что-то устал…

Лисин остановился и перевесил ружьё на плечо. На улице было удивительно светло, точно на самом деле солнце. Луна необычайно яркая и жёлтая, настолько, что вокруг неё светился космос, отчего казалось, что в космосе не пустота, а воздух. Небо чистое и звёздное, тени… тени, как полагается, резкие, от деревьев – и все поперёк дороги, мы с Лисиным шагали словно по зебре.

– Всё будет хорошо, – сказал он. – Она ещё жива, не переживай.

– Вы уверены? – спросил я.

– Конечно, – кивнул Лисин. – Мост только-только достроили. Топоры замолкли этой ночью.

– Он перейдёт в город по мосту? – спросил я.

– Нет, ему не надо переходить, – ответил Лисин. – Он всегда здесь. Иногда больше, иногда меньше, но здесь. Мост – это приглашение. К трапезе. Это знак, что мы готовы, что мы ждём… Он никогда не нападает сам, он лишь разевает пасть. И ждёт, пока в неё подтолкнут ягнёнка.

Лисин хлюпнул соплями.

– Я ненавижу мосты. – Лисин вытер лоб платком, тем самым, что дала ему Светка. – Ненавижу… Знаешь, эта кошка сгорела, а на следующий день в доме запах появился… – У Лисина от отвращения дёрнулся нос. – Дохлого льва. Он распространился по дому от первого этажа до чердака, и я ничем не мог его вытравить, ничем! – почти выкрикнул Лисин. – Он до сих пор там, до сих пор. Он въелся в стены, въелся в пол. Я не мог больше жить с этой вонью, она у меня в горле стоит…

Я его понимал. Воняло у него в доме действительно ужасно, не во всём доме, но в подвале точно. Насчёт дохлого льва сказать не могу, но мертвечиной смердело точно.

– Надоело, – сказал Лисин. – Тошнит. Ненавижу всех. Себя ненавижу, их ненавижу, город ненавижу этот паршивый… Мы тут все замазаны, все, поголовно, у каждого на лбу зелёнкой…

– Кто он? – спросил я. – Или оно?

– Оно… – Лисин погладил стволы. – Оно – это очень точно… Я не знаю наверняка. Я боялся узнать, не хотел узнавать. Я забыл. То есть попытался забыть…

Понятно.

– Юлия предпочитает называть его «страж водопоя». А директор электросетей – рыбаком. Начальник пожарной охраны зовёт его хозяином моста. Потому что он сидит на берегу и ждёт прохожего. Путника. Кого-то со сломанной ногой…

При чём тут поломанная нога, я так и не понял.

– Светлана… она увидела его лучше всех, – сказал Лисин. – Красноглазая тварь, я теперь понимаю. Он привереда, выбирает самых… Самых. Гошка очень хорошо рисовал, мы думали, из него получится настоящий художник…

Лисин скрипнул зубами.

– Они дарили ему краски и альбомы, а он никак не мог понять – почему. Он радовался и рисовал. Весь последний месяц он рисовал!

Я хотел сказать, что Гошка был неплохим художником, то есть хорошим, отличным, но не сказал.

Мы спустились примерно до середины холма, Лисин опять остановился. Я думал, мы двинемся сразу на площадь, но Лисин свернул в одну из боковых улочек. Это была даже не улочка, а проход между заборами и дворами, узкое деревянное ущелье, мы виляли по нему. Упёрлись в сетку-рабицу, Лисин отогнул её и пролез в дыру. Я за ним. Мы пробежали вдоль бревенчатого сарая и вошли в гаражную дверь.

Внутри гаража было темно, Лисин зажёг керосиновый фонарь.

– Света не будет, – сказал он. – В этот день всегда авария на подстанции – как всегда. Но нам и не надо, обойдёмся без света. Пойдём посмотрим, нам надо подняться на чердак.

С мансарды лисинского особняка открывался вид на площадь и на мост. Люди со всего городка сходились к площади. Молча, шагая небольшими группками, не глядя друг на друга, глядя лишь себе под ноги. Они собирались к мосту. Мужчины, женщины, старики и дети стояли вдоль реки. Как тени.

– Собираются, – прошептал Лисин. – Ну, собирайтесь, собирайтесь, норушки… Молчите. Молчите, вам остаётся только молчать, молчащие Холмы, самый счастливый город в мире…

Лисин сжал кулаки.

– Что мы всё-таки будем делать? – спросил я. – Как…

– Не беспокойся, – перебил меня Лисин. – Я знаю их, они не сделают в сторону и шага, они будут только наблюдать и молчать… Слушай меня…

Лисин подошёл к старинному сундуку, стоявшему посреди мансарды, открыл замок, откинул крышку.

– Мы вытащим твою сестру. – Лисин достал из сундука зелёную трубу длиной метра в полтора. – Вытащим, не переживай, вытащим… Подойди.

Я подошёл.

– Держи, – Лисин сунул мне в руки трубу. – Не урони только.

«РПО-А», – прочитал я на боку. Базука, что ли?

– Мохнатый шмель на душистый хмель… – хихикнул Лисин. – Скоро этот проклятый город выпьет свою чашу…

Труба оказалась и вправду тяжёлой, я нашёл ремешок и повесил через плечо. Лисин достал из сундука ещё одну трубу, точно такую же.

– Они захлебнутся своей грязью, они в ней утонут. – Лисин достал из сундука обрез двустволки. – Я буду смотреть, я давно этого ждал, слишком давно…

Лисин зарядил обрез и протянул его мне.

Я не стал спрашивать зачем, просто взял. Я в жизни не стрелял даже из воздушки, но почему-то не сомневался, что из обреза у меня получится. Очень получится. Наверняка это несложно: наставил – нажал, спинки отлетели.

– Ты ничего не делай, – сказал Лисин. – Я сам всё. Ты смотри и, если что, подстраховывай. Всё обойдётся, не переживай.

– А я не переживаю.

– Береги эту штуку, – указал Лисин на трубу. – Она нам очень пригодится.

– Понятно.

Мы спустились со второго этажа, снова оказались в гараже. Лисин снял со стены маскировочный рыболовный плащ с капюшоном, отдал его мне. Я надел. Сам Лисин переоделся в синий рабочий комбинезон и напялил на голову жёлтую каску, отчего приобрёл несерьёзный вид, стал похож на пузатого работника шиномонтажа или на строителя, а вовсе не лесопромышленника.

Я надвинул капюшон пониже на глаза, засунул обрез под ремень, трубу закинул за спину.

Вышли мы через лужайку перед домом. Здесь ещё стояли игровые автоматы, по траве перекатывались воздушные шары, в лунном свете казавшиеся чёрными, были разбросаны стулья, натянутые над лужайкой бумажные гирлянлы просели. Я неосторожно наступил на какую-то пищалку, она крикнула.

Лисин отворил калитку, и мы оказались на площади. Нашего появления не заметил никто, люди стояли и смотрели на мост. Почти все были в таких же камуфляжных плащах с капюшонами или в охотничьих комбинезонах, в рыбачьих шляпах. А некоторые в масках. В чёрных вязаных балаклавах. С шарфами, замотанными вокруг лица. В чёрных очках. В кепках, надвинутых на глаза. В медицинских повязках. В зелёных дождевиках. В мотоциклетных шлемах. В лыжных шапочках. А другие, напротив, в своей обычной одежде, с открытыми лицами, на которых явно читался вызов и одновременно страх. Там были и дети. Подростки, и детсадовского возраста, и маленькие, которых родители держали в колясках или на руках. Весь город.

Лисин пробирался через пришедших, я держался за ним. Я думал, что Лисин будет беречься, но он шагал нагло и широко, задевая попадавшихся на пути. Никто не возмущался, сторонились только.

Светка. Она стояла у начала моста и смотрела на другой берег. Рядом с ней темнела Юлия Владимировна. Я предполагал, что она по торжественности наденет что-нибудь более подходящее, клобук чёрный, или что там полагается в таких случаях. Но она была совершенно в обычном своём наряде, в полицейской форме, в пилотке. Ещё несколько человек рядом, и тоже в обычной одежде.

Светка, кажется, была не в себе. Стояла, сильно ссутулившись, волосы растрёпаны, глаз за ними не видно совсем. А Юлия Владимировна выглядела довольной. Такими довольными бывают люди, которые хорошо выполнили свою работу и вот-вот должны за это получить достойную награду.

«Пир». Именно он должен был вот-вот начаться.

Мы с Лисиным перешли площадь и остановились чуть в стороне от толпы, у ворот другого особняка, мало чем особняку Лисина уступающего, из бруса только, а не из оцилиндрованных брёвен; я стал разбираться в лесоматериалах, подумал я с отвращением.

Люди стояли и смотрели на мост и на Светку. Они стояли как бы каждый сам по себе, но при этом непонятным образом чувствовалось, что они вместе. Связаны друг с другом.

И я даже понял, чем они связаны.

Страхом.

Жадностью.

Отвращением к себе.

Уверенностью в том, что пройдёт ночь, наступит утро, и они забудут. Если не на это утро, так на другое. Послезавтра точно забудут.

Но не забудут.

Я устроился на выгнутом мостике через дренажную канаву. Рядом со мной никого не было, в канаве блестела вода, метрах в трёх росла липа. Хорошее местечко, смотрел поверх голов, но Светку не видел.

– Тут и стой, – сказал Лисин. – Если что… Хватай сестру и беги вверх по дороге, там машина. За рулём Михаил будет, он вывезет. Понял?

– Понял.

– Дай трубу.

Лисин забрал у меня трубу, закинул за спину, к другой.

– Повторяю – стой тут и ничего не делай, – сказал он. – Никуда не уходи, иначе не выберемся… Они немного одуреют, но могут и очухаться, конечно…

Юлия Владимировна чуть наклонилась и стала что-то шептать Светке. Светка кивнула и направилась к мосту. Она шагала медленно, неширокими неуверенными шагами, но всё же шагала.

Обряд. Жертва восходит на мост и этим приглашает чудовище. Потом жертву, скорее всего, отводят в ту хижину и оставляют на камне. И уже туда является страж водопоя. Как я ненавижу все эти самодельные культы…

Я дернулся, но Лисин поймал меня за плечо.

– Стой, – сказал он. – Не так. Я сам. Ты – на всякий случай. Если вдруг что не получится… Всё получится. Подержи.

На этот раз Лисин вручил мне трёхстволку. Она, как я и ожидал, оказалась тяжёлой и настоящей.

– Время не ждёт, – сказал Лисин. – Время не ждёт…

Он достал из-за спины трубу, положил её на плечо и стал целиться.

Гранатомёт всё-таки, подумал я. Или огнемёт, не знаю, как эти штуки называются. Лисин направил оружие на мост, а я подумал – где он его добыл, интересно? Это не пистолет, даже не автомат, а настоящая базука. С другой стороны, Лисин местный олигарх; наверное, при его доходах можно и зенитную ракету купить.

А как быстро всё происходит… Недавно ещё сидел прикованный, и вот уже так. Раз-два.

И только я про это подумал, как Лисин нажал на спусковой крючок своей машинки.

Хлопнуло.

К мосту протянулось хорошо видимое ночью белое острие.

Заряд ударил в мост под брюхо. Грохнуло. Толкнуло довольно ощутимо; те, что стояли ближе к реке, попадали, с остальных сорвало шапки и капюшоны. Ночью взрыв выглядел особенно оранжево, так, словно лопнул переполненный напалмом апельсин. Огонь расплескался бешеным облаком, часть моста подлетела на воздух, как от пинка разъярённого великана, подлетела и рассыпалась в палки и щепки.

Светку и Юлию Владимировну отбросило, они покатились по земле.

Люди выдохнули. Те, что остались стоять. Площадь замерла в оцепенении. И в тишине. В этой тишине по воде расплывалась огненная лавина и валились горящие брёвна и доски. На берег выплеснулась горящая волна, сухая трава загорелась, огонь пополз по берегу вверх.

Лисин уронил трубу. В глазах его плясал безумный восторг.

Закричала Юлия Владимировна. Она поднялась на ноги и теперь орала, держась за голову и глядя на мост. Она даже не орала, а ревела, как носорог.

Хотя, может, это и не она ревела.

Моста больше не было. Выстрел попал в ту часть, что была ближе к противоположному берегу, и снёс её совсем, разметал и вырвал с корнем. На нашей стороне мост сохранился лучше, только вздыбился горбом и уже вовсю разгорался. По течению поплыли горящие пятна. На другом берегу, куда убралась большая часть обломков, принимались сосны.

Светка лежала. На ноги она так и не поднялась.

Лисин взял у меня слонобой и направился к Светке.

Пока местные оставались в оцепенении, Светку надо было спасать. Ай да Лисин! Ай да олигарх! Нет, я рассчитывал на бой, но не рассчитывал, что он будет вестись с помощью настолько мощных средств. Лисин подготовился, Лисин…

– Выбрался, значит, – злобно сказали у меня за спиной. – Смотри, какой ловчила! Ну, так я тебе сейчас половчу…

Я оглянулся. Валерик. Стоял, поигрывая ножичком, пуская его между пальцами и из руки в руку, как быструю серебристую уклейку. Умелец.

Он хотел ещё что-то сказать, этот умелец и хитрец, но я не стал слушать его, мне неинтересно было. Я сунул руку под плащ, нащупал обрез и резко, как саблей, хлестнул Валерика по лицу стволами.

Получилось как в кино. Голова Валерика мотнулась, нос хрустнул, хорошие белые зубы брызнули в стороны, Валерик рухнул в канаву, скатился на дно и не поднялся уже. Думаю, нос. И челюсть. Во всяком случае, я очень на это рассчитывал, что переломы у него будут тяжёлые.

Хорошо.

Теперь Столетова бы не пропустить, его так не остановить, в него придётся стрелять.

Лисин подошел к Светке, поднял её. Светка была цела, на ногах держалась. Лисин схватил её за руку и повёл в сторону от берега.

На пути Лисина и Светки возник Столетов. Столетов стоял в обезьяньей позе, свесив руки почти до земли и перекатываясь с ноги на ногу. Он был вооружён топорами, не лесорубовскими, а туристическими, небольшими, на коротких рукоятях. Как томагавки. Я был слишком далеко, из обреза не попасть, как бы ни хотел. Я начал продвигаться к ним, к Лисину и Светке, но Столетов уже метнул топор. Это было настолько резко и сильно, что я этого опять не заметил, только луна успела мазнуть жёлтым бликом по лезвию.

Но Лисин в топориной работе был, кажется, тоже мастер. Он уклонился. Всего несколько сантиметров, и топор не попал ему в лоб, не расколол голову. Чиркнул по уху, сбил с головы каску. Всего лишь. Брызнула кровь.

Любой нормальный человек схватился бы за отрубленное ухо и упал, но Лисин, да, знал толк в топорином деле. Он вскинул ружьё.

Столетов уже размахивался левой.

Лисин выстрелил.

И левая рука лесоруба исчезла, снесённая слонобойной пулей. Столетов не успел ничего понять, он продолжил бросок, и размахнулся, и сделал метательное движение… Столетов увидел отстреленную руку и замер. Не заорал.

Собравшийся на площади народ опомнился и начал лениво расходиться.

Столетов посмотрел на обрубок руки и тоже пошёл.

Я думал, что Лисин его не оставит и догонит второй слонобойной пулей, но Лисин сделал по-другому. В устье одной из примыкавших к площади улиц стоял жёлтый автобус, Лисин прицелился и выстрелил в него.

Убил.

Да, именно убил. Пуля попала в двигатель, пробила его, пробила салон. Автобус дёрнулся, косо ударил пар из радиатора, автобус как-то просел и загорелся, и с запозданием в несколько секунд лопнуло и вывалилось лобовое стекло.

Люди расходились молча. Только Юлия Владимировна рыдала, и рычала, и клокотала, бегала вокруг нас, не решаясь, однако, подступиться. И орала.

– Ладно, – сказал Лисин. – Ладно, сейчас всё будет…

Он опустил ружьё себе под ноги и достал из-за спины второй огнемёт.

Лисин смеялся. От души, от чистого сердца, легко смеялся. Лицо заливала кровь из отрубленного уха.

Он положил огнемёт на плечо и повернулся в сторону своего дома. Я не успел понять.

Выстрел влетел в окно.

Дом взорвался гораздо сильнее и гораздо красивее. Окна вынесло изнутри огненным ветром, брёвна стен подпрыгнули, и через них тоже выплеснулся огонь. И тут взлетела крыша, её вышибло вверх кипящим столбом, крыша перевернулась и рухнула в огонь. Стены разошлись, пламя, освободившееся внутри коттеджа, залило площадку.

И почти сразу взорвалось ещё. Мощнее. Видимо, газовые баллоны, хранившиеся в подвале. Или газгольдер. Весь огонь, горящие брёвна, плавящаяся черепица, куски пламени разлетелись по округе. Над тем местом, где был дом Лисина, повис клубящийся огненно-дымный гриб, он качнулся к реке и почти сразу же в обратную сторону, разделился на две части и пролился огнём на оказавшиеся под ним дома. По площади хлестнули мелкие обломки, плащ защитил меня, Светку зацепило, на правом плече разорвало куртку. Лисин устоял.

Пожары начались почти сразу, если на другом берегу загорался лес, то здесь занимались дома.

– Бегите! – крикнул Лисин. – Бегите! Спасайтесь, проклятые! Этой ночью в этот город сойдёт гнев! Только в этот раз это будет не его гнев, а мой! Мой!

Лисин захохотал. Он поднял ружьё и выстрелил из третьего ствола. В небо взвилась зелёная ракета.

Я подбежал к ним и поглядел на Светку.

Она улыбалась. И я улыбнулся ей.

– Ну что? – спросил я.

– Кажется, получилось, – сказала Светка.

– Мне тоже так кажется.

– Пойдёмте!

Лисин схватил нас за руки и поволок куда-то в проулки. В одном из них курлыкал дизелем мощный американский пикап, за рулём сидел парень, сильно похожий на самого Лисина, видимо, сын.

– Это Михаил, – представил Лисин. – А Петька у переправы, понтоны наводит. Ну что? Садитесь!

Мы забрались в машину, и Михаил сразу надавил на газ. Водил он лихо и агрессивно, нас мотало по тёмным улицам, подкидывало на ухабах, трясло на грейдере. Через пять минут мы были уже за городом.

– Как? – спросил Михаил.

– Нормально! – ответил Лисин. – Лучше не бывает! Красота!

Он достал из кармана комбинезона фляжку, вытянул зубами пробку, хотел выпить.

– А пить вам больше не стоит, – сказала Светка.

– Да?

– Да. Не стоит. Надо поберечь здоровье.

– Для чего? – не понял Лисин.

– Впереди у вас ещё много дел, – сказала Светка.

– Да какие у меня впереди…

– Впереди у вас много очень важных дел, – с нажимом повторила Светка.

Лисин почесал себя по щеке.

– Впереди у меня много важных дел, – произнёс Лисин.

Он заткнул пробкой фляжку, опустил стекло и вышвырнул фляжку из машины.

Михаил одобрительно кивнул.

– Впереди у меня много важных дел, – сказал Лисин уже утвердительно.

– Не шевелитесь-ка! – приказала Светка. – Я сейчас…

Светка протянула руку и коснулась круглой раны, оставшейся на месте лисинского уха. Кровь вспузырилась и засохла, и больше не текла.

– Щекотно… – улыбнулся Лисин.

Я ухмыльнулся. Светка могла бы чуть подождать, а то так сразу. Ладно, ей простительно. Она вон сколько дней терпела, все руки расчесала. Так что пусть немного побалуется.

Михаил прибавил скорость. Мы пролетели мимо крайних городских домов, и мимо сараев, мимо стелы с гербом, и мимо сожжённых чёрных полей и выехали на высокий речной берег, с которого просматривались Холмы. Машину затрясло слегка, Михаил затормозил, выглянул. Пробило колесо. Лисин перезарядил ружьё, а я на всякий случай проверил обрез.

Лисины вышли из машины и принялись менять колесо, мы со Светкой остались в салоне.

Я поглядел на Светку.

– В конце концов, это может быть гвоздь, – сказала она. – На дорогах полным-полно гвоздей.

Может, и гвоздь, не стал спорить. Но на всякий случай обрез переложил под руку. Светка усмехнулась.

– Марсик, ты меня удивляешь, – сказала она. – Ты же верил в сталь и соль, с каких это пор ты вдруг поверил в порох?

– Это, оказывается, очень удобно, – ответил я. – Патроны легко снарядить солью и стальными шариками.

– Деградируешь, Марсик, – усмехнулась Светка. – Впрочем, я так и знала, что ты рано или поздно скатишься до огнестрела.

– Мир не стоит на месте, – заметил я. – Всё меняется, всё течет. Если ты заметила, огнемёт тоже вполне себе… Знаменитая штука.

– Если бы тебя слышала мама, она бы померла от позора, – вздохнула Светка.

– Мама у нас широких взглядов, – сказал я. – Ничего она бы не померла. А «Шмель» забавная игрушка, надо достать.

– Марсик, «Шмель» – это позор.

– «Шмель» – это эффективно. Сама посмотри.

Я кивнул на город. Отсюда он был прекрасно виден. Километра два до него, но предутренний воздух над рекой точно образовал хрустальную линзу, через которую Холмы выглядели резко и детально, как модель, залитая увеличивающим раствором и спрятанная под круглое стекло.

Огонь разгорался. Горели улицы и кварталы, город словно ждал огня, и, когда появилась у этого огня возможность, город принял её легко и радостно. И никто не тушил этот огонь. Люди выводили из домов детей и стариков и заталкивали их в машины, грузили барахло. Они были испуганы и растеряны. Но мне их не было жаль. Сами виноваты. Все.

Ветер раздувал пламя, растягивал его по дворам и крышам, пожар перепрыгивал от стены к стене, бежал по заборам и по набережному тротуару. Трещал и разлетался огненными каплями шифер, в гаражах что-то лопалось и взрывалось, а из труб вырывались пылающие вихри.

Мы сидели на заднем сиденье и смотрели.

Сын Лисина Михаил менял колесо, сам Лисин пил газированную воду, захлебывался, лил себе на затылок и на лицо, фыркал и грозно водил по сторонам трёхстволкой, удивлённо трогал ухо.

А со стороны города уже ехали машины и шагали люди с рюкзаками и чемоданами. Я немного опасался. Опасался, что эта канитель начнётся снова, что они начнут заново, схватят и снова потянут к реке, но они словно переключились. Их теперь не занимали мы, даже Света их больше не интересовала. Теперь их занимал бег.

Они спасались.

От огня.

Напротив нас остановилась машина, и из неё показалась Юлия Владимировна с Лобзиком на руках. Она как-то враз постарела, щёки впали, а на висках проступила седина, впрочем, это мог быть пепел. Пилотки на ней тоже больше не было, Лобзик же выглядел по-прежнему, упитанно и тупорыло.

На заднем сиденье машины у окна виднелся Валерик с головой, перемотанной бинтом. На меня он не посмотрел, отвернулся, я подумал, что с удовольствием зарядил бы ему ещё разочек. Но пусть живёт.

Юлия Владимировна подошла к Лисину, а Лисин в этот раз не стал стесняться, направил своё ружьё прямо на неё, между глаз.

– Что ты натворил, Миша? – спросила Юлия Владимировна. – Ты понимаешь, что ты натворил?

– Пошла вон, – сказал Лисин.

Лобзик гавкнул непонятно на кого.

– Он этого тебе не простит, Миша, – сказала Юлия Владимировна. – Он нам этого не простит.

С яростью. С тупой и холодной яростью.

– Сдохни, – сказал Лисин и рассмеялся. – Сдохните все.

Он смеялся легко и весело, как человек, у которого всё хорошо.

– Вы дураки, – усмехнулся Лисин. – Вы все думали, что это он жёг город два раза. Нет!

Лисин сделал неосторожное движение ружьём, Юлия Владимировна отпрыгнула.

– Нет! – засмеялся Лисин. – Нет, всё не так! Это не он сжёг город, потому что он не может ничего сжечь! – Лисин плюнул. – Он может только шептать в душу и наводить кошмары. Он может только вонять, вонять и вонять! – проорал Лисин. – Но когда вонь становится невыносимой, приходит огонь! Огонь! Беги, Юля, беги! В этот раз огонь пришёл за тобой!

Юлия Владимировна в ответной ярости стиснула Лобзика, и он завизжал и забился у неё в руках, а потом, перекрутившись, цапнул хозяйку за руку. Юлия Владимировна шарахнулась, пытаясь удержать извивающуюся собаку, как огромную щуку, выхваченную из воды. Юлия Владимировна запнулась за дорогу, но не упала, наткнулась на свою же машину, забросила с размаху таксу внутрь и захлопнула дверь. Попыталась запустить двигатель, но не получилось.

– Приятных выходных! – пожелал Лисин. – Желаю здравствовать!

Юлия Владимировна терзала стартер. Машина не заводилась.

– Кажется, у Юлии Владимировны приятные выходные случатся не скоро, – злорадно произнесла Светка.

Я был с ней согласен.

– Готово, – Михаил пнул машину в колесо. – Можно ехать.

Лисин-старший залез на пассажирское место, Михаил вернулся за руль. Пикап сорвался, забрызгав Юлию Владимировну песком. Через несколько секунд она исчезла позади.

– Вредная бабища, – сказал Лисин. – В школе у меня готовальню украла.

Я сочувственно вздохнул.

– Удачненько съездили, – шепнула мне на ухо Светка.

– Забавно, – согласился я. – Поучительно. Весело.

– Ага, – кивнула Светка. – Я себе чуть всю башку не отхохотала.

14

Стрелять и бегать

– Как он может спать в этом…

Светка поморщилась.

– Смраде, – подсказал я.

– Смраде, – согласилась Светка. – Я отсюда слышу, просто жуть…

Светка поморщилась снова.

– Сама знаешь, у него плохо с обонянием, – сказал я. – Он этой вони и не чувствует.

– Ты спустишься в Аид без глаз, волос и языка, – продекламировала Светка. – Про обоняние что-то не помню…

– Проклятые годы, – вздохнул я. – Никто не молодеет, все дела.

Едальня «Папа и Оливье» располагалась на берегу небольшой речушки в удобном местечке: от шоссе метров сто, обширная стоянка, отсыпанная гравием, беседки с мангалами, летняя терраса с самоваром, народу немного, кроме нас, фура и «Логан». Фурщик мрачно жарил сосиски, семья из «Логана» чаёвничала.

Мы со Светкой сидели в крайней беседке, грызли орехи и пили чай, отец спал в машине. Уже два часа спал. А мы два часа чай пили. Отдыхали.

Вообще-то мы тут не загорали, вообще-то мы ждали…

– Достала эта вонь, – Светка вынула из кармана пластмассовую расчёску. – Не могу.

– Потерпи немного… – Я попытался воззвать к голосу разума.

Поздно.

Расчёска оплавилась, Светка задула её и сунула в пепельницу. Теперь воняло палёной пластмассой.

Мимо проходил пацан с мороженым, остановился, уставившись на Светку.

– Здорово! – с восхищением сказал пацан.

Я злобно ткнул Светку локтем.

– Это у тебя что, из пальца огонь стреляется? – спросил пацан.

Мелкий, лет восемь, из «логановской» семейки.

Светка не отозвалась.

– Это фокус, – объяснил я. – У неё искусственный палец с лазером…

– Ага, – кивнула Светка.

Она направила палец вверх. В крышу беседки ударила пылающая стрела, с балки свалилось пустое осиное гнездо. Бухнулось на стол, задымилось, запахло не хуже расчёски.

– Нормально, – оценил пацан. – А я из спичек пугач могу сделать.

Я толкнул Светку в бок уже ощутимее, до рёбер, чтобы прекратила это безобразие.

– Молодец, – похвалил я пацана. – Пугач – это дело.

Пацан подсел к нам, откусил от мороженого. На Светку он смотрел с большим уважением.

– Пугач – это дело, – повторил я. – Но на твоём месте я бы учился стрелять.

– Стрелять?

– Стрелять.

– Зачем?

– Ну, мало ли… Вдруг понадобится?

Пацан откусил от мороженого.

– Стрелять – это тема, – подтвердила Светка. – Учись сразу из гранатомёта, так вернее…

Я наступил ей на ногу.

– Учись сначала из мелкашки, – посоветовал я. – Да, стрельба – олимпийский вид спорта.

– Я бегом занимаюсь, – сказал пацан.

– Еще лучше, – подхватил я. – Стрельба – и бег. За этим будущее, поверь.

– Подумаю… А что за дым там? Вы мимо дыма проезжали?

– Лесные пожары, – объяснил я. – С севера наступают. По радио передавали, что за ночь целый городок выгорел.

– У нас тоже каждый год пожары. – Пацан ткнул пальцем осиное гнездо. – Каждый год что-то выгорает… А что за городок?

– А, так, маленький, – отмахнулся я. – Холмы, кажется.

– Не слышал, – помотал головой пацан. – Ну, ничего, отстроят.

Он почти доел мороженое.

– Да, наверное, – согласился я. – Всегда отстраивают.

– Не всегда, – возразила Светка и дунула на палец.

На нём заплясали оранжевые искры. Пацан разинул рот.

Город сгорел. Хозяин ушёл. Ушёл на берег, ждать новое стадо. В утренней тьме. В полуденном зное. До скончания времён.

Ага. Сейчас.

– А мы домой возвращаемся, в Вельск, – сказал пацан со вздохом. – К тётке ездили, решили вот кривульнуть. Теперь ещё триста километров колдыбаться. А дорога дальше совсем паршивая, все кишки вытрясет. А вы куда?

– В Унчанск, – ответил я, не знал, есть ли такой, но ответил. – Это в Сибири. Ещё почти два дня трястись…

Посигналили из «Логана». Парень вздрогнул, оглянулся. Семья грузилась в машину.

– Это… – Пацан поглядел на Светку. – Покажи ещё…

– Батарейки кончились, – опередил я.

Светка хмыкнула. Вспышка, угол стола упал на пол, бздым.

– Нормально… – Пацан рот раскрыл от восхищения. – Камень режет…

– Да это не камень, это пластик, – сказал я.

– Камень-камень…

Пацан поднял обломок.

– Тяжёлый…

Парень взвесил край стола на ладони. Положил на скамейку.

Я начинал злиться. Вот зачем весь этот цирк? Ну, понятно, что настроение плохое, понятно, но зачем же столы ломать? Я вот держу себя в руках, между прочим, а у меня тоже нервы…

– А где такую штуку купить можно? – спросил пацан. – Ну, лазерный палец?

– Нигде, – ответил я. – Это пока только перспективные исследования, у нас отец в секретной лаборатории работает, взял прототип на испытание. Лазерный палец свободы называется…

Светка промолчала.

Из «Логана» просигналили ещё.

– Понятно. – Пацан вздохнул. – Ладно, мне пора.

Он протянул мне руку.

– Бывай, – я пожал. – Хорошо тебе доехать.

Светке он руку протягивать не стал, сказал только:

– До свидания.

Воспитанно и с уважением.

– Стрелять и бегать, – сказала Светка. – Стрелять и бегать, запомнил?

Пацан кивнул и побежал к машине.

– Ну и зачем?

Уехали.

– А, отстань.

– Может, пойдём погуляем? – предложил я. – Пока ты тут всё не спалила?

– Да всё нормально, не буду больше. Сходи за чаем ещё?

Я отправился в кафе за чаем.

На террасе скучали две официантки, я попросил ещё чаю, младшая официантка ополоснула чайник и стала заваривать. Со стороны дороги послышалось тарахтенье. Наглое, басовитое, тракторное, так бессовестно тарахтеть может только один наглый тип.

С шоссе съехал чёрный мотоцикл. Он переваливался по грунтовке медленно, обстоятельно, уверенно в себе.

Дождались.

Официантка уставилась на дорогу, так что кипяток в чайник перелила.

– Осторожно, – попросил я.

Но она даже и не заметила, крышечку закрыла, чайник мне вручила.

– Спасибо, – сварливо сказал я.

Вторая официантка тоже смотрела на улицу, ничего вокруг не замечая. Мотоциклист остановился напротив кафе, рыкнул мотором, выставил подножку. Официантки с ревностной неприязнью переглянулись.

Мотоциклист выбрался из седла, снял шлем. Официантки дружно вздохнули. Мотоциклист заметил меня, помахал рукой.

– Ты его знаешь? – спросила та, что пролила чай, молодая.

– Немного, – сказал я.

Мотоциклист потянулся, снял «черепаху», почесал бороду.

– Некит!!!

Светка выскочила сбоку, повисла на шее у мотоциклиста. Тот поймал Светку одной рукой, закинул на плечо, расхохотался. Затем подкинул и словил. Светка визжала.

– Некит? – Официантка печально улыбнулась.

– Никита, – пояснил я. – Могу познакомить, если хотите.

Официантки вздохнули. Синхронно. С несбыточной, я бы сказал, тоской.

– А он… – молоденькая усмехнулась. – Он кто?

– Некит-то? А, так… Клининговый бизнес.

– Клининговый…

Ладно, мне надоело всё это томление, я взял чайник и направился к Никите и Светке. Можно подумать, сто лет не виделись!

Никита уже поставил Светку на ноги и теперь отбивался от её наскоков. Светка старалась треснуть его кулаком, Никита уклонялся. Романтика.

– Привет, Марсик, – кивнул он мне. – Как дела?

– Привет, Никитос. Спасибо, живы. А я гляжу, ты новый понтовоз купил? А бабушка одобряет?

– Это же V-max! – Светка запрыгнула на мотоцикл. – Это же «Пианина»! Я тоже такой куплю!

– Бабушка и купила, – улыбнулся Никита. – На именины…

Бабушка на именины купила Нике пианину, щас прослежусь.

– А мне только через год можно! – Светка хлопнула по баку. – Слушай, Некит, поговори с нашим стариком, пусть он…

– Правила есть правила, – возразил Никита. – Извини…

– Чай стынет. – Я направился к беседке.

Никита и Светка за мной.

Никита сразу посмотрел на обугленное осиное гнездо, на обрезанный стол, усмехнулся. Не люблю я его. Не люблю. Понтовщик на понтовозе, борода, вихры, хайратник, официантки на всех заправках падают в обморок. Герой Грез. Уселся, вытянул ноги, положил на стол телефон. Светка сидела рядом, смотрела на Некита с восхищением. Сейчас стошнюсь.

– А отец где? – спросил Никита.

– Спит, – Светка указала лазерным пальцем в сторону машины. – Разбудить?

– Нет, не надо, пусть отдыхает. Как у вас прошло?

– Нормально, – ответил я. – Практически…

– Город выгорел, – ухмыльнулась Светка. – Пуфф!

Никита нахмурился.

– Нет, это не я, – помотала головой Светка. – Хотя мне и хотелось! Ты не представляешь, как руки чесались…

Светка почесала запястье.

– Они сами, – сказала она. – То есть сам. Короче, один всё-таки нашёлся.

Никита поглядел на меня.

– Один и ещё его сыновья, – уточнил я. – Трое. Выступили против.

– Понятно…

Всё ему всегда понятно.

Никита взял телефон, запустил диктофон, воспроизведение.

– …возможно введение карантинных мероприятий. Напоминаю, что сегодня ночью в Холмском районе произошёл массовый падёж крупного рогатого скота. Жертвами скоротечной эпизоотии стали полторы тысячи коров – почти все мясное стадо района. Отмечаются случаи гибели животных в фермерских хозяйствах и в частных подворьях…

– Ну да, он всё-таки пообедал, – ухмыльнулась Светка. – Бедные коровки.

Никита выключил телефон.

– Хорёк добрался до курятника, – сказала Светка. – И был голоден и зол. Так получилось…

Никита промолчал.

– Я могла его нейтрализовать сразу, – сказала Светка. – Но нам же нельзя, мы же ещё маленькие…

Светка щёлкнула пальцем по осиному гнезду, оно распалось в прах. Сейчас Никитос начнёт изображать строгого начальника. Ну, пусть.

– Веста, – сказал он проникновенным голосом. – Я ничуть не сомневаюсь, что вы могли разобраться сами…

– Да я б и одна с ним справилась! – нагло перебила Светка. – Легко!

Я с сомнением покачал головой. Светка начала сердиться.

– Да я сто раз могла его в распыл…

– Веста, – Никита перешёл на новый уровень убедительности, ну и официоза немного добавил. – Текущая задача на данном уровне ваших компетенций – выявление агнцев, а не ошкуривание козлищ. Это гораздо, гораздо важнее. Вопросы утилизации…

Никита самодовольно улыбнулся.

– Этими вопросами занимаются более подготовленные единицы, – заявил он.

Ещё бы мышцы напряг. Редкий долдон. Но по части ошкуривания козлищ, надо признать, из первых. Я сам не видел, но, по слухам, у него в правом рукаве особая заточенная цепочка с титановой гирькой на конце, что-то вроде кистеня. Им он и осуществляет свои клининговые компетенции.

Светка вздохнула.

– Не переживайте, – успокоил Никитос. – Придёт и ваше время. Всем достанется, уж мне поверьте.

Ну да, как же, вострубят златокованые трубы, пробьёт урочный час, и А.С.М. стряхнёт пыль с огненного плаща и двинет блистающей десницей в бой Небесное Воинство. Знаем-знаем.

– Не стоит забегать вперёд, – повторил Никита.

Светка вздохнула. Настроение у неё, кажется, ухудшилось.

А у меня – наоборот.

– Кто был на этот раз, кстати? – спросил Никита.

И достал знаменитый чёрный блокнот. Как же, Никита, гроза всех тех, кто крадётся в тени.

Светка плюнула.

– Кто-то из старых, видимо? – Никита разлил чай.

А он на свою бабушку похож. Только с кистенём. И на «В-Максе».

– Я в них не разбираюсь, – Светка снова плюнула. – Очередная красноглазая погань. Меня тошнило каждую секунду. Я не пойму, почему они все выбирают меня?

– Валерик сказал, ты вкуснее, – хихикнул я.

Никита хмыкнул.

– Я начну курить, – пообещала Светка. – Нет, я серьёзно! Надоело, что меня каждый раз хотят сожрать гниломордые твари! Я начну курить, не буду мыться и чистить зубы. Знали бы вы, чего мне стоило не снести ему башку той ночью, когда он бродил вокруг сторожки! Обливаясь, между прочим, слюной!

Никита пощупал правый рукав своей кожаной куртки.

– Это был мостник, – сказал я. – Довольно старый. Светка правильно говорит – уже красноглазый, так что на самом деле старый. Отъевшийся такой, сильный…

– Он пару раз меня реально перепугал, – перебила Светка.

Никита сочувственно почесал бороду.

– Они это умеют делать, – сказал он. – Думаю, он следил за вами с самого начала. Их излюбленные приёмы…

– Пожалуй, с музея, – предположил я. – У меня именно там побежали первые мурашки. И блик там заметил.

– Согласна, – вставила Светка. – В музее мне тоже не понравилось. Помнишь эту мерзость? «Пир» я имею в виду? Её явно писали под вдохновением… Я бы этот музей сожгла.

– Он и так сгорел, – напомнил я. – Вместе с городом.

Светка улыбнулась.

– Могу поспорить, «Пир» не сгорел, – сказала она. – А если сгорел, то его снова нарисуют. Тьфу…

Никита делал пометки в блокноте.

– А когда сам проявился?

– Возле сосны, – сказал я. – Там была самая большая в мире сосна. Краснота, во всяком случае, полезла там. Но не очень ясная, так, промелькнёт, и всё. Слушал больше.

Никита подвинул от себя кусок отожжённого стола.

– Нет, как мне надоело всё-таки дурочку изображать, – Светка фыркнула. – Это хуже всего.

Светка сделала глупое лицо и похлопала ресницами. Ресницы у неё длинные, глаза синие, блондинка в придачу.

– Ах, зачем строят мост?! – кривлялась Светка. – Ах, для чего этот мост? Ах, я так мучаюсь угрызениями совести, это же я во всём виновата! И ни на минуту нельзя расслабиться!

– Так надо, Веста, – сказал Никита. – Так надо, ты же понимаешь…

Чай тут всё-таки хороший, его и разлив Никитоса не испортит.

– Пусть Марс дураком хоть раз побудет!

– Никто не поверит, – тут же ответил я.

– А в то, что я дура, поверить, значит, легко?!

Я пожал плечами.

– Стереотипы, – сказал Никита. – Им ведь не только люди подвержены, им подвержены все. Если красавица – значит, глупа, волос долог, да ум короток, что поделаешь?

Он снова что-то отметил. А Светка покраснела – Никитос назвал ее «красавицей».

– Остригусь, – пообещала Светка. – И зубы не буду чистить. От меня будет смердеть, как от нашей машины.

– И прыщами для верности покройся, – посоветовал я. – Вот тогда совсем красавицей станешь.

Светка замахнулась.

Никита достал карту.

– Где искать?

– Думаю, надо начинать с хижины. Это примерно здесь…

Светка тут же стала отмечать на карте. Всё-таки она молодец, я не запомнил, где хижина, а она запомнила.

– Будешь на лёжке брать? – азартно спросила Светка.

– Посмотрим, – уклончиво ответил Никита.

– На лёжке лучше всего, – посоветовала Светка. – Он сейчас спать завалился, ты ему гранату подкинь и бей!

– Спасибо. – Некит собрал карту, допил чай и тут же поднялся из-за стола.

На лице у Светки нарисовалось удивление.

– Надо спешить, – пояснил Никита. – У меня ещё много дел…

– Мостников нельзя недооценивать! – заволновалась Светка. – Лучше вместе! Поставим «огненную стену»…

– В другой раз, – торопливо отказался Никита. – Привет отцу от меня, увидимся!

– А может, всё же… – дернулась Светка.

Лицо у неё стало такое жалкое.

– В другой раз, – повторил Никита. – Потом…

Он пожал мне руку, похлопал Светку по плечу и бодро пошагал к мотоциклу. А Светка ему вслед смотрела.

– Я сейчас расплачуся, – сказал я. – Такая драма.

Никита запрыгнул на «Ямаху». К нему подбежала официантка, что-то сказала Некиту и передала пакет, тот рассмеялся. Светка скрипнула зубами.

– Пирожков напекла, – сказал я.

Никита натянул «черепаху» и шлем, запустил двигатель, газанул.

Через несколько секунд пыль осела. Официантка смотрела ему вслед.

Ещё бы платочком помахала.

– Огнём из пальца пуляться каждая может, – сказал я. – А вот пироги тачать… Никитос – кумир официанток и проводниц…

Никита укатил. Светка бешено чесала запястье.

– Учись печь пироги, – посоветовал я. – И солить волнушки.

– Вот и я ей всё время говорю. А она только блины в микроволновке разогревать научилась!

Из оперы «Отец подкрался незаметно».

– Папа! – Светка капризно топнула ногой.

Прямо семейная идиллия в полный рост.

– А что? Вот мама твоя тоже никак не научится, а я ей тыщу лет уже говорю…

Папаша замолчал, почесался и понюхал воздух.

– Он что, уже умотался?

Вроде как обоняние у него отшиблено. Но Никиту чует. Отцовское сердце волнуется, ха-ха.

– Я же с ним поговорить хотел, а он удрал?! – возмутился отец. – Что он о себе думает? Сопляк, без году неделя…

– Папа! – взволновалась Светка.

– А что папа? Что папа? Тоже мне, боец во ржи! Да я в его годы…

Минуты три отец рассказывал, что он в годы Никиты был в восемнадцать раз его круче, но старших уважал. Светка мрачнела, я допивал чай.

– Увижу – всю бородёнку повыдёргиваю, – закончил отец.

Он схватил чайник и стал пить из носика.

– Он очень торопился, – тут же сказала Светка. – Он боялся, что мостник заползёт в берлогу!

Отец остановил её рукой. Допил, поставил чайник, крякнул.

– Ладно, – сказал он. – Отчаливаем, засиделись. Подгони машину.

Отец бросил мне ключи.

Я отправился к внедорожнику.

Светка права, конечно: в машине воняло изрядно. Надо в чистку отдавать, с таким запахом невозможно ездить.

Он что-то втирал Светке, наверное, говорил, что Некит малолетний обалдуй, что ей ещё рано думать о кавалерах, а если и думать, то о приличных, содержательных ребятах, а не всяких бородатых хулиганах. Светка слушала.

Я подогнал машину, отец устроился за рулём, я рядом, Светка сзади, как обычно.

– В путь, – сказал отец.

И вырулил от «Папы и Оливье» на трассу.

Сначала ехали молча. Отец вёл, Светка дулась, я тоже немного злился. Ведь на самом деле мы бы с мостником этим справились бы, а теперь вот Никита ещё одну звёздочку заработает, а мы… Не наших компетенций это, видите ли, дело.

Скоро дорога стала хуже, с ней слились несколько других дорог, и ещё несколько дорог, и теперь уже непонятно было, какая главная и по какой ехали мы. Появилось движение – трактора, трелёвочники, лесовозы, мотоциклы с люльками, встретилось несколько жёлтых машин, ехавших навстречу, да пара пожарных.

Светка вредничала, тыкала коленями мне в спину через сиденье, скрипела ногтями по стеклу, свистела. Ну ладно.

– А ты немного переиграла всё-таки, – заметил я. – Пару раз. Я не стал при Неките, но переиграла. Несильно, но…

– Это когда это я переиграла?! – немедленно возмутилась Светка. – Когда?!

– Ну, в лесу, например. В сцене, где ты изображала помутнение рассудка от жажды.

– И что? Что тебе там не понравилось?

Светка фирменно злобно прищурилась, я, не оглядываясь, понял.

– Слишком быстро, – ответил я. – Такое помутнение на третьи сутки начинается. Кошки поработят мир, кошки поработят мир… Я чуть не расхохотался!

– Это у нормальных людей на третьи, – перебила Светка. – А у меня психика нестабильная, я могла и на первый задурить. Слушай, я несколько дней строила идиотку с развивающимся реактивным психозом, там всё чётко…

– Всё равно слишком быстро, – настаивал я. – А если бы он прочуял?

– Да ничего он не прочуял бы, – огрызнулась Светка. – Не прочуял. А вообще эти твари совершенно обнаглели. Не видят краёв. И всё больше и больше их…

– Последние дни близки как никогда, – вздохнул отец. – Черви чувствуют воду и выползают на поверхность земли.

Это уж да.

– И будут непременно водой смыты, – тут же добавил отец.

– А люди? – спросила Светка. – Они же… Они же совсем ничего не видят. То есть они не хотят видеть, они живут с широко закрытыми глазами… Никто ничего не замечает.

– Кто хочет тьмы, тот её получает, – философски заметил отец. – И спасутся лишь те, кто хочет спастись. Те, кто впустил спорынью в души свои, будут сметёны, в этом нет никаких сомнений. Надо только подождать.

– Конечно, – Светка потёрла щеку. – Ждать. Дождёмся ли… Ты мне, кстати, папочка, от души оплеуху вкатил…

– Всё должно выглядеть натурально, – сказал отец. – Скандалы, ненависть, страх. Ты была на высоте. А вот тебе…

Отец поглядел на меня.

– Вот тебе достоверности, на мой взгляд, действительно порой не хватает. Не очень-то ты боишься. Страха мало, много интереса. Так нельзя.

– Я, кстати, пару раз испугалась по-настоящему, – сказала Светка. – Я и Никите говорила. В лесу особенно, ну, когда мы на дереве сидели.

– Что там случилось? – спросил отец с исследовательским интересом.

– Мне кажется, это был «колпак», – улыбнулась Светка. – Темнота вокруг, со всех сторон, даже луна погасла.

Отец поглядел на меня.

– Да, «колпак», – подтвердил я. – Когда первый раз попадаешь, впечатлений полные штаны. Действительно страшно.

– Но Марчелито молодцом, – неожиданно похвалила меня Светка. – Я чуть не пальнула, а он меня за руку схватил и давай сказки рассказывать.

Отец одобрительно кивнул:

– Сказки – хорошее решение. Можно молитву прочитать, но если бы начали молиться, он мог догадаться…

– Да от молитвы он бы сразу всё понял!

– Может, и не сразу, – возразил я. – Мостники туповаты. Погрязший в скверне и бесчестье лишается ясности взора, – добавил высоким штилем я.

– И тем не менее впредь нам следует вести себя осмотрительней. Веста, а ты… Ты как полагаешь, это был действительно мостник? – Отец обернулся на Светку.

– Повторяю – в сортах опарышей не разбираюсь, – нагло ответила она.

– Мостник-мостник, – заверил я. – Все признаки. Местные строили ему мост, и он выходил за едой. За это он даровал им успехи в труде, достаток и долголетие.

– Это он тебе сам сказал? – Отец поглядел на меня с подозрением.

– Он, – признался я. – Да ничего особенного, обычный бред, как всегда. Про стадо и зверей в вечерних сумерках, про то, что сами виноваты…

– Это, между прочим, правда, – вставила Светка. – Сами и виноваты.

– Они не сами придумали строить мост…

– Сами! – почти крикнула Светка, почти мне в ухо. – Сами всегда и сами везде! Даже если у них нет своего чудовища, они строят мост – и ждут, чтобы к ним заглянуло бродячее! Люди…

– Веста, возьми себя в руки, – негромко попросил отец.

Светка надулась и замолчала.

– Ты же сама говорила: весной слякоть, летом гнус, зимой стужа и волки, – напомнил я. – Трудно удержаться…

– Трудно. Но жить так ещё труднее. Они ведь попирают свет… и за что? За новенький седан…

– Это кому как повезёт, – сказал я.

– Хочу в отпуск. Хочу-хочу-хочу.

– Нам нельзя в отпуск, – напомнил отец. – Мы должны найти как можно больше. Как можно больше…

Светка промолчала.

– Хотя ты права, люди, конечно, слабы, – согласился отец. – И слепы. Они поразительно слепы.

В такие моменты отец всегда говорил про англичанина мистера Хоппа, переоценившего светосилу своей чудесной оптики, но в этот раз он про это не вспомнил.

– Там был один мальчик, – сказал я. – Он его, кажется, видел… Он не хотел умирать.

У меня внезапно тоже испортилось настроение. Захотелось вернуться, догнать Некита и…

Как там мостники действуют? Сидят под мостом и собирают плату за проход. Бегут детки по мосту, а тут им старичок навстречу, красноглазый, красногубый и седой, и говорит: ах, ребятки, а за проход по моему мосту плата есть. Небольшая. Такая маленькая. Но это в сказках. В жизни они берут гораздо больше.

– Если он старый, почему о нём ничего не известно? Почему раньше его не нашли? – задумчиво спросил отец. – Если он вырос уже до красных глаз, то ему никак не меньше…

– Потому что они животные! – снова скрипнула зубами Светка. – Они приводили своих детей чудовищу! Сами приводили! Бараны! И никто не поднял голову! Бараны!

У меня лучшая в мире сестра.

– А как же Лисин? – напомнил я.

– Полубаран. И один на весь город. Один! На пять тысяч.

Лес вокруг. И реки. Везде лес и реки.

– В прошлый раз и вообще никого не нашлось, – напомнил я. – А в позапрошлый двое…

– Мало число тех, кто вышел из ряда вон, – изрёк отец. – Но пока есть они, не рухнет небесный свод.

– Полчеловека – лучше, чем ничего, – согласился я. – Значит, не всё потеряно.

– Ты прав, сын, – согласился отец. – Полчеловека лучше. Нас мало. Но когда пробьёт урочный час, понадобятся все, способные держать оружие. Кто не дрогнет перед наступающей тьмой, кто уже смотрел ей в глаза. Этот Лисин из тех.

Любит отец подпустить пафосу. Старая школа. И книга, которую он сочиняет, тоже пафосная. «И простёр руку свою, и поразил зловещего огнедышца в зобы саблею булатной…» А мне нравится. Тогда всё было честней и понятней.

– У него ещё два сына, – напомнил я. – У Лисина. Один неплохо водит, второй инженер.

– Тем более, – кивнул отец. – Мне нравится этот человек. Судьба пыталась его сломить, но он лишь закалился.

– Ничего он не закалился, – возразила Светка. – Сломался, как карандаш.

– Сломать можно всех, – в свою очередь, возразил отец. – Нет тех, кто не ломается. Но на месте слома кости делаются лишь крепче. Под ударами молота родится сталь…

И ещё несколько мудростей выдал. Отец обожает говорить красиво, особенно когда всё уже закончилось и опасности нет. Но про Лисина я с ним согласен. Лисин, кажется, из тех.

– А кого-то и ломать не надо, – никак не могла успокоиться Светка. – Кто-то и сам готов с распростёртыми объятиями. «Семиклассник школы номер 12 города Н. продал душу дьяволу за смартфон шестого поколения»!

– Человек, говорю вам, слаб, – поучительно повторил отец. – Человек трудно жил и трудно живёт, он сгорблен под тяжестью дней и раздираем страстями, он хочет помощи. Он хочет помощи, хочет, чтобы его услышали, и тут начинает звучать вкрадчивый тихий голос…

Отец лирически вздохнул.

– Их надо воспитывать, – сказал я. – Каждый день, каждый час, бить по голове и объяснять, бить и объяснять.

– С той стороны воспитатели не хуже, – заявила Светка с заднего сиденья. – Что ты можешь предложить, Марсик? Каждое утро по сусалам? Царствие Небесное? Но это потом и лишь тем, кто будет себя хорошо вести. А красноглазые предлагают сразу, вот сейчас, за две минуты, а оплатить можно у кассы. И все готовы, и все бегут!

– Не все бегут, – напомнил я. – Некоторые всё-таки шагом.

– Зло слишком притягательно для них, – многоумно сказала Светка. – Вниз катиться гораздо легче, чем подниматься вверх.

Это она философов начиталась, наверняка по некитовскому совету.

– Это лишь кажется, что зло ярко и интересно, – ответил отец. – Таким его часто изображают те, кто поддался его растлению. Но это не так. Зло скучно, обыденно и бесцветно. Оно глупо, и жадно, и примитивно, и не может быть по-другому.

Это правда. Норы, коряги, слизь и вонь, и сумрак, вот удел созданных стелиться. Конечно, сейчас они повылезали и распустили свои склизские щупальца…

– Зло всегда действует по проверенным схемам, – сказал отец. – Оно никогда не прокладывает новых путей.

– Точно, – согласился я. – Как этот Валерик нарисовался, так я сразу понял, что он неспроста. Да и мамаша его, Юлия Владимировна… Низкий класс. Неинтересно. Банальщина. Хоть бы раз удивили чем…

– Это из-за творчества, – сказала Светка. – Зло не может по-настоящему творить, оно способно лишь подражать и коверкать. Всем известно, Сатана есть обезьяна Бога. Поэтому всегда приходит какой-нибудь Валерик, по которому с первого взгляда видно, что он пришёл не просто так. Схема одна.

– Старые трюки – самые надёжные, – сказал отец. – Смутить современного человека гораздо проще, чем человека восемнадцатого века. Тогда все твёрдо знали, что за левым плечом чёрт, и спуску ему не давали. А сейчас не верят, даже когда он за горло берёт, грешат на отёк Квинке. И когда зло является в своём подлинном обличье, люди теряются и в ступор впадают. А вот раньше кузнец Вакула крестом да кулаком любого беса под плинтус загонял.

Отец усмехнулся, видимо вспоминая старые славные времена, когда всё было по правилам и он своим железным сапогом повергал в дрожь и в панику врагов человеческого рода. Большими партиями. Я бы поспал всё-таки.

– Красноглазый вурдалак – это классика, – сказал отец. – Я со счёту красноглазым сбился, не помнится мне, скольких на покой отправил. А в первый раз красноглазые впечатляют. Да, сын, ты абсолютно прав – ничего нового они не могут придумать. Их путь – обман, смущение, страх. И это верно, у тёмной стороны с творчеством тяжело. Я гляжу, ваша теоретическая база крепнет с каждой операцией.

Отец улыбнулся, обогнул лесовоз. Затрясло сильнее, поспать точно не получится.

– Приходится, – притворно вздохнула Светка. – Когда тебя пытаются замуровать в стену, сжечь на костре или скормить очередной болотной нечисти, начинаешь задумываться о надёжной теоретической базе.

– А как же тогда «Пир»? – напомнил я лениво. – Там вполне себе… творчество. Это сразу видно, творчество, вдохновение, всё такое…

– «Пир» – это, конечно, предупреждение, – ответил отец. – Чтобы человек увидел – и испугался. Даже я испугался. Это как веха на болоте: путник видит её и понимает – рядом трясина. И обходит стороной.

– Нелогично, – заметил я. – Зачем вывешивать предупреждение, если всем городом предаёшься поганому?

– Не бывает никогда, чтобы всем городом, – ответил отец. – Средь козлищ всегда найдутся агнцы, иначе никак. Человек слаб, очень часто он опускает руки и соглашается со злом, хотя и понимает, что творится неладное. Возможно, кто-то из работников музея был не очень доволен хозяином города. Сказать путешественникам напрямую нельзя, да и поверит кто разве в такое? А картина… Когда видишь такую картину, ты обязан задуматься.

Я снова вспомнил «Пир». Интересно, он всё-таки сгорел? Или его спасли? Не знаю, предупреждение предупреждением, но я бы не очень расстроился, если бы узнал, что «Пир» сгорел.

– Это явный знак, – продолжал отец. – Лично я, увидев эту забавную картинку, сразу всё понял.

– И я тоже всё поняла, – тут же сообщила Светка. – Я ещё раньше всё поняла, по спорынье. Спорынья просто так пшеницу не жрёт, верный признак – или стрига, или другая нечисть рядом.

– Спорынья может быть вызвана вполне себе биологическими причинами, – сказал я.

– Может быть вызвана. Но очень часто как раз это признак, правда ведь, пап?

– Признак, – согласился отец. – Если спорынья, или мокрицы, или крысы вдруг.

– Вот, – Светка ухмыльнулась. – Но если честно, я ещё до спорыньи поняла. У меня, ещё когда мы через понтоны переправлялись, руки зачесались. А это верная примета. Помните, я сказала тогда, что у меня руки чешутся?

А я не сразу всё понял, я не такой понятливый, у меня руки не чешутся.

– И всё-таки я бы сняла с него голову, – вздохнула Светка.

– Не переживай, – сказал отец. – Никита из тех, кто дело знает. Хоть и охламон. Никто не уйдёт от гнева. Все нечистые и те, кто с ними, записаны в число, и день жатвы близок. Близок! И когда…

Отец понюхал воздух.

– Мне кажется, здесь чем-то пахнет, – сказал отец.

– А я сразу говорила, – буркнула Светка. – А я давно говорила.

Ну да, воняет. Отец помыл машину, но вонь не исчезла. Она растеклась от расколотого бампера, пробралась через двигатель и просочилась в салон.

– Надо ещё проветрить… – Отец снизил скорость, свернул вправо.

Я не стал спрашивать куда, мы отъехали километра полтора от шоссе в глубь леса и остановились в низине, в сухом глубоком овраге. Вышли на воздух.

– Да бесполезно, – сказала Светка.

– Ничего не бесполезно. Вы выгрузите вещи, а я поищу можжевельник.

Отец огляделся и пошагал вдоль дороги, всматриваясь в лес.

– Вещи тоже провоняли… – Светка смотрела исподлобья.

– Окурим можжевельником, – сказал я. – Может, и нормально будет…

– Ага, окурим.

Я открыл багажник.

– Марс! – позвал отец. – Сюда иди! Топорик захвати!

Я взял топорик и направился за отцом.

Близок час. Скорый час, это уж непременно. Небо падёт, исчезнет горизонт, солнце сойдётся со тьмой, и начнётся великая битва, и День Гнева будет страшен, всё как полагается. Светке, разумеется, пойдут Доспехи Света, а Голодный Меч не остынет в моих руках, это само собой. Лисин ещё. Лисин, как воин света. И РГД-7 вместо сияющей сабли. Смешно, конечно. И жалко. Но других воинов света у нас нет. И отец этим обеспокоен. Ему кажется, что мы одни перед грядущей тьмой и ряды наши слабы и немногочисленны. Отец боится за мир и боится за нас, потому что, если наша армия дрогнет, то…

Горячий воздух толкнул в спину. Ну, понятно.

Я обернулся.

Светка жгла машину. Из ладоней у Светки вырывался огонь, он хлестал внедорожник, плавил резину, ломал стёкла, ел краску. Железо вспучивалось под огнём и со скрежетом деформировалось, отчего казалось, что машина корчится, как живая.

Рванул бензобак, борт раскурочило.

Светка хихикнула, дунула на пальцы, стряхнула руки. На землю упали огненные капли, задымился мох, Светка затоптала дым. Потёрла ладони.

Довольная.

– Полегчало? – спросил я.

– А то!

Светка улыбнулась.

Подошёл отец с охапкой можжевеловых веток.

– Хорошо горит. – Я кивнул на машину.

– Вижу. – Отец бросил можжевельник. – Там, между прочим, и документы были, теперь новые делать.

– Ну и ладно, в первый раз, что ли, – отмахнулась Светка. – Зато на душе так… – Светка улыбнулась: – Легко.

Отец тяжело вздохнул. Машина горела.

– Мы пройдём по земле и выжжем всю нечисть дотла, – Светка зевнула. – И никакого зловония, только огонь.

– Я предпочитаю сталь, – сказал я. – Высоколегированную сталь и чистую соль…

– «Огненный смерч», – Светка снова сжала кулаки. – Я бы обрушила его на все эти затхлые норы.

– «Железная саранча» тоже неплохо бы пошла…

– Развоевались, – усмехнулся отец. – Вояки. А мне теперь машину надо искать…

Ну да, смешно, конечно. Но, с другой стороны, мы столько дней были под колпаком этого поганца, так что неудивительно, что хочется огня, как можно больше огня…

– И всё равно они будут строить мосты, – вздохнула Светка.

– Но с каждым годом эти мосты будут всё у́же и у́же, – возразил отец.

Машина горела.

– Пожар бы не начался, – я кивнул на внедорожник.

– Не начнётся, – отец посмотрел на небо. – Скоро дождь ведь.

Я тоже поглядел. Никаких намёков на дождь, но отцу, конечно, виднее.

– Машина была почти новая, – сказал я. – И рюкзак почти новый. И…

– Ты редкостный нытик, – Светка хихикнула. – Тебе бы калошами торговать – достиг бы успеха.

И моя наглая сестра, насвистывая, пошагала к трассе.

– Дождь будет, – повторил отец. – Погода меняется.

И направился за Светкой.

Машина догорала.

Я снова поглядел в небо. Какой дождь, хорошая погода…

Между соснами плыли облака. Пока ещё белые, пока ещё беззаботные.

Цвет страха

Стрекоза

Два часа я потратил на то, чтобы убить комаров. С усердием я очищал комнату от кровопийц и готовил её ко сну.

К сожалению, отправляясь в провинцию, мы не додумались прихватить с собой антикомариные пластины. К нам на одиннадцатый этаж комары не залетали, и поэтому мы, как типичные городские и бестолковые существа, не догадывались, что это может стать проблемой. Комаров было много. Они терпеливо сидели на стенах.

Галка предложила бороться с кровососущими техническими средствами и сбросила мне на телефон особую программу-зуммер. По уверениям создателей, программа была незаменима в полевых условиях и сбивала навигационные системы москитов, комаров, сколопендр, фаланг, кротов и других мелких вредителей. Понадеявшись на технику, я оставил открытой форточку – чтобы меньше пахло пылью, а когда вечером включил телефонную программу, само собой оказалось, что она ни на что не годится. Возможно, сколопендр и кротов она повергала в пищевой ступор, но на комаров, кажется, действовала противоположным способом – аппетит их только увеличился.

Пришлось справляться своими силами.

Комната мне досталась обычная. Обычная захламлённая комната, такие есть во всех старых домах. Рассохшаяся щелястая мебель, люстра – винтажная, сделанная из консервных банок, мешки окаменелого цемента в углу, настолько окаменелого, что слиплись в один монолит и провалили пол. Комод со старинным тряпьём, полка с журналами «Подвиг», старая ржавая раскладушка. На подоконнике старый приёмник и кожаная аптечка. Жить можно, однако антикомариный потенциал у комнаты был невелик – рама окна щелястая, в потолке щели вообще в ладонь толщиной. Я планомерно заткнул их тряпьём из комода, тем самым ограничив подход комариных подкреплений.

Вторым этапом было истребление всех уже прибывших. И здесь я тоже действовал последовательно – соорудил из газеты мухобойку и за час перебил всех, кого смог обнаружить.

Третьим этапом было сооружение полога. Здесь пришлось проявить технический гений, я его проявил – доломал раскладушку, разогнул трубки, натянул на них простыню, эту конструкцию установил над надувным матрасом. Получилось приемлемо. Хотел ещё пожечь лебеды, но вставать и идти за ней во двор не хотелось. Поэтому я немного пожёг старую шариковую ручку и лёг спать.

Уснул быстро, проснулся оттого, что чесалась рука, левая, на локтевом сгибе. Чесалась так сильно, что сопротивляться этому не было никакой возможности, и примерно минут пять я чесался. Остановился, только когда запахло кровью и под ногтями набралось содранной кожи, а место расчёса раздулось и заболело. Надо было срочно протереть спиртом или перекисью, лучше спиртом, я вспомнил про аптечку на подоконнике и поднялся. Разогнал свернутой майкой комарьё и прошлёпал к окну. В аптечке не нашлось ничего аптечного, только много пузырьков с высохшими снадобьями и пластмассовый солдатик – из старых. Не пластмассовый, а капроновый, красного цвета, с гранатой и в папахе. Он вывалился на подоконник, я поставил его лицом к стеклу – теперь он смотрел во двор и собирался кинуть гранату туда.

Полог из раскладушки оказался неэффективным, так что пришлось завернуться в пододеяльник и спать мумией.

Но уснуть толком так и не получилось. Мне мерещился комариный писк, мне чудилось, что они кружатся вокруг и выбирают местечко, чтобы опуститься и насладиться свежей кровью. Когда я выглядывал из кокона пододеяльника, то обнаруживал, что так оно и есть – надо мной жужжали целые эскадрильи и воздушные флоты, голодные и настойчивые. Комарам можно позавидовать в одном – они очень настойчивы. Это из-за отсутствия мозга: настойчивость – это либо от избытка мозга, либо от его недостатка…

Второй бич комариной ночи – это мысли. Когда ты расчёсываешь себе руку и не можешь уснуть, то начинаешь думать, а ночью думать вообще не стоит. Я неосторожно уступил мыслям, и они не отпустили.

Кроме того, в моей защите то и дело возникали бреши, то тут, то там комары до меня добирались, так что под конец я решил было прибегнуть к методу удовлетворения комариной насущности – откинуть полог, лечь и терпеть минут двадцать, пока все крылатые вурдалаки не напьются. Напьются – и оставят меня в покое, рассядутся по стенам брусничными гроздьями и будут ждать утра…

Я уже почти откинул полог, но потом вспомнил, что комары каким-то образом внутрь всё-таки пробрались, а значит, когда я накормлю одну партию, потом проникнет другая.

Мучительная ночь продолжилась. Светила луна, потом стало темно, потом опять светло, потом я всё-таки уснул – под утро, наверное, от злости уснул, такое случается.

Разбудил меня звук, странный такой звук. Неприятный, но знакомый. Я прислушался и понял, что в моей комнате кого-то едят. Я прислушался к своим чувствам и порадовался, что едят всё-таки не меня, во всяком случае, нигде не болело. Хотя вполне могли есть и потихоньку, с помощью обезболивания: есть такие твари – сначала впрыскивают токсин, от которого ты ничего не чувствуешь, а потом едят себе потихоньку.

Но нет, ничего такого не обнаружилось. Я хлопнул в ладоши, но звук упрямо продолжался. Определённо кого-то жевали.

Я попытался отвлечься от этого крайне неприятного звука, но он, казалось, заполнил всю комнату – жирный, чавкающий, отвратительный, точно ёж ел змею.

Когда звук меня окончательно разозлил, я поднялся с койки и подошёл к подоконнику.

Синяя стрекоза ела голову пластмассового солдатика. Того, что с гранатой.

Мне это совсем не понравилось. Более того, это выглядело страшно. И странно. Зачем стрекозе есть пластик? Нет, я знал, что стрекозы хищники и питаются другими насекомыми, а когда в стадии личинки, то и рыбой и лягушатами, но не думал, что они способны на поедание пластика. Возможно, эта стрекоза просто безумная.

Безумная стрекоза, приехали…

Вдруг я увидел. Стрекоза вовсе не была безумной, стрекоза была попросту другой. Я видел до этого синих стрекоз, целых две разновидности: тощая синяя стрекоза – такие любили виться над ручьями и реками и были похожи на ожившие лепестки искусственных цветов, и обычная синяя стрекоза – мордатая и толстая.

Эта была другая. Приглядевшись, я обнаружил, что у этой стрекозы другие глаза. То есть не такие, как у остальных, – у обычных стрекоз они выпуклые и большие, а у этой… Они были обычные. Как у мыши, например, – с веками, с ресницами, со зрачками. Какой-то новый вид стрекоз. И жрёт пластмассу. Голова… Сама стрекоза была ярко-синего цвета, а голова у неё была гораздо более светлая, и если бы не тяжёлые насекомьи жвала, я бы подумал, что голова у неё немного человеческая.

Я поднял мухобойку и протянул её к стрекозе.

Стрекоза на меня посмотрела. Не просто повернула голову в мою сторону, а именно посмотрела, я почувствовал это – она смотрела именно на меня.

Пожалуй, больше всего она походила на скорпиона с крыльями и немного человеческой головой с нечеловеческими челюстями. Меня затошнило от всех этих ножек и челюстей, осуществлявших сосредоточенное одновременное движение. Стрекоза оставила солдатика и поползла по стеклу, лапки её скрипели, крылья волочились как плащ.

Вдруг стрекоза рывком расправила крылья и оказалась в воздухе прямо перед моим лицом. Я отпрянул назад, зацепился за обломки раскладушки и упал.

Когда я поднялся, стрекоза уже исчезла.

Тварь довольно премерзкая, к тому же, кажется, таких не бывает. Я вдруг подумал, что комары заразили меня малярией. Дикая идея, но всё же – рука на сгибе локтя болела и несколько распухла, – а вдруг действительно малярийный?

Нет, скорее всего, обычный недосып. Переутомление. Восемь часов в дороге, могло и укачать, после долгих путешествий сон с явью часто путаются.

Нет. В стекле поблёскивало круглое отверстие. Пол комнаты был усыпан мёртвыми комарами. Их было много. И странно – они совсем не выглядели свежими. Скорее жареными. Сухими – дружно издохли и рассыпались в мелкий коричневый порошок.

Какая-то дурь. Кошмар. Возможно, мне приснился кошмар, да, скорее всего. Дырка в стекле, я пропустил эту дырку с вечера, когда готовился к комариной обороне, и через эту дырку забралась эта самая стрекоза, через эту дырку проникли впоследствии мёртвые комары, то есть они проникли, когда были живыми. Кошмар. Кошмар на новом месте – к чему это?

Таких стрекоз не бывает. Значит, всё-таки сон. Интересно, к чему снится стрекоза?

Да, солдатик валялся на полу. Голова у него была отгрызена. Интересно, Галку тоже кусали комары?

Черёмуха

Колья я изготовил самостоятельно. Сходил к машине, нашёл топорик, разобрал старый штакетник, четыре штакетины. С одной стороны отрубил подгнившие концы, с другой заострил. Это потребовало определённого умственного напряжения, поскольку заточка кольев оказалась непростым делом, совершить это аккуратно с первого раза не получилось, потратил на это почти час. Итогом своих трудов остался доволен – колья получились достаточно острые, во всяком случае в землю втыкались.

Я спрыгнул с обрыва, съехал по песку к воде.

От берега шарахнулись мелкие пескари и задремавший окунь размером с палец. Вода прозрачная, я мог видеть, что происходит там на середине. Ничего интересного. Дно реки было усыпано галькой и местами песком. А совсем недавно ещё было глубоко, дна не видно, а теперь так курица вброд перейдёт. Хотя уже не недавно, лет восемь…

А теперь мель.

Я немного подумал, утопил колышек в песок, затем шагнул в воду прямо в кроссовках.

Во-первых, жарко, пока будем добираться до дома, кроссовки просохнут. Во-вторых… Нет, мне всё-таки не нравилось это дно. Сквозь разноцветную гальку проступала неровная острая порода чёрного цвета, даже с виду острая, инопланетная такая порода, точно из-под песка выглядывал какой-нибудь Антарес.

Вода оказалась вдруг тёплой, и я, ожидавший встретить холод, удивился:

– Тёплая вода. Забавно, речка быстрая…

– Ничего удивительного, – усмехнулась Галка. – Тридцать километров вверх по течению – атомная электростанция, у них рабочий сброс как раз с утра, поздравляю. Я тебе говорила: не пей из козьего копытца – козлёночком станешь.

– Ага, два сброса, – отмахнулся я. – И два козлёночка. И мальчики кровавые в глазах. И человек-мотылёк. И старуха Годзилла. И ещё…

– Знаю-знаю, – ухмыльнулась Галка. – Посмотри в глаза чудовищ, начитанный юноша. В твоём возрасте вредно читать так много.

– Чья бы мычала…

– Я говорю, слишком много читаешь. И неправильные книги, больно умные, в них сплошное враньё.

– То есть?

– Вот то и есть. Умные писатели пытаются формировать реальность – и тем её искажают, а графоманы её просто предчувствуют. Они смелы и не скованы логикой. Поэтому в паршивых книгах будущее точнее и ближе.

Галка любит порассуждать.

– Надо читать дрянную фантастику, – сказала Галка. – Про попаданцев, пришельцев и апокалипсис. Мир на краю апокалипсиса, ты в курсе?

– Он последние пятьсот лет на краю, – ответил я. – Во времена Гуттенберга ждали конца света каждую неделю, но так и не дождались.

– Ни в каком Средневековье апокалипсис был вообще невозможен, – возразила Галка. – Хотя бы из-за того, что не было дорог. Каждый городишко был изолирован от других, распространение чумы можно было сдержать кордоном на дороге и известью. Сейчас чума разойдётся по миру за считаные недели. Дороги, самолёты, экспресс-почта – никто и не заметит заразу.

– Ты тоже слишком много читаешь, – сказал я Галке. – Читать надо меньше, но лучше, у нас в классе один парень вот тоже про попаданцев читал-читал, а потом всё.

– Что «всё»?

– Сочинять начал. Сейчас полностью деградировавшая личность. А ты говоришь – апокалипсис…

Я зашёл в воду по колено, наклонился, зачерпнул со дна горсть мелкой гальки.

Галка осталась сидеть на крутояре. Она кроссовки не надела – как раз из-за жары, надела сандалии, а в сандалиях Галка по песку ходить просто ненавидела, пальцы натирало. Зато в сандалиях можно вполне пальцами пошевеливать и их же растопыривать. Галка растопыривала пальцы и читала книгу, найденную на чердаке бани, там вообще оказалось много книг, фамильная библиотека, но ничего ценного, конечно.

Галка читала Мериме, «Локиса».

– Как тебе? – поинтересовался я.

– Неплохо, учитывая время создания. Свежо, можно сказать. А главное, непонятно, что всё-таки произошло, я такое как раз люблю. Граф стал медведем и задрал свою невесту? Или попросту свихнулся?

Я пожал плечами. Похоже, что задрал.

– Кино, кстати, тоже ничего, – сказала Галка. – Один из первых фильмов ужасов. Опять же учитывая время, даже очень.

– Может быть, – пожал плечами я. – Лично мне больше всего понравилось начало.

– Когда очки едут?

– Ага. Начало и финал, конечно, если правильно смонтировать, то вообще здорово получится. А середину можно смело выкинуть.

– Возможно, – согласилась Галка. – Но никто тебе классику выкидывать не позволит. А вообще ничего, хорошее произведение. Одно «Убейте зверя» чего стоит!

Галка закрыла глаза, сосредоточилась и проревела:

– Убейте зверя!

Совсем как в фильме. Талант. Молодец. Даже страшнее.

– Убейте зверя!

И снова с талантом – так, что у меня холодок по загривку.

Зашёл в реку поглубже.

Галька неплохая. В меру обкатанная, ровная, каждая, наверное, в три горошины, и по цвету разнообразная, камешки цветные и по цвету глубокие, такую гальку можно собирать и вполне продавать аквариумистам, настолько красивая. Захотелось набить карманы.

– Что ты там ковыряешься? – спросила Галка, захлопнула «Локиса», спрятала в рюкзак.

Я наклонился и набрал ещё гальки, стал пропускать между пальцами скучные камешки и оставлять интересные. Вообще-то я больше люблю белые. Или прозрачные. Если побольше найти таких камешков, положить их в аквариум, залить соляным раствором и провести светодиодные лампы, то получится просто здорово.

Ага! Забавная какая штука… На ладони у меня лежала небольшая кремневая пластинка, мастерски оббитая по краям. Я взял пластинку пальцами и ойкнул – на указательном пальце остался тонкий красный след. Но не больно, точно лезвием кожу рассекло.

– Ну что, может, начнём уже? – спросила сверху Галка. – Чего тянуть, время идёт.

– Тут первобытные стрелы. – Я вытянул ладонь со стрелой. – У самого берега нашёл. Интересная штука, а?

– Да? – Галка сощурилась.

Она рывком поднялась, стояла на самом краю песчаного крутояра, смотрела на реку. Молоток она закинула за плечи, так что издали было похоже, что Галка тащит вёдра с коромыслом, только вёдер нет, а коромысло странное.

Настроение у неё хорошее, подумал я. А это плохо. Потому что если у Галки хорошее настроение в начале, то почти наверняка у неё будет противное настроение в конце. Правило железное.

– Точно, стрелы. Представляешь? Им, наверное, по сорок тысяч лет, а они тут валяются…

Интересно, сколько такие штуки стоят?

– Да я тебе таких стрел в любой канаве наберу, – отмахнулась Галка. – За нами, братец, семьдесят тысяч лет неолита, так что этих стрел куда ни плюнь, ты в огороде покопай, ещё не столько найдёшь. И вообще, хватит булыжники перебирать, залезай сюда лучше.

– Да мне показалось, тут белемниты неплохие…

Белемнитов в последнее время всё меньше и меньше находится. Они, как и вся старина, входят в моду, поделки разные из белемнитов клеят, так что их ещё поискать надо. Помню, что здесь их немало было раньше, однажды, лет в шесть ещё, я целое ведро набрал. Потом не знал, куда девать, выкинул всё в огород. Так что да, если в огороде покопать…

– Сам ты белемнит, – сказала Галка. – Выбирайся давай уже.

Галка оглянулась в лес.

– Боишься? – ехидно осведомился я.

– Чего? – хмыкнула Галка.

– Боишься. – Я спрятал в карман наконечник стрелы – мало ли, инсталляцию какую поклею, из древностей.

– Ерунда, – еще пренебрежительней хмыкнула Галка. – Я вообще ничего не боюсь. Ну, разве что твоей глупости. Она меня содрогает.

Содрогает ее, хмыкнул про себя я. Опять новое словечко придумала. Молодец. Хорошее слово, кстати, «содрогает». Меня вообще всё подряд содрогает.

– А ты уверен? – спросила она.

– В чём?

– Это точно то самое место? – спросила Галка.

– Точно, – сказал я. – Мне отец его показывал. А ему дедушка.

– Странно… – Галка сощурилась. – Всё это странно. Как тут можно язей ловить? Тут же мелко. Насколько я знаю, язь глубину уважает.

– Река сильно обмелела. – Я снова достал наконечник и стал разглядывать через него Галку. – Отец говорил, что здесь раньше баржи ходили. А сейчас только пескари. А место точно то самое. Слева ручей, здесь зелёный камень, место то. И лес настоящий. Всё как положено.

– Там церковь старая на том берегу быть должна, – указала пальцем Галка. – На фото она есть. А здесь…

Галка опустила киянку и стала вглядываться в противоположный берег.

– Здесь нет никакой церкви.

– Ну и что? Она, скорее всего, развалилась, вот и всё. Или заросла, вон лес какой.

– Ну, может быть. Ладно, давай влезай сюда.

Я попробовал взобраться наверх, не получилось, песок на склоне осыпался, и я съехал обратно к воде.

– Всё верно, – сказала Галка.

– Что верно?

– Прадед тоже долго не мог подняться. Минуты три. За три минуты можно убежать на километр.

Я поймал торчащий из песка сосновый корень, ухватился за него покрепче и вытащил себя на косогор. Оказалось, что это довольно нелегко, кстати.

– На километр за три минуты по лесу не убежишь, – сказал я. – По стадиону и то не каждый пробежит, а по лесу-то… Ноги, короче, поломаешь. О корень споткнёшься, или в нору, барсуки нынче в беспределе.

– Я тоже так считаю, – согласилась Галка. – Это бестолковая мысль. Но прадед наш как-то за неё цеплялся.

– От отчаянья, – сказал я. – От отчаянья за что только не уцепишься. Взвоешь вообще.

– Кстати, о взвытье, – ухмыльнулась Галка. – Ты слышал, как сегодня ночью на чердаке завывало? Кошки, что ли, дурные?

– Тут кошек вообще нет, кажется. Это баньши.

– Баньши?

– Наверное, у нас баньши на чердаке завёлся, – сказал я. – Всю ночь рыдал и головой о трубу бился – бум-бум-бум…

– Ветер, скорее всего, – возразила Галка. – В доме шесть труб, может, просто в трубе свистит, вот и все дела.

– Это он, – упрямо сказал я. – Зловещий баньши Николай. Застрял в трубе и тоскует.

– Баньши может быть только женского пола, – заметила Галка. – Поэтому говорить «у нас завёлся баньши» неправильно. Неграмотно. Некультурно. А мы ведь культурные люди, да?

Я поморщился. Галка любит давить культурой и самообразованием. Да и вообще давить любит.

– Надо смотреть на вещи шире, – сказал я. – Двадцать первый век на дворе. И потом, этим ирландцам нельзя доверять, они все склонны… – я покачал головой и продолжил: – мистифицировать реальность. Вспомни хотя бы Стокера…

– Ты моего Стокера не трогай, – строго заметила Галка. – Стокер велик и славен, и вообще основоположник.

– Брехло твой Стокер, – возразил я от жары. – Читал я сдуру про ваших вампиров, я думал, там хоть страшно немного, а там сопли зеленушные…

Галка угрожающе покашляла.

– Или взять вашего хвалёного ирландского волкодава, – продолжал я. – Вот у нас технолог в школе завёл такого волкодава, отправился с ним на охоту… кстати, тоже Стокером назвал, в честь твоего основоположника. Так этот Стокер как волка увидел, так на дерево взобрался, потом втроём его оттуда стаскивали.

Я зевнул.

– Ясно всё с тобой, – сказала Галка. – Ты тёмная бесперспективная личность. – Галка почесала спину рукоятью киянки, приставила кол к земле, размахнулась. – Ну? – нахмурила брови.

– Правее, пожалуй. – Я сощурился. – Правее на два метра.

– С чего вдруг правее? До камня ровно девять метров, значит, это здесь. Ты мне голову не морочь, я сама кому хочешь заморочу.

– Там написано «под берёзой», – возразил я. – Ближайшая берёза в двух метрах.

И указал пальцем. Мне нравилось спорить с Галкой, с ней интересно спорить, но тут и спорить нечего – написано «под берёзой».

– Берёзу могло и смыть, – возразила Галка. – Ветром повалило в реку и унесло. Чёткие же указания – «девять метров от камня».

– Под берёзой. Ладно, – махнул рукой я. – Ладно, пойдёт, вбивай, будем считать, что он сидел здесь.

Галка ударила киянкой по колу, вогнала его в мягкий грунт.

– Он сидел здесь, и здесь всё и произошло, – сказал я. – На этом самом месте. Есть же, кстати, и фотографии, я помню…

– Чёрно-белые, ничего не понятно, – капризно заметила Галка и ещё раз ударила по колу.

Сильно. Звук улетел и вернулся эхом.

– Это кому как.

Я подошёл к Галке.

– Наш дед сидел здесь. – Я потрогал расплющенную верхушку кола. – Именно на этом месте. Прямо напротив него возле донок сидел его отец, то есть наш прадед. Там, где я оставил первый колышек. Поля собирала шишки…

– Кстати, зачем она собирала шишки? – перебила Галка.

– Варенье варить собиралась. Варенье из зелёных сосновых шишек, кстати, очень неплохое получается. У неё корзинка была, корзинку, как ты знаешь, нашли… Двадцать метров от берега.

Я отобрал у Галки киянку и направился в лес, считая шаги, на тридцать пятом остановился.

– Мог бы и по навигатору замерять.

– Двадцать метров – ровно тридцать пять моих шагов, – отмахнулся я. – К тому же аптекарская точность здесь не нужна.

Я вбил в мох третий кол, он проникал в землю туго, как в мясо. Наверное, из-за корней.

– А ну-ка, сядь на берег, – попросил я.

– Что? – не поняла Галка.

– Сядь на берег спиной ко мне, говорю.

– Ну ладно.

Галка опять села на берег. Я спрятался за сосну, позвал:

– Эй!

– Ну и что? – спросила Галка. – Я тебя не вижу, но это ничего не объясняет. Хотя ход твоих мыслей мне, в общем, понятен – ты хочешь сказать, что Поля спряталась за деревом.

– Да.

– Хорошо. Вот она спряталась за деревом – а дальше что? Наш дед обернулся, не увидел её, подумал, что его сестричка решила поиграть в прятки. Он бы её нашёл в два счёта. Улавливаешь мысль? Если бы она спряталась, то он бы её нашёл. А он её не нашёл.

Я выступил из-за сосны.

Галка так и не повернулась.

– Она исчезла, – сказала Галка. – И никто никогда её больше не видел. Никогда. Никогда.

Она не поворачивалась, продолжала сидеть ко мне спиной, и мне вдруг стало страшно. Наверное, это всегда так. Человек будет всегда бояться леса, пусть и через тысячу лет. Потому что в лесу слишком много мест, где можно спрятаться. За каждым деревом. За каждой кочкой. Человек, особенно городской, не приспособлен к лесу. То есть совершенно. Он ничего не слышит, не видит и не знает, как себя вести. Поэтому ему всегда кажется, что за спиной кто-то есть. И хочется оглянуться.

Вот так и рождаются легенды о леших, о тех, кто всегда стоит у тебя за спиной.

Я не удержался, оглянулся сам.

Никого.

Само собой.

Галка обернулась. В руках фотоаппарат, навела на меня. Щёлк-щёлк, сейчас вылетит птичка.

Вообще-то мы с Галкой не часто видимся, может, пару раз в год. В последний раз мы встречались на Крещение, когда наши семьи дружно ныряли в прорубь, а после растирались валенками. Тогда у нас с Галкой дружбы, как обычно, не случилось, Галка была физически закалена турпоходами, байдарками и секцией спортивного ориентирования, окунулась в прорубь, растерлась войлоком, выпила полсамовара чаю с имбирём и мёдом и сильно оздоровилась. Я оздоровился не так кардинально, даже напротив, едва не получил воспаление лёгких и долго кашлял. Галка иронически прокомментировала моё фиаско во всех разновидностях соцсетей, не забыв снабдить свои комментарии фотографиями меня в жалком соплистом виде. Это не способствовало укреплению родственных связей, и я никаким образом не собирался со своей сестричкой общаться в ближайшие двадцать тысяч лет, но непредвиденные и роковые обстоятельства снова свели нас.

Случилось так, что моя мама и мама Галки на фоне крутого весеннего авитаминоза синхронно увлеклись оздоровлением посредством травоедения и съездили на фестиваль любителей здорового образа жизни, и вот в июле, когда травы вступили в буйный сок, они вспомнили об Октябрьском. Здесь некогда проживали наши предки, они строили узкоколейку, ведущую к дёгтевым ямам, а потом работали на дороге машинистами и обходчиками. На окраине поселка Октябрьский они поставили небольшой домик из узкоколейных шпал, который со временем оброс сараями, флигелями, пристенками, мансардами и в конце концов совершенно утратил свой первоначальный облик и стал похож на такой гиперсарай. Последние тридцать лет в домике никто не жил постоянно, иногда на лето наезжала родня, а на зиму заглядывал наш дядя Антон, любитель снегоходного экстрима.

Мамами увядшее родовое гнездо было выбрано не случайно. Узкоколейная дорога пришла практически в негодность, составы по ней курсировали раз в три дня, последняя промышленность в районе захирела еще в восьмидесятые годы, население разбежалось, так что экологическая обстановка держалась на высоте. Кроме того, моя мама вспоминала, что в детстве вблизи нашего старого дома произрастала чудесная сныть. Тогда её использовали при приготовлении свинячьего кушанья и считали сорняком, а сейчас она стала популярной среди сторонников ЗОЖ. Помимо сныти в окрестностях водилось много всякой прочей зверски полезной растительности: заячья капуста, щавель, хвощ, дикий лук, одуванчики, крапива, сладкий осот – есть, короче, где разгуляться. И мамы решили пожить в близости к матери-природе. А чтобы им было не так уж скучно, они прихватили меня и Галку.

Я сопротивлялся, но был принуждён к поездке отцом, который велел мне присматривать за дамами, – местность-то глухая. Каким образом в этот Дебрянск удалось затащить Галку, я не представлял, вполне может быть, родители её подкупили будущим путешествием в какую-нибудь тёплую сторону. Так или иначе, мы встретились с ней в Октябрьском.

Галка, как и я, не придерживалась высоких идеалов травоедения, однако, как оказалось, выбора у нас было мало, наши матери опрометчиво решили, что в Октябрьском остался магазин, где можно запастись продуктами, и с собой взяли только несколько банок морской капусты и корейской моркови, ну, еще большой пакет овсяных хлебцев. Но выяснилось, что магазин давно сгорел, а автолавка запаздывала, поэтому о макаронах и консервах оставалось только мечтать.

Первые два дня пребывания в Октябрьском я валялся в раскладушке под яблоней, маялся голодом и тоской. Галка бродила вокруг дома и явно хотела мне что-то рассказать, но я, памятуя о её январских выкрутасах, не собирался с ней мириться и, когда Галка приближалась, обидно икал. Галка держалась. Но после двух дней на диете из моркови и чеснока и отсутствия Интернета Галка, видимо, получила сенсорную перегрузку и решила вступить в контакт, невзирая на икание. Спросила, не силён ли я в рыбалке.

Я ответил, что рыбы в реке всё равно толком нет, но я знаю полянку, на которой водятся виноградные улитки, можно пойти их насобирать и запечь в чугуне. Галка ответила, что к улиткам она ещё нравственно не готова.

– А вообще, конечно, скука страшная, – сказала Галка.

– Согласен.

– Сколько мы здесь проторчим, не знаешь?

– Недели три.

Вообще-то я на две недели рассчитывал, но не хотел облегчать Галке страдания.

Галка зажмурилась:

– За три недели я… не знаю, что со мной будет… Я посинею. И озверею от голода.

– Ничего, привыкнешь, – утешил я. – У меня в комнате полведра гороха сушёного, я на ночь замочу, завтра пюре сварим. Надо только дров набрать в лесу.

– Горох будоражит воображение… Точно посинею. Тут не только Интернета нет, тут и телевизор, кажется, мыши съели.

– Не переживай, я в бане «Господа Головлёвы» нашёл. Будем по вечерам читать при лучине, ты же любишь.

– Да…

Галка поглядела на меня с сомнением.

– При лучине, – повторил я. – Под стон клопов и свист северного ветра.

– Стон клопов, само собой, вдохновляет, но я…

Она поглядела на меня с ещё большим сомнением, но потом вздохнула и поинтересовалась:

– Скажи-ка, Тим, дружочек, а что ты знаешь про то, что здесь произошло с Полей? Сорок три года назад которая.

– А что? – спросил я.

– Так ты знаешь или нет?

– Да все знают, – ответил я. – Поля исчезла. Наш дедушка оглянулся, а её уже нет. Растворилась.

– Странно, что я узнала про это совсем недавно, – сказала Галка. – Да и то случайно, папаня с чего-то проболтался…

– Ничего странного, – ответил я. – Мрачная фамильная тайна, мне про неё ещё в садике рассказывали, в воспитательных целях. Видимо, ты была послушной девочкой, тебя миловали.

– Что же в этой истории воспитательного?

– Ну как же, все просто – не ходите дети гулять в лес, пропадёте, потеряетесь в овраге, волки рыщут в буераке, то-сё. А ты откуда узнала?

– Нам в школе задали проект, – объяснила Галка. – Название, как всегда, стрёмное, конечно, «Страницы семейной летописи», но всё равно. Я принялась изучать – что там у нас по части семейных летописей, вот и наткнулась. То есть отец рассказал, конечно. Что наша двоюродная бабушка Полина пропала без вести в раннем детстве. На ровном месте. И её не нашли. Никогда-никогда. А прадедушка разыскивал её почти десять лет, и летом и зимой, но тоже так и не нашёл… а потом…

– Потом он и сам потерялся, – напомнил я. – В конце концов. Где-то тут исчез, в этих местах.

Я обвёл рукой пространство за упавшим огородом.

– Да, в конце концов он тоже потерялся, – кивнула Галка. – По непроверенным данным. Конечно, информации найти почти не удалось, но… – Галка оглянулась с таинственным видом. – Но кое-что накопалось, – сказала она.

– Слухи, – предположил я. – Газетные вырезки.

– Какие газетные вырезки? – Галка постучала себя по голове. – Это семидесятые годы, тогда про такие штуки не писали, тогда всё секретно было. Но ты прав. Слухи, городские легенды, я проанализировала и обобщила.

– Ну покажи.

Галка сощурилась:

– Зачем тебе?

– Как – зачем?! – удивился я. – Ты же сама вспомнила! Проект «Скелеты в шкафу», всё такое. А потом, всё равно скучно, делать нечего, почитал бы, что ли.

Галка задумалась.

– Да не переживай ты так, – успокоил её я. – Я не собираюсь твой проект присваивать, у меня свой есть, я про леденцовые коробки пишу, мне пропавшие без вести не очень интересны.

– Ну хорошо, – сказала Галка. – Хорошо. Только… только надо пойти на место.

– На какое место? – не понял я.

– На то самое. Ну, где Поля пропала.

Я поморщился:

– Так это… километров пять отсюда.

– Три, – перебила Галка. – Три километра отсюда.

Она поглядела на меня… Ну вот как тогда, когда фотографировала моё зимнее фиаско.

– Знаешь, я не очень точно знаю где, – попытался отбрыкаться я. – Мне давно уже показывали, да там и заросло всё, наверное. И комары опять же. Может, ты мне свой проект тут прочитаешь, не усугубляясь?

– Да не, – помотала головой Галка. – Давай прогуляемся лучше, чего уж… Если мы уж тут, то надо сходить, прочитать там.

– Почему именно там?

– Для создания настроения, – пояснила Галка. – Рассказывать о событии на месте самого события – это шикарно. Без этого проект выглядел бы неполно. А так всё как полагается, с реконструкцией, по-серьёзному. Кстати, для реконструкции нужны какие-нибудь палки – чтобы местность разметить. Приготовь пока, а я сейчас.

Галка убежала в свою комнату, а я стал рубить колья из штакетника и чувствовать себя дураком. Впрочем, это недолго длилось, дураком ведь себя можно чувствовать, только если кто-то уличит тебя в том, что ты дурак, – а здесь кто меня мог уличить? Народу в Октябрьском полтора человека, да и те престарелого возраста, так что можно безумствовать. Потом, мы для местных городские, а городские всегда с придурью, городским прощается.

Показалась Галка, ожидаемо пошутила про Ваню Хельзина, я не ответил, чтобы не вдаваться в препирательства, всё равно переспорит, я в споре не богатырь.

Галка успела к походу подготовиться – надела туристические ботинки, рубашку в клетку, рюкзак. На боку у неё болтался фотоаппарат со здоровенным объективом, это она у мамки своей позаимствовала, у тёти Ани. Тётя Аня пишет книгу про травоедение и сама же снабжает её фотографиями своего излюбленного силоса.

– А фотик зачем?

– Всё надо фиксировать, – ухмыльнулась Галка. – А вдруг что-нибудь…

– Что?

– Вдруг ты исчезнешь?

Я насторожился. Подумал, что такая особа, как Галка, вполне могла бы устроить мне какую-нибудь хитроумную ловушку, в очередной раз подстроить, чтобы я выглядел дураком, а потом выкладывать в Сеть живописные фото моего позора.

С другой стороны, дома действительно скучно – будешь сидеть на крыльце, нюхать, как мама и тётя Аня томят на кухне в чугуне похлёбку из лебеды, рассуждая о необычайной лёгкости организма, которая от этой похлёбки образуется. Можно радио ещё послушать, тут есть старинный такой приёмник, который после пятиминутного разогрева начинает выдавать передачи областной радиостанции, причём какие-то странные передачи – про торфоразработки, будни леспромхозов и реконструкцию железнодорожного моста, построенного ещё в девятнадцатом веке, – никакой музыки, никаких анекдотов. Так что, немного поразмыслив, я решил сходить с Галкой – какое-никакое, а развлечение. Просто надо быть наготове, чтобы она не смогла меня поймать.

– Да не переживай, – махнула рукой Галка. – Это я шучу. Ты что таких кольев настрогал, вампиров, что ли, бить собираешься?

Я её проигнорировал, и мы отправились к реке.

Я в Октябрьском уже бывал, причём в детстве довольно часто. На реку меня, конечно, одного не пускали, но вокруг посёлка я обследовал почти всё и ничего интересного не обнаружил – лопухи, овражки, камней много, но интересных нет, в основном розовые булдыри, глубоко вросшие в землю.

Сегодня Октябрьский уменьшился. Когда-то в нём было домов пятьдесят, сейчас чуть больше десятка, да и то все на южном конце. Но улица центральная сохранилась, хотя и заросла по краям из-за того, что ездили по ней теперь редко. Да и ходили тоже редко, так что мы шагали почти по колено в свеженькой траве. Домики вокруг стояли одновременно ветхие, но аккуратные, видно, что в Октябрьском живут в основном старушки, малосильные, но до сих пор аккуратные. Во всяком случае, наличники на почти всех уцелевших домах крашеные, причём некоторые весьма кислотной краской.

Метров через триста единственная улица депрессивного поселка Октябрьский плавно трансформировалась в лесную дорогу; лес на северной оконечности посёлка был тоже северный: чистые сосны, почти никакого подлеска, белый мох и просторы. Дорога песчаная и сухая, и, что характерно, никаких следов от машин на ней не присутствовало, так что выглядела эта дорога совсем древней. Прошли по ней метров пятьсот, после чего свернули направо, в сторону реки. Раньше тут водилась тропинка, я помнил, мы ходили с бабушкой за смолой, но теперь тропинки никакой уже не нашлось, и мы двинулись просто через лес.

Галка шагала уверенно, я не стал спрашивать, откуда она так хорошо знает дорогу, может, и она с бабушкой за корой ходила, не знаю. Но то ли она ходила давно, то ли у меня память вильнула, но скоро мы немного заблудились и выбрели к кривому лесу, к соснам, которые росли неправильно, вбок, в кольцо и вообще в виде разных букв и знаков.

– Чёртовы скачки! – обрадовалась вдруг Галка. – Ничего себе, а я и не знала, что у нас такое бывает…

И тут же сняла с бока аппарат и принялась щёлкать.

– Чёртовы скачки я вообще никогда не видела, только по телику…

Галка щёлкала.

– Пляшущая роща, – поправил я. – Раньше тут побольше было деревьев, теперь погнили.

– Вот уж не знала… – Галка упрямо фотографировала сосны. – Это редкое явление довольно, до сих пор неизученное, между прочим.

– Бабушка рассказывала, что здесь беса закопали, – вспомнил я. – Мужики рыбу ловили, а водяной им мутил – то корягу подсунет, то камней в морды набьёт. Так потом он им попался в невод сдуру, рыбаки разозлились, поколотили его и зарыли в лесу. Водяной и выбраться не может, и помереть тоже не может, поскольку нежить, вот он сидит в земле и корни крутит, поэтому деревья такие и вырастают уродливые.

– Бабушка рассказывала… – передразнила Галка. – Мне бабушка зубную боль скамейкой, помню, лечила.

– Как – скамейкой? – не понял я.

– А вот так. Народное средство, лечение зуба с помощью ремня и скамейки. Тот, у кого больной зуб, ложится на скамейку и лежит на ней примерно час. После этого встаёт, а доктор хорошенько порет скамейку ремнём.

– Тебе помогло?

– Ага, – кивнула Галка. – Я так смеялась, что о боли забыла. А потом в магазине мне этот зуб продавщица дверями вырвала. А что касается этого… – Галка кивнула на исковерканные деревья. – Это из-за паразитов, – сказала она. – Когда деревцо маленькое, в нём поселяется личинка, которая мешает ему расти. И дерево растёт косо. Но всё равно интересно.

– Тут лучше долго не находиться, – сказал я. – Голова болеть начинает, и сны потом.

– Да, я знаю.

Галка убрала аппарат, и мы отправились дальше. Галка первой, с интересом глядя по сторонам, я тащился за ней. Если честно, мне это не нравилось. История про исчезнувшую Полю попортила мне крови ещё в детстве. Не помню точно, кто мне рассказал всю эту жуть, но я вдохновился ею не на шутку, мне даже снились соответствующие сны. Ну и, само собой, мне было до одурения жаль эту маленькую девочку, пропавшую…

Короче, я всё время представлял себе, что стало с этой несчастной Полей, моей двоюродной бабушкой. Придумывал, прикидывал. Закончилось это тем, что Поля мне приснилась.

Неприятный такой сон был, и почему-то железнодорожный в придачу. Я очень не люблю железнодорожные сны, потому что они все одинаково нехорошие. В них я всегда застреваю где-то под вагонами и выбраться не могу никак, а поезд вот-вот должен тронуться…

А в тот раз мне приснилась Поля. Она стояла на другой стороне линии, перед составом, и лицо у неё было печальное-печальное. И хотя я никогда в жизни не видел даже её карточки, я её почему-то узнал. Такое часто бывает во сне, ну, когда ты не догадываешься, не понимаешь, а просто знаешь. И я знал, что это Полина. Моя двоюродная бабушка, исчезнувшая непостижимым образом ещё давным-давно. И мне надо во что бы то ни стало её спасти.

Тогда я полез под вагон.

Это была обычная ошибка в моём железнодорожном сне, под состав было лезть нельзя, ничем хорошим это не заканчивалось. Никогда ничем хорошим это не заканчивалось, ни разу, но я всё равно туда лез. И в этот раз полез.

Она хотела что-то мне сказать. Но каждый раз у неё не получалось, каждый раз, когда она открывала рот, голоса не получалось.

Я перекатился под вагоном, протянул к ней руку.

Поля закричала. Так же беззвучно, как и говорила. Я знал, что поезд сейчас двинется. Надо было спешить. А Поля кричала. Я дёрнулся – и как всегда почувствовал, как капюшон моей куртки зацепился за крюк под днищем вагона. А потом почувствовал, как дрогнул состав.

Обычно для меня ничем хорошим это не заканчивалось. Но в этот раз всё было гораздо хуже. Я зацепился за крюк, а Поля попыталась мне помочь. Она нагнулась и тоже забралась под поезд, протянула руку и стала меня отцеплять.

Состав тронулся.

На лице Полины промелькнул ужас, но она тянула меня и тянула, и никак не могла, и я тоже дергался и обнаруживал, что блестящее стальное колесо уже наехало на её ногу и начало наезжать мне на бок…

Я начинал орать – просыпался. Да, в этом месте я всегда просыпался и обнаруживал, что умудрился свеситься с софы и больно упереться ребрами в диванный каркас. Всё было объяснимо, бытие, как всегда, определяло сознание. Однако осадок от этого сна всегда оставался нехороший. Неприятный.

Да, с тех пор этот кошмар снился мне довольно часто, иногда чуть ли не раз в неделю, постепенно я привык. Я рос и взрослел, в школе началась физика, а потом и химия, и мои кошмары стали совсем другие, и Полина лишь иногда приходила ко мне. Она менялась. Теперь она смотрела на меня уже не с надеждой или отчаяньем, а просто так, как бы сквозь…

– Стоп!

Галка остановилась. Как-то вдруг остановилась, точно наткнувшись на препятствие. Я подумал, что это она специально, решила устроить мне какую-нибудь мелкую пакость, так, чтобы не расслаблялся.

Поэтому я осторожно приблизился к ней и спросил:

– Что стоим?

– А ты не слышишь?

Ничего я не слышал.

– Попробуй.

Галка присела и… Она опустила ладонь и потрогала пальцем что-то невидимое, так осторожно потрогала, точно кипяток, и тут же ладонь отдёрнула.

Я опустился рядом и тоже потрогал.

Холод. По земле тянуло холодом, точно между деревьев текла невидимая и прозрачная студёная река.

– Забавная штука, – сказала Галка. – Интересно, откуда тянет?

– Сквозняк обычный. Перепад температур, вот холодный воздух и стекает…

Галка достала зажигалку, чиркнула, погрузила её в холод. Язычок пламени наклонился.

– Туда. – Галка указала пальцем.

– Зачем тебе зажигалка нужна? – спросил я.

Галка не ответила.

Прозрачный воздушный ручей струился вдоль речного берега, мы шагали вдоль него. Наверное, это чем-то напоминало Гольфстрим, океаническое течение, только тут была совсем не вода, а воздух.

Неожиданно запахло. То есть не запахло, а по-другому надо сказать: мы неожиданно вошли в облако необычного горького аромата, который был такой плотный и резкий, что у меня зачесались глаза. Я не удержался и стал их чесать, а когда перестал и проморгался, то обнаружил, что запах уже исчез. Но я успел его распознать. Черёмуха. Черёмуху я помнил хорошо, мама активно использовала черёмуху в пирогах, чаях, настоях и салатах, так что её вкус я опознал.

– Черёмуха, – сказал я. – Черёмухой же пахнет.

– Показалось, – ответила Галка. – Откуда тут черёмуха? Сосны кругом.

– Нет, я же слышал…

– Черёмуха в мае цветет, – напомнила Галка. – И вообще, я ничего не чувствую.

– Как? Пахло же очень сильно, у меня глаза от этого запаха зачесались…

– Будь осторожен, – усмехнулась Галка. – Те, кто слышит странные запахи, плохо заканчивают.

– Это как?

– Это так. Это, милый друг, верный признак.

– Чего верный признак?

Галка постучала себя пальцем по лбу:

– Подростковая шизофрения. Ничего, не расстраивайся особо, иногда это само проходит.

Я снова понюхал воздух. Да, холодную черёмуховую волну унесло, но след её ещё висел в воздухе, во всяком случае мне так казалось. Может, действительно казалось.

– А иногда и не проходит, – сказала Галка.

Включая версии

Мы разметили кольями место на берегу реки, хотя я не очень понимал зачем. Но Галка была последовательна. Она сфотографировала колышки и начертила в блокноте какую-то схему со стрелками. Колышки были обозначены флажками, а стрелки вели в глубину леса. Я терпеливо перетерпел всё это безумие. В конце концов, нам тут три недели сидеть.

– Ты скучный тип, – сказала Галка. – Кажется, ты хочешь на экономический поступать?

– Я ещё не знаю, – ответил я. – А ты?

– Я? Я тоже ещё не знаю. Но не на экономический, это точно, может, на филологический.

Галка подошла к сосне, подпрыгнула и повисла на руках, ухватившись за низкую ветку.

– Тебе бухгалтером пойдёт, – продолжала Галка. – Ты зануда, лентяй и слизень, будешь денежки считать…

Я в очередной раз не стал с ней спорить. А потом, денежки считать не так уж и плохо.

– А ты что, училкой будешь? – спросил я. – Русский и литература? Или физкультура ещё?

– Русский и литература – это наше всё, – ответила Галка. – А ты что, литературу не любишь?

– Нет, люблю. Но математику больше.

– «Математику больше», – передразнила Галка. – Эх ты, космополит безродный, нет у тебя корней.

Интересно, она долго сможет так провисеть? Сильные какие пальцы. Да ещё не просто так висит, а с рюкзаком. Может, мне тоже начать руки тренировать? Мало ли когда пригодится. Уметь висеть на руках выгодное достоинство.

– С нашей семьёй вообще всё очень интересно. – Галка продолжала висеть, укрепляла запястья. – У нашей семьи тоже нет никаких корней, так что ты тут не исключение. Я не поленилась, написала в областные архивы, и выяснилось, что у нас отсутствуют всякие предки. То есть неизвестно, откуда приехал наш прадед и откуда приехала наша прабабушка, а дедушка и бабушка не помнят.

– После войны многие потерялись, – заметил я. – Так что это ничего не значит.

– Верно, – согласилась Галка. – Это ничего не значит, но как-то обидно. Сейчас ведь модно искать свои корни, вот я стала искать – и не нашла.

Галка спрыгнула, отряхнула руки, а я отметил, что на ладонях у неё мозоли. Видимо, на самом деле тренируется на турнике.

– Именно поэтому я стала расспрашивать об истории нашей семьи подробнее: интересно ведь – а вдруг я какая правнучка Кутузова, всё бывает. Стала расспрашивать, и отец разболтал мне про Полю. А потом я стала уже копать по-настоящему, и…

Галка стянула рюкзак, достала из него папку, довольно толстенькую, кстати. А то, что она стала копать, я не удивился, Галка любит всевозможные тайны, если почувствует тайну, так вцепится, что уже не отпустит. У Галки по части любопытства мощные челюсти, как у гиены: раз вцепится, уже не отпустит, выгрызет до крошки.

– Я тут изложила всё, что удалось разузнать. – Галка приложила папку ко лбу.

Я протянул руку, Галка вручила папку – не сразу, покривлялась немного.

– Всё, что я смогла найти не выходя из дома, – уточнила она. – Интернет – великая вещь, рано или поздно он погубит мир. А ещё всех родственников обзвонила, всем мозги вынесла, четыре раза меня посылали в самые дальние дали. Но результат был. Так что здесь в основном всё. Включая версии.

– Какие ещё версии?

– Рабочие. У нашего прадеда имелась всего одна версия, а я придумала минимум пять. Почитай, это интересно.

Я начал читать.

Ничего чтение, действительно интересно, у Галки имелся определённый талант, она вообще оказалась талантливой, мне бы никогда не пришло в голову раскапывать старинные секреты, меня больше будущее интересует.

Я рассказываю не совсем так, как было написано у Галки, немного всё-таки своими словами, потому что у неё было множество красивостей, описаний природы и внешности людей – если она, к примеру, описывала человека, то всегда рассказывала, какого цвета у него глаза и какой длины волосы.

Про глаза и волосы я опускал, про чудесные краски рассвета тоже.

Значит, так.

В начале июля тысяча девятьсот семидесятого года наш прадед отправился на рыбалку со своими детьми. Обычно он брал только старшего – соответственно, нашего дедушку, потому что ему надо было учиться ловить рыбу, но в этот раз наша прабабушка отправилась в район, так что прадедушка прихватил с собой и дочку. Полину. То есть нашу бабушку.

Прадед ловил только донками, так что он садился на одно и то же место, закидывал в реку три лески и подтаскивал рыбу. В тот день клёва не было совершенно, прадед предположил, что это из-за давления, рыба ушла в ямы и стояла в одуревшем состоянии, поэтому он не настаивал, чтобы дед сидел рядом с ним, отпустил его погулять по берегу.

Полина взяла с собой корзинку. Ни черника, ни брусника пока ещё не созрели, но кое-где по опушкам встречалась земляника, наверное, её Поля и собиралась поначалу набрать.

Место было спокойное и безопасное. Лес чистый, редкий и прозрачный, настоящий олений бор. Обрыв к воде пологий и песчаный. Козья Речка впадала в реку примерно в трёхстах метрах вверх по течению. Ничего угрожающего. Абсолютно ничего.

Дмитрий, так звали нашего деда, сидел на краю обрыва над берегом, Поля бродила за его спиной. Дмитрий точно знал, что она там бродила, потому что Поля пела песенку.

Она пела песенку и собирала шишки в корзинку, иногда кидала шишки в спину своего брата. Иногда в лесной чаще заводился дятел, он начинал выдавать длинные трели, точно это был не дятел, а соловей.

Этот дятел смешил Полю, и она по ходу меняла слова в своей песенке и пела уже про дятла, у которого застрял язык в дереве и он не может его выковырнуть.

Потом песенка прекратилась. Дима сразу не обернулся, подумал, что Поля хочет поиграть в пряталки. И он не оборачивался, специально, нарочно, чтобы её подразнить, он думал, что она потихоньку подкрадывается к нему на цыпочках, чтобы напугать.

Но Поля не подошла, и тогда Дима обернулся.

Он увидел только лес. Лес – и всё. Пустой, светлый, равнодушный.

Дима усмехнулся и решил подождать ещё.

Это было ошибкой. Очень дорогой ошибкой, если бы Дима знал, насколько дорогой!

Но он, конечно, не знал. Он снова сидел на бережку, махал ногами и насвистывал. Но Поля не подходила, и Дима заволновался. Он поднялся с берега и отправился искать сестру.

Он совсем не тревожился, полагая, что всё это шутка. Поля на самом деле любила играть в прятки, любила устраивать сюрпризы, вот и сейчас Дима думал, что это игра. Что Поля прячется где-то, стоит за деревом, готовится выскочить со страшным лицом и завопить.

Но Поля не выскакивала. Дима ходил между деревьями, потом Дима между деревьями уже бегал. Сначала он просто звал, потом уже кричал. Но её не было. Она исчезла, буквально растворилась в летнем утре, в солнечном свете.

Дима нашёл только корзинку. Она валялась между двумя огромными соснами, а рядом с ней лежали шишки.

Тогда Дима испугался уже по-настоящему. Он поднял корзинку, она была пуста. Тогда он позвал отца.

Прадед сидел у донок, у самой воды. Сначала он отмахнулся, решив, что Дима балуется, – поверить в то, что с ребёнком что-то случилось, он не мог. Но когда Дима уже крикнул, прадед тоже заволновался и попробовал забраться вверх по склону. Получилось не сразу – откос песчаный, а прадед был в высоких сплавщицких сапогах, поэтому он увяз и долго не мог выбраться, и получилось это у него, только когда он ухватился за торчащий из земли сосновый корень.

Прадед выбрался на берег, и они стали искать вместе. Они искали упорно, однако первое время несколько бестолково. То есть вместо того, чтобы бегать между деревьями и кричать, надо было планомерно прочёсывать участок леса, метр за метром. Но тогда они ещё не понимали всей сложности ситуации, думали, что Поля просто заблудилась. Ничего страшного в этом они не видели, опасных диких животных в лесах тогда почти совсем не осталось, и в случае, если бы Поля заблудилась, то, скорее всего, её бы нашли. Через день, через другой, но нашли бы. К тому же все дети, выросшие в далёких посёлках, знали, как себя вести, если заблудятся в лесу. Ни в коем случае не стараться выйти самостоятельно, сидеть на месте, ждать, пока тебя найдут. И Поля тоже про это знала.

Наверное, через час прадед послал Димку в Октябрьский, в надежде, что Поля каким-то способом сумела убежать домой и теперь просто дожидалась их. Димка побежал. Он бежал так быстро, как только мог, никаких сомнений.

И здесь надо отметить интересное обстоятельство. На обратном пути Димка сбился с дороги. Первый раз в жизни сбился и блуждал по лесу. То есть, конечно, не бродил, а бегал, стараясь выбраться на дорогу. Когда отец пытался добиться, почему это произошло в солнечный день, Димка объяснял, что не знает, солнце исчезло, он потерял направление и выбрался с трудом. До дома он добрался почти к полудню, и Поли там, конечно же, не было.

Димка побежал обратно.

К этому моменту отец успел обыскать участок леса между дорогой, рекой и Козьей Речкой и почти плакал. Потому что найти дочку не удалось.

Козья Речка в тот год была маловодна и медленна, прадед и дед поднялись по течению до того места, где ручей пересекался с дорогой, и не нашли ничего. Полина исчезла.

Прадед не знал, что делать. И не знал, что думать, он был растерян и перепуган. Дед предложил продолжить поиски, но прадед сказал, что надо действовать по-другому. Они направились в посёлок. В Октябрьском жил старый охотник, у него было две лайки. На охоту он не ходил, просто любил снаряжать патроны, ну и собак тоже по привычке держал. Они вернулись к реке вместе с охотником и собаками.

Собаки не взяли след. Если сказать точнее, они просто отказались искать. Более того, они сорвались с поводков и убежали, что выглядело странно, поскольку собаки были рабочие, а одна из них, старая лайка, в своё время ходила на медведя. Охотник был удивлён, но сколько он ни свистел, сколько ни старался подозвать собак, всё было бесполезно.

Они стали искать втроём, прочёсывая лес уже по квадратам.

И снова ничего. Вернее, почти ничего. Старый охотник недалеко от места, где лежала корзинка, обнаружил некоторые следы. Правда, он так и не смог определить, какие именно, какому именно животному они принадлежали.

Мох оказался примят. Жаркое лето, мох сухой, и этот сухой мох оказался слегка подломлен, точно по нему прокатился огромный мешок. Кроме того, охотник заметил ещё кое-что необычное. В частности, на одной из сосен он обнаружил некие задиры. Старик не поленился и, несмотря на преклонный возраст, взобрался на дерево и рассмотрел порезы внимательнее. Довольно глубокие и абсолютно свежие, выполненные как бы смолорезом, но не обычным, а шестипалым, причём порезы глубокие и узкие и какие-то аккуратные, смолорезом так не продрать. И свежие, на них едва успела выступить смола.

Они были сделаны на высоте почти трех метров.

Установить, чьи эти следы, не удалось, да на них и не обратили внимания, никто не связал эти порезы с исчезновением девочки, только охотник долго морщился, но так ничего толком и не сказал.

Тогда прадед снова вернулся в Октябрьское и связался с властями.

Масштабную поисковую операцию организовать не удалось, потому что на севере области горели торфяники и основные силы пожарных, лесников и солдат внутренних войск были задействованы там. Получилось собрать только пятерых рабочих с узкоколейки, нескольких из лесхоза и участкового. Был определён сектор поиска, и в течение четырёх дней команда прочёсывала лесной массив, вплоть до болот на севере.

На пятый день из области добрались водолазы, которые обследовали дно реки в районе происшествия. Они, разумеется, ничего не нашли, хотя и сказали, что поиск в реке с таким сильным течением результата обычно не приносит.

Открыли уголовное дело, которое, однако, не закончилось ничем.

Через неделю старый охотник, который участвовал в поисках с самого начала, организовал облаву. Ему удалось собрать около десяти других охотников, и они устроили облаву, которая ни к чему не привела. Не было поднято ни одного хищного зверя, ни волка, ни медведя, ни даже кабана. Лес был пуст. Звери исчезли, причём как-то радикально, не осталось даже мышей и птиц.

Разумеется, найти никаких следов Полины не удалось.

Я читал это и чувствовал, как у меня по спине ползут самые настоящие мурашки. Вообще-то у меня мурашки случаются чрезвычайно редко, пару раз, может, всего. А здесь я ощущал вполне ощутимые мурашки. Во-первых, потому, что это происходило с моей семьёй. Пусть и когда-то давно, но всё равно я ощущал понятную причастность. А во-вторых…

Во-вторых, я почему-то чувствовал, что история эта живая. Не знаю, несмотря на то что прошло уже много-много лет, но от неё мне делалось не по себе.

Так вот, дальше. Охотники устроили облаву, но лес был пуст, звери исчезли, и птицы тоже, кажется, исчезли, во всяком случае молчали, попрятались и затихли, а может, ушли – понять было трудно.

Прадед, само собой, не собирался успокаиваться. Он продолжал искать сам, в одиночку прочёсывая раз за разом этот кусок леса, и так продолжалось до осени. Наша прабабушка, сначала поощрявшая поиски, постепенно от них устала, однако прадед и не думал останавливаться. Каждое утро он закидывал на плечо ружьё, заряженное жаканами, и уходил в лес. Каждое утро.

Его скоро уволили с работы, и жил он теперь только тем, что находил в своих скитаниях по лесу – грибы, ягоды, целебные травы. Иногда он уходил в лес на несколько дней, не возвращаясь домой даже в дождь и заморозки. Прабабушке было тяжело оставаться в Октябрьском, и она уехала в город. А прадед остался.

Постепенно он перестал рассматривать версию дикого животного. И в то, что Поля заблудилась и умудрилась уйти куда-то далеко, он тоже не верил. В силу того, что участок леса, где пропала Поля, был со всех сторон так или иначе ограничен. Леспромхозовской дорогой, узкоколейкой, рекой и ручьем. Фактически толком здесь заблудиться негде. Именно поэтому прадед начал подозревать, что происшествие не было несчастным случаем, а было настоящим преступлением. В исчезновении он начал видеть определённый злой умысел.

Он сделался раздражителен. Жители Октябрьского, которых он стал подозревать в причастности к случившемуся, его не любили и частенько жаловались на него участковому. Сам прадед тоже регулярно посещал отделение милиции, где писал заявления на своих односельчан, которые, по его уверению, воровали у него капусту и инструменты.

Он зарос бородой, и одичал, и почти ни с кем не разговаривал. Он бродил по Октябрьскому и окрестностям, бормоча что-то невнятное и ругаясь со всеми встречными, а на некоторых кидаясь даже с палкой. Закончилось это для прадеда не очень хорошо. В один из дней он пришёл к дому одного из жителей Октябрьского, выбил в нём окна и гонялся по огороду за хозяином. С топором. Прадеда удалось скрутить, после чего его отправили в сумасшедший дом, в котором он лечился почти всю зиму.

Вернулся в Октябрьский он в тихом состоянии и остаток зимы и весну почти безвылазно просидел в своём доме. Односельчане опасались к нему приближаться, а общаться перестали совсем. За прадедом прочно закрепилась репутация ненормального. Когда наступило лето, он снова отправился в лес, искать, и возвращался в посёлок только для того, чтобы купить продукты. Он искал.

Он искал каждое лето. Каждую весну. И до каждого первого снега. Он ночевал на берегу реки, он даже жил там, пытаясь понять, пытаясь услышать.

Лес молчал.

Потом наш прадед угодил в психиатрическую лечебницу второй раз, но на этот раз это получилось весьма и весьма странно. После очередного своего возвращения из леса он уехал в город, а вернулся с большим бидоном краски. Установил этот бидон на старую коляску, взял кисть на длинной ручке и отправился гулять по посёлку. Но он не просто гулял – он закрашивал всё, что ему попадалось синего цвета. Когда он попытался перекрасить коричневой половой краской ворота участкового, его, конечно же, взяли. Прадед сопротивлялся, но не сильно, кричал, что надо убрать весь синий цвет, пока не поздно, убрать, убрать, убрать.

Вернулся наш прадед в Октябрьский уже не скоро, через год с небольшим, в сентябре. Его не сразу узнали. Он постарел. То есть не просто постарел – он сделался совсем стариком. Седым, горбатым и с трясущимися руками. Он проболел всю осень и почти не показывался на улицу. Он не появлялся и зимой, причём жители посёлка частенько замечали, что зимой прадед не топил печь, и вокруг его дома не видели следов. Несколько раз односельчане решали, что прадед умер, и, собравшись, шли его проведать, но каждый раз прадед отзывался из глубины дома.

Весной прадед, конечно, отправился в лес, весна была тёплая и сухая.

Он почти совсем перестал возвращаться, так что тропинка, ведущая к его дому, постепенно заросла, вдоль забора расселился шиповник и репей, и постепенно дом нашего прадеда отделился от остального поселения. Жил прадед в основном тем, что добывал в лесу, а ещё рыбой. Он продолжал рыбачить. Причём это его умение только возросло. Несмотря на то что река мелела, прадед продолжал приносить рыбу. Лещей, сомов, щук, крупных, мясистых, тяжёлых. Местные рыбу у него покупали неохотно, не понимая, откуда эта рыба, однако проезжающие мимо по узкоколейной дороге брали. Рыбное непонимание возникло отчасти и потому, что очень часто прадед предлагал своим односельчанам странную рыбу. Невиданную, с острыми зубами и мелкой голубоватой чешуёй – прадед уверял, что она не только съедобная, но и вполне себе вкусная.

Иногда к нему всё-таки приезжала наша прабабушка, ненадолго, на день. Она пыталась уговорить его уехать из Октябрьского, но, конечно, так и не уговорила.

Через три года история получила некоторое продолжение.

Старый охотник, тот самый, что помогал искать Полю, простудился. Чистил колодец, простудился и заболел, увезли его в больницу, а вскоре вернули обратно, домой. Помирать. Стал старый охотник помирать и перед самым концом велел позвать нашего прадеда.

Прадед явился. К его удивлению, охотник выглядел весьма неплохо, однако сам охотник заверил, что протянет он совсем недолго, от силы дня два-три, да и то если тараканы позволят. Но перед тем как тараканы возобладают над ним окончательно, он хочет кое-что прояснить.

И старый охотник рассказал. Что такие отметины на деревьях он видел и раньше, почти тридцать лет назад. Причём он видел их не просто так, а при схожих обстоятельствах – тогда тоже было долгое и мучительное жаркое лето, и тогда тоже пропала девочка. Что Козья Речка совсем не обычный ручеёк, и вокруг неё частенько происходят странные вещи, необъяснимые. А ещё старик сказал, что прадеду не следует больше искать свою дочь, ничем хорошим это не закончится, можно пропасть самому…

У меня заболели глаза. То ли от напряжения – Галка умудрилась распечатать своё исследование совершенно мелким кеглем, – то ли от той черёмухи, не знаю.

– Понятно, – сказал я. – Роман получился на славу. Таинственные исчезновения и мистические зубастые рыбы. Что дальше?

– А дальше он опять на дурку заехал, – сказала Галка. – Причём в этот раз по-другому, на односельчан не кидался. Явился в магазин и стал скупать сладкое. Всё, что было: конфеты, печенье, пряники, зефир, сухари, сушки и берёзовый сок. Покупал и улыбался, покупал и улыбался. Все были привычны к тому, что он запасается только хлебом да чаем, поэтому продавщицы поинтересовались: кому все эти угощения? И наш прадед ответил, что это для его дочери. Потому что он встретил в лесу свою дочь и теперь хочет напоить её чаем, она очень соскучилась по ирискам и сахару…

– Одним словом, односельчане не выдержали, – подвёл я итог.

– Примерно так. Стали бояться, что он их или подожжёт, или отравит, – сам знаешь, психи очень любят всё поджигать и всех отравлять. Его увезли, но он очень быстро явился обратно, где-то недели через две. Все подумали, что он сбежал. А прадед опять наведался в магазин и опять скупил всё сладкое, после чего, не заглядывая домой, ушлёпал в лес…

– И конечно, его никто больше никогда не видел, – перебил я.

– После заезда в дурку никто его больше не видел, точно.

А я подумал, что она на самом деле собирается на филологический факультет поступать, хорошо говорит, колоритно, наверное, хорошим преподавателем будет всё-таки.

– Кстати, я попыталась разузнать, в какой именно он психушке пребывал, но дохлый номер, психушек у нас гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Такая вот история.

– Да уж. Прадеда, конечно, искать никто уже не пытался? – спросил я на всякий случай.

– Кто станет искать сумасшедшего? Конечно, не искали.

– Прекрасный получится реферат. – Я вернул Галке папку. – Слухи, сплетни, расследования. Миром правят рептилоиды, я всегда это подозревал.

Галка почесала подбородок.

– Легенда, конечно, красивая, – сказал я. – Но всего лишь легенда. Тебе любой охотник такого понарасскажет – волосы зашевелятся.

Галка уставилась на меня пристально. И я понял, что она приберегла ещё кое-что. И как-то настроение у меня немного испортилось. Не люблю я такого. Вот живёшь-живёшь, и все твои проблемы заключаются только в том, что мама решила удариться в травоедение и под это дело испортила тебе половину лета, а тут бац – и Галка. Изволит расковыривать древние раны любопытными пальцами. А раны явно не стоит расковыривать.

– Слухи, значит? – спросила она.

– Слухи, – повторил я неуверенно. – Наш прадед действительно потерял в лесу дочь Полину и сошёл с ума, это все знают. А остальное…

– А вот это уже не слухи. – Галка достала из рюкзачка свернутую трубкой тетрадь.

Сначала папка, потом тетрадь. Может, я отравился какой-нибудь там спорыньёй? В семействе травоедов это, наверное, распространено.

– Что это?

– Разверни.

Я сдёрнул резинку, развернул. Это оказалась половинка древней тетради в клеёнчатой обложке, с жёлтыми и явно хрупкими по виду страницами. Листы были исписаны старомодными чернилами, не шариковой ручкой, а именно пером, по краям листа кляксы, буквы кое-где размыты, а сами чернила фиолетовые и, кажется, чуть жёлтые, лимонного цвета.

– Судя по всему, он написал это, сидя в дурдоме, – пояснила Галка. – Возможно, это была терапия, ну или как-то так. К сожалению, вторая часть утеряна.

Ну да, как всегда.

Я стал листать дурдомовский дневник.

Почерк у моего деда был красивый, хотя вернее сказать – аккуратный. Это, наверное, не удивительно, он ведь тут инженером работал на узкоколейке, так что писать его, наверное, учили. Помимо записок и фотографии места, в тетради имелись и схемы. Схема участка у реки, на котором всё произошло, видимо, эту схему мы и воспроизводили на берегу. Схема местности с расстояниями и возможными векторами движения. Карта крупного масштаба с отметками крестиком. Непонятные диаграммы, которые вовсе не были никак обозначены, и что собой они представляли, понять возможным не представлялось. Списки фамилий. Сначала я не очень понял, что это за списки, потом догадался, что это перечень подозреваемых. По-видимому, наш прадедушка подозревал каких-то людей, живших в Октябрьском и в окрестностях, и пытался проверить их на причастность к этому происшествию. Возле большинства фамилий стояли синие минусы, а вот напротив трёх фамилий располагались крестики, подписанные чернилами красными. Но потом эти красные крестики были перечёркнуты синим карандашом.

Тетрадь выглядела обстоятельно, не тетрадь, а настоящее исследование. Интересно, где Галка на неё наткнулась?

– Тоже читать? – спросил я.

– Там всё то же самое, что у меня, – сказала Галка. – Можно особо не углубляться… Да и неприятно это читать, если честно. Крыша едет.

Я был согласен, читать эти записки мне совсем не хотелось.

– А потом, наш прадед, мне кажется, был слишком хорошим инженером.

– Что ты имеешь в виду?

– Он пытался решить задачу инженерными методами. Он пытался её просчитать, а тут нужен совсем другой подход.

– Какой?

– Нестандартный. Совсем нестандартный. В семидесятые годы прошлого века вряд ли могли про такое подумать.

– Про что? – не понял я.

– Потом расскажу, – отмахнулась Галка. – Посмотри, там в конце, кстати, интересно.

Я перевернул страницу. Она была исчеркана карандашом. Активно так исчеркана, со злобой, с душой, кое-где бумага оказалась прорванной.

– Нервничал? – спросил я.

– Наверное. Ничего не замечаешь?

Я вгляделся в свалку чёрточек и штрихов на странице. И так поглядел, и сяк поглядел, даже способом стереоскопического зрения, когда глаза рассинхронизируются и открывается трёхмерное пространство. Но ничего там не оказалось, просто обычная черкотня, без смысла и формы.

– Не замечаю, – признался я. – Ничего вроде нет…

– Ясно всё с тобой, – махнула рукой Галка.

Не очень поверил ей, вполне могло случиться, что таким образом Галка старается выглядеть умнее, чем есть на самом деле. Вроде как видит то, чего не видят остальные обыватели, зрит в корень, короче. Но если скажешь, что тоже видишь, Галка тебя непременно высмеет.

Перевернул ещё одну страничку.

Опять интересное. Страничка тоже была исписана, но, казалось, она исписана совсем другим человеком. Изменился почерк, он сделался крупным и размашистым, буквы поссорились со строчками и выдавливались из них, как тесто из кастрюли, иногда шли вверх, иногда опускались вниз. А иногда они просто вылезали за границу листа.

Два слова.

«Синяя Осока».

На три страницы. Синяя осока, синяя осока, синяя осока.

– Интересно, – сказал я. – А наш прадед действительно… – Я постучал себя по лбу. – А я думал, это… нервный срыв. А в психушку его на всякий случай посадили. Но он, похоже, на самом деле… И серьёзно.

– Трудно сказать, – ответила Галка. – До инцидента, разумеется, он был в норме. Потому что вряд ли на должность инженера узкоколейки назначили бы откровенно сумасшедшего. Так что, думаю, да. А потом… История тяжёлая, боюсь, он не остался в совершенно здравом уме. Но…

Галка пожала плечами.

– Что-то подсказывает мне, что с рассудком у него на самом деле случались неудачи. – Я потряс тетрадкой.

– Не буду спорить. Вполне может быть. – Галка отобрала у меня дневник. – История тёмная, – повторила Галка. – История странная. Но очень занятная. Ты не находишь?

Ничего интересного, если честно, я в этой истории не находил. Более того, историю считал страшненькой. Но рядиться с Галкой не хотел.

– К тому же всё не так просто…

Галка придала голосу многозначительности.

– А что такое Синяя Осока? – спросил я.

Козья Речка

– А версии? – спросил я. – Ты обещала версии.

Галка кивнула.

– Версии есть, – сказала она. – Правда, их не очень много, но есть. Изложу в порядке… Просто изложу, потому что если в порядке невероятности, то мы тут по брови закопаемся и выше… – Галка остановилась, уставилась на меня в полтора глаза. – А у тебя как? Никаких идей по этому поводу не приключилось?

Я почесал в затылке.

– Есть, – сказал я. – Есть кое-какие. Самая простая – яма.

– Яма?

– Яма. Козья Речка весьма странная речка, ты, наверное, заметила. Она не похожа на обычный ручей, она как будто разрез. Будто землю тянули в стороны, и она в конце концов разошлась, треснула по шву.

– Допустим-допустим.

Галка ухмыльнулась, так, как она умела, – противно и гадковато.

– Так вот, если предположить, что земля могла вдоль разорваться, как на Козьей Речке, то она могла и вертикально разойтись. Как колодец. Там на берегу могло этих колодцев несколько штук быть. Расщелины. Их могло сверху затянуть мхом, вот и получились волчьи ямы. Поля провалилась, а мох потом сошёлся, и никаких следов.

– Интересная теория, – сказала Галка. – Интересная теория, но, в сущности, бред сивой кобылы. Если бы яма, то прадед бы её нашел. И собаки…

– Колодец мог быть вполне себе глубоким, – возразил я. – И потом, там периодически черёмухой почему-то пахнет, вот собаки и рванули.

Галка помотала головой.

– Думаю, прадед эту возможность ямы даже не рассматривал, – сказала она. – То есть он всё там проверил, каждый метр, каждый сантиметр. Нет, ямы там не было. Ещё какие идеи?

Какие там идеи ещё, я эту-то еле-еле придумал.

– Побег? – тупо предположил я. – Она подготовила пищу, еду и одежду и сбежала к индейцам. Тогда, кажется, все бегали к индейцам.

– Ей было семь лет, – напомнила Галка.

– Не знаю тогда. Рассказывай сама.

Галка отвернулась.

Нет у неё никаких версий, понял я. То есть она придумала то же самое, что я, – яма и побег, а когда я угадал, напустила многозначительности. Обычный её ход.

– Ладно, – сказала она. – Интеллектуальный штурм, как я погляжу, тебя испепелил. Ладно, пойдём уж.

Галка заложила руки за голову и направилась прочь. Я двинул за ней, отстал специально и шагал чуть в стороне, Галка утомила меня своим фанфаронством, пребывание рядом с ней утомляло. Не утомляло – отнимало силы и иссушало мозг. Поэтому я чуть приотстал, слушал тишину, весь этот лес, весь этот бор, воздух, я не любитель всех этих пейзажей и дебрей, я люблю диван и пиццу, но отсюда деваться некуда. Впрочем, долго покой не длился.

– Эй, Тим, а ну-ка, сюда подойди, – позвала Галка справа.

– Ну что ещё?

Не собирался я к ней подходить, у неё такая манера вредная: увидит какую божью коровку или соплю окаменевшую – и зовёт меня восхищаться. А когда я сам что-то найду интересное, например те же древние наконечники стрел, то только фыркнет – какую, мол, ерунду отыскал, забудь и выкини.

– Нет, тут на самом деле интересная штука. – Галка сняла с шеи фотоаппарат и принялась выставлять настройки, сверяясь с солнцем.

Ладно, подошёл.

– И что? – спросил я.

Галка указала пальцем себе под ноги.

Сначала подумал, что это камень. Тут по части камней интересная местность, можно найти редкие экземпляры, а если судить по реке, то и окаменелости. У отца дома до сих пор хранится найденный в детстве отпечаток зубастой головы, оставшийся на твёрдой породе, рыба, кстати, редкая, и папке предлагали за неё немалые деньги, однако он не отдал.

– Интересная штука…

Это точно. Синий камень размером с два кулака, чуть торчащий из мха. Не совсем синий, а только по поверхности, а просвечивающее через синеву нутро белое. А по краям прозрачные ягоды, наполненные синим соком, да не просто синим, а чуть, как мне показалось, сверкающим. Непонятная вещь: если камень, то чересчур уж причудливый, вряд ли геология могла такое наваять.

Я начал наклоняться, но Галка немедленно схватила меня за воротник.

– Стоп, – сказала она. – Не торопись.

– Камень хорош, – заметил я. – Только необычный…

– Это не камень, – перебила меня Галка. – Это гриб.

– Гриб?

– Похоже на кровавый зуб. – Галка потёрла висок пальцем.

– Кровавый зуб?

– Ага. – Галка сфотографировала находку. – Весьма, между прочим, ядовитый…

Она уселась на мох рядом с грибом, выставила на фотике «макро» и сделала несколько кадров. Галка разбирается в грибах. Вот уж не думал. Хотя она во многом разбирается – в серфинге, в собаках, в археологии. Но в грибах…

– Я такой примерно уже видела, – сказала Галка. – Недалеко от нашей дачи. У нас в прошлом году смерч прошёл, так потом грибы всякие расти начали, видимо споры занесло. А так в России он не очень встречается. Но кровавый зуб красный. А этот синий. Хотя с виду очень похож…

– Значит, это синий зуб, – сказал я. – Или как-то так.

– Синих зубов не бывает, – покачала головой Галка. – Это странно.

Она принялась фотографировать гриб.

– Зачем? – поинтересовался я. – Хочешь стать первооткрывателем нового гриба?

– Это тоже неплохо, – сосредоточенно ответила Галка. – Первооткрывателем… Но вообще это странно…

– И что же тут странного опять?

– Да вот. – Галка взяла палочку, ткнула в синий грибной глазок.

Сок брызнул в разные стороны.

Капли разлетелись фонтанчиком, крупная попала мне на тыльную сторону ладони, и я её немедленно стряхнул, а вот Галка помедлила. Несколько брызг на запястье, они засверкали на коже и почти сразу слились в одно пятно. Галка смотрела на него с интересом.

Я достал из рюкзака бутылку с водой.

– Промой, – посоветовал я. – Мало ли…

Галка полила руку газировкой, но синее пятно неожиданно не смылось.

– Смотри-ка ты…

Галка потёрла руку о штаны, но пятно только расползлось, стало больше, хотя и бледнее.

– Потом бензином попробуем, – сказал я. – Я там бутылку в сарае видел.

– Бензин – это то, что надо…

Галка понюхала руку.

– Я вот что сказать хочу, – сказала она. – Это ведь всё не просто так. Не случайно.

– Что не случайно?

– Между тем, что случилось с Полиной, и этим грибом есть связь.

Опять. Опять мою двоюродную сестрицу глючит на дедуктивном методе.

– И что это за связь?

Галка уставила палец в небо.

Понятно, опять отвечать не собирается. А связи никакой на самом деле нет.

– Связь есть… – Галка поскребла пальцем висок, как бы в задумчивости. – Связь… Может, ручей проверим? – предложила Галка.

– Что?

– Ну, ручей. Козью Речку то есть. Кстати, ты в курсе, почему Козья Речка?

Я помотал головой. Что я, маньяк – знать, в честь какой козы какую речку поименовали?

– Крапива тут хорошая росла, – предположил я. – Может, из-за этого? Козы любят крапиву.

– Крапива тут действительно хорошая. И козы её, наверное, действительно любят. Но дело в другом. Козы там гибли часто, поэтому так и назвали.

– Обпивались до смерти? – поинтересовался я.

– Непонятно почему, – мрачно сказала Галка. – Вряд ли. Но их частенько находили в ручье. Дохлыми, разумеется.

– Забавно, – сказал я. – Может, надо на самом деле посмотреть?

Смотреть на козьи скелеты мне совсем не хотелось, но взглянуть на сам ручей показалось интересным. Вдруг там камни какие необычные попадутся? Если в реке встречаются наконечники стрел, то что же в ручье можно отыскать? Хорошо бы череп динозавра. Или ещё какую окаменелость, я люблю окаменелости собирать.

Отправились к Козьей Речке. Найти её совсем несложно, надо просто шагать вдоль берега реки, и рано или поздно к ручью придёшь.

Так мы и поступили. Шагали не торопясь по-над берегом, через десять минут вышли к Козьей Речке.

Тут я тоже был в детстве, но, если честно, не очень запомнил, что тут и как, ходили с дедушкой резать сабельник, раньше его тут много росло. А сейчас другая какая-то трава, вроде тоже как сабельник, только стебли тоньше и зелёная очень. И на бамбук похожа.

Галка шагнула в эту траву, но я её поймал, схватил за плечо. Галка остановилась и тут же спросила строгим голосом:

– И что это было?

– Осторожнее надо, – сказал я. – Дедушка предупреждал, что тут опасно.

– Дедушка аццки предупреждал, бабушка надвое сказала… – передразнила она. – Где ручей-то?

– Тут он и есть, – указал я в траву. – Только к нему лучше со стороны реки подходить.

– Вот это и есть Козья Речка?

– Ага.

– Забавно как. Погоди-ка…

Галка огляделась, хрустнула плечами и направилась к ближайшей сосне. Под деревом она сбросила рюкзак, потянулась, подпрыгнула, прилипла к стволу, замерла, как бы вслушиваясь в древесину. Я подумал, что сейчас она отлипнет – дерево было ровным, ветки начинались высоко, и как на него залезать, я не видел совершенно, но у Галки имелось своё мнение. Она полезла. Вверх, двигаясь по стволу как настоящий ниндзя. Быстро и ловко, что опять навело меня на мысли о том, что Галка какая-нибудь там спортсменка, гимнастка или даже скалолазка, кажется у нас в городе есть такая секция. Она быстро добралась до первых веток, а потом дело пошло ещё быстрее – моя двоюродная сестра вскарабкалась по ним как по лестнице. Минута – и она на самом верху.

Нет, действительно ловко, я бы так не смог.

– И что видно? – поинтересовался я.

Но Галка мне не ответила. Как обычно.

Я стал ждать. Ломал шишки, пытался отчистить прилипшую к штанам смолу. Галка не возвращалась минут, наверное, двадцать, а потом бац – и спрыгнула, я и не заметил, как она спустилась. Упала в мох, по-спортивному перекатилась на бок, поднялась на ноги.

– Там здорово, – сказала Галка. – Воздух совсем другой. И видно далеко.

– А как ручей?

– Течёт ручей, бежит ручей… Пойдём к Соти.

Закинула рюкзак за плечо и направилась к реке, сказала только:

– Не зря тут козы гибли. Возможно, тут действительно какое-то… – Галка задумалась, – аномальное место. Или это из-за этих грибов странных. Вполне могло быть, что эти бестолковые козы как раз объедались вот этими самыми кровавыми зубами, потом у них разыгрывалась жажда, и они…

Галка сделала рукой пикирующее движение.

– Ничего здесь удивительного нет, – сказал я. – Что козы тут гибли. Наверху там самая свежая и сочная трава, она притягивает коз, они подходят к круче, срываются и падают в ручей, ломают ноги и погибают. Никакой мистики.

– Ага, – согласилась Галка. – Кроме самого ручья. Ручей очень и очень необычный, это сверху хорошо видно. Он очень извилистый, на самом деле как змея. Красиво очень.

Тут Галка права, ручей необычный. Сверху его почти не видно и не слышно, шагаешь по лесу – чистый звенящий бор, сосны мачтовые, мох из-за жары хрустит под ногами. И вдруг трава вокруг. Густая, сочная, ароматная. И никаких признаков, что вот где-то внизу вода течёт, просто трава…

Несколько шагов – и вниз. А там высота метра три, не меньше, загремишь по полной.

Подошли к реке, спустились к воде по косогору.

Место, где ручей впадал в Соть, тоже выглядело необычно, точно кто-то взял и разрубил огромным топором высокий берег, отчего образовалась узкая, проросшая корнями расщелина, похожая на вход в пещеру.

Галка попробовала воду ладонью:

– А тут холодная…

Вода действительно холодная, скорее всего из-за ключей. Но сам ручей особо полноводным не был, глубина небольшая, до колена не доставало. А вода да, ледяная.

Камней вокруг интересных никаких, всё затянуто песком, да и в реку песка намыло изрядно. В таких местах можно искать золото и самоцветные камни, разумеется если ты находишься где-нибудь на Урале.

– Внутрь полезем? – уточнил я, хотя и так знал, что Галка не отвернёт.

Через минуту мы пробирались по узкому, похожему на ущелье разрыву, по дну которого тёк ручей, называемый Козьей Речкой. Тут было… Опять же странно. Солнечный свет пробивался сверху через корни и траву острыми лучами, отчего над ручьём то и дело вскипали радуги и стоял непонятный туман. Путешествие в центр земли получалось довольно-таки мистическим.

Довольно часто мы останавливались, чтобы Галка сфотографировала очередной корень или красивое шевеление тумана.

– Вообще-то Козья Речка так по другой причине называется, – прошептала Галка после очередной фотоостановки. – Козья Речка так называется потому, что в этом районе частенько видели чёрную козу.

– Так я и знал, – сказал я. – Чёрную козу. И белого крокодила. И лысого печального чёрта Кондратия – Кондратий придёт за тобой. Знаю-знаю.

– Чёрная коза, между прочим, очень нехороший знак, – как ни в чем не бывало объявила Галка. – Очень.

– Само собой, – кивнул я. – Тот, кто увидел чёрную козу, умрёт в течение трёх дней, не успев попрощаться с родственниками, это всем известно.

– С такими вещами не шутят. – Галка принялась скептически смотреть на меня через видоискатель фотика. – Можно накликать…

– А можно и накаркать… Я вот, кстати, тут утром видел стрекозу…

Галка рассмеялась. Её смех улетел далеко по ручью, в темноту, отскакивая от воды и от стен и рассыпаясь квакающими звуками. Галке, кажется, понравился этот звук, и она специально посмеялась ещё. А мне вот не понравился. Как-то он нехорошо звучал.

– Ты видел стрекозу? – переспросила она.

– Странную стрекозу, – уточнил я. – Синюю.

– Синюю стрекозу, – кивнула Галка. – Это, без сомнения, ужасно…

Всплеск. Где-то там, впереди, по воде, за поворотом. Галка повернулась с фотоаппаратом в сторону всплеска.

– Что-то я замерзла, – поёжилась Галка. – Может, дальше не пойдём?

– Испугалась? – осведомился я.

– Нет. Просто… Ног почти не чувствую. Воспаление лёгких не хочу получить – знаешь, на фоне одуванчиковых котлет это можно в два счёта…

Снова всплеск.

– Налим, скорее всего, – сказал я. – Заблудился.

– Налим? Может, налим…

Галка замолчала.

– Что? – спросил я.

– Не знаю. А вдруг там… котёнок провалился.

«Котёнок провалился». Звучало так глупо, что едва не рассмеялся уже я.

– Котик провалилсо́, – сказал я. – Наверное, ми-ми-ми, сейчас сидит на коряге и плачет горячими слезами.

– Горючими, – поправила Галка.

– Горючими, – согласился я.

– Я серьёзно. – Галка попыталась быть серьёзной. – Какой-нибудь котик мог вполне сбиться с дороги и теперь…

Ага, котик. Совсем не хотелось мне встречаться с этим котиком. Сидит на коряжке, обливается горючими слезами, в воду падает – и поднимается, падает – и поднимается, бедненький.

– Надо его выручить, – кивнула Галка.

– Ладно. Сейчас схожу посмотрю на котика.

– Пойдём вместе!

– Боишься одна оставаться? – усмехнулся я.

Галка попалась. Если честно, я сам боялся. Идти одному по этому ручью… Да никто не захотел бы. Но если мы влипнем куда-нибудь вдвоём, то шанс, что нас найдут, будет невелик. А так Галка сможет сбегать за помощью.

– Постой тут, – повторил я. – Мало ли… Если там что, вытащишь меня на себе. Главное, вперёд ногами не тащи.

– Это как получится.

Спорить с Галкой было бесполезно, спорить она любит. Поэтому я молча направился вверх по течению. Ручей стал глубже, почти по колено, но вода оставалась прозрачной, было видно песчаное дно, жёлтый песок и маленькие белые камешки. Солнечные лучи здесь уже напоминали скорее лазеры, они опускались и резали воздух, отчего в нём плясала бриллиантовая пыль. Темноты было тоже много, она таилась по краям, таяла по центру, пряталась под корягами.

Снова всплеск. Уже ближе, во тьме за ближайшим поворотом, совсем рядом, даже волна прошла.

Вода блестела, вспыхивала ртутными каплями, я присмотрелся – точно по воде плыло серебро. Я зачерпнул воду горстью, в ладони оказались круглые штуки, похожие на конфетти. Не сразу понял, что это чешуя, слишком крупная была и слишком блестела. Иди по чешуйному следу.

Я ещё немного продвинулся. Ручей уходил вправо, я аккуратно заглянул за поворот.

Небольшая отмель или островок, намытый течением. На островке лежала рыбина. Не налим, а… не знаю, в рыбьих породах я не очень, возможно голавль. Явно, что этот голавль водился не в ручье, явно его притащили из реки. Выдра, наверное. Днём сидит в ручье, а по вечерам выбирается на охоту в реку. Хотя как выдра могла вытащить такую огромную рыбу? Рыба на самом деле немалая, не знал, что в Соти до сих пор такие водятся, речной монстр настоящий, метра полтора. Рыба валялась на спине, брюхом вверх.

Пожалуй, выдра не смогла бы притащить такую здоровенную из реки – значит, бобёр. Или бобр, жестокая водная крыса… Бобры вегетарианцы, я вспомнил это совершенно точно, поскольку видел соответствующую передачу. Бобры жрут берёзу и не жрут рыбу. Опять же, вряд ли этот бобр убил эту рыбину в целях самообороны.

Кто-то притащил…

Бульк опять. Рыба поползла в воду. То есть её потянули. Охотник. Я сделал ещё несколько шагов. Сначала мне показалось, что это осьминог. Вокруг головы рыбины шевелился синеватый клубок, точно синяя леска, вернее сеть. Нити, они окружали голову, впивались в кожу, в мясо и волокли.

Рыба вдруг шевельнула хвостом, а потом вдруг выгнулась и попробовала подскочить, и синие нити тут же опутали её до половины. Голавль забился, но с каждым ударом хвоста нити всё сильней врезались в него, проникая внутрь. Рыба успокоилась.

Я стоял и глядел, как рыба постепенно исчезает, опутанная этими волосами. Никакой не бобёр, никакая не ондатра. Нитевик, такое название образовалось у меня в голове. Нитевик, точно.

Это выглядело отвратительно. Рыба шевелила хвостом и плавниками, а голова её уже исчезла в шевелящемся облаке, одна часть её была ещё жива, а другая уже сожрана.

Октябрьский, конечно, странное место, и животные тут тоже… Что-то я не припомню, чтобы в наших реках водились вот такие медузы. Может…

Сверху упал камешек. Возможно, это был заблудившийся котёнок. Он бродил по крутому берегу ручья и столкнул камень, камень упал и…

Рыба замерла, нитевик уставился на меня. У него отсутствовали глаза, но всё равно уставился, и нити неожиданно жадно побежали ко мне, точно вдруг увидели добычу гораздо выгоднее и калорийнее рыбины.

Я сделал шаг назад. Вода тут же заполнилась движущейся синевой, быстрой и какой-то… осмысленной. Нити. Я вспомнил. Норвежский фильм «Паразит». Там моряк рыболовного сейнера падает за борт недалеко от Гренландии, заражается редким морским червем, который постепенно распространялся по организму, проникал в органы и в конце концов добрался до мозга, превратив рыбака в кровожадного зомби. Так вот, тот скандинавский паразит весьма и весьма напоминал этого самого нитевика.

Правда, тот фильм был фантастическим. А этот нет. То есть это вообще не было фильмом, это направлялось ко мне. И шустро.

Я шагнул назад. Дальше было как в том норвежском фильме – я споткнулся, упал в воду и ударился головой о корягу. Правда, там они бились затылками о мрачные скалы фьордов.

Падая, я потерял сознание. Коснувшись воды, я пришёл в себя. Это длилось, наверное, полсекунды.

Очнувшись, я тут же вскочил на ноги. Вокруг не было никого, ни нитевика, ни рыбы. Была только Галка. Она стояла на песчаном островке, на том самом, где недавно лежала рыбина.

– Решил искупаться? – поинтересовалась Галка.

Я не ответил, осматривался по сторонам. Вода чистая, прозрачная. Хотя нет, чешуя – она лежала на дне, пошевеливаемая течением.

– Чего орал-то? – спросила Галка.

– Я?

– Ну не я же. Орал как ненормальный.

– Поскользнулся…

– Понятно.

Я потрогал затылок – шишка. Нечего о корягу биться, сам виноват. И вообще неприятно. А вдруг этот нитевик уже забрался мне под кожу, вдруг он распространяется по кровеносной системе и скоро, через минуту, попадёт в мозг…

– Ты чего озираешься? – спросила Галка.

– Да тут все… Показалось, что пиявки.

– Не бойся, – успокоила Галка. – Вряд ли они успели к тебе присосаться. Когда я сюда прибежала, ты только-только упал.

– А где рыба? – спросил я.

– Какая ещё рыба? Не было здесь никакой рыбы…

Ага, так, значит. Нитевик почувствовал, что кто-то появился, и быстренько утащил добычу в свою нору или ещё куда, в потайную расщелину. Следовательно, вряд ли он успел оккупировать мой мозг. И потом, это всё-таки фантастика…

– Тут нет никакой рыбы, – повторила Галка. – И вообще тебе, похоже, мерещится разное. То какая-то стрекоза, то рыба…

– Стрекоза была, – попытался поспорить я. – И рыба…

– Синий зуб, – перебила меня Галка. – Всё просто. Мы отравились австралийским грибом и теперь во власти галлюцинаций. Тебе мерещатся синие стрекозы, мёртвые рыбы и фиолетовые собаки.

– Собаки мне не мерещатся, – поправил я.

– Мёртвые рыбы – это не к добру, – сказала Галка. – Мне кажется…

Котик провалился, вот уж действительно.

Галка опустила ладонь в ручей. И я за ней.

Вода изменилась. Вот только что она была не просто холодная, а почти ледяная, а теперь сделалась тёплой. Конечно, не тёплой, конечно же, это был всего-навсего эффект контраста, вода сделалась всего лишь чуть теплее, но всё равно.

– Теперь точно надо уходить, – сказала она.

– Да почему? Вода же нагрелась вроде… И даже рыбы нет…

Но я почти сразу понял почему. Правую ногу начала сводить тугая судорога. Ясно. Контраст температур слишком резкий, такое часто происходит с пловцами. Конечно, тут не утонешь, но сидеть здесь, пока не отпустит, тоже приятного мало…

Ногу заклинило. Мышцы задеревенели и сжались, так что колено перестало сгибаться вообще, а нога сделалась точно чужая.

Галка пыталась мне помочь, но только мешала, к тому же вместе шагать по ручью оказалось неудобно – мы цеплялись за торчащие корни и то и дело едва не падали. Я представил, что случится, если судорогой прихватит ещё и Галку, и велел ей выбираться к реке.

– Если ещё ты застрянешь, вообще не выберемся, – сказал я. – Будем тут сидеть, пока совсем не околеем.

Галка, конечно же, отказалась, она, видите ли, не могла бросить друга в беде, пришлось хорошенько рявкнуть.

Но Галка отказалась и после этого, упрямая очень. Тогда я сказал:

– Иди. Я скоро. Есть один старый казацкий способ… помогает наверняка!

– Ну так используй твой способ! – почти крикнула Галка.

– Не могу, – помотал головой я.

– Почему?

– Этот способ неприличный, – сказал я. – То есть я не могу его использовать, пока ты тут!

– Да что это за способ-то?

– Надо помочиться на судорожную конечность, – вздохнул я. – И сразу опустит. А пока ты тут, я не могу.

– Я отвернусь, – пообещала Галка.

– Я не могу… Понимаешь, в присутствии дам… Короче, вали отсюда по-быстрому!

Я сделал вид, что расстёгиваю штаны, Галка фыркнула и отправилась к реке, напевая что-то постороннее.

Никакого, конечно, казацкого способа я не знал, просто надо было Галку отсюда изгнать, потому что это действительно было опасно. Зато я знал другой способ. Снял кроссовку, потянул за большой палец на ноге, сильно-сильно – так, что хрустнуло. Тянул и тянул, чтобы кровь пошла по ноге, чтобы отпустило.

Но не отпускало долго, почувствовал, как мышцы расслабились, только через пару минут. Осторожно опустил ногу в воду.

Я остался один. Хотелось, если честно, бежать.

Синяя голодная дрянь с проворными нитями всё ещё стояла перед глазами, нет, редкая дрянь, просто удивительная, забыть поскорее…

И вообще противное место. Я развернулся и поспешил обратно, к свету.

Галки, конечно же, уже не было. Ни на берегу, ни в лесу. Я взобрался по откосу, перемазался весь в песке, вылез, а Галки не обнаружил – спряталась.

– Галка! – позвал я.

Сейчас шишкой кинет.

– Галка, я сейчас плюну и домой уйду, – пригрозил я. – Считаю до трёх. Раз…

Галка спрыгнула откуда-то сверху, на дереве, видно, сидела, не зря она, Галка, любит деревья, как я погляжу.

– Живой? – поинтересовалась она ехидно. – Чудодейственное средство помогло?

– Помогло.

– Теперь сто лет проживёшь, – усмехнулась Галка.

– Сто пятьсот…

– Однако этот дурацкий пёрдюмонокль пробудил мой зверский аппетит, – выразилась Галка. – Пойдём-ка домой, там, наверное, уже каша готова.

– Какая каша? – без энтузиазма спросил я.

– Мама крупеник обещала. По старинным рецептам. С дровами.

– Всегда мечтал.

– Тогда радуйся.

Мы отправились домой.

Галка шагала весёлая, точно рубль николаевский в ручье обнаружила. У меня такого радужного настроения не было. Синий зуб и Козья Речка произвели на меня гнетущее впечатление, кроме того, болела нога и я никак не мог шагать вровень с Галкой. А сама Галка поглядывала на меня ехидно.

Дома нас ждал неприятный сюрприз. Пшённика с дровами не было. Впрочем, как и пшённика без дров. Вообще никакого пшённика.

Оказалось, что при попытке приготовить кушанье в мешке с крупой обнаружилась мумифицированная мышь. Так что обеда не случилось. Но мамы утешили нас, объявив, что в принципе сегодня удачный день – день мотолавки. Поэтому если мы хотим вкусить канцерогенной тушёнки, диабетической сгущёнки и непропечённого хлеба на машинном масле, то нам стоит поспешить, рюкзаки в сенях, деньги на столе. Галка была за тушёнку и сгущёнку руками и ногами, мы схватили рюкзаки и поспешили в центр посёлка, туда, где проходила узкоколейка.

Никогда в жизни не ждал мотолавку. Нет, я читал в книжках про такие явления, как «сельсовет», «автолавка» и «Клава-фельдшерица», но наяву с такими серьёзными вещами не сталкивался. Галка, кажется, тоже. Местные, все без исключения старушки, ждали мотолавку с воодушевлением, я с интересом. Галка бурчала животом. Все смотрели на кривую линию, откуда должна была явиться дрезина, все испытывали некое воодушевление или, скорее, предвкушение.

И вот свершилось.

Не скажу, что это было грандиозное зрелище, – сначала послышался лязг, потом грохот, потом натужное стенание мотора, над лесом поднялся чёрный дым, и на рельсах показалась машина, немедленно напомнившая мне дизельпанковские иллюстрированные романы. Дизель представал во всей красе ржавым, дымящим и чадящим двигателем, панк тоже присутствовал – во множестве болтавшихся железин, в проклёпанном моторном отсеке, в пассажирской кабине, выкрашенной в латунный цвет, в тросах и цепях, зачем-то волочащихся по земле за этой зловещей колесницей. Особенно меня потрясло устройство, которое, насколько я понял, выполняло роль экстренного тормоза, – на платформе был смонтирован небольшой кран, к которому крепилось что-то вроде полураскрытого зонтика, сваренного из ржавых обрезков рельс и скрещенных колёсных пар.

Якорь.

К самой дрезине был прицеплен вагончик, показавшийся мне игрушечным. На нём практически отсутствовала краска, однако надпись: «Мотолавка» читалась вполне.

– Уже не зря сюда пришли, – констатировала Галка и взялась за аппарат.

Дрезина умудрилась остановиться своим ходом, без участия якоря, правда едва не завалившись на бок. Капитан корабля огласил окрестности гудком, оповещая о прибытии.

– Есть такой сайт – «Узкоколейки России», – сообщила Галка. – Отправлю им, может, заплатят…

Но, как я успел заметить, фотографировала она не только вагон – из дрезины вышли три здоровых мужика в камуфляжной форме, с ружьями в чехлах на плечах и патронташами на поясе, эта компания явно заинтересовала Галку, и она постепенно приближалась к ним.

Вокруг мотолавки мгновенно сосредоточились старушки с тележками, рюкзаками и сумками, торговля началась. Мой нюх, обострившийся от затяжного эфемерного питания, почувствовал человеческий запах. В смысле запах настоящей еды. Причём слышал я не только хлеб, который пах наиболее сильно, но слышал, кажется, даже макароны, которые не пахли совсем. И кильку сквозь банки я тоже, кажется, слышал.

Возникла очередь, старушки суетились, и я решил пока посмотреть, как там дела у Галки.

Она фотографировала охотников и с умным видом записывала что-то в блокнот. Я приблизился и успел услышать что-то о медведях и австрийских пулях, но едва я попробовал подойти поближе, как Галка нахмурилась в мою сторону, и я вернулся к мотолавке.

Лично я мечтал наварить макарон с тушёнкой, залить их кетчупом и майонезом и есть всё это большой ложкой, заедая, само собой, хлебом. Галка предлагала вместо макарон приготовить плов с тушёнкой, морковью и луком, а потом тоже залить его кетчупом и майонезом. Однако, как оказалось, надеждам нашим сбыться было не суждено. Нет, макароны и гречка имелись в наличии, но тушёнки не оказалось никакой вообще, ассортимент рыбных консервов имелся, но вся рыба была самого простецкого сорта, в городе я таких и не встречал: лещ, сазан, толстолобик, всё в томатном соусе. Я поинтересовался у продавщицы, что лучше взять, толстолобика или сазана, кто из них помясистее, но продавщица решила, что я над ней издеваюсь. Поэтому я на всякий случай взял и того и другого, и ещё налима, и пять кило риса. Ну, и для души – чай, сахар, печенье, круглое и с виду как будто нарезанное из черенка лопаты.

И три буханки маслянистого чёрного хлеба.

Местные быстренько закупились и разбрелись, а дрезина с мотолавкой постояла буквально десять минут, потом, издав прощальный пронзительный звук, отправилась дальше по рельсам, а возле узкоколейки остались только мы с Галкой, ну, да ещё одна старушка. Такая типичная довольно старушка, в платке и в старой кофте, старушки они всегда такие, в любое время.

– Что за стрелки? – поинтересовался я.

– Охотники, – скептически поморщилась Галка. – Едут в верховья Соти вроде как.

– За утками?

– За медведем. Там медведи в овсы повадились, фермера помяли.

– Не помяли, а разорвали, – поправила старушка.

Галка скосилась на бабушку.

Старушка задумчиво глядела на свои многие грузы.

Галка строго пошевелила бровями, я спохватился и кинулся на помощь. Бабушка не стала капризничать и с удовольствием вручила мне рюкзак. Он оказался не очень тяжёлый, то есть даже лёгкий, ну банки только неудобно втыкались в спину.

– Мужика того медведь порвал, – повторила бабушка. – Вот охотников и отправили. Вообще тот медведь давно уже овсы мял, но людей не беспокоил. А сейчас порвал до смерти.

– А своих охотников что, нет? – спросила Галка.

– Откуда тут свои-то? Последний уж и не помню, когда помер.

– А вы тут давно уже живёте? – поинтересовалась Галка.

– Давно уже, – ответила бабушка. – Всегда.

– Тут красиво…

– Кому красиво, кому две машины дров на зиму, – ответила старушка.

Но Галка, конечно, это пропустила мимо ушей и принялась расспрашивать о своём. То есть о нашем.

– А мы на неделю приехали всего, у нас тут дом, там, с краю.

– Да знаю уж, – кивнула старушка. – Все знают.

– Да-да, живём. Ягоды собираем, грибы там всякие. Вот пошли в лес грибов поискать, а их и нету.

– Рано ещё для грибов, сыроежек ещё не наросло. Да и год сухой. Лисички, может, потом будут.

– А мы вот нашли грибы очень необычные. Только они, кажется, ядовитые.

– Да мало ли всяких грибов поганых, – пожала плечами бабушка. – Лето жаркое, вот всякая дрянь и лезет, и лезет.

– А вот такие вы видели? – Галка вывела изображение на фотик, подсунула его бабушке.

Старушка остановилась и долго морщилась, то поднимая, то опуская глаукомные зелёные очки.

– Мы думали, что это кровавый зуб, но кровавый зуб розового цвета, а этот совсем другой, синий…

– Тьфу! – Старушка плюнула себе под ноги. – Тьфу, где вы только эту гадость нашли?

– Там, у Козьей Речки… – ответила Галка.

– Опять…

Бабушка замолчала, принялась протирать очки, хотя они у неё были и без того чистые.

– Что «опять»?

– Опять жуки всю картошку сожрали, – ответила бабушка. – Посадила-то два гребня, а тут понавылазило…

– А что за гриб-то? – продолжала расспросы Галка.

– А кто его знает, – отмахнулась бабушка. – Всё испортилось. Раньше и жуков таких поганских не было, и грибов таких не росло, а те, что росли, все не червивые. У меня грузди за забором росли, а теперь там только лебеда да улитки.

Из-под покосившегося забора показался довольно лохматый, но явно неопасный пёс, на нас поглядел с равнодушием, а на старушку с надеждами. Бабушка их тут же оправдала, достала из сумки пакет с печеньем и принялась пса кормить. Впрочем, бобик проявил сознательность, съел пять овсяных печенек и вернулся в заросли.

– Вы, ребятки, туда не ходили бы. – Бабушка отряхивала ладони. – За Козью Речку. Лучше туда не ходить.

– А нам сказали, что тут не опасно, – сказал я.

– В лесу всегда опасно. Вон медведи – жили-жили, а тут как сбесились… А к речке тоже не ходите.

– Почему? – немедленно поинтересовалась Галка.

– Змей там полно, – ответила старушка. – Низины высохли, болота высохли, сыров нет уже. А в сырах гадючницы всегда жили, а теперь у них высохло всё, они по всему лесу и расползлись. Укусят, так тащить некуда, медпункт у нас уже не работает.

– Мы сами любую змею загрызём, – сказал я.

– Загрызёте… Змею загрызёте, а вот если…

Бабушка замолчала, закашлялась, кашляла долго, потом достала бутылку масла, сорвала колпачок и отхлебнула изрядный глоток, вытерла рот рукавом.

– А если хотите гулять, то лучше там гуляйте, – махнула бабушка рукой. – Там, где поле футбольное было. Там хорошо гулять, спокойно.

Я представил, как мы сосредоточенно гуляем по старому футбольному полю…

Но старушке эта идея понравилась, и она пустилась рассказывать, как хорошо они там гуляли в молодости, и остановить это было совсем нельзя. Мы проводили старушку почти до дома, но больше свернуть бабушку на разговор про Козью Речку и непонятные грибы у нас не получилось, старушка оказалась не такой простой и уворачивалась от неудобных тем ловко, то вспоминая молодость, то пускаясь ругать районное начальство.

Погода между тем, кажется, пыталась испортиться. Над рекой зависла туча, не туча – самый настоящий облачный фронт, и, судя по косым световым полосам, на другом берегу вовсю шёл дождь. А здесь продолжалась жара и жара. Хотя, кажется, ничего удивительного в этом совсем не было, Соть всегда отсекала дождевые фронты и держала на нашем берегу свой климат. Кстати, отчасти из-за этого Октябрьский и вымирает, лес сохнет, река обмелела, колхозы вокруг захирели, а торфоразработки прекратились, поскольку сам торф выгорел.

Тучи привлекли внимание и старушки, она поглядела в небо, плюнула, сказала, что дождя опять не будет и ей всё это надоело, кадка из-под воды совсем рассохлась, лук завял, огурцы засохли и вообще.

– А что такое Синяя Осока? – спросила вдруг Галка.

Бабушка вздрогнула и поглядела на Галку как-то исподлобья.

– Синяя Осока, – повторила Галка. – Где находится Синяя Осока?

Лицо у старушки сморщилось, к её морщинам добавились глубокие складки, подбородок выставился, а нос как-то втянулся, она, кажется, хотела сказать что-то злое и неприятное, но отчего-то не сказала. Только вздохнула.

– Так всё-таки? – продолжала наседать Галка. – Это деревня или что? Знаете, мы с братом в кружке юных краеведов занимаемся, так там есть записки земского врача…

– Нет никакой Синей Осоки, – сказала старушка. – И не забивайте голову ерундой!

Бабушка отобрала у меня рюкзак и пошагала к своему дому. Галка на всякий случай её сфотографировала.

– А врать нехорошо, – сказал я.

– Ты это о чём? – ухмыльнулась Галка.

– О земских врачах.

– Да ладно, – отмахнулась она. – Тут наверняка был какой-нибудь земский врач в пенсне, ему со скуки мало ли что могло примерещиться. А бабушка недоговаривает.

– Зловещая бабушка, – согласился я.

– Что?

– Зловещая бабушка, – повторил я. – Во всех фильмах есть такая зловещая бабушка… Ну, или зловещий дедушка на автозаправке, который говорит, что не надо ехать в хижину в лесу, не надо ходить под стрелой, не надо поворачивать направо. Но бестолковые герои всё равно не слушаются. И ничем хорошим это для них не заканчивается.

– Жизнь вообще несправедлива, – изрекла Галка.

Синяя Осока

– Ты заметил странную штуку, кстати? – спросила Галка.

– Я заметил сорок странных штук, – ответил я. – Тут легче сказать, что тут не странное…

– Это да, – согласилась Галка. – Но всё равно. Вот вспомни, когда мы ходили за продуктами, ты ничего не заметил?

Заметил.

– Мясных консервов тут совсем не продают, – сказал я. – Только рыбные.

– Да?! – удивилась Галка. – Как интересно… А я на это внимания даже не обратила. Кстати, это тоже, наверное, признак…

– Это признак того, что рыба дешевле, – возразил я. – Кстати, рыбные консервы тоже не из самых дорогих. А у тебя что необычное?

– Вот смотри.

Галка вручила мне планшетник, запустила галерею:

– Я снимала, как всегда. Загрузила фотосы, смотри.

Я стал смотреть.

Это был обычный Галкин набор. Она фотографирует всегда и везде, думает, что фотохудожник. Иногда на самом деле получаются удачные кадры, но обычно так, ничего оригинального – «я и колбаса», «котэ сердитца», «пицца недели», и всё в том же духе. Октябрьский она тоже нащёлкала соответственно – дома, бурьян, тусклые склоны, старость не радость. Улицы, зелень, автолавка с разных ракурсов, старушки, дома, около сотни снимков. Пролистал.

– Ну и что? – спросил я.

– Синего нет, – ответила Галка. – Вообще нет синего цвета.

– И что? Краска дорогая, особенно синяя…

– Его вообще нет. То есть совсем.

– Небо есть, – возразил я.

– Только небо – и всё. Я три раза все снимки просмотрела – и никакого синего цвета. Конечно, может, случайность. Но если вспомнить, как наш прадед пытался закрасить ворота участкового… Наводит на размышление.

Галка валялась на надувном матрасе. Рядом на полу лежали фотоаппарат, шнуры, фотопринадлежности, в которых я не очень хорошо разбирался.

– У тебя с собой планшет или ноутбук? – спросила она.

– Что? – не понял я.

– Планшет или ноутбук? Планшет не тянет, нужно помощнее что-нибудь, желательно с графическим редактором. Я тут ещё кое-что нашла.

– Кое-что… – начал было я.

Но Галка поглядела на меня пристально и исподлобья:

– Я когда узнала историю про Полину, решила разузнать обо всём этом поподробнее. Не то чтобы подробнее даже, а скорее пошире. И о географии, и о биологии, и карты нашла. Про Генеральное межевание помнишь?

– Ну да, что-то…

С историей у меня всегда проблемы, так что не особо помнил, если честно. Землю, кажется, мерили.

– Я нашла карты восемнадцатого века, – сообщила Галка. – Они доступны, можно легко посмотреть. Сделала копии.

Галка достала из рюкзачка ещё одну папку, на этот раз зелёную. Расшнуровала, достала из неё стопку бумаг.

– Октябрьского там не должно быть, – напомнил я. – Это же узкоколейка…

– Верно, – согласилась Галка. – Октябрьский – это рабочий посёлок, на старых картах его нет. Но Козья Речка должна присутствовать. Слишком необычный ручей, глубокий, странный, такие отмечали. А его нет. При том что карты межевания подробные, там есть и родники, и совсем маленькие ручейки, и колодцы, и даже крупные камни. А Козьей Речки нет.

– Возможно, её и не было, – предположил я.

– Возможно. Всё возможно. А вот карты начала двадцатого века. В областном архиве добыла. Как видишь…

– Тоже ничего.

На картах начала двадцатого века никаких ручьёв, правильно.

– Для привязки – на другом берегу реки церковь, она обозначена крестиком. И село Подвязово. А на другом берегу, на нашем то есть, ничего. Никакой речки, никакого ручейка, вообще даже намёка.

– Ладно, – кивнул я. – И что? Ты не обижайся, но я всё равно никак не могу понять. Карты, что они доказывают?

Галка протянула мне очередной листок:

– Двадцать восьмой год, карты Генерального штаба.

– А здесь она есть, – удивлённо сказал я. – И здесь она явно шире, чуть ли не приток…

– Ага. Отмечена как река, которая при определённых условиях может представлять сложности при переправе. То есть тогда она была отмечена не как ручей, а как река. А вот следующий шаг, пятьдесят второй год.

Карта тысяча девятьсот пятьдесят второго года была выполнена в цвете. Зелёные леса, синяя река, узкоколейка, похожая на лесенку. Коричневые болота. Октябрьское очень подробно, вплоть до колодцев. А Козьей Речки на карте не было.

– Забавно, – сказал я. – Весьма и весьма. Хотя, в принципе, объяснимо. Это зависит всё от гидробаланса местности, наверное, это так называется. В некоторые, в водные, годы ручей течёт, превращается в маленькую речку. В другие, маловодные, водный баланс нарушается и ручей уходит. Ничего сверхфантастического.

Галка извлекла из папки следующую порцию карт. На этот раз они были совсем свеженькие, напечатанные на глянцевой бумаге. Один снимок был сделан со спутника и, скорее всего, был найден Галкой в Интернете. Обычный интернетный космический снимок, Козья Речка есть. Течёт, ясно различим каждый изгиб, каждая петля, видно, что в месте впадения в Соть ручей совсем другого цвета, он гораздо темнее и кажется даже гуще, чем обычная вода.

Следующий снимок был произведён не со спутника, а, видимо, с самолёта, не с такой чёткостью, как предыдущий, но зато гораздо более яркий, что ли, насыщенный. Разумеется, была выхвачена всё та же местность, всё тот же Октябрьский, всё та же узкоколейка, река, всё это я знал уже, кажется, досконально, однако ещё не очень хорошо совмещал в голове с тем, что виделось глазами.

На этом снимке Козья Речка снова отсутствовала.

– То, о чём я и говорил. – Я постучал пальцем в снимок. – Всё зависит от воды. В болотах накопился избыток влаги, ручей прорезался. Болота пересохли – ручей исчез…

– Эти фото сделаны в один год, – сказала негромко Галка. – Более того, в один месяц. Между ними четыре дня, если быть совсем точной. И лето было сухое.

На это я не знал, что ответить.

– Она то появляется, то исчезает, – сказала Галка. – Иногда она есть, иногда её нет.

– Почему… почему никто не обратил на это внимания?

– Глушь, – объяснила Галка. – Стратегических объектов никаких – кому нужен какой-то полоумный ручей?

– Но ведь они должны были сравнивать старые карты с новыми…

Галка только рукой махнула.

– Россия большая, – сказала она. – Ничего удивительного, что не заметили. – Галка хмыкнула. – А теперь самое главное. Я почему у тебя ноутбук спрашивала – у меня на планшете фоторедактор совсем паршивенький, а камера… – Галка кивнула на фотоаппарат, – камера полноматричная, к тому же пикселей немало, должно получиться неплохо было, а планшет не вытягивает. Видишь ли, я всегда стараюсь работать с камерой. Потому что сразу многое не видишь, а потом, уже дома, можно в спокойной обстановке всё рассмотреть. Иногда это приносит свои плоды. Конечно, по этой пластмасске не видно, но всё равно попробуй.

Галка вручила мне планшетный компьютер и открыла галерею.

В начале там были обычные фотографии: река, небо, я, мох в «макро», кстати, мох в «макро» похож на инопланетные джунгли, лес. Леса было больше всего, целые серии по несколько фотографий, Галка снимала его с каким-то остервенением и упоением, хотя я и не мог понять, зачем это требовалось. Много леса. Видимо, успела нащёлкать, пока я боролся с судорогой в ручье.

– И что? – спросил я. – Деревья. Ты нащёлкала деревьев. Хоть тресни, не вижу ничего необычного…

– Начинается со сто седьмого кадра, – подсказала Галка.

Я перещёлкал до сто седьмого.

На сто седьмом кадре был лес. Такой же, как на сто шестом кадре… почти такой.

Тут что-то было с перспективой. Она словно сдвинулась. Если с передним планом было всё более-менее понятно, то план задний…

Сложно объяснить. Такой эффект бывает при киносъёмке, его можно добиться с помощью определённой оптики, когда задник начинает резко приближаться, отчего кажется, что плоский кадр приобретает неожиданную глубину. Только как это получалось на статичной фотографии, я понять не мог.

– Как это…

– Не знаю, – ответила Галка. – Не знаю, не знаю, не знаю. Видимо, тот же эффект. Это как-то воздействует на матрицу камеры… Не знаю. Но не это важно. Ты смотри лучше, ты главного не замечаешь.

Я стал смотреть внимательнее.

Деревья шагнули и как бы оказались вокруг, сплелись ветвями, образовав… И опять я не мог понять. Этот дурацкий стереоэффект продолжал путать мои глаза. Изображение не только погружалось внутрь экрана, как в аквариум, но еще и выпячивалось вовне, создавая некое подобие голографического эффекта. То есть этот эффект, конечно, присутствовал только у меня в голове.

На снимке был всё тот же берег и всё тот же лес, но он изменился, из него убрали простор, так что казалось, что деревья стоят почти впритык друг к другу. Там, в глубине сосен, темнела фигура. Сначала я не понял, я решил, что это всего лишь игра теней, дрожание воздуха, собравшееся в полуденный морок, в конце концов, в лесу ведь часто что-то мерещится, лес он лес и есть. Но, вглядевшись, я обнаружил, что это всё-таки не фантом. Фигура была вполне человеческая, высокая, в длинном плаще с капюшоном, она наполовину выступала из-за дерева, опершись на ствол рукой.

– Кто это? – спросил я.

Галка пожала плечами:

– Не знаю. Я не знаю, не знаю… Посмотри на его руку. Ничего не замечаешь?

Я сощурился. Галка была права, разрешение планшетника не позволяло толком рассмотреть, что было у этого человека на руке. Что-то красное. Красное пятно.

Я попробовал подрастянуть изображение, однако, само собой, ничего не получилось, изображение растянулось в пиксели, и ничего, кроме разноцветных квадратиков, я рассмотреть не смог.

– Бесполезно, – махнула рукой Галка. – Но кое-что у меня есть.

Галка достала из карманчика кофра диск.

– Камера. – Галка похлопала по фотоаппарату. – Она снимает в двух форматах. Если без технических терминов – в сжатом и несжатом. Сжатый формат доступен для беспроводного сброса на планшет. В силу механизма сжатия теряется некоторая информация, примерно так. Несжатый формат остаётся на карте памяти. Эти фотографии обычным просмотровиком не пролистать, надо спецовый. А он только на ноутбуке запустится.

– У матери есть ноутбук, – сказал я. – Сейчас схожу.

– Сходи-сходи.

Добыть ноутбук труда не составило. У матери он действительно мощный, и графическая карта солидная – неудивительно, мама дизайном занимается. Зачем он нужен, мать и не поинтересовалась, читала старинный травник, найденный за печкой. А мама Галки вообще медитировала, сидела на коврике, вывернув ступни, закатив глаза, мычала что-то тантрическое. Я взял ноутбук, кормивший мух на подоконнике, и оттащил к Галке. Она установила программу с диска, воткнула сбоку флешку.

– Ну, посмотрим.

Галка запустила просмотровик и перелистала до сто седьмого кадра. Теперь стало видно гораздо лучше. Тёмная фигура, сосна, фигура опирается на сосну. Рука тонкая, узкая кисть, а красное пятно…

Язык у меня слегка прилип к нёбу. А ногу снова стало скручивать судорогой, которая, как оказалось, до конца не исчезла. Потому что, к моему ужасу, я узнал это красное пятно.

Я его уже видел.

Конечно, видел. И не один раз. Во сне. В том самом, в котором я застревал под вагоном. И в котором Полина пыталась меня вытащить. Она протягивала мне руку, и у неё на запястье алел браслет из ярких коралловых бусин.

Я не помню, откуда я про него узнал. Скорее всего, про него рассказывала мне бабушка, да, скорее всего бабушка, этот браслет привезли то ли из Германии, то ли ещё откуда. Вот именно так я его и представлял.

– Это… – Галка приблизила глаза к экрану. – Это ведь то, что я думаю?

– И что ты думаешь? – спросил я.

Мог бы и не спрашивать – Галка не ответила, завалилась на матрас и стала кусать губу.

– Нет Интернета, – беспомощно произнесла она через минуту. – Так что проверить сложно, а у меня, к сожалению, отрывочные сведения.

– О чём?

– Об этих. – Галка кивнула на планшет. – О тех, кто с той стороны. Они любят детей. Насколько я понимаю.

– Кто «они»?

– Те. – Галка снова указала пальцем на планшет. – Я читала про это, – рассказывала она. – В очень редкой книге…

– «Некрономикон», – перебил я.

Галка поморщилась:

– Тебе, Тим, кин смотреть надо реже. А то когда много смотришь кин, голова деревенеет. Тук-тук. – Она постучала по своей голове. – «Некрономикон» – голливудская выдумка, – презрительно объявила Галка. – Плод больных фантазий, отголосок необратимых деменций. Короче, бред сивой кобылы, я такое не читаю. А у меня как раз серьёзная книжка была, её издали в тысяча девятьсот четырнадцатом во Владимире. Называется «Сокровенные легенды Владимирской земли». Так вот, один любитель фольклора объехал почти весь современный Нечернозёмный район и записал разные сказки. Не те, что обычно записывают, а редкие, которые не любят рассказывать.

– Почему не любят? – поинтересовался я.

– Потому что сказки – это сказки, враньё, короче, Иван-царевич и Серый Волк, вымысел. А есть другие сказки, как бы тайные, которые не очень принято рассказывать.

– Да почему? – не мог понять я.

– Потому что они настоящие. Истории, которые произошли с настоящими людьми. Если их рассказывать, то можно накликать…

Галка перешла на шёпот.

– Да ладно, – отмахнулся я. – Хватит уже… Ну какие такие настоящие истории?

– Разные. Про свистуна, например.

– Свистун?

– Свистун или там бесова поляна.

– А это-то хоть что? – поморщился я.

– Поляна такая особая. Всё лес-лес, а потом раз – и неожиданно полянка. Она совсем неожиданная, может где угодно встретиться, хоть возле дома. Небольшая, но вся усыпанная ягодами, черникой или земляникой. Дети как видят такую поляну, так сразу память просто теряют. Едят себе едят, а потом всё – ни полянки, ни ребёнка. Бесова поляна, короче. Её можно легко по запаху узнать – там слишком уж сильно ягодами пахнет, воздух такой пьяный, что голова кружится.

– А свистун?

– То же самое. Дети играют во дворе, вдруг слышат свист, весёленький такой, забавный. Они идут посмотреть – и всё, никто опять ничего не видит.

– Свистун – он кто? Человек?

– Не, – помотала головой Галка. – В книжке он описывается как человек, только очень сухой, как дерево. Он подманивает детишек, угощает их мёдом и уводит.

– Куда?

– Туда, – махнула рукой Галка.

– Зачем они детей-то сманивают? – не понял я.

– А кто его знает? – пожала плечами Галка. – Вроде как у них своих нет. Кстати, потом многие своих детей вроде как встречают, только они уже выросшие совсем.

– Как встречают? – не понял я.

– Просто. В лесу. Как будто ниоткуда появляются, улыбаются, показывают грибные места. Но домой никогда не возвращаются, как их ни зовут. А те, кто их искать пробует, сами пропадают.

Галка явно нагнетала. Она любит понагнетать, это я тоже знаю. И стараюсь не поддаваться, стараюсь держаться.

– Слышал выражение «леший водит»? – спросила Галка.

– Ну да. Но это на самом деле попросту эффект «левой ноги».

– Не всё так просто. – Галка скептически помотала головой. – Просто есть странные места, в которых происходят странные вещи… Местность не стабильна, причём это происходит…

Галка задумалась, почесала голову.

– А кстати, – сказала она. – Тогда было новолуние.

– И что? – спросил я. – Она же… Полина то есть, пропала днём. Вернее, утром. А теперь кто-то по лесу с её браслетом ходит.

– И что? Новолуние – оно и днём новолуние.

– Ты на что намекаешь? – перебил я. – На оборотней-вампиров, что ли? Зачем им браслет?

Галка пожала плечами:

– Это было бы слишком просто. Если бы Полину утащил оборотень, то, скорее всего, это был бы кто-то из местных, из октябрьских. А значит, наш прадедушка его бы вычислил.

– Ну… – засомневался я.

– Оборотни, как правило, охотятся рядом с местом своего обитания – в силу определённых физиологических причин, – им попросту нужно логово. А потом…

Галка скептически поморщилась:

– Оборотни, вампиры, это все бабские сказки. Я ведь так про них рассуждаю, теоретически.

– Ну…

– Не «ну», – оборвала меня Галка. – Никаких «ну». Оборотни и вампиры не могут существовать в пределах нашего физического мира, это противоречит закону сохранения энергии, а значит, это бред. Если бы существовал хоть один действующий оборотень, его можно было бы использовать в качестве атомной электростанции.

Галка любит поговорить, ей, пожалуй, надо поступать не на филологический, а на педагогический, у неё явный талант. И говорить умеет – не хочешь, а как-то слушаешь, слушаешь.

– Погоди, – сказал я. – Оборотни ведь активизируются в полнолуние, а не в новолуние…

– Что лишний раз доказывает смехотворность этой легенды.

– Почему?

– Потому что именно в новолуние Луна оказывает наибольшее влияние на Землю.

– В смысле? Почему в новолуние, в новолуние же Луну-то еле-еле видно…

Галка сделала терпеливое лицо. С таким лицом объясняют малолетним азбуку, ну или рассказывают мне про Луну. А что мне Луна, я исхожу из того, что в полнолуние Луна большая и висит низко, а в новолуние наоборот.

– Новолуние – оно новолуние потому, что Луна оказывается примерно на одной линии между Землёй и Солнцем. То есть именно в новолуние происходит самое мощное гравитационное воздействие, в это время как раз самые сильные приливы.

– И что? – продолжал не понимать я.

– Ничего. Есть одна теория…

Убейте зверя.

– То есть это не теория, а вполне уже доказано. Гравитация искажает пространство – поэтому лучи света скругляются вокруг звёзд, это ещё Эйнштейн доказал. А если предположить, что пространство уже искажено? То гравитационные колебания в новолуние могут вызвать определённые деформации…

Галка сделала загадочное лицо, посмотрела на меня с неким вызовом.

– Границы между измерениями растягиваются – и местность меняется, – сказала Галка. – Миры как бы…

Галка сложила пальцы рук в замок.

– И ты хочешь предложить мне проверить эту теорию на практике, – заключил я.

– Если ты не боишься. Но если ты боишься, я могу и сама сходить.

Я промолчал.

Я не боялся, просто мне совершенно не хотелось бродить по ночным лесам, да ещё и в новолуние. Если новолуние, то, значит, темно, а в темноте можно на пень наткнуться, да и Козья Речка как-то настораживала, свалиться в неё совсем не хотелось, конечно.

Да и мамы. Мамы любили ввечеру сыграть в бадминтон пара на пару, наше с Галкой отсутствие без внимания не осталось бы.

– Я уже договорилась, – предупредила мои возражения Галка. – Скажем, что пойдём за смолой. Смола удивительно бактерицидна, наши мамочки желают её жевать и заваривать.

– Ладно, – сдался я.

– Ну пойдём тогда, – улыбнулась Галка.

– Сейчас? – удивился я.

– А чего тянуть?

– Ну, пойдём…

И мы опять поплелись к Соти. Опять по дороге, но в этот раз поворачивать на лесную тропинку не стали, решили пройти подальше. Если верить спутниковой карте, которую загодя распечатала Галка, примерно в трёх километрах от Октябрьского дорогу пересекал ручей, который дальше превращался в Козью Речку. К этому месту мы и направлялись. Что там собиралась проверить Галка? Ну, увидим. Если честно, я в этот бред не верил.

Но почему-то всё равно пошел.

Мы довольно бодро шагали по дороге. Солнце висело ещё высоко, но приближающийся вечер тоже чувствовался. И есть хотелось. Вчерашний рис с лещом и толстолобиком мы доели ещё с утра, а в обед, поленившись мыть котёл и готовить рис, поели налима в томатном соусе, по банке на персону. Но на свежем воздухе налим лишь раззадорил аппетит, так что пришлось ещё съесть на двоих буханку чёрного хлеба. Галка, как всегда, поступила по-свински, пока я выбирал кусочком хлеба из банок с налимом последние косточки, она обрезала с буханки все корки, натёрла их чесноком и слопала. А потом объявила, что она любит корки, а я могу довольствоваться мякишем, он полезнее. Спорить не хотелось, и я стал жевать мякиш, назло чесночной Галке я заедал его резаным луком.

После буханки чёрного у меня разыгралась изжога, и я выпил, наверное, полведра воды, из-за чего особо мобильным себя не чувствовал. Галка благоухала чесноком, я луком, мы шли по вечерней лесной дороге.

Я размышлял о том, что налим рыба неплохая, питательная, зря я взял всего три банки, до следующей автолавки неделя, а мы уже почти всё съели. И хлеб почти весь съели, еще немного – и придётся тоже на всякую ботву переходить, ботву можно запарить с овсом, я видел мешок в сенях…

Не, нужно остановиться. Сейчас начну мечтать о похлёбке из ботвы, и приду в сумеречное состояние духа, и не удержусь, брошусь в поля, наемся щавеля. Или недозрелой смородины, кстати, в конце огорода я нашёл три куста, рядом с шиповником, который запоздало цвёл, благоухал и приманивал пчёл. Пчёл там кружилось много, а если много пчёл, то у кого-то наверняка есть ульи, а ульи – это мёд, если прикупить трёхлитровую банку…

– Погоди. – Я остановился.

– Что ещё?

Галка сделала ещё несколько шагов, потом всё-таки остановилась и оглянулась. Ага, никуда бы она в одиночку не пошла, бестрепетность её в моих глазах поколебалась.

– А как же медведь? – поинтересовался я.

– Какой ещё медведь?

– Ну, тот, про которого охотники рассказывали? – Я кивнул в сторону узкоколейки. – Который колхозников заломал?

– Ерунда, – отмахнулась Галка. – Медведь – он, как и оборотень, любит на одном месте сидеть. А потом, охотники же сказали, что напал медведь на овсах. Почитай классиков – медведя с овсов калачом не выманишь. Ты, братец Тим, как я погляжу, довольно лишайная личность. Ничего не знаешь, к самообразованию не стремишься, как жить собираешься?

– Нормально, – ответил я.

– Ну-ну, давай живи. Отсюда до того места, где медведь безобразничал, почти сто километров. Так что суши штаны и двигаем дальше.

Хорошо, что она не моя родная сестра, если бы была родная, мы бы, наверное, без конца дрались. А так терплю. Правда, руки чешутся, но терплю.

Похлопали дальше.

Я смотрел под ноги, изучал дорогу. В городе редко удаётся походить по земле, асфальт везде, а по земле ходить – это совсем по-другому, сначала вроде мягко, а потом ноги отваливаются. А ещё на земле следы остаются. Особенно на старой песчаной дороге. А я боялся увидеть следы. Идёшь-идёшь – и вдруг поперёк дороги следы, и не какой-нибудь заяц пробежал, а…

Не знаю кто. Следы лап огромной собаки – тьфу ты, не хватало ещё здесь этого.

А Галка, кажется, ни о чём таком не думала, шагала себе, расслабленно улыбаясь, руки в карманах, воздухом дышала. Мы удалялись от Октябрьского. Не скажу, что местность как-то менялась, лес как лес, но чем дальше оставалась деревня, тем сильнее я это ощущал.

Неожиданно Галка сорвалась с места и кинулась бежать. Не сказав ни слова, просто рванула по дороге, только лопатки засверкали.

– Ты куда?! – крикнул я в спину.

Растерялся немного, оглянулся, нет ли кого за спиной – никого, чего она тогда побежала?

– Галка?!

Но она не оглядывалась, так и бежала, даже, кажется, ещё быстрее. Ну, и тут у меня, само собой, сыграли инстинкты, я плюнул и побежал за ней.

Глупейшая ситуация. Бежим по лесной дороге, и непонятно зачем. Я, конечно, некоторое время бежал просто так, чтобы Галка не очень от меня отдалилась, но потом мне это надоело, и я прибавил. Особо спортом я не увлекался, однако бег мне морально близок, разогревшись, я пустился Галку догонять. Она некоторое время держалась, но постепенно стала выдыхаться, выдыхаться, и я её догнал.

Километр, наверное, пробежали.

– Ну что? – спросил я. – Долго ещё бежать будем?

Галка не ответила.

– Как скажешь, – сказал я.

И побежали дальше, думаю, ещё полкилометра. Остановились так же резко, как и побежали. Галка сдохла.

– Ничего, – кивнула она, задыхаясь. – Скорость реакции у тебя медленная, ты не охотник, конечно. Охотники сначала бегут, потом думают зачем, а ты, наоборот, сначала подумал, потом побежал.

– Ты совсем невменяемая? – поинтересовался я.

– Местами. – Галка вытерла лоб.

– Зачем бежать-то надо было? Может, всё-таки объяснишь?

Но Галка не объяснила, она достала распечатанную карту и принялась сверяться с ней.

– Тут должен быть мостик, – сказала Галка. – И ручей. А тут ничего нет.

Тут действительно ничего не было, просто дорога, Галка пнула её, вспыхнула пыль.

– Ошиблась, – предположил я. – Бывает. Не ту карту распечатала…

Галка вручила карту мне.

Действительно, странно. Карта была подробная, в высоком разрешении, я легко различил Октябрьский, единственную улицу, узкоколейку, даже наш дом, который с орбиты напоминал букву «Ж». Совсем недалеко от Октябрьского протекала Соть, почти параллельно ей тянулась дорога, по которой мы сейчас шагали, эту дорогу пересекала извилистая Козья Речка. Она пересекала дорогу, и над ней действительно был построен небольшой мостик. И на самом деле по всем прикидкам мы уже должны были до мостика добраться.

– А? – Галка хитро поглядела на меня.

– Бывает, – пожал я плечами.

– Как это может бывать?

– Не знаю. Оптика у спутника барахлит, или на Солнце вспышка как раз. Надо ещё немного пройтись, только давай без бега, а?

– Давай.

Пошагали дальше. Галка шагала уже не так беззаботно, то и дело поглядывала в небо, видимо, стараясь определить, с какой стороны висит новая луна. Я тоже начал поглядывать в небо, хотя мне хотелось не в небо глядеть, а за спину. Потому что мне совсем не хотелось выглядеть перед Галкой трусом.

– Смотри, – Галка остановилась. – Смотри, что с дорогой.

Дорога действительно поменялась. Она заросла по сторонам, лес подступил близко-близко, а ещё исчезла двойная колея. Она и как-то незаметно сложилась в одну, и больше походила уже на тропу, идущую сквозь чащу.

– Дорога заросла, и что? – сказал я. – По ней просто никто не ездил долго. Я не пойму, мы чего ищем? Пытаемся убедиться в том, что ручья здесь нет? Галка, я не пойму, что вообще происходит? При чём здесь браслет?! Мало ли кто носит красные браслеты? Что ты пытаешься доказать?

– Ничего. То есть… Если это правда, то ты не представляешь, какое это открытие!

Солнце опустилось ниже. Оно садилось за реку и светило через редкие сосны, так что поперёк дороги ложились тени и мне то и дело хотелось через них перешагивать. Тянуло прохладой, но не вечерней, а какой-то другой, вечерняя летняя прохлада всегда мягкая, а эта совсем не такая, резкая и острая, что ли.

Дорога вильнула вправо, а затем вырулила вниз, к ручью.

– Никакого мостика нет, – заметила Галка. – Вообще ничего нет.

Ручей действительно пересекал дорогу просто так, бесхозно, ни трубы, ни перехода, ни балки поперёк.

– Мост снесло по весне, вот и всё, – предположил я.

– Ну-ну.

Мы приблизились к ручью.

Не знаю, ручей этот совсем не походил на мрачную Козью Речку, обычный такой ручей, прозрачный. Течение не сильное, дно песчаное, ничего необычного. Я сорвал ромашку, запустил в воду, цветок медленно поплыл.

Галка резко разбежалась, перепрыгнула на другой берег.

– Теперь в прыжках будем состязаться? – спросил я.

Галка опять промолчала, уселась на кочку, закинула ногу на ногу.

Я прыгать не стал, сел на кочку на своём берегу. Ладно, посидим. Интересно, откуда у той фигуры с фотоснимка браслет? В принципе, откуда угодно он мог взяться. Полина могла потерять его в лесу, а эта фигура его подобрала. Да тысячи причин, вплоть до того, что и этих браслетов, наверное, тысячи, если не больше, я уже говорил про это. При чём тут новолуние? При чём тут идеи Галкины?

– Ты видел?! – вдруг подпрыгнула Галка. – Видел?!

Она подскочила к самой воде, вытянула руку.

Да, теперь видел. Теперь я видел. По воде плыла ромашка. Та самая, которую бросил я. Правда, когда я её бросил, она плыла слева направо, в сторону Соти, всё как полагалось.

А теперь она плыла наоборот.

– Течение поменялось… – прошептал я.

– Я же говорила!

Ромашка продолжала уплывать, постепенно ускоряясь и закручиваясь вокруг оси.

– Это как? – глупо спросил я.

– Пойдём!

Галка перепрыгнула обратно ко мне:

– Надо посмотреть!

– Погоди, объясни хотя бы…

Но Галка уже схватила меня за руку и поволокла вдоль ручья в лес. Я примерно ориентировался на местности, от этого места до реки тоже километра три, не больше. Но мы шагали не в сторону реки, мы шагали в глубь леса, в ту сторону, где тайга простиралась почти до Ледовитого океана.

Вообще не хотелось блуждать вдоль этого ручья и выяснять, отчего он вдруг поменял течение. Хотя на самом деле – отчего?

Я попытался припомнить, имелись ли такие случаи в истории, и кое-что припомнил – кажется, Волхов. Бывали случаи, что Волхов начинал течь вспять. А вот тут… Ручей обычный, и при чём тут новолуние? Ну не всякая же фантастика с гравитационными аномалиями…

А Галка продолжала тащить меня по берегу.

Ручей оказался извилист сильнее, чем я думал, Галка тянула меня вдоль него, не выпуская из виду ромашку. Причём ручей тёк пока не по ущелью, а по неглубокому овражку, почти по поверхности. Ромашка белела на поверхности воды, но она очень хорошо проглядывалась, поскольку неожиданно резко стемнело. Неожиданно наступила темнота, не сумерки, а непосредственно темнота, я как-то и не заметил когда, точно мы вошли в полосу ночи, и не вошли, а как бы сразу оказались внутри, и почему-то меня это не сильно удивило.

А Галку и подавно.

– Может, ты всё-таки расскажешь, что тут происходит? – в очередной раз попытался воззвать я к сестре.

– Может, – уклончиво ответила Галка. – Скоро всё станет ясно…

– Хватит вилять – почему течение поменялось?

Ромашка замерла.

Галка тоже остановилась.

– Это не простое место, – негромко произнесла она. – Очень непростое место, я ещё по снимкам поняла. Такие места уникальны…

Галка замолчала и уставилась в лес.

И я тоже уставился.

Там что-то явно происходило. Перед нами лежал ночной сосновый бор. Весной наткнулся в школе на альбом художника Куинджи, он пейзажи рисовал. Я живопись вообще-то не очень люблю, вернее не понимаю, то есть обычно мне про картины кто-нибудь объясняет, что нарисовано и что хотел сказать художник своей работой, а тут мне как-то и подсказывать не понадобилось – эти картины точно мне в мозг сами по себе влетели и в нём осели. Странные эти краски, тревожные, пугающие, потусторонние, точно он рисовал не тот лес, который он видел, а другой…

Так вот, этот лежащий лес был точно нарисован Куинджи.

Это было что-то невообразимое.

Вокруг нас тянулись в небо сосны, ровные, как карандаши, и светящиеся, словно с одной стороны их выкрасили серебристой краской. Под ногами был мох, однако он каким-то образом трансформировался, наполнившись мелкими сияющими искрами, в нём зажглись голубые огоньки, живые, похожие на снежинки или на капли росы. И воздух – он не утратил прозрачности, но приобрёл некое другое качество, волнистость, что ли. Воздух стал почти водой, лесная роща приобрела акварельность и смазанность, и луна…

Откуда здесь луна, если сейчас новолуние? Никакой луны быть не должно. И свет этот…

Откуда-то сбоку светила синеватая и невидимая луна, причём светила непонятно, точно через тонкую прорезь, свет падал наискосок и придавал окружающему облик марсианского ледника.

И в этом синем цветовом безумии что-то двигалось. Нет, я не мог увидеть движения, это было и не движение вовсе, а какое-то ощущение движения, точно смещался сам свет, точно шагали там, в глубине лесного пространства, хрустальные тени.

– Что это? – прошептал я.

– Это то, что… я не думала, что это настолько…

Голос Галки звучал восторженно и счастливо, точно она нашла клад. А у меня совершенно неожиданно заболела голова, причём так сильно и резко, что я на некоторое время ослеп, на секунду.

Ослеп и покачнулся, Галка поймала меня за руку.

– Стоять! – прошептала.

Я стоял, глядя, как лес вокруг меня погружается в медленное мельтешение. Галка протянула мне платок. Я подумал, что она совсем уже рехнулась, но потом увидел, как с кончика носа у меня капает кровь. Видимо, в носу у меня лопнул сосуд, причём немаленький, потому что кровь текла почти ручейком, так что мне пришлось свернуть Галкин платок в жгутик и заткнуть им ноздрю.

– Бред… – выдохнул я.

Голова у меня стала болеть меньше, кровь сбросила давление, и стало как-то терпимо, я стал смотреть дальше.

Свет, воздух, лес, всё это переливалось, перекатывалось, жило, меняло цвет. А ещё мне казалось, что там что-то есть. Живое.

Что-то снова сместилось в небе, каким-то резким щелчком, и неожиданно свет стал падать сразу с двух сторон.

– Как это…

– Я тебе говорила! – воскликнула Галка. – Я говорила, и я была права! Надо теперь окончательно…

Снова ударило в голову, на этот раз в область затылка, точно кто-то треснул мне по голове кулаком, и кровь тут же брызнула из второй ноздри. В этот раз боль не ушла, а растеклась внутри под черепом равномерным жаром, отчего казалось, что голова вот-вот взорвётся. Почему-то мне представлялось, что эта головная боль и это мельтешение перед глазами как-то связаны.

А у Галки с головой, кажется, всё было нормально.

Хрустнуло.

Сбоку, метрах в пятидесяти, слева. Негромко, скорее всего ветка, однако этот хруст отозвался в моей голове настоящим взрывом, точно мне в ухо выстрелили из винтовки. Наверное, я снова на несколько секунд ослеп, вернее перед глазами у меня лопнула белая вспышка, а когда глаза проморгались, то я увидел медведя.

Медведь. Он нюхал воздух. В мою сторону нюхал воздух. Я понял почему. Кровь. Вся моя куртка была пропитана кровью, медведь её чувствовал.

Я думал, что медведи выглядят совсем по-другому. Что они толстые, неуклюжие и смешные, примерно такие, как в нашем зоопарке, сидят жуют брюкву да пузо чешут. Но этот медведь был совсем другой. Тощий, злой, с вытянутой мордой. На бультерьера похож, подумал я. Да, бультерьер. И глаза горят неприятным огнём. Голодным. Он очень хотел есть, черника ещё не поспела, малина не поспела, а дичи в наших лесах немного, и никакого овса в округе, с овса его согнали. А тут мясо. Много беззащитного мяса.

Медведь глядел на нас, и у него из пасти текла длинная тягучая слюна, которая блестела на лунном свете как медленная ртуть.

– Мишка пришёл, – произнесла Галка совершенно беззаботно.

Мишка. Наверное, тот самый, который помял фермера на овсах. А Галка уверяла меня, что никакой мишка сюда не доберётся, ведь восемьдесят километров и всё такое.

А мишка добрался. И явно собирался перекусить.

– Не шевелись! – прошептал я. – Смирно стой!

Я попробовал схватить Галку за руку, но она вырвалась:

– Ты ведь видишь?!

Она указала пальцем. Не на медведя, а куда-то вперёд, в лес. Там, впереди, рядом с серебряными стволами сосен в воздухе пошевеливалась…

Я не сразу понял, что именно. Острые, похожие на изогнутые рапиры стебли, точно там висел в воздухе огромный фиолетовый ёж.

Синяя Осока.

Боль в моей голове достигла ослепительных высот.

– Я была права! – прошептала Галка. – Права! Ты же её тоже видишь!

Я повернул голову в сторону медведя.

Он направлялся к нам. Не спеша, косо выбрасывая перед собой тяжёлые лапы. Расстояние сокращалось.

– Бежим! – заорал я.

Я дёрнул Галку за руку, но Галка стояла как каменная, не шелохнулась.

– Бежим!

Я сделал несколько шагов, Галка продолжала стоять, глядя на эту переливающуюся в воздухе синеву.

Надо было бежать. Я знал, что от медведя не убежать, медведь догонит кого хочешь, хоть оленя. Но в моей голове возникла мысль, мерзкая такая мысль, подлая мысль, худшая мысль в моей жизни.

Если я побегу, а Галка останется, то он, конечно, сначала нападет на неё. И пока будет длиться перекус, я смогу оторваться. Смогу, точно.

Поэтому едва я так подумал, я сразу понял, что никуда я убежать не смогу. Не смогу просто. Поэтому я остановился, а потом вернулся к Галке и встал рядом с ней.

А медведь был уже совсем близко. Но он почему-то уже не бежал, он стоял. Он глядел на нас…

То есть на Галку.

Наверное, именно тогда я понял, что такое ужас. Не испуг какой-нибудь там, не страх, который человек чувствует, глядя в ночную темноту, а ужас. Ужас – это то, что человек чувствует, когда темнота рассеивается.

Когда ты встречаешь того, кто рассматривает тебя только в одном виде. В виде еды.

А она, кажется, ничего не понимала. Её совсем не пугал медведь, она вообще глядела в сторону, в синеву, в марево.

И медведь медленно повернул голову туда же.

Появился звук. Тоже необычный, как и всё здесь. Словно заработала трещотка. Я слышал такие трещотки и раньше, правда не в реальности, а по телевизору, в программе про животных. Такой звук издавала загнанная в угол гремучая змея. Только это была очень большая змея.

Медведь встопорщился, как испуганная кошка, не думал, что так возможно, шерсть на его загривке поднялась дыбом, оскалились клыки, медведь зарычал, но в рыке его слышался испуг.

И вдруг медведь исчез.

Его точно слизнуло огромным ленивым языком.

– Да! – вскрикнула Галка.

Медведь завизжал. Именно завизжал, никогда не предполагал, что медведь может так верещать, его голос раздался откуда-то издалека, точно он находился в погребе, точно его схватили за шкирку, как шкодливого котёнка, и теперь тыкали носом в совершённые безобразия.

Неожиданно медведь показался. Он проявился в нескольких метрах над землёй, вися в нелепой позе, точно что-то держало его поперёк туловища действительно как котёнка. Затем зверя что-то подбросило, он перекувырнулся в воздухе несколько раз, упал на спину, подпрыгнул и рванул прочь.

И тут же между медведем и нами точно потекло мелкочешуйчатое прозрачное стекло, нечто двигалось непостижимыми стремительными урывками, будто возникая в одном месте и исчезая в другом, а длинные изогнутые синие иглы, на самом деле похожие на стебли осоки, двигались вместе с этим нечто. Трещотка становилась то громче, то тише, но не замолкала ни на секунду.

Медведь удирал широкими скачками, отрывисто всхрапывая и приволакивая заднюю лапу, кажется, она у него была сломана, во всяком случае вывихнута. Он отчаянно старался спастись и снова на секунду исчез из виду, а когда снова возник, он уже перекатывался по земле, снова сбитый с ног, а происходило всё очень и очень быстро.

Медведь больше не побежал. Да он и не мог бежать, задняя лапа сделалась совершенно непригодной, она была не вывихнута, а вывернута и болталась сбоку как мочалка.

Да, всё это происходило удивительно быстро, и я успевал всё это понимать с большим опозданием, но при всём этом с удивительной ясностью, всё происходило как будто в фильме с избыточной контрастностью и яркостью и на необычайно широком экране, я видел как-то сразу всё, всё в мельчайших деталях. Но понимать катастрофически не успевал.

Была видна лишь задняя часть медведя. Она висела в воздухе примерно в двух метрах над мхом и совершала странные движения, точно медведь собирался влезть куда-то, но никак не мог. Он шевелил лапами, дёргался и начинал извиваться, снова дёргался, вздрагивая, и вдруг я понял.

Его пережёвывали.

Переднюю часть медведя пережёвывали. Невидимая тварь не спеша жевала медведя, хрустела его костями, перемалывала. Не переставая трещать.

Галка смотрела на то, что происходит, восхищёнными глазами.

Я хотел снова сказать, что пора уходить, но не сказал. То, что происходило, как-то завораживающе на меня подействовало, как-то гипнотически и дурманяще.

Потом медведя отпустили. То есть бросили, отпустить можно только живое.

Туша со шмяканьем упала как безвольный меховой мешок. Я не заметил крови, но вся передняя половина медведя стала бесформенной и вялой, там не просматривалось ни головы, ни лап.

– Готов, – сказала Галка.

Треск прекратился, и стало тихо-тихо.

Свет, проистекающий сразу из двух лун, сломался и скрестился под невообразимым углом. Робкий свет молодой луны слился со светом другой луны, с мощным и белым, как свет прожектора. И в свете этого прожектора она проявилась.

Тварь, так легко убившая медведя.

Это продолжалось всего мгновенье. Короткую вспышку. Секунду. Миг.

Я до сих пор не могу понять, на кого она походила. Она не напоминала ни одно животное, которое я хоть когда-либо видел. Даже в кино. Даже в фантастических фильмах. Я не смог понять, к какому виду принадлежало это существо. Я успел заметить у него лапы, но не успел пересчитать их количество. Его туловище на первый взгляд показалось мне безразмерным, но, пожалуй, на самом деле ростом оно было не выше слона.

Шкура его была не гладкой, не пупырчатой, а неравномерно покрытой синими шипами, на самом деле весьма напоминавшими синюю осоку.

Синюю осоку.

Галка смеялась.

– Бежим! – снова заорал я.

В этот раз я всё-таки сдёрнул её с места. Галка подчинилась. Мы побежали.

Удивительно, но я почему-то знал, в какую сторону надо бежать. Я не думал об этом, просто бежал, волоча за собой Галку. Она не сопротивлялась, только смеялась иногда, по-моему совершенно невменяемо.

Галка споткнулась, я не успел её поймать, Галка наткнулась на сосну, зацепилась за неё рюкзаком. Молния разошлась, и из рюкзака вывалилось содержимое – папки, тетради и, неожиданно для меня, фотографии. Но не современные глянцевые, а старые, с дурацкой перфорацией по краям. На карточках были разные люди – мужчины, женщины – с такими лицами, которых сейчас уже не встретишь. Со спокойными и весёлыми. Но я смотрел не на эти карточки, а на одну, лежащую чуть в стороне. Нужно было бежать, но я никак не мог оторваться от этой фотокарточки.

Она была совсем небольшая, наверное, такие раньше клеили в паспорт, пожелтевшая и потрескавшаяся.

На ней была девочка. В каком-то дурацком платье. То есть оно мне сейчас показалось дурацким, а тогда оно, наверное, выглядело совсем нормальным. Длинное, в каких-то цветочках. Она улыбалась. А на руке у нее был модный коралловый браслет.

Это была Полина. И она как две капли воды походила на Галку.

Хотя нет, не как две капли воды, конечно, Полина была меньше ростом, и у неё были длинные волосы и смешные оттопыренные уши. Но лицо…

Я поглядел на Галку. Галка лежала на мху. Кажется, она была без сознания. Наверное, я был очень испуган. Я подскочил к ней, подхватил и неожиданно легко закинул её на плечо. Я даже успел сделать несколько шагов. Я даже успел увидеть её руку. Сок синего зуба разъел кожу, и на руке у Галки синела плоская широкая язва.

А потом тварь оказалась рядом.

Ничего страшного

Я провалялся почти неделю. В горячке, если использовать старинное слово. В беспамятстве, в снах, в бреду, в состоянии, когда реальность смешивалась с вымыслом и рождала чудовищ.

А Галку нашли уже через два дня.

То есть, конечно, не нашли, она сама вышла, к деревне Сумароково, утром.

Хотя Галку, конечно, искали. Всё как положено: добровольцы, спасатели, солдаты из части ПВО, два вертолёта и егери на квадроциклах, охотники с собаками, водолазы и дайверы. Бесполезно. А потом она вышла к Сумароково, к столовой леспромхоза, её накормили макаронами, напоили какао, выдали лесорубный комбинезон и сапоги.

Она вышла из леса в ста восьми километрах от Октябрьского.

Потом в Сумароково прибыла машина МЧС и Галку переправили в больницу, хотя она сама ни в какую больницу не собиралась, уверяя, что чувствует себя превосходно, только немного устала. Но её всё равно, конечно, отправили.

Впрочем, никаких серьёзных повреждений в здоровье Галки выявлено не было, кроме небольшого истощения и синяков под глазами.

Конечно же, возникли вопросы. Например – как ей удалось за два дня преодолеть сто восемь километров? Или как она умудрилась обойти полосу болот, которую обойти в принципе невозможно? Или почему её комары не покусали?

На эти вопросы Галка отвечала просто и как-то беззаботно. Как ей удалось преодолеть такое расстояние, она не знает, потому что она совсем не думала, что прошла столько. Просто шагала, стараясь держаться за солнцем, вот и всё.

Про болота Галка тоже ничего путного сказать не могла, отвечала, что да, болота были, но ей удалось найти сухой перешеек, так что она умудрилась даже ноги не замочить. А комары – да, были, но они почему-то Галку кусали мало, наверное, она просто невкусная.

Когда распросчики стали досаждать особенно сильно, Галка просто уснула.

Её продержали ещё два дня, а потом отпустили.

А ещё через пять дней она навестила меня. К этому времени меня ещё не выписали, я лежал в палате, смотрел на зелень за окном и чихал от тополиного пуха. Меня кормили здоровой пищей, преимущественно кашей с фруктами и орехами, и пичкали пилюлями, укрепляющими нервную систему, потому что насчёт моей нервной системы у моих родителей имелись серьёзные опасения. Потому что первые два дня, пребывая в бессознательном состоянии, я бормотал про синюю осоку, синюю осоку, синюю осоку.

Галка пришла незаметно, явилась, когда я спал. Я проснулся, а она сидит в кресле, читает.

– Привет, – сказал я.

– А, очухался, – усмехнулась Галка. – Молодец. А то лежишь как полено. Как настроение?

– Живой.

– Рада за тебя.

– Я сам за себя рад.

Галка захлопнула книгу. «Локис». Проспер Мериме. Книга, в которой нет ответов.

– Убейте зверя? – спросил я.

Галка не ответила.

– Мама сказала, что в Октябрьский они больше ни ногой, – сообщила она. – Пусть там всё сгниёт и развалится – её туда не заманишь.

– Пусть сгниёт и развалится, – согласился я. – Моя мама тоже так сказала. Я вот хотел спросить…

– Не надо, – перебила Галка. – Не стоит.

– Но я всё-таки спрошу. Почему наш прадед не мог перешагнуть порог? Новолуние ведь случается каждый месяц?

– Новолуния бывают разные, – ответила Галка. – Новолуния бывают совсем разные, если бы ты хоть что-то понимал в новолуниях…

Даже не загадочность, даже хуже. Теперь она разбирается в новолуниях и ещё в тысяче вещей.

– Может, туда попадает только тот, кто очень хочет? – то ли спросила, то ли сообщила она.

– А ты туда хотела?

– Ай-ай-ай!

Галка покачала головой и погрозила мне пальцем.

И что-то произошло. Что-то случилось. В голове моей вспыхнула резкая ледяная боль, она пробила меня от затылка до коренных зубов и оттуда, от челюстей, разбежалась по сторонам, точно на макушку мне опрокинули ведро ледяной воды. Палата поплыла, закружилась и качнулась в синь. Галка исчезла, и вместо неё я увидел…

Не знаю, что это было.

На пустой койке напротив сидела…

Одним словом, это была уже не Галка. Черты её лица изменились, заострились и сделались посторонними, как будто Галка исчезла и вместо неё в палате обнаружилось существо другого, чужого мира. И глаза у неё были холодные, глубокие и синие. Впрочем, это наваждение длилось совсем недолго, меньше секунды. Я вдохнул, и всё стало как прежде, только Галки не оказалось на койке, она оказалась у окна.

– Душно тут у тебя, – сказала Галка. – Как ты только живёшь?

Она попыталась открыть окно, но раму заело, Галка потянула, и рама вдруг треснула со звонким звуком лопнувшего алюминия и слегка перекосилась. Галка отскочила от окна и с удивлением поглядела на свои руки.

– Ерунда… – Она усмехнулась. – Всё ерунда какая-то…

– Что с тобой случилось? – спросил я.

Галка пожала плечами:

– Это сложно объяснить. Новолуние, знаешь ли, ночной прибой, его песня…

Она снова улыбнулась. Неприятно, губы разошлись слишком широко, и мне показалось, что десны у неё слегка отдают синевой.

– Ничего страшного. Просто я бы советовала тебе забыть. Забыть и не лезть в мои дела, ясно?

– Ясно.

– Молодец.

Десны отливали синевой…

Дверь палаты открылась, и вошла мама Галки.

Она вошла. Я сделал приветливое лицо, хотел поздороваться и сказать какую-нибудь бессмысленную необязательную чушь, обязательно позитивную. Но не смог сказать. Потому что мать Галки…

Она вошла в палату до середины комнаты, повернулась, подошла к стене и встала лицом к ней, почти касаясь лбом штукатурки, а затем она начала двигаться мелкими полушагами вдоль и добралась таким образом до угла. И остановилась там.

– Мама, – сказала Галка. – Не беспокойся, мы уже заканчиваем.

Но мать её даже не кивнула. Она была как… Как ходячая одежда. Сыроедение и без того произвело на неё деструктивное воздействие, но здесь дело было не в сыроедении. Ходячая одежда осеннего цвета, она продолжала стоять лицом в углу, ссутулившись и не шевелясь.

И это было страшнее всего. Страшнее всего, что случилось со мной за последнее время, страшнее всей этой истории. Потому что именно в этот момент я окончательно понял – это не Галка. Прежней Галки больше нет, и, наверное, никогда не будет. Она ушла, она вернулась. То есть не она. А зачем всё это…

Откуда мне знать – зачем? Может, время пришло? Может, мы ослепли настолько, что уже не видим? Мы не видим, а они потихоньку пробираются, пробираются. А нам не до них, мы заняты своими делами, мы ослепли и оглохли.

– Нам пора, – сказала Галка. – Мама, нам пора.

Мама Галки сделала шаг назад, повернулась ко мне спиной и вышла. То есть она попыталась выйти, она попыталась выйти в закрытую дверь и стукнулась о стекло.

Наверное, в этот момент мне захотелось закричать.

– Мама, надо осторожнее, – сказала Галка.

Мама снова попыталась выйти в закрытую дверь.

Галка приблизилась к матери, взяла её за локоть, открыла дверь и вывела наружу, а сама вернулась ко мне.

И уставилась на меня, смотрела долго. То есть недолго, но мне показалось, что долго, потому что это всё длилось и длилось, длилось, как будто в тридцать секунд легло полгода. Потом она спросила:

– Надеюсь, ты понимаешь?

– Понимаю.

– Молодец. Понятливый. Это отличное качество. Я рада, что мы друг друга понимаем.

Галка приблизилась и вдруг чмокнула меня в лоб. Холодными сухими губами. Вот уж не ожидал.

– Выздоравливай.

И ушла.

И после неё ещё долго висела неуловимая мелкая взвесь синего цвета. Пока Галка находилась в палате, я этого не замечал, а теперь видел – синева. Она некоторое время держалась в воздухе, перекатываясь, как алмазная пыль, а потом, когда внизу хлопнула дверь, рассеялась.

А я ещё лежал на койке, смотрел в потолок, на паука. Здесь у меня тоже есть паук, меня почему-то любят пауки. А в воздухе палаты ещё долго висел запах. Холодный запах горькой майской черёмухи.

Потом паук убрался.

Синий зуб. Это действительно синий зуб. Мы пошли в лес, нашли чудовищный гриб, обладающий мощнейшим нейротоксином, его сок попал нам на кожу, отключил чувства и разрушил мозг, и теперь мы лежим в перманентной коме. И видим сны, преимущественно страшные. Я стряхнул сок быстро, а вот Галка промедлила…

Я достал из-под подушки дневник. То есть не дневник, тетрадь, описание того, что со мной случилось. Правда, моя тетрадь отличается от тетради моего прадеда, она не в клеёнке, обложка бумажная, а страниц девяносто с лишним. Писал мелким почерком, в каждую строку, труда потрачено…

Труда, одним словом, потрачено. Только непонятно зачем.

Сел в кровати. Голова нормально, не болела, не кружилась, хорошо. А ещё хорошо, что не стал вбивать всю эту историю в компьютер, по старинке работал, от руки.

Она в чём-то права. Галка. Чем меньше про это будут знать, тем лучше. Я не хочу, чтобы кто-нибудь нашёл мой дневник. Чтобы захотел узнать, почему Козья Речка течёт в разные стороны. Узнать, куда исчезают люди. Узнать, что такое синяя осока.

Меньше знаешь – крепче спишь.

В больнице было пусто. Лето, отличная погода – кому охота болеть в такое время? В такое время хочется купаться, гулять и радоваться жизни. Поэтому коридоры были безлюдны, я прошел до лестницы, ведущей на задний двор, спустился.

Задний двор у больницы большой и неухоженный. Когда-то здесь цвел сад, потом он разросся и одичал, превратившись в настоящие джунгли, приют больничных курильщиков и прочих нарушителей режима. По поводу жары сад был пуст, я пробрался в дальний уголок и достал из-за пояса тетрадь.

Видимо, в промежутках больничной жизни язвенники и прочие остеопорозники баловали здесь себя вредной пищей, поскольку тут имелся небольшой мангал, а вокруг валялись обрезки от колбасы и шкурки от сала.

Сначала хотел поджечь всю тетрадку сразу, потом подумал, что, наверное, стоит по-другому. Стал вырывать по листу, комкать, так что через минуту в мангале собралась хорошая кучка. Поджёг.

Бумага отчего-то горела не очень, пришлось подуть. После этого огонь развеселился, и мне только оставалось, что подбрасывать в него смятые листы. Признаюсь, мне было жаль. Всё-таки столько труда, почти неделя трудов, мозоль на среднем пальце наросла, как в начальной школе.

Но, с другой стороны, я чувствовал и облегчение. Как будто с каждым листком приключившаяся со мной история превращалась в тёплый воздух и вместе с ним рассасывался мой страх.

Когда сгорел последний листок, я поднял с земли прутик и размешал побелевший пепел. Всё. Кошмар закончен.

И рассказ мой закончен. Точка. Я ставлю точку.

Я улыбнулся, набрал воздуха и дунул. Пепел взлетел и рассеялся в воздухе.

Кошмар не закончен. Возможно, он только начинается. Возможно, Галка права, время пришло…

У меня в голове вдруг возникла яркая выпуклая картина. Галка, которая не Галка, которая пропала, а потом вдруг вернулась ни с того ни с сего и… Не Галка. Галка свою маму любила, а эта…

Я не знаю, что случилось с Галкой. Наверное, она слишком близко подошла к черте, отделяющей наш мир от другого.

От того, где живут пропавшие без вести. Те, кто исчезает, навсегда заблудившись в солнечных днях. Те, кто решается пройти по тропкам, по которым не стоит ходить. По тропкам мира, где воздух синего цвета, мира, где растут синие грибы и течёт Козья Речка. От того мира, где бродит странная и жуткая, похожая на ожившую ночь тварь.

Галка скользнула туда, в мир синей луны, и вернулась оттуда. Я не знаю, что она видела там и кого там встретила. Не хочу знать. Но я видел.

Видел ведь, и это мне не почудилось, могу ручаться – в конце концов, я нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти.

Я видел, как сегодня на запястье левой руки Галки вспыхнул ярко-красным коралловый браслет. Думаю, тот самый.

Да, тот самый. Ещё вопросы?

Почему сейчас?

Почему Галка?

Почему?

Почему вдруг сейчас? Почему они ждали столько лет, жили там, за своей Козьей Речкой, и почти никого не трогали? И почему это изменилось сейчас? Может, Галка права? Самолёты, экстренная почта, всё остальное? Мир стал мал и тесен, мир как никогда готов к тому, чтобы пасть.

Почему Галка? Откуда я знаю? Возможно, это как-то связано с нами. С нашей семьей. С исчезновением Полины и с исчезновением моего прадеда. Возможно, мы им подходим. Возможно, мы – это заблудившиеся они. Когда-то им стало тесно здесь, и они ушли к себе, в свою тихую прохладу, в свою Синюю Осоку. А сегодня они решили вернуться.

И теперь Синяя Осока…

Теперь она будет и здесь.

Content

Эдуард Веркин
Страж водопоя (сборник)

Страж водопоя

1 От Знобищева к северу

2 Духовная сосна

3 Утро дохлого дрозда

4 Авария

5 Скучнейший красный зайчик

6 Всё-таки Цезарь

7 День Топора

8 Сказ про белого бычка

9 Бег

10 Ночь вокруг

11 Хижина

12 Новая кровь

13 Ночь огня

14 Стрелять и бегать

Цвет страха

Стрекоза

Черёмуха

Включая версии

Козья Речка

Синяя Осока

Ничего страшного