Екатерина Островская

Покопайтесь в моей памяти

Часть первая

Глава первая

Вера подъехала к офису и, припарковывая машину, заметила на крыльце женщину. Та была немолода, одета в светлое кашемировое пальто – вполне приличное, но, судя по покрою, не новое. Вероятно, это очередная посетительница, которая не решается зайти внутрь, а может быть, дожидается именно ее. Вполне может быть, что это какая-нибудь бывшая знакомая, но Бережная не помнила ее. На всякий случай она позвонила дежурному и спросила:

– На нашем крыльце дама. Она заходила, интересовалась кем-то?

– Да я уже битый час за ней по монитору наблюдаю. Зашла, спросила Бережную, а когда узнала, что вас нет, вышла. Мне кажется, она уверена, что вы вот-вот подъедете.

Но дама на крыльце не казалось уверенной. Она стояла спиной к входной двери, как раз под табличкой с названием детективного агентства, смотрела прямо перед собой, но, скорее всего, пыталась узнать, кто подъехал только что. И тогда Бережная вышла из машины. Подошла к ступеням, а женщина, словно узнав ее, улыбнулась приветливо и смущенно.

– Верочка? – обратилась она к Бережной.

Но в голосе совсем не было уверенности.

– Мы знакомы? – удивилась Бережная.

Дама кивнула молча, словно надеялась, что Вера Николаевна сама вспомнит ее. Светло-русые волосы – крашеные само собой. Ей лет сорок – сорок пять, а может, чуть-чуть больше. Что-то знакомое промелькнуло в ее лице.

Вера нажала кнопку, и дверь отворилась. Перед тем как войти, посетительница назвала себя, продолжая улыбаться:

– Я – Елизавета Петровна. Мы с твоей мамой работали вместе. Недолго, правда. Я даже в гостях у вас бывала. С дочкой приходила.

– Дочка Анечка, – наконец вспомнила Бережная. – Простите, что не узнала сразу, но столько людей проходит… Вы, конечно, изменились, но выглядите шикарно.

– Ну это вряд ли, – опять смутилась дама.

Они шли по коридору. Остановились возле кабинета директора. Вера открыла дверь.

– Прошу вас, Елизавета Петровна.

Теперь Вера вспомнила и ее и девочку, с которой она виделась, хотя, кроме нескольких встреч, другого общения с той девочкой не было, потому что разница в возрасте – четыре или пять лет – не давала им сблизиться. Потом дочь Елизаветы Петровны поступила в балетное училище. А очень скоро их матери перестали общаться – разве что изредка по телефону.

– Как Аня? – поинтересовалась Бережная. – Стала ли балериной?

– Куда там. Ее же отчислили через два года. Она стала очень быстро расти, и педагоги решили, что девочка неперспективная. А она сейчас среднего роста, худенькая. Но ходит как балетная – спинка прямая и носки в сторону.

Елизавета Петровна сняла пальто, осторожно опустилась в глубокое кресло. Отказалась от чая и кофе. А Вера смотрела на нее и пыталась определить возраст посетительницы. Если она ровесница ее мамы или чуть младше, то она должна быть на пенсии.

– Вы и вправду замечательно выглядите, – сказала она, – мама, хоть и следит за собой…

– Как она? – не дала ей договорить Елизавета Петровна.

– Тоже хорошо выглядит, но мама перебралась в Крым. Там куча родственников, а тут никого – даже близких подруг нет. Вы-то пропали куда-то.

Бережная давно поняла, что бывшая знакомая мамы не просто так пришла: очевидно, ей нужна помощь.

– Как Аня поживает? – повторила она свой вопрос.

И только теперь женщина вздохнула, посмотрела куда-то за окно, прикрытое с улицы багровыми куполами невысоких подстриженных деревьев, на серое осеннее небо, и наконец сообщила цель своего визита:

– Я, собственно, по ее поводу здесь. Дочке помощь нужна, а куда обращаться, не знаю.

– В полицию не пробовали?

Елизавета Петровна покачала головой.

– У нас другой случай. Дело в том, что Аня развелась не так давно. То есть давно – уже почти год прошел. Через суд разводилась, потому что у них с мужем ребенок, и вот по суду малыша оставили отцу. Мы пытались оспорить, но куда там! Ее бывший муж должен предоставить ей возможность общаться с сыном, не препятствовать встречам, отдавать на выходные, но он этого не делает. Даже наоборот – он его прячет. Мы пытались опять же через суд, а там, как и прежде, повторяют, что решение принято на законных основаниях: дескать, средств для достойного содержания ребенка у матери нет, моральный облик ее… Не, по-другому говорят: будто бы она ведет антиобщественный образ жизни. Это – ложь! Просто ее бывший муж – очень богатый человек, отец его был каким-то крупным чиновником, и бороться с ними – бесполезное занятие. У нас ни знакомств, ни связей, ни денег… У дочки нет постоянной работы: куда бы она ни устраивалась, ее бывший муж узнаёт, звонит начальству, и ее увольняют под надуманным предлогом. А кому жаловаться – фирмы теперь все частные. Мы живем на мою пенсию, и я еще консьержкой подрабатываю – сутки через трое. Потом встретила своего сокурсника, и он предложил работу в его аукционном доме – искусствоведом-оценщиком. Я же искусствоведческий закончила когда-то…

– Погодите, – попыталась остановить женщину Бережная, – давайте по порядку.

Но Елизавета Петровна ее не слушала.

– Общалась с адвокатом, но он говорит, что без взяток ничего не получится. И такие суммы называл! А у нас с Аней нет средств. Но я, да и она, готовы отработать. Мы можем убирать ваш офис, еще чего-нибудь можем делать. А еще я могу информацию нужную для вас поставлять. Я же консьержем не в простом доме работаю: там известные люди проживают. Я про многих что-то знаю. Нехорошо, конечно, шпионить, но когда…

– Погодите! – решительно прервала ее речь Вера. – Никто с вас денег не попросит и не собирается просить. Только я должна понять, что могу сделать. Нужны будут хорошие адвокаты – предоставим, нужно будет надавить на вашего мужа, постараемся это сделать без нарушения закона. Я сама займусь вашим делом. У меня личные связи имеются. Только необходимо ознакомиться подробнее с материалами. То есть с самого начала. Вы готовы прямо сейчас? Или на работу спешите?

Елизавета Петровна покачала головой:

– Со смены в доме я только что сменилась. А в аукционном доме меня предупредили, что в услугах моих больше не нуждаются.

– И в чем вы там провинились?

– Ни в чем, просто за всем этим стоит преступление.

– И в самом деле? – не поверила Вера. – Какое же?

– Убийство. Только оно было совершено давно. А сейчас всплыли кое-какие обстоятельства.

– С него и начнем, – встрепенулась Бережная. – Убийства, как вы знаете, это мой профиль.

– Смешно, – оценила шутку женщина, – только это к делу не относится. И сейчас мне совсем не хочется смеяться.

– Я не шучу. Просто я в свое время в следственном комитете только такими делами и занималась. А дочке вашей поможем. Есть решение суда, и его надо выполнять. А кроме того проверим, насколько это решение было правомерным. Давайте с самого начала.

Елизавета Петровна вздохнула:

– Долго придется рассказывать.

– А я никуда не спешу, – ответила Вера.

И снова посетительница вздохнула, словно воспоминания приносили ей боль.

– Аня училась в экономическом. Там же и познакомилась с мужем. Филипп Первеев не был ее сокурсником. Он вообще учился на заочном. Просто однажды подошел к ней в коридоре, познакомился, а потом уже начал ее встречать постоянно. С цветами приезжал, как-то пригласил в кафе, в кино ходили…

– Первеев? – переспросила Бережная. – Он не родственник Федору Степановичу, который в свое время возглавлял юридический отдел мэрии?

– Филипп – его единственный сын. Муж Анечки страшным человеком оказался. А поначалу мне понравился. Выглядел таким воспитанным, обходительным. Когда он Ане предложение сделал, она сомневалась, принимать или нет, но я сама убедила ее, мол, где ты еще такого найдешь: любит тебя, интеллигентный, зарабатывает прилично… Другими словами, как ни крути, я же во всем виновата оказалась. Поначалу у них все хорошо было. Только, как выяснилось, он любил по клубам ходить. Сначала дочку мою с собой таскал, потом уж без нее. Когда утром возвращался, когда через день. Мне она не жаловалась, а когда она сказала об этом Федору Степановичу, то услышала от него, что сама в этом виновата: дескать, не можешь так дом обустроить, чтобы мужику никуда не хотелось из него уходить. Но сыну своему и слова не сказал, и все продолжилось. Филипп уходил, прятался от моей дочери. На звонки не отвечал или просто отключал свой телефон. Даже когда ребенок родился, он продолжал вести такую же жизнь. Только пропадал уже на два-три дня, а порою и дольше где-то скрывался. А полтора года назад у него появилась другая. Наверняка были женщины и до нее, но эта стала постоянной. Он ее даже к родителям своим привозил знакомиться. Родителям его она понравилась, потому что оказалась дочерью какого-то чиновника. Вскоре Филипп подал на развод. Заявил, что жена его имеет большое пристрастие к алкоголю, а еще ему изменяет. В качестве доказательств представил какие-то фотографии, на которых Аня за столами, уставленными бутылками, или за барными стойками. А ведь это снимки со всех вечеринок, на которых они бывали вместе. А еще на фотографиях были мужчины, которые сидели рядом и обнимали Аню. Но все эти мужчины – друзья мужа дочери, и он же снимал. Думаю, что он специально их подговаривал. Одним словом, суд встал на его сторону, а женщина-судья даже выговор Ане сделала и потребовала бросить пить и вести себя как настоящая мать, а то в следующий раз она и вовсе лишит ее родительских прав. По суду Ане не запрещено встречаться с сыном по выходным, но ее ни разу не допустили к Федечке. Он живет с дедушкой и бабушкой в загородном доме, а Филипп с новой подругой в городской квартире, в которой они обитали с моей дочкой. В тот дом и я приезжала, но меня тоже не допустили к ребенку. Первеевых не видела, со мной через переговорное устройство разговаривали какие-то люди. Потом вышел охранник и сообщил, что хозяева находятся на отдыхе за границей. Я бросилась к Филиппу, попыталась связаться с ним через переговорное устройство, но он не отвечал. Я ждала перед подъездом. Только вечером он вышел из дома вместе со своей… У них камера над крыльцом установлена, и он, судя по всему, видел меня и не отвечал. Я подошла, но не успела ничего сказать, потому что он сразу предупредил, что если я еще раз сделаю попытку вмешаться в его частную жизнь, то он примет меры.

– Не сказал, какие меры? – поинтересовалась Бережная.

– Сказал, что обратится за помощью в компетентные органы, а если я проникну внутрь дома, то, скорее всего, случайно упаду с лестницы. Надо было как то защитить себя и дочь, но у нас не было денег на адвокатов. Я только что вышла на пенсию, а она, сами знаете, какая: я и одна-то едва-едва концы с концами сводила, а тут еще Аня ко мне переехала. Работу она потеряла, находит другие места, но туда если и берут, то ненадолго. Филипп каким-то образом узнаёт, звонит начальству и говорит, что она алкоголичка, воровка и проститутка. Слава богу, что я консьержем устроилась, а потом и в аукционный дом. Но и там вскоре такие дела начали происходить, что поневоле подумаешь, что горе за нами с Аней по пятам ходит, а избавиться от него невозможно.

Глава вторая

О том, что в элитном жилом доме требуется консьерж, Елизавета Петровна Сухомлинова узнала совершенно случайно. Она с пластиковой корзиной направлялась к кассе универсама, уже подошла, как вдруг ее обогнала какая-то женщина в кожаном пальто – едва не сбила доверху набитой тележкой. Задела ее, пытаясь опередить, и встала у кассы, не извинившись. Елизавета Петровна опешила от такой вопиющей наглости. Во-первых, даме следовало бы извиниться, а во-вторых, в корзине Сухомлиновой продуктов было всего ничего, а у этой в кожаном пальто – целая гора, которую она потом не спеша начала разбирать и выкладывать на ленту. Выкладывала одной рукой, потому что вторая у нее была занята. Женщина прижимала к уху телефончик и с кем-то оживленно беседовала.

– Я даже своему не сказала, что больше не работаю на Тучковом, – делилась она с кем-то. – А как скажешь – у него всегда я во всем виновата. А в чем я виновата? В том, что известный артист Вертов привел к себе в дом молодую бабу и провел с нею ночь, в то время как жена отдыхает на Кипре? Ну, привел бабу и привел, я, разумеется, никому об этом не скажу. Но как-то меня надо заинтересовать в молчании. Самое дорогое – это порядочность. Если ты хочешь, чтобы я была порядочной… Нет, не ты… Это я про него говорю – про Вертова… Если ты, уважаемый артист, хочешь, чтобы твоя жена ни ухом ни рылом, то отблагодари меня. Я бы много не попросила. Утром он эту бабу проводил, усадил в такси и обратно возвращается. Я ему тихонько так говорю: «Евгений Сергеевич, ну как так можно? А вдруг Юлия Сергеевна узнает? Кто-то скажет, а она, разумеется, не поверит. Ко мне прибежит: ведь я этой ночью дежурила. И что мне делать? Врать не научена. Меня ведь еще в советской школе учили всегда правду говорить. Кто в классе стекло разбил? Все молчат, а я поднимаю руку и называю имя того, кто позорит имя советского пионера. А если…» Ладно это в прошлом. Сейчас другое время. Я тихонько так Вертову намекаю: «А вдруг Юлия Сергеевна узнает?» А он дурачком прикинулся и смотрит на меня. «А что узнает? И кто ей что скажет? Ведь сказать-то нечего?» А я ему: «Ну-ну»… И он сразу завелся. «Что за ну-ну? – кричит. – Вы что, меня шантажировать надумали? Сколько вы рассчитывали из меня вытянуть?»

Женщина в кожаном пальто продолжала медленно выкладывать продукты, а кассирша не спешила стучать пальцами по кнопкам аппарата, внимательно слушая рассказ о частной жизни известного актера театра и кино.

– Я по наивности клюнула на его гнусную провокацию и назвала сумму. Небольшую, разумеется. Он за один вечер столько получает. Так вот этот гад тут же пожаловался на меня руководству ТСЖ, и меня сразу же выперли. Им же хуже: где они еще такого же, как я, опытного консьержа найдут?

Работа Сухомлиновой была очень нужна. Она давно искала ее и даже находила. Но пенсионеров почему-то брать никто не хотел. Пыталась и консьержкой устроиться, но все места были заняты. А тут такой подарок!

Елизавета Петровна тут же перестала обижаться на женщину в кожаном.

– Ну, с другой стороны, может, это и к лучшему. Пойду к мужу на овощебазу работать. Он сторожем, я на проходную. Вдвоем больше унесем. Тут по телевизору выступал какой-то экономист и сказал, что этой зимой подорожают овощи и фрукты. Ты поняла? Зачем тебе, Рая, лишний раз тратиться: я для лучшей подруги всегда готова скидку сделать.

В узком Тучковом переулке домов было много, но все на один-два подъезда и низкорослые, словно вросшие в асфальт. Только один новый жилой комплекс с широкими глухими воротами, за которыми ничего нельзя было разглядеть, и дверью с тонированным стеклом. Рядом с тонированной стеклянной дверью располагался звонок. Елизавета Петровна нажала на кнопку.

Из переговорного устройства донесся глухой мужской голос:

– Вы к кому?

– На собеседование по поводу работы. Вам ведь консьерж требуется.

Щелкнул замок. Сухомлинова вошла внутрь и остановилась перед турникетом. Огляделась: она находилась на паркинге, под которым был еще один уровень – подземный. Наконец на турникете зажегся зеленый огонек. Елизавета Петровна вошла, и наперерез ей из своей двери шагнул охранник в черной униформе.

– Подождите здесь, – приказал он, – сейчас за вами придут.

Ждать пришлось около четверти часа, зато охранник успел рассказать за это время многое… По его словам, у консьержей практически нет никакой работы, а потому туда берут на работу даже пенсионерок. Он, вероятно, не подумал, что беседующая с ним женщина тоже пенсионного возраста. Потом он сообщил, что вкалывать по-черному приходится лишь ребятам на паркинге, потому что это единственный въезд в дом и во двор. И проход в дом тоже через паркинг.

– В подъезд нет входа с улицы, – сказал парень, – это так архитектор задумал, чтобы посторонние не ломились. А гости к жильцам приезжают на паркинг; если жильцы подтверждают, то гостевые машины остаются здесь – не бесплатно, разумеется. А для жильцов своя подземная стоянка, и из нее есть выход по двор как раз рядом с парадным крыльцом.

Охранник продолжал болтать до тех пор, пока возле проходной не возник человек лет шестидесяти, который потом оказался председателем правления ТСЖ. Он повел Сухомлинову на собеседование в свой кабинет.

Беседа была долгой. Особенно председателю ТСЖ понравилось, что Сухомлинова по образованию искусствовед, и он доверительно сообщил, что тоже любит искусство.

– Я же не всю жизнь управдомом трудился, – сказал он.

– А где вы работали? – спросила Сухомлинова, которая уже не сомневалась в том, что понравилась будущему начальнику.

– После школы милиции сразу попал в ОБХСС, а потом уж в ОБЭП, – признался председатель ТСЖ, – на пенсию вышел подполковником. Мог бы еще остаться: должность у меня была полковничья – начальник отдела, но там свои интриги.

Через день Сухомлинова заступила на свой пост, который ей понравился: во-первых, отдельное помещение, хотя и за стеклом, во-вторых, там был еще и закуток с электроплитой и небольшим холодильником. А когда она ознакомилась со списком жильцов, обнаружила среди них своего бывшего сокурсника Юру Охотникова.

Когда-то он был высоким, тощим и носился по факультету бегом. А теперь стал массивным и ходил медленно, покачиваясь из стороны в сторону, словно не доверяя своим ногам, ища более надежную опору. И если когда-то он бегал за Лизой, то теперь проходил мимо ее стеклянного скворечника, не обращая на новую консьержку никакого внимания. Может, не узнавал ее, а скорее всего, делал вид, что не узнаёт, чтобы не замарать своего величия таким низким знакомством. У него был серебристый «Мерседес», на котором он отбывал на работу. Хотя Юрий Иванович уезжал на работу не каждое утро, а если и отбывал, то не к самому началу трудового дня. Проживал он один. Жены у него не было, домработницы тоже. Но бывший сокурсник был всегда аккуратно одет – костюм и рубашка выглаженные, и ботинки на его ногах сверкали так, словно их начищал до блеска специально обученный этому делу человек.

Но однажды Юрий Иванович все-таки подошел к стеклянной перегородке. Наклоняться к окошку не стал и сразу спросил:

– Это ты, что ли, Сухомлинова?

– Все, что от меня осталось. Здравствуй, Юра.

– Здоровье – хорошее дело, – согласился бывший сокурсник, – у меня с этим все вроде в порядке. Соплей нет и прыщиков на заднице тоже.

Елизавета Петровна немного растерялась от его откровенности и потому ляпнула:

– Тебе повезло, не каждый таким счастьем может похвастаться.

– Слышь, – обратился он к ней, – а самой-то не стыдно вот так на входе сидеть? Ты же лучшей была на курсе. Шла бы ко мне искусствоведом. Зарплату положу хорошую. Работать будешь по десять часов – два дня через два.

– А делать что придется?

– Будут приносить товар. А твое дело проверять подлинность и оценивать. Ты же на декоративно-прикладном специализировалась. Так вот и станешь оценивать, проверять фарфор и бронзовые статуэтки.

Сухомлинова обещала подумать, а когда Охотников вечером мимо ее скворечника возвращался, сказала «да». Только Юрий Иванович не сразу понял, на что она соглашается.

Глава третья

Елизавета Петровна уже неделю трудилась в аукционном доме «Гардарика», и работа ей нравилась. Правда, и место консьержки она тоже не бросила. Такое совместительство не оставляло, конечно, времени на личную жизнь, но той и так не было. Были лишь заботы о дочери, которая вечно плакала, и тоска по пятилетнему внуку, которого Елизавета Петровна очень любила.

Но личная жизнь могла бы сложиться, потому что ей стал оказывать знаки внимания Александр Витальевич – отставной подполковник полиции и председатель правления ТСЖ. Он начал захаживать в ее скворечник и рассказывать о своей жизни. Александр Витальевич оказался вдовцом, и у него был сын, который, правда, проживал в Черногории.

– В Монте-Негро, – сказал Александр Витальевич и объяснил, что сын его женился на монтенегритянке.

А поскольку Сухомлинова не оценила шутки, уточнил: на черногорке. Теперь у них трое детей, а дедушка видит внуков, только когда приезжает к ним на время своего отпуска. Сюда же сын с невесткой детей не привозят, потому что, как сообщают монтенегроидные средства массовой информации, у нас нет демократии и свободы. Сам же Александр Витальевич всегда был патриотом и любит родину – особенно деревню Неклиновка Ростовской области, в которой родился.

За стеклом на виду у проходящих мимо жильцов ему разговаривать было не очень удобно, а потому он пригласил Сухомлинову к себе домой в квартиру-студию, находящуюся в том же жилом комплексе. Елизавета Петровна сразу согласия не дала, потому что считала, что три месяца знакомства еще не повод ходить в гости к начальству, но и отказываться не стала, пообещав подумать над предложением.

Она как раз думала об этом, когда явилась утром на новую работу в аукционный дом. Рабочее место у нее было так же за стеклом. Перед ней стоял монитор компьютера, с которым она сверялась. На столе стояли электронные весы и лежала лупа. То есть весы и лупа лежали в ящике стола, а доставались только во время приема посетителей. А под столешницей была тревожная кнопка на случай, если ворвутся грабители. Хотя грабителям вряд ли что-то могло достаться, потому что деньгами Елизавета Петровна не распоряжалась. Все деньги лежали в сейфе, который находился в специальной комнате за бронированной дверью с кодовым замком…

На всякий случай возле бронированной двери дежурил вооруженный пистолетом охранник. И еще один – с травматическим пистолетом – стоял в вестибюле у входных дверей. Помимо пункта приема антикварных вещей для реализации через аукционные торги, в здании располагались небольшая картинная галерея с отдельным входом и антикварный магазин, тоже с отдельным входом и охранниками. А сам офис аукционного дома с кабинетом начальства, хранилищем ценных предметов старины и деньгами располагался как раз над помещением, в котором работала Елизавета Петровна. Иногда бывший сокурсник спускался к ней для того, чтобы просто почесать языки, как он выражался, а на самом деле понаблюдать за ее работой.

Сухомлинова бросила взгляд на настенные часы: было ровно десять утра – как раз самое начало рабочего дня, когда посетители появлялись редко. Хотя особого наплыва не бывало никогда. Обычно за день посетителей было пятнадцать-двадцать человек. Приносили они в основном недорогие украшения, которые считали антикварными, и уверяли, что это бабушкино наследство, а еще картины – чаще всего без рам, свернутые в трубочку холсты с мазней под малых голландцев или под импрессионистов… За прошлую неделю не было ничего ценного – разве что две советские агитационные фарфоровые тарелочки с призывами «Комсомолец – на самолет!» и «Вступайте в ряды ОСОАВИАХИМа!», китайский чайничек из обожженной глины в виде слона и древнегреческий халк – маленькая монетка с головой Геракла на аверсе…

Ту монетку на аукцион не выставили. Елизавета Петровна сразу связалась с Охотниковым, который спустился из своего офиса и долго рассматривал голову Геракла, а потом предложил владельцу триста тысяч рублей. Тот для приличия запросил миллион, но тут же согласился отдать за пятьсот тысяч. Пачку пятитысячных очень быстро доставили из специальной комнаты с бронированной дверью. Владелец монетки долго пересчитывал купюры трясущимися от волнения руками, а потом быстро удалился.

Юрий Иванович был страстным нумизматом и даже сказал Сухомлиновой, что у него лучшая в городе коллекция монет.

В монетах Елизавета Петровна разбиралась плохо, но на подобный случай, если еще кто-нибудь принесет монеты, у нее был компьютер с интернетом.

Она подняла голову и увидела сидящего перед ее окошком немолодого человека в хорошем костюме. Он смотрел на нее и улыбался, как будто встретил человека, которого давно искал.

– Вы что-то хотели? – обратилась к нему Елизавета Петровна, смущаясь под его пристальным взглядом.

Мужчина кивнул. Потом что-то достал из бокового кармана пиджака и положил на прилавок окошка. Это были две серебряные монеты.

– Вы хотите их выставить на аукцион или просто продать по предложенной вам цене? – задала Сухомлинова обычный вопрос.

Мужчина покачал головой:

– Их цену я знаю. Просто хочу спросить, что вы думаете о них.

Сухомлинова взяла монеты и начала осматривать. Это были два екатерининских рубля.

– Одна монета настоящая, вторая – подделка, – сказала она. – Сами видите, на одной надпись на гурте выполнена, как и положено, выпуклым шрифтом, а вторая вдавленным. А вдавленная гуртовая надпись стала применяться лишь с тысяча восемьсот седьмого года, когда эти монеты уже не чеканились.

– Все верно, – согласился мужчина, – но у них одинаковый диаметр и толщина, а также один и тот же вес. Проба серебра одна и та же. У вас под ногами кафельный пол. Бросьте на него монетку, и она зазвенит. Если это сплав, то она звенеть не будет. Вторая монета не подделка, а новодел, отчеканенный после указанного вами срока, что практиковалась иногда. Обе монеты подлинные, но цены у них разнятся. Одна стоит чуть больше миллиона рублей, вторая чуть меньше, если, конечно, продавать их не через аукцион. Но я не собираюсь их продавать.

Мужчина протянул руку, и Елизавета Петровна отдала ему обе монеты. Посетитель убрал их в тот же карман, а из другого достал еще одну.

– Вы их так запросто носите, – удивилась Сухомлинова и замолчала.

Перед ней лежала крупная золотая монета с профилем императора.

– Я хочу выставить на торги именно эту вещь, – улыбаясь, сказал посетитель.

– Документы при себе? – поинтересовалась Елизавета Петровна.

– На монетку? – не понял мужчина.

– Нужен ваш паспорт с регистрацией.

Мужчина протянул ей паспорт. Сухомлинова пролистала его и вернула. Потом взяла монету и начала рассматривать. В центре реверса был отчеканен портрет императрицы, а по кругу – портреты царских детей.

– Я не очень большой специалист, – призналась она, – но не надо быть специалистом, чтобы понять, что это золото, и не надо быть большим специалистом, чтобы знать, что золотого императорского фамильного рубля не было никогда. Сами подумайте, золотой – и вдруг рубль: цена монеты и тогда в десятки раз превосходила номинал. Серебряный фамильник стоит сумасшедшие деньги, а золотой бы…

– Серебряная монета не предназначалась для обращения, а только для того, чтобы вручать ее в качества подарка. Россия – первая страна в мире, которая начала выпускать памятные юбилейные монеты, и только потом другие страны. Про серебряный фамильный рубль знают все. Но Павел Уткин – автор монеты и гениальный гравер – сначала изготовил двадцать штук золотых рублей и преподнес их Николаю. Правда, шесть из них оказались с браком, но остальные были подарены членам европейских королевских семей, посетившим Петербург. До настоящего времени не сохранилось ни одного золотого рубля. Кроме этой монеты, которая, скорее всего, пятнадцатая, о которой ничего не известно. Вполне возможно, это самый первый – отчеканенный в качестве пробника – экземпляр.

Сухомлинова уже изучала текст на мониторе компьютера.

– Про золотой фамильный рубль здесь сказано, что это легенда, – сказала она.

– Потому что никто его не видел.

– В любом случае мы должны оставить его для экспертной оценки.

Мужчина протянул руку, и Сухомлинова не сразу, но отдала ему монету.

– За сколько вы хотите выставить лот?

– Начальная стоимость пять миллионов евро.

– Сколько? – не поверила своим ушам Елизавета Петрована.

– В последний раз за серебряный фамильник дали на аукционе в Берлине полмиллиона евро. А за обладание этой монетой будет серьезная борьба – можете мне поверить.

– Не может монета стоить как яйцо Фаберже, – усомнилась Сухомлинова…

– Вы не знаете нумизматов. Самые азартные из них – это очень и очень богатые люди. Для них десять-двенадцать миллионов евро – то же, что для вас десять рублей, которые не делают вас богаче или беднее. А на десять нынешних рублей в наше время ничего не купишь.

– Почему на аверсе этой монеты указан еще один номинал – десять с половиной злотых, если она не предназначалась для массового обращения?

Мужчина пожал плечами:

– Воля императора. Тогда, после присоединения Польши, все монеты выпускались с двойным номиналом.

Посетитель поднялся.

– Вы ничего не хотите мне сказать? – попыталась остановить его Сухомлинова.

Мужчина улыбнулся:

– Мой адрес вы теперь знаете. Если захотите продолжить разговор, подъезжайте.

Она смотрела, как он уходит. Потом откинулась на спинку кресла и закрыла ладонями лицо. Потом опустила руки и выдохнула. То, что произошло, показалось вдруг чем-то нереальным, какой-то сказкой или сном. Сухомлинова даже встряхнула головой, чтобы снять это ощущение. И только сейчас вспомнила, что должна была сделать прежде всего. Взяла телефон и набрала номер Охотникова.

– Что-то интересное? – спросил бывший сокурсник.

– Только что мне принесли золотой фамильный рубль.

В трубке повисла тишина.

– Алле, – осторожно напомнила о себе Елизавета Петровна.

– Золотого фамильника нет в природе, – тихо произнес Охотников.

– Я знаю, – согласилась Сухомлинова.

– Ты оставила монету на экспертизу?

– Зачем, если такой монеты нет в природе.

– Почему не позвонила мне сразу?

Она не успела ответить, как он перешел на крик.

– Лиза, если есть какие-то сомнения, оставляешь предмет на экспертизу, на оценку… Кстати, сколько он просил?

– С чего вы взяли, что это был мужчина? Может, это была женщина.

– Баба? – не поверил начальник. – Правда, что ли? Такого не может быть.

– Вы правы – это был немолодой мужчина. Очень элегантный… Он сказал, что начальный лот не ниже пяти миллионов евро.

– Где-то так, – согласился Юрий Иванович, – ты паспортные его записала?

– Нет, потому что этот золотой рубль – подделка.

И тут пошли гудки. Но не прошло минуты, как Охотников позвонил снова.

Она приняла вызов, но не успела даже слова сказать, потому что сразу услышала:

– Дура!

Бывший сокурсник на этом и закончил разговор. Елизавета Петровна, разумеется, обиделась и даже подумала о том, что терпеть такое больше не будет – надо срочно написать заявление об увольнении. Она заглянула в ящик стола в поисках чистого листа, но там не было ничего, кроме электронных весов и лупы. Сухомлинова откинулась на спинку рабочего кресла, лицо ее горело. Хотелось плакать от бессилия.

Открылась дверь, и в помещение зашел Охотников. Он опустился на стул для посетителей, на котором совсем недавно сидел владелец уникальной монеты, и наклонился к окошку, пытаясь перехватить взгляд Елизаветы Петровны. А та смотрела в сторону, едва сдерживая слезы.

– Ты что такая красная? – поинтересовался он. – Обиделась, что ли? Тогда извини – я не со зла. Но есть правила: мы же договорились с тобой. Если кто-то принесет что-то стоящее… Даже если это подделка, то все равно сразу звонишь мне. Я просто опешил от такой новости, а ты даже в паспорт его не заглянула. Золотой фамильный рубль – легенда, но я знал человека, который видел эту монету. Владел этим рублем… Вернее, он говорил, что этот рубль у него есть. Некий дядя Сема… Если честно, не был знаком с ним лично. Фамилии его я не помню, но могу узнать. Он был коллекционером, собирал все подряд: картины, иконы, фарфор, монеты… Коллекция монет у него была уникальной. Причем у этого дяди Семы были исключительные не только вкус, но и нюх. По слухам, он стал собирать свою коллекцию во время блокады. Имел возможность доставать продовольствие и потом обменивал на антиквариат. Но его коллекцию могли видеть только самые приближенные люди – те, кому он безусловно доверял. Одного из них я немного знал: так вот он уверял, что дядя Сема показывал ему золотой николаевский фамильный рубль.

– Где сейчас эта коллекция?

– Никто не знает. А дядю Сему убили уже лет тридцать назад. Грабители проникли в его квартиру, вынесли все, что смогли. Скорее всего, искали именно эту монету. Старика пытали. Мучили, видимо, долго. Потому что он умер от этих пыток. Напали на него не случайно…

– Кто-то навел? – догадалась Сухомлинова.

Охотников кивнул и вздохнул.

– Теперь ты понимаешь, почему так важно было узнать, кто принес нам эту монету. Через него можно выйти на убийц. Ты сказала, что он немолод.

– Немолод, элегантен, воспитан…

– Под такое описание любой подойти может. Да хоть бы и я. Надо что-то конкретное указать. Ты в случае чего фоторобот составить сможешь?

– Не знаю, скорее всего, нет. Я теперь закрываю глаза, пытаюсь воссоздать в памяти его внешность, но не вижу ничего. Седой, гладко выбрит.

Охотников кивнул и задумался.

– Я думаю, что он скоро вернется. Зашел наверняка для того, чтобы прощупать почву – возьмем ли такую ценность.

Бывший сокурсник достал из внутреннего кармана бумажник, раскрыл его и положил на прилавок две пятитысячные купюры.

– Это премия тебе за то, что греческую монетку не упустила. Я уже ее реализовал. Очень удачно и без всякого аукциона.

Юрий Иванович снова заглянул в ее лицо.

– Ты ничего не хочешь добавить? – спросил он. – Такое чувство, что ты мне сказала что-то не то… Неужели ты прежде видела этого мужика? Знакомый твой, что ли?

– Не видела никогда, – покачала головой Сухомлинова, – повода у меня нет тебя обманывать.

Но повод так ответить у нее был.

Глава четвертая

Когда-то он за ней бегал. Почти на протяжении всего первого курса. Юрка был худым – почти тощим, с большой головой, которая казалась еще больше из-за густой шапки вьющихся волос. Кто-то из остряков первого курса дал ему прозвище «Пенис Эректус», слыша которое, некоторые девочки краснели, а некоторые хихикали. Может быть, именно из-за этого Лиза не хотела с ним встречаться, а Юра предлагал и в кино сходить, и в кафешке посидеть. Звал к себе в гости одну и на вечеринки вместе со всеми. Но Сухомлинова отказывалась. Прозвище вскоре позабылось, то есть почти забылось – потом Охотникова все называли просто Эриком.

Дома она у него все-таки побывала. Но вместе со всей их группой. Встречали Новый год, и было очень весело. Лизу более всего поразили картины, висевшие на стенах. Особенно небольшой этюд Саврасова, похожий на эскиз к его картине «Грачи прилетели». Выпивали, закусывали, шутили и танцевали. Хозяин, правда, уединился в родительской спальне вместе Ириной Лушкиной. Потом он снова появился за праздничным столом с необыкновенно счастливым лицом. Ребята поздравили его, а девочки понимающе переглянулись. Юра, он же Эрик, был не единственным на курсе, кому отдалась Ирка. После этого все надежды на сближение с Лизой, если они были, конечно, у него пропали. А сама Сухомлинова не очень-то и переживала, хотя все равно было обидно. А другие к ней больше не подкатывали, вероятно, Охотников объяснил им доходчиво, что Сухомлинова – недотрога.

И это было правдой. Было правдой все годы обучения и еще один год после выпуска. Лизу распределили в Лугу директором местного краеведческого музея, в котором не было ничего интересного. И в самой Луге не было ничего интересного, разве что одно обстоятельство: все жители этого городка от мала до велика – и любители литературы, и те, кто за всю свою жизнь ничего не прочитал, кроме букваря, – знали наизусть одно стихотворение Александра Сергеевича Пушкина.

Есть в России город Луга

Петербургского округа.

Хуже не было б сего

Городишки на примете,

Кабы не было на свете

Ново-Ржева моего.

Все гордились тем, что сам Пушкин их прославил.

Директором музея Лиза была меньше года, а потом из декретного отпуска вышла бывший директор – сорокалетняя дама с педагогическим образованием и крашенными в сиреневый цвет волосами. Муж у нее работал в райкоме партии, а потому вернуть Сухомлинову в родной город сиреневой даме труда не составило.

Но эти десять месяцев, проведенные в Луге, не прошли даром. Именно там Лиза познакомилась с Владимиром Павловым, который впоследствии стал ее мужем. Охотникова после окончания института она встречала всего раза три. Однажды в Эрмитаже на выставке привезенных из Лувра полотен. Почти сразу после этого они столкнулись в здании Академии художеств и битый час болтали ни о чем. Юра к тому времени заметно возмужал и не казался тощим. В третий раз она его почти ни узнала: Охотников раздобрел, на нем был красный пиджак и шелковая рубашка с воротником апаш, из-под которого торчала массивная золотая цепь. Он стоял возле дорогой иномарки, Сухомлинова хотела проскочить мимо, но бывший сокурсник окликнул ее и подскочил сам.

– Я тут исторической литературой стал интересоваться, – сообщил он, предварительно даже не поздоровавшись, – так что интересно. Оказывается, перед революцией был такой военный министр – генерал Сухомлинов. Распутин называл его «Старикашкой на веревочке». Не твой ли предок?

Лиза ответила не сразу – раздумывала, стоит ли говорить правду. Но потом призналась.

– Дальний родственник, – сказала она, – только при чем здесь его прозвище. Некоторых вообще «эректусами» называли.

– Да я это к слову, – не обиделся Охотников, – я вообще удивляюсь, что мы встретились. Не случайно, видать. Но ты знай: если после того генерала осталось что… Ордена, антиквариат, воспоминания, письма… Короче, все мне тащи – я теперь это все покупаю. Заплачу честь по чести: чай, не чужие люди.

Не чужой и не посторонний, Юрка был неплохим парнем, да и сейчас, когда он так возвысился, остается прежним. И дурой он ее назвал не со зла.

Глава пятая

Елизавета Петровна сидела в своем скворечнике и размышляла о том, что совмещать две работы хорошо, конечно, но стоит ли это делать сейчас, когда все так складывается? В аукционном доме она занимается любимым делом. То есть почти любимым, а здесь она как прислуга – вроде привратника. Быть прислугой не зазорно, но все-таки… Охотников непрозрачно намекнул ей, чтобы она бросала работу консьержки, потому что ему это не нравится. Видимо, придется так и сделать. На адвоката все равно не хватит, его услуги недешевы. Сухомлинова посетила адвокатскую контору, где ее хорошо приняли и даже назвали цену на свои услуги. Адвокат попросил почти семьдесят тысяч рублей и сказал, что в случае выигрыша дела деньги эти вернутся полностью, потому что судебные расходы в полном объеме оплачивает проигравшая сторона.

– А если дело проиграем мы? – спросила Елизавета Петровна. – Мне тогда оплачивать их расходы? А что, если они своему адвокату заплатят миллион? Нам с дочкой в таком случае квартиру продавать?

Адвокат задумался и потом произнес уже не так уверенно, как прежде:

– Не думаю, что дойдет до этого. Но сами понимаете, что Федор Степанович человек со связями, знаком со многими высокими людьми и, если потребуется, сможет достучаться до еще более высоких. Тем более что дело касается его сына и внука.

Он выложил это с такой проникновенностью, словно забыл, что маленький Федя – внук не только Первеева. А ведь Елизавета Петровна тоже бабушка, а в решении суда о ней вообще не было сказано ни слова. Вполне может быть, что бывший муж дочери за что-то обижен на Аню и потому не хочет, чтобы ребенок общался с матерью, но бабушка здесь при чем?

Сухомлинова думала об этом, когда подняла глаза и увидела склонившегося к ее окошку директора ТСЖ. Александр Витальевич улыбнулся ей приветливо и произнес участливо:

– С вами ничего не случилось? А то у вас такое лицо…

Елизавета Петровна пожала плечами и решилась:

– Хочу уволиться, нашла другую работу.

– Какой удар для меня! – воскликнул начальник. – А иначе как-то нельзя? Может, совместить получится?

– Я уже совмещаю. Только новое начальство против совместительства. А там зарплата значительно больше.

– И начальство моложе, – предположил Александр Витальевич.

– Да что вы! – возмутилась Сухомлинова, хотя, по существу, так оно и было.

– Печально, печально, – вздохнул директор ТСЖ. – Где же я достойную замену возьму? И вы еще небось хотите уйти без отработки?

– Я бы хотела сразу. А то еще две недели совмещать – тяжело для меня.

Бывший полицейский посмотрел на часы.

– Я сейчас спешу. А вечером вы заходите ко мне, всё и обсудим. Вы же давно обещали. А заодно мою небольшую коллекцию картин посмотрите.

И тогда Елизавета Петровна согласилась. Но еще было самое начало дня – вернее, утро, – через полчаса придет смена. Придется ехать домой, а вечером спешить на встречу с Александром Витальевичем.

Но, вернувшись домой, она сразу легла на диванчик, чтобы поспать немного, потому что после бессонной ночи чувствовала себя разбитой… А когда открыла глаза, было уже два часа дня. Надо было что-то делать по дому. О приглашении Тарасевича она забыла, а когда вдруг вспомнила, то поняла, что надо бежать на эту встречу, хотя делать этого не хотелось вовсе. Но пришлось. Она тряслась в маршрутке с ощущением чего-то неизбежного, что должно случиться непременно, но чего она пытается избежать. Потом маршрутка попала в ДТП – не сама попала, а в нее въехал большой черный внедорожник, который, как сразу выяснилось, почти не пострадал – у него лишь немного треснул передний бампер, а у автобусика была огромная вмятина в боку. Но все равно из черного автомобиля вышли молодые люди, смахивающие на подростков. Они обматерили пожилого водителя маршрутки, а потом стали снимать всё на камеры своих айфонов, комментировать всё происходящее и весело материться.

Остаток пути Елизавета Петровна прошла на своих двоих. Спешила, но успокаивала себя тем, что ничего страшного с ней сегодня уже не случится.

Глава шестая

Квартира-студия оказалась огромной. И окна были во всю стену. А на других стенах висели картины, что делало помещение еще больше похожим на мастерскую художника. Александр Витальевич, очевидно, подготовился к ее приходу. Посреди комнаты стоял накрытый стол. Хозяин, встретив гостью, тут же усадил ее в кресло возле стола, а сам метнулся к холодильнику, откуда тут же вытащил бутылку шампанского. Такая поспешность не понравилась Елизавете Петровне. Она поднялась и попросила разрешения посмотреть картины.

– Что за вопрос? – удивился хозяин. – Смотрите все, что хотите.

Картины были так себе. Холсты старые, но, скорее всего, в большинстве это были очень старые работы студентов Академии художеств. Этюды и эскизы к дипломным работам. Лежащая с закрытыми глазами девушка – скорее всего, это эскиз к работе «Воскрешение дочери Иаира»: на курсе, где учились Репин и Поленов, это была дипломная тема. Но рука явно не того и не другого.

И вдруг Сухомлинова замерла. Александр Витальевич, поймав направление ее взгляда, подошел и встал рядом.

– Жемчужина моей коллекции! – с гордостью произнес он. – Знаменитый художник Саврасов «Грачи прилетели». Та, что в музее висит, размерами побольше будет, но зато в моей больше солнца. Так мне специалист сказал.

– Охотников, – уточнила Елизавета Петровна.

– Какой? Ах, вы про того, что в нашем доме живет. Да я с ним практически не знаком. Другой специалист это сказал. Мало, что ли, у нас искусствоведов.

– И в самом деле, – согласилась Сухомлинова и поинтересовалась, откуда здесь это полотно.

– Я повесил, – пошутил хозяин, – картина у меня уже много лет. С нее, к слову сказать, и началась моя коллекция. Лет тридцать тому назад зашел я как-то в комиссионный магазин, увидел эту картину и приобрел. Правда, торговаться долго пришлось. Время такое, что ни у кого денег не было. Кто-то свои вещи у метро продавал, кто-то сдавал картины в комиссионку, а старинные серьги в ломбард. Потом уже, когда я хозяину магазинчика свое служебное удостоверение показал… Просто для того, чтобы он знал, с кем имеет дело, и не накручивал цену, он мне пообещал, что будет для меня оставлять, если что-то интересное появится.

– Мне кажется, что я уже видела эту работу прежде, – призналась Сухомлинова.

– Вряд ли. Хотя чего в жизни не бывает. Давайте-ка лучше за стол сядем.

За стол Елизавета Петровна не стремилась. Она продолжала рассматривать картины, особенно ту – теперь она не сомневалась в том, что это была та же самая работа Саврасова, которую она видела в квартире Охотниковых, и, разумеется, не подделка – тот же широкий мазок и проработка деталей тонкой кистью, так же пробиваются сквозь кроны голых деревьев лучи почти белого весеннего солнца…

– У меня еще была картина Перова, – прозвучал за спиной голос Александра Витальевича, – но я ее удачно реализовал. Нашелся настоящий ценитель. Хватило Диме на домик в Черногории. Хотя тот домик и пятой части этой студии не стоит. Разве что море рядом.

– Года два назад в Лондоне на аукционе была продана картина неизвестного на Западе художника Перова. Кто-то выложил за нее полмиллиона евро. Это посчитали сенсацией. Прежде там лишь Айвазовского ценили. Да и то после того, как одну его работу купил папа римский.

– Надо же! – удивился директор ТСЖ. – А что на ней было изображено?

– Жанровая сцена. Двое помещиков в кабаке на купеческой ярмарке. Купцы после удачных сделок гуляют, а помещики к ним подсели, чтобы выпить за чужой счет.

– У одного помещика грязные сапоги, а второй в рваных башмаках?

– Кажется.

Александр Витальевич побледнел, а потом, покачав головой, выдохнул:

– Вот ведь гад какой! Надул меня все-таки. Ну да ладно: бизнес есть бизнес.

– Так это все-таки Охотников? – спросила Сухомлинова шепотом, как будто начальник мог находиться где-то поблизости и слышать их разговор.

Александр Витальевич не ответил, он смотрел на картину Саврасова, а потом обратился к полотну:

– А тебя я никому не продам.

Потом повернулся к гостье:

– Прошу к столу!

Теперь уж Сухомлинова отказываться не стала. Она не отказалась и от бокала шампанского. А хозяин выпил коньяка. Причем осушил пузатый бокальчик залпом, как водку. Закусил кусочком сыровяленой колбаски и без всякого предисловия перешел к главному, для чего, очевидно, и пригласил в гости Елизавету Петровну.

– Я, как вы, наверное, знаете, вдовец. Уж скоро десять лет, как это случилось. Я на службе в тот день был. Она позвонила, сказала, что ей плохо. Я посоветовал вызвать врачей – кто ж знал, что там все так серьезно. Бригада прибыла, врачи в дверь звонят, а никто не открывает. Не сразу, но решили дверь взломать. Вызвали специалистов, открыли замок… Жена уже не дышала. Лежала в коридоре, видимо, хотела дверь открыть заранее… Тромб оторвался. Похоронил я ее, а потом написал рапорт об увольнении по выслуге. Зачем мне все, когда для нее жил и работал. Ну, на пенсию жить – сами понимаете, как оно. Пошел в строительную фирму начальником службы безопасности. Фирма как раз этот жилой комплекс и построила. Организовали здесь товарищество собственников и назначили меня директором. И с тех пор тружусь здесь. О новом браке не помышлял даже. Но когда увидел вас… Вы не поверите, Лиза… Можно я вас так буду называть, а то с отчеством как-то официально получается, как на допросе подозреваемого.

– Честно говоря… – смутилась Сухомлинова, не решаясь отказать сразу.

– Ну вот и хорошо, – обрадовался директор ТСЖ, – а вы меня можете звать Сашей… Или лучше Саней. Мне второе предпочтительнее: как будто мы с вами знакомы лет двадцать или тридцать. А мне именно так и кажется. Не с первого раза так стало казаться. Если честно, я, когда вас увидел, решил, что вам лет сорок от силы. Подумал даже, зачем эта фифочка к нам устраивается. А когда пенсионное удостоверение ваше посмотрел, так даже самому стало стыдно за свои первоначальные упаднические мысли. Вы уж простите, ради бога.

– Я не в обиде, – потрясла головой Сухомлинова, которой этот разговор нравился все меньше. – Но, может быть, мы поговорим на эту тему в другой раз?

– Какой еще раз? – удивился Александр Витальевич, наполняя ее бокал шампанским.

Он держал бутылку склоненной очень долго, дожидаясь, когда всплывут все пузырьки и бокал наполнится до самых краев.

– Другого раза может и не быть, – говорил он при этом, – вы уволитесь, а потом ко мне вас и силком не затащишь. До вас тут работала одна. Так она сама напрашивалась ко мне, хотя и замужняя.

Он наконец наполнил ее бокал, а потом плеснул себе коньяка. Наполнил пузатый бокальчик тоже доверху, чему удивился.

– Ну это на два раза, – успокоил он себя, – давайте за то, чтобы не терять друг друга в этой тяжелой и не всегда справедливой жизни.

Елизавета Петровна едва пригубила, мечтая поскорее исчезнуть из его квартиры. А директор ТСЖ опять выпил залпом, не оставив ни капли. Он поморщился, взял рукой кусочек колбаски и, разжевывая его, продолжил:

– Я это к тому, что та сотрудница за всеми жильцами следила. Кто с кем, когда, к кому кто приходит… Тетрадочку вела своих наблюдений. Вот она передала свои записи, а я взял, даже не думая, что загляну туда. А сегодня утром открыл просто так, без всякого любопытства. Начал читать и обомлел. Все по датам, по часам расписано. На каждого жильца – отдельный раздел: связи, встречи… А у нас ведь разные люди. Ну ладно, если актер или режиссер – их жизнь разве что папарацци интересует. Но ведь есть банкиры, чиновники, бывшие криминальные авторитеты. Казалось, что может простая консьержка? Но та дамочка не простая – она в недавние времена трудилась в полиции в отделе наружного наблюдения. Так что грамотная в этом отношении…

– Может быть, сменим тему, – предложила Сухомлинова.

– Как скажешь, Лиза, – согласился Александр Витальевич, – но тетрадочка эта просто бомба. Если заинтересованному человеку в руки попадется, то тут столько голов полетит! Я эту тетрадочку под стиральную машину спрятал. То есть под резиновый коврик, что под стиральной машиной. На всякий случай спрятал: вдруг ко мне бухгалтер ТСЖ по делу зайдет, а тетрадка на столе. Бухгалтерша заглянет туда ненароком, а еще хуже – утащит, и пошла писать губерния. Сами понимаете… то есть сама понимаешь. Или Михеев зайдет – директор управляющей компании. Такую тетрадку надо прятать или в сейфе держать.

– Что такого может узнать обычный консьерж? – удивилась Сухомлинова.

– Ничего, – согласился директор и повторил: – Обычный консьерж – ничего. Но специалист может многое. Она сама наблюдала, подслушивала, разнюхивала, узнавала всякие сплетни, проверяла информацию… Вы такого жильца по фамилии Пряжкин знаете, наверное?

Елизавета Петровна кивнула.

– Пряжкин-то он Пряжкин, – усмехнулся директор, – это сейчас он Анатолий Ефимович. А в незапамятные времена отметился как Толя Напряг. Две ходки… Простите, две судимости. Оба раза освобождался по УДО, что само по себе удивительно. Наглый был до безумия. Он и сейчас никого не боится. На третьем этаже банкир Сопаткин. Так вот у него с Напрягом и сейчас какие-то дела. Встретились они в квартире Сопаткина, обсуждали там что-то, потом спустились вниз, а разговор не закончили, вышли на крыльцо и базарили еще минут пять. А микрофон-то в переговорном работает. Так вот эта наша бдительная…

– Честно говоря, – остановила его Сухомлинова, – мне до их разговоров никакого дела. Я пришла к вам из уважения, а не для того, чтобы узнать что-то о людях, которых не увижу больше никогда.

– И это правильно, – согласился Александр Витальевич, – меньше знаешь – лучше спишь.

Он снова потянулся к шампанскому, но Елизавета Петровна остановила его руку.

– Мне надо идти, – сказала она, – у меня у дочери большие проблемы.

– Проблемы? – удивился директор. – Так давайте я их решу все разом. Не забывайте, что я отдал органам почти тридцать лет. Связи кое-какие сохранились.

Он наполнил свой бокальчик коньяком, посмотрел на Сухомлинову и спросил не вполне внятно:

– Эм?

Видимо, он таким образом предлагал выпить еще.

– Я вообще-то не пью вовсе, – предупредила его Елизавета Петровна.

– И это правильно, – согласился Александр Витальевич и тут же выплеснул себе в рот полный бокальчик коньяка.

– Вы подписали мое заявление? – поинтересовалась Сухомлинова.

– Долго, что ли? Раз – и всё как в ЗАГСе. Теперь вы свободная женщина.

– Тогда я пойду.

Он проводил ее до лифта, а когда двери кабины открылись, полез обниматься и шепнул в ухо, дыша коньяком и колбаской:

– Надеюсь, завтра побеседуем более содержательно.

Что он имел в виду, Сухомлинова не поняла, но понадеялась, что ничего конкретного. Впрочем, она приходить к нему завтра не собиралась вовсе.

Глава седьмая

Она сидела на своем рабочем месте, когда в комнату заглянул Охотников. Поинтересовался ее настроением.

– Вчера уволилась из ТСЖ, – сообщила она. – Александр Витальевич не хотел меня отпускать. Кстати, была у него в гостях и видела этюд Саврасова, который до того был в вашем доме.

Юрий Иванович напрягся и ничего не сказал.

– Как картина Саврасова могла попасть к нему? – спросила Сухомлинова.

– Не знаю. Мой отец в те годы под следствие попал. Он же был директором районного треста столовых и ресторанов. А тогда как раз приватизация началась… Короче, взяли его за какие-то нарушения мнимые. Вот мы с мамой и начали распродавать все наше добро, чтобы хватило на адвокатов, на взятки и прочее. Дали ему условный срок. Но он даже до конца его не дожил. Сердце не выдержало испытаний, бесчестья, того, что все друзья от него отвернулись. Кстати, некоторые из них потом легко вписались в новую жизнь. Разбогатели так, что… И вряд ли делали все по-честному.

– С трудов праведных не добудешь палат каменных, – подтвердила Елизавета Петровна.

Она еще хотела поинтересоваться у Охотникова, будет ли он выкупать у директора ТСЖ принадлежавшую когда-то его семье картину, но, увидев лицо Юрия Ивановича, не решилась.

– Тот же самый этюд, что и у вас был, можно не сомневаться, – сказала она, – ваш я на всю жизнь запомнила. И к тому же зачем художнику несколько раз повторять один и тот же, пусть даже удачный сюжет.

– Даже если и так, – махнул рукой бывший сокурсник, – что с того? Нашей семье эта картина счастья не принесла. Надеюсь, ему повезет. А что касается…

Юрий Иванович не договорил, потому что в помещение вошел мужчина, прижимающий двумя руками к своему боку что-то завернутое в плотную ткань. Он покосился на Охотникова, а потом шагнул к окошку, продолжая держать свою ношу.

– Я это… – начал было он, но снова покосился на Юрия Ивановича, а потом продолжил: – Тут я часики принес. Хотел бы их это самое…

– Выставить на аукцион или продать через магазин? – поинтересовалась Сухомлинова.

– А где больше дадут? Да и побыстрее чтоб.

– Вы покажите, – предложил Охотников, – возможно, меня они заинтересуют.

Мужчина поставил пакет на прилавок, откинул края материи, оказавшейся старой скатертью.

– Вот, – произнес он с печалью в голосе, – швейцарские. Триста лет в нашем доме на стене висели, а тут финансово прижало. Приходится от сердца отрывать. Они с боем, кстати.

– Часы немецкие, – усмехнулся Охотников и посмотрел на Елизавету Петровну.

– Не вижу клейма, – подхватила она, – но по виду похоже, что произведены они в Шварцвальде во второй половине девятнадцатого века. Такие часы после войны почти в каждом доме висели. Их привозили многие в качестве военных трофеев.

– А ты где поживился? – обратился Охотников к посетителю. – Где добыл такой трофей?

– Как вы могли!.. – возмутился посетитель и оглянулся.

– Елизавета Петровна, не в службу, а в дружбу, – продолжил Юрий Иванович и обернулся к Сухомлиновой, – зайдите на полицейский сайт, где они размещают список антикварных вещей, похищенных на всей территории нашей необъятной родины. Наверняка эти часы, недорогие, к слову, там присутствуют. А я пока приглашу охрану.

– Вы че! – вскричал посетитель. – Так это мое. Я с рук купил недавно. Сто тыщ дал. Последние деньги вложил.

– Так нажимать кнопку? – спросила Елизавета Петровна.

Мужчина сделал шаг назад, а потом быстро развернулся и бросился из комнаты.

– В списке украденных вещей часов много, но похожие не числятся, – продолжила Сухомлинова, – хотя я еще не весь список просмотрела.

– Потом посмотрите, а пока пусть они у вас постоят. Вернее, походят. Повесим их на стенку, заведем. Пусть себе тикают. Если они не краденые, то я подарю их кому-нибудь. Хотя бы тебе.

– Мне не надо.

– Значит, надо думать, кому их преподнести. А тебе в любом случае премия за сегодняшний день. Часы эти всяко сто тысяч рублей стоят. Десятка из них – твоя. Деньги тебе нужны?

Елизавета Петровна помялась, а потом кивнула, чувствуя, что краснеет от стыда, словно только что она согласилась стать соучастницей какого-то преступления.

– Видишь, какая прибыльная у тебя работа, – напомнил бывший сокурсник, – так что бросай то грязное дело.

– Так я же сказала вам, что уволилась вчера.

– Не вам, а тебе, – напомнил Охотников, доставая из кармана бумажник.

В этот день посетителей было, как никогда, много. Особо ценного среди вещей, принесенных на оценку, не было. Разве что двойной дублон. Помня о том, что монеты особенно интересуют начальство, Сухомлинова набрала номер Юрия Ивановича, но телефон того находился вне зоны. Вскоре Охотников перезвонил сам и, узнав о золотой монете, сказал, что можно принять ее, чтобы выставить на торги.

К концу дня поток людей, пытающихся продать старинные вещи, иссяк. Елизавета Петровна еще раз позвонила начальнику и доложила, что нынешний день был чрезвычайно плодотворным.

– А я в тебе не сомневался, – спокойно ответил Юрий Иванович, – ты однозначно приносишь удачу. Если так пойдет, надо будет увеличить тебе оклад и, может быть, положить тебе процент с продаж. Так, глядишь, и разбогатеешь через год-другой.

После чего он сообщил, что в офисе его сегодня не будет, он заскочил к приятелю на дачу, потому что последние теплые деньки надо использовать. Он еще что-то сказал, но последние слова пролетели мимо ее сознания. Елизавета Петровна поняла, что теперь есть надежда на хорошего адвоката. То есть надежда, что у нее хватит средств, чтобы нанять опытного и честного человека, а не пройдоху. Только как отличить хорошего адвоката от плохого, Сухомлинова не знала. Хотелось бы, чтобы кто-то, кому можно доверять, посоветовал ей, но в кругу ее знакомых таких опытных людей не было. Да и круг был весьма ограничен. И вдруг ее осенило! Она вспомнила подругу, которую не видела уже очень давно. А когда они виделись в последний раз, та сообщила, что ее дочь, которую Елизавета Петровна знала еще девочкой-подростком, теперь следователь и что она раскрыла серию убийств, которые совершал маньяк. Потом Веру показывали по телевидению, она даже давала интервью, которое Сухомлинова смотрела внимательно, не веря, что эта девушка в форме, с таким знакомым лицом – та самая тихая Верочка.

Она набрала в поисковике «Вера Бережная», и тут же пришли ссылки. Как оказалось, теперь дочь подруги вовсе не следователь. У нее теперь частная фирма, которая называется «Восточно-Европейское Розыскное Агентство», или просто «ВЕРА». Предприятие, судя по отзывам, преуспевающее. И оно, помимо всего прочего, оказывает и юридические услуги, предоставляет опытных адвокатов и налоговых консультантов. Елизавета тут же позвонила дочери и сообщила, что появилась возможность решить все проблемы. Стала рассказывать о Бережной, но дочь тут же перебила ее:

– Мама, ты что, с луны свалилась? Я про Веру давно знаю. Тоже думала на эту тему, но ты знаешь, сколько ее услуги стоят? К ней разные олигархи в очередь стоят, а тут мы со своими мелочами.

Глава восьмая

Вечером за ужином она сообщила дочери, что теперь будет работать только в аукционном доме, где ей прибавили зарплату и даже намекнули, что смогут выплачивать процент с продаж. Рассказала и о том, что уже подала заявление об увольнении начальнику ТСЖ, который обещал помочь ей в решении вопроса, связанного с возможностью видеться с Федечкой.

– Мама! – не выдержала Аня. – Мне не нужна возможность видеться с сыном раз в неделю. Я хочу видеть его постоянно. Хочу, чтобы он жил с нами! И потом, кто этот твой начальник? Господь Бог?

– Нет, он не Бог, конечно, но он бывший подполковник полиции, с большими связями.

– Ты сама подумай: кто он и кто Федор Степанович! Первеев его проглотит и не подавится… Он таких…

Дочь замолчала, а потом посмотрела на Сухомлинову круглыми глазами.

– Мама, – почему-то она перешла на шепот, – фамилия твоего бывшего начальника не Тарасов случайно?

– Тарасевич, – подтвердила Елизавета Петровна, – а в чем дело?

Дочь молчала, а потом вздохнула:

– Я сегодня криминальные новости слушала. Не слушала, просто телик работал, а там сказали, что застрелен директор ТСЖ Тарасов… то есть Тарасевич, который до выхода на пенсию служил в полиции.

– Это, наверное, какое-то совпадение, – не поверила Сухомлинова, – за что его убивать? Наверное, сказали про Тарасова, а потом…

Дочь покачала головой:

– Сказали «Тарасевич». Директор товарищества собственников на Васильевском острове. Но я дальше не слушала. Ты же знаешь, не люблю такие новости, когда убивают кого-то. Просто выключила телевизор. Но если ты хочешь, можешь посмотреть, выпуск скоро повторят. Такой видеорепортаж они будут постоянно гонять, словно издеваются над всеми нами.

Дочь осталась на кухне, а Елизавета Петровна пошла в комнату и включила городской канал. Ждать пришлось почти час. Наконец начались местные новости, и прозвучала главная тема дня: убийство на Васильевском острове. Как оказалось, Александра Витальевича застрелили, когда он выехал из двора в узкий Тучков переулок, перед поворотом в сторону площади Сахарова в него выстрелили дважды через стекло машины. В переулке есть камеры видеонаблюдения, но ни на одной из них момент покушения не запечатлен, так как преступник выбрал единственное место, не попадающее в обзор камер. И сам он не попал. Скорее всего, киллер хорошо изучил местность и ушел через проходные дворы. Так сказал представитель следственного комитета.

– Мама! – крикнула с кухни Аня. – Твой телефон звонит.

Сухомлинова успела схватить аппарат и ответить.

– Елизавета Петровна, – обратился к ней незнакомый и очень вкрадчивый голос, – вас беспокоит майор юстиции Егоров. Я хотел бы встретиться с вами и поговорить.

– На какую тему? – не поняла Сухомлинова.

– А вы разве не знаете, что случилось с вашим директором?

– Слышала, но я там уже не работаю.

– Я видел ваше заявление, но видел и то, что оно не подписано. А потому нет приказа о вашем увольнении. Значит, вы по-прежнему являетесь сотрудником управляющей компании. Так что подъезжайте завтра на работу.

– Завтра не моя смена, – попыталась возразить Сухомлинова.

– То есть вы отказываетесь сотрудничать со следствием? – так же вкрадчиво обратился к ней майор юстиции Егоров.

– Я готова сотрудничать, только не знаю, чем могу помочь.

– Ну, как чем? Вы были одной из последних, кто общался с убитым. Причем вы общались достаточно близко. Вы были у него в гостях, выпивали. Провели в квартире Тарасевича более часа.

– Разве? – не поверила Сухомлинова. – А я думала, что недолго была. Зашла и почти сразу вышла. Раз, и всё…

Следователь молчал, а потом прокашлялся в трубку и продолжил:

– Мы и это обсудим. Так что жду вас завтра на вашем рабочем месте в девять тридцать.

– У меня другая работа – более важная и ответственная.

– Ровно в девять тридцать, – повторил следователь и добавил: – Попрошу не опаздывать.

И тут же пошли гудки.

Елизавета Петровна не знала, что ей делать, но понимала, надо предупредить начальство. Она набрала номер Охотникова, а когда тот ответил, спросила:

– Вы всё еще за городом?

– Как раз в бане сидим с приятелем. А что такое?

– Я завтра утром задержусь на какое-то время.

Юрий Иванович молчал, а потому Сухомлинова спросила осторожно:

– Вы телевизор не смотрели сегодня?

– Упаси боже, – ответил ее начальник, – я вообще его не смотрю. А что случилось?

– Дело в том, что Тарасевича сегодня утром застрелили.

И снова бывший сокурсник молчал.

– Алле, – осторожно попыталась вернуть его Елизавета Петровна.

– Я слышу, – ответил тот, – просто пытаюсь осмыслить известие. Как, где, когда и за что могли убить председателя ТСЖ? В голове не укладывается. И что полиция говорит?

– Я не знаю. Меня как раз завтра на допрос вызвали.

– А вас-то за что?! Ну ладно, можете задержаться, я попрошу кого-нибудь вас подменить на пару часиков. А вы там тоже не только отвечайте, но и расспросите, как и за что с ним расправились так жестоко.

Глава девятая

Она подошла к своему стеклянному скворечнику и заглянула внутрь. Там сидела ее сменщица Нина Николаевна, выглядевшая очень взволнованной.

– Вас еще не допрашивали? – обратилась к ней Сухомлинова.

Та в ответ перекрестилась.

– А меня вызвал какой-то майор, застращал и приказал явиться сюда без опозданий.

– Я вас не стращал, – произнес за ее спиной мужской голос, – я просто выполняю свою работу, а ваша гражданская обязанность оказывать посильную помощь следствию.

Очевидно, он прятался за углом, на площадке перед лифтами, и вышел, услышав ее голос. Подошел неслышно и неожиданно, как любая неприятность. Майор юстиции Егоров оказался невысоким и невзрачным на вид, но голос его не соответствовал внешности – он был уверенным и твердым.

– Сейчас мы с вами поднимемся в квартиру гражданина Тарасевича, и вы мне расскажете, о чем вчера говорили со своим начальником.

В квартире работали эксперты. Дверцы шкафов и полок были приоткрыты и смазаны каким-то черным порошком.

– Посмотрите внимательно, – обратился к Сухомлиновой следователь, – что изменилось с тех пор, как вы покинули помещение.

– Вы серьезно? – удивилась Елизавета Петровна. – Изменилось здесь все. Вчера все здесь было прибрано, а теперь как будто Мамай прошел. На столе вчера стояли две бутылки: одна с шампанским, полная более чем наполовину, и французский коньяк, из которой Александр Витальевич выпил всего граммов сто пятьдесят. И постель была аккуратно застелена, а сейчас белье сползло на пол.

– Обе бутылки мы нашли пустыми в мусорном пакете, – обиделся следователь, – а постель мы обнаружили именно в таком виде. Вы просто посмотрите, что пропало – может, картины или какие-то другие ценные вещи.

Сухомлинова подошла к стене и посмотрела на полотна.

– Всё на месте, – сказала она, – а если вас интересует, чем мы тут занимались, то скажу, что я пришла для того, чтобы подать заявление об увольнении. Александр Витальевич предложил поужинать с ним. Но я выпила лишь неполный бокал, а потом еще глоток. Ничего не ела. После чего ушла. Но до того как сесть за стол, мы рассматривали картины и говорили о живописи. Ведь я дипломированный искусствовед, если вы не знаете.

Следователь кивнул, а потом попросил записать все, что она сообщила, на бумаге и по возможности с подробностями, которые она может вспомнить.

Елизавета Петровна села за стол, на тот же самый стул, на котором сидела накануне, придвинула к себе листок бумаги и изложила все кратко, потому что подробности ей вспоминать не хотелось. А когда закончила и протянула лист следователю, Егоров сказал, что сейчас эксперт-криминалист возьмет ее отпечатки пальцев.

– Пара минут, – пообещал он, – и вы сможете ехать на свою новую, очень ответственную работу.

Отпечатки взяли, перемазав ее пальцы черным порошком.

– Я могу вымыть руки? – спросила Елизавета Петровна.

Следователь кивнул. Сухомлинова, не оставляя сумочку в комнате, прошла с ней в ванную комнату, закрыла за собой дверь, начала мыть руки. Взгляд ее упал на узкую стиральную машину. Не выключая воду, она подошла к ней, наклонила машину и подняла резиновой коврик. Увидев край голубой ученической тетради, вытащила ее, согнула в трубочку и спрятала в свою сумку.

Когда выходила из ванной комнаты, едва не столкнулась с майором юстиции, который заглянул за плечо Елизаветы Петровны, словно рассчитывал обнаружить там еще кого-то.

– Вы должны расписаться под одним документом.

– Каким?

– Вы предупреждаетесь о том, что вам запрещено покидать город на время следствия.

– А если вы год будете расследовать?

– Тем не менее, – без всяких эмоций на лице произнес следователь.

– Сыну Тарасевича сообщили?

Следователь обернулся к скучающему эксперту, как будто ожидал ответа именно от него. А тот, уходя от ответственности, начал смотреть по сторонам.

– Прикажут – позвоню, – спокойно ответил майор юстиции.

Он достал из кармана мобильный телефон, набрал номер, но, увидев, что Сухомлинова направляется к двери, махнул ей рукой, призывая задержаться. Он разговаривал негромко, потом что-то записал на листке бумаги. Еще раз махнул рукой, но теперь уже подзывая к себе Елизавету Петровну. Протянул ей листок, на котором был записан номер телефона.

– Позвоните сами. Имя сына Тарасевича знаете?

– А почему именно я? – удивилась Сухомлинова. – Я – посторонний ему человек.

– А я тем более, – ответил следователь, – я по вечерам с убитым шампанское не пил. Просто прошу вас позвонить и сообщить. По опыту знаю, что неприятные известия лучше выслушивать от женщины – у женщин в голосе больше сочувствия.

– Ага, – обрадовался неизвестно чему слышавший их разговор один из экспертов, – в прошлом году, когда мне жена сказала, что хочет развестись, потому что у нее другой, в ее голосе было столько сочувствия!

Но Егоров даже головы к нему не повернул.

– Считайте, что это моя личная просьба, – сказал он Сухомлиновой.

И она набрала номер. Долго никто не отвечал, а потом заспанный мужской голос спросил хрипло:

– Это кто?

– Меня зовут Елизавета Петровна, – назвала себя Сухомлинова, – я работаю вместе с вашим папой. Вернее, работала. Дело в том, что… – Она вдохнула, решаясь наконец сообщить печальную новость любящему сыну: – Дима, произошла ужасная трагедия: вашего папу убили.

В трубке повисло молчание. После чего уже не хриплый, а взволнованный голос обреченно поинтересовался:

– Много вещей пропало?

– В каком смысле? – не поняла Елизавета Петровна.

– Так его при ограблении квартиры убили? – переспросил Тарасевич-младший.

– В машине.

Трубка молчала. Молчала долго. И Сухомлинова не выдержала:

– Когда вы приедете?

– Всё так не вовремя, – начал объяснять Дмитрий, – мы с женой только что из Италии вернулись, – денег, чтобы прилететь, как вы понимаете, нет.

– Но это же похороны вашего отца!

– Да, да. Конечно, я прилечу на похороны.

– А кто будет заниматься их организацией? Кто место на кладбище выберет, кто поминки организует?

– Пусть какая-нибудь фирма займется. А я прилечу и рассчитаюсь. Тысячи евро, надеюсь хватит на все про все?

– Дима, – не выдержала Сухомлинова, – вам и вашей жене Александр Витальевич купил дом, помогал деньгами, а вы… В конце концов, вы наследуете все его имущество…

– Я понял, – наконец очнулся молодой человек, – я прилечу. Завтра, может быть.

И он сбросил вызов.

– Вот такие нынче детки, – вздохнул эксперт, – даже умирать не хочется им назло.

В стеклянном скворечнике помимо сменщицы находился еще один человек. Это был Михал Михалыч Михеев – один из учредителей управляющей компании, прилизанный сорокалетний мужчина. Очевидно, он уже знал, откуда возвращается Елизавета Петровна, потому что спросил:

– Как там?

Сообразив, что вопрос неконкретный, уточнил:

– Не поинтересовались, есть ли у них подозреваемые?

Сухомлинова покачала головой.

– И так работников не хватает, а тут еще и нового директора надо искать, – с печалью в голосе произнес Михеев.

– Я вчера подала заявление, и Тарасевич меня уволил с сегодняшнего дня.

Михеев вскинул брови:

– И вы, голубушка, туда же! Нет уж. Пишите новое заявление, но уже на мое имя. А пока работайте. И попрошу без прогулов.

Глава десятая

Она спешила на работу. Ехала на троллейбусе, смотрела в окно на серый октябрьский день, думала об Александре Витальевиче, когда на середине пути вспомнила о лежащей в ее сумке тетрадке. Достала и раскрыла на середине. Почерк был мелкий, убористый, но ровный и разборчивый, словно каждую буковку выписывали с огромной любовью.

…Ананян, кв. 48, приводит к себе несовершеннолетних мальчиков, которые остаются до утра.

Тут же шли даты посещений.

Помощница депутата Госдумы Тамара Баранова, кв. 13, употребляет кокаин. В таком виде садится за руль. Она же практикует секс с двумя мужчинами. Таких пар у нее как минимум две.

И опять указаны даты.

Профессор журфака Малышко, кв. 37, – оппозиционер и взяточник. Студенты приходят к нему домой для сдачи экзаменов. Жена Малышко на паркинге царапает ключом машины, принадлежащие женщинам моложе ее. Пострадали авто Пряжкиной, Худайбергеновой и Барановой.

Худайбергенов, кв. 14, продает наркотики Барановой…

Засл. арт. Аркадий Вертов в отсутствие жены приводит к себе студенток театральной академии.

Пряжкин, кв. 51, и банкир Сопаткин, кв. 18, обговаривали схему вывода за рубеж крупных сумм в валюте. Кроме того…

Сухомлинова едва не пропустила свою остановку.

Дверь в ее комнату была закрыта. У входа переминались с ноги на ногу две совсем юные девушки, которые жевали резинку и рассматривали молодого охранника с мощным торсом. У стены стояла завернутая в плотную полиэтиленовую ткань картина. Елизавета Петровна открыла дверь своим ключом и бросила девчонкам, не оборачиваясь:

– Владелица картины через три минуты может заходить. Только снимите пленку и оставьте здесь.

Она опустилась в свое кресло, тряхнула головой, чтобы выбросить из головы все ненужные мысли. Потом вдохнула глубоко и выдохнула, настраиваясь на работу. Девчонки за стеклянной дверью сдирали с картины полиэтилен и бросали его на пол. Подошел охранник и сделал им замечание. Тогда одна стала скатывать пленку в шар, крутя его по полу. Со стороны могло показаться, что она пытается слепить снеговика. Вторая вошла внутрь, приблизилась к стойке и выставила на нее картину.

– Вот, – выдохнула она и, натужно улыбаясь, добавила: – Сколько дадите?

Это был лубок – темный и старый. Очень старый и очень темный. Но сюжет можно было разглядеть.

– Паспорт при себе? – поинтересовалась Сухомлинова.

Девчонка выкатила удивленные глаза, будто ее вызвали к доске и спросили то, что не задавали на дом.

– Полагается паспорт, – объяснила Елизавета Петровна, – если, конечно, мы что-то приобретаем. Но данный предмет нас не интересует. Кстати, откуда у вас эта картина?

– Так это… Ну… Короче, прабабка у меня умерла в деревне. Мы с родителями ездили туда, вывезли, что смогли. Но там и брать-то было нечего. Рухлядь всякая: часы какие-то привезли с кукушкой сломанной, иконы, вот эту мазню…

– А иконы где?

– Так я загнала… то есть продала. Просто подошла к какому-то мужику на улице и предложила. За две иконы он пять тысяч дал, сказал, что у него нет больше. А эту картинку не захотел брать.

– Прабабушка одна жила?

– Ну да. Мы так, заезжали иногда. Но туда ехать двести километров в один конец, и там тоска такая, что… Интернет даже не берет.

– Сколько ты за картину хочешь? Хотя без паспорта нельзя. Так что извини.

– Ой, – притворилась расстроенной девчонка, – ну, пожалуйста, хоть тыщонку дайте.

Сухомлинова посмотрела на нее строго, потом покачала головой:

– Нет… Хотя… Только из уважения к твоей прабабушке. Пятьсот рублей дам.

– Спасибочки, – обрадовалась дурочка и, обернувшись, помахала рукой своей подружке.

Елизавета Петровна достала из своего кошелька пять сотенных.

– На что хоть потратишь деньги? Небось пойдете пиво пить?

Девчонка хихикнула и тут же сделала умное лицо:

– В кино сходим.

Обе они убежали.

Сухомлинова сидела молча, потом потрогала горящие щеки. Сегодня, может быть, впервые в жизни она осознанно, ради выгоды обманула человека. Хотелось вскочить, броситься вслед за глупыми малолетками, догнать, извиниться, сказать, что ошиблась… Предложить настоящую цену.

Но она сидела, чувствуя, как дрожат ноги. Потом поднялась, вышла из-за стеклянной перегородки, подняла лубок и вернулась на рабочее место.

Зазвонил телефон. Вызывал Охотников.

– Ты на месте? А я только что подъехал, сейчас зайду.

Через минуту он показался за стеклянной дверью, открыл ее и обернулся к охраннику.

– Что там перед входной дверью скомканная пленка валяется? Уберите немедленно.

Он подошел и опустился в кресло для посетителей.

– О чем следователи спрашивали?

– Спросили, все ли ценные вещи на месте. Взяли у меня отпечатки пальцев зачем-то. А еще я звонила сыну Тарасевича в Черногорию, сообщила о смерти его отца и попросила приехать. Сын его тоже интересовался, на месте ли картины. Ведь приедет и все продаст: разрешение на вывоз культурных ценностей ему никто не даст.

– Картины там в каком состоянии? И есть ли что-то ценное?

– Ничего особо ценного. Есть эскиз к диплому «Воскрешение дочери Иаира», но не Поленов и не Репин.

– И уж тем более не Генрик Семирадский. Ведь Илья Ефимыч учился с ним на одном курсе, а потом остался на второй год, зная, что большую золотую медаль, как лучший выпускник, он не получит, следовательно, не будет отправлен на пансион в Италию. Семирадский туда поехал, а через год и Репин. Но этот эскиз надо смотреть. Если это Репин, то ты понимаешь… У Репина как раз перед выпуском сестра умерла, он ездил ее хоронить и вернулся под огромным гнетущим впечатлением…

Он рассказывал то, что самой Сухомлиновой было уже известно, и он знал об этом. Знал, но продолжал говорить, словно гася в себе желание разговаривать на какие-то другие темы.

Елизавета Петровна наклонилась и подняла приобретенный лубок. Поставила его перед Охотниковым.

– Надо же, – встрепенулся бывший сокурсник. – Хороший лот получится. И ведь сюжет замечательный! «Как мыши кота хоронили». Середина восемнадцатого века. На реализацию принесли?

– Никто не приносил: по случаю сама купила.

– Так давай на аукцион выставим. А если тебе деньги срочно нужны, то я прямо сейчас с тобой рассчитаюсь. Двести тысяч тебя устроит?

Она кивнула, потому что не могла сказать и слова – свело челюсти от волнения. Даже в сторону отвернулась, чтобы не видеть, как Юрий Иванович достает портмоне и считает купюры.

– Лубок на аукцион выставите? – еле выдавила она.

– А что с ним еще делать. Поставлю за четыреста. А уйдет наверняка за пятьсот. Сейчас много любителей такого… А что у тебя с голосом?

– Переволновалась на допросе, – ответила она и обернулась к Охотникову, который продолжал считать деньги.

– А-а, – отозвался он, не отрывая взгляда от купюр, – и у нас есть люди, и за границей, которые коллекционируют иконы и лубок. Года два назад мне принесли портрет Алексея Михайловича, выполненный в подобной технике. Так за него на аукционе такая борьба шла! Жаль, конечно, что не удалось перекупить и самому выставить, а так только свои обычные пятнадцать процентов получил, с которых еще налоги платить.

Он положил перед ней пачку.

– Пересчитай. Две тысячи евро, остальное рублями. Так даже чуть больше получается.

Сухомлинова, не пересчитывая, убрала деньги в свою сумку. Они легли прямо на свернутую в трубочку тетрадку.

– С работой консьержки, надеюсь, покончено? – вспомнил Юрий Иванович.

– Нет, требуют отработать две недели.

– Тогда забей себе график полегче. Раза два в неделю – желательно, чтобы в выходные там появляться. Ты мне здесь нужна. С тобой весело работать.

Он ушел. Елизавета Петровна открыла сумку, достала рассыпавшиеся купюры, сложила их аккуратно, а потом впихнула их в кошелек. Снова открыла тетрадку и начала листать, пока не нашла.

…Пряжкин, кв. 51, на паркинге повздорил с Охотниковым, кв. 22. Кто-то кого-то послал грубо. Не разобрала, кто именно. Охотников спокойно ушел, а Пряжкин ногой пнул свою машину. «Мерседес-GLK» гос. № В 777 ОР.

Глава одиннадцатая

Две недели еще сидеть в скворечнике для консьержей – ненужное испытание. Не такие уж большие деньги, чтобы из-за них тратить свое время. Тем более когда в сумочке двести тысяч рублей, упавших туда нежданно-негаданно. Куда лучше иметь одну хорошо оплачиваемую работу… Даже очень хорошо оплачиваемую! И уделять больше времени домашним заботам и решению семейных проблем.

Именно об этом думала Елизавета Петровна, когда возвращалась домой. Вернее, не домой, а в элитный жилой комплекс в Тучковом переулке. Заехать туда было просто необходимо, чтобы поговорить с Михеевым и упросить его отпустить ее без отработки. Замену найти будет очень легко – пенсионерок в родном городе хоть пруд пруди. Больше четверти населения пенсионеры. А у нее есть двести тысяч и даже чуть больше, учитывая накопления. Теперь можно подумать о хорошем адвокате или отправиться сразу к Вере Бережной, чтобы она кого-нибудь порекомендовала.

Сухомлинова вошла в подъезд, остановилась у ненавистного скворечника. Внутри сидела все та же ее сменщица Нина Николаевна, которая дежурила с утра.

– Михеев у себя в кабинете? – спросила Елизавета Петровна.

– А что ему там делать! Еще до обеда укатил куда-то.

– А следователи долго находились у Тарасевича?

– Тоже недолго были.

– Дверь опечатали? Ключ с собой забрали?

– А зачем дверь опечатывать – там же не место преступления. А ключ они сдали.

Нина Николаевна открыла дверцу шкафа, где висели дубликаты ключей от всех квартир.

– Вот… Ой! А где же он? Сама вешала. Может, Галина взяла?

– Какая Галина? – не поняла Сухомлинова.

– Да работала тут одна, ее уволили, как раз перед тем, как ты пришла. Она сегодня заскочила. Сказала, что просто поболтать. Узнала будто бы про убийство и не может на месте усидеть. Мы поболтали немного, я в туалет выскочила. Вернулась, а ее нет – ушла и не попрощалась. Выходит, и ключ с собой прихватила.

– Она наверху, – догадалась Елизавета Петровна и бросилась к лифтам.

Галина как раз выходила из квартиры Тарасевича. На ней было то самое кожаное пальто, в котором она катала тележку с горой продуктов по универсаму и болтала по телефону, выкладывая кому-то подробности личной жизни заслуженного артиста Аркадия Вертова.

– Ключ от квартиры верните, пожалуйста, – приказала Сухомлинова и протянула руку, рассчитывая, что женщина в кожаном пальто сопротивляться не будет.

Но та пошла прямо на нее, как тогда перед кассой магазина.

– Полицию уже вызвали, – уверенно произнесла Елизавета Петровна.

Галина остановилась и начала рассматривать незнакомку.

– А ты кто? – спросила она.

– Я новый консьерж. Так что если вы что-то вынесли из квартиры Александра Витальевича, то вернитесь прямо сейчас и положите на место!

– Ничего я там не брала. Можешь обыскать.

– Полиция обыщет.

– Да ничего я не брала. Просто там одна моя вещь оставалась…

Только сейчас Сухомлинова поняла, что женщина примчалась сюда за тетрадкой, которую она по непонятным причинам доверила Тарасевичу.

– Нашли свою вещь?

Галина покачала головой и спросила:

– Менты обыск проводили?

Елизавета Петровна кивнула:

– При мне.

Галина задумалась.

– Жалко Витальевича, – сказала она, – мужик-то он неплохой был. Я даже хотела с ним роман закрутить. Не так, чтоб интрижку какую, а по-серьезному. У меня тогда муж забухал, работы лишился и вообще из штопора не выходил. Каждый день пьянки-гулянки. Мужики-прощелыги вокруг, бабы непонятные. Подумала, зачем мне такая жизнь, когда есть положительный человек с достатком, которому я нравлюсь. Пригласил он меня. Тогда же все и случилось у нас. А мужу плевать, где я, с кем я. Говорю ему, что я на работе сутками, потому что подмены нет, а ему все равно. У него своя жизнь, а у меня своя – типа того, что любовь. Но потом мужик мой образумился. Нашел себе место на овощной базе. Пить бросил… Он ведь симпатичный, когда не пьет. Здоровый, сильный. На четыре года моложе меня. Как такого бросишь! Расстались мы с Витальевичем, как говорится, друзьями. Хотя друзей у него не было вовсе.

– А враги были?

– Не знаю. Но он осторожный был, как пуганая ворона, которая куста боится.

Тамара достала из кармана ключ и протянула его Елизавете Петровне:

– Забери, мне он не нужен больше.

Вместе спустились на лифте. Ехали молча. И только когда Тамара подошла к входным дверям, вспомнила.

Обернулась и, усмехаясь, спросила:

– Ну и где ваши менты?

Дверь за ней затворилась, но Нина Николаевна все равно обратилась к Сухомлиновой шепотом:

– Прямо в квартире еще застукала?

– Почти.

– Безбашенная она. И без тормозов. С Александром Витальевичем крутила одно время. Потом к Михееву пыталась подкатить, но тому она не нужна. Ему вообще никто не нужен – разве что балерины. Он балетоман. У нас есть еще один такой – адвокат Фарбер…

– Знаю такого жильца, он в сорок седьмой, кажется, – вспомнила Елизавета Петровна, – просто не слышала, что он адвокат.

– Адвокат, и, как говорят, очень известный. А контора его совсем недалеко отсюда – на шестой линии у метро «Василеостровская».

– Мне как раз адвокат нужен, – вздохнула Сухомлинова, – и очень срочно.

– Ну, тогда поторопись, хотя он допоздна работает. Домой раньше десяти вечера не возвращается никогда. Его Олегом Борисовичем зовут.

Глава двенадцатая

Адвокатскую контору Фарбера она нашла быстро. Рядом с тонированной стеклянной входной дверью висела табличка с названием, а под ней переговорное устройство с вмонтированной видеокамерой. Елизавета Петровна уже собралась позвонить, но потом кое-что вспомнила. Отошла на несколько шагов в сторону и достала из сумки тетрадь, начала ее листать и обнаружила запись.

Адвокат Фарбер, кв. 47, стал захаживать в гости к муниципальному чиновнику Ананяну в то время, когда там находились несовершеннолетние, и оставался там до утра.

Даты:…………………

Она вернулась к дверям адвокатской конторы и нажала на кнопку переговорного устройства.

И тут же из него донесся мужской голос:

– Представьтесь, пожалуйста.

– Сухомлинова Елизавета Петровна.

– Вы по предварительной записи?

– Нет, но Олег Борисович знает меня. К тому же я ненадолго. Чтобы объяснить суть дела, мне потребуется не более десяти минут.

– Подождите, – произнес голос.

Не прошло и минуты, как щелкнул открытый замок, и тот же голос сказал:

– Заходите, но у вас всего полчаса.

Мужской голос принадлежал молодому человеку в темном костюме. К лацкану его пиджака был прикреплен бейджик с двумя словами «Служба безопасности».

Молодой человек помог посетительнице снять пальто, а потом провел ее по коридору к кабинету шефа. Постучал в дверь осторожно, потом приоткрыл.

– Запускай! – крикнул из глубины Фарбер.

Кабинет был большой и прямоугольный. В конце прямоугольника стоял огромный дубовый стол, за которым в кожаном кресле с высокой спинкой почти потерялся маленький румяный брюнет с залысинами. Елизавета Петровна шла к этому столу, поглядывая на фотографии, обильно украшающие стены. На всех был хозяин кабинета. И на всех он был с известными людьми: с политиками, предпринимателями, артистами. А еще были снимки, запечатлевшие адвоката за кулисами театра, где он стоял в окружении солистов балета. И все его нежно обнимали: и женщины, и мужчины.

Олег Борисович указал ей на кресло и, дождавшись, когда дама опустится в него, произнес нараспев:

– У вас очень знакомое лицо. Вы прежде были моей клиенткой?

– Я работаю консьержкой в доме, где вы имеете честь проживать, – ответила Елизавета Петровна и удивилась слетевшему с ее губ обороту.

Фарбер, похоже, тоже удивился этому обстоятельству.

– И что же вас привело ко мне, милочка? – спросил он.

И тогда Сухомлинова начала рассказывать. Сначала сбивчиво и немного путаясь, но потом, видя, что Олег Борисович слушает ее внимательно, осмелела и уже не сбивалась. Олег Борисович иногда задавал уточняющие вопросы, и она отвечала на них.

А когда закончила, то посмотрела на адвоката полными слез глазами.

– Помогите! На вас одна надежда.

Фарбер поднялся и покачал головой.

– Слышали небось, какая беда с нашим Александром Витальевичем приключилась? И ведь где – в тихом переулочке в ста шагах от нашего въезда… А что касаемо вашего дела, милочка, то оно и выеденного яйца не стоит. У меня подобных историй очень много было, и, заметьте, ни одного дела я не проиграл. Помогу и вам – так уж и быть. Только и вы должны понять – будут некоторые траты.

– Я готова, – обрадовалась Елизавета Петровна, – у меня есть деньги.

– Ну вот и славненько, дорогуша. Сейчас я вкратце обозначу сумму. А вы считайте. За просто так ваше дело положительным образом решить не получится. Надо договариваться.

– С кем? С Первеевыми?

– Забудьте вы о них, – поморщился адвокат, – договариваться надо с людьми, от которых зависит принятие решения.

И, видя, что посетительница не понимает, начал объяснять:

– Судье взятку надо дать. Органам опеки опять же взятку. И взятки будут не маленькие, потому что все понимают, против кого вы боретесь. Первеев, конечно, может и без взятки решить. Но когда в один прекрасный момент кто-то из органов опеки почувствует в своей руке пачку сотенных, а судья в каждой руке по пачке, вопрос будет решен в вашу пользу.

– Всего за тридцать тысяч? – удивилась Сухомлинова. – А как я их предложу?

– Я беру эти хлопоты на себя. Прямо сейчас вы оформите со мной договор, оплатите первоначальные услуги, которые вам предоставит моя адвокатская контора. Мы составим претензионное письмо. Параллельно обговорю детали с органами опеки и с судьей. А потом будет вынесено решение. Но денежки вперед, как говорится.

– Тридцать тысяч! – не могла успокоиться Елизавета Петровна. – Что же я раньше не могла с вами встретиться. Всего тридцать тысяч рублей!

– Кто сказал «рублей»? – встрепенулся адвокат. – Тридцать тысяч долларов, разумеется. Десяточку в органы опеки, двадцаточку судье. Ну и мне пятерочку за содействие. Всего-то тридцать пять тысяч, не считая того, что заплатите в кассу официально. Но там не так уж много я прошу. Тысяч сорок – рубликов, разумеется, в кассу. Зато ваш внук вернется в объятия любящей бабушки.

Елизавета Петровна сидела, пораженная размерами взяток, которые она должна дать чиновникам.

– У меня нет таких денег, – прошептала она.

– Ну, на нет и суда нет, – улыбнулся адвокат. – Вы ступайте, подумайте лучше. Сегодняшнюю консультацию можете оплатить через кассу. Пять тысяч рублей. А по поводу основной суммы – решайте. Может, у вас дача есть, которая стоит таких денег, или домик в деревне?

– У меня ничего нет, – совсем тихо ответила Сухомлинова.

– Ну, тогда прощайте. Касса у выхода. Без оплаты консультации вас все равно не выпустят.

– Ну, что сидите? – снова улыбнулся Фарбер и показал рукой на потолок: – Там Бог, – потом показал на дверь, – а там порог. Не задерживайте меня, милочка. Сейчас ко мне по записи приедут солидные клиенты. А мне еще подготовиться надо – документики полистать. Только зря время у меня отняли. Кто же знал, что вы такой нищебродкой окажетесь.

Елизавета Петровна поднялась, но не направилась к двери, она шагнула к столу адвоката. Теперь ей было все равно, раз этот человек не желает ей помогать.

– Олег Борисович, – негромко произнесла она, – последний вопрос: куда мне пойти, если я знаю о преступлении, могу даже его доказать, однако преступление это совершил адвокат со связями.

– Перед законом все равны, – улыбнулся Фарбер. – А что за адвокат? Как фамилия – может, я его знаю?

– Очень известный. Проживает в доме, где я работаю консьержем. У нас есть еще один жилец – некий муниципальный чиновник Ананян, который приводит к себе несовершеннолетних мальчиков – практически детей. Мальчики остаются у него до утра. Что думают об этом их родители, я не знаю. Возможно, родители не в курсе. Может, они и вовсе из детских домов…

Улыбка сползла с лица адвоката, и румянец внезапно исчез.

– Установить личности детей не составляет труда, – продолжила Елизавета Петровна. – Есть записи с видеокамер. Потом с детьми поработают психологи…

– А при чем здесь я? – прошептал Фарбер.

– Может, и ни при чем, – согласилась Сухомлинова, – но тот адвокат, о котором я рассказываю, частенько захаживает к Ананяну, как раз в то время, когда в квартире находятся дети. И возвращается к себе только утром. Так что вы посоветуете?

Хозяин кабинета сидел бледный, вцепившись в подлокотники своего кресла. Он смотрел в сторону. Потом поднял голову на посетительницу.

– Вон! – прошептал он и повторил уже чуть громче: – Вон, грязная шантажистка! Я тебя привлеку за шантаж. Упеку надолго!

– Я у вас хоть копеечку попросила? Попросила только совета, и вы мне его дали бесплатно.

– Вон! – заорал Фарбер. – Вали отсюда. Можешь ничего не платить в кассу. Но ты ответишь за грязные инсинуации. Я тебя в тюрьме сгною!

Сухомлинова вышла в коридор, молодой человек вернул ей пальто – не подал, а почти швырнул на руки. Потом она прошла мимо кассы, дверь перед ней раскрылась сама собой, потом закрылась. Накрапывал нудный дождик. Елизавета Петровна сделала несколько шагов, свернула под какую-то низкую арочку, сквозь которую к станции метро спешили люди, отвернулась от взглядов этих людей к стене, закрыла лицо руками и заплакала.

Войдя в квартиру, тут же повернулась к зеркалу, чтобы проверить, не заметит ли дочь следы слез. Собственное лицо в зеркале показалось ей усталым, растерянным, но не опухшим. С кухни крикнула дочь, предупредившая, что ужин будет готов минут через десять.

– Я не хочу есть, – обычным голосом ответила Сухомлинова и направилась в маленькую гостиную их квартирки.

Подошла к столу, положила на него сумку, выдвинула стул и присела. Потом достала из сумки деньги и положила их на столешницу кучей. Так и сидела молча, думала о том, что произошло час назад в адвокатской конторе, куда она отправилась переполненная проснувшимися надеждами, а закончилось все так печально. Обидно было и то, что с самого начала Фарбер разговаривал с ней, как с последней дурочкой, а потом и вовсе оскорбил. Зря она, конечно, стала угрожать ему. Эти люди вряд ли чего-нибудь боятся. Она поймала себя на том, что подумала именно так – «эти люди», словно они другие, не такие, как большинство: как она, как ее Аня, как сменщицы с поста консьержа в элитном доме, где они обслуживают тех, кто считает себя достойными не здороваться с ними, тыкать и презирать.

Конечно, адвоката следовало бы наказать, но как? Отомстить, но как это сделать? К тому же месть – не самое действенное средство повысить свою самооценку: чтобы она ни сделала – все равно останется в глазах этих людей мелкой и ничтожной. Для чего она жила, училась, воспитывала дочь, терпела невзгоды? Чтобы умереть униженной и растоптанной, без всяких надежд увидеть украденного внука?

В комнату заскочила дочь и позвала ее ужинать. Аня увидела на столе деньги и замерла.

– Откуда столько? – спросила она тихо.

– Заработала, – ответила Елизавета Петровна, – не совсем честно, но законы не нарушила. Думала, что этого хватит на адвокатов, но куда там! Сегодня сходила к одному, но тот назвал такие несусветные суммы за решение нашего вопроса, какие нам никогда не заработать.

– Все адвокаты – пройдохи, – согласилась дочь.

– Остается одна надежда на Бережную, но если и там…

– Мама, она такая же, как и все люди ее круга. Богатая, успешная. Она в системе, наш мир не для бедных и честных, а для жирных, лживых и жадных.

– И что теперь? Даже если мы каким-нибудь образом выкрадем Феденьку, то нас поймают в любом случае. А скрыться нам негде. За границу без денег не уедешь, да и кому мы нужны за границей? И заступиться за нас некому.

Аня подошла и обняла ее.

– Невезучие мы с тобой, мамочка. Не повезло нам с мужиками. Мне подонок попался. А тебе недотепа. Неужели никого другого рядом с тобой не было? Был бы у меня нормальный отец, он бы все вопросы сам решил. Приехал бы, забрал Федечку, набил рожу Филиппу и его папаше-коррупционеру…

Елизавета Петровна молчала. Она жалела дочку и винила во всем себя. Конечно, Володька был недотепой. Только не он был отцом Ани.

Глава тринадцатая

В Луге Лизе предоставили служебное жилье. Маленькую квартирку в старой хрущевке из серого кирпича. Когда она впервые поднималась на свой пятый этаж, не хотела смотреть на стены лестничных маршей, на которых вздувалась пузырями и облетала выцветшая голубая краска. Ремонт в доме не делали, вероятно, с того момента, как в него въехали первые жильцы.

Ключ, вставленный в замочную скважину, не желал поворачиваться. Она мучилась с замком около получаса, пока по лестнице не поднялся молодой человек, который остановился у двери напротив. Увидев ее мучения, молодой человек подошел и предложил помощь. Подтолкнул дверь плечом, после чего ключ повернулся. Добровольный помощник помог занести Сухомлиновой чемодан. Щелкнул выключателем, но свет не появился. Не было света и на кухне, и в ванной, и в единственной маленькой комнатке. Все лампочки оказались перегоревшими. Но молодой человек сходил к себе домой и принес новые. Так появился свет. Потом он починил кран на кухне и сливное устройство в бачке унитаза.

После чего сказал:

– На сегодня все.

И, протянув руку, улыбнулся:

– Владимир. Я из Ленинграда.

Выяснилось, что он тоже молодой специалист – два года назад закончил институт, но в Лугу прибыл не по распределению, а в командировку: в Луге располагался филиал производственного объединения, в котором Володя трудился инженером-конструктором. В Лугу его послали в длительную командировку, чтобы он помог организовать на площадке филиала участок станков с числовым программным управлением. Он прибыл вместе со станками, помогал разгружать ящики, надеясь, что поездка эта месяца на два, но так сложилось, что итальянские станки известной фирмы «Оливетти» не желали работать в Луге. Итальянцы обещали прислать программиста, но тот почему-то не спешил приезжать. Владимир решил найти проблему и перенастроить станки, чтобы не платить иностранцам так необходимую стране валюту.

Дело продвигалось очень медленно, хотя на работу он уходил к восьми утра, а возвращался к семи вечера выжатым как лимон. Лиза, зная, что сосед не силен в кулинарии, готовила ужин на двоих, а потом приглашала Владимира. Пару раз и он приглашал ее, но пельмени у него разваривались, а макароны, наоборот, были даже слишком аль денте, то есть недоваренными. Но им было весело, и они смеялись.

Они встречались постоянно. А потом Володя приобрел видеомагнитофон. Тот стоил сумасшедших денег, хотя и не работал, но Владимир отремонтировал его, и они смотрели вместе американские фильмы на кассетах, которые он брал у знакомых или в пункте проката. Особенно часто сосед приносил домой кассеты с фильмами ужасов, потому что Лиза боялась, вскрикивала и прижималась к нему.

А в выходные он брал несколько кассет сразу, которые они смотрели без перерыва. Иногда при этом пили шампанское или сухое вино. Лиза догадывалась, что молодой сосед неравнодушен к ней. Володя ей тоже нравился, но как друг – не больше. Так шло время. Станки уже работали в тестовом режиме, участок был полностью роботизирован. По рельсикам даже бегала автоматическая тележка, на которую со станков сами собой выкладывались детали, а тележка развозила их по специальным ячейкам для хранения. Сухомлинова сама видела это, когда Владимир приводил ее в цех на экскурсию. В ее же краеведческом музее он бывал очень часто. И, когда он подходил, первый же сотрудник, увидевший его в окно, говорил Лизе: «Твой пришел». И это было приятно. Но не более того.

Однажды вечером он заскочил к ней грустным и без видеокассет. Долго не хотел признаваться и рассказывать, что произошло, но потом не выдержал. Как оказалось, итальянцы наконец решили прислать делегацию специалистов, но когда узнали, что все станки работают, не поверили. «Это невозможно!» – заявили они. Но от поездки не отказались.

– Завтра они нагрянут, – сообщил Володя и рассказал, что еще раньше приехал представитель первого отдела, который провел с ним беседу и просил не раскрывать всех тайн, а если иностранцы будут пытать, можно признаться, что работающий участок – плоды трудового энтузиазма большого дружного коллектива советских рабочих.

Иностранцев привезли на автобусе с кондиционером. Вместе с ними прибыли главный инженер производственного объединения и начальник первого отдела. На главном инженере были новые итальянские полуботинки, а на особисте ботинки советские, но начищенные так, что блестели не хуже импортных. Еще была переводчица в укороченной юбке и с начесом. Переводчица курила тонкие темно-коричневые сигареты «More» и старалась ни во что не вляпаться – в пятно разлитого машинного масла или в металлические опилки, которые валялись вокруг станков. Станки работали замечательно. Иностранцы даже замеряли скорость процесса. Самый главный итальянец поинтересовался у Павлова через переводчицу, как ему удалось ускорить движение тележки.

Владимир посмотрел на начальника первого отдела в начищенных ботинках и ответил, что это плод коллективного творчества советских рабочих, которые и днем и ночью все делают с энтузиазмом.

– Я так и подумал, – вдруг произнес итальянец на вполне понятном русском языке, – а если без балды? Ты долгое время не мог запустить участок, а теперь у тебя он работает, как лошадь на ипподроме. Открой секрет.

Особист показал Владимиру кулак, но Владимир не испугался.

– Русские долго запрягают, но быстро ездят, – ответил он.

Когда переводчица перевела, все итальянцы зааплодировали.

Итальянец хлопал Володю по плечу, говорил, что фирме «Оливетти» нужны такие специалисты, и если синьор Павлов захочет перейти к ним, то у него будет свой отдел и оклад не менее пяти тысяч долларов в месяц.

Потом с Владимиром с глазу на глаз, но в присутствии начальника Первого отдела побеседовал главный инженер объединения. Он сказал, что командировка закончилась и Павлову надо срочно возвращаться. Под него специально открывают новый отдел, придуманный для того, чтобы Володя сделал чертежи как бы этих итальянских станков, но только еще лучше, потому что это будут уже советские станки, которые будут выпускаться у нас, работать на наших заводах и нами экспортироваться – например, в Китай.

А начальник Первого отдела добавил, чтобы Павлов и думать не думал про Италию – нет такой страны.

Новый отдел и в самом деле создали, только начальником стал не Павлов, а совсем другой человек. А Володю назначили его замом. Но это было уже позже. После того как Павлову выписали премию в размере оклада и представили к награждению медалью «За трудовое отличие».

А тогда он вернулся домой. Зашел к Лизе, все честно рассказал, а потом признался в любви. И сделал ей предложение. Сухомлинова, конечно, растерялась, хотя и ожидала этого. Не знала, что отвечать, а потому тихо сказала, что он ей нравится тоже.

В ночь перед его отъездом они впервые легли вместе. Правда, перед этим Володя спросил у Лизы, сколько будет в рублях пять тысяч долларов.

– Три тысячи, – быстро ответила Лиза.

– Обманул итальянец, – рассмеялся Володя, – у нас даже генеральный секретарь ЦК КПСС Горбачев столько не получает.

Он вернулся в Ленинград, но потом стал приезжать на выходные каждую неделю. А звонил почти каждый день. Пару раз и она съездила в родной город, но потому лишь, что скучала по маме.

А потом из декретного отпуска вернулась бывшая директриса – и Сухомлинову отправили домой. Володя встретил ее на вокзале с огромным букетом цветов. Это было очень мило, но от него неприятно пахло вином. Она снова стала жить с мамой, хотя Павлов Лизу просил перебраться в квартиру его родителей. Сухомлинова отказалась, потому что они не только не были женаты, но даже и заявление не подали. Каждый раз что-то останавливало: то у него аврал на работе, то отец болен, то какой-то праздник у друзей. Он ходил к друзьям. Сначала с ней, а потом и без Лизы, которая сказала, что не может смотреть, как он напивается. В пьяном состоянии Володя не был агрессивным, он только улыбался и готов был сделать все, что его попросит кто угодно – пусть даже совсем незнакомый человек.

А потом их пригласил на свою свадьбу ближайший друг Владимира. Он попросил Володю стать свидетелем, и тот с радостью согласился.

Торжество отмечали в ресторане гостиницы «Ленинград». На самом верхнем этаже в большом полупустом зале. Свадебные гости разместились в центре за длинным столом, а где-то по углам за столиками сидели люди, которые могли позволить себе в тяжелые времена перестройки ходить в дорогие заведения.

Свадьба шла своим чередом, а Павлов наклюкался еще до начала танцев, поэтому Лизу приглашали другие, но не так чтобы часто, потому что все гости явились парами. Через какое-то время к ней подошел очень похожий на иностранца молодой человек в сером двубортном костюме.

– Не откажете мне в одном танце?

Она взяла его под руку, они вышли в центр зала, где уже было не так много пар, потому что почти все вернулись к столу. Звучала музыка, они танцевали. Молодой человек прекрасно двигался и вел ее уверенно. Она чувствовала крепкие мышцы его предплечья, на котором лежала ее слабая рука, слушала, как он рассказывает о Старой Ладоге, где он побывал недавно, участвуя в раскопках древнего городища, и старалась не смотреть на Володьку, который глядел на них с глупой улыбкой на лице.

– Я сам достал из земли древний меч, – звучал голос молодого человека, – но не мог взять его в руку, потому что длина рукояти была у́же моей ладони. Выходит, древние русичи, хотя и были богатырями, роста были небольшого – едва ли выше полутора метров.

А сам он был высок – под метр девяносто, наверное. Шатен, с глазами, цвет которых Лиза не могла определить, потому что заглянуть в них боялась.

Он пригласил ее еще раз, а потом еще. Павлов уснул, уронив голову на стол. К Володьке подошла компания – парни и девушки, которые уже собирались покинуть мероприятие. Они подняли его и повели, почти потащили за собой, потому что сам он идти уже не мог И никто из его друзей не позвал Лизу. А она уже не хотела никуда уезжать. Очень скоро она перебралась за столик к молодому человеку, который пришел в ресторан не один, а с другом и его женой, приехавшими к нему из Москвы. Но и те сразу после полуночи поспешили на вокзал.

Музыка уже не звучала, зал опустел почти полностью. Официанты убирали со столов.

Молодой человек поднялся и сказал:

– Я провожу вас, Лиза, если вы не против.

На стоянке такси возле отеля машин не наблюдалось, они прошли к набережной. Сухомлинова держала под руку молодого человека, с которым знакома была полтора часа, не более, и не хотела его отпускать. А когда рядом остановилась машина, он усадил ее на заднее сиденье, а сам сел впереди с водителем. Закрыл дверь и обернулся к Сухомлиновой.

– Вам куда, Лиза? – спросил он.

– К тебе, – тихо ответила она.

Три дня они провели вместе. Два выходных и понедельник. Она даже на работу не позвонила, чтобы предупредить. В понедельник вечером набрала номер своей квартиры и, услышав голос мамы, поинтересовалась:

– Как дела?

– Ты вообще где? – возмутилась мама.

– У подруги на даче.

– Я приблизительно так и сказала родителям Володи. Прости, – вдруг опомнилась мама, – а откуда ты звонишь, если находишься за городом?

– Я в Солнечном на госдачах: тут везде таксофонные будки.

– Работу прогуляла, значит? Ну ладно, а у Володи еще хуже: он в милицию попал на той свадьбе: с кем-то подрался на улице. Ему пятнадцать суток дали.

Она разговаривала с мамой, лежа в чужой постели. Рядом с ней, обнимая ее, лежал человек, ставший для нее самым близким, самым любимым на свете. Володя был где-то далеко, и то, что произошло с ним, ее не волновало никак. Конечно, было жалко его, ведь они дружили когда-то. Вместе ужинали, вместе смотрели фильмы ужасов, даже спали вместе. Но все уже в прошлом, которое никогда больше не повторится – в прошлом, которое не только ушедшее настоящее, а на самом деле просто несовершенное время, куда не хочется возвращаться.

Она закончила разговор и посмотрела на любимого.

– Прости, – произнес он, – но я слышал часть разговора, – если твой приятель попал в милицию…

– Нет, нет, – возразила она, – я даже вспоминать его не хочу.

– В любом случае надо объяснить и расставить все точки. Ты его забыла, а он, возможно, не забудет тебя никогда. Завтра вечером я уеду на пару дней. Ты оставь мне свой телефон, вернусь – позвоню.

Утром он отвез ее на работу. У него была новенькая «девятка» цвета «мокрый асфальт» – ослепительно прекрасная машина с цифровой магнитолой и тонированными стеклами.

Лиза работала в Летнем саду и, когда они прощались возле этрусской вазы и целовались конечно же, мимо прошла Галина Романовна – директор. Прошла мимо и как будто и не взглянула на них. Но потом сказала:

– Объяснительную можешь не писать, я и так все понимаю – ни одна бы не устояла. Но прогул я тебе все-таки поставлю.

А Сухомлиновой было уже все равно. Она была влюблена. Влюблена на веки вечные.

Вот только он не позвонил через два дня. Она ждала и мучилась еще сутки, потом сама поехала к нему. Дверь открыла пожилая женщина.

– Какой Даниил? – переспросила женщина. – Нет здесь таких и никогда не было.

Так оборвалось ее счастье.

Павлова выпустили. Завод составил петицию, а начальник Первого отдела договорился с кем надо. На работе Владимира лишили квартальной премии. Он примчался к Лизе, но она отказалась с ним разговаривать. Он стоял под окнами, звонил, каялся и даже плакал. Но она была непреклонной. Его родители приезжали к ней, умоляя простить их непутевого сына. И тогда Лиза, уже сама расплакавшись, призналась, что любит другого. Ей не поверили. А через два месяца уже ее мама отправилась к его родителям и сообщила, что ее дочь беременна.

Лиза не хотела замуж. Хотела, конечно, но за другого. Ее уламывали три месяца. Свадьбу сыграли скромную. Владимир на свадьбе не пил спиртного вовсе. Даже к шампанскому не прикоснулся. Прожили вместе почти шесть лет. А за это время объединение, на котором трудился Павлов, развалилось: все здания, загородная база отдыха и даже заводской стадион были распроданы за копейки. Вот тогда Володя запил нещадно, но мучить жену не стал – ушел к какой-то женщине, с которой познакомился в пивном баре. Но прожил с той не более года. Умерли они в один день, отравившись метиловым спиртом, из которого была изготовлена паленая водка. Бывшая свекровь пригласила Сухомлинову на похороны. Лиза пошла и даже произнесла несколько слов у гроба бывшего мужа. Сказала, что Володя был замечательным человеком, умным, таланливым и очень добрым. Народу собралось немного – не более десятка человек, все спешили на поминки и Лизу не слушали.

Бывшая свекровь обняла ее и шепнула в ухо:

– Дурачок Володька: из-за проклятой водки такую жену потерял. Дай Бог тебе, Лизонька, встретить хорошего человека.

А Лиза и не хотела никого встречать. Она продолжала любить Даниила. Любила, несмотря ни на что, зная, что не увидит его никогда.

А потом он, постаревший, но такой же элегантный, принес ей на оценку золотой фамильный рубль Николая Первого. Пришел, разговаривал с ней, но не узнал.

Глава четырнадцатая

Она едва успела сменить Нину Николаевну, как во двор въехала машина с надписью «Следственный комитет» на дверях. Из автомобиля вышел тот самый Егоров, который уже опрашивал ее. Следователь был в гражданской одежде – в серой курточке и черных брюках. Егоров нажал на кнопку переговорного устройства и при этом так приблизил к камере свое лицо, что на мониторе оно превратилось в серый расплывчатый блин.

Она впустила его, и Егоров, подойдя к скворечнику, удивился:

– Опять вы? Что-то вы зачастили. Или у вас так принято – через день под ремень?

– Одна болеет, да и потом по известным причинам у нас чехарда началась, каждая хочет подмениться, чтобы на работу не выходить, пока все это не закончится.

– Вы имеете в виду следствие? Так от вас все зависит. Чем скорее вы все расскажете, тем скорее я перестану здесь появляться. Ведь наверняка вы что-то знаете.

– Я лично? – удивилась Сухомлинова.

– В том числе и вы. Хотя, может быть, только вы и знаете, почему, за что… Вы же были знакомы с убитым не так, как остальные, а гораздо ближе.

Елизавета Петровна потрясла головой, показывая, что она ничего не знает. А следователь показал ей на дверь, намекая на то, что хочет зайти в ее каморку со стеклянными стенами. Пришлось открывать.

Он опустился на старый топчанчик, на котором ночью отдыхали консьержи, достал из кармана блокнот, положил его на стол. Но она молчала.

– Хорошо, – согласился Егоров, – без всякой записи, просто расскажите, с кем у вашего убитого шефа случались размолвки и недоразумения.

– Я же говорила, что Александр Витальевич был человеком неконфликтным.

– Но ведь что-то такое могло насторожить лично вас. Я почему такой настойчивый? Следствие считает, что убийца очень хорошо знал прилегающую территорию. Мы проверили записи со всех окрестных камер. И с ваших в том числе. Посторонние машины, если и проезжали, то крайне редко. Здесь вообще никакого движения – только жильцы, в основном из вашего комфортабельного комплекса.

Мимо скворечника величественно, как ракетный крейсер, проплыл банкир Сопаткин. Он не поздоровался и даже головы не повернул.

– Это кто? – спросил Егоров.

– Банкир Сопаткин из восемнадцатой квартиры. Жилец тихий. Ни с кем особо не общается.

– Ну, с таким пузом по подворотням не побегаешь, – согласился следователь.

– Ладно, – решилась наконец Сухомлинова, – есть один факт, о котором я знаю от Тарасевича. Только это… как бы вам сказать…

– Говорите как есть: я все равно не записываю.

– Дело в том, что у нас в сорок восьмой квартире проживает некий Ананян…

Елизавета Петровна задумалась, как бы перейти к Фарберу, который ей угрожал накануне, а адвокаты, вероятно, слов на ветер не бросают, когда обещают страшные кары обычным людям.

– И что этот Ананян? – поторопил ее Егоров. – У него был конфликт с вашим начальником?

– Не знаю. Но дело в том… не знаю, как и сказать. Но этот жилец приводит к себе домой несовершеннолетних… Мальчиков, если честно. И они очень часто остаются у него до утра. Есть даты, есть записи видеонаблюдения в подъездах, на которых все зафиксировано: кто, когда, с кем пришел и когда вышел.

– Вы поймите – это не моя епархия, – покачал головой Егоров. – Я, конечно, передам это по службе кому следует. Значит, вы считаете, что у Александра Витальевича был конфликт с этим жильцом из-за педофилии последнего.

– Не могу уверять, что именно с ним. Тут еще одно обстоятельство. С недавних пор к Ананяну стал заглядывать в такие дни адвокат Фарбер.

– Адвокат, говорите? – почему-то встрепенулся следователь. – Это интересно. Я слышал про адвоката с такой фамилией. Он как раз на уголовных делах специализируется. Опера, следователи работают как проклятые, а потом появляются такие вот Фарберы, и уж не знаю, как… Но вся работа специалистов псу под хвост. Значит, вы утверждаете, что адвокат Фарбер принимал участие в оргиях с несовершеннолетними?

– Я ничего не утверждаю. Просто мне Тарасевич перед своей гибелью доверительно сообщил об этом. Он же признался, что точную информацию получил от бывшей местной консьержки Галины.

– А у вас есть собственные наблюдения?

– Я же не могу думать плохо про уважаемых людей.

– Кто уважаемый? – возмутился Егоров. – Адвокат? Это самые продажные люди на свете. Проститутки, извините за грубое слово, и то честнее. Они хоть за дело деньги получают, а со следствием бесплатно сотрудничают. А эти за большие деньги только языком: ля-ля-ля, ля-ля-ля, с единственной целью, чтобы преступник избежал заслуженного наказания.

Мимо скворечника уверенным шагом прошел Пряжкин. Прошел, но, бросив взгляд за стекло, остановился.

– Ну и че там? – обратился он к следователю. – Когда раскроете, а то на улицу выйти страшно?

– Вы мне? – притворился непонимающим следователь.

– А кому. Вы же майор юстиции. Весь дом вас знает.

– А вы, простите, кто?

– Конь в пальто, – ответил Пряжкин и направился к выходу.

Дверь открылась и закрылась. Егоров посмотрел в монитор уличной камеры, как Пряжкин подошел к своему автомобилю и сел в него.

– А это… – хотела объяснить Сухомлинова, но не успела.

– Я знаю. Это Толик Напряг – потомственный уголовник-рецидивист. Его родной папа носил погоняло – Фима Пристенок. Я всю его родословную изучил.

– А почему Пристенок? Что это означает?

– Была такая игра в незапамятные времена. Бросали монетку в стенку и гадали, орел или решка выпадет. Так у Пристенка в одной руке была монетка с двумя орлами, а в другой с двумя решками. Люди от него без штанов уходили. Но это по молодости он так развлекался, а потом в бандиты-налетчики записался. Под старость лет только угомонился, женился, и вот только что вы видели плод этого брака. Кстати, как он тут? Не бузит?

– Нет вроде. Даже здоровается иногда.

– А вообще у вас тут столько солидных людей обитает, что не знаешь даже, кого и подозревать. А ведь убийца точно отсюда. Да, я что приехал-то! – вспомнил Егоров. – Мне для приобщения к делу надо изъять записи с ваших камер на день убийства и за день до того.

– Я сама такие вещи не решаю. Вы дождитесь Михеева, сейчас только он может вам помочь.

– Записи нужны и с камеры подземного паркинга, – продолжил следователь. – А еще на всякий случай хочу проверить – у кого из жильцов есть долги по коммунальным платежам.

– А разве за это убивают? – не поверила Елизавета Петровна. – Ведь вы сами сказали, что здесь живут…

Она не успела договорить, как раздались сигналы переговорного устройства. На экране монитора был виден молодой человек, у ног которого стояли два больших чемодана.

– Вы к кому? – спросила Сухомлинова.

– Я – Дмитрий Тарасевич.

– В самый раз, – обрадовался майор юстиции, – у меня к нему тоже вопросы.

Сын Тарасевича вошел внутрь, поставил чемоданы у своих ног и заглянул в окошко. Один из чемоданов опрокинулся на пол, и по тому, как он упал без стука, можно было догадаться, что оба чемоданы пустые.

– Как бы мне в квартиру попасть? – поинтересовался он.

Сухомлинова достала из шкафчика с дубликатами ключ и, протягивая его, сказала, что это она ему звонила.

– А я – следователь Егоров, – тут же представился майор юстиции. – Веду это дело, и у меня к вам несколько вопросов.

– Я с дороги устал. В другой раз как-нибудь.

– Другого раза может и не быть. Вы же сами заинтересованы в скорейшем поиске убийцы. Да я и не задержу вас надолго и даже к вам подниматься не буду. Прямо здесь вы ответите на мои вопросы, а…

Майор юстиции посмотрел на Сухомлинову:

– Вы не могли бы в интересах следствия покинуть нас минут на десять-пятнадцать? На крылечке постойте, что ли.

Пришлось выходить и стоять какое-то время перед входом. Почти следом за ней на крыльце появилась помощница депутата Тамара Баранова, в коротеньком кожаном плащике, из-под которого не было видно юбки. Она покосилась на консьержку, осторожно на высоченных шпильках спустилась по ступенькам и остановилась шагах в пяти, словно дожидаясь кого-то. Затем дверь открылась, из дома быстро вышел Худайбергенов в спортивной куртке, которая плотно облегала его мощный торс. Он подхватил Баранову под руку и потащил в сторону.

– Я же сказал, что не сегодня, – долетел до Сухомлиновой его раздраженный голос, – все документы у меня в офисе. Да и то там немного. Через три дня еще получу, если…

Они свернули в подземный паркинг. Начал накрапывать дождик. Елизавета Петровна посмотрела на часы: десять минут уже истекли. Она вернулась в дом. В скворечнике майор юстиции внимательно слушал, а сын Тарасевича раздраженно говорил:

– Еще раз повторяю: нет у нас никаких родственников. У отца под Ростовом была двоюродная сестра, с которой он не общался лет тридцать. Она никак не может претендовать на наследство. Да и какое там наследство: только эта квартира, картины.

– Еще два счета в банках на общую сумму почти миллион рублей, автомобиль «Форд Фокус». Но вы сможете вступить в права наследования только через полгода, если не появятся другие претенденты. На машине можете ездить, но продать ее не сможете.

– Но картины я могу вывезти?

– Нет, – вступила в разговор Сухомлинова. – Для вывоза вам потребуется разрешение представителя Министерства культуры, но он вам его не даст, потому что картины представляют собой культурно-историческую ценность.

– Но там мазня, по большому счету. Вот если бы у отца был бы Малевич или Кандинский…

– И тем не менее.

Дмитрий с недоверием посмотрел на нее.

– Елизавета Петровна у нас искусствовед с большим опытом, – объяснил Егоров, – я сам, когда узнал, не поверил.

– Если хотите продать, то я, возможно, помогу найти покупателя, – предложила Сухомлинова.

– Было бы хорошо, – обрадовался сын Тарасевича, – но я ограничен по времени. Через четыре дня должен улететь. Похороню отца – и на следующий день обратно. А можно как-нибудь поскорее связаться с покупателем? Сами понимаете, похороны – дело недешевое.

Елизавета Петровна достала из сумки телефон и набрала номер бывшего сокурсника.

– Юрий Иванович, – сказала она, – я сейчас беседую с сыном Тарасевича. Он хочет продать все картины.

– Все мне не нужны. Возьму одну. Хотя, если посмотрю на остальные… Скажите ему, что вечерком загляну, а сейчас я спешу на важную встречу. Через пять минут мне выходить.

Сын Тарасевича напряженно прислушивался. Возможно, он даже слышал ответ Охотникова.

– Он сказал, что возьмет? – спросил Дмитрий.

– Он сказал, что посмотрит.

– Сколько мне просить за все? Вы, как искусствовед, должны знать. Вы, кстати, видели эти картины?

– Видела. Приблизительная их общая стоимость около двух миллионов рублей.

Входная дверь открылась, и на пороге появился Михеев. Он поздоровался со следователем, потом кивнул Елизавете Петровне, а молодого человека как будто не замечал вовсе.

– То есть я могу просить два миллиона? – продолжил разговор Дмитрий.

– Вряд ли вам их дадут.

– Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор, – не удержался Михеев, – но тема настолько интересная…

– Это сын Александра Витальевича, – объяснил Егоров, – он только что сейчас прилетел. Хочет продать картины, которые висят в квартире покойного отца. Вы, кстати, искусством не интересуетесь?

– Я в живописи совсем ничего не понимаю. А вот квартиру, если вам она не нужна, помогу реализовать.

– Через полгода? – оживился сын Тарасевича. – Ведь есть закон о наследовании.

Михеев покосился на следователя, но ответил:

– Все решается. Мы с вами вместе сходим к нотариусу, который ведет наследные дела, и составим договор.

– А во сколько ее можно оценить?

– Зайдите в мой офис, который тут же, на первом этаже, и мы обсудим.

– Когда?

– Да хоть сейчас.

Дмитрий, подхватив пустые чемоданы, поспешил за Михеевым.

– Ушлый молодой человек, – усмехнулся майор юстиции.

Донесся звук раздвигающихся дверей лифта, и через несколько мгновений к скворечнику подошел Охотников. Елизавета Петровна вышла ему навстречу.

– Так ты сегодня здесь целый день? – поинтересовался он, как будто не знал этого, и, не дожидаясь ответа, продолжил: – А где тот, который приехал?..

– Сын Александра Витальевича? – уточнила Сухомлинова. – Он с Михеевым договаривается о продаже квартиры.

– Ну ты это… – Юрий Иванович покосился на следователя. – Поговори с Михеевым, чтобы тебя скорее отпустили. А хочешь, я сам с ним побеседую. – И, не давая ей ответить, шепнул: – Но сыночка этого не упусти.

Охотников вышел из дома.

– Из какой он квартиры? – спросил Егоров.

– Из двадцать второй, – ответила она и, опережая следующий вопрос, продолжила: – С Тарасевичем он не конфликтовал.

Майор юстиции поднялся:

– Ладно, поеду я. С вами кашу не сваришь.

Кого он имел в виду, только ли Сухомлинову или всех жильцов этого элитного жилого комплекса?

– Напоследок сделаю вам предложение, от которого, как правило, никто не отказывается, – произнес майор негромко. – Вы, как я успел заметить, женщина очень наблюдательная, с хорошей памятью, образованная, с аналитическим складом ума. Не хотите ли поработать на государство?

– А что надо делать? – поинтересовалась Елизавета Петровна, начиная уже догадываться.

– Делать ничего особенно не придется. Вы будете заниматься тем, чем и сейчас. Сидеть на своем посту, но стараться запоминать все, что видите и слышите. А потом передавать мне. Небескорыстно, разумеется.

– Шпионить? – возмутилась Сухомлинова.

Егоров поморщился:

– При чем тут шпионаж. Вас же никто не заставляет родину предавать. Вы будете тайным агентом. У вас будет своя тайная жизнь.

– Никогда. Я и со своей не очень тайной жизнью управиться не могу, а вы еще это мне навязываете.

– Ну, как знаете, – не обиделся майор юстиции и внимательно посмотрел на нее. –   Я вот о чем вдруг подумал, – вспомнил он, – у вас на посту дубликаты ключей от всех квартир хранятся. То есть любой из консьержей в любой момент, а может быть, и не только консьерж может ими воспользоваться. А в доме проживают не самые бедные люди. Как они могли доверить вам – незнакомым людям…

Он не договорил и начал смотреть на Сухомлинову так, словно она уже неоднократно пользовалась ключами от чужих квартир, в которых наверняка хранятся невероятные ценности.

– Таковы правила, – ответила она, – на случай если во время отсутствия хозяев в квартире прорвет трубу или случится пожар. Кроме того, в квартирах наверняка есть сигнализация и камеры.

– Ну это я к слову, – кивнул Егоров, – сами знаете, что в стране творится: никому и ни в чем нельзя доверять. Уж поверьте мне, как специалисту. И подумайте на досуге над моим предложением о сотрудничестве.

Оставшись одна, Елизавета Петровна включила телевизор, на экране которого шла передача, обучавшая пожилых людей модно и правильно одеваться. Ведущий – стареющий напомаженный мужчина в тунике и с шейным платком – улыбался, демонстрируя ослепительно-белые зубы.

– Старость – не приговор, – разглагольствовал он. – В старости можно быть в тренде, можно влюбляться и совершать глупости.

Сидящие в студии люди зааплодировали, как будто соглашаясь с тем, что глупости – самое важное в жизни.

Михеев с сыном Тарасевича подошли к лифту и о чем-то беседовали вполголоса. Потом кабина поехала вверх. Показался задумчивый Михеев.

– Обзвони консьержей. Скажи всем, что сегодня в шесть вечера можно получить зарплату.

Время тянулось медленно. Приходили и выходили жильцы.

По телевизору началась передача про несчастную пенсионерку, которая вышла замуж за африканского принца. Тот уехал на родину, чтобы предупредить родителей о своем счастье, но там простудился, подхватил лихорадку и умер, а пенсионерка теперь страдает и делится своими страданиями с телезрителями и людьми в студии, которые ей аплодируют.

Сухомлинова выключила телевизор и достала из сумки тетрадку.

… Жилец Пряжкин, кв. 51, разговаривая с кем-то по телефону, сказал, что в случае чего он сообщит Канцлеру, и тот поставит всех раком.

Елизавета Петровна быстро захлопнула тетрадку. Оглянулась по сторонам и быстро включила телевизор.

– …в постели такой деликатный! – произнесла с экрана убитая горем пенсионерка. – Если бы не проклятая лихорадка, я была бы счастлива до конца своих дней.

К шести вечера подошли три консьержки и стали ждать, когда их вызовет Михеев. Начался разговор, который тут же перешел на самую важную тему – убийство Тарасевича.

– За просто так не убивают, – начала Нина Николаевна, – поверьте мне. В доме, где я живу, один мужчина – с виду нормальный, не пьющий даже…

– Какой же он тогда нормальный? – удивилась Зинаида, отчество которой Сухомлинова не могла вспомнить, а может быть, не знала. – Где ты таких нормальных видела? Если мужик не выпивает иногда, то у него что-то на уме не то.

– Так, может быть, в этом все и дело, – догадалась Татьяна Павловна – бывшая школьная учительница, – давайте вместе подумаем, кто из жильцов не пьет.

– Так я не договорила, – начала злиться Нина Николаевна, – тот мужик из моего дома жену свою зарезал. Она ему, правда, изменяла налево-направо…

– И что, за это сразу убивать? – возмутилась Зинаида. – А насчет того, чтобы трезвенника здесь выявить – это хорошая мысль.

– Михеев совсем не пьет, – прошептала Нина Николаевна.

Все сразу притихли.

– Я сама видела, как он с Александром Витальевичем ругался, – вспомнила Татьяна Павловна, – то есть они по телефону спорили. Михеев ему говорил, что ты, мол, огребешь по полной, если сейчас же не приползешь в канцелярию…

«Канцелярия, – пронеслось в голове Сухомлиновой, и она вспомнила: – Канцлер! Неужели Канцлер – это Михеев?»

В офисе управляющего открылась дверь, через несколько секунд Михеев появился в проеме лестничной площадки.

– Заходите ко мне, только не скопом, а по одному. То есть по одной.

Сухомлинова в очереди на получение денег оказалась последней.

– Значит, так, – сказал ей Михеев, – у тебя за прошедший месяц переработка, так что всего десять смен по полторы за смену. Вот, получай свои пятнадцать тысяч и расписывайся.

Сухомлинова поставила подпись в ведомости, увидела сумму и удивилась:

– А тут указано – девятнадцать с половиной.

– Ну да, – не стал спорить Михеев, – у тебя недоплата за предшествующий период, – что же ты молчала? Бухгалтерия перерасчет сделала. Получай еще четыре с половиной. Видишь, как мы тебя ценим, а ты уходить намылилась. За тебя даже уважаемый жилец приходил просить.

– Охотников, – догадалась Елизавета Петровна.

– При чем тут он? Совсем другой. Адвокат Фарбер.

Сухомлинова молча вышла на площадку. «Неужели подействовало? – подумала она. – Фарбер кричал, оскорблял, угрожал, а потом, взвесив все, решил с ней не связываться. Вот какая полезная тетрадочка попалась в руки! Но все равно надо быть осторожнее!»

В скворечнике о чем-то беседовали коллеги. Нина Николаевна, увидев подошедшую Сухомлинову, вышла ей навстречу и отвела в сторону лестничной площадки.

– Ты же уходить собралась? – напомнила она. – А тебя не отпускают. Так я могу подменять в любое время. Могу даже все смены твои забрать. Теперь, когда зарплату прибавили…

– Прибавили? – удивилась Елизавета Петровна.

– Прибавили, а ты разве не заметила? Мне, например, пять тысяч сверх ведомости дали. Соглашайся: у тебя ведь все равно другая работа имеется, а у меня только пенсия, а на нее, сама знаешь, долго не протянешь. Я могу прямо сейчас за тебя отдежурить.

И Сухомлинова согласилась.

Глава пятнадцатая

Она позвонила в дверь квартиры Тарасевича и тут же услышала мужской голос, крикнувший ей, что можно заходить – дверь не заперта. Дмитрий, разговаривая по телефону, расхаживал по квартире в ярко-желтых шортах длиной до колен и широкой майке навыпуск. Говорил он по-сербски, Елизавета Петровна ничего не понимала, да и не прислушивалась. Она шагнула к картинам и стала их рассматривать.

Наконец он закончил разговор и подошел к ней.

– Вы хорошо знали отца? – спросил он.

– Только по работе, но и здесь была как-то раз, когда он просил оценить эти картины.

– То есть он хотел их продать? Зачем? Предчувствовал свою гибель?

– Нет, не собирался. Однажды он уже продал кое-что, чтобы вы смогли купить там дом.

– Было такое дело, – согласился Тарасевич-младший, – но уж раз зашла речь о недвижимости, скажите мне, сколько может стоить эта квартира?

– Не знаю. Вы же хотите, чтобы побыстрее, тогда покупателя, который даст настоящую цену, долго искать придется.

– Михеев предложил мне сто тысяч евро. Он тоже говорил, что настоящая цена выше, но поскольку он оплатил похороны, я согласился, а теперь вот думаю.

– Он предложил хорошую цену.

Дмитрий не отвечал.

– Как в Черногории живется? Работаете там? – спросила Елизавета Петровна для того лишь, чтобы разорвать паузу.

– Работаю иногда, но там платят мало. Мы с женой думали перебраться в Таиланд: там все дешевле, можно даже на проценты жить, можно какой-нибудь бизнес организовать. Но все равно деньги нужны: на переезд, на обустройство, там квартиру или дом надо покупать. Сейчас, конечно, если с Михеевым все срастется, то… Да, вы сказали, что покупатель на картины сегодня придет.

Сухомлинова кивнула и тут же позвонила Охотникову. Тот пообещал прийти в скором времени.

– Вы с отцом ладили? – обратилась Елизавета Петровна к Дмитрию.

– По-всякому, но особых ссор не было. Ему моя Радмила не очень нравилась. Я о жене говорю. Он, когда первый раз приехал, увидел ее фотографии на стенах – большие такие постеры. Она же моделью собиралась стать. Много снималась, самые удачные снимки мы увеличили и на стене разместили вместо обоев. Но она по-разному снималась – в основном в стиле ню… Вы, как искусствовед, понимаете.

– Разумеется.

– Он как вошел, увидел ее обнаженной, аж побелел весь и приказывает: «Снимите! Немедленно снимите! Не позорьтесь!» Старорежимный человек – хомо советикус. А сейчас ведь другая жизнь. А он, как в прежние времена, наезжает: «К вам же гости приходят – не стыдно?» И как ему объяснить, что гости приходят, смотрят и восхищаются искусством фотографа и красотой Радмилы. Потом мы на море пошли позагорать. Жена, как обычно, топлес, и снова он с полоборота завелся: «Оденься немедленно – стыдоба!» Тут уж я не выдержал: «Оглянись вокруг и посмотри!» И только тогда он заметил, что почти все женщины так загорают, даже его ровесницы. Выругался и сплюнул. Но смирился. Хорошо еще, что мы его на нудистский пляж не притащили.

Без звонка дверь отворилась. Появился Юрий Иванович. Подошел к Дмитрию и выразил ему свои соболезнования. Потом из внутреннего пиджака достал бутылку виски и поставил на стол.

– По русскому обычаю помянуть следует, – напомнил он.

Дмитрий молча кивнул и заозирался, пытаясь обнаружить стаканы. Сухомлинова сходила на кухню, взяла с полки стаканы, а из морозильной камеры холодильника достала лед.

Охотников открыл бутылку и разлил по стаканам.

– Бывали здесь прежде? – поинтересовался Тарасевич-младший.

Охотников покачал головой и после некоторой паузы сказал, что Александр Витальевич его не приглашал. Они выпили виски, после чего Дмитрий решил не терять времени.

– Давайте посмотрим картины!

– А я уже посмотрел на них. Лично для меня ничего интересного: разве что вон та – с птичками.

– Посмотрите на другие внимательно.

– А что смотреть? И так видно: ученические работы.

Юрий Иванович поднялся и подошел к стене.

– Возьмите все, – предложил молодой человек. – Я существенную скидку сделаю.

– Сколько рассчитываете получить за все?

– Если со скидкой, то два с половиной миллиона.

– Они все и двух не стоят, – покачал головой Охотников. – Но только ради памяти вашего отца – за птичек даю миллион. Если вам кажется, что мало, то поинтересуйтесь у уважаемой Елизаветы Петровны, достойная ли эта цена.

– Очень хорошая цена, – подтвердила Сухомлинова.

– А вот женщина в стиле ню, – продолжал упорствовать Дмитрий.

– Человек, который изобразил так натурщицу, не живописью занимался, а рукоблудием. Прости, Лиза, что не сдержался. – Охотников посмотрел на Тарасевича и продолжил: – Такие фитюльки вешались на стенах дешевых борделей.

Юрий Иванович начал рассматривать небольшое полотно с лежащей девушкой, накрытой простыней, как саваном. Снял его со стены, перевернул. Потрогал холст.

– Работа академическая, но сделана вне Академии художеств. Грунт на левкасе – на клее из рыбьих костей. Нет. Хотя ладно. Но за двести тысяч, это запредельная цена.

Дмитрий вздохнул:

– Согласен. Забирайте птичек и покойницу.

Он хотел снять со стены картину Саврасова, но Охотников не дал.

– Я сам, – сказал он.

Снял оба холста и поставил к стене возле своих ног.

– Вы знаете, откуда у вашего отца все эти полотна?

Тарасевич-младший пожал плечами:

– Никогда не интересовался. Мать, правда, перед смертью сказала… Но они тогда были в ссоре. Так вот, она заявила, будто…

Молодой человек замолчал, раздумывая, говорить или нет.

– Так что же она заявила? – поторопил его Юрий Иванович.

– Она сказала, что какие-то картины он получил в качестве взятки. Он ведь следователем был. Ей сказал, что от воров не убудет.

– Остроумным был ваш батюшка, – усмехнулся Охотников, – дай бог ему вечного упокоения. А мы…

Он не договорил, подхватил обе работы и направился к двери. Но самостоятельно открыть ее не мог.

– Лиза, помоги!

Сухомлинова открыла дверь и хотела выйти следом, но молодой человек удержал ее за локоть.

– На пару минут, – почему-то шепнул он.

Она сделала пару шагов, возвращаясь. Но Дмитрий не думал ее пускать дальше. Он достал из кармана пачку, полученную от Охотникова, вынул две купюры и протянул Елизавете Петровне.

– Это вам за комиссию, – и, увидев ее лицо, объяснил, – процент с продажи, как полагается.

Сухомлинова спорить не стала, попрощалась и вышла.

Юрий Иванович ждал ее возле лифта.

– Зайдем ко мне, – не предложил, а приказал он.

Квартира бывшего сокурсника поражала своими размерами, но не только: стены всех четырех комнат были увешаны картинами. Елизавета Петровна смотрела на это богатство и восхищалась.

– Бог ты мой! – говорила она и повторяла: – Бог ты мой! Какое чудо! Какая подборка! От Вишнякова до Шагала!

– Мой Шагал объявлен подделкой, хотя он подлиннее всех тех работ, которые Фонд Шагала признает за оригиналы. Мне кажется, что они штампуют их сами в промышленных масштабах, даже не пытаясь повторить руку мастера. То, что висит на моей стене, называется «Комиссар на еврейской свадьбе», хотя бывшая владелица картины называла ее «Жениху осталось недолго». Так она шутила. А я так думаю, что это автопортрет самого Шагала в кожаной куртке. Уж очень он похож на фото молодого Марка его Витебского периода.

– Ты хотел выставить эту работу на аукцион?

– Хотел, но мне было отказано по названной мною причине, хотя ни один эксперт не держал ее в руках.

Он обвел гостиную взглядом.

– Здесь всё – подлинники. И Брюллов, и Бруни, и Кипренский, и Тропинин – все, одним словом. Даже ореховый буфет сделан двести лет назад неизвестными крепостными мастерами, но как сделан!

Он подошел к буфету, открыл створку и достал бутылку виски.

– Давай по глоточку. Отказы не принимаются. Если крепкие напитки не пьешь, то разбавлю вишневым соком.

Они сели у стола, на который, кроме бутылки, Охотников выставил блюдо с виноградом. Не произнося ни слова, он выпил половину своего стакана, отщипнул виноградинку и посмотрел на сокурсницу:

– Кого ждем?

Сухомлинова пригубила тоже.

– А теперь слушай меня, – начал он. – «Грачи», соответственно, те самые, которых ты видела в квартире моих родителей. Когда отец попал в «кутузку», мать распродала все, что можно было. Выходит, что Саврасова она отнесла следователю-взяточнику. Теперь я понимаю, почему Тарасевич так не хотел показывать мне свою убогую коллекцию. Хотя вторая штучка, которую я сегодня забрал, скорее всего, и в самом деле работа Репина. Правда, кто-то прошелся сверху по его мазку. Думаю, что это его учитель, профессор живописи Чистяков: скорее всего, он убирал блики с лица: ведь мертвые люди не бликуют.

– Я не могу поверить, что Александр Витальевич брал взятки. Дима путает, вероятно.

– Время тогда такое было: в один момент все стали нищими и мечтали только о том, где бы что урвать, а не заработать. Нищета толкает на преступление.

– Не знаю, – покачала головой Елизавета Петровна, – я не совершала ничего противозаконного: не убила никого, не ограбила.

– У тебя все впереди, – усмехнулся бывший сокурсник.

Она вернулась домой, когда уже стемнело. В квартире не было света. Сухомлинова подумала, что дочь спит, осторожно прошла в свою комнату и включила свет. И вместе со светом включился звук. Он был непонятный, ни на что не похожий: как будто где-то далеко струился с отвесного обрыва ручеек или кто-то пытался ладонью зажать рупор сирены воздушного оповещения. Елизавета Петровна прислушивалась, пытаясь понять, откуда доносятся эти странные звуки, вернулась в коридор. Вошла в комнату дочери и увидела, что Аня воет тонким голоском, уткнув лицо в подушку. Подскочила к ней, встала на колени возле ее кровати, обняла и прижала к себе, как когда-то очень давно.

– Не плачь, – попросила она, – не плачь! Все будет хорошо.

Произнесла это таким неестественно проникновенным голосом, что сама задохнулась от этой лжи. Прижалась щекой к затылку дочери и заплакала.

Глава шестнадцатая

Собираясь на работу, Елизавета Петровна взяла с собой почти все деньги, которые были в доме, – получилось без малого триста тысяч рублей. Себя она пыталась убедить, что эта сумма предназначается для адвоката. Обращаться к Фарберу она больше не собиралась, хотя, если проживающий в Тучковом переулке адвокат просил за нее Михеева, то, вполне вероятно, теперь он будет разговаривать с ней иначе. Потом она подумала, что можно попросить о помощи Охотникова, у которого наверняка есть знакомые адвокаты, и если она свяжется с ними, те, зная, кем она рекомендована, не будут откровенно вымогать огромные деньги.

С утра народу было немного: до обеда пришли всего трое, но ничего ценного не представили: плохенькая копия «Одалиски» Энгра, серебряные часы «Павел Буре» и два офорта Рудакова из его иллюстраций к роману Мопассана «Милый друг».

Сухомлинова предложила каждому выставить свои предметы на комиссию в антикварный магазин.

Сразу после обеда к ее окошку подскочил взбудораженный мужчина с большим рюкзаком, который он прижимал к своему животу. Он поместил свою ношу на прилавок, опустился на стул, хотел переместить рюкзак на колени, но тут же вскочил, поставил рюкзак на пол и согнулся над ним, очевидно, пытаясь что-то из него достать. Вскоре мужчина выпрямился и водрузил на прилавок бронзовые часы со стеклянной сапфировой сферой. Только сейчас Елизавета Петровна заметила, что посетитель очень взволнован.

– Вот, – произнес мужчина, пытаясь отдышаться. Похоже было, что весь путь до аукционного дома он пробежал на предельной для себя скорости.

– Вот, – повторил он, – я хочу, чтобы вы это сейчас купили.

– Вы понимаете, что значительно потеряете в цене? А вещь это очень дорогая. На первый взгляд это французские каминные часы второй половины восемнадцатого века.

– Просто очень деньги нужны, – взмолился мужчина, – я знаю, что эти часы стоят много. Можно выставить на аукцион, но сколько потом ждать, пока они продадутся, а мне сегодня нужно долг вернуть. Всего-то полтора миллиона рублей.

Сухомлинова стала искать в компьютере похожий товар. Нашла и удивилась стоимости. В последний раз такие же часы были проданы на аукционе в Лондоне за сто тысяч евро. Потом она зашла на полицейский сайт, на котором был выставлен список похищенных антикварных предметов. В розыске эти часы не находились.

Зазвонил телефон. Елизавета Петровна приняла вызов и услышала голос Охотникова.

– Что-то скучновато сегодня, – доложил он, – может, пораньше сегодня закончим?

– Мне только что часы принесли. Франция, восемнадцатый век. Продавец просит полтора миллиона, но сейчас.

– Сейчас касса пустая, и у меня в кармане тоже пустота. Пусть завтра приходит.

Сухомлинова посмотрела на мужчину:

– Завтра.

– Нет! – почти крикнул тот. – Ну, миллион четыреста. Мне до вечера надо, а то голову оторвут.

– Ладно, наскребем, я думаю, – произнес в трубке голос Юрия Ивановича.

Очевидно, он услышал вопль клиента.

– Сейчас спущусь… Ты проверила на предмет законности сделки?

– В перечне на полицейском сайте этих часов нет, – заверила она.

Охотников вскоре спустился, осмотрел часы, а потом сказал:

– В неудачное время пришли: в кассе пусто. С утра завтра.

– Да у меня просрочка по ипотеке: я три месяца без работы. Получил повестку из суда, что банк начинает процедуру изъятия квартиры. Завтра судебное заседание. Могу не ходить, конечно, но примут решение и без меня. Это же не развод с женой, где три раза можно не являться.

– Я выскреб все, что можно, – вздохнул Охотников, – миллион собрал. А вам нужно полтора.

– Да мне часы эти нужны. Не буду врать, будто это фамильная ценность – сам в девяностые на барахолке приобрел, но уже так свыкся с ними. Когда с первой женой разводился, всё ей оставил. Забрал только свое самое родное: носки, трусы и часы. Ни жилья, ни авто. Потом работка подвернулась неплохая. А потом и женщину своей мечты встретил. Взял вот квартирку в ипотеку… Ну, хоть миллион четыреста дайте.

– Увы, – развел руки Юрий Иванович, – рад бы помочь.

– У меня есть триста тысяч, – призналась Сухомлинова.

– Все равно мало, – покачал головой мужчина. – Ну хоть еще полтинник добавьте.

Охотников вынул из кармана две пачки пятитысячных, потом вывернул бумажник, в котором нашлось двадцать семь тысяч. Елизавета Петровна достала все деньги, которые были в сумочке, – триста двенадцать тысяч рублей.

– Ну, ладно, – согласился мужчина. – Пусть будет столько, все равно спасибо: спасли вы меня.

Он пересчитал деньги, поджал руку Охотникову, потом обнял Елизавету Петровну.

И ушел.

– Знаешь, сколько часики стоят? – спросил бывший сокурсник.

– Сто тысяч евро.

– Самая низкая цена, за которую они улетят. Так что давай сразу определимся. После продажи – твои тридцать процентов, мои семьдесят. Дай бог, чтобы больше за них дали. Мне сейчас деньги нужны.

– И мне важно как раз эту самую сумму получить, – вздохнула Сухомлинова. – Тысяч тридцать или тридцать пять евро. На адвокатские услуги.

– Какие услуги, – не понял Охотников. – Кто же просит с тебя столько, ведь ты не олигарх вроде?

– Адвокат Фарер.

– Может, ты неправильно его поняла. За что столько?

– За развод дочери, за то, чтобы ребенка нам оставили, а не отцу.

– Интересное кино получается, – удивился Юрий Иванович. – Ну ладно, я часики в хранилище унесу. Вернусь и договорим.

Теперь Елизавета Петровна уже начала жалеть, что отдала почти все деньги. Тех, что остались дома, надолго не хватит. И неизвестно, когда еще будут проданы эти бронзовые часы. Но все произошло так быстро, что она не успела подумать. Охотников дал деньги, и она сделала то же самое, как попугай. Можно, конечно, вернуться на пост консьержа, но и там выплачивают зарплату раз в месяц, и если вчера дали, то ждать следующих выплат придется очень долго. Можно попросить у Юрия Ивановича. Но удобно ли занимать у начальства?

Открылась дверь, и в помещение влетел Охотников. Он спустился со второго этажа так стремительно, что задыхался.

– Влипли мы с тобой, – еле выговорил он и снова глубоко задышал.

– В каком смысле?

– В том самом… В дерьме мы по уши. Мне только что звонили из полиции. Спросили, не интересовался ли кто-то из наших сотрудников стоимостью старинных французских часов. Я, разумеется, ни слухом ни духом. Сказал, что мы проверяем все приносимые нам предметы по полицейскому сайту. А он сказал, что эти часики похищены из загородного дома одного крупного чиновника. Была отключена сигнализация, охранник связан: вынесли много чего, и в том числе эти часики. А полицейские якобы специально не включили все украденные вещи в свой список, чтобы узнать, кто будет интересоваться их стоимостью, чтобы выгоднее продать. Вот мы и попались.

– И что теперь делать?

– Снять штаны и бегать, – почти выкрикнул Юрий Иванович и продолжил уже спокойнее: – Они сейчас подъедут, заберут часы, просмотрят наши записи наблюдения, опросят тебя и меня на предмет того, знакомы ли мы с этим человеком, приносил ли он нам раньше что-либо. Я один раз и сам таким образом влип. Там, правда, ущерба для меня лично было поменьше, но тогда нас закрыли на пару дней – проверяли все наше хранилище.

– А с деньгами нашими что будет?

– Откуда я знаю, на что этот урод их потратит? Даже если его найдут, то получить с него будет нечего. Да и то, если что-то при нем обнаружат, то чиновнику вернут в счет погашения стоимости похищенного.

Триста тысяч рублей! Таких денег Елизавета Петровна никогда прежде не видела. А когда они появились у нее, тут же отдала какому-то проходимцу. Понятно, что двести тысяч она и сама не совсем честно заработала, но остальное – это их с дочкой накопления, ее зарплата за работу консьержем за прошлый месяц. А как теперь жить? Дома осталось средств на неделю жизни, и то если в режиме жесткой экономии.

– Лиза, ты меня извини, конечно, но…

Охотников не договорил. Просто посмотрел на нее. Потом махнул рукой и вышел.

Она вернулась за свою перегородку и положила голову на стол, готовая разрыдаться. И тут же ей показалось, что кто-то вошел в комнату. Подумала, что это вернулся Охотников, подняла голову и сквозь радужный туман увидела направляющегося к ее стойке субтильного молодого человека – ровесника дочери или даже младше. На нем была коротенькая красная стеганая курточка, узенькие в обтяжку брючки. Длинные волосы зачесаны за уши и собраны в пучок на затылке.

Он положил на прилавок портфельчик и спросил:

– Награды принимаете?

– Чьи?

– Мои… То есть не мои, а моего предка. У меня есть… То есть от него остались орден Красного Знамени, но без ленты, медаль «XX лет РККА», значок «Ворошиловский стрелок». А еще дома есть шашка, то есть сабля с гравированной надписью, что это подарок от Буденного… Сколько за саблю дадите, если я принесу?

– У кого украли?

– Что вы себе позволяете? – возмутился молодой человек. – Это моего предка, я же сказал.

– Так пусть предок сам и приходит со своими вещами.

– Вы чего? – не понял посетитель. – Как он может прийти, когда его почти восемьдесят лет назад убили? В сорок первом году, чтоб вам ясно было. Потом все это хранилось в нашей семье.

– Уважаю ваших родных. Но вы-то зачем все это притащили? Новый айфон нужен? Или какую-нибудь дурочку в бар со стриптизом сводить? А вы работать не пробовали?

Лицо молодого человека мгновенно покрылось красными пятнами. Но не от стыда, а от ненависти.

– Все, хватит! – закричал он. – Я не намерен терпеть ваше хамство! Где ваше начальство? Что придумала – меня жизни учить! Сама-то кто! Пусть, говорит, предок приходит, а как он может прийти… Ха-ха! Вот дура!

Он, подхватив свой портфельчик, рванул к двери.

– Придет он к вам обязательно! – крикнула ему вслед Елизавета Петровна. – И не только с саблей, но и с пистолетом.

Молодой человек пнул дверь ногой и выскочил. Через пару секунд раздался его крик:

– Помогите! Убивают! На помощь!

Сухомлинова побежала к выходу и, еще не успев добежать, увидела, что посетителя скрутил охранник, а молодой человек, согнувшись головой почти до самого полу, плачет от страха.

– У вас все в порядке, Елизавета Петровна? – спросил охранник.

– Нормально, – ответила Сухомлинова и посоветовала: – Отпусти убогого.

Охранник, не отпуская парня, довел его скрюченного до выхода на улицу, а потом вытолкнул наружу. Тот вылетел и упал на асфальт. Поднялся, что-то крикнул и бросился бежать.

Не прошло и четверти часа, как в помещение вошли двое полицейских в бронежилетах и с автоматами. За их спинами прятался тот самый молодой человек с пучком на затылке. Не выходя из-за прикрытия, он указал на Сухомлинову, крикнул:

– Это она спровоцировала, а тот жлоб на меня набросился и начал избивать.

– Вам надо будет поехать с нами и дать показания, – обратился один из полицейских к Елизавете Петровне.

– Так я могу и здесь показать. Подозрительный человек принес на оценку краденые вещи, а когда ему отказала, начал ломать дверь и набросился на охранника.

– Она врет! – закричал парень.

– Так и было, – подтвердил охранник, – я и сам хотел нажать тревожную кнопку, но потом подумал, зачем ребят гонять лишний раз, когда и без того у полиции забот хватает. У нас есть записи с камер, вы сами можете убедиться, что так оно и было.

– Вы верите этому жлобу-у, – вытаращил глаза молодой человек, – и этой… Да тут все жлобы!

– И мы тоже? – поинтересовался полицейский.

А второй взял парня под руку.

– Вам придется проехать с нами. Возьмем с вас показания.

– С меня? С меня-то за что? Меня оскорбили, унизили, избили и меня же за это… Жлобская страна! Мало вам митингов? Так вы получите их по полной программе.

– Ну все! – не выдержал полицейский, хватая парня за руку. – Сейчас мы едем в наш жлобский полицейский отдел, и ты повторишь свои слова жлобскому дежурному офицеру прямо в лицо.

– Никуда я не поеду и не лапайте меня. Я – личность и имею право высказывать свое мнение где угодно и когда угодно!

– Заглохни, дрыщ! – сказал полицейский. – Еще одно слово – и пойдешь под суд за нападение на полицейских.

Молодого скандалиста увели и почти сразу появился Охотников.

– Что тут за крики? – обратился он к охраннику.

– Да уже разобрались, – ответил он.

– Дурачок один приходил, – продолжила Елизавета Петровна.

Юрий Иванович показал головой на дверь, словно предлагая ей вернуться в помещение, где был ее прилавок.

– Ну что, Лиза, – сказал он ей, когда они оказались внутри, – ты хороший специалист и человек неплохой. Но ты приносишь неприятности. У тебя, насколько я понимаю, и по жизни не все складывается. Не знаю, карма, не карма… Но злой рок присутствует однозначно. Может, сглазил тебя кто-то. Только разбираться со всем этим я не хочу. Нам придется расстаться, скорее всего. Ты работай, пока я тебе замену не найду.

Это был страшный удар, но Сухомлинова приняла его стойко.

– У меня же на подмене Аркадий Лазаревич, – напомнила она. – Он может хоть без выходных трудиться. Денег-то у него больше будет.

– Аркаше уже сто лет в обед. Он на ходу засыпает. Я его из жалости держу, потому что он с моей мамой вместе учился. Его и самого скоро ногами вперед отсюда вынесут, если я вовремя не уволю. Так что подумай и не обижайся.

Домой пораньше уйти не получилось, потому что подъехал следователь по делу об украденных часах. Часы забрали, Сухомлинова давала показания, потом писала объяснительную. А Юрий Иванович сказал, что он вообще здесь ни при чем. Позже, чем обычно, она тряслась в маршрутке, пыталась успокоить себя, вспоминая полотна Эрмитажа, но перед глазами тряслась вместе с маршруткой леонардовская «Мадонна Литта». А за спиной у мадонны дрожали бескрайние пространства гор, на которых не было ни одной хижины и ни одного человека.

Все надо начинать сначала. Все сначала, и это на склоне лет! Конечно, можно сходить к Вере Бережной. Но это последняя и очень слабая надежда. Если и она не поможет, то остается только одно… Но лучше об этом не думать.

Часть вторая

Глава первая

Елизавета Петровна проснулась и впервые за много месяцев решила немного полежать. Прежде она вскакивала стремительно, словно слышала не сигнал будильника, а звонок в дверь, за которой стоит очередная неприятность. Все теперь изменилось. Не прошло и недели с того утра, когда она без всяких надежд топталась на крыльце агентства «ВЕРА». Потом был разговор, который ее не обнадежил, а когда, вернувшись домой, она вспомнила, как прошла встреча, то и вовсе расстроилась. Аня была права, когда говорила, что никому они не нужны. Конечно, Верочка была приветлива и выслушала ее с большим вниманием. Но потом рассталась с ней, не предупредив даже о том, сколько будет стоить ее помощь, и не предложив подписать договор с ее агентством.

Сказала только:

– Я что-нибудь придумаю.

Сухомлинова даже не стала рассказывать о своем визите Ане, чтобы не расстраивать дочь лишний раз.

Однако вечером следующего дня Вера позвонила и предупредила, что надо встретиться еще раз, потому что у нее уже есть план действий. А чтобы Елизавета Петровна не моталась к ней через полгорода, она готова заехать сама. Причем вместе с адвокатом, который им поможет.

Услышав слово «адвокат», Сухомлинова немного напряглась, потому что после встречи с Фарбером не ожидала от адвокатов ничего хорошего.

– Дорогой адвокат? – спросила она.

– Очень известный, – ответила Бережная, – но вам не придется ему платить, потому что я просто попросила его об этой услуге, и он согласился. А если вдруг и попросит какие-то деньги, то я рассчитаюсь с ним сама. Вы же дружили с моей мамой, как я могу. Если мы подъедем через часок или через полтора?

– Хорошо, – согласилась Сухомлинова, все же подозревая какой-то подвох.

Она успела сбегать в магазин, купить торт и фрукты. Накрыла на стол и стала ждать. Ровно через полтора часа после звонка Бережной в дверь позвонили. Вера вошла в квартиру в сопровождении величественного мужчины, который, переступив через порог, сразу представился:

– Перумов – член Городской коллегии адвокатов.

Он помог своей спутнице снять легкое пальто и, вешая его на крючок, произнес:

– Мы с Верой Николаевной – старые приятели. К тому же я очень обязан ей, она помогла разобраться в одном весьма непростом деле. Мой клиент был ложно обвинен, но все обстоятельства были против него, и тем не менее уважаемый человек остался на свободе, а настоящие злодеи понесли суровое, но заслуженное наказание[1].Так что я просто обязан ей помочь… То есть вам, Елизавета Петровна, и вашей дочери.

Они прошли в комнату, и адвокат, увидев торт и вазу с фруктами, попросил на время освободить ему часть стола. Потом он достал из портфеля папку и сказал, что, для того чтобы вести дело, надо заключить договор с его конторой. Сухомлинова растерялась и посмотрела на Бережную, но Перумов тут же положил на стол еще один листок.

– Эта моя расписка в том, что деньги за адвокатские услуги мною уже получены в полном объеме.

Елизавета Петровна взяла листок и начала изучать текст. С удивлением увидела сумму – семьдесят восемь тысяч рублей.

– Но что-то я должна заплатить?

– Я уже получил от вас все, то есть от вашей дочери, которая вроде как уже обратилась в мою контору. Вы же видите расписку, данную ей.

Сухомлинова растерялась, потому что знала, что Аня никуда не ходила и не могла заплатить такие деньги.

– А на взятки? – спросила она.

Адвокат с удивлением посмотрел на нее, и тогда Елизавета Петровна объяснила:

– Я уже пыталась нанять адвоката. Но он сказал, что только на взятки нужно тридцать тысяч долларов и еще пять тысяч за его услуги. Еще надо внести в кассу. Свое предложение дать взятку он назвал консультацией и оценил ее в пять тысяч рублей.

– Не помните фамилию этого адвоката?

– Фарбер.

Перумов кивнул молча. И показал глазами на лист.

Сухомлинова начала знакомиться с текстом договора и не обнаружила никакого подвоха. Посмотрела, оглянулась на Веру, и та кивнула.

– Хорошо, – согласилась Елизавета Петровна, – дочь должна подъехать с минуты на минуту. Она подпишет.

– А теперь введите меня в курс дела. Вера Николаевна мне рассказала, но все хочу услышать от вас лично.

Сухомлинова начала рассказывать. Адвокат слушал и не перебивал.

Вернулась домой Аня и заглянула в гостиную.

– Привет, – помахала ей рукой Бережная, – помнишь меня?

– Теперь узнала, а если бы встретила на улице, то вряд ли. Ты очень изменилась.

– Ты тоже, а прежде я думала, что буду гордиться тем, что знакома с новой звездой балета, которую, как и легенду, зовут Анной Владимировной Павловой.

– Я, когда паспорт получала, взяла фамилию матери.

Ане дали текст договора, и она, едва прочитав его, подписала, не задавая никаких вопросов. Сказала только:

– Надеюсь, это поможет.

Адвокат тут же сообщил, что подготовил обращение в Верховный суд по поводу неправомерности вынесенного решения на бракоразводном процессе.

– Мне кажется, что и противная сторона прекрасно понимает это, а потому вы, Анна Владимировна, не можете закрепиться на какой-то должности. Очевидно, Федор Степанович внимательно следит за этим, чтобы в случае чего заявить, что у вас нет постоянной работы, а кто-нибудь из ваших несостоявшихся работодателей, может, даже не один, даст характеристику на вас: неуравновешенная, склочная, с порученным делом не справлялась, прогуливала.

– Им-то это зачем? – не поверила Аня.

– Им незачем, – согласился Перумов, – но если Первеев попросит, органы опеки обвинят вас в том, что вы не имеете постоянного заработка и, соответственно, средств для содержания ребенка. И суд согласится с их определением. У Федора Степановича огромные связи как во властных структурах, так и в коммерческих организациях. Он ведь, даже когда в мэрии трудился, был учредителем нескольких фирм. Закон допускает это, если официально он там не числится ни на какой должности и зарплату не получает. Поэтому из уважения к нему судья и принял решение отдать ребенка на воспитание отцу. Как фамилия судьи?

– Гасанова, – сказала Елизавета Петровна.

– Да вы что? – удивился Перумов, – Надо же, на кого вы нарвались – интересная личность эта Аида Оруджевна.

И снова перешел к делу, сказал, что подготовил иск о разделе имущества, совместно нажитого в браке с гражданином Первеевым Филиппом Федоровичем, и обращение в Верховный суд о неправомерности вынесенного судом первой инстанции решения, ущемляющего права матери.

– Еще надо бы зафиксировать то, что вас не допускают к ребенку, хотя встречи определены решением все того же суда. Желательно, чтобы вы сделали это в присутствие судебных приставов, которые контролируют исполнение решений. Хотя они вряд ли согласятся, скажут, что завалены более серьезной работой.

– Я смогу обеспечить их присутствие, – произнесла Вера Николаевна, – только ребенок сейчас находится за границей, куда он выехал с дедушкой и бабушкой.

– Тоже неплохой факт, – обрадовался адвокат. – Получается, что отец не занимается воспитанием ребенка. Я направлю соответствующий запрос в органы опеки.

Сухомлинова слушала адвоката, наблюдала за Верочкой, которую она помнила еще девочкой, удивлялась тому, как та из робкой школьницы превратилась в уверенную в себе молодую женщину. Вспомнила адвоката Фарбера и как пыталась угрожать ему, но ничего не добилась. Тетрадочка с записями Галины ей ничего хорошего не принесла.

– Верочка, – обратилась она к Бережной, – у меня к тебе есть вопрос, не относящийся к делу. Мы можем выйти на кухню минут на пять?

Когда они оказались за кухонным столом, Сухомлинова подвинула к себе стоящую на подоконнике сумку.

– Дело в том, что я, как уже говорила, работаю консьержкой. И вот недавно – буквально на днях – убили моего начальника, застрелили недалеко от дома, когда он выезжал на автомобиле… И никто не знает за что.

– Кто ведет следствие?

– Майор Егоров.

Вера кивнула.

– Неплохой следователь. Он на год раньше меня пришел в следственный комитет. Так что опыта ему не занимать. А у вас, как я догадываюсь, есть свои мысли по поводу этого убийства.

– Нет, – потрясла головой Сухомлинова, – мыслей нет. Но у меня есть некая тетрадочка, которую завела уволенная консьержка Галина. В тетрадочку она заносила все, что узнавала о жильцах. Потом она передала тетрадку Тарасевичу, и тот спрятал ее. Потом его убили. Вот я и думаю, что вдруг это как-то связано с записями Галины?

– Вы заглядывали в тетрадку?

– Да, – призналась Елизавета Петровна.

Она достала из сумки тетрадь и протянула Бережной.

– Мне она не нужна, но ты посмотри, может, что-то поможет следователю разобраться.

Вера открыла тетрадку и прочитала негромко первое, что попало ей на глаза.

– К помощнице депутата Барановой, квартира тринадцать, приезжал мужчина со значком депутата Госдумы на лацкане. Предъявил депутатское удостоверение, выданное на фамилию Онищенко. Среднего роста, редкие волосы зачесаны так, чтобы прикрывать лысину. Через два часа он спустился уже без галстука, с красным лицом и с растрепанными волосами…

Бережная усмехнулась:

– Наблюдательная женщина.

– Убитый Тарасевич говорил мне, что Галина служила в полиции и занималась наружным наблюдением. Уже после убийства она была в его квартире, судя по всему, она искала именно эту тетрадку, но я не сказала, что тетрадь у меня.

– Она выглядела расстроенной?

– Я бы не сказала. Мне показалось, что она вообще непробиваемая. Ее уволили за то, что она пыталась шантажировать артиста Вертова, живущего в доме: будто бы он в отсутствие жены приводит дам.

Бережная перелистнула страницу, потом еще одну. Потом закрыла тетрадь.

– Я посмотрю и решу, нужна ли вся эта информация следователю. Может получиться, что просто уведет расследование в сторону, а у Егорова уже наверняка есть какие-то факты и собственные выводы.

– Я следователю уже говорила про наклонности жильца Ананяна и адвоката Фарбера, которые устраивают оргии с несовершеннолетними, а при посторонних даже не здороваются, как будто не знакомы вовсе.

– А почему вы сами не отдали эту тетрадь Егорову? – спросила Вера.

Сухомлинова пожала плечами и все-таки призналась:

– Не доверяю я ему почему то. Он все время давит…

Вера перелистнула еще несколько страниц.

– Хорошо, – сказала она, – я посмотрю, насколько полезными могут оказаться эти записи, и постараюсь помочь Егорову. Сама вряд ли буду заниматься этим делом. Да и кто мне позволит вмешиваться в ход расследования…

На кухню заглянул Перумов:

– Мы уже заканчиваем. Сейчас Анна Владимировна по моей просьбе составляет опись имущества, подлежащего разделу. Там хороший список намечается. И на кругленькую сумму.

– Нам не нужны их деньги, – поспешила заверить адвоката Елизавета Петровна, – нам надо, что мой внук жил с нами.

– Я понял. Но для противной стороны деньги, насколько я понимаю, важнее. Так что у нас на руках будут козыри, с которыми можно торговаться.

Кроме того, Анечка сохранила все справки о своих доходах. Как оказалось, до рождения ребенка и после – почти до самого развода – она получала неплохую зарплату. Но судья Гасанова отказалась приобщать эти документы к делу.

Глава вторая

Они вышли во двор, и Перумов произнес:

– Я давным-давно не хожу в дома своих клиентов. То есть приезжаю, конечно, но именно в дома. Огромные, роскошные, с резной дубовой мебелью и мраморными полами. Вот только в квартиры не захожу, как будто стесняюсь перед их обитателями того, что не бедствую. А ведь сам когда-то проживал в точно такой, где мы только что были. И ведь был счастлив тогда: свое жилье, работа, нужная людям… Когда приобрел первый автомобиль, то вообще был на седьмом небе от счастья. «Шестерка» кирпичного цвета, который почему-то назывался цвет «коррида»… Накопил, родители помогли, да еще в долг взял. А сейчас у меня «Мерседес» с водителем – и я спокоен, никаких волнений, никакого счастья, как будто все так, как и должно быть.

Он оглянулся и поежился.

– По вечерам уже прохладно. Вот закончится золотая осень, начнутся дожди…

– Вы про судью Гасанову слышали что-нибудь? – спросила Бережная.

– Не только слышал, но и лично знаком. Особых симпатий у меня к ней нет. Могу добавить, что судейская коллегия несколько раз разбирала жалобы по поводу вынесения Аидой Оруджевной заведомо неправомерных решений, которые впоследствии были отменены судами высших инстанций. С Гасановой еще связан анекдот, который знают все судейские города. Однажды у председателя одного из районных судов из машины похитили чемоданчик, в котором не было ничего ценного – разве что судейская мантия. И – о чудо! Злоумышленник был задержан. Состоялся суд, на котором председательствовала как раз Гасанова. На заседании она произнесла пламенную речь, которая наверняка войдет в анналы. Обращаясь к подсудимому, она сказала буквально следующее: «Вас надо судить по другой статье, потому что вы покусились на самое святое. Мантия для судьи – это как погоны для военного, при виде которых другие военнослужащие отдают ему честь. К судье принято обращаться только лишь «Ваша честь». Но вы эту мантию похитили, следовательно, вы обесчестили судью, и вас надо судить по сто тридцать первой статье УК за изнасилование».

– Я слышала эту историю, – сказала Бережная, – но думала, что это выдумка.

– Тем не менее это правда. Но есть вещи, куда более неприятные, может быть. В тысяча девятьсот девяносто первом году Гасанова закончила юридический факультет Тбилисского университета. На момент окончания ей был неполный двадцать один год. Все может быть, вероятно, очень способная была девочка. И вот недавно я встречался в Москве со своим коллегой-адвокатом. Он – грузин и тоже закончил тот юрфак и по стечению обстоятельств все в том же роковом для СССР году. Я его спросил, общается ли он со своей сокурсницей Гасановой, и тот не мог вспомнить не только эту фамилию, но вообще девушку с примечательным именем Аида. Сразу скажу, что заочной формы обучения на юрфаке того университета не было.

– А почему не инициировали проверку?

– Пытался поднять этот вопрос, но дальше разговоров дело не пошло. Добавлю, что у нее есть и второе высшее – в конце девяностых Гасанова закончила как раз заочное отделение экономического факультета сельхозинститута. Кажется, в Ставрополе. В тех краях она проживала тогда и, по слухам, сожительствовала с местным преступным авторитетом Абызовым, участвовала в рейдерских захватах участков земли, которые отжимались у местных фермеров. Там было несколько убийств, а потом застрелили и самого Абызова. После чего Аида Оруджевна срочно перебралась в наш город. По документам она русская, но уверяет, что фамилия и, соответственно, отчество ей достались от отца, которого она совсем не помнит.

– Более чем полная информация, – оценила Бережная.

– За что купил, за то и продаю, но вы перепроверьте на всякий случай. Потому что есть еще и сплетни, но о них говорить не хочется.

– А что так?

– Слышал, но не утверждаю лично, что Гасанова присутствует на сайте знакомств под ником «Фея». Вроде того, что ищет, а может быть, искала мужчину для встреч без обязательств. Представлялась как обеспеченная бизнесвумен. В собственности у нее на нынешний день автомобиль «БМВ» «Х6», загородный дом в Лисьем Носу и огромная городская квартира на Константиновском проспекте – это на Крестовском острове.

– Знать бы раньше. Но сейчас ведь иск почти наверняка попадет в руки другого судьи, – высказала уверенность Бережная.

– Кто знает – всякое может случиться. Но теперь мы можем попросить о замене судьи уже на том основании, что однажды она вынесла решение, которое теперь будет оспариваться в Верховном суде. Завтра я отнесу заявление Анны Владимировны в суд, а потом отправлю копию заказным письмом с уведомлением ее бывшему мужу. Вложу в конверт письмо и от себя на бланке моей конторы, в котором настоятельно попрошу, чтобы со мной связались он или его адвокат на предмет урегулирования спора в досудебном порядке. Если он не дурак, то дело решим быстро.

Они подошли к белому «Мерседесу», из которого вышел крепкий водитель и открыл дверь перед адвокатом. Бережная протянула руку Перумову.

– Спасибо.

– Да вы что? – удивился адвокат. – Я перед вами в неоплатном долгу. Спасли мою честь, а уж как Ракитину помогли![2]

Он сел в машину, и «Мерседес» плавно тронулся с места. Вера достала мобильный. Дождалась ответа на вызов и сказала:

– Петя, ты, вероятно, по обыкновению еще в офисе. Пошел бы развеялся куда-нибудь… Да хоть бы и в клуб… Ладно, теперь о деле. Насколько я понимаю, Окунев рядом с тобой. Задание для вас обоих. Разузнать все о судье Аиде Гасановой. В первую очередь проверить законность ее диплома, полученного в тысяча девятьсот девяносто первом году в Тбилисском университете, – это крайне важно… Потом также прошу прогуглить информацию о Федоре Степановиче Первееве. Да, да, бывшем начальнике юридической службы мэрии. И разузнать все о его сыне Филиппе. Как-то так. К утру, надеюсь, у меня будет информация.

Глава третья

Она не надеялась, что у нее на столе будет самая полная информация. Утром, когда вошла в офис, ее встретил Окунев.

– Ну и задали же вы нам задачку, барыня. С Первеевыми разобрались быстро. Там ничего особо криминального. Старший на пенсии, половину года проживает на Кипре, где у него вид на жительство, земельный участок в пол-акра с бассейном и домом. Счета в разных банках, в том числе и зарубежных.

В общей сложности на них около пяти миллионов евро, что почти соответствует его доходам, указанным в налоговых декларациях за последние двенадцать лет. Основной доход получен от дивидендов из прибылей принадлежащих ему предприятий. Земельный участок и дом не вписываются в доходы, но оформлены они на его сына. Сын – Филипп Федорович – числится директором консалдинговой компании. Кроме того, он директор компании по промышленной разработке карьеров в Карелии. Но у того предприятия доход нулевой, кроме того, на него как директора неоднократно подавались иски о невыплате зарплаты рабочим. Иски отзывались, потому что задолженность гасилась. На счетах в российских и кипрском банке – около полумиллиона долларов, если считать в американской валюте. Около двух десятков погашенных штрафов от ГИБДД – в основном за значительное превышение скорости. Около года назад младший Первеев сбил пожилого мужчину, который впоследствии подал иск о компенсации потери здоровья и оплате лечения. Рассмотрение дела длилось шесть месяцев. В результате суд обязал Филиппа Федоровича оплатить стоимость лечения, которая составляла двести сорок тысяч рублей. Была подана апелляция, в скором времени отозванная пострадавшим. Дело по соглашению сторон было закрыто.

– Случайно не судья Гасанова рассматривала дело?

– Именно она, – кивнул Окунев. – По этой судье много чего нарыли. Во-первых, в списках студентов Тбилисского юрфака ее нет. Да и сама она не была прописана в то время в Тбилиси. Она появилась в том городе лишь год спустя, когда вышла замуж за гражданина Павлиди – уроженца Ставропольского края. Но с ним она прожила недолго. Гражданин Павлиди выехал на постоянное место жительства в Грецию, а Гасанова рванула на Ставрополье. Там почти сразу поступила на заочное отделение университета и тогда же устроилась на работу помощником судьи, предоставив диплом о высшем юридическом образовании…

– Справки обо всех троих составили? – спросила Бережная.

– На столе в вашем кабинете, – ответил Окунев.

– Я посмотрю, если будут дополнительные вопросы, вызову.

Войдя в кабинет, она сняла пальто, подошла к столу и опустилась в кресло. Взяла справку по Гасановой. То, что говорил Перумов о ее связи с преступным авторитетом, подтвердилось, кроме того, Аида Оруджевна отчитывалась перед краевой судейской коллегией по некоторым своим решениям об установлении прав собственности на земельные участки, которые потом были упомянуты в деле о рейдерских захватах. Объяснения ее удовлетворили комиссию, но судья Гасанова срочно перебралась в Северную столицу. Почти сразу она появилась на сайте знакомств, где и находится по сей день. Меняются только фотографии и ники.

Ознакомившись с материалами, Бережная набрала номер адвоката Перумова, и тот сообщил, что с утра пораньше отправил письмо Первееву-младшему. Отправил не по почте, которой адвокат не совсем доверяет, а курьерской службой. Курьер уже связался с ним и доложил, что письмо вручено под роспись. Письмо получил лично Филипп Федорович.

Бережная достала тетрадку, которую накануне ей передала Сухомлинова, и начала изучать записи. И сразу обнаружила факты, на которые не обратила внимания Елизавета Петровна, но которые наверняка заинтересуют следствие.

Вера открыла справочник Управления городского следственного комитета. Набрала телефонный номер кабинета Егорова. Шли долгие гудки, но никто не снимал трубку. Тогда она позвонила на его мобильный номер. И снова никто не отзывался. Тогда она послала эсэмэску. «Отзовись, это Бережная». Не прошло и минуты, как он перезвонил.

– Что нужно от меня частному сыску? – спросил он, не поздоровавшись.

– Ты ведь занимаешься убийством в Тучковом?

– Я? – удивился Егоров. – Нет конечно. Откуда у тебя такая информация?

– У меня есть более важная информация по делу, но если она не нужна, то извини.

– Подожди! – успел крикнуть майор юстиции. – Я занимаюсь этим делом. Говори, что знаешь.

– В курсе, какая стоимость коммунальных услуг в этом доме?

– Стоимость услуг не знаю, известно только, что с недавнего времени жильцы платят от восьмидесяти до ста пятидесяти тысяч в месяц. И никто не возмущается – для них это не деньги.

– Это деньги для любого. Тем более что стоимость в один момент взлетела так высоко. До этого цена была высокой, но приемлемой. Внезапное повышение тарифов возмутило всех или почти всех. Артист Вертов даже заявил, что он платить такие деньги не может и, скорее всего, будет вынужден продать квартиру. Представители жильцов ходили жаловаться Михееву – одному из учредителей ТСЖ и управляющей компании. Депутация вернулась и доложила остальным, что платить все же придется. А ходили к Михееву: Толя Напряг, банкир Сопаткин, адвокат Фарбер и Тамара Баранова – помощница депутата Госдумы Онищенко. Каким образом Михеев – очень тихий человек – смог убедить их, мне не понять?

– Ты упомянула адвоката Фарбера. У тебя есть информация на него? А то я слышал разное.

– То, что он педофил?

– Типа того, но информация получена от человека… От женщины, которая явно не в себе. Свечку она не держала, а выводы делает. Я связывался по тому вопросу с людьми, которые занимаются подобными делами. Они сказали, чтобы привлечь известного адвоката со связями и деньгами, надо иметь стопроцентные доказательства, а у них на него ничего. Он не в разработке, на него не поступало жалоб, и никаких показаний по этому вопросу нет. Та ненормальная еще одну фамилию упоминала – одного госслужащего. Но у того вообще прекрасные характеристики. Если бы кто-то обвинил их обоих, предъявив соответствующие видеозаписи или записи телефонных переговоров… Нет, лучше четкое видео… Тогда можно будет что-то предпринять.

– Но, получив информацию о том, что в данный момент по такому-то адресу происходит конкретное преступление, твои знакомые специалисты должны среагировать немедленно.

– Да любой полицейский обязан. Если кто-то сообщит, что слышит крики, призывы о помощи, то ближайшая дежурная машина рванет туда. А в таком деле – ты сама понимаешь… У тебя все?

– Нет, но сейчас просто занята очень. В другой раз свяжемся, когда мне будет что тебе конкретно продемонстрировать.

Закончив разговор, Вера поняла, что звонок ей ничего не дал. Во-первых, Егоров никогда не поделится с ней информацией. Во-вторых, скорее всего, никакой стоящей информации у него нет.

Она по внутренней связи связалась с Окуневым.

– Чем занимаетесь?

– Да мы тут с Петей картинки смотрим. Накопали на невесту Филиппа Первеева. Теперь смотрим то, что она в свое время выкладывала на своей страничке.

– Бери дружка своего, и оба ко мне.

Когда они появились, то Вера едва смогла сдержать улыбку.

– Понимаю, – не обиделся Окунев, – все так нас воспринимают. Пат и Паташон. Один высокий, второй коротышка.

– Ты – не коротышка, – успокоил его Елагин, – у тебя рост сто семьдесят. Сталин был и того меньше, однако никто над ним не насмехался.

– За чем дело стало? – улыбнулся Окунев.

– У меня к тебе вопрос, Егорыч, – приступила к делу Бережная, – я слышала, что через компьютер можно наблюдать за пользователем, поэтому умные люди заклеивают глазок камеры скотчем. Так же можно наблюдать за человеком через смарт-телевизор.

– В принципе возможно, – согласился Окунев.

– Если мы не можем установить аппаратуру в доме и даже если это сделаем без санкции, то любая наша видеозапись не будет принята к сведению.

– Сами попадем под санкции, – согласился Елагин, – за незаконное вмешательство в частную жизнь.

– А если попробуем через смарт ТВ? Такое возможно?

– Нет, – покачал головой Егорыч, – невозможно это. Я же не знаю тип аппарата, его серийный номер.

– А если по адресу? В смысле, не по почтовому адресу, а по электронному, если вычислить почту, компьютер, если с этого компьютера выходили на…

– Я понял, – согласился Окунев, – если хоть раз абонент подключал свой компьютер к домашнему телевизору, то можно попытаться. Хотя гарантии никакой, что получится.

– У тебя-то не выйдет? – не поверила Бережная.

– Хорошо, я попытаюсь скачать специальные программы, которых в открытом доступе нет. Но если спецслужбы какой-нибудь страны используют их, то надежда остается. В любом случае мне понадобится не только электронный адрес клиента, но и почтовый, чтобы определить провайдера и узнать все соединения пользователя.

– Хорошо, давай попробуем… – Бережная протянула Окуневу листок с распечаткой адресов. – Вот номера квартир в доме по Тучкову переулку, дерзай, Егорыч.

Эта идея ей пришла в голову сразу после разговора со следователем Егоровым. Видеозапись суд может и не принять, но если дело касается половой неприкосновенности несовершеннолетних, то судья обязан это сделать.

Вообще, если можно через телевизор следить за кем-либо, то для частного детектива это золотое дно… Золотое, но все-таки дно.

Глава четвертая

Елизавета Петровна лежала в постели и наслаждалась если не спокойствием, то хотя бы тем, что спала эту ночь спокойно, без пробуждений и тревог. Тревоги, разумеется, никуда не делись, но они теперь не раздирали душу своими когтями. Но теперь появилась надежда, что скоро все изменится. А все и так уже меняется.

Даже Охотников через день после того, как сказал, что работать с ней не собирается, подошел и попросил прощения. Сказал, что просто нервы сдали. Он принес ей извинения, и она их приняла.

Теперь она не будет сидеть в стеклянной будке для консьержей – теперь она будет искусствоведом, сосредоточится на работе в аукционном доме «Гардарика». А то открывать дверь, спрашивать, кто пришел и к кому, следить по монитору, что происходит во внутреннем дворе, – утомляет. Работа пусть не тяжелая, но унизительная для человека с высшим искусствоведческим образованием. В «Гардарике» она готова работать хоть каждый день. Там все иное, хотя ее рабочее место тоже располагается за стеклянной стеной. Это не главное. Главное, хороший начальник – человек, с которым она училась когда-то и который никогда не предаст.

Вспомнив о единственной теперь работе, Елизавета Петровна посмотрела на часы: нужно спешить, надо еще успеть приготовить завтрак и поговорить с дочкой, обсудить все дальнейшие действия. Хотя что тут обсуждать? За них Бережная уже приняла решение, и Аня даже подписала договор с адвокатом.

Аня уже находилась на кухне и выглядела вполне спокойной.

– Я подумала, что сегодня мне надо самой сходить к Филиппу, поговорить с ним, сказать, что предстоит новый суд, что я уже обратилась к адвокату, а потому лучше было бы, чтобы он сам мне вернул ребенка без судов и огласки.

– Но ведь Бережная сказала, что адвокаты сами договорятся между собой.

– И когда это будет? А вдруг у меня и без них получится? Филипп ведь собирается жениться, зачем ему наш Федечка?

Зазвонил телефон. Сухомлинову вызывал Охотников. Интересно зачем, ведь до начала рабочего дня больше часа?

– Лизок, ты извини. Тут такое дело. Только что мне сообщили, что Аркадий Лазаревич вышел на работу. Я с ним связался, и он мне доказывает, что уже понедельник, десять утра, и сегодня его смена.

– Понимаю, тяжелый случай.

– Понятно, что надо в отношении его принимать непопулярное решение. Маразм крепчал, как говорится, но сегодня пусть он поработает, а ты отдохни, я компенсирую в любом случае.

Сидеть дома смысла не было – за это деньги не платят. Она позвонила на пост консьержей и поинтересовалась, кто сегодня дежурит. Ответила ей Зинаида.

– Да и мы сами теперь запутались – такая чехарда началась. Нина Николаевна говорит, что переутомилась, Татьяна Павловна сегодня не может, а я двое суток подряд горбатиться не хочу. Может, ты по старой памяти? Ты же еще числишься на работе.

Еще совсем недавно Сухомлиновой казалось, что стеклянный скворечник остался в прошлом, а теперь, когда она вошла в него, почувствовала непонятную тяжесть на душе, будто она заходит туда, откуда нет выхода.

– Что нового? – спросила она у Зинаиды.

И та сообщила, что позавчера похоронили Александра Витальевича. По ее словам, народу было немного: сын Дмитрий, Нина Николаевна, Михеев и бывший коллега Александра Витальевича по работе в милиции. Сослуживец, каким-то образом узнавший о месте и времени похорон, явился, судя по всему, с единственной целью – напиться за чужой счет. В самый последний момент подошла Галина.

– Та самая, у которой была связь с Тарасевичем, – уточнила Зинаида. – И ведь, что интересно, она отказалась идти на поминки. Рюмочку водки выпила на кладбище, а потом ушла. Но перед самым уходом шепнула Нине Николаевне, что знает, кто убил нашего бывшего начальника.

– Она имя называла?

Зинаида покачала головой:

– Нет, сказала только, что есть доказательства. Нина Николаевна потом вспомнила, что Галина приходила и просматривала записи того дня. Потом она хапнула ключ от квартиры Тарасевича, что-то, наверное, искала там.

– Это при мне было: я тогда у нее ключ забрала.

– Ну вот. Может, она и в самом деле знает?

– Нина Николаевна никому об этом не говорила?

– Она-то? Наверняка говорила. Она – хоть интеллигентная с виду, но языком потрепать любит: что с нее взять – училка бывшая!

– Татьяна Павловна учительницей работала, – уточнила Сухомлинова.

– Они обе, потому и болтливые.

– А ты никому не говорила?

– Я – вообще кремень. Мне-то чего болтать… – Зинаида вдруг замолчала, а потом призналась: – Случайно ляпнула зачем-то. Вчера Худайбергенов подошел и спросил, как похороны прошли. В кои веки он нас заметил, ну я и выложила сдуру. Там еще с ним эта помощница депутата была… И еще кто-то проходил, я даже не успела запомнить кто. Может быть, банкир. Но не уверена. Спину только и видела. Пальто темное помню. Но в пальто не один Сопаткин ходит. У Фарбера темно-синее кашемировое, но он ростом пониже. Артист Вертов, потом… Да, вспомнила! Нина Николаевна говорила, что когда Галина просматривала записи, она молчала, а потом вдруг громко произнесла: «Пальто!»

– Что это значит? – не поняла Сухомлинова. – Давай мы с тобой посмотрим.

– Так все записи следователь забрал.

Зинаида спешила домой и, когда Елизавета Петровна спросила, знает ли она номер телефона Галины, ответила, что он у нее где-то записан. Нет времени смотреть, но Сухомлинова сможет найти его в журнале передачи дежурств, где записаны все номера.

Мобильный Галины не отвечал, и тогда Елизавета Петровна решила позвонить по городскому. И там кто-то долго не отвечал, но потом отозвался тихий мужской голос:

– Что еще?

Сухомлинова стала объяснять, что звонит по делу с бывшей работы Галины, но мужчина не дал ей договорить:

– Нет ее. И не звоните больше.

И сразу пошли гудки.

Елизавета Петровна не поняла, почему нельзя звонить, потом подумала, что, вероятно, произошла семейная ссора, и снова набрала тот же номер.

– Я же сказал, – так же тихо, но уже со злостью произнес мужчина, – нет ее и не будет никогда: убили ее.

– Как? – прошептала изумленная Сухомлинова.

– Зарезали. В подворотне. Свидетелей нет, видео нет, ведь мы в простом доме живем – без наворотов разных. Забрали сумочку, а там денег было – кот наплакал. Телефон копеечный и тот… Сережки из ушей вырвали. Следователь говорит, что наркоманы. А зачем наркоманам убивать? Может, конечно, она сопротивлялась: когда в милиции служила, ее приемам самбо обучали. Короче, все – нет больше Галины.

И опять пошли гудки. Перезванивать и спрашивать еще что-то не было смысла. Известие о смерти Галины, которую Елизавета Петровна почти не знала, поразило ее. Если следователь говорит, что ее убили при ограблении, то, может, он и прав, однако откуда полицейские могут знать все. Им, например, неизвестно о тетрадке с записью наблюдений, которую с непонятной целью вела убитая. И о том, что Галина сказала бывшей коллеге, что знает, кто убил Александра Витальевича, да и вообще вряд ли они будут связывать эти два убийства.

И тогда Сухомлинова решила позвонить Бережной и все рассказать ей. Так она и сделала – рассказала со всеми подробностями, не забыла даже сообщить, что Галина опознала какое-то пальто.

Глава пятая

На этот раз Егоров ответил на вызов мгновенно. Но не дал Бережной и слова сказать.

– Прости, Верочка, но нет времени на разговоры – очень занят. Дел выше крыши.

– Так я по делу. Ты слышал об убийстве женщины, которую зарезали якобы при ограблении?

– В сводке прочитал, но почему якобы?

– Да потому что она была еще совсем недавно консьержем в доме, где управляющим был Тарасевич. Она вела наблюдение за жильцами. Не знаю зачем, но предполагаю, по призванию. Когда-то она работала в наружке.

– Может, совпадение?

– Вряд ли. У нее были близкие отношения с управляющим. И она могла знать многое из того, что знал он. Кроме того, на похоронах Тарасевича бывшая консьержка заявила, что точно знает, кто его убил.

– Информация точная?

– Абсолютно. Мало того, мне известно, что эта Галина приходила на свою прежнюю работу, чтобы посмотреть все записи видеонаблюдения, сделанные в день убийства Тарасевича. Смотрела долго, а потом произнесла одно слово: «Пальто».

– Что это означает?

– Откуда я могу знать? Я это видео не смотрела.

Майор замолчал, а потом предложил встретиться и все обсудить. И предложил это сделать немедленно, как будто не говорил несколько секунд назад, что завален делами.

– Так давай на месте, где все произошло, – согласилась Бережная.

Как выяснилось, следствие зашло в тупик. Егоров, разумеется, не признался в этом. Он рассказал Вере о том, что ему удалось установить, но его сведения были крайне скудны. Преступник очень хорошо подготовился: изучил прилегающую территорию, наверняка знал, где установлены камеры слежения и где есть мертвые зоны. Стрелял он не с тротуара, а из подъезда дома, просто приоткрыл дверь и дважды выстрелил в проезжающий мимо «Форд» Тарасевича. И хотя скорость автомобиля была небольшой, стрелком киллер оказался отменным: обе пули попали в голову. «Форд» проехал еще пару десятков метров, а потом уткнулся передним бампером в высокий поребрик, остановился, мотор заглох. Через пару минут мимо проезжала грузовая «Газель». Грузовичок остановился, потому что дорога было перегорожена. Водитель «Газели» вышел, обнаружил труп и сразу позвонил в полицию. Убийца за это время скрылся. Причем он не выходил в Тучков переулок. Подъезд, из которого стрелял киллер, оказался проходным. Убийца миновал один дворик, потом второй и вышел на другую улочку.

Проверяли все камеры округи, но ничего подозрительного. Машины не проезжали. Пешеходов практически не было. А те, которых удалось отследить, оказались студентами. По крайней мере, несколько из них свернули к главному зданию университета, а двое вошли в здание философского факультета. Из жильцов дома, где работал Тарасевич, под камеры попал лишь профессор журфака Малышко, который по соседней улочке спешил в сторону Кадетской линии.

– Возможно, киллер и не выходил никуда, – предположила Бережная, – он мог снять в одном из домов квартиру, а мог постоянно проживать в ней, но последнее – маловероятно. Если бы знали, за что Тарасевича убили, то…

– Этого не знает никто, – вздохнул Егоров, – по крайней мере, все, с кем я общался, утверждают, что Тарасевич ни с кем не конфликтовал. Я, естественно, сразу взял в разработку дважды судимого Пряжкина, но, судя по всему, он чист. Хотя он мог поручить это дело кому-то другому, опытному специалисту, имя которого нам неизвестно. А что касаемо убитой женщины, то, хотя делом занимаюсь не я, кое-что удалось выяснить. Если ее пытались ограбить, то сделали это весьма странным образом. Уличный грабитель выбирает жертву – чаще всего женщину, которая, по его представлению, не окажет сопротивления и вряд и начнет кричать сразу, когда на нее нападут. Женщина испугается и сама отдаст сумочку, телефон. Безропотно это сделает, тем более когда знает, что в сумочке нет больших денег. А здесь все было не так. Преступник следил за Галиной, и когда та вошла в арку, подбежал и ударил ножом под левую лопатку. Забрал ее сумку, вырвал из ушей сережки и скрылся. Он был уверен, что убил ее. Но женщина смогла подняться и, держась за стену, прошла полтора десятка шагов. Есть свидетели, которые видели, как она шла, качаясь, но приняли за пьяную. Вошла во двор и упала. Минуту или две она еще жила. В окно ее, лежащую, увидела соседка, которая спустилась, подошла и стала кричать, призывая кого-нибудь на помощь. Телефона при ней не было. Полицию вызвала другая соседка, она же и позвонила мужу убитой, который в это время находился на работе. Пара жила в этом доме давно. Соседи ничего плохого про них сказать не могли и свидетельствуют, что ссор между супругами не было, разве что муж какое-то время назад злоупотреблял спиртным, но сейчас вроде бы не пьет совсем.

– Окрестные помойки обыскали? – поинтересовалась Вера.

– Не сразу, а только утром следующего дня. Сумочка была обнаружена в мусорном баке. Бумажных денег в ней не было, банковских карт тоже. Но телефон в ней лежал. И не такой уж дешевый, кстати.

– То есть версия о том, что на нее напал наркоман, отпадает.

– Не то чтобы отпадает, но теперь она не приоритетная. Так же как и нападение маньяка.

Егоров изложил все, что знал, или то, что мог сказать. Посмотрел на Веру.

– Насколько я понимаю, ты не случайно заинтересовалась этим преступлением. Если так, поделись своей информацией. Предупреждать тебя, что утаивание улик от следствия, это…

– Да ничего у меня нет. Просто, как я тебе говорила, убитая накануне призналась бывшей коллеге, что знает, кто застрелил Тарасевича. Но не сказала, кто именно. Возможно, собиралась шантажировать его, а может, ждала, когда объявят награду за помощь в раскрытии преступления. Ведь за важную информацию в таком деле деньги предлагают не маленькие. Но в любом случае эти два преступления связаны между собой.

– Возможно, – согласился майор юстиции. – Я даже предполагаю, что и Тарасевича, и гражданку Фоменко убили по одной-единственной причине: оба они знали о каком-то преступлении или о преступнике, проживающем в доме. Не утверждаю, но предполагаю, что им стало известно о педофилах. А это серьезное преступление, и срок тем людям грозил не малый. По крайней мере, не условный. А это крушение всего: потеря репутации, никакого карьерного роста, бывшие друзья начнут шарахаться в сторону при случайной встрече. Как тебе такой вариант?

– Вполне, – согласилась Бережная. – Я бы эту версию рассматривала как основную. Так что побеседуй на эту тему с консьержами. Только постарайся быть убедительным, чтобы они поняли, что им грозит за утаивание фактов.

– Так мне уже одна из них говорила об этом. Но я тогда был уверен, что к убийству причастен Пряжкин.

– Так одно другому не мешает. Подозреваемые в растлении несовершеннолетних не сами же убивали Тарасевича. Ты ведь наверняка проверил каждого жильца в доме?

Егоров кивнул.

– Ну что, пойду консьержей трясти. Сегодня там по графику некая Нина Николаевна дежурит. Она чуть ли не каждый день теперь. Дамочка весьма разговорчивая, но, по существу, ничего показать не может. Или не хочет.

– Не против, если я зайду с тобой на пару минут? – попросила Вера и, заметив, что следователь, не спешит с ответом, уточнила: – Только посмотреть.

– Если только на пару минут, – согласился Егоров. – Только что там смотреть?

Глава шестая

Увидев Елизавету Петровну, следователь удивился. И тут же удивился еще больше, когда Сухомлинова поздоровалась не с ним, а с Бережной.

– Здравствуйте, Верочка.

Вера вошла в помещение консьержей и поцеловала Елизавету Петровну в обе щеки, чему та немного удивилась.

– Добрый день, тетя Лиза, – весело произнесла Бережная.

– Вы что, родственницы? – продолжал недоумевать майор.

– Почти, – ответила Сухомлинова, – я долгое время дружила с Верочкиной мамой, и мы часто виделись.

– Столько лет прошло, а вы меня сразу узнали, – подхватила Вера, давая понять, что многого Егорову знать не нужно.

И обернулась к следователю:

– Для меня самой это неожиданность.

– Ой ли? – не поверил тот.

И тут же успокоился, когда Бережная сказала, что не будет мешать его общению со свидетелем и постоит на крылечке.

Она вышла из дома и оглядела просторный внутренний двор. Вдоль дома выстроилась небольшая цепочка припаркованных у газона автомобилей. В паре десятков метров находилась широкая стеклянная дверь, ведущая в подземный паркинг. Других выходов из дома не было. Стеклянная дверь отворилась, из нее вышел мужчина в короткой куртке. Он подходил медленно, внимательно разглядывая незнакомку, стоящую возле крыльца. Прошел мимо, открыл дверь, но не зашел внутрь, потому что на крыльце появился известный артист Вертов. На нем было светлое кашемировое пальто. Артист кивнул мужчине в куртке, начал спускаться по ступеням. Посмотрел на Веру.

– Евгений, – обратилась к нему Бережная, – простите за фамильярность, но просто отчества вашего не знаю.

– Можно просто Евгений, – улыбнулся артист и из внутреннего кармана достал ручку. – Вам нужен автограф?

– Нет. Просто хочу узнать о доме. Хочу приобрести здесь квартиру.

– Квартиру? – удивился Вертов. – А кто продает?

– Не знаю, я через агентство вариант нашла. Большая студия, окна во двор и в переулок.

– Ничего себе! Уже и на продажу выставили. Какая скорость! Не успело ложе остыть.

– Простите. Не поняла.

– Да это я пытался вспомнить Гамлета, – отмахнулся от своей мысли Вертов, – у нас тут убийство произошло. Застрелили неподалеку как раз владельца студии.

– Вы ничего не путаете? Может, другая квартира продается?

– Возможно.

Артист хотел уйти, но Вера остановила его вопросом.

– Когда ваши поклонницы смогут увидеть вас в новой роли?

– А вы случаем не журналист? Это они каждый раз спрашивают.

Бережная покачала головой.

– Ну ладно, – согласился поделиться творческими планами известный артист. – Буквально на днях дал согласие на участие в сериале. Роль понятно, что главная, но неожиданная для меня. До выхода фильма не хотелось бы распространяться о сюжете, но вам признаюсь, что играть придется киллера, которому противостоит молоденькая девушка-следователь. Автор сценария уверяет, что сюжет основан на реальных событиях. То, что успел прочитать, и в самом деле захватывающе. А на главную женскую роль утверждена моя ученица – совсем юная…

Дверь дома отворилась, на крыльцо вышел Егоров и позвал:

– Вера Николаевна, можно вас на секундочку?

– Не ходите, – шепотом, наклонившись к собеседнице, посоветовал Вертов, – это следователь. Говорят, не просто ищейка, а лютый зверь! – И тут же отпрянул: – А вы его знаете?

– Немного, – улыбнулась Вера и так же шепотом объяснила, – когда-то мы зверствовали вместе.

Увидев, что артист быстро удаляется, майор юстиции сам подошел к Бережной.

– Провел с вашей знакомой разъяснительную беседу о необходимости сотрудничества со следствием. Сказал, если вдруг указанные ею прежде люди приведут в свой дом несовершеннолетних, то надо будет не полицию вызвать, а звонить мне лично – в любое время. Хоть ночью. Ночью даже лучше. Им придется объяснить, как дети оказались ночью вне дома.

– Я поняла, – кивнула Бережная, – а другие консьержи предупреждены о том же самом?

– Естественно. Ранее все дали согласие на сотрудничество, только ваша знакомая упиралась до сего дня. Но сейчас согласилась.

Он обернулся на дверь и спросил:

– Видели мужчину, который зашел только что? Это жилец дома – Валентин Худайбергенов. Так вот Елизавета Петровна сообщила, что есть основания подозревать его в распространении наркотиков. Худайбергенов владелец… Вернее, один из владельцев ночного клуба – достаточно популярного в определенной среде. Несколько раз сам сдавал распространителей, пытавшихся наладить сбыт в его заведении.

– Что про него еще известно?

– Если ты интересуешься на предмет связи с криминалом, то ничего компрометирующего. Понятно, что подобные заведения очень быстро попадают в сферу влияния определенных преступных групп, но у Худайбергенова все вроде чисто. В ранней молодости был под следствием за причинение травм средней степени тяжести. Но дело было закрыто. Преступного умысла в его действиях следствие не обнаружило. Была обычная драка подростков. Правда, после этого Валентин сменил фамилию, до того времени носил фамилию отца – Труханов, но поменял на фамилию отчима, который был директором, а потом владельцем ресторана в родном городке Валентина.

– Ты про всех жильцов столько же накопал?

– Нет конечно. Про артиста, с которым ты только что беседовала, и так все известно: главное, что он не от мира сего. Есть профессор Малышко, который преподает не только журналистское дело, но и политическую историю. Какой из него убийца? Есть еще владелец аукционного дома – весьма известный и очень богатый человек, который ни разу не был связан с каким-либо скандалом по поводу незаконного перемещения культурных ценностей. Коллеги отзываются о нем в высшей степени превосходно… Есть известный врач, у которого своя клиника, есть руководитель клиринговой компании… Какие из них убийцы!

Егоров замолчал, задумался и спросил:

– А так вообще можно говорить: «в высшей степени превосходно»?

– Главное, что я тебя поняла.

– Некоторых жильцов я не проверял ввиду их преклонного возраста и женщин тоже. Ты вообще в курсе, что компания, возводившая этот комплекс, разорилась еще до окончания строительства? До этого они построили несколько домов – правда, не таких шикарных и на окраинах города. Все было нормально, а тут полный… Полный швах, говоря по-русски. Большая часть будущих квартир была уже продана. Вроде тогда был мировой финансовый кризис. И тем не менее появляется банк господина Сопаткина и гасит долги застройщика, заключает договор уже с новой подрядной организацией, в которой финансовым директором трудится господин Михеев. Дом достраивается в кратчайшие сроки. Новая подрядная организация разоряется, успев, правда, учредить управляющую компанию, в которую, по рекомендации банкира Сопаткина, управляющим берут Михеева.

– А я думала, что управляющим был Тарасевич.

– Тарасевич являлся директором товарищества собственников. На этот пост его выдвинул именно Михеев. Отношения у них были, насколько я понял, весьма доверительные. Может быть, между ними было что-то вроде дружбы. Убийство Тарасевича вызвало буквально шок у директора управляющей компании. Одна из консьержей показала, что присутствовала, когда Михееву сообщили о смерти его подчиненного. Он побледнел и слова не мог вымолвить. Скорее всего, у них были какие-то общие дела. Мне вообще показались странными тарифы на коммунальные услуги. Понятно, что в доме есть видеонаблюдение на этажах, люстры, цветы на площадках, на стенах какие-то картинки в рамках. Конечно, это все стоит денег. Но не таких огромных. Предполагаю, что у Михеева с Тарасевичем был совместный шахер-махер. Убитый был на подхвате, потому что больших денег у него не обнаружили. На банковских счетах немного, а дома совсем крохи – в размере месячного оклада, ценностей у него не было, за исключением картин, которые, по утверждению вашей знакомой, стоят совсем не дорого. Потеря доверенного человека нанесла удар по Михееву, которому теперь надо будет искать кого-то, кому можно доверять, а с этим могут быть большие проблемы. Потому он пытается самолично заниматься делами, чего раньше не было. Тот, кто спланировал убийство директора ТСЖ, нанес удар именно по Михееву.

– Ты думаешь, этот кто-то живет в этом доме?

– Никакого сомнения. Другого круга общения у Тарасевича не было. И у меня просьба к тебе: не надо лезть в это дело. Ты была хорошим следаком, но теперь пашешь на частной ниве. По слухам, обслуживаешь больших людей. Зачем тебе эта мелочовка? Здесь ты и копейки не заработаешь, а навредить следствию можешь изрядно. И ко мне с вопросами или с просьбами не приставай. Ты дружишь с Ваней Евдокимовым. Пардон, теперь он не Ваня, а Иван Васильевич – начальник управления. Хочешь, узнавай все у него, я запретить не могу. А будешь у меня под ногами путаться, напишу докладную. Все ясно?

– Более чем, – кивнула Бережная, – я и не собиралась этим делом заниматься.

– Тогда более не задерживаю, – закончил разговор майор юстиции и протянул руку. – Прощай и попрошу без обид. У меня своя работа, а у тебя своя, за которую ты получаешь куда больше, чем я.

Вера возвращалась в свой офис и злилась. По идее, Егоров прав, но только тон, которым он высказал свои пожелания, ей не понравился. Ведь когда-то они сидели в соседних кабинетах, встречались в столовой и в курилке. А когда ей присвоили звание майора, именно он одним из первых пришел с поздравлениями в их общий с Евдокимовым кабинет. И пошутил неудачно, сказав, что скоро Ваня наверняка станет полковником, а Верочка соответственно подполковником. Евдокимов тогда назвал Егорова дураком и, скорее всего, считает так до сих пор, потому что Ваня своего мнения о людях не меняет. Тем более став генералом. А Егоров как был рядовым следователем, так им и остался. Вероятно, он очень-очень хочет раскрыть какое-нибудь резонансное дело и не только подняться по служебной лестнице, но и прославиться. Конечно, она не будет этим делом заниматься. Не хотела с самого начала, а теперь после разговора с Егоровым ей не хочется это делать еще больше. Хотя…

В будке консьержей майор юстиции задерживаться не стал. Попытался узнать у Сухомлиновой о пальто, которое упомянула убитая Галина Фоменко. Елизавета Петровна сообщила, что знает об этом от Зинаиды, а та, в свою очередь, от Нины Николаевны. Следователь тут же набрал номер бывшей учительницы и приказал ей срочно прибыть на работу для беседы.

Нина Николаевна отказалась, сославшись на то, что приболела, и просила задать ей вопросы по телефону. Егоров посмотрел на Сухомлинову и махнул рукой, давая понять, что та должна выйти.

Пришлось выходить на площадку перед лифтами и ждать, когда ее позовут обратно. Открылась входная дверь, и вскоре к лифтам подошел адвокат Фарбер. Он не поздоровался с консьержкой, отвернулся и нажал на кнопку вызова кабины.

И тут же повернулся.

– Напомните мне вашу фамилию, – попросил он.

– Сухомлинова.

– То-то я сегодня мучился, вспоминая, где же я ее слышал, – усмехнулся адвокат, разглядывая женщину сверху донизу, – сегодня ко мне приезжал коллега. Адвокат Перумов. Так он…

Подошла кабина, и двери лифта раздвинулись, но Фарбер не стал заходить.

– Просто удивительное совпадение, – радовался он. – Перумов явился по поручению своей клиентки, которая решила затеять раздел имущества со своим бывшим мужем, который является моим клиентом. Фамилия его доверительницы как раз Сухомлинова. Не ваша ли родственница?

– Если его клиентку зовут Анной Владимировной, то это моя дочь.

– Прекрасненько! – еще больше прежнего обрадовался Фарбер. – Вы пришли ко мне. Я вам обозначил условия, как тут же выяснилось, неприемлемые для вас. Вы оскорбили меня, удалились гордо. А потом обратились к Перумову, который обчистит вас и ничего не решит. К вашему сведению… Хотя вы наверняка и сами теперь это знаете, он – один из самых дорогих адвокатов города. Выходит, для меня у вас денег не было, а на оплату услуг вышеупомянутого господина они нашлись. Конечно, это ваше право выбирать себе защитника, но если хотите остаться без средств и ничего не решить, то пожалуйста. Он обдерет вас как липку…

– Вы уже говорили это, – напомнила Сухомлинова.

– Надеюсь, вы меня поняли.

Адвокат зашел в кабинку.

– И о чем вы с Перумовым договорились? – произнесла ему в спину Елизавета Петровна.

– Так у него и спрашивайте, а для меня существует адвокатская тайна. И не забывайте, что законы у нас хорошие, но решают все не законы, а люди.

Все так же не оборачиваясь, он нажал кнопку своего этажа, и двери закрылись. Кабина поползла вверх. Сухомлинова достала телефон и позвонила дочери.

– Адвокат встречался сегодня с Фарбером по нашему делу.

– Перумов мне уже доложил. Сказал, что просто предложил уладить дело в досудебном порядке и ознакомил с нашими условиями. Фарбер обещал передать условия Филиппу и организовать встречу, если его клиент будет готов что-либо обсуждать. И добавил, что, хорошо зная своего клиента, не допускает даже мысли, что тот захочет договариваться о чем-либо с вымогателями… Вот и все.

– И что теперь? Будем ждать суда?

– Вероятно, – согласилась дочь, – но я все же съезжу к Филиппу и попробую сама объяснить.

– Не знаю, – попыталась возразить Елизавета Петровна, – мне кажется, это бесполезно. Только ты в любом случае проконсультируйся с адвокатом.

На площадку заглянул Егоров.

– Я закончил, – объявил он, – и покидаю вас. Можете возвращаться на рабочее место и хорошенько подумайте о том, что мы с вами должны сделать.

Сухомлинова не поняла, что он имеет в виду, да и не хотела понимать. Голова ее была забита совсем другими мыслями.

Она проводила Егорова до дверей, и тот, расставаясь, посоветовал не общаться больше с Бережной, потому что такое общение лишь повредит следствию.

Верочка позвонила через час и спросила, как жильцы получают квитанции с начисленной суммой коммунальных платежей.

– Бухгалтер сама или Тарасевич… то есть раньше Тарасевич или бухгалтер отдавали нам, а мы вручали их жильцам или разносили по квартирам.

– Сейчас есть не отданные кому-либо платежки?

Елизавета Петровна заглянула в ящик стола.

– Есть парочка для жильцов, которые в отъезде.

– Посмотрите, в каком банке обслуживается ваша управляющая компания.

– Могу и не смотреть: «Континенталь-банк». Это банк господина Сопаткина.

Глава седьмая

– Егорыч, – обратилась Бережная к Окуневу, – срочное задание. Проверь всю информацию по «Континенталь-банку» и по председателю его правления Сопаткину.

– Смешная фамилия, – рассмеялся Окунев. – Вот как можно доверять банкиру с такой фамилией?

– Четыреста лет назад на российский трон претендовал и некий Сидорка, известный как Копорский вор. Но бояре проголосовали за Михаила Романова. В противном случае в России могла бы править царская династия Сидоркиных.

– Не знал, что был такой претендент, – удивился Егорыч.

– Он снял свою кардидатуру, потому что новгородцы не поддержали его, как обещали, потому что, еще не став царем, Сидорка уже начал продавать должности. Новгородцы точно так же не поддержали кадидатуру шведского принца Карла Филиппа. А шведы очень рассчитывали на их помощь. Летом тысяча шестьсот тринадцатого года они пригласили к себе в Выборг влиятельного архимандрита Киприана, который просто посмеялся над их устремлениями, сказав, что в древности в Новгороде был князь – прямой потомок римского кесаря. Он даже имя того князя назвал – Родорик. Секретарь Карла Филиппа в протоколе добавил к его словам, что князь этот был шведом. А через шестьдесят лет появилась диссертация некоего Эрика Рутштеена, которая называлась «О происхождении свее-готских народов», в которой утверждалось: территория Руси – это шведские земли. Эта диссертация и послужила Шлетцеру основой его норманнской теории, за которую ему сломал нос академик Ломоносов. Михаил Васильевич помимо всего прочего был и великим историком. Только все его труды захапали немцы, после того как русский гений внезапно умер в расцвете лет, полный здоровья, сил и творческих планов.

– Ничего себе, – удивился Окунев, – как много вы знаете!

И поспешил выполнять порученное ему дело.

«А мне теперь хочется знать, за что убили председателя ТСЖ, – подумала Бережная. – Егоров уверен, что тот узнал что-то криминальное о каком-то из жильцов. Но это вряд ли, потому что все живут там с первых дней после сдачи дома, и, следовательно, он мог опознать кого-то значительно раньше, если, конечно, тот не совершил преступления только что. Но Тарасевич был отставным сотрудником полиции, значит, он не мог просматривать оперативные сводки и узнать о совершенных преступлениях. Егоров делает свой вывод, исходя из информации, полученной от Сухомлиновой и Бережной. Вера сама подсказала следователю заняться разработкой педофилов, потому что других преступлений никто из жильцов дома вроде бы не совершал. Но вряд ли двое извращенцев решатся на убийство: им проще и безопаснее найти другой адрес для своих утех. Возможно, и в самом деле, как предполагает Егоров, убитый имел «шахер-махер» с Михеевым. Но если между ними встали бизнес-интересы, то о каких деньгах может идти речь? То, что нашли на счетах и в квартире Тарасевича, не те суммы…»

Она снова набрала номер следователя.

– Ну что опять? – возмутился майор полиции.

– Я просто хочу узнать, потому что мимо меня проскользнуло то, что всегда помогает в первую очередь.

– Что? – тут же настроился на разговор Егоров.

– В квартире Тарасевича был компьютер?

– Что ты вдруг вспомнила? – ехидно поинтересовался майор юстиции. – А вот я лично с этого всегда начинаю. И в этот раз тоже, как водится. Но тебе не скажу. Еще вопросы не по существу будут?

И, не дожидаясь ответа, отключился.

«Скорее всего, компьютер обнаружен не был, – догадалась Бережная, – а дома у Александра Витальевича никто не бывал, кто мог бы свидетельствовать о его наличии. За исключением Галины и Елизаветы Петровны. Галина уже ничего показать не сможет. А Сухомлинова, по ее утверждениям, была там недолго».

Она тут же набрала номер Елизаветы Петровны, и та сразу ответила, что компьютера не видела, потому что была недолго и по квартире особенно не разгуливала. Но у рабочего стола не была точно.

– Рада бы помочь тебе, Верочка, но я не о том тогда думала… У него же одна комната огромная, только кухонька отгорожена, а там небольшой столик – разве что на двоих…

Сухомлинова замолчала, а потом наконец вспомнила:

– На том столике стоял ноутбук… Тонкий такой, серебристого цвета, марку не знаю… Я его мельком видела. Он вообще был прикрыт каким-то журналом или газетой. А когда меня следователь на следующий день спросил, всё ли на месте, я сказала, что бутылок нет на столе, кровать разобрана. А про компьютер не вспомнила даже.

– Кроме следователей, экспертов, кто-то мог заходить в квартиру?

– Заходила Галина. Я думала, что она искала тетрадку, которую я потом тебе передала. А в сумку ее я не заглянула. Она могла в сумке его унести.

– Но ведь Галина была там уже после того, как квартиру посетил Егоров.

– Так и есть. Я не подумала. Значит, компьютер мог взять кто-то другой. Но я не могу даже представить кто. Дубликат ключа консьержка имеет право выдать только владельцу квартиры, в случае, если он потеряет свой. Еще пожарным, если внутри произошло возгорание, сантехникам, когда жильца нет, а в его квартире прорвет батарею.

– В день своей смерти Тарасевич с самого начала находился на работе? Я имею в виду, в своем кабинете, который рядом с кабинетом Михеева?

– Рядом с кабинетом Михеева – его приемная, канцелярия, потом бухгалтерия – две небольшие комнатки. А следующая дверь уже кабинет Тарасевича… Вы думаете, что в его квартиру кто-то забрался и похитил компьютер, а потом Александр Витальевич отправился куда-то и его убили?

– Пока не знаю. Были бы записи видеонаблюдения, может, что-то и узнали бы, но ведь их забрал Егоров.

– Егоров забрал только записи с внешних камер и с тех, что установлены в паркинге.

– А с внутренних? Для нас важна запись с камеры, которая на этаже Тарасевича. Тогда мы будем точно знать, кто заходил к нему. Это можно как-то проверить?

– У нас всё хранится на диске в течение месяца, кажется. Так что я попытаюсь…

Сухомлинова перезвонила через четверть часа.

– Записи есть, но с других этажей, кроме двух, в том числе, и с того, что нам нужен, ничего нет. Камера неисправна. Насколько я помню, уже давно. Неделя почти прошла. Еще сам Александр Витальевич подавал заявку в компанию, которая обслуживает дом, на вызов ремонтника. Но оттуда никого не прислали, ответив, что за нашим домом числится задолженность по абонентской плате. Тарасевич еще возмущался, говорил, что такого быть не может. Нина Николаевна мне об этом рассказывала.

– А что руководитель управляющей компании по этому поводу думает?

– Кто, Михеев? Да ничего он не думает. Он вообще не знает, за что хвататься. Тарасевич все решал сам, а этот просто сидит в кабинете и надеется, что проблемы рассосутся сами. Да и какой из него управдом? Он даже на технический этаж никогда не заходил. Один раз, говорят, пытался, но то ли запах ему не понравился, то ли испачкаться боится. Ему, наверное, сорок пять лет, а он субтильный, как юноша, и одеваться старается по-молодежному: ботиночки замшевые, курточки на молнии, розовые рубашки…

Она продолжала говорить, когда в кабинет без стука вошел Окунев. Потом все же понял свою промашку и извинился.

– Ладно, созвонимся еще, – сказала Вера, – у меня тут дела.

Она посмотрела на Егорыча.

– Чем порадуешь?

Тот пожал плечами, начал доклад:

– Проверили этот «Континенталь» и Сопаткина. По самому банкиру материалов немного, то есть их достаточно, но того, что может нас заинтересовать, практически нет. Обычный финансист, каких много. Свой путь начинал более двадцати лет назад заместителем коммерческого отдела «Норманн-банка». Банк этот прогорел. Сопаткин перешел в банк «Аниме», который постигла та же участь, что и «Норманн». – Егорыч посмотрел на Веру. – Интересно, кто названия всем этим банкам придумывал? Но звучит гордо: Сопаткин – член правления «Аниме-банка»! Короче, он практически чист, хотя с криминалом наверняка был связан, потому что времена были такие. Где-то ведь бандиты отмывали свои денежки. Что касается «Континенталя», то Сопаткин руководит им уже больше десяти лет и почти столько же является основным акционером. Банк небольшой, уставной капитал едва-едва дотягивает до установленной нормы. Счетов физических лиц немного. Но юридические лица, судя по всему, банку доверяют. Не особо крупные компании, но их достаточно для того, чтобы банк оставался на плаву. Еще одна деталь: несмотря на то что уставной капитал там небольшой, у «Континенталя» непрофильных активов на кругленькую сумму. В основном это сдаваемые в аренду нежилые помещения, а также значительные доли в двух крупных торгово-развлекательных комплексах.

– Какие-нибудь скандалы, связанные с банком, отыскал?

– Нет, но бывший заместитель Сопаткина – некий Мартынов – попадал в скандалы уже после увольнения с должности. Ему принадлежат несколько микрофинансовых организаций, которые дают ссуды под сумасшедшие проценты и под залог недвижимости. Несколько десятков людей таким образом потеряли единственное жилье. Но скандал случился, когда микрозайм взяла жена одного крупного городского чиновника. Она одолжила какую-то небольшую для себя сумму под залог загородного дома, который на нее оформлен мужем. Дама нигде не работала, а на суде она заявила, что просто забыла о том, что взяла кредит. Якобы приобретала ювелирные украшения, средств не хватило, и в ювелирном салоне ей предложили микрозайм. Того магазинчика уже нет, а через пару лет сумма возросла во много раз, если учесть, что в договоре обозначен процент в день. Микрофинансовая организация процесс выиграла, загородный дом у чиновника забрали, а он сам очень скоро подал в отставку. В настоящее время бывший чиновник проживает в Финляндии уже с другой женой. А тот самый дом выкупил как раз «Континенталь-банк». Поместье стоит у них на балансе, но кто там проживает, установить не удалось.

– Обычная схема ухода от налогов, – оценила услышанное Вера, – налог на недвижимость в разы меньше, чем налог на прибыль.

– Я понял, – согласился Окунев, – но меня заинтересовала личность самого Мартынова – бывшего зама Сопаткина. Такое ощущение складывается, что это типичный серый человек. Не в смысле, что его деятельность проходит в серой зоне, а по развитию. Серый он и по уровню образования, и по интересам. Я посмотрел, что его интересует – проверил запросы его поисковика и обнаружил статьи, которые его привлекали: «Конопля раскрывает чакры», «Как соблазнить женщину, не потратив ни цента», «Известная актриса оказалась мужчиной» – бред всякий. Но самое главное, что он, владея микрофинансовыми организациями, живет крайне скромно. Конечно, по сравнению с большинством населения, он не бедствует, но и не шикует. У него трехкомнатная квартира, но на окраине. В собственности автомобиль «Инфинити», но машине уже десять лет, и приобрел он ее после того, как бывший владелец «Инфинити» попал в аварию. Мартынов не женат…

– Погоди-погоди, – остановила подчиненного Бережная, – то есть создается впечатление, что Мартынов подставное лицо?

– Именно так, – согласился Окунев, – но кто стоит за ним, выяснить не удалось. Это может быть кто угодно, но, скорее всего, обыкновенные бандиты, которые потом выбивают долги. Но хозяин этого малопочтенного бизнеса не Сопаткин, потому что Мартынов за последние годы с бывшим боссом ни разу не связывался. Однако оборотные средства его конторкам нужны. Где-то он деньги достает, дает их в рост униженным и оскорбленным, получает неучтенную прибыль, но куда-то или кому-то ее сливает. По официальной бухгалтерии доходность его компаний близка к нулю.

– Это все? – спросила Вера.

Егорыч пожал плечами и ответил любимой фразой своего лучшего друга Пети Елагина:

– Как-то так.

Он был доволен собой.

– А теперь по поводу слежки через камеры, встроенные в телевизионные приемники. Что удалось сделать?

– Порадовать пока особо нечем. Хотя на адрес вышел, даже подключился к камерам наружного наблюдения во дворе и в парадном. А в квартиры пробраться пока не получается. Все сервера за рубежом, захожу на них, но данных маловато… Нужна марка телевизора, номер, год выпуска. Можно методом тыка, но это имеет значение, если в указанных квартирах есть смарт ТВ. С другой стороны, существует и моральный аспект. Подглядывать без спроса нехорошо.

– Егорыч, твой личный моральный кодекс не дает тебе возможности выполнить мое поручение? Что за категорический императив такой? Да еще в рабочее время!

– Не в том дело… Просто… – Окунев смутился. – Там просто очень сложная многоуровневая защита. Подобные программы только у спецслужб. Потребуется заслать туда вирус, который будет принят за внутреннюю программу, но потом разрушит всю их систему.

– Почему такие сложности? – удивилась Вера, которая слишком мало в этом понимала, чтобы давать советы Егорычу – величайшему хакеру всех времен и народов. – Попробуй через провайдера, через систему кабельного телевидения.

Окунев замолчал и уставился на нее.

– Вера Николаевна – вы гений, – наконец прошептал он.

И выскочил в коридор.

Не прошло и получаса, как он позвонил.

– Кажись, все, Вера Николаевна, пробился, один номер заработал. Если верить моим записям, эта квартира Худайбергенова. Вижу крашеную блондинку, которая делает сразу три вещи: разговаривает по телефону, смотрит телевизор и бреет ноги. А вот и другой адрес заработал. Третий.

– Как ты это сделал?

– Через провайдера. В этих квартирах, да практически во всех квартирах дома интернет подключен вместе с телевидением на сто цифровых каналов.

– К каким квартирам уже подключился?

– Да практически ко всем. Это же вирус, а он как птичий грипп – разлетается мгновенно. Представляете, если мы будем предоставлять подобные услуги клиентам без установки дополнительного оборудования. Мужья смогут следить за женами, находясь в командировке, а жены за любовниками, которые отдыхают у себя дома. Коллеги смогут наблюдать за секретаршей, которую слишком часто босс приглашает в свой кабинет…

– Егорыч, а как же твой моральный кодекс?

– Ваша правда, Вера Николаевна, – с грустью согласился Окунев, – нехорошо так делать.

Глава восьмая

Вечер – самое муторное время за всю вахту. Сидеть уже не хотелось, а ходить из угла в угол по скворечнику надоедало сразу. Телевизор раздражал, а жильцы, снующие мимо окошка, бесили еще больше. Елизавета Петровна ждала ночи, когда можно будет отключить свет и отдохнуть. Можно будет прилечь на топчанчик и даже заснуть. Хотя сон будет неглубокий и чуткий, когда на любой скрип двери глаза сами собой открываются.

На экране шло очередное телевизионное ток-шоу. Женщина неопределенного возраста и с накачанными губами рассказывала о подлеце-муже, который развелся с ней. Но она все же смогла отсудить у него половину загородного дома, после чего в бывшем муже проснулась звериная жестокость. Он перегородил дом бетонной стеной, и теперь несчастная женщина не может пробраться на другую половину, в результате чего лишилась всех средств к существованию. Для того чтобы выбираться в свет, ей приходится теперь распродавать свои шубы. Однако они скоро закончатся.

– И что тогда? – воскликнул длинноволосый ведущий неопределенного возраста. – Машину, что ли, продавать?

– У меня был подобный случай, – подключилась к разговору одна из сидящих в зале дам, – муж тоже без предупреждения вернулся домой. А меня совершенно случайно в этот день посетил деловой партнер, у которого внезапно разболелась голова, и он прилег отдохнуть на постель. Я услышала какой-то шум, выскочила из ванной…

– А-а-а-а? – прокатился по телевизионной студии удивленно-восторженный стон.

В стеклянную перегородку постучали. Сухомлинова подняла голову и увидела адвоката Фарбера, который улыбался ей так светло, что Елизавета Петровна почувствовала какой-то подвох.

– Позвольте зайти? – спросил он и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.

Вошел внутрь и опустился на топчанчик – так, что Сухомлиновой пришлось повернутся к нему и сидеть теперь спиной к своему окошку. Экран телевизора и мониторы камер слежения за двором и крыльцом тоже остались за спиной. Небольшая комнатка мгновенно наполнилась ароматом едкого мужского парфюма.

– Я к вам по делу, – становясь серьезным, начал адвокат, – по вашему делу, то есть по делу вашей дочери. Я внимательно изучил…

Сухомлинова хотела выключить телевизор, но Фарбер остановил:

– Пусть работает: он мне не мешает.

После чего достал из кармана мобильный телефон, нажал кнопочку и почти сразу произнес:

– Освобожусь через пять минут.

После чего снова улыбнулся Елизавете Петровне.

– Так вот. Я внимательно изучил предложенный вашим адвокатом вариант и понял, что компромисс возможен. Если вы снизите сумму ваших претензий…

– Простите, – не дала ему договорить Сухомлинова, – в нашем предложении не шла речь о сумме. Там говорилось о ребенке. Мы готовы отказаться от иска, если Федю передадут на воспитание матери и бабушке…

За ее спиной щелкнула задвижка отпираемого замка, кто-то вошел в дом. Елизавета Петровна хотела обернуться, но Фарбер схватил ее за руку.

– Так это еще лучше! – воскликнул он. – Конечно, мой клиент хотел бы и сам принимать участие в воспитании…

Сухомлинова посмотрела на висящее над топчанчиком зеркало и ответила:

– Мы только рады будем, потому что общение с отцом тоже необходимо.

– Как вы правы! – согласился с ней адвокат. – Мальчикам лучше, когда рядом с ними мужчина. У них просто потребность чувствовать мужскую руку, слышать уверенный мужской голос. Через общение с мужчиной они учатся самостоятельно принимать решения, ничего не бояться, покровительственно относиться к противоположному полу. Думаю, что в ближайшие дни я обсужу все это с клиентом, потом встречусь с Перумовым… Кстати, сколько вы ему платите?..

С площадки долетел звук открываемой кабинки лифта. Не дожидаясь ответа, Фарбер резко поднялся.

– Мне кажется, в ближайшее время ваше дело будет решено к обоюдному согласию сторон, – улыбнулся он, сверкнув ослепительно-белыми зубами.

И ту же поспешно покинул скворечник.

Елизавета Петровна почувствовала, как пылает лицо. Она поднялась и посмотрела на себя в зеркало. Так и есть – лицо было красным. Интересно, заметил ли это адвокат. Если и заметил, то не придал этому значения – он спешил.

Сухомлинова взяла телефон и набрала номер.

– Верочка, – негромко произнесла она в трубку, – вы же знаете про этих, что несовершеннолетних приводят… Так вот.

– Привели?

– Только что, – шепнула Елизавета Петровна. – Следователь попросил позвонить ему сразу же, как это случится. Не в полицию, а ему лично…

– Тогда звоните Егорову.

Время шло, но никто не приезжал. Сразу после полуночи Сухомлинова вышла на крыльцо, сама не зная зачем. Было зябко, а на душе тревожно и противно. Она волновалась за дочь, которая за весь вечер ни разу не позвонила, а когда Сухомлинова набрала ее номер, сразу сбросила вызов. Переживаний по поводу того, правильно ли она сделала, позвонив следователю, не было.

Она вернулась на пост, где работал телевизор, на экране которого шла очередная серия фильма о борьбе с коррупцией. Сухомлинова посмотрела на экран монитора, а потом вернулась к сериалу.

– Сколько ты предложил прокурору? – спросил главный коррупционер своего заместителя.

– Лимон зелеными, – ответил тот.

– Дай два, – потребовал главный коррупционер и улыбнулся, – от тебя не убудет.

Раздалось пиликанье переговорного устройства. Елизавета Петровна посмотрела на монитор: на крыльце стояла группа полицейских в бронежилетах и с автоматами. Щелкнула отпираемая задвижка. Полицейские вошли спокойно, словно и не спешили никуда. Один из них наклонился к окошку.

– На каком этаже сорок восьмая квартира? – спросил он.

– На четвертом, – ответила Сухомлинова, – но в лифте это пятая кнопка. Сорок восьмая квартира – третья дверь от лифта.

– Разберемся, – ответил полицейский, отходя.

За ним потянулись остальные. Последний нес в руке тяжелую кувалду.

Сухомлинова еще раз позвонила Вере, и та ответила, что уже подъезжает.

Не прошло и пяти минут, как Бережная уже сидела на топчанчике и с интересом досматривала сериал про коррупционеров. Потом прибыли еще двое мужчин, которые вошли и не успели даже представиться, как Вера помахала им рукой:

– Прокуратуре привет.

Один из мужчин уже достал служебное удостоверение, но, увидев Веру, не стал его раскрывать, а убрал обратно во внутренний карман.

– Сколько лет! – сказал он. – А вы что тут?

– В гости к знакомой пришла, – ответила Бережная и показала на Сухомлинову.

– Ну-ну, – не поверил сотрудник прокуратуры.

Мужчины направились к лифту.

– Пятая кнопка, – крикнула им вслед Елизавета Петровна и шепотом обратилась к Вере. – И что теперь будет?

– Посмотрим. Но суд будет – это точно.

Через полчаса спустился старший полицейский.

– На крылечке у вас можно покурить? – обратился он к Сухомлиновой и только после этого заметил Бережную.

– Привет, майор Фролов, – сказала Вера, – а почему именно твоя группа и ты лично?

– Меня Евдокимов поднял. Ему следак доложил о происшествии, сказал, что сам не решается группу направить, потому что брать надо чиновника и адвоката. А с ними мороки всегда, сама знаешь.

– Ну и как прошло?

– Без сопротивления не обошлось: адвокат укусил моего бойца за палец. Так вцепился, что пришлось оттаскивать. Только адвокат сам упал, что бы потом ни говорил.

– Майор, а как там пацаны малолетние?

– Нормально вроде. Только я уже подполковник. Пацанам сейчас психолога вызвали. Он отвезет их куда надо. Сама понимаешь – сейчас ночь, и вообще детей нельзя опрашивать без присутствия родителей. А с родителями, судя по всему, тоже надо разбираться. Оба малолетних дурачка пьяны, но не в хлам, сказали, что их угощали шампанским с ликером.

– Какой ужас, – тихо возмутилась Сухомлинова.

– Еще какой! – согласился с ней подполковник Фролов. – Только что это вы, мамаша, всех пускаете и даже не проверяете документов. Два извращенца тащат к себе на утеху…

– Успокойся, – остановила его Бережная, – если бы не Елизавета Петровна, – тебя бы здесь не было.

– Ну, тогда извините, – спокойно произнес Фролов, – и выражаю вам благодарность от лица руководства следственного комитета и от себя лично.

Он посмотрел на Веру.

– Покурим на крылечке, если Елизавета Петровна не возражает.

Они вышли из дома, спустились по ступеням. Подполковник курил и внимательно слушал Бережную, которая ему что-то рассказывала. Вскоре во двор въехал темный микроавтобус. Из него вышли двое мужчин и женщина. Очевидно, она и была тем самым психологом, о котором упоминал Фролов. Все они, включая и подполковника, отправились в сорок восьмую квартиру.

А Бережная заглянула в каморку.

– Я попрощаться, – сказала она, – надо выспаться, а то с помятым лицом утром неудобно перед подчиненными появляться.

– А вдруг эти все-таки выкрутятся? – спросила Елизавета Петровна.

– Не получится. Я Фролову флешку с записью передала. Вернее, не ему, а начальнику следственного комитета. Сама не смотрела, мой сотрудник предупредил, что на ней гнусь полная.

Она уехала. В скором времени женщина-психолог с полицейскими вывели двух пацанов. Все залезли в микроавтобус, и он укатил.

Когда мимо скворечника проводили закованных в наручники Ананяна и Фарбера, адвокат вдруг бросился к стеклянной перегородке, словно хотел ее проломить головой.

– Стукачка! – пронзительно закричал он. – Но еще посмотрим, кто кого! Это вам не тридцать седьмой год!

Его оттянули от перегородки и толкнули к выходу. Сухомлинова не успела ничего ответить. Она вообще растерялась – под левым глазом у адвоката был огромный, на полщеки, синяк.

Прилечь так и не удалось. До утра Елизавета Петровна смотрела телевизор. А когда за окном начало светать, она вышла на крыльцо. Все вокруг сверкало и искрилось. Асфальт перед домом, мокрый последние недели, теперь был покрыт инеем, а местами даже тонким льдом, в котором отражались бледные утренние фонари. Иней был и на газонной траве, и на стриженых кустах кизильника, и на всех подоконниках элитного жилого комплекса.

Михеев прибыл как никогда рано. Он вошел в вестибюль в обычной своей курточке, поеживаясь, и даже тряхнул плечиками, словно сбрасывая с себя и оставляя за порогом холод.

– Что же вы в курточке такой тоненькой, Михал Михалыч, – посочувствовала ему Сухомлинова, – надели бы пальто.

– Какое пальто? – с недоумением обернулся к ней Михеев. – Нет у меня никакого пальто. Не ношу я их. А-а, – вдруг вспомнил он, – есть. Только в нем в автомобиле неудобно ездить.

Он направился к своему кабинету, скрылся за поворотом, но тут же появился снова. Подошел к окошку и наклонился.

– Я слышал, ночью тут большой кипиш был? – спросил он негромко.

– Что? – не поняла Елизавета Петровна.

– Да, говорят целый грузовик ментов приезжал?

– Да-да, – кивнула Сухомлинова, – много было: и из прокуратуры, и в бронежилетах. Ананяна взяли в квартире, а с ним заодно и Олега Борисовича.

– Адвоката Фарбера, что ли? – на всякий случай уточнил Михеев, как будто речь шла о каком-то другом Олеге Борисовиче. – Интересно, а кто это полицию вызвал?

Он смотрел на нее внимательно, не сомневаясь, конечно, в ответе.

– Не знаю, – тихо ответила Елизавета Петровна, – но покойный Александр Витальевич намекал как-то на то, что знает про них что-то такое… Но я не поняла. Он тогда же говорил, что ему известно не только про них…

– Ну, теперь мы уже не узнаем, что и про кого ему было известно.

К восьми утра, за час до пересменки явилась Нина Николаевна. Елизавета Петровна не стала ей ничего рассказывать. Расписалась в журнале и спешно ушла. Возвращалась домой, а на душе было скверно. Потом она решила пересчитать все деньги, которые были у нее в сумочке, но это занятие радости не прибавило. До ближайшей зарплаты денег не хватит и на неделю жизни их растянуть не удастся. Но все равно она зашла в магазин, где после долгих размышлений купила хлеб и упаковку подозрительно дешевых сосисок. Из магазина она попыталась позвонить дочери, но телефон Ани был выключен.

В квартире было тихо. Сухомлинова прошла на кухню. Убирая сосиски в пустой холодильник, вздохнула. Надо спешить на работу в аукционный дом, но сил никаких… Поспи она этой ночью хотя бы пару часиков, выдержала бы весь рабочий день. Теперь же, представляя, как она будет до вечера зевать и клевать носом, ехать в «Гардарику» не очень хотелось. Но иначе им с Аней не выжить. Она опустилась за стол, думая о том, что надо позвонить Охотникову и предупредить его, что сегодня она задержится. И словно почувствовав это, Юрий Иванович позвонил сам.

– Хоть стой, хоть падай, – весело предупредил он, – но у Аркадия Лазаревича день сурка. Мне только что позвонили с вахты и доложили, что он опять вышел на работу. Я с ним связался, и Аркаша, как и накануне, сообщил, что сейчас понедельник, десять утра и сегодня его смена. А когда я поинтересовался, как прошел предыдущий рабочий день, он ответил, что вчера было воскресенье и он ходил с внучкой в зоопарк. Грустно, конечно, но я знаю его внучку Розу. Ей тридцать лет, если не больше, она уже давно живет в Израиле.

– А если это будет продолжаться вечно? – спросила Елизавета Петровна.

– Не волнуйся. Я перекодирую Аркашу. Тем более что от него реально одни убытки. Вчера были клиенты, но он ничего не взял… Вернее, они сами отказались выставлять свои предметы на аукцион. Аркадий Лазаревич, как оказалось, оценивал их, постоянно заглядывая в какой-то справочник семьдесят шестого года издания, чтобы свериться с ценами того времени. Икону восемнадцатого века в серебряном окладе он готов был принять за триста восемьдесят девять рублей.

– А как же…

– Не переживай, я сегодня посижу рядом с ним. Надеюсь, что наплыва клиентов не будет. А завтра ты выходи обязательно.

– Мне крайне неудобно, но не могли бы вы выплатить небольшой аванс.

– Нет проблем, – отозвался бывший сокурсник, – завтра получишь.

Аня лежала на своем диванчике, не разложив его и не постелив себе. Лежала тихо, накрывшись стареньким тонким пледом. Сухомлинова подошла и присела рядом.

– Спишь? – спросила она, хотя понимала, что дочь давно проснулась, если вообще спала сегодня.

Аня молчала. Елизавета Петровна наклонилась над ней, но дочь прикрыла голову пледом. Сухомлинова почувствовала недоброе, откинула плед, а потом осторожно отвела тонкую ладонь, которой Аня прикрыла лицо.

– Что с тобой?! – вскрикнула она.

Глава девятая

– Я не стал смотреть, что на твоей флешке, – сказал Евдокимов, – то есть начал было, но не выдержал. Сразу рванул с материалом к городскому прокурору… Похоже, заварила ты кашу.

– Я? – притворно удивилась Бережная. – А разве не Егоров?

– Что я, не знаю, откуда ноги растут? Фролов мне доложил, кто ему передал эту треклятую флешку. А по поводу этого… как его – с армянской фамилией, прокурора уже с раннего утра трясут. Его, как выяснилось, продвигать начали. Хотели главой района поставить. А теперь, сама понимаешь… Зато адвокат активно сотрудничает со следствием, правда, в присутствии другого адвоката. Валит все на этого, с армянской фамилией, который на самом деле не армянин, но это к делу не относится… Да, кстати, раз уж речь зашла о Егорове, поделюсь. Он передал, что убийство в Тучковом переулке практически раскрыто. У него есть подозреваемый, уверяет даже, что сможет доказать его вину.

– Не говорил, кто убийца?

– Нет. Но я на вечер его вызвал со всеми материалами. Ну, все вроде.

Евдокимов попрощался.

То, что начальник городского управления следственного комитета позвонил сам, Веру не удивило. И звонил, очевидно, не для того, чтобы сообщить о своей встрече с прокурором и о том, что Фарбер активно сотрудничает со следствием – скорее всего, лишь для того, чтобы Вера знала: у Егорова есть подозреваемый по делу об убийстве в Тучковом переулке. Если он не назвал его фамилию Ивану Васильевичу, то Вере не скажет никогда, даже если она предложит ему в качестве вознаграждения вторую звезду на погоны. И все же дело у Егорова сдвинулось лишь после того, как она передала ему слова консьержки Галины, вернее, информацию о том, что та опознала какое-то пальто.

Зазвучала мелодия звонка ее мобильного телефона. Бережная посмотрела на экран – ее вызвала Сухомлинова.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Случилось, – долетел тихий голос Елизаветы Петровны, – Филипп избил Аню.

– Что?! – не поверила Бережная, но, судя по голосу Сухомлиновой, Елизавета Петровна сказала правду. – Как это случилось?

– Вчера она отправилась к нему на Константиновский. Ждала долго, хотела поговорить. Потом он подъехал, вышел из автомобиля. Дочка подбежала к нему, сказала, мол, давай решим все мирно, без суда. Стала говорить про иск о разделе имущества, но только заикнулась об этом, как он ее ударил. А ей много не надо, в ней пятьдесят три килограмма веса. Упала она головой и ударилась. Сейчас дома страдает. Щека раздулась, глаз заплыл, и голова кружится, наверное, сотрясение.

– В травме были?

Сухомлинова ответила не сразу.

– Дочка даже идти не может.

– Значит, так. Слушайте меня внимательно. Сейчас к вам подъедет мой сотрудник и отвезет в поликлинику. Аня непременно должна сказать врачу, что ее ударил бывший муж. Врач обязан не только зафиксировать побои, но и узнать, при каких обстоятельствах они были нанесены. Из поликлиники должны сообщить в полицию, а там обязаны возбудить дело. Но мне кажется, что он выкрутится, найдутся свидетели, которые будут утверждать, что Аня сама на него напала, Филипп ее не бил… но мы его все равно накажем.

– Побьете?

– Нет, даже пальцем не тронем. Но есть методы посильнее кулачных разборок.

Закончив разговор, Вера вызвала Елагина. Тот явился не один, как всегда, с Окуневым.

– Мы с Тамарой ходим парой, – пошутила Бережная, – я тебя одного вызывала.

– Просто у нас новая информация, – объяснил Егорыч.

– Подождет, – махнула рукой Вера, – а сейчас ты, Петя, бери машину и гони к Сухомлиновым. Отвезешь Аню в травмпункт, а далее по обстоятельствам.

– Что с ней? – спросил Егорыч.

– Бывший муж избил.

– Вот гад! – возмутился Окунев и посмотрел на Бережную такими глазами, словно хотел попросить о чем-то крайне важном для себя. – Вера Николаевна, а можно и мне с ними?

– А ты-то чем сможешь помочь Ане?

– Я? – удивился Егорыч. – Так всем. Я буду проявлять заботу, участие, отвлекать девушку от мрачных мыслей. – Он посмотрел на друга. – Короче, Петя, без меня не уезжай. Я только куртку захвачу.

Окунев сорвался с места и поспешил в свой кабинет.

– Что это с ним? – удивилась Бережная.

– Он влюблен.

– В кого? – не поверила Вера. – И когда успел?

– Влюблен в Анечку Сухомлинову. Зашел на ее страничку в соцсетях и не может выйти. Восхищается и переживает оттого, что она в случае их знакомства на него даже внимания не обратит. А сейчас, когда вы меня к ней отправили, наверняка решил, что Аня в меня влюбится сразу, и мы с ним поссоримся.

– Неужели все так серьезно?

Елагин кивнул.

– А что за новая информация у вас? – спросила Бережная. – Окунев еще вечером мне пытался что-то сообщить, но я занята была.

– Это насчет банка «Континенталь». Судя по всему, банк – банкрот и уже давно находится в таком состоянии. А держится за счет непонятных вливаний, поступающих из сомнительных источников по липовым договорам. Законные средства, поступающие на счета клиентов банка, зачисляются не сразу, а с задержкой. Деньги где-то прокручиваются. Непонятная ситуация с управляющей компанией, которая располагается в том самом комплексе в Тучковом переулке, где убили директора ТСЖ. Для того чтобы разобраться, нужен хороший аудитор, потому что в бухгалтерском деле Егорыч не силен. Иначе…

Дверь кабинета открылась, и внутрь просунулась голова Окунева.

– Я готов, – сказал Егорыч. – Поехали!

Глава десятая

Все произошло так, как говорила Бережная. Аню осмотрели, подтвердилось легкое сотрясение мозга. Услышав диагноз, Окунев не выдержал.

– Разве легкое? Девушка самостоятельно передвигаться не может. А еще вы написали – гематома! С гематомой я согласен… То есть нет – не согласен: ангелов бить нельзя. Пишите заново: тяжелое сотрясение мозга, гематома и трещина скуловой кости! Девушку избил бывший муж только за то, что она захотела увидеть ребенка, которого этот негодяй выкрал, нарушив решение суда.

– Это правда? – тихо спросила женщина-врач.

Аня кивнула и заплакала.

– Вот видите? – закричал готовый расплакаться Егорыч. – Пишите, что я сказал!

– Я знаю, что надо написать, – возмутилась его вмешательством врач. – И не мешайте мне! Я сейчас такое заключение сделаю, что негодяй условным сроком не отделается. И еще вам мой совет. Мы обязаны сообщить об этом в полицию. Но вы не теряйте время зря. Когда еще участковый к ней удосужится прийти? Поезжайте прямо сейчас в районное управление. Пусть девушка составит заявление. Побеседует со следователем один на один. Подробно расскажет ему все без вашего присутствия, а то полицейские смогут неправильно понять вашу неестественную активность.

– Да я… – попытался возразить Окунев, но услышал:

– А вы пока посидите в коридоре.

– Какой он у тебя заботливый, – сказала врач Ане, когда Окунев вышел, – его тебе сам Бог послал за все твои мучения.

Егорыч сидел в коридоре, Елагин в машине. А потом втроем они направились в районное управление полиции, где действовал уже Елагин. Хотя использовать свои связи Пете вообще-то не пришлось. Дежурный следователь сразу ему сообщил, что по их делу начальнику управления уже звонила одна уважаемая дама, отказать которой невозможно.

Когда снова вышли и сели в машину, Аня призналась Окуневу, что голова у нее уже почти не болит.

– Все равно надо вызвать врача, – посоветовал Егорыч.

– Мы же были у врача, – напомнила девушка.

– Тем не менее это необходимо, – настаивал Егорыч, – мало ли что. Здоровье – это очень важно.

Подъехав к дому, где Аня жила с мамой, Окунев вдруг куда-то помчался. А Елагин провожал девушку до дверей. А когда она поинтересовалась, куда исчез его друг, Петя ответил, что тот побежал за цветами.

Как ни странно, но Елагин оказался прав. Через полчаса Окунев вернулся с букетом роз, который он держал под мышкой, потому что в обеих руках у него были тяжеленные пакеты с продуктами. Елизавета Петровна отправилась на кухню, чтобы приготовить для всех обед. А когда к ней присоединилась Аня, Сухомлинова, оглянувшись на дверь, шепнула:

– Какой замечательный молодой человек. Я не про высокого этого красавчика, а про другого.

– Я знаю, – шепотом ответила дочь и улыбнулась.

Когда уже рассаживались за столом, неожиданно прибыла Бережная. От обеда она отказалась, сказав, что нет времени. Она заскочила к Сухомлиновой лишь с одной целью, чтобы предложить работу Ане.

– Ты в аудите понимаешь что-нибудь? – спросила она.

– Так это моя специализация.

– Мне очень нужен аудитор на постоянную работу, – призналась Вера, – нужен прямо сегодня. – Она посмотрела на часы. – То есть теперь уже завтра.

– Я готова, – обрадовалась Аня, – мне уже значительно лучше.

– Тогда в девять утра постарайся быть на работе. Пока тебе не подготовили отдельный кабинет, посидишь в комнатке Егорыча.

– А я? – растерялся Елагин.

– А для тебя, дорогой, у меня будет специальное задание – секретное и особой важности.

Глава одиннадцатая

Петя пересек полупустой зал и подошел к стойке. Перед ней на высоком стульчике сидела молодая женщина лет двадцати пяти или чуть постарше, но одетая, как юная девушка: мини-юбка, коротенькая жилетка из меха полярной лисы, под ней переливающаяся перламутром невесомая блузка с глубоким вырезом. И длиннющие каблуки-шпильки. Елагин не стал ее рассматривать, а сразу обратился к подскочившему бармену.

– Дайкири, но только с «гавана клаб голд». Если нет кубинского рома, то тогда не надо.

– У нас есть все, – непонятно чему обрадовался бармен.

Елагин обернулся, чтобы осмотреть зал, и как будто только сейчас заметил девушку, сидящую в метре от него.

– Привет, – обратился он к ней, – как жизнь?

Молодая женщина вскинула удивленные ресницы:

– Мы разве знакомы?

– Дело поправимое, – приветливо улыбнулся Елагин. – Я – Петя.

Девушка явно не желала с ним общаться, она даже обернулась к залу и увидела, как к ним направляется крепкий парень в темном костюме с бейджиком на лацкане.

Парень подошел к стойке и поинтересовался у Елагина:

– Это ваш красный «Корвет»-кабриолет перед входом? Там нельзя машины оставлять – можно останавливаться только для высадки пассажиров. У нас паркинг за углом здания.

Петр достал из кармана автомобильные ключи и протянул парню.

– Не в службу, а в дружбу: переставь сам.

Тот схватил ключи и очень быстро удалился. Петр отодвинул рукав пиджака и взглянул на часы, потом положил руку на стойку, чтобы было видно, что это золотые «Франк Мюллер» модели «Конкистадор».

Потом обернулся к девушке, которая внимательно его рассматривала.

– Простите, но мне поначалу показалось, что мы знакомы.

– Так и мне теперь кажется, что мы встречались прежде, – улыбнулась девушка. – Вы прошлым летом на Кипре не отдыхали?

– Мимо. Я все прошлое лето в Майами просидел. Скрывался от бывшей жены… Ее отец под американскими санкциями, теперь он и дочку свою в Штаты не отпускает, кабы чего не вышло.

– Под санкциями? – удивилась девушка. – А почему?

Петр молча показал глазами на потолок.

– Понятно, – с серьезным видом кивнула девушка и продолжила: – Меня Илона зовут.

Бармен поставил перед Елагиным треугольный стаканчик с коктейлем.

– Так, может, тогда по коктейльчику за знакомство? – предложил Петр новой знакомой. – Вы что предпочитаете?

– Можно тоже дайкири.

– Сию секундочку, – произнес бармен, который тоже прислушивался к их разговору.

– У меня здесь деловая встреча через пять минут, – объяснил девушке Елагин, – но она не затянется, я надеюсь.

– Какие дела можно в клубе обсуждать? – удивилась Илона.

– Какие угодно. В офисе скучно и грустно. А здесь приятная атмосфера, приличное общество… Музыка, опять же. Все располагает к откровенности и взаимной честности.

– Это правда, – согласилась девушка, придвигая к себе поставленный на стойку коктейль.

Петр положил на стойку пятитысячную и сказал:

– Сдачи не надо. Только не надо уши греть: погуляй где-нибудь подальше от нас.

– Слушаюсь, – ответил бармен и отошел.

– А какой у вас… то есть у тебя бизнес? – спросила Илона.

– Ответственный. Работаю только с серьезными клиентами. Сейчас подойдет одна очень солидная дама. Увидишь ее и сразу все поймешь.

Вернулся парень из службы безопасности клуба. Протянул ключи и восхищенно выдохнул:

– Класс! Никогда не думал, что придется когда-нибудь посидеть за рулем такой тачки.

– Какие твои годы, – ответил Елагин и протянул парню пятитысячную.

– Спасибо за помощь.

Тот принял и обернулся по сторонам, пожелал обоим приятного отдыха и направился к выходу. Илона посмотела ему вслед, а потом шепнула:

– Кажется, твоя солидная дама явилась.

– Опиши, – так же шепотом попросил он.

– Молодая, очень симпатичная. Сумочка «Луи Вьюиттон», туфельки «Карло Пазолини», кажется. А костюмчик из последней коллекции Такедо Катано.

– Как ты точно описала. Это она.

Он обернулся, и в этот момент Бережная подошла к ним. Она чмокнула Петра в щечку, потом пальцами легко смахнула с его щеки невидимый след губной помады.

– Я ненадолго, – обратилась она к Елагину, – просто хочу узнать. Поможешь спрятать в хорошем западном банке приличную сумму денег?

– Больше десятки?

– Смеешься. Гораздо больше – в два раза больше, чем в прошлый раз.

– Тогда это уже неприлично огромная сумма. Но проблем не будет. На все про все – неделя. Тремя траншами перебросим. Процент за перевод тот же.

– Отлично! Я так и передам клиенту. Подписывать контракт буду я. Доверенность у меня уже есть.

Вера бросила взгляд на зал, потом снова посмотрела на Елагина, хотела что-то сказать ему, но тут же стремительно развернулась всем телом к девушке.

– Ирина? Надо же! А я и не узнала сразу. Прости.

– А мы разве… – растерялась Илона, – то есть я не помню…

– Я – Вера. Нас тобой знакомил Стас, он был на вашей с Валентином свадьбе свидетелем жениха. Да и потом встречались.

– А-а, – как будто вспомнив, протянула девушка, – но тогда на свадьбе я совсем не в себе была. Так, значит, вы… то есть ты – девушка Стаса.

– Никогда ею не была. Просто Стас был моим клиентом. Я его от серьезной статьи отмазала, но он, подлец, не рассчитался со мной. Дал аванс, сводил на вашу свадьбу, после чего прятался от меня, а потом исчез вовсе.

– Так его потом еще раз взяли за распространение. Он, гад, успел и Валю подсадить.

– Как, кстати, твой муж? Чем занимается?

– Так мы развелись четыре года назад. Я не только от фамилии его отказалась, но еще и имя сменила. А Валентин вообще в осадок весь вышел. Его папаша как узнал про художества любимого сыночка, так перестал нам денег на жизнь давать. Я сразу на развод подала. Разве мои родители обязаны этого придурка содержать?

– Не обязаны, – согласилась Бережная.

Илона посмотрела на Петра, а потом спросила, словно ничего от него не слышала:

– А ты чем занимаешься, Верочка? Выглядишь круто!

– Занимаюсь юридическим сопровождением сделок. Клиенты мои – люди серьезные и свои капиталы светить не хотят. Сейчас ведь любой перевод средств, не только у нас, но и во всем мире, под микроскопом. Вот и приходится придумывать разные законные схемы. Беру за услуги недорого, Не больше десяти процентов. Обычно от трех до семи – в зависимости от сумм. Для друзей существенная скидка. Иногда развожу людей.

– В каком смысле? – не поняла ее собеседница.

– Ничего криминального, – объяснила Вера, – помогаю хорошим людям избежать больших потерь при разводах.

– Понимаю… – многозначительно произнесла Илона, и вдруг до нее дошло: – Послушай, а это правда, что после развода все имущество супруги делят пополам? Даже если один работал, а второй, то есть вторая, пальцем о палец не ударяла.

– Правда, но только не всё, а лишь совместно нажитое имущество, и только в том случае, если иное не предусмотрено брачным договором.

– А договора-то не было.

– Ты что, подруга, – рассмеялась Вера, – в очередной развод собралась? Давай, а я помогу. И денег даже не попрошу. Просто развлекусь немного, развеюсь.

– Да это не мне надо. Я-то как раз замуж собираюсь, но мой избранник Филипп как раз развелся меньше года назад. Он по наивности своей с какой-то лохушкой связался. Ребенок у них. Ребенка по суду ему оставили. А ребенок этот мне и даром не нужен. И Филиппу он не нужен. Просто отец моего Фили – Федор Степанович – уперся: ему игрушка нужна. Хочет, чтобы его дедушкой называли и вроде того, чтобы любили бескорыстно. Он с ребенком на Кипре сейчас. Мы с Филей туда летом ездили отдохнуть. А какой тут отдых! Мы под утро из клуба приезжаем и даже часика поспать не удается. Только глаза закроешь, а под окнами визги. Это ребенок по двору за кошками гоняется. Он вопит, кошки визжат. Весь отпуск нам испортил.

– Так ты хочешь от ребенка избавиться?

– Не только. Я вот о чем думаю: если мамаша этого ребенка захочет отсудить половину нашего, то есть пока еще Филиного имущества, у нее это может получиться?

– Однозначно, в течение пяти лет после развода она имеет все права.

– Вот оно что! А я-то думаю, что это она бегает все, умоляет – верните мне Федечку! Мамашу свою подсылала, и та под окнами простаивала. А на самом деле просто разбогатеть хочется. Как все это низко!

– Много имущества делить придется? – присоединился к беседе Елагин.

– Более чем. Ведь Федор Степанович, мой будущий свекр, все на на Филиппа записывал. Дом на Кипре, большая квартира на Крестовском, счета за границей на сына оформлял. На себя не мог, потому что он чиновником всю жизнь. А теперь какой-то нищебродке все отдавать.

– Не все, а половину только, – напомнил Петя.

– Все равно жалко, – заныла Илона, – откуда только такие люди беспринципные берутся!

– Не переживай, подруга, – улыбнулась Бережная, – у меня подобных случаев знаешь сколько было. А твой вариант самый простенький. Я решу все вопросы, можешь не беспокоиться. Ни копеечки она не получит.

– Правда?

– Вера Николаевна никогда не врет, – опять встрял Елагин, – и потому ей доверяют очень большие люди.

– Тебе чужой ребенок нужен? – обратилась Бережная к Илоне.

Та поморщилась:

– Нет конечно.

– А твоему Филиппу?

– Тоже нет. Он этого ребенка терпеть не может. Он вообще считает, что ребенок не от него. Он и не похож на Филиппа.

– Отлично. Тогда я решу вопрос быстро. Встречусь с этой… как ее.

– С Аней.

– Встречусь с Аней, войду в доверие. Объясню, что есть только один способ вернуть сына: она отказывается от своей доли в совместно нажитом имуществе и получает ребенка обратно.

– Твой Филипп сможет даже алименты не платить, – подсказал Петр, – если откажется от отцовства. Ребенок-то не от него.

– А так можно? – удивилась Илона.

– Нужно, – твердо произнесла Бережная.

После чего посмотрела на свои часики.

– Мне спешить надо: дел невпроворот. Ирочка… то есть Илона, если хочешь продолжить разговор, давай со мной поедем, а потом я скажу водителю, чтобы он тебя на Крестовский доставил. У меня «Роллс-Ройс», кстати. Там в салоне есть телевизор и бар.

– Ну, круто! – оценила девушка, на пару секунд задумалась, но посмотрела на Петра и отказалась.

– Я на «Корвете» ее доставлю, – пообещал Елагин.

– Мы пообщаемся здесь немного, – кивнула Илона.

Вера Николаевна чмокнула в щеку Петра, потом Илону. При этом она шепнула ей на ухо:

– Оставь Пете свой телефон. Он со мной свяжется, когда вы с Филей решите ко мне выбраться.

Она еще раз посмотрела на часики и поспешила к выходу.

Илона смотрела ей вслед, а потом вздохнула восторженно:

– Такая молодая, а уже всего достигла. Как ей удалось?

– Потому что Вера Николаевна головой работает, а не другим местом.

Бармен хихикнул.

Илона сурово посмотрела на него:

– Вам же сказали, чтобы не подслушивали. Второй раз мы повторять не будем!

– Ой! – хлопнул ладонью по своему лбу Елагин. – Я же хотел ей выписку отдать с ее счета в нашем банке.

Он понесся через зал, а Илона, удостоверившись, что бармен находится на достаточном удалении, достала из сумочки мобильный телефончик.

– Алле, – шепнула она в трубку, – Филя, я в клубе. Не надо приезжать. Просто я тут старую знакомую встретила. Она очень раскрутилась. У нее солидная фирма. Она так одета – ты даже представить не можешь. На самом верху общается… Так вот… Не перебивай меня!.. Откуда я ее знаю? Да это еще при бывшем муже было, потому и не рассказывала. Она уже и тогда вопросы решала. Так сейчас сказала, как не делиться с твоей Анечкой… фу… имуществом. С чего ты взял, что она судиться будет. Лохушка-то она – лохушка, конечно, но найдется умный человек, который подскажет. Против закона не попрешь… А что твой папа сделает, если все по закону… Ты не приезжай, я все выясню, договорюсь о встрече… Она сказала, что все решит и денег с меня не возьмет по старой дружбе…

Елагин выскочил на улицу, пробежал вдоль здания и завернул за угол, где его поджидала Бережная.

– Весь разговор записал? – спросила она.

Елагин кивнул.

– И я свою часть тоже записала. Но ты продолжай: она выложит все, что знает, не случайно же она выбрала тебя, а не поездку на «Роллс-Ройсе» со старой знакомой.

– Вера Николаевна, вы были такой убедительной, когда…

Он не договорил, потому что с парковки вырулил белый «Роллс-Ройс», подкатил к ним и остановился. Из лимузина вышел водитель в синем блейзере с клубной эмблемой на груди. Он открыл пассажирскую дверь.

– А это откуда? – удивился Петр.

– Каршеринговая машина, – объяснила Бережная, – напрокат взяла в Хельсинки, чтобы не отследили, – надо же было соответствовать. А вдруг она выбрала бы поездку со мной, а не тебя. Да, и поторопи Илону, придумай что-нибудь. А лучше скажи, что я уезжаю куда-нибудь. На пару месяцев. Скажи, что на Капри еду, прятаться от дождливой осени. И если не трудно, как-то ненароком назови свою фамилию. Наверняка станут проверять. Твоя страничка в соцсетях, которую мы подготовили, когда работали по убийству Иноземцева, надеюсь, сохранилась?

– А куда ж она денется. Интернет помнит все.

– Они наверняка сразу на нее выйдут. И обалдеют. Рефлексирующий молодой мультимиллионер-интеллектуал в обнимку с голливудскими звездами…

Петр вернулся к стойке. Возле Илоны крутились двое худосочных парней – совсем молоденькие, очень смахивающие на первокурсников. Они неумело пытались познакомиться с девушкой.

– Привет, пацаны, – сказал им Елагин, – а чего это вы школу прогуливаете?

И, не дожидаясь ответа, обратился к бармену:

– Любезный, ты паспорта у мальчиков проверил?

Он сел на высокий стульчик рядом с Илоной и посмотрел в сторону двери, возле которой стоял тот самый охранник, перегонявший его «Корвет». Тот понял все сразу и быстро направился к ним.

– Они мне студенческие билеты предъявили.

– Так они – победители олимпиад по биологии. Не видишь разве? Тычинка и пестик. Их в двенадцать лет в университет без экзаменов приняли. Вот они за твоей стойкой решили отметить это радостное событие.

– Ты вообще знаешь, с кем связался… – возмутился один из студентов.

Паренек не договорил, потому что подошел секьюрити, взял его под локоть и так же ухватил другого.

– На выход, быстро!

Ребята не стали спорить, шли, почти бежали, не успевая за широким шагом охранника.

– Как я устала от всех этих бесконечных приставаний, – вздохнула Илона и посмотрела на Петю проникновенно, – а ты надежный.

– А я удивляюсь, как тебя жених одну отпускает.

– Он не отпускает. Мы договорились здесь сегодня встретиться, но у него внезапно появились неотложные дела на работе, так что он не сможет подъехать.

– Жаль, – опечалился Петр, а потом посмотрел на невесомую блузку новой знакомой, – но что-то мне подсказывает, что он очень быстро справится со своими неотложными делами, и мы его еще увидим.

– Вряд ли, – покачала головой Илона и перевела разговор на более приятную тему.

– А Вера где живет?

– У нее пентхауз на Васильевском, двадцать четвертый этаж с видом на залив, а в Москве на Софийской набережной с видом на Кремль… Да-а, – вдруг вспомнил Елагин, – она очень скоро на Капри улетает. Хочет переждать слякотную осень… А там-то вообще вечная весна.

– Это город в Италии?

– Типа того. Это остров в Средиземном море. Богачи всего мира на нем свои виллы имеют.

Петр достал телефон, стал нажимать на кнопки, а потом показал собеседнице экран, на котором светилась солнечная фотография.

– Это мы пару лет назад на Капри, куда она пригласила.

На снимке был сам Петр, а под руку его держала Бережная.

– Какая красота! – восхитилась Илона. – А вы на корабле стоите?

– Это яхта Веры Николаевны. Мы как раз к порту подходим. За нами гора, где когда-то стоял дворец императора Тиберия. А рядом вилла Веры. Но виллу отсюда не видно. Полистай: там есть еще куча фоток.

– Ой! – удивилась девушка. – Это разве…

Петр заглянул через ее плечо:

– Ну да – это Иноземцев, – за полгода до того, как его убили. Он к Вере в гости зашел: они же соседи на Капри.

Новая знакомая вернула телефон Петру.

– Не хочу больше смотреть. Почему так: одним всё, а другим ничего?

– В каком смысле? – прикинулся непонимающим Елагин.

– Ладно, задам вопрос по-другому. Ответь, но только честно. Вы с Верой любовники?

– Ха-ха-ха, – рассмеялся Елагин, – нет, и никогда не были. Мы с ней разные люди. Во-первых, для нее дело на первом месте, а для меня существуют вещи более приятные, чем бизнес. А во-вторых, я не в ее вкусе.

– Ты? – не поверила Илона. – Да ты в любом вкусе. Наверное, пользуешься этим.

– Я тоже очень разборчив, поэтому сейчас у меня никого нет. Потому иногда и заглядываю в клубы: мало ли, встречу какую-нибудь особенную. Но до сегодняшнего дня не везло.

– А у тебя свой банк, насколько я поняла. Я, правда, не прислушивалась к вашему разговору…

– Не свой, конечно, но семейный. Владелец – мой родной папа, я тоже, разумеется, в доле, мама акциями владеет. А контрольный пакет принадлежит подставному лицу. Банк-то заграничный. Небольшой, по западным меркам, но надежный. В России у нас представительство. Как называется банк, говорить не буду: и так многое, что нельзя говорить, выболтал.

– Я никому, – пообещала Илона, – я вообще абсолютно не болтливая. Меня даже если пытать будут…

– До этого, надеюсь, не дойдет, – предположил Елагин и посмотрел на часы. – Ого, как мы заболтались. Скоро семь! У меня по распорядку дня – ужин. Не желаешь составить мне компанию?

– С удовольствием. Хотя я стараюсь есть совсем мало.

– Ну, ладно. Закажем немножечко шампанского, устриц, икры, лобстеров, осетринки, можно фуа-гра. Хотя нет, фуа-гра в другой раз поедим. Сегодня рыбный день. Возьмем лучше шашлык из королевских креветок.

Петр помахал рукой, подзывая бармена.

– Командир, организуй нам столик на двоих в каком-нибудь тихом уголочке.

Лобстеров в ресторане клуба не нашлось. А потому Елагин согласился на салат из щупалец краба, хотя его долго отговаривала Илона, которая, как потом выяснилось, перепутала их с крабовыми палочками и уминала этот салат за милую душу – тем более что Петр сказал, что от крабов не толстеют, а как раз наоборот. Еще были бутерброды, которые подошедшего к их столику шеф-повара научил делать сам Елагин. На тонкий большой ломоть черного хлеба кладется кусок осетрины горячего копчения, который густо смазывается сверху черной икрой.

– Очень изысканно, – согласился шеф-повар, – мы подумаем, чтобы включить это блюдо в наше меню. Не подскажете, как оно называется?

– «Пути́на по-черному», – не моргнув глазом, выпалил Елагин.

Шампанское «Дом Периньон» им подали в ведерке со льдом.

Они выпили по два бокала. Илона закусывала «путиной», когда к их столику подошел молодой человек, чья фигура свидетельствовала о том, что он посещает тренажерный зал не только для того, чтобы поглазеть на стройные фигурки фанаток фитнеса.

– Позвольте присесть к вам, – попросил он, – меня зовут Филипп. Я – жених Илоны.

– Конечно! – обрадовался Петр. – Илона столько рассказывала о вас. А я – Петя Елагин – приятель и деловой партнер Веры Николаевы – Илониной подруги.

Официанты притащили стул, а Елагин заказал еще «черной путины» и салат из щупалец краба.

– Может, виски возьмем? – предложил Петр. – У них здесь «Ханки Баннистер» имеется. Правда, всего двадцать четыре года выдержки, но тоже ничего.

– Я за рулем, – вздохнул Филипп.

– Я, кажется, тоже, – вспомнил Петя, – но ведь всегда можно вызвать своего водителя. Или попросить местного секьюрити помочь отвезти.

– У Петра «Корвет»-кабриолет, – просветила жениха Илона.

– Напрокат брали? – съехидничал Филипп.

– Почему? – не понял Елагин. – Мой личный.

Он достал из кармана документы и показал молодому человеку.

– Вот технический паспорт, в котором указан владелец, а вот мое водительское удостоверение. Имя, фамилия и, заметьте, отчество и там и там одинаковые.

– Да это я пошутил, – опять улыбнулся Филипп и тут же стал серьезным, – на самом деле сегодня я бросил все дела, потому что Илона сообщила, что вы можете решить кое-какие проблемы.

– Не я, – покачал головой Петр, – а Вера Николаевна. Она в нашей стране главный решальщик. Сейчас я позвоню.

Он достал телефон. И, услышав в трубке голос Бережной, бодро произнес:

– Вера Николаевна, дорогая. Тут как раз Филипп подъехал. Просит встречу организовать. Может, и вы подскочите. Все-все, передаю трубку.

Елагин отдал свой телефон жениху Илоны, и тот осторожно прижал ее к своему уху.

– Я слушаю, – сказал он.

– С удовольствием сейчас бы подъехала, но сегодня меня пригласили на футбол. Правда, я в нем вообще не разбираюсь. «Зенит» с каким-то «Краснодаром» играет. Но момент надо использовать – меня пригласили в губернаторскую ложу. Так что пообщаюсь с губернатором – у меня к нему много вопросов накопилось. Но вы ведь на Крестовском живете? Это совсем рядом со стадионом. Так что после футбола сможем встретиться. Вы в десять вечера не ложитесь еще?

– Нет.

– Ну и отлично. Называйте адрес: я подъеду. Спуститесь с Илоной, посидим в машине и поговорим. Моя машина просторная, как кабинет.

– Что вы! Зачем в машине? Можно и у нас.

Он закончил разговор. Некоторое время сидел молча, сжимая в руке чужой телефон. А когда Елагин забрал аппарат, спросил:

– А какая у Веры Николаевны машина?

– Белый «Роллс-Ройс», – ответил Петр.

Елагин посмотрел на часы.

– Как время-то пролетело.

Он обернулся к официанту, который стоял у него за спиной.

– Посчитай нам!

– Ты нас покидаешь? – удивилась Илона.

Официант что-то чиркал в своем блокноте. Петр протянул руку:

– Дай сюда!

– Я еще не все… – попытался возразить паренек, но блокнотик отдал.

Петр достал из кармана пачку пятитысячных и положил их на стол с таким изяществом, что деньги легли веером, как карточная колода, разложенная умелой рукой.

– Достаточно?

– Здесь больше, – растерялся официант.

Елагин вырвал из блокнотика листок с расчетами и записал номер телефона. Протянул Филиппу.

– Мой телефон для самых близких. Так что звоните, если вдруг скучно станет.

Он поднялся, протянул руку Филиппу, похлопал по плечу официанта.

– Не скучай тут.

А потом поклонился Илоне.

– До встречи!

Филипп смотрел ему вслед, а потом обернулся к невесте.

– Похож на афериста.

– Ты что! – возмутилась та. – Что ему у нас ловить? Да и потом, когда ты увидишь Веру, поймешь, какая она крутая. Я на нее на своей свадьбе почти внимания не обратила. Она еще со Стасиком пришла, которого все боялись. Она Стаса от тюрьмы спасла, но он с ней не рассчитался, а потому, как мне кажется, его и посадили сразу на восемь лет.

– Я не хочу ничего слышать про твое прежнее общество. Мажоры и наркоманы.

Илона наклонилась к своему жених и шепнула:

– А ты сам кокс разве не употребляешь?

– Тихо! – приказал Филипп и, посмотрев по сторонам и увидев, что никого рядом нет, ответил: – Не употребляю. Попробовал только разок для эксперимента.

– Ага, – усмехнулась Илона.

– Ну, два раза, – признался молодой человек, – но, во-первых, он на меня не действует, разве что бодрит немного, а во-вторых…

Он не договорил и посмотрел на стол.

– Поехали домой?

– Так смотри, сколько еще икры осталось. Крабы, устрицы… – ответила невеста.

Она снова прижалась к жениху и шепнула:

– Ты знаешь, что устрицы – это мощный афродизиак?

– Мне-то зачем? – усмехнулся Филипп.

Илона поцеловала его и шепнула:

– Может, поэкспериментируем сегодня? Хотя нам же сегодня еще с Верой встречаться: вдруг ты на нее возбудишься?

– Мне никто, кроме тебя, не нужен. – Он посмотрел на стол и с полным равнодушием поинтересовался как бы между прочим: – А что, она и в самом деле так хороша?

– Она, конечно, супер! Но я все равно лучше.

Глава двенадцатая

Первеев с невестой встретили Бережную на крыльце дома. Илона обняла и поцеловала гостью, как старую знакомую. А потом представила жениха, по лицу которого сразу можно было понять, что он действительно рад знакомству. Хотя выглядел Филипп немного растерянным, очевидно, думал увидеть деловую даму, а оказалось, что общаться придется с молодой и привлекательной особой, которая едва ли не ровесница его невесты.

– Какой счет? – поинтересовался Филипп.

– Ничья, – ответила Вера, – неинтересно даже. По голу забили и успокоились. Вот этим спорт неприятно отличается от судебного заседания, где всегда напряженно и ничьей быть не может.

Подошли к лифтам, и Первеев спросил:

– О чем беседовали с губернатором?

– Практически ни о чем, – ответила Бережная уже в кабинете лифта. – Парой-тройкой фраз перекинулись. Но он действительно был занят. В ложе присутствовал еще и областной губернатор. Вопросы они обсуждали очень серьезные. Дело в том, что завтра объявят о том, что утвержден проект второго транспортного кольца вокруг города. Теперь будет утверждаться бюджет, согласовываться источники финансирования и уполномоченные банки. Под проект закладываются миллиарды, и оба губернатора обговаривали список участников строительства. Песок, щебень и так далее. Объемы огромные.

– Щебень! – вскликнул Филипп. – Так это моя тема. У меня, то есть у моего отца, в Карелии несколько карьеров, которые практически простаивают. Так, продаем по мелочовке. А там и ветка узкоколейки подходит, с вывозом не будет проблем, и доставка железнодорожным транспортом во много раз…

Лифт остановился, двери раздвинулись, и Филипп продолжил уже на площадке.

– Дешевле во много раз… Там возможность вписаться есть?

– Есть, конечно. Но я, сразу предупреждаю, хлопотать не буду. Лоббирование не моя тема. Только в особых случаях. Однако из сегодняшнего разговора двух губернаторов я поняла, что есть некий депутат Государственной думы, который в этой теме очень заинтересован. Понятно, что и он подставное лицо, но компании проверять на надежность будет именно он.

Филипп открыл дверь, отделанную шпоном под кору векового дуба, и пропустил гостью в квартиру.

– С депутатом тем я лично не знакома, хотя и пересекались с ним на тусовках. Он – местный, но приемы сам почти не проводит. Приезжает домой отдохнуть. Но есть помощник или, точнее, помощница, адрес которой я узнаю только завтра и вам сообщу. Для помощников – это основной хлеб. Помощница за вознаграждение сведет вас с депутатом и словечко замолвит, уж будьте уверены. Я поначалу только с помощниками общалась, а потому всю их натуру изучила хорошо. А с депутатом вы сами договоритесь или отец ваш. Кстати, как там Федор Степанович? Я с ним немного знакома. Когда мне министр орден вручал, на том же вечере от мэрии мне подарок преподнесли – часы напольные. Предмет тяжелый, так вот ваш батюшка как раз и выносил их на сцену. Силен он был.

– Так он и сейчас на тренажерах по часу в день потеет.

Филипп произнес это и удивился:

– Как удивительно все складывается… Мир так тесен.

А Илону удивило другое.

– Тебя наградили орденом? За что?

– За хорошо сделанную работу. Я же в следственном комитете горбатилась. Майором юстиции была. Но потом ушла, потому что на меня вышли верхние люди и посоветовали так же плодотворно пахать на частной ниве.

Прошли в гостиную, расселись по креслам.

– Да-а, – продолжал удивляться хозяин, – никто бы не подумал, что вы, такая утонченная, и вдруг – следователь, майор юстиции.

– Все в прошлом, – улыбнулась Вера, – хотя связи, не скрою, остались: как с той, так и с другой стороны.

– А мы про Петю в интернете смотрели, – доложила Илона.

– Правда? – удивилась Бережная, делая вид, что не замечает знаков, которые Филипп подает невесте. – И что там пишут про него?

– Мы на его страничку зашли. Я прямо обалдела. Он, оказывается, такой знаменитый, общается с голливудскими звездами, у него даже роман был с этой, которая из «Сумерек»…

– Давайте о деле, – не выдержал хозяин дома.

– Петр действительно интересный человек, – словно не слыша его, продолжила Бережная. – Прикидывается веселым простачком, а в деле у него такая хватка! Миллионы как блинчики штампует. А вообще – он спортсмен известный.

– Он дзюдоист, – продолжала щебетать невеста Филиппа, – там фотографии были, как он на татами выступает.

– Он же был чемпионом мира среди юниоров, потом среди студентов, победил бы и на Универсиаде. Но перед самой поездкой в Индию, где должны были пройти соревнования, прыгнул с тарзанки в пропасть. Трос не выдержал, и он со стопятидесятиметровой высоты рухнул на дно ущелья. Упал в горную речку, но все равно чудо, что жив остался. Этот случай научил его быть осторожным, и теперь он ни в какие авантюры не ввязывается.

– А он женат? – не могла остановиться Илона.

Но теперь уже Вера потеряла всякий интерес к этой теме.

– Я пробила эту Сухомольскую… – начала рассказывать она.

– Сухомлинову, – поправил Филипп.

Вера кивнула и продолжила:

– Ваша бывшая жена Анна Владимировна действительно подала иск по поводу раздела совместно нажитого имущества, краткий перечень которого она изложила в приложении.

– Какая тварь! – не выдержала Илона. – Она сама хоть копейку заработала?

– Спокойнее, – остановила ее Бережная, – наше дело правое. Но сообщаю, что Анна Владимировна наняла очень опытного адвоката со связями, услуги которого стоят недешево.

– Откуда она денег взяла, чтобы с ним рассчитаться? – удивился Филипп.

– Очевидно, адвокат Перумов решил, что дело выигрышное, и взялся за него. Ведь все судебные издержки, в том числе и гонорар адвоката, оплачивает проигравшая сторона. Лучше, конечно, не доводить до суда.

– Так что же, по-вашему, надо заплатить?

– Но я же сказала Илоне, что можно не платить ей ни копейки. Я встречусь с ее адвокатом как ваш представитель и сделаю предложение, которое он передаст своей клиентке. Для него лично это будет неприемлемо, потому что не будет выигранных денежных сумм и соответственно высокого гонорара. А как уж гражданка Сухомо… Сухомлинова с ним рассчитается – это их дела. Главное, что вы не проиграете в любом случае.

– Илона говорила мне, что надо в таком случае отказаться от ребенка.

– А вы не хотите?

– Да мне все равно. Для меня главное, чтобы эти две сумасшедшие, Анька и ее мать, отстали от меня. Я хочу жить спокойно с Илоной, чтобы никто ни ко мне, ни к ней не приставал на улице с воплями и слезами.

– Так в чем же дело?

– Отец будет против.

– То есть дедушка, насколько я понимаю, но он мог бы иметь все права лишь в случае вашей, Филипп Федорович, смерти, да и то только тогда, когда и мать ребенка умрет.

– Я что-то не понимаю вас. – удивилась Илона и перешла на шепот: – Вы нам рекомендуете эту Аню убить?

– Какие ты делаешь странные выводы, – вскинула брови Бережная, – я рекомендую решить вопрос, не советуясь с дедом. Потому что, если дойдет до суда, вы потеряете так много, что Федор Степанович не сможет компенсировать потери очень и очень долго. Если вообще сможет. А теперь представьте, что она не только отсудит половину вашего немаленького состояния, но и добьется выполнения вами решения суда о том, что вы обязаны предоставить ей возможность встречаться со своим сыном в установленные дни и часы. Но вы не сможете предоставить ей такой возможности, потому сами не встречаетесь со своим ребенком и не участвуете в его воспитании.

– Но он же у дедушки, – попыталась возразить Илона.

Бережная кивнула.

– Именно у дедушки, – подтвердила она, – о котором в решении суда не говорится ни слова. То есть либо вы специально прячете от матери своего ребенка за пределами страны, что противоречит решению суда, либо же налицо похищение ребенка его дедом. Каким образом фотография Феди вклеена в заграничный паспорт гражданина Первеева-старшего, а не в паспорт его отца? Кстати, вы давали на это согласие?

– Вы допрашиваете меня, как следователь.

– Уверяю вас, настоящий следователь будет разговаривать с вами еще более жестко, и если он решит возбудить дело о похищении несовершеннолетнего, то сразу примет решение о вашем задержании и помещении под стражу. До суда выпуск под залог при таком обвинении невозможен, как и домашний арест. Это вам надо?

Филипп молчал. Молчала и Илона, потом она выдохнула:

– Короче, влипли мы с тобой, Филя, теперь…

– Никуда вы не влипли, – не дала ей договорить Вера, – потому что есть я – твоя подруга, которая всегда готова помочь. Насколько я знаю адвоката Перумова, он не любит проигрывать и не проигрывает никогда, потому что опыт у него большой. У него колоссальный опыт, и он не берется за те дела, в которых есть хоть небольшая вероятность проигрыша. Но он не работает бесплатно. Если будет досудебная договоренность между бывшими супругами, он все равно захочет получить с клиента – пусть не ту сумму, на которую рассчитывал, но все равно значительную, которой, насколько я понимаю, у Ани Сухомлиновой нет.

Филипп покачал головой:

– Откуда у нее такие деньги? Она даже, когда со мной жила, своего счета в банке не завела.

– Правда? – удивилась Илона. – Вот дебилка! А как она собирается с адвокатом рассчитаться? Неужели она думает, что ее тело стоит таких денег?

– Ты можешь помолчать! – не выдержал ее жених. – Тебя это дело вообще не должно касаться.

– Как это не должно? Она на наши денежки покушается. Может, ее и в самом деле того…

– Илоночка, а присесть лет на двенадцать ты не хочешь? – негромко спросила Вера.

– Никто же не узнает, а потом пусть докажут. И потом, ведь все решает судья.

Бережная кивнула.

– Ты не о судье ли Гасановой вспомнила?

Илона окаменела и посмотрела на Филиппа, который растерялся.

– Я, когда подъезжала к вашему дому, увидела на парковке ее «Х6». Насколько я понимаю, она живет в этом же доме и по-соседски помогла с решением в вашу пользу. Хочу предупредить, что она принимает решения в пользу любых людей, которые готовы ей платить. Но, к сожалению, не только мы с вами об этом знаем. Так что советую держаться от нее подальше, а то, когда она тонуть будет, утянет за собой многих. Насколько я понимаю, это Федор Степанович вас с ней познакомил?

– Ну да, – согласился Филипп, – мы уже здесь жили. Я решил спуститься по лестнице. Еще был на площадке между нашим этажом и ее, что…

Он замолчал, и тут же продолжила Илона возбужденно и радостно:

– Филя смотрит, что из квартиры, которая под нами, выходит Федор Степанович, а какая-то тетка провожает его, а потом начинает обнимать и целовать.

– Не было этого! – крикнул Первеев-младший.

– Как не было! – возмутилась Илона. – Ты же сам рассказывал.

– Не ссорьтесь, – попыталась успокоить влюбленную парочку Бережная, – это не секрет для многих, что Аида Гасанова – давняя любовница Первеева. Она, когда в наш город приехала из Ставрополя, вышла на Федора Степановича, ну и закрутилось у них. Он составил ей протекцию, и теперь она достигла определенных высот. Сейчас Аида Оруджевна уже в возрасте, да и Федор Степанович – не юноша. Но тогда ей было тридцать с небольшим хвостиком, она была привлекательна и, по утверждению очень многих, очень темпераментна в постели.

Бережная с такой уверенностью говорила все это, хотя и сама растерялась от того, что только что узнала. Как все просто получается! Поэтому все сходило с рук судье Гасановой – ее прикрывал Федор Степанович Первеев.

– Теперь главное, чтобы она, когда с ней будут беседовать, не прикрывалась вашим отцом, – вздохнула Вера, – начнут копать, и многое всплывет – может, даже такое, что и я не смогу помочь.

– Да Аида – стерва еще та! – сорвалась Илона. – Она швабра старая, еще и к Филе моему клеилась! Сразу после развода подошла к нему, сказала, что это дело надо отметить, и пригласила к себе. Слава богу – я в тот вечер к нему приехала, а не осталась у родителей. В дверях его застукала, он – такой наряженный, выбритый, надушенный, с бутылкой шампанского из квартиры выходит. Спрашиваю: «Ты куда такой красивый?» Отвечает: «Тебя встречаю». А я ведь даже не предупредила, что приеду тогда. Остался он со мной, а через пять минут Аида сама в дверь звонит, заявилась в платье с декольте до пупа, а что там, кроме силикона, ничего нет…

– Все не так было, – поморщился Филипп.

– А как? – засмеялась Илона. – Все именно так. Я потом, когда он пиджак снял, сунула руку в его карман, а там пачка презервативов. Охота ему было связываться со старухой – любовницей своего отца. Прямо как про этого… как его, который со сфинксом… Забыла имя.

– Эдип, – подсказала Бережная.

Филипп сидел красный от злости.

– Ты такая дура, – наконец выдавил он, посмотрев на невесту.

– Конечно, – согласилась та, – потому что люблю тебя, несмотря ни на что.

– Ладно, ребята, – произнесла Вера, поднимаясь, – вы тут не ссорьтесь, а мне спешить надо.

Филипп тут же вскочил:

– Я провожу вас.

Илона тоже стала собираться, но жених сказал:

– Я сейчас вернусь.

Когда они вошли в лифт, Бережная предложила:

– Давай на «ты» перейдем, а то мы с Иришей… Прости, я все по-старому ее хочу назвать. Мы с Илоной – подруги, а ты со мной, как с незнакомой теткой.

– Я с радостью, – согласился Филипп, и лицо его порозовело. – Ты не тетка, ты просто замечательная!

Они вышли из кабины.

– И все-таки вернемся к нашим баранам, – перейдя на деловой тон, сказала Вера, – договорись со своим адвокатом о встрече с Перумовым.

– А разве не ты…

– Нет, нет, нет, – покачала головой Вера, – я не хочу светиться. Кроме того, я человек занятой. У меня все дни расписаны. Я и сегодня-то вырвалась потому только, что рядом была. Договорись со своим адвокатом. У тебя же есть адвокат? Кто тебя на разводном процессе представлял?

– Вообще я сам, потому что с Гасановой заранее договоренность была. А так для вида мы позвали какую-то девочку из адвокатской конторы Фарбера. Но она почти ничего не говорила – постояла в качестве мебели, а мы потом Фарберу две тысячи долларов ни за что дали. Он еще сказал, что для нас из уважения к отцу сделал существенную скидку.

– Честно говоря, – призналась Бережная, – я только фамилию его слышала, а как он дела ведет, не знаю.

– Как все, – пожал плечами Первеев-младший, – как ваш этот самый, то есть как адвокат Аньки: тоже берется лишь за выигрышные дела.

– Ну и прекрасно. В твоем случае ему и делать ничего не придется. Ты сделаешь Анне Владимировне встречное предложение, от которого она не сможет отказаться. Ты возвращаешь ребенка, а она отзывает иск. Только сначала закрепите эту договоренность документом. Но это адвокаты без вас сделают. Привезешь с Кипра ребенка и отдашь бывшей жене… И на этом всё.

– А отцу что я скажу?

– Придумай что-нибудь. Будто жить без мальчика не можешь. Что опека приходила проверять, как ребенок себя чувствует. Раз пришла, потом второй, а на третий решит, что ребенка у тебя нет. Тем более что ни детской комнатки, ни детских вещей, ни игрушек…

– Я понял.

Они стояли возле подъезда, а белый «Роллс-Ройс» с включенными фарами неподалеку… Вера махнула рукой, и автомобиль покатил к ним.

– Погоди! – вспомнил Филипп. – Я все про карьеры, про щебенку думаю. Насколько велик шанс выиграть тендер?

– Почти стопроцентный. Ты свяжешься с помощницей того депутата, обаяешь ее – у тебя это хорошо получится, и вперед.

Машина остановилась, вышел водитель, распахнул дверь перед Бережной.

– Не хочется с тобой расставаться, – вздохнула она, – но мне кажется, что скоро мы будем видеться чаще. Так что до встречи!

Филипп осторожно прикрыл дверь, посмотрел вслед отъезжающему «Роллс-Ройсу». Автомобиль почти бесшумно выехал на проспект, так же без рева двигателя стремительно набрал скорость и исчез.

Он вернулся домой, начал снимать обувь. Из комнаты выскочила Илона.

– Проводил? – спросила она.

Первеев кивнул.

– О чем говорили? – продолжала допытываться невеста.

– Да ни о чем. Просто посадил ее в лимузин.

– Шикарная дама! – с восторгом произнесла Илона.

Филипп кивнул, соглашаясь, потом поднял глаза и посмотрел на невесту, словно сравнивая ее с той, которая еще недавно была здесь.

– Сколько Вере лет, интересно?

– Как и мне, вероятно, – ответила Илона и сама не поверила, – нет, больше, конечно. За тридцать точно. Может, даже тридцать три.

– Не похоже, чтобы столько же. Выглядит она даже моложе тебя.

– Дурак! – крикнула невеста. – Вот и женись на ней.

Она побежала в гостиную, показывая, что очень обижена.

Филипп ничего не ответил. Просто направился в другую комнату, где у него стоял на столе компьютер. Опустился на рабочее место и задумался. Вдруг он почувствовал тревогу, а отец всегда предупреждал: если есть какие-то сомнения, то отказывайся от сделки сразу, даже если будут потери. Лучше потерять немного, чем все. Он достал телефон и набрал номер отца.

– Не спишь еще? – спросил он.

– Только что Федьку уложили, – ответил тот. – У нас тут время еще детское. А какие у тебя новости?

– Пока никаких, но скоро будут. У меня вопрос: ты когда-нибудь вручал в подарок напольные часы?

– Что я, идиот? Хотя было один раз, но это был подарок от мэрии бабе одной… Не бабе, а девчонке-следователю, которая в одиночку без оперов маньяка-убийцу взяла. Ей орден от начальства, а мэр распорядился часы подарить.

– Имя не помнишь той девчонки?

– Да откуда? Хотя… Береговая или Бережная. Ее Верой звали, кажется. Точно, Вера. Тридцати ей не было. Симпатичная такая, твоя ровесница, скорее всего. А почему ты спрашиваешь?

– Так вдруг. Кто-то вспомнил про эти часы.

Они поговорили еще немного, а когда разговор закончился, Филипп почувствовал, что волнение прошло. Можно доверять этим людям, хотя при чем тут Петр? Филипп вдруг вспомнил Веру, и она предстала перед его глазами: высокая и тонкая. Нет, не высокая и тонкая – она и в самом деле утонченная, с невиданным им в других женщинах лоском. Хотя не это привлекало и манило – кроме красоты, в этой женщине чувствовались уверенность и сила, которые не свойственны простым и обычным, красивым и изнеженным, вообще всем представительницам женского пола. Но в том-то и дело, что она не как все, она исключительная, она одна такая. И, судя по всему, это поняли люди, которые определяют политику, экономику, которые жизни других людей держат на коротком поводке. Эти люди, эти небожители поняли, что женская красота в сочетании с силой и уверенностью решают многое – женская красота и ум легко добиваются того, что многим сильным и уверенным мужчинам не по плечу. И Вера такая одна. Кажется, она внимательно присматривалась к нему. Он почувствовал это, он видел странный блеск в ее темно-серых глазах, глубоких до умопомрачения. В них светились искорки смеха, словно призывая его к какой-то игре…

Филипп почувствовал, как начинают дергаться руки – трястись мелкой-мелкой дрожью, как от неизбежности чего-то очень важного и значительного. Такое случилось с ним лишь однажды, когда сокурсница привела его к себе – неопытного и наивного, но желающего обладать ею, а может быть, не ею, но любой женщиной, и как можно скорее, чтобы стать наконец равным всем тем – уверенным и сильным, кто может позволить себе рассуждать о женщинах пренебрежительно и свысока. Но тогда подвернулась… Не подвернулась, а просто заманила его к себе после вечеринки в общаге именно она, которая была старше его на пять лет – опытная, но некрасивая, раскованная и наглая. Тогда у него тоже точно так тряслись руки. Когда он увидел, что сокурсница, зайдя в малюсенькую съемную квартирку, тут же начала раздеваться, он, стараясь не смотреть на нее, не мог трясущимися руками расшнуровать ботинки, путался в шнурках, которые затянулись в узлы… А когда поднял голову, увидел ее, улыбающуюся, уже без белья. Сокурсница обняла его и поцеловала. Она расстегивала его брюки, пыталась их снять, но ботинки не давали. Она тащила Филю к продавленному дивану, а он путался в брюках, в ботинках, шнурках, его била мелкая дрожь от предчувствия того, что неминуемо случится… Потом были другие женщины. Были и те, кого он любил… Теперь вот Илона, но такого не случалось больше никогда. Никогда – до сегодняшнего вечера, как будто он, мечтавший когда-то стать мужчиной, станет им только сейчас – очень-очень скоро, но в этот раз его сделает мужчиной лучшая на свете – единственная, которую можно любить, уважать и которой можно довериться.

– Филя, – позвала его появившаяся в дверях Илона, – ты про меня совсем забыл.

И он сжал зубы, чтобы не ответить ей грубо. Все! Еще немного – и все изменится. Что он нашел в ней, в девушке, которая в первый же вечер знакомства сообщила ему, что у нее третий размер груди и папа в комитете финансов мэрии? Грудь, как оказалось, не самое главное достоинство женщины, а папа – просто исполнитель, который ничего не решает. Но сейчас появилась другая – очень красивая женщина, которая если и приходит на футбол, то лишь для того, чтобы пообщаться с губернатором. И первой узнает о том, чего ждут многие – предстоит строительство второй кольцевой, значит, начнется война за передел рынков, будут рушиться состояния и за считаные месяцы возникать новые, появятся другие люди – молодые и более решительные, знающие, для чего нужны деньги. А ведь и сама Вера, вероятно, очень богата. Значит, ее нельзя купить за деньги. Ее можно взять только любовью, и он даст ей эту любовь.

Вера возвращалась домой, когда позвонил Петр.

– Вы закончили с ними? А то я хотел переговорить с Илоной.

– И в самом деле? – купилась на его шутку Бережная.

– Упаси меня бог! Сегодняшний вечер нанес сокрушительный удар по моему бюджету. Наверное, три оклада просадил.

– Завтра компенсирую, а ты отдыхай пока, набирайся сил. Дело только начинается.

Глава тринадцатая

Главный вопрос, который всегда возникает в начале расследования каждого преступления, особенно убийства: кому это выгодно? Кому мешал Тарасевич, что он знал такое, что обрекло его на смерть? Да и Галину Фоменко наверняка убил не уличный грабитель. Бывшую консьержку подвел язык, и ее убрали как ненужного свидетеля. Вполне может быть, что ее устранил уже другой человек, не тот, кто убил Александра Витальевича: разные способы убийства, иное оружие. Хотя вполне возможно, что убийца – один и тот же, просто он специально пытается сделать так, чтобы два преступления не были связаны между собой. Но что-то подсказывало Бережной, что действовали два человека, хорошо знающие друг друга и планирующие свои действия.

Хорошо бы знать, за что убили Тарасевича? Что такого мог знать директор товарищества собственников? Почему был похищен его компьютер? Если его смерть связана с хозяйственной деятельностью ТСЖ, то среди подозреваемых может оказаться и Михеев – худосочный мужчина, пытающийся скрыть свой возраст крашеными волосами и одеждой, популярной у тинейджеров: узкие брючки, рубашки-худи, бейсбольные курточки. Именно в таком наряде он запечатлен на основной фотографии своей странички в соцсетях. Возраст не указал, как и свое образование, но зато представил себя одной строкой: «Поклонник муз». Друзей в соцсетях у него немного, но среди них адвокат Фарбер, убитый Тарасевич, помощница депутата Баранова и еще несколько человек, которых Вера не знала, да и сам Михеев с ними почти не общался – он вообще редко заходил на свою страничку. В числе своих увлечений указал гольф, конное поло, балет и современную моду. Похоже, что с головой у него не все в порядке: завышенная самооценка, самовлюбленность и одиночество. Ваня Евдокимов сказал бы: «Тронутый, конечно, но такие на убийства не ходят!»

Толя Напряг? Самый удобный подозреваемый. Он мог, но, как опытный человек, наверняка в первую очередь должен был обеспечить свое алиби, поскольку убийство было тщательно спланировано. Наверняка есть свидетели, которые покажут, что в момент убийства он был на другом конце города. Или находился в машине в поле зрения уличной камеры. Хотя последнее – не алиби, машину можно оставить где угодно. Например, возле магазина, посещаемого сотнями людей, а потом выйти через другую дверь уже переодетым…

А почему она вцепилась в жильцов дома? Вера вдруг поняла, что мыслит так же, как следователь Егоров, который никак не может напасть на след. Киллера ведь могли нанять, сделать заказ вслепую или через посредника. А если не взять киллера, то и заказчик не будет найден. И даже если взять убийцу, то он может ничего не знать! Признается, что получил заказ, выполнил, с ним рассчитались, и, как говорится, гуляй, Вася! С похожим делом недавно блестяще разобрался бывший опер Ерохин, разумеется с помощью агентства «ВЕРА»[3].

Но если убийц и в самом деле было двое?

Ведь должна быть какая-то подсказка. Вере даже казалось, что она знает, где ее искать. Она взяла переданную ей Сухомлиновой тетрадку, в которую Галина Фоменко заносила свои наблюдения, и начала искать. И почти сразу наткнулась:

…Жилец Пряжкин, кв. 51, разговаривая с кем-то по телефону, сказал, что в случае чего он сообщит Канцлеру, и тот поставит всех раком.

Перелистнула несколько страниц.

Жилец Фарбер, кв. 47, находясь в офисной части 1-го этажа, выходя из кабинета, установить который не удалось, кому-то сказал, что не надо его пугать канцелярией… потому что он и сам для него сделал немало… А потому еще неизвестно, кому оторвут…

Слышно было плохо. За достоверность некоторых слов ручаться не могу.

«Может быть, не канцелярией запугивали адвоката, а Канцлером? – подумала Вера. – Но кто? Работницы бухгалтерии, девушка из канцелярии, ведет делопроизводство… Тарасевич? Или Михеев. Хотя Михеев с Фарбером – оба ценители балетного искусства: вряд ли такие личности угрожают друг другу знакомством с преступным авторитетом, о котором даже полиции ничего не известно. Значит, Фарбер выходил из кабинета Тарасевича, с которым у него произошел конфликт.

И все-таки кто такой этот Канцлер? Вера не знала о нем ничего и не слышала прежде. Можно, конечно, позвонить Евдокимову, но дергать его по всякому поводу в служебное время как-то неловко.

Позвонила Елизавета Петровна и сразу стала извиняться, что беспокоит по пустякам, но посоветоваться ей не с кем, потому что дело такое, что… Очень личное дело.

Голос ее и в самом деле казался взволнованным.

– Что у вас случилось? Моя помощь нужна?

– Нет, помочь мне никто не может. Я просто хочу встретиться с одним человеком. Но боюсь, захочет ли он меня видеть.

И она стала рассказывать, как к ней приходил один очень старый знакомый, который принес на оценку монету, о которой мечтают все нумизматы. Потом сказал, что ничего продавать не собирается, и ушел.

– Вы хотите узнать адрес и найти его?

– Нет. Адрес я его знаю. Просто хочу предупредить, что эта монетка была похищена с места убийства, которое произошло тридцать лет назад. И если он попытается предложить ее кому-то другому, то может нарваться на очень большие неприятности. Но мой знакомый – не убийца и не бандит.

– Что вы знаете о том убийстве?

– Преступники проникли в квартиру коллекционера, долго пытали его, в результате старичок умер. Преступников так и не нашли.

– Фамилию коллекционера помните?

Сухомлинова покачала головой:

– Знаю только, что его звали дядя Сема.

– Но если вам известно имя того человека, который показывал вам монету, и вы знаете его адрес, то почему не сходите к нему? Он связан с криминалом?

Елизавета Петровна молчала.

– Что вам мешает? – удивилась Бережная. – Хотите, я отвезу вас к нему прямо сейчас. Вы его боитесь? Поедем к нему с охраной.

– Не могу я к нему. Я его всю жизнь люблю, – прошептала Сухомлинова и повторила: – Всю жизнь люблю, а он исчез и даже не пытался увидеть меня.

Вера молчала, не зная, что посоветовать.

– Потому что он – отец Анечки, – вдруг донеслось из трубки.

Глава четырнадцатая

С начальником городского управления следственного комитета ее соединять не хотели. Даже когда она попыталась объяснить, что не может дозвониться по его мобильному, секретарь посоветовала записаться на прием.

– Моя фамилия – Бережная, – напомнила Вера.

– Сейчас я посмотрю, когда есть свободные часы приема, – отреагировала женщина.

– Просто передайте, что звонила Вера Бережная.

– Передам. Что вы нервничаете?

Судя по всему, она тут же перевела звонок, потому что включился Евдокимов.

– Верочка, прости, у меня вчера мобильный номер поменялся. На старый номер звонки поступают, а я потом просматриваю список.

– У тебя не только номер, но и секретарша сменилась. Как Рита могла такое допустить?

– Обсудим при встрече. Вообще эта, что сейчас, на подмене, но хочет остаться навечно. Потому и старается. У тебя что-то важное?

– Хотела кое-что узнать, у тебя ведь память на зависть всем. Не помнишь, в году девяностом или около того было убийство старика-коллекционера?

– Откуда? Меня тогда еще не было в следкоме. И вообще, сколько их тогда – ювелиров, коллекционеров, валютчиков, фарцовщиков… Могу посоветовать человека, у которого память в сто раз лучше моей. Давно в музее милиции была? Так вот загляни туда еще как-нибудь и поговори с Андреем Андреевичем. Он помнит все. А если забудет какую-нибудь запятую, то в архив заглянет и сверится. У тебя все?

– Последний вопрос. Слышал когда-нибудь про Канцлера? У меня по оперативной информации проскочил как-то.

– Слышал, разумеется. Был такой мифический персонаж. Никто его не видел, но бандиты ссылались на него. Канцлер приказал, Канцлер на счетчик поставил. Но ни осведомители, ни внедренные в группировки сотрудники ничего про него сказать не могли. Но жесток он был – не то слово. Модным тогда рэкетом вроде не занимался, а вот квартирных краж, разбойных нападений за его бандой числится очень много. Людей порой даже сигнализация в квартире не спасала. В живых они никого не оставляли. А почему ты… Понял, ты считаешь, что смерть того старика на его совести? Если даже так, сейчас никого это не интересует. Канцлера нет, а если и прячется где-то, то вряд ли вылезет на свет. Но все равно сходи к Андрею Андреевичу. Можешь от меня привет передать. Я у него стажировался когда-то, но он уже тогда в солидном возрасте был. Если у тебя все…

– Еще одно. Спросите адвоката Фарбера про Канцлера… Егоров вряд ли это сделает…

– Хорошо, спрошу сам. У тебя все?

– Прости, но у меня теперь самое главное, – не дала закончить разговор Вера. – У нас есть в городе судья Гасанова, я подготовила краткую справку по ней и приложила документы. У нее, как выяснилось, нет высшего образования. Адвокат Перумов попросил своего грузинского приятеля проверить выпуск. Очень оперативно прислали ответ: не было такой студентки, а следовательно – выпускницы. Кроме того, я проверила второе ее образование, и там тоже…

– Погоди, погоди! – закричал Евдокимов. – Не всё сразу. Если она не судья, то выходит – все принятые ею решения теперь теряют всякую силу, как неправомерные. Это же сейчас такое начнется! А потом, когда ее брали в городскую коллегию, неужели никто не удосужился поверить подлинность диплома?

– Ее рекомендовал Первеев, если помнишь такого чиновника из городской администрации. Думаю, что из уважения к нему Аиду проверять не стали. На этом все теперь. Документы по Гасановой отправляю тебе с курьером.

– Ну ты даешь! – не мог прийти в себя Иван Васильевич. – Громкое дело получается. Звон на всю страну пойдет. Судья! Ну, ладно бы адвокат попался на подлоге.

– Нужен адвокат? – словно принимая заказ, переспросила Вера. – Одного вроде взяли. Хорошо, обязуюсь передать тебе еще одного.

– Достаточно! – крикнул Иван Васильевич. – У меня головняков и без того выше крыши.

На этом разговор и закончился.

Про следователя Егорова Вера не спросила ничего, судя по всему, он в очередной раз опростоволосился. Было бы какое-нибудь движение по делу об убийстве в Тучковом переулке, Евдокимов бы сообщил. Он наверняка помнит, на кого жаловался майор юстиции Егоров.

Глава пятнадцатая

Бережная ходила вдоль стендов и рассматривала экспозицию. Она очень давно не бывала здесь, но ничего, казалось, не изменилось. Впервые ее сюда привел Бережной, который еще не стал ее мужем, и даже намека не было на то, что они когда-нибудь сблизятся. Его тогда заинтересовала фотография, на которой толпа жителей Петрограда рассматривает выставленную в витрине Елисеевского магазина отрезанную голову бандита Леньки Пантелеева, которую чекисты представили как доказательство того, что самого страшного бандита и убийцы больше нет. Знал бы тогда Женька Бережной, какая участь ждет его самого[4].

– Вера Николаевна, – прозвучал позади мужской голос.

Она обернулась и увидела подошедшего к ней пожилого мужчину. Возраст его явно давно перевалил за семьдесят, но он был подтянут и бодр.

– Андрей Андреевич?

– Так точно, – ответил мужчина, – меня Ваня Евдокимов предупредил, что вы придете и что у вас есть интерес к старым делам. Вы для нас почетный гость, мы даже хотели вам посвятить стенд, но бывшее руководство комитета отказало нам во всякой информации. Сказали даже, что настойчиво не рекомендуют этого делать. Якобы вы предали профессию и стали частником.

– Горохов вам такое сказал?

Андрей Андреевич кивнул и спросил:

– Так какие вопросы ко мне?

– Первый. В восемьдесят девятом при ограблении квартиры был убит, вернее, замучен старичок-коллекционер.

– Семен Ильич Сербин, – мгновенно отреагировал ветеран уголовного розыска. – Был такой случай. Преступление не раскрыто до сих пор. К стыду своему, признаюсь, что дело было поручено мне, но с самого начала мне дали не ту ниточку: я тянул-тянул за кончик, а запутался еще больше. По подозрению в совершении этого преступления был задержан очень приятный молодой человек. Полгода его продержали, несмотря на отсутствие каких-либо улик. Но потом отпустили.

– Что-нибудь из похищенного удалось найти?

– Кое-что, но лишь незначительную часть, то, что барыге – скупщику краденого не удалось сбыть. Но дать показания этот скупщик не мог, его самого убили во время ограбления. В этом случае был свидетель, который видел во дворе пацанов лет двадцати – бритых наголо, по тогдашней моде. Примета не бог весть какая, но мы все же вычислили одного. Взяли его и почти раскололи.

– Как взяли, если не секрет?

– Просто. Он по дурости своей от подельников заныкал что-то по мелочи: старинные золотые часы «Мозер» с цепочкой. И пошел сдавать их в ломбард. А там были уже предупреждены, нажали сигнальную кнопку, приехали вохровцы и повязали. Передали нам. На допросе парень заявил, что «котлы» купил с рук у какого-то алкаша. Было ясно, что он врет. Предъявили ему, какой срок светит за убийство, а потом предложили сдать Канцлера. Был тогда такой персонаж, мы за ним охотились долго, но ни примет, ни мест обитания – ничего о нем не знали. Я присутствовал на допросе и сказал, что в худшем случае его осудят за кражу, потому что крови на нем нет, но только если сдаст Канцлера. Паренек клюнул на приманку и пообещал подумать. Отдельной камеры ему предоставить не могли, потому что тогда все «Кресты» были переполнены. Просто посадили в камеру своего человека: колоритного такого, в наколках. Чтобы тот обработал его и посоветовал пойти на сотрудничество. А для подстраховки и убедительности еще одного – незнакомого с первым. Утром наш подозреваемый был обнаружен мертвым – сокамерники сказали, что тот упал со шконки. А наш подсадной клялся, что всю ночь крепко спал и ничего не видел и не слышал. Тоже самое показали и другие сокамерники.

– На этом следствие остановилось?

– А что делать? И без того работы было выше крыши. А Канцлер в скором времени исчез: мы подозревали, что его сами же бандиты и ликвидировали за беспредел. Они приговорили его заочно на своем сходе как отморозка, потому что он не просто богатых граждан грабил, а тех, кто был под крышей крупных группировок и платил дань. Хотя подтверждение этой версии мы так и не поучили.

– Мне кажется, что он жив, только, как в компьютерной игре, перешел на другой уровень.

– То есть вы предполагаете, что он подался в чиновники или в депутаты?

– Предполагаю, потому что государство – самая надежная крыша. Если четверть века о нем ни слуху ни духу, то он за это время мог создать себе такую репутацию, что его уже школьникам в пример ставят.

– Это ваше предположение или известен какой-то факт?

– Предположение. Ведь ему сейчас лет пятьдесят или около того?

– Чуть меньше, я думаю. Потому что информации о нем не было вовсе. Считалось, что это совсем молодой парень, никому не известный, который набрал отморозков и начал лютовать. Известно точно, что он не только не был судим, но даже в поле зрения правоохранительных органов не попадал. А такие в преступной среде карьеру себе не сделают. Нужны две-три ходки по серьезным статьям и достойное, по воровским понятиям, поведение на зоне. Физическая сила само собой. Но его банда или, как модно тогда было говорить, бригада Канцлера была малочисленной, что и помогало избежать лишней болтовни. Помимо того, кто упал со шконки в камере, а он наверняка был причастен, было еще пять-шесть человек. Возможно, мы даже брали кого-то и не знали, что он под Канцлером.

– Фамилии Пряжкин, Михеев, Фарбер, Сопаткин, Ананян, Худайбергенов вам ничего не говорят?

– Ничего, кроме первой. Толя Напряг, если не ошибаюсь. Про других не слышал ничего. Слышал бы – запомнил, уж больно примечательные фамилии – даже погоняло не надо приклеивать. Впрочем, про Фарбера слышал, если это тот самый адвокат. Тогда совсем молоденьким был.

– Какая у вас память! – восхитилась Вера. – Как так возможно вообще?

– Тренировка, существуют специальные упражнения. Хотя порой подводит и она. Я знал все проходные дворы в центре, все сквозные подъезды. А недавно решил прогуляться по памятным местам – так везде шлагбаумы, будки, ворота, кодовые замки. Куда теперь уличному преступнику деваться, везде тупик. Вот потому-то все меньше и меньше становится уличной шпаны. Вся преступность уходит в киберпространство. Вот у меня со счета вдруг списали сто двадцать тысяч рублей. Прихожу в отделение банка, пишу заявление. Проходит месяц, вызывают меня, и какой-то хмырь из службы безопасности показывает мне размытую, распечатанную на плохом принтере фотографию, на которой некто в капюшоне, наброшенном на голову, стоит у банкомата.

– Мы провели расследование, – сообщает мне этот хмырь, – это вы сами со своей карты сняли сто двадцать тысяч, накрылись капюшоном, чтобы вас не могли опознать. Так что, дедушка, не надо нам впаривать, а то сейчас мы тебя привлечем за мошенничество.

Я, если честно, еле сдержался, чтобы по сусалам ему не засветить, и говорю вежливо:

– Родной ты мой честный человек, я в тот день был в Белоруссии, могу предъявить проездные документы: когда приехал в санаторий, когда убыл. Если ты мне дело шьешь, то тогда уж до конца иди. Если готов пойти на принцип, тогда стой до конца, который лично для тебя весьма плачевный будет… Я проведу экспертизу, которая покажет сразу рост и вес этого человечка на твоей черно-белой липе, его приблизительный возраст…

Вера поняла, что она влипла. Андрей Андреевич будет теперь делиться с ней всем произошедшим за все последние годы, и не только с ним самим.

– …Короче, вывели меня из банка тогда. Я, правда признаюсь, не сдержался и пообещал этим уродам, что их банк вылетит в трубу. И перевел еще для тупых, что «труба» на фене – это прямая кишка. Спасибо Ване Евдокимову – я ему позвонил, конечно. Через пару дней тот же самый хмырь привез мне деньги на дом с извинениями. Но я сказал ему: положи туда, где взял. Положи на счет плюс проценты по депозиту. А ты говоришь – уличная преступность.

– Я ничего не говорю, – улыбнулась Вера, – я слушаю вас внимательно. У меня даже мысль родилась. А не хотите по совместительству пойти к нам в консультанты? Вы своим опытом поделитесь, а мы своими наработками и новыми технологиями. Жалко, конечно, что феня ушла в прошлое! Такой был колоритный язык. А сейчас просто сердце оттаивает, когда кто-то рядом чирикает по-свойски.

Глава шестнадцатая

Она собиралась звонить Первееву-младшему, но позже – лучше, конечно, вечером, чтобы он мучился целый лень, чтобы переживал – получится у нее или нет. Но он позвонил сам.

– Верочка, как там наши дела?

– Ты по поводу второй объездной дороги? Навела справки про эту даму. Хотя она твоя ровесница, если даже не моложе. Говорят, даже симпатичная, но хваткая. Помочь может, как мне сказали. Единственно, что немного угнетает, по слухам, она тает, когда видит перед собой молодых и уверенных в себе бизнесменов. Понять ее можно: она не замужем, готова завести серьезные отношения, но как-то не складывается. Я думаю, этим можно воспользоваться. Я не очень цинична?

– Да что ты? Бизнес есть бизнес, хороши любые средства, тем более если они никому не во вред.

– Это ты хорошо сказал, – рассмеялась Бережная и подумала: «Что это я совсем как полная дура?»

– А как с ней можно связаться? – спросил Филипп.

– Ну, это тебе решать. Шучу. Записывай номер общественной приемной, еще ее мобильный номер, а заодно уж и домашний адрес.

– Имя! – прокричал в трубку Первеев-младший. – Самое главное-то мы забыли.

– Разве? – удивилась Бережная. – Тогда записывай и запоминай, зовут ее Тамара Баранова. Можешь ей позвонить прямо сейчас. Скажи, что ты молодой и успешный владелец предприятий по промышленной добыче щебня и гранитной крошки. Объемы добычи огромные, и девать продукцию некуда. Хотел бы помочь родному городу в строительстве второй кольцевой дороги. Она поймет, особенно если ты намекнешь, что молодой, одинокий, не хватает времени на отдых.

– Вера, – укоризненно произнес Первеев-младший, – это уже переходит все границы.

– Тебе решать. Ну, ладно, до встречи. Я на пару деньков в Хельсинки смотаюсь. Оттуда на пароме в Стокгольм. Но там тоже недолго. В конце недельки вернусь. Мы сможем увидеться?

– Я уже скучаю, – обрадовался Филипп, – конечно, увидимся. Жду с нетерпением.

Баранова сушила волосы феном. Планов на вечер не было никаких, и она размышляла. Потом сквозь жужжанье фена пробилась мелодия мобильного телефона. Пришлось отключать фен.

– Слушаю, – сказала Тамара, – хочу знать, кто меня беспокоит.

– Предприниматель Первеев, – представился незнакомый мужской голос, – но если быть совсем откровенным, то – Первеев Филипп.

Голос помощницы депутата Госдумы не понравился ему: слишком резкий и недовольный. Но он продолжал:

– Простите, что беспокою, дело в том, что я спешил в вашу приемную, но не успел. Завален делами. Поездки, перелеты. Только что вернулся из северных стран… Хельсинки, Стокгольм. Хотел еще в Лондон заскочить, но времени не хватило – к вам спешил.

– Я-то вам зачем? – продолжала возмущаться Баранова, но уже не таким суровым голосом.

– Как зачем, хочу встретиться. Чтобы обсудить наше дальнейшее взаимодействие по интересующему и вас, и меня вопросу.

– Какому вопросу? – удивилась помощница депутата.

– Вопросу о взаимовыгодном сотрудничестве. Вы же в курсе, конечно, что только что утвержден бюджет строительства второй кольцевой. У меня же этого щебня столько, что девать его некуда. И цены самые низкие в регионе. Где-то за Уралом, может, и дешевле найти можно. Но, как говорится, за морем телушка полушка, да рубль перевоз.

– Что-то я вас не понимаю. Вы какими-то загадками да прибаутками общаетесь.

– Да я просто не люблю все эти телефонные переговоры. Мне проще глаза в глаза. Тридцать лет на свете живу, в бизнесе уже с десяток лет, а на то, чтобы отдохнуть по-человечески, времени не хватает. Чтобы стимулировать самого себя на отдых, приобрел домик на Кипре, но так и не слетал туда толком.

– Я что-то не поняла, – растерялась Тамара, – вы меня на Кипр приглашаете?

– Нет… То есть да – приглашаю. Но не сегодня. Этим вечером хочу пригласить в клуб – в любой, на ваш выбор.

– Ха-ха-ха, – рассмеялась помощница депутата, – какой вы наивный! Вы считаете, что любой может вот так запросто мне позвонить и предложить посидеть в кабаке. У меня таких предложений, знаете, сколько?

– Я не посидеть предлагаю, а обсудить в приятной обстановке наше сотрудничество, выгодное и вам, и господину Онищенко, да и мне, грешному.

Последнее слово Филипп произнес не случайно. Он долго думал, куда бы его вставить. А тут так удачно сложилось. Наверняка получилось так, как надо, потому что помощница депутата вздохнула.

– Ну я не знаю… Мне придется отменять другие встречи, отклонять многочисленные предложения. И потом, как я вас узнаю? Опишите себя.

– Брюнет, но не жгучий. Рост сто восемьдесят шесть.

Филипп прибавил четыре сантиметра, но не придет же она на встречу с рулеткой…

– Глаза серые. На мне сегодня серый костюм от Бриони, обувь Валентино, голубой шелковый галстук, мужской парфюм – ланкомовский «Энкре нуар».

– Вы так все вкусно описываете, – промяукала в трубку Тамара, – а вдруг вы все врете? Ведь все мужчины – лжецы и подлецы. Вдруг вы женаты?

– Никогда, – твердо заявил Первеев, – при встрече покажу вам свой… – Первеев прикрыл рукой трубку и прокашлялся, чтобы придать своему голосу более проникновенное звучание, и продолжил: – Паспорт. Там кроме штампа о разводе ничего нет.

– Ну это меняет дело, – согласилась помощница депутата, – тогда я, пожалуй, подумаю: принимать ваше предложение или нет. Если не трудно, наберите мой номер минут через десять-пятнадцать. Я должна отменить другие деловые встречи.

Она быстро досушила волосы, потом бросилась к шкафу и стала вынимать из него нижнее белье.

Звонил Филипп из автомобиля, не собираясь никуда уходить, потому что из дома перезванивать помощнице депутата было рискованно: Илона могла услышать и закатить скандал, как тогда, когда к ним ввалилась соседка Гасанова. Кто же знал, что Илона приедет: она собиралась ночевать у родителей. Аида старовата, конечно, но темперамента у нее столько – молодая позавидует. Но теперь все – никакой Аиды, Илоны тоже – теперь будет только Верочка. Хотя она сама ему непрозрачно намекнула на возможную близость с Барановой. Неужели она сторонница свободной любви? С одной стороны, это неприятно, конечно, но, если разобраться, плюсов больше, чем минусов. Никакой ревности, опять же новизна отношений. Полная открытость и эксперименты, на которых настаивает Илона, но с ней не хочется экспериментировать, потому что и она и он уже прошли через все это в свое время. Но скоро все изменится, совсем скоро. Хотя сейчас – главный вопрос, чтобы все срослось с этой объездной дорогой и чтобы помощница депутата оказалась не очень страшной.

Кто-то постучал в стекло. Причем так неожиданно, что Первеев вздрогнул. Посмотрел в окно и увидел Илону.

Открыл дверь и спросил:

– А ты чего здесь делаешь?

– А ты чего в машине сидишь?

– Я жду важного звонка. Сегодня прилетел на короткий срок депутат Онищенко, который решает все вопросы по тендерам с дорогой. Я попросил о встрече, и мне сказали, что она может состояться, но только сегодня.

– Вместе поедем?

– Зачем? Мы же не в клубе будем встречаться. Мы в его офисе, то есть в приемной. Там одни мужики будут.

– А мне что делать? – расстроилась невеста.

– Меня будешь ждать. Надеюсь, что быстро управлюсь – часа за два, хотя неизвестно, как пойдет.

– Так ты утром вернешься?

– Нет конечно, хотя… Могу и не ездить, конечно, но это такой контракт: во-первых, долгосрочный, во-вторых, многомиллиардная прибыль…

Он вышел из машины и обнял девушку.

– Ну, хорошо, – согласилась она с печалью в голосе и вдруг сунула руки в его карманы. – Сейчас я проверю, что в них!

И засмеялась.

Он поцеловал ее и вздохнул:

– Что-то не звонят.

– А ты сам не можешь напомнить? – предложила Илона.

– Могу, но ты иди, а то ветер задувает, и ты простудиться можешь.

Филипп нежно поцеловал невесту, посмотрел, как она идет к парадной, на ходу оборачиваясь и посылая ему воздушный поцелуй.

Он помахал ей рукой, убедился, что Илона скрылась за входной дверью, и набрал номер Барановой.

– Тамара? – спросил он. – Это Филипп. Ну как там?

– Хорошо, – ответила та, – я отменила все встречи. Будем встречаться и решать вопрос о вашем деле. Только ты… Простите, вы должны пройти фейсконтроль. Вы должны подъехать к моему дому, а я должна посмотреть в ваши, как вы выразились, серые глаза, чтобы удостовериться, насколько они честные. А то сами понимаете: в бизнесе и в политике без этого нельзя. Честность и самоотдача – мое кредо.

– А мой девиз: бери от жизни все! – подхватил Первеев. – Называйте адрес!

Он ехал, прижимая трубку к уху, продолжая разговор. Когда уже въехал в Тучков переулок, услышал:

– Там «Мерседес» какой-то.

– Так это я и есть, – ответил Филипп.

Он остановился рядом с ней и с удовлетворением отметил, что Тамара превзошла все его ожидания. Вполне симпатичная, с длинными ногами и впечатляющей грудью.

Судя по блеску ее глаз, он тоже произвел впечатление.

– Честно говоря, не ожидал, – признался он, – ехал к вам скрепя сердце, думал, что придется общаться с какой-то серой мышью, а вы…

– Ты, – поправила его помощница депутата.

– Даже сердце застучало. Любая супермодель рядом с тобой – серая мышь. Как вообще ты оказалась помощником Онищенко?

– Так это очень давно было. Года два назад. Я на его фирме работала менеджер-офисом, то есть офис-менеджером. Он и тогда без меня никак… А сейчас мы едем в клуб, который принадлежит моему другу. Он мой сосед по дому, и с его женой я тоже дружу.

Илона вбежала в квартиру и, не задерживаясь в прихожей, не зажигая свет, помчалась к окну. Выглянула осторожно, едва отодвинув плотную штору, выглянула во двор. Белого «Мерседеса» не было. Она взяла телефончик, прокашлялась, выдохнула, набрала номер, а когда в трубке услышала мужской голос, самым нежным голоском, на который была способна, прошептала:

– Привет, Петя. Как ты поживаешь?

– Да все так же: встречи, переговоры – дела, одним словом.

– Ты в клубе переговариваешься, как обычно?

– Сегодня в офисе просидел весь день.

– Так, может, потусим в клубе вдвоем?

– У тебя же муж…

– Не муж он мне. Просто типа как жених. Только я за него замуж не собиралась вовсе, а теперь тем более. Во-первых, он жадный. Во-вторых, он мне изменяет. Или это во-первых? Изменяет со всеми подряд, даже с этой старухой Гасановой. Я это точно знаю. Представляешь, как это подло – его папашка с ней спит, и он туда же. И это он специально, чтобы Федору Степановичу отомстить. Он вообще своего отца ненавидит: Филя считает, что его отец должен ему больше средств давать и переписать на него свои… как их – активы. Федор Степанович, конечно, уже в маразме. Взял чужого внука и носится с ним. Мы поначалу с Филей так хохотали, ну, ладно, думали – пусть, а теперь дело далеко зашло. Сейчас договоримся с этой лохушкой, отдадим ей ребенка… Алле, ты слушаешь меня?

– Конечно.

– А чего молчишь?

– Просто интересно очень: у тебя жизнь как в сериале.

– Вот и я о том же. О чем я? А… Федор Степанович, конечно, рогами своими упрется, ребенка не отдаст. Его сразу за похищение арестуют, посадят, и всё, что у него есть, Филиппу отойдет. Филя по этому поводу очень радуется… Только мне плевать уже на него. Я поняла, что мы совсем разные люди. Он сейчас вроде как на деловую встречу поехал, а какая встреча, если уже девять вечера. От него парфюмом за версту несет. Что я, не понимаю, для чего он так надушился. Да мне все равно теперь – зато я свободна теперь. Мы можем в клубе посидеть? А потом к тебе рванем.

– А если твой жених вернется, а тебя нет?

– Не вернется. Я могу потом сказать, что у родителей ночевала. Такое уже было. Ну что, едем?

– Погоди, – услышала она голос Петра, – я перезвоню.

Елагин закончил разговор и посмотрел на стоящую рядом Бережную.

– Так что? Ехать?

– Этого достаточно, надеюсь, – ответила Вера. – Запись отправим Первееву-старшему. А тот, если верить людям, знающим его хорошо, не только вспыльчив, но и невероятно мстителен. Ему наплевать, кого давить, лучшего друга или единственного сына. Только одной записи мало. Сейчас в клубе за ним понаблюдают и, если Филипп что-то ляпнет об отце, то это попадет на запись.

– Не жалко парня? – поинтересовался Егорыч.

– А то, что Филя со своим отцом раздавили маму ребенка, бабушку, прошлись по ним катком, не выполнив решение и без того несправедливого суда, это как? – отозвался Елагин.

– Возмездие, – согласился Окунев и посмотрел на Петра.

– Вот потому-то надо ехать, – произнес тот.

Тот тут же набрал номер Илоны.

– Хорошо, я согласен. Давай встретимся там же, где познакомились.

Глава семнадцатая

Филипп с Тамарой расположились за угловым столиком и не спеша беседовали, потягивая шампанское. Первеев рассказывал о перспективах, которые встают перед помощницей депутата, если его фирма выиграет тендер на поставку щебня для кольцевой дороги.

– Дело даже не в деньгах, которых у тебя будет столько, что ты и представить не можешь. У тебя начнется собственная политическая карьера. Захочешь в Госдуму – легко. В Совет Федерации – без проблем.

– Да, – согласилась Тамара, – я и сама об этом думала, только пока не решила, куда именно хочу. Хочу и туда и сюда…По-всякому хочу. В смысле, в политику попасть. Если бы ты знал, я же кручусь в этой Думе, как белка. Всех там знаю и понимаю, что давно переросла свою нынешнюю должность. Ведь кто такой Онищенко? На самом деле пустое место – за него я всю работу делаю. И то делаю, и это. Он же во всех смыслах импотент. А когда в его типа крутой фирме была этим офисом-ремейджером… Тьфу ты – офис-менеджером. Напридумывают же – не выговорить даже. Я же по образованию мерчендранзер, как-то так называется. У меня даже диплом есть красного цвета. Так что я за Онищенко все совещания проводила. Ставила задачи, объясняла, куда и кому, вдохновляла и направляла.

– Тамара, слушаю и только сейчас понимаю, что ты – готовый политический лидер! – восхитился Первеев.

На самом деле он не понимал, что с ней: вроде и выпила всего ничего – бутылку шампанского на двоих. Часа не прошло, а она уже пьяная.

– А теперь о деле, – громко произнесла она, – твоя фирма точно только твоя или есть еще владельцы?

– На самом деле, эта фирма принадлежит моему отцу, но я от него избавлюсь.

– Избавляйся скорее, – посоветовала Баранова, – как можно скорее. В нашем деле старперы не нужны.

– Согласен, – кивнул Филипп и положил ладонь на ее руку.

Тамара не отняла руку. Посмотрела на молодого человека и сказала:

– Ты, конечно, очень интересный человек. Но не надо спешить.

К столику подошел крепкий мужчина лет сорока. Он наклонился и поцеловал Тамару в щеку.

– Познакомься, – сказала ему Тамара, – это Филипп. Бизнесмен и очень интересный человек. Возможно, мы с ним будем работать вместе.

– Валентин, – назвал себя мужчина и протянул руку Первееву, – а с Тамарой мы большие друзья, да и соседствуем с ней.

– Валентин – хозяин этого заведения, – объяснила Баранова.

Худайбергенов махнул рукой, подзывая официантку, и, когда та подбежала, распорядился:

– Бутылочку шампанского и парочку порций икорки.

Филипп достал телефон, набрал номер и стал ждать ответа. Приложил аппарат к уху, потом посмотрел на экран.

– Странно, – удивился он. – Звоню, звоню, и все впустую.

– Жена, наверное, уже спит, – рассмеялась Баранова.

– Нет у меня жены, ты же знаешь, – обиделся Первеев, – звоню адвокату, а он второй день не отзывается.

– Адвокатам вообще верить нельзя, – с видом знатока произнес Валентин, – им бы только бабла срубить, а что потом будет – их не волнует. В нашем доме одного такого взяли.

– С мальчиками повязали, – пояснила Тамара и засмеялась.

– В каком смысле? – не понял Первеев.

– В том самом, – спокойно произнес Худайбергенов, – педофилом оказался наш сосед.

– Как такое возможно? – удивился Филипп.

– Ты, наверное, святой человек, – снова засмеялась Баранова, – у каждого свое хобби. А вообще, у себя дома можно делать все, что угодно. Но только по обоюдному согласию. Или по троюродному.

Подошла официантка с подносом и выставила на стол бутылку шампанского и две вазочки с красной икрой.

– Что-то еще желаете? – спросила девушка.

Тамара молча поднялась, и Филиппу показалось, что она хочет уйти.

– Мы же не поговорили еще толком, – сказал он, пытаясь удержать ее за руку.

Помощница депутата взяла со стола бутылку, протянула ее Первееву и произнесла деловым тоном:

– Мальчики, а чего мы тут сидим? Поехали ко мне, там обо всем и потолкуем.

Баранова ехала в «Мерседесе» Первеева, который старался не отставать от «Рендж Ровера» Валентина. Это едва удавалось делать, потому что Тамара гладила его колено, а потом ее рука скользнула выше.

– Валентин женат? – спросил Филипп только затем, чтобы не молчать, как дурак.

– Женат, конечно. Светка моя подруга. Если хочешь, и ее позовем, но лучше не надо: она, когда расслабляется, орет как резаная.

Первым в ворота паркинга въехала машина Валентина, а следом «Мерседес» Первеева. Тамара показала, где гостевая парковка. Поставили машину, направились к дверям, ведущим во двор. Из будки вышел охранник и поинтересовался, на какое время оставлена машина.

– До утра, – ответила Баранова и повернулась к Филиппу.

– Дай ему пятьсот рублей. У нас такая такса здесь. Бывший директор ТСЖ установил. За это его и грохнули недавно.

– Какой у вас интересный дом! – удивился Первеев. – Здесь, как я думаю, скучно не бывает.

Они зашли в подъезд, Тамара протащила гостя за руку к лифтам и, не боясь, что ее могут услышать, сказала:

– Консьержек ненавижу! Одна тут вообще стукачка – на ментов в открытую работает, об этом все знают.

У лифтов их поджидал Худайбергенов.

Когда оказались в кабине, он спросил:

– Насколько я понимаю, Светку звать не будем.

– Не-а, – ответила Баранова и засмеялась.

Лифт остановился. Вышли из него и остановились у дверей квартиры. Она протянула ключ соседу:

– Открывай давай!

Первой вошла внутрь и включила свет. За дверью оказалась огромная гостиная – вернее, просторная студия, посреди которой на помосте высилась широкая кровать. Баранова шла к ней не спеша, повиливая бедрами и снимая одежду. Когда на ней остались только стринги, Тамара произнесла:

– Мальчики, мне сегодня очень грустно. Утешьте меня.

Глава восемнадцатая

Она не стала подниматься на лифте, шла по ступеням, считая этажи. Когда оставался всего один пролет, задержалась, чтобы перевести дух. Сердце стучало быстро и гулко. Зря, конечно, она сюда пришла. Кому нужна она здесь, где ее не помнят и не ждут. Да и не узнают, как в прошлый раз. Она поднялась на площадку и подошла к двери, из которой вышла ровно тридцать лет назад. Подняла руку, чтобы коснуться кнопки звонка, но не решилась. Рука безвольно упала вниз. Не стоит! Все зря – все годы прошли впустую, их нельзя вернуть. Жизнь уходит, не оставив ничего, кроме любви к дочери, к внуку и к человеку, который, скорее всего, предал ее. Думать об этом не хотелось, потому что сами собой наворачивались слезы.

Зачем человеку дается жизнь – такая короткая и такая безжалостная? Она пролетает стремительно, не оставляя ничего, кроме горестных воспоминаний. И даже те, кто все отведенные им годы считали себя счастливыми, чаще всего уходят не с улыбкой, а со слезами на глазах. Рады лишь те, кто избавляется от боли и страданий, на которые обрек их этот бессердечный мир. Ничего не было, ничего и не осталось. Надеются на вечный покой только те, кто уходит из жизни вместе, обняв друг друга и прижимая к себе самое дорогое, что у них было, – любовь. Но любовь к пространству, любовь к небу и солнцу, к полям и просторам, к птицам и цветам – ничто по сравнению с любовью к одному-единственному человеку, подаренной коротким мгновением, которое становится вечностью.

Елизавета Петровна отошла от квартиры, остановилась у перил, обернулась на дверь и начала спускаться.

Сделала два шага, а потом услышала, как открывается дверь. Оглянулась и увидела его в проеме, освещенном солнцем, которое рвалось из-за его спины. Он был таким же статным, как и тридцать лет назад. Смотрел на нее и улыбался.

– Ты куда это собралась? – улыбнулся он. – Я ждал тебя, заходи.

Но она стояла, не решаясь сделать шаг. Хотела что-то сказать, объяснить, но слезы не давали говорить. Тогда она тряхнула головой и закрыла лицо ладонями. Потом почувствовала, как сильные руки оторвали ее от земли, и она полетела туда, в ослепленную солнцем неизвестность.

– Зачем ты меня бросил тогда? Зачем? – прошептала Елизавета Петровна, когда пришла в себя после этого полета.

Она сидела в кресле, а он стоял перед ней на коленях.

– Я не бросал тебя. Я просто не мог. Меня не было полгода.

– Но ты же мог попросить кого-то?

– Не мог. Я был в тюрьме.

– Где? – Сухомлиновой показалась, что она ослышалась. – В какой тюрьме?

– В следственном изоляторе на Арсенальной… Грубо говоря, в «Крестах». В тот день, когда мы расстались, я отправился на вокзал, и меня взяли прямо на перроне перед вагоном. Как оказалось, в то время, когда мы были вместе, убили моего дядю – ограбили и убили. Вернее, замучили насмерть. Он был крупнейшим коллекционером города.

– Дядя Сема – твой родственник?

– Можно и так сказать. Семен Ильич Сербин был мужем моей тетки. После смерти родителей я даже жил у них, а квартира моих родителей, в которой мы находимся сейчас, сдавалась в аренду. Дядя аккуратно откладывал деньги, полученные от аренды, на мой счет – он был очень порядочным человеком. Потом, тетка моя умерла, а я, став студентом, перебрался сюда, к дяде продолжал бегать постоянно. Я знал его коллекцию наизусть, и он показал мне ту самую монету, за которую, как мне кажется, его потом и убили. Тот, кто пришел за ней, точно знал, что она существует. Дядю пытали, но он не выдал тайник. Даже я не знал, где он ее прячет.

Для меня его гибель стала таким ударом, что я ничего не соображал, а следователь не сомневался, что убийца – племянник Сербина: ведь меня взяли с крупной по тем временам суммой. Конечно, я мог сказать, что у меня алиби – это ты. Но не хотелось вовлекать тебя во все это. На следствии я описал поминутно, где и с кем находился в тот день. Только тебя не назвал. Указал и московских знакомых, и те подтвердили мои слова. Но почему-то их в расчет не приняли. Однако тот мой московский приятель оказался сыном сотрудника Генеральной прокураторы. И он упросил отца провести проверку хода следствия. И сразу выявились нарушения и подтасовки. Но меня еще после этого какое-то время держали, хотя знали, что я не виновен. И вот однажды меня привели к следователю, и тот сказал, что готов выпустить меня под подписку, если я в камере разговорю одного парня-убийцу. Вина его будто бы доказана полностью, но он скрывает имя организатора убийства. Меня попросили узнать у него, кто такой Канцлер и где его можно найти. Следователь дал слово коммуниста, что выпустит меня, и у меня появилась надежда увидеть тебя в скором времени. Его привели в мою камеру, где было еще одиннадцать человек, но я был старожилом. Даже татуировку там сделал, понимая, что лагерной жизни не избежать. Кстати, очень прилично получилось.

Даниил расстегнул рубашку и опустил одно ее плечо: на предплечье был вытатуирован сокол, уходящий в пике.

– Это что-то обозначает?

– Для меня – да, но в камере наколку сделали без вопросов. Не говорить же им, что это Рарог, или Рюрик, – реинкарнация славянского бога Семаргла. И вообще родовой символ всех Рюриковичей. Я лежал, прости, на шконке. Когда привели того паренька-убийцу, то он вошел в камеру, как в отчий дом, скалился во все стороны, демонстрируя два передних золотых зуба. Пригласили его на разговор. Он сообщил, что вешают на него сто вторую, тогда это была статья за убийство, но он не колется. Как потом выяснилось, у него уже была ходка по малолетке: кого-то, как он выразился, на перо посадил. Злобный вообще был мальчик и наглый. Но мне вдруг он открылся. Сказал, что он в банде Канцлера, и тот его вытащит по-любому, потому такой человек своих не бросает. Мы с ним беседовали, сидя у стены, шепотом, чтобы никто ничего не слышал. Он прекрасно знал, что в камере могут быть стукачи. Я спросил про Канцлера, и парень признался, что сам Канцлера не видел, потому что тот на нелегале и вообще пахан осторожный. Все свои указания: какую квартиру брать, что выносить, план расположения комнат, пути отхода – передавал через их подельника, который и собрал малолетних пацанов в банду. Он даже рассказал, как познакомился с тем, кто назвал себя правой рукой Канцлера. Будто бы он со своими пацанами сидел в кафе на набережной возле Академии художеств, а за соседним столиком расположилась еще одна компания. Скорее всего, это были студенты. Потом двое ушли. И пацаны решили проводить оставшегося студента, чтобы ограбить его. И вдруг он сам подсел к ним. Поставил им бутылку коньяка, а потом сказал, что он в корешах у одного авторитета, который не хочет светиться, но хочет собрать свою бригаду для серьезных дел. Конечно, сразу никто не поверил, но тот студент был так убедителен, что малолетние дурачки согласились. Тот студент на следующей встрече сказал, что надо взять квартиру, в которой одна бабка живет. Забрать деньги, золото и кое-какие вещи. Деньги они могут оставить себе, а вещи Канцлер скинет своему барыге, а потом поделится с ними. Малолетнюю шпану это устроило.

Даниил замолчал и посмотрел на Елизавету.

– Так начались их злодеяния. Старушку они убивать не собирались, но она вернулась не вовремя. Сначала ее связали, а потом кто-то, уходя, ударил ее ножом. «Чтобы ментам не сдала», – объяснил убийца. Денег взяли немного. Но было золото, серебряные ложки, какие-то фарфоровые тарелочки и картина. Как сказал мне Шленка, настоящая фамилия которого Мискин, что, собственно, и есть Шленкин, на картинке изображен был комиссар, который пьет водку с евреями.

– Господи! – поразилась Сухомлинова. – Это Шагал был!

– Очевидно, – согласился Даниил, – а потом они забрались в квартиру старика, тот не хотел отдавать самое ценное, и Эрик приказал его пытать. Забыл сказать, что имя того студента – Эрик, так его называли друзья в кафе, так он и представился членам своей будущей банды.

Брали они богатые квартиры и не очень, но те, где были картины или какие-нибудь украшения. Эрик уносил вещи Канцлеру и через день-два приносил деньги. «Меня колют на предмет этого Канцлера, – шепнул мне Шленка, – но я лучше отзвоню по полной, потому что у Канцлера длинные руки. Он очень серьезный чел».

Той же ночью я проснулся от какой-то возни. Хотел подняться, но меня прижали к кровати и закрыли рот ладонью. Так я лежал пару минут, уверенный в том, что меня порешат вслед за малолетним болтливым дурачком.

Утром меня привели к следователю. Я сказал, что спал. А следователь, который разозлился так, что долго матерился, все же объявил мне, что меня отпускают по недоказанности в организации и соучастии в убийстве. Когда меня освободили, я первым делом рванул к твоему дому. И увидел, как к дому подъехали несколько машин. Из одной вышла ты в подвенечном платье, держа под руку жениха. И ты была уже беременна. Я посмотрел-посмотрел и поплелся к себе.

– Я вышла замуж от отчаяния, потому что поняла – потеряла тебя навеки.

– Я так и подумал, но подходить не стал, чтобы не разрушать чужого счастья, это я о твоем муже. И потом у меня была еще одна цель: найти Канцлера, расправиться с ним и его бандой. Очень скоро я завел знакомство с операми, следователями, чтобы получать от них какую-то информацию. Даже с бандитами общался. Банда Канцлера по-прежнему грабила квартиры, но уже реже, потому что квартир с коллекциями древних вещей становилось все меньше. Люди распродавали тогда все, что имело хоть какую-нибудь ценность, а новые богачи и сами были из криминала, а против своих Канцлер идти не рисковал… На Канцлера списывались нераскрытые заказные убийства. Громкое ограбление инкассаторской машины, перевозившей деньги какого-то фонда, тоже на банду Канцлера списали. Бандитов не могли вычислить, потому что тот, кто руководил ими, был человек очень умный и опытный. Но круг сужался. Их бы наверняка взяли, но помешал я… Не утомил своим рассказом? – спросил мужчина.

– Нет, – ответила Елизавета Петровна, – я даже не предполагала, что ты испытал столько. Продолжай!

– Так вот. Сидел я как-то в баре «Янтарный», угощал знакомого опера. Тот ушел, а я остался. Тут же за мой столик присели два бандита – в те годы они и не скрывали свою принадлежность: спортивные костюмы, бритые головы, золотые цепи. И еще мощный крест с распятием, которое они назвали «гимнаст». Сели эти двое, взяли на двоих бутылку виски и стали высматривать девочек. И тогда один сказал своему другу: «А что теперь от нас Канцлер хочет?» Но второй его осек и показал на меня. Они продолжили вертеть головами, высматривая девочек, которых можно пригласить за столик.

– Я со Шленкой в одной камере парился, – сказал я, вроде как и не им, а просто так.

И продолжил пить свое пиво.

Оба уставились на меня.

– Ну и че? – отреагировал тот, кто был поздоровее. Второй-то был худосочный и прилизанный.

– При мне его придушили: он хотел Канцлера сдать. Ему условный срок гарантировали за это.

Тот, что был здоровый, предложил продолжить тему в другом месте. Я знал, что меня ведут убивать. И решил, как буду действовать. Вошли в темный двор, и я сразу первым же ударом сбил мелкого, ушел от удара второго. Мы с ним сцепились. Не знаю, чем бы закончилось, но во двор, где шла драка, въехала патрульная машина. Мелкий скрылся каким-то образом. Я видел, как он уходил, зажимая бровь ладонью, из-под которой сочилась кровь. А нас со здоровым взяли. Оба мы сказали, что не поделили девочку в баре. Отдали ментам все деньги, которые были в наших карманах, и нас отпустили по одному, сначала меня, а через полчаса его. Но я его дождался. Он шел пешком, потому что жил неподалеку. Я его догнал. Он готов был продолжить драку, но настрой у него уже был не такой боевой. Я признался, что на мели, и попросил взять на дело. Обговорили, когда встречаемся и где. Но, очевидно, парень ночью связался со своим главным, и тот понял, что это подстава. Утром я пришел к дому здоровяка, ждал, потом поднялся к его квартире и позвонил. Дверь открыла перепуганная мать, которая сообщила, что Толик просил передать, что уехал в Сибирь на заработки и вернется не скоро. Но я уже знал его фамилию и кличку другого – Михей. По услышанным в баре обрывкам их разговоров понял, что Михей, несмотря на свою худосочность, штатный киллер в банде Канцлера.

– Анатолий Пряжкин, он же Толик Напряг, и Михал Михалыч Михеев, – сказала Сухомлинова.

Произнесла это так спокойно, как будто давно знала об этом. Потом достала телефон и набрала номер Бережной.

– Верочка, – произнесла она таким голосом, словно собиралась поздравить ее с каким то праздником, – вы ведь интересовались Канцлером, я знаю. Так вот, это Юрий Иванович Охотников, но про это даже члены его банды не знают. Они его звали в прежние времена Эриком. А Эрик – его студенческое прозвище, произошедшее от первоначального – «Пенис эректус».

– Я предполагала это, – ответила Вера, – потому что внимательно прочитала ту тетрадочку. Только как мы это докажем?

– Очень просто, – посоветовала Елизавета Петровна. – Зайдите к Охотникову в гости и увидите массу интересного: огромное количество культурно-исторических ценностей из ограбленных в свое время его бандой квартир.

Сухомлинова закончила разговор, и любимый мужчина улыбнулся ей:

– Надо же, как тесен мир!

– Ты хотел их наказать? Лучше пусть это сделают другие, – сказала Елизавета Петровна.

Мужчина не ответил, он поднялся.

– Годы шли, а я так ждал этого момента.

– Это я тебя ждала. Ты обещал вернуться, а сам пропал… И вдруг заявился через тридцать лет – весь такой забывчивый, меня и не вспомнил даже. Как с теткой посторонней общался. Про эту свою дурацкую монетку…

– Она действительно дурацкая, если не сказать больше. Она не только мне жизнь сломала, но многим людям. Думал, потерял тебя навсегда, а тут шел к вашему магазину. Заглянул в окно и глазам не поверил – узнал, сразу. Потом несколько раз приходил и стоял под окном. Меня даже охранник отгонял. Потом придумал повод пообщаться, но не решился: ты такая деловая, неприступная, мне показалось… Да и не узнала, когда я пришел все-таки. Вот я и подумал – стоит ли бередить старую рану. Забрал из твоих рук фамильный рубль и ушел.

– Я не поняла, – вдруг вспомнила Елизавета Петровна, – если твоего дядю ограбили тогда, откуда монета у тебя оказалась?

– Так я долгое время считал, что ее нет. А потом вдруг понял, что хранил он ее в тайнике, который не был обнаружен ни бандитами, ни следователями, которые там все обшарили. Его пытали, но он держался – серьезный был человек – всю войну на фронте. После его гибели квартира дяди была отдана тогда очередникам: в нее въехала рабочая семья с пятью детьми. Когда лет пятнадцать назад я понял, что монетка где-то там, пришел к этим людям и предложил обменять их квартиру на три однокомнатные. Они с радостью согласились. Неделю я простукивал стенки. Вскрывал полы, но нашел тайник за фальшь-потолком. Догадался измерить высоту потолков во всех комнатах – в одной она оказалась ниже на пять сантиметров, но и там пришлось повозиться, чтобы найти. Под потолком в деревянной балке перекрытия я нашел тайник, там хранилась эта монета и еще несколько редких, но не настолько.

– А я же тогда приходила сюда, искала тебя, но какая-то женщина сказала, что нет тебя и не было никогда.

– Это лучшая подруга моей тетки была. Она заботилась обо мне, когда я начал жить один, проверяла, чтобы я не голодал и чтобы в квартире было прибрано. Когда меня задержали, то вызвали ее, чтобы она открыла квартиру для обыска. Там она и оставалась какое-то время. А тебе так сказала, чтобы уберечь, я думаю, от неприятностей и от лишних слез.

– Вот и разлучила нас.

– Но ты замуж вышла. Опять же дочь у тебя. Как я мог сломать чужую семью.

Елизавета Петровна махнула рукой, чтобы не горевать по тому, что не произошло, и спросила, чтобы уж не возвращаться к этому никогда.

– А что теперь с монетой?

– Да продал я ее. Какой в ней смысл? Какое счастье? Если я из-за нее тебя потерял. Выставил ее на аукцион. Через день со мной связался представитель покупателя с Ближнего Востока и попросил снять лот. Якобы он уполномочен приобрести ее за тринадцать миллионов, что очень хорошая цена. Я согласился и сказал, что число тринадцать мне не нравится, а потому я отдам за двенадцать с половиной. Очевидно, мой ответ так понравился покупателю, что он заплатил четырнадцать, продемонстрировав великодушие, достойное его предка Салах ад-Дина.

– Четырнадцать с половиной миллионов чего? – тихо спросила Сухомлинова.

– Долларов. В Швейцарии счет для меня открыли. Вся сумма туда поступила пару дней назад, после того как я передал монету. Но это меня мало волнует. Я только о тебе сейчас думаю, о твоей дочери, как она?

– Это и твоя дочь, кстати, – призналась Елизавета Петровна и удивилась. – Что это я самое главное только сейчас сообщаю…

– Так, может, познакомишь нас? Давай прямо сейчас к ней и поедем.

– Хорошо, только надо как-то подготовиться.

Елизавета Петровна задумалась, а потом достала телефон.

– Ты ей звонишь? – спросил Даниил.

– Нет, но тоже по важному делу.

Когда в трубке прозвучал голос Бережной, Сухомлинова сразу сообщила главное, ради чего и был сделан этот звонок:

– Верочка, я опять по поводу Охотникова. Вернее, не только… Просто забыла сообщить, что Пряжкин и Михеев состояли в банде Канцлера. Михеев вообще у них киллером числился.

Глава девятнадцатая

– Вера, – кричал в трубку Егоров, – ты что, сдурела? Я плотно работаю с подозреваемым. Он готов уже расколоться, я чувствую, что вот-вот. Главное, продолжать давить. И тут меня отвлекают, требуют везти его на какую-то очную ставку. Конечно, я не могу отказать Ивану Васильевичу. Но ведь он на что ссылается? Вернее, на кого? На тебя! Так и говорит: привози задержанного, а других тебе Бережная предоставит. Кого других?

– Ты получил приказ, исполняй, – ответила Вера, – и не забудь Пряжкина. Тебе его всего равно не расколоть. Во-первых, Пряжкина тебе и на двое суток задерживать не за что, а во-вторых, он прекрасно понимает, что, если хоть слово ляпнет, его придушат в камере, как когда-то его дружка Мискина, известного как Шленка.

– Я приеду, я выполню приказание. Но учти – составлю такую докладную записку, в которой укажу, что ты вмешиваешься в ход расследования, мешаешь следствию и направляешь его на ложные пути. Докладную передам не твоему дорогому дружку Ванечке, а городскому прокурору. Надо будет, и генеральному отправлю. У тебя отберут лицензию. И что тогда?

– Жду, – сказала Бережная, – через полтора часа постарайся быть на месте.

Михеев сидел в своем кабинете, когда к нему без стука в дверь вошла симпатичная молодая женщина.

– Вы по какому вопросу? – спросил Михаил Михаилович. – Давайте покороче. У меня времени мало.

– Я не одна, – приветливо улыбнулась незнакомка и распахнула дверь.

В кабинет вошел мужчина в форме сотрудника следственного комитета и с генеральскими погонами на плечах.

– Я генерал-майор юстиции Евдокимов, – представился он, – начальник городского управления следкома. Хочу задать вам несколько вопросов.

– Мне? – удивился Михеев. – С какой это стати ваше ведомство интересуется моей персоной? Ну, хорошо: готов ответить, но не сейчас. Вызывайте повесткой, хотя… Как-то странно все это.

Евдокимов взял стул для посетителей и поставил его перед Верой. Бережная опустилась на стул. После чего Егоров уселся на другой, но уже перед самым рабочим столом Михал Михалыча. Сел и произнес:

– Мне кажется, что вы знаете, по какому вопросу мы пришли.

Михеев пожал плечами и посмотрел на Веру:

– Она тоже генерал, как и вы?

– Берите выше. Это Вера Николаевна Бережная – частный детектив.

– Типа мисс Марпл, – улыбнулся Михеев, – очень интересно! Так что привело в мой кабинет таких высокопоставленных людей?

– Мы бы хотели узнать у вас, за что вы застрелили Александра Витальевича Тарасевича.

– Я? – удивился Михеев. – Господа, это уже не смешно.

– Хорошо, тогда изложу свою версию, – произнесла Бережная. – Дело в том, что вся прибыль вашей управляющей компании поступала на счет в «Континенталь-банк», но потом деньги куда-то исчезали. Должны были быть официальные отчисления, которые производились, но не своевременно. А прибыли вроде как и не было вовсе. Счет практически обнулялся.

– Господа, вопрос не ко мне, а к банку. Возможно, ответ знает главный бухгалтер, но ее сейчас нет.

– Она уже дала показания.

– И что же она показала?

– Что все переводы она осуществляла по вашему личному указанию.

– Так и было. Хотя, если мне покажут распечатки счетов, на которые перечислялись средства, я могу точно сказать, на какие уходили деньги по моим указаниям, а на какие она переводила сама или кто-то другой при ее содействии. Сейчас, как вам известно, действует система электронных платежей. Теперь бухгалтеру не нужно отвозить в банк платежки, не надо заказывать наличные средства, чтобы выплатить зарплату сотрудникам. Все поступает на карту. Повторяю, все вопросы к бухгалтеру и банку. И потом, я не понимаю, какое это все имеет отношение к убийству несчастного Александра Витальевича?

– Недавно вы подняли стоимость тарифов для ваших жильцов. Но денег для обеспечения деятельности ТСЖ не прибавилось. У вас с Тарасевичем возникали конфликты по этому поводу. Свидетели имеются.

– Особых конфликтов не было, но ссоры как-то были. Глупо отрицать.

– Вы не учли, что Тарасевич – в прошлом сотрудник отдела по борьбе с экономическими преступлениями, он попросил бывших коллег проверить счета управляющей компании. Работа эта была проведена, и по ее итогам Александр Витальевич решил, что деньги просто разворовываются вами.

– Он ошибался, как и его бывшие коллеги.

– Он ошибался, – согласилась Бережная, – деньги не разворовывались, а шли на дело, которое приносило сумасшедшие проценты прибыли. Вы открыли несколько микрофинансовых организаций, оформив их на бывшего своего приятеля Мартынова.

Михеев наморщил лоб, пытаясь вспомнить, о ком идет речь.

– Какого? Ах, на того, что у Сопаткина в банке работал. Не отрицаю свое знакомство с ним. Но только я его уже несколько лет не видел.

– Спорить не буду. Может, встреч не было, но вы регулярно общались с ним по телефону. Последний звонок был сделан сегодня в десять утра.

Михеев достал из кармана телефон и положил на стол.

– Попрошу показать, где в телефонной книжке этого аппарата находится номер моего бывшего знакомого Мартынова.

– Этот номер хранится в памяти другого аппарата, вероятно, в том, что в ящике вашего рабочего стола. Ведь утром вы набирали номер Мартынова, находясь в этом кабинете.

Михеева нисколько не смутило это утверждение.

– Если в моем ящике моего стола и находится какой-то телефонный аппарат, то я не имею к нему никакого отношения. Мне его подбросили. Кто и с какой целью – не знаю. Но, судя по логике ваших, мисс Марпл, рассуждений, подбросили именно затем, чтобы обвинить меня в убийстве Тарасевича. Я не знаком с разыскным делом, но для того, чтобы обвинить, как мне кажется, нужны улики, орудие убийства, свидетели… А у вас ничего этого нет.

– Думаю, что кое-что у нас есть, – сказала Бережная. – Вы помните, в чем вы выходили из дома в день убийства?

– Нет конечно. Но предполагаю, что в куртке. Их у меня несколько.

– В серой стеганой?

– Возможно, но не могу утверждать. Я же сказал: у меня их несколько.

– Именно в серой стеганой вы пришли на работу в тот день. И очень скоро ушли куда-то, оставив свой автомобиль на паркинге. Через полчаса на аппарат Тарасевича поступил звонок, после которого он поспешил куда-то. Сел в свой автомобиль, успел проехать по Тучкову сотню метров и был убит.

– А я-то тут при чем? Вы хотите, чтобы я сознался в том, что вызвал его куда-то. Проверьте распечатку исходящих с моего телефона. Или этот вызов был сделан с того самого подброшенного мне аппарата, который, по вашему утверждению, лежит в ящике моего стола?

Михеев выдвинул ящик и притворно удивился:

– Ах, вот и он. Как же он попал сюда?

Он положил аппарат на стол.

– Зря, конечно, я до него дотронулся. Теперь на нем мои отпечатки пальцев.

– Вы звонили с другого аппарата, который определен телефоном Тарасевича как вызов с неизвестного номера. Однако он ответил и поспешил на встречу. Очевидно, он узнал ваш голос.

– Очевидно, вероятно, может быть, – поморщился Михал Михалыч, – господа, это всего-навсего предположения, а нужны улики.

– Возвращаемся к вашей куртке, в которой вы вышли на работу, а потом в ней же и ушли.

– Ну и что?

– Но вернулись вы потом в пальто. И переоделись не на паркинге.

– Что в этом особенного? Вышел, зашел в магазин, купил пальто и вернулся. А куртку, если она вас так интересует, выбросил. Или в магазине оставил. Да, именно в магазине.

– Адрес магазина помните? Чек сохранился?

– Адрес помню, но чек не сохранился. Хотя, возможно, я и не брал его. Надел пальто и пошел.

– Шляпу и зонтик в том же магазине приобрели?

– Какую шляпу и зонтик? Вы это о чем, уважаемая миссис?

– Просто мы проверили все окрестные уличные камеры. Отследили движение всех прохожих и знаем, куда они направлялись. И только один вызвал подозрение. Это был мужчина, который неторопливо шел в пальто, в шляпе с широкими полями и с зонтиком, которым он прикрывал лицо, хотя сильного ветра не было, и дождик моросил едва-едва.

– Я-то при чем?

– С работы вы вышли в куртке. Зашли на паркинг, достали из багажника большой белый пакет с ручками, плотно набитый чем-то, и вышли на улицу.

– Возможно, именно в тот день я прихватил с собою из дома приготовленный на выброс мусор: старую ветошь, какие-то тряпки.

– Именно так вы и сказали охраннику на паркинге. Однако вышли не во двор, а на улицу. Потом пропали из поля зрения камеры и не появились больше. Где же вы были?

Михеев закрыл лицо ладонями, а потом уронил их на свои колени. Получилось с хлопком.

– Господа, я не могу ответить на этот вопрос, потому что был у дамы. Она замужем, любит мужа, но встречается со мной ради денег, которые я ей даю. У них бедственное положение.

– Телефон, адрес? – приказал Евдокимов.

Михеев кивнул, соглашаясь.

– Записывайте. Только аккуратнее с ней, она очень впечатлительная, и у нее муж, не забывайте. Леной зовут.

Бережная набрала номер и, услышав в трубке женский голос, спросила:

– Лена, Михал Михалыч у вас? Тут его на работе ищут. Он пропал куда-то. Как бы не пришлось в полицию заявлять.

– Вы ошиблись, наверное, – прозвучал женский голос. – Я не знаю никакого Михаила Михалыча.

– А он оставил ваш адрес и телефон на всякий случай, если вдруг его телефон отключится. Я тогда направлю полицию к вам. Объясните им…

– Я и вправду не знаю, – перешла на шепот женщина, – у меня просто муж сейчас дома, телевизор смотрит, я при нем не могу… Михал Михалыч не появляется и не звонит уже неделю. Заскочил как-то утром… Точно даты и времени не помню, но в первой половине дня. Часок побыл, а потом ушел.

– Он был в куртке и с пакетом?

– Ну да.

– Ваш двор проходной?

– Проходной, можно с одной улицы на другую, только через еще один дворик и через парадную.

– Спасибо.

Вера посмотрела на Михеева.

– Ну как? – спросил он, улыбаясь. – Подтвердилось мое алиби?

– Нет, подтвердилось лишь то, что вы заходили к своей любовнице в первой половине дня и находились там какое-то время. Но если учесть, что ваша любовница проживает в пятидесяти метрах от места убийства…

– Если честно, то мне надоел этот разговор, – поморщился Михеев, – нет улик? До свидания. А то начали тут: откуда пальто? Куда делась куртка? Я ответил на ваши вопросы?

– Не нравится беседовать в вашем кабинете, – не выдержал Евдокимов, – отвезем в другое место, более приспособленное для подобных бесед. Вера Николаевна, продолжайте.

– Итак, – сказала Бережная, – выйдя от своей любовницы, вы, скорее всего, на площадке этажом ниже, чтобы об этом и Лена не знала, надели пальто и шляпу на случай, если кто-то вас все-таки видел во время совершения убийства Тарасевича. А выйдя во двор, прикрылись зонтом, чтобы никто не смог увидеть вашего лица. Вас, конечно, видели прохожие, но все описание внешности: пальто, шляпа, зонт. А куртку вы определенно выбросили.

– Возможно. А вы ее нашли? Все мусорные баки обследовали?

– На-ашли, – весело ответила Вера, – но только не в баке. Мои сотрудники два дня рыскали по округе, отыскивая бомжей. Свою куртку вы отдали одному из них. Но тот, на наше счастье, не стал носить ее, потому что она промокает, а у него на дождливый период есть плащ-дождевик. Так что он продал вашу куртку за вполне приличные, по его меркам, деньги. И вас он описал подробно. Пальто, шдяпа, зонтик, перстень с желтым камнем на правой руке… и еще рассеченная левая бровь. Сейчас бомжа приведут сюда, и он…

– Да он за бутылку все, что угодно, покажет.

– Куртку мы отдали специалистам, и они обнаружили на правом рукаве и в меньшей степени на груди куртки частицы порохового заряда и сделали вывод. Обладатель этой куртки стрелял из пистолета не более одной недели назад.

– А вы уверены, что это моя куртка? Хотя… Все ясно: убийца – этот самый неизвестный мне бомж! Надеюсь, он задержан.

– Для того чтобы точно знать, кто совершил это преступление, провели еще одну экспертизу – на соответствие пото-жировых следов, обнаруженных на куртке.

– Погодите! – воскликнул Михеев. – Если ваши выводы основываются на показаниях какого-то маргинала, то вы меня извините – это ни в какие ворота. Вы сами описали ему мою внешность, а перстень на пальце, рассеченная бровь… Она у меня уже тридцать лет рассечена!

– Это когда вы с Толей Напрягом схватились с парнем во дворе дома, где был бар «Янтарный»? Вы после первого удара упали с рассеченной бровью, а когда подъехала милицейская машина и схватили Пряжкина и того парня, в темноте скрылись.

– Это что, Пряжкин вам такое наплел? Ну, даже если такое и было, что с того. Хотя что я говорю! Мы с Пряжкиным только здесь познакомились. И это знакомство шапочное, так сказать.

– Да ничего. Просто вам тот парень весточку от Шленки принес и попросил его с Канцлером познакомить.

– Не понимаю, о чем вы?

– Зря отпираетесь. Как вы думаете, откуда я про Шленку знаю, про бар «Янтарный»? И не только про это. Пряжкин во всем признался. Долго отпирался, но когда ему сказали, кто это Канцлер на самом деле, то он очень долго хохотал, потому что человек, которого все боялись и боятся до сих пор, не кто иной, как…

Вера замолчала и посмотрела на Евдокимова.

– Кто?! – закричал Михеев. – Я же все по его указанию делал.

Он понял, что проговорился, и произнес уже спокойно:

– Не знаю, что там вам Пряжкин наплел, а если что было за мной когда-то, то давно уже истек срок исковой давности. Да и был я тогда несмышленышем. Мне и восемнадцати не было. Но сейчас я чист.

– Вот экспертиза и подтвердит это, – согласился Евдокимов, – или, наоборот, докажет, что замараны вы по самые уши.

Дверь отворилась, и в кабинет заглянул майор юстиции Егоров. Увидев Евдокимова, он доложил:

– Подозреваемый Пряжкин доставлен под конвоем для проведения очной ставки. – И сделав паузу, спросил: – Запускать?

– Погоди минуту, – приказал Евдокимов.

Егоров вышел и прикрыл дверь.

– А теперь, гражданин Михеев, думайте, – продолжил генерал-майор юстиции. – Ваше слово и слово Пряжкина, который уже активно сотрудничает со следствием. У вас есть выбор: или вы признаетесь в убийстве Тарасевича, что мы и без вашего признания докажем, или Пряжкин повесит на вас еще одно убийство – Галины Фоменко. Сами понимаете, что после показаний вашего подельника мы уже не сможем оформить вам явку с повинной, как оформили ему.

– Погодите, – попросил побледневший Михал Михалыч, – Галину не я, это он ее зарезал!

– Ну, это еще надо доказывать. А вдруг у нас это не получится? Зато есть вы и показания на вас, данные ранее судимым Пряжкиным. Тем более мотив у вас есть. Ведь именно вам проговорилась Нина Николаевна о том, что Галина знает имя убийцы. Ну что, готовы сделать признание?

– Погодите еще немного… Если я признаюсь, то что мне грозит?

– Так вы и сами знаете, – произнес Евдокимов, – вы все нам рассказываете, и это засчитывается вам как явка с повинной, потому что официально обвинение вам не предъявлено. Вы все подробно рассказываете, заключаете сделку с правосудием. В худшем для вас случае – шесть лет строгача. Возможно, суд примет во внимание то, что не вы организатор, а только исполнитель, что выполняли приказание человека, который держал вас в страхе много лет. То есть на протяжении долгого ряда лет вы находились в психо-травмирующем состоянии, что угнетающе действовало на ваше сознание, психику и нервы. А это может помочь значительному снижению срока.

– Именно так и было, как вы говорите, гражданин генерал. Мне отдал приказ некий Канцлер, которого я в глаза не видел, но которого боюсь уже тридцать лет. Потому что по его прихоти людей лишали жизни, и только по одному подозрению в неисполнении его приказаний людей убивали. Причем моих хороших друзей.

– То есть вы признаетесь в убийстве Александра Витальевича Тарасевича?

– Признаюсь. Но убил, исполняя чужую волю и боясь сам быть убитым. А потом Пряжкин, которому я сказал, что Галина все знает, убил Фоменко.

Бережная поднялась:

– Дальше вы без меня. Сумочку оставляю здесь. Если что – в сумочке включенная камера. Все, что было здесь сказано, зафиксировано. А мне надо пообщаться с Канцлером.

Зачем-то она посмотрела на большой экран висящего на стене телевизора и помахала ему пальчиками, словно прощалась с выключенным аппаратом.

Вера подошла к двери и остановилась. Посмотрела на Михеева:

– Куда дели компьютер Тарасевича, который вы вынесли из его квартиры перед тем, как отправились убивать Александра Витальевича?

Михал Михалыч мотнул головой на стену.

– Он в канцелярии за папками, но только пустой: винчестер я вынул. Там хранилась проверка счетов компании, моих личных и распечатка движения средств за последний год.

Михеев ждал следующих вопросов от Бережной, но его опередил Евдокимов:

– Уважаемая мисс Марпл, попросите инспектора Лейстреда ввести Пряжкина.

Глава двадцатая

Рабочий день в аукционном доме закончился. Скорее всего, он станет ее последним рабочим днем в качестве эксперта-искусствоведа. Но Елизавета Петровна теперь уже не жалеет о потерянной работе. Теперь трудиться будет Аня – у нее интересная и высокооплачиваемая работа. А Елизавета Петровна будет сидеть с внуком, который очень скоро вернется к ним. По крайней мере, это обещала Вера, а она слов на ветер не бросает. Хотя нет – она будет приходящей бабушкой. Будет навещать дочь, приходя вместе с ее настоящим отцом, к которому Аня очень скоро привыкнет и полюбит его. Дочь и теперь возмущается, почему ей раньше не сказали правду.

Елизавета Петровна размышляла об этом, сидя на месте для посетителей и поджидая Охотникова, который согласился подвезти ее в Тучков переулок, поверив, что она залезет в стеклянный скворечник в последний раз. Последний раз – это было сегодня в аукционном доме «Гардарика», а консьержкой она уже не работает. Накануне Михеев все же подписал ее заявление и даже не потребовал отработки.

– Делаю это по настоятельной просьбе жильцов, – сказал он, – надеюсь, вы понимаете, о чем я. Ваша тайная жизнь стала слишком явной.

Она согласилась с ним, забрала трудовую книжку и причитающиеся ей за несколько смен деньги. Думала, что не вернется ни при каких обстоятельствах, но Верочка попросила.

– Ну что, поехали, – громко произнес вошедший в комнату Охотников.

Сухомлинова поднялась, обвела комнату взглядом, прощаясь с этими стенами навсегда, и пошла за своим начальником. Он пропустил ее вперед, потом открыл перед ней стеклянную дверь. И признался:

– А ведь я был влюблен в тебя, Лизок, почти весь первый курс страдал. Потом, разумеется, все это забылось. И вот новая встреча…

Они вышли на улицу и остановились возле его автомобиля. Охотников галантно открыл перед ней дверь, сел на водительское кресло и, только когда машина тронулась, продолжил:

– Ты прекрасно выглядишь для своих лет. Да и не только для своих. И я сейчас даже жалею, что потерял тебя когда-то по глупости. Что меня дернуло затащить в постель Лушкину?

– Это она тебя затащила. Полкурса свидетели, и я в том числе. Ей, наверное, икается сейчас.

– Не икается, – покачал головой Охотников, – она умерла лет десять назад. Представляешь, даже пятидесяти не было, и как-то сразу. Она одна жила в последние годы. А до того у нее была какая-то страстная любовь. Ирина оказалась преданной и верной женой… Хотя правильнее сказать, сожительницей, потому что тот человек не хотел на ней жениться официально. Они прожили вместе лет двадцать или около того, а потом он нашел себе молоденькую и ушел к ней, прихватив из дома все, что смог утащить, включая вещи Ирины.

– Не будем о грустном, – попросила Елизавета Петровна.

И весь остаток пути они проехали молча, как будто ничего, кроме грусти, в их воспоминаниях не было. Въехали в ворота паркинга, спустились уровнем ниже, где стояли машины жильцов, потом вышли во двор.

– Я вдруг подумал о смерти, – произнес Юрий Иванович, – вспомнил вот Ирину – мою первую женщину, которую я и не любил никогда, а она дарила свою любовь всем, что не унижает ее нисколько. Теперь ее нет, и мне кажется, что она ждет меня там. Ждет, понимая, что только она одна поможет скрасить мне вечность. Предположим, я умру. Кому достанутся картины из моей коллекции? А ведь там не только картины. Что со всем этим делать?

– Подари или завещай государству, – посоветовала Елизавета Петровна.

Охотников кивнул.

– Я думал об этом, но не могу. Жаба душит.

Они вошли в дом. Охотников начал прощаться.

– Сухомлинова, в случае чего, не думай про меня плохо.

– Ты о чем, Юра?

Она назвала его по имени запросто, как сорок лет назад, когда они оба были первокурсниками.

– Да так просто, Лизок, – ответил он, – почудилось что-то. А ведь как бы было прекрасно вернуться сейчас домой, лечь в постель, закрыть глаза, потом открыть и оказаться вновь в объятиях Лушкиной. За стеной шумит веселая компания, надо возвращаться туда, где ждет меня девушка, от которой я без ума. Когда-то я вышел с перекошенной от счастья рожей. А сейчас ни за что бы этого не сделал. Остался бы с Иркой, и мы были бы самыми счастливыми людьми на свете. Долгие-долгие годы, да и потом. Удачи тебе, Елизавета.

Он направился к лифтам, потом обернулся и помахал Сухомлиновой рукой. И теперь уже молча скрылся за углом стены.

Отворились двери лифта. Охотников шел к своей квартире, остановился, достал ключ, хотел войти внутрь, но тут же рядом оказались двое молодых мужчин и втолкнули его внутрь.

– Господа, – обратился к ним Юрий Иванович, – вы ничего не попутали?

И тут же в квартиру зашел не старый еще человек в генеральской форме.

– Простите, что так, Юрий Иванович, но у нас ордер на обыск вашей квартиры.

Он тут же достал из кармана сложенный вдвое листок, развернул и хотел показать.

– Верю, – отмахнулся Охотников, – только что вы рассчитываете у меня найти?

– Не принадлежащие вам вещи, которые были в разное время похищены из квартир коллекционеров.

– Возможно, что-то и было похищено, но я честно приобретал свою коллекцию. Если вы хотите учинить обыск, я не возражаю, но только с соблюдением всех формальностей. Нужны двое понятых, а лучше на каждую комнату, потому что, пока вы будете рыться в одной, в другой мне подбросят что-нибудь.

– Что вам могут подбросить?

– Ну, не знаю: наркотики, оружие, экстремистскую литературу…

Евдокимов не успел ответить, как в квартиру толпой ввалились двое прокурорских, вслед за ними заслуженный артист Евгений Вертов с женой, консьерж Нина Николаевна и Сухомлинова.

Именно к ней обратился Евдокимов:

– Елизавета Петровна, я бы просил вас поприсутствовать в качестве эксперта-искусствоведа. Вы должны установить подлинность всех этих вещей. Картин и прочего…

– Я ничего не должна, я поднялась лишь для того, чтобы попрощаться со всеми эти полотнами и увидеть в последний раз бывшего сокурсника.

– Спасибо, Лизок, – сказал Охотников, – другого от тебя не ожидал. Спасибо за дружбу.

– Юрий Иванович, – обратился к нему заслуженный артист, – мы тоже не собирались, нас с Юлечкой на входе взяли и предложили. Я не хотел, но Юлия Сергеевна…

Он обернулся к жене, и та уверенно поддержала его:

– Мы поднялись, чтобы самим убедиться, что всё тут на законном основании.

Елизавета Петровна прошла вдоль стен, глядя на картины.

– Вы или оставайтесь, или уходите, – обратился к ней прокурорский работник.

Елизавета Петровна подошла к двери и посмотрела на Охотникова:

– Прощай, Юра.

– И ты меня прости, – ответил тот.

Когда за ней закрылась дверь, Евдокимов обратился к собравшимся:

– Господа, сейчас здесь будет произведен обыск в рамках возбужденного уголовного дела по фактам многочисленных хищений произведений искусства, произошедших в разное время с разбойными нападениями и убийствами законных владельцев этих вещей.

– Гражданин Охотников, – продолжил прокурорский работник, – имеются ли в вашей квартире не принадлежащие вам вещи, предметы, попавшие в ваши руки преступным путем, а также не принадлежащие вам крупные суммы денежных средств?

– Здесь все мое, – ответил Юрий Иванович.

– Есть ли в квартире наркотики, оружие?

– Оружие имеется, – признался Охотников. – Эспадрон конца восемнадцатого века, произведенный во Франции, кортик, принадлежащий адмиралу Грейгу, арабский кинжал с рукоятью, украшенной сапфирами и бирюзой.

– Огнестрельное оружие есть? – поинтересовался Евдокимов.

– Сейчас нет, а раньше была дуэльная пара, но я продал ее недавно.

– Мы приступаем, – объявил прокурорский, – у нас есть список похищенных вещей с указанием картин, фамилий художников и названиями сюжетов.

Услышав эту фразу, Охотников улыбнулся и сказал:

– Подписи авторов в нижнем правом углу почти на всех полотнах. Или на оборотной стороне. Так что сверяйте. Если что-то будет неясно, то я помогу.

Полицейские, пришедшие с Евдокимовым, начали снимать картины со стен.

– Не могу смотреть на это спокойно, – произнес Юрий Иванович и посмотрел на Евдокимова. – Господин генерал, я могу выйти на кухню покурить, чтобы нервы успокоить.

Иван Васильевич кивнул и приказал одному из полицейских держать хозяина квартиры под постоянным наблюдением.

– Крамской «Портрет крестьянской девушки в красном сарафане», – зачитывал прокурорский.

А второй сверял со списком похищенных вещей.

– Есть такая.

– Александр Иванов «Две итальянки в оливковой роще».

– Есть такие.

– Карл Брюллов «Влюбленные в лодке».

– Есть, но тут еще какая-то лодка…

– Погоди… А, это, наверное, «Итальянские рыбаки в заливе Санта-Лючия» Сильвестра Щедрина.

– О-о, а тут баба голая… Только как ее определить?

В комнату с кухни вернулся полицейский.

– А где Охотников? – удивился Евдокимов. – Ты что, его одного оставил?

– Так он в гальюн отпросился. Сказал, что приспичило ему…

– Ломай дверь! – крикнул Иван Васильевич.

– Не надо здесь ничего ломать, – произнес хозяин квартиры, возвращаясь в комнату, и посмотрел на прокурорских. – Господа, это не голая баба, это «Юдифь» Генрика Семирадского.

– Есть такая, – отозвался радостный голос прокурора.

Охотников отошел в сторону от всех и прислонился к стене.

– А вот еще одна…

– Господа! – немного повысив голос, обратился к собравшимся Юрий Иванович. – Я немного устал от всего этого. И хочу поскорее закончить. Все, что вы обнаружите в моей квартире, это моя жизнь. Возможно, что это и жизни других людей, которых уже нет на этом свете. Раз вы пришли ко мне, значит, вам известно, кто я такой. Да, признаюсь, что я – Канцлер. Да, мои люди грабили квартиры, на которые я им указывал, а теперь эти люди сдали меня. Честно скажу, я давно ожидал этого. И потому немного слукавил, когда вы спросили меня на предмет наличия огнестрельного оружия. У меня есть заряженный «браунинг», в отличном состоянии и прекрасного боя…

– Где вы его храните? – спросил Евдокимов.

– А вот здесь, – ответил Охотников и выдернул из-за спины небольшой револьвер.

– Теперь прошу присутствующих не дергаться и выслушать меня до конца. Кто шевельнется, получит пулю: стреляю я хорошо. Да и расстояние до вас всего ничего. Просто выслушайте. Дело в том, что я безумно люблю искусство, вы даже представить себе не можете, насколько люблю. Картины для меня – это самые лучшие друзья, потому что люди могут надоесть или предать, а картины великих мастеров никогда. Я даже Тарасевича приказал убить в наказание за то, что он однажды отнял у меня маленькое полотно. Но сегодня я прощаюсь с ними со всеми…

– Охотников, пожалуйста, опустите пистолет, – попросил Евдокимов, – зачем вам стрельба, зачем портить холсты? На них будут дырки, а еще, не дай бог, кровь попадет…

– Вы меня не дослушали, господа. Так вот, меня осудят, дадут, скорее всего, пожизненный срок. Но это сущая ерунда, господа, – жить можно во дворце, в хижине, в собачьей будке, это не важно… Душу не запереть в клетку… Но только пусть моя душа останется здесь со всеми этими полотнами. Я уже давно простился с миром, а теперь прощаюсь и с вами. Удачи вам всем, господа.

– Стой! – закричал Евдокимов, начинающий уже понимать. – Не надо!

Охотников подмигнул Вертову и приставил револьвер к своей груди. Иван Васильевич бросился к нему, но не успел. Грохнул выстрел. Так громко он прозвучал, что на несколько секунд все замерли и стояли в оцепенении. Тело Охотникова сползало по стене, оставляя на ней алую полосу крови.

И только теперь, прижав ладони к глазам, истошно закричала Юлия Сергеевна – жена заслуженного артиста Евгения Вертова.

Глава двадцать первая

Поскольку Аня не совсем поправилась, Бережная разрешила ей работать дома, и как-то так получилось, что там же работал и Егорыч. Конечно, получилось не само собой: просто Окунев так настойчиво упрашивал Веру Николаевну, говорил, что девушке нужен уход, кроме того, он хочет научить ее пользоваться новейшими аудиторскими и бухгалтерскими программами, что отказать ему было невозможно.

Главное, что и сама девушка не возражала.

Теперь они вдвоем сидели на маленькой кухне старой квартиры, пили чай и разговаривали. Хотя они не разговаривали – они делились мыслями.

– Все так изменилось вокруг, – говорила Аня, – все теперь другое. А главное, теперь я другая. Теперь у меня и работа, о которой и мечтать не могла…

Она посмотрела на Егорыча и улыбнулась своим мыслям, которые не могла скрывать от него.

– Только мне неловко немного, – продолжила девушка. – Едва я стала заниматься этим банком, и тут же встал вопрос об отзыве лицензии. Санация и внешнее управление даже не рассматриваются. Страдают от этого не только владельцы, но и клиенты банка.

– Это они раньше страдали, – не согласился Окунев, – когда их обманывали, использовали средства вкладчиков и клиентов банка для незаконных финансовых операций. Зря, что ли, Сопаткин в Англию рванул? В последний момент его взяли в аэропорту. Мартынов и вовсе заявил, что его использовали, а сам он личной материальной выгоды не имел, что ложь. Оба теперь под арестом. Ты благородным делом занимаешься, Анечка, ты помогаешь простым людям, которым, по большому счету, и помочь-то некому. Жадные, злобные, порочные – теперь хозяева жизни. То есть они считают себя таковыми. Они презирают тех, кто беднее их, кто работает не покладая рук, чтобы прокормить свои семьи. Об униженных и оскорбленных нигде не говорят, их не показывают на всех каналах, где постоянные герои передач – тупые и богатые бездельники, которые выставляют напоказ свои пороки и даже гордятся ими. И это везде. Меньшинство правит миром. Порочное и агрессивное меньшинство. Они даже термин придумали – толерантность, что по сути своей означает лишь благосклонное отношение к чужим порокам. Отменяются слова «отец», «мать» – семью пытаются называть «партнерство». Слово «родина» заменяют на неопределенное понятие «эта страна»…

Егорыч посмотрел на Аню и уже не с таким запалом, а, наоборот, очень спокойно и тихо спросил:

– Я что-то не так говорю?

Девушка положила руку на его ладонь:

– Все так, все правильно, но… У меня сегодня радостный день, и не только потому, что ты рядом. Сегодня Перумов встречался с Филиппом, и тот подписал все бумаги. Он отказывается от отцовства, от всех прав на ребенка. Вера звонила сюда, когда ты работал, но я не стала тебя отвлекать. Теперь жду маму и Даниила Александровича, которые скоро подъедут, хотела сразу всем объявить. Но не сдержалась.

– Ура-а! – крикнул Егорыч.

Федор Степанович вышел из комнаты внука и направился в свой кабинет проверить почту.

Хотел сразу взглянуть на пришедшую из банка выписку, но вдруг увидел послание, отправленное ему с незнакомого адреса.

«Ad rem» и по-русски «строго конфиденциально».

Первеев поморщился, вспоминая, что обозначает «Ad rem». Конечно же, это юридический термин, он в переводе с латыни означает «по сути дела». Открыл письмо. В нем было два видеофайла и один аудио. Подумал: раскрыть содержание или не стоит этого делать? Но любопытство победило. Он открыл аудио, решив, что это обращение к нему лично. И сразу услышал голос невесты сына – Илоны.

– Так, может, потусим в клубе вдвоем…

– У тебя же муж…

– Не муж он мне. Просто типа как жених. Только я за него замуж не собиралась вовсе, а теперь тем более. Во-первых, он жадный. Во-вторых, он мне изменяет. Или это во-первых? Изменяет со всеми подряд, даже с этой старухой Гасановой. Я это точно знаю. Представляешь, как это подло – его папашка с ней спит, и Филя туда же. И это он специально, чтобы Федору Степановичу отомстить. Он вообще своего отца ненавидит: Филя считает, что его отец должен ему больше средств давать и вообще обязан переписать на него свои… как их – активы. Федор Степанович, конечно, уже в маразме. Взял чужого внука и носится с ним. Мы поначалу с Филей так хохотали, ну, ладно, думали – пусть, а теперь дело далеко зашло. Сейчас договоримся с этой лохушкой, отдадим ей ребенка… Алле, ты слушаешь меня?

– Слушаю, слушаю, – отозвался Первеев, словно Илона обращалась именно к нему. – Тварь такая! Кому ты чушь несешь, пургу гонишь, на сына моего наговариваешь, шадолба гнилая! Шваль подзаборная! Я и тебя, и твоего папашку в придачу наизнанку выверну.

Запись оборвалась.

Федор Степанович выдохнул и раскрыл видеофайл.

На мониторе появился зал какого-то заведения. Играла музыка. Камера показывала столик, за которым сидел Филипп с какой-то блондинкой в платьице, декольтированном настолько, что из него почти полностью вылезла грудь.

– А теперь о деле, – игривым тоном произнесла блондинка, – твоя фирма точно только твоя или есть еще владельцы?

– На самом деле эта фирма принадлежит моему отцу, – оскалился Филипп. – Но я от него избавлюсь.

– Избавляйся скорее, – посоветовала блондинка, – как можно скорее. В нашем деле старперы не нужны.

– Согласен, – кивнул Филипп и положил ладонь на ее руку.

Запись продолжалась, Федор Степанович уже не хотел смотреть, но не мог оторваться.

– Вот гнида, – прошептал он, – ведь для него старался. Какой подлец!

Он закрыл файл и открыл следующий, надеясь, что там будет какое-то объяснение. То, что он увидел на мониторе, вдавило Федора Степановича в кожаную спинку рабочего кресла. На экране шло самое настоящее жесткое порно. Обнаженная троица занималась любовью: двое мужчин и блондинка. Та самая блондинка, которая обсуждала с Филиппом его самого! Блондинка стонала, и огромная ее грудь тряслась, словно жила отдельной от владелицы жизнью. У Первеева внезапно пересохло в горле, вдруг он почувствовал то, что не испытывал уже очень давно.

Но камера приблизилась, и Федор Степанович поневоле закрыл глаза. Одним из этих мужчин был его сын. Первеев не смотрел на экран, но с какой-то ненавистью слушал вздохи, вскрики, чмоканья…

Потом все утихло, и голос Филиппа произнес:

– Ну что – перекурим?

– Ты же не куришь, сволочь, – не выдержал Федор Степанович, словно этим мог остановить сына.

– Давайте лучше коксика нюхнем, – предложила блондинка.

Первеев открыл глаза, чтобы удостовериться, что это не его сын. В конце концов, ладно – развлекается парень, но наркотики!

Но именно его сын первым наклонился над белой кучкой порошка, высыпанного на поверхность журнального столика, и вдохнул порошок через тонкую трубочку. Он отстранился и, закатывая глаза, выдохнул:

– Хорошо забирает. Давно такого чистого товара не пробовал, а то подсовывают все время какой-то разбодяженный.

– Дурак! – прошептал Федор Степанович и добавил: – Сволочь ты, Филя!

Следом порошок вдохнула блондинка. После чего произнесла:

– А дети у тебя есть?

– Я же говорил, что официально числится за мной один, – не своим голосом ответил Филипп. – Но это не мой ребенок: бывшая жена нагуляла.

– Так откажись. Да, и самое главное: с папашкой своим решай скорее, а потом вводи меня в состав совета директоров. Мы с тобой такие дела закрутим. Ну что, мальчики, продолжим!

– А-а-а-а! – не выдержал Федор Степанович.

Стремительно он поднялся с кресла, не зная, куда бежать и что делать. Схватил компьютер, поднял над головой, бросил на пол и стал топтать ногами.

На шум прибежала жена.

– Феденька! – в ужасе закричала она. – Что случилось?

– Что случилось?! – возмутился он, перекрикивая жену. – Она еще спрашивает! Я вам покажу совет директоров! Все! Немедленно! Завтра с утра рейс! Летим домой, берем Федьку, отдаем вну… Федьку отдаем Аньке. Пусть подавится. А Филиппу я голову оторву. Ты слышала – лично оторву!

Эпилог

Увидев подъехавший белый «Роллс-Ройс», Филипп рванул к нему. Машина остановилась. А за ней притормозил черный «Гелендваген» с телохранителями. К задней двери лимузина подскочил мощный телохранитель, открыл дверь. Сейчас из салона выйдет Вера, и он объяснит ей все, скажет, что все это недоразумение, стечение обстоятельств, его подставили.

И тут же он остановился как вкопанный, не понимая того, что происходит на его глазах. Тот же автомобиль и тот же финский номер, но только из салона вышла не Бережная, а невысокий человек лет тридцати пяти, в хорошем костюме и в дорогой обуви, но на голове у него была бейсболка с вышитой золотыми нитками эмблемой бейсбольного клуба. Странный человек, не обращая внимания на Первеева, протянул руку, помогая выбраться из машины молодой даме. На ней было вечернее платье, поверх него небрежно наброшенное горностаевое боа. Филипп заглядывал в салон автомобиля, надеясь увидать там Веру. Но ее в салоне машины не было. Вышедшая из «Роллс-Ройса» девушка в роскошном платье и боа взяла под руку своего спутника, и они направились к дверям клуба. Первеев, теряющий всякое понимание, стоял у них на пути. Он смотрел на шикарную даму, пораженный ее сходством с его бывшей женой.

– Любезный, – махнул рукой мужчина в бейсболке, словно отгоняя со своего пути муху.

Первеев шагнул в сторону и открыл рот, словно хотел что-то сказать, но потерял дар речи. Дама в боа и была его бывшей женой Аней. Он бы никогда не поверил в такое преображение, но вот же распухшая щека – след от его удара.

Он только смог разве что вымолвить:

– Э-э-э.

– Что э-э, – участливо обратился к нему странный человек, – я по четвергам не подаю.

Тут же к Первееву подошли два телохранителя и, взяв под руки, оторвали от земли и понесли куда-то в сторону.

– А где Вера? – успел крикнуть он.

– Какая Вера? – переспросил человек. – Бережная, что ли? Так я сказал ей, чтобы она сегодня в офисе поработала – уж больно много гулять стала. Тоже мне помощница!

– А-а-а-а! – завыл Филипп, понимая, что его обманули. Он по наивности, по дурости своей наивно поверил в крутую женщину, которая легко решает любые проблемы, а она, как выясняется, чья-то подчиненная? Помощница, референт, секретарша, офис-менеджер, которая воспользовалась машиной босса и посмеялась над ним, когда он готов был бросить к ее ногам все?

– Развели! – закричал он. – Гады! Отдайте все мое! Я же не знал.

– А другие мужчины знают, что женщин бить нельзя, – шепнул ему в самое ухо появившийся невесть откуда Петя Елагин.

Филипп дернулся от него, но телохранители страшного человека уже не поддерживали его, и потому он упал на мокрую и противную осеннюю листву.

Упал и смотрел, как Анька – такая шикарная – подходит к дверям клуба, где ей и ее спутнику, как самым дорогим гостям, кланяются секьюрити. Тут же закрутилось небо, деревья стали ссыпать на него желтые листья – мир перевернулся.

– Тебе жалко его? – удивился Окунев.

– Не знаю, но я довольна. Ребенок дома с бабушкой, а я с тобой. Спасибо вам. Главное, что у меня теперь есть друзья. Тебе спасибо.

Окунев замер и стал серьезным.

– Должен тебе признаться, что у меня имя неподходящее – на самом деле меня зовут Филипп, Филипп Игоревич Окунев.

– У тебя прекрасное имя, Егорыч, – улыбнулась Аня. – Самое лучшее.

Примечания

1

Роман «Помолвка с чужой судьбой».

2

Роман Екатерины Островской «Помолвка с чужой судьбой».

3

Екатерина Островская. «Полоса черная. Полоса белая».

4

Екатерина Островская. «Я стану ночным кошмаром».

Content

Екатерина Островская
Покопайтесь в моей памяти

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

Примечания