Всемирный следопыт 1927 № 4

Собирайте подписку на «Всемирный следопыт»

Желая приблизить журнал к массе читателей, Издательство просит всех работников месткомов, фабзавкомов, культкомиссий их, школьных работников, заведующих библиотеками, клубами, избами-читальнями и других Культпросветительных работников, а также частных лиц — взять на себя распространение журнала «ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ».

Работа по распространению нашего журнала будет премироваться книгами и журналами издания «ЗИФ» по выбору сборщика подписки.

Подробные условия и рекламный материал высылаем немедленно, по получении запроса. Желательно при запросах прилагать рекомендации общественных организаций.

От конторы «Следопыта»

Для ускорения ответа на ваше письмо в Изд-во, различные запросы (о высылке журналов, о книгах и по редакционным вопросам) пишите на отдельных листках.

При высылке денег обязательно указывайте их назначение на отрезном купоне перевода. При возобновлении подписки и при доплатах не забудьте указать на купоне перевода: «Доплата».

При заявлениях о неполучении журнала (или приложений), при доплатах за подписку и при перемене адреса, необходимо прилагать адресный ярлык с бандероли, по которой получался журнал. Кроме того, за перемену адреса к письму надо прилагать 20 коп. почтовыми или гербовыми марками.

Адрес редакции и конторы «Следопыта»: Москва, Варварка, Псковский п., 7/9

Телефон редакции: 3-82-20 Телефон конторы: 3-82-20

Прием в редакции: понедельник, среда, пятница с 3 ч. до 5 ч.

Тариф об'явлений в журнале:

1 стр. — 250 руб.; ½ стр. — 130 руб.; ¼ стр. — 70 руб.; ⅛ стр. — 40 руб.

При многократном печатании — скидка по соглашению.

Журнал печатается в типографии «Красный пролетарий»

Москва, Пименовская, 16 — главлит 81.425 — тираж 63.000

Страна гипербореев

… «Этот остров лежит на севере и населен гипербореями, названными так потому, что живут они дальше дуновения Борея»[1].

Диодор 11,47[2]

Фантастический рассказ Льва Гумилевского

Рисунки худ. В. Голицына

I. Загадочный спутник

24 июня 1913 года, из Колы, направляясь в глубь полуострова, вышел топографический отряд. Отряд, состоящий из шести человек, намеревался обследовать течение реки Умбы, вытекающей, как немногим известно, из озера того же названия. Никто из участников этой экспедиции не вернулся…

Для огромного большинства составителей карт точное местоположение реки и Умб-озера остается попрежнему неизвестным. На всех просмотренных мною картах Кольский полуостров кажется, в огромной своей части, безводной пустынею, а на большинстве карт загадочное озеро не обозначено вовсе, хотя величина его составляет не менее трети огромного Имандрского озера.

Об отряде не было получено никаких сведений. Ни обстоятельства гибели, ни самое место трагедии не были никому известны. однако, никто из туземных жителей не сомневался в том, что топографы и их спутники погибли на пути к Острову Духов. Этот остров, о котором лопари говорят только днем, и то шопотом, находится на самой середине Умб-озера. Существует предание, что всякий, пытавшийся переправиться с берега на остров, погибал в Умб-озере.

Летом 1926 года, т.-е. тринадцать лет спустя, из той же Колы и совершенно по тому же направлению, имея целью своего путешествия также Умб-озеро, отправились двое путешественников, хорошо снаряженных для далекого путешествия.[3]

Одного из них, старого охотника с Мурманского берега, Николая Васильевича Колгуева, в простонаречьи «Колгуя», толпа зевак, провожавшая путешественников, знала так же хорошо, как и любого из соседей. Другой не был известен обитателям Колы, а так как, кроме того, он лицом, манерами и поступками совершенно отличался от всех колычан, то и привлек к себе всеобщее внимание. Этому способствовало еще и то обстоятельство, что всего лишь за два дня до путешествия этот загадочный человек, искавший в городе проводника, поставил на ноги старого охотника Колгуя, лежавшего две недели в постели, дав ему шесть горьких порошков неизвестного лекарства.

Местный врач за две недели перепробовал на больном все свои, правда, ограниченные средства, но не добился ни малейшего улучшения в здоровье Колгуя, называвшего свою болезнь просто лихорадкой. Тем большее удивление вызвал своим средством приезжий, получивший тогда же среди шептавшихся колычан почтенное наименование «доктора». Впрочем, странному путешественнику, искавшему в Коле проводника до Умбы, действительно, не чужды были врачебные познания. Во всяком случае, когда он от десятка обывателей услышал, что, кроме Колгуя, нет такой отпетой головы в городе, кто согласился бы итти на Умбу, приезжий не задумался отправиться к охотнику, хотя и был предупрежден о его несвоевременной болезни.

Колгуй, скрипевший зубами не столько от боли, сколько от злости на болезнь, уложившую его в постель, когда другие охотники бродили дни и ночи с ружьем, добывая песцов и куропаток, посмотрел на гостя не очень приветливо.

— Проведете ли вы меня до Умбы, — спросил пришедший на чистом русском языке, но с необычайной для постоянно говорящего на этом языке старательностью выговаривая каждое слово, — если я вылечу вас?

Глубокие, но не старческие морщины на смуглом лице гостя и серые, почти бесцветные, но слишком глубокие и беспокоящие пристальностью взгляда глаза его и самая манера говорить с необычайной простотой, за которой чувствовалось достоинство, — внушили больному доверие. Во всяком случае, необычайного посетителя он не послал к чорту, как это делал с другими, предлагавшими верное средство от болезни, хотя ответил не без резкости:

— Если вы меня поставите завтра на ноги, я послезавтра отведу вас не на Умбу, а на самый «Остров Духов», если вы пожелаете. Лучше умереть у чорта в лапах, чем на этих вонючих тряпках!

Он хлопнул исхудалой ладонью по соломенному тюфяку так, как хлопал по рукам колычан, заключая какую-нибудь сделку. Колычане знали, что слово Колгуя, подкрепленное рукопожатием, вернее писаных векселей. Может быть, гость знал это, может быть, он догадался о том по одному взгляду на охотника, но ответил тотчас же и коротко:

— Хорошо, я вылечу.

Гость не был ни знахарем, ни фокусником, ни чародеем, потому что с внимательностыо и тщательностью, свойственными далеко не каждому врачу, он осмотрел больного, расспросил его о всех малейших проявлениях болезни. Напав на какой-то след, он сам досказал Колгую все остальное с такой точностью, что можно было подумать, будто он все две недели не отходил от постели больного, наблюдая за ним. Только после этого он ушел и вернулся с багажной сумкой, из которой извлек те шесть порошков, которые поставили Колгуя на ноги.

Обитателям древнего города Колы, как я уже сказал, все это было известно, вот почему чужеземный доктор, к тому же избравший целью своего путешествия столь рискованное место, как Умба с его Островом Духов, привлек всеобщее внимание.

Впрочем, улицы Колы невелики, а сытые лошадки путешественников с такой охотой тронулись в путь, что маленький отряд не долго тешил своим видом зрителей. Колгуй, еще бледный и худой, но сидевший на лошади с большей уверенностью, чем в постели, помахал шапкой на прощание приятелям, и «отряд» скрылся с глаз зевак.

Спутник Колгуя оказался человеком не очень разговорчивым. До самого вечера он только раз, когда, увязая по щиколотки в болоте, лошади шли шагом, открыл рот:

— Не рано ли пустились мы в путь? — сказал он и сейчас же добавил: — Хотя, вы, кажется, чувствуете себя хорошо?

— Я думаю, что нагуляю себе жиру скорее в дороге, чем дома, — пробурчал Колгуй.

Всадники пробирались вересковым кустарником. Бившиеся о колена коней, вечно зеленые листья багульника издавали горько-пряный запах, и старый охотник оживал от аромата, почти пьянел, — точно не дышал, а пил кружку за кружкой колычанское пиво, сдобренное для крепости пьянящим настоем багульника. Кисти колокольчатых цветов андромеды веселили темно-зеленый ковер болота, но лошади пугливо поднимали голозы прочь от ядовитых листьев ее, торопясь выбраться из топи на твердую почву.

— Тогда будем спешить, — отозвался спутник Колгуя сурово и замолчал надолго.

Колгуй, выбравшись из болота, молча последовал его совету и погнал своего коня вперед.

Безлесная равнина расстилалась впереди верст на десяток. Суровые зимние ветры здесь сжигают все, что поднимается выше слоя снега, прикрывающего землю зимой. Низкорослый кустарник черники и брусники казался издали ровным луговым ковром.

Кони шли тропинками, едва приметными и для острого взгляда охотника. На сотни верст здешние дороги безлюдны, и Колгуй, привыкший, плутая в болотах и равнинах, молчать целыми днями, не очень тяготился молчаливостью своего спутника.

Однако, на первом привале, после полудневного пути и тряски, после сытного завтрака, запитого чашкой спирта, когда странный путешественник нетерпеливо поглядывал на щипавших траву лошадей, Колгуй не вытерпел.

— За каким, собственно говоря, дьяволом, — сказал он без всякой учтивости, законно исчезавшей у людей среди диких равнин, нетронутых ногой человека, — несет вас, доктор, на Умбу?

Серые глаза доктора не оживились ни гневом, ни любопытством. Он ответил тихо и просто:

— Для чего бы я стал тратить время и слова на объяснение того, что вам станет ясным через два-три дня?

— Дельно сказано, — смутившись, пробормотал Колгуй и вытянулся на траве, словно не желая продолжать так ловко оборванный разговор, но тут же добавил, как будто для себя одного. — Я не верю ни в бога, ни в чорта, но без большой нужды я не потащился бы на этот остров… Я отлично знал тех топографов, которые не вернулись оттуда…

— Оставаясь в постели, вы умерли бы несколько раньше, чем мы доберемся до Острова Духов, — с едва заметной усмешкой ответил доктор.

— Что! Я разве отказываюсь итти с вами?.. — вскочил Колгуй.

— Я не говорю этого.

Можно было подумать, что разговор утомил Колгуя больше, чем седло. Он замолчал и молча пошел к лошадям.

— Я думаю, мы отдохнули довольно? — проворчал он.

Доктор молча кивнул головой, и через минуту путешественники снова продолжали свой путь.

Спокойный и ровный путь этот, то незаметной тропой пробиравшийся в зарослях кустарника, то шедший между каменных скал, по крытых ржавым мхом, то выходивший в степь, то опускавшийся в болотистые низины, длился до таинственных северных сумерек, незаметно сменивших летний день на белую ночь.

Колгуй уже начинал поглядывать во-просительно на своего спутника, помышляя об отдыхе, и тихонько приглядывался к укромным уголкам, когда тот вдруг придержал лошадь и обернулся к Колгую:

— Что это? — коротко спросил он, кивая в сторону.

Белая, прозрачная ночь сияла над миром, как загадка: не было теней, не было источника света. Все казалось прозрачным, все чудилось освещенным откуда-то изнутри. И развалины каменной стены, возвышавшейся над низкой порослью карликовых берез, были видны издалека. Колгуй весело воскликнул:

— То, что надо для ночлега, доктор. Мы не могли бы и желать здесь лучшего.

— Что это такое? — повторил тот, не замечая болтовни охотника. — Жилище?

— Да, иногда в них живут лопари… Я думаю, что им тысячи лет, и те, кто их строил, были посильнее нас… Лабиринты — называли их топографы.

— Хорошо, мы ночуем там, — вдруг согласился доктор и, круто свернув с дороги, направился к дряхлым камням с такой поспешностью, что Колгуй с недоумением погнал за ним свою лошадь, не понимая, откуда вдруг появилась в докторе такая охота к ночлегу и отдыху.

II. Следы

Тот, кому случалось забираться в глубь Кольского полуострова, встречал, конечно, как и Колгуй, исколесивший его во всех направлениях, среди зарослей карликовой березы и стелющейся по земле ивы, необычайные каменные лабиринты, где лопари, остающиеся до сих пор язычниками, приносят жертвенных животных своим сердитым богам.

Стены этих странных построек не высоки. Они сложены из огромных камней, заставляющих вспоминать о каких-то великанах, которым, казалось бы, одним только под силу могли быть подобные сооружения. Внутренность этих построек представляет собой ряд переплетающихся между собой ходами и выходами каменных коридоров. Они, кружась, в конце концов, выходят к центру лабиринта, где обычно водружен громоздкий, как скала, каменный очаг.

Привлекший внимание доктора лабиринт был брошенным на лето храмом лопарей, отправившихся к морю за рыбой. Колгуй, несколько удивленный поспешностью своего спутника, с которой тот отправился к мелькнувшей в зарослях постройке, — взглянув на нее, убедился, что это — первый такой храм, лежащий на пути к Умбе.

Колгуй спокойно последовал за доктором, спрыгнул, как и тот, с лошади, но вместо того, чтобы броситься, как и тот, с необычайным проворством и волнением к заплесневелым камням, спокойно поймал лошадь своего спутника и отвел вместе со своей в сторону, пустив обеих лошадей на пышную, свежую траву, а затем, с удовольствием разминая ноги после седла, вернулся к доктору.

— Мы на верном пути, — сказал Колгуй. — Мы идем к Умбе, как по компасу. Завтра к вечеру мы встретим еще такой лабиринт, доктор, а послезавтра будем на месте.

Человек, не назвавший своего имени до сих пор и откликавшийся на признательное именование его «доктором», стоял неподвижно возле стены, скрестив на груди руки. На фоне огромных камней, ничем не скрепленных друг с другом, но тяжестью своей связанных крепче, чем цементом, он был сам похож на каменное изваяние.

Высокий и крепкий, запечатанный в кожаное пальто, отсвечивающее в белой ночи шлифованным мрамором, он почудился старому охотнику каким-то выходцем из другого мира. И Колгуй вздрогнул, когда тот, не поворачивая головы, сказал со спокойной уверенностью:

— Да, мы идем по верному пути…

В тот же миг, точно разбуженный от своей задумчивости собственной речью, доктор перебрался через стену, доходившую ему до груди. Колгуй, встряхнувшись и оправясь от минутного замешательства, крикнул сердито:

— Послушайте, доктор! Если вы знаете не хуже меня верный путь до Умбы, так на кой чорт вы взяли с собой проводника?..

Вызывающий тон заставил странного путешественника поднять голову. Доктор посмотрел на Колгуя, но так, точно не видел его, и пояснил тихо:

— Я говорю не о том пути, о котором говорили вы.

— Что же, по-вашему, здесь две дороги?

— Да. И каждый идет по своей…

Колгуй, бормоча себе под нос, посоветовал чорту разобраться во всем этом деле и направился к лошадям. Когда он вернулся в лабиринт, к очагу, долго путаясь в каменных коридорах с кошмами, одеялами, ужином и кожаными мешками доктора, туго набитыми не очень легким багажом, — тот уже спокойно ожидал его.

Когда же все было разложено и ночлег приготовлен, к удивлению старого охотника, его спутник первый открыл рот:

— Вы сказали, что завтра к вечеру будет еще одно такое же сооружение? — спросил он.

— Да, — подтвердил Колгуй. — Это будет один из самых больших и важных храмов. Он стоит на берегу Умбы, и туда приплывают лопари, чтобы перед отправлением в море заручиться согласием на то своих болванов и шамана… Там, я думаю, под залог наших лошадей, которые тем временем отдохнут до обратного пути, — если, конечно, нам придется возвращаться, — под залог лошадей мы достанем какую-нибудь посудину, чтобы выйти на озеро.

Он замялся, потом решительно досказал:

— Ну, и на Остров Духов, разумеется, если вы думаете в самом деле побывать там.

— Да, мы переправимся туда, — коротко сообщил доктор.

— Стало быть, я верно догадался, что лодку нам добывать придется?

Колгуй охотно стал бы продолжать завязавшийся не по его почину разговор, но собеседник его, устало кивнув головой, вместо ответа, уже завертывался в шерстяное одеяло.

Колгуй не без досады улегся поблизости. Он не спал ночь, слушая лошадей, готовый подняться при малейшей тревоге. Поглядывая на своего спутника, он имел возможность не раз заметить, что и тот, погруженный в забытье, не спал, но отдыхал в какой-то особенной каменной неподвижности.

Доктор откликнулся ранним утром на зов Колгуя тотчас же и встал со свежим, спокойным лицом, на котором нельзя было заметить ни малейших следов сна, делающих измятыми и серыми лица всех колычан.

Во всем этом не было, повидимому, ничего таинственного. Все же, молча приготовив лошадей и трогаясь в путь, старый охотник искоса посмотрел на своего спутника, и во взгляде этом можно было прочесть какое-то далекое и смутное подозрение.

Впрочем, за весь день пути, до самого вечера, не было никаких новых поводов для того, чтобы подозрение это выросло. Уступая ли ласковой настойчивости солнца, отравляясь ли пьянящим ароматом багульника, загадочный спутник Колгуя не без удовольствия оглядывался по сторонам и не раз заговаривал со своим проводником о посторонних вещах.

Несомненно также, что, если не радость, то заметное удовлетворение скользнуло по лицу доктора, когда, уверенно плутая по невидным тропам и дорогам, Колгуй выбрался на поляну к каменному лабиринту, возле которого было раскинуто с полдюжины лопарских чумов.

Осматривая каменные стены издали, доктор оживленно спросил:

— Долго ли плыть до озера по реке?

— Пустяки, — ответил Колгуй. — До реки два шага отсюда, а лабиринт у самого истока реки…

— А до острова?

— Не плавал, — отрезал Колгуй. — Не знаю. Только с берега озера можно видеть остров, если нет тумана над водой. Я не совал своего носа в дела островных чертей, но если я сяду на весла, так доставлю туда вас не дольше, как через час работы…

— И столько же, чтобы вернуться назад? — с улыбкой спросил тот.

— Если мы выберемся обратно, я доставлю лодку назад, вероятно, за полчаса, — пробурчал Колгуй.

— Посмотрим, — просто заметил доктор.

И впервые старому охотнику показалось, что все росказни об Острове Духов были, по меньшей мере, преувеличены.

Можно с уверенностью сказать, что Колгуй был первым из всех колычан, кто усомнился в достоверности известного предания, как верно и то, что он был первым, кто вскоре мог убедиться, что сказки об Острове Духов рассказывались не зря.

Впрочем, в тот момент Колгую некогда было думать об этом. Доктор бросил ему на руки поводья и немедленно отправился плутать по коридорам лабиринта, пробираясь к очагу. Колгуй же, устроив лошадей на попечение лопаря, отправился бродить из одного чума в другой, расспрашивая о том, каковы были уловы рыбы и осторожно осведомляясь, нельзя ли добыть к утру лодку.

Лодка нашлась, и сделка, после осмотра лопарей, состоялась к обоюдному удовольствию. Однако старый, подмигивающий единственным глазом лопарь был заметно разочарован, когда на ехидный вопрос его — «не собирается ли охотник со своим товарищем отправиться на Остров Духов», — Колгуй сурово ответил:

— Как раз наоборот. Мы хотим спуститься вниз.

— А, — вздохнул лопарь, — конечно. Вы получите лошадей, когда захотите.

Доктор был совершенно доволен своим проводником. Он не только поблагодарил Колгуя, но и уверил с улыбкой:

— Несомненно, что мы вернемся назад так же благополучно, как прибыли сюда, благодаря вашей опытности, ловкости, знанию и заботливости.

— Если бы вы были не только доктором, но и колдуном, я и тогда бы подождал до послезавтра вам верить, — проворчал Колгуй.

III. Остров Духов

Жители севера не избалованы судьбой. Вечная упорная и тяжелая борьба с угрюмой природой приучила их думать, что путь к счастью загроможден препятствиями. И, как всякий истый северянин, Колгуй видел в сцеплении удач скорее угрозу, чем благополучие. Поэтому он с большим удовольствием отчалил бы от берега на дырявом челноке, чем на просмоленной рыбацкой лодке, к тому же оказавшейся изумительно легкой на ходу.

Делать, однако, было нечего, и Колгуй со вздохом взялся за весла, которые не подавали ни малейшей надежды на то, что разлетятся вдребезги, если он ударит ими о подводный камень.

Все шло как нельзя лучше. Солнце разогнало туман с воды прежде, чем они выбрались по реке в озеро. Скалистый остров, посредине его, предстал перед путешественниками в прозрачной дали с такой четкостью, и голубоватая поверхность воды была так спокойна, что и последняя надежда Колгуя на опасность плавания исчезла. Ему ничего не оставалось, как покориться. Он закрыл глаза и налег на весла.

Лодка неслась вперед стрелой.

Каменистый берег острова, где скалы, как маяки, не давали никакой возможности уклониться от взятого направления, вырисовывался вдали все с большей и большей четкостью. Они же и придавали острову характер дикости, необитаемости. Крутые каменные обрывы, легко принимаемые издали за искусственно сложенные крепостные стены, охраняли остров с такой неприступностью, что и в самом деле начинало казаться, что остров не мог быть жилищем человека.

Загадочный спутник Колгуя, стоя на носу лодки, спокойно смотрел вдаль. Он был недвижим, он не произнес еще ни одного слова после того, как они выбрались из узкого истока реки на озеро. Колгуй, увлекаясь увеличивающейся скоростью лодки, работал крепкими веслами без боязни их обломать. Он мгновениями начинал забывать о своих страхах: трудно, в самом деле, представить себе свору чертей, нападающих на путников среди веселого утра на голубом озере, к тому же спокойном, как спящий новорожденный ребенок.

И вдруг неожиданный шелест за его спиной, движения, колебавшие лодку, заставили Колгуя, подняв весла, оглянуться назад на своего спутника. Доктора не было. Вместо него в лодке стоял высокий индус в шелковом шелестящем халате, отливавшем на солнце всеми цветами радуги. Белая чалма была глубоко надвинута на лоб, и, когда на крик Колгуя индус оглянулся, старый охотник не мог сразу признать в нем своего спутника.

Тот улыбнулся и сказал тихо:

— Что вы кричите?

Тогда Колгуй оправился. Он опустил весла, но проворчал сердито:

— Если вы хотите распугать здешних чертей этим балахоном, так немудрено испугаться и мне. Я не слыхал, как вы одевались.

— Это — единственное средство для нас быть принятыми за гостей, а не за врагов, — заметил доктор.

— Может быть, вы и на меня напялите что-нибудь вроде этого?

— Нет. Вы останетесь у лодки и не пойдете на остров. Я не могу позволить этого…

— Что за чорт! — вспыхнул Колгуй. — Не собираетесь ли вы и там распоряжаться?

— Я боюсь, что вы не справитесь за час, как обещали, если мы будет продолжать наш разговор, — сказал доктор, прекращая беседу и всматриваясь вдаль.

Колгуй, выругавшись про себя, принялся грести со злостью. Это придавало ему новые силы. Лодка шла ровно и мерно, вздрагивая от удара весел. Если бы Колгуй мог и имел охоту понаблюдать за своим спутником, он, вероятно, не раз имел бы повод для того, чтобы, вскинув весла, обратиться к доктору за объяснениями.

Но он не оглядывался. Доктор же, стоя на носу и вглядываясь вперед, поднял высоко руки, точно приветствовал кого-то, стоявшего на берегу. Были ли у него необычайно зоркие глаза, или он, не глядя даже на берег, не сомневался в том, что обитатели острова наблюдают за дерзкими путешественниками, выжидая удобной минуты, чтобы их погубить, но он не ошибался.

Когда Колгуй, отыскивая подходящее место для причала, оглянулся на берег, он также увидел бородатых, спокойных людей, стоявших на скале. Их было шестеро. Они были вооружены, хотя оружие их было незнакомо Колгую. То были копья, мечи и луки. Однако, люди не изъявляли ни малейшей готовности вступать в бой с дерзкими пришельцами, наоборот, своим маскарадом доктор как будто расположил их к себе настолько, что, когда лодка ткнулась о крошечную береговую бухточку, образованную лощинкой между двумя каменными скалами, вооруженные люди немедленно двинулись навстречу прибывшим гостям.

Доктор продолжал стоять на лодке, ожидая обитателей острова. Они спустились со скалы с проворством и ловкостью людей, привыкших бродить по обрывистому берегу. Тогда, снова приветствуя их поднятыми руками, обращенными ладонями вперед, точно показывая, что в руках гостя не спрятан камень или какое-нибудь оружие, доктор произнес несколько слов на неведомом старому охотнику языке.

Обитатели острова молчали. Доктор, судя по выражению его лица и тону голоса, повторил то же на ином языке, и тогда странные люди вдруг закивали головами и стали ему отвечать.

Колгуй разглядывал собеседников доктора в немом изумлении. Они не были похожи ни на чертей, ни на духов. Это были упитанные, сильные люди с хорошо развитыми мускулами. Черты лиц их были резки и неправильны, как у монголов. Яркие цветные рубахи, длинные, до колен, прикрывали их стройные фигуры. На одном из людей, должно быть, старшем в отряде, был накинут синий шерстяной плащ. Откинув его, чтобы освободить правую руку для ответного приветствия, он обратился к доктору с короткой и, как показалось Колгую, почтительной речью. Доктор ответил на речь.

Когда предварительные переговоры были окончены, доктор обернулся к своему проводнику и сухо предупредил:

— Вы не должны покидать лодки ни на минуту. По закону жителей острова, всякий, кто ступил ногой на их землю, становится жителем их страны и рабом и должен будет подчиняться их законам. Главнейший же закон их заключается в том, что никто, раз вступивший на остров, не может его покинуть. Вы понимаете, в чем дело?

— Если бы я даже и забыл о топографах, так мне не нужно было бы долго объяснять, в чем дело. А вы, доктор?

— Я пойду с ними и вернусь ночью.

— А закон?

— Они сделают для меня исключение. Я поручусь за вас, чтобы освободить береговую стражу от обязанности следить за вами.

— Да уж лучше, если они уберутся отсюда, чтобы не мешать мне выспаться за две ночи.

Доктор сошел с лодки. Начальник береговой стражи вновь приветствовал его, затем окружил своими воинами, очевидно, для почета, и все двинулись по лощине в глубину острова.

Старый охотник, покачивая головой, не без сожаления посмотрел им вслед. Он не сомневался в ловкости доктора, которому, конечно, удастся вырваться от этих людей, но сам предпочел бы не только не покидать лодки, но и носом ее не касаться земли, а стоять поодаль на воде.

Нельзя сказать, чтобы Колгуй не был охвачен любопытством. Еще рискуя только жизнью, он, может быть, и отправился бы на остров приглядеться поближе к его странным обитателям. Но, считая свою свободу и независимость ценностью более существенной, чем жизнь, он не стал бы рисковать этими вещами даже и в том случае, если бы обитатели острова оказались «бесплотными духами». К тому же, чувствуя себя связанным с доктором обязанностями проводника, Колгуй не мог и подумать о том, чтобы оставить его без своих услуг.

Поэтому, оглядев издали угрюмые скалы, утесы и обрывы каменистого берега, Колгуй спокойно подчинился своей участи. Он устроил на дне лодки постель, прикрылся, как пологом, одеялом от солнца и растянулся с удовольствием путешественника, сделавшего добрую половину своего пути. Так как никто и ничто не нуждалось теперь в его охране, он спокойно уснул в тот же миг.

Две бессонные ночи и утомительный путь в тряском седле сделали свое дело: старый охотник спал, как убитый, весь день. Может быть, он проспал бы и до утра, если бы привычка спать настороже не заставила его очнуться от странного покачивания лодки и шороха кого-то, пробиравшегося к нему.

Колгуй открыл глаза, но не пошевельнулся, обманывая крадущегося врага своим спокойствием. Одеяло, прикрывавшее его, тихонько приподнималось. Прежде всего Колгуй увидел в прозрачных сумерках белой ночи руку, державшую край одеяла. Это была тонкая длинная белая рука с тонкими пальцами, украшенными кольцами. Несомненно, это была женская рука, и Колгуй отказался от мысли, блеснувшей у него в первый момент, схватить эту руку и швырнуть человека в воду. Наоборот, он приподнялся тихо, чтобы не испугать женщины и даже пробормотал что-то вроде извинения, скидывая с себя одеяло.

В лодке, в самом деле, была женщина. Даже и в сумерках белой ночи можно было заметить, что она принадлежала к обитателям загадочного острова. Черты лица ее были правильны и четки. Она была не молода, но красива. Широкий плащ покрывал ее сильную стройную фигуру.

Колгуй приподнялся и сел на скамью, готовясь вступить в разговор с нежданной гостьей. Но она, смутившись только на мгновение, тотчас же вынула из складок плаща какой-то сверток и, протянув его Колгую, сказала глухо:

— Возьми и прочти после.

Старый охотник принял подарок, свистнув от удивления. Его родной язык странно звучал в устах этой туземки. Он раскрыл было рот спросить, что это за сверток, но женщина, с кошачьим проворством и ловкостью уже выбиралась из лодки.

— Эге, погоди, красавица! В чем дело? — крикнул он, стараясь схватить ее за конец плаща.

Однако, прежде чем он мог это сделать, женщина уже была на берегу. Крики Колгуя подгоняли ее, и через минуту раздувавшийся на быстром ходу плащ ее уже казался смутной тенью.

Колгуй выругался, сплюнул в воду и стал рассматривать странный сверток. Это был свернутый в трубку тончайший пергамент, развернув который, Колгуй, к окончательному своему изумлению, увидел рукопись. Вглядевшись в строчки и мелкие корявые буковки, он был потрясен еще более: это были русские буквы и русские слова!..

Ошеломленный нежданным открытием, Колгуй забыл о последнем слове женщины и немедленно принялся за чтение. И при свете дня он был небольшим грамотеем, в сумерки же белой ночи рукопись пришлось разбирать, как ребус.

В конце концов Колгую удалось прочесть вот что.

IV. Гипербореи

Кто может поверить мне и кто не сочтет эти записки бредом сошедшего с ума человека?

Я один из тех шести несчастных, кто был в топографическом отряде, вышедшем летом 1913 года на юго-восток из Колы с целью точного определения реки и озера Умбы и обследования всей центральной части полуострова, остающегося и до сих пор никем неисследованным. Кто бы мог предположить, что никто из нас не вернется назад, и кто бы из нас поверил в тот яркий солнечный день, что в трехстах верстах от Колы, в глуши лесных чащ, среди незамерзающего озера, есть этот страшный загадочный Остров, прозванный лопарями Островом Духов.

Кто б мог поверить, что предание лопарей об этом острове ближе к правде, чем те проклятые веселье и шутки, с которыми мы переправились сюда с берега озера.

Я не сомневаюсь, что через несколько дней меня постигнет участь моих товарищей. В течение пяти мучительных лет, каждую весну происходит одно и то же. Жрецы бросают жребий, чтобы узнать, кого боги требуют в жертву, и вот пять лет подряд жребий, при помощи непостижимых их жульнических уловок, неизменно падал на одного из нас. Приближается шестая весна, из шести — остаюсь я один.

Разве можно ошибиться в предсказании, кого нынче пожелают избрать боги?

Это буду я. Они берегут своих людей, они дрожат над каждым человеком, потому что это — вымирающие люди. На острове насчитывают не более двух сотен жителей. Но у них, почти нет молодежи, почти не видно детей… Их женщины бесплодны, и я думаю, что девушка, ставшая моей женой, пришла ко мне по наущенью этих седобородых жрецов, которые, кажется, живут по двести лет.

Шесть лет мы с женой пасем тонкорунных овец, и я видел, как, уча меня их языку, год за годом она сближалась со мной. Жалость к обреченному пленнику породила в ней ко мне настоящую не то материнскую, не то женскую любовь.

Женщина привязалась ко мне, и только вчера я взял с нее клятву, что она отдаст мое завещание первому чужеземцу, которому удастся уйти с острова.

Я научил жену говорить по-русски: «возьми и прочти после!». И с этими словами она передаст эту рукопись тому счастливцу, который придет сюда и уйдет отсюда.

Кто это будет? Когда это будет? И будет ли? И не предаст ли она меня после смерти?

Нет, жители острова соблюдают клятвы, если уж дали их. Но до чего трудно было добиться ее обещания..

Кто эти люди, населяющие остров? Их язык напоминает мне тот школьный латинский язык, за который я неизменно получал в гимназии колы и двойки. В их нравах и обычаях есть многое, заставляющее вспоминать не то римлян или греков, не то египтян… И в то время, как за пол-тысячи верст отсюда люди летают на аэропланах, ездят на автомобилях, — здесь каждое утро собираются в священную рощу потомки какого-то тысячелетнего народа славить солнце…

Солнце, или божество, являющееся его олицетворением, называется «Апуллом». Может быть, это искаженное «Аполлон»? Не знаю. Ему оказываются величайшие почести и именно ему в жертву приносят ежегодно одного из обитателей острова — на жертвеннике, помещающемся в таком же каменном лабиринте, которых с полдюжины мы встретили на несчастном пути сюда и в которых там живут лопари, а здесь…

А чорт с ними! Лучше умереть, чем чувствовать себя здесь рабом живых покойников.

В этой прекрасной роще, посвященной Апуллу, стоит тот самый шарообразный храм, который мы увидели с берега еще… И не я ли первый тогда настаивал на том, чтобы пойти посмотреть на эту штуку, когда некоторые из нас уже струсили и хотели удрать назад!

Этот храм украшен множеством приношений. Теперь там лежит и наш германский теодолит и все инструменты. Я видел там кремневое ружье, два допотопных револьвера и старинный бульдог: очевидно, не мы первые добрались сюда и, боюсь, не мы последние погибнем здесь.

Тут все жители старшего возраста — жрецы божества. А большинство обитателей острова — кифаристы, — вроде наших гусляров или цитристов. Они могут петь и играть целыми днями во славу своего божества… Да и нечего им больше делать.

Население выращивает на своих полях что-то, похожее на пшеницу, в таком количестве, что этого хлеба хватает на всех. Едят туземцы к тому же не по-нашему. Кусочек сыра из овечьего молока и лепешки, испеченные на раскаленных камнях, с кружкой молока, вот все, чем они живы. По-моему они вымирают просто от тоски и скуки. Еще летом ничего — и работа, и роща — все развлечение… Но эти зимы, когда они уходят все в каменные щели, живут в камне, спят на камнях! Это ужасно! Женщины ткут свои плащи и рубахи из тончайшей шерсти овец, которых я пасу. А мужчины — положительно, как медведи в берлоге: редко кто долбит на камне какую-нибудь надпись или трудится над шкурой, чтобы выделать вот такую вот тончайшую кожицу, на которой я могу писать.

Чудные люди!

Сколько раз мы умоляли главного их жреца, или царя, — Бореадом он называется, — чтобы позволено было уйти нам. Разве они отпустят таких выгодных рабов, как мы! Бежать отсюда — невозможно. До берега не доплыть никому. Озеро, как наша Екатерининская гавань на Коле, никогда не замерзает… Соорудить же хоть плотишко какой-нибудь — нельзя, когда за тобой следят каждую минуту. Я пишу это только потому, что связал клятвой мою подругу… Но сколько мук принимает она, охраняя меня от чужих глаз и предупреждая о всякой опасности. Спасибо и на том!

Моя подруга, мне кажется, готова считать меня даже за самого Аварида, проживающего инкогнито среди них. Она надеется даже, что жребий не упадет на меня… Не даром же до сих пор я счастливо избегал этой участи.

Дело в том, что по существующему среди гипербореев преданию, какой-то гиперборей Аварид, тысячи полторы лет назад отправился куда-то путешествовать и пообещал вернуться… До сих пор о нем нет ни слуху, ни духу. Бореад, царствовавший в то время, отправил с ним десять свитков папируса, в которых была изложена история этого странного народа. Предки его были выходцами из Египта, и потомки, застряв здесь, еще не теряют надежды с помощью этих папирусов списаться со своими родственниками. Только найдется ли где-нибудь человек, который разберется в их иероглифах..

Это трудновато, хотя понять язык островитян легче. Ведь у них, как это ни странно, есть чисто русские слова: «береза», например, и значит — береза, а напишут такими каракульками, что не понять. Много слов, какие слышал я и у лопарей. Может быть, и наши лопари им родственники, только те одичали и все забыли, а эти дрожат над своей культурой и так цепляются за свое, что и еще тысяча лет пройдет, ничего здесь не переменится.

Аварид тот исчез и умер, конечно, но папирусы где-нибудь хранятся. Один из моих товарищей помогал старшему жрецу работать над выделкой пергамента и узнал от него, что Аварид направился через Кавказ. Мы долго думали об этом путешественнике и решили, что он направился в Индию. Где-нибудь в Лхассе, в тайниках Далай-Ламы, лежат эти папирусы, которые могли бы нас выручить из беды, если бы пришло кому-нибудь на ум разобрать их…

Но, говорят, туда европейцев не пускают даже.

Аварид же пропадает тысячу лет, и только косоглазые гипербореи могут верить в его возвращение. Во всяком случае, до сих пор он не вернулся еще, но они ждут его постоянно. Это он не велел им переступать границы острова, и они свято блюдут этот закон, в ловушку которого попались и мы. Я думаю, что они дождутся какого-нибудь умного человека, который явится. вместо этого Аварида и уничтожит закон.

Впрочем едва ли кому-нибудь будет от этого большая радость. Если им показать автомобиль или аэроплан — они подохнут от страха. И что делать этим живым покойникам за чертой своей страны?

Меня же уже не спасти никакому Авариду. День жребия приближается, и уверенность моей подруги едва ли поможет мне. Перехитрить жрецов невозможно. Пять лет наблюдаю я их и не могу разгадать фокуса, при помощи которого они заставляют вынимать жребий тех, кто заранее дли этого назначен.

Впрочем, повторяю, лучше подохнуть, чем жить в этой могиле, да еще на правах раба. Я буду рад уже и тому, что моя подруга сдержит свою клятву, и тем или иным путем эта рукопись дойдет до сведения культурных людей, которые рано или поздно превратят этот остров в музей и, может быть, будут мне благодарны за то, что..

V. Индийская мудрость

Шум шагов, звон оружия, ропот глухих голосов заставили Колгуя торопливо спрятать недочитанную рукопись. Огромное желтое солнце вздымалось над островом. На фоне багрового неба силуэты доктора и окружавшей его толпы вычертились необычайно отчетливо. Они спускались к берегу неторопливо и важно, сопровождая почетного гостя.

Колгуй встал, разглядывая этих странных людей, о которых повествовал на пергаменте несчастный топограф. Старый охотник, ошеломленный прочитанным, чувствовал себя, как во сне. Только спокойный вид доктора удержал его от немедленного бегства, но и это не помешало ему осторожно вытянуть со дна лодки старую, верную двустволку, опершись на которую поджидал он конца своего мнимого жуткого сна.

Доктор, облаченный все в тот же, отливавший на солнце всеми цветами радуги, шелковый халат, сошел первым на берег. Седобородые жрецы окружали его. Длинные плащи, свисавшие с их плеч, придавали им величественность. За ними стояли мужчины более молодые. Среди них находилось несколько воинов. Сзади толпились женщины. Детей не было видно вовсе, хотя на проводы доктора стеклось почти все население острова.

Прощальные речи гостя и провожавших были не длинны. Они были прослушаны всеми в благоговейном молчании.

Когда доктор направился к лодке, жрецы затянули унылую песню. Может быть, это был гимн солнцу? Его немедленно подхватили все мужчины и женщины.

Доктор ступил на нос лодки и поднял руки для приветствия. Колгуй облегченно вздохнул: конец мнимого сна приближался и, сверх всякого вероятия, он не мог не быть благополучным. Старый охотник, опершись веслом о берег, был готов по маленькому знаку доктора оттолкнуться и погнать лодку прочь.

И вдруг в ту же минуту, прерывая стройное пение отчаянным стоном, женщина в синем плаще вырвалась из толпы и, нарушая благочиние, бросилась на колени перед седобородым жрецом. Она в безумном волнении рассказывала что-то, махала руками, о чем-то просила, чего-то требовала.

Колгуй замер. Он узнал ее.

Доктор в недоумении слушал крики женщины, потом обернулся к Колгую.

— Разве вы выходили на берег?

— Нет, — буркнул тот.

— Что требует от вас эта женщина?

— Не знаю.

Жрецы приблизились. Доктор перемолвился с ними и тотчас же оглянулся на своего проводника.

— Что вам дала эта женщина?

— Бумажку какую-то..

— Отдайте ее назад, если не хотите остаться здесь навсегда…

Колгуй вынул скомканный пергамент и передал его доктору. Тот, не взглянув на пергамент, вручил его жрецам. Старший из них принял его спокойно, не взглянув на Колгуя, который бормотал себе под нос нелестную для жреца ругань.

Женщина, нарушившая порядок, вернулась в толпу подруг. Они только изумленно отстранились от нее, но продолжали петь, не смея ни одним несоответствующим жестом или словом оскорбить солнечное божество, поднимавшееся над их головами.

Колгуй счел минуту подходящей и, предупредив доктора, оттолкнулся от берега с такой огромной силой, с которой разве мог сравниться только гнев, душивший его.

Он взялся за весла. Лодка понеслась по зеркальной поверхности озера с невероятной быстротой, и скоро стройный гимн доносился с берега уже как далекое эхо.

Дымящийся розовый туман, легко надвигаясь на остров, скрыл и самих певцов.

Доктор опустился на скамью.

Колгуй насторожился, полагая, что тот немедленно потребует от него объяснений всего происшедшего. Но странный путешественник не нарушил ни словом привычного молчания. Он снял свой странный костюм и уложил его в кожаный мешок спокойно и аккуратно. Под халатом, на ремнях оказался фотографический аппарат. Доктор снял и его, уложив в тот же мешок. Затем, отдаваясь во власть теплого утра, он блаженно закрыл глаза и поднял лицо свое так, чтобы косые лучи солнца без помехи могли жечь его.

Колгуй не выдержал этого спокойствия.

— Я думаю, доктор, вы не пойдете со мной на спор против того, что будущей весной божество потребует в жертву к себе именно эту женщину? — воскликнул он, готовый насладиться изумлением своего спутника.

Но тот не открыл даже глаз, хотя счел нужным спокойно подтвердить:

— Вероятно, жребий падет на нее.

Колгуй со злостью налег на весла: вымещал гнев на воде, омывавшей проклятый остров, так как не имел для этого ничего другого под руками.

— Что же вы так-таки и оставите все это?

— А что бы вы хотели предпринять?

Доктор открыл глаза и посмотрел на своего проводника не без любопытства.

Это подействовало на того, как поощрение.

— Как что?! — закричал Колгуй, хлеща воду веслами со страстью и злобой. — Как что?! Надо рассказать об этом, людей созвать… В газетах напечатать…

— Зачем? — холодно спросил доктор.

— Как зачем? Чтобы все знали…

Серые глаза доктора впились в Колгуя с насмешливой ласковостью, но тут же погасли и затянулись, стали непроницаемо покойны и холодны.

Колгуй сжал губы и замолчал. Каменное спокойствие его спутника было непреоборимо. От него веяло холодом тысячелетних лабиринтов, и в первый раз сорвалось с губ охотника резкое слово:

— Да кто вы такой, чорт вас возьми? — крикнул он.

— Путешественник, — просто ответил тот.

— Откуда вы приехали?

— Из Индии.

— Зачем?

— Чтобы проверить, существует ли еще древний род гипербореев.

Простота и точность ответов обезоружили Колгуя. Он притих.

— Откуда вы знали, что они существуют?

— Из наших книг.

— И вы никому не объявите о том, что видели?

— Только тем, кто меня послал сюда.

— А я?

— Вы — можете поступать так, как вам угодно…

Колгуй замолчал, налег на весла и больше уже не возвращался к прервавшемуся разговору.

Он не обманул своего спутника — обратный путь до реки и по реке до тропинки, по которой можно было подняться до чума лопаря, взявшего на себя заботу о лошадях, они совершили скорее, чем путь прямой отсюда до острова.

Целодневный отдых на острове сделал свое дело. Сменив лодку на лошадей, Колгуй охотно согласился со своим спутником немедленно продолжать путь.

Обратный путь совершался с не меньшим благополучием, но в большем молчании. Доктор положительно не открывал рта, тем более, что и проводник его на этот раз не очень тяготился молчанием.

Старый охотник чувствовал себя необычно. Он погружен был в трудное и непривычное занятие: он думал. С тяжестью и неуклюжестью мельничных жерновов перемалывал он в своей молчаливой задумчивости все происшедшее. И только, когда эта мучительная работа подходила к концу, он прервал молчание и тихо спросил доктора.

— Так вы, доктор, может быть, из Лхассы, от самого Далай-Ламы притащились сюда?

— Нет, — спокойно ответил тот. — Я из Тадж-Магала близ Агры — из Индии…

— Это там нашли вы папирусы?

— Да, — коротко подтвердил доктор.

— И дозвольте уж узнать, — продолжал допытываться Колгуй, вспоминая рукопись, читанную им в лодке, — какой чорт помог вам разобраться в том, что там было накарежено?

— Сравнительное языковедение, — просто, точно говорил о ночлеге, ответил доктор. — Я не знал, — с улыбкой добавил он, — что вы не дремали в лодке, а успели основательно познакомиться с пергаментом, который вручила вам женщина.

— Да уж поверьте, что я знаю теперь немного меньше, чем вы, доктор. Есть-таки у меня много нового, о чем можно будет поболтать за кружкой пива…

И снова погрузились спутники в молчание и снова зашевелил жерновами своего мозга Колгуй, — впрочем, не надолго, так как путь их уже приближался к концу…

Маленький отряд вернулся в Колу поздней ночью, и надо сказать, что лишь это обстоятельство спасло путешественников от шумной встречи и выражений крайнего изумления по поводу их благополучного возвращения.

Только расставаясь со своим проводником, доктор точно пришел в себя и с большой учтивостью засвидетельствовал Колгую свою признательность крепким и теплым рукопожатием. Это растрогало старого охотника настолько, что он решился, было, снова возобновить разговор о гипербореях.

Однако доктор и на этот раз остался последователем индийской мудрости.

Он не изменил ей и впоследствии. Именно потому-то повесть о Стране Гипербореев и становится теперь известной читателю из третьих рук…

Кольский полуостров и Мурманское побережье

Географический очерк Н. К. Лебедева

Древняя страна Борея. — Край сказок и легенд. — Родина лопарей. — «Поморы». — Естественные богатства Кольского полуострова. — Его будущее.

На далеком севере, близ студеного ледовитого моря, раскинулся обширный Кольский полуостров. Занимает он площадь, равную целой Англии (без Ирландии и Шотландии), и на его территории можно было бы свободно разместить пять губерний, равных по величине Московской.

Почти до самого последнего времени этот край был, пожалуй, наименее известным и, в полном смысле слова, наиболее глухим углом СССР.

Большинство из нас смутно даже представляло себе, где находится этот край. Страна чудовищных морозов, вечных снегов и льдов, беспросветного мрака и короткого полярного лета, — вот какое представление сложилось у нас о Кольском полуострове. До самого последнего времени этот край, далеко заходящий за «полярный круг», многие считали совершенно необитаемой землей.

Но, в действительности, Кольский полуостров — не такая уж обделенная природой страна, какой она рисуется в нашем воображении. Весь полуостров лежит за полярным кругом, гораздо севернее последнего северного большого города — Архангельска. Тем не менее, климат его значительно теплее многих областей СССР, лежащих южнее полуострова. Зима на нем немного холоднее московской, а на самом побережьи — даже теплее.

Объясняется это тем обстоятельством, что все побережье Кольского полуострова обласкано теплыми струями Гольфштрема — морского течения из тропических областей. Благодетельные струи Гольфштрема, проходящие в 100 километрах от берега, приносят сюда, на далекий север, теплое дыхание тропиков. Струи Гольфштрема преграждают доступ к Кольскому полуострову полярным льдам.

В древности — быть может, пять-шесть тысяч лет дазад — воды Гольфштрема были, возможно, еще теплее, проходили ближе к берегам, и, возможно, климат Кольского полуострова был еще мягче.

Быть может, эта пустынная ныне область в глубокой древности была густо населена, и полуостров являлся центром первобытной культуры. Когда исследователи проникнут в глухие дебри этого края, то, возможно, им удастся натолкнуться на древние следы этой культуры…

Недавно в газеты проникло известие, что в одном месте Кольского полуострова найдены развалины доисторических каменных пещер. Это известие привлекло внимание многих ученых. Весною этого года в СССР приезжает знаменитый исследователь полярных стран Фритиоф Нансен, который, совместно с советскими учеными, займется исследованием Кольского полуострова.

Надо надеяться, что предстоящие исследования откроют много неведомых до сих пор тайн этого забытого уголка земли. У многих народов, начиная с народов древности, с европейским севером было связано много легенд и преданий.

Древние греки именно здесь помещали царство Борея, населенное блаженными гиперборейцами, которые обладали вечной юностью, не знали болезней и наслаждались непрерывным светом незаходящего солнца. Каждый гипербореец мог жить до тысячи лет, и только пресыщенный жизнью прерывал ее, бросаясь с прибрежной скалы в глубокое море…

В преданиях древних индусов есть упоминания о «дне и ночи богов», которые длятся по полугоду, и о стране, где можно видеть вращение «небесных колес», то-есть круговое вращение звезд около небесного полюса. А это можно наблюдать только за полярным кругом.

В древних преданиях финских народов область Кольского полуострова — по-фински «Похьвола» — считается мрачным царством злой «Лоухи» — хозяйки севера. Это она похищает зимою солнце и запирает его в темную пещеру. В «Калевале» (национальная финская былина) Кольский полуостров описывается так:

Много снегу на Похьволе,

Много льду в деревне хладной,

Снега реки, льда озера…

Там блестит застывший воздух,

Зайцы снежные там скачут,

Ледяные там медведи

На вершинах снежных бродят.

Там и лебеди из снега,

Ледяных там много уток, —

В снеговом живут потоке,

В ледяной плывут пучине…

В исторические времена Кольский полуостров являлся местом борьбы и столкновений русских и скандинавов. С незапамятных времен вооруженные «ватаги» славяно-руссов приходили сюда, чтобы заниматься морскими, рыбными и звериными промыслами в «Полуночной стране на Студеном море». В старинных русских летописях мы встречаем неоднократные упоминания о том, что новгородцы «…в лето (такое-то) ходиша на Мурманы и повоеваша». (Слово: «Мурманы» есть испорченное Норманы — «жители севера», так называемые встарину жители Скандинавии).

Новгородцы и норманы встречали да Кольском полуострове довольно густое местное население, которое именовало себя народом «лопь» или «лопарями».

Название это, по объяснению одних ученых, означает «кочевник», а по мнению других — «пещерные жители». Вполне возможно, что второе объяснение ближе к истине, потому что — как мы уже, упоминали выше — на Кольском полуострове за последние годы были открыты остатки древних доисторических пещер, в которых, вероятно, и жили первобытные предки лопарей.

Современные лопари, в отличие от самоедов, живущих в переносных «чумах», строят бревенчатые четырехугольные юрты, или «тупы». Лопарская «тупа» — это грубо построенный сруб, с плоской крышей и одним-двумя маленькими оконцами, которые на зиму наглухо затыкаются разным тряпьем. На потолке «тупы» проделана дыра для выхода дыма, а в углу устроен из камней очаг, на котором лопарь варит оленину и кипятит чай.

Все убранство «тупы» состоит из нескольких обрубков толстстых бревен для сидения и нар, на которых кучей навалены оленьи шкуры. Около камелька, на небольшой полочке стоит ведро для воды, деревянные миски, котелки и кружки для чая.

Незамысловатые лопарские юрты раскинуты часто среди обкатанных валунов, являющихся остатками ледниковой эпохи, которая, по вычислениям финского геолога Такнера и шведского ученого Де-Геера, здесь исчезла гораздо позже, чем в центре СССР, а именно — около шести-восьми тысяч лет назад.

На Кольском полуострове живут также и русские, большей частью — потомки старинных новгородских «охочих» людей. Русское население искони известно под названием «поморов», так как оно обитает, преимущественно, на побережьи. Начиная от границы Финляндии, на Рыбачьем полуострове и вплоть до мыса Святой Нос, на протяжении — по прямой линии — свыше 500 километров, длинной цепью тянутся маленькие хибарки. Это — рыбачьи поселки поморов.

В географическом отношении, Кольский полуостров предстает очень разнообразную область. Поверхность его большею частью гориста. Здесь проходят отроги Скандинавских гор. В центральной части полуострова возвышаются Хибинские горы и Луявр-Урт, вершины которых поднимаются более чем на тысячу метров.

Хибинские горы — в европейской части СССР третьи по высоте, вслед за Кавказскими и Уральскими, — представляют совершенно своеобразный минеральный мир, может быть, нигде более не повторяющийся. В этом их громадный научный интерес. Хибины в разных направлениях прорезаны минеральными жилами, включающими в свой состав такие редкие элементы, как цирконий, титан и марганец. Среди хибинских минералов, которые в настоящее время подробно, изучает акад. А. Е. Ферсман, выдаются: «лопарит», имеющий вид кубических кристаллов черного цвета, и «рамзаит» — темно-коричневые кристаллы, с сильным блеском на плоскостях спайки. Недавно в горах открыта урановая руда, содержащая радий. Если окажется, что урановой руды в Хибинах много, то эти горы сделаются новым центром добычи радия.

Полуостров изобилует реками и озерами. Из рек наиболее значительными являются Кола и Тулома, а также Поной и Варзуга. Самые большие озера — Имандра, Кола, Умнявр, Луявр и Нот.

На Северном берегу Кольского полуострова горы круто подступают к самому океану, в виде мрачных голых утесов. Скалистые, почти отвесные берега Мурмана стоят неприступной крепостью над морской пучиной. Грозная и мощная красота чувствуется в этих гранитных утесах, каменной грудью защищающих землю от набега седых волн океана.

Южный берег Кольского полуострова омывается Белым морем. Горные утесы покрыты здесь местами густым еловым лесом. Нежные, мягкие очертания этих гор и покрывающая их зелень заставляют забывать, что находишься на далеком севере, на самом полярном круге.

Особенную красоту краю придают многочисленные водопады, — «падуны», как их здесь называют. В этом отношении особенно выделяется река Тулома. Долина ее вообще представляет одну из самых живописных местностей Кольского полуострова. Красивые скалистые берега, островки, неожиданные повороты реки, пенящиеся пороги, местами поражающее разнообразие растительности, — все это заставляет забывать, что река течет за полярньш кругом.

Туломские водопады по красоте и величию стоят не ниже знаменитого Рейнского водопада в Шафгаузене. Красивейший из водопадов находится поблизости Туломского погоста. Здесь Тулома, стесненная гранитными скалами, разъяренная сотней порогов, преграждающих ей путь, низвергается с высоты 12–15 метров почти отвесно сплошной пеленой.

Реки Кольского полуострова богаты рыбой, а в лесах южной половины водятся разные звери: бурые медведи, волки, лисицы, куницы, выдры и зайцы. Из птиц в лесах и на озерах Кольского полуострова много встречается куропаток, тетеревов, рябчиков, глухарей, уток, гусей и других лесных и плавающих птиц.

Но главное богатство края составляют морские звери и рыбы. На Мурмане в обилии водится треска, сельдь, навага, семга, лосось, камбала и десятки других видов рыбы. Вся эта рыба привлекает к Мурманску бесчисленное количество акул.

Обилие акул на Мурмане привлекло за последние годы усиленное внимание норвежцев.

Акула дает много превосходного жира, а из акульей кожи выделывается очень прочная шагрень. О количестве акул на Мурмане можно судить хотя бы по тому факту, что некоторые колонисты-норвежцы набивают в день по триста акул, достигающих нередко 5–6 метров длины.

Мы не будем говорить здесь о почти не исследованных минеральных богатствах края. Разрабока этих богатств, встречающихся во многих местах, еще ждет человека… Но в настоящее время полуостров представляет пустыню. На всей территории его живет не более одной сотой населения Москвы.

Только с проведением в 1916 г. Мурманской железной дороги, край понемногу начинает оживляться. Город Мурманск, основанный всего десять лет назад, насчитывает уже около семи тысяч жителей и развивается с лихорадочной быстротой.

Сейчас в Мурманске строится электрическая станция, проектируется постройка судостроительной верфи, лесопильного и кирпичного заводов, ремонтных железнодорожных мастерских.

Так постепенно в древнее царство Борея и седой злой Лоухи проникает культура, и творческий труд человека преобразует дикие пустыни севера. Там, где теперь мрак полярной ночи освещается лишь светом северного сияния, скоро загорятся огоньки электрических фонарей…

Вниманию подписчиков

В предыдущем номере «Следопыта» был объявлен список книг, которые высылаются подписчикам нашего журнала за небольшую доплату (сверх приложений).

Помещаем здесь второй список книг, высылаемых всем подписчикам за доплату в 2 руб. (два рубля) за все 5 книг (стоимость этих книг в отдельной продаже составляет 3 руб. 55 коп.):

1) «Провокатор». Повесть Н. Осиповича (72 стр.).

2) «Казарма». Рассказы С. Григорьева. (144 стр.).

3) «Дуглас Твэд». Роман И. Куниной. (108 стр.).

4) «Под знаком Единорога и Льва». Записки солдата. Э. Финберт. (160 стр.).

5) «Народ на войне». Сборник записей С. Федорченко. (128 стр.).

Доплата за приложения (2 р.), независимо от того, где была произведена подписка на журнал (в Изд-ве, через почту, через какую-либо экспедицию печати или контрагента), должна высылаться НЕПОСРЕДСТВЕННО В АДРЕС Изд-ва: Москва, Варварка, Псковский пер, д. 7/9, Акц. Изд. О-во «Земля и Фабрика». При доплате на купон перевода надо наклеивать адресный ярлык, или указывать, когда и где была произведена подписка.

Заморские приключения Джонни Руш

Медный остров

Морской рассказ Е. С. Бывалова[4]

Среди вечных туманов, среди рева хмурого Берингова моря, в группе Беринговых островов обрывистой каменной глыбой лежит остров Медный. Купер-Айленд — зовется он на морских меркаторских картах. На нем находятся лежбища котиков. Много лет подряд команды хищнических шхун били дорогого зверя. Так было раньше. К тому времени и относится этот рассказ. В настоящее время, когда на острове имеется радио, когда у берегов крейсирует красный вымпел, шкипера хищнических шхун хорошо знают, что теперь не те времена, и, несмотря на это, терпеливо выжидают случая для хищнического набега, ибо риск есть риск, а удача есть удача…

I

— Годдам! Проклятый зюйд-вест[5]!.. Скоро сутки, а нам никак не выбраться… Чтоб его черти взяли!.. — ворчал капитан трехмачтовой американской китобойной шхуны «Свит Хом».

Капитан Вайт — англичанин. С детства плавает под американским флагом. Перенял все характерные особенности янки. Это — человек лет сорока пяти, рыжий, с гладко выбритым лицом. Загорел от долгого пребывания под тропиками. Угрюмый, рослый, широкоплечий. Весит он около четырех пудов. Большой любитель сода-виски: пьет каждые полтора часа. Независимо от погоды, капитан пьет с утра вплоть до той минуты, когда он засыпает на своей мягкой, удобной койке.

Единственное существо в мире, которого он боится до смерти, это — его миссис, сухая, сварливая гречанка. Она держит его в черном теле.

И отличительная черта капитана — отвращение ко всему греческому. Он всегда отсылает обратно грека-матроса, говоря, что ему греков не надо. Пока он командует шхуной «Свит Хом», ни один грек служить у него не будет. Заходить в греческий порт — для него настоящая пытка: здесь порядочному моряку приходится пить нечто среднее между чернилами и уксусом и закусывать маслинами, ракушками и каракатицами. Ни один, мало-мальски уважающий себя, моряк не должен ничего вкушать от греческой кухни. Греция, де, самая грязная и жуликоватая страна в Средиземном море. Земля, где нет виски — не земля; в порты, где нет хорошего кабачка, заходить не стоит.

Другое дело — Берингово море. Капитан Вайт знает его, как свои пять пальцев, несмотря ни на какие туманы и штормы. Крейсера, тщетно гонявшиеся за шхуной «Свит Хом», это хорошо знают. Он не один раз заводил их на банки, в морскую капусту. Недаром он прекрасно изучил приливы, отливы, ветры, течения и малейшие их колебания. Ему надо поскорее добраться до Медного. Там должны быть большие стада котиков. Капитан был сильно не в духе и злился.

— Проклятый туман!..

— Ветер заходит к зюйд-осту, сэр, — несмело вставил штурман Смит, заглянув в компас.

— На кой дьявол мне ваш зюйд-ост!.. В этих широтах горизонт очищается только при осте, — и то не надолго… Мне бы только найти этот проклятый Медный Остров… В этом чортовом тумане не видно собственного носа… Как на румбе, Джони?

— Зюйд-зюйд-ост… пол-оста, сэр, — ответил Джони Руш, крепкий, грудастый, приземистый парень. Его полгода назад подобрали в море в шлюпке, раненого, без сознания.

— Оль-райт… Выбрать шкоты кливерам[6]! Да живо, чорт побери! — рявкнул шкипер так неожиданно, что стоявший на руле Джони Руш и штурман Смит вздрогнули.

— Боцман! Где вас там черти носят? Почему у вас шкоты не выбраны? Я вас спрашиваю?!

Боцман прохрипел:

— Шкоты втугую, сэр.

— Кой чорт втугую — болтаются, как коровьи хвосты!.. Выбрать сию минуту до отказа!

— Есть!..

Через секунду было слышно, как поскрипывали блоки у выбираемых втугую шкотов кливеров.

С бака донеслось:

— Закреплено, сэр!

II

Несмотря на все ухищрения хмурого и свирепого шкипера, шхуна «Свит Хом» никак не могла выбраться. Пробило восемь склянок… Вахтенные, уставшие от постоянной лавировки, давно уже предвкушали предстоящий отдых в кубрике, где можно покурить, растянуться на узкой, жесткой койке и хоть немного согреться. Шумно спускались по крутому трапу, внося с собой сырость и холод.

Жак Курто, веселый, жизнерадостный матрос-канадец, снимая дождевик и вешая его на гвоздь, проворчал:

— Ну и Командорские острова! Будь они прокляты!.. Всю жизнь не забуду.

Отряхивая зюйдвестку и усаживаясь у печки на один из длинных, похожих на гроб, сундуков, Джекобс буркнул:

— Хорошенькая погодка, нечего сказать! Только бы вырваться из этого анафемского Берингова моря..

— В другой раз меня сюда никакими котиками не заманишь!

— А все проклятый Бординг-мастер! Расхвалил так, что у нас слюнки потекли.

— А вы, причальные тумбы, и поверили, уши развесили! Думали, доллары сами посыпятся к вам в карманы? — закуривая огрызок гипсовой трубки, презрительно процедил рыжеголовый матрос Мак-Гиль. — Да, джентльмэны, до долларов еще далеко. Шкипер порядочно пота из вас выжмет — доллары не так-то легко достаются!.. А где же Джони Руш?

Канадец Курто ответил:

— Джони?.. Он все с коком спорит, доказывает, что «Советы» — единственная страна, где такие голоштанники, как мы, сами управляют, без королей и президентов.

На трапе показались чьи-то резиновые сапоги.

— Алло! Вот и сам Джони. Ну что? Убедили кока?..

— Черномазый дурак!.. Я ему говорю: я сам читал радио с советского парохода, там говорится: «Рабоче-крестьянское правительство»… А он говорит: «Все равно, оно долго не удержится!». Я говорю: восемь лет, как управляют… Не верит: «Скоро, скоро за них возьмутся как следует» …

Мак-Гиль спросил:

— А Одесса — это тоже советская страна?

— Конечно! Чортова гибель пароходов заходит! А какие там арбузы, дыни!.. а икра!.. а водка!.. Укачаешься!..

Показывая полный рот ослепительной белизны зубов, Курто захохотал:

— Как только придем в Нью-Йорк, два дня подряд буду есть зернистую икру и пить русскую водку!..

Все время молчавший Томсон перебил:

— А ветер, кажется, свежает…

Курто отозвался:

— Тем лучше, скорей будем дома! Откровенно говоря, мне до смерти надоело болтаться на этой паршивой посудине!..

— Ишь, как скрипит…

С палубы доносилось:

O-о-а-о-о-уво-уай-о-о-иая…

Ту-ми ва-а-а-а-ау-уо-иая!..

III

Ни к кому не обращаясь, Томсон спросил:

— Куда мы сейчас идем?

Сердито сплюнув в угол, Джекобс ответил:

— А чорт его знает!.. Разве у нашего старика что-нибудь узнаешь!

Пытаясь удержать равновесие, продолжал:

— Ишь его, как болтает!..

— А ты бы его спросил как-нибудь утром, после кофе, повежливее этак…

Курто захохотал, при мысли, что бы из этого вышло.

На шхуне все знали, как не любил и не допускал старый, свирепый шкипер какой бы то ни было фамильярности.

С трудом спускаясь по трапу, стараясь не сорваться, судовой кок Джимми ворчит:

— Пусть меня назовут протухлою солониной, если я когда-нибудь пойду за этими проклятыми кошками!.. Поступлю на пакетбот! Там хоть команда похожа на людей. А здесь варить не из чего! Продукты самые подлые, да было бы еще для кого!.. Сейчас шкипер опять запустил в меня тарелкой. Чтоб его черти швыряли так на том свете! То-о-же… джентльмэн!..

Судовой плотник, швед Петерсен, протянул с койки:

— Ну, ты, наступи себе на язык. А вам, ребята, рекомендую поспать — кто и как может. Возможно, нас скоро опять вызовут наверх. Ветер свежеет не на шутку.

«Свит Хом» скрипит всем корпусом. Раскачивается во все стороны. Волнение увеличивается. Бьет в борта. Особенно остро чувствуется, что только деревянная обшивка отделяет от холодного, гневного моря.

В кубрике накурено и душно. Пахнет ворванью, смолой, дегтем. Слышен крепкий храп людей, уставших от тяжелой работы. Матросы инстинктивно, сквозь сон, упираются то корпусом, то коленями в тонкие перегородки своих коек, чтобы не вывалиться.

Койка Джони — поперек судна. Шхуна стремительно ложится то на один бок, то на другой, и, сообразно с этим, ноги у Джони летят вверх, а голова куда-то вниз, и наоборот. Изредка у него вырывается совсем не по-английски:

— А, щоб тоби!..

Спустя секунду он опять храпит.

Судовой кок перед сном ругается по-испански. Ловит жестянку с маргарином и рассыпавшиеся окаменевшие бисквиты.

Ими смело можно разбить голову, — так говорит канадец. Кок поправляет болтающуюся во все стороны на цепочках лампу, слабо освещающую кубрик. Ворчит и ложится спать. А наверху гудит ветер в такелаже, и угрюмо рычит холодное Берингово море…

IV

На баке пробило полсклянки. Потягиваясь на своем пробковом матраце, Томсон, как-то особенно крякнув, перебросил на край койки рыжие ноги. Наспех надевает длинные теплые шерстяные чулки.

— Это от моей миссис, — говорит он Джекобсу, тормоша его за шиворот.

— Ну, вставай, слышишь?.. Живо! Вставай, ржавая уключина! Полно дрыхнуть.

— М-м-м … — мычит Джекобс.

— Проклятая собачья жизнь!..

Не рассчитав качки, ударяется головой о стенку.

— Проклятое судно!

Петерсен скрипит:

— А зачем вы на него нанимались?..

Томсон, натягивая резиновые сапоги, отвечает:

— Когда у человека не совсем хорошие отношения с властями, а в особенности — с полисмэнами, остается только одно: надеть на себя пеньковый галстук, или поступить на такую посудину.

— Галлоу, Джони Руш!.. Довольно валяться! Вставайте! Вам на руль с двенадцати.

Джони быстро надел толстые, тяжелые, с короткими голенищами морские сапоги. Напялил дождевик, подвязал зюйдвестку. Подумал немного. Накрошил ножом едкий прессованный табак. Набил трубку.

Петерсен, готовый выйти на палубу, дергал за плечо канадца.

— Вставайте, чтоб вас чорт побрал! Дрыхнет, как кашалот!

— Опять вставать!.. О, сакр д'юн пип!..

Легкий, как мячик, канадец соскакивает с койки.

Бьет двенадцать. Боцман, здоровенный, длинный детина, заглянув в люк, кричит:

— Все наверх!.. Да живо!

Недовольные, ворча и бранясь, торопливо толкая друг друга, поднимаются матросы по крутому трапу на палубу. Джони Руш идет к штурвалу. Сменяет продрогшего рулевого.

— Порко, дио!.. Какой маледетто холод!.. Брр!.. Скорей в кубрик… Аддио, счастливой вахты, Джони Руш!..

Балансируя по скользкой палубе, итальянец Джованни уходит — торопится согреться.

Туман заметно рассеялся. Ветер спал. На горизонте стал вырисовываться контур гористого берега.

Послышался голос капитана, выходящего из своей каюты.

— О, йес! Погода выравнивается… Вам, мистер Смит, не мешает пойти погреться, соснуть… Широта у нас 54°32′ зюйдовая и долгота 192°28′ ост… Значит, мы с вами не наврали. Вы видите эти горы?. Это остров Медный. Ну, а теперь покойной ночи, мистер Смит! Вы можете итти.

— Доброй ночи, сэр!

Штурман нырнул в каюту. С наслаждением предвкушал удовольствие проглотить чашку горячего кофе; хлебнет коньячку, растянется на койке…

Капитан Вайт окинул пытливыми глазами рангоут шхуны. Подумал: «А такелаж здорово поизносился»… Прикинул в уме, во что обойдется замена новым. Скользнул взглядом по бизань- и грот-топселям. Ярко выделялись свежепоставленные заплаты. Буркнул угрюмо под нос:

— Необходим новый комплект парусов.

Добычу котиков на Беринговом море нельзя было считать спокойным и легким делом. Капитан Вайт, благодаря противному, ветру, дующему все время в лоб, пришел сравнительно поздно: в начале августа. Наиболее же благоприятным временем для ловли считается июнь. Тогда котики вылезают на свои прошлогодние места у прибрежных рифов.

Шхуна, разрезая и вспенивая острым форштевнем поверхность моря, заметно приближалась к ясно вырисовывавшимся очертаниям скалистого берега. Остров Медный состоит из горного хребта, пересеченного ущельями и небольшими долинами. Если смотреть на остров Медный с острова Беринга, то Медный кажется состоящим из трех небольших островов, почти лишенных растительности. Берега острова неприветливы, скалисты, обрубисты. Неподалеку от острова — много рифов и скал.

Зная все это, капитан Вайт шагал по палубе. Обдумывал с какой стороны ему удобнее стать на якорь. Зорко вглядывался в очертания берега. Заметил гору конической формы, возвышающуюся над южной частью острова. Эта гора служила ему прекрасной приметой для отыскивания гавани.

— Держите на эту высокую гору, Джони!..

— Так! Одерживай!.. Так!.. Право, лево, не сдаваться…

— Есть… Право, лево, не сдаваться! — как эхо, повторял слова команды Джони Руш.

Судно, послушное опытной руке рулевого, быстро приближалось к горе.

Подумав минуту-другую, капитант Вайт вспомнил: где-то неподалеку должна быть так называемая Китоловная банка..

— Чуть-чуть лево! Еще лево!..

— Есть, еще лево, — ответил Джони.

— Эй, на баке! Приготовить лот. Бросайте!.. Сколько?

— Пятьдесят девять метров, сэр…

— Оль-райт!.. Еще!

— Проносит, сэр…

— Сколько?

— Пятьдесят три, сэр!

— Так. Топселя долой!

При уборке топселей не обошлось без инцидента: судовой плотник, швед Петерсен, которому в этот день чертовски не везло, поскользнулся на палубе, протертой олифой. Вытянулся во весь рост… Еще не встав на ноги, он успел уже сто раз выругаться. Лишь сорвав гнев на судовом коте Снаппи, обычно молчаливый и довольно угрюмый плотник Петерсен успокоился.

Капитан, стоя на юте, внимательно посматривал за борт. Остерегался попасть в морскую капусту, растущую на рифах. Посмотрел на часы. Спросил у Джекобса, стоявшего с лотом на борту у фок-мачты:

— Как глубина?

Убедившись, что лот достиг дна, Джекобс крикнул нараспев:

— Со-орок два!

Шкипер ответил:

— Ладно!.. На баке! Приготовить якорь к отдаче!

— Готово, сэр.

— Фок-, грот- и бизань-шкоты подобрать! Приводите к ветру, Джони! Стаксель и кливера — долой!..

Матросы, довольные, что плавание подходит к концу, носились, как угорелые.

Послышался властный окрик:

— Отдать якорь!..

Загремел якорный канат. «Свит Хом» стала на якорь. Берег недалеко.

— Стоп — травить!.. Сколько?.

— Пятьдесят девять метров, Сэр…

— Потравите канат до шестидесяти трех метров. Этого будет достаточно…

Боцман прохрипел:

— Слушаюсь, сэр…

Услыхав грохот каната, мистер Смит вышел на палубу. Это был совсем молодой человек — штурман. Это его первый рейс. Он робок и застенчив. Не совсем уверен в своем знании морского дела. Если бы не выгодные условия службы, дающие ему возможность поскорей жениться, ни за что бы не пошел к капитану Вайту. Он его боялся до смерти. Пробило восемь склянок.

— Ну-с, мистер Смит, распорядитесь, чтобы спустили шлюпки… Людей прикажите хорошенько накормить! Пусть отдохнут как следует. Им предстоит горячее дело…

Шкипер направился к себе в каюту. Штурман робко спросил:

— В котором часу прикажете отправить людей — и сколько?.

Шкипер, не оборачиваясь, ответил:

— В одиннадцать часов одиннадцать молодцов.

V

Серый, туманный, день. В воздухе носятся маевки, большие поморники и белые крикливые чайки. Изредка пролетает альбатрос. Часы показывают без четверти одиннадцать.

От шхуны отвалила шлюпка. На корму к рулю сел Джекобс. Команда была в прекрасном настроении. Все одиннадцать человек горячо обсуждали вопрос о предстоящей охоте. Джекобс, не раз бывавший в этих местах, весело покрикивал:

— Навались, берег близко!..

Канадец Курто сбалагурил:

— Ох, скорей бы Сан-Франциско…

Сквозь прибой с берега доносился неясный шум. Джекобс сказал:

— Слышите?.. Это — котики.

Джони отозвался:

— Ба, да их тут тысячи! Ого, значит, поработаем…

И действительно, небольшая отлогая часть крутого берега была сплошь покрыта котиками. Канадец, сидевший на носу, чуть-чуть не опростоволосился: принял их за прибрежные камни. Среди волн легкого прибоя там и сям виднелись головы животных, спешивших к берегу.

Джекобс скомандовал:

— Правая на воду! левая табань!

Снял руль. Шлюпка развернулась.

— Табань обе! Дрек отдать! Трави дректов! Шабаш!..

Первым выскочил Джекобс, за ним Мак-Гиль, Томсон и Джони. Схватив кормовой фалень, они так сильно его дернули, что китаец Чао, стоявший на банке, потерял равновесие. Сковырнулся в воду. Отплевывался. Ругался. При общем смехе выбрался на берег. Курто уверял всех, что китаец не выдержал соблазна и нарочно принял ванну. Шотландец Кинд и Петерсен раздавали матросам дубинки.

В воздухе стоял визг, рев, вой и хрюканье. Среди прибрежных камней, на песке и на отшлифованных зыбью скалах, — везде копошились котики. Можно было подумать, что все котики Берингова моря условились здесь собраться.

Старые секачи, маленькие детеныши, серые котихи — их матери — и полусекачи, — все это дралось, блеяло, хрюкало, ссорилось, играло, било ластами о землю и лезло друг на друга. Часть их табунами стремилась к морю и уплывала. Другие возвращались, поднимали возню, кувыркались, а чаще всего дрались между собой из-за места, или за право обладания самкой. Дрались жестоко, ластами, кусались зубами, вырывали кожу с мясом. Вот секач за что-то строго наказывает свою жену. Схватил ее зубами за шиворот и бьет ее ластами о землю так сильно, что несчастная, повидимому, теряет сознание…

Джекобс поясняет:

— Это за небрежное отношение к детям.

— Да, каро мио, семейная дисциплина у них очень строгая, — сказал Джованни.

Послышался голос Джони:

— А, стонадцать чертив!..

Бедняга не знаком с нравами котиков. Пнул одного из них ногой. Большой, старый секач, весом около двухсот сорока килограммов, величиной с небольшого быка, свирепо зарычал. Вцепился зубами в сапог перепугавшегося матроса.

Джекобс крикнул:

— В чем дело, Джони?.. Испугались? Гоните их наверх, туда, в гору!

— Видите, сейчас два часа, скоро начнется отлив.

Канадец огрызнулся:

— Да, хорошо вам говорить: «гоните», когда эти твари кусаются, как собаки!

Петерсен передразнил его:

— Кусаются!.. А вы кусните его вот так!

Размахнулся шлюпочным крюком.

Зверь озлился и зарычал свирепее. Остальные котики, подгоняемые матросами, послушно запрыгали. Упирались ластами, сгибали спину.

— Томсон, Мак-Гиль! Не гоните малышей! Не стоит! Вы с Джованни гоните четырехлеток. А я с Петерсеном, Джони и канадцем погоним трехлетних.

Итальянец закричал, как сумасшедший:

— Аванти, порко дио! Вперед!

Мак-Гиль рычал:

— Алло!

Томсон подгонял котиков, — как-то причмокивал, будто гнал стадо йоркширских свиней. Петерсен и Джекобс толкали животных крюками. Звери фыркали. Отдувались. Они устали. Заупрямились и не хотели итти. Заметив это, Джекобс крикнул:

— Стоп! Довольно!..

Но итальянец увлекся, не слышал.

— Стой, говорю я, тысячу чертей тебе в глотку! Стой, итальянская макарона! Если их так гнать, мы перепортим шкуры, или они передохнут…

— Что?.. Передохнут?.. Слышите Мак-Гиль?! Стойте же! Нет, плавать в море, где нет солнца, не спать, мерзнуть, мокнуть на этой анафемской шхуне для того, чтобы эти проклятые животные «передохли»!.. О, нет, я не дурак!

— Томсон, дайте кошкам отдохнуть.

Томсон ответил с досадой:.

— Да пусть отдыхают, чорт с ними!..

— Смотрите, Курто, как итальянец уже ухаживает и заботится о своих животных…

Мак-Гиль буркнул:

— Ему доллары снятся…

Канадец рассмеялся.

— А что ж, доллар штука хорошая…

Джекобс, выколачивая трубку о каблук, сказал:

— Сегодня нам надо, во что бы то ни стало, покончить с этой кошачьей командой. До отлива. Как только пригоним их до места, надо поторопиться. Шкипер говорил, что даст на брата по дюжине шкур…

— О, ля-ля!.. — воскликнул канадец.

— Пятьдесят долларов за шкуру!.. Чорт возьми! Это — сумма!.

К ним подошел китаец Чао.

— Ну, ты, передай Кингу, ирландцу и канаку Маппи, чтобы забирали дубинки. Они там, в шлюпке. Пусть идут сюда скорей. Понял?

Чао залопотал:

— Больше кошек, больше денег. Моя понимай, минога кошка есть Фриско, минога, шибко минога доллал есть… Мадама есть… Чао пойдет и скажи: «Шибко ходи сюда… Лабота миного есть»…

Побежал китаец. Ловко перепрыгивает через котиков, хрюкающих при его приближении.

Джекобс подождал немного. Не торопясь, вынул часы и сказал:

— До отлива осталось немного. А вот, кстати, наши молодцы идут… Ну, джентльмэны, пора!

Началось что-то дикое. Избиваемые животные в паническом ужасе прятали головы друг под другом. Пытались спастись от не знающих жалости дубинок. С воем метались из стороны в сторону. Забивались под камни. Рычали, кусались и всюду наталкивались на короткие, обитые железом дубинки. В воздухе стон стоял. Многие беспомощно лежали, перенося удары. Только крупные слезы катились из их глаз. Чувствовался предсмертный ужас котиков. Большинство из них уже лежало с разбитыми головами, обливаясь кровью…

Джекобс, Томсон, Джони Руш, Курто и Джованни, не горячась, хладнокровно, ловко и быстро колотили котиков дубинками по головам.

За ними шли Чао, Кинг, Мак-Гиль, Петерсен, ирландец Лин и канак Маппи.

Никто не испытывает никакой жалости. Им видятся доллары. Слышится их легкий звон. Джони Руш как-то не по себе. Старался, по крайней мере, кончать с одного раза. Ему жаль видеть слезы у раненых на-смерть животных.

Идущие сзади с изумительнои быстротой снимают шкуры с убитых животных.

Через полчаса на месте бойни — груда аккуратно сложенных шкурок: Джекобс торопится снять и доставить их на судно. Он по опыту знает, что они быстро портятся. Или, как говорят, «загорают».

На шхуне тоже не хлопают. Шкуры на палубе складываются и пересыпаются мелкой солью.

Джекобс пыхтит:

— Не жалей рук, ребята… Отдохнуть успеем…

Петерсен вторит:

— Передавай в трюм!..

Капитан Вайт торопится. Не хочется ему быть застигнутым каким-нибудь крейсером на месте преступления. Хорошо знает, что за это по головке не погладят. Приказал сняться с якоря. Команда у брашпиля. Каждый спешит убраться по добру — по здорову.

С бака донеслось:

— Панер!..

Немного погодя — желанное:

— Паруса ставить!..

Матросы быстро раздергивают шкоты. Отдают паруса. Курто и Кинг, точно большие обезьяны, бегут, конкурируя друг с другом в быстроте и ловкости, по туго натянутым вантам. Отдача топселей — это их дело. Те, что остались на палубе, заканчивают засолку и погрузку шкур в трюм. Остальные тянут дирик-фалы и гафель-гарделя.

Затянули одну из тех старых матросских песен, которые можно услышать только на китобойных парусных судах. Мак-Гиль простуженным, сиплым голосом запевает:

Шкипер наш со-сет ко-о-ктэ-эйль…

Остальные подвывают:

Го-о, ге-ви-и ги-о-о…

Мак-Гиль продолжает:

Штурман просто ви-и-ски-и..

Матросы подхватывают:

О-й-о, гэ-э-ви-и г-о-о…

Мак-Гиль тонким фальцетом:

Боцман мрачно тя-я-нет э-ль…

Иде-ем в Сан-Франциско…

Под пение и шутки — шхуна одевается парусами.

Донесся хриплый голос боцмана:

— Чист якорь!

Капитан ответил:

— Оль-райт..

Обратился к помощнику:

— Мистер Смит, прикажите кливера ставить.

Судно медленно забирает ход. Капитан Вайт заглянул в компас. Зорко оглядел горизонт. Крякнул, подтянул брюки, скомандовал:

— Фок-и грот-шкоты раздернуть!..

Знаком показал Томсону. Тот стал уваливаться под ветер. Капитан бросил сухо штурману:

— Мистер Смит, держите пока так!

Не спеша, раскачиваясь, направился Вайт к себе в каюту. Не доходя до двери, полуобернувшись, буркнул:

— Не забудьте про лаг…

Озлился Смит, оглянулся. Убедившись, что его никто не слышит, выругался:

— Что-б тебе, проклятому, старому моржу, на нем повеситься!..

Томсон спросил:

— Что?..

Сконфузился штурман. Отрезал:

— Ничего! Держите так!

«Свит Хам», слегка покачиваясь, быстро идет вперед. Курс — на Сан-Франциско. Из кубрика доносится:

Дуй, братцы, Ду-у-й…

Мы идем на Ри-и-о Гра-а-нде-е…

Ответы читателям

Энкину Д. (Москва), Сергееву А. С. (Омск) и др.: морские рассказы помещаются почти в каждом номере «Следопыта». Если уделить им еще больше места — это будет в ущерб рассказам на другие темы.

Андрееву А. (Череповец), Нееману (Сызрань): книгу Густава Эриксона «Бродячая Америка» можно выписать из Акц. Изд. О-ва. «Земля и Фабрика» (Москва, Варварка, Псковский пер., д. № 7/9 — новый адрес изд-ва). Цена книги 1 руб. 25 коп.

Можно выслать марками.

Там, где борются за свободу

Очерки китайской жизни Н. Константинова.

Шанхай

Происходящие сейчас в Китае события имеют не только решающее значение для самого Китая, но представляют крупнейший факт международной современной жизни. То, что происходит теперь в Китае, и в частности, в долине реки Ян-цзы-цзян (Голубой реки), является в буквальном смысле слова мировым событием.

Четырехсотмиллионный китайский народ, составляющий почти четверть всего человечества, стремится к национальной самостоятельности, хочет перестроить свою жизнь на новых началах. Но это стремление встречает противодействие не только со стороны китайцев-реакционеров, приверженцев старины и рутины. Ему противятся и «просвещенные» европейцы. Китай давно уже является добычей мировых хищников, высасывающих из китайского народа сотни миллионов рублей.

Мировой капитал, — в, лице крупных английских, французских, американских и японских капиталистов-банкиров, — прочно обосновался в разных уголках Китая и, в особенности, в Шанхае. Китай был уже близок к полнейшему закабалению иностранцами, но в китайском народе проснулось национальное самосознание, и он под руководством своего революционного вождя Сун-Ят-Сена, предпринял великую освободительную борьбу за национальную самостоятельность.

В настоящее время эта борьба сосредоточилась в самом сердце Китая — в долине великой Голубой реки или Ян-цзы, которая является китайской Волгой и протекает через наиболее населенную часть Китая.

В устье этой реки, близ впадения Ян-цзы в море, раскинулся центр промышленной жизни современного Китая и в то же время опорный пункт иностранцев — город Шанхай.

Шанхай, насчитывающий более двух миллионов жителей, является самым крупным городом Китая. Выгодное положение близ моря и крупное экономическое значение города для Китая справедливо позволяют назвать его «китайским Нью-Йорком».

Шанхай, что по-китайски значит «у воды», находится, собственно говоря, не на самом берегу моря, а в нескольких километрах от побережья. Но морские суда свободно доходят до города по реке Ван-Пу.

Еще лет пятьдесят назад Шанхай был сравнительно незначительным китайским портом, открытым для иностранцев. Но за последние 30 лет. Шанхай быстро вырос и стал одним из крупнейших мировых торгово-промышленных центров.

Шанхай состоит из трех частей: международный квартал или сеттльмент[7], французский город и китайский город.

Международный квартал — это «парадные комнаты» Шанхая; сюда китайцев не пускают селиться. В этих кварталах даже на скамейках бульваров и парков имеются надписи: «китайцам садиться воспрещается»…

Международный квартал и французшая миссия застроены сплошь небоскребами, дворцами, роскошными зданиями банков, торговых контор; улицы залиты асфальтом, всюду электричество.

Роскошные магазины, бесчисленные рестораны, кафе, бары попадаются на каждом шагу. Из открытых окон льются звуки музыки, виднеются танцующие пары, и невольно забываешь, что находишься в сердце угнетенного Китая.

Впрочем, кое-что даже и на роскошных улицах европейской части Шанхая напоминает, что вы — в Китае. Вот по гладкому асфальту улицы, под знойными лучами палящего южного солнца бежит лампацо или рикша, «человек-лошадь», едва прикрытый лохмотьями, весь обливаясь потом. Он везет за собою двухколесный экипаж. Пассажир — гладко выбритый, сытый и упитанный «джентльмэн» — то и дело подталкивает «человека-лошадь» или ногой, или стэком…

Китайское население Шанхая ютится в туземных — прокопченных дымом многочисленных фабрик — кварталах города. Насколько блестящи и роскошны кварталы сеттльмента и французской концессии, настолько грязны и невзрачны рабочие кварталы Шанхая. Извилистые, узкие и сырые улицы… Множество лавчонок, похожих на погреба, грязные харчевни, откуда несется зловоние и чад, мастерские мелких ремесленников, тут же, на глазах у всех, вырабатывающих всевозможные изделия.

И в этих тесных и грязных уличках с утра до поздней ночи снует оборванная, грязная, потная и усталая толпа. Особенно много народу на птичьих базарах. Китайцы необычайные любители птиц, в особенности канареек и дроздов. Каждый китаец при первой же возможности покупает какую-нибудь птицу, а беднота, которая не может доставить себе такое удовольствие, целыми часами толчется на птичьих базарах, около клеток с канарейками и дроздами, и с наслаждением слушает громкую птичью разноголосицу, часто обмениваясь друг с другом словом «хао» (хорошо).

Вдоль берега реки Ван-Пу, притока Ян-цзы, расположены судостроительные верфи и доки. Здесь то и дело раздаются сотни разноголосых пароходных гудков, слышится лязг подъемных кранов, крики и шум. Там и сям высятся фабричные трубы, и в высоких корпусах фабрик и заводов работают десятки тысяч рабочих — мужчин, женщин и, в значительной мере, — детей.

Вся жизнь в рабочих кварталах регулируется фабричным гудком и железным законом машины. По гудку и машине живут тысячи рабочих и создают своим трудом колоссальные богатства, которые иностранцы вывозят к себе на родину.

Вечерний гудок дает сигнал, что трудовой день прошел. Рабочие и работницы толпами выходят из ворот фабрик, заводов и с пристаней. Они направляются «домой». Но «дом» или жилище китайского рабочего напоминает скорее свиной хлев, чем жилище человека. Десять-пятнадцать человек в одной комнате, вот обычная жилищная «норма» китайского рабочего. Даже семейные рабочие, и те живут нередко по две семьи в одной комнате.

Для спанья устроены нары в два яруса. Большинство обедает в харчевнях. Питаются плохо, и обычный обед рабочего — это горсть риса и чашка мутного, желтоватого чаю.

Усталые, изнуренные тяжелым трудом, беспросветной жизнью и вечной голодовкой, многие китайские рабочие курят опиум. Опиум — национальное бедствие Китая.

Хотя разведение мака и выработка из него опиума в Китае и запрещены законом, но англичане, американцы и японцы ввозят в Китай тысячи тонн опиума и отравляют им китайский народ.

Курение опиума, официально тоже запрещенное законом, приняло такие угрожающие размеры, что представляет большую и серьезную опасность для народа. Но так как на торговле опиумом иностранцы наживают огромные барыши, то иностранцы не думают прекращать ввоз его в Китай.

Полунищее рабочее население Китая, лишенное самых элементарных радостей в жизни, отдает последний грош за одну дурманящую, наводящую сладкие грезы затяжку опиума, чтобы на миг, только на миг, забыть всю безотрадность существования и заснуть потом каменным, мертвым сном… Но пробуждение бывает еще тяжелее, чем вчерашний день. Является потребность в новой затяжке. Рабочий втягивается в курение, порции опиума все увеличиваются, — и курильщик превращается в полутруп…

Чем дальше мы будем удаляться от центра, тем беднее будут кварталы Шанхая. Там, где ютится китайская беднота, нет и в помине никакого благоустройства. Ужасающие лохмотья, разъеденные грязью и болезнью лица, голые дети, играющие на кучах нечистот и отбросов… Все это — пасынки города-гиганта, отработанный материал, выброшенный из фабрик, торговых предприятий, пристаней и публичных домов.

«Отработанный кули», перенесший на своем веку не менее миллиона пудов груза, рабочий с оторванной рукой, иссохшая старуха-ткачиха — все они больше не нужны международному капиталу, высосавшему из них всю кровь. Теперь они живут отчасти нищенством, отчасти мелким воровством и случайным заработком…

Но заработки в Китае ничтожны. Дешевизна китайского труда приобрела мировую известность. Еще не так давно кули-бурлак, «в хорошие дни», зарабатывал 3–4 сента (6–8 копеек) в день. Женщина-прислуга нанималась за два-три доллара в год и за ситцевое платье.

Теперь, правда, цены на труд значительно повысились. Квалифицированные рабочие получают иногда до 50 рублей в месяц на русские деньги, но большинство рабочих зарабатывают не более 15–20 рублей в месяц; труд же чернорабочих, грузчиков и прислуги дешев в Китае и теперь. Между тем, за последние годы в Китае жизнь стала значительно дороже. Поэтому большинство китайских рабочих, как и прежде, живут впроголодь.

Тяжелые условия работы на фабриках, в большинстве принадлежащих иностранцам, естественно, порождают у китайского рабочего ненависть к чужеземному предпринимателю, и, за последние 15 лет в Китае и, в частности, в Шанхае, были нередки забастовки.

Забастовки в Китае носят бурный характер. Тысячи рабочих выходят на улицы. Телефоны быстро разносят по городу весть: «забастовка, забастовка!». В сеттльментах появляются усиленные наряды полиции. Реже мчатся по улицам автомобили, меньше встречается гуляющей разодетой публики. Магазины наглухо запираются. Тысячные толпы полуголодных рабочих китайцев проходят по улицам, распевая рабочие песни…

Вот перевод одной из них:

Иноземец пьет кровь наших детей.

Эй, кто услышит наш стон?!

Наш Китай — это только царство рабов.

Кто же поймет нашу печаль?..

Шанхай — промышленный центр Китая. Шанхай замыкает выход из величайшей водной артерии — Ян-Цзы-Цзян, — в бассейне которой живет половина всего населения Китая. Вместе с тем Шанхай — боевой форпост новых сил китайской общественности. Здесь находятся боевые органы китайской печати, отсюда тянутся нити революционных идей, которые должны обновить Китай.

Из Шанхая освободительное движение идет вверх по долине Голубой реки, где густо расположены большие фабричные города, тяготеющие к Шанхаю. Таковы: Су-Чжоу, Чаи-Чжоу, Чжень-Цзян и, наконец, Нанкин с его предместьем Пу-Коу.

Нанкин

Нанкин — это «Южная столица», названный так в противоположность Пекину — «Северной столице», — играл в истории Китая выдающуюся роль. Он был некогда главным городом всего Китая и долгое время был самым многолюдным городом мира.

В половине прошлого столетия он был центром революционного крестьянского движения, столицей тайпингов, основателей «крестьянского царства мира» (тайпин). Предводитель тайпингов, народный учитель Хун, сын крестьянина, задался целью создать чисто «мужицкое» государство, в котором были бы все равны. В государстве тайпингов, по мнению Хуна, не должно было быть больше ни начальников, ни подчиненных, а все должны быть братьями. Обездоленное крестьянство, страдавшее от бюрократизма, от гнета и эксплоатации мандаринов, охотно пошло за Хуном, и город за городом переходил в руки восставших крестьян.

Против тайпингов были двинуты императорские войска, но они были бессильны подавить восстание. Однако, на помощь «богдыхану»[8] и его армии пришли англичане, встретившие в Шанхае тайпингов артиллерийским огнем. Тайпинги, плохо вооруженные, не могли, конечно, победить англичан. В июле 1864 г., после двухлетней осады, Нанкин был взят, защитники города перебиты, а самый город превращен в груду развалин.

Во время осады Нанкина была разрушена и знаменитая «фарфоровая башня» в 165 метров высоты. Эта башня считалась чудом архитектурного искусства. Туристы англичане еще и теперь роются в грудах мусора, лежащего на том месте, где стояла башня, и отыскивают осколки фарфоровых плиток, которыми была облицована башня.

После подавления восстания «тайпингов», Нанкин захирел. Но за последние двадцать лет он снова стал оправляться, и теперь в нем насчитывается около полмиллиона жителей.

Нанкин является крупным центром кустарного производства всемирно-известной хлопчато-бумажной материи, которая и называется, по имени города, «нанкин» или нанка. Ткань эта получила широкое распространение с XVIII в., когда европейцы стали вывозить ее из Китая.

Лучшие китайские шелковые материи вырабатываются также на фабриках Нанкина.

Здесь фабрикуются известные китайские чернила и самая тонкая «китайская бумага». Здесь — немало типографий, в которых печатаются дорогие, роскошные издания.

До самого последнего времени Нанкин считался центром китайской науки и искусства. Сюда ежегодно приезжали тысячи студентов для сдачи государственных экзаменов.

Нанкин особенно ненавистен иностранцам. Он более всех противился буржуазному нашествию. В марте текущего года, за несколько случайных выстрелов в иностранные суда, Нанкин был залит кровью и завален трупами. Как и в 1864 г., Нанкин представляет теперь груду развалин, и его бедное население ютится в шалашах и лачугах.

Выше Нанкина, вплоть до Ханькоу и Учана, долина Голубой реки усеяна большими, промышленными городами. Вся эта область Китая представляет настоящий густо населенный муравейник.

Через Нанкин проходит железная дорога из Пекина в Шанхай, а через Ханькоу идет железнодорожная магистраль Пекин — Кантон. Таким образом, Нанкин и Ханькоу — места скрещения великого водного пути Ян-Цзы, — идущего с запада на восток и оканчивающегося у Шанхая — и железных дорог, пересекающих Китай с севера на юг. Вследствие этого, без сомнения, Нанкин и Ханькоу явятся главными пунктами ожесточенной борьбы китайских революционных армий с монархическими генералами северных провинций, поддерживаемых международным капиталом.

Трудно предвидеть исход великой борьбы китайского народа с реакционными силами самого Китая и с иностранными угнетателями. Но надо надеяться, что китайские трудящиеся массы, осознав свои интересы, смогут оказать дружный отпор притязаниям иностранных империалистов и заставят их считаться с волей и желаниями китайского народа.

Человек-лошадь

Из жизни китайских рикш.

Его звали Бао-Пу. Он был лампацо — «человек-лошадь» — из Шанхая. В этом городе, как и всюду на Востоке, способ передвижения, это рикша — легкая колясочка-двуколка, в оглобли которой впрягается китаец-лампацо. В Шанхае насчитывается свыше двадцати тысяч таких людей-лошадей.

Бао-Пу был разбужен предрассветным холодком, повеявшим со стороны моря. Бао-Пу, как и большинство лампацо, проводил ночи под открытом небом. Он не имел квартиры и ночевал вместе с повозкой где-нибудь на берегу канала в китайском квартале Шанхая.

Бао-Пу было тридцать пять лет. Он занимался своим ремеслом уже пятнадцать лет и выглядел стариком. Лампацо скоро стареют, и человек-лошадь в тридцать пять лет почти всегда становится инвалидом; он не может бегать рысью и должен уступить место более молодым и сильным. Беспрестанный бег сильно изнашивает человека.

Бао-Пу в последнее время начал прихварывать. Все чаще и чаще, когда он бежал рысью, у него захватывало сердце, а в ушах поднимался шум.

Эту ночь он провел очень плохо. Во рту у него было сухо, а спину, ноги и руки страшно ломило. Всю ночь ему снились разные сны. Под утро ему пригрезилась родная деревня, золотистые рисовые поля, дымящиеся под знойными лучами, и широкая Голубая река — его родная Ян-Цзы. Ему снилось, что он бежит по крутому, отвесному берегу реки, и за ним гонится полицейский-индус в чалме, с толстой белой палкой в руке… Бао-Пу уже ощущал во сне удары палки полицейского по спине, в испуге оступился и стремглав полетел под утес…

В этот момент он проснулся. Он ясно ощущал боль в спине и с трудом поднялся с повозки, служившей ему постелью.

Бао-Пу ощупал за пазухой кошелек с коперами[9], и, впрягшись в повозку, направился в одну из узких уличек. Здесь уже расположились длинным рядом торговцы пельменями, пирожками и прочей незатейливой снедью, которой питается бедное население Шанхая.

Бао-Пу долго прицеливался к пирожкам, и, наконец, выбрал дюжину вареных пельменей. Он ел их не спеша, отхлебывая жадными глотками мутное, клейкое варево из глиняной чашки, ловко захватывая серое, скользкое тесто пожелтевшими от времени тоненькими костяными палочками.

Съев пельмени, Бао-Пу пустился рысью по направлению к кварталу французской концессии. Боль в пояснице не проходила, что-то ныло в груди, но Бао-Пу не придавал этому значения.

Бао-Пу остановился против одной гостиницы. Он был первым, и поэтому надеялся заполучить пассажира. Скоро подъехали еще несколько рикш. Часа через два из гостиницы стали выходить иностранцы, сытые и упитанные. Один из них сделал знак, и Бао-Пу лихорадочно подкатил к подъезду, перевернул подушку сиденья, обтер ее грязной тряпкой и погладил приглашающим жестом. Лицо его сияло. Он перебирал окостеневшими голыми ногами, как настоящий чистокровный рысак, который не может устоять на месте, скребет землю и рвется в галоп… Этот заработок принадлежит по праву ему, не даром же он простоял перед гостиницей около трех часов, чтобы быть первым в цепи рикш…

Но европеец брезгливо взглянул на грязного и старого Бао-Пу и махнул рукой. Подкатил другой лампацо — молодой парень с янтарного цвета телом, и европеец сел к нему в повозку. Бао-Пу, огорченный, снова стал на свое место.

Между тем, из гостиницы то и дело выходили хорошо одетые люди, и Бао-Пу по первому их знаку подкатывал к подъезду. Он старался улыбаться сладко этим европейским чертям, вытягивал вперед голову, открывал рот, где торчали черные сгнившие зубы, и с собачьей покорностью смотрел им в глаза. Но никто не хотел брать старого лампацо.

Так прошло время до обеда. Бао-Пу был в отчаянии и хотел было уже переменить стоянку, как вдруг из гостиницы вышла молодая дама в белом платье и сделала знак зонтиком.

Бао-Пу рванулся к подъезду. Дама не посмотрела на лампацо и уселась в по-возку. Бао-Пу впрягся в оглобли и приготовился бежать. Дама дотронулась носком башмака до голой спины Бао-Пу, и он тронулся вперед. Бешено стиснув скорченными пальцами деревянные оглобли каретки, он бежал по улицам Шанхая, стараясь не задеть автомобилей и пешеходов. На поворотах дама слегка касалась носком башмака его оголенной спины, указывая направление. У входа во Французский парк дама сделала знак остановиться и вышла, уплатив за проезд.

Бао-Пу положил медяки в кошелек, бывший у него за пазухой. Бессильно, тяжело дыша, опустился на траву, у ограды. Боль в груди усиливалась. Подъехал другой порожний лампацо; он присел близ Бао-Пу, извлек из-за пазухи глиняную трубку и стал набивать ее табаком. Бао-Пу вынул из кармана нанковых штанов медную трубку и тоже стал курить. Табак был скверный и вонючий, но Бао-Пу с наслаждением делал глубокие затяжки.

Оба лампацо обменялись несколькими фразами. Вокруг них рыскали по всем направлениям автомобили и рикши, проходили китайцы-торговцы с разными товарами. Лампацо все продолжали сидеть, попыхивая трубками и изредка обмениваясь каким-нибудь ничего не значащим словом.

Выкурив трубку, товарищ поднялся и поехал, а Бао-Пу остался один. Он хотел было тоже подняться, но сильная боль в груди заставила его опуститься снова на траву. Он закашлялся, схватился за грудь и выплюнул почерневший сгусток крови.

Однако, нужно было искать седоков. Бао-Пу сделал усилие, поднялся, впрягся в оглобли и нетвердой походкой поехал по улицам. На одной из улиц его остановил толстый англичанин. Он уселся в повозку и коснулся стэком спины Бао-Пу.

Бао-Пу напряг все свои силы и побежал рысью. Он бежал минут пятнадцать. В груди его клокотало. В глазах появились красные и зеленые круги. Ноги подгибались, а англичанин на каждом повороте улицы дотрогивался стэком до спины Бао-Пу, и показывал ему, куда ехать дальше.

Бао-Пу с ужасом чувствовал, что силы покидают его. Он стал замедлять бег. Но жирный англичанин, нетерпеливо поглядывая на часы, тыкал его стэком, заставляя бежать как можно быстрее. Толчки учащались, и, наконец, англичанин ударил Бао-Пу особенно больно. Рикша оглянулся. Англичанин велел остановиться у подъезда одного банка. Он сошел с повозки и бросил Бао-Пу серебряную монету.

Бао-Пу на-лету подхватил ее, зажал в руке и взялся за оглобли, чтобы отъехать от подъезда. Он сделал шаг вперед, но пустая повозка показалась ему почему-то тяжелее, чем с седоком. Он еще раз напряг силы и вдруг почувствовал, что в груди у него стало горячо, горячо… Голова закружилась, во рту стало солоно…

Бао-П у хотел присесть на повозку, как вдруг изо рта хлынула кровь… Он упал. Глаза его увидали голубое небо. Ему казалось, что лежит он у себя в далекой деревне, на рисовом поле…

…Бао-Пу видит себя маленьким мальчиком. Он пришел вместе с матерью на рисовое поле. Мать оставила его одного, а сама собирает рис. Он лежит и смотрит на небо. Вдруг неведомая черная птица начинает кружиться над ним, хочет схватить его — и из груди Бао-Пу раздается страшный хрип…

Вокруг упавшего Бао-Пу собралась толпа китайцев. Откуда-то появился по-лицейский, он растолкал китайцев, велел двоим из них положить корчившееся в конвульсиях тело Бао-Пу на его собственную повозку и везти за ним.

Пока китайцы поднимали Бао-Пу на повозку, он еще раз прохрипел, открыл на секунду глаза, судорожно вытянулся, разжал руки, — и из правой руки со звоном упала серебряная монета.

Бао-Пу умер. Толпа китайцев внешне-бесстрастно смотрела, как укладывали тело Бао-Пу на повозку.

Наступал вечер. С улицы Фу-Тшеу-Род[10] неслись звуки фокстрота… Европейцы только еще начинали веселиться…

Колонизация Азии

(К карте на 4 стр. обложки)

Значительную часть Азии, как видно из таблицы в статье на 3-й стр. обложки, составляют колониальные владения Англии, Франции, Голландии, Соед. Штатов Сев. Америки и Японии.

Азия с ее неисчислимыми минеральными богатствами (металлы, каменный уголь, драгоценные камни и т. д.), с огромным, многомиллионным населением, являясь в то же время — особенно южная Азия — местом производства самых разнообразных продуктов: риса, хлопка, каучука, чаю, кофе и т. д., — представляет для мирового капитализма весьма лакомый кусок.

Англия, вступившая первая на путь колониальных завоеваний, двести лет назад поработила Индию и до сих пор держит индусов под своей властью. В конце XIX века европейские державы задумали также и «раздел» Китая. Но китайский народ восстал против европейского гнета, и в Китае выросло мощное национально-революционное движение.

Это движение особенно сильно развилось в наши дни, после русской революции. Китайские революционеры, вдохновляясь примером нашей революции, стремятся освободить Китай от экономического гнета мирового империализма. Эта борьба находит частичный отклик и у других угнетенных народов Азии.

Последние успехи национально-революционной армии, занявшей в короткий срок Ханькоу, Шанхай и Нанкин, являются залогом того, что освобождение и объединение Китая близко… А затем — наступит очередь других стран Азии, и теперешняя раскраска карты Азии, (цветами европейских держав) — кореннмм образом изменится.

Замурованные в пещере

Приключения крымского следопыта

Рассказ Аркадия Кончевского

Аркадий Карлович Кончевский, певец-этнограф, — с 1917 года первым стал систематически собирать, записывать и исследовать в Крыму материал по песенному народному творчеству крымских татар, караимов, крымчаков и др. народностей Тавриды. В 1925 году Музсектор Госиздата выпустил сборники Кончевского: «Песни Крыма» и «Песни Востока», вышедшие, как научные труды Госуд. Инстит. Музык. Наук, научным сотрудником которого Кончевский состоит.

Собирая песни, Кончевский записывал и сказки, легенды, предания Крыма. Материалы эти одобрены к печати Госуд. Учен. Советом. Последняя работа А. Кончевского, на тему «История Крыма по его песням», премирована научным отделом Главнауки.

I. Поход в горы

Вечерело. Заходящее солнце золотило верхушки лесов и бросало прощальные лучи синеющему вдали морю. Я находился в деревне у подножья Чатырдага.

— Знаешь что? — сказал я своему другу, молодому татарину Мамуту, — сегодня будет чудная лунная ночь. Двинем на Эклизье Бурун, заночуем в лесу, а солнце встретим на вершине.

— Вай, вай, а кто будет дрова завтра возить? — задумчиво спросил Мамут и, поправив никогда не снимаемую с головы каракулевую шапочку с плоским дном, ударил меня по плечу. — Айда! Я видел, в кофейню прошел Нурасов, не пойдет ли он с нами?

Я очень обрадовался, услыхав это имя. Нурасов часто бродил по Крыму, был большим знатоком края и его народного творчества, он знал много прекрасных сказок и старинных песен, но рассказывал их и пел только при необычайных обстоятельствах.

С Мамутом мы направились к кофейне, чтобы захватить провизии и несколько бенгальских свечей для освещения пещер.

Нурасов радостно приветствовал нас — и с охотой согласился встретить восход солнца на вершине Чатырдага.

Все трое мы оказались хорошими ходоками и еще до коротких крымских сумерек подошли к опушке большого леса. Под могучим буком решили отдохнуть и набраться сил для предстоящего подъема. Охваченные какой-то особенной тишиной крымского леса, поудобнее разлегшись, мы молчали, предаваясь своим думам.

II. Неудачная охота

Вдруг живой и суетливый Мамут вскочил, прищелкнув языком. Быстро сбрасывая с себя куртку, он поглядывал на вершину бука, под которым мы расположились. Саженях в трех от земли, на развилине большого сука, как раз над нами, я заметил гнездо. Я знал слабость Мамута: он не мог равнодушно видеть птичьи гнезда, лазил за ними по деревьям — иной раз с риском свернуть себе шею, — и всегда после такой охоты приходил с новыми дырками в штанах. Если Мамут находил в гнезде яйца, он клал их в рот и затем ловко спускался с дерева.

Когда Мамут карабкался по стволу высокого бука, я тихо беседовал с Нурасовым. Вдруг раздался крик, треск ломающихся веток — и не успели мы вскочить, как на наши спины свергнулся Мамут. С перекошенным от страха лицом и точно помешанный — стал он кататься по земле.

Я подбежал к нему. Нурасов охал, растирая ногу. Из рукава Мамута выскользнула перепуганная ящерица и исчезла в листве.

— Ах, ты, паршивая дрянь! — воскликнул Мамут, быстро хватая камень и с остервенением швырнув его по направлению скрывшейся виновницы происшествия.

Потом, устыдившись, он сел в отдалении на корточки, что-то обдумывая, и, наконец, медленно подошел к нам и, виновато глядя в сторону, тихо произнес:

— Я не пошла дальше, в плохой день вышла.

— Не лазил бы по деревьям — ничего бы и не было. Товарищ Нурасов, что вы? — спросил я.

Лежа на спине, Нурасов поднимал ушибленную ногу.

Мы стали обсуждать вопрос о продолжении путешествия. Нурасов не хотел возвращаться.

Слово было за Мамутом — он всегда был хорошим товарищем в экскурсиях и потому согласился итти дальше.

— Айда! — сказал он.

— А как мы пойдем — по дороге? — спросил Нурасов.

— Зачем по дороге? Прямо — быстро будет.

Двинулись напрямик. Глубокая тишина нарушалась лишь шумящей под ногами листвой. Начались крутые подъемы. Ноги в обуви скользили по влажной листве. Итти было труднее и труднее. Я решил снять сандалии, чтобы не скользить назад. Чем дальше, подъем был круче, и лес гуще. Когда мы остановились передохнуть, на луну набежали тучки.

— Скажи, пожалуйста, какой день вышла, — ворчал Мамут, — я, может, на базар ходил меньше, чем на Чатырдаг, а вот какой дорога попался.

Мы не возражали Мамуту, соглашаясь с ним, что дорога была ужасная. Но все же пошли дальше. Мои босые ноги все глубже и глубже погружались в листву, и не скажу, чтобы ощущение было из приятных. Нет-нет, да и прошмыгнет что-то по ноге, только нервно подпрыгиваешь. Мамут шел зигзагами, очевидно, отыскивая тропу. Наконец, он радостно крикнул:

— Товарищи, сюда! Сколько искал и нашла, — при этом он щелкнул языком.

Оттого, что была найдена твердая дорожка, наше настроение поднялось. Луна ярко светила на безоблачном небе. Это обещало назавтра хорошую погоду.

Среди последних скал, перед подъемом на самую Яйлу, мы уютно расположились на ночовку. Ночь теплая, небо синее, звезды яркие… Хорошо!

Когда чуть забрезжил рассвет, и легкая утренняя прохлада взбодрила тело, мы поднялись на Эклизье Бурун.

Много я путешествовал, подымался на вершины Кавкаэских гор, но панорама с Эклизье Бурун прекраснее всего виденного. Мы сели над грандиозным обрывом. Солнце показало свой глазок над морем, и яркий луч узенькой полоской прорезал морскую синеву от горизонта до берега. С каждым мигом полоска ширилась, и скоро все море засверкало серебром и золотом.

Над лесами Бабугана плыли туманы. Точно завороженные, мы боялись нарушить величественную тишину зарождавшегося дня. Вдруг сильный шум над головами заставил нас вздрогнуть, — это пролетел горный орел. Солнце поднялось выше. Горьковато-сладким ароматом был напоен воздух Яйлы.

Какая ширь! Далеко за горами, километров за шестьдесят, у Евпаторийского берега, ярко блестит край моря. У Феодосийских гор, точно розовый одинокий остров в туманной дымке, высится над морем мыс Меганом. Направо голубеют Бахчисарайские горы, примыкающие к Иосафатовой Долине. Так как Чатырдаг представляет собой отдельный огромный массив и для глаза нет более высоких впереди стоящих гор, — панорама с вершины его грандиозна.

— Уста[11] Аркадий, посмотри, вон там, за Чючельским перевалом, как бы дымок виден, — прервав молчание, тихо произнес Нурасов, достал кисет, свернул папироску и бросил кисет ко мне на колени.

Мамут, прислонившись к скале и прочно упершись ногами в выбоину, подремывал.

— Мамут! — крикнул Нурасов, — гнездо!

Мамут посмотрел на нас широко раскрытыми глазами, потом лицо его расплылось в виноватую улыбку, и он, в виде вопроса, бросил:

— Ну, айда дальше?

— Дальше, так дальше, — согласились мы, хоть жаль было расставаться с синими далями.

— Мамут, — сказал я, поднимаясь, — как бы нам выйти к пещере «тысячеголовых» так, чтобы не наткнуться на чабанов[12] с их овчарками?

— Вай, вай, Аркадий, ты уже совсем не веришь, что Чатырдаг лучше свой дом знает Мамут.

Мы пошли уступами, точно по гигантской лестнице, к пещере, которая манила меня загадочным названием и массой человеческих костей, заброшенных туда когда-то развернувшейся в этих диких местах драмой. Мне захотелось захватить из пещеры череп на память.

— Нурасов, вы знаток Крыма, скажите, не слыхали чего-нибудь о пещере «тысячеголовых»? — спросил я.

— Слыхал, да позабыл, — угрюмо ответил тот. — Никто не знает, сколько пещер на «Палат-горе».

Мы стояли недалеко от края огромной воронки.

— Вот смотрите! Я брошу камень, а вы наблюдайте, когда он достигнет дна.

Смотрю. Через 14 секунд слышен глухой удар.

— Не удивляйтесь, — сказал Нурасов, — это — одна из больших воронок крымской Яйлы. Глубоко на дне ее течет речка. Один старик, которому можно верить, говорил мне, что лет сорок назад в эту воронку попала горная арба, запряженная двумя быками. Испугавшись чего-то, быки шарахнулись в сторону и полетели в эту пропасть. Их трупы и части арбы вынесло у деревни Аян. Ведь там начинается Салгир, который вытекает как бы из большой пещеры. Кто знает, не будь воронок на вершинах Крымских гор — этих естественных грандиозных бассейнов — не было бы, вероятно, и садов на южном берегу.

III. В осаде овчарок

Вдали вдруг раздался дружный лай.

— Мамут, овчарки! — вскрикнул я.

— Вай, вай, скажи, пожалуйста! Садись, бери камень.

Мы вышли на открытое место, где, как нарочно, камней валялось очень мало. Овчарки — огромные, кудлатые звери с оскаленными зубами — приближались.

— Бросай камень по земле и далеко, — сказал Мамут и сам швырнул кусок полевого шпата.

Передняя овчарка бросилась за камнем, стараясь схватить его зубами, то же сделали и остальные. Нурасов подавал камни, а мы с Мамутом, изнемогая, швыряли их. Чабана нигде не было видно. Отступать нам было некуда. Мозг пронизывала мысль о расправе этих чудовищ над нами.

Вдруг Нурасов заметил чабана, стоявшего, точно статуя, вдали на камне, прислонив руку ко лбу от солнца. Мамут что-то ему заорал, в то время как я бросил последний камень, поданный Нурасовым. Раздался пронзительный свист чабана, и разъяренные овчарки остановились в трех метрах от нас, точно вкопанные. Затем, поджав хвосты, молча побежали к хозяину. Мамут же изощрялся в ругательствах.

Обессиленные, поплелись мы к пещере «тысячеголовых». Опасность миновала, и сразу изменилось наше настроение. Я первый прыснул от смеха, взглянув на виноватую физиономию Мамута.

— Скажи, пожалуйста, какой день вышла, — сказал он, улыбаясь.

Мы спускались в глубокий овраг с низкорослыми буками.

IV. Пещера «тысячеголовых»

— Этот овраг имеет отношение к пещере «тысячеголовых», — объяснял Нурасов.

Я насторожился.

— Здесь скрывались всадники, выслеживавшие добычу.

— Какую добычу? — спросил.

— Насколько я припоминаю, дело было так. Незадолго до покорения Крыма, турецкие бои решили изгнать отсюда всех не-магометан.

К Алуште подошло турецкое военное судно с отрядом войск. Тогда преследуемые бросились в горы и леса. Большая группа их укрылась в пещере с источником. В пещеру ведет узкое отверстие, а за отверстием открывается солидное помещение, вбирающее сотни людей. Скрытая среди кустарников, она представляла для беглецов очень хорошее убежище.

У скрывшихся в пещере устроен был наблюдательный пункт, где они поочередно дежурили, следя за тем, чтобы пещера не была открыта турецкими разведчиками. Однажды турки показались на Чатырдаге. Беглецы тотчас же скрылись в пещеру, но забыли загнать собачонку. Когда всадники были недалеко от пещеры, собачонка залаяла на незнакомцев и быстро убежала в пещеру, чем и обнаружила вход в нее. Не решаясь туда войти, разведчики собрали сухой травы, заложили ею вход в пещеру и подожгли. Выхода не было, и все скрывавшиеся задохнулись…

Народная молва исчисляет погибших в тысячу человек, отчего и пещера названа «Бим-баш-хоба», т.-е. «тысячеголовой».

Мы осмотрели пещеру. Костей в ней оказалось немного, а черепов совсем не было.

— Ну, куда же теперь? — спросил я спутников.

— Знаешь, — сказал Мамут, — было много горька, надо сладка. Я такую пещеру знаю, что никто не знает. Недалеко. В прошлом году чабан Бекир нашел.

Я взглянул на Нурасова.

— Что ж, пойдем, — сказал он.

Пройдя с версту по дороге, мы свернули в сторону, где большие скалы громоздились одна на другую. Мамут забежал вперед, и вскоре его стройная фигура появилась на одной из скал.

— Вот здесь! — торжественно указал Мамут на небольшое отверстие в скале, над которым навис огромный камень, очевидно, совсем недавно сползший с соседней скалы.

— Ты был в этой пещере? — спросил Нурасов Мамута.

Мамут выразительно щелкнул языком.

— Бек гузель![13]

Так как место было очень уединенное, то мы решили лишнюю одежду и большой походный мешок Нурасова оставить под соседней скалой, а с собой взять лишь фляжку с водой. Фляжку я поручил Мамуту, так как у меня был за спиной свой небольшой мешок. Достали две бенгальских свечи. На всякий случай, по совету Мамута, мы связали наши длинные цветные пояса вместе и образовали толстый шнур длиною метров шесть.

Юркий Мамут полез в пещеру первый, я — за ним. Нурасов, плотный мужчина, едва пролез в довольно узкое отверстие.

За отверстием шла ровная площадка, затем пещера расширялась и опять переходила в узкий проход, спускавшийся вниз. Ноги скользили по наклону, приходилось держаться руками, чтобы не скатиться в пропасть.

Достигнув дна пещеры, представлявшей большой зал, зажгли бенгальский огонь, и глазам представилась чарующая, незабываемая картина. С влажного пола поднимались сталагмиты в форме причудливых башен-часовен с узорчатыми верхушками. Казалось, склонившись в различных позах, застыли фигуры фантастических животных и птиц. Сверху, тяжелыми складками драпировок, словно кружево готических шпилей, спускались такие же сталактиты. Получалось впечатление чего-то сказочно-волшебного.

Догорала последняя свеча — надо спешить обратно. Но это оказалось сложнее, так как подмокшая обувь скользила. Пришлось пустить в ход пояса, связанные вместе. Снаружи пещеры ясно слышались сильные удары грома.

Гроза в горах часто появляется неожиданно и так же быстро проходит. Когда мы подошли к отверстию, казавшемуся изнутри особенно узким, то увидели, что снаружи шел дождь. Расположились на площадке у выхода. Я достал из мешка консервы, хлеб, брынзу, и, весело закусывая, мы стали делиться впечатлениями, поблагодарив Мамута за его помощь. Затем Нурасов согласился рассказать нам кое-что о Бахчисарае…

V. С того света

Крымская сказка.

— За Бахчисараем, в степи, жил татарин. Всего было у него много, но никогда не было покоя. Жена, мать и две сестры только и делали, что плакали громко, навзрыд, по самому ничтожному поводу.

Недалеко от сакли татарина был глубокий колодезь, а над ним росла большая развесистая ракита. Как-то утром, когда солнце всходило, и туман поднимался над полями, пошла жена татарина по воду, взяв большой глиняный кувшин с узким горлышком. Подошла к колодцу, достала воды, подняла кувшин на плечо и задумалась:

«А что, если бы мой сын взлез на ветку этого дерева, сорвался и упал в колодезь?..»

И так живо татарка представила себе эту картину, что стала плакать. Руки ее дрогнули, кувшин соскользнул с плеча, и, упав на камни, разбился вдребезги. Еще громче стала плакать татарка. На рыдания прибежала мать. Услышав от дочери, как мог бы погибнуть внук, и увидя, что кувшин разбит, стала плакать и старушка. На ее рыданья прибежала, в свою очередь, сперва одна сестра татарина, потом другая. Узнали, в чем дело, и вместе стали рыдать. Местность огласилась сплошным воплем.

Бросил татарин работу на огороде и прибежал узнать, в чем дело, — узнав, плюнул и сказал, что он больше с такими глупыми женщинами жить не может. Заявил, что уходит из дому и вернется лишь в том случае, если встретит людей глупее их.

Пошел татарин в Бахчисарай[14]. Путь был долгий, день жаркий. Подошел он к ханскому дворцу и присел отдохнуть у фонтана. Из калитки дворца показалась служанка-караимка. Увидала незнакомое лицо и спросила с любопытством:

— Скажите, ага, вы не здешний?

— Нет.

— А откуда?

— С того света, — отвечал татарин, желая отделаться от дальнейших расспросов.

— Ах! — воскликнула служанка и убежала. Через несколько минут она вернулась.

— Иди скорее, первая жена хана требует.

Стряхнув с себя пыль, вошел татарин во дворец. Повели его в покой ханши. Он оставил у входа свои каревле (кожаные туфли) и, на цыпочках, по персидским коврам подошел к жене хана.

— Ты давно с того света? — спросила она.

— Вчера, повелительница.

— А не видал ли там нашего сына Османа? (Осман был ее первенец, умерший в детстве).

— Как же, Аллах наградил меня этим счастьем, — смекнул хитрец, отвесив низкий поклон. — Я видел его, он приказал тебе кланяться.

— А где он? В раю?..

— Нет, не совсем, а так, с краю…

— Ах, великий Аллах! Почему же это? — горестно воскликнула ханша.

— Пресветлая повелительница, мудрейшая из женщин Крымского ханства! Не огорчайся, не за грехи твои Осман не в раю. Дело в том, что высокие особы должны иметь там свой сарай (дворец), а у Османа нет денег.

— Ах, вот в чем дело! А не знаешь ли, сколько надо денег?

— Говорили, шестьдесят золотых.

— Когда же ты пойдешь обратно?

— Не скоро, повелительница, у меня нет теперь там дел.

— Слушай, я дам тебе шестьдесят золотых для Османа и пять золотых тебе за труды. Отправляйся сейчас и передай золото. Я не могу допустить, чтобы мой первенец не был до сих пор в раю.

— Слушаю, повелительница, и все в точности исполню…

Ханша велела принести резную кипарисовую шкатулку с перламутровыми украшениями и отсчитала шестьдесят пять золотых. Взял хитрец золото и выбежал из дворца, забыв даже надеть свои каревле.

Вскоре звук рога оповестил, что хан вернулся с охоты. Раскрылись ворота дворца, и на белом иноходце въехал хан.

Только что он соскочил с коня, к нему подбежала жена.

— Знаешь ли ты, что Осман еще не в раю?!

— Осман не в раю! Что ты говоришь? — удивился хан.

— Видишь ли, был человек с того света и сказал, что у Османа нет денег, и я…

— И ты дала деньги! Где этот негодяй?

Хан вскочил в седло и бросился со двора на улицу Бахчисарая.

— Не видал ты человека, бежавшего от дворца? — спросил хан первого встречного.

— Какой-то незнакомец недавно пробежал в ту сторону, — ответил встречный.

Между тем, татарин, получив деньги, бежал как мог. Когда Салачик[15] остался позади, он свернул на проселочную дорогу. Предчувствуя погоню, беглец приложил ухо к земле — слышен конский топот. Что делать? Видит он — пашет татарин, снял шапку и вытирает пот с лысой головы. Подошел к нему хитрец, поздоровался и говорит:

— Ай, яй, яй, что делается в Бахчисарае!

— А что такое?

— Вышел ханский указ — вешать всех лысых.

— О, Аллах! — воскликнул пахарь и быстро надел шапку.

— Да, скверно, скверно, — продолжал обманщик. — Велено по окрестностям собирать лысых. Вон, на горизонте, я вижу верхового. Наверное, за этим и едет.

— Что же мне делать, добрый человек? — испуганно спросил пахарь, — по-советуй, пожалуйста.

— Вот что могу посоветовать: иди скорей к тому тополю и взлезь на него, а я буду пахать.

Вскоре подъехал хан на взмыленном коне.

— Селям алейкум!

— Алейкум селям![16]

— Не заметил ли ты человека, быстро идущего из Бахчисарая?

— Видал, повелитель. Он сидит на том тополе.

Мигом очутился хан у тополя.

— Слазь, нечестивый!

— Я не лысый! — со слезами в голосе отвечал татарин с верхушки дерева.

— Что такое? Не лысый? Слезь сию же минуту!..

— Ой, могущественный и мудрейший повелитель, я не лысый!

— Да постигнут тебя все муки ада! Слазь, я приказываю! — закричал рассвирепевший хан.

— Гордость Крыма, да прославит Аллах твое имя! Я не лысый, — твердил несчастный.

— А, шайтан! Эй, пахарь, ступай сюда!

— Что прикажешь, светлейший?

— Держи коня, — сказал хан и, передав коня, стал карабкаться до первого сука.

С верхушки дерева слышался отчаянный вопль:

— Я не лысый!..

В это время хан зацепился за сук, подтянулся и, обессиленный, сел на первую ветку.

— Хан! Оставь его в покое! — крикнул татарин, державший коня. — Это не тот, кого ты ищешь. Чтобы исполнить поскорее приказ твоей жены, я поспешу к Осману и воспользуюсь твоим скакуном…

С этими словами татарин стегнул коня.

Растерялся хан. Посмотрел на сидящего наверху «нелысого», спрятавшего голову за ствол тополя, и грузно, на животе сполз по стволу к земле. Минуту постоял, стряхнул с одежды приставшие кусочки коры и тихонько пошел к Бахчисараю.

В сумерках подошел к своему дворцу и только переступил калитку — бросилась к нему жена.

— Ах, как я волновалась! Зачем ты так быстро уехал?

— Мой друг, нельзя быть такой жестокой, — спокойно ответил хан. — Ты послала человека в такой дальний путь… и пешком, я его догнал и дал своего скакуна.

— О, мудрейший! — воскликнула ханша, низко склоняясь.

Хан быстро пошел к соколиной башне, откуда долго слышался его рассерженный голос.

Между тем хитрый татарин подъезжал на уставшем коне к своему дому. Навстречу ему, с трудом сдерживая слезы, выбежали жена, мать и сестры.

— Я вернулся, — заявил татарин, — так как нашел людей много глупее вас…

— А мы поумнели! — хором ответили женщины.

VI. Замурованные в пещере

Я был в восторге. Моя коллекция крымских сказок увеличилась.

— Мамут, дай фляжку, — сказал я.

— Фляжку? — и он стал осматриваться вокруг себя. — Вай, вай, на дворе забыл.

Дождь шел редкий, и сквозь тучи прорывались лучи солнца.

Мы решили, наконец, покинуть пещеру.

Мамут первый стал, было, просовываться, но это ему удавалось плохо.

— Он растолстел в пещере, — смеялся Нурасов.

Отойдя от отверстия, Мамут испуганно посмотрел на нас.

Я бросился с Нурасовым к выходу… и струйка жути поползла по спине.

Висевший над отверстием камень сполз и так сузил выход, что самый худой из нас не мог пролезть. Мы стали обдумывать, как быть. Ведь мы — в глухом месте Чатырдага, замурованные, без воды, с небольшим куском хлеба! Мамут возился у отверстия, ожесточенно скребя о камень своим чабанским ножом.

Всеми способами пробовали мы отодвинуть край каменной глыбы, сузившей отверстие, но при этом рисковали ухудшить положение, так как нависший камень от сотрясения мог еще больше осесть.

Сгрудившись у входа, прижавшись друг к другу, мы изнемогали от жажды после проклятых консервов и дрожали, пронизываемые ледяным холодом сталактитовой пещеры.

Вечером мы кричали — кто как мог, но никто нас, конечно, не слыхал.

Наступила ночь. Нурасов и Мамут заснули. Мне было не до сна. В таком положении я был впервые в жизни, несмотря на мои многолетние скитания в пещерах Крыма.

Вдруг вблизи послышался шорох и писк.

«Крысы!» — мелькнуло у меня в голове. С детства я испытывал непреодолимое отвращение к этим длиннохвостым животным. Я приподнялся — животные с шумом разбежались. Вскоре их писк послышался вблизи снова. Всю ночь я простоял, отгоняя хищников. Забылся лишь на рассвете.

Занялось утро. Густой туман, точно издеваясь, заползал в узкое отверстие пещеры. Мои товарищи по несчастью проснулись. Все мы, измученные, с мертвенно-бледными лицами, стояли у входа и охрипшими голосами взывали о помощи. Мамут пронзительно свистел, не отнимая пальцев от рта.

Туман рассеялся. Солнце все залило своим светом, но нас это не радовало. Обессиленные, подавленные, с запекшимися губами, стояли мы у входа, не отрывая глаз от щели, через которую входил свет и доносился клекот орла.

Теперь вместе с жаждой нас мучил и голод. Отломив кусок хлеба, мы разделили его поровну. Жадно и долго жевали. Забытая Мамутом фляга с водой валялась снаружи у входа в пещеру, и вид ее еще более усиливал жажду и заставлял произносить тысячи проклятий по адресу Мамута.

Нурасов, отошедший вглубь пещеры, позвал нас к себе.

— Осторожно, осторожно, — сказал он, когда мы приблизились к нему. — Здесь можно промочить губы.

Чиркнули спичкой: на земле, у стенки пещеры, в углублении — какая-то мутная жидкость. Нурасов уже порядочно отпил и теперь все время отплевывался. Став на колени и прильнув губами к лужице, я с жадностью глотнул. По запекшейся гортани потекла невероятная мерзость — горько-солено-сладкая. Мамут, тоже втянувший в себя влагу, непристойно ругался по-татарски.

Мы побрели к выходу. Сохраняя бережно оставшийся небольшой кусочек хлеба, я завернул его в носовой платок и сунул в карман.

В мозгу сверлило одно: «пить!». Я направился вглубь пещеры.

— Куда вы? — чуть слышно спросил Нурасов.

— Может, каплю воды найду, совсем изнемогаю, — ответил я.

Нурасов побрел за мной.

Опираясь руками о стены пещеры, мы стали спускаться. Шли, казалось, очень долго. Тишина и темнота кругом.

— Нурасов! — громко, как только мог, окликнул я.

Многократным замогильным эхом отозвался мой голос в различных углах громадной пещеры. Меня охватил страх одиночества и безнадежности. Вспомнил, что в кармане должна быть зажигалка. Вытащил, но как ни старался извлечь огонь, — ничего не выходило. Злобно швырнул зажигалку вглубь пещеры. Задержавшаяся у стены рука как будто увлажнилась. Я жадно облизал ее и стал быстро отступать назад.

— Осторожно, я здесь, — полушопотом произнес Нурасов. — Чего кричишь? Воду нашел?

— Нет!

— Тогда пойдем дальше, — сказал Нурасов.

Издали донесся крик Мамута, оставшегося у входа.

— Кем да! Кем да![17], — не переставая, кричал и свистел Мамут.

— Что такое? — спросили мы, приближаясь к нему.

— Смотри, там человек сидит, — указал Мамут куда-то за угол пещеры.

Я прильнул к отверстию, но ничего не видел.

Тогда место мое занял Нурасов. Он стал заглядывать со всех сторон, точь-в-точь как хищник в клетке зверинца. Я следил за выражением лица Нурасова. Он пристальней всмотрелся, и, безнадежно махнув рукой, бросил в сторону Мамута:

— Дурак!

— Что он видел? — спросил я Нурасова.

— Пень с веткой принял за человека!

Изловчившись, я увидел у откоса остаток дерева, действительно, с первого взгляда, похожего на очертания согнувшегося человека. Прилив энергии ослабевал. В горле совсем пересохло, с болью проглатывалась слюна. Нурасов, сидя у стены, вытряхивал из кисета остатки мелкого табаку и, протянув ко мне руку, попросил зажигалку.

— У меня нет, я ее выбросил, — сказал я.

Мамут тоже отрицательно покачал головой.

Короткие крымские сумерки сгущались. С шумом мимо отверстия пролетел орел, вытянул шею и зорко заглянул к нам. Сделав резкий поворот крылом, он умчался вдаль. Вдруг снаружи у отверстия посыпалась земля и мелкие камушки. Показалась заостренная морда с блестящими маленькими глазками.

Сидевший на корточках, ближе к выходу, Мамут быстро отскочил.

— Барсук, — процедил сквозь зубы Нурасов.

Мгновенно животное отпрыгнуло прочь и исчезло.

Повеяло холодом. Я прижался в угол, чтобы не дуло. Издали доносился тоскливый вой шакалов. Жажда мучила нестерпимо, в висках стучало, в ушах шумело. Голова склонилась на грудь. Я стал забываться и уноситься куда-то от действительности. Наступила полная темнота. И вдруг неожиданно вскричал опять Мамут:

— Ай, ай!

— Чего кричишь? — очнувшись, спросил я.

— Кусал за пальца, вай, как болит!

— Кто кусал? — бросил из другого угла Нурасов.

— Шайтан знаит, кровь идет! — было ответом.

— Может, сколопендра? — спросил Нурасов. — Я одну большую видел здесь вчера, но от ее укуса кровь не идет, а ощущается жжение.

— Ой кусил, ой кусил! — продожал стонать Мамут.

VII. Нападение крыс

Вдруг шорох и писк заставили нас насторожиться.

— Крысы, — прошептал Нурасов и придвинулся ко мне.

Всматриваясь в темноту, я заметил огоньки, похожие на светлячков. Вскочил. Зашумели и Мамут с Нурасовым. Крысы слегка подались к стенке, но не убежали. Мамут швырнул в них дорожной сумкой. Вместо того, чтобы уйти вглубь пещеры, крысы бросились в нашу сторону и с визгом заметались у наших ног. Заметались и мы, стараясь ногами отшвыривать обнаглевших животных. Нурасов неистово орал, потому что одна крыса полезла на него. Борьба хоть и продолжалась несколько минут, но обессилила нас окончательно. Наконец, наши враги куда-то скрылись.

Снова расползлась немая тишина, нарушаемая лишь ворчаньем Мамута.

— Аркадий, коробочка сирник вар? — спросил Мамут. — Сирник нашел, в дырка карман попала.

Я вспомнил, что имею обыкновение на всякий случай класть в бумажник кусочки спичечной коробки, о который воспламеняют серу.

— Держи, — сказал я, — но не испорть спички! — и ощупью передал Мамуту кусок коробки. Чиркнул он раз, другой, и спичка загорелась. Нурасов потянулся с папиросой в зубах и с жадностью готовился закурить. Вдруг над нашими головами заметалась летучая мышь. Нервно пригнул голову Мамут, рука его дрогнула и спичка потухла. Нурасов резко и сильно выругался…

Усталость моя была так сильна, что, несмотря на близость крыс, я быстро заснул.

Проснулся, — казалось, через несколько минут, — от шума и резкого писка. Писк, с каким-то прикриком, не прекращался.

— Чего она пищит? — забиваясь глубже в угол, спросил я.

— Чорт ее знает, — прошипел Нурасов. — По голове лазила, я и вскочил.

Писк крысы усиливался.

Вдруг одна из крыс с писком бросилась на меня и полезла по ноге. С чувством ужаса и отвращения откинул я ногу, — и после этого не смыкал глаз.

Сбоку посапывал Нурасов, Мамута поблизости не было.

— Мамут, где ты?.. — спросил я.

Молчание.

— Мамут! — еще громче позвал я.

— Сыпи, сыпи, — отозвалось где-то у потолка.

— Где ты?

— На камень сижу.

Несмотря на скверное самочувствие, я улыбнулся. Припомнил, что от стены пещеры отходит узкий выступ, и представил себе Мамута, сидящего на камне, как курица.

— Разве тебе там удобно? — спросил я.

— Пускай Аллах такой удобства Нуредину даст! (Нуредин был злейший враг Мамута).

— А если неудобно, зачем там сидишь? — допытывался я.

— Зачем, зачем? — крыса боялся!..

В голосе Мамута было столько злобы, что я прекратил разговор. Опять наступила тишина…

У меня сквозь нараставшую жажду пробивалось чувство голода. Голова точно разламывалась от боли на части.

Чем-то завернув голову, лежал у моих ног Нурасов. Мамут сидя спал у стены, обхватив руками каменный выступ, на котором сидел ночью.

Первое мое движение было — к карману с хлебом. Хлеба не было.

«Должно быть, выпал», — подумал я и, пошарив по полу рукою, нащупал крошки и нашел прогрызенный платок. Отчаяние охватило меня.

Вскоре проснулись мои спутники. Лица бледные, зеленые, глаза красные, губы запекшиеся.

Мы снова у выходного отверстия, которое стало как будто еще уже.

«Камень оседает», — мелькнуло у меня.

Моя мысль передалась Нурасову и Мамуту, — и лица их исказились новым ужасом. Все поняли: неминуема смерть в пещере…

Начиналось утро. Забежавший в пещеру ветерок сперва как будто освежил и уменьшил приступ жажды, но вскоре она усилилась, нарастая.

Пошатываясь, я пошел вглубь пещеры.

— Куда вы? — спросил Нурасов.

— Пойду к той выбоине, может, несколько капель набежало, — ответил я.

За собой я услышал тяжелые шаги Нурасова. Стараюсь итти быстрее. Неведомое чувство ненависти к Нурасову, который, как и я, изнывает от жажды, шевелится во мне. Призываю к порядку свою волю и уменьшаю шаг.

— Где-то здесь, — сказал Нурасов, ощупывая рукой стену пещеры.

Но выбоина оказалась совершенно пустою, без капли влаги. Начали соскребывать со стенок выбоины маленькие пластинки ила и с жадностью сосали их.

— Продвинемся дальше, — прошептал Нурасов.

Ноги скользили по резко углублявшемуся и сузившемуся ходу пещеры. «Хоть бы не покатиться вниз», — подумал я, и в тот же момент послышалось падение грузного тела Нурасова.

— Держите, держите! — крикнул он.

Я подался вперед, одной рукой ища опоры в стене, другой — нащупывая Нурасова, но он был где-то впереди и, судя по шуму, быстро скользил вниз, взывая о помощи. Чувствую, что волосы мои вздымаются дыбом.

«Скорей за Мамутом», — решил я и стал подаваться назад, сбросив на ходу сандалии. С неимоверными усилиями добрался до ровной площадки.

VIII. Спасение

Вопли Нурасова все еще были мне слышны. Но странно, — они слышались как бы со стороны входа. Свист и крики раздавались явственнее, и это придавало энергии.

Я старался бежать по площадке, падал, снова подымался и снова бежал. Еще поворот, и я — в полоске света, идущей от входа. Мамут с искаженным лицом, с выражением радости и надежды махал руками:

— Собак, собак!

Действительно, совсем близко послышался лай собаки. Я закричал, что было силы, как бы умоляя ее не прекращать лая. Но собака понюхала воздух, поскребла лапами и медленно вышла из пещеры. Наши усиленные крики и топот не помогли, собака, раз оглянувшись, скрылась из виду. Схватившись за голову, я со стоном опустился на землю.

— Нурасов скатился, — произнес я.

— Ни буйся! Ни буйся! Чабан будит, — успокаивал Мамут.

«Что делать? — думал я в отчаянии. — Итти с Мамутом за Нурасовым напрасно: обессиленные, мы не сможем его вытащить, а чабан, может быть, подойдет, когда нас не будет»…

Недалеко вновь залаяла собака. Собрав последние силы, мы снова стали кричать. Надежда охватила радостной волной. Сквозь выходное отверстие пещеры мы увидели на выступе соседней скалы появившегося чабана. Собака замолкла. Наши крики, вероятно, так были слабы, что не достигали слуха чабана, и он равнодушно осматривал местность, опираясь на свою гурлыгу[18]. Что же делать? Что, если чабан не заметит нас и уведет собаку? Мы погибнем…

Я быстро снял с себя белую рубаху и стал махать ею у отверстия. Собака со злобным лаем бросилась к пещере.

Подошел и чабан. Мамут что-то затараторил чабану.

— Фляжку! скорей фляжку! — тормошил я Мамута.

Чабан просунул фляжку в отверстие. Я схватил ее… Захлебываясь, сделал несколько больших глотков… Мамут подхватил флягу из моих рук, а я словно опустился в какую-то бездну…

Когда я очнулся от забытья, то тревожно спросил Мамута:

— Мне казалось… был чабан?

— Якши, якши! Чабан будит, кирак будит! — весело ответил Мамут.

Минуты ожидания казались вечностыо. Но вот появилось несколько чабанов с кирками. С большим трудом они расширили отверстие для выхода. Камень словно не хотел отдавать своей жертвы.

Наконец, мы были свободны.

Нурасова нашли в сталактитовой зале, куда он скатился. Распростершись, он лежал там в глубоком обмороке.

Совершенно не помню, как мы очутились в хижине чабанов, где провели несколько дней. Солнце, воздух и простор отогнали ужасы пещеры, но каждому из нас она оставила о себе памятку: у Мамута — шрам на пальце от укуса крысы, у меня — периодические галлюцинации по ночам, а у Нурасова — солидный клок седых волос на его, раньше совсем черной, голове…

Пещеры Чатырдага

Научно-популярный очерк Н. Зимина

Массив Чатырдага в Крыму издавна славится своими сталактитовыми пещерами. Это наиболее значительные пещеры Союза. По величине они уступают некоторым европейским пещерам, но все же столь интересны, что привлекают внимание не только советских граждан, но и иностранных туристов.

Из пяти больших пещер, известных на среднем плато Чатырдага, только две легко доступны туристам это Суук-Хоба (Холодная пещера) и Вим-баш-Хоба (пещера тысячеголовых).

Из этих пещер особый интерес для туриста и натуралиста представляет пещера Суук-Хоба. Это — огромная пещера, имеющая в длину около ста сорока метров, идущая наклонно вниз.

Вход в нее расположен на склоне двойной воронки.

При подъеме по склону воронки, в буковой заросли виднеется продолговатая яма, в конце которой зияет большое черное отверстие.

Минуя крупные глыбы известняков, — результат недавних обвалов свода над входом, вы по довольно крутой глинистой поверхности опускаетесь в преддверие обширного готического зала, наполовину освещенного дневньм светом.

Направо и налево — ямы. Это следы раскопок, производившихся проф. Мережковским. Им были обнаружены здесь следы первобытного человека, начала эпохи неолита.

Дальше, в средней части готического зала, охватывает сырость и холод. Кругом, звонко шлепая о влажную поверхность пещерной земли, падают с потолка крупные капли. Там, вверху, в темноте — причудливые своды. На низких участках потолка всюду видны подобные трубам отверстия ходов, проделанных водой.

Ниже, у поворота пещеры, на полу лежат огромные. глыбы известняков. Общее впечатление — глыб от обвала. Вверху и на понижающемся, в этой части пещеры, потолке видны углубления, передающие форму лежащих на полу глыб. Невольно становится жутко…

В этой части пещеры дневной свет едва чувствуется здесь надо зажечь свечи. Глаза быстро привыкают, и тогда можно различать ряд деталей. Перед самым поворотом пещеры налево — открывается дыра, зияющая в правой стене у самого пола. Если, согнувшись или просто на четвереньках, проникнуть туда, то через несколько шагов встречается незначительная пустота, на дне которой — небольшой бассейн воды. Вода — исключительной чистоты с постоянной температурой в 5 градусов Цельсия.

Дальше, внизу, пещера делает некрутой поворот налево. Стены постепенно сближаются, образуя высокий, узкий коридор. Известняк стен покрыт здесь как бы мощными каменными драпировками, иногда прикрывающими стену ровньм плащом, иногда сложенными причудливыми складками.

Это драпри местами разорвано широкими трещинами, по которьм часть драпировки как бы осела. Застывшие причудливые драпировки сложены из слоев полупрозрачного кристаллического вещества — кальцита.

Стекающая по стене почти сплошной пленкой вода открывает историю наблюдаемых здесь кальцитовых драпировок. Кальцит кристаллизуется из той воды, которая проникает в пещеру с поверхности через капиллярные трещины породы. Эта вода — вода атмосферных осадков — содержнт в себе углекислоту, полученную из углекислого газа, захваченного из воздуха. Проходя по породе, вода растворяет известняк и выносит с собой в растворе двууглекислую известь. Когда часть воды в пещере испаряется, происходит кристаллизация содержащегося в растворе вещества, при чем двууглекислая известь переходит в углекислую, т.-е. в кальцит.

Кальцитовые драпировки становятся все более и более мощными, все более и более причудливыми, в особенности, в самом узком месте пещеры, где она вновь поворачивает несколько вправо.

За узким проходом потолок пещеры становится низким, почти нависающим, и только слегка наклонньм. Если осветить его, — из тьмы выступят сталактиты. Потолок буквально усеян ими, но увы, это не прекрасные, стройные, как ледяные сосульки, натеки, а лишь их жалкие остатки, их корешки. Сами сталактиты давно обиты и унесены легкомысленными посетителями.

Дальше открывается несравненное зрелище: в широком, с низким потолком, зале-коридоре потолок сплошь покрыт мерцающими при свете свеч осколками сталактитов, и на полу стоят группы, подобных сахарньм головам, сталагмитов.

Среди последних особенно выдается огромный, до плеча человеку, широкий сталагмит, за свою форму прозванный «Ульем». На нем легко можно подметить способ нарастания сталагмитов. Осмотр осколков и молодых сталактитов на потолке, также может раскрыть способ образования этой формы натеков.

Обогнувши сталагмит «Улей», приходится перебиратьея по мосткам через ряд бассейнов с водой, расположенных ступенями один под другим, — это капельные колодцы, образующие своеобразпые каскады.

Ниже тянется громадный, уносящий в черную высь свои своды, зал, в глубине которого стоит — подобно своеобразной мощной колонне — так называемый «Орган» — ряд сросшихся между собою сталактитов и сталагмитов. Это причудливое, сооружение придает залу весьма странный вид.

У левой стены стоят жерди — остатки сгнившей лестницы, ведшей в зияющее вверху черное отверстие небольшого и трудно доступного верхнего хода пещеры.

Прямо на «Органом», вокруг которого можно обойти, потолок круто снижается, и до самого пола видны узкие ходы, как бы водопроводные трубы, являющиеся продолжением пещеры.

Из нижнего зала нужно возвращаться той же дорогой.

По пути можно подробно всмотреться в натеки. Пещера богата ими, несмотря на то, что она так беспощадно ограблена. Так, между прочим, в 1924 году при детальном — обследовании пещеры, производившемся геологами Алуштинской экскурсбазы ИМВР[19] в одном из незначительных боковых ответвлений пещеры были найдены своеобразные сталактиты и сталагмиты, растущие не по вертикали, как это обыкновенно бывает, а в самых разнообразных направлениях. Эти так называемые «эксцентрические сталактиты» были изестны ранее только в некоторых пещерах Америки, Бельгии и Югославии. Описанная находка была первой для пещер СССР.

Пещеры Чатырдага интересны, конечно, не только своим мрачным величием и причудливой красотой натеков, — они ставят перед пытливым умом ряд вопросов, заставляющих вдумчиво относиться к окружающим нас явлениям.

Выходя из пещеры, невольно ставишь, себе вопрос: как могли образоваться такие огромные пустоты в толще твердой породы, и сколько потребовалось на это времени? Первый вопрос легко разрешается тем, что мы видим в пещере. Мы видели там воду, выступающую из мельчайших трещин породы, видели воду, скопляющуюся в форме капельных колодцев, видели открывающиеся в пещеру ходы, проделанные водой. Все это подсказывает нам, что пещера обязана своим происхождением разрушительной деятельности воды.

Кальцитовые натеки показали нам, что просачивающаяся вода по пути растворяет известняк. Стало быть, пещеры — результат растворяющей и размывающей деятельности воды.

О том, сколько времени потребовалось на образование этих пещер, говорят нам и находки стоянок неолитического человека, и, в особенности, находка челюсти пещерной гиены, сделанная при обследовании пещеры упоминавшейся группой геологов в 1924 году.

Пещерная гиена — современница первобытного человека неандертальского типа. Большинство ученых полагает, что пещерные гиены жили в Европе около 500.000 лет назад. Само собой понятно, что наша пещера образовалась раньше, чем в ней поселилась гиена, остатки которой в ней были найдены в таких условиях, при которых нельзя предполагать заноса извне.

Рядом с описанной пещерой расположена пещера Вим-баш-Хоба, известная скоплением человсческих костей — останками некогда погибших, от неизвестных причин, местных жителей.

Экскурсии по СССР

С наступлением весны редакция все чаще получает письма читателей, предполагающих использовать летний отпуск для ознакомления с различными уголками нашего необъятного СССР. Читатели запрашивают нас о стоимости и маршруте намеченных поездок.

Лучшей формой осуществления этой потребности, — побродить среди природы, набраться новых впечатлений, увидеть новые неведомые места — являются организованные коллективные экскурсии.

К числу организаций, накопивших большой опыт в этом деле, относится Объединенная Экскурсионная База Наркомпроса РСФСР (Москва, Арбат, Спасо-Песковский пер., д. № 3). Летом этого года Бюро организует, по примеру предыдущих лет, ряд экскурсий по СССР, продолжительностью от 10 до 25 дней. При проезде по ж.-д. экскурсанты пользуются скидкой с тарифа в размере 50 %. Подробности о маршрутах и стоимости экскурсий Бюро сообщает как лично, так и по почте.

С пещерами Чатырдага, о которых идет речь в очерке Н. Зимина, можно ознакомиться, избрав крымский «Южнобережный» маршрут. Помимо пещер, маршрут знакомит экскурсантов с чарующей своеобразной красотой и географическими особенностями Крыма, его производительными силами, общественно-политической жизнью и историей края.

Трагические рассказы

Золотоискатели в пустыне

Рассказ Рейнгардта Рийка

Рис. худ. А. Шпир

Полуденное солнце немилосердно жгло средне-американскую песчаную пустыню. По этой земле кактусов, песка и почерневших скал, где нет ни дорог, ни тропинок, шло двое людей, гнавших перед собой навьюченного мула.

Их снаряжение и, прежде всего, самое их присутствие в этой стране уже достаточно объясняло их профессию. Это были искатели золота, неутомимые искатели приключений. Но ни один из них не носил еще на себе резкого отпечатка этих настоящих «крыс пустыни». Вместо темного загара, который принимает кожа человека при долголетнем пребывании его в этой дикой местности, лица золотоискателей были красны и покрыты пузырями от странствования в течение нескольких недель под солнцем и ветром пустыни, а ладони рук покрылись от непривычной работы водянистыми мозолями.

Один из путников, Джимми Хиггинс, более плотного сложения, ковылял позади своего товарища, тупо смотря себе под ноги. Черты его лица были отталкивающе грубы. Короткая густая черная борода начиналась чуть не от самых узко поставленных глаз. Шедший впереди него Пат Морган — тоже американец — был худощав и жилист. Во все время пути его глаза оставались настороженными, и иногда он оборачивался, бросая беспокойные взгляды назад.

Тонкий, как пыль, белый песок пустыни покрывал густым слоем и людей и мула. Золотоискатели уже давно находились в пути и едва двигались от истощения. В течение двух последних часов они не обменялись между собой ни единым словом, — да и к чему было тратить силы на бесполезные проклятия! Каждый чувствовал, что только молчанием можно было как-то прикрыть взаимную злобу. А были достаточные основания, чтобы не показывать друг другу нараставшую ненависть…

Шедший впереди Пат Морган, наконец, потерял самообладание, когда Джимми Хиггинс остановился, чтобы заняться своими израненными ногами.

— Хорошенького спутника навязал я себе на шею. Слышишь ты, Хиггинс! А ведь вначале казалось, что тебе все нипочем. Какая глупость была итти с тобой через Сонору. Нет, будь я на твоем месте, я бы постарался как можно скорее убраться из этой местности. Когда Эван Нолан…

— Попридержи глотку, Морган! Чтобы никаких имен! — прервал его Джимми, вскакивая с земли и сжимая кулаки, — уж второй раз ты произносишь это имя!

— Иначе говоря, ты признаешь, что ты убил Нолана?.. — возразил Морган с раздражающим хладнокровием.

— Я ничего не сказал, а только заметь себе: если у тебя есть какие-нибудь задние мысли, то лучше ступай своей дорогой и притом как можно скорее.

— Задние мысли? Да мне-то что до этого? — натянуто рассмеялся Морган, желая успокоить расходившегося спутника. — Я сижу в луже так же глубоко, как и ты. Можешь не бояться, что я тебя выдам.

Несмотря на это заверение, Хиггинс на всю дорогу погрузился в упорное, тягостное молчание. Хиггинс не терпел никаких шуток на эту тему.

Всего каких-нибудь три недели тому назад он, Морган и некий Нолан составляли неразрывное трио. Эван Нолан был старым, опытным золотоискателем, и именно благодаря ему они напали на золотоносную жилу. В противоположность большинству подобного рода предприятий, они наткнулись буквально на золотое дно, которое дало им более тридцати тысяч пэзо, что составляло около двенадцати тысяч американских долларов.

Но алчность искателя счастья пересилила в Хиггинсе здравый смысл. Во время намеренно вызванной им ссоры, он покончил со старым Ноланом, а его долю забрал себе. Морган предложил ему свою помощь на случай могущих возникнуть недоразумений, связанных с возвращением без Нолана, и в результате золото последнего было поделено между двумя оставшимися.

Зарыв тело старого золотоискателя в русле высохшего ручья, компаньоны отправились в обратный путь. Они сговорились утверждать, что золото они нашли уже на пути к дому — и много спустя после того, как какая-то неизвестная болезнь унесла их третьего товарища. Золотоискатели не сомневались, что такое объяснение будет принято вполне правдоподобным, и было мало вероятия, что знавшие Нолана отправятся на розыски его тела. Но люди, связанные преступлением, обычно относятся друг к другу с большим недоверием. Они знают, что убийца не остановится ни перед каким вторичным преступлением, если оно может оградить его от опасности, а свидетель преступления уже сам по себе представляет постоянную опасность.

Потеря источника воды и неизвестность, удастся ли найти новый, не могла поднять настроение обоих путников, и чувствовалось, что каждый косой взгляд может привести к открытому столкновению.

Под вечер перед ними вдали обрисовалась гряда низких холмов, прерываемая там и сям темными пятнами чахлой растительности. Где-нибудь в ущельях между холмами мог оказаться ключ. Лишь бы только это было недалеко! Область пустыни лежала, наконец, позади.

С пустыми фляжками, изнемогая от жажды и утомления, оба путника ускорили шаги. Когда купавшееся в кровавом закате солнце готово было исчезнуть за темной, туманной завесой пыли, его лучи блеснули на один миг на зеркальной поверхности небольшого озера. Спотыкаясь и увязая в раскаленном песке, люди и животное устремились к нему.

Достигнув воды, путешественники легли на землю и яростно принялись утолять свою жажду. Мул вошел в воду и тоже стал пить, но, со свойственной его породе манерой, делал это очень медленно и осторожно. Вода была темной и мутной, — видимо, незадолго до этого какой-нибудь ковбой приводил свое стадо сюда на водопой. Но, несмотря на возможность найти лучшую воду дальше, позади холмов, — в конец изнуренные путники решили остановиться здесь же.

— Я предлагаю отдыхать завтра весь день, чтобы немного собраться с силами, — заметил Морган.

— Само собой понятно, — отвечал Хиггинс. Теперь, когда жажда была утолена и имелся в виду горячий ужин, его настроение стало менее вызывающим, хотя он был сварлив попрежнему.

Золотоискатели разгрузили мула и закопали на несколько дюймов в землю тяжелый парусиновый мешок, содержавший сорок фунтов золота в самородках и песке, чтобы какие-нибудь неожиданные посетители не могли найти его. Затем они приготовили ужин, который и уничтожили с волчьим аппетитом. За последние два дня это была их первая горячая пища. Через полчаса они расстелили на теплом песке свои одеяла и завернулись в них на ночлег…

* * *

На утро — от длинного и непривычного пути — золотоискатели проснулись разбитыми, с тупой болью во всем теле, и решили остаться здесь до следующего дня.

После завтрака они наполнили фляжки, выстирали фланелевую одежду и развесили ее в тени окаймлявших озеро сухих деревьев.

Сидя за кружкой кофе, Хиггинс заметил:

— Может быть, мне удастся раздобыть пару кроликов там, за холмами.

Он встал, стянул покрепче пояс, повесил через плечо фляжку и пошел.

Однако, далеко он не ушел, так как не испытывал ни малейшего желания надолго упускать из виду своего компаньона. Не то, чтобы он боялся, что Морган даст тягу вместе с золотом, — подобная затея кончилась бы для того плохо, — но Хиггинс знал его, как продувного интригана, рассчитывавшего каждый свой шаг и всегда избегавшего расставленных ему ловушек. Хиггинс просто боялся этого человека «себе на уме», который, подчеркивая дружбу, в то же время уже не раз упоминал о совершонном преступлении. Желание добыть свежего мяса вылетело у Хиггинса из головы. Его охватил холодный страх, — тот страх, который чаще, чем алчность и ненависть, доводит людей до преступления.

У Хиггинса появилось смутное предчувствие, что Морган в ближайшей же населенной местности выдаст его суду или, не дожидаясь долго, потребует себе за молчание все имеющееся золото.

За себя Моргану, конечно, нечего бояться. Он выложит на суде такую историю, что его лично даже не заподозрят и в косвенном соучастии в убийстве Эвана Нолана.

«Вот, если бы… совсем убрать этого Моргана с дороги..» — Уже одна мысль об этом вырвала у Хиггинса вздох облегчения. Ведь он уложил Нолана за половинную долю золота, но, конечно, это было куда проще, чем справиться с оставшимся компаньоном, который вечно настороже. За историю со старым золотоискателем он тогда не боялся, а молчаливое одобрение Моргана только прибавило в нем бодрости. Но здесь, помимо всего, он находился в непосредственной близости к жилью, и труп человека с поврежденным черепом, несомненно, даст повод к прозрачным догадкам…

Чтобы не сбиться с дороги, Хиггинс не отходил далеко от стоянки, как вдруг какой-то звук поразил его слух. Он осмотрелся кругом, но ничего не увидел. Только поднявшись на верхушку холма, он понял причину: на расстоянии приблизительно полутора километров он увидел беловато-серую массу, которая, далеко растянувшись в разные стороны, двигалась по равнине. Это было овечье стадо. Блеяние овец и заставило Хиггинса прислушаться. А темный предмет, почти все время стоявший на месте, — это, наверно, был пастух.

Поэтому Хиггинс не удивился, когда, бросив взгляд в сторону, он увидел не дальше сотни метров от себя небольшой шалаш, стоявший у озера. Он знал также, что в таком шалаше можно найти все, что служит пастуху для поддержания жизни в степи, — консервы, овощи, сало, бобы, даже табак. Кроме того, в этих краях пришелец является всегда желанным гостем, и он может, даже в отсутствие хозяина, взять себе все, что ему нужно.

Все это Хиггинс знал. И вдруг им овладело страстное желание затянуться хоть раз табачным дымом. Это было то, чего ему нехватало уже в продолжение десяти дней. Сейчас он сильнее, чем когда-либо, ощутил недостаток в успокаивающем действии табака. В течение каких-нибудь пяти минут он достиг хижины. Как и можно было ожидать, после недолгих поисков по жестянкам и ящикам, он увидел большой запас табаку. Хиггинс свернул папиросу и зажег ее. Пока он курил, его глаза испытующе осматривали внутренность хижины. В углу ее стояло некоторое подобие кухонного шкафа. На одной из полок Хиггинс увидел маленькую банку из толстого стекла, наполненную каким-то белым порошком. Он взял ее в руки и посмотрел на этикетку. На ней стояли обычные атрибуты смерти — череп с двумя скрещенными костями, внизу же было только одно слово — «стрихнин».

Это не было чем-то необычайным. Пастухи употребляют этот яд для борьбы с хищными животными. Пока Хиггинс задумчиво рассматривал склянку, какое-то странное выражение появилось в его глазах. Интересно, сколько животных или людей может убить порошок этой маленькой склянки?.. Сколько людей?..

Он поставил склянку на место и вытер внезапно выступивший на лбу холодный пот. Затем осторожно высунул голову из шалаша и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, взял опять склянку, осторожно высыпал на кусок бумаги приблизительно чайную ложку порошка, завернул и спрятал яд в карман блузы. Затем вышел из хижины.

Хиггинс не обнаружил особого желания скорее вернуться к озеру на свою стоянку. Приблизившись на некоторое расстояние к лагерю, он увидел вдали мула, мирно жевавшего траву. Осторожно он продолжал свой путь, стараясь, будучи сам незамеченным, выследить своего компаньона. Но Моргана нигде не было видно. Наконец, Хиггинс увидел его в четырехстах шагах от лагеря. Расстояние было слишком значительно, чтобы определить, что делает там Морган, но Хиггинс предположил, что тот, по обыкновению, собирает какие-нибудь редкие камни или, может быть, рогатых жаб или ящериц. Эта страсть Моргана была ему известна. Однажды он видел, как тот голыми руками задушил большую змею. «Опасный, но хладнокровный мошенник, этот Морган».

Хиггинс облегченно вздохнул: «Значит, Морган попрежнему считает его находящимся на охоте. Это хорошо».

Стараясь остаться незамеченным, Джимми проскользнул к стоянке. При первом же взгляде он убедился, что мешок с золотом остался нетронутым. Также и фляжка Моргана была на прежнем месте, — верный признак того, что, хотя Морган и отлучался, но не намеревался отсутствовать долго. Хиггинс взял фляжку в руки и встряхнул, она была полна по крайней мере наполовину.

До сих пор план Хиггинса был довольно неопределенным, но присутствие фляжки дало направление его замыслу. Он быстро откупорил фляжку, высыпал туда порошок, закрыл и повесил ее на прежнее место. Вся операция потребовала не более двадцати секунд. Его даже поразила легкость, с какой шло все дело. Работа закончена, оставалось только ждать. Но его охватило нетерпение… Только бы Морган возвращался скорее… Западня поставлена, но Хиггинс, разумеется, не испытывал никакого желания присутствовать при том, как его компаньон будет пить отравленную воду и, может быть, еще разгадает его хитрость. Нет, он предпочитал явиться позднее, с наступлением темноты, и найти Моргана уже мертвым. Тогда он позовет пастуха, который в качестве свидетеля мог бы показать, что Морган умер от какой-то болезни. Да, так он и сделает. Конечно, куда проще попросту покончить с человеком, но это — тогда, когда нет соучастника или свидетеля… Хиггинс пробрался обратно на дорогу и, спрятавшись, в закрытом со всех сторон месте, стал ждать. День уже склонялся к вечеру, до темноты оставался какой-нибудь час. Несмотря на жар, шедший от раскаленного песка, Хиггинс дрожал, как в лихорадке. Оставаться в подобном случае наедине с самим собой часто бывает хуже всего…

* * *

Когда Хиггинс, под предлогом охоты за кроликами, покинул лагерь, Морган отдался течению своих мыслей, — как он распорядится своей частью золота. Шесть тысяч долларов были, конечно, кругленькой суммой, но с двойной долей можно уже пожить приятной жизнью богатого человека — и притом довольно долгое время. Но как достичь обладания всей суммой?

Конечно, он мог бы припугнуть Хиггинса и заставить его отдать все наличное золото просто за молчание, но он опасался итти этим путем, так как Хиггинс уже показал один раз, что он умеет весьма ловко и быстро обращаться с револьвером. Так или иначе, но Хиггинс был не из тех, кто отступает при простой угрозе. Нет, он должен придумать что-нибудь получше. Мысль убить из-за угла он отбросил сейчас же. Это было и недостойно его, да и опасно. Возможно, будет снаряжено следствие, и будут поставлены такие вопросы, на которые трудно ответить. Он слишком считается с законом страны, нечего прямо лезть головой в петлю.

Морган прикидывал в уме всякие возможности и не мог притти ни к какому решению. Но он верил в капризы судьбы. Благоприятное обстоятельство попадется ему в руки. Искатель приключений встал и пошел бродить по песчаной, покрытой скудной растительностью равнине, где он частенько находил интересующие его вещи: ископаемых, образцы редких зоологических пород, своеобразные растения пустыни. Морган не был чужд образования, и к тому же это был человек, идущий в жизни с открытыми глазами.

Через час Морган пустился в обратный путь. Недалеко от лагеря его слуха коснулся легко определимый шипящий звук. Огромная гремучая змея, от яда которой почти нет спасения, извивалась недалеко от него. Морган захватил полную горсть песку и бросил в пресмыкающееся. Змея быстро свернулась, и вслед затем послышалось угрожающее бряцание хвостовых гремушек.

Для Моргана в змеях было всегда что-то очаровывающее. Он любил дразнить их, а затем наблюдать с почтительного расстояния за их бессильным бешенством. Он знал, что гремучая змея бросается только на расстоянии, не превышающем, приблизительно, двух третей ее собственной длины. Пока Морган наблюдал раскрывающуюся пасть и двигающуюся чешуйчатую голову змеи, он поражался силой ничтожного количества яда, умещавшегося между зубами, в двух крошечных полостях. Две капли такого яда, попавшего в кровь человека, приостанавливают сердечную деятельность и — при отсутствии немедленной помощи, тут же на месте — приводят к быстрому смертельному исходу.

Внезапная мысль блеснула у наблюдателя: «Вот где оно, это благоприятное обстоятельство!». Ведь часто случается, что человек умирает, укушенный гремучей змеей. И ничего не может быть естественнее такой смерти именно в этой местности, где гремучие змеи так многочисленны. Если бы Хиггинс был укушен одной из них!.. Если бы…

Но Морган был не таков, чтобы полагаться на слепой случай. Он бегом двинулся к ближайшему дереву и сломал толстую длинную ветвь. Ножом он быстро очистил ее от листьев и небольших веток и оставил на конце развилину в виде буквы «у». Затем он вернулся к змее, наставил развилину палки как раз позади безобразной, широкой головы гада и прижал ее к земле. С торжествующим смехом он достал шнурок и привязал его за хвост гада.

Таким способом он мог прямо перетащить змею в лагерь. Опасности для него лично это не представляло, так как змея совершенно беззащитна, пока она не свернулась в клубок. Нижняя часть ее тела вместе с хвостом, скользя по песку, оставляла длинный след.

Придя в лагерь, Морган развернул одеяло Хиггинса, уложил змею между складками и опять свернул одеяло так, что ускользнуть она не могла. Змея лежала в одеяле свернутой в кольца, но у нее не было достаточной свободы движения, чтобы предательские погремушки могли дать о себе знать. Когда Хиггинс развернет свое одеяло, будет уже темно. Он, наверное, не заметит змеи и, лишенный помощи, умрет после первого же укуса.

Когда солнце исчезло на западе, Морган стал готовить себе ужин. Было уже поздно, и Хиггинс мог вернуться каждую минуту. Но когда ждешь, пока жертва попадет в расставленную петлю, время тянется бесконечно.

Морган взошел на маленький песчаный холм, находившийся вблизи, и прислушался. Он прождал с полчаса, — Хиггинс не шел.

Уже было довольно темно, когда Морган возвратился к стоянке. Спичка, которой он хотел поджечь костер, выпала из его руки, дрожавшей от нервного напряжения. Так как спичек у него было немного, то он опустился на колени и, наклонившись к земле, стал шарить кругом руками.

Что-то зашевелилось. Какая-то неясная масса двигалась на расстоянии вытянутой руки перед его глазами. Морган быстро поднял голову, — поздно! С быстротой молнии это «нечто» ринулось на его затылок, как раз к тому месту, где находится сонная артерия. Он по-чувствовал легкий укол, как будто тонкая игла вонзилась ему в кожу. Он быстро протянул руку, но не стоило даже прикасаться к скользкому телу, чтобы определить, что это было. Уже по специфическому запаху он узнал гремучую змею.

С криком, в котором была скорее тоскливая агония, чем ужас, Морган вскочил на ноги. Он понял, что это была подруга пойманной змеи, которая приползла по следам первой и укусила его. Ведь о таких случаях он слышал. Какой же он глупец, что тащил первую змею по земле! Если бы только ранка от укуса была там, где он мог бы достать ее ртом, — он высосал бы ее. — А-а! Хиггинс может это сделать, — Хиггинс, которому он уготовал такой же конец!

И Морган кричал, кричал без перерыва имя своего компаньона… Главное, — никаких лекарств, ни капли алкоголя, который он мог бы выпить! Может быть, крепкий кофе может, по крайней мере, поддержать жизнь до прихода Хиггинса, который высосет яд из раны. Он схватил молотый кофе и наполнил им кофейник до половины.

До озера было добрых пятьдесят шагов. Фляжка, висевшая на дереве, была рядом. Он сорвал ее с ветки, откупорил с такой же быстротой, с какой это делал Хиггинс незадолго до этого, и вылил содержимое фляжки в кофейник. Воды хватило на две с лишним чашки. Морган встал на колени перед костром и дрожащими руками пытался зажечь его, но пальцы отказывались повиноваться. Ядовитые зубы пришлись как раз в непосредственной близости к жизненному центру. Словно ледяная рука вцепилась ему в сердце. Прерывистое дыхание выходило с хрипом, как будто какая-то петля стягивала горло.

А затем… потемнело в глазах…

* * *

Хиггинс из своего убежища слышал крики и едва верил своим ушам. Удивительно, что человек еще может кричать, приняв такой сильный яд, как стрихнин! Вскоре, впрочем, крики стихли. Хиггинс почти отказывался верить, что крики принадлежали Моргану, так как расстояние до лагеря было не менее километра. Прежде чем отправиться в путь, он переждал еще некоторое время, весь дрожа от волнения.

Веселый треск костра уже не приветствовал его. Все потонуло в глубокой темноте, и только изредка доносилось жевание мула. Очевидно, случилось что-то необычайное, раз Морган даже не развел огня. Хиггинс боялся ловушки и шел вперед осторожно.

Может быть, Морган открыл предательство, не пил ничего и теперь лежал где-нибудь в засаде, чтобы пристрелить его. Держа револьвер в одной руке, другой Хиггинс бросил камень по направлению к тому месту, где должен был находиться костер… Никакого движения… Полная тишина… Тогда Хиггинс решительно двинулся вперед.

В глубокой темноте виднелась на земле неясная, темная фигура. При свете спички Хиггинс уставился в искаженное, распухшее лицо своего — уже мертвого — компаньона. Он не мог припомнить, чтобы у Моргана при жизни был такой толстый затылок. Странно, что стрихнин мог вызвать такое опухание, да, впрочем, разве он обязан кому-либо об этом рассказывать? Внезапная потребность в каком-нибудь возбуждающем средстве охватила его. Жалко, табаку он не запас… Крепко сваренный кофе окажет ему услугу.

С трудом удалось ему разжечь костер. Взяв закоптевший кофейник, Хиггинс увидел, что он еще полон до половины. Наверное — остаток от ужина. Кофе скоро должен быть готов. Хиггинс поставил кофейник на огонь, а сам пошел тем временем к месту, где было зарыто золото. Разрыв песок, он перенес мешок поближе к огню и бросил его на землю. Мешок он спрячет в более надежном месте, где сам он легко его найдет, после того, как минуют всякие могущие возникнуть подозрения. А сейчас он выпьет кофе, приведет пастуха и, в случае чего, тот будет свидетелем с его стороны. Пастух заявит суду, что Морган погиб от какой-то болезни…

Кофе вскипел. Хиггинс снял его с огня и налил себе в кружку горячей жидкости. Единым духом он выпил содержимое и снова наполнил кружку, поставив кофейник опять к огню. Странно, что кофе сегодня такой крепкий и горький! Пока он держал вторую чашку в руке, его взгляд упал на валявшуюся пустую фляжку Моргана. Разве умерший выпил всю воду? Разве…

Резкая боль внезапно разодрала ему желудок. Странное головокружение заставило неожиданно пошатнуться. Кружка с кофе вылетела из рук. С величайшим трудом он попытался выпрямиться. Его зубы выбивали частую дробь.

Он вновь обвел глазами валявшуюся пустую фляжку, кофейник и распухший затылок Моргана… Далее — он уже не сомневался. Он понял, что Морган выпил не все содержимое своей фляжки…

* * *

Через два дня мексиканский пастух Мигуэль, ведя стадо на водопой, наткнулся на два трупа, из которых один был страшно распухшим. Рядом со свернутым одеялом лежала гигантская гремучая змея, которая каким-то образом потеряла свои погремушки. Но пастух был осторожен. Расправившись со своим старым смертельным врагом, он стал развертывать одеяло и почуял второе пресмыкающееся, с которым он поступил так же, как и с первым. Двое мужчин, приведенных им ночью из гациенды (усадьбы), похоронили трупы и обнаружили мешок с сорока фунтами золота, которое они и поделили между собой честно — на троих…

Драгоценная галка

Юмористически-охотничий рассказ В. Ветова

Серый дождливый день безнадежно тяготел над нашим городком. Я сидел у себя дома и с интересом читал новую занятную книжку. Помню, оторвался я на минуту от чтения, чтобы мысленно перенестись в африканские джунгли, изображавшиеся в книге, и представить себе страшных человекоподобных обезьян и других диковинных обитателей тропических лесов, рассеянно взглянул в окно на мокрый двор — и невольно сравнил холодную липкую грязь нашего городишка, расположенного среди скромных черноземных полей Тульской губернии, с яркой фантастической природой знойных тропиков. «Почему это, подумал я, у нас не водятся такие же удивительные звери, и как интересно было бы встретиться лицом к лицу хоть с одним из них…»

Я хотел, было, опять углубиться в чтение книги, но в это мгновение через окно я увидел ее. В первый раз в своей жизни.

Она прилетела на наш грязный двор в компании нескольких самых обыкновенных галок и принялась копаться возле помойки. Это была тоже галка, ибо я ясно слышал ее самый обыкновенный галочий крик, да и все ее манеры были галочьи, а между тем… это была не обычная галка, — со светлыми, розовато-песочными крыльями, хвостом шоколадного цвета и светлорыжей головкой. По величине же и по своим формам птица ничуть не отличалась от прилетевших вместе с нею товарок.

Странная птица! Галка — и вместе с тем не галка. Минуты две я внимательно наблюдал за ней. Однако недочитанный роман казался еще интереснее и настойчиво манил к себе, а потому вскоре я вновь углубился в чтение и вновь как бы перенесся в жаркие африканские джунгли.

Неделю спустя после описанного случая, пришлось мне поехать по делам в Москву. Там я случайно узнал, что один мой старинный знакомый и приятель работает в университете при естественном факультете. Обрадованный, поспешил я в университет, где не без труда отыскал приятеля в зоологическом музее среди множества чучел всевозможных зверей и птиц, собранных тут чуть не со всех частей света.

Как ни радостна и интересна была наша встреча после долгих лет разлуки, все же самое интересное произошло в тот момент, когда я уже собрался покинуть зоологический музей и протянул приятелю на прощание руку.

Мой взгляд случайно остановился на одной из многочисленных витрин, где были выставлены превосходные чучела каких-то птиц и, между прочим, странной галки, на обыкновенном оперении которой красовались непривычные белые пятна.

— Что это за галка? — спросил я приятеля.

— Это экземпляр частичного альбиноса.

— Редкая вещь? — осведомился я.

— О, нет. Альбинизм у птиц встречается довольно часто, в особенности частичный альбинизм. Это явление зависит от своиств кожи животных, которая содержит в себе особое красящее вещество, так называемый «пигмент». Отсутствие его и вызывает явления альбинизма. Редкого тут ничего нет. Но взгляни лучше на этот экземпляр. Это вот действительно большая редкость. Это — «хромизм».

Приятель указал мне на чучело галки, один бок которой был самого обыкновенного галочьего оперения, другой же — светлого, буро-песочного цвета. Под чучелом значилась надпись: «Убита в Тульской губернии».

— Послушай, — воскликнул я, — неужели это действительно большая редкость?

— Редчайший случай. У нас, в музее, имеется только один экземпляр, да и то, как видишь, здесь не полный хромизм; ибо одна сторона птицы окрашена совсем нормально. Хромизм тоже зависит от особенностей пигмента. Впрочем, это явление еще недостаточно изучено, так как это — большая редкость.

— Но позволь, какая же это может быть редкость, когда на днях ко мне на двор прилетела такая же вот галка, но только песочный цвет у нее был с обеих сторон — и слева и справа.

Мой приятель недоверчиво улыбнулся.

— Прости меня, но я сильно сомневаюсь, чтобы к тебе прилетала хромовая галка. Повторяю: хромизм — редчайшее явление, в особенности — полный, не частичный хромизм. Если к тебе действительно залетела такая галка и притом, как ты говоришь, симметрично окрашенная с обеих сторон, то это была бы величайшая редкость, можно сказать — уникум. Мне еще никогда не приходилось видеть что-либо подобное. Ты, вероятно, просто принял обыкновенную сойку за галку.

— Ну вот, сойка! — обиделся я. — Какая же это сойка, когда моя птица кричит даже по-галочьему. Впрочем, если я застрелю эту галку и привезу к вам в университет…

— Мы заплатили бы большие деньги.

— Ну, все-таки, сколько?

— Затрудняюсь сказать… ведь это — уникум. Определенной цены на такие вещи нет. Ну, скажем…

И тут мой друг назвал такую сумму и со столькими нулями (в то время еще считали на «лимоны»), что мне просто жутко стало.

* * *

В то время мы с женой жили в большой нужде. Я попал под «сокращение штатов», о котором тогда так часто говорили. Возникал трудный вопрос: чем же кормить дальше себя и наших детей? Казалось необходимым купить корову, поросенка… Вообще, нужны были деньги, но как и где их достать, — мы с женой не могли и придумать.

Вопрос о средствах с каждым днем становился все острее. Нам казалось, что мы несчастны. Последние запасы муки и пшена подошли к концу… и вдруг… эта моя поездка в Москву и обещанный за галку миллиард. А миллиард в то время представлял собой такую сумму, на которую можно было бы купить не только коровенку, но и поросенка. По расчетам жены, даже и тогда должны были бы остаться деньги.

И вот, пока подбодрившаяся жена, сидя дома, соображала, у кого купить корову, куда ее поместить и где сделать закутку для поросеночка, — я, бросив все дела, выходил из дома на целые дни и искал свою хромовую галочку, свою сказочную птицу — свое счастье.

После моей поездки в Москву, хромовая галочка, залетевшая на наш грязный двор, сделалась для меня «Синей птицей» — моим счастьем, которое так близко было от меня и которое теперь я должен был найти во что бы то ни стало.

И где только я ни искал ее: и на базарной площади, и на постоялом дворе, и в частные дворы заглядывал, и у граждан выспрашивал, — не видал ли кто светлой галочки, — галки нигде не было, и никто ее никогда не видал.

Время шло. В поисках я проводил целые дни, а галка попрежнему нигде не показывалась. Жена уже не раз спрашивала меня, не приснилась ли мне эта птица во сне. Я и сам иногда сомневался: а ну, как это вовсе не была галка… Может быть, и впрямь ко мне залетела тогда соечка?!. Но тут я ясно вспоминал, как птица кричала по-галочьему, — это было сильнее всех доказательств. И какая же досада меня брала на самого себя, что тогда же не пристрелил ее: ведь ружье тут же висело, на стене против меня, а галка была от меня не далее десяти шагов. Я винил себя и проклинал несчастного «Тарзана», на которого все и сваливал. На самом деле, не глупо ли мечтать про чудеса африканских джунглей, когда в десяти шагах от тебя копошится на твоей же помойке редчайшая птица, могущая составить гордость любого музея!.. А что, если ее ястреб съел?.. Эх, я дурак, дурак!..

Рассуждая таким образом, шли мы с женой под вечер по улице Коммунаров. В душе я уже сомневался в существовании хромовой галки… И вот, громадная стая галок с щумом пролетела над нами, направляясь на ночлег. Привычным и жадным взглядом впился я в галочью стаю. На одну секунду… меньше — на одно мгновенье мелькнула среди темных галок светлая птица и в тот же миг она скрылась за крышей городского кино.

— Это она! Она, наверняка! Ты видела?! — вскричал я, как полоумный.

— Кого? Где?.. Что с тобою?

— Это она!..

Жена ничего не видала и даже созналась мне, что начинает за меня беспокоиться: уж не болен ли я.

А я и впрямь был как больной, вот до чего хотелось мне найти свою «Синюю птицу», и поверьте мне, что здесь не только обещанный миллиард заговорил во мне… Во мне заговорило чувство страстного охотника, а это чувство способно побуждать человека совершать кое-какие подвиги…

Теперь я вновь был уверен, что моя галочка не есть плод моего голодного воображения. Моя галочка действительно существовала, жила. Она принадлежала мне и должна была принести мне счастье.

Она снилась мне во сне… я знал, что достану ее.

* * *

Первые морозы давно уже грянули, и, когда наши поля в первый раз запорошило, — счастливый, я покинул город и направился в поля за русаками.

Все случилось удивительно просто и легко. Я напрямик пересекал наши городские огороды. На обширном капустном поле, среди голых кочерыжек, торчавших из снега, бродило несколько галок… Неожиданно, прямо перед собою, шагах в двадцати я увидел ее… Какой сказочно-красивой показалась она мне в этот миг!.. Странное дело, я не почувствовал ни волнения, ни страха. Машинально снял я ружье, прицелился… (О, как часто за эти дни мысленно проделывал я этот жест!)

Бах!.. Все было кончено. Я обладал миллиардом, коровой, поросенком, славой и счастьем…

Я думаю, излишне говорить про нашу радость: мы начинали голодать… Счастливая жена в тот же вечер снарядила меня в Москву и бережно упаковала мою красавицу. А она поистине была восхитительна: ее песочные крылья, желтоватые у основания, ближе к концам переходили в светлорозовый цвет. Хвостовые перья, с боков светлорыжие, к середине переходили в каштановый цвет, спинка тоже каштановая, головка светло-рыжая и пепельно-серая грудь. Поражала необыкновенная правильность окраски оперения. Сомнений не было: редчайший случай хромизма был налицо.

* * *

Бомбой ворвался я в московский зоологический музей и, отыскав своего приятеля-зоолога, тотчас же показал ему свое сокровище. Приятель был ошеломлен. Ошеломлены были и профессора, которые принялись тщательно рассматривать птицу со всех сторон. Такой птицы никто из них никогда еще не видал. Говорили, что где-то в одном из заграничных музеев имеется такой же симметрично окрашенный скворец. Начались расспросы: как, где и каким образом редчайшая птица попала мне в руки.

Профессор начал меня благодарить. Я поспешил уверить ученого, что благодарности излишни, так как я, собственно говоря, не имею намерения пожертвовать галку в музей… я предлагаю купить мою галочку…

— Сколько же вы за нее хотите? — спросил, ученый.

— Миллиард, — не задумываясь, ответил я.

Наступила неловкая и тяжелая пауза. Ученые переглянулись, и я почувствовал, что сильно потерял в их глазах. Сразу все стали натянутыми, и, к моему ужасу, выяснилось, что музей в данный момент не располагает деньгами. Мне объяснили, что не получены какие-то ассигновки, а потому мне предложили четверть миллиарда сейчас, а остальные деньги через месяц в золотом исчислении. Делать было нечего, приходилось соглашаться. Но тут ученые заговорили, что вот, мол, профессору Н. удалось получить деньги, потому что он — энергичный человек. Далее, из разговоров я понял, что профессор Н. заведует каким-то музеем, и мне стало ясно, что Н. сможет приобрести мою галку.

Я объявил ученым, что, в виду моей острой и неотложной нужды в деньгах, я сперва попытаю счастья у профессора Н., к которому сейчас же и отправлюсь.

Ученые распростились со мною, однако настоятельно просили меня отдать им галочку, в случае если Н. сразу же не заплатит мне просимой мною суммы..

Через полчаса я уже был у Н. Почтенный ученый так обрадовался диковинной птичке, что сразу же заговорил по-латыни и назвал меня «коллегой»… Я был несказанно польщен, однако уже через пять минут выяснил, что Н. может мне предложить лишь полмиллиарда. Быстро прикинув в уме, что эта сумма составляет лишь стоимость одной коровы, а поросеночка никак уже нельзя будет купить, я поспешил распрощаться с «коллегой» и бесповоротно решил продать свой товар в зоологический музей университета.

* * *

Как часто случается в нашей жизни, что какой-нибудь наш самый незначительный и неинтересный поступок влечет за собою громадные потрясения и переживания! На себе самом я постоянно это наблюдаю.

Зачем, например, понадобилось мне, по выходе от профессора Н., отправиться к своей теще?!. Зачем я сразу же не отправился обратно в университет?!.

Впрочем, как теперь я припоминаю, случилось это оттого, что я проголодался, так как с утра ничего не ел, денег взял с собою в обрез и порешил, что не вредно будет завернуть пообедать к теще.

Восторгам тещи не было конца. Я чувствовал себя героем. Миллиардную птицу с благоговением рассматривали все многочисленные жильцы тещиной квартиры.

Обед проходил весьма оживленно. Как вдруг он был прерван самым внезапным образом.

Громкий крик тещи заставил меня выронить вилку в тот самый момент, когда я подносил ко рту аппетитный кусок жареной баранины…

В следующее мгновение заорал и я не своим голоссм: громадный рыжий тещин кот сидел в углу и когтями раздирал пепельно-серую грудь бесценной галки…

Все полетело на пол: стулья, тарелки, графин с водой… Ураганом налетел я на рыжего… Он яростно вильнул хвостом и, с быстротой молнии схватив зубами мое сокровище, бросился по темному коридору, оттуда вверх по лестнице на чердак, увлекая за собой бесчисленные миллионы рублей…

Мигом очутились мы с тещей на чердаке. Взмахнул рыжий хвостом, сверкнул на нас зеленым глазом и одним прыжком через слуховое окно, скрылся на крыше соседнего дома, унося с собою мое счастье…

Долго стояли мы с тещей на чердаке московского небоскреба и молча смотрели друг другу в глаза… Все было кончено. Бесповоротно. Навсегда…

С тех пор прошли года. Я не застрелился. Жена не убежала от меня: слишком много мы с ней пережили.

Нашу «Синюю птицу» растерзали грубые когти рыжего зверя…

Теперь мы понимаем, что счастье не в «синей птице» и что искать ее вообще не следует… У нас даже есть корова, и мы любим вспоминать историю нашей галочки, которая приведена здесь без прикрас. Все, что здесь рассказано, — правда, от начала до конца.

Впоследствии мне удалось выяснить, что находящийся в московском зоологическом музее экземпляр убитой в Тульской губернии галки с признаками хромизма пожертвован неким Бобринским. Так как Бобринский в свое время жил возле самого города Богородицка, то, по всей вероятности, и пожертвованная им галка убита близ этого города, где и мне несколько лет спустя удалось убить вторую хромовую галку.

Две хромовых галки, представлявшие собой большую редкость, убитые в одной и той же местности в промежуток нескольких лет, невольно наводят на мысль, что возле Богородицка вообще, водятся такие галки, или же имеется одно галочье семейство, которое передает хромизм из поколения в пооление. К сожалению, вскоре после описанного здесь случая мне пришлось покинуть Богородицк, а потому и не удалось проверить свое предположение, которое могло бы оказаться ценным для науки. Может быть, кто-нибудь из читателей-охотников из любопытства прокатится туда и окажется счастливее меня в охоте за этими редкими птицами.

«Вокруг света»

Вышел в свет, разослан подписчикам и поступил в продажу № 4 «Вокруг света».

НОМЕРЕ: Нозо — непобедимый бегун (К рис. на 1-й стр.). — Желтый тайфун. Рассказ М. Зуева (окончание). — Бой с чудовищем. Рассказ А. Ретельда. — Охота на Большую Медведицу. Юмористический рассаз А. Беляева. — На механических собаках к полюсу. Очерк Н. Пинегина. — Занимательная ботаника. Рассказ-загадка И. Окстон. — Ботанический сад в альбоме. Очерк А. Чачикова. — Всемирный калейдоскоп, — и друг.

Цена номера понижена до 10 к.

Звери среди стихий

В пламени лесного пожара

Рассказ Джемса Кервуда

В это лето стояла повсеместная засуха, и было много лесных пожаров. В такое раннее время, как середина июля, над всеми лесами уже стояла серая, волнистая колыхавшаяся пелена. Целые три недели не выпало ни одной капли дождя. Даже ночи пылали и были сухи от жары. Каждый день колонисты на постах и фортах тревожно вглядывались в необозримые пространства своих епархий, нет ли где пожара, и с первого августа каждый пост имел уже наготове целые партии метисов и индейцев, которые разъезжали по всем дорогам и доискивались, нет ли где-нибудь огня.

3а тем же зорко наблюдали и постоянные жители лесов, которые не имели возможности переезжать на лето в посты, а так и оставались в своих хижинах и шалашах все время. Каждое утро и вечер и даже по ночам они вскарабкивались на высокие деревья и вглядывались в серую колебавшуюся пелену, стараясь обнаружить в ней клубы дыма.

Долгие недели ветер продолжал дуть с юго-запада, раскаленный до такой степени, что казалось, будто он доносился со знойных песков африканской пустыни. Ягоды высыхали прямо на ветках; гроздья рябины сморщились на деревьях; речки пересохли; топкие болота превратились в сухие торфянники; на тополях безжизненно свисли листья, слишком блеклые, чтобы трепетать от налетавшего ветра.

Только однажды или дважды во всю свою жизнь лесной старожил и видит, как сворачиваются и умирают листья тополей, сожженные летним солнцем. Это служит всегда безошибочным сигналом к великой опасности. И это бывает не только предупреждением о возможной смерти заживо во всеобщем огненном всесожжении, но и предзнаменованием того, что ни охота, ни ловля зверей в силки в предстоящую зиму будут невозможны…

* * *

Медведь находился в тундре, когда наступило пятое августа. В низинах было душно, как в пекле, и медведь ходил с высунутым сухим языком, но все же он постепенно подвигался вперед, вдоль почерневшего, сонного болотистого ручья, походившего на большую глубокую канаву и такого же мертвенно-неподвижного, как и самый день.

Сквозь дьм вовсе не было видно солнца — оно походило на багрово-красную луну, неверными лучами освещавшую землю, и, казалось, тщетно старалось выкарабкаться из обволакивавшей его пелены, которая все гуще и гуще поднималась к нему снизу. Счучилось, что медведь попал как раз в самый центр лесных пожаров, но, так как он находился на дне воронки, внизу, то и не замечал сгущавшегося над ним дыма. Но будь он всего только в шести километрах дальше от этого места, то уже слышал бы отчаянный топот раздвоенных копыт и звук от движения живых существ, искавших спасения от огня.

Медведь спокойно продолжал свой путь вдоль высохшего болота, и к полудню уже выбрался из него и сквозь окружавшие его лесные пространства поднялся наверх.

До этой минуты он даже и не подозревал всего ужаса лесного пожара. И он захватил его как раз именно здесь. Быстро сгруппировавшийся воедино инстинкт многих тысяч поколений его родичей сразу же отозвался в его теле и в мозгу: весь его мир находился теперь в руках «духа огня» — «Искутао». К югу, к востоку и к западу — все было погребено под мрачным саваном, походившим на темную ночь, а из дальнего края того болота, через которое он только что прошел, уже вырывались большие огненные языки.

Теперь, когда медведь был уже вне той громадной воронки, до него доносилось оттуда горячее дыхание ветра; и вместе с этим ветром до его ушей достигал глухой клокочущий гул, подобный шуму далекого водопада. Он остановился и стал наблюдать, стараясь выяснить свое положение и напрягши все силы своего ума.

Будучи медведем и страдая вследствие этого присущей всей его породе психической близорукостью, он не мог разобрать ни густых клубов дыма, ни пламени, которое уже языками вырывалось из покинутого им болота.

Но зато он мог обонять: его нос сморщился в сотни мельчайших складок.

Гул становился все слышнее и слышнее. Казалось, что он приближался к нему теперь уже со всех сторон. А затем вдруг понесся с юга целый ураган пепла, бесшумно отделившегося от огня, и за ним повалили густые клубы дыма.

Предки медведя уже десятки тысяч раз в течение ряда многих столетий попадали в такие точно переделки и в диком бегстве спасали свои шкуры, поэтому теперь уж ему не нужна была острота зрения. Теперь он знал. Он знал, что находилось у него позади и по бокам, и где, и по какому именно пути нужно было бежать, чтобы избегнуть опасности: в самом воздухе он чувствовал и обонял то, что угрожало ему смертью.

Заложив уши назад, он помчался на север. Все дальше и дальше к северу, к северу, к северу, к тем возвышенностям, к тем широким рекам и озерам и к тем необозримым пространствам, на которых он только и мог бы спастись.

Он бежал не один. С быстротой самого ветра — рядом с ним мчался и олень.

«Скорей, скорей, скорей, — подсказывал медведю инстинкт. — Но только так, чтобы хватило сил до конца. Этот олень, который мчится теперь быстрее, чем догоняющий его огонь, скоро израсходует свои силы совсем и погибнет в пламени. Но ты беги как можно скорее и так, чтобы у тебя хватило сил до конца».

И медведь стоически продвигался вперед ровными, тщательно размеренными прыжками.

Несясь с быстротой ветра с запада на восток, ему пересек дорогу громадный лось, дышавший так тяжело, точно ему перерезали горло. Он весь обгорел и в безумии бросился снова в пылавшую стену огня.

Позади медведя и по бокам, там, где, пламя бушевало с невероятной жестокостью, стирая, подобно полчищам гуннов, все с лица земли, смерть уже приступила к своей жуткой жатве.

Мелкие дикие звери и лесные птицы искали своего последнего убежища — в дуплах деревьев, под грудами бурелома и в самой земле — и безнадежно погибали. Зайцы представляли собой огненные шары, а затем, когда обгорала на них шерсть, становились черными и падали на землю, сморщившись в комки; горностаи забивались в самые глухие уголки под валежником и постепенно там умирали; совы срывались с вершин деревьев, некоторое время боролись в раскаленном воздухе и затем падали в самое сердце огня. Ни одно живое существо не издавало звуков, кроме дикобразов, которые, когда погибали, кричали, как маленькие дети.

В соснах и кедрах, отяжелевших от смолы, заставлявшей их верхушки вспыхивать, как пороховой погреб, огонь бущевал с оглушительным ревом. От него нельзя было найти спасения в бегстве ни человеку, ни зверю. И из этого пылавшего ада доносился тодько один великий умоляющий вопль:

— Воды, воды, воды!

Там, где бьша вода, могла бы быть надежда и жизнь. В великий час всеобщей гибели были забыты все распри крови и породы, все родовые междоусобия пустыни. Каждая лесная лужица превратилась в якорь спасения.

Вот к такому-то лесному озеру и привели медведя его природный инстинкт и чутье, обострившиеся еще больше, благодаря неистовству и реву гнавшегося за ним огня. Огонь уже подбирался к этому озеру с западной стороны, и вся его поверхность была уже занята живыми существами.

Это было небольшое водное пространство, совершенно круглой формы, всего только в двести ярдов в диаметре. Почти все это было занято оленями и лосями, из которых только немногие плавали, все же остальные стояли ногами прямо на дне, высунув головы из-под воды.

Другие существа — с более короткими ногами — бесцельно плавали по воде, то туда, то сюда, болтая лапами только для того, чтобы не утонуть.

Еще более мелкие животные бегали, ползали, пресмыкались по берегу: тут были маленькие красноглазые горностаи, куницы выдры, зайцы, кроты и целые полчища мышей. Окруженный всеми этими существами, которыми он с удовольствием полакомился бы при других условиях, медведь медленно побрел в воду. Затем он остановился.

Теперь огонь был уже близко, несясь, как скаковая лошадь. Кольцо вокруг озера вдруг сомкнулось, и вслед за этим из ужасающего хаоса мрака, дыма и огня послышались дикие, раздирающие душу крики, жалобное мычание молодого лося, потерявшего свою мать, полный агонии вой волка, испуганная брехня лисицы, — и над всем этим визгливые до отвращения крики филинов, лишившихся своего убежища в море огня.

Сквозь сгущавшийся с каждой минутой дьм и нараставшую жару медведь пустился вплавь.

Все озеро было теперь опоясано одной сплошной стеной огня… По смолистым деревьям поднимались языки пламени и взлетали в разгоряченном воздухе на целые пятнадцать метров вверх. Рев пожара было оглушителен. Он подавлял собой всякий звук, который в жестокой агонии и в ужасе смерти издавали погибавшие животные. Жара была невыносимая. В течение нескольких минут воздух, который вдыхал в себя медведь, жег его легкие, как огнем. Каждые несколько секунд он погружал в воду свою голову, чтобы охладить свой пылающий лоб.

Но пожар так же быстро прошел дальше, как и пришел. Сте́ны леса, который всего только несколько минут тому назад был зелен, как изумруд, теперь стояли обуглившимися, черными и лишенными жизни; а самый гул от пожара уносился вместе с пламенем все дальше и дальше, пока, наконец, не превратился в замирающий отдаленный ропот.

Все живое робко устремилось к почерневшим и еще дымившимся берегам. Многие из созданий, искавших спасения в озерке, уже погибли. Главным образом это были дикообразы. Они все утонули.

На берегах жара все еще была значительна, и еще целые часы после пожара земля была горяча от тлевшего под пеплом огня.

Весь остаток того дня и всю последовавшую затем ночь ни одно живое существо не уходило далеко от воды. И ни одно из них не решилось утолить свой голод другим. Великая опасность сделала всех зверей не хищными.

Наконец, незадолго перед рассветом занимавшегося после пожара дня, пришло облегчение. Налетел вдруг проливной дождь, и, когда совсем уже рассвело и сквозь разорванные тучи проглянуло солнце, на озере уже не оставалось и признака тех ужасов, которые происходили здесь всего только несколько часов тому назад. Только мертвые тела плавали по его поверхности и валялись по берегам. А все живое вернулось в свои опустошенные пожаром места, и вместе с другими побрел туда и медведь.

Наводнение в лесу

Рассказ Чарльса Робертса

Входя в хижину, Долговязый Джексон сказал:

— Если этот несносный разлив не кончится через сутки, вся долина окажется под водой, и мне придется тогда перетаскивать тебя отсюда в лодку. Я только что осмотрел ее.

Из темного угла за печкой — Бранниган поднял свое косматое лицо и задумчиво уставился на солнышко впавшими, но все еще блестевшими глазами.

— Я этого и боялся, Долговязый, что после продолжительной оттепели и таких дождей разлив будет сильный. Ведь снегу нынче в лесу было очень много. Мне бы хотелось, Долговязый, чтобы ты вытащил меня отсюда и дал мне немного полежать на солнышке, около двери, если только ты сможешь поднять меня.

Произнеся такую длинную речь, Бранниган устало опустил голову на свернутое одеяло, служившее ему подушкой. Он был тяжело болен воспалением легких, так болен, что Долговязый Джексон не мог оставить его, чтобы сходить в поселок за доктором. И только теперь, благодаря неусыпным заботам Джексона, он начал медленно возвращаться к жизни.

— А тебе не будет холодно у дверей? — с беспокойством спросил Джексон.

— Нет, нет! — запротестовал Бранниган. — Мне нужно солнышко, я хочу слышать, как весна наливает почки. Это для меня лучше всякого лекарства, Долговязый!

Долговязый Джексон сомнительно проворчал что-то, придерживаясь того странного суеверия невежественных людей, что свежий воздух вреден для больных. Однако он уступил и растянул на полу около двери одеяло, перенес на него худое тело своего товарища, закутав его, как ребенка, и удобно подложив ему под голову несколько скатанных шкур. Затем он сам вышел наружу, уселся перед дверью на чурбан, служивший для колки дров, и принялся набивать свою трубку сырым, черным табаком, одинаково пригодным для куренья и для жеванья.

Лицо Браннигана, вбиравшее в себя солнечные лучи с такой же жадностью, с какой впитывает воду пересохшая земля, посвежело, и на нем появилась легкая краска. Его глаза, утомленные видом четырех серых стен хижины, теперь жадно оглядывали лес, окаймлявший кругом небольшое расчищенное пространство.

— Как бы там ни было, наш холм — самое высокое место на десять миль кругом, — сказал Долговязый Джексон, выпуская клубы табачного дыма и посасывая сырой табак, — а хижина построена на вершине его. Не похоже на то, чтобы ее залило водой, если даже разлив и не спадет за эти сутки. Но оно все-таки как-то спокойнее, когда знаешь, что лодка наготове.

— Да, это самое высокое место далеко кругом, — пробормотал сонным голосом Бранниган, купаясь в лучах солнца, — и сдается мне, что не мы одни знаем об этом, Долговязый. Не угодно ли тебе взглянуть вон на тех кроликов?

Джексон посмотрел и невольно положил трубку рядом с собой на бревно. Лес внизу холма — холм был такой пологий, что скат его был мало заметен — буквально кишел кроликами, носившимися взад и вперед по снегу. (Между деревьями снег еще лежал).

— Должно быть, вода быстро прибывает, — сказал Джексон, — кролики никогда не собираются такими кучами. Это они пришли к тебе в гости, Том!

— Я думаю, что к нам не замедлят явиться и другие гости, покрупнее кроликов, — сказал Бранниган. Его глаза и голос утратили сонное выражение, сменившееся теперь радостным возбуждением: куда приятнее было лежать здесь, чем на темном ларе в углу хижины… — А что это такое вот там внизу, за теми большими березами? — прибавил он с живостью. — Никак, это медведь, Долговязый!

— Два медведя, — поправил его Джексон. — Пока здесь были только кролики, это бы еще куда ни шло, но медведей мы сегодня вовсе не приглашали. Личинок сейчас мало, и медведи в эту пору года голодны. Эге, да у реки еще пара их! Пожалуй, мне лучше принести ружье.

— Погоди немножко, Долговязый, — взмолился Бранниган. — Они так напуганы наводнением, что причинят нам вреда не больше этих кроликов. Да и какая польза стрелять сейчас медведей, когда их шкуры никуда не годны? Оставь их, — посмотрим, что они будут делать. Ведь им больше некуда спастись от наводнения.

— Пусть бы лезли себе на деревья, — проворчал Джексон. Однако он снова уселся на бревно. — Правда твоя, Том, — продолжал он после минутного размышления, — не к чему портить хорошие шкуры, стреляя сейчас медведей. Если они еще не совсем одурели от страха и сообразят, что голодны, они могут пообедать кроликами. Пожалуйте сюда, Михаил Потапыч! Вы можете прихватить с собой жену свою и прочих родствеников.

Как бы в ответ на его приглашение, медведи подвинулись немного ближе, недовольно повизгивая и оглядываясь назад через плечо, а сейчас же следом за ними, там, где солнечные лучи пробивались между голыми ветками деревьев, видна была рябь быстро поднимавшейся воды. С другой стороны — налево от хижины и позади нее — стояла зеленая стена елей и сосен, и бросаемая ими тень скрывала подступавшую воду.

Когда перепуганные медведи приблизились, кролики уже окружали кольцом опушку просеки, причем задние ряды их все время напирали на сопротивлявшиеся передние, которые, боясь открытого места и человеческой фигуры, сидевшей перед хижиной, не желали выходить из-под прикрытия деревьев и прыгали назад через головы тех, которые толкали их вперед. Но еще больше неподвижной человеческой фигуры пугали кроликов повизгивавшие медведи и молчаливая, преследующая их, вода.

Очень скоро все кролики оказались выгнанными на просеку, где принялись беспокойно носиться взад и вперед, все время шевеля своими длинныии ушами. Те из них, что были посмелее, даже подбежали шагов на сорок к хижине и с любопытством уставились на долговязого Джексона.

Вдруг из-за хижины, легко ступая, высоко подняв голову и подозрительно обнюхивая воздух раздутыми ноздрями, вышли две молоденькие лани и круто остановились, переводя глаза с Джексона на медведей и с медведей опять на Джексона. Поколебавшись с секунду, они, очевидно, решили, что Джексон менее опасен, и подошли к человеку на несколько шагов ближе, робко поглядывая на Браннигана.

— У нас здесь не Северная Долина, Договязый, а Барнумский зверинец, — сказал Бранниган тихо, чтобы не вспугнуть ланей.

— А вот и еще один незванный гость, Том! — сказал Джексон, когда кролики опять в ужасе рассыпались по просеке, а из густого кустарника, который уже начала окружать вода, появилась большая рысь.

Слишком испуганная подступавшей водой, чтобы обращать внимание на кроликов, рысь оглянулась кругом своими круглыми, светлыми, злобными глазами. Увидев Джексона, она ощетинилась, вскарабкалась на ближайшее дерево и притаилась за веткой.

Бранниган даже не взглянул на перепуганную рысь, так как был всецело занят двумя ланями, покорившими его сердце своей доверчивостью. Сейчас же за дверью, так близко от него, что он мог достать до нее рукой, висела полка, на которой стояла жестяная тарелка с несколькими холодными гречневыми оладьями, оставшимися от завтрака. Он взял пару оладий и бросил их ланям.

Как ни осторожно было его движение, нервные животные отскочили назад, недоверчиво фыркнув. Однако через несколько минут, убедившись, что в движении рук Браннигана не заключалось ничего для них враждебного, они нерешительно подвинулись вперед и принялись обнюхивать оладьи. Сперва они обнюхивали с самым пренебрежительным видом. Но вот одна из них решилась попробовать кусочек.

Прошло минуты две, и обе оладьи были с жадностыо съедены. Затем лани подошли еще немного ближе, и их большие кроткие глаза ясно говорили, что они хотят получить еще кусочек. Бранниган достал третью оладью, чтобы разделитъ и ее между обеими ланями.

Солнце закрылось облаком, и в воздухе сразу резко похолодело. Долговязый Джексон оттащил Браннигана от дверей и бесцеремонно захлопнул их. Но так как Бранниган решительио запротестовал против того, чтобы его опять уложли на ларь, Джексон соорудил для него из скамеек и ящиков грубую постель за столом, где он в первый раз мог пообедать сидя. После обеда солнце снова выглянуло, и Бранниган настоял на том, чтобы дверь опять была открыта.

— Ого! — воскликнул Джексон, распахнув дверь. — У нас здесь даже не зверинец, Том, это ноев ковчег, вот что!

Обе лани, дрожа от страха, жались к стенам хижины у самой двери, не спуская глаз с огромного тощего медведя, который сидел на задних лапах на бревне Джексона. Больше половины просеки было залито водой. Около бревна сидели еще пять медведей, смотря со страхом на воду и повизгивая. Совсем близко от них сидела рыжая лисица, окидывая всех своими проницательными глазами с видом высокомерного равнодушия.

По ту и другую сторону от медведей и лисицы, но стараясь держаться насколько возможно дальше от них, толпились двумя плотными массами кролики.

Еще дальше, по колена в воде, стояло с полдюжины оленей, не решавшихся приблизиться к медведям.

В ветвях одного из деревьев — раскидистого каменного клена, который только один уцелел около хижины, — притаились рысь и дикая кошка, подозрительно поглядывая и сторонясь друг от друга.

Один из медведей, очевидно, не мог усидеть на месте от беспокойства и, переменив свое положение, подошел поближе к хижине. Обе лани фыркнули при его приближении и попятились назад, прямо в дверь, прижав Джексона к косяку.

— Не обращайте на меня внимания, барышни, — сказал Джексон с легкой усмешкой. — Проходите себе мимо и присаживайтесь.

Испуганные лани, знавшие инстинктом диких животных, что надо бояться всяких тупиков, все же поверили ему на слово. Она топнули своими изящными копытцами, словно бросая робкий вызов медведям, и попятились в самую глубину хижины, где с любопытством оглянулись кругом и принялись щипать сено, которое было навалено на ларь и служило постелью.

— Я вовсе не желаю, чтобы они все обрушились на нас, — сказал решительно Джексон, — как не желаю и запирать дверей: я хочу видеть, что там происходит. Я построю баррикаду.

И он построил из скамеек и ящиков поперек двери загородку высотой до пояса, а затем постлал для Браннигана постель на столе, так что больной мог, лежа, смотреть поверх загородки.

— Не лучше ли подтащить лодку поближе к дверям, чтобы мы могли заодно и за ней приглядывать? — предложил Бранниган.

— Твоя правда, — согласился Джексон. — Если кто-нибудь из этих старых хитрых медведей заметит лодку, он пустит ее на воду, и уплывет в ней, а нам придется потом расхлебывать кашу.

Он перешагнул своими длинными ногами через баррикаду и хладнокровно прошел между животными.

Дикая кошка и рысь, сидевшие в ветвях над его головой, навострили уши и оскалили зубы, злобно ворча. Кролики еще теснее стали жаться друг к другу, и вся масса их то поднималась, то опускалась, так как каждый силился забиться за своего соседа. Медведи угрюмо подвинулись к самой воде, а медведь, сидевший на бревне, проворно спрыгнул с него вниз и присоединился к остальным товарищам с громким протестующим «уф!». Только лисица не тронулась с места, продолжая сохранять прежний равнодушный вид. Ее природное чутье подсказало ей, что этот человек не обращает на них внимания. Олени тоже, повидимому, не были особенно встревожены появлением Джексона и только зашевелили своими длинными ушами, вопросительно поглядывая на него. Джексон втащил лодку, опрокинул ее вверх дном и положил перед дверью.

К середине второй половины дня стало ясно, что вода перестала подниматься. Очевидно, она где-то нашла себе сток, и теперь можно было не опасаться, что хижину снесет водой.

Утомленный возбуждением, Бранниган заснул. Джексон — с характерной способностью колонистов ничего не делать, когда нечего было делать, сидел час за часом за своей баррикадой и курил.

И час за часом ничего не случалось. Когда спустилась ночь, он запер дверь и особенно тщательно укрепил ее.

Бранниган, проснувшись утром, чувствовал себя настолько лучше, что не только мог теперь сидеть, но даже сам без посторонней помощи добрался до двери.

Когда колонисты открыли дверь, оказалось, что все животные собрались перед самой хижиной, ища себе приюта на ночь. Пространство под опрокинутой лодкой было битком набито кроликами. Но настроение более крупных животных, за исключением оленей, заметно изменилось.

С тех пор, как вода перестала подниматься, хищные животные забыли свой страх и вспомнили, что они голодны.

Зоркие глаза Джексона заметили, что лисица уже успела проявить себя. Она смирнехонько сидела на задних лапках у самой воды и облизывалась. Но ее выдавала красноречивая куча костей и окровавленного меха.

Пользуясь темнотой, она пробралась к кроликам, бесшумно схватила одного из них за горло и утащила с собой, прежде чем кто-нибудь из остальных заметил это. Теперь она могла преспокойно ждать, пока спадет вода.

Рысь спустилась со своего дерева и притаилась около ствола, бросив взгляд сперва на медведей, а потом на кроликов. Затем она повернула свои свирепые желтые глаза к Джексону, стоявшему в дверях, и беззвучно оскалила зубы. В следующий момент она устремилась вперед, припав животом к земле, и прыгнула на ближайшего кролика. Кролик громко завизжал, а плотная масса его товарищей вся зашевелилась, топча друг друга.

Сердито ворча, рысь прыгнула со своей добычей обратно к дереву, взбежала по стволу и присела в развилине ветки, чтобы пообедать, все время бросая при этом злобные, подозрительные взгляды на дикую кошку, сидевшую на соседней ветке.

Поощренный ее примером, один из медведей тоже бросился на несчастных кроликов. Ловким ударом лапы он сразу сшиб двоих, оттащил их в сторону, подальше от Джексона, и затем удобно улегся, чтобы съесть свою добычу.

После второго нападения кролики как будто опомнились. Двое или трое бросились к двери. Они вспрыгнули на опрокинутую лодку, с минуту испуганно смотрели на Джексона, затем пронеслись мимо него через баррикаду, ища себе убежища в дальнем углу под ларем. Согласно своему прежнему намерению, Джексон сделал попытку задержать их; но попытка была очень вялая, он, в конце концов, только покачал головой.

— Этим глупым маленькнм короткохвостикам совсем неполезно сидеть рядом с медведями и дикими кошками, — сказал он, оправдываясь.

Конечно, Джексон при случае готов был и сам подстрелить кролика, но сегодня его сердце было растрогано при виде беспомощных созданий, преследуемых и лисой, и медведями, и рысью.

Только что успел Джексон замолчать, как остальные медведи тоже зашевелились — и огромные, черные, угрожающие — отправились на добычу. Тогда кролики в отчаянии устремились беспорядочным потоком через лодку и баррикаду прямо в хижину. Джексон схватил ружье и опять встал в дверях, небрежно отодвигая ногой в сторону вливавшийся поток пушистых быстрых фигурок, но уже не делая попыток выгнать их.

Медведи настигли задний ряд беглецов, схватили каждый по кролику и поспешно отступили назад, все еще опасаясь молчаливой серой фигуры стоявшего в дверях Джексона. Через две минуты кролики были уже внутри хижины, покрыв собой весь пол и прыгая друг через друга.

Рассерженные этим неожиданным вторжением, лани фыркнули и начали отбиваться от кроликов своими острыми изящными копытцами. Они успели убить несколько штук, прежде чем остальные догадались убраться с дороги. Какой-то предприимчивый кролик прыгнул прямо в нижний ларь, а за ним сейчас же последовали другие, пока весь ларь не оказался битком набитым кроликами.

— Приятно тебе будет сегодня спать между ними, Том? — спросил насмешливо Джексон.

— Ты сам будешь спать с ними, Долговязый! — возразил со своего места Бранниган. — Не я их впускал. Это твои гости. Я, как больной, буду спать в верхнем ларе.

Долговязый Джексон почечал себе голову.

— Что меня смущает, — сказал он, сразу становясь серьезным, — так это медведи. Если они вобьют себе в голову явиться сюда и пообедать у нас, мне придется задержать их. У меня осталось всего четыре заряда, а медведей шесть штук. У них есть по кролику, но что значит маленький кролик для Голодного медведя! Вот самый рослый и тощий из них направляется сюда… Брысь! — завопил он бешено. — Брысь!. Ах ты… — И он прибавил целый ряд отборных ругательств дровосеков.

Очевидно, смущенный этим приемом медведь поспешно попятился назад и отвернулся.

Бранниган смеялся так, как он давно уже не смеялся.

— Твой язык лучше всякого ружья, Долговязый, — сказал он.

— Да, это сохранило нам на время лишний заряд, — скромно признался тот, — но не думаю, чтобы это могло удержать их, если они еще больше проголодаются. Ну, так и есть, они опять идут. Я лучше подстрелю одного, авось это их напугает.

Он поднял ружье, но Бранниган резко остановил его.

— Да закрой дверь, старый мешок! — крикнул он. — Просто закрой дверь, вот и все.

— И то правда. Как это раньше не пришло мне в голову, — согласился Джексон, раскидав ящики и без церемонии захлопнув тяжелую дверь перед мордой ближайшего медведя, который уже поставил передние лапы на лодку и задумчиво смотрел на кроликов.

От топившейся печки и испарений, поднимавшихся от всех животных, воздух в хижине становился невыносимо спертым.

Но привыкшие к духоте колонисты терпели его, пока совсем не стали задыхаться. Тогда Джексон подошел к маленькому окошечку, которое никогда не открывалось, и выбил оконную раму лезвием своего топора. Он глубоко вдохнул в себя воздух и отодвипулся от окна, но затем быстро нагнулся к нему и даже высунул голову.

— Вода спадает! — крикнул он.

К полудню вода исчезла, и вместе о ней псчезли медведи, рысь, дикая кошка и лисица. Подождав еще с час, чтобы убедиться, что голодные животные далеко убрались, Джексон открыл дверь и начал выгонять кроликов.

Сначала они решительно отказывалиоь уходить, так что он принужден был брать их за уши и выбрасывать прочь. Но вот, точно кто-то сообщил им, что их враги исчезли. Тогда они все начали выбегать в дверь, но делали это нисколько не торопясь, как бы мимоходом. Скоро они разбежалиоь в разные стороны среди деревьев. За ними выбежали и обе лани и скылись в лесу, только раз оглянувшись назад.

— А без них стало как-то пусто, — пробормотал Бранниган.

— Да, — проворчал Джексон. — Видно, что не тебе придется убирать за ними. Может быть, ты и пожелаешь еще раз прилашать таких же гостей, Том, а с меня и этих довольно…

Девушка-птица

Вышел в свет, разослан подписчикам и поступил в продажу вып. 3 «Библиотеки Всемирного Следопыта» — «Девушка-птица», роман В. Гудзона из жизни в Тропическом лесу (с дополняющим роман очерком). Спрашивайте в киосках! Цена пыпуска — 25 коп.

Путешествия и путешественники

Исследователь Африки

Недавно в глубокой старости — около 90 лет от роду — скончался доктор Швейнфурт, известный германский исследователь-путешественник, теперь отчасти позабытый, но в свое время стяжавший себе громкую славу. Это был первый европеец, проникший в неисследованную тогда область, которая простирается между Нилом и Конго, т.-е. в самый центр Африки.

После первой экспедиции по берегу Красного моря, Швейнфурт в 1867 г. выехал из Хартума, поднялся вверх по Нилу до слияния Бура и Хазала и вступил в болотистую местность, которая тянется по правому берегу этого крупного притока Нила. Он сначала проник к племени диур, а затем в область племени ньям-ньям, к людоедам, одно название которых является звукоподражательным словом, вызывающим представление о еде. Путешественнику, однако, посчастливилось быть хорошо принятым, вероятно, потому, что он был так худ, что не годился на жаркое.

Идя дальше, он дошел до области племени монбуттар, и, к удивлению своему, встретил между верхними притоками Нила и Конго народ, достигший собственными силами довольно высокой степени культурности. Вождем этого племени был могущественный властелин, содержавший постоянное войско, собиравший подати с подвластных народностей и монополизировавший добычу слоновой кости и разных местных продуктов, составлявших предмет торговли.

Властелин важно восседал на троне, и его своеобразный костюм, — высокая цветная шапка, расширенная кверху, ожерелья, браслеты и подвески, украшавшие небольшой серп, который он в качестве скипетра держал в руке, его маленькая бородка, — все это напоминало одного из египетских фараонов, но фараона, будто вычерненного ваксой.

Племя монбуттар тоже принадлежало к людоедам, и Швейнфурт с удивлением удостоверился в том, что потребители человеческого мяса были более культурны, чем их соседи — не людоеды.

Вождь монбуттаров имел при себе шута-пигмея из племени акков, и Швейнфурт, которому показали нескольких представителей этой своеобразной расы лилипутов, ростом от 1 метра 30 сант. до 1 метра 40 сант., мог убедиться в том, что рассказы греческого историка Геродота о карликовых народностях или пигмеях в Центральной Африке оказались не баснями, а действительностью.

Швейнфурт описал свои приключения в объемистом сочинении под заглавием: «В центре Африки», имевшем в свое время большой успех. Впоследствии он исследовал еще и Аравию, и только к старости прочно осел в Берлине, где и умер.

Тайна смерти спутника Пири

В 1909 г. погиб при невыясненных обстоятельствах спутник Пири к северному полюсу — проф. Росс Марвин, посланный Пири в разведывательную экспедицию с двумя эскимосами. Вернувшись благополучно к базе экспедиции, эскимосы сообщили, что Марвин утонул при попытке перепрыгнуть через небольшую прорубь.

Недавно другому полярному путешественнику — Кнуту Расмуссену — удалось выяснить, что Марвин был убит одним из спутников-эскимосов. Убийца его недавно сознался в своем преступлении. По словам эскимоса, Марвин, в припадке сильного раздражения на товарища этого эскимоса, приказал последнему остаться на месте, что равносильно было голодной смерти. Тогда эскимос, желая спасти товарища, выстрелил в Марвина и убил его.

Б. В.

На пассажирском автомобиле через Сахару

Французский лейтенант Этьен трижды пересек на автомобиле Сахару. Первый раз он отправился с братом в феврале 1926 года на 20-сильном Рено, затратив на пробег 113 часов. Второй раз он пересек Сахару в декабре 1926 г., проделав путь от Орана до Бурема в 11 дней. Наконец, 7 января этого года, он на 6-сильном Рено, взятом прямо с завода, отправился в Марсель и оттуда морем в Оран. На африканский берег он прибыл 8-го. Затем он направился к югу и 15-го благополучно прибыл в Ньями на Нигере, покрыв расстояние в 2,600 клм!

Опыт Рено показал, что даже на обыкновенном пассажирском автомобиле можно в настоящее время, без особенных приготовлений, выполнить переезд через Сахару, долго считавшуюся почти недоступной.

Указанный путь караваны проходят дольше чем в месяц!

Б. В.

Сведения о давно погибшей экспедиции

Одной из жертв поисков Северо-Западного прохода была английская экспедиция Франклина, которая вышла в составе двух судов в 1845 году и пропала без вести. И только недавно удалось обнаружить следы этой экспедиции.

Вернувшийся из полярных исследований К. Расмуссен добыл некоторые сведения о ее гибели. Он нашел одного эскимоса, рассказывавшего, что его отец видел уцелевших членов Франклиновской экспедиции. Отец этого эскимоса, охотясь с другими соплеменниками на земле Вильгельма, нашел однажды совершенно истощенных путешественников, которых они приютили и которые объяснили им, откуда они явились. Эскимосы разыскали также и один из кораблей, полный трупов, и бот с шестью мертвецами. Все признаки указывали, что англичане умерли не от голода, а от неизвестной болезни.

Рассказавший это со слов отца эскимос показал Расмуссену также места погребения последних участников экспедиции.

Я. Г.

Открытия будущих исследователей

Количество экспедиций, отправляющихся то к северному, то к южному полюсам, с годами нисколько не убывает. Невольно приходит на ум, — не являются ли расположенные там страны единственными, еще не исследованными человеком?

Но для успокоения будущих Колумбов можем сказать, что на земном шаре есть еще очень и очень много незнакомых человеку территорий.

На первый взгляд может показаться странным, что такие неизведанные местности имеются в большом количестве в Северо-Американских Соединенных Штатах. Так, по имеющимся данным, нога европейца еще ни разу не ступала в местность Монт-Рошез. А в Канаде от внимания путешественников ускользнули пространства земли, поверхностью равные почти половине Франции.

В Мексике мы видим то же самое. Огромные пространства, населенные индейцами, еще ждут отважных путешественников. Юкатан обещает дать богатый материал той экспедиции, которая в широком масштабе займется его изучением. Непроходимые леса скрывают здесь древние города, и умелые раскопки могут дать археологам много интересного.

Гватемала и Коста-Рико, когда-то населенные культурными народами, в настоящее время покрыты развалинами, требующими самого внимательного и длительного изучения специальной экспедицией.

Оставаясь в пределах Нового Света, можно указать еще на внутренние области Бразилии, где вблизи истоков Амазонки, по слухам, живут племена «бледнолицых» индейцев, что несомненно говорит об их европейском происхождении.

В течение последних веков многочисленные путешественники не раз делали тщетные попытки связаться с этими загадочными племенами. Возможно, что все рассказы об их существовании являются лишь пустой сказкой, вымыслом досужей фантазии путешественников. Но и отрицать эти утверждения, пока в Бразилии имеются неисследованные области, величиною с Бельгию и Голландию, взятые вместе, — мы не можем.

С подобными же слухами — о существовании «бледнолицых» индейцев — мы встречаемся и на острове Минандао, расположенном на юге от Филиппин. Те прибрежные племена, которые вступили в сношения с испанцами, а позднее и с американцами, упорно твердят о существовании в глубине острова бледнолицых людей, страшных своей силой и свирепостью.

Многочисленны и разнообразны задачи, стоящие перед географами и этнографами. Что мы, например, знаем о племени пигмеев в Верхнем Конго? Кто скажет, какой народ воздвиг гигантские статуи на острове Пасхи? Кто познакомит нас с нравами и обычаями племен, населяющих Новую Гвинею и Соломоновы острова?

Все эти вопросы еще ждут разрешения, открывая широкое поле для открытий и наблюдений пытливых исследователей.

Следопыт среди книг

Приключение Джонсона

Случай на Салинасе встревожил все население Верхней Калифорнии.

— Как! — возмущались поселенцы. — Шайка бандитов осмелилась напасть на фермеров, произвела убийства, грабеж и поджог, оставшись безнаказанной? Это не может быть терпимо. Что же делают шерифы Адамс и Роуланд? Они сидят, по видимому, в своих конторах и спокойно покуривают сигары в то время, когда в стране готова погибнуть культура, насаждаемая европейцами с таким трудом!..

Правда, стражники из Лос-Анжелоса, во главе с шерифом Роуландом, исколесили район набега, но они не нашли ничего. Лишь убедились, что стада убитых колонистов были переправлены бандитами в Мексику.

Слухи, слухи и слухи, неизвестно где рождавшиеся и распространявшиеся с поразительной быстротой, еще больше усиливали тревогу.

Как бы в ответ на них, разнесся новый слух, подтверждаемый со всех сторон и поставивший на ноги шерифов — о новых набегах на поселенцев в окрестностях Сан-Жуана, Сан-Бенито и в некоторых других местах округа. Эти нападения были произведены на фермы поселенцев, еще недавно отнявших эти земли от туземных владельцев.

— Но в таком случае, — кричали поселенцы, — нам нужно садиться на корабли и убираться восвояси. Ведь каждый клочок земли, приобщенный колонизацией к культурному хозяйству, может показаться этим туземным бродягам нарушением их прав!

— Правда! — восклицал один журналист из Сан-Франциско, — пусть наши войска и шерифы покажут на острие штыка права этим зарвавшимся выродкам. Руководители бандитских выступлений должны быть обнаружены и повешены. Пусть помнят об этом шерифы!..

Однако, хотя объездчики шерифов с неослабевающей энергией рыскали по округу, открыть ядро разросшейся, повидимому, шайки не удалось. Наоборот, появлялись симптомы, указывающие, что сами шерифы находятся под неусыпным надзором «бандитов», и что каждое движение властей немедленно становится известным их штабу.

С помощником шерифа Джонсоном разыгралась пренеприятная история, которая едва не стоила этому рьяному полицейскому служаке всей карьеры и которая возмутила, — и в то же время насмешила, — поселенцев. О туземном населении нечего и говорить: последний голый мальчишка, бегающий по улицам города, распевал историю помощника шерифа, Джонсона.

Рано утром Джонсон сел в почтовую карету в Лос-Анжелосе. Все было спокойно. Лошади тащились ленивой рысцой, и пассажиры дремали под монотонные покрикивания почтальона. Всего в карете с Джонсоном было семь пассажиров.

Путешествие в почтовых каретах было наиболее спокойным и безопасным. Никогда еще не было случаев нападения на почту, и Джонсон, оглядев внимательно соседей и не найдя ни одного знакомого лица, — это все были, повидимому, иностранцы, — незаметно для самого себя заснул.

Его разбудил резкий толчок.

— Синьор, выходите! — прозвучал голос над самым ухом Джонсона. Тот в испуге открыл глаза и хотел выругаться, но… дуло пистолета было направлено в упор на него.

— Что вам надо? — пролепетал помощник шерифа.

— Только одно: чтобы вы не задерживали нас, — любезно проговорил исполин в маске. — Мы имеем мало времени, а сопротивление бесполезно!..

Джонсон беспрекословно позволил бандиту связать его руки и вышел из кареты. Воображению его рисовалась многочисленная шайка, но каково же было его изумление!.. Джонсон меньше всего был расположен смеяться, и только это не позволило ему оценить всю курьезность представившейся картины.

На траве, в ряд, один за другим, со связанными руками и ногами, сидели пассажиры злополучной почтовой кареты. Один из бандитов, — их было трое против семи пассажиров, — подошел к помощнику шерифа и, вежливо приподнимая шляпу, проговорил:

— Очень рад видеть вас, гражданин шериф! Мы не ждали этой встречи и с удовольствием свидетельствуем вам свое почтение. Не посетуйте, пожалуйста, что мы освободим вас от лишнего груза. С казенными долларами очень опасно путешествовать, синьор… К тому же, мы боимся, что Штаты не смогут дать им того применения, какое найдем для них мы.

Стиснув зубы от ярости, Джонсон молчал.

Затем грабители повернули пассажиров лицом к земле и рядышком уложили беспомощного шерифа.

Обратясь к почтальону, спокойно покуривавшему на козлах сигару, предводитель бандитов проговорил сурово:

— Вы были, кабаллеро, в безопасности и будете в безопасности! Но, если вы тронетесь с этого места раньше, чем через двадцать минут, вы будете убиты на следующем перегоне!..

Вскочив на коней, грабители ускакали.

Когда сконфуженный Джонсон, вернувшись в Лос-Анжелос, докладывал своему начальнику Роуланду о «неприятном происшествии», тот вскипел:

— Да как же вы, синьор, да еще помощник шерифа, дали себя обобрать трем смельчакам, когда вас было семеро — против троих?

— А откуда я знал, что шестеро моих соседей и не были самые-то бандиты? — смущенно оправдывался храбрый Джонсон…

Этот рассказ взят из только-что вышедшей в издании «ЗИФ» книги Н. Могучего «Восстание Васкеца», 140 стр., с иллюстрациями, цена 90 коп. В книге рассказывается в занимательной и художетвенной форме об историческом восстании метисов (раса, происшедшая от смешения туземцев Америки с европейцами) против колонизаторов Калифорнии. Это восстание, под руководством Тибурцио Васкеца, показано автором на увлекательном и красочном приключенческом фоне, причем в небольшом, но содержательном предисловии дано историческое освещение этого факта на основании документальных свидетельств современников.

С. П.

Книга о героическом прошлом

«Лава», историческая повесть С. Голубых. Государственное Издательство. М. 1927 г. 324 стр. Ц. 1 р. 90 коп.

«Действительность увлекательнее всякого вымысла». Эти слова Эдгара По оправдываются в нашей литературе. У всех еще в памяти волнующие книги Д. Фурманова — «Чапаев», «Мятеж» — целиком взятые из действительной героики гражданской войны, являющиеся ее документальным — литературно-художественно оформленным — воспроизведением. С. Голубых в повести «Лава» продолжает линию Фурманова. Его повесть — живая запись о живых событиях и людях первых месяцев гражданской войны в Сибири. Не отличаясь особенными литературными достоинствами, книга дает живую и увлекательную картину беспримерного похода разрозненных красногвардейских отрядов на полторы тысячи верст по Уральским горам. Красные отряды проходят область, охваченную восстанием казачества и белогвардейцев, в непрерывных боях с бандами знаменитого атамана Дутова, беспрестанно формируясь и разбивая противника, превращаясь постепенно из случайного соединения боевых единиц в спаянное, крепкое, дисциплинированное ядро мощной Красной Армии.

Вместо иллюстраций, книга снабжена портретами наиболее активных участников беспримерного похода. Это придает ей особую выразительность живого документа о героическом прошлом нашей революции.

Книга скорее дошла бы до массового читателя, если бы цена ее не была так высока.

Оригинальный журнал

Еще остатки разбитых белогвардейских банд бродили по тундре и тайге, когда группа охотников, собравшись в гор. Усть-Каменогорске, расположенном в заснеженных горах Алтая, решила издавать свой журнал. Первые номера этого журнала — «Охотник Алтая и Средней Сибири» — печатались на ручном типографском станке, случайно уцелевшем после разгрома белыми единственной в городе типографии.

Оберточная бумага и деревянные клише — вот что только было в распоряжении редакции этого журнала. В 1924 году появляется белая бумага и металлические клише, а спустя год — Сибирское краевое издательство (Сибкрайиздат), взяв журнал в свое ведение, переводит его редакцию в Ново-Сибирск — столицу Сибири, где журнал выходит под новым названием «Охотник и Пушник Сибири», уже в красочной обложке.

В нынешнем году журнал перешел в ведение Сибкрайохотсоюза, изменив формат.

Сотрудниками журнала являются охотники и так называемые промышленники (сибирские крестьяне, занимающиеся охотой, как промыслом), в большинстве своем научившиеся грамоте во время революции.

Местное население: орочаны, гольды, буряты и др. также принимают участие в этом журнале. Пишут они о своем быте, о таежной жизни, о природе. Письма в журнал идут из отдаленнеиших уголков Сибири: с Камчатки, из тундры, с гор Алтая, с отрогов Яблонового хребта, с Амура, с Уссури, из Забайкалья.

На каждое такое письмо редакция дает свои советы и указания.

А. Ч.

Книжные новинки

В редакцию «Всемирного Следопыта» доставлены на отзыв следующие книги издательства «Земля и Фабрика»:

Дж. Лондон. «Железная пята». Роман. Собр. соч. т. XXIII, 264 стр., 1 р. 70 к. — «Путешествие на Снарке». Повесть. Собр. соч. т. XV, кн. 1-я. 196 стр., 1 р. 30 к.

«Массена». Роман Никольсена. 176 стр., 1 р. 25 к.

«Герои нок-аута». Боксерские рассказы П. Жеребцова. 144 стр., 85 к.

«Песок и винтовка». Приключенческий рассказ П. Скосырева. 100 стр., 60 к.

«Доменная печь». Повесть Н. Ляшко. Собр. соч. т. VI, 128 стр., 1 р. 15 к.

«Забытые». Рассказы С. Подъячева. Собр. соч. т. IV, 244 стр., 2 р. 30 к.

«Шпитаты». Рассказы (его же). Собр. соч. т. V, 228 стр., 2 р. 15 к.

«Лечитесь солнцем». И. Саркизов-Серазини. (3 изд.), 208 стр., 85 к.

Библиотека Сатиры и Юмора (каждая книжка 32 стр., 15 к.): «Грозное местоимение». А. Аверченко. — «Легенда о происхождении одесситки». П. Дорошевич. — «Елки-палки» (о хулиганстве). — «Веселое приключение» М. Зощенко.

Рабочие и крестьяне СССР дадут дружный отпор хищникам мирового империализма, провоцирующим в Китае новую кровавую бойню.

Шахматная доска «Следопыта»

Отдел ведется Н. Д. Григорьевым

Задача Д. Н. Заморова (Ленинград)

Посвящ. мастеру И. Л. Рабиновичу[20]

Окончание партии

Н. Д. Григорьев — Глазачев[21]

К левой диаграмме. Двухходовка тов. Заморова довольно сложна и способна причинить немало затруднений читателям, еще неискушенным в решении задач. Есть однако, один ключ к пониманию идеи, всей сути этой задачи. Надо только спросить себя, что стали бы делать черные, если бы сейчас был их ход. В самом деле, ладья c5 связана бел. слоном а7 и т. о. шевельнуться не может. Черн. ферзь тоже не может покинуть теперешнего своего места, т. к. иначе бел. конь даст мат на с2 или на c6. Если черн. слон берет сейчас ладью, то бел. конь берет пешку с матом. В случае движения пешки е3–e2 для черн. ферзя 2-й ряд закрывается, и белые дают мат конем на с2. Не может двинуться и черн. конь с 5-го ряда, т. к. должен защищать поле е6 от удара бел. коня с7. Черн. король в положении диаграммы вообще хода не имеет. Как же черным играть (при условии, конечно, что сейчас ход за ними, а не за белыми)? Очевидно, лишь конем с крайней линии. Отсюда и вытекает, что задача для белых будет решена, если только им удастся найти такой 1-й ход, при котором и все положение в общем сохраняется, и ход черн. конем с крайней линии позволяет им (белым!) дать где-нибудь мат черн. королю. Конечный же вывод таков: 1-й ход белых, решающий задачу, должен быть «выжидательно-подготовительным».

Что слышно нового?

Нью-Йорк. Междунар. матч-турнир закончился полной победой чемпиона мира, разбившего всех своих противников и не получившего на протяжении всего состязания ни одного поражения (несмотря на то, что каждый с каждым из участников играл по 4 партии). Общие результаты таковы: I. Капабланка +14, II. Алехин 11½, III. Нимцович 10½, за призерами встали Видмар 10, Шпильман 8, Маршалл 6.

2-е Всес. соревнования профсоюзов, проведенные ВЦСПС с 18 по 31/III в Москве в Доме Союзов, закончились следующим образом: в главном турнире, в чемпионате профсоюзов СССР I приз и звание всес. чемпиона профсоюзов завоевал А. Ф. Ильин-Женевский (рабпрос, Ленинград) +8½, II — Н. Д. Григорьев (рабпрос, Москва) 8, III — Н. М. Зубарев (совторгслуж., Москва) 7, IV — Касперский (совторг., Минск), Рагозин (пищев., Л-д) и Тесленко (ж.-д., Харьков) по 6, далее — Глазачев (водник, Архангельск) и Лесман (металл., Л-д) по 5½, Баум (строит., М.) 4½, Фрейдберг (мет., Харьков) 3½, Семенов (химик, Л-д) 3 и Грязнов (текстильщ., Серпухов) 2½; в финале побочного турнира, где было 35 участников, игравших сначала в 5 группах, из 10-ти человек на первые места вышли Юрьев (текст., Л-д) +7, Панов (совторг., М.) и Шумилин (ж.-д. Хабаровск) по 6½, Жилин (совторт., Л-д) 5½ и Гоглидзе (совторг., Тифлис) 5.

Совет шахсекций союзн. республик заседал в Москве с 28 по 31/III. Советом принят ряд важных решений по вопросам организационному, всес. квалификации и др. Совет признан высшим всес. шахм. органом, работающим от съезда до съезда (ближ. всес. шахсъезд решено созвать в Москве в августе тек. г.). Для текущей работы Советом выделено новое Исполбюро в составе: предс. Н. В. Крыленко, Отв. секр. В. Е. Еремеев, члены: С. С. Левман (ВЦСПС), т. Воронин (Украина), т. Шукевич-Третьяков (Белоруссия), Н. Д. Григорьев и В. Н. Руссо.

МОСКВА. Bcec. чемпионат рабпроса дал победу Н. Д. Григорьеву +3, за которым встали В. А. Макогонов (Баку) 2½, Д. Д. Григоренко (Харьков), А. Ф. Ильин-Женевски (Л-д) и Н. И. Сивков (Курск) по 1½.

В чемпионате Москвы, после ожесточенной борьбы, продолжавшейся 2 месяца, победа досталась мастеру Н. М. Зубареву, получившему т. о. звание чемпиона Москвы 1927 г.

Решения для диаграмм из № 2

Задача Мейера. Белые дают мат в 2 хода: 1. с7–с8 К! и дальше, смотря по защите черных, 2. Са6× или 2. Сс6×.

Верное решение прислали Быховский и Зильберман (Нежин), Е. Васюков (Мелитополь), Витевский (Горловка), Г. И. Голтвянский (Макеевка, Донбасс), Н. Грозман, Л. Данилов (станица Усть-Лаба), А. Ендовицкий, Д. Н. Заморов, Ф. Заславский, Н. Я. Карельский (Краснодар), уч. Р. Манденов (Тифлис), Н. Ф. Мельников (Сталинград), Анат. Механиш, И. А. Мошенский (Черкассы), В. Опелев, Д. Д. Рагозин (Свердловск), Е. М. Соловьев, уч. Е. И. Умнов (Ростов/Дон), Н. Н. Хельгрен (Пенз. г.), В. Шадрин и В. Алексеев (Елабуга), И. И. Шустер-Шерешевский.

Этюд Селезнева. Белые выигр.: 1. d7! Крс7 2. d8Ф+! Кр:d8 3. 0–0–0+ (рокировка в длинную сторону) и после отступления черн. короля белый берет черн. ладью и уже легко выигр. В высшей степени остроумное, изящное произведение, которое, к тому же, не так легко решить, как это кажется. По крайней мере, верное решение прислал один лишь уч. Е. И. Умнов (Ростов/Дон).

Не решает этюда ни 1. Лc1 Лb5 2. d7 Лd5, ни 1. Лd1 Лh2! 2. d7 Лh1+ с последующим разменом ладей и 4. … Крс7, ни сразу 1. 0–0–0 из-за 1. … Ла2! 2. d7 Ла1+ и т. д.

Шевели мозгами

Географическая задача.

Данные кружки, накладывая их друг на друга, предлагается уложить в такую фигуру, чтобы из ломаных линий получилось очертание одной ин стран света.

Ребус № 2

Задача букв.

Даны буквы: 12а, 1б, 1в, 1г, 2д, 5е, 1з, 7и, 2й, 3к, 3л, 3м, 8н, 4о, 5п, 4р, 3с, 4т, 3у, 1х, 3я, 1ф.

Предлагается из них составить 16 названий крупнейших рек, городов, островов, стран, и пр. географических названий и расположить их в кружках венка таким образом, чтобы первые буквы дали надпись к венку.

Решение задач, помещенных в № 2

Задача букв:

Примечание. По просьбе многих читателей, поясняем географические названия: Ургендж — город в Хиве на р. Аму-Дарья; Кабилия — горная береговая страна в Африке, на восток от Алжира.

Ребус № 1:

Эверест величайшая гора мира.

Шуточные вопросы:

1) Лебед-ян-ь, 2) На-ре-в, 3) Три-пол-и, 4) Ос-с-а.

Задача об 11-ти спортсменах:

Прыгающий кузнечик:

Ходы: 12, 1, 3, 2, 12, 11, 1, 3, 2, 5, 7, 9, 10, 8, 6, 4,5, 7, 9, 10, 8, 6, 4, 5, 7, 9, 10, 8, 6, 4, 5, 7, 9, 10, 8, 6, 4, 3, 2, 12, 11, 2, 1, 2.

Правильных решений всех задач никто не прислал.

Решения не менее 2 задач прислали следующие лица: Аносов А., Архангелов А., Ахапкин Ал., Батырев А., Богоявленский А., Вишняков Г., Вознесенская Л., Волковысский И., Голдаевич Л., Гранжан А., Дараганов А., Дебогори В., Дей-Кирахинянц, Демидов В., Долматовский Ю., Дубашинский Ю., Дуброва Л., Дьячков К., Живаго С., Ивашин Е., Каламкоров А., Кияшко Е., Кожухова О., Колупаева К., Комаров А., Конай-гора М., Коробков Л., Королев А., Кручинина И., Куров Б., Ландау Н., Макаров И., Малыхин С., Мандельцвайг Р., Махотенко Б., Медведев А., Мещерский В., Модестов П., Мотонин К., Новиков И., Павличенко М., Погодин М., Пышкин В., Пятовская Е., Рассадин Н., Рац. А., Ремезов В., Рогалин А., Рындины А. и Е., Савельев Г., Савин Ан., Самодуров В., Свидзинский, Силаев Ф., Силецкий Б., Соколов-Костин А., Старущенко М., Ушаков В., Хохольков В., Царапкин В., Целиковский А., Цесевич А., Шапиро Г. и Л., Шапочников Г., Шкляринская А., Черноруцкий Ю.

Решение одной задачи прислали свыше 120 чел.

Ответы на письма.

Балкунову И, Васильеву, Дебогори В., Ефимову Н., Костареву А., Малыхину С., Терегумову Р. Спасибо за присланное, кое-чем при случае воспользуемся. Балкунову Ив. и другим. Гонорар за задачи мы не платим, а лишь указываем фамилию автора.

При этом номере всем подписчикам рассылается № 4 «Вокруг Света».

Ответственный редактор В. Нарбут.

Заведующий редакцией Вл. А. Попов.

Азия

(к карте на 4-й стр. обложки.)

Материк Азии представляет самую большую часть света. Азия является как бы центром суши на земном шаре, вокруг которого расположены все другие материки.

Площадь Азии равна 41.600.000 кв. клм., а вместе с прилегающими к ней островами имеет 44 миллиона кв. клм. Азия больше Европы почти в 4½ раза.

Границы Азии. На севере Азия омывается волнами Северного Ледовитого моря, на востоке — Великим или Тихим океаном с Охотским, Японским и Китайским морями. На юге Азия омывается Индийским океаном с обширными Бенгальским и Персидским заливами, а на западе Средиземным и Черным морями. На северо-западе границей Азии служат Уральские горы и Каспийское море.

Наибольшее протяжение Азии с запада на восток (от Урала до мыса Дежнева на Чукотском полуострове) равно около 12.000 клм., а с севера на юг (от мыса Челюскина до мыса Буру на юге) около 8.500 клм.

Полуострова и острова. Наиболее значительными полуостровами Азии на севере являются Ямал и Таймыр, на востоке — Камчатка, Корея, на юге — Малакка, на западе — Аравия. Наиболее значительные острова — на севере — Ново-Сибирские, Медвежьи и Врангеля. На Великом океане — Курильские, Алеутские, Командорские, Сахалин, Японские, Лиу-Киу и Формоза. На юге — Филиппины, Моллукские, Зондские (Ява, Борнео, Суматра, Целебес), Андаманские, Никобарские и Цейлон.

Поверхность Азии представляет большей частью горные хребты и возвышенные равнины (плоскогория). Главные возвышенности находятся в центре Азии (Памир и Тибет), от них во все стороны расходятся горные хребты. Высшей точкой Памира является пик Ленина (7.800 метров над уровнем моря).

Наиболее значительными горными хребтами Азии являются на юг от Памира — Каракорум, Гималаи, Гиндукуш, Соломоновы горы; на севере — Тянь-Шань, Алатау, Алтай и Саян; на востоке — Русский хребет и Алтын-Тау.

В Гималайских горах находится и высочайшая вершина земного шара — гора Эверест (8.840 метров). На север и северо-восток от плоскогорья Тибета идет обширная полоса пустынь Гоби (Шамо) и Тарима. Многочисленные горы перерезывают Китай, Индию и Дальний Восток. На Камчатке и в Японии существует много действующих вулканов.

Орошение. Горы, покрытые вечными снегами и льдами, дают начало многочисленным рекам, текущим на север, восток, запад и юг. Наиболее значительными реками Азии являются: на юге — Тигр и Евфрат, Ганг, Инд, Брамапутра; на востоке — Меконг, Иравади, Хуан-Хэ, Ян-Цзы-Цзян и Амур; на севере — Лена, Енисей, Селенга-Ангара, Обь и Иртыш. В Азии мы встречаем многочисленные огромные озера, зачастую с соленой водой. Наиболее значительны из них: Аральское море, Балхаш, Байкал, Иссык-Куль, Лоб-Нор, Ван.

Климат. Простираясь с севера на юг почти на 9.000 клм., Азия имеет крайне разнообразный климат, начиная с полярного на севере и кончая тропическим на юге. На материке Азии мы имеем и холодную Сибирь, и жаркую Индию, и знойную Аравию, и т. п.

Население. В Азии в настоящее время живет почти половина всех людей, населяющих земной шар. Азия считается колыбелью человеческого рода, откуда человеческие волны распространились во все страны света, в том числе и в Европу. Народы всех цветов кожи — черного, желтого и белого, — населяют ее. Но главную массу населения Азии составляют народы так называемой азиатской расы — китайцы, японцы, монголы и т. п. Значительную часть населения составляют индусы, киргизы (казаки), персы, арабы. Народы Азии так многочисленны и разнообразны, что одно только перечисление их заняло бы несколько страниц.

В политико-экономическом отношении Аэия распадается на ряд государств, наиболее значительными из которых являются:

Примечания

1

Греческое «гипер» значит — от, чрез, и «Борей» — северный, холодный ветер. Гипербореи — живущие за Бореем. Древние называли гиперборейцами все неизвестные им народы, жившие за цепью гор, к северу от Греции.

2

Диодор — уроженец Сицилии, современник Юлия Цезаря и Августа, после долгих подготовительных работ и путешествий, составил всеобщую историю с древнейших времен до начала войн Юлия Цезаря в Галлии в 40 книгах, под названием «Историческая библиотека». До нас она дошла не в полном виде.

3

На первый взгляд странно, почему в 1926 году понадобилось добираться до Умб-озера — от Колы, а не от ближайшей к озеру железнодорожной станции (см. карту к очерку «Кольский полуостров и Мурманское побережье», помещенному вслед за настоящим рассказом): Мурманская ж. д. построена как раз после 1913 г. и до 1926 г. (в 1916 г.).

Однако, прочитавший рассказ поймет, что, выбирая маршрут, «доктор» пользовался особыми источниками информации и преследовал особые цели.

4

См. рассказы Е. С. Бывалова, напечатанные в нашем журнале в 1925 и 1926 г. под общим названием «Приключения Джони Руш».

5

Зюйд-вест — юго-запад; ост — восток; норд — север; моряки, говоря о ветре, кратко называют юго-западный — «зюйд-вестом», северо-восточный — «норд-остом» и т. д.

6

Кливера — треугольные паруса впереди фок-мачты (передней мачты). Шкот — снасть, придерживающая угол паруса.

7

Сеттльментами в Китае называются европейские поселения или кварталы в китайских городах, где европейцы являются полнейшими хозяевами, вне подчинения китайским законам, то-есть пользуются правами так называемой экстерриториальности. В этих кварталах вся полиция иностранная, и китайское правительство не имеет в сеттльменте никакой власти.

8

Титул китайского императора.

9

Копер — мелкая медная китайская монета.

10

Фу-Тшеу-Род — улица в Шанхае, где сосредоточены увеселительные заведения.

11

«Уста» по-татарски — мастер, артист.

12

Чабан — пастух.

13

Бек гузель — очень красиво.

14

Бахчисарай — бывшая столица правителей Крыма — ханов.

15

Предместье Бахчисарая.

16

Приветствия у татар.

17

По-татарски — «иди сюда».

18

Гурлыга — большая палка с деревянным крючком на конце. Ею за ноги ловят овец для доения.

19

Н. Н. Биндеманом, Н. И. Николаевым и автором этого очерка.

20

Задача, присланная, Т. Заморовым, уже была помещена в шахм. отделе ленингр. журнала «Резец».

21

Партия из чемпионата профсоюзов (см. хронику ниже).

Content

Всемирный следопыт 1927 № 4

Собирайте подписку на «Всемирный следопыт»

От конторы «Следопыта»

Страна гипербореев

I. Загадочный спутник

II. Следы

III. Остров Духов

IV. Гипербореи

V. Индийская мудрость

Кольский полуостров и Мурманское побережье

Вниманию подписчиков

Заморские приключения Джонни Руш

Медный остров

I

II

III

IV

V

Ответы читателям

Там, где борются за свободу

Шанхай

Нанкин

Человек-лошадь

Колонизация Азии (К карте на 4 стр. обложки)

Замурованные в пещере

I. Поход в горы

II. Неудачная охота

III. В осаде овчарок

IV. Пещера «тысячеголовых»

V. С того света

VI. Замурованные в пещере

VII. Нападение крыс

VIII. Спасение

Пещеры Чатырдага

Экскурсии по СССР

Трагические рассказы

Золотоискатели в пустыне

Драгоценная галка

«Вокруг света»

Звери среди стихий

В пламени лесного пожара

Наводнение в лесу

Девушка-птица

Путешествия и путешественники

Исследователь Африки

Тайна смерти спутника Пири

На пассажирском автомобиле через Сахару

Сведения о давно погибшей экспедиции

Открытия будущих исследователей

Следопыт среди книг

Приключение Джонсона

Книга о героическом прошлом

Оригинальный журнал

Книжные новинки

Шахматная доска «Следопыта»

Что слышно нового?

Решения для диаграмм из № 2

Шевели мозгами

Решение задач, помещенных в № 2

Азия (к карте на 4-й стр. обложки.)

Примечания