Э. Л. Сидоренко

Отрицательное поведение потерпевшего и Уголовный закон

© Э. Л. Сидоренко, 2003

© Изд-во «Юридический центр Пресс», 2003

Уважаемый читатель!

Вы открыли книгу, входящую в серию работ, объединенных общим названием «Теория и практика уголовного права и уголовного процесса».

Современный этап развития уголовного и уголовно-процессуального законодательства напрямую связан с происходящими в России экономическими и политическими преобразованиями, которые определили необходимость коренного реформирования правовой системы. Действуют новые Уголовный и Уголовно-исполнительный кодексы, с 1 июля 2002 г. вступил в силу Уголовно-процессуальный кодекс РФ.

В этих законах отражена новая система приоритетов, ценностей и понятий, нуждающихся в осмыслении. Появившиеся в последнее время комментарии и учебники по данной тематике при всей их важности для учебного процесса достаточно поверхностны. Стремление познакомить читателя с более широким спектром проблем, с которыми сталкиваются как теоретики, так и практики, и породило замысел на более глубоком уровне осветить современное состояние отраслей криминального цикла. Этой цели и служит предлагаемая серия работ, посвященных актуальным проблемам уголовного права, уголовно-исполнительного права, криминологии, уголовного процесса и криминалистики.

У истоков создания настоящей серии книг стояли преподаватели юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета. Впоследствии к ним присоединились ученые Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации, Санкт-Петербургского университета МВД и других вузов России, а также ряд известных криминалистов, обладающих большим опытом научных исследований в области уголовного права, уголовно-исполнительного права, криминологии, уголовного процесса и криминалистики.

В создании серии принимают участие и юристы, сочетающие работу в правоохранительных органах, других сферах юридической практики с научной деятельностью и обладающие не только богатым опытом применения законодательства, но и способностями к научной интерпретации результатов практической деятельности.

С учетом указанных требований формировалась и редакционная коллегия, которая принимает решение о публикации.

Предлагаемая серия основывается на действующем российском законодательстве о противодействии преступности и практике его применения с учетом текущих изменений и перспектив развития. В необходимых случаях авторы обращаются к опыту зарубежного законотворчества и практике борьбы с преступностью, с тем, чтобы представить отечественную систему в соотношении с иными правовыми системами и международным правом.

Подтверждением тому служат следующие вышедшие из печати работы Б. В. Волженкина «Экономические преступления», В. И. Михайлова и А. В. Федорова «Таможенные преступления», Е. В. Топилъской «Организованная преступность», М. Н. Становского «Назначение наказания», В. Б. Малинина «Причинная связь в уголовном праве», Д. В. Ривмана и В. С. Устинова «Виктимология», В. М. Волженкиной «Нормы международного права в российском уголовном процессе», Р. Д. Шарапова «Физическое насилие в уголовном праве», М. Г. Миненка и ДМ. Миненка «Корысть. Криминологические и уголовно-правовые проблемы», С. Д. Шестаковой «Состязательность в уголовном процессе», И. Ю. Михалева «Криминальное банкротство», Г. В. Овчинниковой, М. Ю. Павлика, О. Н. Коршуновой «Захват заложника», А. Н. Попова «Преступления против личности при смягчающих обстоятельствах», О. В. Старкова, С. Ф. Милюкова «Наказание: уголовно-правовой и криминопенологический анализ», А. Л. Протопопова «Расследование сексуальных убийств», С. А. Алтухова «Преступления сотрудников милиции», В. Г. Павлова «Субъект преступления», Ю. Е. Пудовочкина «Ответственность за преступления против несовершеннолетних по российскому уголовному праву», И. М. Тяжковой «Неосторожные преступления с использованием источников повышенной опасности», В. М. Борисенко, К. И. Егорова, Г. Н. Исаева, A. В. Сапсая «Преступления против военной службы», А. А. Майорова, B. Б. Малинина «Наркотики: преступность и преступления», Г. В. Назаренко «Невменяемость: уголовно-релевантные психические состояния», Б. В. Волженкина «Преступления в сфере экономической деятельности (экономические преступления)», 2-е изд., дополненное и расширенное, А. А. Струковой «Невозвращение из-за границы средств в иностранной валюте: уголовно-правовая характеристика», С. С. Тихоновой «Прижизненное и посмертное донорство в РФ: вопросы уголовно-правового регулирования», А. В. Мадъяровой «Разъяснения Верховного Суда РФ в механизме уголовно-правового регулирования», М. Л. Прохоровой «Наркотизм: уголовно-правовая характеристика», Л. А. Андреевой, П. Ю. Константинова «Влияние жестокости преступного поведения на уголовную ответственность», И. В. Александрова «Налоговые преступления», Л. С. Аистовой «Незаконное предпринимательство», и др., в которых анализируются современные проблемы борьбы с преступностью.

Надеемся, что найдем в Вас взыскательного читателя, если Ваша принадлежность к юридико-образователъной или правоприменительной деятельности вызовет интерес к этой серии книг.

Редакционная коллегия

Март 2003 г.

Предисловие

Преступность в России за последние годы приобрела угрожающие масштабы. При этом значительно возросло количество преступлений против личности. Этот процесс идет по нарастающей, и, к сожалению, нет объективных оснований для изменения ситуации к лучшему.

Качественные и количественные изменения в состоянии преступности отразились на характере и уровне виктимизации населения. Ежегодно последствия преступных посягательств ощущают на себе около 10 млн человек.

Однако государство остается равнодушным к проблеме потерпевших. Статистика жертв преступлений в отчетности правоохранительных органов отсутствует. Основные направления борьбы с преступностью фактически не связаны с задачей обеспечения личной безопасности граждан.

Между тем сложившаяся виктимологическая ситуация требует обратить особое внимание на проблему жертвы преступления. Значимость данной проблемы для научной и практической работы трудно переоценить.

Во-первых, признаки, характеризующие поведение потерпевшего, помогают установить наличие или отсутствие в действиях обвиняемого состава преступления.

Во-вторых, они влияют на типовую степень общественной опасности преступного деяния и лица, его совершившего, и поэтому учитываются при дифференциации ответственности.

В-третьих, полный объективный учет данных о личности и поведении жертвы при индивидуализации наказания способствует назначению справедливого индивидуализированного наказания, а это позитивно влияет на общую и частную превенции.

Заслуживает повышенного внимания проблема отрицательного поведения потерпевшего в процессе дифференциации ответственности и индивидуализация наказания виновному. Как показывают проведенные исследования, в 66 % убийств и в 60 % случаев причинения тяжкого вреда здоровью жертва своим отрицательным поведением сама провоцировала преступление.

Провозглашенный в УК РФ 1996 г. принцип справедливости требует принятия мер, направленных на защиту интересов не только потерпевшего, но и преступника. Игнорирование «вины жертвы» приводит к ошибочной квалификации деяний в сторону ужесточения ответственности субъекта преступления. Он становится не только жертвой обстоятельств и своей «несдержанности», но и жертвой правоприменительной системы. А это негативно сказывается на уровне индивидуального и общественного правосознания.

На сегодняшний день созданы благоприятные условия для глубоких научных исследований уголовно-правовых и криминологических аспектов отрицательного поведения жертвы. Виктимология накопила большой эмпирический материал относительно природы аморального и противоправного поведения потерпевшего, а уголовно-правовая доктрина долгие годы занимается вопросами уголовной ответственности, ее дифференциации и индивидуализации.

Пришло время на основе значительной научной базы и в соответствии с практическими задачами выработать определенные рекомендации по учету данных о поведении потерпевшего и его влиянии на ответственность и наказание виновного. Особенно актуальной данная задача видится в свете реформы уголовного и уголовно-процессуального законодательства РФ, тем более что в УК 1996 г. игнорируется даже уголовно-правовая природа потерпевшего.

Положения и выводы настоящего исследования могут оказаться полезными в законодательной и правоприменительной деятельности. Так, предложения, касающиеся уголовно-правового и процессуального понятия «потерпевший», а также вопросы уголовной ответственности за эксцесс обороны и аффектированные преступления могут быть восприняты законодателем при внесении изменений в УК и УПК РФ. Надеемся, полезными в правоприменительной деятельности окажутся рекомендации по дифференциации уголовной ответственности и индивидуализации наказания в случаях, когда имело место отрицательное поведение потерпевшего.

В данной работе рассмотрены лишь основные вопросы, связанные с криминологической и уголовно-правовой значимостью отрицательного поведения потерпевшего. К сожалению, многие проблемы рассмотрены лишь в общих чертах, поскольку требуют к себе особого внимания и самостоятельного научного исследования. Часть вопросов, опосредовано связанных с рассматриваемой темой, осталась за рамками настоящего исследования.

Положения и выводы работы отражают авторскую позицию. Они не бесспорны и поэтому могут вызвать дискуссии, в связи с чем будем признательны всем за конструктивную критику.

Глава 1. Потерпевший и преступник: уголовно-правовой, виктимологический и криминологический аспекты

1.1. Понятия «потерпевший» и «жертва» преступления: уголовно-правовой, процессуальный и виктимологический анализ

По данным уголовной статистики, ежегодно в России совершается свыше 30 тыс. убийств, 45 тыс. умышленных причинений тяжкого вреда здоровью, 40 тыс. разбойных нападений, 120 тыс. грабежей, 10 тыс. изнасилований[1]. С ростом преступности стремительно увеличивается количество потерпевших. Только официально их регистрируется до 1, 5 млн человек в год[2]. Процесс виктимизации в России развивается стремительными темпами, и необходимость борьбы с данным явлением стала очевидной для всех. Между тем законодатель и правоприменитель к этому фактически не готовы. Свидетельство тому – масса вопросов, связанных не только с проблемой сокращения числа потерпевших, но и с самой терминологией.

В отечественной науке, наряду с «потерпевшим», употребляется также термин «жертва». При этом возникает вполне справедливый вопрос: какой из этих терминов предпочтительнее использовать и стоит ли вообще развивать их конкуренцию. Ответ на данный вопрос требует тщательного анализа понятий.

В доктрине уголовного права совершенно справедливо выделяют материальную и процессуальную природу потерпевшего[3]. Согласно ст. 42 УПК РФ, «потерпевшим является физическое лицо, которому преступлением причинен физический, имущественный, моральный вред, а также юридическое лицо в случае причинения преступлением вреда его имуществу и деловой репутации. Решение о признании потерпевшим оформляется постановлением дознавателя, следователя, прокурора, суда».

Анализируя уголовно-процессуальную норму, П. С. Дагель и другие ученые признавали понятие «потерпевший» общим для уголовного и уголовно-процессуального права, исходя из того, что «первое предложение дает именно материально-правовое понятие „потерпевший“, а второе предложение определяет, при каких условиях потерпевший становится участником уголовного процесса, приобретает процессуальные права и обязанности».

С данной позицией трудно согласиться. Статья 42 УПК призвана, на наш взгляд, определить только процессуальное понятие «потерпевший», и ключевым положением данной нормы является порядок признания за лицом данного процессуального статуса.

Материальная же природа потерпевшего должна быть закреплена в уголовном законе.

Несмотря на то, что личность и поведение потерпевшего учитываются законодателем при конструировании многих уголовно-правовых норм (ст. 61, 76, 107, 113 и др.), столь необходимое практике понятие отсутствует. Наблюдается абсурдная ситуация. УК безмолвствует, а УПК РФ указывает на некоторые материальные признаки потерпевшего, хотя по логике вещей процессуальная фигура потерпевшего производна от его материально-правового статуса. Несмотря на очевидность данного положения, в науке оно нередко подвергается критике. Свою позицию авторы аргументируют тем, что «вопрос, причинен ли преступлением вред определенному лицу, суд решает при постановлении приговора. Утвердить ответ на этот вопрос и означает признание лица потерпевшим в материально-правовом смысле данного понятия. Таким образом, если признание потерпевшим в материальном смысле является некоторым этапом доказывания и имеет место, когда факт причинения вреда данному лицу доказан достоверно, признание потерпевшим в процессуальном смысле является одной из предпосылок участия данного лица в доказывании и имеет место при наличии оснований предполагать причинение преступлением вреда данному лицу»[4].

Однако сторонники данной позиции не учитывают того, что потерпевший как уголовно-правовая категория порождается реальной действительностью и представляет собой объективное следствие вредопричиняющего деяния виновного (а не результат доказывания в судебном процессе).

Появление потерпевшего в процессуальном качестве связано исключительно с производством определенных следственных действий. Именно поэтому УПК РФ должен решать лишь вопрос о необходимости участия объективно существующего потерпевшего в судопроизводстве в качестве субъекта уголовно-процессуальной деятельности, но не давать его определения.

Несоответствие природы появления потерпевшего в уголовном праве и процессе не могло не породить определенные трудности в правотворческой и правоприменительной деятельности. В. И. Каминская в связи с этим справедливо отметила: «Исходя из подчиненной роли уголовно-процессуального законодательства по отношению к уголовному, представляется, что логика законодательства не допускает такого положения, чтобы при употреблении в процессуальном законе уголовно-правового понятия ему придавалось иное значение по сравнению с уголовным законом либо же чтобы в процессуальном законе конструировались или просто употреблялись какие-либо уголовно-правовые понятия, отсутствующие в самом уголовном законе»[5].

Поддерживая позицию автора, мы считаем, что, во-первых, в диспозиции ст. 42 УПК РФ не должны содержаться уголовно-правовые признаки потерпевшего. Во-вторых, назрела острая необходимость в формулировании в УК РФ материального понятия «потерпевший». С нашими выводами согласилось свыше 90 % опрошенных практических работников.

Потерпевшим в уголовно-правовом праве должно быть признано физическое или юридическое лицо, которому непосредственно преступлением причиняется определенный вред.

Наше определение соответствует дефиниции, закрепленной в ст. 42 УПК, за тем исключением, что мы считаем необходимым указать на признак непосредственности и несколько изменить виды причиняемого вреда.

В русском языке непосредственный – «прямо следующий после чего-нибудь, без посредствующих звеньев, участников»[6]. Иными словами, потерпевшим признается непосредственно пострадавший от преступления, а не его родственник или законный представитель. Косвенным подтверждением нашей позиции может служить ст. 107 УК РФ, согласно которой уголовная ответственность предусматривается за убийство, совершенное в состоянии аффекта, вызванного насилием, издевательством или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего… В данном случае потерпевшим в материальном смысле будет являться убитый человек, что, на наш взгляд, вовсе недопустимо для процессуальной фигуры.

Однако в случае введения в уголовный закон понятия «потерпевший» придется столкнуться с новыми проблемами. Дело в том, что реализация нашего предложения на практике нарушила бы один из принципов толкования законов – применение в различных частях законодательства одного и того же термина в одном и том же значении. Действительно, разграничение понятий «потерпевший» в материальном и процессуальном значении явно недостаточное. Именно поэтому в науке предлагается определять лицо, понесших ущерб в результате совершения преступления, различными, сходными по смыслу терминами: в уголовно-правовом смысле термином «пострадавший», а в уголовно-процессуальном – «потерпевший».

Стоит заметить, что подобное разграничение уже воспринято правоприменителем. Так, в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 20 октября 1994 г. «О некоторых вопросах применения судами уголовно-процессуальных норм, регламентирующих производство в суде присяжных» (п. 9), сделана попытка развести материальные и процессуальные категории: «…гражданин, пострадавший от преступления, признан потерпевшим»[7].

Несомненно, данное предложение не лишено смысла и логики. Между тем мы предлагаем иной выход из ситуации. Во избежание возможных противоречий необходимо исключить из ст. 42 УПК РФ указание на материальные признаки потерпевших и сформулировать статью следующим образом: «Потерпевшим в уголовном процессе признается потерпевший от преступления, а в случае его смерти (физическое лицо) либо прекращения существования (юридическое лицо), его родственник либо правопреемник. Решение о признании потерпевшим оформляется постановлением дознавателя, следователя, прокурора и суда».

Такое решение проблемы позволило бы избежать многих трудностей. В частности, оно фактически бы разграничило материальную и процессуальную фигуры потерпевшего, наполнило бы их новым смыслом. В случае введения в УК РФ понятия «потерпевший» предлагаемая нами редакция процессуальной нормы позволила бы избежать тавтологии. Более того, она бы свела на нет все дискуссии о процессуальных правах родственников непосредственной жертвы преступления.

В теории уголовного и уголовно-процессуального права долгое время считалось, что лицо, понесшее вред или убыток вследствие нарушения прав другого лица, к потерпевшим причислено быть не может. Так, по мнению В. М. Савицкого и И. И. Потеружи, родственники погибшего должны участвовать в процессе в качестве представителя потерпевшего[8]. Как отмечают авторы, «близкие родственники жертвы не могут быть признаны потерпевшими не потому, что преступлением им не причинен вред, а потому, что вред этот, как правило, большой и непоправимый, причиняется им действиями преступника не прямо, а косвенно. И признание их потерпевшими противоречит общепринятому пониманию потерпевшего как лица, которому преступлением непосредственно причинен вред»[9]. Данная позиция представляется нам спорной ввиду того, что авторы отождествляют материальную и процессуальную сущности потерпевшего и на этой основе делают определенные выводы.

По мнению М. С. Строговича, близкие родственники погибшего являются и представителями потерпевшего и самими потерпевшими[10].

В. П. Божьев полагает, что они вообще не должны допускаться к участию в процессе ни в качестве потерпевших, ни в качестве их представителей, «так как на это родственники никем не уполномочены»[11].

Другие авторы также отрицают возможность перехода прав потерпевшего к членам его семьи и в связи с этим утверждают, что последние могут принимать участие в деле только в качестве гражданских истцов[12].

Н. Я. Калашникова, напротив, признает близких родственников убитого потерпевшими[13].

Интересную позицию занимает В. Е. Квашис. По его мнению, в случае убийства претерпевание родственниками убитого последствий смерти есть прямое следствие преступления, и, следовательно, они являются непосредственно потерпевшими от преступления в уголовном праве. Потерпевшим же в уголовно-процессуальной деятельности он предлагает признавать одного из таких родственников, определяемого в согласительной форме между последними[14].

Разделяя позицию автора по последнему вопросу, мы не можем согласиться с утверждением, будто преперпевание определенного вреда родственниками убитого является прямым следствием преступления. Анализ причинных связей позволяет сделать вывод, что моральный, а в некоторых случаях материальный вред, причиняемый родственникам, является непосредственным следствием не убийства (умышленного причинения смерти другому человеку), а самого факта смерти (как преступного результата).

Другие ученые решение рассматриваемого вопроса ставят в зависимость от характера ущерба. Так, если потерпевший, у которого похищено имущество или которому причинен моральный ущерб, к началу процесса умер, то его родственники становятся правопреемниками и, следовательно, должны быть признаны потерпевшими. Но смерть потерпевшего не может быть основанием для признания его родственников потерпевшими от преступления[15].

Интересное решение проблемы предлагает В. Г. Ульянов. По его мнению, в Уголовно-процессуальный кодекс необходимо ввести понятие «правопреемник потерпевшего» и обозначать им всех тех лиц, которые не являются потерпевшими в уголовно-правовом смысле[16]. Остается неясным, каковы будут правомочия нового участника уголовного процесса и чем они будут отличаться от прав и обязанностей потерпевшего. Более того, неизвестно, как должны соотноситься между собой уголовно-процессуальное и гражданско-правовое понятия «правопреемник»: совпадают ли их значения, и если не совпадают, то в чем состоит различие.

Наша позиция по данной проблеме уже раскрывалась. Повторим лишь, что материальная и процессуальная категории потерпевшего близки, но не совпадают. Если под первую категорию подпадают лица, вред которым был причинен непосредственно преступлением, то вторая может включать в себя родственников либо представителей потерпевшего.

Несмотря на отсутствие в УК РФ должного материального определения, нельзя сказать, что проблема потерпевшего в уголовном праве игнорируется. Как справедливо отмечал И. С. Ной, «понятие «потерпевший» по существу своему принадлежит к материальному праву, ибо вытекает из представления о вреде, причиненном кому-либо тем или иным преступлением»[17].

В доктрине уголовного права проблема потерпевшего рассматривается в двух направлениях: через определение его понятия, а также с позиции «вины потерпевшего». «Вина потерпевшего» будет рассмотрена в последующих параграфах. Сейчас же остановимся на определении понятия «потерпевший».

А. Н. Красиков понимает под ним «физическое лицо, в отношении интересов которого совершено оконченное или неоконченное преступное посягательство»[18]. На наш взгляд, автор необоснованно ограничивает круг возможных потерпевших лишь физическими лицами. Экономическое развитие страны вызвало необходимость уголовно-правовой и процессуальной защиты прав различных организаций. Признание юридического лица потерпевшим (пусть даже в УПК РФ) явилось позитивным и своевременным шагом законодателя. А тот факт, что организация по природе своей не может являться непосредственным потерпевшим от определенных преступлений (например, против личности), еще не дает основания для отказа ей в этом статусе.

По мнению П. С. Дагеля, «потерпевший – это лицо, которому причинен физический, имущественный (материальный) или моральный вред… Это лицо, которому вред причинен преступлением; если нет преступления, то нет и потерпевшего в уголовно-правовом смысле этого слова»[19]. На наш взгляд, автор совершенно справедливо делает акцент на том, что лишь преступление «порождает» уголовно-правовую категорию «потерпевший».

Несомненно, вред может быть причинен лицу не только преступлением, но и общественно опасным деянием малолетнего, невменяемого, он может быть причинен также при обстоятельствах, исключающих преступность деяния (крайняя необходимость, необходимая оборона, обоснованный риск и т. д.). Но коль скоро мы рассматриваем уголовно-правовое понятие «потерпевший», мы должны ориентироваться на УК РФ, задачами которого является «охрана прав и свобод человека и гражданина, собственности… от преступных посягательств, обеспечение мира и безопасности человечества, а также предупреждение преступлений». Как мы видим, целям уголовного закона не отвечает защита человека от общественно опасного деяния, не являющегося преступлением. Именно поэтому определение потерпевшего в уголовном праве как «лица, которому причинен тот или иной вред общественно опасным деянием»[20], представляется нам ошибочным.

Г. И. Чечель и В. С. Минская полагают, что «основными базовыми элементами уголовно-правового понятия «потерпевший» являются: то, что потерпевший – субъект права, участник охраняемых законом общественных отношений; факт наличия вреда в виде фактического ущерба или реальной возможности его нанесения; запрещенность причинения вреда именно той правовой нормой, за нарушения запрета или веления которой виновный привлечен к уголовной ответственности»[21]. Как нам представляется, к данным признакам следует добавить еще один – наличие прямой причинной связи между деянием, причиняющим вред, и появлением пострадавшего (непосредственность).

Несмотря на серьезные различия в подходах, все авторы солидарны в том, что материальная фигура потерпевшего и наступивший вред тесно взаимосвязаны.

Под «вредом» обычно понимается «порча, ущерб»[22]; «последствия всякого повреждения, порчи, убытка, нарушение прав личности или собственности, законное и незаконное»[23]; «неблагоприятные изменения в охраняемом законом благе»[24], «всякое умаление охраняемого законом материального и нематериального блага»[25]; «социально опасные изменения охраняемых законом общественных отношений, наступающие в результате преступных деяний»[26].

Смысловое значение данного понятия отражает также следующее определение: вред – это «не сами по себе изменения, производимые в результате преступного воздействия, а некоторого рода их оценка, отражающая значимость данных изменений для людей»[27]. Ни в УК РФ, ни в УПК РФ не дается определение понятия «вред». Однако в ст. 42 УПК перечисляются его конкретные виды: физический, имущественный и моральный.

Под физическим вредом в уголовном праве понимают совокупность объективно происшедших изменений в состоянии человека как физического существа или создание угрозы таких изменений – телесные повреждения, расстройство здоровья, физические страдания, боль. Действующее уголовное законодательство для определения физического вреда использует понятие «вред здоровью», оговаривая критерии его тяжести. Это понятие точнее отражает объективный характер изменений в состоянии человека как биологического существа. При этом последствия, на наш взгляд, могут выражаться не только в непосредственном вреде здоровью человека, но и в последствиях психического характера, опосредованно влияющих на здоровье.

В традиционном понимании имущественный вред, во-первых, всегда реален, поскольку вызывает неблагоприятные последствия в имущественной сфере лица; во-вторых, связан с нарушением правомочий собственника или иного владельца; в-третьих, выражается в денежной форме; в-четвертых, находится в непосредственной связи с преступлением; в-пятых, порождает уголовную и имущественную ответственность правонарушителя[28]. Имущественный вред понимается также как «причинение непосредственного ущерба лицу, совершенное путем уменьшения его наличного имущества, повреждения либо уничтожения такового»[29].

При подобном рассмотрении становится очевидным, что понятие «имущественный вред» не может охватить все возможные случаи. Требуется более широкое понятие. И таковым, на наш взгляд, является понятие «материальный вред». Оно позволяет признавать потерпевшим физическое или юридическое лицо независимо от того, причинен ли вред наличному имуществу, либо произошли иные изменения в его материальной сфере (например, упущенная выгода).

За замену термина «имущественный» на понятие «материальный» вред высказалось 64 % опрошенных представителей судебно-следственных органов.

Понятие морального вреда раскрыто в ст. 151 ГК РФ, где оно определяется как «физические или нравственные страдания». При этом употребление термина «страдание» предполагает, что действия причинителя вреда должны найти отражение в сознании потерпевшего, вызвать определенную психическую реакцию, как правило, в форме ощущений или представлений. Широкое толкование морального вреда дал Пленум Верховного Суда РФ в своем постановлении «Некоторые вопросы применения законодательства о компенсации морального вреда»[30], где определил его как «нравственные или физические страдания, причиненные действиями (бездействием), посягающими на принадлежащие человеку от рождения или в силу закона нематериальные блага или нарушающими его личные неимущественные права, либо нарушающими имущественные права гражданина. Моральный вред, в частности, может заключаться в нравственных переживаниях в связи с потерей родственников, невозможностью продолжать активную общественную жизнь, потерей работы, раскрытием семейной, врачебной тайны, распространением не соответствующих действительности сведений, порочащих честь, достоинство или деловую репутацию гражданина, временным ограничением или лишением каких-либо прав, физической болью, связанной с причинением увечья, иным причинением вреда здоровью либо в связи с заболеванием, перенесенным в результате нравственных страданий и другое».

В. М. Савицкий и И. И. Потеружа моральный вред понимают более узко. Они указывают, что «его причинение означает такое нарушение субъективных прав гражданина, которое оскорбляет его честь, роняет достоинство в глазах других людей, дискредитирует его и в связи с этим причиняет нравственные страдания»[31]. Иными словами, авторы не признают физические страдания разновидностью морального вреда. Кроме того, они необоснованно сводят нравственные страдания к уголовно наказуемым оскорблению и клевете. Поддерживает эту позицию и Д. Б. Булгаков. В частности, он утверждает, что «моральный вред выражается в нарушении чести и достоинства граждан (например, нанесение оскорблений, распространение заведомо ложных сведений)»[32].

На наш взгляд, сужение значения морального вреда недопустимо и даже опасно для правоприменительной практики, поскольку может привести к существенному ущемлению прав пострадавших граждан. Мы совершенно согласны с мнением Л. Д. Кокорева, который утверждает, что «под моральным вредом понимается не только умаление чести и достоинства граждан, но и причинение иных страданий лицу, против интересов которого было совершено преступление»[33].

Дополняя данную позицию, В. Е. Юрченко предлагает включить в определение морального вреда указание на нарушение нормального психологического состояния человека, вызванного преступным посягательством на охраняемые законом субъективные права и законные интересы, а также иные блага[34].

Как нам представляется, споры вокруг содержания морального вреда в большинстве своем вызваны тем, что законодатель использовал не совсем удачный термин.

Дело в том, что под «моралью» в русском языке понимаются «нравственные нормы поведения, отношений с людьми, а также сама нравственность»[35]. Нравственность же – это «внутренние, духовные качества, которыми руководствуется человек; этические нормы»[36]. Как видно, «мораль» применительно к личности есть не что иное, как «совокупность представлений об идеале, добре и зле, справедливости и несправедливости»[37]. Однако в большинстве случаев вред находит выражение не в моральных (этических) страданиях, а в негативных психических реакциях потерпевшего. Раз в результате преступления (или покушения на него) нарушается психическое состояние потерпевшего, причиняемый вред правильнее было бы назвать «психическим».

Предлагаемый нами вариант уже давно применяется в зарубежном законодательстве. Так, право Великобритании и всех штатов США закрепляют понятие «психологический вред» (psychological damage), который определяется как «физические и психические страдания» (physical and mental sufferings)[38], причем под психическими страданиями англо-американская судебная практика понимает то, что отечественный законодатель называет «моральным вредом».

В науке, выделяя материальную и процессуальную фигуры потерпевшего, часто игнорируют виктимологическую характеристику последнего[39]. Те авторы, которые все же ее рассматривают, допускают серьезную ошибку при разграничении уголовно-правовой и виктимологической природы потерпевшего. Так, они неоправданно расширяют виктимологическую категорию за счет включения в число потерпевших всех пострадавших от проявления человеческой жизнедеятельности. Такой взгляд на проблему может привести и подчас приводит к разделению виктимологии на общую, «криминальную»[40], «деликтную»[41], «психиатрическую»[42] и др.

Еще в 1975 г. Б. Мендельсон в своем труде «Общая виктимология» настаивал на включении в орбиту науки о потерпевших не только от преступлений, но и от природных катаклизмов, геноцида, этнических конфликтов и войн. Как нам представляется, разделение науки на виктимологию в «узком» и «широком» смысле является искусственным и бесполезным. Мы солидарны с В. Е. Квашисом, который считает, что «такой подход размывает границы виктимологии, исторически сложившейся как науки о жертвах преступлений, привносит в разной мере условное, но вряд ли оправданное ее разделение»[43].

По нашему мнению, и в уголовном и в виктимологическом смысле мы имеем дело с потерпевшим от преступления. Однако разные науки наполняют это понятие различным содержанием.

Так, материальное право обращает внимание на причинение определенного вреда в результате преступления.

В виктимологии же содержание понятия «потерпевший» связано с его статусом (совокупностью прав и обязанностей), позицией (поведение в зависимости от отношений между потерпевшим и преступником, потерпевшим и другими лицами, включая «сопотерпевших») и, конечно, с его ролью в механизме совершения преступления. Как справедливо отметил Л. В. Франк, эта роль «может быть как активной, так и пассивной, осознанной и неосознанной, решающей и второстепенной; ограничиваться непосредственно ситуацией причинения вреда и быть важнейшим элементом формирования преступника в этом его качестве и др.»[44].

Потерпевший в виктимологии – это элемент преступной ситуации. Для признания лица потерпевшим не требуется, чтобы преступление было окончено, а вред причинен. Достаточно лишь, чтобы виктимность была реализована, а это, на наш взгляд, возможно уже на стадии покушения.

Очевидно, что виктимологическое понятие «потерпевший» шире уголовно-правового, однако «жертва» – понятие еще более объемное и соотносится с последним как общее с частным.

В толковых словарях можно встретить следующие определения: «жертва – предмет или живое существо (обычно убиваемое), приносимое в дар божеству по обрядам некоторых религий; тот, кто пострадал или погиб от какого-либо несчастья, стихийного бедствия и т. п.; тот, кто подвергся страданиям, неприятностям вследствие чего-либо»[45]. В. Даль понимает под жертвой «пожираемое, уничтожаемое, гибнущее; приношение от усердия божеству»[46]. Этимология слова «жертва» (от лат. «victima»), а также появление его в европейских языках еще до конца не изучены. Специалисты предполагают, что в Европе это слово изначально «прижилось» во французском языке и означало предмет или живое существо, приносимое в жертву Богу. Со временем смысл понятия «жертва» значительно расширился, но закрепленное в толковых словарях русского языка B. И. Даля, Д. Н. Ушакова и С. И. Ожегова значение основывается на предыдущих лексических изысканиях.

Представляет интерес определение жертвы, данное в ст. 1 «Декларации основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотребления властью», принятой Генеральной Ассамблеей ООН 29 ноября 1985 г. Согласно этому документу, жертвами преступлений называются лица, которым был причинен вред, включая телесные повреждения или моральный ущерб, эмоциональные страдания, материальный ущерб или существенное ущемление их основных прав. В статье 2 данной декларации отмечается, что лицо может считаться «жертвой» независимо от того, был ли установлен, арестован, предан суду или осужден правонарушитель, а также независимо от родственных отношений между правонарушителем и жертвой.

В одном из вышеприведенных определений имеются слова «обычно убиваемое». Смысловая нагрузка этого словосочетания очевидна: фактический вред жертве (животному, предмету, в отдельных случаях человеку) не причинен. Он носит перспективный (потенциальный) характер. Но предмет дара уже конкретно определен (не стадо животных, а определенное животное). Избежание вреда, как правило, невозможно и причинение его зависит от объективных факторов и субъективных качеств того, кто наметил жертву и исполняет ритуал.

Проведем аналогию с лицом, в отношении которого совершено, замышляется либо возможно в перспективе совершение преступления. При этом термином «жертва» охватывается и отражается объективная сущность приведенных ситуаций.

Уголовное право имеет дело с реальной вредоносностью осуществляемой либо уже осуществленной деятельности. Вредоносная деятельность, возможная в перспективе, выходит за рамки предмета уголовного права и относится к предмету виктимологии, которую интересуют жертвы как уже осуществленной, так и потенциальной вредоносной деятельности, «не формально-логическое понятие жертвы, а ее истинная роль»[47].

К сожалению, за более чем полувековую историю своего существования виктимология так и не определилась со своим основным понятием – понятием «жертва преступления». Мало того, некоторые ученые вообще отрицают необходимость его введения. Так, Д. Б. Булгаков прямо заявляет, что «следует отказаться от существующего в криминологии понятия «жертва» и оперировать уголовно-правовым понятием «потерпевший»[48].

По мнению Г. Кайзера, «использование понятия „жертва“ малопродуктивно с научной точки зрения, потому что преступность порой отличается весьма мимолетной жертвенностью»[49].

Зарубежные криминологи Р. Куинни и Л. Фаландыш настаивают на выработке такого понятия, которое имело бы связь с социальным конфликтом. По их мнению, жертва преступления – это социальная конструкция, созданная власть имущими с целью утешения тех, кто остался в невыгодном положении[50].

Существуют и другие точки зрения на данное понятие. Согласно одной из них, жертва преступления – это физическое лицо, человек, которому непосредственно преступлением причинен физический, моральный или материальный вред[51]. Данная позиция, на наш взгляд, низводит понятие «жертва» до уголовно-правового понятия «потерпевший». Более того, признание жертвами только физических лиц делает его еще более узким.

Так как основная задача западных виктимологов заключается в создании на уровне государственной политики программ юридической и социальной помощи жертвам преступлений, у них не возникает вопросов с определением последних. «Жертва преступления» трактуется в самом широком смысле и включает в себя не только физических и юридических лиц, но даже общество в целом, государство и международный порядок[52].

Так, С. Шейфер в своих работах указывает на «нематериальную, абстрактную жертву (общество, особенно его экономику, или государство)»[53]. Широкая трактовка данного термина позволяет в последующем детализировать объекты исследования, классифицировать их, а затем создавать типологический портрет жертв различных преступлений.

Выделение в качестве жертвы преступления абстрактной общности людей приводит, на наш взгляд, к смешению понятия «жертва» и предмета виктимологического изучения и мало что дает виктимологии.

Совершенно правы Д. В. Ривман и В. С. Устинов, утверждающие, что ««общность людей в любой форме их интеграции» как объект виктимологической профилактики просто нереальна, поскольку в этом случае в качестве жертвы можно рассматривать все что угодно, в том числе и общество в целом»[54].

Существует и другая позиция, согласно которой вред жертве причиняется преступлением как непосредственно, так и опосредованно; он может также не причиняться, но угроза его причинения должна иметь место[55].

Полагаем, что еще не скоро виктимология придет к четкому, логически обоснованному определению жертвы преступления, как и не скоро появятся действительно реальные основания для разграничения данного понятия и понятия «потерпевшего». Между тем хотелось бы внести в данный процесс свой вклад.

Понятия «жертва» и «потерпевший» очень близки друг другу, однако жертвой, на наш взгляд, может признаваться не только тот, чья виктимность реализована в преступлении, а каждый, кто ею обладает. Если виктимологическое понятие потерпевшего связывается с уже реализованной виктимностью, то в понятие «жертвы преступления» могут подпадать даже лица, индивидуальная виктимность которых не реализована.

Но что представляет собой индивидуальная виктимность? К сожалению, данное понятие еще не получило в науке однозначного толкования.

В частности, Л. В. Франк рассматривал виктимность как способность становиться мишенью для преступных посягательств[56], как потенциальную и реализованную повышенную способность стать жертвой преступного посягательства при условии, что объективно этого можно было избежать[57]. Каждый человек, по мнению автора, может и способен быть жертвой преступления, но лишь тот, кто имеет к этому повышенную способность, виктимен.

На наш взгляд, в вышеприведенном определении понятие «виктимность» необоснованно сводится к его волевому (или поведенческому) аспекту, а именно к объективной возможности избежать преступного посягательства. В таком случае надо признать, что человек, находящийся в беспомощном положении и не имеющий возможности оказать сопротивление, невиктимен.

На волевой момент указывает также используемый автором термин «способность», трактуемый как «умение, а также возможность производить какие-либо действия»[58].

В. И. Полубинский определяет виктимность как «свойство данного человека, обусловленное его социальными, психологическими или биофизическими качествами (либо их совокупностью), способствующее в определенной жизненной ситуации формированию условий, при которых возникает возможность причинения вреда ему противоправными действиями»[59].

В. Я. Рыбальская также видит в виктимности «личную характеристику, означающую повышенную способность, известную предрасположенность человека стать жертвой преступного посягательства»[60].

Названные авторы, на наш взгляд, связывают виктимность исключительно с субъективными качествами индивида и игнорируют детерминационную роль жизненной ситуации, в которой личная предрасположенность реализуется. Как справедливо отметила В. С. Минская, «совокупность качеств, характеризующих жертву, способствует ее виктимизации лишь при взаимодействии с другой совокупностью личностных свойств, характеризующих преступника, причем при наличии определенных объективных обстоятельств»[61].

Игнорирование данных обстоятельств приводит некоторых авторов к признанию существования «прирожденных» жертв преступления. Так, немецкий ученый Ф. Экснер утверждает, что «во многих преступлениях жертва, черты ее характера, ее телосложение играют решающую роль в зарождении преступной ситуации»[62]. Развивает эту мысль Ганс фон Гентинг: «Жертва преступления во многих случаях вводит в искушение преступника. Если мы считаем, что есть прирожденные преступники, есть и прирожденные потерпевшие»[63]. Данную позицию нельзя признать верной, поскольку она сводит индивидуальную виктимность к некоей фатальности, неизбежности причинения вреда преступлением.

Д. В. Ривман и В. С. Устинов рассматривают индивидуальную виктимность как совокупность личностных и ситуационных компонентов. При этом под личностным компонентом они понимают «способность стать жертвой в силу определенных, присущих индивиду субъективных качеств», а под виктимологическими предрасположениями (ситуативными компонентами) – «социальные, психологические, биофизические качества, повышающие степень уязвимости индивида и проявляющиеся в большей мере активно»[64]. Индивидуальная виктимность, по их мнению, представляет собой обусловленное наличием преступности состояние уязвимости отдельного лица, выражающееся в объективно присущей человеку (но не фатальной) способности стать жертвой преступления. Реализованная преступным актом или оставшаяся в потенции, эта уязвимость зависит от субъективных и объективных предрасположений и в конечном счете выступает как неспособность противостоять преступнику, определяемая совокупностью факторов, делающих ее объективной (не зависящей от жертвы) или оставляющих ее на уровне субъективного «нежелания» или неумения[65].

В приведенном определении имеется одно существенное противоречие: авторы особо подчеркивают, что способность стать жертвой преступления не является фатальной, а в последующем говорят о том, что виктимность – это объективная (не зависящая от жертвы) неспособность противостоять преступнику. Но если виктимологическая уязвимость не зависит от потерпевшего и при этом не является фатальной, то от чего (или кого) она в конечном итоге зависит? На этот вопрос ответ не дается.

Вместе с тем Д. В. Ривман и В. С. Устинов выделяют два уровня индивидуальной виктимности:

– виктимность как таковая, обусловленная субъективными качествами индивида;

– и повышенная индивидуальная виктимность, т. е. сочетание виктимности и благоприятных ситуативных факторов.

На наш взгляд, приведенное определение повышенной индивидуальной виктимности представляет собой не что иное, как начальный этап виктимизации, когда удачное сочетание ситуативных факторов и обусловленного субъективными качествами состояния уязвимости делают неизбежным совершение преступления.

Как нам представляется, под индивидуальной виктимностью следует понимать обусловленное определенными психофизиологическими, социальными и поведенческими особенностями состояние уязвимости, предрасположенности лица в конкретной жизненной ситуации оказаться в роли жертвы преступления.

При этом предрасположенность представляет собой лишь степень относительной способности, «заранее создавшуюся склонность, расположение, наличие условий» для того, чтобы стать жертвой преступления, но только лишь при наличии соответствующих ситуативных факторов объективного характера.

Сложно согласиться с мнением Д. В. Ривмана и В. С. Устинова, полагающих, что «в конечном счете виктимность – это явление социальное»[66]. Предрасположенность лица быть жертвой преступления в значительной мере определяется и психологическими факторами.

Не случайно в рамках психологии выделилось самостоятельное научное направление, рассматривающее виктимность как «психологическое свойство личности, возникающее вследствие дефекта интерактивного культурогенеза и характеризующееся предрасположенностью личности стать жертвой фрустраций социогенных и персоногенных воздействий, ведущих к деформации развития личности»[67].

Учеными-психологами было установлено, что виктимная личность в основном характеризуется следующими показателями:

1) снижением уровня мотивации;

2) заниженной самооценкой;

3) дефицитом ценностных ориентаций;

4) высоким конформизмом и пр.[68]

При этом виктимность как психологический феномен имеет следующие основные индикаторы:

– тревожность (чувство опасения, тревожного ожидания или неопределенного беспокойства);

– эмоциональная ригидность (жесткость, негибкость эмоционального реагирования на внутренние и внешние воздействия);

– эмоциональная вязкость (фиксация внимания на каких-либо значимых событиях или объектах);

– эмоциональное огрубление (утрата способности определять уместность тех или иных эмоционально окрашенных реакций и дозировать их);

– эмоциональная тупость («моральная идиотия», недоразвитие высших эмоций);

– утрата эмоционального резонанса (отсутствие эмоционального отклика на различные события) и пр.[69]

Несомненно, многие из указанных выше психологических особенностей присущи криминально виктимным лицам, однако это не дает оснований для отождествления криминальной виктимности, обусловленной психологическими, социальными и физиологическими особенностями личности, с психологической виктимностью как таковой.

Следует помнить, что виктимность – это сложный социопсихофизиологический феномен, нуждающийся в подробном изучении и требующий глубокого исследования на основе достижений юриспруденции, психологии и социологии.

Развитие наук требует точного и единообразного представления о применяемых терминах. Уголовное право, уголовный процесс и виктимология в этом смысле не являются исключением.

Именно поэтому мы предлагаем:

закрепить в УК следующее материальное определение потерпевшего:

1. Потерпевшим является физическое лицо, которому непосредственно преступлением причинен физический, материальный либо психический вред.

2. Потерпевшим является юридическое лицо, которому непосредственно преступлением причинен материальный вред либо вред его деловой репутации».

Изменить редакцию ст. 42 УПК РФ. Исключить из нее указание на материальные признаки потерпевшего и указать:

Потерпевшим в уголовном процессе признается потерпевший от преступления, а в случае его смерти (физическое лицо) либо прекращения существования (юридическое лицо), его родственник либо правопреемник. Решение о признании потерпевшим оформляется постановлением дознавателя, следователя, прокурора и суда».

Для терминологической упорядоченности разграничить материальное и виктимологическое понятия потерпевшего. Понимать под последним лицо с уже реализованной виктимностью, которому преступный вред причинен либо высока вероятность его причинения. Следует также отметить, что потерпевший в уголовном праве выступает объектом преступления, а в виктимологии – одним из элементов объективной стороны состава.

Понимать под жертвой преступления как реального, так и потенциального потерпевшего. При этом о реальном существовании потерпевшего свидетельствует его реализованная виктимность.

Рассматривать индивидуальную виктимность как обусловленное определенными психофизиологическими, социальными и поведенческими особенностями состояние уязвимости, предрасположенности лица в конкретной жизненной ситуации оказаться в роли жертвы преступления.

1. 2. Отрицательное поведение потерпевшего как элемент преступной ситуации

Преступление, как сложное социальное явление, детерминируется множеством внешних причин и условий, выступающих в сложном взаимодействии. Но при этом преступление – это не воля случая и не слепой рок. Это поведенческий акт разумного человека, который способен осознавать события и явления окружающего мира.

В силу своей специфики преступное поведение, на наш взгляд, обусловливается следующими обстоятельствами:

– биологическими и психологическими особенностями личности;

– социальными, культурными, моральными и прочими взглядами лица;

– внешними обстоятельствами, под влиянием которых сформировались эти взгляды;

– конкретной жизненной ситуацией, которая, взаимодействуя с личностью преступника, вызывает преступные действия.

В рамках данной работы будут подробно проанализированы обстоятельства последней группы с целью определения их детерминационной нагрузки при совершении конкретного преступления, особенно если имело место отрицательное поведение потерпевшего.

Выделение жизненной ситуации из общей массы факторов, вызывающих совершение преступления, носит условный характер, так как преступное поведение лица – это всегда «неразрывный процесс взаимодействия изменчивых ситуативных факторов с относительно постоянными личностными характеристиками»[70].

Непосредственная ситуация совершения преступления может рассматриваться с различных сторон.

Так, в рамках общей профилактики интерес представляет ее объективное содержание, позволяющее выявить криминогенные факторы с целью их устранения.

При решении процессуальных вопросов ситуация совершения преступления может служить основанием для выдвижения различных следственных версий, установления способа совершения преступления и т. д.

Для решения уголовно-правовых вопросов необходимо знать объективное содержание и субъективное значение ситуации. Анализ объективного содержания помогает выяснить, какие возможности были представлены субъекту, какие факторы толкали его на совершение преступления, а какие препятствовали этому. Субъективное же значение ситуации – это определение ее роли в поведении лица.

В некоторых случаях эта роль весьма значительна. Порой скорость воздействия ситуации на привычные условия жизни субъекта преступления так велика, что лицо просто не успевает вовремя «включиться» и осмыслить свое отношение к тем или иным объектам, сориентироваться должным образом в ситуации и принять правильное решение[71]. Данное обстоятельство лишний раз убеждает в том, что роль ситуации в генезисе преступления нельзя игнорировать. Как справедливо отметил В. Н. Кудрявцев, «по значительному количеству преступлений их причину следует искать именно в конкретной жизненной ситуации»[72].

Ситуация – категория, интересующая не только юристов. Так, в структурной лингвистике ее определяют как «некоторое воспринимаемое событие в пространственно-временном континууме, которое может быть описано на некотором естественном языке»[73].

Юристы подходят к данному понятию иначе. Ю. М. Антонян, например, определяет ситуацию как «совокупность, сочетание обстоятельств и условий, создающих те или иные отношения, определяющие обстановку или положение»[74], а С. Б. Алимов – как «совокупность объективных обстоятельств, которые оказывают прямое влияние на возникновение, форму, степень тяжести и иные особенности конкретного проявления данного преступного акта[75].

В. С. Квашис полагает, что конкретная ситуация есть совокупность обстоятельств, влияющих на поведение субъекта[76].

По мнению же В. Н. Кудрявцева, это «определенное сочетание объективных обстоятельств жизни человека, непосредственно влияющих на поведение в данный момент. В криминологическом смысле – это событие или состояние… которое приводит к преступному результату вследствие умысла или по неосторожности»[77].

Ситуация определяется и как комплекс объективных конкретных обстоятельств или более общих факторов, являющихся единым объектом индивидуальной оценки и оказывающих прямое и целостное влияние на возникновение, форму и динамику поведения[78].

Некоторые авторы, в числе которых А. Ф. Зелинский, отождествляют ситуацию с обстановкой совершения преступления[79].

Другие, напротив, искусственно разграничивают данные понятия, полагая, что ситуация «влияет на поведение субъекта в процессе проявления решимости к совершению преступления, а обстановка оказывает влияние на ход развития преступления до наступления преступного результата»[80].

По нашему мнению, рассмотрение ситуации как начального момента непосредственной обстановки совершения преступления не оправдано ни с позиции лексикологии, ни с позиции криминологии.

Ситуация, как и обстановка, – это совокупность объективных обстоятельств, ограниченных определенным периодом времени, но не обязательно периодом принятия решения.

Г. И. Чечель и В. С. Минская называют ситуацией «соотношение сил, которые могут выступать в качестве поводов, условий, а иногда и непосредственной причины преступления, т. е. могут повлиять на поведение человека в данный момент»[81].

По мнению С. В. Дьякова, ситуация – это обстоятельства, которые, воздействуя на сознание, волю и чувства личности, выступили в роли либо повода, либо условия, способствующего совершению преступления[82]. Последняя позиция представляется недостаточно полной.

На наш взгляд, ситуация может выступать не только поводом или условием преступного деяния. В отдельных случаях она является непосредственной причиной совершения преступления.

Несмотря на разнообразие научных взглядов, несомненно одно: конкретная преступная ситуация накладывает отпечаток на поведение субъекта, а, следовательно, влияет на его ответственность.

В рамках данной работы мы подробно остановимся только на тех преступных ситуаций, элементом которых является отрицательное поведение потерпевших.

Проблемой жертвы и ее поведения виктимология занимается уже более пятидесяти лет. Однако споры и разногласия сохраняют изначальную остроту.

Одни авторы поведение и личность жертвы относят к условиям, порождающим преступление (В. Кубривный), к обстоятельствам, способствующим совершению преступного деяния (Л. В. Франк), либо к причинам и условиям (чаще всего в виде повода) (П. С. Даль, Н. Ф. Кузнецова).

Высказывается также мнение, что ненадлежащее поведение потерпевшего относится к внешним обстоятельствам, влияющим на проявление антиобщественных взглядов и побуждений в преступном посягательстве (А. Б. Сахаров).

На наш взгляд, несколько категорично утверждение о том, что «обстановка, условия преступной ситуации всегда возникают в определенной связи с личностью и поведением потерпевшего, и само это поведение является непосредственной причиной совершения преступления»[83]. Если понимать под причиной ту движущую силу, которая вызвала наступление результата, определила его характер и основные черты, то вышеназванная позиция справедлива лишь в отношении строго определенных ситуаций. Но даже в этих случаях жертва и ее поведение являются далеко не единственными причинами преступления.

Имеется также позиция, согласно которой поведение потерпевшего способствует совершению преступления, иными словами, оно выступает как условие реализации антиобщественной установки и дефектов правосознания субъекта преступления. Как известно, условия сами по себе не могут непосредственно породить преступление, но, сопутствуя причинам и влияя на них, обеспечивают их развитие, необходимое для возникновения следствия. Авторы, рассматривающие поведение потерпевшего как условие совершения преступления, допускают ту же неточность, что и сторонники рассмотренной ранее позиции. Они однобоко и излишне категорично определяют роль потерпевшего.

Между тем изучение более 200 уголовных дел по убийствам и причинению тяжкого вреда здоровью показало, что поведение потерпевшего может выступать и непосредственной причиной, и условием совершения преступления. Причем в последнем случае личность преступника, как правило, характеризуется наличием асоциальных взглядов, привычек или навыков.

Не бесспорен подход к поведению потерпевшего как к поводу совершения преступления. В частности, остается неясным, что такое повод и какое место он занимает в причинно-следственном ряду.

Так, одни авторы относят его к причинам совершенного преступления[84]. Другие, напротив, считают, что повод не является и не может являться причиной, но при этом не указывают, чем же он в таком случае является[85]. Данную точку зрения по-своему поясняет Н. Ф. Кузнецова. Повод, по ее мнению, не порождает следствие, он лишь развивает его, ибо это следствие давно подготовлено соответствующими причинами и наличием благоприятствующих условий. «Такое следствие ждет для своего возникновения толчка, каким является повод»[86]. Иными словами, автор отождествляет толчковый характер ситуации и непосредственно сам повод.

Мы не согласны с данной позицией и считаем недопустимым приводить к общему знаменателю понятия, далеко не равнозначные по существу. Толчковый характер ситуации, на наш взгляд, есть ее объективная характеристика, в то время как повод представляет собой субъективное отражение ситуации. Причем для совершения преступления необходимо негативное восприятие ситуации субъектом.

Как нам представляется, поведение потерпевшего в механизме преступления играет важную роль. Однако для выявления его истинной природы необходимо в каждом конкретном случае установить следующее: в какой мере ситуация, повлиявшая на совершение преступления, сложилась за счет поведения потерпевшего;

была ли ситуация толчковой и насколько адекватно она воспринималась преступником;

каким образом поведение потерпевшего повлияло на формирование у преступника ситуативной установки;

какие специфические качества потерпевшего повлияли на его виктимность.

Несомненно, ситуация преступления, специфика отношений «преступник-жертва» в каждом конкретном случае уникальны. Вместе с тем все они обладают определенными чертами, позволяющими проводить их классификации.

Так, в виктимологии преступные и предпреступные ситуации в зависимости от форм поведения жертвы и их роли в механизме преступления разделяются на:

– специфические и опасные, в которых всегда есть повод для преступления;

– неспецифические, где преступник ищет удобный случай;

– промежуточные[87].

На наш взгляд, данная классификация имеет ряд существенных недостатков. В частности, неясно, чем же первый вид ситуации отличается от второго. Ведь повод чаще всего выступает тем самым «удобным случаем», который ищет преступник. Следуя логике авторов, можно сделать вывод, что признание ситуации специфической или неспецифической зависит лишь от того, ищет ли виновный повод либо последний уже найден. И, конечно, совершенно неясно, что же тогда понимается под промежуточными ситуациями.

Основанием предлагаемой нами классификации является детерминационная роль поведения потерпевшего в механизме преступления. Мы выделяем две большие группы преступных ситуаций:

1. нейтральные ситуации, когда лицо решается на совершение преступления только под влиянием внутренних побудителей;

2. толчковые ситуации, в той или иной мере влияющие как на зарождение преступных намерений, так и на реализацию их вовне. В зависимости от характера воздействия поведения потерпевшего на совершение преступления, необходимо выделить следующие подгруппы толчковых ситуаций:

«ситуация-причина», когда поведение потерпевшего является определяющим в поступках субъекта. Однако каково бы ни было «давление» ситуации, у лица всегда сохраняется возможность выбрать определенный вариант поведения;

«ситуация – условие», когда преступление вызвано определенными причинами, а поведение потерпевшего развивает эти причины, чем способствует совершению преступления.

Существенное влияние на характер криминогенной ситуации оказывает специфика поведения жертвы. Так, условно можно выделить три вида такого поведения:

а) нейтральное – 20 % из изученных нами случаев;

б) положительное (или общественно полезное) – 17 %;

в) отрицательное поведение – 63 %.

Рассмотрим подробнее отрицательное поведение потерпевшего.

Поведение личности – это сложное и многогранное явление. Оно представляет собой процесс превращения внутреннего состояния человека в действие по отношению к внешнему миру. Как справедливо отметил С. Н. Абельцев, «поведение – это внешне наблюдаемая система действий (поступков) личности, в которой реализуются внутренние побуждения последней»[88]. Оно может выражаться в физических действиях либо быть вербальным.

Отрицательное поведение жертвы – это, прежде всего, оценочное понятие. В русском языке слово «отрицательный» понимается как «обладающий плохими чертами, качествами»[89], а «плохой» – как «лишенный положительных качеств, неудовлетворительный, не удовлетворяющий требованиям поведения, морали»[90].

В. С. Минская и Г. И. Чечель под отрицательным поведением потерпевшего понимают «поступки и поведение, причинно связанные с совершением преступления, объективно причиняющие вред обществу»[91]. Раскрывая данное понятие, авторы поясняют: отрицательное поведение жертвы – это не только поведение, содержащее в себе состав какого-либо правонарушения, но и действие (бездействие), совершенное без вины, а также действия лиц невменяемых и не достигших возраста, с которого возможна уголовная ответственность. К отрицательному поведению они относят также аморальные и безнравственные поступки, различие между которыми заключается в осознании или неосознании нравственного аспекта своих поступков, объективно не соответствующих общественному прогрессу[92].

Другие авторы, например С. Н. Абельцев, в рамках отрицательного поведения жертв выделяют отклоняющееся, аморальное, противоправное и преступное поведение[93], хотя все проявления отрицательного поведения можно, на наш взгляд, охарактеризовать только как противоправные или аморальные.

В общей теории права принято считать, что противоправность – это юридическое выражение общественной опасности[94]. Между тем данное понятие следует рассматривать с двух позиций:

– во-первых, как объектированную форму общественно вредного. Это значит, что общественно опасное деяние должно быть официально признано противоправным;

– во-вторых, как объективное свойство правонарушения. Объективное в том смысле, что всякое нарушение посягает на сущностное в праве.

Иными словами, противоправность есть родовое свойство всех отклоняющихся от правопорядка деяний. К числу последних относятся преступления; административные, дисциплинарные проступки; гражданско-правовые деликты; злоупотребление правом (употребление права во зло в тех случаях, когда лицо обладает субъективным правом, действует в его пределах, но наносит какой-либо ущерб интересам других лиц или обществу в целом); объективно противоправное поведение малолетних, душевнобольных; незначительные отклонения от требований юридического режима и иное поведение, противоречащее праву и способное повлечь применение мер юридической защиты или воспитательного характера и др.

В русском языке под аморальным понимается «безнравственное, противоречащее морали»[95] поведение. При этом мораль (от лат. Mores – характер, нрав, проявляющийся в общении) – это «форма общественного сознания и его реализации на практике, утверждающая общественно необходимый тип поведения людей и служащая общесоциальной основой его регулирования»[96]. Требования морали фиксируются в общественном сознании в виде обычаев, традиций и общепринятых представлений. Нравственность же – это практическая воплощенность моральных идеалов, целей и установок в различных формах социальной жизнедеятельности, в культуре поведения людей и отношениях между ними[97]. Каждый человек должен смотреть на мир сквозь призму морального сознания, нравственной деятельности и нравственных отношений. Отклонение от одного из этих компонентов является отступлением от требований морали.

Перечисление всех нюансов противоправного или аморального поведения потерпевших может продолжаться до бесконечности, но при этом мало что привнесет в анализ его детерминационной роли, если не учитывать провокационного характера данного поведения.

В виктимологии под провокацией обычно понимают любое поведение жертвы, причинно связанное с деянием виновного. Ошибочность данной позиции объясняется тем, что ее сторонники не разграничивают понятия «толчок» и «провокация». Между тем всякая провокация есть толчок к преступлению, но не всякий толчок – провокация.

Более верным, на наш взгляд, является определение В. С. Минской и Г. И. Чечеля, согласно которому провокация – это «такое отрицательное поведение потерпевшего, при котором человек теряет самообладание и совершает неожиданный поступок с фатальным результатом»[98]. Однако нам сущность виктимологической провокации видится в аморальном либо противоправном поведении потерпевшего, которое негативно воспринимается субъектом и вызывает его ответную реакцию в форме преступления.

Исходя из вышеизложенного, мы предлагаем все многообразие провоцирующего в поведении потерпевшего объединить в категорию «виктимологического негатива» (от анг. «negative» – отрицательный), который бы отражал криминологическую сущность рассматриваемого явления, его роль в механизме преступного поведения, а также способствовал выработке теоретической модели процесса дифференциации и индивидуализации уголовной ответственности с учетом отрицательного поведения жертвы.

«Виктимологический негатив», на наш взгляд, должен включать в себя все многообразие аморальных и противоправных поступков жертвы, объективно способствующих зарождению преступного намерения у другого лица или провоцирующих его реализацию вовне. При этом для признания поведения потерпевшего отрицательным необходимо, чтобы оно воспринималось виновным как нежелательное и вызывало его ответную реакцию в форме преступления.

На практике виктимологический негатив встречается довольно часто. Так, по нашим данным, отрицательное поведение потерпевших имело место в 60 % убийств и 66 % случаев причинения вреда здоровью. При этом оно выражалось:

– в применении насилия – 27 %;

– в оскорблениях и угрозах – 20 %;

– в учинении ссоры – 18 %;

– в нарушении супружеской верности – 8 %;

– в необоснованных имущественных притязаниях потерпевшего – 9 %;

– в иных формах – 18 %.

Но, несмотря на специфику каждого конкретного случая, провоцирующее поведение потерпевшего являлось толчком к совершению преступления, иными словами, предопределяло действия преступника.

Рассматривая отношения «преступник-жертва», Й. Шнайдер писал: «Уголовная юстиция характеризует одного участника деликта как преступника, а другого – как жертву, потерпевшую ущерб. Однако и до и в ходе деяния преступник и жертва остаются субъектами, находящимися друг с другом в символическом взаимодействии»[99].

По мнению Г. Гентига, жертва формирует, воспитывает преступника и завершает его становление; она молчаливо соглашается стать жертвой, кооперируется с преступником и провоцирует его. «В негласном взаимодействии преступника и жертвы имеет место интеракция, взаимодействие и обмен элементами причинности»[100]. Дополним лишь, что в преступлениях, совершенных под влиянием отрицательного поведения жертвы, это взаимодействие еще более усиливается.

На практике довольно часто встречаются случаи, когда невозможно отделить друг от друга личности преступника и потерпевшего. В механизме преступления их роли переплетаются настолько тесно, что только случайность решает, кто кем будет. Г. Гентиг назвал подобные ситуации «преступник-жертва»[101]. Эленбергер определял их через положение субъекта, который в зависимости от обстоятельств может стать или преступником или жертвой; последовательно преступником, а потом жертвой; одновременно преступником и жертвой[102].

По признакам остроты и напряженности можно условно выделить две разновидности конфликтов «преступник-жертва»:

1) с нестрогим соперничеством, когда периоды обострений отношений сменяются временными «перемириями»;

2) ситуации строгого соперничества, для которых характерна ярко выраженная тенденция стремительного нарастания интенсивности межличностных столкновений.

Как отмечает С. Абельцев, при острых семейных конфликтах в 60 % случаев еще за 10–15 минут до убийства или причинения тяжкого вреда здоровью неясно, кто окажется преступником, а кто жертвой. Как образно выразился автор, «люди «пожирают» друг друга»[103].

Н. Сафиуллин назвал данные ситуации «взаимодополняющим партнерством»[104]. А Л. В. Франк – «инверсией вины» (от латинского слова inwersio – переворачивание, перестановки). Однако, на наш взгляд, предпочтительно говорить о смене ролей, а не вины, поскольку каждый субъект виновен лишь в том, что совершил.

В данном случае имеют место толчковые «ситуации-условия» (согласно предложенной нами классификации). При проведении выборочного анализа 200 уголовных дел они встретились нам в 23 % случаев от общего числа убийств и причинения тяжкого вреда здоровью вследствие провоцирующего поведения потерпевших.

На практике также распространены случаи, когда мотивы поведения преступника противостоят мотивам поведения жертвы, в результате чего и выстраивается криминальная ситуация. Противостояние мотивов делает ее взрывоопасной. Ответ на вопрос, будет или не будет совершено преступление, зависит как от преступника, так и от потерпевшего.

Американский исследователь Д. Лакенбилл, изучавший конфликты, закончившиеся убийством, рисует следующую характерную последовательность событий: а) будущая жертва оскорбляет будущего преступника; б) тот расценивает эти действия как враждебные и отвечает вызовом или нападением; в) будущая жертва не подчиняется вызову и наносит ответный удар; г) преступник расправляется с жертвой[105]. В таких ситуациях обе стороны озабочены лишь сохранением собственного престижа. Как правило, одна из сторон конфликта вызывает обмен агрессией, совершая что-либо, воспринимаемое другим лицом как «оскорбление его достоинства, т. е. покушение на имидж, о котором человек заявлял в конкретном случае или в социальном контакте»[106]. Обиженный не отступает потому, что этот шаг может еще больше повредить его имидж. Он пытается спасти свою честь, всеми способами выражая гнев и презрение к противнику. Происходит эскалация конфликта; каждая сторона боится показать свою слабость и считает применение насилия единственно верной реакцией. Итог всему – совершение насильственного преступления.

В подобных ситуациях потерпевший, взаимодействуя с виновным, не только вносит свою лепту в преступление, но и нередко «перерабатывает» действия преступника в свое личное. Подобные «ситуации-условия» встретились нам в 32 % изученных уголовных дел.

Бывают также случаи, когда интенсивность воздействия провоцирующего поведения жертвы на преступника настолько высока, что приводит его к совершению преступления даже при отсутствии антиобщественной установки.

Н. С. Лейкина справедливо отмечает, что «если под социальной установкой понимать систему социальной ориентации, которую человек для себя принял… то, очевидно, что антиобщественной установки нет у лиц, совершивших преступление под влиянием случайного стечения обстоятельств, в состоянии аффекта, вызванного противоправным действием, при превышении пределов необходимой обороны и т. д.»[107].

В таких случаях, на наш взгляд, имеет место опосредованное проявление антиобщественной установки. Жертва (ее носитель) воздействует на преступника и выступает в качестве непосредственного «соавтора» преступления. Отрицательное поведение потерпевшего может быстро и интенсивно повлиять на обстановку совершения преступления. Тогда лицо «теряется», импульсивно принимает решение и реализует его, не разобравшись со всеми обстоятельствами дела (например, при превышении пределов необходимой обороны).

В других случаях виктимологический негатив влияет на человека в течение более или менее длительного периода времени, решимость совершить преступление накапливается постепенно (например, при убийстве и причинении вреда здоровью в состоянии аффекта, вызванного длительной психотравмирующей ситуацией).

Высокая детерминационная нагрузка виктимологической провокации позволяет отнести эти случаи к «ситуациям-причинам». Последние встретились нам лишь в 12 % случаев от общего числа убийств и причинения тяжкого вреда здоровью, вызванных отрицательным поведением потерпевшего.

Во всех вышеназванных толчковых ситуациях проявляется так называемая «вина жертвы». Несмотря на важность данного явления, в науке оно понимается неоднозначно.

Изначально «вина потерпевшего» исследовалась в гражданском праве, и лишь в 60-е годы XX в. стала объектом пристального внимания криминалистов. Одними из первых затронули эту проблему В. Н. Кудрявцев и А. Б. Сахаров. В 1966 г. Л. В. Франк предпринял попытку рассмотреть вину потерпевшего как виктимологическую проблему. Эта работа была продолжена П. С. Дагелем, Н. Ф. Кузнецовой, B. C. Минской и другими.

Говоря о «вине жертвы», необходимо помнить, что этот термин условен. Подчас забывается, что вина – не только юридическое понятие, но и социально-психологическая категория, специфический «продукт», возникающий в процессе отношений личности с социальной средой.

В уголовно-правовой доктрине служебная функция вины ограничена пределами самой науки. Данная категория применяется лишь для определения психического отношения субъекта к своему деянию и его последствиям.

В криминологии вина понимается несколько шире. А. К. Гиреев справедливо рассматривает ее как «совокупность социально-психологических свойств, приобретенных в процессе социального общения и характеризующих отрицательное отношение личности к интересам и ценностям общества»[108]. Как отмечает польский правовед Б. Холыст, о вине в виктимологии можно говорить в том случае, когда поведение жертвы преступления характеризовалось определенными элементами, способствовавшими возникновению преступного умысла и его осуществлению.

Н. Ф. Кузнецова понимает под «виной потерпевшего» как субъективную сторону деяния жертвы, так и ее аморальное либо противоправное поведение[109].

В. С. Минская, напротив, включает в данное понятие только объективную характеристику поведения потерпевшего. Она подчеркивает, что «психическое отношение потерпевшего к своему поведению не имеет значения для оценки его в качестве провоцирующего. Невиновное отрицательное поведение потерпевшего также должно смягчать ответственность субъекта преступления»[110].

На наш взгляд, «вину потерпевшего» следует рассматривать как объективную характеристику его противоправного и аморального поведения при условии, что оно явилось толчком к совершению преступления.

В настоящее время «вина жертвы» изучается как элемент объективной стороны, повод к совершению преступного деяния. Данная категория имеет большое значение не только для принятия мер профилактического характера, но и для дифференциации и индивидуализации ответственности субъекта, совершившего преступление под влиянием аморального и противоправного поведения жертвы.

Н. Ф. Кузнецова, в частности, предлагает ввести в уголовное законодательство понятие «смешанной вины»: «при наличии грубой вины потерпевшего, не исключающей вины субъекта преступления, квалификация действия и наказуемость последнего должна отражать фактическую степень вины и причиненного им ущерба»[111]. С данной позицией трудно согласиться.

Если под виной понимать исключительно субъективное отношение виновного и жертвы к своим действиям, речь должна идти не о «смешанной вине», а о наличии в действиях каждого участника преступного деяния самостоятельных правонарушений.

В тех случаях, когда «вина потерпевшего» была элементом преступной ситуации, допустима следующая, столь важная для дифференциации ответственности и индивидуализации наказания конструкция: «Чем больше преступление было обусловлено „виной жертвы“, тем меньше свободы выбора было у преступника, тем меньше его вина, а следовательно, меньше должна быть мера ответственности и наказания».

1.3. Личность потерпевшего с отрицательным поведением

Изучение личности жертвы преступления важно как для науки, так и для практической деятельности. Объясняется это рядом обстоятельств:

1) события, произошедшие до самого преступления и напрямую связанные с мотивами и целями поведения преступника, подчас имеют непосредственное отношение к личности и поведению жертвы. Оставшись «незамеченными», они могут способствовать искажению картины преступления и повлечь ошибку в правовой оценке деяния;

2) виктимологические данные необходимы для определения эффективности тех или иных оперативных мер пресечения, применяемых к преступнику;

3) исследование и учет личностных и поведенческих характеристик жертв, поведение которых провоцировало совершение преступлений, необходимы для недопущения виктимологического рецидива.

Данный перечень не является исчерпывающим. И это обстоятельство лишний раз подтверждает, что назрела острая необходимость обращения государства к проблемам жертвы преступления.

Виктимология занимается данным вопросом чуть более пятидесяти лет. За это время сделано немало, но «запоздалость» отразилась на практике.

Как отмечает С. Н. Абельцев, «правоохранительные органы занимают в отношении жертвы весьма странную позицию – они клеймят ее. Нарушившего уголовный закон клеймят за преступление, а к жертве проникаются недоверием, сожалением или злорадством. При таком отношении к жертве она может подвергнуться вторичному посягательству. Преступники видят и понимают, что потерпевших никто не защищает»[112].

Действительно, на жертву преступления государство смотрит равнодушно. Не случайно на совещании в МВД России 14 апреля 1998 г. было заявлено, что следует усилить внимание к потерпевшим. Но если обратиться к официальной государственной отчетности министерства, то можно заметить, что в современной уголовной статистике почти забыты потерпевшие от преступлений. В этом вопросе практика существенно отстает от науки.

С. С. Остроумов был одним из первых, кто предложил создать виктимологическую статистику и отразить в ней количественную характеристику потерпевших[113]. Позднее Д. В. Ривман дополнил это положение, заявив, что «роль жертвы в возникновении, развитии ситуации преступления часто очень значительна, а следовательно, необходим анализ криминологически значимых ролей жертв и учет всех виктимологических обстоятельств как исходной базы для конкретных выводов частного (по отдельным делам) и обобщающего (тактико-методического) характера»[114].

В. С. Устинов пошел дальше и предложил выделить в виктимологических показателях «динамическую» и «статистическую» области. В первую он включил данные, характеризующие поведение потерпевшего в период, непосредственно предшествовавший преступлению, и в период самого события преступления (а также его посткриминальное поведение), а также связь этого поведения с поведением преступника (например, интенсивность нападения в связи с интенсивностью обороны, бегство от потерпевшего). «Статистическая» область, по мнению В. С. Устинова, должна содержать информацию о поле, возрасте, должностном положении, национальности и т. д., а также правовое положение (пропавший без вести, лицо, находящееся в розыске)[115]. Все эти данные автор предлагает объединить в рамках виктимологической статистики, под которой понимает «часть уголовно-правовой статистики, изучающей количественные характеристики личности потерпевшего и его поведения в целях профилактики, пресечения и раскрытия преступлений»[116]. Но это лишь планы на будущее.

На сегодняшний день личность потерпевшего изучается только на теоретическом уровне, но и здесь не обходится без проблем. Так, среди ученых нет единства мнений в вопросе элементов структуры личности.

Психологи все свойства человека делят на две основные подструктуры:

– психологическую, определяющую индивидуальность личности, и – социальную, определяемую социальными ролями и опытом деятельности в той или иной социальной среде.

Элементами психологической подструктуры являются черты личности, которые одновременно выступают и ее уровнями. При этом первый уровень – это тип нервной системы, возрастные, половые, препатологические и патологические свойства психики, темперамент; второй – индивидуальные свойства отдельных психических процессов, ставшие свойствами данной личности; третий уровень – социальный опыт, в который входят приобретенные знания, навыки, умения и привычки; четвертый – направленность личности, оцениваемая с позиции социально-психологического анализа[117].

Долгое время ученые-юристы изучали лишь преступника и выделяли в общей структуре личности так называемый криминологический уровень[118]. Однако для выделения самостоятельного уровня нет и не было объективных предпосылок, поскольку определенные особенности преступников вполне укладываются в целостную структуру личности. Выделение же дополнительного уровня как бы говорит о том, что преступник не как все, «недочеловек». То же самое относится и к личности жертвы.

На наш взгляд, изучение криминологической характеристики преступника и виктимологической характеристики потерпевшего необходимо, но раскрытие их сущности должно базироваться на структуре личности как таковой.

Н. Ф. Кузнецова и Г. М. Миньковский понимают под личностью «целостную систему»[119], включаюшую в себя три основных компонента:

1) социальный статус, определяющийся принадлежностью лица к определенному классу (социальному слою) и группе с социально-демографической характеристикой;

2) социальные функции (роли) личности;

3) нравственно-психологическую характеристику.

Заслуживает интерес выделение таких элементов[120], как:

– социально-демографические;

– образовательно-культурные;

– функционально-отношенческие;

– нравственно-психологические;

– социально-ролевые;

– ценностно-мотивационные.

Другие авторы[121] в структуре личности выделяют:

1) социально-демографические признаки (социальное происхождение, семейное и должностное положение, национальная и профессиональная принадлежность, а также уровень материальной обеспеченности);

2) такие биофизиологические признаки, как пол, возраст, состояние здоровья, особенности физической конституции и т. д. (причем имеются в виду социальные проявления этих признаков);

3) уровень умственного развития (знания, умения и навыки);

4) психические процессы, свойства и состояния;

5) нравственные качества, ценностные ориентации и стремления личности, ее социальные позиции и интересы, потребности, наклонности, привычки.

Несмотря на кажущееся разнообразие, все предложенные выше схемы по своей сущности одинаковы и основываются на психологической структуре личности. Именно поэтому в разработке виктимологической характеристики может использоваться любая из них. Мы предлагаем выделить два основных блока признаков:

– социально-демографические;

– нравственно-психологические.

Хотя в оценке личности они выступают в неразрывном единстве, их значимость в раскрытии субъективных причин неодинакова. Рассмотрение указанных признаков в отдельности обусловлено не столько научными целями, сколько известной ограниченностью эмпирического материала и стремлением как-то отделить количественный анализ от качественного.

Личность, выступая в единстве всех ее социальных, нравственных и психологических свойств и признаков, формируется в процессе жизни и деятельности человека. И в случае, когда ее нравственные ценности, правовые представления, система потребностей и основных интересов входят в противоречие с соответствующими общественными интересами, представлениями и ценностями, обычно говорят об антиобщественной установке личности. Именно так, по мнению большинства ученых, формируется преступник. Но, как показывает практика, антиобщественная направленность порой характеризует не того, кто совершает, а того, против кого совершается преступление, т. е. жертву.

Особый научный интерес представляют те случаи, когда преступление детерминируется отрицательными качествами не преступника, а потерпевшего. Как показывает анализ уголовных дел по убийствам, причинению тяжкого или средней тяжести вреда здоровью, негативное поведение потерпевших в допреступной ситуации встречается довольно часто (см. табл. 1).

Для того чтобы понять причины отрицательного поведения жертв, необходимо изучить их виктимологическую характеристику.

Начнем с социально-демографических признаков.

К ним относятся: пол, возраст, национальность, социальная принадлежность, образование, семейное положение и т. п. Статистическая обработка указанных данных раскрывает функциональную связь с фактом совершения преступления[122]. Хотя эта связь носит отдаленный, не генетический характер, она подлежит установлению, поскольку с нее начинается познание и вхождение в предмет исследования.

Таблица 1

Характеристика поведения потерпевших

Пол. Изучение уголовных дел по убийствам и причинению тяжкого вреда здоровью вследствие отрицательного поведения потерпевших показало, что потерпевшими чаще становятся мужчины (см. табл. 2).

Таблица 2

Данное обстоятельство объясняется тем, что мужчины ввиду меньшей занятости в быту чаще употребляют спиртные напитки, завязывают сомнительные знакомства. По подсчетам социологов, рабочая неделя женщины составляет 80 часов, а мужчин – 50. При этом наблюдается явное нежелание мужчин участвовать в выполнении семейно-бытовых функций. В 41 % семей обязанности по ведению хозяйства и воспитанию детей лежат исключительно на женщинах[123].

Помимо социальных факторов, на мужскую виктимность влияют также обстоятельства психологического плана. В частности, мужчины чаще подвержены агрессивным реакциям на внешние раздражители.

Но почему же так высок процесс женщин в числе агрессивных потерпевших?

Как свидетельствуют проведенные нами исследования, женщины чаще всего становятся жертвами насильственных преступлений, совершаемых их мужьями или сожителями. Причем поводом к таким действиям является противоправное или аморальное поведение представительниц «слабого пола». В рассматриваемых случаях женщины, как правило, выступают в роли активной стороны конфликта и первые совершают противоправные действия в отношении своих мужей и сожителей.

Анализ причин агрессивного поведения женщин-потерпевших приводит к необходимости изучения ряда экономических и социальных факторов.

Как известно, на протяжении веков складывалось неравное распределение труда между мужчиной и женщиной. Последняя, как правило, вела хозяйство и находилась в зависимом положении от мужа-кормильца. Ныне наблюдается тенденция половой универсальности, ломки сфер, традиционно считавшихся чисто «мужскими» или «женскими». Вместе с тем процесс эмансипации женщин в нашей стране протекает неравномерно. Имеют место негативные диспропорции и противоречия, возникающие при рассогласовании производственных и семейно-бытовых ролей.

Более того, в условиях все расширяющейся и углубляющейся эмансипации женщин возрастают их требования к внутрисемейным отношениям. В психологии мужчин продолжают преобладать домостроевские взгляды, противоречащие изменившемуся положению женщин в обществе. Все это придает проблеме лидерства в семье особую остроту. Женщины, как правило, не удовлетворены своим положением, что с неизбежностью порождает внутрисемейные конфликты. Считая себя вправе контролировать поведение супруга или сожителя, женщина порой применяет к нему определенные санкции, нередко противоправные или аморальные по своему характеру. Однако с учетом «инверсии ролей» из нападающего она довольно часто превращается в жертву насильственного преступления. При этом решающую роль в ее виктимизации играют психофизиологические особенности (относительная физическая слабость, повышенная эмоциональность и др.).

На поведенческую виктимность женщин влияет и такой негативный аспект эмансипации, как маскулинизация представительниц «слабого» пола. В последние десятилетия наблюдается интересный социальный феномен: женщины усваивают несвойственные им и далеко не лучшие мужские стандарты поведения (грубость в общении, авторитаризм, курение, злоупотребление алкоголем и пр.). Маскулинизированные женщины нередко являются зачинщицами конфликтов и тем самым ставят себя в положение потенциальной жертвы.

Возраст. Данный показатель характеризует не только биологические свойства личности, но и ее социально-психологические черты. Как свидетельствуют многочисленные исследования, возрастной состав потерпевших выглядит следующим образом (см. табл. 3).

Таблица 3

Как видно, провоцирующими жертвами преступлений чаще всего становятся лица третьей возрастной группы. Данное обстоятельство можно объяснить большой социальной активностью людей в возрасте 26–40 лет, которая «удачно» сочетается с уже сформировавшимися личностными чертами и жизненной установкой потенциальных потерпевших.

Существует определенная взаимосвязь между возрастом потерпевшего и мотивацией его провокационного поведения.

Так, подросткам 14–16 лет присущи два вида мотивации противоправного поведения: корыстная (50 %) и насильственно-эгоистическая. Промежуточная (корыстно-насильственная) форма имеет место при доминировании мотивов самоутверждения. Конкретными причинами провоцирующего поведения представителей данной возрастной группы являются: желание развлечься, самоутвердиться в глазах сверстников, показать свою удаль, смелость и ловкость.

Мотивация поведения 16-17-летних подростков «взрослеет». Мотивами девиантного поведения этих лиц являются: корысть, хулиганские побуждения, добыча средств на спиртное и наркотики, месть, озлобление и мотив самоутверждения.

Мотивация молодежи в возрасте 18–24 лет определяется не конкретной ситуацией, а направленностью личности, ее нравственной установкой. При этом возрастает вес насильственно-эгоистических мотивов.

В зрелом возрасте удельный вес насильственно-эгоистической мотивации снижается и изменяется ее качественный состав. Хулиганские мотивы уступают место мотивам, связанным с озлобленностью, ревность и местью. В целом же преобладает мотивация корысти, выгоды и зависти[124].

Национальность. Какой-либо специфики совершения деяний, предусмотренных в ст. 105 ч. 1, 107, 108, 111–114 УК РФ в зависимости от принадлежности потерпевших к той или иной национальности в ходе проведенного исследования выявлено не было, что ставит под сомнение существование этнически обусловленной виктимности.

На протяжении десятков лет в США проводятся специальные социологические исследования, направленные на выявление расово и этнически обусловленной виктимности. Изучение убийств в Хьюстоне показало, что помимо афро-американцев, высокий уровень жертв наблюдается среди латиноамериканцев. Ученые объяснили частоту насильственных преступлений широко распространенными в общинах национальных меньшинств убеждениями и отношениями, благоприятствующими проявлению агрессии. В частности, Вольфганг утверждал, что «в этих группах существует субкультура насилия – ряд убеждений и норм, которые учат, как трактовать конкретные ситуации, и предписывают, как на них реагировать»[125]. Согласно данной теории, люди, выросшие в субкультуре насилия, обычно ведут себя вызывающе и провокационно, легко выходят из себя, могут быстро определять характер конфликтной ситуации и агрессивно реагировать на нее в целях сохранения своего достоинства в глазах окружающих.

Данную теорию можно было бы применить ко всем случаям этнически обусловленной виктимности и криминальности (в том числе, и в нашей стране), если бы она не была противоречива по своей сути.

Дело в том, что М. Вольфганг и его единомышленники, принимая во внимание ценностно-мотивационные установки представителей различных рас и этносов, обходят вниманием факторы, определяющие эти установки. Речь идет о социальном положении некоторых расовых и этнических групп.

Раса и национальность сами по себе не могут определять характер поведения их представителей. Люди различных этносов отличаются друг от друга темпераментом и психикой, но это различие не является основной детерминантой провокационного поведения.

Причины агрессивного поведения следует искать в низком социальном положении отдельных расовых и этнических групп, которые нередко подвергаются социальному остракизму и экономической дискриминации (например, афро-американцы и пуэрториканцы в США, китайцы и цыгане в России).

Всевозможные жизненные неудачи, обусловленные положением в обществе, вызывают у таких лиц эмоциональное напряжение и порождают импульсы ненависти и мщения. При этом накопившиеся чувства чаще всего «выплескиваются» в среде собственной этнической группы. Возникают острые конфликты, нередко завершающиеся совершением преступлений. Насилие в таких группах становится почти положительной ценностью, свидетельствующей о независимости, силе и власти над другими.

Образование. Важным показателем интеллектуального уровня потерпевших является их образование. Оно находится в определенной связи с характером совершаемых ими поступков. Виктимологические исследования вскрывают общую устойчивую тенденцию: уровень образования лиц, являющихся жертвами насильственных преступлений, обусловленных их поступками, ниже, чем у граждан того же возраста с социально одобряемым поведением. Этот факт лишний раз доказывают приведенные ниже данные (см. табл. 4).

Таблица 4

Для сравнения: если среди населения Российской Федерации доля лиц, имеющих высшее и среднее специальное образование, превышает 40 %, то среди лиц рассматриваемой нами группы она составляет 27 %.

Семейное положение. К сожалению, авторы подчас игнорируют данные о семейном положении жертвы преступления. Между тем такая информация важна, поскольку семья выступает фактором, стабилизирующим положение личности и укрепляющим ее социально-ролевые функции (см. табл. 5). Не случайно холостые потерпевшие чаще «вызывают» совершение насильственных преступлений.

Таблица 5

Но не всякая семья оказывает позитивное влияние на личность. 24 % потерпевших воспитывались в неблагополучных семьях, где царила атмосфера конфликта, совершались противоправные и аморальные поступки. А насилие, увиденное или испытанное человеком в детстве, способствует проявлению его агрессивности в последующей жизни и подчас приводит к ситуации, когда вследствие своего провокационного поведения он становится жертвой преступления.

Более того, тяжелые чувства, вызываемые материальными проблемами (безработица, низкий уровень доходов и пр.), способны повысить вероятность того, что семейный конфликт приведет к вспышке агрессии, в особенности у людей, которые имеют к этому повышенную склонность или не обладают достаточным самоконтролем. В итоге, агрессивные действия одного члена семьи порождают агрессию другого; возникает виктимогенно-криминогенная ситуация, часто разрешающаяся совершением преступления.

Исследования, проведенные американскими учеными-психологами, показали, что женщины-жертвы семейно-бытовых преступлений чаще других:

1) были свидетельницами случаев применения насилия в семьях, в которых они росли (73 % случаев);

2) сами были жертвами насилия в детстве (69 %).

Семьи, в которых совершались насильственные преступления, вызываемые провоцирующим поведением потерпевшего, по сравнению с другими семьями:

1) чаще ссорились;

2) получали сравнительно низкие доходы и имели невысокий социально-экономический статус;

3) в таких семьях жены чаще имели более высокий образовательный уровень, чем их мужья[126].

Рассмотренные нами социально-демографические признаки изменчивы и дают в основном исходное, первоначальное представление о потерпевшем. Сами по себе они не раскрывают внутренней, нравственно-психологической структуры личности, а следовательно, генетической связи жертвы с характером ее поведения.

Нравственно-психологическая характеристика личности потерпевшего включает в себя широкий спектр внутренних позиций жертвы в различных сферах социального бытия, потребности, интересы, морально-нравственные принципы личности, развитость ее воли и чувств.

Исследования показали: у потерпевших, вызвавших преступление своим отрицательным поведением, в нравственно-психологическом облике доминировали следующие качества (см. табл. 6):

Таблица б

Рассмотрим некоторые из этих черт.

Агрессивность потерпевших проявляется многогранно. Исходя из выбранного субъектом способа поведения, психологи выделяют прямую и косвенную, вербальную и физическую агрессии, каждая из которых имеет определенную степень проявления. По данным П. А. Ковалева, косвенная вербальная агрессия выражается в два раза чаще, чем косвенная физическая; кроме того, у мужчин больше всего выражена прямая физическая агрессия, а у женщин – косвенная вербальная[127].

В зависимости от характера агрессии мы, подобно Д. Ривману и В. Устинову[128], выделяем среди агрессоров:

1) агрессивных насильников;

2) агрессивных провокаторов.

Первой группе потерпевших свойственно наличие насильственной асоциальной установки. Поведение таких жертв, как правило, общественно опасно и противоправно.

Деяния агрессивных провокаторов менее опасны, так как они не связаны с физическим насилием. Их поведение большей частью провоцирующее, но не преступное.

Данные группы, в свою очередь, делятся на подгруппы.

Так, следует различать агрессивного насильника общего плана (4 %), который реализует свои негативные качества в ситуациях, где причинителем вреда может быть лицо, с которым его ничего не связывало, и избирательно агрессивного насильника (12,2 %), для которого субъект преступления близкий или знакомый человек.

Агрессивный провокатор также может быть общего плана (3,8 %) и избирательный (11,6 %).

Как видно, наиболее распространенным среди потерпевших является избирательный тип агрессора. Это подтверждается собранными нами данными. Так, среди всех жертв лишь 12 % не были знакомы с субъектом преступления, 19 % являлись их супругами, 18 % – сожителями, 22 % – родственниками и 39 % – знакомыми.

Но этой градацией агрессивных потерпевших виктимология не ограничивается. Д. В. Ривман и В. С. Устинов предлагают с учетом мотивации виктимного поведения разделить всех жертв на: корыстных, сексуальных, хулиганов, негативных мстителей, скандалистов, семейных деспотов и психически больных.

И. А. Кудрявцев и Н. А. Ратинова, изучая природу агрессивно-насильственного поведения, выделили типы агрессии: смысловую, функционально-утилитарную, привычно-неконтролируемую, ситуативно-оборонительную, обусловленную неадекватной актуализацией профессиональных стереотипов, а также аффектированной целью[129].

В зависимости от характера агрессии предлагаем выделить среди потерпевших, характеризующихся отрицательным поведением, следующие типы:

1) Привычно-неконтролируемый агрессор (80 %). Его характеризуют слабая способность к самоконтролю, некоторая личностная примитивность, склонность остро воспринимать крайне широкий спектр внешних воздействий. Поведение таких лиц строится под влиянием ситуативно возникающих импульсов и побуждений, является скорее аффективно обусловленным, нежели рациональным. Выбор средств и способов действия сужается и стереотипизируется.

2) Ситуативно-оборонительный (10 %). Потерпевший обладает достаточными ресурсами для разрешения большинства проблемных ситуаций. «Резкий сбой» системы саморегуляции происходит только в экстремальных, стрессовых ситуациях, при которых угроза значимым для него ценностям возникает неожиданно и носит выраженный характер.

3) Лицо, агрессия которого обусловлена аффективной целью (8 %). Такому субъекту свойственна просоциальная личностная направленность, ориентация на соблюдение общепринятых норм и правил, но при этом его характеризует низкая эмоциональная устойчивость и невысокий уровень самоконтроля.

4) Катастрофический агрессор (2 %). Его отличает отчетливо выраженная просоциальная направленность, позитивная установка, стремление соблюдать традиционные правила и нормы, а также высокий уровень самоконтроля и наименьшая агрессивность.

В зависимости от направленности агрессии жертв-провокаторов можно условно разделить на:

«враждебных» агрессоров (75 %), целью которых является причинение страданий. Главное для таких потерпевших – причинить максимальное зло или ущерб тем, на кого они нападают;

«инструментальных» агрессоров (25 %), для которых причинение вреда другим не является самоцелью. Скорее, они используют агрессивные действия в качестве инструмента для осуществления различных желаний.

Наиболее близко к «враждебным агрессорам» примыкают потерпевшие-деспоты (7 %). Их поведение, как правило, заключается в агрессивных и неожиданных выходках, избиениях близких людей либо просто в плохом отношении к ним.

Грубостью и неуживчивостью отличалось до 13 % потерпевших в то время, как половая распущенность была свойственна 4 % жертв.

Как показало наше исследование, частое употребление алкоголя становилось нравственно-психологической чертой потерпевшего, что приводило к нарушению его нормальных социальных связей. Ухудшались отношения в семье, на работе. Круг интересов суживался, утрачивались профессиональные навыки, падала трудоспособность, не говоря уже о том, что увеличивалась возможность агрессивных выходок с его стороны. Исследования показывают: при совершении преступлений 57,1 % потерпевших находились в состоянии алкогольного либо наркотического опьянения, при этом 30,6 % из них распивали спиртные напитки с субъектом преступления.

В целом же всех жертв рассматриваемой нами категории объединяло одно – своим отрицательным поведением они провоцировали преступление, способствовали перерастанию конфликтной ситуации в преступление.

По мнению психологов, в процессе любого общения «скрыта искра» конфликта, но чтобы «из искры возгорелось пламя», нужны провоцирующие условия, в качестве которых могут выступать определенные черты субъекта: обидчивость, вспыльчивость, заносчивость, «ершистость», подозрительность, нетерпимость к возражениям, неуступчивость. Они создают у субъекта предрасположенность к возникновению состояния конфликта. При этом наибольший вклад в агрессивное поведение вносят вспыльчивость, обидчивость и мстительность[130].

По мнению Л. И. Белозеровой, у жертв, вызывающих своим поведением преступление, преобладают такие черты, как обидчивость (74 %), упрямство (68 %), вспыльчивость (34 %), драчливость (33 %)[131].

А. А. Реан дополняет этот перечень такой особенностью личности, как «демонстративность»[132]. Демонстративная личность постоянно стремится произвести впечатление на других, привлечь к себе внимание. Свои устремления она проявляет в тщеславном поведении. Именно тщеславие порождает в жертвах преступления обидчивость и заносчивость, роль которых в возникновении агрессивного поведения очень существенна.

Многие авторы полагают, что агрессивность потерпевшего определяется его социальным статусом[133]. Так, чаще всего провоцируют преступление лидеры или «отверженные». В первом случае агрессия вызывается желанием защитить или укрепить свое лидерство, а во втором – неудовлетворенностью своим положением.

Как показывают собранные нами данные, преступления чаще всего провоцируются эгоцентричными и агрессивными потерпевшими, которые становятся жертвами себе подобных в «наркотико-алкогольно-сексуальных» преступлениях.

Как отмечает Е. В. Садков, «повышается интенсивность виктимизации так называемого маргинального слоя общества, порой трудно бывает увидеть разницу между преступником и потерпевшим, если они оба из маргинальной среды; у них почти одинаковые личностные деформации и стереотипы поведения»[134]. В данной среде 80 % лиц становятся жертвами преступлений, в совершении которых определяющую роль играет их провокационное поведение. Такие люди, как правило, живут по принципу: жить хочу и буду жить именно так, чтобы меня замечали. По мнению С. Н. Абельцева, потерпевших из маргинальной среды характеризуют «эгоистические привычки, потеря чувства ответственности, равнодушие к проблемам других людей, цинизм. Им присущи ослабленные чувства стыда, долга, совести, а также несдержанность и конфликтность, грубость, лживость, ханжество, необразованность, невоспитанность»[135].

Потерпевших, поведение которых носило провокационный характер, объединяет многое, но прежде всего, наличие асоциальной установки.

Психологическая установка относится к числу наиболее изучаемых, но при этом наименее изученных проблем в области социологии и психологии. Явления установки начали изучать еще в XIX веке, когда было установлено, что каждому индивиду в силу присущих ему установок (или диспозиций[136]) свойственна готовность к определенным поведенческим актам, действиям, поступкам, а также к их последовательности.

В психологии проблематику установки личности рассматривают сквозь призму личностных отношений (В. Н. Мясищев), направленности (Л. И. Божович), проявления целостности психических свойств и процессов (Д. Н. Узнадзе).

В частности, Д. Н. Узнадзе видит в ней «готовность организма, субъекта к определенной деятельности в соответствии с конкретными условиями, потребностью и ситуацией ее удовлетворения»[137]. Автор справедливо замечает, что «поведение, как бы и где бы оно ни возникало, определяется воздействием окружающей действительности не непосредственно, а прежде всего опосредованно – через целостное отражение этой последней в субъекте деятельности, т. е. через его установку»[138]. Подтверждение этому тезису мы встречаем в философских исследованиях, где отмечается, что «установка является не отдельным психическим феноменом, а целостным личностным состоянием, возникающим на основе отражения действительности. В свою очередь, она оказывает дальнейшее влияние на процессы предстоящего отражения. Установка создает у субъекта дифференцированное отношение, избирательную готовность к предстоящим внешним воздействиям и влияет на протекание и направленность последующих актов осознанного отражения и поведения[139].

Рассматривая диспозиционное (установочное) поведение как определенное социальное поведение, психологи предлагают выделять четыре уровня установок:

– первый уровень составляют элементарные фиксированные диспозиции, посредством которых регулируются непосредственные реакции субъекта на ситуацию;

– установки второго уровня формируются на основе потребности человека в общении. Этот уровень регулирует поступки личности в типичных для него ситуациях.

– Третий уровень имеет дело с такими диспозициями, в которых фиксируется общая направленность интересов личности в конкретной сфере общественной жизни. На этом уровне регулируются уже некоторые системы поступков и социальное поведение.

– И, наконец, высший (четвертый) уровень образует система ценностных ориентаций личности. Этот уровень регулирует целостность социального поведения и деятельности личности[140].

Применительно к личности потерпевшего и его провоцирующему поведению особого внимания заслуживает высший уровень установок – ценностная ориентация личности.

В уголовно-правовой литературе именно преступник традиционно рассматривается как лицо, имеющее ярко выраженную антисоциальную направленность (или установку). В частности, А. Н. Костенко утверждает, что «преступник отличается от нравственно здорового человека модусом личности: преступник имеет индивидуалистический модус личности, а нравственно здоровый человек – коллективистский… Все преступники, без какого-либо исключения, потому и преступники, что они имеют индивидуалистическую установку. Иначе и быть не может. Ведь само криминальное поведение – это проявление индивидуализма»[141].

С этой позицией трудно согласиться по нескольким причинам. Во-первых, не следует придавать негативную окраску стремлению человека к выражению своей индивидуальности и критиковать его обращение к собственным нуждам. В этом нет ничего, заслуживающего осуждения. Любой человек соотносит свои поступки прежде всего с собственными потребностями и интересами, а уж затем – с интересами отдельных социальных групп или общества в целом.

Во-вторых, проводимое автором противопоставление преступника нравственно здоровому человеку звучит излишне категорично и не находит подтверждения в реальной жизни. Разве можно считать нравственно испорченным человеком того, кто защищает себя или третьих лиц от общественно опасного посягательства и под влиянием ситуации превышает пределы необходимой обороны? Думается, что нет.

В изучаемых нами ситуациях виновный действует в экстремальных условиях, к которым он не подготовлен. Проявляемое им преступное насилие является результатом острого межличностного конфликта, вызываемого отрицательным поведением будущей жертвы.

При этом негативное поведение потерпевшего не является ситуативно обусловленным. В его основе лежит низкий уровень правосознания, агрессивность и неуважение к людям. Эти и другие негативные качества формируют психологическую установку провоцирующих жертв и во многом предопределяют их судьбу.

Удачно описал данный тип личности американский психолог Т. Миллон: «Оба варианта этой личности – основной агрессивный и открыто антисоциальный – побуждают враждебность не только благодаря случайным последствиям своего поведения и отношения, но и потому, что они намеренно провоцируют других на конфликт. Они ищут повода для ссоры, часто сами лезут в драку, и, по-видимому, им нравится драться, доказывать свою силу, проверять свои умения и силы. Они намеренно могут стремиться к опасности и трудным ситуациям. Они ведут себя дерзко и безрассудно, но кажутся при этом уравновешенными»[142].

Исходя из изложенного, можно сделать вывод, что у потерпевших, вызывающих своим отрицательным поведением совершение преступления, имеется асоциальная установка. Она выражается в разной форме, имеет неодинаковое содержание и различную интенсивность проявления, но у всех она является определенной «жизненной программой».

В науке нет единой позиции относительно того, что же конкретно формирует психологическую позицию индивида, побуждает его систематическому социально не одобряемому поведению. На наш взгляд, этому способствуют следующие факторы:

1) недостаточное умственное развитие;

2) примитивность и неустойчивость духовных потребностей;

3) и, конечно, неправильное воспитание, приводящее к формированию асоциальной личностной установки.

Иначе подходит к данному вопросу Ф. Пакати. Он выделяет природные и социокультурные причины.

К первым автор относит психопатические явления, связанные с психофизиологическими нарушениями в организации поведения. А к социокультурным причинам – своеобразные наследуемые и передаваемые по традиции образцы и модели решения конфликта, которые в случае их интериоризации личностью могут вызвать в ней склонность к определенному виду девиантного поведения; это и подражание эталонам поведения, имеющимся в определенных слоях общества, в семье, соприкоснувшейся с криминальностью, и т. д.[143]

Все эти факторы, несомненно, влияют на формирование личности жертвы и предопределяют ее жизненное поведение. Станет ли такое лицо потерпевшим или преступником, будет зависеть от многих обстоятельств, в том числе и от личностных особенностей противника.

1.4. Личность субъекта преступлений, вызванных отрицательным поведением потерпевшего

Важнейшим детерминационным фактором рассматриваемых нами преступлений является отрицательное поведение потерпевшего. Именно оно во многом предопределяет преступное деяние. Однако решающая роль принадлежит причинителю вреда, его личным качествам и поведению.

Некоторые авторы, в числе которых Г. В. Антонов-Романовский и А. А. Лютов, отмечают определенные методологические недостатки в виктимологических и криминологических исследованиях. Прежде всего, они указывают на искусственный разрыв между оценкой поведения преступника и потерпевшего. «Этот разрыв, – отмечают авторы, – приводит к гиперболизации роли жертвы в механизме возникновения преступления и принижению значения поведения преступника»[144]. С данным замечанием трудно не согласиться.

Долгое время в науке преобладали крайние позиции. Криминологи изучали личность преступника как «вещь в себе», а виктимологи, напротив, игнорировали причинителя вреда, концентрируя внимание на поведении и установках жертвы преступления. Реалии сегодняшнего дня требуют комплексного рассмотрения этих вопросов. Та же задача ставится и перед настоящей работой.

Проведенные исследования свидетельствуют, что преступник и провоцирующая его жертва в момент совершения насильственного преступления находятся, как правило, в конфликтной ситуации. Взаимодействие между ними «детерминируется возможностями выбора каждым из участников конфликта определенного варианта поведения»[145]. При этом происхождение и структурирование конфликта определяется личностными особенностями и преступника, и жертвы преступления.

Рассмотрев виктимологическую характеристику последнего, необходимо дать криминологический анализ личности лица, совершившего преступление вследствие отрицательного поведения потерпевшего.

Так, возрастной состав преступников немногим отличается от возраста потерпевших. И в том и в другом случае наиболее активные группы – 19–25 и 26–40 лет. Совершение преступлений в молодом возрасте (14–25 лет) объясняется небольшим социальным опытом, большой возбудимостью и импульсивностью субъекта. Именно поэтому преступники данной группы составляют самую значительную часть – 33,8 %. Следует отметить также определенное затухание агрессивности после 30 лет: если до этого возраста доля преступников больше, чем доля потерпевших соответствующего возраста, то начиная с 31 года картина полностью меняется.

Процент женщин среди осужденных невелик и составляет около 14 %. Значительно бо́льшая доля мужчин объясняется как биологическими, так и социальными характеристиками (бо́льшая склонность к употреблению спиртных напитков, времяпрепровождению в малознакомых компаниях и т. д.).

Результаты последних психологических исследований свидетельствуют, что мужчины и женщины имеют различные установки относительно преступной агрессии. Мужчины, как правило, в меньшей степени испытывают чувства вины и тревоги. Женщины же обеспокоены тем, что агрессия может обернуться против них самих. При этом они рассматривают применяемое насилие как средство выражения гнева и снятия стресса, в то время как мужчины относятся к агрессии как к «инструменту, считая ее моделью поведения, к которому прибегают для получения определенного результата»[146].

Разница в образовательном уровне преступников и потерпевших незначительна. Однако среди осужденных за убийство и причинение вреда здоровью вследствие отрицательного поведения жертвы процент лиц со средним образованием намного выше, чем среди потерпевших той же группы. В целом же наблюдается ситуация, когда преступник образованнее жертвы.

Доля рецидивистов в изучаемом контингенте лиц незначительна и составляет 21 %. Данное обстоятельство, на наш взгляд, объясняется тем, что причинение вреда потерпевшему вследствие его отрицательного поведения носит во многом «случайный» характер и не обусловливается антиобщественной установкой личности преступника.

Как показали исследования В. Минской и Г. Чечеля[147], подавляющее число спровоцированных преступлений совершалось лицами, находящимися в состоянии душевного волнения (71,8 %) – от незначительного до аффекта. При этом в 59,2 % случаев совершения преступлений в состоянии аффекта его возникновению предшествовала длительная психотравмирующая ситуация: в 21,4 % случаев преступник был взвинчен происшедшей накануне ссорой, в 24,3 % случаев – взволнован обстоятельствами, связанными с неправильными действиями потерпевшего. По нашим данным, 39 % от общей доли всех убийств совершались в состоянии душевного волнения, вызванного отрицательным поведением жертвы. При этом 11 % – в состоянии аффекта и 28 % – в других эмоциональных состояниях.

Среди обстоятельств, способствующих совершению аффектированных преступлений, особое значение имели неприязненные отношения с потерпевшим (46,6 %).

Что касается алкогольного опьянения, то, как показали исследования, оно встречалось в 70–80 % убийств и в 65–70 % случаев причинения вреда здоровью.

Очевидно, что употребление алкоголя увеличивает вероятность проявления агрессии. Но в науке по-прежнему остается нерешенным вопрос о том, каков характер этого воздействия.

Традиционно считалось, что алкоголь является биохимическим стимулятором агрессии; он притупляет механизмы торможения, ослабляя деятельность определенных центров мозга. В результате у выпившего человека возникает предрасположенность к социально неодобряемому поведению.

Однако результаты последних исследований не позволяют делать столь однозначных выводов. Например, было обнаружено, что незначительные дозы (15 г водки на 16 кг веса) сдерживают агрессию, в то время как большие дозы (50 г на 16 кг веса) способствуют ее проявлению[148].

Но не всегда даже самые значительные дозы алкоголя будут способствовать проявлению преступного насилия. Подобное воздействие чаще всего возможно в ситуациях, когда виновного каким-либо образом провоцируют или подстрекают. Иными словами, алкоголь не является непосредственной причиной агрессивного поведения виновных. Он лишь усугубляет ситуативные детерминанты агрессии. Алкоголь влияет на мысли и поведение людей, но лишь в той степени, в какой он ослабляет ментальные процессы. По данным зарубежных ученых-психологов, «алкогольная интоксикация имеет два важных эффекта:

– Употребление алкоголя ограничивает диапазон информативных сигналов. Человек думает о наиболее очевидных и главных аспектах ситуации.

– Алкоголь уменьшает способность обрабатывать и извлекать смысловое содержание из получаемой информации»[149].

В преступных ситуациях, вызываемых отрицательным поведением потерпевшего, заключено множество вербальных и невербальных сигналов. И виновный, находящийся в состоянии алкогольного опьянения, столкнувшись с множеством информационных сигналов, акцентирует внимание лишь на самых очевидных аспектах преступной ситуации, а именно на противоправных и аморальных поступках жертвы.

Учитывая, что основным побудительным мотивом человека является самозащита, неудивительно, что люди сосредоточивают внимание на возможной угрозе, которую содержит в себе ситуация. В итоге, наличие угрозы со стороны жертвы-провокатора является именно тем сигналом, на который виновный, находящийся в состоянии алкогольного опьянения, реагирует в первую очередь и на который отвечает насилием.

Рассматривая нравственно-психологическую характеристику преступников, необходимо отметить, что среди них достаточно высок процент вспыльчивых, несдержанных лиц (28 %). Склонность к алкоголизму свойственна 23 %, деспотизмом и неуживчивостью отличались 4 %.

В целом среди совершивших преступления вследствие отрицательного поведения потерпевших основную массу составляют лица, у которых не выработались необходимые в общественной жизни нравственные нормы, не развилась привычка культурного человека владеть собой, своими эмоциями и страстями.

Такие люди особую нетерпимость проявляют ко всему, что мешает им лично. Но при этом данная категория преступников характеризуется отсутствием устойчивых антиобщественных взглядов, навыков и привычек. Совершение преступления является для них «случайным» неприятным эпизодом, не оставляющим в нравственном сознании следа в смысле накопления опыта антиобщественной деятельности.

Таким лицам не свойственна антиобщественная установка, но при этом для них характерно отсутствие устойчивых нравственных принципов. Преступник данного типа принимает решение совершить преступление не по убеждению в его правильности, а в результате того, что «не обладает достаточной выдержкой, чтобы продолжить тщательное обдумывание решения в условиях, затрудняющих выбор и создающих эмоциональное напряжение»[150].

Формирование его мотивов проходит следующие этапы.

Вербальная или физическая агрессия жертвы вызывает у будущего преступника определенные отрицательные состояния – досаду, обиду, негодование, злость, ярость, с появлением которых и начинает зарождаться мотив.

Потребность устранить психическое напряжение приводит к формированию абстрактной цели: что надо сделать, чтобы удовлетворить возникшее желание наказать обидчика, унизить его, навредить, найти способ сохранить чувство собственного достоинства. Во многом выбор этой цели будет определяться воспитанностью человека и его опытом.

Вторая стадия формирования мотива связана с поиском конкретного пути и средства достижения намеченной абстрактной цели. Здесь могут сыграть роль такие качества субъекта, как драчливость и скандальность.

Пропустив все способы через «внутренний фильтр», субъект приходит к третьей стадии – он принимает решение. На этом процесс формирования мотива завершается.

Как отмечает Е. П. Ильин, «у субъекта появляется основание агрессивного поведения, которое объясняет, почему он пришел к пониманию необходимости такого поведения, что он хочет достичь, каким способом и, может быть, – ради кого. Это основание в ряде случаев может выполнять и роль „индульгенции“, оправдывающей и разрешающей совершение внешне неблаговидного поступка»[151].

Мотив совершения преступления не всегда формируется так сложно, мотивационный процесс может быть свернутым, особенно за счет второй стадии.

Некоторые люди привыкли в определенных конфликтных ситуациях реагировать присущим им стереотипным способом: драться, ругаться. У них может не возникать особых сомнений, как реагировать на внешнюю агрессию. Поведение таких людей определяется их агрессивной мотивационной установкой, которая определяется в психологии как «латентное состояние готовности к удовлетворению потребности; как задание для себя или намерение, которое будет осуществлено при появлении нужной ситуации, повода»[152].

Как показали наши исследования, мотивы спровоцированных преступлений носят в большинстве случаев личный характер. Так, по мотивам мести было совершено 59,5 % преступлений, 11,2 % – с целью избавиться от потерпевшего или проучить его; 22,5 % – из желания защитить общественно полезный интерес.

При этом для различных возрастных групп характерна различная мотивация. Если местью руководствовалось 45 % лиц возрастной группы от 25 до 40 лет, то лицам в возрасте от 18 до 25 лет она была вовсе не свойственна.

Содержание мотивов свидетельствует о том, что в большинстве случаев конфликтная ситуация, предшествующая преступлению, была относительно длительной. Допреступные взаимоотношения потерпевшего и преступника аккумулировали отрицательные эмоции последнего, на основании которых постепенно формировался мотив преступления.

В зависимости от характера агрессии среди рассматриваемой категории преступников, как ранее среди потерпевших, можно выделить следующие типы:

1) привычно-неконтролируемый агрессор (32 %);

2) ситуативно-оборонительный (37 %). Субъект на высоте эмоционального состояния не успевает соотнести свои поступки с морально-этическими и социальными нормами. В силу чего совершение преступления воспринимается им как субъективно оправданное;

3) преступник, агрессия которого обусловлена аффективной целью (20 %). Преступлению, как правило, предшествуют длительные конфликтные отношения субъекта и жертвы. При этом инициатива в обострении конфликта обычно принадлежит потерпевшему;

4) катастрофический агрессор (11 %). Преступления таким лицом совершаются в экстремальных условиях, являющихся витально опасными. Инициатором конфликта выступает потерпевший. При этом его действия содержат прямую провокацию агрессии, выступают источником реальной угрозы. Преступник долго сохраняет самоконтроль, выдерживает большие эмоциональные нагрузки, «держится до последнего», но последующий «срыв» носит очень глубокий и разрушительный характер. В последующем у субъекта нередко отмечается отчужденность собственных действий.

В зависимости от направленности агрессии среди преступников можно выделить:

1) «враждебных» агрессоров (12 %);

2) «инструментальных» агрессоров (88 %).

Первую группу в основном составляют избирательные агрессоры, которые совершают преступления в отношении своих близких или знакомых. При этом само преступное действие является результатом взрыва эмоций вследствие ссоры или межличностного конфликта. В таких ситуациях жертва играет активную роль, ускоряя обмен агрессивными действиями. При этом насильственные действия виновного являются импульсивными по своему характеру; они совершаются без какого-либо серьезного обдумывания и планирования. Это относительно безрассудные реакции, приводимые в движение высоким уровнем напряжения. Подобные реакции характерны для совершения преступлений против личности вследствие ссоры, а также в состоянии аффекта, вызванного отрицательным поведением потерпевшего. Каковы бы ни были у виновного первоначальные цели, в процессе совершения преступления он получает удовлетворение, причиняя страдание своей жертве, тем самым утверждая свою власть над ней.

Психологи доказали, что люди, подвергшиеся фрустрации, могут испытывать удовольствие, зная, что причиняют страдания своим обидчикам. «Когда они получали такую информацию после того, как начинали атаковать, это побуждало их причинять своим прежним мучителям еще большие страдания… Разгневанные люди успокаиваются и могут вовсе перестать атаковать в случаях, если думают, что уже причинили своим обидчикам достаточно большой вред»[153]. При этом после окончания посягательства, придя в нормальное эмоциональное состояние, виновные не всегда признаются в том, что стремились причинить страдание своим жертвам.

Виновных – «враждебных» агрессоров отличают ярко выраженная агрессивность, высокая эмоциональная реактивность, чувствительность к любому пренебрежению или оскорблениям. Они всюду видят угрозу и порой неадекватно реагируют на различные ситуации.

Как правило, к числу «инструментальных» агрессоров относятся преступники «общего плана». Вероятность лишения жизни или причинения вреда здоровью человека, которого видят впервые в жизни, наиболее высока в ситуациях, когда сама жертва совершает общественно опасное посягательство, и виновный причиняет ему вред, защищаясь или защищая интересы третьих лиц.

В данном случае причинение ущерба потерпевшему является не основной целью, а средством, инструментом для отражения посягательства. Применение силы представляется такому типу преступника последним и единственно верным способом защиты от действий потенциальной жертвы. Но, находясь на пике эмоционального возбуждения, виновный не может в полной мере рассчитать свои силы и причиняет явно несоразмерный характеру и степени общественной опасности посягательства вред.

«Инструментальные» агрессоры относятся к числу преступников со сверхконтролированной агрессией. Они производят впечатление очень спокойных и безобидных людей. Но при определенных провоцирующих обстоятельствах такие люди могут выплеснуть всю накопившуюся агрессию в одном, чаще всего преступном действии[154]. В жизни такие лица склонны к тягостным размышлениям о своей беззащитности и о тех несправедливостях, от которых, по их мнению, они страдают[155].

Приведенные выше типологии представляют интерес не только с научной, но и с практической точек зрения, поскольку помогают лучше понять мотивацию деяния субъекта при наличии виктимологического негатива, правильно оценить его поступок и, наконец, определить характер и степень общественной опасности преступления и лица, его совершившего.

Завершая данный криминологический анализ, необходимо отметить, что в целом рассматриваемый контингент лиц положительно характеризовался на работе (69 %); 58,7 % из них отличались дисциплинированностью, трудолюбием, активной общественной деятельностью. Однако в быту характеристики были несколько хуже – положительно оценивалось поведение лишь 24,5 %.

Но эта картина, на наш взгляд, вполне закономерна, учитывая, что для данной категории лиц характерна вспыльчивость и несдержанность.

Предупреждение преступлений, вызываемых отрицательным поведением потерпевших

Природа насильственных преступлений до сих пор остается сложным и трудно объяснимым социальным феноменом. Как справедливо отметил А. М. Яковлев, «механизм преступлений подобного рода может быть подробно исследован только в результате рассмотрения проблем протекания процесса социальной адаптации индивидуумов или групп в конкретных ситуациях»[156]. Действительно, насильственные преступления в большинстве своем не планируются заранее, а совершаются под влиянием возникающих в ситуации конфликта «минутных» порывов и стимулов. В значительной мере они зависят от психологических особенностей участников конфликта, проявившихся в конкретной преступной ситуации. Традиционно высокий уровень данных видов преступлений требует обратить особое внимание на проблему их предупреждения.

В криминологии предупреждение преступлений рассматривается как специфическая область социального управления и контроля, имеющая системный, многоуровневый характер и воздействующая на причины и условия преступлений[157]. Являясь непременным компонентом такого целостного образования, как социальное регулирование, система предупреждения преступности находится по отношению к нему в отношении соподчинения, но как образование высокой степени общности поддается дальнейшему членению.

В частности, по признаку целеполагания в криминологии принято выделять общесоциальное и специальное предупреждение преступлений.

Общесоциальное предупреждение охватывает крупномасштабные и долговременные виды социальной деятельности, мероприятия социально-экономического и политического характера, направленные на повышение материального и духовного уровней жизни общества. Как указывал И. И. Карпец, «поскольку преступность – это отрицательное социальное явление, постольку в борьбе с ним главное значение имеют общие социальные мероприятия, направленные на дальнейшее развитие и совершенствование общественных отношений. Эти мероприятия косвенно оказывают существенное влияние и на состояние преступности. Преступность преодолевается, прежде всего, путем общих мероприятий экономического, воспитательного и иного, в том числе правового порядка»[158]. Сущность общесоциального предупреждения заключается в том, что позитивные процессы в обществе, оздоровление социальных отношений способствует устранению факторов, вызывающих рост преступности.

В зависимости от механизма воздействия на преступность общих мер ее предупреждения в науке принято выделять меры, нейтрализующие и компенсирующие объективные отрицательные социальные явления, а также меры, предупреждающие возникновение и ликвидирующие нежелательные субъективные явления[159].

В числе насущных общепредупредительных мер борьбы с преступностью выделить такие социально-экономические мероприятия, как: повышение реальных доходов населения; увеличение минимального размера оплаты труда; развитие промышленности и сферы обслуживания населения.

На сегодняшний день Россия – это страна контрастов, где при отсутствии среднего класса как такового весьма незначительной группе очень богатых людей противостоит большая часть населения, находящаяся за чертой бедности. Данная ситуация на фоне безработицы, кризиса жилищно-коммунальной и иных сфер общественной жизни порождает напряжение, нервозность и дисгармонию в обществе, что в конечном итоге приводит к росту преступности, в частности, насильственных ситуативных преступлений.

Подчеркивая важность общепредупредительных мер, А. Э. Жалинский отмечал, что «общесоциальное предупреждение самостоятельно воздействует на большую часть причин преступности; оно даже способно ликвидировать их полностью»[160]. Применительно к насильственным преступлениям, вызываемым отрицательным поведением потерпевшего, данное высказывание представляется спорным.

В борьбе с такими деяниями применение общих мер предупреждения преступлений недостаточно, поскольку их эффективная реализация затрудняется устойчивыми социальными особенностями личности, а также спецификой конфликтных ситуаций. И это закономерно, если учитывать, что общие меры предупреждения не могут одномоментно и непосредственно воздействовать на психологические причины насильственных преступлений. Как справедливо отмечает Е. А. Лукашева, «человеку нужно время, чтобы освоиться с переменами, связанными с проведением общих мер, чтобы превратить их из факта бытия в факт сознания, в поведенческий мотив»[161].

Именно по этой причине не следует «сбрасывать со счетов» меры идеологического, организационного и правового характера, направленные на повышение общекультурного и образовательного уровня, а также уровня массового и индивидуального правосознания.

Рост экономического потенциала страны позволяет в определенной мере расширить материальную базу культурно-воспитательной и идеологической работы. В частности, следует уделить повышенное внимание вопросам образования.

Однако на этом общепрофилактические меры исчерпываться не должны. Уровень образования еще не определяет всего содержания культуры человека. «Вряд ли можно объяснять проявления аморализма лишь невысоким культурным и общеобразовательным уровнем некоторой части населения»[162]. Как свидетельствует история, сравнительно высокий уровень образованности автоматически не влечет за собой высокого уровня нравственной воспитанности.

Требуется продуманная, целеустремленная и организованная система нравственного воспитания, осуществляемая в учебных заведениях, в семье, по месту жительства, в рабочем коллективе. Но для того чтобы это стало возможным, обществу требуется крепкий идеологический стержень, которым должна стать единая национальная идея.

Политический и идейный разброд в обществе влияет на нравственную установку социально и психически несформированной части населения, и в конкретной преступной ситуации лицо вследствие отсутствия сдерживающих факторов морально-этического характера не может избежать конфликта.

Особое внимание следует уделить также уровню правосознания. Высокие темпы роста преступности, правовая и социальная незащищенность значительной массы населения, отсутствие необходимых механизмов реализации норм права порождают в людях неверие в закон и государство и ведут к стремительному развитию правового нигилизма в стране.

Под последним мы понимаем особую форму мироощущения и социального поведения, которая выражается в полном неверии в потенциальные возможности права. Человек убежден, что он предоставлен сам себе, что в любой момент он может стать жертвой преступления и государство не сможет его защитить. Возросшая криминализация и виктимизация общества – печальное тому доказательство.

В структуре правосознания можно условно выделить три компонента: познавательный, оценочный и практический.

Первый компонент представляет собой результат определенной интеллектуальной деятельности. Так уж сложилось, что в нашей стране немногие осмысливают и анализируют законодательство. На сознание и поведение людей влияют не тексты норм, а восприятие права «в жизни», печальным показателем которого является рост криминогенности общества.

Оценочное правосознание – это определенное эмоциональное отношение личности к разным явлениям правовой действительности. В последнее время отношение российских граждан к праву и правовым явлениям нельзя признать положительным.

Особенно показательна в этом оценка деятельности правоохранительных органов. Исследования, проведенные Институтом социологии РАН, показали, что в обществе преобладает негативная оценка деятельности милиции. Респонденты свое отношение к ней объясняют незащищенностью от преступности (38,8 %), грубостью представителей милиции (20 %), мздоимством с их стороны (13,9 %). Как правило, данные объяснения связаны с представлением о милиции как институте, защищающем власть, а не народ (13,4 %)[163].

Регулятивное правосознание заключается в том, правовые установки и ценностно-правовые ориентации помогают человеку избрать правомерный или противоправный вариант поведения. Показателями состояния регулятивного правосознания являются рост преступности и иных противоправных деяний, а также индивидуальная и массовая виктимность.

Постоянно сталкиваясь с фактами совершения преступлений в быту и СМИ, человек поневоле сам становится опосредованной жертвой. Наглядный пример тому – террористический акт 23 октября 2002 г. в Москве. Шок и страх на несколько дней парализовали всю страну. Практически каждый человек вынес из этой трагедии урок: он не застрахован государством от того, что однажды не станет жертвой терроризма. Социологические исследования подтвердили, что большинство населения страны не чувствуют себя защищенными. По данным И. Н. Гурвича, наиболее высокий уровень угрозы безопасности респонденты отмечают в ситуации вне жилья, на втором месте – угроза в жилом помещении и сравнительно менее актуальна угроза имуществу. Негативный же опыт контактов с милицией повышает ситуативную тревогу вне жилого помещения[164].

Основная масса населения страны осознает свою уязвимость, незащищенность от возможных преступных посягательств, а осознание данного факта негативно влияет на уровень индивидуального и общественного правосознания. В итоге, наблюдается рост преступности в стране, происходит криминализация общества.

Более того, низкий уровень правосознания существенным образом влияет на виктимизацию населения. На данном аспекте хотелось бы остановиться особо.

Как свидетельствуют специальные социологические исследования, жертвы преступления сами неоднократно преступали закон. Например, лица, пострадавшие от краж, чаще нарушали правила дорожного движения и совершали мелкие кражи из магазина. Склонность к нарушению правил дорожного движения была отмечена и у потенциальных жертв насилия[165].

Подтверждением низкого уровня правосознания потерпевших служит и их психологический «профиль». Согласно нашим исследованиям, в числе основных черт жертв преступлений преобладают некритичность, беспечность, пренебрежение к закону, агрессивность, алкоголизм и пр.

В процессе совершения преступления большинство потерпевших своим отрицательным поведением провоцируют виновного либо ведут себя пассивно и не оказывают сопротивления. Подобные ситуации позволяют говорить об определенной деформации правосознания потенциальных и реальных жертв.

В первом случае поведение потерпевших во многом обусловливается неверием в силу закона и осознанием себя хозяином положения. Налицо правовой нигилизм, когда наблюдается активная противоправная тенденция личности. У жертв-провокаторов складывается убеждение, что в поступках следует руководствоваться не правом, а своими желаниями и интересами.

Обратной стороной такого социального явления, как правовой нигилизм, является наличие пассивных жертв. Причина пассивного поведения видится нам в длительном подавлении инициативы и самостоятельности личности со стороны государственных институтов. Частным примером является законодательное и правоприменительное ограничение прав граждан на необходимую оборону.

Пассивная жертва, как правило, характеризуется низким уровнем правосознания, однако она, в отличие от жертвы-провокатора, не демонстрирует свое неуважение к закону, поскольку боится ответственности. Очень часто в процессе совершения преступления человек стоит перед дилеммой: стать жертвой преступления либо сопротивляться и пострадать от карательной машины государства.

У пассивной жертвы можно наблюдать сразу две формы деформации правосознания: правовой нигилизм и правовой идеализм. Одни аспекты правовой действительности потенциальный потерпевший недооценивает, а в другие, напротив, переоценивает.

Как видно, влияние правосознания на криминализацию и виктимизацию общества велико. Однако не следует абсолютизировать ее значение и игнорировать такие явления, как психологические, физиологические, социокультурные и иные факторы. Но не следует также искусственно приуменьшать значение правосознания, поскольку оно всегда «ближе» к поведению (преступному либо виктимному), чем правовая норма. Правосознание помогает человеку всесторонне осмыслить ситуацию, «увидеть» набор возможных средств достижения целей своего поведения; более того, оно помогает оценить социальную эффективность избранной стратегии достижения определенных целей.

Для того чтобы бороться с такими социально-правовыми явлениями, как преступность и виктимность, необходимо изменить, перестроить общественное правосознание. Необходимо научить российских граждан уважать закон. И первыми шагами в данном направлении могут стать разъяснительная и воспитательная работа психологов и работников правоохранительных органов с населением, политика «открытых дверей», взаимоуважения, участия и поддержки потерпевших и их родственников со стороны государственных органов.

Следует вызвать готовность и желание граждан активно помогать в укреплении правопорядка. Необходимо покончить с отчуждением населения от государственной власти и, в частности, от правосудия.

Для начала следует принять комплексный закон о защите жертв и свидетелей преступления, приписывающий органам правосудия справедливое и внимательное обращение с потерпевшими.

Необходимо также создать специальные органы, занимающиеся виктимологической профилактикой преступлений; изменить порядок возмещения ущерба жертвам преступных посягательств и расширить возможности граждан по защите жизни и имущества.

Мы привели наиболее существенные меры экономического, идеологического и правового характера, составляющие основу общего предупреждения преступлений. Несмотря на их принципиальную важность, следует отметить, что криминологические возможности общих мер не безграничны. В целях эффективной борьбы с преступностью общепредупредительная деятельность требует своего подкрепления иными способами предупреждения преступлений, в частности, специально-криминологическими мерами.

Не следует подобно некоторым авторам[166] противопоставлять друг другу общие и специальные профилактические меры, поскольку они, будучи продуктом единых общественных отношений, удовлетворяют одну и ту же социальную потребность и направлены, в конечном счете, на достижение одних и тех же целей. Более того, в основе их деятельности лежат закономерности, общие для всего процесса предупреждения преступлений.

Под специальным предупреждением мы понимаем согласованную деятельность, целью которой является выявление и минимизация причин и условий совершения преступлений. С этих позиций сложно согласиться с точкой зрения А. И. Марцева, который искусственно сужает объект и сферу специального предупреждения, понимая под последним «целенаправленный процесс и итог воздействия на конкретную личность системы мер государственного характера»[167].

Применительно к рассматриваемым преступлениям, совершаемым вследствие отрицательного поведения потерпевшего, можно выделить следующие направления специальной профилактической деятельности:

– предупреждение подготавливаемых и пресечение начатых вследствие виктимологической провокации преступлений;

– наиболее полное выявление при расследовании и рассмотрении уголовного дела причин и условий совершения этих преступлений;

– принятие необходимых мер по их устранению;

– предупреждение рецидива рассматриваемых преступлений.

Профилактическая деятельность охватывает широкий комплекс взаимосвязанных мер по предупреждению преступных посягательств, совершаемых, как правило, на почве внутрисемейных, личностно-бытовых и общественно-бытовых отношений, и осуществляется не только в процессе расследования уголовных дел, но и на более ранних стадиях преступной деятельности, а также в рамках общепрофилактических мероприятий.

С учетом специфики виктимологически обусловленных общественно опасных деяний, а также в зависимости от объекта профилактического воздействия целесообразно выделять две подгруппы специально-предупредительных мер:

1) направленных на устранение и нейтрализацию криминогенных факторов, связанных с личностью преступника, и

2) виктимологическую профилактику[168].

Однако следует иметь в виду, что данное разграничение носит условный характер. Одни и те же меры воздействия могут быть одинаково эффективны и по отношению к преступнику, и к потерпевшему, тем более что в рассматриваемых нами преступлениях участники конфликта очень часто имеют сходные личностные деформации.

1. В числе специальных мер предупреждения, позитивно воздействующих как на преступника, так и на провоцирующую жертву, особо следует выделить информационные меры профилактики.

Информационное воздействие призвано способствовать оздоровлению общественных отношений, выработке положительных стереотипов поведения и, конечно, формированию положительной личностной и ситуативной установки преступника и жертвы. Воздействуя на сознание и подсознание, информация может существенно корректировать взгляды, представления и установки, преобладающие в обыденном, индивидуальном или групповом сознании. Ведущую роль в данном процессе играют средства массовой информации.

Влияние СМИ на общественные процессы сложно переоценить. Масс-медиа имеют огромную политическую и идеологическую власть в обществе, оценка которой зависит от того, какой вектор данная деятельность приобретает. При умелом обращении с информацией, СМИ является серьезным оружием в борьбе с преступностью. В противном случае, масс-медиа – серьезное препятствие в этой борьбе.

Значительная часть населения воспринимает информацию, получаемую посредством радио, телевидения и печати, на веру, что может крайне негативно повлиять на социальные процессы в государствах с нестабильной экономикой и полным отсутствием национальной идеи.

В нашей стране негативное влияние масс-медиа на общественные процессы, в частности криминализацию и виктимизацию населения, усиливается вследствие отсутствия на телевидении, радио и в прессе «фильтрации» передаваемой информации. Стремление к сенсациям, жажда «клубнички» – вот что лежит в основе деятельности средств массовой информации. Являясь продуктом культуры, СМИ наглядно демонстрируют ее уровень. 3. Фрейд совершенно справедливо определял культуру как продукт биологических влечений, которые вытесняются или сублимируются, и в результате против них выстраиваются реактивные образования[169].

Что можно сказать об уровне развития нашего общества, если в СМИ идет прямая пропаганда примитивных человеческих влечений?

Под пропагандой мы понимаем воздействие на людей силой внушения, а не силой убеждения, как полагают некоторые авторы[170]. Убеждение воздействует на человека логикой и аргументами, а внушение – путем непосредственного прививания идей и ощущений, не требуя доказательств и не нуждаясь в логике. Принимая информацию СМИ на веру, индивид позволяет вторгнуться навязанной идее насилия в свое сознание, где она начинает расти и крепнуть, не подвергаясь внутренней критике. Показываемое в СМИ насилие порождает в человеке соответствующие мысли, которые затем могут «актуализировать конкретные эмоции и даже специфические тенденции поведения»[171]. Все эти процессы являются автоматическими и не подвержены эмоциональному и когнитивному контролю. Отсюда беспрецедентный всплеск насилия и жестокости в стране.

Насилие на сегодняшний день пронизывает все сферы социальной жизни. «Через средства массовой информации общество постоянно репродуцирует модели насильственного поведения, фактически одобряя его как полезное средство»[172].

Масс-медиа постепенно формируют в сознании людей определенный идеал – супермен с бутылкой пива в руках, сигаретой в зубах, презрительно посматривающий на окружающих и считающий за честь «набить морду» любому, кто его обидит.

Жестокость на экране порождает в людях далеко не лучшие инстинкты и очень часто воспринимается ими как руководство к действию. Социологами было подмечено, что освещенные в СМИ случаи суицида и насильственных преступлений являются «моделью деструктивной агрессии»[173], ее «социальным доказательством», заключающемся в том, что люди считают свое поведение правильным, если часто видят, что другие в подобной ситуации ведут себя аналогично. В частности, было установлено, что число убийств и самоубийств резко увеличивается после широкого освещения средствами массовой информации актов насилия. А разве пресловутый «контрольный» выстрел в голову не продукт кинотворчества?

Проведенные психологами исследования показали, что насилие в масс-медиа способствует росту криминализации и виктимизации общества, если:

– увиденное кажется наблюдателю проявлением агрессии;

– зритель отождествляет себя с агрессором или жертвой;

– потенциальный объект насилия ассоциируется с жертвой агрессии в фильме или новостной программе;

– наблюдаемые события выглядят реально и захватывающе.

Безусловно, все это мы ежедневно наблюдаем на телеканалах, читаем в прессе и слышим по радио. В итоге, преступность в России за последние годы приобрела угрожающие масштабы. Ежечасно в России 5–7 человек гибнет от рук убийц. В то же время масс-медиа настойчиво пытаются навязать насилие и демонстрируют каждый эфирный час не меньшее количество преступлений.

В частности, за один день вещания (17 октября 2002 года) 6 телеканалов (ОРТ, «Россия», НТВ, ТВС, Ren TV, TB-3) демонстрировали 160 драк, 202 убийства, 6 ограблений, 66 случаев распития спиртных напитков и 302 негативные новости[174]. Сразу после трагических событий в Москве окровавленные трупы в театральном центре показывали свыше 50 раз[175].

Транслируемое в СМИ насилие определяет диспозицию поведения людей, часто подталкивая их к одной из двух социальных ролей: преступника или жертвы.

Под диспозицией поведения в психологии понимаются «внутренние детерминанты социального поведения; своего рода программа, алгоритм-план, являющийся содержательной структурой социальной нормы»[176]. Диспозицию нередко отождествляют с установкой личности, что, на наш взгляд, теоретически и практически оправдано.

Установочное поведение обусловливается воспитанием и социализацией личности, а не биологическими и генетическими задатками. Под воздействием культурных факторов диспозиция (или установка) может укрепляться, изменяться и принимать различные формы, в том числе девиантные. Но в любом случае она ориентирует человека в выборе вариантов социального поведения, формирует его отношение к явлениям и процессам объективной действительности.

В конфликтной жизненной ситуации человек вследствие воздействия на него социальных факторов избирает для себя одну из следующих ролей (диспозиций): преследователя или жертвы.

Поведение преследователя выражается в унижении других людей, которых он считает недостойными.

Жертва же ощущает свое приниженное положение и считает себя обреченной.

И роль жертвы, и роль преследователя влияют на виктимизацию и криминализацию личности. А в выборе данных диспозиций не последнюю роль играет пропаганда насилия в СМИ.

Ранее нами отмечалось, что в ситуативных насильственных преступлениях порой трудно отделить друг от друга личности преступника и потерпевшего. В таких ситуациях сталкиваются люди с равными социальными диспозициями преследователей, в формировании которых значительную роль играют СМИ.

В сознании многих людей, особенно несовершеннолетних, демонстрируемое в масс-медиа насилие – эталон для подражания. Они ассоциируют себя с положительным телегероем, которому позволено все, в том числе и убийство. В реальной жизни такие люди играют заимствованные из фильмов роли, представляя в лице окружающих злодеев, с которыми необходимо расправиться. Наблюдается своеобразная дуэль «добра и зла», где каждый участник конфликта ощущает себя на стороне «добра». В такой ситуации повышается риск стать либо преступником, либо жертвой.

В предыдущих параграфах мы подробно анализировали преступные ситуации, в которых интенсивность воздействия провоцирующего поведения жертвы на преступника настолько высока, что приводит его к совершению преступления даже при отсутствии антиобщественной установки. В таких ситуациях у потенциальной жертвы наблюдается диспозитивное поведение преследователя, а у виновного – жертвы.

Отрицательное поведение преследователя может быстро и интенсивно повлиять на обстановку совершения преступления, тогда виновный «теряется», импульсивно принимает решение и реализует его, не разобравшись со всеми обстоятельствами дела. На этом завершается процесс криминализации виновного-жертвы и виктимизации жертвы-преследователя.

Однако во многих случаях жертвы не оказывают преступникам никакого сопротивления. Отсюда многие делают вывод, что демонстрация в СМИ сцен насилия не влияет на поведение потенциальных преступников или жертв, либо влияет лишь на диспозицию поведения виновного[177]. С данной позицией трудно согласиться.

Масс-медиа создают в сознании людей (чаще всего среднего и старшего возраста) так называемое «иллюзорное насилие», когда трупы «валом валят» с телеэкранов и страниц газет. Человек начинает воспринимать насилие как необходимый атрибут повседневной жизни. Это лишает его чувства сопереживания. Логика человека начинает сводиться к мысли: с несчастьем и преступностью соприкасаются другие, но ничего подобного со мной не произойдет. Насилие, происходящее на экране, воспринимается им как игра, в которой он выполняет роль наблюдателя. Если у несовершеннолетнего эта отстраненность повышает агрессивность, то у людей старшего возраста она вызывает эмоциональное отупение и пассивность. Такие люди в реальной ситуации оказываются неготовыми воспринять насилие и оказать сопротивление.

Насилие в масс-медиа влияет не только на процессы криминализации и виктимизации населения, но и на правосознание и нравственное здоровье нации. Как человек может сочувствовать жертвам преступлений, если СМИ научили его смотреть на их мучения совершенно спокойно и даже привычно?

Между тем ситуацию можно изменить к лучшему и направить вектор развития СМИ в позитивное русло предупреждения преступности. Тем более что в этом направлении у масс-медиа имеются значительные возможности.

При налаженном сотрудничестве учреждений массовой информации и осуществляющих профилактическую деятельность государственных органов эффективность специального предупреждения преступлений может возрасти в несколько раз вследствие ряда обстоятельств.

Во-первых, использование СМИ позволяет оказывать профилактическое воздействие одновременно на значительные массы населения.

Во-вторых, масс-медиа в нашей стране пользуется большой популярностью и доверием.

И, наконец, СМИ позволяют не только распространять информацию, но и собирать ее. Обработка поступающей на радио, телевидение и прессу корреспонденции может дать ценную информацию о характере и направлениях последующей предупредительной деятельности.

СМИ позволяют осуществлять профилактику ситуативных насильственных преступлений в двух основных направлениях: посредством правовой пропаганды и правовой агитации.

Если правовая пропаганда направлена на разъяснение закона и воспитание населения в духе его уважения, то термином «правовая агитация» принято обозначать такое воздействие на аудиторию, которое побуждает граждан к совершению определенных действий в правовой сфере[178]. Например, побуждение населения органами внутренних дел к оказанию помощи в выявлении лиц, склонных к агрессивным выходкам и противоправному поведению.

Правовая пропаганда и правовая агитация не должны существовать обособленно, необходимо, чтобы они были взаимосвязаны и всегда дополняли друг друга. Осуществляемая в масс-медиа правовая пропаганда должна содержать в себе определенное количество элементов правовой агитации, а последняя, в свою очередь, должна выполнять пропагандистскую функцию. Однако если главной функцией пропаганды является разъяснение закона, а сопутствующей – побуждение к определенным действиям в соответствии с этим законом, то доминирующей функцией правовой агитации будет как раз побуждение к действию, а сопутствующей – внесение изменений в правосознание.

Что же касается навязываемого СМИ культа насилия, то в этом направлении необходимо принимать немедленные и решительные меры.

Прежде всего, следует пересмотреть основные концепции телекомпаний и издательств. Вследствие отсутствия внутренних механизмов контроля за кинопоказом и новостной информацией в СМИ, необходимо ввести в учреждения массовой информации элементы государственной цензуры.

Более того, следует предусмотреть в УК РФ уголовную ответственность за пропаганду насилия и жестокости в средствах массовой информации.

2. Наряду с информационным воздействием на население, в системе ранней профилактики насильственных преступлений, обусловленных виктимологическим негативом, важная роль отводится поддержанию позитивных межличностных отношений в социальных группах.

Предупреждение подготавливаемых и пресечение противоправных деяний потерпевшего и преступника на начальных стадиях развития преступной ситуации существенно облегчается тем, что «благодаря замедленному, кумулятивному (накопительному) характеру восприятия отрицательной информации, формирование умысла на совершение преступления обычно происходит постепенно, на глазах лиц из микроокружения, требует определенного времени и не сразу сказывается на внутренних установках личности»[179]. В зависимости от ряда психофизиологических и социальных условий кумулятивное восприятие отрицательной информации может иметь различный характер. В частности, у несовершеннолетних и молодежи время между началом конфликтной ситуации и ее насильственным разрешением незначительно.

Однако чаще всего неприязненные отношения виновного и потерпевшего развиваются постепенно. Вмешательство в данный процесс специализированных органов или общественности способно предупредить совершение большей части виктимологически обусловленных преступлений.

При этом эффективность данной профилактической работы во многом зависит от активности субъектов предупреждения и своевременности принимаемых мер с учетом сложившейся обстановки и степени нравственной деформации участников конфликта.

Такие профилактические меры обычно носят длящийся характер и осуществляются правоохранительными органами с широким привлечением общественности.

При этом одним их первых шагов в предупреждении преступлений должно быть немедленное и надлежащее реагирование правоохранительных органов на поступающие заявления и жалобы об угрозах и скандалах. Работники милиции обязаны принять жалобу, разобраться на месте в ситуации и принять необходимые меры к оздоровлению обстановки (вызов участников скандалов на беседу, привлечение специалистов (например, врача или психолога) для выявления причин конфликта.

В ряде случаев требуется также оказывать помощь в смене места жительства или работы.

Характерно, что значительную долю преступлений, вызванных отрицательным поведением потерпевшего, составляют убийства и причинение вреда здоровью бывшему супругу, с которым виновный вынужден был проживать по причине объективных трудностей в размене жилой площади. В таких ситуациях, как правило, продолжают действовать негативные факторы, которые обусловили распад семьи (алкоголизм, наркомания, рукоприкладство и др.), усиливается психологическая напряженность во взаимоотношениях; обстановка накаляется и требует немедленного профилактического воздействия.

В подобных случаях представляется необходимым разрешать жилищный вопрос уже в рамках бракоразводного процесса. Было бы целесообразным при расторжении брака в суде обращать внимание на мотивы развода. В случае если причиной развода послужило агрессивное поведение одного из супругов, суду следовало бы разъяснить истцу его право решать вопрос о принудительном обмене или о принудительном выселении ответчика, создающего невозможные условия для совместного проживания.

Своеобразны также преступные ситуации, возникающие между соседями по коммунальной квартире. При этом краеугольным камнем преступных конфликтов нередко выступает пресловутый для России «жилищный вопрос». Чаще всего жертвами насильственных преступлений являются соседи-«собутыльники» (как правило, в пьяных драках) или лица преклонного возраста, имеющие неуживчивый характер и затевающие споры по поводу неправильной (с их точки зрения) эксплуатации мест общего пользования. Такие жертвы создают в коммунальных квартирах тяжелую психологическую атмосферу, которая, однако, переходит в криминогенную только лишь в случаях проявления со стороны этих лиц открытой провоцирующей агрессии.

В целях предупреждения возможных преступлений необходимо усилить контроль участкового инспектора на жильцами коммунальных квартир, проводить в ними правовые беседы, а также ходатайствовать перед соответствующими организациями о расселении при наличии такой возможности соседей коммунальных квартир, в которых на протяжении длительного времени существует напряженная психологическая атмосфера.

К сожалению, в нашей стране распространена практика невмешательства правоохранительных органов в «личные дела» граждан до той поры, пока конфликт не перерастает в преступление. Изучение материалов уголовных дел показало, что потерпевшие и виновные еще задолго до совершения преступления систематически нарушали общественный порядок, устраивали драки, терроризировали соседей и родных. Тому обстоятельству, что эти лица оказались по ту или иную сторону конфликта, способствовало ощущение вседозволенности и безнаказанности, сложившееся из-за пассивного отношения правоохранительных органов и общественности к их поведению.

Характерно, что при всем внешнем многообразии осуществляемых в России предупредительных мер их условно можно свести лишь к системе ограничений и запретов, что вряд ли оправданно, поскольку «индивидуальная профилактика требует учета активности профилактируемого лица, его желания способствовать либо препятствовать проведению соответствующих мероприятий, направленных на устранение отрицательных черт поведения, утверждения позитивных принципов саморегуляции, ускорения процесса формирования общей положительной направленности поведения индивида»[180].

С этих позиций представляется оправданной практика, когда нарушителей порядка и дебоширов, аморальные и противоправные поступки которых могли перерасти в преступление либо вызвать его, предупреждают о правовых последствиях их поведения, подвергают общественному порицанию и обязывают прослушать специальный курс лекций на правовые темы и проконсультироваться у психолога.

3. Следующим важным шагом в профилактической работе является борьба с такими негативными явлениями, как наркомания и алкоголизм. Ранее мы указывали на то обстоятельство, что развитие преступной ситуации во многом усугублялось наркотическим либо алкогольным опьянением виновного и (или) жертвы.

В числе возможных профилактических мер следует назвать проводимые специализированными органами и общественностью беседы, организацию контроля за поведением на работе и в быту, вовлечение в учебу или общественную работу. Проводя разъяснительную и воспитательную работу с алкоголиками и наркоманами, важно выяснять причины их поведения (например, влияние окружения, отношения в семье, неумение занять досуг и др.) и добиваться их ликвидации.

4. В целях профилактики насильственных преступлений, возникающих, как правило, на почве семейно-бытовых конфликтов, необходимо обратить особое внимание специализированных органов и общественности на проблему семьи и брака.

Криминогенно-виктимогенный характер внутрисемейных отношений складывается, как правило, на почве длительного совместного проживания в одной перенаселенной квартире. Негативный социально-психологический климат в таких семьях характеризуется отсутствием взаимной терпимости и корректности в личных взаимоотношениях, привычкой решать те или иные вопросы с применением психического или физического насилия.

Более того, практика свидетельствует, что в отношении семейно-бытовых дебоширов членами семьи обычно применяются определенные санкции. В литературе справедливо отмечается, что подчас такие санкции выражаются в осуществлении противозаконных действий, в результате которых правонарушитель становится жертвой преступления[181]. Однако на этом криминогенно-виктимогенная цепочка не всегда завершается, и нарушитель норм семейного поведения из жертвы посягательства превращается в преступника (инверсия ролей).

Внутрисемейная замкнутость, соседская разобщенность, терпимость к антиобщественным явлениям в быту очень часто выступают непременными условиями, способствующими совершению преступлений вследствие отрицательного поведения потерпевшего. В этой связи большую предупредительную роль играет расширение связей по месту жительства путем создания культурно-воспитательных учреждений (например, клубов по интересам).

К сожалению, в последнее время резко ослаб внешний контроль за семьей со стороны соседей, особенно в крупных городах, что не преминуло негативно отразиться на криминолого-виктимологической ситуации. В советское время в целях удовлетворения бытовых и духовных потребностей жильцов организовывались праздники домов и улиц, совместное благоустройство дворов и детских площадок; создавались жилищно-культурные комплексы. К сожалению, данная практика после распада СССР не «прижилась» в России.

Между тем в зарубежных станах подобный опыт имеется. Например, в Германии в жилых зданиях отводятся специальные помещения под клубы, где организуется коллективное проведение досуга и устраиваются собрания жильцов.

В последние годы и в России наметились некоторые позитивные шаги в данном направлении. Например, организация работы некоторых товариществ собственников жилья, а также строительство элитных жилищных комплексов с развитой инфраструктурой и непременным наличием спортивных досуговых комплексов.

Развитие различных форм кооперации по месту жительства позволяет повысить культуру общения, улучшить нравственную атмосферу в социальных группах. По сути, недостаток культуры общения потерпевшего и преступника является одним из обстоятельств, обусловливающих совершение преступлений. Однако одного общественного контроля за состоянием семьи недостаточно.

Наряду с общественностью, значительными возможностями в профилактике бытовых насильственных преступлений располагают специальные службы семьи, занимающиеся предупреждением кризисных явлений в семье. Такого рода деятельность является по сути ранней профилактикой преступлений, являющихся результатом внутрисемейных противоречий (например, психологическая или сексуальная несовместимость). Наибольший интерес и значимость в криминолого-виктимологическом плане представляет осуществление профилактических мероприятий в семьях, находящихся на грани распада. Именно эти семьи характеризуются повышенной конфликтностью, часто перетекающей в совершение преступления.

В нашей стране службы семьи не получили, к сожалению, должного развития, хотя активизация их деятельности имеет все шансы стать важным звеном в ранней профилактике некоторых насильственных преступлений. В этой связи представляется необходимым использовать опыт зарубежных стран, где семейная психопрофилактика успешно применяется для решения криминологических проблем[182].

Думается, эффективность профилактической работы существенно возрастет в случае налаживания прямых двусторонних взаимосвязей правоохранительных органов со службами семьи по следующим направлениям:

– обмен полезной информацией и согласование действий;

– направление конфликтующих лиц на психологическое консультирование с уведомлением службы семьи о необходимости решения определенных криминологически значимых вопросов.

5. Ранее мы уже указывали на то обстоятельство, что эффективное предупреждение преступлений, вызываемых отрицательным поведением потерпевшего, немыслимо без виктимологической профилактики как таковой.

В литературе виктимологическая профилактика определяется как «целенаправленное специализированное воздействие на факторы, обусловливающие или способствующие виктимности, связанной с неправомерным или аморальным поведением граждан, а также лиц с подобным поведением»[183]. При этом она входит в единую систему предупреждения преступности и включает в себя общесоциальное и специальное предупреждение.

Применительно к исследуемым преступлениям виктимологическая профилактика представляет собой деятельность, направленную на устранение как самой возможности возникновения виктимогенных факторов (например, конфликтных ситуаций), так и нейтрализацию и ликвидацию конкретных условий, способствующих виктимизации личности, характеризующейся отрицательным поведением.

Следует оговориться, что выделение самостоятельного виктимологического направления в системе предупредительного воздействия на преступность условно и возможно только в той мере, в какой поведение жертвы (положительное или отрицательное) включается в механизм факторов, вызывающих либо способствующих совершению преступления.

Специфика поведения потерпевшего в исследуемых нами случаях позволяет усматривать много общего в мерах, направленных на предупреждение криминогенных и виктимогенных факторов насильственных преступлений.

Как свидетельствуют результаты нашего исследования, провоцирующие жертвы по своим личностным свойствам во многом сходны с преступниками, более того, среди них больше, чем среди виновных, лиц с ярко выраженной антисоциальной направленностью. Чаще всего это люди с четко выраженной алкогольной ориентацией личности. В формировании их нравственной структуры все большую значимость приобретают узкоэгоистические, примитивные потребности и интересы; снижается этический уровень их взаимоотношений с людьми, формируется конфликтный, невротический характер.

В мотивационной сфере провоцирующих жертв преобладают негативные эмоциональные побуждения (например, неприязнь, месть). Характерно, что некоторым из изученных лиц свойственны ярко выраженные характерологические отклонения (психопатоподобные черты характера и т. п.), имеющие тенденцию перехода в психические аномалии.

Все это лишний раз свидетельствует о необходимости своевременной и последовательной виктимологической профилактики.

Эффективность данной деятельности может возрасти за счет обязательного проведения судебно-психологической или судебно-психиатрической экспертизы потерпевших, которые своим отрицательным поведением повлияли на развитие преступной ситуации. Между тем в судебной практике подобные экспертизы не назначаются, что свидетельствует о достаточно низком уровне виктимологического направления профилактической деятельности в России.

Более того, в материалах уголовных дел практически не содержится сведений о нравственно-психологических чертах потерпевшего. Правоохранительные органы в большинстве случаев ограничиваются формальным указанием на пол, возраст и, в лучшем случае, на семейное и должностное положение потерпевших. Все это, разумеется, затрудняет изучение причин и условий виктимологически обусловленных преступлений и их своевременного предупреждения.

К сожалению, в настоящее время круг источников получения виктимологической информации ограничен. Тем не менее в профилактической деятельности можно эффективно использовать такие информационные источники, как:

– заключения ранее упоминавшихся судебных экспертиз;

– характеристика трудовых и учебных коллективов;

– материалы судебно-следственной практики (прекращенные уголовные дела и отказные материалы о насильственных деяниях, дела частного обвинения о причинении легкого вреда здоровью и оскорблений; дела о расторжении брака, выселении за невозможностью совместного проживания);

– данные оперативно-розыскной деятельности;

– сообщения участковых инспекторов милиции;

– информация, ставшая известной учреждениям службы семьи, а также по телефонам доверия.

К сожалению, ценные виктимологические сведения, поступающие в специализированные психологические службы (например, по телефону доверия), редко становятся известны правоохранительным органам из-за отсутствия организационных связей с данными службами.

Ведущая роль в индивидуальной виктимологической профилактике, на наш взгляд, принадлежит участковым инспекторам. Кроме собственно профилактической деятельности, они осуществляют и организационно-координирующую функцию по привлечению к профилактическим мероприятиям общественных организаций, действующих по месту жительства или работы потенциальных потерпевших.

При этом объединение усилий правоохранительных органов, общественности, трудовых коллективов, служб доверия и семьи позволяет продуктивно осуществлять профилактическую деятельность в следующих направлениях:

1) обмен информацией о лицах, обладающих повышенной виктимностью и склонных к конфликтам;

2) совместная разработка и планирование профилактической деятельности;

3) проведение согласованных воспитательных мер, направленных на пресечение преступлений, вызываемых отрицательным поведением потерпевшего.

К объектам индивидуальной виктимологической профилактики обычно относят лиц, которые уже были потерпевшими в связи с собственным отрицательным поведением (во избежание виктимологического рецидива) и потенциальных потерпевших, нравственно-психологический облик которых свидетельствует о том, что они предрасположены к созданию конфликтных криминогенно-виктимогенных ситуаций.

Характерно, что такие потерпевшие еще задолго до совершения преступления совершали противоправные и аморальные поступки. Как справедливо замечают Д. В. Ривман и В. С. Устинов, «участие или попытка участия лица в непреступных агрессивных действиях или в преступлениях насильственного плана (разбой, грабеж, хулиганство, изнасилование, оскорбление), ненасильственных, а также агрессивных по сути имущественных (мошенничество, кража) может обернуться для него ролью потерпевшего от убийства, телесного повреждения и т. д.»[184].

В целях недопущения виктимизации таких лиц необходимо оперативное реагирование правоохранительных органов на противоправное поведение потенциальных потерпевших и принятие соответствующих мер по предупреждению их поведения (начиная с воспитательно-разъяснительных бесед и заканчивая привлечением к административной или уголовной ответственности).

Несомненна профилактическая значимость мероприятий, направленных на предотвращение виктимологически опасных ситуаций, а также на ликвидацию условий, способствующих зарождению и развитию конфликтов и создающих опасность агрессивных выходок. В частности, это меры, направленные на изъятие с общественных мест пьяных, а также недопущение стихийных массовых скоплений народа.

Успешным при проведении воспитательной работы может оказаться обращение потенциального потерпевшего к его чувствам по отношению к близким людям, которые могут пострадать вследствие его агрессивного и опасного поведения.

Достаточно успешно зарекомендовало себя шефство над скандалистами и дебоширами по месту работы или учебы, а также создание обстановки осуждения агрессивных выходок со стороны соседей и членов семьи. Главная цель данных мер состоит в том, чтобы изменилась личностная установка потенциальных потерпевших, произошли качественные, позитивные изменения в их нравственных оценках и представлениях.

Ранее мы рассматривали меры криминологической профилактики преступлений, вызванных отрицательным поведением потерпевшего.

Вместе с тем важную роль в предупреждении преступлений играет уголовно-правовая профилактика, представляющая собой систему «уголовно-правовых средств, воздействующих на сознание граждан в целях недопущения совершения преступлений»[185].

Включая в себя общую и специальную превенции, уголовно-правовое предупреждение осуществляется при помощи норм уголовного закона; собственно наказания и иных мер принудительно-воспитательного характера (условное осуждение, принудительные меры воспитательного воздействия и пр.).

Обладая многими чертами, присущими специально-криминологической профилактике, уголовно-правовое предупреждение отличается от него рядом специфических методов и средств обеспечения предупредительного процесса (в частности, применение принуждения как основного метода).

При анализе личности виновного, совершившего преступление вследствие отрицательного поведения потерпевшего, было отмечено, что исследуемые преступления носили ситуативный характер при отсутствии ярко выраженной антисоциальной направленности субъекта преступления. Именно по этой причине среди виновных крайне низок процент лиц, ранее совершавших преступные деяния. С этих позиций представляется целесообразным при рассмотрении мер уголовно-правового предупреждения обратить особое внимание на проблему общей превенции насильственных преступлений, вызванных отрицательным поведением потерпевших.

Под общей превенцией традиционно принято понимать предупреждение совершения преступлений со стороны неустойчивых граждан путем воздействия на их сознание. При этом акцент делается на таком средстве воздействия как устрашение.

На угрозу наказания как основную превентивную меру неоднократно указывали такие видные ученые, как М. Д. Шаргородский, А. А. Пионтковский, И. С. Ной, И. И. Карпец и др.[186] Не умаляя важную роль устрашения в системе общего предупреждения преступлений, не следует, однако, абсолютизировать ее значимость, как и не следует относить ее к второстепенным средствам индивидуальной превенции. Думается, прав А. М. Яковлев, утверждая, что «расчет только лишь на устрашающую, сдерживающую силу наказания в борьбе с преступностью был бы недальновидным и неэффективным. Хорошо „социализированный“ человек не совершает преступлений вовсе не из страха перед грозящим наказанием, а в результате успешной социализации»[187].

Результаты ранее проводившихся социологических исследований доказывают тот факт, что большинство законопослушных граждан не совершают преступлений в силу своих убеждений и нравственных установок, а не из-за страха перед уголовной ответственностью и наказанием. Для того чтобы такие лица в последующем не совершили преступления (например, вследствие отрицательного поведения потерпевшего), устрашение должно сочетаться с другим не менее важным средством общей профилактики – воспитательным воздействием.

Уголовный закон призван не только карать лиц, совершивших преступление, но и оказывать на сознание граждан идеологическое и психологическое воздействие. При этом эффективность борьбы с преступностью во многом зависит от повышения общепредупредительной роли уголовного закона, включая процесс его принятия и применения, связанный с назначением и исполнением уголовного наказания.

В уголовном законе содержатся различные по своему содержанию нормы. В зависимости от специфики общепревентивной роли их условно можно разделить на следующие подгруппы:

1) воздействующие угрозой наказания;

2) оказывающие воспитательное воздействие;

3) использующие оба вышеуказанных средства общей превенции.

Функцию устрашения в Уголовном кодексе выполняют нормы Особенной части УК, регламентирующие уголовную ответственность за конкретные преступления и устанавливающие определенные санкции.

Воспитательное воздействие на граждан оказывают нормы Общей части, раскрывающие задачи уголовного законодательства и принципы его применения, указывающие на основания уголовной ответственности, предусматривающие виды наказания и принципы их назначения, а также виды освобождения от уголовной ответственности и наказания.

Третью группу составляют нормы, осуществляющие свою предупредительную функцию посредством установления санкций за действия, которые могут привести к еще более тяжким последствиям либо способствовать совершению правонарушений (например, ст. 119 УК – Угроза убийством или причинение тяжкого вреда здоровью).

Более того, нормами «двойной превенции» принято считать нормы, предусматривающие освобождение от уголовной ответственности при добровольном отказе от доведения начатого преступления до конца, а также нормы, дифференцирующие уголовную ответственность в зависимости от стадий совершения преступлений и др.

Особо следует остановиться на нормах уголовного права, которые применительно к исследуемым преступлениям осуществляют предупредительное воздействие не только на преступника, но и на провоцирующую жертву. Речь идет о статьях, предусматривающих освобождение от уголовной ответственности за отсутствием состава преступления в случаях, когда лицо причиняет вред в состоянии необходимой обороны или при задержании лица, совершившего преступление.

Вышеназванные нормы выполняют функцию общего предупреждения с момента принятия уголовного закона. Однако превентивная роль уголовного законодательства существенно усиливается при практическом его применении, когда становится очевидным, насколько закон актуален и авторитетен.

Для того чтобы уголовно-правовые нормы активнее воздействовали на сознание граждан, необходим более продуманный подход к законодательным формулировкам. И особенно в тех случаях, когда между наказуемостью и ненаказуемостью какого-либо деяния совсем незначительная грань. В частности, неопределенность присуща законодательному определению необходимой обороны, а также норме, регламентирующей вопросы причинения вреда при задержании лица, совершившего преступление.

В целях успешного предупреждения совершения преступлений необходимо восполнить пробелы в уголовном законодательстве, исключить из него аналогии, уточнить терминологию и усовершенствовать санкции, приведя их в соответствие с реалиями времени.

На предупредительную роль уголовного закона влияет и его фактическое применение. В частности, негативно сказывается на состояние преступности неправильная квалификация деяний, которая ведет к неоправданно мягкому или строгому наказанию. Э. А. Саркисова обоснованно отмечает, что «несправедливое назначение чрезмерно сурового наказания не будет эффективным и в осуществлении общей превенции, ибо страх притупляет сознание людей, тем более если он вызывается несправедливым показанием»[188].

Иными словами, для решения задачи общего и специального предупреждения необходимо строжайшее соблюдение принципа индивидуализации наказания, т. е. соответствие последнего характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного.

Следующим непременным условием эффективности общепредупредительной роли уголовного закона является соблюдение принципа неотвратимости наказания. Но в этом направлении мы не можем похвастаться успехами. Суровость российских законов, как справедливо подметил М. Е. Салтыков-Щедрин, всегда смягчалась необязательностью их исполнения. К сожалению, подобную практику мы можем наблюдать повсеместно.

Если объектом общепредупредительного воздействия уголовного закона является неопределенный круг лиц, то специальная превенция направлена на предупреждение совершения новых преступлений лицами, ранее совершившими преступные деяния и подвергшиеся уголовной ответственности.

Особенностью специального предупреждения является также то, что оно становится результатом принудительного воздействия на личность. Принуждение (принуждать – приневолить, силовать, заставлять)[189] предполагает «определенные стеснения, лишение возможности пользоваться теми или иными благами, действовать так, а не иначе, совершать определенные поступки и отказываться от других»[190].

Основной уголовно-правовой мерой специального воздействия является наказание, но наряду с ним предусмотрены и иные меры: условное осуждение, условно-досрочное освобождение, принудительные меры воспитательного характера и др.

Назначение конкретному лицу наказания или применение к нему других средств уголовно-правового воздействия должно быть психологически обусловленным; оно должно так воздействовать на сознание виновного, чтобы последний воспринимал его как справедливую меру ответственности, применяемую в строгом соответствии с законом.

Ранее подчеркивалось, что ни чрезмерно строгое наказание, вызывающее озлобление у лица, ни очень мягкое, развивающее у него ощущение безнаказанности, не могут эффективно воздействовать на психику человека, так как в обоих случаях наказание воспринимается виновным как несправедливое. Как справедливо отметил И. И. Карпец, «будучи строго индивидуальным, наказание тогда достигает своих целей, когда оно целесообразно и справедливо. Если наказание несправедливо, оно не способствует исправлению виновного, а, наоборот, может озлобить, ожесточить его, т. е. не достигает цели частного предупреждения»[191].

При назначении наказания необходимо знать все обстоятельства совершенного преступления, особенности виновного, его характер, взгляды на жизнь, на отношение к моральным ценностям. Учет данных обстоятельств позволит вынести справедливое наказание, смысл которого будет понятен осужденному и которое будет эффективно воздействовать на него.

Именно поэтому закон и практика должны требовать от судебных органов постоянного, тщательного и осмысленного учета личности виновного и конкретных обстоятельств дела.

При этом к преступлениям, вызванным отрицательным поведением потерпевшего, суды должны подходить с особой тщательностью.

Как свидетельствует практика, в случаях совершения насильственных преступлений под влиянием аморального или противоправного поведения жертвы преступник считает себя пострадавшей стороной. Опрос лиц, осужденных за убийство и причинение вреда здоровью, показал, что многие из них (78 %) винят в совершении преступления исключительно потерпевшего, при этом 63 % виновных полагают, что впредь не пойдут «на поводу» у жертвы и не совершат преступления.

При вынесении сурового наказания такие преступники чувствуют себя «страдальцами», несправедливо осужденными за свою решительность и принципиальность. Их исправление будет успешным лишь тогда, когда они в полной мере осознают общественную опасность своих действий.

В связи в этим может возникнуть вполне справедливый вопрос: «Если виновный не обладает ярко выраженной антиобщественной установкой (на чем ранее мы делали акцент), то что тогда подлежит коррекции и исправлению?»

Ответ на этот вопрос достаточно прост: «Осужденному необходимо привить убеждение в том, что жизнь и здоровье людей является высшей ценностью и нет ничего, что могло бы эти ценности умалить». Требуется также воспитать в нем убеждение, что уголовный закон охраняет жизнь, здоровье, честь и имущество всех граждан без исключения.

Однако осуществление данной задачи осложнено тем, что при совершении преступлений вследствие отрицательного поведения потерпевших, субъект воспринимает жертву как антиобщественное лицо, вышедшее за рамки правовых или моральных норм. Расправляясь с ним, виновный внутренне оправдывает свое поведение; более того, он ставит потерпевшего на одну ступень с собой по отношению к закону.

В случае назначения таким преступникам излишне сурового наказания суд добьется лишь того, что озлобит их, убьет веру осужденных в справедливость законов. С другой стороны, излишне мягкое наказание создаст у виновного представление о своей безнаказанности и также не приведет к исправлению.

Глава 2. Дифференциация уголовной ответственности и отрицательное поведение потерпевшего

2.1. Понятие дифференциации уголовной ответственности

До недавнего времени правовой литературы, посвященной непосредственно дифференциации уголовной ответственности, было очень мало. Эта область исследовалась такими учеными, как И. М. Гальперин, П. С. Коробов, С. Г. Келина, Г. Л. Кригер, Л. Л. Кругликов, Ю. Б. Мельникова, но они в большинстве своем рассматривали дифференциацию в аспекте сравнения ее с индивидуализацией ответственности, иногда даже не различая их между собой.

На сегодняшний день дифференциация уголовной ответственности изучается в трех основных направлениях. Во-первых, как принцип уголовной политики, во-вторых, как деятельность законодателя, в-третьих, как разграничение ответственности в зависимости от определенных обстоятельств. В рамках данного исследования будет рассмотрено лишь третье направление.

Термин «дифференциация» происходит от латинского «differentia», что означает различие[192].

В русский язык это понятие первоначально вошло как математический термин, означавший поиск разности величин[193]. В дальнейшем оно стало общеупотребимым, и сейчас под дифференциацией понимается расчленение, различение отдельного и частного при рассмотрении, изучении чего-либо[194]. При этом дифференциация не является синонимом слова «деление»[195]. Смысловая нагрузка рассматриваемого понятия состоит, на наш взгляд, в поиске различий между явлениями, понятиями, частями, которые составляют единое целое или могут быть объединены более общим понятием.

Именно поэтому неприемлемо отождествление дифференциации и классификации. Подобную неточность допускает Ю. Б. Мельникова[196]. Автор не различает данные понятия. Между тем при дифференциации в каком-либо общем явлении происходит выделение его составляющих, а при классификации наблюдается обратный процесс – отдельные явления и понятия распределяются, упорядочиваются по отдельным признакам на классы, объединяются в систему.

Весьма интересно, на наш взгляд, определение дифференциации уголовной ответственности, данное Т. А. Лесниевски-Костаревой. Автор рассматривает это явление «как градацию, разделение, расслоение уголовной ответственности в уголовном законе, в результате которой законодателем устанавливаются различные уголовно-правовые последствия в зависимости от типовой степени общественной опасности преступления и типовой степени общественной опасности личности виновного»[197].

При несомненных достоинствах данного определения, оно, по нашему мнению, имеет существенный терминологический недостаток. Если «разделение» и «расслоение» употребляется в словарях для разъяснения смысла дифференциации, то понятия «градация», на чем автор делает акцент, там не содержится. Происходит замена «дифференциации» на иной термин – «градация», что не только не разъясняет объем и сущность рассматриваемого понятия, но и искажает его.

На наш взгляд, дифференциация уголовной ответственности как различение ее вида, объема и характера в зависимости от определенных условий не укладывается в смысловое значение градации, так как последняя подразумевает «постепенный, последовательный переход от одного к другому, постепенное возвышение, усиление (понижение, ослабление)»[198]. Градация понимается как движение по одной шкале путем изменения какого-либо признака. Для дифференциации же мало одной оси координат. «Дифференциация происходит в нескольких измерениях: по виду, размеру, характеру»[199]. Кроме того, ей не всегда свойственны размеренность и последовательность, порой она характеризуется «резкими» изменениями ответственности (например, специальные виды освобождения от ответственности).

Необходимо также отметить, что для дифференциации более характерно значение различения, разграничения, выделения, а не разделения, расслоения. Последние представляют некий механистический подход в виде деления целого на части, что не соответствует сущности рассматриваемого явления.

Помимо вышеназванного, существуют и иные определения дифференциации уголовной ответственности.

Так, П. В. Коробов понимает под ней «установление государством в уголовном законе различного объема неблагоприятных уголовно-правовых последствий для лиц, совершивших преступления, основанное на учете характера и степени общественной опасности содеянного, личности и степени общественной опасности виновного»[200].

В уголовном праве рассматриваемое понятие определяют также как «выделение в законе такого разнообразия мер уголовно-правового характера, которое в наибольшей мере соответствовало бы разнообразию типов преступлений и лиц, их совершающих»[201].

В. И. Курляндский видит сущность дифференциации «не в определении различных уровней ответственности по отношению к индивидуальному случаю нарушения, а в том, чтобы классифицировать формы ответственности в зависимости от наиболее типичных свойств, характеризующих в обобщенном виде различные группы правонарушений»[202]. Автор допускает уже отмеченную нами неточность: он отождествляет дифференциацию и классификацию.

По мнению Г. Л. Кригер, «дифференциация ответственности является исключительной прерогативой законодателя, который определяет в более или менее типизированном виде объем и пределы соответствующей юридической ответственности, связывая их с определенными критериями и признаками, закрепленными непосредственно в законе»[203].

Основное различие между приведенными определениями состоит в том, что авторы по-разному подходят к основанию дифференциации.

Под «основанием» в русском языке понимается «опорная часть, основа; существенный признак, по которому распределяются явления, понятия»[204]. Рассматривая дифференциацию уголовной ответственности как различение, разграничение, выделение законодателем условий и обстоятельств, при которых возможно или необходимо изменение объема, характера и вида уголовной ответственности, дадим свое определение основанию дифференциации.

Как нам представляется, основание дифференциации – это существенный признак, по которому происходит различение, разграничение, выделение законодателем объема уголовной ответственности.

Существует множество различных подходов к данному понятию, но не со всеми из них можно согласиться.

Так, лишено информативности определение М. С. Поройко, которая называет основанием дифференциации «всесторонний учет обстоятельств дела»[205].

Н. М. Кропачев указывает на общественную опасность преступления как на основание, не конкретизируя это утверждение[206].

Ю. Б. Мельникова и А. И. Коробеев относят к основаниям дифференциации уголовной ответственности обстоятельства, смягчающие и отягчающие ответственность[207], а также личность преступника[208], не различая между собой основания дифференциации и индивидуализации ответственности.

Ошибочна точка зрения В. И. Курляндского, называющего основными критериями разграничения уголовной ответственности характер общественной опасности содеянного и другие обстоятельства[209]. Под последними автор понимает социальные, экономические и иные критерии[210].

По мнению А. В. Василевского, основанием дифференциации являются характер и степень общественной опасности деяния и личности, а также другие обстоятельства (например, постпреступное поведение). Автор особо отмечает: «Мы не склонны исключать из основания дифференциации изменение характера общественной опасности, так как его изменение предусмотрено не только в Особенной части при выделении видов преступления, но и в институтах Общей части, что также влечет дифференциацию уголовной ответственности»[211].

Понимая под характером общественной опасности преступления его «качественную определенность, отраженную обязательными признаками состава»[212], а под степенью – «количественную характеристику опасности преступления, которая выражается в конкретном проявлении признаков состава преступления в индивидуальном деянии»[213], с определением А. В. Василевского согласиться нельзя. Несомненно, характер общественной опасности выступает основанием, но не дифференциации, а непосредственно установления уголовной ответственности.

Наиболее убедительной представляется позиция Т. А. Лесниевски-Костаревой, которая считает «принципиально важным признать основанием дифференциации уголовной ответственности типовую степень общественной опасности содеянного и типовую степень опасности лица, совершившего преступление»[214].

Действительно, типовая степень более абстрактна, нежели индивидуальная. Введение такого признака позволяет более четко разграничивать индивидуализацию и собственно дифференциацию уголовной ответственности. Однако, соглашаясь с данным утверждением автора, трудно признать его правоту в следующем случае.

В доктрине уголовного права сложилась традиция определять понятие через выявление их противоположностей. Думается, такую тенденцию в науке можно только приветствовать. Однако при этом следует избегать искажений в трактовках и замены понятий. Так, Т. А. Лесниевски-Костаревой в качестве противоположного «дифференциации» уголовной ответственности предложен термин «интеграция»[215].

Под интеграцией в русском языке понимается объединение частей в одно целое[216]. Для уголовной ответственности такая трактовка неприемлема, так как ответственность не дробится. Противоположным дифференциации ответственности мы предлагаем считать термин «унификация», т. е. «приведение чего-либо к единой норме, к единообразию»[217].

Т. А. Лесниевски-Костарева употребляет в качестве противоположного дифференциации оба эти термина, иногда через запятую, но при этом отдает предпочтение не унификации, а интеграции[218]. В связи с различием в сущности данных понятий вряд ли правомерно их совместное употребление. В свете высказанных замечаний нужно признать более удачным понятие «унификация» в качестве противоположного «дифференциации» уголовной ответственности.

Однако природу данных понятий невозможно уяснить, не раскрыв сущность уголовной ответственности, поскольку именно она является предметом унификации и дифференциации.

В уголовно-правовой науке десятки лет идут острые споры относительно сущности уголовной ответственности. Объясняется это некоторыми историческими особенностями. Дело в том, что в отечественное уголовное законодательство категория «ответственность» вошла без предварительного научного обоснования и использовалась неоднозначно и даже противоречиво, что дало импульс для продолжительных доктринальных споров. При этом сторонники различных точек зрения в подтверждение своей позиции ссылались на один и тот же закон – Уголовный кодекс.

В настоящее время ученые обозначают свою причастность к проблеме уголовной ответственности, присоединяясь к одной из существующих точек зрения.

Среди последних наибольшее распространение получили следующие:

Уголовная ответственность – это:

1) уголовное наказание, применение санкции[219];

2) мера государственного принуждения, применяемая к лицу, совершившему преступление; реальное претерпевание им определенных лишении; принудительное осуществление таких лишении[220];

3) обязанность лица, совершившего преступление, дать отчет в содеянном, подвергнуться мерам уголовно-правового воздействия, претерпеть лишения личного или имущественного характера, наказание[221];

4) категория, которая определяется через правовой статус, правовое положение лица, совершившего преступление; она идентифицируется с уголовным правоотношением либо определяется через совокупность уголовно-правовых, процессуальных и исполнительных отношении[222].

Каждая из названных позиций, помимо достоинств, имеет ряд недостатков.

Так, определения уголовной ответственности как наказания или как реального осуществления государственного принуждения (первый и второй подходы) представляются слишком узкими, сводящими ответственность к одной из форм ее реализации. Кроме того, действующий уголовный закон различает рассматриваемые понятия (гл. 11–12 УК РФ).

Что же касается третьего определения, то, на наш взгляд, правовая обязанность не может отождествляться с правовой ответственностью. Правовая обязанность лица, осужденного за совершение преступления, исполняется в принудительной форме, вопреки воле обязанного лица.

Как пишет С. Н. Братусь, «ответственность – это не обязанность претерпевания последствий, проистекающих из правонарушения, а само их претерпевание в состоянии принуждения»[223]. Такого же мнения придерживается и Н. И. Загородников. Он отмечает: «Ответственность – это уже исполнение под принуждением обязанности. Обязанность может быть исполнена или не исполнена. Но когда наступает ответственность, т. е. приводится в действие аппарат принуждения, выбора у ответственного лица нет, – оно не может не выполнить действий (или бездействия), составляющих содержание реализуемой обязанности»[224].

На наш взгляд, наиболее приемлемым является четвертое определение, позволяющее рассматривать ответственность в двух аспектах: позитивном и негативном. Первый аспект выражает обязанность не совершать деяний, признаваемых законом преступлениями, а второй – обязанность претерпеть меры уголовно-правового воздействия вследствие совершения преступления[225]. Эти два аспекта не противоречат друг другу; напротив, они выражают стороны одного и того же понятия.

Сторонники выделения в содержании уголовной ответственности позитивной стороны чаще подвергались критике, чем поддерживались. Так, М. X. Фарукшин отмечал абсурдность тезиса о том, что все граждане несут позитивную уголовную ответственность с момента издания уголовного закона[226].

Аналогичную позицию занимает Ю. Ткачевский. По мнению автора, «ответственность – это то, что следует за какими-то действиями (бездействием). Лицо отвечает за них. Позитивные действия в принципе не могут вызвать ответственность, за них поощряют. Основная часть людей не совершает преступления не потому, что это может повлечь уголовную ответственность, а в силу абсолютного неприятия такого рода деятельности, которая противоречит их взглядам и убеждениям. Невозможно представить себе человека, который одновременно «несет позитивную ответственность» чуть ли не за все преступления, перечисленные в УК РФ… Вместе с тем несомненно, что уголовный закон оказывает позитивное – воспитательное воздействие, но оно позитивной ответственностью не является»[227].

Как отмечает В. И. Курляндский, «позитивная ответственность – это не правовая категория, а категория правосознания, этики, правовой культуры. Поэтому неубедительны попытки перенести концепцию позитивной юридической ответственности в уголовно-правовую сферу»[228].

Но если это так, то как объяснить то обстоятельство, что «одним из важнейших отличий дифференциации и индивидуализации уголовной ответственности является то, что дифференцируется в законе потенциальная абстрактная ответственность… Индивидуализируется же непосредственно сама ответственность в ходе ее установления и реализации, в том числе на основе дифференцирующих норм»[229]?

По нашему мнению, позитивная уголовная ответственность существует уже в рамках общепредупредительных правоотношений: в момент издания уголовного закона государство и любой дееспособный (вменяемый) гражданин вступают в общепредупредительные правоотношения.

Законодатель конструирует модель преступного деяния и предусматривает меры ответственности за него. И именно в момент издания уголовного закона происходит дифференциация уголовной ответственности законодателем. Она проявляется уже на том этапе, когда в Общей части уголовного закона определяется, следует ли за совершение того или иного преступления в обязательном порядке привлекать лицо к уголовной ответственности либо возможно освобождение от нее. Такое решение тесно связано с категоризацией преступлений в Общей части уголовного закона. Определяя, вслед за законодателем, к какому виду преступления (составу) относится содеянное, мы ориентируемся на разбивку Особенной части уголовного закона на главы и разделы, на отдельные статьи (и закрепленные в них составы) и расположение статей. Этот процесс находится за рамками собственно дифференциации ответственности, которая уступает место дифференциации оснований уголовной ответственности. Законодатель устанавливает ответственность, определяя ее основание (состав преступления) и типовое наказание. Это по сути процессы криминализации и пенализации.

Дифференциация ответственности вновь вступает в свои права при учете квалифицирующих и привилегирующих признаков содеянного. На следующем этапе, когда решается вопрос о назначении виновному конкретной меры наказания, имеет место уже индивидуализация уголовной ответственности[230].

Определяя дифференциацию уголовной ответственности как разграничение законодателем объема предусмотренной в законе уголовной ответственности при изменении типовой степени общественной опасности преступного деяния и лица, его совершившего, нельзя не рассмотреть виды такого разграничения.

Так, А. А. Тер-Акопов предлагает разделить дифференциацию уголовной ответственности на два вида[231]:

освобождение лица от уголовной ответственности;

дифференциация наказания в рамках санкции.

К сожалению, под вторым видом автор понимает процесс назначения наказания (т. е. его индивидуализацию).

Другие ученые[232] также выделяют два вида дифференциации: осуществляемую в Общей и Особенной частях Уголовного кодекса.

По нашему мнению, в основе классификации должно лежать не место осуществления дифференциации, а ее сущностные свойства. С этих позиций представляется справедливой и обоснованной точка зрения Т. А. Лесниевски-Костаревой, выделяющей:

1) дифференциацию уголовной ответственности посредством различения типового наказания;

2) дифференциацию в собственном смысле слова, без трансформации этого процесса через различение наказания[233].

Первый вид дифференциации осуществляется с помощью такого специфического средства, как квалифицирующие и привилегирующие признаки состава преступления[234]. Свойство последних отражать в законе типовую степень общественной опасности закономерно приводит к различению типового наказания, а через него и уголовной ответственности так, чтобы преступлениям с повышенной (пониженной) общественной опасностью соответствовали адекватные меры уголовной ответственности (типового наказания).

Второй вид дифференциации осуществляется посредством освобождения от уголовной ответственности. Данный институт регламентирован нормами главы 11 УК РФ и так называемыми специальными видами освобождения от ответственности за отдельные виды преступлений.

Помимо вышеназванных средств дифференциации, некоторые авторы выделяют еще одно средство – институт смягчающих и отягчающих обстоятельств. Они отмечают, что «данный институт закреплен в УК… Он типичен, обязателен и имеет определенное влияние на ответственность. Смягчающие и отягчающие обстоятельства служат конкретизации ответственности. В них закреплены наиболее типичные обстоятельства, которые имеют определенное влияние на ответственность»[235].

Представляется неверной позиция Л. Л. Кругликова и А. В. Василевского, которые утверждают, что «смягчающие и отягчающие обстоятельства являются самостоятельным дифференцирующим уголовную ответственность институтом, который наиболее полно применяется при индивидуализации ответственности и способствует реализации принципов справедливости и гуманизма»[236]. С этим утверждением трудно согласиться по нескольким причинам.

Во-первых, авторы, на наш взгляд, не обращают должного внимания тому обстоятельству, что дифференцируется ответственность, а индивидуализируется в соответствии со ст. 61 и 63 УК РФ наказание.

Во-вторых, они не проводят четкого различия между такими уголовно-правовыми категориями, как дифференциация и индивидуализация. Между тем они различаются не только по своему содержанию, но и по субъекту и объекту осуществления.

В-третьих, указание авторов на «типичность» смягчающих и отягчающих обстоятельств не должно приводить к смешению оснований дифференциации и индивидуализации ответственности.

Помимо средств дифференциации, следует выделять и такую категорию, как дифференцирующие обстоятельства.

Под обстоятельством понимают «случай, происшествие или отношение, совместимое с каким-либо делом»[237], «условие, определяющее положение, существование чего-либо»[238].

Следовательно, дифференцирующее обстоятельство – это условие дифференциации, а не ее основание, как считают некоторые авторы.

Основанием является типовая степень общественной опасности деяния и лица, его совершившего. Что же касается обстоятельств, то некоторые из них принадлежат к институтам, которые сами по себе уголовную ответственность не дифференцируют, но эти обстоятельства применяются в качестве дифференцирующих в других институтах.

Так, категоризация преступлений классифицирует все преступные деяния на виды в зависимости от максимума санкции. Такую классификацию саму по себе нельзя назвать дифференциацией уголовной ответственности. Однако это одно из дифференцирующих обстоятельств, и многие нормы содержат в качестве условия дифференциации конкретные категории преступлений (например, в разделе 4 УК РФ).

В доктрине уголовного права дифференцирующие обстоятельства классифицируются по различным основаниям.

Так, по направлению влияния на изменение объема ответственности возможно выделение снижающих и повышающих ответственность обстоятельств[239].

По содержательному моменту дифференцируемой ответственности можно различать обстоятельства, относящиеся к субъективной и объективной сфере.

Однако наиболее информативна, на наш взгляд, классификация данных обстоятельств по сущностным характеристикам, которые отражают и их криминологическую обоснованность. По данному основанию можно выделить следующие виды дифференцирующих обстоятельств:

1) влияющие на изменение типовой степени общественной опасности совершенного деяния;

2) характеризующие личность виновного;

3) иным образом влияющие на ответственность.

В рамках данных видов нами выделяются следующие подвиды: среди обстоятельств, влияющих на типовую степень общественной опасности деяния:

а) неоконченная преступная деятельность;

б) соучастие;

в) извинительные условия (превышение пределов необходимой обороны, превышение мер, необходимых для задержания преступника);

г) отрицательное поведение потерпевшего; д) тяжкие последствия совершенного преступления;

среди обстоятельств, отражающих типовую степень общественной опасности личности виновного:

а) возраст;

б) пол;

в) должностное положение и другие виды специальных субъектов;

г) мотив совершения преступления;

д) роль при совершении преступления в соучастии;

е) жестокость, садизм, причинение мучений;

ж) использование беспомощного состояния потерпевшего или осознание особо охраняемого статуса потерпевшего;

з) использование оружия и других средств;

и) использование принуждения, доверия;

к) особое эмоциональное состояние и др.

К третьему виду можно отнести[240]:

постпреступное поведение виновного:

а) явка с повинной, деятельное раскаяние, способствование раскрытию преступления, оказание медицинской помощи потерпевшему, возмещение ущерба и вреда, примирение с потерпевшим;

б) добровольный отказ организатора или подстрекателя, если не удалось предотвратить преступление;

в) множественность преступлений;

г) неисполнение возложенных судом обязанностей или принудительных мер воспитательного воздействия, уклонение от исполнения наказания, поведение при отбывании наказания; объективные условия, влияющие на ответственность:

а) случайное стечение обстоятельств или стечение тяжелых жизненных обстоятельств;

б) условия чрезвычайного положения, стихийного или иного общественного бедствия, массовых беспорядков;

в) объективное изменение обстановки;

г) истечение срока давности;

д) тяжелая болезнь;

е) амнистия.

Данную классификацию следует признать примерной, так как многие обстоятельства выступают в комплексе, одновременно характеризуя типовую степень общественной опасности преступления и лица, его совершившего.

Отнесение подобных обстоятельств к той или иной категории условно, но оно тем не менее отражает сущностные моменты дифференцирующих обстоятельств, используемых для достижения целей уголовной ответственности и наказания.

Особый интерес представляет такое дифференцирующее обстоятельство, как отрицательное поведение потерпевших. Согласно вышеизложенной классификации, такое поведение характеризует типовую степень общественной опасности преступления, но при этом оно выступает в комплексе с другими обстоятельствами (например, с извинительными условиями – ст. 108 и 114 УК РФ). В составах ст. 107 и 113 УК РФ наряду с отрицательным поведением жертвы дифференцирующим обстоятельством выступает особое эмоциональное состояние виновного, что характеризует типовую степень общественной опасности субъекта преступления.

2.2. Дифференциация уголовной ответственности с учетом отрицательного поведения потерпевшего

Поведение потерпевших играет значительную роль не только в генезисе преступного деяния, но и в процессе дифференциации уголовной ответственности.

Оно является важным дифференцирующим обстоятельством, находящим свое отражение в уголовном законе с помощью такого дифференцирующего средства, как привилегирующие признаки. Подобное законодательное решение основывается на положении о том, что «нет места ни социальной, ни природной предопределенности (фатальности) к совершению преступления»[241].

Отрицательное поведение потерпевших выступает внешним фактором, который оказывает влияние на действия субъекта преступления, преломляясь через его сознание. Изменение равновесия высшей нервной деятельности, вызываемое провоцирующими действиями жертвы, неизменно сказывается на нормальном течении интеллектуальных и волевых процессов, а следовательно, и на поведении человека. Очень часто наблюдается искажение межличностного восприятия, когда субъектом преувеличивается враждебность жертвы, неверно оцениваются причины и мотивы ее поведения. Это обстоятельство изменяет ситуацию в худшую сторону и вызывает у субъекта неадекватные действия.

Отрицательное поведение потерпевшего, на наш взгляд, должно существенно сужать границы уголовной ответственности субъекта преступления потому, что является для него случайным фактором, который трудно предвидеть, руководствуясь большинством существующих в обществе правил поведения.

Законодатель учитывает это и предусматривает два вида обстоятельств, влияющих на квалификацию преступления и ответственность лица в зависимости от отрицательного поведения жертвы – состояние аффекта и превышение пределов необходимой обороны.

В основе такого решения лежат, на наш взгляд, объективный и субъективный критерии.

Провоцирующее виктимное поведение, являясь внешним фактором, воздействует на субъекта преступления двояко. С одной стороны, оно влияет на формирование побуждений личности, когда сознание субъекта опосредует связь между поведением потерпевшего и преступным результатом (субъективный критерий). Ответственность лица, совершившего преступление, во многом зависит от того, какую роль поведение жертвы играет в формировании психического отношения виновного к своему деянию и его последствиям.

С другой стороны, субъект преступления взаимодействует с потерпевшим как с одним из элементов преступной ситуации (объективный критерий). В этом случае виктимная провокация играет «роль катализатора, способного ускорить или облегчить совершение преступления»[242]. Неправомерное, безнравственное поведение жертвы снижает самоконтроль преступника. Лицо, находящееся в эмоционально напряженном состоянии, принимает решение совершить преступление в трудных обстоятельствах, к которым оно не подготовлено. Решение принимается не по убеждению в его правильности, а потому, что человек не обладает достаточной выдержкой и не может тщательно обдумать его[243].

По нашему мнению, психика субъекта в такой момент характеризуется преобладанием оборонительной тенденции или оборонительной доминанты. Последняя определяется в психологической литературе как максимальный очаг нервного возбуждения[244], через призму которого преломляются восприятие и оценка обстановки, регулируется поведение лица.

Не последнюю роль в выборе поведения играет психологическая установка субъекта преступления.

Многие авторы совершенно справедливо отмечают отсутствие у лица, совершающего преступление вследствие превышения пределов необходимой обороны или в состоянии аффекта по причине отрицательного поведения потерпевшего, антиобщественной установки. Присоединяясь к данной точке зрения, мы не можем согласиться с позицией А. Н. Костенко, полагающего, что «различие аффективного преступления от неаффективного не в том, что аффективное не является проявлением индивидуалистского модуса личности (асоциальной установки), а неаффективное таким не является. Различие в том, что в состоянии аффекта затрудняется управление человека собой, своим поведением и ему трудно управлять проявлением всякого модуса личности (установки), в том числе и индивидуалистского»[245]. Неточность данной позиции объясняется тем, что в доктрине уголовного права о наличии антиобщественной (асоциальной) установки говорят лишь в том случае, «когда гипертрофированность моральных и ценностных качеств у человека приобретает устойчивую негативную направленность»[246].

Однако это не значит, что лицо не имеет никакой психологической установки. Человек – не раб случая. Он реагирует на внешние условия и строит собственное поведение в соответствии со своими мотивационными потребностями и тенденциями.

Согласно мнению Р. Акоффа и Ф. Эмери, индивид строит модель ситуации выбора на основе своих убеждений относительно: доступных для него способов действия, возможных результатов этих способов, возможных состояний окружения выбора, вероятностей того, что каждое возможное состояние окажется истинным, эффективности доступного способа действий по каждому возможному результату в каждом возможном состоянии окружения выбора, удельного веса ценностей возможного результата[247]. «Кризисная ситуация ставит человека перед выбором и стимулирует его рефлексию. Но какую из имеющихся альтернатив он выберет, зависит от него самого, его сознания и установки»[248].

Отрицательное поведение потерпевшего порождает в субъекте преступления определенный конфликт мотивов, который переходит затем в анализ и оценку всех «за» и «против» каждого возможного варианта поведения. Лицо, избирающее правомерный вариант, как правило, делает это в силу привычки подчиняться закону, либо страшась наказания («находя свое положение более выгодным, чем возможное благо в результате неправомерного акта»[249]).

Исследования подтвердили: преступники главным образом ориентированы на внешние факторы, что определяется сугубо личностными предпосылками. Разные авторы называют данные предпосылки по-разному: отношениями личности (В. Н. Мясищев); направленностью личности (К. К. Платонов, А. П. Тузов); внутренней позицией (Л. И. Божович); личностным смыслом (А. Н. Леонтьев); ценностной ориентацией (А. В. Петровский); диспозицией личности (В. А. Ярдов); установкой личности (Д. Н. Узнадзе).

Мы придерживаемся последней точки зрения. Установка, на наш взгляд, выражается в склонности, ориентированности, готовности личности совершать акт, могущий удовлетворить наличную потребность в конкретной ситуации.

В психологии выделяется три вида установок:

– бессознательная – на осуществление отдельного психологического акта;

– ситуативная установка, проявляющаяся в поведении и переживании человека в определенной ситуации;

– личностная – выражающаяся в готовности человека постоянно вести себя определенным образом[250].

При совершении преступления, предусмотренного ст. 107, 108, 113 или 114 УК РФ, у субъекта, по нашему мнению, «срабатывает» насильственная ситуативная установка. К сожалению, в условиях нашего общества она проявляется все чаще. Насилие пронизывает все сферы общества.

Как показали проведенные нами исследования, 8 % респондентов сталкиваются с ним в семье; 12 % – на улицах города; 80 % – наблюдают по телевидению. При этом категорически осуждают демонстрацию насилия в СМИ 30 % респондентов, в то время как одобряют ее 28 %, остальные относятся безразлично.

Долгое время в криминологических исследованиях теория установки не принималась. Понимаемая в психологии как «общее состояние всякого живого существа, активизирующее его деятельность помимо участия сознательных психических функций, помимо познавательных, эмоциональных и волевых актов»[251], установка, по мнению советских ученых, «создавала ошибочное представление о том, что сознательные поступки могут определяться предсознательными состояниями»[252]. На сегодняшний день, когда категория бессознательного заняла достойное место в криминологии, роль установки в механизме преступного поведения стала для всех очевидной.

Насильственная ситуативная установка может выступать и как результат личной практики (закрепление в сознании определенных поведенческих реакций), и как заимствование чужого опыта по разрешению конфликтов. Но не стоит отождествлять ее с личностной установкой. В отличие от последней она проявляется в строго определенных условиях, когда ситуация довлеет над личностью преступника, действия совершаются по первому побуждению, без обдумывания и оценки с позиции морали и закона.

Насильственная ситуативная установка включается тогда, когда «ситуация вынуждает к немедленным и не всегда обдуманным действиям»[253]. Фрустрация, стресс или аффект, вызванные конфликтной ситуацией, несут большую детерминационную нагрузку. При этом не обязательно, чтобы они возникали немедленно. Психические состояния могут иметь свою «историю»[254]. Так, установлено, что люди, бывшие жертвами насилия в детстве, во взрослом возрасте с большей вероятностью совершают насильственные преступления в условиях серьезного конфликта[255].

В рассматриваемых нами случаях у лица, совершающего преступление вследствие отрицательного поведения потерпевшего, срабатывает «программа» реагирования на определенный раздражитель. Но так как практическая реализация данной «программы» носит отрицательную с точки зрения закона оценку, уголовная ответственность субъекта не исключается. Однако она уменьшается вследствие того, что эту «программу» вызвало к жизни отрицательное поведение потерпевшего.

Безусловно, провокация преступления снижает степень его общественной опасности. Но, анализируя преступления по объективным и субъективным признакам, необходимо ответить на вопрос: какой элемент состава изменяется при совершении преступления в связи с отрицательным поведением потерпевшего.

Нам представляется верной позиция Ю. А. Афиногенова, который утверждает, что «снижение ответственности обусловлено именно снижением степени виновности субъекта, тогда как объективные признаки совершенного деяния не претерпевают изменений»[256]. Не вступая в полемику со сторонниками и противниками «вины потерпевшего», следует все-таки признать, что в определенной мере уменьшение степени виновности субъекта преступления происходит вследствие возложения какой-то части вины за совершенное преступление на потерпевшего. Однако вина в данном случае рассматривается не в уголовно-правовом, а в криминологическом значении.

Ряд ученых, в числе которых В. С. Минская, В. И. Полубинский и др., считают, что законодатель дифференцирует ответственность виновного не только в зависимости от типовой степени общественной опасности совершенного им деяния, но и от степени защиты государством интересов потерпевшего. «Можно сказать, что защита интересов потерпевшего от покушения на убийство при превышении пределов необходимой обороны понижается, а защита интересов потерпевшего в связи с выполнением им служебного или общественного долга повышается»[257].

Как нам представляется, данное утверждение противоречит ст. 19 Конституции РФ, в которой говорится, что «все равны перед законом и судом». А это означает, что все люди без исключения имеют право на равную защиту (курсив мой. – С. Э). Другое дело, что законодатель, руководствуясь принципом справедливости (ст. 6 УК РФ), дифференцирует уголовную ответственность субъекта (а не охрану потерпевшего) в зависимости от степени общественной опасности деяния и личности совершившего его лица.

Рассмотрим случаи законодательного разграничения уголовной ответственности с учетом отрицательного поведения потерпевшего.

2.2.1. Дифференциация уголовной ответственности за преступления, совершенные в состоянии аффекта (ст. 107 и 113 УК РФ)

Законодатель, дифференцируя уголовную ответственность в зависимости от типовой степени общественной опасности деяния и лица, его совершившего, выделил посредством привилегирующих признаков специальные – «извинительные»[258] – составы: убийство в состоянии аффекта, причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью в состоянии аффекта (ст. 107 и 113 УК РФ).

Дифференцирующими обстоятельствами при этом выступили:

– особое эмоциональное состояние виновного – аффект;

– отрицательное поведение жертвы – насилие, издевательство, тяжкое оскорбление, иные противоправные или аморальные действия (бездействие), а также длительная психотравмирующая ситуация.

И первое и второе обстоятельства не бесспорны и нуждаются в уточнениях.

Начнем с внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта). Уже давно было подмечено, что чувства и эмоции, вызывая изменения в высшей нервной деятельности, способны повлиять на нормальное течение интеллектуальных и волевых процессов, а, следовательно, на поведение индивида. Однако лишь аффективное состояние способно вызвать качественный сдвиг в психике человека и оказать существенное влияние на его деятельность.

Под влиянием аффекта действия «как бы вырываются у человека, не вполне регулируются им»[259]. Нарушается структура сложной деятельности, в то время как сами действия протекают быстрее, возникает тенденция к автоматизму. Действия человека уже не соответствуют его ценностной личностной установке. В состоянии аффекта индивиду трудно удержать себя от насилия в ответ на провоцирующие действия других лиц, он руководствуется ближайшими мотивами, побуждающими его к насильственному разрешению конфликта.

Данное психическое состояние учитывалось законодателем еще с древних времен. В Русской Правде современному «аффекту» соответствовал термин «обида». Согласно ст. 18 данного документа за совершение преступления в «обиде» виновный нес пониженное наказание. Статья 1455 ч. 2 Уложения о наказаниях 1845–1855 гг. гласила: «Подлежит ответственности тот, кто учинит убийство, хотя и без обдуманного заранее намерения или умысла, в запальчивости или раздражении, но, однако же, и не случайно, а зная, что посягает на жизнь другого»[260].

Уголовное Уложение 1903 г. разделило по степени влияния на ответственность случаи совершения убийства в состоянии волнения (ч. 1 ст. 458) и ситуации, когда сильное душевное волнение было вызвано противоправными действиями потерпевшего (ч. 2 ст. 458). В последнем случае убийство наказывалось менее строго.

В Руководящих началах по уголовному праву РСФСР 1919 г. указывалось лишь на состояние запальчивости как на смягчающее обстоятельство (ст. 12 УК). Впоследствии данное положение было закреплено в УК 1922 г. (ст. 25).

Уголовный кодекс РСФСР 1926 г. предусмотрел специальные составы: умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (ст. 138), и умышленное легкое телесное повреждение, не опасное для жизни, но причинившее расстройство здоровья (ст. 144).

Уголовный кодекс РСФСР 1960 г. выделял понятия «сильное душевное волнение» и «внезапно возникшее сильное душевное волнение». Первое выступало как общее смягчающее ответственность обстоятельство (п. 5 ст. 38 УК РСФСР), а второе служило необходимым признаком составов преступлений, предусмотренных ст. 104 и 110 УК РСФСР. Однако эти понятия носили оценочный, нестрогий характер. Подразумевалось, что состояние сильного душевного волнения возникает не внезапно, субъект в какой-то мере успевает приспособиться к нему, подготовиться к тому, чтобы сдержать проявления ответных действий. «Его психика находится в более благоприятных условиях, волнение не вызывает дезорганизацию волевой сферы»[261], в то время как «состояние внезапно возникшего сильного душевного волнения» «характеризуется особенно резкими изменениями в деятельности организма и субъективно ощущается как сильно и бурно проявленные эмоции»[262].

Закрепление в Особенной части УК РФ 1996 г. (ст. 107 и 113 УК) понятия «аффект» было целесообразным и своевременным.

К сожалению, этого нельзя сказать об Общей части кодекса: исключение сильного душевного волнения из перечня смягчающих обстоятельств правильным решением не назовешь.

Уголовный кодекс РСФСР 1960 г. смягчение наказания ставил в зависимость от определенного эмоционального состояния субъекта, от способности лица сознавать значение своих действий и руководить ими. УК РФ 1996 г. придает самостоятельное значение противоправности и аморальности поведения потерпевшего, явившегося поводом совершения преступления (п. 3 ч. 1 ст. 61). Совершенно права О. Д. Ситковская, утверждая, что «новая редакция в законе рассматриваемого смягчающего обстоятельства не принимает во внимание несколько существенных моментов»[263].

Действительно, законодатель игнорирует анализ причинной непосредственной связи между действиями потерпевшего и виновного; не учитывает того, что аффектогенная ситуация порой создается не потерпевшим, а другим человеком, находящимся на месте преступления. «Привязать понятие аффекта только к случаям эмоциональной разрядки в отношении лица, создавшего ситуацию, значит ограничить следователя и суд в индивидуализации ответственности с учетом данного обстоятельства, если причиной аффекта были действия третьего лица»[264]. На наш взгляд, сомнительна также законодательная трактовка действий потерпевшего только как повода.

Несмотря на все преимущества введения в уголовный закон специального термина «аффект», нельзя не отметить определенные недостатки данного решения.

Основная проблема заключается в том, что законодатель, отождествив «внезапно возникшее сильное душевное волнение» и «аффект», не решил, считать ли последний формально-юридическим или общепсихологическим понятием.

Рассмотрение «аффекта» только как правовой категории подчас приводит к тому, что значительную часть преступлений суды квалифицируют по ст. 107 и 113 УК РФ, игнорируя судебно-психологическую экспертизу[265]. Согласно другому подходу аффект следует рассматривать только в рамках общей психологии. Но это может привести к тому, что преступления будут признаваться аффектированными лишь при диагностике «аффекта» в узком смысле слова. В такие рамки сильное душевное волнение, вызванное длительной психотравмирующей ситуацией (кумулятивный аффект), никак не «вписывается».

В целом же в психологии, начиная с работы Р. Крафт-Эбинга[266], выделяется два вида аффекта: физиологический и патологический. Под последним понимается эмоциональное состояние, характеризующееся сумеречным состоянием сознания, искаженным восприятием окружающего в ответ на неожиданно сильный раздражитель (а в некоторых случаях – без внешнего повода) и завершающееся резким психическим и физическим истощением[267]. Патологический аффект возникает, как правило, у психически неполноценных лиц и во всех случаях исключает вменяемость.

В течение длительного времени считалось правомерным выделение еще одного самостоятельного вида – «физиологического аффекта на патологической почве». Речь шла об аффектах, возникающих у алкоголиков, психопатов, истеричных лиц, т. е. у лиц с психическими расстройствами в рамках вменяемости.

Однако, на наш взгляд, нет основания для выделения особого вида аффекта; нужно говорить лишь об определенном влиянии психического расстройства в рамках вменяемости на совершение преступления. Согласно ст. 104 и 110 УК РСФСР 1960 г. внезапно возникшее сильное душевное волнение представляло собой не что иное, как физиологический аффект. Но в доктрине уголовного права существовали и иные точки зрения.

Согласно одной из них, «уголовной ответственности по ст. 104 и 110 УК РСФСР должны подлежать как лица, совершившие преступление в состоянии физиологического аффекта, так и лица, находившиеся в момент совершения преступления в состоянии патологического аффекта»[268]. Эта позиция в корне ошибочна, так как при патологическом аффекте человек является невменяемым.

Ныне действующий УК РФ придал уголовно-правовое значение не только классическому физиологическому, но и кумулятивному аффекту.

Под последним в психологии понимается «общепсихологический аффект, возникающий на фоне более или менее длительного стресса, сопровождающегося внутриличностным конфликтом и состояниями фрустрации вследствие неудачных стратегий совладающего (копинг) поведения в условиях длительной психотравмирующей ситуации»[269].

Ряд авторов не согласны с тем, что кумулятивный аффект является самостоятельным видом аффекта. Так, по мнению О. Д. Ситковской, «имеются лишь два варианта – аффект может быть либо патологическим, либо физиологическим»[270]. С этой позицией можно согласиться.

Все психологические свойства аффекта нашли отражение во введенном в науку термине «физиологический аффект», который описывает феноменологию эмоциональной реакции, обладающей определенными диагностическими признаками. «Кумулятивный» вариант «физиологического» аффекта соответствует данным признакам.

Согласно психологическим исследованиям, душевное состояние определяется как аффект, если оно имеет четкую трехфазную структуру:

предварительная фаза (или подготовительная стадия);

основная (стадия взрыва), на пике развития которой ограничивается способность к осознанно-волевой регуляции поведения;

заключительная фаза (стадия истощения), сопровождающаяся психической и физической астенией.

Особенность кумулятивной разновидности аффекта состоит в том, что его подготовительная стадия может длиться до нескольких месяцев или лет, в течение которых складывается психотравмирующая ситуация и возрастает воздействие психотравмирующих факторов. Повторное возникновение таких факторов в виде побоев, издевательств, оскорблений, придирок и скандалов ведет к длительному накоплению эмоционального напряжения. «Аффективный взрыв наступает, как правило, по незначительному поводу, который динамизирует накопившееся психическое напряжение подобно детонатору»[271].

Законодатель учел данные особенности, предусмотрев в качестве привилегированных составов убийство, причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью в состоянии аффекта, вызванного длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего.

Психологи, наряду с собственно «кумулятивным» аффектом, выделяют несколько разновидностей аффективных состояний, развивающихся по кумулятивному принципу. Это «эмоциональное возбуждение» и «эмоциональное напряжение».

Первое возникает как результат глубокой «катастрофической» фрустрации в условиях затяжного конфликта у лиц, отличающихся робостью, нерешительностью и повышенной чувствительностью, стремящихся избежать открытых столкновений[272]. В состоянии «эмоционального возбуждения» уровень стресса достигает высокой степени, но не выглядит как взрыв.

Рост «эмоционального напряжения», как правило, обусловливается конфликтной ситуацией, исчерпывающей психические ресурсы субъекта и ведущей к существенному снижению самоконтроля за счет доминирования аффективной мотивации, имеющей для субъекта сверхценный, сверхзначимый характер и тем самым затрудняющей восприятие и оценку окружающей действительности[273]. При «эмоциональном напряжении» возникает очень интенсивный стресс, который в силу определенной констелляции личных особенностей и длительной психотравмирующей ситуации не находит разрядки в реакции возбуждения, но, тем не менее, на высоте своего развития вызывает частичное сужение сознания и, собственно, ограничивает возможности осознанно и произвольно регулировать свои действия[274].

Ряд авторов данные аффективные состояния отождествляет с аффектом как таковым. Как отмечает Ф. С. Сафуанов, «эти промежуточные состояния служат основой определения основного экспертного понятия – аффект». Применительно к ст. 107 и 113 УК РФ данная позиция представляется неверной.

Действительно, указанные выше состояния протекают без эмоциональных взрывов, лишены признака «внезапности» и поэтому не могут являться разновидностями аффекта в его классическом понимании. Однако с практической точки зрения все не так просто и однозначно, если учитывать, что аффекту, вызванному длительной психотравмирующей ситуацией, внезапность с позиции психологии также не свойственна.

Отсюда можно сделать вывод: Уголовный кодекс по сути подменяет значения заимствованных из психологии понятий, отождествляя аффект и внезапно возникшее сильное душевное волнение, которые соотносятся между собой как общее и частное. Конструируя составы ст. 107 и 113 УК РФ, законодатель, на наш взгляд, важное значение придавал не внезапности аффекта, а тому, что в подобном душевном состоянии лицо не способно в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими.

Как нам представляется, рассматриваемые составы необходимо дополнить психологическим критерием, характеризующим степень снижения интеллектуальных и волевых способностей лица во время совершения аффективного преступления. Такой подход вполне согласуется со взглядами психологов, считающих, что уголовное право имеет дело с эмоциональными реакциями, «оказывающими существенное влияние на сознание и поведение»[275].

Что же касается «классического» физиологического аффекта, то традиционно он определяется как «кратковременная реакция на стрессовое воздействие, сопровождаемая бурными, плохо контролируемыми действиями, возникающая в условиях реальной угрозы и выражающаяся в значительном эмоциональном напряжении»[276], «кратковременное, резко выраженное, стремительно развивающееся состояние человека, которое характеризуется сильным и глубоким переживанием, ярким внешним проявлением, сужением сознания и снижением контроля за своими действиями»[277]. Выделяют четыре признака данного вида аффекта:

1) реактивность: возникает как реакция на острый раздражитель;

2) внезапность возникновения;

3) острота протекания: аффект имеет характер острого психического переживания;

4) импульсивность поведения: эмоциональное переживание сопровождается бурной двигательной активностью[278].

На одном из этих признаков мы остановимся подробно. В русском языке под «внезапностью» понимают «то, что вдруг, неожиданно наступило»[279]. В прежнем УК она именно так и рассматривалась, помогая разграничивать аффект (ст. 104, 110) и сильное душевное волнение (п. 5 ст. 38 УК РСФСР).

На сегодняшний день «внезапность» имеет субъективное и объективное значения. В субъективном смысле она означает неожиданность аффективных проявлений для самого субъекта, а в объективном – их неожиданность для других лиц, прежде всего для потерпевших и свидетелей.

В доктрине уголовного права «внезапность» нередко отождествляется с отсутствием временного разрыва между провоцирующими действиями потерпевшего и аффективными действиями субъекта[280].

Однако внезапность аффекта состоит в том, что он возникает неожиданно, а не «немедленно как ответная реакция на противоправное или аморальное поведение потерпевшего»[281]. Подобную неточность, на наш взгляд, допускает С. В. Бородин, утверждая, что «разрыв во времени между указанными возможными действиями потерпевшего и сильным душевным волнением невозможен. Если допустить такой разрыв, то сильное душевное волнение будет лишено внезапности возникновения, которая характерна для физиологического аффекта»[282]. Но внезапная и немедленная реакции могут не совпадать, и уж тем более быстрота ответных действий не отражает природу аффекта. Если верна точка зрения С. В. Бородина, то как следует квалифицировать деяние в следующем случае?

У К. была вечеринка. Находясь в состоянии алкогольного опьянения, он заснул, а глубокой ночью проснулся. Проходя на кухню попить воды, он в одной из комнат увидел лежащих в обнимку свою жену и одного из гостей. На кухне он напился воды и только тогда до него «дошло» значение увиденного. Осознанное вызвало у К. аффект, под влиянием которого он нанес жене и ее любовнику тяжелые ножевые раны[283].

На наш взгляд, при оценке таких случаев следует принимать во внимание подмеченное психологами свойство центральной нервной системы медленно приходить в движение и медленно успокаиваться. Это положение позволяет допустить определенный временной промежуток между провокационными действиями и возникшим аффектом.

Верной представляется позиция В. С. Минской и Г. И. Чечеля, утверждающих, что «внезапность возникновения сильного душевного волнения не означает, что аффективные действия возникают на отрицательный раздражитель мгновенно. Промежуток времени между окончившимся отрицательным воздействием на человека и началом преступных действий субъекта, необходимый для принятия решения, должен быть не более чем время, в течение которого сохраняется состояние сильного душевного волнения»[284].

Б. В. Сидоров, занимая аналогичную позицию, замечает: «Важно, чтобы между нанесенной обидой и аффектом существовала действительная и непосредственная связь»[285].

На наш взгляд, при решении вопроса о внезапности сильного душевного волнения необходимо исходить из совокупности фактических обстоятельств: непосредственного повода, характера отношений участников конфликта, вида аффекта, а также характера и темперамента виновного.

Как показала практика, острота реакции человека на внешний раздражитель зависит от его индивидуально-психологических особенностей (например, темперамента), а также от состояния в момент совершения преступления (усталость, болезнь, раздражение, похмельный синдром и т. д.).

Так, у холерика состояние аффекта может возникнуть немедленно в ответ на провокацию жертвы. Меланхолики и флегматики, напротив, реагируют на ситуацию по прошествии определенного времени. Следовательно, в каждом конкретном случае необходимо выяснять, как формировалось аффективное состояние и чем объясняется задержка его возникновения. В рамках ретроспективной диагностики аффекта данная задача представляется весьма сложной, но, на наш взгляд, бесперспективной.

«Внезапности» в доктрине уголовного права придают и иное значение.

По мнению П. В. Симонова, сильное душевное волнение можно назвать внезапным тогда, когда «результат (аффект) как бы не вытекает по объективной оценке из характера внешнего воздействия, неадекватен этому воздействию… Аппарат эмоций включается тем энергичнее, чем ограниченнее возможность рационального выхода из сложившейся ситуации»[286]. На наш взгляд, автор совершенно необоснованно отождествляет «внезапность» и «неадекватность». Эти понятия отражают совершенно различные качества явлений и событий. Неадекватный действию другого лица поступок может быть внезапным, но может и не быть таковым.

В. И. Минская и Г. И. Чечель подходят к «внезапности» иначе, чем другие авторы. Они считают, что «аффекту предшествует внезапность провокации – действия потерпевшего в данный момент неожиданны для субъекта»[287]. На наш взгляд, авторы часто встречающуюся ситуацию ошибочно возвели в правило, но при этом не учли ряд обстоятельств. Человеческая психика в силу своих особенностей порой ищет повод для аффективной разрядки и находит его в поведении жертвы. В таких случаях о неожиданности провокации можно говорить с большой долей условности. И, конечно, внезапность негативного виктимного поведения полностью отсутствует тогда, когда имеет место длительная психотравмирующая ситуация. Как подчеркнул Верховный Суд РФ, для такой ситуации «характерна длительность (протяженность во времени) и она должна быть связана с аморальными или иными действиями потерпевшего»[288].

Как нам представляется, существующая редакция ст. 107 и 113 УК РФ лишила «внезапность» важного уголовно-правового значения, предусмотрев в качестве вызывающего ее фактора длительную психотравмирующую ситуацию. Доктрина уголовного права стремится помешать этому и в рассматриваемое понятие вкладывает не свойственное ему значение.

На наш взгляд, пришло время отказаться от признака внезапности и вообще исключить из статей 107 и 113 УК РФ указание на «внезапно возникшее сильное душевное волнение», поскольку оно есть не что иное, как один из видов аффекта.

В то же время необходимо расширить практическое применение статей, введя в их диспозиции более общий термин «аффективное состояние, оказывающее определяющее влияние на сознание и волю лица». Указание на степень влияния эмоциональных состояний на поведение виновного создаст определенный запас прочности юридическим формулам и позволит суду избежать ошибок при квалификации преступлений, спровоцированных отрицательным поведением потерпевших.

Для квалификации деяний, предусмотренных ст. 107 и 113 УК РФ, большое значение имеет анализ субъективной стороны, включающей в себя не только умысел, мотив, но и эмоции.

Как отмечал еще А. А. Пионтковский, «рассмотрение эмоциональной стороны совершенного деяния позволяет более глубоко понять его мотивы, направленность умысла и таким путем более глубоко выяснить характер вины в данном преступлении»[289]. По своей природе эмоции выражают качественную сторону деятельности, характеризуют глубоко субъективное отношение человека к происходящему, придают яркость и живость мотивам. «Они составляют динамико-энергетическую сторону мотивации, энергетический источник сознательной активности»[290]. Наиболее ярко эмоции проявляются при аффекте.

Что же касается формы вины, то, несомненно, аффектированные преступления – умышленные. Однако относительно вида умысла в доктрине уголовного права не выработалось единой позиции.

Практически все ученые единодушны в том, что следует выделять особый «аффектированный» умысел, который возникает и реализуется в состоянии аффекта, носит на себе его отпечаток.

Признавая существование данного вида умысла, нельзя согласиться с Я. Костарчук-Грушковой, утверждающей, что «внутренняя техническая сторона действия может быть результатом холодного помысла и следствием приготовлений, а фактическое действие непременно должно быть совершено в состоянии аффекта»[291].

Что же касается вида «аффектированного умысла», то большинство авторов предлагают в каждом конкретном случае исходить из фактических обстоятельств дела и допускают как прямой, так и косвенный умысел.

В. Н. Ткаченко, напротив, настаивает на существовании лишь косвенного умысла[292]. На наш взгляд, довод автора о том, что «умысел в этом случае возникает внезапно, человек в значительной мере теряет контроль над своими поступками, не может регулировать их интенсивность», характеризует лишь момент возникновения умысла, а не его вид.

В защиту позиции В. Н. Ткаченко выступает Т. Ткаченко. По его мнению, «человек в состоянии аффекта действует хаотично и нецеленаправленно, поскольку динамическая часть поведения преобладает над смысловой. Далее, вследствие перевозбуждения снижается возможность управления своим поведением. Это, в свою очередь, свидетельствует об отсутствии цели действий»[293].

Иную позицию высказывают психологи. Многие из них вообще отрицают наличие импульсивных действий в состоянии аффекта[294]. Авторы указывают, что «при совершении преступлений в состоянии сильного душевного волнения виновный не только предвидит наступление преступного результата, но и направляет свою волю на его достижение»[295].

Сторонники этой позиции особо подчеркивают, что в рассматриваемых случаях действия не являются непроизвольными, носят целенаправленный характер. «Для преступления, совершенного в состоянии аффекта как сложного волевого действия, присуще планирование, которое включает в себя выбор средств и путей, ведущих к достижению цели»[296]. Целенаправленность же действий говорит о том, что они совершаются с прямым умыслом. Ведь обязательный признак последнего – цель на достижение определенного преступного результата. Причем такой результат может выступать как в качестве конечной цели, так и средства для достижения других целей. То обстоятельство, что преступные последствия не всегда являются конечной целью, не меняет вид умысла: он остается прямым. «Различные психологические оттенки волевого отношения к наступившим последствиям не имеют значения и не трансформируют прямой умысел в косвенный»[297].

О том, что аффектированные преступления имеют свои цели, и, следовательно, могут считаться совершенными с прямым умыслом, говорит механизм их реализации[298].

Инициатива в обострении конфликта обычно принадлежит жертве. В ее действиях, как правило, содержится прямая провокация агрессии либо в форме собственных агрессивных действий, либо в виде угроз, шантажа или иных проявлений враждебности. Это приводит к нарастанию эмоционального напряжения у субъектов преступлений, которые расценивают сложившуюся ситуацию как реально опасную, угрожающую их жизни или иным ведущим ценностям, не видят выхода из нее. В процессе конфликта их поведение начинает определяться влиянием аффективно насыщенной цели. Ее формирование исходно соотносится с основными мотивами личности, однако в ходе развертывания конфликтной ситуации при дальнейшей эскалации конфронтации и невозможности достижения этой цели предполагавшимися ранее недеструктивными методами она на высоте эмоциональной вспышки приобретает сверхзначимый характер, автономизируется, происходит смещение мотива на цель. При этом нарушается операциональное обеспечение поставленной цели, селективность выбора средств и способов ее достижения, они носят полевой, зачастую аварийный, крайне деструктивный характер. Сознание субъекта в описываемом состоянии отличается выраженной суженностью, фиксацией на аффектогенном объекте, причем значительное число элементов ситуации, не связанных непосредственно с объектом, выпадает из поля восприятия.

В результате существенно нарушается способность к целостному осмыслению и оценке ситуации, резко ухудшается качество контроля за своими действиями и прогноз их возможных последствий. Можно сказать, что несмотря на относительную внешнюю упорядоченность активности субъекта, она носит исключительно полевой характер. Исходно мотиво– и целесообразная деятельность, направленная на преодоление конфликта, в процессе конфронтации и при острой фрустрации на фоне эмоционального возбуждения утрачивает внутреннюю интеграцию и согласованность составляющих ее звеньев. Криминальное поведение организовывается уже только аффективно обусловленной целью с выпадением этапа планирования и неадекватным операциональным обеспечением.

Это позволяет сделать вывод о том, что имеет место не столько мотивосообразная деятельность, сколько относительно упорядоченные действия, релевантные не мотиву, а аффективно насыщенной цели. Регуляция этих действий осуществляется механизмами не личностного уровня, а иерархически более низкого – индивидуального.

На наш взгляд, верна позиция Б. В. Сидорова, утверждающего, что «аффектированный вид умысла является в то же время частным проявлением прямого умысла. Он имеет признаки прямого, неопределенного и неконкретизированного или альтернативного умысла»[299].

Действительно, сознательный контроль человека в состоянии аффекта не исключается, а лишь уменьшается. Лицо осознает характер своих действий. Осознание же чего-либо означает возникновение в сознании того или иного представления о социальном содержании объективной действительности. «Человек осознает то, что воспринимает, когда понимает смысл воспринимаемого в контексте реальных событий, когда он учитывает возможные последствия своих поступков»[300].

Предвидение общественно опасных последствий носит различную степень определенности: лицо может предвидеть возможность или неизбежность этих последствий. «Неизбежность» в русском языке означает «неотвратимость, то, чего невозможно избежать или предотвратить»[301]. Однако, принимая во внимание, что предвидение является психическим отражением будущего, следует согласиться с мнением тех ученых, которые утверждают, что «опережающее отражение всегда вероятностно по своему характеру и обусловливается как стохастической природой окружающего материального мира, так и ограниченными возможностями прогностического аппарата живых систем»[302]. Именно поэтому акцент на предвидении неизбежности тех или иных последствий может привести к игнорированию любых вероятностных отклонений и к безнаказанности многих преступников.

Действительно, в состоянии аффекта виновный недостаточно ясно осознает значение своих действий, он предвидит возможность наступления последствий, но предвидение это носит общий характер. Однако этого вполне достаточно, чтобы говорить о наличии интеллектуальной стороны прямого умысла.

Что же касается волевых моментов, то в состоянии аффекта они присутствуют в виде желания причинить жертве зло, проучить ее. «Виновный, находясь в состоянии аффекта, принимает определенное волевое усилие для выполнения каких-либо преступных действий, не только предвидит, но и желает причинить потерпевшему вред. Суть, тем не менее, в том, что этот вред не всегда конкретизируется относительно конечного результата посягательства на жизнь и здоровье потерпевшего»[303]. С этой точкой зрения трудно не согласиться.

Волевой момент умысла аффектированных преступлений заключается в желании совершить преступные действия, находя известное облегчение или удовлетворение в самом факте нанесения ударов или ранений за несправедливо причиненную обиду.

Следует отметить, что преступления, совершаемые в состоянии аффекта, относятся к импульсивным деяниям. Термин «импульсивность» означает быстроту, с которой эмоция становится побудительной силой поступков и действий без их предварительного обдумывания и сознательного решения выполнить их. Отсюда можно сделать вывод, что аффектированные преступления безмотивны. Однако это далеко не так.

Как отмечает Ш. Н. Чхартишвили, «мотивом импульсивных деяний является чувство»[304]. При их совершении возникшее намерение сразу переходит в действие без попыток взвесить социальный характер деяния. Психологические побудители данных поступков получили название аффектогенных мотивов[305]. Среди них выделяют: мотив мести – 35 %; ревности – 31; обиды – 4; защиты – 7; «восстановления справедливости» – 21; иные – 2 %[306].

Б. В. Сидоров мотивом аффектированных преступлений считает «смешанное составное чувство, некую совокупность душевных переживаний, которые действуют в одном направлении, как бы «сливаясь» в единый поток, и оцениваются в целом, побуждая избрать преступный вариант поведения»[307]. По мнению автора, этот сложный ситуационный мотив является результатом совпадения отраженных в голове виновного потребностей в виде обиды, оскорбленного чувства собственного достоинства, сознания долга перед близким человеком, мести, ревности или иного нравственного чувства[308]. Иными словами, поведение человека в состоянии аффекта имеет полимотивированный характер.

Установление конкретных мотивов аффектированных преступлений затрудняется сложной природой аффекта. Как отмечает B. М. Розин, в таком состоянии «эмоции блокируют сознательные процессы, вырываются наружу и руководят поведением. В этой непривычной для субъекта психической реальности мотивы не всегда могут быть осознаны, поняты и объяснены»[309]. Опредмечивание аффектогенных мотивов носит искусственный характер, но, тем не менее, это необходимо для уяснения сути рассматриваемых составов и оценки общественной опасности деяния и личности виновного.

Начнем с ревности.

Обычно определяемая как мучительное сомнение в чьей-нибудь верности и любви, в преступном поведении она выходит за пределы субъективных переживаний, превращаясь в действенное побуждение. В таком виде ревность по своей сути близка к мести, что порой приводит к серьезной путанице.

И. Б. Степанова предлагает разграничить данные понятия применительно к убийствам следующим образом: мотив ревности имеет место в случае умышленного причинения смерти сопернику (сопернице), в случае убийства супруга (партнера) мотивом может выступать месть, озлобление, но не ревность[310]. В целом данное высказывание не лишено логики, но, как нам представляется, проводимое разграничение не играет существенной роли при рассмотрении аффектированных преступлений. Ревность участвует в формировании аффектогенного мотива не сама по себе, а наряду с неудовлетворенностью, чувством обиды и т. д.

Мотив мести обычно образуется на протяжении более или менее длительного времени в процессе различных отношений между субъектом и жертвой. Ситуация же выполняет роль непосредственного толчка к реализации выношенного желания. Несмотря на то, что многие авторы называют месть мотивом аффектированных преступлений, это далеко не так. Более того, месть «в чистом виде» – показатель отсутствия аффективного состояния.

Как справедливо подмечено Г. В. Назаренко, «агрессивные побуждения лица в состоянии аффекта деблокируются, высвобождаются и сочетаются с мотивом мести, который сам по себе находится за пределами мотивации»[311].

В. В. Лунеев полагает, что в аффектированных преступлениях преобладает мотив недовольства[312], Б. В. Сидоров же особо выделяет обиду – «сложное переживание, которое связано с несправедливо причиненным виновному огорчением, оскорблением, душевной болью»[313].

Г. В. Назаренко в числе основных называет мотив самоутверждения. По мнению автора, «агрессивное поведение, спровоцированное потерпевшим, может быть интерпретировано как мотив аффективного самоутверждения, который в отличие от обычного мотива самоутверждения побуждает к сохранению своего «Я» ценой посягательств на чужую жизнь или здоровье»[314]. Некоторые авторы называют мотивами провокационные действия потерпевших[315], в то время как последние выступают причиной либо поводом аффекта.

На наш взгляд, мотивы аффектированных преступлений могут включать в себя множество побуждений. Главное, чтобы они носили сугубо ситуативный и в целом извинительный с позиции общественной морали характер, были обусловлены провокационным поведением жертвы и вызывались состоянием аффекта.

Некоторые авторы, в числе которых Б. В. Харазишвили, отождествляют мотив и аффект[316]. Несмотря на некоторое сходство, данные понятия не следует отождествлять. Мотив – это побудитель активности, а аффект – эмоциональное состояние, под влиянием которого формируется побуждение.

На сегодняшний день в психологии различают аффекты гнева, ненависти (стенические) и отчаяния, страха, ужаса (астенические). Каждый из них выполняет в психике особую роль. В судебной практике чаще встречаются аффекты гнева и страха.

Аффект гнева относится к защитному рефлексу и носит агрессивный характер. Его самозащитный характер состоит в том, что человек испытывает потребность в эмоциональной разрядке путем агрессии как способе обретения оптимального состояния[317].

Аффект страха вызывается ситуациями, которые создают значительную угрозу наиболее важным благам человека. Он связан с безусловным оборонительным рефлексом[318]. Придание особой роли данному виду аффекта приводит к неверному утверждению, будто «в случае насилия, вызванного аффектом страха, оборонительные действия лица должны считаться правомерными»[319].

Однако целям и задачам данной работы в большей степени отвечает анализ не субъективных, а объективных критериев, среди которых важнейшую роль играет провоцирующее поведение жертвы.

Законодатель не указывает непосредственно на провокацию со стороны потерпевшего, однако по-другому данные деяния не назовешь. Под провокацией в русском языке понимается «предательское поведение, подстрекательство кого-нибудь к таким действиям, которые могут повлечь за собой тяжелые для него последствия»[320], «подталкивание кого-либо на вредные для него решения или действия»[321].

Как отмечает Б. В. Сидоров, «провоцирующие действия должны быть, во-первых, достаточно сильными раздражителями, способными вызвать состояние аффекта, во-вторых, свидетельствующими об извинительном характере возникшего аффекта; в-третьих, обстоятельствами, выступающими в качестве непосредственного повода возникновения аффекта и совершения в этом состоянии преступления»[322].

С этим положением можно согласиться, за исключением, пожалуй, третьего условия. Автор, на наш взгляд, не различает такие понятия, как толчок и повод. Поводом может быть лишь такое обстоятельство, которое независимо от поведения жертвы используется виновным в целях своего оправдания.

Спровоцированный аффект не имеет повода, поскольку последний – зацепка для необоснованного оправдания; субъективное отражение ситуации, определяющее достаточность последней для совершения преступления. Толчок же является объективной характеристикой.

Вывод о том, что виктимологическая провокация является причиной совершенного преступления, вытекает из законодательной конструкции составов ст. 107 и 113 УК РФ. Согласно данным статьям, убийство, причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью должны быть вызваны противоправными или аморальными действиями потерпевших.

«Вызвать» значит «обусловить, привести к чему-либо, явиться (послужить) причиной[323]». Только причина вызывает определенное явление или событие, а условие лишь этому способствует.

Но, как нам представляется, самодостаточной причиной аффектированных преступлений поведение жертвы быть не может. В таких ситуациях имеет место причинный комплекс, состоящий из объективных (виктимологический негатив) и субъективных (нравственно-психологических черт) элементов.

Ряд ученых разграничивают ситуации, когда аффектированные преступления совершаются лицами при наличии у них психических аномалий, гормональных сдвигов или опьянения и при отсутствии таковых. В первом случае поведение потерпевших определяют как повод, а во втором – как непосредственную причину[324]. При этом делается неверный вывод о том, что первая группа преступлений более опасна, нежели вторая.

В доктрине уголовного права противоправное и аморальное поведение потерпевшего порой называют основанием аффекта без какого-либо пояснения терминологии[325]. Г. В. Назаренко предлагает провоцирующее поведение потерпевших называть «источником» аффекта[326].

Как нам представляется, во избежание дальнейших споров провоцирующее поведение жертв следует отнести к факторам, вызывающим совершение преступления (как к более широкому, нежели причина или толчок, понятию), но не к поводам, так как преступление совершается в связи с деянием, а не по поводу поведения потерпевшего.

Рассмотрим подробнее виды виктимологической провокации.

В прежнем УК их круг был значительно уже. В ст. 104 и 110 УК РСФСР назывались лишь противозаконное насилие, тяжкое оскорбление и иное противоправное поведение. Введение новых признаков и расширение прежних, характеризующих отрицательные деяния потерпевших, должно положительно сказаться и уже сказывается на дифференциации уголовной ответственности лиц, совершивших преступление вследствие провокации.

Первым в диспозициях ст. 107 и 113 УК РФ и наиболее распространенным на практике видом провокационного поведения потерпевшего является насилие. Оно встречается в 37 % изученных нами уголовных дел.

Существует множество определений насилия. В общепринятом употреблении под ним понимается незаконное применение силы, принудительное, т. е. против воли другого лица, воздействие на него.

В философии данное понятие связывается с применением тем или иным классом различных форм принуждения в отношении других классов с целью приобретения или сохранения экономического и политического господства, завоевания тех или иных прав и привилегий[327].

Под насилием также понимают нарушение личной неприкосновенности[328] или «действие стеснительное, обидное, незаконное и своевольное»[329].

В уголовном праве рассматриваемое понятие употребляется как в общепринятом, так и в философском значениях. Так, А. А. Пионтковский отмечал, что «насильственное воздействие на личность состоит во всяком принуждении к действиям, противоречащим ее желаниям»[330].

Интересную позицию занимает В. Е. Христенко. Насилие, по его мнению, есть «форма проявления психического или физического принуждения по отношению к одной из взаимодействующих сторон делать что-либо вопреки своей воле, желаниям, потребностям»[331].

В доктрине уголовного права принято выделять два вида преступного насилия: физическое и психическое.

Под физическим насилием понимается любое общественно опасное и противоправное непосредственное воздействие на жизнь и здоровье человека, его права и свободы. Однако это не единственное определение.

Л. Д. Гаухман, например, ограничивает физическое насилие воздействием на организм человека[332]. С. В. Землюков считает, что оно является обобщенной формой причинения реального вреда здоровью человека и его личной неприкосновенности[333]. Л. В. Сердюк относит к физическому насилию и ограничение свободы человека, т. е. рассматривает его более широко[334]. Т. Ткаченко видит в нем лишь физическое воздействие на человека с помощью мускульной силы либо посредством орудий, механизмов, веществ, температур, электромагнитных процессов и т. д., способных причинить боль, телесные повреждения или смерть[335].

На наш взгляд, применяемое потерпевшим насилие следует рассматривать более широко и понимать под ним нанесение ударов, побои, истязания, причинение вреда здоровью различной степени тяжести, насильственное ограничение свободы, изнасилование и т. д. О применении потерпевшим физического насилия свидетельствует следующий случай.

Между Ш. и ее сожителем К., находившимся в состоянии алкогольного опьянения, возникла ссора, в ходе которой К. стал наносить Ш. удары руками и ногами по различным частям тела, причинив ей, согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, множественные телесные повреждения – скрытую черепно-мозговую травму в виде сотрясения головного мозга, кровоподтеки и ссадины головы, ушиб грудной клетки слева, множественные кровоподтеки других областей тела. В свою очередь, Ш., находясь в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного насилием со стороны потерпевшего, нанесла последнему не менее 4 ударов ножом в различные части тела, причинив К., согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, тяжкий вред здоровью. С полученными телесными повреждениями К. был доставлен в городскую больницу, где и скончался[336].

Изучение судебной практики показывает, что физическое насилие, вызвавшее аффект, как правило, является внезапным, причиняет острую и мучительную боль либо имеет оскорбительный характер и применяется публично. Насилие со стороны жертвы глубоко затрагивает психику виновного. Это и понятно, поскольку контраст между ожидаемой и реальной действительностью является одним из основных условий, благоприятствующих появлению особо интенсивных эмоций.

Чтобы установить, было ли обусловлено состояние аффекта действиями жертвы, нельзя ограничиваться оценкой тяжести причиненного насилия. Важно определить воздействие последнего на субъекта в данной конкретной ситуации, характер взаимодействия между вовлеченными в конфликт, наконец, личные качества виновного и потерпевшего.

Так, при проведении анкетирования на наш вопрос: «Что Вы сделаете в случае применения к Вам или Вашим близким физического насилия?» – 71 % мужчин и 36 % женщин ответили, что применят в ответ насилие; обратятся к помощи правоохранительных органов 21 % и 30 % соответственно; остальные попытаются разрешить ситуацию мирным путем. При этом только 11 % мужчин и 13 % женщин посчитали, что физическое насилие может вызвать у них сильное душевное волнение.

Психическое насилие выражается в угрозах причинить человеку физический или имущественный вред. На сегодняшний день большинство ученых-криминалистов (А. И. Рарог, В. Н. Кудрявцев и др.) в качестве признаков угрозы приводят два основных:

1) реальность. Она имеет место тогда, когда имелись основания опасаться осуществления этой угрозы;

2) непосредственность. Непосредственная угроза – это угроза «прямая, непередаточная, непереходная и независимая от посредства, промежуточной передачи либо помощи, содействия»[337]. В уголовном праве под ней понимают угрозу совершения действия в данный момент. Как отмечает А. А. Жижиленко, «в угрозе должна заключаться возможность немедленного осуществления; угроза злом, которая может реализоваться со временем, не может иметь особого значения, т. к. от нее всегда можно уберечься»[338].

В доктрине уголовного права нет единства относительно детерминационной нагрузки рассматриваемого насилия.

Так, Т. Ткаченко полагает, что «психическое насилие – научная категория и как таковая не имеет юридического значения. Насилие как признак аффектированных преступлений предполагает только физическое воздействие на человека»[339]. Автор подтверждает свою позицию тем, что на практике психическое насилие встречается редко.

Диаметрально противоположна точка зрения В. Е. Христенко. Автор пишет: «Практически все насилие носит вид психического насилия, в том числе физическое – боязнь получения еще больших повреждений, чем полученные. Физическое насилие можно рассматривать как продолжение психического. Исключение составляет неожиданное физическое насилие, внезапное нападение, смерть, повреждение каких-либо органов, приведшее к невозможности сопротивления»[340].

Не разделяя крайних позиций, хотелось бы отметить, что психическое насилие способствует возникновению аффекта не в меньшей степени, чем физическое.

По признаку общественной опасности применение угроз со стороны жертвы должно быть равным или почти равным физическому насилию. Но нельзя забывать и о субъективном значении угрозы: важно учитывать особенности психики виновного, его прошлый опыт и т. д.

На наш вопрос: «Что Вас может ввести в состояние сильного душевного волнения?» – 21 % мужчин и 8 % женщин назвали угрозу. Анализ уголовных дел показал, что аффектированным преступлениям предшествовали угрозы физической расправы в отношении виновного или его близких (14 %), угроза уничтожения имущества (1,6 %) или распространения позорящих сведений (1,2 %).

Введение в диспозиции ст. 107 и 113 УК РФ такой разновидности отрицательного поведения потерпевшего, как издевательство, является новеллой нового Уголовного кодекса. При этом законодатель не раскрывает его значение.

Слово «издевательство» возникло от древнерусского издети, издевати (дать имя, прозвище, обзывать)[341] и на сегодняшний день означает «злую насмешку, оскорбление, а также оскорбительный поступок, поведение по отношению к кому-либо, чему-нибудь»[342].

С. В. Бородин видит в издевательстве «насильственные действия, которые могут характеризоваться цинизмом и быть растянутыми во времени»[343].

А. Н. Красиков рассматривает данный вид виктимного поведения как «социально-отрицательное психическое воздействие на личность, разновидность психического насилия в отношении человека, но не в форме уголовно наказуемых угроз, а в особой, изощренной форме»[344].

Т. В. Кондрашова полагает, что издевательство, в отличие от оскорбления, осуществляется в пристойном виде. При этом автор не раскрывает свое видение «пристойности». По ее мнению, издевательство обычно носит длительный характер и может быть выражено в злой насмешке, глумлении над физическими недостатками лица или отдельными чертами характера, угрозе распространить вымышленные или действительные позорящие сведения[345].

В противовес Т. В. Кондрашовой А. Н. Попов утверждает, что «издевательство может проявляться в любой форме: циничной или подчеркнуто вежливой, словесной или физической. Оно может быть длительным и однократным, даже одномоментным»[346].

Проанализировав вышеперечисленные определения, можно сделать вывод, что издевательство, указанное законодателем в ст. 107 и 113 УК РФ, – это умышленное причинение потерпевшим нравственных и физических страданий виновному независимо от формы их осуществления и длительности.

На практике данный вид виктимного поведения выражается публично в форме оскорбительных насмешек (72 %) либо умышленных действий (28 %).

Издевательство во многом сходно с тяжким оскорблением, которое также указано в диспозиции ст. 107 и 113 УК РФ.

Как отмечает А. Пулатов, «тяжкое оскорбление может вызвать даже более сильный аффект, чем насилие, так как слово, воспринимаемое человеком, является для него реальным раздражителем, который может действовать сильнее, чем раздражитель первосигнальны»[347].

В ходе проведения анкетирования 26 % респондентов ответили, что оскорбление может ввести их в состояние аффекта. А на вопрос: «Что Вы сделаете, если Вас или Ваших близких оскорбляют?» – 21 % ответили, что применят насилие.

Изучение следственной и судебной работы показало, что характер оскорбления определяется не всегда верно, когда речь идет о наличии или отсутствии состояния аффекта при убийстве и причинении тяжкого или средней тяжести вреда здоровью. Суды подчас отказывают признать деяния совершенными в состоянии аффекта, ссылаясь на то, что оскорбление не было тяжким. При этом не всегда учитываются в совокупности все действия и поведение потерпевшего как до преступления, так и в процессе его осуществления.

Указание законодателем на тяжесть оскорбления говорит о том, что это оценочная категория, определение которой входит в компетенцию суда. Но это не исключает возможность существования доктринальных определений.

Оскорбление может быть признано тяжким тогда, когда оно характеризовалось «исключительным цинизмом, унижением чести и человеческого достоинства»[348].

По мнению B. C. Минской и Г. И. Чечеля, оно «является тяжким в том случае, если способно причинить потерпевшему такие нравственные страдания, которые по своему характеру и интенсивности не меньше, чем страдания, вызываемые физическим насилием»[349]. С вышеприведенными определениями нельзя не согласиться.

В целом же в отношении тяжкого оскорбления можно условно выделить две основные точки зрения.

Согласно одной из них (юридической), законодатель имел в виду оскорбление, охватываемое составом ст. 130 УК РФ, поскольку аффект может вызвать лишь циничное оскорбление.

Существует и психологическая точка зрения. В соответствии в ней оскорбление не обязательно должно быть тяжким с позиции закона, оно должно быть таким с позиции субъекта. Психологи полагают, что состояние аффекта может вызвать внешне самый незначительный стимул, в том числе «менее тяжкое оскорбление»[350].

В свете ныне действующего уголовного кодекса дискуссии о тяжести оскорбления, на наш взгляд, потеряли всякий смысл. В соответствии с прямым указанием закона, тяжкое оскорбление вызывает аффект. Следовательно, оно является сильным психогенным фактором, может предшествовать аффективной разрядке и вызывать эмоциональную вспышку.

Г. В. Назаренко предлагает заменить «тяжкое оскорбление» в ст. 107 и 113 УК РФ понятием «глубокое» оскорбление, которое «точнее выражает законодательную интенцию»[351]. На наш взгляд, замена одних оценочных понятий другими не прояснит ситуацию, не спасет от субъективизма оценивающих, а лишь создаст новые проблемы.

Многими учеными, в том числе В. С. Бородиным, совершенно несправедливо критикуется точка зрения В. И. Ткаченко, предлагающего при определении тяжести оскорбления учитывать состояние психического здоровья оскорбленного. Как показали специальные исследования, возникновение аффективных реакций у психопатических личностей объясняется их повышенной эмоциональностью, низким порогом фрустрации, недостаточностью интеллектуального и волевого контроля над своими действиями[352].

У психопатических личностей возникновение аффектогенных мотивов связано с большим многообразием конфликтных ситуаций, существенно большим диапазоном внешних воздействий, их содержания, интенсивности и длительности. Наряду с реальными психотравмирующими факторами, несущими угрозу типичным, общепринятым ценностям, достоинству личности, аффектогенную значимость приобретают так называемые условные психогении[353], затрагивающие измененную личностной дисгармонией сферу мотивов, установок, притязаний.

По нашему мнению, при определении тяжести оскорбления необходимо руководствоваться субъективным критерием. На общественную опасность лица, совершившего аффектированное преступление, влияет не объективная, а субъективная оценка тяжести оскорбления.

Именно поэтому бесполезна для следственной, судебной и экспертной практики дискуссия о том, возможен ли аффект, если унижение чести и достоинства с точки зрения объективной картины не является «грубым и глубоким», может ли с точки зрения нормального человека «менее тяжкое оскорбление» вызвать особенно болезненную реакцию.

Тяжесть оскорбления не должна подлежать типизированной оценке, а в каждом конкретном случае должна определяться характером восприятия оскорбления субъектом преступления, способностью данного поступка вызвать у виновного аффективное состояние.

Но возможен и другой вариант, а именно исключение из диспозиции ст. 107 и 113 УК РФ указания на тяжесть оскорбления.

Употребление данной оценочной категории кажется нам бессмысленным, поскольку наряду с тяжким оскорблением законодатель предусмотрел издевательство (причем без эпитета «грубое», что отвечало бы логике построения состава), а также иные противоправные деяния и аморальное поведение потерпевшего. При решении вопроса о наличии в действиях жертвы оскорбления правоохранительные органы должны установить, было ли умаление со стороны потерпевшего достоинства виновного путем противоправного или аморального с ним обращения и вызвало ли оно состояние аффекта.

К числу противоправных действий (бездействия) следует отнести кражу, вымогательство имущества, взятку, клевету, хулиганство, а также иные действия, нарушающие нормы административного, гражданского, семейного законодательства. Примером противоправного поведения потерпевшего может служить следующий случай.

Т. был приговорен Пятигорским городским судом к лишению свободы сроком на 6 месяцев за причинение тяжкого вреда здоровью в состоянии аффекта при следующих обстоятельствах: потерпевший М. похитил с бельевой веревки общего балкона вещи, принадлежащие Т., общей стоимостью 3 тысячи рублей и продал их за 100 рублей. В этот же день, встретившись с М., Т. предложил ему возвратить похищенные вещи, на что последний ответил нецензурной бранью. Такое поведение вызвало аффект у подсудимого, под влиянием которого он нанес М. не менее 3 ударов руками в область головы и не менее 3 ударов руками и ногами в область груди, причинив последнему, согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, травму головы и грудной клетки, ушиб вещества головного мозга с внутримозговым кровотечением, переломы ребер, ушиб ткани правого легкого, имеющие признаки тяжкого вреда здоровью, отчего наступила смерть М.[354]

В прежнем УК указывалось еще на такой признак противоправного деяния, как наступление либо возможность наступления тяжких последствий для виновного и его близких. На сегодняшний день рамки применения ст. 107 и 113 УК РФ расширены за счет исключения данного признака и введения нового – бездействия со стороны потерпевшего, если оно спровоцировало состояние аффекта у субъекта преступления.

Под аморальными деяниями, указанными в диспозициях рассматриваемых статей, обычно понимаются противоречащие нормам морали поступки.

Мораль же представляет собой «одну из форм общественного сознания, социальный институт, выполняющий функцию регулирования поведения людей во всех без исключения областях общественной жизни»[355]. В морали общественная необходимость, потребности, интересы общества выражаются в виде стихийно сформировавшихся и общепризнанных предписаний и оценок, подкрепленных силой массового примера, привычки, обычая, общественного мнения.

Однако в процессе развития общества моральные нормы и идеалы могут изменяться, что иногда затрудняет их оценку. Приведем самый типичный пример – измену.

Что такое измена? Толковый словарь определяет ее как «нарушение верности». Верность же – это стойкость и неизменность в чувствах, отношениях, в исполнении своих обязанностей, долга. Так, еще в древности от женщины требовалось строгое сохранение верности мужу, любые попытки даже невинного флирта расценивались как моральная распущенность. В современном обществе мораль несколько иная. С позиции отдельных представителей молодого поколения верность любимому человеку не может поколебать не только невинный флирт, но и случайные половые связи.

Оценка сексуального поведения всегда несла на себе сильный оттенок нормативности, меняющийся от одного общества к другому. Менялись нравы, менялась и оценка определенных поступков с позиции их нравственности.

На сегодняшний день общественное мнение еще не выработало единства по поводу образа половой жизни, если не считать того, что большая снисходительность проявляется по отношению к собственному полу. «По мнению социологов, в настоящее время в условиях научно-технической революции, урбанизации, бурного процесса эмансипации женщин и феминизации части мужчин, конфликт между новыми нравственными отношениями (активный поиск любовно-сексуальных отношений) и старой семейной моралью, требующей пожизненного единобрачия, обостряется»[356].

Между тем есть все основания полагать, что изменения в нравственных отношениях пока не коснулись фундаментальных основ семьи и брака, в частности такой проблемы, как супружеская измена. Она по-прежнему воспринимается болезненно и негативно оценивается общественной моралью.

Результаты интервьюирования свидетельствуют, что лишь 23,5 % опрошенных безоговорочно осуждают измену, 54 % полагают, что необходимо учитывать жизненные ситуации, а 22,5 % не осуждают неверность. Однако на вопрос анкеты: «Что Вас может ввести в состояние сильного душевного волнения?» – 61 % мужчин и 52 % женщин назвали измену близкого человека.

Наглядным примером совершения преступления вследствие измены близкого человека является дело Б. Подсудимая, узнав, что муж болен венерическим заболеванием, потребовала от него объяснений. Он признался, что был в интимной близости с П. Б. привела П. к себе домой, где попросила ее оставить семью в покое. В ответ П. заявила, что продолжит интимные отношения с супругом Б. и, если захочет, то с легкостью разрушит ее семью. Такое поведение вызвало у Б. состояние внезапно возникшего сильного душевного волнения, и она нанесла П. смертельные ножевые ранения. Суд обоснованно признал данное убийство совершенным из ревности в состоянии аффекта[357].

Очевидно, что в любом случае вопрос о значимости аморальных поступков потерпевшего решается судом на основе всех обстоятельств дела.

К числу критериев оценки должны относиться интенсивность и длительность аморального поведения и, конечно, его субъективная значимость для виновного.

Ранее указывалось еще на один признак – направленность действий потерпевшего непосредственно на виновное лицо. В действующем УК противоправное и аморальное поведение может быть направлено не только на субъекта преступления, но и на других лиц. Устанавливая данное положение, законодатель исходил из того, что подобное поведение одинаково затрагивает сферу эмоций не только тех, на кого они направлены, но и других людей, у которых живы чувства справедливости, альтруизма и сострадания.

Закрепление в УК длительной психотравмирующей ситуации как фактора, способного вызвать аффект, поколебало уже устоявшуюся в доктрине точку зрения, согласно которой внезапности сильного душевного волнения соответствует внезапность провокации.

Как показала практика, в длительной, травмирующей психику обстановке аффект может возникнуть с большей степенью вероятности даже при незначительном поводе. В этом проявляется один из его признаков – аккумуляция эмоций.

Прежний УК не учел эту особенность и не предусмотрел длительную психотравмирующую ситуацию в качестве основания возникновения аффекта. Однако надзорная практика нередко исходила из того, что ответственность за преступление, совершенное в аффективном состоянии, наступает и в том случае, когда данное состояние возникает как следствие неоднократных противозаконных действий потерпевшего, из которых последнее явилось непосредственной причиной возникновения такого состояния[358].

Как свидетельствуют психологи, кумулятивный аффект более криминогенен, нежели «классический» физиологический, поскольку лицо, находящееся в состоянии аффекта, возникшего в результате длительной психотравмирующей ситуации, к моменту совершения преступления обладает высоким криминогенным потенциалом. Исследования показали, что кумулятивный аффект имеет «максимально личностный опредмеченный характер»[359]. Состояние аффекта обусловлено не только ситуацией, но и личностными особенностями субъекта.

Последний, как правило, «склонен к застреванию на психотравмирующих моментах, к длительному переживанию и кумуляции аффективного напряжения. Существование длительной психотравмирующей ситуации, неспособность справиться с ней ведут к трансформации личности, ее патологическому развитию, повышению чувствительности, ложному осмыслению ситуации, расширению неотреагированных обид и накоплению эмоциональной напряженности до такой степени, что незначительное травмирующее воздействие вызывает тяжелый аффективный взрыв»[360]. Негативные эмоции субъекта ищут выхода и находят его в совершении преступления.

Результаты проведенного анкетирования показали, что 54 % респондентов готовы применить насилие к лицу, создающему длительную психотравмирующую ситуацию.

В ст. 107 и 113 УК РФ указывается, как минимум, на две характеристики ситуации, которые вызывают у нас возражение. Это «длительность» самой ситуации и «систематичность» противоправного или аморального поведения потерпевших.

Упоминание о длительности данной ситуации кажется нам излишним, если учитывать, что в законе отсутствуют временные критерии, позволяющие ее определять. Этого и не требуется, поскольку на практике психотравмирующая ситуация, как «совокупность внешних обстоятельств, деструктивно воздействующих на состояние психики»[361], может возникнуть мгновенно, а не существовать длительное время.

Некорректно, на наш взгляд, и требование о систематичности противоправных и аморальных действий потерпевших. Под системой в уголовном праве понимают совершение трех и более юридически тождественных действий в течение определенного времени, но не более одного года.

Возникает вопрос, зачем устанавливать дополнительные ограничения, если по диспозициям ст. 107 и 113 УК РФ состояние аффекта может быть вызвано даже одиночным противоправным или аморальным действием потерпевшего?

В ныне действующем УК есть еще одна новелла – это введение в ст. 107 квалифицированного вида убийства в состоянии аффекта. Речь идет о нескольких убийствах, совершенных одновременно или на протяжении короткого промежутка времени и охватывающихся единым умыслом виновного.

Представляется, что данная норма подлежит применению в тех случаях, когда состояние аффекта было вызвано двумя и более лицами, которые затем стали жертвами преступления.

В доктрине уголовного права данному вопросу уделяют недостаточное внимание. Убийство нескольких лиц рассматривается односторонне: не учитывается разновидность аффекта, неоднородность состава, количественное соотношение жертв-провокаторов и посторонних лиц.

Лишь С. В. Бородин в своей монографии поставил вопрос о квалификации тех случаев, когда один из потерпевших является «третьим лицом»[362]. Речь идет о так называемом смешанном аффекте («реакции мимо», по М. Г. Ревенко)[363], когда пострадавшими оказываются не виновники конфликта, а лица, весьма отдаленно с ними связанные или вообще не имеющие к ним отношения. Сложность анализа и оценки смещенного аффекта связана с трудностью установления непосредственной связи между преступлением и предшествующим провоцирующим воздействием.

Как нам представляется, ч. 2 ст. 107 УК РФ должна быть дополнена указанием на провокационность аффекта потерпевшими. Без такого указания данная уголовно-правовая норма крайне уязвима.

Множественное убийство, совершенное в состоянии аффекта, должно квалифицироваться по ч. 1 ст. 107 УК, если было вызвано провокацией одного потерпевшего; по ч. 2 ст. 107 – если аффект был спровоцирован двумя и более лицами. Убийство так называемых «третьих лиц», не участвующих в провокации, квалифицируются по ст. 105 (ч. 1 или п. «а» ч. 2 – в зависимости от количества жертв). Аффективное же состояние виновного может быть учтено как обстоятельство, смягчающее наказание в соответствии с ч. 2 ст. 61 УК РФ.

Подводя итог всему изложенному, мы предлагаем несколько изменить диспозиции ст. 107 и 113 УК РФ. Так, по нашему мнению, ст. 107 должна быть сформулирована следующим образом:

1. Убийство, совершенное в имеющем определяющее влияние на сознание и (или) волю лица аффективном состоянии, вызванном насилием, издевательством или оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, – «».

2. Убийство двух и более лиц, совершенное в имеющем определяющее влияние на сознание и (или) волю лица аффективном состоянии, вызванном указанными в части 1 настоящей статьи действиями (бездействием) потерпевших, а равно психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевших, – «».

Помимо указанных нами неточностей законодательной конструкции, имеются и иные недостатки.

Так, умышленные причинения тяжкого и средней тяжести вреда здоровью квалифицируются отдельно друг от друга, так как имеют разную степень общественной опасности (ст. 111 и 112 УК РФ). Если же они причинены в состоянии аффекта, то квалифицируются по одной статье с одной санкцией и могут влечь одинаковое наказание. Выходит, что за разные по степени общественной опасности последствия можно назначить одинаковое наказание, что представляется сомнительным.

В статьях 111 и 112 УК в качестве отягчающих обстоятельств предусмотрено причинение вреда здоровью двум и более лицам. При этом в ст. 113 УК указания на данный квалифицирующий признак нет.

Рассмотрев основания уголовной ответственности, необходимо проанализировать санкции ст. 107 и 113 УК РФ, поскольку именно они выступают «результатом» дифференциации.

Так, за аффективное убийство, предусмотренное ч. 1 ст. 107 УК, лицо наказывается ограничением либо лишением свободы на срок до 3 лет; ч. 2 ст. 107 предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок до 5 лет. В санкции ст. 113 УК РФ законодатель предусматривает ограничение либо лишение свободы на срок до 2 лет. Однако судить о справедливости санкций невозможно без анализа судебной практики.

Проведенные нами исследования показали, что в 100 % уголовных дел назначалось наказание в виде лишения свободы.

За преступления, предусмотренные ч. 1 ст. 107 УК, в 57 % случаев наказание составляло 1,5–2,5 года лишения свободы; в 29 % – от 2,5 до 3 лет и в 14 % – до 1,5 лет.

По ч. 2 ст. 107 УК РФ в 31 % случаев назначалось лишение свободы на срок до 3 лет, а в 69 % – от 3 до 5 лет.

За преступления, предусмотренные ст. 113 УК РФ, суд в 23 % случаев назначал лишение свободы на срок до 1 года; в 77 % – от 1 до 2 лет.

Полученные результаты позволяют заключить, что санкции ст. 107 и 113 УК РФ обоснованны, отвечают принципу справедливости и соответствуют требованиям практики.

Исследование проблем уголовной ответственности за аффектированные преступления невозможно без сравнительно-правового анализа уголовно-правовых норм зарубежных стран. Но поскольку целью данной работы не является освещение вопросов дифференциации уголовной ответственности за аффектированные преступления в зарубежном уголовном законодательстве, ограничимся лишь кратким изложением законодательного опыта некоторых стран.

Так, Уголовный кодекс Украины 2001 г., в отличие от УК РФ 1996 г., предусматривает ответственность за убийство (ст. 116) и причинение тяжких телесных повреждений (ст. 123), если они совершены в состоянии сильного душевного волнения (без указания на внезапность последнего), что, несомненно, расширяет границы применения данных норм и не требует проведения специальной судебно-психологической экспертизы.

Между тем значительно сужен по сравнению с российским законом перечень провокационных действий потерпевших. В их числе законодатель называет лишь противозаконное насилие, систематическое издевательство или тяжкое оскорбление со стороны потерпевшего, причем этот перечень является закрытым. Не предусматриваются также квалифицированные составы данных преступлений.

Нормы УК Грузии 1999 г., предусматривающие уголовную ответственность за аффектированные преступления, во многом схожи с нормами УК РФ. В числе значимых различий можно выделить лишь то, что грузинский законодатель посчитал важным оговорить направленность провокационных действий жертвы: «противоправное насилие, тяжкое оскорбление или иные тяжкие аморальные деяния жертвы» должны осуществляться в отношении виновного или его близких родственников.

Представляет интерес подход узбекского законодателя к вопросу о характере отрицательного поведения потерпевшего как одного из дифференцирующих обстоятельств. В частности, в ст. 106 УК Республики Узбекистан 1994 г. предусматривается уголовная ответственность за умышленное тяжкое или средней тяжести телесное повреждение, причиненное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного противоправным насилием или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего, а равно иными противоправными действиями потерпевшего, которые повлекли или могли повлечь смерть или вред здоровью виновного или близкого для него лица.

Уголовный кодекс Республики Таджикистан 1998 г., в отличие от УК РФ, предусматривает уголовную ответственность только за убийство (ст. 106) и причинение средней тяжести вреда здоровью (ст. 113). По-видимому, виновный, согласно УК Таджикистана, будет нести уголовную ответственность на общих основаниях, если в состоянии аффекта причинит тяжкий вред здоровью, что вряд ли обоснованно.

УК Латвии 1998 г. в качестве привилегированных составов предусматривает убийство и причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью только лишь в случаях, когда данные преступления вызываются насилием или тяжким оскорблением чести.

Для уголовного законодательства стран дальнего зарубежья характерен иной подход к проблеме аффектированных преступлений. Законодатель, как правило, придает особое внимание не характеру виктимного поведения, повлекшего совершение преступления, а душевному состоянию виновного.

В частности, § 76 УК Австрии гласит: «Кто поддается всем понятному сильному душевному переживанию настолько, что убивает другого человека, наказывается лишением свободы на срок от пяти до десяти лет». В числе позитивных моментов данной нормы необходимо отметить то, что законодатель не оперирует специальной психологической терминологией и не устанавливает таких критериев душевного переживания, которые под силу определить лишь специалистам. Для применения данной нормы достаточно лишь, чтобы сила душевного переживания была всем очевидна. Что касается характера виктимологической провокации, то она, очевидно, учитывается при индивидуализации наказания.

Подобная норма содержится и в УК Польши 1998 г., где предусматривается уголовная ответственность за убийство человека под влиянием сильного возбуждения, оправданного обстоятельствами. Однако остается неясным, обстоятельства какого рода имел в виду законодатель: любые либо только негативно воспринимаемые виновным. Думается, широкие границы санкции (от 1 года до 10 лет) позволяют правоприменителю индивидуализировать наказание в зависимости от интенсивности возбуждения и характера вызвавших его обстоятельств.

УК Испании 1995 г. в ст. 22 п. 3 указывает, что «смягчающими обстоятельствами являются: основания, предусмотренные предыдущей главой, когда нет всех необходимых условий для освобождения от уголовной ответственности, если виновный действовал в состоянии затмения или другом состоянии аффекта, вызванного серьезными причинами»[364]. Данная норма позволяет рассматривать аффект в широком смысле этого слова, что, безусловно, является позитивным шагом законодателя.

В УК ФРГ употребляется соответствующее аффекту бытовое понятие «ярость»[365]. Согласно § 213, уголовную ответственность несет лицо, которое при отсутствии вины с его стороны был приведен в ярость жестоким обращением с ним или с его родственником или тяжким оскорблением со стороны убитого человека и совершил деяние на месте, где он был спровоцирован. Расширяя границы действия данной нормы за счет использования широкого понятия «ярость», законодатель вместе с тем ограничивает применение статьи указанием на обязательность немедленной реакции на провокацию (место совершения преступления) и на направленность виктимного поведения против виновного или его родственников.

К привилегированным составам убийства по английскому уголовному праву относится так называемое спровоцированное убийство. Ст. 3 Закона об убийстве предусматривает передачу на решение присяжным дел об убийствах, которые совершались вследствие того, что обвиняемый был спровоцирован потерпевшим настолько, что потерял самообладание. Как отмечает А. А. Малиновский, «при решении вопроса о характере провокации присяжные должны проанализировать все сделанное и сказанное с точки зрения того, как это подействовало бы на разумного человека»[366].

Классическим примером провокации является супружеская измена, но только в том случае, если другой супруг был очевидцем прелюбодеяния. Однако законодательство Великобритании не ограничивает провоцирующее поведение лишь противоправными и аморальными поступками жертвы. К примеру, английский суд признал плач младенца провокацией убийства, когда отец, долгое время пытающийся успокоить ребенка, накрыл его одеялом с головой, в результате чего младенец задохнулся[367].

§ 125.25 Уголовного кодекса Штата Нью-Йорк 1967 г. предусматривает в качестве утверждающей защиты при совершении тяжкого убийства второй степени то обстоятельство, что обвиняемый действует под влиянием чрезвычайно сильного душевного волнения или извинения. При этом разумность объяснений и извинений обвиняемого «определяется с точки зрения лица, поставившего себя на место виновного при обстоятельствах, как он их себе представлял». Иными словами, дифференцирующим обстоятельством в данной норме выступает душевное состояние виновного, а провокационные действия потерпевшего влияют на его ответственность в рамках индивидуализации наказания.

2.2.2. Дифференциация уголовной ответственности за преступления, совершенные при превышении пределов необходимой обороны (ч. 1 ст. 108 и 114 УК РФ)

УК РФ рассматривает действия, вызванные превышением пределов необходимой обороны, как менее опасные по сравнению с «простыми» составами и даже по сравнению с теми деяниями, которые совершаются в состоянии аффекта. Как показывает практика, свойства личности преступника, превысившего пределы необходимой обороны, свидетельствуют об отсутствии у него асоциальной установки. Однако законодатель, предусматривая менее строгую ответственность за эксцесс обороны, чем за аффектированные преступления, имел в виду не только личность виновного, но и определенные объективные обстоятельства (а именно характер поведения жертвы).

Выделение в рамках дифференциации уголовной ответственности в связи с отрицательным поведением потерпевшего специальных составов ст. 108 и 114 УК РФ можно только приветствовать. Однако сама законодательная формулировка превышения пределов необходимой обороны крайне несовершенна.

Многие ученые, в числе которых И. С. Тишкевич, считают данную ситуацию закономерной, поскольку «подробная характеристика в законе не может быть дана, ибо все зависит от целого ряда конкретных обстоятельств, при которых производится защита в каждом конкретном случае»[368].

Г. Н. Мацокина, отрицая необходимость совершенствования нормы об эксцессе обороны, исходит из того, что вскоре «ограничения на необходимую оборону в виде превышения ее пределов будут сняты… Просто у человека в силу его высокого правового сознания не будет возникать потребности при осуществлении самозащиты причинять вред больший, нежели это требуется для прекращения общественно опасного посягательства»[369].

Мы не разделяем оптимизма автора. В отличие от закона правосознание отдельного гражданина не может определить пределы допустимой обороны, как и не может установить четкие критерии, показывающие, в каких случаях причинение смерти или тяжкого вреда будет правомерно, а в каких нет.

На сегодняшний день и ученые, и практические работники сталкиваются с серьезными затруднениями в оценке действий обороняющихся.

Как показали наши исследования, более 85 % уголовных дел по превышению пределов необходимой обороны являются результатом переквалификации с обычных преступлений против личности (ст. 105, 111 и 112 УК РФ). Но если такая ситуация наблюдается в правоприменительной практике, то что можно сказать о простых гражданах, на которых и рассчитаны нормы о необходимой обороне и о превышении ее пределов.

Проведенные нами криминологические исследования выявили, что в криминальных обстоятельствах обороняющийся не успевает в полной мере оценить мотивацию поведения нападающего, а также общественную опасность его действий. Более того, в подобной ситуации лишь каждый четвертый обороняющийся мог избрать адекватные меры защиты. В остальных случаях выбор затруднялся сильным душевным волнением, растерянностью или страхом защищающегося.

Загадкой остается и логика законодателя в конструировании составов. Назвав ст. 114 УК РФ «Причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны либо при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление», в ч. 1 статьи он предусмотрел ответственность только за причинение тяжкого вреда здоровью.

В отечественном законодательстве эксцессу обороны уделили более или менее достойное внимание только в начале XX века. Согласно Уголовному Уложению 1903 г., превышение пределов необходимой обороны было преступно и наказуемо только тогда, когда «обвиняемый действовал в состоянии необходимой обороны, это не было связано с посягательством на жизнь или изнасилование, превышение пределов необходимой обороны существовало объективно и субъективно воспринималось обвиняемым как таковое»[370].

В советском законодательстве критерии пределов необходимой обороны некоторое время отсутствовали, и только Основы уголовного законодательства СССР и союзных республик 1958 г. дали определение эксцесса обороны (ст. 13) – «явное несоответствие защиты характеру и опасности посягательства».

Эта дефиниция была заимствована УК РСФСР 1960 г. (ст. 13) и практически в том же виде присутствует в ст. 37 УК РФ 1996 г. Федеральным законом от 14.03.2002 г.[371] были внесены изменения в редакцию ст. 37 УК. Однако по-прежнему эксцесс обороны видится в умышленных действиях, явно не соответствующих характеру и опасности посягательства.

По-иному трактуется превышение пределов необходимой обороны в УК Украины. Законодатель признает эксцессом обороны лишь случаи причинения тяжкого вреда здоровью, который явно не соответствует не только опасности посягательства, но и обстановке защиты (ч. 3 ст. 36).

Согласно данной норме, причинение смерти или менее тяжкого вреда при защите не будет являться превышением пределов необходимой обороны, даже если они явно не соответствовали опасности посягательства. По-видимому, обороняющийся будет нести ответственность на общих основаниях за фактически причиненный вред.

К достоинствам ст. 36 УК Украины следует, пожалуй, отнести следующее положение: «Лицо не подлежит уголовной ответственности, если вследствие сильного душевного волнения, вызванного общественно опасным посягательством, оно не могло оценить соответствие причиненного им вреда опасности посягательства или обстановке защиты» (ч. 4 ст. 36). Ранее нами отмечалось, что в чрезвычайных обстоятельствах обороны лицо не может в полной мере соизмерить свои действия с опасностью посягательства. Введение анализируемой нормы в Уголовный кодекс Украины усиливает эффективность общей превенции и позволяет избежать многих случаев необоснованного привлечения к ответственности.

Уголовный кодекс Грузии определяет превышение пределов необходимой обороны как явное несоответствие обороны отражающего посягательство лица характеру и опасности нападения на него (ч. 4 ст. 28). Данная дефиниция имеет ряд особенностей. В их числе можно отметить следующие:

– законодатель связывает характер обороны с характером нападения. Между тем нападение является лишь частным случаем общественно опасного посягательства, против которого, по УК РФ, возможна необходимая оборона (ст. 37);

– более того, в УК Грузии не содержится указаний на субъективную сторону эксцесса обороны, что вряд ли можно признать обоснованным.

Уголовный кодекс Киргизии, в отличие от грузинского УК, специально оговаривает, что причинение вреда по неосторожности не влечет уголовную ответственность. Данное предписание закона, на наш взгляд, заслуживает искреннего одобрения.

Особенностью Уголовного кодекса Республики Узбекистан 1994 г. является то, что он не признает необходимой обороной умышленную провокацию с целью нанесения вреда (ст. 37). В подобных случаях лицо будет нести ответственность на общих основаниях.

Как правило, вопрос о роли провокации в механизме преступного посягательства решается на научном или практическом уровне, но, к сожалению, редко находит отражение в законодательстве. Вместе с тем наличие такой нормы в УК Узбекистана обеспечивает единообразие правоприменения.

Подобная законодательная конструкция содержится и в УК Таджикистана (ст. 40), однако в нем, в отличие от Узбекского уголовного кодекса, превышением пределов необходимой обороны признаются только умышленные действия.

В числе достоинств Латвийского уголовного кодекса 1998 г. следует отметить то, что законодатель, указав на возможность причинения вреда при угрозе нападения, закрепляет право на превентивную необходимую оборону. Тем самым уголовный кодекс ставит точку в споре о правомерности оборонительных действий при непосредственной угрозе нападения.

Следующей особенностью данного закона является то, что в нем особо оговариваются последствия вреда, причиненного при обороне. При этом о превышении пределов необходимой обороны речь может идти лишь тогда, когда имеется явное несоответствие защиты характеру и опасности нападения, в результате чего нападающему причиняется вред, который не был необходим для предотвращения или отражения нападения.

Иначе подходит к данному вопросу австрийский законодатель. В УК Австрии содержится следующее положение: «Кто превышает оправданный размер защиты или осуществляет очевидно несоразмерную защиту, если это произошло вследствие замешательства, боязни или страха, только тогда подлежит наказанию, если это превышение произошло по неосторожности и неосторожное действие запрещено под угрозой наказания» (§ 3). Как видно, законодатель решение вопроса о превышение пределов необходимой обороны ставит в зависимость не только от причинения неоправданного или несоразмерного вреда, но также от психологического состояния обороняющегося.

УК ФРГ недостаточно подробно регламентирует институт необходимой обороны. Последняя понимается как «защита, которая требуется для того, чтобы отразить наличное противоправное нападение на себя или кого-либо другого» (§ 32). Тот, кто совершает деяние, вызванное потребностью необходимой обороны, поступает не противоправно. При этом лицо не подлежит наказанию, если превышает пределы необходимой обороны из-за замешательства, страха или испуга (§ 33). Из данного положения вытекает, что во всех других случаях эксцесса обороны лицо будет нести ответственность на общих основаниях по фактически наступившим последствиям.

Уголовный кодекс Китайской Народной Республики 1979 г. содержит четкое указание на возможность правомерного причинения телесных повреждений и смерти лицу для предотвращения физического насилия, убийства, разбоя, изнасилования, захвата заложника и других насильственных преступлений, серьезно угрожавших безопасности людей (ст. 20). Данную дефиницию следует, на наш взгляд, отнести к достоинствам китайского Уголовного кодекса, поскольку гражданам в конкретной жизненной ситуации нет необходимости решать, превысят ли они пределы необходимой обороны. Все, что от них требуется, это выполнение прямых и четких указаний закона.

За деяния, очевидно превысившие необходимые пределы, согласно китайскому УК, должна наступать уголовная ответственность. Но при этом законодатель рекомендует судам назначать наказание ниже низшего предела либо вообще освобождать от него. Данная норма, на наш взгляд, заслуживает одобрения, поскольку соответствует принципу гуманизма и способствует эффективному осуществлению общего предупреждения преступлений.

В Уголовном кодексе Швеции 1962 г. отсутствует понятие «необходимая оборона». Вместе с тем в законе достаточно подробно регламентируется институт самообороны. Согласно ст. 2 главы 24, «деяние, совершенное лицом в состоянии самообороны, образует преступление, только если, учитывая характер преступного нападения, важность его объекта и обстоятельства в целом, оно является неоправданным».

При этом право на самооборону существует против:

– начавшегося или надвигающегося преступного нападения на лицо или собственность;

– лица, которое с применением насилия или угрозы его применения или каким-либо другим способом препятствует восстановлению во владении собственностью, когда поймано при совершении преступления;

– лица, которое незаконно вторглось или пытается вторгнуться в комнату, дом, двор или судно, или лица, которое отказывается покинуть жилище, когда ему было приказано это сделать.

Если лицо при обороне причиняет неоправданный вред, оно несет уголовную ответственность на общих основаниях. Вместе с тем в ст. 6 данной главы содержится существенная оговорка: «если лицо сделало больше, чем то, что дозволено, оно, тем не менее, не должно нести ответственность, если обстоятельства были таковы, что ему трудно было успеть обдумать свои действия».

В уголовном законодательстве Испании не используется термин «превышение пределов необходимой обороны» и, следовательно, в нем отсутствуют специальные правила назначения наказания за такое деяние. Предполагается, что лицо, превысившее пределы необходимой обороны, несет уголовную ответственность на общих основаниях по фактически наступившим последствиям.

Интересной с точки зрения соотношения доктрины и закона является позиция испанского законодателя по вопросу о необходимой обороне. Согласно ст. 21 УК Испании, не подлежит уголовной ответственности тот, кто действовал в защиту собственной личности или прав, а также в защиту личности или прав другого лица, с соблюдением следующих условий:

1) Нападение было противоправным. В случае защиты собственности противоправным нападением признается посягательство на чужую собственность, которое содержит признаки состава преступления или проступка, и подвергает ее серьезной опасности или неизбежной потери. В случае защиты жилища или построек противоправным нападением признается незаконное проникновение или пребывание в них.

2) Способ, используемый для пресечения или предотвращения преступления, должен соответствовать требованиям разумной необходимости.

3) Отсутствие провокации со стороны защищающегося.

Как видно, Уголовный кодекс Испании регламентирует условия правомерности необходимой обороны, относящиеся как к посягательству, так и к защите. Что же касается нормы о недопустимости провокации нападения, то ее преимущества очевидны.

УК Голландии 1886 г. допускает необходимую оборону только против незаконного нападения, являющегося лишь одной из форм общественно опасного посягательства (ст. 41). Лицо, превысившее допустимые пределы обороны, несет ответственность на общих основаниях, за исключением случаев, когда такое превышение является непосредственным результатом сильного эмоционального возбуждения.

В Уголовном кодексе Республики Польша законодатель максимально расширил границы применения нормы о необходимой обороне, указав, что защите подлежит любое «благо, охраняемое правом» (ст. 25). При этом подробно регламентированы вопросы, связанные с индивидуализацией ответственности лица, превысившего пределы необходимой обороны.

В частности, указывается, что суд может применить чрезвычайное смягчение наказания и даже отказаться от его назначения, если лицо применило способ защиты, несоразмерный с опасностью посягательства. Если же превышение пределов необходимой обороны произошло вследствие страха или возбуждения, суд вообще отказывается от назначения наказания.

Представляет интерес выделенная в отдельную статью норма о эксцессе обороны в УК Республики Йемен 1976 г. Согласно прямому указанию закона, неосторожное превышение пределов необходимой обороны влечет применение уголовного наказания, если закон предусматривает ответственность за данное деяние в качестве преступления, совершенного по неосторожности. Данную норму трудно признать справедливой, поскольку она неоправданно отягчает судьбу того, кто действовал с целью защиты и только лишь по неосторожности превысил допустимые пределы обороны.

Пожалуй, наиболее тщательной регламентацией института необходимой обороны отличаются уголовные кодексы штатов США. Они устанавливают специальные правила применительно к трем возможным видам обороны: к самообороне, защите других лиц и защите имущества.

В частности, в § 35.15 «Оправдывающее обстоятельство; применение физической силы для защиты лица» УК Штата Нью-Йорк указывается, что лицо может применить физическую силу к другому лицу тогда и в такой степени, когда и насколько, как он разумно полагает, это необходимо для защиты самого себя или третьего лица от того, что, как он разумно полагает, представляет собой применение или нависшую угрозу применения противоправной физической силы, но лишь при условии, если поведение последнего не было спровоцировано самим деятелем или он не являлся первоначальным агрессором.

Как видно из приведенной дефиниции, нормы, посвященные необходимой обороне в американском законодательстве, достаточно психологизированы. От обороняющегося требуется «разумно полагать». Более того, закон допускает превентивную необходимую оборону, когда применение физической силы в случае «нависшей угрозы» посягательства является правомерным.

УК Штата Нью-Йорк последовательно и четко определяет условия правомерного применения смертельной физической силы при самообороне (п. 2 § 35.15), для защиты помещения и другой недвижимости, а также для защиты лица в ходе совершения берглэри (п. 3 § 35.20).

Так, п. 2 § 35.15 гласит, что «лицо может применять смертельную физическую силу к другому лицу, если оно разумно полагает, что такое другое лицо применяет или вот-вот начнет применять смертельную физическую силу, однако даже в этом случае деятель не может применять смертельную физическую силу, если он знает, что отступив, он может с полной безопасностью для себя и других избежать необходимости ее применения».

Примечателен § 505 УК Пенсильвании, согласно которому оказание сопротивления незаконному аресту является неоправданным использованием силы. Неправомерным признается также использование смертельной силы, когда исполнитель не полагает, что такая сила необходима для защиты его самого от смерти, тяжкого телесного повреждения, похищения, сексуального посягательства, сопровождаемой силой или угрозой таковой. При этом смертельная сила не является оправданной, если ее можно было избежать путем бегства или возврата вещи лицу, предъявляющему требование о праве на эту вещь.

Как видно, американское законодательство идет по иному пути, нежели законы большинства стран.

Если УК РФ, например, право на необходимую оборону предоставляет лицу независимо то возможности избежать общественно опасного посягательства, то УК Пенсильвании прямо указывает на те редкие случаи, когда исполнитель не обязан спасаться бегством.

К ним относятся ситуации, когда исполнитель находился дома или на своем рабочем месте, либо, будучи государственным служащим, правомерно использует силу при осуществлении своих обязанностей.

Примечательно, что в соответствии с § 507 данного Кодекса, использование силы для защиты имущества будет правомерным лишь тогда, когда такая сила применяется незамедлительно.

Проведенный сравнительный анализ свидетельствует о большом разнообразии в подходах к регламентации превышения пределов необходимой обороны.

Многие из рассмотренных законодательных конструкций имеют неоспоримые достоинства и могли бы найти отражение в отечественном законодательстве. В частности, заслуживают внимания содержащийся в уголовных кодексах Таджикистана, Испании и Штата Нью-Йорк прямой запрет на провокацию нападения со стороны защищающегося; указание на допустимость превентивной обороны (УК Латвии, Австрии, Швейцарии); ненаказуемость превышения пределов необходимой обороны по неосторожности (УК Кыргызстана), а также под влиянием страха, возбуждения или волнения (УК Польши, ФРГ). Представляется также, что более четкая регламентация случаев правомерного причинения смерти или тяжкого вреда (например, в Уголовном кодексе Китая), не затрудняет, а, напротив, существенно облегчает правоприменение. И хотя по сравнению с законодательными дефинициями ФРГ и Англии российский УК содержит более определенные нормы о необходимой обороне и превышении ее пределов, дополнительная регламентация данного института вряд ли окажется лишней.

Принято считать, что в отечественном законодательстве превышение пределов необходимой обороны является оценочной категорией, зависящей от усмотрения суда[372]. А, как известно, применение оценочных понятий на практике связано с большими трудностями, «оперировать ими намного сложнее, чем понятиями неоценочными»[373]. Именно поэтому доктрина уголовного права уделяет особое внимание рассматриваемому вопросу.

Некоторые ученые под эксцессом обороны подразумевают явное несоответствие в средствах защиты и нападения[374].

Как показал анализ уголовных дел по ст. 108 и 114 УК РФ, 46 % осужденных за превышение пределов необходимой обороны признаны виновными в этих преступлениях ввиду несоответствия средств защиты и средств нападения. Приведем один из наиболее наглядных примеров.

На улице в вечернее время Беляев и Гонт пытались отобрать у Фадеенко Е. и Шумейко сумки. Затем, когда в переулке показалась супруга Фадеенко, Гонт бросился к ней и, догнав на противоположной стороне дороги, стал обыскивать ее. Она позвала на помощь. Шумейко, увидев, что Фадеенко Е. не идет на крик жены, подбежал и оттащил от нее Гонта. Гонт, схватив Шумейко одной рукой за горло, а другой за воротник сзади, начал душить его. Защищаясь, Шумейко вытащил нож и ударил Гонта. Как указал суд, действия Шумейко были направлены на защиту прав и законных интересов Фадеенко М. и своих от посягательства Гонта. Однако в условиях сложившейся конкретной обстановки применение ножа со стороны Шумейко было превышением пределов необходимой обороны[375].

Рассматриваемая позиция представляется спорной, так как при решении вопроса о правомерности обороны главными, на наш взгляд, являются не средства защиты и нападения, а то, как и когда они применяются.

Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 16 августа 1984 г. указал, что, «решая вопрос о наличии или отсутствии признаков превышения пределов необходимой обороны, суды должны учитывать не только соответствие или несоответствие средств защиты и нападения, но и характер опасности, угрожавшей оборонявшемуся, его силы и возможности по отражению посягательства, а также все иные обстоятельства, которые могли повлиять на реальное соотношение сил посягавшего и защищавшегося (количество посягавших и оборонявшихся, их возраст, физическое развитие, наличие оружия, место и время посягательства и т. д.). При совершении посягательства группой лиц обороняющийся вправе применить к любому из нападающих такие меры защиты, которые определяются опасностью и характером действий всей группы».[376] Мы согласны с мнением В. И. Ткаченко, «что для защиты охраняемых общественных отношений допускается применение любых орудий, но в то же время вред, причиняемый этими орудиями, не всегда допустим, а для защиты наиболее важных благ допустимы все без исключения средства».[377]

Другие ученые под превышением необходимой обороны подразумевают явное несоответствие интенсивности посягательства и защиты.[378] По мнению М. Д. Шаргородского, эксцесс обороны имеет место тогда, когда защищающийся предпринял меры защиты, по интенсивности резко не соответствующие интенсивности нападения[379].

В 15 % изученных нами приговоров по убийствам и причинению тяжкого и средней тяжести вреда здоровью содержалось указание на несоответствие интенсивности посягательства и защиты. При этом в доктрине уголовного права «интенсивность» понимается неоднозначно.

И. И. Слуцкий видит в ней способ применения средств нападения и защиты[380]; М. И. Якубович – степень опасности нападения, его силу и стремительность[381]; И. А. Гельфанд и И. Т. Куц – способ действия[382]; Т. Г. Шавгулидзе в интенсивность нападения включает численность посягающих, степень реальной опасности для наступления вредного последствия и соотношение сил между нападающим и обороняющимся.[383]

Н. Д. Сергеевский прямо указывает, что «единственным мерилом для определения интенсивности обороны может служить сила нападения, а именно: объем и сила обороны должны равняться силе (энергии) нападения»[384].

В. Ф. Тишкевич связывал превышение пределов необходимой обороны по интенсивности с двумя обстоятельствами: применение более эффективных средств защиты, чем при нападении, и причинение более серьезного вреда, чем тот, который угрожал посягающему[385].

С большинством перечисленных определений трудно согласиться. На наш взгляд, интенсивность не может отождествляться со средствами защиты и посягательства, поскольку это совершенно разные понятия. Не сводится она и к способу применения орудий, так как посягательство не всегда сопровождается применением последних.

Не равнозначен интенсивности и вред. Если он является результатом деяния, то интенсивность выступает характеристикой способа деяния.

Как нам представляется, авторы в своих трактовках должны ориентироваться на принятое в русском языке смысловое значение слова «интенсивность» и понимать под последней определенный уровень усилий в действиях субъекта для достижения поставленной цели, степень динамичности конкретного деяния. При таком определении становится очевидно, что эксцесс обороны нельзя сводить только к несоответствию интенсивности защиты и посягательства. Иначе будет неправомерной энергичная защита против обычных краж или тайных преступлений, а, с другой стороны, будет правомерным причинение смерти или тяжкого вреда нападающему в случае совершения незначительных преступлений стремительным, энергичным способом.

В юридической литературе также существует мнение, что превышением пределов необходимой обороны является несоответствие в мерах защиты и нападения.

Так, в определении Судебной коллегии Верховного Суда РСФСР по делу К. сказано, что «превышение пределов необходимой обороны может признаваться в случае, когда меры защиты выходят за пределы необходимости предотвратить созданную посягательством опасность».[386]

Еще в начале прошлого века А. А. Берлин писал: «Может быть, что конечная цель нападающего – лишить меня совершенно незначительного блага. Но меры, какие он для этого употребляет, решают вопрос и о моей защите… Для меры защиты совершенно безразличен вопрос о намерении нападающего, здесь решающим моментом является величина опасности, которая мне представлялась»[387]. Своими несколько пространными рассуждениями автор так и не внес ясность в содержание понятий «мера защиты» и «мера нападения». Не сделала это позднее и судебная практика.

Согласно толковому словарю русского языка, мера – это «граница, предел проявления чего-нибудь»[388]. В трактовку превышения пределов необходимой обороны данное определение не вносит никакой ясности.

В некоторых случаях под эксцессом обороны понимается причинение такого вреда посягающему, который явно не вызывался необходимостью, т. е. был нецелесообразным для предотвращения нападения[389].

В пункте 7 постановления Верховного Суда СССР от 16.08.84 г. указано, что «превышение пределов необходимой обороны происходит в тех случаях, когда посягающему без необходимости умышленно причиняется вред». Определение эксцесса обороны как причинение посягающему ненужного, нецелесообразного вреда имеет тот недостаток, что дает возможность, с одной стороны, непомерно расширить пределы необходимой обороны, исходя из субъективного критерия надобности и целесообразности, а, с другой стороны, резко сужает их, поскольку выдвигается требование, согласно которому обороняющийся вправе причинить посягающему минимально возможный вред.

По сути признается нецелесообразным причинение смерти нападающему в любых случаях, потому что для пресечения даже самого опасного посягательства достаточно причинения нападающему только тяжкого вреда здоровью.

На практике критерий «достаточности» вреда выражает заботу о посягающем, но не об обороняющемся, требуя от последнего рисковать своей жизнью, здоровьем, своими интересами, дабы нападающему не причинить тяжкого вреда. В конечном итоге данный критерий сводится к тому, что защита признается непреступной только тогда, когда причиненный вред оказался меньше вреда, которым угрожал посягающий.

Подобное понимание эксцесса обороны не согласуется со ст. 37 УК РФ, в которой говорится, что основным признаком превышения пределов необходимой обороны является явность несоответствия защиты характеру и опасности посягательства.

Нами приведены лишь наиболее распространенные взгляды на эксцесс обороны. Наличие или отсутствие превышения пределов необходимой обороны связывают в науке и с другими обстоятельствами.

Например, с соотношением угрожаемого и причиненного вреда (В. Ф. Кириченко); важностью защищаемого интереса (Н. Н. Паше-Озерский); необходимостью причинения вреда в конкретной ситуации (А. Н. Красиков); с соразмерностью средств, интенсивностью защиты и нападения, обстановкой посягательства и другими обстоятельствами (С. В. Бородин).

Как видно, эксцесс обороны – очень сложная и многоплановая по содержанию категория, поэтому его законодательное определение (ст. 37 УК РФ) правильнее истолковывать исходя из юридического содержания каждого входящего в него признака. Так, УК РФ устанавливает, что «превышением пределов необходимой обороны признаются умышленные действия, явно не соответствующие характеру и степени общественной опасности посягательства».

Уделяя повышенное внимание действиям обороняющегося, ученые и практики подчас пренебрегают правовой оценкой действий посягавшего. Между тем такая оценка необходима как для сопоставления защиты и нападения на предмет соответствия или явного несоответствия обороны характеру и общественной опасности посягательства, так и для привлечения в некоторых случаях посягавшего к уголовной ответственности.

В ст. 37 УК РФ прямо указывается на возможность защиты от общественно опасного посягательства. Последнее же в науке истолковывается трояко: как преступление, как правонарушение или как деяние, предусмотренное Особенной частью УК РФ.

Так, например, В. М. Ширяев отмечает, что необходимая оборона возможна лишь при защите от преступлений[390]. Мы не можем согласиться с мнением автора. При таком подходе не будет считаться правомерной защита от посягательств малолетних и невменяемых лиц.

Казуистична точка зрения Г. Н. Мацокиной, утверждающей, что основанием необходимой обороны могут быть «любые умышленные посягательства, которые неотвратимо могут вести к гибели людей или к их насильственному удержанию, угрожают жизни, здоровью, половой неприкосновенности человека; насильственные преступления против собственности»[391].

В. В. Орехов, напротив, расширяет применение необходимой обороны и допускает ее при защите от административных проступков[392]. С подобной точкой зрения соглашаются те авторы, которые видят общественную опасность не только в преступлениях, но и в других правонарушениях.

Так, по мнению Л. Шуберта, «все нарушения содержат общественную опасность»[393].

Как пишет М. И. Ковалев, «какими бы мелкими и незначительными ни казались посягательства, коль скоро они регулируются правом, то представляют для общества и государства определенную опасность»[394].

Ю. И. Ляпунов идет в своих утверждениях дальше и отмечает, что «объективной общественной опасностью обладают и такие действия, которые вообще не предусмотрены ни одной отраслью права в качестве правонарушения»[395]. Позиция, допускающая причинение тяжких последствий в ответ на любое правонарушение, на наш взгляд, разрешает самосуд.

Определенную ясность в научную полемику внесло постановление Пленума Верховного Суда СССР от 26 августа 1984 г. «О применении судами законодательства, обеспечивающего право на необходимую оборону от общественно опасных посягательств». Оно определило общественно опасное посягательство как «деяние, предусмотренное Особенной частью уголовного закона, независимо от того, привлечено ли лицо, его совершившее, к уголовной ответственности или освобождено от нее в связи с невменяемостью, недостижением возраста привлечения к уголовной ответственности или по другим основаниям»[396].

Но невозможно полностью разобраться с данным вопросом, не уяснив природу как посягательства, так и его общественной опасности.

В русском языке под посягательством понимается «попытка (незаконная или осуждаемая) сделать что-нибудь, распорядиться чем-нибудь, получить что-нибудь»[397]; «посягнуть» есть «покушаться, дерзать, замышлять, умышлять, намеревать, притязать, изъявлять требования»[398].

В доктрине уголовного права посягательство подчас отождествляется с нападением. Такого подхода придерживаются В. В. Орехов[399], В. Ф. Кириченко[400] и многие другие. С данной позицией трудно согласиться.

Согласно п. 6 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 17 января 1997 г. «О практике применения судами законодательства об ответственности за бандитизм», нападение – это «действия, направленные на достижение преступного результата путем применения насилия над потерпевшим либо создания реальной угрозы его применения». Иными словами, посягательство имеет место только тогда, когда сопряжено с насилием и направлено на достижение преступного результата. Но как тогда быть с ненасильственными посягательствами или деяниями в форме бездействия?

Принятие данной позиции приведет к искусственному сужению пределов необходимой обороны и явится «огромным шагом назад в законодательном регулировании права граждан на самозащиту»[401]. На наш взгляд, посягательство, против которого допустима необходимая оборона, может выражаться не только в форме действия, но и бездействия. В последнем случае необходимо, чтобы бездействие несло в себе реальную угрозу наступления общественно опасных последствий, которые можно предотвратить путем причинения вреда бездействующему.

Общественная опасность как категория уголовного права в науке понимается неоднозначно. Еще Н. С. Таганцев рассматривал ее в трех основных аспектах: как вид преступных последствий, как момент развивающейся вредоносной деятельности и как один из существенных признаков, «определяющих самое понятие уголовно наказуемой неправды»[402].

В современной уголовно-правовой доктрине общественная опасность рассматривается в двух основных направлениях: в ее сравнении с вредоносностью деяния и через изучение факторов, ее обусловливающих.

Большинство ученых отождествляют опасность и вредоносность и понимают под ними «объективную способность деяния нарушать интересы общества»[403]. В проявлении общественной опасности они усматривают две формы: реальное причинение вреда и угроза его причинения[404]. Однако существуют и другие точки зрения.

Так, Ю. А. Демидов утверждает, что «понятие общественной опасности выражается не столько в ущербе или угрозе его причинения объектам уголовно-правовой охраны, сколько в направленности деяния против основных социальных ценностей»[405].

Такой подход, на наш взгляд, полностью укладывается в рамки традиционного видения опасности как вредоносности. Но существуют и более оригинальные подходы.

Так, П. А. Фефелов видит сущность общественной опасности в ее способности служить «социальным прецедентом»[406]. Но способность быть примером для подражания не раскрывает сущности общественной опасности, поскольку характерна и для законопослушного поведения.

Как мы видим, наука не смогла выработать единой позиции на то, какие факторы обусловливают общественную опасность деяния. Видя в опасности посягательства его объективное свойство, ученые единодушно утверждают, что чем больше ценность объекта посягательств, тем более опасным оно должно представляться. Из признаков объективной стороны особое внимание уделяется последствиям, но при этом учитывается специфика способа, места, времени и обстановки совершения посягательства.

В отношении субъективных признаков единогласия нет. Многие ученые считают, что общественная опасность преступления – это свойство, характеризующее противоправное поведение в целом, а потому оно обусловливается не только объективными, но субъективными признаками посягательства: характером и степенью вины, мотивом, целью, признаками, относящимися к субъекту преступления[407]. Сторонники данной позиции вносят в приведенную формулу отдельные уточнения. Например, В. Н. Кудрявцев замечает, что «субъект и субъективная сторона влияют на наличие, характер и степень общественной опасности не непосредственно, а через объективные признаки»[408].

Утверждая, что преступление, совершенное с умыслом, более опасно, чем неосторожное причинение вреда, Г. С. Гаверов, вместе с тем, замечает, что «величина этого свойства преступного посягательства не находится в зависимости от вида умысла или неосторожности»[409].

П. П. Осипов проводит мысль о том, что «умышленное убийство ничем не отличается от неосторожного, а оба они – от лишения жизни невменяемым, потому что материальный (в широком смысле слова) ущерб один и тот же»[410].

Как нам представляется, распространенное ныне понимание общественной опасности как вредоносности не позволяет усматривать ее связь с признаками субъективной стороны посягательства. Если суть общественной опасности деяний состоит в их способности причинять вред или создавать угрозу его причинения, то, очевидно, вред и является показателем опасности. «Трудно обосновать возможность повышения общественной опасности посягательства в зависимости от того, совершало ли ранее лицо какое-либо правонарушение… Решить данный вопрос положительно – значит утверждать обусловленность общественной опасности действий тем, чего при их совершении уже не существует»[411].

Вероятно, иную позицию занимают те ученые, которые считают умышленные деяния более опасными, чем неосторожные[412], и связывают их тяжесть с предшествующим поведением лица и другими признаками, относящимися к субъекту и субъективной стороне состава преступления.

Такое понимание общественной опасности посягательства по сути дела отождествляет ее с общественной опасностью личности посягающего.

УК РФ признает превышением пределов необходимой обороны только те случаи, когда причинение посягающему смерти или тяжкого вреда явно не соответствовало характеру и степени общественной опасности посягательства.

В наиболее общем виде, характер – это качественная сторона посягательства, а степень опасности – его количественная характеристика. К сожалению, в УК РФ отсутствуют определения данных понятий, что создает значительные трудности в правоприменительной деятельности.

В доктрине уголовного права бытует мнение, что общественная опасность определяется объектом посягательства, а степень – причиненным вредом. Думается, эта формулировка вследствие своей упрощенности не может охватить все многообразие возможных ситуаций.

Предлагается также более развернутое толкование, согласно которому «характер общественной опасности зависит от объекта посягательства, содержания причиненного вреда, особенностей способа посягательства, вида вины, содержания мотивов и целей преступления. А степень общественной опасности определяется величиной ущерба, характером вины, стойкостью низменных мотивов и целей, сравнительной опасностью посягательства в зависимости от места, времени, обстоятельств совершения преступления»[413].

Между тем Пленум ВС РФ рекомендует признать, что характер общественной опасности определяется тремя обстоятельствами: объектом посягательства; формой вины и категорией преступления.

На наш взгляд, можно признать лишь одно из указанных обстоятельств – объект посягательства. Связывая форму вины с характером общественной опасности, Верховный Суд, на наш взгляд, допускает терминологическую ошибку: он отождествляет понятия «общественный характер преступления» и «общественный характер опасности преступления».

Между тем с точки зрения вредоносности посягательства не имеет значения, совершено ли деяние умышленно или по неосторожности. Что же касается категории преступлений, то она зависит, согласно ст. 15 УК РФ, от характера и степени общественной опасности деяния. А это явная тавтология.

На наш взгляд, характер общественной опасности должен определяться объектом посягательства, а ее степень – определенными обстоятельствами происшедшего: содержанием и величиной возможного или причиненного вреда, особенностями способа посягательства.

Между защитой и посягательством, как это вытекает из определения превышения пределов необходимой обороны, должно быть явное несоответствие.

Явность предполагает внешнее резкое различие между действиями обороняющегося и нападающего. В то же время этот признак является и объективным и субъективным критерием эксцесса обороны.

Как объективный критерий явность выражает фактическое несоответствие защиты характеру и опасности посягательства, т. е. в тех случаях, когда нет явного разрыва между причиненным вредом и вредом угрожаемым, то нет и превышения пределов необходимой обороны.

Как субъективный критерий явность требует, чтобы несоответствие было заведомым для защищающегося. Допустимый характер обороны не изменяется и в случаях ошибки относительно содержания посягательства, преувеличения опасности нападения или причинения при обороне объективно лишнего вреда нападающему.

Нельзя согласиться с В. И. Ткаченко в том, что превышение пределов необходимой обороны возможно лишь при явном несоответствии причиненного вреда тому, который был возможен от действий потерпевшего.[414] Автор не учитывает, что причиненный вред, хотя и бывает часто соразмерным вреду предотвращенному, но явно не соответствует обстановке защиты.

Поэтому под превышением пределов необходимой обороны следует понимать такую защиту от общественно опасного посягательства, которая содержит заведомо для обороняющегося несоответствие между вредом, причиненным посягающему, и опасностью посягательства, либо между вредом и обстановкой защиты.[415]

В юридической науке сложилась традиция выделять два вида эксцесса обороны: несвоевременную и чрезмерную оборону. Однако это весьма спорная классификация.

В доктрине уголовного права весь спектр мнений относительно несвоевременной обороны можно представить следующим образом: одни видят в ней необходимую оборону, другие – превышение ее пределов; третьи – умышленное причинение вреда; четвертые – неосторожное преступление.

Так, И. С. Тишкевич высказывает мнение, что «несвоевременной признается такая оборона, которая предпринята до возникновения у лица права на необходимую оборону или после того, как это право прекратилось».[416]

По мнению В. Ф. Кириченко, «при нарушении границ необходимой обороны во времени состояние обороны уже отсутствует вследствие отсутствия нападения; следовательно, в этих случаях… не может быть речи о превышении необходимой обороны»[417].

К этой позиции присоединяется И. И. Слуцкий, который считает, что причинение вреда нападавшему при осуществлении несвоевременной защиты, как правило, должно влечь уголовную ответственность на общих основаниях за умышленное или неосторожное общественно опасное деяние[418].

Н. Н. Паше-Озерский, разделяющий данную позицию, писал: «Превышение пределов необходимой обороны ввиду ее несвоевременности не связывается с существом самого понятия обороны. В самом деле, “преждевременная” оборона не будет еще обороной необходимой… А так называемая “запоздалая” оборона уже не будет необходимой…»[419].

На наш взгляд, в тех случаях, когда опасность посягательства не была еще наличной (преждевременная оборона), нельзя говорить ни о возникновении права на необходимую оборону, ни о превышении ее пределов. Спорным представляется вопрос об эксцессе обороны тогда, когда преступное посягательство имело место в действительности, но преступник уже прекратил нападение: опасность миновала или преступный результат уже полностью осуществлен. По мнению некоторых авторов, «в этих случаях при определенных условиях можно говорить о превышении пределов необходимой обороны»[420].

Но Пленум Верховного Суда СССР данные условия не указал. В своем постановлении он лишь отмечает: «Действия оборонявшегося, причинившего вред посягавшему, не могут считаться совершенными в состоянии необходимой обороны, если вред причинен после того, как посягательство было предотвращено или окончено и в применении средств защиты явно отпала необходимость. В этих случаях ответственность наступает на общих основаниях»[421].

Как нам представляется, эксцесс обороны по своей природе исключает несвоевременность. Но при этом необходимо учитывать как объективные обстоятельства, так и субъективное восприятие обороняющимся действий посягающего.

Понятие чрезмерной обороны является очень сложным, по-скольку для того, чтобы правильно решить вопрос о наличии или отсутствии эксцесса обороны, необходимо учитывать конкретные обстоятельства каждого случая в их совокупности. Ранее нами рассматривались некоторые аспекты чрезмерной обороны. Дополним их указанием на обстоятельства, подлежащие учету при выяснении факта ее наличия: это, прежде всего, обстоятельства, отражающие характер и степень общественной опасности посягательства, а также обстоятельства, характеризующие обстановку происходящего, возможности лица по отражению посягательства и его психолого-психическое состояние. Чрезмерная оборона наиболее ярко проявляется в следующем случае:

Услышав громкую нецензурную брань, В. сделал Г. замечание. В ответ Г. стал оскорблять его и вызвал на улицу для выяснения отношений. На улице Г. нанес В. удар рукой по лицу, а тот, избегая дальнейшего развития конфликта, вернулся во двор, заперев за собой калитку. Тогда Г. стал стучать в калитку руками и ногами, а когда она от ударов открылась, вошел во двор и пытался ударить В.

B. в целях обороны взял находившийся возле ворот дома деревянный молот и стал размахивать им перед собой, не подпуская к себе Г. Но тот продолжал наступать, оскорбляя и угрожая В. убийством. Обороняясь от опасного для здоровья посягательства, В. нанес Г. деревянным молотом один удар по голове в область лба, причинив ему открытый перелом костей свода и основания черепа, что является опасным для жизни вредом здоровью[422].

Нельзя не заметить сходство деяний, совершенных при превышении пределов необходимой обороны и при аффекте. Причиной их возникновения является отрицательное поведение потерпевшего.

Тождественна и законодательная конструкция рассматриваемых преступлений, совпадают такие элементы и признаки состава, как объект, субъект и вина.

Для таких деяний характерны внезапность возникновения побуждения, отсутствие значительного разрыва между провоцирующим поведением потерпевшего и причинением ему вреда.

Наглядным примером является следующее уголовное дело.

М. сообщила своему супругу И., что С. публично оскорблял ее без какого-либо повода во дворе дома. На следующий день И. пошел к соседям, чтобы устыдить их за недостойное поведение. С. и Н. в состоянии алкогольного опьянения стали его оскорблять и избивать.

C. несколько раз ударил И. ножом, Н. же замахивалась столовой вилкой. Опасаясь за свою жизнь, действуя «как в гипнозе», И. отбивался табуретом, а затем – подобранным ножом. Он пришел в себя от хрипа Н., лежавшей в крови. Верховным судом Удмуртской республики И. был осужден за убийство, совершенное в состоянии аффекта[423].

Правильному разграничению аффектированных преступлений и эксцесса обороны препятствует такой общий признак, как физическое насилие, применяемое потерпевшим. Некоторые авторы при разграничении анализируемых преступлений решающее значение придают характеру насилия.

Так, по мнению Г. А. Кригера, в ст. 107 УК имеются в виду случаи убийства, «когда насилие, являющееся первопричиной смерти, было по своему характеру заведомо не опасно для жизни и здоровья человека, а угрожало лишь его телесной неприкосновенности (удары, побои и т. п.). Когда же насилие было заведомо опасным для жизни либо здоровья лица или половой неприкосновенности женщины, у лица, подвергшегося такому насилию, возникает право на необходимую оборону, в процессе которой вполне возможно и причинение смерти нападавшему»[424].

В. И. Ткаченко, критикуя эту позицию, отмечает, что «насилие, какое бы оно ни было – опасное для жизни человека или не опасное, оно всегда дает право на необходимую оборону. Говорить о том, что только опасное насилие порождает право на необходимую оборону, а такое насилие, которое выразилось в ударах, побоях, лишении свободы, его не создает, а служит лишь поводом возникновения аффекта и, стало быть, только основанием для квалификации преступления по ст. 104 УК РФ (107 УК РФ) значит неоправданно ограничить право граждан на защиту»[425].

Аналогичной позиции придерживается И. С. Тишкевич[426].

Мы полностью разделяем данную точку зрения. По этому пути идет и российское уголовное законодательство. В соответствии со ст. 37 УК РФ защита от посягательства предусматривается и в том случае, если оно сопряжено с насилием, не опасным для жизни и здоровья обороняющегося (ч. 2 ст. 37).

Насилие же в смысле статьи 107 УК РФ охватывает собой все виды и формы физического воздействия на телесную неприкосновенность, здоровье и даже жизнь человека. Как видно, при существующей размытости граней в определении характера и степени опасности насилия, достаточного для квалификации деяний по ст. 107, 108, 113 и 114 УК РФ, очень сложно определить критерии, разграничивающие исследуемые преступления. На наш взгляд, следует на законодательном уровне определить минимальную степень тяжести физического насилия со стороны потерпевшего, дающую лицу право на необходимую оборону от общественно опасного посягательства.

В юридической литературе высказывалось мнение, что основное различие между составами преступлений, предусмотренных ст. 107, 113 и ч. 1 ст. 108, 114 УК РФ, должно проводиться по факту оконченности посягательства со стороны потерпевшего[427].

Действительно, причинение посягающему вреда после прекращения посягательства никогда не может квалифицироваться как эксцесс обороны, поскольку объективно уже нет нападения, а следовательно, не может быть и самой обороны. В этом случае действия лица, находящегося в состоянии аффекта, и причинившего посягающему смерть или тяжкий вред здоровью, должны квалифицироваться по ст. 107 или ст. 113 УК РФ, если момент прекращения посягательства был очевиден для обороняющегося.

Однако не следует рассматривать момент окончания посягательства как основной критерий в разграничении аффективных преступлений и эксцесса обороны. Важная роль в аспекте разграничения сопоставляемых преступлений принадлежит признакам субъективной стороны деяния.

Необходимо отметить, что преступления, предусмотренные ст. 107 или ст.113 УК РФ, должны быть совершены в состоянии аффекта, являющегося особым эмоциональным состоянием, качественно отличным от иных эмоций (стресса, фрустрации и т. д.). Аффект является непременным, конструктивным признаком аффектированных преступлений и подлежит обязательному доказыванию. Это обстоятельство, видимо, не было учтено Г. Н. Мацокиной, предложившей «исключить из УК составы ст. 108 и 114 и все случаи выхода за пределы необходимой обороны квалифицировать по ст. 107 и 113 УК РФ»[428].

В составе преступлений, предусмотренных ч.1 ст. 108 УК РФ, аффект является факультативным признаком. Создавая определенный эмоциональный фон, он оказывает влияние на поведение обороняющегося, но не более того.

По форме вины преступления, предусмотренные ст. 107, 113 и ч. 1 ст. 108, 114 УК РФ, одинаковы. Они могут быть совершены только умышленно. Поэтому для разграничения анализируемых преступлений следует учитывать мотивы и цель их совершения.

Отражая общественно опасное посягательство, лицо руководствуется мотивами необходимости защиты своих прав и законных интересов, интересов третьих лиц, общества и государства. Целью при отражении посягательства также является защита указанных прав и интересов.

Мотивами аффектированных убийств выступают, в основном, обида и другие побуждения, порожденные аффективным состоянием психики, а целью – прекращение общественно опасным способом противоправного поведения потерпевшего. При этом все внимание фокусируется на действиях. Именно в них виновный вкладывает всю свою энергию и силу с целью быстрейшей нейтрализации отрицательного для него источника.

Сказанное позволяет заключить, что деяние, совершенное с превышением пределов необходимой обороны, всегда имеет более извинительные мотив и цель, чем преступление, совершенное в аффективном состоянии.

С этих позиций совершенно оправданно установление более мягких санкций за совершение убийства и причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны.

За эксцесс обороны УК РФ устанавливает наказание в виде ограничения либо лишения свободы на срок до 2 лет (по ч. 1 ст. 108 УК), а также ограничение свободы сроком до 2 лет и лишение свободы на срок до 1 года (ч. 1 ст. 114 УК РФ). При этом совершенно неясно, какими доводами руководствовался законодатель, устанавливая равный максимальный срок для лишения и ограничения свободы в ст. 107, 108, 113 и ч. 2 ст. 114 УК РФ и разделяя эти сроки в ч. 1 ст. 114 УК РФ.

Более того, непонятно, почему за преступления, имеющие различную степень общественной опасности, устанавливаются идентичные максимальные сроки ограничения свободы (ч.1 ст. 108 и ч. 1 ст. 114 УК).

На наш взгляд, необходимо установить равный максимальный срок (1 год) лишения и ограничения свободы в ч. 1 ст. 108 УК РФ. Такой шаг позволит разграничить ответственность в зависимости от типовой степени общественной опасности деяния и, несомненно, позитивно скажется на дифференциации ответственности.

2.2.3. Дифференциация уголовной ответственности за преступления, совершенные при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление (ч. 2 ст. 108 и ч. 2 ст. 114 УК РФ)

Прежде чем перейти к непосредственному анализу преступлений, совершенных при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, мы считаем необходимым в общих чертах проанализировать зарубежный опыт.

В первую очередь следует отметить, что вопрос о причинении вреда при задержании преступника регламентирован далеко не во всех странах.

В отличие от УК РФ, уголовное законодательство Украины ограничивает случаи правомерного причинения вреда при задержании ситуациями, когда вред причиняется потерпевшим непосредственно после совершения посягательства.

Превышением мер, необходимых для задержания преступника, признается умышленное причинение лицу, совершившему преступление, тяжкого вреда, явно не соответствующего опасности посягательства или обстановке задержания преступника. При этом лицо будет нести уголовную ответственность только при условии, что оно причинило задерживаемому смерть или тяжкие телесные повреждения.

Уголовный кодекс Азербайджана 1999 г. признает правомерным причинение вреда при задержании, если использование с данной целью всех иных способов воздействия не дало необходимых результатов. Иными словами, закон предписывает гражданам изначально применять ненасильственные способы задержания и только в случае их неэффективности использовать силу.

Превышение необходимых при задержании мер влечет за собой уголовную ответственность только в случаях умышленного причинения вреда. Иными словами, в данных обстоятельствах не являются преступлением неосторожные деяния.

Подробно регламентирован рассматриваемый вопрос в уголовном законодательстве Узбекистана. Так, ст. 39 УК гласит, что «превышением мер задержания является несоответствие средств и методов задержания опасности деяния и лица, его совершившего, а также обстановке задержания, в результате чего лицу умышленно причиняется вред, не вызываемый необходимостью задержания. При оценке правомерности причинения вреда при задержании лица, совершившего общественно опасное деяние, учитываются его действия по избежанию задержания, силы и возможности задерживающего, его душевное состояние и другие обстоятельства, связанные с фактом задержания».

Думается, детальная законодательная регламентация данного вопроса заслуживает всяческого одобрения, поскольку обеспечивает единообразие в правоприменении.

Анализ ст. 31 УК Латвии позволяет выделить три возможных ситуации задержания. В первом случае задерживающий не несет уголовной ответственности, если не допущено явное несоответствие причиненного лицу вреда характеру деяния, неподчинения или сопротивления. Во втором случае лицо, нарушившее при задержании условия задержания, подлежит ответственности за нарушение этих условий. И, наконец, если действия задерживающего не являлись необходимыми для задержания, ответственность наступает на общих основаниях.

Согласно ст. 13 УК Эстонии, не является преступлением действие, хотя и подпадающее под признаки деяния, предусмотренного настоящим Кодексом, но направленное на задержание преступника. Из предписаний Кодекса следует, что для признания правомерности причинения вреда достаточно лишь его направленности на задержание преступника. Если вред причиняется с другой целью, лицо несет ответственность на общих основаниях по фактически наступившим последствиям.

УК Швеции не содержит нормы о правомерности причинения вреда при задержании, однако в законе имеется следующая законодательная конструкция: «Если лицо, которое является заключенным в тюрьме или тот, кто заключен под стражу или находится под арестом или иным образом лишен свободы, совершает побег, или путем силы или угрозы силой оказывает сопротивление, или иным образом оказывает сопротивление какому-либо лицу, которому оно подчиняется и которое ответственно за его поведение, то такая сила, которая может быть оправдана ввиду обстоятельств, может использоваться, чтобы предотвратить побег или для поддержания порядка. То же самое применяется, если, в случаях, указанных в настоящем параграфе, сопротивление оказывается каким-либо другим лицом, чем теми, которые были упомянуты» (ст. 2 главы 24). Иными словами, не является наказуемым только тот вред, который был оправдан обстоятельствами и причинялся в целях предотвращения побега или поддержания порядка.

Особого внимания заслуживает § 35.30 УК Штата Нью-Йорк, в котором подробнейшим образом регламентируются случаи применения физической силы при производстве ареста или для предотвращения бегства из-под стражи. Данная норма допускает применение силы служащим полиции тогда и в такой степени, когда и насколько, как он разумно полагает, это необходимо, чтобы произвести арест или предотвратить бегство из-под стражи, либо чтобы защитить самого себя или третье лицо от того, что, как он разумно полагает, представляет собой применение или нависшую угрозу применения физической силы.

При наличии одного из трех указанных в законе обстоятельств, полицейский может применять смертельную физическую силу. Примечательно, что одним из этих обстоятельств является характер совершенного преступления (фелония или покушение на совершение фелонии; похищение человека, поджог, побег первой степени, берглэри первой степени или покушение на совершение этих преступлений), а остальные два характеризуют обстановку задержания (задерживаемый вооружен огнестрельным или смертоносным оружием; необходима защита от применения или нависшей угрозы применения смертельной физической силы).

Характерно, что законодатель ограничивает круг лиц, имеющих право применять смертельную физическую силу при задержании.

Так, в § 35.30 специально оговаривается, что человек, привлеченный служащим полиции для оказания ему помощи, а также частное лицо по своей собственной инициативе могут для производства ареста или предотвращения побега из-под стражи применять физическую силу, за исключением смертельной физической силы.

Применение последней возможно лишь в случаях, специально указанных в законе. К ним относятся:

– производство ареста лица, совершившего тяжкое убийство, простое убийство, ограбление, насильственное половое сношение, и которое вот-вот совершит побег с места преступления; или

– защита самого себя или третьего лица от того, что, как он разумно полагает, представляет собой применение или нависшую угрозу применения смертельной физической силы.

При этом последнее из условий, на наш взгляд, аналогично правилам о причинении вреда в состоянии необходимой обороны.

Вопрос о правомерности причинения вреда при задержании лица, совершившего преступление, всегда был актуален для отечественного правоприменителя. Однако на протяжении долгих лет он не получал своего четкого законодательного закрепления.

Первые упоминания о данном правовом институте мы находим еще в Русской Правде. Позднее Воинский Артикул Петра I прямо указал на возможность применения силы к задерживаемому вплоть до причинения смерти. Однако при этом были четко определены условия правомерности причинения вреда. Во-первых, преступление должно было совершаться ночью, и, во-вторых, должны были отсутствовать иные возможности к задержанию преступника.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. прямо не предусматривало освобождение от уголовной ответственности в связи с причинением вреда при задержании преступника. Однако фактически допускалось применение силы при задержании лица, совершившего любое преступление.

В советское время законодатель не уделил должного внимания данному институту. Лишь в УК РСФСР 1922 г. существовали два привилегированных состава: убийство застигнутого на месте преступления преступника с превышением необходимых для его задержания мер (ст. 145) и причинение ему при тех же обстоятельствах тяжкого телесного повреждения (ст. 152).

В последующих законодательных актах вопрос о правомерности причинения вреда при задержании, а также о превышении необходимых мер не регламентировался. Этот пробел пытался восполнить Пленум Верховного Суда в своем постановлении от 4 декабря 1969 г. В нем он указал, что действия граждан по задержанию преступника в целях пресечения его преступного посягательства или предпринятые непосредственно после посягательства для доставления преступника в соответствующие органы власти должны рассматриваться судами как совершенные в состоянии необходимой обороны. По сути имела место аналогия, применение которой в уголовном праве недопустимо.

Уголовный кодекс РФ 1996 г. впервые указал на условия правомерного задержания преступника и признаки превышения мер такого задержания.

Однако сложность конструкции состава, отсутствие четкой терминологии, необходимых научных рекомендаций и разъяснений Пленума Верховного Суда по сей день порождают множество судебно-следственных ошибок.

Лица, производящие задержание, порой оказываются в весьма невыгодном положении. По нашим данным, лично пострадали от преступника 32 %; около 12 % привлечены к уголовной ответственности по ч. 2 ст. 108 или 114 УК РФ. Сложилась ситуация, когда лицо, предпринявшее все возможные меры для задержания преступника и пресечения совершения новых преступлений, не только ничего не приобретает, но зачастую ставит себя в невыгодное положение и вынуждено доказывать свою правоту.

Прежде чем перейти к подробному анализу оснований и условий задержания, необходимо определиться с тем, кому же конкретно задерживающий причиняет вред.

Так, ранее ч. 3 ст. 15 УК 1960 г. признавала правомерными действия, совершенные с целью задержания преступника, а соразмерным – вред, если он соответствовал опасности посягательства и обстановке задержания преступника.

Действующий УК 1996 г. указывает на лицо, совершившее преступление. Но ни прежняя, ни тем более нынешняя законодательные формулировки не вносят ясности в вопрос: «Возможно ли применение мер, необходимых для задержания, к лицу, совершившему объективно общественно опасное посягательство, не являющееся преступлением?».

Ю. В. Баулин отвечает на данный вопрос отрицательно[429]. С ним соглашается И. Р. Сичинава, по мнению которой, «правовым основанием задержания преступника является очевидное преступление, т. е. такое известное гражданину в качестве запрещенного уголовным законом общественно опасное деяние, которое на основе достоверной информации о содеянном оценивается им как бесспорно преступное, явное, очевидное»[430].

И. С. Тишкевич, напротив, считает, что «деяние задерживаемого хотя бы по внешним признакам должно восприниматься задерживающим как преступление»[431]. С данной позицией трудно не согласиться.

Действительно, при задержании лицо, как правило, принимает решение мгновенно. У него нет времени обдумать ситуацию, а уж тем более на юридическом уровне установить, каков характер правонарушения, действовало ли лицо виновно, достигло ли определенного возраста, было ли вменяемым и т. д. На стадии следствия эти вопросы требуют тщательного и длительного рассмотрения. От лица же, производящего задержание, УК РФ требует быстрого их разрешения. Законодатель, видимо, не согласен с нашей позицией, коль он указывает, что вред при задержании может причиняться лицу, совершившему преступление. Последнее же определяется им как виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное настоящим УК под угрозой наказания (ст. 14 УК).

Как нам представляется, во избежание судебно-следственных ошибок необходимо заменить понятие «преступление» в ст. 38, 108 и 114 УК на более широкое понятие – «общественно опасное деяние». Правоприменительная практика при этом ничего не потеряет, а только приобретет. В любом случае характер и степень общественной опасности деяния задержанного будут устанавливаться при решении вопроса о его соразмерности вреду, причиненному при задержании.

Однако на этом вопросе уголовно-правовые проблемы, касающиеся задержания, не исчерпываются.

В доктрине уголовного права долгое время ведутся споры об основаниях и условиях задержания преступника.

Некоторые авторы выделяют лишь условия правомерности мер по задержанию[432]; другие – только условия правомерности причинения вреда[433].

Ю. В. Баулин признает существование таких самостоятельных понятий, как акт правомерного задержания преступника (задержание в «чистом виде») и акт правомерного причинения ему вреда как средство осуществления такого задержания[434].

УК РФ указывает лишь на условия правомерности причинения вреда. По устоявшейся в науке традиции, причинение вреда при задержании должно удовлетворять следующим условиям:

– иметь особую цель;

– направленность;

– быть вынужденным и;

– соразмерным.

В доктрине уголовного права предлагается выстраивать некую «иерархию» целей», на вершине которой находится доставление преступника органам власти и пресечение совершения им новых преступлений. Этим двум целям, согласно данной позиции, подчинены все промежуточные.

На наш взгляд, введение в научный оборот «иерархии целей» излишне, поскольку для признания правомерности причинения вреда требуется непременное наличие двух названных выше целей. Наличие промежуточных целей при отсутствии основных не позволяет применять положения ст. 38 УК РФ. Лицо, причиняющее вред при задержании и преследующее отличные от указанных в ст. 38 УК цели, будет нести ответственность на общих основаниях.

Направленность как условие причинения вреда при задержании заключается в том, что вред причиняется лишь преступнику. Бывают ситуации, когда задержать преступника без причинения вреда третьим лицам не представляется возможным. На практике такие случаи подчас квалифицируются как превышение мер, необходимых для задержания. По нашему же мнению, вред в подобных ситуациях должен оцениваться с точки зрения крайней необходимости. Этой позиции поддерживаются также Н. И. Загородников, Ю. В. Баулин, С. А. Домахин и многие другие[435].

Следующей особенностью правомерного причинения вреда при задержании следует признать его вынужденность.

В русском языке под вынужденностью понимается «совершение чего-либо не по своей воле»[436]. Е. А. Фролов раскрывает данное понятие через два основания: сопротивление преступника при его задержании и тяжесть совершенного преступления, если преступник пытался скрыться[437].

По мнению М. И. Якубовича, вынужденность имеет место тогда, когда преступник пытается уклониться от уголовной ответственности[438]. С последним утверждением трудно согласиться, поскольку оно охватывает далеко не все возможные ситуации задержания.

Ю. В. Баулин выделяет две группы факторов, которые в совокупности характеризуют основание причинения вреда при задержании: характеризующие преступника и задерживающего. В соответствии с этим автор определяет вынужденность как «такую обстановку задержания, при которой у лица отсутствует реальная возможность без серьезной опасности для себя и третьих лиц осуществить ненасильственное задержание противодействовавшего преступника, что вызывает необходимость причинения ему определенного вреда[439].

Многие ученые определяют «вынужденность» через понятие «необходимость», понимая под последней «отсутствие иного выхода из ситуации»[440]. В русском языке «необходимость» понимается как «надобность, потребность»[441], «надобность, когда без чего-либо нельзя быть, нельзя обойтись»[442]. В словарях понятия «вынужденность» и «необходимость» определяются как синонимичные[443], и поэтому их употребление при раскрытии рассматриваемого условия правомерности причинения вреда при задержании не должно вызывать сомнений.

Соразмерность как условие причинения вреда при задержании выражает его соответствие характеру и степени общественной опасности совершенного задерживаемым лицом преступления и обстоятельствам задержания. Превышение мер, необходимых для задержания, имеет место тогда, когда нарушается именно это условие.

Под «соответствием» в русском языке понимают «соотношение между чем-нибудь, выражающее согласованность, равенство в каком-либо отношении»[444].

Превышение же мер имеет место при явном их несоответствии характеру и степени общественной опасности преступления и обстоятельствам задержания.

В доктрине уголовного права выделяется два вида превышения.

Первым является превышение пределов допустимого вреда – причинение преступнику в неблагоприятной обстановке задержания вреда, явно превышающего вред, который преступник причинил.

Второй вид – превышение пределов достаточного вреда, явно превышающего тот, который был достаточен для его задержания[445]. Исходя из грамматического толкования ч. 2 ст. 38 УК РФ, превышение мер задержания имеет место тогда, когда налицо явное несоответствие данных мер не какому-либо одному из указанных обстоятельств, а всем им, взятым в единстве. Следовательно, превышение мер в понимании ч. 2 ст. 38, ч. 2. ст. 108 и ч. 2 ст. 114 УК РФ есть превышение как допустимого, так и достаточного вреда.

В связи с этим обстоятельством представляется неточной позиция В. И. Ткаченко, согласно которой для признания факта превышения мер необходимо, чтобы причиненный преступнику вред явно не соответствовал лишь опасности преступления[446].

Помимо общественной опасности, при установлении пределов допустимого при задержании вреда учитываются и другие обстоятельства.

Однако определяющая роль принадлежит именно опасности преступления. Между ней и причинением вреда имеется прямая зависимость: чем опаснее преступление, тем более тяжкий вред может быть причинен при задержании. При этом опасность преступления определяется через ее характер и степень.

В доктрине уголовного права характер общественной опасности преступления напрямую связывают с объектом посягательства. Ныне можно признать устаревшим утверждение, что «наибольшей общественной опасностью обладают деяния, задевающие государственный и общественный строй, который является ценностью, обусловливающей нормальное развитие всех ценностей общества»[447].

В настоящее время Конституция РФ провозглашает абсолютной ценностью жизнь и здоровье человека. И если посягательство осуществляется на эти блага, то применение даже самого тяжкого насилия, по нашему мнению, не будет превышением допустимого вреда (конечно, при наличии соответствующей обстановки задержания). Однако необходимо оговориться, что обязательному учету подлежит и степень общественной опасности деяния.

Как нам представляется, главным в определении общественной опасности преступления является объективный критерий. Но не следует при этом игнорировать субъективное восприятие задерживаемым опасности преступления. В случае причинения преступнику вреда при ошибочном восприятии ситуации ответственность задерживающего будет определяться по правилам фактической ошибки.

При решении вопроса о наличии или отсутствии превышения мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, законодатель требует учитывать не только опасность преступления, но и обстоятельства задержания. Также в ст. 38 УК РФ содержится указание на явно чрезмерный, не вызываемый обстановкой вред.

Возникает вполне справедливый вопрос: как соотносятся между собой понятия «обстоятельства задержания» и «обстановка»?

Наука не дает на него однозначного ответа.

Так, И. С. Тишкевич и М. И. Якубович разделяют данные понятия. Под обстановкой они понимают лишь время и место задержания, а под обстоятельствами – соотношение сил задерживаемых и задерживающих, поведение преступника в момент задержания, степень его общественной опасности, степень достоверности данных о совершении задерживаемым преступления[448].

Б. А. Куринов расширяет понятие «обстановка» за счет включения в него преступного поведения задерживаемого[449].

Е. А. Фролов же указывает, что обстановка включается в понятие «обстоятельства задержания»[450].

Ю. В. Баулин, напротив, считает ее более общим понятием[451].

В русском языке под обстоятельством понимается «явление, сопутствующее какому-нибудь другому явлению и с ним связанное; условия, определяющие положение, существование чего-нибудь, обстановка»[452]. Обстановка же – это «положение, обстоятельства, условия чего-нибудь»[453].

Как видно, смысловое значение данных понятий позволяет считать их синонимами. В таком случае непонятно, зачем законодатель явное несоответствие мер определяет через обстоятельства, а чрезмерность вреда – через обстановку.

На наш взгляд, и обстоятельства задержания, и обстановка включают в себя такие признаки, как характер поведения преступника при задержании, количество задерживаемых и задерживающих, пол, возраст, состояние здоровья, вооруженность и так далее.

С. В. Бородин все обстоятельства задержания связывает с поведением задерживаемого и на этой основе выделяет три возможные обстановки: преступник скрывается (убегает, уезжает и т. п.); оказывает сопротивление; не пытается скрыться и не оказывает сопротивление[454].

Между тем для объективной оценки правомерности вреда необходимо учитывать все возможные условия задержания, а не только те, которые характеризуют поведение задерживаемого.

В теории и на практике распространена точка зрения, согласно которой причинение смерти либо тяжкого вреда здоровью должны всегда рассматриваться как превышение мер, необходимых для задержания лица, в силу того, что виновный должен предстать перед судом, и только суд может его наказать[455].

Противоположную позицию отстаивает М. Д. Шаргородский, неоправданно расширяя случаи причинения смерти при задержании[456].

Т. Г. Шавгулидзе, напротив, полагает, что причинение смерти, тяжкого или средней тяжести вреда здоровью «возможно лишь при задержании преступника, совершившего тяжкое преступление[457].

Развивая данную точку зрения, В. С. Бородин замечает, что «лишение жизни пытающегося скрыться преступника при задержании может быть оправдано только тогда, когда он является совершившим новое преступление особо опасным известным преступником или лицом, совершившим убийство, бандитизм, разбой, изнасилование или другие особо тяжкие преступления»[458].

На наш взгляд, автор к рассматриваемому вопросу подходит с излишним формализмом, выдвигая требования о жестком соответствии причинения смерти, тяжкого или средней тяжести вреда здоровью определенным условиям и обстоятельствам.

На наш взгляд, В. С. Бородин не учитывает, что задержание часто производится лицами, не имеющими специальных навыков. Порой сам факт совершения преступления, поведение преступника, а также иные обстоятельства дела выводят задерживающего из состояния равновесия, он действует интенсивно и подчас причиняет несоразмерный вред. Судебно-следственные органы при расследовании и рассмотрении подобных случаев часто упускают из виду то, что несоответствие это не было явным.

Путь, по которому идет современная практика, нельзя назвать безупречным. И это не преминуло отразиться на уровне общественного правосознания. Число лиц, пассивно относящихся к своему общественному долгу по пресечению правонарушений, с каждым годом стремительно увеличивается.

Проведенное нами анкетирование выявило, что более 60 % респондентов не будут предпринимать самостоятельных мер к задержанию; 45 % из них заявили, что в лучшем случае вызовут милицию. Свою позицию респонденты мотивировали безразличием к фактам преступного посягательства только в 10 из 60 % случаев. Остальные боялись ответственности.

Сложившаяся ситуация не обнадеживает. Теоретически норма ст. 38 УК РФ призвана удержать лицо от совершения преступлений под угрозой возможного применения силы при задержании, фактически же несовершенство нормы удерживает граждан от проявления инициативы при задержании преступника. Назревшие проблемы требуют своего разрешения.

И первым шагом на этом пути должно быть внесение изменений в УК РФ. В статьях 38, 108 и 114 УК необходимо указать, что вред причиняется лицу, совершившему общественно опасное деяние, но не преступление.

Во-вторых, необходимо расширить пределы правомерного причинения вреда. Однако данный вопрос следует решать не на законодательном уровне, а на уровне рекомендаций Пленума Верховного Суда РФ. При этом необходимо помнить, что провозглашенные в УК РФ принципы справедливости и гуманизма относятся не только к преступнику, интересы которого мы боимся ущемить, но и к тем членам социума, которые выполняют свой общественный долг, задерживая преступника.

В-третьих, требуется пересмотреть максимальные сроки ограничения и лишения свободы за преступления, совершенные при превышении мер, необходимых для задержания.

При задержании преступника человек, как правило, руководствуется чувством общественного долга. Разумеется, убийство и причинение вреда здоровью при задержании не следует «поощрять», но не следует также «карать» неоправданно высоким наказанием.

Установив равные санкции, законодатель, по сути, уравнял аффектированные деяния и преступления, совершенные при превышении мер, необходимых для задержания. При этом различия в типовой степени общественной опасности деяний и в личности виновных, совершающих преступления, предусмотренные ст. 107 и ч. 2 ст. 108 УК РФ, вряд ли у кого могут вызвать сомнения.

Правильность нашей позиции подтверждает судебная практика.

Анализ приговоров показал, что в 72 % случаев за убийство, совершенное при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, наказание в виде лишения свободы не превышало 2 лет.

Глава 3. Индивидуализация наказания и отрицательное поведение потерпевшего

3.1. Понятие индивидуализации уголовного наказания

Уголовный кодекс РФ не называет индивидуализацию в числе своих принципов, однако она буквально «пронизывает» его, наполняет содержанием уголовно-правовые конструкции. Индивидуализация отражена в большинстве норм уголовного закона. И это вполне закономерно. Уголовному кодексу, как и любому другому закону, свойственна неперсонифицированность. Каждый человек индивидуален, как и индивидуален совершаемый им поступок. Учесть особенности каждого конкретного случая может лишь правоприменительная практика с опорой на принцип индивидуализации. А это возможно лишь в случае, когда в самом характере УК заложена необходимость и неизбежность индивидуализации.

Данное понятие произошло от латинского individuum – «неделимое; особь» и на сегодняшний день понимается как «установление чего-нибудь применительно к отдельному случаю, лицу»[459]; «выделение личности или особи по ее индивидуальным свойствам; принятие во внимание особенностей каждого индивидуума»[460].

Семантический смысл термина «индивидуализация» говорит о его персональной обращенности к конкретной личности и ее деянию с целью достижения сбалансированности между средствами и объектом воздействия[461]. Однако для того чтобы полностью раскрыть сущность данного понятия, необходимо обратиться к философии.

Индивидуализация как методологический принцип имеет онтологический, гносеологический и практический смысл. Она позволяет разграничить два начала: общее бытие и индивидуальное[462]. Каждый предмет, явление существуют как бы в двух измерениях. Если общее бытие характеризует существование чего-либо как элемента общности, то индивидуальное раскрывает его самостоятельное существование.

Как и в любом явлении, в преступлении можно также выделить два уровня. Первый уровень образуют признаки состава, а второй – индивидуальные черты, лежащие за пределами состава.

При изучении индивидуализации как принципа уголовного закона возникает вполне справедливый вопрос: «Что конкретно индивидуализируется – ответственность или наказание?».

Некоторые ученые отрицают существование «индивидуализации ответственности», мотивируя это тем, что она «представляет собой не что иное, как индивидуализацию наказания»[463].

Другие, напротив, отрицают самостоятельность «индивидуализации наказания»[464].

Как нам представляется, правы те авторы, которые одновременно признают оба принципа.

Индивидуализация уголовной ответственности в каждом конкретном случае определяет, в какой форме и в каком объеме виновный несет уголовную ответственность и может ли он вообще быть от нее освобожден.

В то время как индивидуализация наказания заключается в учете характера и степени общественной опасности совершенного преступления, личности виновного, отягчающих и смягчающих обстоятельств и позволяет посредством наказания добиться восстановления социальной справедливости, а также исправления осужденного и предупреждения новых преступлений.

Принцип индивидуализации наказания вступает в действие тогда, когда в результате индивидуализации ответственности лицу избрано наказание, мера которого и должна быть индивидуализирована.

При этом в рамках индивидуализации ответственности возможно также освобождение виновного от уголовной ответственности. Однако это, казалось бы, устоявшееся в доктрине и практике утверждение нередко подвергается критике.

Так, Ю. Б. Мельникова освобождение от уголовной ответственности, наряду с условным осуждением и отсрочкой исполнения приговора, называет «ничем иным, как дифференциацией уголовной ответственности в законе»[465]. С данной позицией сложно согласиться по нескольким причинам.

Во-первых, дифференциация уголовной ответственности относится к прерогативе законодателя, а от уголовной ответственности виновного освобождает суд.

Во-вторых, при освобождении по нереабилитирующим основаниям происходит именно индивидуализация уголовной ответственности, поскольку выбор ее меры осуществляется на основе индивидуальных свойств конкретного преступления и личности виновного, исходя из законодательной дифференциации преступлений.

Однако в рамках настоящей работы нас интересует исключительно индивидуализация уголовного наказания.

Несмотря на обилие научной литературы, нельзя сказать, что этот вопрос до конца изучен. В уголовно-правовой доктрине дается множество определений принципа индивидуализации наказания, однако не со всеми из них можно согласиться.

Так, М. М. Бабаев полагает, что «каждый осужденный получает индивидуальное наказание, избранное для него судом в пределах санкции статьи Особенной части»[466]. На наш взгляд, ограничение индивидуализации наказания рамками санкции необоснованно, поскольку законодатель в ст. 64 УК РФ предусмотрел возможность назначения более мягкого наказания, чем предусмотрено за данное преступление.

Если М. М. Бабаев сужает понятие индивидуализации наказания, то И. И. Карпец, напротив, неограниченно расширяет его. В частности, он выделяет индивидуализацию наказания в законе и индивидуализацию наказания в суде.

Первая понимается как «выражение в нормах Общей и Особенной частей общих положений, в абстрактной форме обязывающих суд учитывать эти положения при назначении наказания лицу, совершившему преступление»[467], а вторая – как «применение положений Общей и Особенной частей при назначении наказания конкретному лицу с учетом особенностей личности виновного и обстоятельств дела, смягчающих и отягчающих ответственность»[468].

На наш взгляд, понятие «индивидуализация наказания в законе» есть не что иное, как странный синтез дифференциации уголовной ответственности и общих начал назначения наказания. Индивидуализация осуществляется в правоприменительной, а не в законотворческой деятельности. Осуществляться в законе она по природе своей не может.

Раскрывая понятие индивидуализации наказания, нельзя не остановиться на сущности самого уголовного наказания.

В ст. 43 УК РФ оно определяется как мера государственного принуждения, назначаемая по приговору суда. Наказание применяется к лицу, признанному виновным в совершении преступления, и заключается в предусмотренных Уголовным кодексом лишении или ограничении прав и свобод. Наказание применяется в целях восстановления социальной справедливости, а также в целях исправления и предупреждения совершения новых преступлений.

В доктрине уголовного права наблюдается парадоксальная ситуация. С одной стороны, наказание – это одна из фундаментальных категорий уголовного права, с другой – наиболее спорное и наименее разработанное в науке понятие.

В литературе уголовное наказание раскрывается, как правило, через его сравнение с уголовной ответственностью, через выявление существенных признаков, и, наконец, через раскрытие сущности, содержания и целей наказания.

При этом некоторые авторы отождествляют уголовную ответственность и наказание. Например, А. Ф. Черданцев и С. И. Кожевников утверждают, что одно без другого не существует[469].

Несмотря на общие черты, данные понятия далеко не равнозначные. Ответственность в сущностном и временном аспекте первичнее наказания; более того, у данных понятий различные основания.

В доктрине уголовного права не выработалось единой позиции в отношении признаков наказания. Так, В. Г. Смирнов выделяет три признака:

– наказание применяется только по приговору суда;

– оно реализуется специальными государственными органами;

– наказанию свойственен порицательный момент[470].

Интересна позиция И. С. Ноя, который в качестве признаков наказания рассматривает:

1) осуждение лица, виновного в преступлении, от имени государства;

2) наибольшую остроту репрессии;

3) применение кары лишь к лицам, виновным в совершении преступления;

4) судимость как последствие уголовной кары[471].

Первая из рассмотренных позиций, на наш взгляд, дает далеко не полный перечень признаков наказания; вторая, напротив, неоправданно расширяет его.

Так, осуждение лица, виновного в преступлении, является основанием уголовной ответственности, одной из форм реализации которой выступает наказание. Более того, судимость есть последствие, а не признак наказания. Не претендуя на полноту и объективность занимаемой позиции, мы считаем целесообразным в числе признаков наказания выделить следующие:

– публичный характер;

– применение наказания только государством и от его имени;

– отрицательная оценка содеянного со стороны государства;

– причинение преступнику определенных лишений и ограничений;

– личный характер.

Как нам представляется, наиболее полно наказание определяется через выявление его сущности, содержания и формы.

Не останавливаясь подробно на данном вопросе, отметим лишь, что сущность наказания составляет кара; содержание – конкретный объем правоограничений; форму – вид и размер наказания.

Если содержание и форма, как правило, не вызывают возражений, то на сущности наказания хотелось бы остановиться особо.

Многие ученые, в числе которых М. Д. Шаргородский[472], С. В. Полубинская[473], Н. А. Стручков[474], считают кару сущностью наказания, его неотъемлемым свойством. Причем некоторые авторы становятся на крайние позиции, придавая каре особое значение. С учетом того, что «наказание неизбежно содержит в себе кару, без которой оно перестает выполнять свои функции», А. А. Палий, например, считает необходимым отразить карательный элемент наказания в УК РФ и сформулировать ч. 1 ст. 43 следующим образом: «Наказание – есть наиболее жесткая мера воздействия к лицам, совершившим преступление, которая имеет карательный характер, применяется только государством и состоит в лишении или ограничении прав и свобод осужденного в соответствии с действующим законодательством»[475].

Существует определенная группа авторов, которые признают кару целью наказания. Так, И. И. Карпец замечает, что «наказание сочетает в себе цели кары и исправления преступника»[476].

Н. А. Беляев под карой как целью наказания понимает «причинение правонарушителю страданий и лишений в качестве возмездия за совершенное им преступление». Не соглашаясь с данной позицией по существу, хотелось бы указать также на некоторые терминологические неточности.

Так, если рассматривать кару как исторически сложившуюся категорию, то необходимо отметить, что возмездие – это предшествовавшее каре понятие. Оно применяется к тому историческому периоду, когда «еще отсутствовали правовые нормы, четко определяющие размер тех страданий, которым мог быть подвергнут преступник»[477].

Н. А. Беляев важность кары как цели наказания обосновывает законодательным требованием соответствия тяжести наказания тяжести совершенного преступления[478]. Однако автором забывается, что размер конкретного наказания зависит не только от характера совершенного преступления, но и от личности виновного, смягчающих и отягчающих обстоятельств. Кроме того, понимание кары как сущности наказания объясняет, почему она обнаруживает себя во внешних формах существования наказания.

Индивидуализация как принцип уголовного права требует при назначении конкретного вида и размера наказания учитывать определенные обстоятельства. Статья 37 УК РСФСР относила к ним: характер и степень общественной опасности совершенного преступления, личность виновного, обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание. Позднее в ряде теоретических работ[479] и законодательных проектов список дополнился еще двумя признаками: мотивом деяния и наступившими последствиями.

В настоящее время, согласно ч. 3 ст. 60 УК РФ, при назначении наказания учитываются характер и степень общественной опасности преступления и личность виновного, в том числе обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание, а также влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на членов его семьи.

Между тем дискуссионным является вопрос о соотношении данных признаков между собой и о значении каждого из них при индивидуализации наказания.

Так, С. Г. Келина и В. Н. Кудрявцев полагают, что индивидуализация всегда относится к личности виновного и что учет характера и степени общественной опасности совершенного преступления означает выход за рамки индивидуализации[480]. С этой точкой зрения сложно согласиться. Индивидуализация охватывает не только бытие отдельной личности, но и бытие объективного мира, в котором данная личность существует и развивается. На этом основании индивидуализация должна охватывать не только личность, но и характер и степень общественной опасности деяния.

Существует и противоположная точка зрения, согласно которой «общественная опасность преступления выступает наиболее важным критерием индивидуализации ответственности и наказания»[481]. Так, А. С. Горелик обосновывает свою позицию тем, что суд с большей степенью достоверности может ответить на вопрос: «Какое наказание нужно назначить за то, что преступник совершил?», чем на вопрос: «Какое наказание нужно назначить для того, чтобы преступник исправился?»[482]

Данный довод кажется нам неубедительным, поскольку на второй вопрос можно ответить достаточно определенно, если правоприменитель досконально изучит все обстоятельства, характеризующие не только деяние, но и личность преступника.

Второй довод автора сводится к тому, что «общественное мнение оценивает справедливость наказания исходя прежде всего из того, за что (а не кому) оно назначено, т. е. его размер сопоставляется, в первую очередь, с содеянным»[483].

С этим положением мы также не можем согласиться. Суд, осуществляя индивидуализацию, должен, на наш взгляд, опираться не на общественное мнение, а на обстоятельства дела, цели наказания, общие начала и специальные правила назначения наказания (ст. 64–70 УК РФ). Тем не менее 11 % опрошенных судей назвали общественную опасность деяния определяющим фактором при индивидуализации наказания.

На наш взгляд, характер и степень общественной опасности деяния чрезвычайно важны, однако они должны рассматриваться не обособленно, а в совокупности с другими данными.

Ряд ученых считает необходимым учитывать лишь смягчающие и отягчающие обстоятельства. Свою позицию они мотивируют тем, что данные обстоятельства выражают плоть, конкретное содержание «степени общественной опасности преступления» и «личности виновного»[484].

УК РФ 1996 г. требует индивидуализировать наказание, учитывая пять групп факторов. Но для того чтобы данная деятельность эффективно осуществлялась, необходимо знать содержание и значение каждой группы в отдельности. А этого можно достигнуть только путем разграничения факторов и установления степени влияния каждого из них на размер наказания.

Однако на практике невозможно разграничить общественную опасность деяния, личность виновного, смягчающие и отягчающие обстоятельства. Рассматривая один из этих элементов, нельзя абстрагироваться от других.

Несмотря на это, мы все же попытаемся условно разграничить данные обстоятельства. Как отмечает В. С. Марков, «установление различий должно явиться базой для решения вопроса о влиянии каждого из данных факторов на размер наказания»[485].

Начнем с характера и степени общественной опасности преступления.

Многие ученые отводят данному фактору важнейшее значение при индивидуализации наказания. По их мнению, понятие «преступление» включает в себя «все закрепленные в законе признаки соответствующего состава, в том числе смягчающие и отягчающие обстоятельства, указанные в соответствующем привилегированном или квалифицированном виде состава… При этом деяние включает в себя и данные о личности – в той части, в которой они проявились в содеянном»[486]. В соответствии с данной позицией, характер общественной опасности – это совокупность признаков состава преступления. Как отмечает А. П. Чугаев, «для определения характера общественной опасности совершенного преступления учитывается выраженная в диспозиции статьи особенность всех элементов состава преступления. При этом особое внимание уделяется объекту преступления, наступившим последствиям, способу, обстановке, форме вины, мотиву»[487].

Степень общественной опасности определяется в науке как «индивидуальный признак, обусловливающий тяжесть конкретного преступления»[488], как «сравнительная величина опасности конкретного преступления, определяемая количественными показателями признаков состава преступления, не получившими отражения в диспозиции, и другими обстоятельствами, имеющими уголовно-правовое значение»[489]. Некоторые авторы ограничиваются лишь перечислением конкретных признаков, влияющих на степень общественной опасности преступления[490]. В их числе форма вины, мотивы и др.

Сторонники данной позиции призывают учитывать данные о личности виновного в числе факторов, характеризующих характер и степень общественной опасности деяния в том случае, когда они нашли отражение в каком-либо элементе соответствующего состава преступления. Иными словами, они призывают учитывать его всегда, так как личность преступника неразрывно связана с таким элементом состава, как субъект преступления. Но как тогда быть с законодательным требованием самостоятельного учета данных о личности виновного?

Пытаясь ответить на данный вопрос, авторы требуют разграничить понятия «субъект преступления» и «личность виновного». По их мнению, данные, характеризующие лицо как субъекта, будут влиять на характер и степень общественной опасности преступления, а данные (порой аналогичные), характеризующие его как личность, учитываются отдельно. Налицо явное противоречие.

Мы, несомненно, допускаем разграничение понятий «субъект преступления» и «личность виновного», но лишь на том основании, что они выполняют в уголовном праве различные функции: первое понятие – функцию одного из условий уголовной ответственности; а второе – функцию одного из оснований индивидуализации наказания. «Субъект преступления», по справедливому замечанию А. П. Чугаева, «является правовым понятием, охватывающим лишь предусмотренные законом признаки, при наличии которых возможна уголовная ответственность за общественно опасные деяния. И хотя уголовное право связывает правовую сущность субъекта преступления с его социальной характеристикой, с моральным обликом, главное назначение данного понятия – быть одним из необходимых условий, в своей совокупности образующих состав преступления как основание уголовной ответственности за совершенное преступление»[491].

Ранее мы выражали свою позицию относительно общественной опасности преступления. Не повторяясь, отметим лишь, что суды, индивидуализируя наказание с учетом характера и степени общественной опасности преступления, должны понимать под последним его объективную характеристику: значимость объекта, характер самого деяния, тяжесть наступивших последствий, индивидуальные особенности места, времени, обстановки, способа и др.

Данные о субъективной стороне и субъекте преступления характеризуют, на наш взгляд, не преступление, а личность виновного. Нашу позицию разделяют многие авторы, в числе которых Г. П. Новоселов, И. Я. Козаченко и другие[492].

В науке и практике последних лет получила распространение теория коррелятивной зависимости, которая выражается в пропорции: чем выше уровень отдельных видов преступности, тем строже должно быть назначаемое за них наказание[493]. Сторонники этой теории мотивируют свою позицию тем, что локальные негативные изменения в характере и структуре преступности увеличивают степень общественной опасности деяния в конкретных условиях места и времени[494].

С данным доводом трудно согласиться. Как справедливо отметил С. В. Бородин, «наказание должно быть справедливым независимо от частоты или распространенности того или иного преступления. «Накидка» строгости в таких случаях является не чем иным, как усилением наказания за чужую вину. А это противоречит требованию индивидуализации ответственности и наказания, которое зафиксировано в законе и является незыблемым в теории уголовного права»[495].

На наш взгляд, ужесточение ответственности и наказания должно осуществляться на законотворческом уровне с учетом типовых характера и степени преступления, а не на этапе индивидуализации, когда учитываются свойства конкретного деяния и лица, его совершившего. «Накидка» строгости индивидуального наказания с учетом распространенности преступлений во многих случаях оказывается излишней, необоснованной и несправедливой.

Что касается личности виновного, то ее значение в процессе индивидуализации наказания еще до конца не определено.

Так, Г. И. Чечель считает «серьезным заблуждением мнение о том, что обстоятельства, характеризующие личность, могут иметь самостоятельное значение вне связи с совершенным преступлением, свидетельствовать об общественной опасности данного лица и поэтому влиять на меру назначаемого наказания»[496].

И. И. Карпец, напротив, полагает, что «учет особенностей личности человека, представшего перед судом, имеет для индивидуализации наказания первостепенное значение»[497].

Какая из данных точек зрения более справедлива? На наш взгляд, значение личностных особенностей виновного нельзя недооценивать, но не следует и переоценивать.

В науке уголовного права личность виновного традиционно рассматривается сквозь призму ее общественной опасности. Так, Б. В. Волженкин полагает, что общественная опасность личности возникает до совершения преступления[498]. С ним соглашается В. Стеценко. Он полагает, что «общественная опасность лица, совершившего преступление, может определяться свойствами, характеризующими личность виновного, не проявившимися в преступном деянии, но которые могут и должны свидетельствовать о повышенной общественной опасности данного лица»[499].

Как известно, в доктрине уголовного права понятие общественной опасности связывается с причинением охраняемым объектам вреда. Следовательно, общественная опасность виновного заключается в совершенном им преступлении, а не в том, что он способен совершить. Иное понимание данного вопроса близко к теории «опасного состояния», которая, надо заметить, нередко применяется за рубежом. Так, Верховный Суд США считает конституционным правом каждого штата выносить смертный приговор некоторым типам убийц в тех случаях, когда местные судьи приходят к мнению, что эти люди склонны к проявлению жестокости и в будущем»[500].

По нашему мнению, личность виновного требует целостного рассмотрения безотносительно к его общественной опасности. На это указывает и законодатель. Согласно ч. 3 ст. 60 УК РФ, при назначении наказания учитываются характер и степень общественной опасности преступления и личность виновного… Если бы речь шла лишь об общественной опасности последнего, УК РФ специально на это указал бы.

Каждая личность уникальна и многогранна. В связи с этим в правоприменительной практике возникают вопросы: «Какие именно личностные признаки следует учитывать при индивидуализации наказания в первую очередь?» и «Каковы критерии юридической оценки личности виновного?»

Некоторые ученые предлагают принимать во внимание следующие обстоятельства: социально-демографические данные; условия формирования и развития личности; участие в общественной жизни; материальное положение; быт и ближайшее социальное окружение; морально-ценностную установку (или направленность) личности[501]. Ю. Манаев относит к обстоятельствам, характеризующим личность виновного, социальную, психологическую и психофизиологическую характеристики[502]. Н. С. Лейкина полагает, что при назначении наказания необходимо учитывать всю совокупность свойств, характеризующих психологию преступника, и все факты, характеризующие образ его жизни. По ее мнению, данные о личности преступника следует условно разделить на четыре группы. Первую группу составляют биографические данные и психофизиологические особенности; вторую – отношение виновного к людям, обществу, жизни, его направленность, характер и темперамент; третья группа включает в себя характеристику по месту работы, и, наконец, последняя – общественно-бытовую характеристику[503]. К. Н. Фроля в процессе назначения наказания предлагает изучать личность виновного в двух направлениях: для уяснения тех ее качеств, которые стимулировали совершение преступления, и тех, которые играли положительную роль в преступном поведении, в какой-то степени удерживали субъекта от совершения преступления. При этом, по мнению автора, к личности преступника относятся те обстоятельства, которые характеризуют более или менее устойчивые ее признаки, а не временные состояния[504].

В науке выделяются также следующие критерии юридической оценки личности виновного:

– во-первых, оценка личности должна осуществляться в совокупности с другими указанными в УК факторами;

– во-вторых, судебная практика не должна признавать формальные критерии, она должна учитывать всю совокупность фактических обстоятельств, характеризующих личность виновного;

– в-третьих, личность необходимо оценивать в ее конкретных проявлениях не только в преступлении, но и в иных жизненных обстоятельствах;

– в-четвертых, при индивидуализации наказания необходимо с особой тщательностью подходить к выявлению психологических обстоятельств и особенностей личности[505].

Весьма спорна точка зрения Ю. Б. Мельниковой, утверждающей, что особенности темперамента, характера, отношение к людям и к обществу нужно учитывать не в стадии индивидуализации уголовного наказания, а в стадии его исполнения. Согласиться с данной точкой зрения – значит признать справедливыми ситуации, когда «случайный преступник» становится не только жертвой своей вспыльчивости, нетерпимости или природной агрессивности, но и правоприменительной системы. На наш взгляд, суд, назначая виновному наказание с учетом характера и степени общественной опасности деяния, личности виновного и обстоятельств, смягчающих и отягчающих наказание, уже закладывает прочную основу для эффективного исправления виновного.

В структуре личности можно выделить два относительно самостоятельных компонента: психофизиологические и социальные черты. При индивидуализации наказания их необходимо принимать во внимание, но при этом следует учитывать временной фактор: чем отдаленнее от события преступления установленное обстоятельство, характеризующее личность, тем меньше его влияние на совершение преступления, и, следовательно, тем меньше его значимость при индивидуализации наказания. Так, критерием уголовно-правовой оценки условий воспитания и нравственного формирования личности виновного может служить их положение в причинноследственном ряду. Как справедливо замечает К. Н. Фроля, «если условия неправильного нравственного формирования личности действовали непосредственно перед совершением преступления, то они должны оцениваться судом и учитываться при назначении наказания»[506].

Психофизиологические особенности виновного должны в полной мере оцениваться судом только тогда, когда они проявляют себя в преступной ситуации. В ином случае эти особенности подлежат учету при индивидуализации наказания, но рассматриваться должны в принципиально иной плоскости влияния назначенного наказания на исправление виновного.

Что же касается социальных особенностей личности, то они также должны оцениваться судом в зависимости от временной отдаленности от преступления или же от характера их проявления в преступном деянии. При этом некоторые социальные черты личности следует учитывать в числе обстоятельств, влияющих на условия жизни семьи виновного (например, наличие у него малолетних детей).

Проведенный нами анализ уголовных дел показал, что лишь в 19 % приговоров суд оценивал личность виновного. При этом в 10 % случаев принималась во внимание его социально-демографическая характеристика; в 6 % – физические и физиологические особенности и лишь в 3 % – психологическая характеристика личности.

Обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание, на различных этапах истории уголовного права именовались по-разному. Их называли смягчающими и отягчающими вину, ответственность либо наказание, а также обстоятельствами, понижающими и повышающими опасность содеянного и личности виновного.

Как нам представляется, эти обстоятельства целесообразно было бы определять как смягчающие и отягчающие ответственность, поскольку некоторые смягчающие обстоятельства дают основание для применения определенного вида освобождения, а отягчающие, напротив, создают препятствия для освобождения от уголовной ответственности или наказания.

На сегодняшний день смягчающие и отягчающие обстоятельства рассматриваются с двух позиций: как закрепленные в нормах Общей части УК РФ и подлежащие учету при назначении наказания и как квалифицирующие обстоятельства, конструктивные элементы состава преступления.

По сути, получается, что в уголовном праве употребляются одноименные понятия, имеющие различный смысл. Подобная ситуация не могла не породить научные споры. Они развернулись вокруг вопроса, могут ли обстоятельства, учтенные в качестве элемента состава преступления, в дальнейшем влиять на размер наказания. Все точки зрения по данному вопросу можно было условно разделить на две группы: поддерживающие и отрицающие «двойной учет» обстоятельств.

Первую группу представляли такие ученые, как М. И. Бажанов, Г. И. Чечель, Н. Ф. Кузнецова и Б. А. Куринов[507], А. Д. Соловьев, В. П. Малков, Л. Л. Кругликов, А. Н. Трайнин и др. В своих работах они подчеркивали, что справедливое наказание виновный понесет лишь тогда, когда смягчающие обстоятельства, указанные в составе преступления и имеющие «дробный» характер, будут учитываться не только при квалификации, но и при индивидуализации ответственности.

Представители второй группы, в числе которых И. И. Карпец, Н. С. Лейкина, Б. С. Никифоров, М. Д. Лысов и многие другие, считали, что обстоятельство, влияющее на квалификацию деяния, уже не может служить основанием для снижения наказания в пределах санкций. Эта позиция была воспринята законодателем, который в ч. 3 ст. 61 и ч. 2 ст. 63 УК РФ указал, что обстоятельство, предусмотренное соответствующей статьей Особенной части УК, само по себе не может повторно учитываться при назначении наказания.

Тем не менее в 7 % изученных нами приговоров по аффективным преступлениям суд учитывал с качестве смягчающих обстоятельств аморальное и противоправное поведение потерпевшего, что противоречит прямому указанию закона.

УК РФ требует при индивидуализации наказания тщательно оценивать как смягчающие, так и отягчающие обстоятельства. Но суды упрощают себе задачу. Они уравнивают значение смягчающих и отягчающих обстоятельств, а затем «высчитывают» наказание по принципу поглощения одного обстоятельства другим. Между тем «суды обязаны оценивать смягчающие и отягчающие ответственность обстоятельства, их значимость и влияние на вид и меру наказания не по принципу арифметического большинства, а каждое в отдельности и с учетом их особенностей»[508].

Следует отметить, что учет смягчающих и отягчающих обстоятельств в правоприменительной деятельности затруднен их внутренней противоречивостью. В ч. 3 ст. 60 УК РФ они указываются наряду с характером и степенью общественной опасности преступления и личностью виновного. Между тем, по справедливому замечанию Л. Л. Кругликова, все без исключения обстоятельства сказываются на степени общественной опасности содеянного и степени общественной опасности личности виновного[509].

Возникают вполне закономерные вопросы: «Какова все же природа данных обстоятельств?» и «Как должен осуществляться их учет наряду с опасностью преступления и личностью виновного?».

На наш взгляд, смягчающие и отягчающие обстоятельства есть не что иное, как изложенные в некотором «конкретизированном» виде обстоятельства, характеризующие либо общественную опасность преступления, либо личность виновного. Как справедливо отметил Ю. Е. Пудовочкин, «они включены в ст. 60 УК РФ исключительно из практических соображений»[510].

Однако несколько неудачная конструкция ч. 3 ст. 60 УК РФ позволяет судам одни и те же обстоятельства учитывать дважды, а то и трижды. Пример тому – учет обстоятельств, отягчающих наказание, список которых в уголовном законе является исчерпывающим. При этом суд, опираясь на ч. 3 ст. 60 УК, часто прибегает к учету обстоятельств, характеризующих опасность деяния или личность виновного, которые оцениваются им как отягчающие наказание и при этом не содержатся в ч. 1 ст. 63 УК РФ. Налицо явное отступление от требований уголовного закона.

Трудно согласиться с позицией И. И. Карпеца, полагающего, что «суд может выйти за пределы перечня тогда, когда речь идет об оценке особенностей личности»[511]. Свою позицию автор обосновывает тем, что признание перечня отягчающих обстоятельств исчерпывающим приведет к схематизации личности людей, совершающих преступление. «Тогда, – отмечает И. И. Карпец, – теоретические посылки о необходимости глубоко изучать личность и с учетом этого применять меры, в том числе и уголовно-правового воздействия, повисают в воздухе, и мы вновь можем вернуться к жестоким схемам понятия субъекта преступления»[512].

Мы не разделяем пессимистических взглядов автора. По нашему мнению, негативная оценка личности виновного, необходимая и достаточная для индивидуализации наказания, возможна уже в рамках исчерпывающего перечня отягчающих обстоятельств (ст. 63 УК РФ). Признание же данного перечня открытым приведет к чрезмерному расширению сферы судебного усмотрения и, как следствие, к судебному произволу.

В практической работе наблюдается также и обратная ситуация, когда суды индивидуализацию наказания сводят лишь к учету обстоятельств, закрепленных в ч. 1 ст. 61 и 63 УК РФ, а требования о конкретизации критериев расценивают как обязанность указания в приговоре конкретных смягчающих и отягчающих обстоятельств. При этом забывается, что при назначении наказания могут учитываться в качестве смягчающих обстоятельства, не предусмотренные в ч. 1 ст. 61 УК РФ.

В настоящее время правоприменительная практика как никогда остро нуждается в полезных научных и практических рекомендациях по учету смягчающих и отягчающих обстоятельств. Оригинальное решение проблемы предлагает О. Д. Ситковская. По ее мнению, природу рассматриваемых обстоятельств можно конкретизировать путем использования термина «специально выделенные в законе обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание». Однако это вряд ли что изменит в правоприменительной практике.

Смягчающие и отягчающие обстоятельства, на наш взгляд, не имеют самостоятельного значения. Они – выражение наиболее существенных обстоятельств, характеризующих опасность деяния и личность виновного.

Мы предлагаем несколько изменить редакцию ч. 3 ст. 60 УК РФ и изложить ее следующим образом: «При назначении наказания учитываются смягчающие и отягчающие обстоятельства, характеризующие личность виновного, характер и степень опасности преступления, а также влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи».

Думается, такая конструкция статьи позволила бы избежать дальнейших споров о природе рассматриваемых обстоятельств.

3.2. Индивидуализация уголовного наказания с учетом отрицательного поведения потерпевшего

Ранее нами отмечалось, что под отрицательным поведением потерпевшего следует понимать противоправные и аморальные поступки жертвы, способствующие зарождению преступного намерения у другого лица или провоцирующих его реализацию во вне. При этом для признания поведения потерпевшего отрицательным необходимо, чтобы оно воспринималось виновным как нежелательное и вызывало его ответную реакцию в форме преступления.

Как показали проведенные исследования, преступления, поводом и даже причиной которых является отрицательное поведение потерпевшего, составляют весьма значительный процент.

Речь в основном идет о преступлениях против личности: убийство (33 %), причинение тяжкого, средней тяжести или легкого вреда здоровью (31 %), изнасилование (10 %), побои и истязания (22 %) оскорбление и клевета (41 %) и др. Подчас отрицательное поведение жертвы способствует совершению преступлений против собственности (14 %), особенно умышленному уничтожению или повреждению имущества (8 %). Значительную роль оно играет и при совершении преступлений против безопасности движения и эксплуатации транспорта (15 %), а также при нарушении правил производства отдельных видов работ (9 %). По делам о хулиганстве отрицательное поведение потерпевшего встретилось в 11 % случаев.

УК РФ такое поведение связывает со следующими обстоятельствами, смягчающими наказание: противоправность и аморальность поведения жертвы (п. «з» ч. 1 ст. 61) и совершение преступления при нарушении условий правомерности необходимой обороны, задержания лица, совершившего преступление (п. «ж» ч. 1 ст. 61).

Прежний УК РСФСР 1960 г. признавал обстоятельством, смягчающим наказание, совершение преступления под влиянием сильного душевного волнения, вызванного неправомерными действиями потерпевшего. Между тем судебная и следственная практика показала, что отрицательное поведение жертвы может влиять на снижение наказания само по себе, независимо от эмоционального состояния виновного. Законодатель учел это и в перечне обстоятельств, предусмотренных ч. 1 ст. 61 УК, указал только на противоправность и аморальность поведения потерпевшего.

Несмотря на новую редакцию данного смягчающего обстоятельства (п. «з» ч. 1 ст. 61), ситуация практически не изменилась, за исключением того, что к старым проблемам добавились новые.

Так, на практике недостаточно полно и последовательно решаются вопросы, связанные с оценкой поведения потерпевшего и его влиянием на ответственность виновного. Предлагаемые же рекомендации не всегда отвечают принципу справедливости и не учитывают специфику уголовно-правового изучения поведения жертвы.

В итоге складывается ситуация, когда фактическая мера наказания определяется виновному с учетом отрицательного поведения потерпевшего, но в приговоре суд прямо не ссылается на него, полагая, что такая ссылка может поколебать прочность доказательства вины или правильность квалификации деяния.

Анализ уголовных дел показал, что в 15 % приговоров бытуют штампы: «учитывая содеянное», «учитывая обстоятельства дела», «учитывая смягчающие и отягчающие вину обстоятельства» и др. При этом не конкретизируется, что же именно учитывается.

Как уже отмечалось, отрицательное поведение потерпевшего смягчает назначаемое виновному наказание. Но при этом остается неясным, на что конкретно оно влияет: на общественную опасность преступления или на личность виновного. Для того чтобы ответить на данный вопрос, необходимо определить место потерпевшего в структуре преступления.

Некоторые авторы относят личность жертвы и ее поведение к предмету преступления[513], другие – к объекту уголовно-правовой охраны[514]. Ни одна из данных позиций не может быть признана убедительной.

На наш взгляд, человек и его поведение по природе своей никогда не выполняют функцию предмета, а роль личности как активного субъекта общественных отношений (на что делает акцент В. В. Похмелкин) еще не позволяет относить его поведение к объектам уголовно-правовой охраны.

Ранее нами указывалось, что поведение жертвы относится к объективным признакам деяния и чаще всего подпадает под понятие обстановки.

Следовательно, противоправность и аморальность поведения потерпевшего влияют на объективную общественную опасность деяния. Однако не следует забывать и о том, что действия жертвы во многих случаях влияют на субъективную сторону преступления, образуя основу его мотива (например, мести, обиды или защиты) или воздействуя на формирование самого преступного намерения. В подобных случаях мера наказания будет зависеть не только от характера провокационных действий, но и от характера мотивов и целей преступления.

Однако не следует акцентировать внимание лишь на данном аспекте проблемы. Помимо субъективной и отмеченной нами объективной стороны преступления, поведение жертвы в определенной мере характеризует и личность виновного.

Как справедливо отметила В. С. Минская, «неправомерное или иное безнравственное поведение потерпевших снижает самоконтроль лица, совершающего преступление, поскольку это лицо принимает решение о преступлении в трудных условиях, в состоянии эмоциональной напряженности, и, следовательно, решение принимается не по убеждению в его правильности, а потому, что субъект преступления не обладает достаточной выдержкой и не может тщательно обдумать это решение»[515]. Ранее нами отмечалось, что лица, совершающие преступление вследствие отрицательного поведения потерпевшего, не имеют антиобщественной установки. При совершении преступления у них преобладает ситуативная, а не ценностная доминанта. Личность виновного чаще всего характеризуется такими психическими чертами, как импульсивность, несдержанность, вспыльчивость, агрессивность и т. д.

Суды, как правило, поведению потерпевшего придают предустановленно-типизированный характер и не учитывают при индивидуализации наказания различные эмоциональные реакции виновного, обусловленные таким поведением. Очень часто страх, растерянность, гнев и другие эмоциональные взрывы, не имеющие характера аффекта, не признаются судом достаточными для смягчения наказания.

При проведении выборочного исследования уголовных дел по преступлениям против личности такая практика встретилась нам в более чем 60 % приговоров.

В то же время суды нередко расширяют понятие «отрицательное поведение потерпевшего» и считают таковым нахождение жертвы в нетрезвом состоянии в момент совершения преступления, оставление своих вещей без присмотра, а также виктимологическую провокацию при изнасиловании. С этой позицией трудно согласиться.

Употребляемый законодателем термин «противоправность и аморальность поведения потерпевшего» не может, на наш взгляд, включать в себя любое поведение лица, отклоняющееся от правовых, моральных и нравственных норм. И уж тем более не включается в данное понятие правомерное поведение. Как нам представляется, оставление потерпевшим своих вещей без присмотра есть не что иное, как реализация им своих полномочий собственника. А так называемое легкомысленное поведение потерпевшей от изнасилования является проявлением ее половой свободы.

Как справедливо отметили Г. В. Антонов-Романовский и А. А. Лютов, «оценка поведения жертвы изнасилования должна исходить из признания за женщиной равного права на регулирование интимных отношений, права вести себя так, как она считает нужным и допустимым в любой ситуации, в том числе «сексуально напряженной» или «раскованной»»[516]. Если женщина реализует свое законное право на половую свободу, в результате чего становится жертвой изнасилования, так называемая «вольность» ее поведения не должна являться обстоятельством, смягчающим наказание виновному. Указание на данное обстоятельство в приговоре воспринимается как частичное признание государством самых циничных представлений о женщине. Однако не все практические работники согласны с этим.

Проведенный нами опрос представителей судебно-следственных органов показал, что 9 % из них считают необходимым рассматривать «вольность» потерпевшей как обстоятельство, смягчающее наказание насильнику; 44 % допускают его учет в отдельных случаях; 7 % респондентов затруднились ответить на данный вопрос. И только 40 % разделили нашу позицию.

Как показал выборочный анализ уголовных дел, в 13 % приговоров при индивидуализации ответственности как смягчающее обстоятельство учитывается не только отрицательное поведение, но и отрицательно характеризующаяся личность потерпевшего.

Подобную практику поддерживает 65 % опрошенных практических работников.

На наш взгляд, характеристика личности жертвы должна учитываться лишь в том случае, если она связана с поведением потерпевшего в момент совершения преступления. Самостоятельную роль личность жертвы при индивидуализации наказания иметь не должна.

Все преступления, так или иначе вызванные противоправными или аморальными действиями потерпевшего, мы предлагаем условно разделить на две группы:

1) преступления, условием которого явилось неосмотрительное поведение потерпевшего (с позиции закона или нравственности характеризующееся как отрицательное);

2) умышленные преступления как ответная реакция на отрицательное поведение жертвы.

Рассмотрим каждую из групп в отдельности.

На практике часто встречаются ситуации, когда неосторожные действия потерпевшего вызывают совершение преступления. Но в качестве смягчающего обстоятельства они будут учитываться только при неосторожной вине субъекта.

Как отмечает В. В. Похмелкин, «в случае наступления вредных последствий, вызванных не только неосторожными действиями виновного, но и поведением потерпевшего, последний, по существу, выступает в роли сопричинителя вреда, а общественные отношения нарушаются совместными действиями потерпевшего и виновного, что существенно снижает степень общественной опасности совершенного преступления»[517].

Такие ситуации чаще всего наблюдаются при уголовно наказуемом нарушении правил безопасности дорожного движения, эксплуатации транспорта, а также производства отдельных видов работ.

Иное положение складывается при совершении умышленного преступления вследствие неосмотрительного поведения потерпевшего, которое с позиции права или морали может оцениваться как отрицательное.

Так, одним из условий, способствующих совершению краж, грабежей и разбоев, является аморальное поведение жертвы. Следственная практика показывает, что очень часто обворованными и ограбленными оказываются лица, находящиеся в состоянии сильного алкогольного или наркотического опьянения. В таких ситуациях преступник, по сути, «использует» неосмотрительные действия потерпевших в качестве повода и последующего оправдания своего деяния. Данный факт, на наш взгляд, отрицательно характеризует личность виновного. Как справедливо отмечает К. Н. Фроля, «если антиобщественные взгляды, привычки субъекта формировались вне зависимости от данной конкретной обстановки, а последняя лишь была сознательно им использована, как удобная и выгодная для совершения преступления, она учитывается как обстоятельство, отягчающее ответственность. …Всякое сознательное использование благоприятствующих совершению преступления обстоятельств свидетельствует о сравнительно устойчивых антиобщественных взглядах субъекта и должно влечь за собой усиление наказания»[518].

Однако при определенных обстоятельствах неосмотрительное поведение потерпевшего может иначе влиять на степень общественной опасности преступления и на личность виновного. Об этом, в частности, свидетельствует внезапный (менее опасный, чем заранее обдуманный) умысел, меньшая интенсивность способа совершения преступления и т. д. Однако необходимо помнить, что учету при индивидуализации должны подлежать именно эти обстоятельства, а не само поведение потерпевших.

Ошибочность позиции, согласно которой все неосмотрительные поступки потерпевших необходимо учитывать как смягчающие обстоятельства, объясняется известным смешением криминологического и уголовно-правового аспектов в изучении поведения жертвы. Авторы, допускающие подобное смешение, нередко забывают, что далеко не все, что способствует совершению преступления и представляет интерес для криминологии, влияет на общественную опасность преступления и на назначение наказания.

Как смягчающее наказание обстоятельство отрицательное поведение потерпевших наиболее ярко проявляет себя при совершении преступлений второй группы.

В том случае, когда умышленное поведение жертвы носит противоправный или аморальный характер, допускается несколько вариантов развития событий:

1. Действия потерпевшего носят общественно опасный характер. Ответная реакция направлена на защиту от посягательства и соответствует его характеру и степени. В подобной ситуации вред посягающему причиняется с общественно полезной целью, а значит без вины. Ввиду отсутствия состава преступления, уголовная ответственность субъекта исключается.

2. Пострадавший ранее совершил преступление. И лицо, выполняя свой служебный или общественный долг, задерживает преступника, причиняя ему определенный вред. Если нет явного несоответствия между характером причиненного преступнику вреда и опасностью совершенного преступления, а также обстановкой задержания, уголовная ответственность исключается.

3. Поведение потерпевшего носит общественно опасный характер или ранее им было совершено преступление. При этом действия субъекта направлены на отражение посягательства либо на задержание преступника, но предпринятые меры явно не соответствовали предъявляемым требованиям. В таких случаях ввиду общественной опасности предпринятых обороняющимся либо задерживающим действий уголовная ответственность не исключается. Однако тот факт, что преступление совершается при нарушении условий правомерности необходимой обороны или задержания лица, совершившего преступление, существенно смягчает наказание.

Данное положение объясняется тем, что, во-первых, обороняющийся или задерживающий выполняют общественно полезные задачи по пресечению посягательства и задержанию преступника; во-вторых, внезапность обстановки требует от человека немедленной реакции. В результате у субъекта не хватает времени на обдумывание своих действий, с тем, чтобы не превысить установленных законом пределов или мер.

В доктрине уголовного права можно встретить утверждение, что учет обстоятельств, закрепленных в п. «ж» ч. 1 ст. 61, обусловлен лишь «состоянием сильного возбуждения»[519]. Данная позиция представляется нам ошибочной.

Невозможность лицом вследствие душевного волнения контролировать свои действия учитывается при решении вопроса о явности несоответствия предпринятых действий общественной опасности посягательства (или преступления), а также обстановке задержания.

4. Действия потерпевшего противоправны или аморальны. Но ответная реакция на них не обусловлена мотивом защиты.

Как показывает практика, субъект преступления чаще всего руководствуется мотивами мести, обиды, ревности и т. д. При этом самым распространенным является первый мотив. Изучение большого количества уголовных дел по убийствам и причинению тяжкого вреда здоровью показало, что более 12 % преступлений совершается по мотиву мести. При этом месть связывалась с аморальными действиями потерпевшего в 9 % случаев, а с преступными – в 3 %.

Месть совершенно справедливо считается низменным мотивом. Однако слишком категорично звучат высказывания, будто она «должна рассматриваться как отягчающее обстоятельство даже в тех случаях, когда вызвана противоправным или аморальным поведением потерпевшего»[520]. Согласно данной позиции, личность мстящего преступника имеет глубокие социальные деформации, а совершаемое им преступление характеризуется повышенной степенью общественной опасности.

Как нам представляется, сторонники данной точки зрения допускают существенную ошибку: они не учитывают, что свидетельством большей или меньшей степени общественной опасности преступления и личности виновного является не сам по себе мотив, а то место, которое он занимает в мотивационной сфере личности.

При проведении опроса работников судебно-следственных органов на наш вопрос: «Влияет ли на смягчение наказания то обстоятельство, что мотив мести был вызван противоправными или аморальными действиями потерпевшего?» – большинство опрошенных (95 %) ответили утвердительно.

Низменным мотивом называют также ревность. Как замечает И. И. Карпец, «ревность – это пережиток частнособственнических отношений, чувство, недостойное культурного человека». Однако далее автор оговаривается: «в зависимости от ситуации этот мотив может иметь различную окраску»[521].

Из всего вышеизложенного можно сделать вывод, что месть, ревность либо другой общественно порицаемый мотив не характеризуют отрицательно личность виновного и не увеличивают степень общественной опасности деяния, если зарождение данного мотива явилось прямым следствием провоцирующего поведения жертвы.

Более того, действия потерпевших должны быть основанием для смягчения наказания, но только при наличии следующих условий:

– если они носят противоправный либо аморальный характер;

– являются факторами, вызывающими совершение преступления.

Отрицательное поведение жертвы в значительной мере влияет на процесс индивидуализации наказания. Так, чем опаснее действия потерпевших, тем в большей степени они влияют на наказание виновного, особенно когда поведение жертвы выступает решающим фактором в механизме преступления.

В такого рода случаях есть все основания полагать, что отрицательное поведение потерпевшего может являться тем исключительным обстоятельством, существенно уменьшающим степень общественной опасности преступления, которое позволяет назначить наказание более мягкое, чем предусмотрено законом (ст. 64 УК РФ). Однако на практике нам встретилось лишь 5 % уголовных дел против личности, в которых негативное поведение потерпевших было признано исключительным обстоятельством и суд счел возможным применить правило названной статьи.

Судебным органам не следует игнорировать временное соотношение действий преступника и его жертвы. Чем ближе по времени находятся ответные действия виновного от отрицательного поведения жертвы, тем значительнее будет смягчающее влияние этой ситуации на назначаемое наказание. Следует также помнить, что преступление часто является результатом психологической неустойчивости, неспособности виновного противостоять давлению обстоятельств, вызванных негативными поступками потерпевшего.

Именно поэтому такого рода преступления чаще всего совершаются не опытными, хладнокровными преступниками, не рецидивистами, а неуравновешенными, вспыльчивыми людьми. Об отсутствии у таких лиц ярко выраженной асоциальной установки свидетельствуют следующие данные. Из 200 изученных нами приговоров только в 19 имеются указания на отягчающие обстоятельства. Среди последних можно выделить:

– наступление тяжких последствий в результате совершения преступления (9 приговоров);

– совершение преступления с использованием оружия, боевых припасов, взрывчатых веществ (6);

– совершение преступления в составе группы лиц (4).

Что же касается смягчающих обстоятельств, то в совокупности с отрицательным поведением потерпевшего (п. «ж» и «з» ст. 61 УК РФ) суд указывал на:

– совершение впервые преступления небольшой тяжести (57 %);

– наличие малолетних детей у виновного (4 %);

– явку с повинной (33 %);

– оказание медицинской или иной помощи потерпевшему непосредственно после совершения преступления, добровольное возмещение имущественного ущерба и морального вреда, причиненных в результате преступления, иные действия, направленные на заглаживание вреда, причиненного потерпевшему (68 %) и пр.

Как известно, процесс определения индивидуальной меры наказания состоит из выбора его вида и размера.

На наш взгляд, при индивидуализации наказания с учетом отрицательного поведения потерпевшего определение конкретного вида наказания должно осуществляться с учетом того, какую роль данное поведение сыграло в механизме преступления.

Однако не следует абсолютизировать данную позицию. На выбор конкретного вида наказания могут повлиять и другие обстоятельства: характер или степень общественной опасности действий потерпевшего, специфика мотивов и целей, временной критерий, особенности личности жертвы и т. д. Однако базисным, исходным фактором при выборе вида наказания мы предлагаем считать детерминационную «нагрузку» поведения потерпевшего.

Если провокация жертвы явилась непосредственной причиной преступного деяния, главным мотивообразующим фактором, это позволяет избрать наиболее мягкий вид наказания. Если поведение потерпевшего лишь условие совершения преступления, вид наказания должен быть строже, чем в первом случае. Данный критерий позволяет рассматривать поведение жертвы не только с объективной позиции, но и с позиции восприятия ситуации виновным.

Размер назначаемого наказания, на наш взгляд, определяют следующие обстоятельства: конкретное содержание поведения жертвы, интенсивность ее действий, предшествующие преступлению отношения между потерпевшим и виновным, состояние последних в момент совершения преступления, мотивы поведения каждой из сторон, личность жертвы и многое другое.

Как показали исследования, средний размер наказания за преступления против личности, совершенные вследствие отрицательного поведения потерпевшего, почти на год меньше, чем за аналогичные деяния, в механизме которых поведение жертв было положительным либо нейтральным. Подобную практику нужно только приветствовать.

При назначении меры наказания должны учитываться и такие обстоятельства, как влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи. Применительно к ситуации, когда преступление совершено в связи с аморальным или противоправным поведением потерпевшего, первое из названных обстоятельств требует особого учета.

Индивидуализируя уголовное наказание, необходимо помнить, что все взаимосвязано между собой и каждое обстоятельство требует не поверхностного, а всестороннего анализа.

Отрицательное поведение потерпевшего не является исключением. Оно влияет на характер и степень общественной опасности деяния, на личность виновного, более того, существенно воздействует на эффективность исправления виновного. И для того чтобы наказание отвечало своим целям, суд при оценке поведения потерпевшего должен исходить не из формальных критериев, а из реальных возможностей назначаемого наказания отвечать поставленным перед ним целям восстановления социальной справедливости, исправления осужденного и предупреждения совершения новых преступлений.

Заключение

Пришло время, когда на личность и поведение потерпевшего законодатель и правоприменитель должны обратить особое внимание. Изучение данного вопроса помогает не только в исследовании механизмов преступлений, но играет также существенную роль в определении ответственности и назначении наказания виновному. В данной работе мы затронули лишь основные проблемы, связанные с отрицательным поведением потерпевшего и его влиянием на дифференциацию ответственности и индивидуализацию наказания субъекта преступления.

Итоги проведенной работы содержатся в следующих основных положениях и выводах:

1. Материальная фигура потерпевшего объективно существует. Она порождается непосредственно преступлением и связана с фактом причинения определенного вреда. При этом вред может причиняться не только физическим, но и юридическим лицам.

Что же касается видов причиняемого вреда, то закрепленный в УПК РФ термин «имущественный вред» необходимо заменить на более широкое понятие «материальный вред». Это бы позволило признавать потерпевшими лиц независимо от того, причинен ли вред их наличному имуществу, либо произошли иные изменения в материальной сфере лица (например, имела место упущенная выгода).

Неточным представляется также термин «моральный вред». Смысловой анализ данного понятия позволяет заключить, что вред напрямую связан с моралью как совокупностью этических представлений о добре, зле, справедливости и т. д. В действительности же речь идет о вреде, причиненном психическому состоянию лица.

Именно поэтому данный вид вреда правильнее было бы назвать «психическим».

2. Назрела острая необходимость в закреплении в УК РФ материально-правового определения потерпевшего. В соответствии с вышеизложенным можно сформулировать его следующим образом:

«Потерпевшим является физическое лицо, которому непосредственно преступлением причинен физический, материальный либо психический вред.

Потерпевшим является юридическое лицо, которому непосредственно преступлением причинен материальный вред либо вред его деловой репутации».

3. Во избежание возможных противоречий между материальным и процессуальным понятием «потерпевший» необходимо исключить из ст. 42 УПК РФ материальные признаки потерпевшего и указать:

«Потерпевшим в уголовном процессе признается потерпевший от преступления, а в случае его смерти (физическое лицо) либо прекращения существования (юридическое лицо), его родственник либо правопреемник. Решение о признании потерпевшим оформляется постановлением дознавателя, следователя, прокурора и суда».

4. В целях терминологической упорядоченности следует разграничить уголовно-правовое и виктимологическое понятия «потерпевший».

Под «потерпевшим» в виктимологии необходимо понимать лицо с уже реализованной виктимностью, которому преступный вред причинен либо высока вероятность его причинения. Следует также отметить, что «потерпевший» в виктимологии является одним из элементов преступной ситуации.

Требуется также разграничить виктимологическую категорию «потерпевший» и понятие «жертва преступления». Под последней следует понимать как реального, так и потенциального потерпевшего. При этом о реальном существовании потерпевшего свидетельствует его реализованная виктимность.

При этом под индивидуальной виктимностью следует понимать обусловленное определенными психофизиологическими, социальными и поведенческими особенностями состояние уязвимости, предрасположенности лица в конкретной жизненной ситуации оказаться в роли жертвы преступления.

5. В определенных случаях преступная ситуация воздействует на поведение виновного, влияет на его вину и ответственность. В зависимости от детерминационной роли можно выделить два вида преступных ситуаций: нейтральные, когда решение совершить преступление определяется исключительно внутренними побуждениями; объективно толчковые ситуации, которые, в свою очередь, делятся на подгруппы: «ситуации-причины» (являющиеся определяющими в поведении субъекта) и «ситуации-условия» (способствующие реализации намерений субъекта).

6. Одним из элементов преступной ситуации выступает отрицательное поведение потерпевшего.

Все проявления такого поведения можно охарактеризовать как противоправные или аморальные, но при этом важно, чтобы поведение носило провокационный характер. Все многообразие противоправных и аморальных деяний потерпевшего было бы полезно объединить в такую категорию, как «виктимологический негатив».

7. Виктимологические исследования показывают, что чаще всего преступления провоцируются лицами мужского пола (71 %).

Наиболее активная возрастная группа – 26–40 лет.

Отрицательное поведение отличало холостых (63 %), а также потерпевших с неполным средним образованием (67 %).

Социально-демографическая характеристика лиц, совершивших преступление вследствие отрицательного поведения жертв, немногим отличается от аналогичной характеристики потерпевших.

Нравственно-психологическая характеристика преступников и жертв показала, что у них преобладает такая черта, как агрессивность. В зависимости от направленности агрессии можно выделить среди жертв и виновных «враждебных» (75 % и 12 %) и «интрументальных» агрессоров (25 % и 88 % соответственно). В зависимости от характера агрессии все преступники и потерпевшие делятся на следующие типы: привычно-неконтролирующий (80 и 32 %); ситуативно-оборонительный (10 и 37 %); катастрофический агрессор (8 и 20 %) и лица, агрессивность которых обусловлена аффективной целью (2 и 11 % соответственно).

8. Под дифференциацией уголовной ответственности следует понимать разграничение, выделение законодателем условий и обстоятельств, при которых возможно или необходимо изменение объема уголовной ответственности.

Основанием дифференциации выступает типовая степень общественной опасности преступления и личности виновного. При этом подлежащая дифференциации уголовная ответственности должна рассматриваться в двух аспектах: позитивном и негативном.

Непременным условием дифференциации является наличие дифференцирующих обстоятельств. Среди последних можно выделить 3 группы: 1) влияющие на типовую степень общественной опасности преступления; 2) характеризующие личность виновного и 3) обстоятельства, иным образом влияющие на ответственность.

9. Отрицательное поведение потерпевших, являясь одним из дифференцирующих обстоятельств 1-й группы, находит отражение в специальных составах: убийство, причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью в состоянии аффекта (ст. 107 и 113), при превышении пределов необходимой обороны или при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление (ст. 108 и 114 УК РФ).

10. Анализ ст. 107 и 113 УК РФ позволяет заключить, что указание на длительную психотравмирующую ситуацию лишило признак внезапности аффекта былого уголовно-правового значения. Следует отказаться от данного признака, поскольку он характеризует лишь один из видов аффекта.

Более того, необходимо расширить практическую значимость ст. 107 и 113 УК, введя в их диспозиции термин «аффективное состояние, оказывающее существенное влияние на сознание и (или) волю лица». Подобное нововведение создаст определенный запас прочности юридическим формулам и позволит суду избежать ошибок при квалификации преступлений.

11. Виктимологический негатив выступает толчком, а не поводом к совершению аффективного преступления. Более того, он является одной из причин преступления.

12. Физическое насилие как вид провоцирующего поведения потерпевших следует рассматривать широко и понимать под ним нанесение ударов, побоев, истязание, причинение вреда здоровью различной степени тяжести, насильственное ограничение свободы и др.

Психическое же насилие выражается в угрозах причинить физический или имущественный вред. При этом по признаку общественной опасности угроза должна быть равной или почти равной физическому насилию. В целом же при оценке детерминационной роли насилия необходимо исходить не только из его объективной характеристики, но также из субъективного восприятия насилия виновным.

13. Издевательство, указанное в ст. 107 и 113 УК РФ, – это умышленное причинение потерпевшим нравственных и физических страданий виновному независимо от формы их осуществления и длительности. Издевательство чаще всего выражается в форме оскорбительных насмешек (72 %) и оскорбительных действий (28 %).

14. Указание в диспозиции ст. 107 и 113 УК РФ на «тяжесть» оскорбления бессмысленно, поскольку наряду с тяжким оскорблением законодатель предусмотрел издевательство (причем во всех его проявлениях: от легкого до грубого), а также иные противоправные и аморальные действия потерпевшего. При решении вопроса, имело ли место оскорбление, необходимо исходить из того, были ли умалены честь и достоинство виновного и вызвали ли действия потерпевшего состояние аффекта.

15. Под аморальными деяниями следует понимать противоречащие нормам морали поступки.

Что же касается противоправных действий, то к их числу относятся преступления; административные, дисциплинарные проступки; гражданско-правовые деликты; злоупотребление правом (употребление права во зло в тех случаях, когда лицо обладает субъективным правом, действует в его пределах, но наносит какой-либо ущерб интересам других лиц или обществу в целом); объективно противоправное поведение малолетних, душевнобольных; незначительные отклонения от требований юридического режима и иное поведение, противоречащее праву и способное повлечь применение мер юридической защиты или воспитательного характера и др.

16. В законодательном определении психотравмирующей ситуации, вызывающей аффект, излишни, по крайней мере, два признака: «длительность ситуации» и «систематичность» противоправного и аморального поведения потерпевших.

17. Диспозиции ст. 107 и 113 УК РФ требуют определенных изменений. Так, ст. 107 должна быть сформулирована следующим образом:

1. Убийство, совершенное в имеющем определяющее влияние на сознание и (или) волю лица аффективном состоянии, вызванном насилием, издевательством или оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на тот же срок.

2. Убийство двух и более лиц, совершенное в имеющем определяющее влияние на сознание и (или) волю лица аффективном состоянии, вызванном указанными в части 1 настоящей статьи действиями (бездействием) потерпевших, а равно психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевших, – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

18. Посягательство, против которого возможна необходимая оборона, может выражаться не только в форме действия, но и бездействия. Главное, чтобы деяние несло в себе реальную угрозу наступления общественно опасных последствий, которые можно предотвратить путем причинения вреда посягающему.

При этом общественную опасность посягательства необходимо определять через его вредоносность, что позволяет усматривать опасность исключительно в объективных признаках деяния. При таком подходе характер общественной опасности определяется объектом посягательства, а степень – определенными обстоятельствами происшедшего: содержанием или величиной вреда, определенными способами посягательства и др.

19. Явное несоответствие между защитой и посягательством имеет место тогда, когда оно фактически наличествует и является заведомым для защищающегося.

20. Необходимо расширить пределы правомерного причинения вреда при задержании и указать, что они допустимы не только в отношении лица, совершившего преступление, но и в отношении того, кто совершил общественно опасное деяние.

21. Причинение вреда при задержании должно удовлетворять определенным условиям: иметь определенную цель; направленность; быть вынужденным и соразмерным. Превышение мер, необходимых для задержания лица, имеет место тогда, когда нарушается последнее условие.

22. Индивидуализация уголовной ответственности в каждом конкретном случае определяет, в какой форме и в каком объеме виновный несет уголовную ответственность и может ли он вообще быть от нее освобожден.

Индивидуализация наказания заключается в учете характера и степени общественной опасности совершенного преступления, личности виновного, отягчающих и смягчающих обстоятельств и позволяет посредством наказания добиться восстановления социальной справедливости, а также исправления осужденного и предупреждения новых преступлений.

При этом сущность подлежащего индивидуализации наказания составляет кара; его содержание – конкретный объем правоограничений; форму – вид и размер наказания.

23. Суды при индивидуализации наказания с учетом характера и степени общественной опасности преступления должны понимать под последним его объективную характеристику: значимость объекта, тяжесть наступивших последствий, место, время, обстановку совершения преступления. Что же касается личности виновного, то ее психофизиологические и социальные особенности должны оцениваться судом, если они в некоторой мере проявили себя в процессе совершения преступления.

24. Противоправность и аморальность поведения потерпевшего, являясь смягчающими обстоятельствами, влияют не только на объективную общественную опасность деяния, но и на субъективную сторону преступления, а также на личность виновного.

25. При индивидуализации наказания с учетом отрицательного поведения потерпевших определение конкретного вида наказания должно осуществляться с учетом того, какую роль в совершении преступления сыграл виктимологический негатив.

При этом размер назначаемого наказания должны определять следующие обстоятельства: конкретное содержание поведения жертвы, интенсивность ее действий, предшествующие преступлению отношения между потерпевшим и виновным, состояние последних в момент совершения преступления, мотивы поведения каждой из сторон, личность жертвы и др.

26. Наказание за преступление должно соизмеряться с тем, какое воспитательное воздействие оно окажет на виновного. В случае назначения излишне сурового наказания преступник лишь озлобится, а при излишне мягком – почувствует свою безнаказанность. Необходима «золотая середина», иначе наказание не приведет к исправлению.

Приложения

Приложение 1

Данные: 1 – Г. И. Чечеля; 2 – Р. И. Михеева; 3 – Л. В. Франка; 3 – наши.

Приложение 2

Возраст потерпевших

Данные: 1 – Г. И. Чечеля; 2 – Р. И. Михеева; 3 – В. С. Минской; 4 – наши.

Приложение 3

Данные: 1 – Г. И. Чечеля; 2 – Р. И. Михеева; 3 – Д. В. Ривмана; 4 – наши.

Приложение 4

1– холосты; 2 – состоят в браке.

Приложение 5

1 – агрессивность; 2 – деспотизм; 3 – алкоголизм; 4 – половая распущенность; 5 – неразборчивость в знакомствах; 6 – грубость; 7 – неуживчивость.

Приложение 6

1 – привычно-неконтролируемые; 2 – ситуативно – оборонительные; 3 – лица, агрессивность которых обусловлена аффективной целью и 4 – катастрофические агрессоры.

Приложение 7

1 – потерпевшие; 2 – преступники.

Приложение 8

НОРМЫ, РЕГЛАМЕНТИРУЮЩИЕ УГОЛОВНУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЯ, СОВЕРШЕННЫЕ ВСЛЕДСТВИЕ ОТРИЦАТЕЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ ПОТЕРПЕВШЕГО, ПО ПРОСЬБЕ ПОСЛЕДНЕГО ИЛИ С ЕГО СОГЛАСИЯ

Уголовный кодекс Российской Федерации 1996 г.

(Извлечения)

Статья 107. Убийство, совершенное в состоянии аффекта

1. Убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного насилием, издевательством или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на тот же срок.

2. Убийство двух или более лиц, совершенное в состоянии аффекта, – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

Статья 108. Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны либо при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление

1. Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на тот же срок.

2. Убийство, совершенное при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на тот же срок.

Статья 113. Причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью в состоянии аффекта

Умышленное причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного насилием, издевательством или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникши в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на тот же срок.

Статья 114. Причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны либо при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление

1. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на срок до одного года.

2. Умышленное причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью, совершенное при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на тот же срок.

Уголовный кодекс Украины 2001 г.

(Извлечения)

Статья 116. Умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения

Умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения, внезапно возникшего вследствие противозаконного насилия, систематического издевательства или тяжкого оскорбления со стороны потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до пять лет или лишением свободы на тот же срок.

Статья 118. Умышленное убийство при превышении пределов необходимой обороны или при превышении мер, необходимых для задержания преступника

Умышленное убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, а также при превышении мер, необходимых для задержания преступника, – наказывается исправительными работами на срок до двух лет или ограничением свободы на срок до трех лет, или лишением свободы на срок до двух лет.

Статья 123. Умышленное тяжкое телесное повреждение, причиненное в состоянии сильного душевного волнения

Умышленное тяжкое телесное повреждение, причиненное в состоянии сильного душевного волнения, внезапно возникшего вследствие противозаконного насилия или тяжкого оскорбления со стороны потерпевшего, – наказывается общественными работами на срок от ста пятидесяти до двухсот сорока часов или исправительными работами на срок до двух лет, или ограничением свободы на срок до трех лет, или лишением свободы на срок до двух лет.

Статья 124. Умышленное причинение тяжких телесных повреждений при превышении пределов необходимой обороны или при превышении мер, необходимых для задержания преступника

Умышленное причинение тяжких телесных повреждений, совершенное при превышении пределов необходимой обороны или при превышении мер, необходимых для задержания преступника, – наказывается общественными работами на срок от ста пятидесяти до двухсот сорока часов или исправительными работами на срок до двух лет, или арестом на срок до шести месяцев, или ограничением свободы на срок до двух лет.

Уголовный кодекс Грузии 1999 г.

(Извлечения)

Статья 110. Убийство по просьбе жертвы

Убийство по настоятельной просьбе жертвы и в соответствии с ее подлинной волей, совершенное с целью освобождения умирающего от сильных физических болей, – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

Статья 111. Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения

1. Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванное противоправным насилием, тяжким оскорблением или иным тяжким аморальным деянием жертвы по отношению к виновному или его близкому родственнику, а равно психической травмой, обусловленной неоднократным противоправным или аморальным поведением жертвы, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или арестом на срок до четырех месяцев, либо лишением свободы на срок от одного года до пяти лет.

2. То же деяние, совершенное в отношении двух или более лиц, – наказывается лишением свободы на срок от двух до пяти лет.

Статья 113. Убийство при превышении пределов необходимой обороны

Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается исправительными работами на срок до двух лет или ограничением свободы на срок до трех лет, либо лишением свободы на срок до пяти лет (в ред. Закона от 30.06.2000 г. № 458-Пс).

Статья 114. Убийство при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление

Убийство при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, – наказывается исправительными работами на срок до двух лет или ограничением свободы на срок до трех лет, либо лишением свободы на срок до пяти лет.

Статья 121. Умышленное причинение тяжкого или менее тяжкого вреда здоровью, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения

Умышленное причинение тяжкого или менее тяжкого вреда здоровью, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного противоправным насилием, тяжким оскорблением или иным тяжким аморальным деянием потерпевшего по отношению к виновному или его близким родственникам, а равно психической травмой, обусловленной неоднократным противоправным или аморальным поведением потерпевшего, – наказывается штрафом или общественно полезным трудом на срок от восьмидесяти до двухсот сорока часов, или ограничением свободы на срок до двух лет, либо арестом на срок до двух месяцев, или лишением свободы на срок до двух лет.

Статья 122. Причинение тяжкого или менее тяжкого вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны

Причинение тяжкого или менее тяжкого вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается штрафом или исправительными работами на срок до шести месяцев, или ограничением свободы на срок до одного года, либо лишением свободы на тот же срок.

Статья 123. Причинение тяжкого или менее тяжкого вреда здоровью при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление

Причинение тяжкого или менее тяжкого вреда здоровью при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, – наказывается штрафом или исправительными работами на срок до шести месяцев, или ограничением свободы на срок до одного года, либо лишением свободы на тот же срок.

Уголовный кодекс Азербайджанской республики 1999 г.

(Извлечения)

Статья 122. Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения

122.1. Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного насилием, тяжким оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет либо лишением свободы на срок до четырех лет.

Статья 123. Умышленное убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны либо при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление

123.1. Умышленное убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет либо лишением свободы на срок до двух лет.

123.2. Умышленное убийство, совершенное при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет либо лишением свободы на срок до трех лет.

Статья 129. Умышленное причинение тяжкого или менее тяжкого вреда здоровью в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения

129.1. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного насилием, тяжким оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет либо лишением свободы на тот же срок.

129.2. Умышленное причинение менее тяжкого вреда здоровью, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного насилием, тяжким оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего, – наказывается исправительными работами на срок до двух лет либо лишением свободы на срок до одного года.

Статья 130. Причинение тяжкого вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны либо причинение тяжкого или менее тяжкого вреда здоровью при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление

130.1. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается исправительными работами на срок до одного года, либо ограничением свободы на срок до двух лет, либо лишением свободы на срок до одного года.

130.2. Умышленное причинение тяжкого или менее тяжкого вреда здоровью, совершенное при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет либо лишением свободы на тот же срок.

Уголовный кодекс Республики Узбекистан 1994 г.

(Извлечения)

Статья 98. Умышленное убийство в состоянии сильного душевного волнения

Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного противоправным насилием или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего, а равно иными противоправными действиями потерпевшего, – наказывается лишением свободы до пяти лет.

Статья 100. Умышленное причинение смерти при превышении пределов необходимой обороны

Умышленное причинение смерти, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается исправительными работами до трех лет или лишением свободы до трех лет.

Статья 101. Умышленное причинение смерти при превышении необходимых мер задержания лица, совершившего общественно опасное деяние

Умышленное причинение смерти, совершенное при превышении необходимых мер задержания лица, совершившего общественно опасное деяние, – наказывается исправительными работами до трех лет или лишением свободы до трех лет.

Статья 106. Причинение умышленного тяжкого или средней тяжести телесного повреждения в состоянии сильного душевного волнения

Умышленное тяжкое или средней тяжести телесное повреждение, причиненное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного противоправным насилием или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего, а равно иными противоправными действиями потерпевшего, которые повлекли или могли повлечь смерть или вред здоровью виновного или близкого для него лица, – наказывается исправительными работами до двух лет или арестом до шести месяцев либо лишением свободы до трех лет.

Статья 107. Причинение умышленного тяжкого телесного повреждения при превышении пределов необходимой обороны

Умышленное тяжкое телесное повреждение, причиненное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается исправительными работами до двух лет или арестом до шести месяцев.

Статья 108. Причинение умышленного тяжкого телесного повреждения при превышении необходимых мер задержания лица, совершившего общественно опасное деяние

Умышленное тяжкое телесное повреждение, причиненное при превышении необходимых мер задержания лица, совершившего общественно опасное деяние, – наказывается исправительными работами до двух лет или арестом до шести месяцев.

Уголовный кодекс Республики Таджикистан 1998 г.

(Извлечения)

Статья 106. Убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения

1) Убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного насилием, издевательством или тяжким оскорблением, либо иным противоправным или аморальным поведением потерпевшего; равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на тот же срок.

2) Убийство двух или более лиц, совершенное в состоянии аффекта, – наказывается лишением свободы от двух до пяти лет.

Статья 107. Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны либо при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление

1) Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на тот же срок.

2) Убийство, совершенное при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на тот же срок.

Статья 113. Умышленное причинение вреда здоровью в состоянии сильного душевного волнения

1) Умышленное причинение вреда здоровью средней тяжести, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного насилием, издевательством или тяжким оскорблением, либо иными противозаконными или аморальными действиями потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на тот же срок.

2) Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, совершенное при обстоятельствах, указанных в части первой настоящей статьи, – наказывается ограничением свободы от двух до пяти лет или лишением свободы до трех лет.

Статья 114. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны

Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается штрафом от двухсот до пятисот минимальных размеров заработной платы, исправительными работами на срок до двух лет или лишением свободы на тот же срок.

Статья 115. Умышленное причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью при превышении мер, необходимых для задержания

1) Умышленное причинение вреда средней тяжести здоровью лица, совершившего преступление, при превышении мер, необходимых для его задержания, – наказывается исправительными работами на срок до двух лет.

2) Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью лица, совершившего преступление, при превышении мер, необходимых для его задержания, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на тот же срок.

Уголовный кодекс Латвийской Республики 1998 г.

(Извлечения)

Статья 120. Убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения

Убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного насилием или тяжким оскорблением чести со стороны потерпевшего, – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

Статья 121. Убийство при превышении пределов необходимой обороны

Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается лишением свободы на срок до двух лет или арестом, или принудительными работами.

Статья 122. Убийство при нарушении условий задержания лица

(1) Убийство, совершенное при нарушении условий задержания лица, – наказывается лишением свободы на срок до двух лет или арестом, или принудительными работами.

(2) То же действие, совершенное государственным должностным лицом, – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

Статья 127. Умышленное телесное повреждение, причиненное в состоянии сильного душевного волнения

Умышленное тяжкое или средней тяжести телесное повреждение, причиненное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного насилием или тяжким оскорблением чести со стороны потерпевшего, – наказывается лишением свободы на срок до трех лет или арестом, или принудительными работами, или денежным штрафом до шестидесяти минимальных месячных заработных плат.

Статья 128. Причинение умышленного телесного повреждения при превышении пределов необходимой обороны

Причинение умышленного тяжкого или средней тяжести телесного повреждения при превышении пределов необходимой обороны, если данное повреждение не нанесено при защите от угрозы жизни или от изнасилования, – наказывается лишением свободы на срок до одного года или арестом, пли принудительными работами, или денежным штрафом до двадцати минимальных месячных заработных плат.

Статья 129. Причинение умышленного телесного повреждения при нарушении условии задержания лица

(1) Причинение умышленного тяжкого или средней тяжести телесного повреждения при нарушении условий задержания лица, – наказывается лишением свободы на срок до одного года или арестом, или принудительными работами, или денежным штрафом до двадцати минимальных месячных заработных плат.

(2) То же действие, совершенное государственным должностным лицом, – наказывается лишением свободы на срок до трех лет или арестом, или денежным штрафом до пятидесяти минимальных месячных заработных плат.

Уголовный кодекс Эстонской республики 1992 г.

(Извлечения)

Статья 103. Убийство, совершенное в состоянии душевного волнения

Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного насилием или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего, – наказывается лишением свободы на срок до четырех лет.

Статья 104. Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны

Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается арестом или лишением свободы на срок до двух лет.

Статья 109. Причинение телесного повреждения в состоянии душевного волнения

Умышленное причинение тяжкого или особо тяжкого телесного повреждения в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного насилием или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего, – наказывается штрафом или арестом.

Статья 110. Причинение особо тяжкого телесного повреждения при превышении пределов необходимой обороны

Причинение особо тяжкого телесного повреждения при превышении пределов необходимой обороны – наказывается штрафом или арестом.

Уголовный кодекс Швеции 1962 г.

(Извлечения)

Статья 7

Деяние, совершенное одним лицом с согласия другого лица, в отношении которого оно было направлено, образует преступление, только если оно, ввиду характера вреда, насилия или опасности, которую оно повлекло, его цели и других обстоятельств, не является оправданным. (Закон 1994:458)

Уголовный кодекс Австрии 1974 г.

(Извлечения)

§ 76. Убийство

Кто поддается всем понятному сильному душевному переживанию настолько, что убивает другого человека, наказывается лишением свободы на срок от пяти до десяти лет.

§ 77. Убийство по требованию потерпевшего

Кто убивает другого человека по его серьезному и настойчивому требованию, наказывается лишением свободы на срок от шести месяцев до пяти лет.

§ 90. Согласие потерпевшего

(1) Телесное повреждение или угроза телесной целостности не являются противоправными, если потерпевший дает на это согласие, и повреждение или угроза как таковые не противоречат общепринятым моральным нормам.

(2) Стерилизация, проведенная врачом с согласия лица, не является противоправной, если она была проведена лицу, достигшему двадцатипятилетнего возраста, и само вмешательство по другим основаниям не противоречит общепринятым моральным нормам.

Уголовный кодекс ФРГ от 1871 г. в редакции 1998 г.

(Извлечения)

§ 213. Менее тяжкий случай убийства

Если тот, кто совершил убийство, при отсутствии вины с его стороны был приведен в ярость жестоким обращением с ним или с его родственником или тяжким оскорблением со стороны убитого человека и совершил деяние на месте, где он был спровоцирован, или иным образом имеет место менее тяжкий случай, то наказанием является лишение свободы на срок от одного года до десяти лет.

§ 216. Убийство по просьбе потерпевшего

(1) Кто убивает другое лицо в результате категорической и настойчивой просьбы потерпевшего лишить его жизни, тот наказывается лишением свободы на срок от шести месяцев до пяти лет.

(2) Покушение наказуемо.

§ 228. Согласие потерпевшего

Кто наносит потерпевшему телесное повреждение с его согласия, только тогда действует противоправно, если деяние, несмотря на согласие потерпевшего, нарушает общепринятые моральные нормы.

Уголовный кодекс Голландии 1886 г.

(Извлечения)

Статья 293

Лицо, которое лишает жизни другое лицо по явно выраженной и искренней просьбе этого лица, подлежит сроку тюремного заключения не более двенадцати лет или штрафу пятой категории.

Уголовный кодекс Республики Польша 1998 г.

(Извлечения)

Ст. 148

§ 4. Кто совершает убийство человека под влиянием сильного возбуждения, оправданного обстоятельствами, подлежит наказанию лишением свободы на срок от 1 года до 10 лет.

Ст. 150

§ 1. Кто совершает убийство человека по его просьбе или под влиянием сострадания к нему, подлежит наказанию на срок от 3 месяцев до 5 лет.

§ 2. В исключительных случаях суд может применить чрезвычайное смягчение наказания и даже отказаться от его назначения.

Уголовный кодекс Штата Нью-Йорк 1967 г.

(Извлечения)

§ 125.25. Тяжкое убийство второй степени

Лицо виновно в тяжком убийстве второй степени, если:

1. с намерением причинить смерть другому лицу, оно причиняет смерть этому или третьему лицу; исключение составляет то, что в любом преследовании на основании данного пункта утверждающей защитой является то, что:

а) обвиняемый действовал под влиянием чрезвычайно сильного душевного волнения, чему было разумное объяснение или извинение; разумность такого объяснения или извинения определяется с точки зрения лица, поставившего себя на место обвиняемого при обстоятельствах, как он их себе представлял; ничто содержащееся в данном подпункте не может составить защиты против преследования или воспрепятствовать осуждению за простое убийство первой степени или какое-либо другое преступление…

Уголовный кодекс Народной Демократической Республики Йемен 1976 г.

(Извлечения)

Статья 131. Умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения

1. Умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения, вызванного насилием пли тяжким оскорблением либо иными противозаконными действиями со стороны потерпевшего, если эти действия повлекли или могли повлечь тяжкие последствия для виновного или его близких, наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

2. Умышленное убийство женщиной своего ребенка во время или сразу после родов наказывается по п. 1 настоящей статьи.

3. Покушение наказуемо.

Статья 132. Убийство при превышении пределов необходимой обороны

Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, наказывается лишением свободы на срок до четырех лет.

Статья 137. Умышленное телесное повреждение, причиненное в состоянии сильного душевного волнения

Умышленное телесное повреждение, причиненное в состоянии сильного душевного волнения, вызванного насилием или тяжким оскорблением либо иными противозаконными действиями со стороны потерпевшего, если эти действия повлекли или могли повлечь тяжкие последствия для виновного или его близких, наказывается по п. 1 статьи 136 настоящего Кодекса.

Статья 138. Умышленное телесное повреждение, причиненное при превышении пределов необходимой обороны

Умышленное телесное повреждение, причиненное при превышении пределов необходимой обороны, наказывается по п. 1 статьи 136 настоящего Кодекса.

Предлагаемая редакция статей УК РФ, регламентирующих уголовную ответственность за преступления, вызванные отрицательным поведением потерпевшего

Статья 107. Убийство, совершенное в аффективном состоянии

1. Убийство, совершенное в имеющем определяющее влияние на сознание и (или) волю лица аффективном состоянии, вызванном насилием, издевательством или оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на тот же срок.

2. Убийство двух и более лиц, совершенное в имеющем определяющее влияние на сознание и (или) волю лица аффективном состоянии, вызванном указанными в части 1 настоящей статьи действиями (бездействием) потерпевших, а равно психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевших, – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

Статья 107. Причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью в аффективном состоянии

Умышленное причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью, совершенное в имеющем определяющее влияние на сознание и (или) волю лица аффективном состоянии, вызванном насилием, издевательством или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на тот же срок.

Статья 108. Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны либо при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление

1. Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на тот же срок.

2. Убийство, совершенное при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего общественно опасное деяние, – наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на тот же срок.

Статья 114. Причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны либо при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление

1. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на срок до одного года.

2. Умышленное причинение тяжкого или средней тяжести вред здоровью, совершенное при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего общественно опасное деяние, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на тот же срок.

Приложение 9

УГОЛОВНО-ПРАВОВЫЕ НОРМЫ, РЕГЛАМЕНТИРУЮЩИЕ ВОПРОСЫ НЕОБХОДИМОЙ ОБОРОНЫ И ПРЕВЫШЕНИЯ ЕЕ ПРЕДЕЛОВ, А ТАКЖЕ ВОПРОСЫ ПРИЧИНЕНИЯ ВРЕДА ПРИ ЗАДЕРЖАНИИ ЛИЦА, СОВЕРШИВШЕГО ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Уголовный кодекс Российской Федерации 1996 г.

(Извлечения)

Статья 37. Необходимая оборона

1. Не является преступлением причинение вреда посягающему лицу в состоянии необходимой обороны, то есть при защите личности и прав обороняющегося или других лиц, охраняемых законом интересов общества или государства от общественно опасного посягательства, если это посягательство было сопряжено с насилием, опасным для жизни обороняющегося или другого лица, либо с непосредственной угрозой применения такого насилия.

2. Защита от посягательства, не сопряженного с насилием, опасным для жизни обороняющегося или другого лица, либо с непосредственной угрозой применения такого насилия, является правомерной, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны, т. е. умышленных действий, явно не соответствующих характеру и опасности посягательства.

3. Право на необходимую оборону имеют в равной мере все лица независимо от их профессиональной или иной специальной подготовки и служебного положения. Это право принадлежит лицу независимо от возможности избежать общественно опасного посягательства или обратиться за помощью к другим лицам или органам власти.

Статья 38. Причинение вреда при задержании лица, совершившего преступление

1. Не является преступлением причинение вреда лицу, совершившему преступление, при его задержании для доставления органам власти и пресечения возможности совершения им новых преступлений, если иными средствами задержать такое лицо не представлялось возможным и при этом не было допущено превышения необходимых для этого мер.

2. Превышением мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, признается их явное несоответствие характеру и степени общественной опасности совершенного задерживаемым лицом преступления и обстоятельствам задержания, когда лицу без необходимости причиняется явно чрезмерный, не вызываемый обстановкой вред. Такое превышение влечет за собой уголовную ответственность только в случаях умышленного причинения вреда.

Уголовный кодекс Украины 2001 г.

(Извлечения)

Статья 36. Необходимая оборона

1. Необходимой обороной признаются действия, совершенные с целью защиты охраняемых законом прав и интересов защищающегося или другого лица, а также общественных интересов и интересов государства от общественно опасного посягательства путем причинения посягающему вреда, необходимого и достаточного в данной обстановке для незамедлительного предотвращения либо пресечения посягательства, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны.

2. Каждое лицо имеет право на необходимую оборону независимо от возможности избежать общественно опасного посягательства или обратиться за помощью к другим лицам либо органам власти.

3. Превышением пределов необходимой обороны признается умышленное причинение посягающему тяжкого вреда, явно не соответствующего опасности посягательства или обстановке защиты. Превышение пределов необходимой обороны влечет уголовную ответственность лишь в случаях, специально предусмотренных в статьях 118 и 124 настоящего Кодекса.

4. Лицо не подлежит уголовной ответственности, если вследствие сильного душевного волнения, вызванного общественно опасным посягательством, оно не могло оценить соответствие причиненного им вреда опасности посягательства или обстановке защиты.

5. Не является превышением пределов необходимой обороны и не влечет уголовной ответственности применение оружия или каких бы то ни было иных средств либо предметов для защиты от нападения вооруженного лица или нападения группы лиц, а также для предотвращения противоправного насильственного вторжения в жилище либо другое помещение, независимо от тяжести вреда, причиненного посягающему.

Статья 38. Задержание лица, совершившего преступление

1. Не признаются преступными действия потерпевшего и других лиц непосредственно после совершения посягательства, направленные на задержание лица, совершившего преступление, и доставление его соответствующим органам власти, если при этом не было допущено превышения мер, необходимых для задержания такого лица.

2. Превышением мер, необходимых для задержания преступника, признается умышленное причинение лицу, совершившему преступление, тяжкого вреда, явно не соответствующего опасности посягательства или обстановке задержания преступника. Превышение мер, необходимых для задержания преступника, влечет ответственность лишь в случаях, специально предусмотренных в статьях 118 и 124 настоящего Кодекса.

Уголовный кодекс Грузии 1999 г.

(Извлечения)

Статья 28. Необходимая оборона

1. Не являются противоправными действия лица, совершившего предусмотренное настоящим Кодексом деяние в состоянии необходимой обороны, то есть лица, при противоправном посягательстве причинившего вред посягающему лицу с целью защиты своих или чужих правовых благ.

2. Право на необходимую оборону лица имеют независимо от возможности избежать посягательства или обратиться за помощью к другим лицам.

3. Причинение вреда посягающему с целью возврата отнятых в результате противоправного посягательства имущества или иных правовых благ является правомерным и в случае, если это произошло непосредственно при переходе этих благ в руки посягавшего и их немедленный возврат еще был возможен.

4. Превышение пределов необходимой обороны означает явное несоответствие обороны отражающего посягательство лица характеру и опасности нападения на него.

Статья 29. Задержание лица, совершившего преступление

1. Не являются противоправными действия лица, задержавшего лицо, совершившее преступление, для предъявления его органам власти без превышения необходимых для этого мер.

2. Превышение мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, означает явное несоответствие этих мер тяжести преступления, совершенного подлежащим задержанию лицом, и обстоятельствам задержания.

Уголовный кодекс Азербайджанской республики 1999 г.

(Извлечения)

Статья 36. Необходимая оборона

36.1. Не является преступлением причинение вреда посягающему лицу в состоянии необходимой обороны, то есть при защите жизни, здоровья и прав обороняющегося или других лиц, интересов государства или общества от общественно опасного посягательства, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны.

36.2. Право на необходимую оборону имеют в равной мере все лица независимо от их профессиональной или иной специальной подготовки и служебного положения. Это право распространяется на лиц независимо от возможности обратиться за помощью к государственным органам или другим лицам, а также возможности избежать общественно опасного посягательства.

36.3. Превышением пределов необходимой обороны признаются умышленные действия, явно не соответствующие характеру и степени общественной опасности посягательства.

Статья 37. Причинение вреда при задержании лица, совершившего преступление

37.1. Не является преступлением причинение вреда лицу, совершившему преступление, при его задержании для доставления органам власти или пресечения возможности совершения им новых преступлений, если использование с данной целью всех иных способов воздействия не дало необходимых результатов и при этом не было допущено превышения необходимых для этого мер.

37.2. Превышением мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, признается явное несоответствие средств и способов задержания степени общественной опасности деяния и совершившего его лица, а также обстоятельствам задержания, когда лицу без необходимости причиняется явно чрезмерный вред. Такое превышение влечет за собой уголовную ответственность только в случаях умышленного причинения вреда.

Уголовный кодекс Республики Узбекистан 1994 г.

(Извлечения)

Статья 37. Необходимая оборона

Не является преступлением действие, совершенное в состоянии необходимой обороны, то есть при защите личности или прав обороняющегося либо другого лица, интересов общества или государства от противоправного посягательства путем причинения посягающему вреда, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны.

Превышением пределов необходимой обороны признается явное несоответствие защиты характеру и опасности посягательства.

Право на необходимую оборону принадлежит лицу независимо от имевшейся возможности обратиться за помощью к другим лицам или органам власти либо избежать посягательства иным способом.

Не является необходимой обороной умышленная провокация посягательства с целью нанесения вреда.

Статья 39. Причинение вреда при задержании лица, совершившего общественно опасное деяние

Не является преступлением причинение вреда при задержании лица, совершившего общественно опасное деяние, с целью передачи его органам власти, если при этом не было допущено превышения мер, необходимых для задержания.

Превышением мер задержания является явное несоответствие средств и методов задержания опасности деяния и лица, его совершившего, а также обстановке задержания, в результате чего лицу умышленно причиняется вред, не вызываемый необходимостью задержания.

При оценке правомерности причинения вреда при задержании лица, совершившего общественно опасное деяние, учитываются его действия по избежанию задержания, силы и возможности задерживающего, его душевное состояние и другие обстоятельства, связанные с фактом задержания.

Право на задержание лица, совершившего общественно опасное деяние, наряду со специально уполномоченными на то лицами, имеют также потерпевшие и другие граждане.

Уголовный кодекс Республики Таджикистан 1998 г.

(Извлечения)

Статья 40. Необходимая оборона

1) Не является преступлением действие, совершенное в состоянии необходимой обороны, то есть при защите жизни, здоровья и прав обороняющегося или другого лица, интересов общества или государства от общественно опасного посягательства путем причинения посягающему вреда, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны.

2) Право на необходимую оборону принадлежит лицу независимо от возможности избежать посягательства, независимо от профессиональной или иной специальной подготовки и служебного положения лица, либо обратиться за помощью к другим лицам или органам власти.

3) Превышением пределов необходимой обороны признается умышленное действие, явно не соответствующее характеру и степени общественной опасности посягательства.

4) Не является необходимой обороной умышленная провокация посягательства с целью нанесения вреда.

Статья 41. Причинение вреда при задержании лица, совершившего преступление

1) Не являются преступлением действия, причинившие вред лицу, совершившему преступление, при его задержании с целью доставления органам власти или пресечения возможности совершения им новых преступлений, если иными средствами задержать такое лицо не представлялось возможным и при этом не было допущено превышения необходимых для этого мер.

2) Превышением мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление, признается явное несоответствие средств и методов задержания, опасности деяния лица, его совершившего, а также обстоятельствам задержания, в результате чего лицу умышленно причиняется вред, не вызываемый необходимостью задержания.

3) Право на задержание лица, совершившего преступление, наряду со специально уполномоченными на то лицами, имеют также потерпевшие и другие граждане.

4) При оценке правомерности причинения вреда при задержании лица, совершившего преступление, учитываются его действия по избежанию задержания, силы и возможности задерживающего, его душевное состояние и другие обстоятельства, связанные с фактом задержания.

Уголовный кодекс Латвийской республики 1998 г.

(Извлечения)

Статья 29. Необходимая оборона

(1) Необходимой обороной признается действие, совершенное при защите государственных или общественных интересов, прав данного лица или других лиц, а также при защите лица от нападения или угрозы нападения путем причинения нападающему вреда. Уголовная ответственность за это действие наступает в случае превышения пределов необходимой обороны.

(2) Превышением пределов необходимой обороны признается явное несоответствие защиты характеру и опасности нападения, в результате чего нападающему причиняется вред, который не был необходим для предотвращения или отражения нападения.

(3) Причинение вреда нападающему по неосторожности при отражении нападения не является уголовно наказуемым.

(4) Лицо имеет право па необходимую оборону независимо от возможностей избежать нападения или обратиться за помощью к другим лицам.

Статья 31. Задержание с причинением лицу вреда

(1) Задержанием с причинением лицу вреда признается действие, направленное против лица, совершающего или совершившего преступное деяние. Уголовная ответственность за это действие не наступает, если не допущено явное несоответствие причиненного лицу вреда характеру деяния, неподчинения или сопротивления.

(2) Лицо, нарушившее при задержании условия задержания, подлежит ответственности за нарушение этих условий.

(3) Если действия, которыми был причинен вред задерживаемому лицу, не являлись необходимыми для его задержания, ответственность за причиненный вред наступает на общих основаниях.

(4) Не является уголовно наказуемым причинение задерживаемому лицу вреда по неосторожности.

Уголовный кодекс Эстонской республики 1992 г.

(Извлечения)

Статья 13. Необходимая оборона

(1) Необходимой обороной признается отражение противоправного посягательства, подвергающего опасности самого обороняющегося, или другое лицо, или их права, или права предприятия, учреждения или организации либо интересы государства.

(2) Действие, совершенное в состоянии необходимой обороны, в том числе и причинение вреда посягающему, является правомерным, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны.

(3) Превышением пределов необходимой обороны признается явное несоответствие защиты характеру и опасности посягательства.

Статья 13^1. Задержание преступника

Не является преступлением действие, хотя и подпадающее под признаки деяния, предусмотренного настоящим Кодексом, но направленное на задержание преступника.

Уголовный кодекс Австрии 1974 г.

(Извлечения)

§ 3. Необходимая оборона

(1) Не противоправно действует тот, кто использует необходимую защиту для того, чтобы предотвратить наличное или непосредственно угрожающее противоправное посягательство на жизнь, здоровье, телесную неприкосновенность, свободу или имущество, свои собственные или другого лица. Действие, однако, не является оправданным, когда очевидно, что лицу грозит лишь незначительный ущерб и защита является несоразмерной, в особенности из-за тяжести вреда, наносимого посягающему в результате такой защиты.

(2) Кто превышает оправданный размер защиты или осуществляет очевидно несоразмерную защиту (абзац 1), если это произошло исключительно вследствие замешательства, боязни или страха, только тогда подлежит наказанию, если это превышение произошло по неосторожности и неосторожное действие запрещено под угрозой наказания.

Уголовный кодекс ФРГ от 1871 г. в редакции 1998 г.

(Извлечения)

§ 32^1. Необходимая оборона

(1) Тот, кто совершает деяние, вызванное потребностью необходимой обороны, поступает не противоправно.

(2) Необходимая оборона есть защита, которая требуется для того, чтобы отразить наличное противоправное нападение на себя или кого-либо другого.

§ 33. Превышение пределов необходимой обороны

Если лицо превышает пределы необходимой обороны из-за замешательства, страха или испуга, то оно не подлежит наказанию.

Уголовный кодекс Китайской Народной Республики 1979 г.

(Извлечения)

Статья 20. Деяния, совершенные для предотвращения незаконных посягательств при защите государственных, общественных интересов, обороняющегося или прочих лиц, их собственности и других прав, если они нанесли ущерб лицу, совершившему незаконное посягательство, являются необходимой обороной и не подлежат уголовной ответственности.

За деяния, совершенные в состоянии необходимой обороны, очевидно превысившие необходимые пределы, что нанесло крупный ущерб, должна наступать уголовная ответственность; однако следует назначить наказание ниже низшего предела либо освободить от наказания.

Деяния, совершенные для предотвращения физического насилия, убийства, разбоя, изнасилования, захвата заложника и других насильственных преступлений, серьезно угрожавших безопасности людей, если они повлекли телесное повреждение, смерть лица, совершившего незаконное посягательство, не являются превышением необходимой обороны и не подлежат уголовной ответственности.

Уголовный кодекс Швеции 1962 г.

(Извлечения)

Статья 1 (Глава 24).

Деяние, совершенное лицом в состоянии самообороны, образует преступление, только если, учитывая характер преступного нападения, важность его объекта и обстоятельства в целом, оно явно неоправданно.

Право на самооборону существует против:

1. начавшегося или надвигающегося преступного нападения на лицо или собственность;

2. лица, которое с применением насилия или угрозы насилия или каким-либо другим способом препятствует восстановлению во владении собственностью, когда поймано при совершении преступления;

3. лица, которое незаконно вторглось или пытается вторгнуться в комнату, дом, двор или судно, или

4. лица, которое отказывается покинуть жилище, когда ему было приказано это сделать.

Статья 2

Если лицо, которое является заключенным в тюрьме или тот, кто заключен под стражу или находится под арестом или иным образом лишен свободы, совершает побег, или путем силы или угрозы силой оказывает сопротивление, или иным образом оказывает сопротивление какому-либо лицу, которому оно подчиняется и которое ответственно за его поведение, то такая сила, которая может быть оправдана ввиду обстоятельств, может использоваться, чтобы предотвратить побег или для поддержания порядка. То же самое применяется, если, в случаях, указанных в настоящем параграфе, сопротивление оказывается каким-либо другим лицом, чем теми, которые ранее были упомянуты. Право полицейского и определенных других служащих применять силу предусмотрено в соответствии с положениями Акта о Полиции (1984:387). (Закон 1994:458)

Статья 4

Деяние, совершенное лицом в случаях, отличных от описанных ранее в настоящей Главе, если оно было совершено не по необходимости, образует преступление, только если оно не являлось оправданным ввиду природы опасности, вреда, причиненного другому лицу, и обстоятельств в целом.

Необходимость существует, когда опасность угрожает жизни, здоровью, собственности или другим важным интересам, охраняемым законом.

Статья 5

Если лицо уполномочено в соответствии со Статьями 1–4 настоящей Главы или в соответствии со Статьей 10 Акта о Полиции (1984:387), совершить действие, которое в ином случае влекло бы наказание, то на любого, кто содействовал ему, распространяются соответствующие положения.

Статья 6

Если лицо, в случаях, когда применимы Статьи 1–5 настоящей Главы или Статья 10 Акта о Полиции (1984:387), сделало больше, чем то, что дозволено, оно, тем не менее, не должно нести ответственность, если обстоятельства были таковы, что ему трудно было успеть обдумать свои действия.

Уголовный кодекс Штата Нью-Йорк 1967 г.

(Извлечения)

§ 35.15. Оправдывающее обстоятельство; применение физической силы для защиты лица

1. Лицо может при условии соблюдения положений п. 2 применить физическую силу к другому лицу тогда и в такой степени, когда и насколько, как оно разумно полагает, это необходимо для защиты самого себя или третьего лица от того, что, как оно разумно полагает, представляет собой применение или нависшую угрозу применения противоправной физической силы таким другим лицом, если:

a) поведение последнего не было спровоцировано самим деятелем с намерением причинить телесный вред другому лицу; или b) деятель не был первоначальным агрессором; исключение составляет то, что в таком случае использование им физической силы является тем не менее оправданным, если он вышел из стычки и надлежащим образом довел до сведения другого лица о таком выходе, но последний упорствует в своем стремлении продолжить инцидент применением или угрожаемым, вполне реальным применением противоправной физической силы; или c) примененная физическая сила – не результат поединка по соглашению, специально не санкционированная законом.

2. Лицо может применять смертельную физическую силу к другому лицу при обстоятельствах, указанных в п. 1, если оно разумно полагает, что такое другое лицо:

а) применяет или вот-вот начнет применять смертельную физическую силу, однако даже в этом случае деятель не может применять смертельную физическую силу, если он знает, что, отступив, он может с полной безопасностью для себя и других избежать необходимости ее применения, однако деятель не обязан отступать, если он:

(I) находится в своем жилище и не является первоначальным агрессором; или

(II) является служащим полиции, действующим и соответствии с § 35.30; или

(III) совершает или пытается совершить похищение человека, насильственное половое сношение (изнасилование), насильственное извращенное половое сношение или ограбление; или

(IV) совершает или пытается совершить берглэри при таких обстоятельствах, когда в соответствии с п. 3 § 35.20 разрешается применение смертельной физической силы.

§ 35.20. Оправдывающее обстоятельство; применение физической силы для защиты помещения и любой недвижимости, а также для защиты лица в ходе совершения берглэри

1. Любое лицо может применить физическую силу к другому лицу, если оно разумно полагает, что это необходимо для предотвращения или пресечения того, что, как оно разумно полагает, представляет собой совершение или покушение на совершение преступления, связанного с причинением ущерба помещению и любой недвижимости. Оно может применить физическую силу любой степени, кроме смертельной физической силы, которая, как оно разумно полагает, необходима для данной цели, и оно может применить смертельную физическую силу, если, как оно разумно полагает, она необходима для предотвращения или пресечения совершения или попытки совершения поджога.

2. Лицо, владеющее помещением или любой недвижимостью и осуществляющее контроль над нею, а также лицо, имеющее соответствующее разрешение или привилегию находиться внутри ее или на ней, может применить физическую силу к другому лицу, если оно разумно полагает, что это необходимо для предотвращения или пресечения того, что, как оно разумно полагает, представляет собой покушение на совершение или совершение таким другим лицом уголовно наказуемого нарушения владения помещением и любой недвижимостью.

Оно может применить… попытки совершения поджога, как это предусматривается п. 1, либо в ходе совершения или при попытке совершения берглэри, как это предусматривается п. 3.

3. Лицо, владеющее жилищем или обитаемым помещением, либо осуществляющее контроль над ним, а также лицо, имеющее разрешение или привилегию находиться внутри него, которое разумно полагает, что другое лицо совершает или пытается совершить берглэри в отношении такого жилища или помещения, может применить смертельную физическую силу к такому другому лицу, если, как оно разумно полагает, это необходимо для предотвращения, или пресечения совершения или попытки совершения такого берглэри.

§ 35.25. Оправдывающее обстоятельство; применение физической силы для предотвращения или пресечения кражи либо причинения уголовно наказуемого ущерба

Лицо может применить физическую силу к другому лицу, за исключением смертельной физической силы, тогда и в такой степени, когда и насколько, как оно разумно полагает, это необходимо для предотвращения или пресечения того, что, как оно разумно полагает, представляет собой совершение или попытку совершения таким другим лицом кражи либо причинение или попытку причинения им уголовно наказуемого ущерба имуществу, но не такому, каким является помещение и любая недвижимость.

§ 35. 30. Оправдывающее обстоятельство; применение физической силы при производстве ареста или для предотвращения бегства из-под стражи

1. Служащий полиции… в ходе производства или предпринимаемой попытки производства ареста либо предотвращения или попытки предотвращения побега из-под стражи лица, которое, как он разумно полагает, совершило посягательство, может применить физическую силу тогда и в такой степени, когда и насколько, как он разумно полагает, это необходимо, чтобы произвести арест или предотвратить бегство из-под стражи либо, чтобы защитить самого себя или третье лицо от того, что, как он разумно полагает, представляет собой применение или нависшую угрозу применения физической силы; однако он может применять смертельную физическую силу в указанных целях только тогда, когда он разумно полагает, что:

а) совершенное таким лицом посягательство – это:

(I) фелония или покушение на совершение фелонии, включающей в себя применение, покушение на применение или реально угрожаемое применение физической силы против какого-либо лица; или

(II) похищение человека, поджог, побег первой степени, берглэри первой степени или любое покушение на совершение одного из таких преступлений; или b) совершенное посягательство или покушение на него, совершенное таким лицом, – это фелония и что при оказании сопротивления аресту за ее совершение или при попытке к бегству из-под стражи, такое лицо вооружено огнестрельным или смертоносным оружием; или c) безотносительно к какому-то конкретному посягательству, являющемуся основанием для ареста или в связи с которым совершена попытка к бегству, применение смертельной физической силы является необходимым для защиты служащего полиции… или другого лица от того, что, как этот служащий разумно полагает, представляет собой применение или нависшую угрозу применения смертельной физической силы.

2. Тот факт, что служащий полиции… оправдан в применении смертельной физической силы при обстоятельствах, указанных в подпунктах а) и b) п. 1, еще не может служить оправданием его неосторожного поведения, равносильного совершению посягательства против или в отношении невиновных лиц, которых он не собирается ни арестовывать, ни удерживать под стражей.

3. Лицо, которое было привлечено служащим полиции… для оказания ему помощи в производстве ареста или в предотвращении бегства из-под стражи, может применить физическую силу, за исключением смертельной физической силы, тогда и в такой степени, когда и насколько, как оно разумно полагает, это необходимо для выполнения распоряжений такого служащего, при условии, что ему неизвестно, что арест или предполагаемый арест не является или не был санкционированным, и оно может применить смертельную физическую силу при обстоятельствах, когда:

a) как оно разумно полагает, это необходимо для защиты самого себя или третьего лица от того, что, как оно разумно полагает, представляет собой применение или нависшую угрозу применения смертельной физической силы; или b) ему предписывается или разрешается таким служащим полиции… применение смертельной физической силы при условии, что ему неизвестно, что сам служащий полиции… не уполномочен на применение смертельной физической силы при данных обстоятельствах.

4. Частное лицо, действующее по своей собственной инициативе, может применить физическую силу к другому лицу, исключая смертельную физическую силу, тогда и в такой степени, когда и насколько, как оно разумно полагает, это необходимо для производства ареста или предотвращения побега из-под стражи лица, которое, как оно разумно полагает, совершило посягательство и которое в действительности совершило такое посягательство; и оно может применить смертельную физическую силу с такой целью, если оно разумно полагает, что это необходимо для:

a) защиты самого себя или третьего лица от того, что, как оно разумно полагает, представляет собой применение или нависшую угрозу применения смертельной физической силы; или b) производства ареста лица, совершившего тяжкое убийство, простое убийство, ограбление, насильственное половое сношение (изнасилование) или насильственное извращенное половое сношение, и которое вот-вот совершит побег с места преступления.

5. Охранник, служащий полиции… на которого возложена обязанность сторожить заключенных, находящихся в местах лишения свободы, а также находящихся в пути как из этих мест, так и наоборот, может применять физическую силу тогда и в такой степени, когда и насколько, как он разумно полагает, это необходимо для предотвращения побега заключенного из места лишения свободы или из-под стражи на пути как из этого места, так и наоборот.

Уголовный кодекс Штата Пенсильвания

(Извлечения)

§ 505. Использование силы в целях самозащиты.

a) Правомерность использования силы для защиты лица. Использование силы против другого правомерно, если исполнитель полагает, что такая сила необходима для защиты против использования незаконной силы другим лицом.

b) Ограничения правомерности необходимого использования силы.

(1) Использование силы не может быть оправдано согласно данному параграфу с целью:

(I) оказания сопротивления аресту, который, как известно исполнителю, производит должностное лицо, осуществляющее контроль за общественным порядком, хотя арест и незаконен;

(II) оказания сопротивления силе, используемой арендатором или владельцем имущества либо другим лицом от его имени, когда исполнитель знает, что лицо, использующее силу, действует для восстановления права с целью защиты имущества; исключение составляют случаи, когда ограничения не применяются, если:

(A) исполнитель является государственным служащим, исполняющим свои обязанности, или лицом, которое помогает ему в этом на законном основании, либо лицом, производящим или помогающим в производстве законного ареста;

(B) исполнитель был незаконно лишен имущества и действовал справедливо для восстановления владения или его возвращения на основании § 507 (использование силы в целях защиты имущества) или

(C) исполнитель полагает, что такая сила необходима для защиты от смерти или тяжкого телесного повреждения.

(2) Использование смертельной силы неправомерно, если исполнитель не полагает, что такая сила необходима для защиты его самого от смерти, тяжкого телесного повреждения, похищения, сексуального посягательства, сопровождаемого силой или угрозой таковой; она не является оправданной, если:

(I) исполнитель с намерением причинить смерть или тяжкое телесное повреждение спровоцировал использование силы против него самого в этом же столкновении либо исполнитель знает, что мог избежать необходимого использования силы путем бегства или возврата вещи лицу, предъявляющему требование о праве на эту вещь… за исключением следующих случаев, когда:

(A) исполнитель не обязан спасаться бегством из своего жилища или места работы, если только не он первый напал или не был подвергнут нападению на своем рабочем месте другим лицом, которому, как известно исполнителю, оно принадлежит, и

(B) государственный служащий, правомерно использующий силу при осуществлении своих обязанностей, или лицо, правомерно использующее силу при оказании ему помощи, или лицо, правомерно использующее силу при производстве ареста или предупреждении побега, не обязаны воздерживаться от попытки осуществлять такую обязанность, производить арест или предупреждать побег в результате сопротивления или угрозы со стороны лица, против которого такое действие направлено, или другого лица от его имени.

(3) За исключением предусмотренного в подпунктах (1) и (2) данного пункта, лицо, используя силу в целях защиты, может оценивать ее необходимость при обстоятельствах, какими оно их себе представляет в момент использования силы, воздерживаясь от бегства, возвращения владения или совершения иного действия, которое оно не обязано осуществлять по закону, либо совершения любого законного действия.

§ 506. Использование силы в целях защиты других лиц.

a) Общее правило. Использование силы другим лицом в целях защиты третьего лица является оправдывающим обстоятельством в следующих случаях:

(1) исполнитель подлежит оправданию на основании § 505 данного титула (использование силы в целях самозащиты) при использовании такой силы для защиты себя самого от причинения вреда, которое, как он полагает, должно угрожать лицу, которое он пытается защитить;

(2) при обстоятельствах, когда исполнитель полагает, что лицо, которое он пытается защитить, имело право использовать такие средства защиты, и

(3) исполнитель полагает, что его вмешательство необходимо для защиты другого лица.

b) Исключения. Независимо от предусмотренного в пункте (а) данного параграфа:

(1) когда исполнитель был обязан согласно § 505 спастись бегством, отказаться от владения вещью или уступить требованию до того, как использовать силу для самозащиты, он не обязан поступать таким образом до использования силы для защиты другого лица, если ему неизвестно, что оно может обеспечить полную безопасность другого лица;

(2) когда лицо, которое исполнитель пытается защитить, будет обязано согласно § 505 спастись бегством, отказаться от владения вещью или уступить требованию, если бы оно знало, что оно сможет получить полную безопасность таким образом, исполнитель обязан попытаться сделать так до использования силы для своей защиты, если ему известно, что он может получить полную безопасность таким путем;

(3) ни исполнитель, ни лицо, которое он пытается защитить, не обязаны спасаться бегством в большей степени, чем они были бы обязаны это сделать, если бы находились в собственном жилище или на своем рабочем месте.

§ 507. Использование силы в целях защиты имущества.

a) Правомерность использования силы для защиты имущества. Использование силы против другого лица оправдано в случаях, когда исполнитель полагает, что такая сила необходима незамедлительно:

(1) для предупреждения или прекращения незаконного вторжения в пределы недвижимости или иного нарушения ее владения, либо нарушения владения, либо незаконного изъятия материального движимого имущества, если такая недвижимость или движимое имущество, как считает исполнитель, находятся в его владении или во владении другого лица, для чьей защиты он действует, либо

(2) чтобы повлиять на установление или восстановление владения недвижимостью или возвращения из чужого владения материального движимого имущества, если:

исполнитель полагает, что он или лицо, по полномочию которого он действует, или лицо, от которого он или такое другое лицо получили полномочия, были незаконно лишены владения такой недвижимостью или движимым имуществом и имеют право на владения, либо (и) —

(A) сила использована непосредственно или сразу после такого лишения владения;

(B) исполнитель полагает, что лицо, против которого он использует силу, не имеет права на владение имуществом и в случае, если речь идет о недвижимости, обстоятельства, как их исполнитель представляет себе, являются такими критическими, что было бы крайне рискованным отсрочить установление или восстановление владения до того, как будет получен судебный приказ.

b) Определение владения. В целях, предусмотренных пунктом (а) данного параграфа:

(1) лицо, передавшее попечение над имуществом другому лицу, которое отказывается его возвратить, не является более владельцем, если только имущество не было движимым и не было и не продолжает размещаться в пределах пребывающей в его владении недвижимости;

(2) лицо, которое было лишено владения недвижимостью, не восстанавливает вновь своего владения простым актом вступления во владение;

(3) лицо, которое имеет разрешение использовать или арендовать недвижимое имущество, считается его владельцем…

с) Ограничения, применяемые к оправдывающим обстоятельствам при использовании силы.

(1) Использование силы является оправдывающим обстоятельством согласно данному параграфу, когда исполнитель первым потребует от лица, против которого такая сила использована, отказаться от нарушения владения имуществом, если только исполнитель не полагает, что:

(1) такое требование было бы бесполезно;

(II) опасно для него или другого лица выдвигать такое требование;

(III) значительный вред будет причинен физическому состоянию имущества, которое подлежит охране до того, как требование может быть действительно выдвинуто.

(2) Использование силы с целью предупредить или прекратить вторжение является неоправданным согласно данному параграфу, если исполнитель знает, что выдворение нарушителя подвергает его значительной опасности получения тяжкого телесного повреждения.

(3) Использование силы с целью предупредить установление или восстановление владения недвижимостью или возвращение движимого имущества не признается правомерным согласно данному параграфу, хотя исполнитель полагает, что такое восстановление или возвращение незаконно, если:

(I) восстановление или возвращение осуществлено лицом или от имени лица, которое было фактически лишено владения имуществом, и

(II) иным образом может быть оправдано.

(4) (I) Использование смертельной силы оправдано согласно данному параграфу, если:

(A) здесь имело место проникновение в жилище исполнителя;

(B) исполнитель не предполагает и не имеет причин предполагать, что проникновение законно, и

(C) исполнитель не предполагает и не имеет причин предполагать, что меньшей силы будет достаточно для прекращения проникновения.

(4) Если условия оправдания, предусмотренные в подпункте (1), не были соблюдены, использование смертельной силы неправомерно, если исполнитель не полагает, что:

(A) лицо, против которого использована сила, пытается лишить его права на его жилище без правовой претензии на владение жилищем или

(B) такая сила необходима для предупреждения совершения фелонии в жилище.

d) Использование лишения свободы, применяемое в качестве силы в целях защиты. Оправдание, предоставляемое согласно данному параграфу, распространяется на использование лишения свободы в качестве силы для защиты, если исполнитель предпринял все разумные меры для прекращения лишения свободы, как только узнал, что может сделать это с безопасностью для имущества, если только лицо, чья свобода была ограничена, не было арестовано по обвинению в совершении преступления.

e) Использование технического средства для защиты имущества. Оправдание, предусмотренное данным параграфом, распространяется на использование технических средств в целях защиты имущества, если:

(1) техническое средство не предназначено для причинения смерти или заведомо не создает значительного риска причинения смерти или тяжкого телесного повреждения;

(2) использование отдельного технического средства для защиты имущества от проникновения или нарушения владения при обстоятельствах, которые, как полагает исполнитель, существуют, и

(3) техническое средство является таким, каким оно обычно использовалось для данной цели, или приняты разумные меры предосторожности, чтобы заставить вероятных нарушителей сообщить о факте его использования.

Уголовный кодекс Испании 1995 г.

(Извлечения)

Статья 21

Не подлежат уголовной ответственности:

4) Тот, кто действовал в защиту собственной личности или прав, а также в защиту личности или прав другого лица, с соблюдением следующих условий:

Во-первых. Нападение было противоправным. В случае защиты собственности противоправным нападением признается посягательство на чужую собственность, которое содержит признаки состава преступления или проступка, и подвергает ее серьезной опасности или неизбежной потере. В случае защиты жилища или построек противоправным нападением признается незаконное проникновение или пребывание в них.

Во-вторых. Способ, используемый для пресечения или предотвращения преступления, должен соответствовать требованиям разумной необходимости.

В-третьих. Отсутствие провокации со стороны защищающегося.

Уголовный кодекс Голландии 1886 г.

(Извлечения)

Статья 41

1. Лицо, которое совершает правонарушение, если это необходимо при защите его самого или другого лица, его личной неприкосновенности или собственности или неприкосновенности и собственности другого лица при непосредственном незаконном нападении, не подлежит уголовной ответственности.

2. Лицо, превышающее пределы необходимой обороны, если такое превышение является непосредственным результатом сильного эмоционального возбуждения, вызванного нападением, не подлежит уголовной ответственности.

Уголовный кодекс Республики Польша 1998 г.

(Извлечения)

Статья 25.

§ 1. Не совершает преступления тот, кто в состоянии необходимой обороны непосредственно отражает незаконное посягательство на какое-либо благо, охраняемое правом.

§ 2. В случае превышения пределов необходимой обороны, в особенности, когда лицо применило способ защиты, несоразмерный с опасностью посягательства, суд может применить чрезвычайное смягчение наказания и даже отказаться от его назначения.

§ 3. Суд отказывается от назначения наказания, если превышение пределов необходимой обороны произошло вследствие страха или возбуждения, вызванного обстоятельствами посягательства.

Уголовный кодекс Народной Демократической Республики Йемен 1976 г.

(Извлечения)

Статья 27. Необходимая оборона

1. Не является преступлением действие, хотя и содержащее признаки наказуемого законом деяния, но совершенное в состоянии необходимой обороны, то есть при защите государственных, общественных или личных интересов или прав обороняющегося или другого лица от общественно опасного посягательства путем причинения посягающему вреда, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны.

2. Превышением пределов необходимой обороны признается явное несоответствие защиты характеру и опасности посягательства.

Статья 29. Превышение пределов необходимой обороны

Неосторожное превышение пределов необходимой обороны влечет применение уголовного наказания, если Закон предусматривает ответственность за данное деяние в качестве преступления, совершенного по неосторожности.

Библиография

Нормативные источники

Декларация основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотребления властью от 29.10.85 г.

Конституция Российской Федерации. М., 1993.

Уголовный кодекс РФ. М., 1996.

Гражданский кодекс РФ. М., 1994.

Уголовно-процессуальный кодекс РФ. М., 2001.

Уголовный кодекс РСФСР 1960 г.

Уголовный кодекс РСФСР 1922 г.

Уголовный кодекс РСФСР 1926 г.

Уголовное Уложение 1903 г.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.

Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР 1960 г.

Уголовный кодекс Азербайджана. СПб., 2002.

Уголовный кодекс Грузии. СПб., 2002.

Уголовный кодекс Латвии. СПб., 2001.

Уголовный кодекс Польши. СПб., 2001.

Уголовный кодекс Таджикистана. СПб., 2002.

Уголовный кодекс Узбекистана. СПб., 2001.

Уголовный кодекс Украины. СПб., 2001.

Уголовный кодекс Испании / Под ред. и пред. Н. Ф. Кузнецовой. М., 1998.

Уголовный кодекс ФРГ / Перевод с нем. М., 2000.

Уголовный кодекс штата Нью-Йорк.

Уголовный кодекс штата Пенсильвания.

Сборник действующих постановлений Пленумов Верховных судов СССР, РСФСР и Российской Федерации по уголовным делам. М., 1999.

Монографии и статьи

Абельцев С. Семейные конфликты и преступления // Российская юстиция. 1999. № 1. С. 43–49.

Абельцев С. Н. Личность преступника и проблема криминального насилия. М., 2000.

Александрова З. Е. Словарь синонимов русского языка. М., 1986.

Алимов С. Б. Ситуация совершения преступления и ее криминологическое значение. Автореф. дис… канд. юрид. наук. М., 1971.

Аниянц М. К. Ответственность за преступления против жизни. М., 1964.

Антонов-Романовский Г. В., Лютов А. А. Виктимность и нравственность // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1980. Вып. 33. Антонян Ю. М. Изучение личности преступника. М., 1982.

Антонян Ю. М. Роль конкретной жизненной ситуации в совершении преступления. М.,1973.

Антонян Ю. М., Самовичев Е. Г. Неблагоприятные условия формирования личности в детстве и вопросы предупреждения преступлений. М., 1983.

Бабаев М. М. Индивидуализация наказания несовершеннолетним. М., 1968.

Бабаев М. М. Криминологическая оценка социально-демократических и демографических факторов. Советское государство и право. 1972. № 6.

Баулин Ю. В. Обстоятельства, исключающие преступность деяния. Харьков, 1991.

Баулин Ю. В. Право граждан на задержание преступника. Харьков, 1986.

Белозерова Л. И. Работа с трудными детьми. Киров, 1992.

Берлин А. А. О необходимой обороне. Ярославль, 1911.

Блувштейн Ю. Д. Личность преступника как предмет криминологического исследования// Вопросы борьбы с преступностью. М., 1971.

Блувштейн Ю. Д., Добрынин А. В. Основания криминологии. Опыт логико-философского исследования. Минск, 1990.

Бодров В. А. Психологический стресс: развитие учения и современное состояние проблемы. М., 1995.

Божьев В. Процессуальное положение потерпевшего // Советская юстиция. 1959. № 9. С. 33–35.

Бойцов А. И. Юридическая природа освобождения от уголовной ответственности // Вопросы уголовной ответственности и наказания. Красноярск, 1986.

Бородин С. В. Преступления против жизни. М., 2000.

Братусь С. Н. Юридическая ответственность и законность. М., 1976.

Бриллиантов А. В. Дифференциация наказания: уголовно-правовые и уголовно-исполнительные проблемы. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1998.

Брусницын Л. Обеспечение безопасности потерпевших и свидетелей // Законность. 1997. № 1. С. 36–39.

Булгаков Д. Б. Потерпевший в уголовном праве и его криминологическая характеристика. Ставрополь, 2000.

Василевский А. В. Дифференциация уголовной ответственности и наказания в Общей части уголовного права. Дис. … канд. юрид. наук. Ярославль, 2000.

Василюк Ф. Е. Психология переживания. М., 1984.

Власов А. Возмещение вреда жертвам преступлений // Законность. 2000. № 2. С. 40–42.

Волженкин Б. В. Общественная опасность преступника и ее значение для уголовной ответственности и наказания по советскому уголовному праву. Автореферат дис. … канд. юрид. наук. Л., 1964.

Волков Б. С. Мотивы преступлений. Казань,1982.

Гаверов Г. С. Общие начала назначения наказания по советскому уголовному праву. Иркутск, 1976.

Гальперин И. М. Наказание: социальные функции, практика применения. М., 1983.

Гаухман Л. Д. Насилие как средство совершения преступления. М.,1974.

Гельфанд И. А., Куц И. Т. Необходимая оборона по советскому уголовному праву. Киев, 1962.

Гентин А. М. Предвидение и цель в развитии общества (философско-социологические аспекты социального прогнозирования). Красноярск, 1970.

Герцензон А. А. Уголовное право и социология. М., 1970.

Гиреев А. К. Вина и криминальное поведение. М., 1991.

Глухова А. А. Виктимологические факторы преступности. Диссертация. … канд. юрид. наук. Н. Новгород, 1999.

Голик Ю. В. Случайный преступник. Томск, 1984.

Горелик А. С. Взаимоотношение обстоятельств, влияющих на размер наказания // Вопросы уголовной ответственности и наказания. Красноярск, 1986.

Гурвич И. Н. Виктимизация как фактор изменения правосознания // Социологические исследования. 1999.

Дагель П. С. Потерпевший в советском уголовном праве // Потерпевший от преступления. Изд-во Дальневост. ун-та, 1974.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1995.

Даль В. И. Словарь русского языка. М., 1989. Т. 1.

Демидов Ю. А. Социальная ценность и оценка в уголовном праве. М., 1975.

Демидов Ю. А. Умысел и его виды по советскому уголовному праву. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1964.

Долгова А. И., Серебрякова В. А. Основы криминологии для практических работников. М., 1988.

Домахин С. А. Крайняя необходимость по советскому уголовному праву. М., 1955.

Дулов А. В. Судебная психология. Минск, 1970.

Дьяков С. В. К вопросу о причинности в механизме преступного поведения // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 45. М., 1987.

Еникеев М. И. Основы общей и юридической психологии. М., 1996.

Жалинский А. Э. Специальное предупреждение преступности в СССР (вопросы теории). Львов, 1976.

Жижиленко А. А. Преступления против личности. М., 1979.

Загородников Н. И. О пределах уголовной ответственности // Сов. гос. и право. 1967. № 7. С. 22–25.

Загородников Н. И. Советское уголовное право: Общая и Особенная части. М., 1975.

Захарьева И. А. Психологические факторы виктимности несовершеннолетних жертв изнасилований. Дис. …канд. юрид. наук. СПб., 2000.

Звечаровский И. Ответственность за нурушение условий правомерности необходимой обороны // Законность. 1998. № 8. С. 10–11.

Зелинский А. Ф. Осознаваемое и неосознаваемое в преступном поведении. Харьков, 1986.

Землюков С. В. Уголовно-правовые проблемы преступного вреда. Новосибирск, 1991.

Иванов А. А. Принципы индивидуализации юридической ответственности. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1997.

Игошев К. Е. Опыт социально-психологического анализа личности несовершеннолетних правонарушителей. М., 1967.

Ильнин Е. П. Мотивы и мотивация. СПб, 2000.

Исаев М. М. Назначение, применение и отмена наказания // Сов. юстиция. 1938. № 17. С. 4–6.

Калашникова Н. Я. Расширение прав потерпевшего в уголовном судопроизводстве // Вопросы судопроизводства и судоустройства в новом законодательстве Союза ССР. М., 1959.

Каминская В. И. Взаимоотношение уголовного и уголовно-процессуального права // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 22. М., 1975.

Карганова Б. Г. Санкции за преступления против жизни и здоровья. Автореф. дис. …канд. юрид. наук. Краснодар, 1999.

Карпец И. И. Индивидуализация наказания. М., 1961.

Карсаевская Т. В. Прогресс общества и проблема целостного биосоциального развития современного человека. М., 1979.

Квашис В. Е. Основы виктимологии. М., 1999.

Квашис В. С. Теоретические основы профилактики неосторожных преступлений. М., 1977.

Келина С. Г. Теоретические вопросы освобождения от уголовной ответственности. М., 1974.

Келина С. Г., Кудрявцев В. Н. Принципы советского уголовного права. М., 1988.

Кириченко В. Ф. Основные вопросы о необходимой обороне в советском уголовном праве. М; Л., 1948.

Кириченко В. Ф. Основные вопросы о необходимой обороне. М.; Л., 1948.

Кириченко В. Ф. Превышение пределов необходимой обороны // Советское государство и право. 1947. № 5. С. 22–28.

Клейберт Ю. А. Психология девиантного поведения. М., 2001.

Ковалев М. И. Советское уголовное право. Курс лекций. Свердловск, 1971.

Ковалев П. А. Возрастно-половые особенности отражения в сознании структуры собственной агрессивности и агрессивного поведения: Автореф. дис. …канд. юрид. наук. СПб, 1996.

Коган В. М. Значение социально-демографических факторов для изучения причин преступности // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 22. М., 1979.

Кокорев Л. Д. Потерпевший от преступления в советском уголовном процессе. Воронеж, 1964.

Комментарий к УК РФ. Ростов н/Д, 1996.

Комментарий к Уголовному кодексу РФ // Под ред. Ю. И. Скуратова, В. М. Лебедева. М., 1996.

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001.

Кондрашова Т. В. Проблемы уголовной ответственности за преступления против жизни, здоровья, половой свободы и половой неприкосновенности. Екатеринбург, 2000.

Коржанский Н. И. Объект и предмет уголовно-правовой охраны. М., 1980.

Коржанский Н. И. Предмет преступления. Волгоград, 1986.

Коробеев А. И. Советская уголовно-правовая политика. Владивосток, 1987.

Коробов П. В. Дифференциация уголовной ответственности и классификация уголовно наказуемых деяний. Дис. … канд. юрид. наук. М., 1983.

Красиков А. Н. Ответственность за убийство по российскому уголовному праву. Саратов, 1999.

Красиков А. Н. Сущность и значение согласия потерпевшего в советском уголовном праве. Саратов, 1978.

Краткий словарь иностранных слов.

Кригер Г. А. К вопросу о разграничении убийства в состоянии аффекта и убийства, совершенного при превышении пределов необходимой обороны // Вестник МГУ. Серия 11. Право. 1961. № 1. С. 32–34.

Криминология // Под ред. Н. Ф. Кузнецовой, Г. М. Миньковского. М., 1994.

Кропачев Н. М. Общие вопросы применения мер ответственности за преступления // Уголовное право на современном этапе: Проблемы преступления и наказания. СПб., 1992.

Кругликов Л. Правовая природа смягчающих и отягчающих обстоятельств // Уголовное право. 1999. № 4. С. 15–25.

Кругликов Л. Л. Смягчающие и отягчающие обстоятельства в советском уголовном праве. Ярославль, 1977.

Кругликов Л. Л., Костарева Т. А. Дифференциация ответственности как уголовно-правовая категория. Ярославль,1993.

Кудрявцев В. И. Объективная сторона преступлений. М.,1960.

Кудрявцев В. Н. О соотношении предмета и объекта преступления по советскому уголовному праву // Советское государство и право 1951. № 8. С. 18–24.

Кудрявцев В. Н. Общая теория квалификации преступлений. М., 1972.

Кудрявцев В. Н. Объективная сторона преступления. М., 1960.

Кудрявцев В. Н. Причинность в криминологии. М., 1966.

Кудрявцев В. Н. Причины правонарушений. М., 1976.

Кудрявцев И. А. Судебная психолого-психиатрическая экспертиза. М., 1988.

Кудрявцев И. А., Ратинова Н. А. Криминальная агрессия. М., 2000.

Кузнецова Н. Ф. Преступление и преступность. М., 1969.

Кузнецова Н. Ф., Куринов Б. А. Отягчающие и смягчающие обстоятельства, учитываемые при определении меры наказания // Применение наказания по советскому уголовному праву. М., 1958. С. 344–352.

Кулаков Д. Процессуальная защита свидетелей и потерпевших // Законность. 2000. № 4. С. 35–37.

Курляндский В. И. К вопросу об изучении причин и условий, способствующих совершению преступления. М., 1957.

Курляндский В. И. Уголовная политика, дифференциация и индивидуализация уголовной ответственности // Основные направления борьбы с преступностью. М., 1975.

Лейкина Н. С. Личность преступника и уголовная ответственность. Л., 1968.

Лейкина Н. С. Некоторые вопросы значения личности преступника по советскому уголовному праву. Л., 1961.

Лекомцев В. Н. Структурная лингвистика. М., 1973. С. 446.

Лесниевски-Костарева Т. А. Дифференциация уголовной ответственности. М., 2000.

Лопухов Р. А. Назначение уголовного наказания. М., 1965.

Лунеев В. В. Мотивация преступного поведения. М., 1991.

Лунеев В. В. Преступность 20 века. Мировой криминологический анализ. М., 1997.

Львов М. Р. Словарь антонимов русского языка. М., 1985.

Ляпунов Ю. И. Общественная опасность деяния как универсальная категория советского уголовного права. М.,1989.

Мамичева С. В. Права жертв преступлений и злоупотреблений властью. Дис. … канд. юрид. наук. Волгоград, 1998.

Манаев Ю. Индивидуализация наказания с учетом обстоятельств, характеризующих личность виновного // Социалистическая законность. 1967. № 9. С. 44–48.

Марков В. С. Разграничение понятий степени общественной опасности преступления и обстоятельств, смягчающих и отягчающих ответственность // Вопросы криминологии, уголовного права, процесса и прокурорского надзора. М., 1975.

Марцев А. И. Специальное предупреждение преступлений. Омск, 1977.

Мацокина Г. Н. Уголовно-правовая характеристика института необходимой обороны. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Ставрополь, 2002.

Мельникова Ю. Б. Юридическая ответственность: сущность, понятие, дифференциация // Вопросы дифференциации уголовной ответственности. Ярославль, 1993.

Минская В. Дифференциация уголовной ответственности в УК РФ // Уголовное право. 1998. № 3. С. 18–24.

Минская В. С. Криминологическое и уголовно-правовое значение поведения потерпевших // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1972.

Минская В. С., Чечель Г. И. Виктимологические факторы и механизм преступного поведения. Иркутск, 1988.

Миньковский Г. М., Тузов А. П. Профилактика правонарушений несовершеннолетних. Киев, 1987.

Мосоров А. М., Мокроносов Г. В. Личность и общественные отношения. Свердловск, 1967.

Муздубаев М. Х. Индивидуализация наказания с учетом мотивов преступлений. Дис. …канд. юрид. наук. М., 1988.

Назаренко Г. В. Уголовно-релевантные психические состояния лиц, совершивших преступление или общественно опасные деяния. М., 2001.

Наку А. Г., Ревенко М. Г., Опря Н. А. Клиника некоторых вариантов психопатий. Кишинев, 1976.

Насильственная преступность / Под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. М., 1998.

Никифоров А. С. Ответственность за убийство в современном уголовном праве. М., 2000.

Новоселов Г. Н. Учение об объекте преступления. Методологические аспекты. М., 2001.

Ной И. С. Охрана чести и достоинства личности в советском уголовном процессе. Саратов, 1959.

Ной И. С. Сущность и функции уголовного наказания в советском государстве. Саратов, 1973.

Общая теория права // Под. ред. А. С. Пиголкина. М., 1996.

Овчаренко Е. В. Экологические преступления. Ставрополь, 1997.

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995.

Осипов П. П. Теоретические основы построения и применения уголовно-правовых санкций. Л., 1976.

Остроумов С. С. Советская судебная статистика (часть общая и специальная). М., 1976.

Пакати Ф. Некоторые проблемы девиантного (отклоняющегося) поведения // Психологический журнал. 1987. № 5. С. 43–45.

Палий А. А. Сущность и цели наказания в российском уголовном праве и средства их достижения. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2001.

Паше-Озерский Н. Н. Необходимая оборона и крайняя необходимость по советскому уголовному праву. М., 1962.

Пашковская А. В., Степанова И. Б. Ревность как мотивация преступного поведения // Вестник МГУ. Серия 11. Право. 1997. № 1. С. 38–47.

Пионтковский А. А. О понятии уголовной ответственности // Сов. гос. и право. 1967. № 12. С. 45–56.

Пионтковский А. А. Учение о преступлении по советскому уголовному праву. М., 1961.

Питецкий В. В. Оценочные понятия в советском уголовном праве. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Свердловск, 1979.

Питецкий В. Сужение понятия косвенного умысла влечет ужесточение уголовной репрессии // Российская юстиция. 1999. № 5. С. 35–38.

Побегайло Э. Ф. О юридической сущности действий, направленных на задержание преступника // Вопросы укрепления социалистической законности и правопорядка. Воронеж, 1970. Т. 88.

Полубинская С. В. Цели уголовного наказания. М., 1990.

Полубинский В. И. Правовые основы учения о жертве преступления. Горький, 1979.

Попов А. Н. Преступления против личности при смягчающих обстоятельствах. СПб., 2001.

Поройко М. С. К вопросу о понятии уголовной ответственности и средствах ее дифференциации // Юридическая техника и вопросы дифференциации ответственности в уголовном праве и процессе. Ярославль, 1998.

Портнов И. Разграничение составов преступлений, предусмотренных статьями 104, 110 и 105, 111 УК РФ // Советская юстиция. 1972. № 2. С. 12–15.

Портнов И. П. Совершение преступлений в состоянии сильного душевного волнения. Автореф. дис. …канд. юрид. наук. М., 1972.

Похмелкин В. В. Достижение справедливости при назначении наказания по советскому уголовному праву. Дис. …канд. юрид. наук. М., 1985.

Профессиональная этика // Под ред. Г. В. Дубова, А. В. Опалева. М., 2000.

Психология эмоций. Тексты. М., 1984.

Пулатов А. Эмоции и здоровье. Душанбе, 1968.

Рарог А. П., Степалин В. П. Уголовное право. Общая часть в вопросах и ответах. М., 1999.

Ратинов А. Участие потерпевшего в предварительном следствии // Социалистическая законность. 1959. № 4.

Ратинов А. Р. Личность преступника и проблема ценности // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1975.

Реан А. А. Агрессия и агрессивность личности. СПб., 1996.

Резвицкий И. И. Личность. Индивидуальность. Общество. М., 1984.

Рейковский Я. Экспериментальная психология эмоций. М., 1979.

Ривман Д. В. Виктимологические факторы и профилактика преступлений. Л., 1975.

Ривман Д. В. Использование виктимологических данных в предупреждении преступлений // Вопросы профилактики преступлений. Л., 1980.

Ривман Д. В. Потерпевший от преступления: личность, поведение, оценка. Л, 1973.

Ривман Д. В., Устинов В. С. Виктимология. СПб., 2000.

Рогачевский Л. И. Уголовная ответственность за преступления, совершенные в состоянии аффекта // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1968. Вып.7.

Розин В. М. Психология для юристов. М., 1997.

Российское уголовное право. Общая часть / Под. ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. М., 1997.

Российское уголовное право. Особенная часть. М., 1998.

Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1946.

Савицкий В. М., Потеружа И. И. Потерпевший в советском уголовном процессе. М.,1963.

Сафуанов Ф. С. Судебно-психологическая экспертиза в уголовном процессе. Научно-практическое пособие. М., 1998.

Сахаров А. Б. Об антисоциальных чертах личности преступника // Советское государство и право.1970. № 10. С. 22–27.

Сергиевский Н. Д. Русское уголовное право. Часть Общая. СПб., 1905.

Сердюк Л. В. Психическое насилие как предмет уголовно-правовой оценки следователем. Волгоград, 1981.

Сидоров Б. В. Аффект. Его уголовно-правовое и криминологическое значение. Казань, 1978.

Симонов П. В. Что такое эмоция? // Наука и жизнь. 1965. № 5. С. 34–45.

Ситковская О. Д. Аффект: криминально-психологическое исследование. М., 2001.

Ситковская О. Д. Психология уголовной ответственности. М., 1998.

Слуцкий И. И. Обстоятельства, исключающие уголовную ответственность. Л., 1956.

Смирнов В. Г. Уголовная ответственность и уголовное наказание // Правоведение.1963. № 4. С. 19–30.

Смирнов В. Г. Функции советского уголовного права. Л., 1965.

Советское уголовное право. Общая часть. М., 1977.

Советское уголовное право. Часть Общая. М., 1972.

Современные проблемы теории познания диалектического материализма / Под ред. М. Б. Митина и др. М., 1970. Т. 2.

Современный словарь иностранных слов. М., 1993.

Социальная психология. История. Теория. Эмпирические исследования. Л., 1979.

Спиркин А. Г. Сознание и самосознание. М., 1972.

Степанова И. Б. Убийство из ревности. Иваново, 1996.

Стеценко В. Личность виновного и индивидуализация наказания // Сов. юстиция. 1968. № 15. С. 33–43.

Строгович М. С. Курс советского уголовного процесса. М.,1970. Т. 1.

Стручков Н. А. Уголовная ответственность и ее реализация в борьбе с преступностью. Краснодар, 1977.

Суворова В. В. Психология стресса. М., 1975.

Судебная психиатрия // Под ред. Б. В. Шостаковича. М., 1997.

Сысоева Т. В. Предупреждение убийств в состоянии аффекта // Российский юридический журнал. 2000. № 4. С. 83–85.

Таганцев Н. С. Русское уголовное право: Лекции. Часть Общая. Т. 1.

Тишкевич И. С. Право граждан на задержание преступника. Минск, 1974.

Тишкевич И. С. Условия и пределы необходимой обороны. М., 1969.

Ткачевский Ю. Уголовная ответственность // Уголовное право. 1999. № 3. С. 39–48.

Ткаченко В. И. Необходимая оборона по уголовному праву. М., 1979.

Ткаченко В. И. Ответственность за превышение пределов необходимой обороны и причинение преступнику вреда при его задержании в теории и судебной практике. М., 1973.

Ткаченко В. И. Понятие превышения пределов необходимой обороны // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1972.

Ткаченко В. Н. Квалификация убийств и телесных повреждений в состоянии сильного душевного волнения // Вопросы криминалистики. 1964. № 12.

Ткаченко Т. Ответственность за преступления в состоянии аффекта // Законность. 1996. № 7. С. 31–33.

Ткаченко Т. Ответственность за преступления против жизни и здоровья, совершенные в состоянии аффекта // Законность. 1996. № 7. С. 25–29.

Ткаченко Т. Угроза как уголовно-правовая категория // Юридическая газета. 2000. № 5. С. 4–14.

Томин В. Т. Использование средств массовой информации в борьбе с преступностью. Горький, 1976.

Уголовное наказание: понятие, виды, значение. Т. 3. Екатеринбург, 1994.

Уголовное право на современном этапе. Проблемы преступления и наказания. СПб., 1992.

Уголовное право. Общая часть // Под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. М., 1997.

Уголовное право. Часть Общая. Т. 2. Екатеринбург, 1992.

Узнадзе Д. Н. Психология установки. СПб., 2001.

Узнадзе Д. Н. Экспериментальные основы психологии установки. Тбилиси, 1961.

Ульянов В. Сможет ли государство защитить потерпевших // Законность. 1998. № 11. С. 30–34.

Ульянов В. Г. Реализация прав в российском уголовном процессе. Автореф. дис. …канд. юрид. наук. Краснодар, 1998.

Устинов В. С. Уголовная ответственность за заведомо ложные показания. Дис. …канд. юрид. наук. М., 1972.

Устинов В. С., Глухова А. А. Понятие и значение виктимологической статистики // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2000. № 5. С. 12–15.

Фарукшин М. Х. Вопросы общей теории юридической ответственности // Правоведение. 1969. № 4. С. 47–54.

Фефелов П. А. Механизм уголовно-правовой охраны: основные методологические проблемы. М, 1992.

Филановский И. Г. К вопросу о юридической ответственности за правонарушения // Вестн. Ленингр. ун-та. Сер. Экономика, философия, право. 1973. Вып. 1.

Филимонов В. Д. Общественная опасность личности преступника. Томск, 1970.

Филимонов В. Д. Общественная опасность личности преступника. Томск, 1970.

Философский словарь. М., 1975.

Франк Л. В. Виктимология и виктимность. Душанбе, 1972.

Фроля К. Н. Назначение наказания с учетом причин совершенного преступления. Кишинев, 1980.

Харазишвили Б. В. Вопросы мотива поведения преступника в советском праве. Тбилиси, 1963.

Христенко В. Е. Психология жертвы. Харьков, 2001.

Центров Е. Е. Криминалистическое учение о потерпевшем. М., 1988.

Чабаянц М. Б. Криминологические аспекты влияния насилия и жестокости в средствах массовой коммуникации на агрессивное поведение несовершеннолетних. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Ставрополь, 2002. С. 11.

Человек. Личность. Индивид. М.,1995.

Черданцев А. Ф., Кожевников С. Н. О понятии и содержании юридической ответственности // Правоведение. 1976. № 5. С. 15–19.

Чечель Г. И. Смягчающие ответственность обстоятельства и их значение в индивидуализации наказания. Саратов, 1978.

Чугаев А. П. Индивидуализация ответственности за преступления и ее особенности по делам несовершеннолетних. Краснодар, 1979.

Чхартишвили Ш. Н. Проблема мотивов волевого поведения. Тбилиси.,1958.

Шавгулидзе Т. Г. Аффект и уголовная ответственность. М, 1967.

Шавгулидзе Т. Г. К вопросу о квалификации случаев мнимой обороны // Соц. законность. 1962. № 6. С. 41–50.

Шавгулидзе Т. Г. Необходимая оборона. Тбилиси, 1966.

Шаргородский М. Д. Вопросы общего учения о наказании в теории советского права на современном этапе // Сов. гос-во и право. 1961. № 10. С. 32–41.

Шаргородский М. Д. Вопросы общей части уголовного права. С. 89.

Шаргородский М. Д. Детерминизм и ответственность // Правоведение. 1968. № 1. С. 36–45.

Шестаков Д. А. Семейная криминология. СПб., 1996.

Энциклопедический юридический словарь. М., 1998.

Эрделевский А. М. Моральный вред и компенсация за страдания. М., 1998.

Этимологический словарь русского языка. М., 2001.

Юношев С. Укрепление правового статуса потерпевшего и его представителя // Российская юстиция. 1998. № 11. С. 21–22.

Юридическая конфликтология. М., 1995.

Юрченко В. Е. Гарантии прав потерпевшего в судебном разбирательстве. Томск, 1977.

Юсупов Р. Соотношение аффекта и превышения пределов необходимой обороны // Российская юстиция. 1999. № 5. С. 51–53.

Яковлев А. М. Проблемы социальной адаптации и противоправное поведение. М., Ученые записки ВНИЭСЭ, 1969. Вып. 17.

Хеккаузен Х. Мотивация и деятельность. Т. 1. М., 1986.

Ellenberger. Homogeneous victim – offender population: a review and some reseach implication // Journ. Criminal. 72 (1981).

Falandysz. Viktimologie. Heidelberg, 1983.

Henting H. Causes and Conditions. New York; London.

Reiss А. Public perception and recollection about crime, law enforcement and criminal justice. Washington, DC. 1967.

Schafer. Victimology: The victim and his criminal. Reston. Virginia, 1977.

Widom C. S. Child abuse, neglect and violent criminal behavior // Criminology. 1989. Vol. 27. N 2.

Zillmann D. Excitation transfer in communication-mediated aggressive behavior // Journal of experimental social psychology. 7.

Иные источники

Htt:/www.mvdinform.ru/2001/gic/tabl 1.htm

Htt:/www.mvdinform.ru/2002/gic/tabl 1.htm

Сидоренко Элина Леонидовна

кандидат юридических наук.

С отличием окончила юридический факультет Ставропольского государственного университета в 2001 г. В августе 2002 г. успешно защитила кандидатскую диссертацию по теме «Отрицательное поведение потерпевшего как обстоятельство, влияющее на дифференциацию ответственности и индивидуализацию наказания субъекта преступления». В настоящее время является старшим преподавателем кафедры уголовного права Ставропольского государственного университета.

Автор более 20 научных публикаций. Область научных интересов: уголовная ответственность и наказание, а также проблемы, связанные с уголовно-правовыми и криминологическими аспектами личности и поведения потерпевшего.

Примечания

1

По материалам ГИЦ МВД России: htt:/www.mvdinform.ru/2001/gic/tabl1.htm

2

Лунеев В. В. Преступность 20 века. Мировой криминологический анализ. М., 1997. С. 199, 203–204.

3

Фаргиев И. А. Уголовно-правовое значение личности и поведения потерпевшего. Дис…канд. юрид. наук. М., 1997. С. 43.

4

Защита прав потерпевшего в уголовном процессе. М., 1993. С. 55.

5

Каминская В. И. Взаимоотношение уголовного и уголовно-процессуального права // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 22. М., 1975. С. 99.

6

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 402.

7

Бюллетень Верховного Суда РФ. 1995. № 3. С. 9.

8

Савицкий В. М., Потеружа И. И. Потерпевший в советском уголовном процессе. М., 1963. С. 14.

9

Савицкий В. М., Потеружа И. И. Потерпевший в советском уголовном процессе. М., 1963. С. 14.

10

Строгович М. С. Курс советского уголовного процесса. М., 1970. Т. 1. С. 218.

11

Божьев В. Процессуальное положение потерпевшего // Советская юстиция. 1959. № 9. С. 33.

12

Ратинов А. Участие потерпевшего в предварительном следствии // Социалистическая законность. 1959. № 4. С. 32.

13

Калашникова Н. Я. Расширение прав потерпевшего в уголовном судопроизводстве // Вопросы судопроизводства и судоустройства в новом законодательстве Союза ССР. М., 1959. С. 245.

14

Квашис В. Е. Основы виктимологии. М., 1999. С. 142.

15

Устинов В. С. Уголовная ответственность за заведомо ложные показания. Дис…канд. юрид. наук. М., 1972. С. 175.

16

Ульянов В. Г. Реализация прав в российском уголовном процессе. Автореф. дис…канд. юрид. наук. Краснодар, 1998. С. 19–20.

17

Ной И. С. Охрана чести и достоинства личности в советском уголовном процессе. Саратов, 1959. С. 112.

18

Красиков А. Н. Сущность и значение согласия потерпевшего в советском уголовном праве. Саратов, 1978. С. 66.

19

Дагель П. С. Указ. соч. С. 18–20.

20

Булгаков Д. Б. Потерпевший в уголовном праве и его криминологическая характеристика. Ставрополь, 2000. С. 13.

21

Минская В. С., Чечель Г. И. Виктимологический фактор и механизм преступного поведения. Иркутск, 1988. С. 8.

22

Словарь русского языка. М., 1983. Т. 1. С. 226.

23

Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1995. Т. 1. С. 260.

24

Эрделевский А. М. Моральный вред и компенсация за страдания. М., 1998. С. 1.

25

Власов А. Возмещение вреда жертвам преступлений // Законность. 2000. № 2. С. 40.

26

Защита прав потерпевшего в уголовном процессе. М., 1993. С. 57.

27

Новоселов Г. П. Учение об объекте преступления. Методологические аспекты. М., 2001. С.53.

28

Квашис В. Е. Указ. соч. С. 140.

29

Булгаков Д. Б. Указ. соч. С. 14.

30

Российская газета. 1995. 8 февр.

31

Савицкий В. М., Потеружа И. И. Потерпевший в советском уголовном процессе. М., 1963. С. 7.

32

Булгаков Д. Б. Указ. соч. С. 14.

33

Кокорев Л. Д. Потерпевший от преступления в советском уголовном процессе. Воронеж, 1964. С. 7.

34

Юрченко В. Е. Гарантии прав потерпевшего в судебном разбирательстве. Томск, 1977. С. 11.

35

Толковый словарь. С. 357.

36

Толковый словарь. С. 414.

37

Эрделевский А. М. Указ. соч. С. 3.

38

Reiss A. Public perception and recollection about crime, law enforcement and criminal justice. Washington, DC. 1967. P. 91.

39

Власов А. Возмещение вреда жертвам преступлений // Законность. 2000. № 2. С. 42.

40

Ривман Д. В. Потерпевший от преступления: личность, поведение, оценка. Л., 1973. С. 20.

41

Полубинский В. И. Правовые основы учения о жертве преступления. Горький, 1979. С. 19–20.

42

Центров Е. Е. Криминалистическое учение о потерпевшем. М., 1988. С. 23–24.

43

Квашис В. Е. Основы виктимологии. М, 1999. С.16.

44

Франк Л. В. Указ. соч. С. 81–84.

45

Франк Л. В. Указ. соч. С. 479.

46

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1. С. 535.

47

Ривман Д. В. Виктимологические факторы и профилактика преступлений. Л., 1975.

C. 8.

48

Булгаков Д. Б. Указ. соч. С. 12.

49

Цит. по: Шнайдер Г. Й. Криминология. М., 1994. С. 351.

50

Falandysz. Viktimologie. Heidelberg, 1983. С. 142.

51

Ривман Д. В. Указ. соч. С.16.

52

Шнайдер Г. Й. Указ. соч. С. 49.

53

Schafer. Victimology: The victim and his criminal. Reston. Virginia. 1977. P. 32.

54

Ривман Д. В., Устинов В. С. Указ. соч. С. 39.

55

Захарьева И. А. Психологические факторы виктимности несовершеннолетних жертв изнасилования. Дис… канд. юрид. наук. СПб., 2000. С. 42.

56

Франк Л. В. Потерпевшие от преступления и проблемы советской виктимологии. Душанбе, 1977. С. 114–115.

57

Франк Л. В. Потерпевшие от преступления и проблемы советской виктимологии. Душанбе, 1977. С. 116.

58

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 746.

59

Полубинский В. И. Правовые основы учения о жертве преступления. С. 32–33.

60

Цит. по: Минская В. С. Уголовно-правовой и нравственно-психологический аспекты виктимологии // Советское государство и право. 1985. № 7. С. 78.

61

Минская В. С. Указ. соч. С. 80.

62

Цит. по: Холыст Б. Криминология. Основные проблемы. М., 1980.

63

Henting Н. Causes and Conditions. New York; London. P. 55.

64

Ривман В. Д., Устинов В. С. Виктимология. СПб., 2000. С. 44.

65

Ривман В. Д., Устинов В. С. Виктимология. СПб., 2000. С. 46.

66

Ривман В. Д., Устинов В. С. Виктимология. СПб., 2000. С. 45.

67

Клейберт Ю. А. Психология девиантного поведения. М., 2001.

68

Руденский Е. В. Психология отклоняющегося развития личности. Новосибирск, 1998. С. 99.

69

Клейберт Ю. А. Указ. соч. С. 95.

70

Хеккаузен X. Мотивация и деятельность. Т. 1. М., 1986. С. 13.

71

Голик Ю. В. Случайный преступник. Томск, 1984. С. 101.

72

Кудрявцев В. Н. Причины правонарушений. М., 1976. С. 95.

73

Лекомцев В. Н. Структурная лингвистика. М., 1973. С. 446.

74

Антонян Ю. М. Роль конкретной жизненной ситуации в совершении преступления. М., 1973. С. 6.

75

Алимов С. Б. Ситуация совершения преступления и ее криминологическое значение. Автореф. дис… канд. юрид. наук. М., 1971. С. 22.

76

Квашис В. С. Теоретические основы профилактики неосторожных преступлений. М., 1977. С. 34.

77

Кудрявцев В. Н. Причинность в криминологии. М., 1966. С. 38.

78

Механизм преступного проведения. М., 1981. С. 87.

79

Зелинский А. Ф. Осознаваемое и неосознаваемое в преступном поведении. Харьков, 1986. С. 55.

80

Фроля К. Н. Назначение наказания с учетом причин совершенного преступления. Кишинев, 1980. С. 83.

81

Минская В. С., Чечель Г. И. Виктимологические факторы и механизм преступного поведения. Иркутск, 1988. С. 31.

82

Дьяков С. В. К вопросу о причинности в механизме преступного поведения // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 45. М., 1987. С. 22.

83

Франк Л. В. Виктимология и виктимность. Душанбе, 1972. С. 10.

84

Савицкий В. М. Презумпция невиновности. М., 1997. С. 43.

85

Никифоров А. С. Ответственность за убийство в современном уголовном праве. М., 2000. С. 59.

86

Кузнецова Н. Ф. Преступление и преступность. М., 1969. С. 47.

87

Ривман Д. В., Устинов В. С. Виктимология. С. 134.

88

Абельцев С. Н. Личность преступника и проблемы криминального насилия. М., 2000. С. 38.

89

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 470.

90

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 514.

91

Минская В. С., Чечель Г. И. Виктимологический фактор и механизм преступного поведения. Иркутск, 1988. С. 28.

92

Минская В. С., Чечель Г. И. Виктимологический фактор и механизм преступного поведения. Иркутск, 1988. С. 28.

93

Абельцев С. Н. Личность преступника и проблема криминального насилия. М., 2000. С. 38.

94

Общая теория права / Под ред. А. С. Пиголкина. М., 1996. С. 305.

95

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 20.

96

Профессиональная этика / Под ред. Г. В. Дубова, А. В. Опалева. М., 2000. С. 22.

97

Профессиональная этика / Под ред. Г. В. Дубова, А. В. Опалева. М., 2000. С. 23.

98

Минская В. С., Чечель Г. И. Виктимологический фактор и механизм преступного поведения. С. 50.

99

Шнайдер Й. Г. Криминология. М., 1994. С. 350.

100

Henting Н. Causes and Conditions. New York; London. P. 48.

101

Henting Н. Causes and Conditions. New York; London. P. 49.

102

Ellenberger. Homogeneous victim – offender population: a review and some reseach implication // Journ. Criminal. 72 (1981). P. 779.

103

Абельцев С. Семейные конфликты и преступления // Российская юстиция. № 5. 1999. С. 29.

104

Сафиуллин Н. Преступник-жертва // Российская юстиция. 1996. № 6. С. 43.

105

Юридическая конфликтология. М., 1995. С. 162–163.

106

Luckenbill D. Criminal homicide as a situated transaction. Social problems. 176–186.

107

Лейкина Н. С. Личность преступника и уголовная ответственность. Л., 1968. С. 8.

108

Гиреев А. К. Вина и криминальное поведение. М., 1991. С. 9.

109

Кузнецова Н. Ф. Уголовное значение «вины потерпевшего» // Советская юстиция. 1967. № 17. С. 16.

110

Минская В. С. Ответственность потерпевшего за поведение, способствовавшее совершению преступления // Советская юстиция. 1969. № 14. С. 15.

111

Кузнецова Н. Ф. Указ. соч. С. 17.

112

Абельцев С. Н. Личность преступника и проблемы криминального насилия. М., 2000. С. 169.

113

Остроумов С. С. Советская судебная статистика (часть общая и специальная). М.: МГУ, 1976. С. 12.

114

Ривман Д. В. Использование виктимологических данных в предупреждении преступлений // Вопросы профилактики преступлений. Л., 1980. С. 48.

115

Устинов В. С., Глухова А. А. Понятие и значение виктимологической статистики // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2000. № 5. С. 22.

116

Устинов В. С., Глухова А. А. Понятие и значение виктимологической статистики // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2000. № 5. С. 23.

117

Карсаевская Т. В. Прогресс общества и проблема целостного биосоциального развития современного человека. М., 1979. С. 120–125.; Социальная психология. История. Теория. Эмпирические исследования. Л., 1979. С. 95–100; Человек. Личность. Индивид. М., 1995. С. 20.

118

Антонян Ю. М. Изучение личности преступника. М., 1982. С. 41–43.; Блувштейн Ю. Д., Добрынин А. В. Основания криминологии. Опыт логико-философского исследования. Минск, 1990. С. 14, 36.

119

Криминология / Под ред. Н. Ф. Кузнецовой, Г. М. Миньковского. М., 1994. С. 95.

120

Овчаренко Е. Экологические преступления. Ставрополь, 1997. С. 77.

121

См., напр.: Сахаров А. Б. Об антисоциальных чертах личности преступника // Советское государство и право. 1970. № 10.

122

Коган В. М. Значение социально-демографических факторов для изучения причин преступности // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 22. М.; Филимонов В. Д. Общественная опасность личности преступника. Томск, 1970. С. 168; Овчаренко Е. Экологические преступления Ставрополь, 1997. С. 45.

123

Можны И. От комплементарности к универсализации (о социальных ролях мужчин и женщин) // Социологические исследования. 1995. № 4. С. 90.

124

Приведены данные В. В. Лунеева. См.: Возрастные изменения в мотивации. Криминальная мотивация. М., 1986.

125

Wolfgang М. Stues in homicide. New York, 1967. P. 145.

126

Hotaling G., Sugarman D. An analysis of risk markers in husband to wife violence. Washington, 1986. P. 101–124.

127

Ковалев П. А. Возрастно-половые особенности отражения в сознании структуры собственной агрессивности и агрессивного поведения: Автореф. дис… канд. юрид. наук. СПб., 1996. С. 16.

128

Ривман Д. В., Устинов В. С. Виктимология. С. 91.

129

Кудрявцев И. А., Ратинова Н. А. Криминальная агрессия. М.: МГУ, 2000. С. 113–131.

130

Ковалев П. А. Возрастно-половые особенности отражения в сознании структуры собственной агрессивности и агрессивного поведения. Автореф. дис…канд. психол. наук. СПб., 1996. С. 21.

131

Белозерова Л. И. Работа с трудными детьми. Киров, 1992. С. 16.

132

Реан А. А. Агрессия и агрессивность личности. СПб.,1996. С. 56.

133

Шляхтина О. И. Взаимосвязь агрессивности с личностными особенностями и социальным статусом. СПб., 1997. С. 9.

134

Садков Е. В. Предупреждение преступности в маргинальной среде молодежи. Автореф. дис…канд. юрид. наук. М., 1994. С. 8.

135

Абельцев С. Н. Личность преступника и проблема криминального насилия. М., 2000. С. 44.

136

Асмолов А. Г. Психология личности. М., 1990. С. 45.

137

Узнадзе Д. Н. Психология установки. СПб., 2001. С. 60.

138

Узнадзе Д. Н. Психология установки. СПб., 2001. С. 158.

139

Современные проблемы теории познания диалектического материализма / Под ред. М. Б. Митина и др. М., 1970. Т. 2. С. 315.

140

Клейберг Ю. А. Психология девиантного поведения. М., 2001. С. 36.

141

Костенко А. Н. Принцип отражения в криминологии (психологический механизм криминального поведения). Киев, 1986. С. 34.

142

Million Т. Disorders of personality. New York, 1981. P. 212–213.

143

Пакати Ф. Некоторые проблемы девиантного (отклоняющегося) поведения // Психологический журнал. 1987. № 5. С. 12.

144

Антонов-Романовский Г. В., Лютов А. А. Виктимность и нравственность // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1974. С. 40.

145

Антонян Ю. М. Роль конкретной жизненной ситуации в совершении преступления. М., 1973. С. 13.

146

Бэрон Р., Ричардсон Д. Агрессия. СПб., 2001. С. 221.

147

Минская В. С., Чечель Г. И. Виктимологический фактор и механизм преступного поведения. Иркутск, 1988. С. 89.

148

Bushman & Copper. Effects of alcohol on humanaggresion // Psychological Bulletin, 107. P. 341–354.

149

Берковиц Л. Агрессия: причины, последствия и контроль. М., 2001. С. 471.

150

Криминология. М., 1976. С. 365.

151

Ильин Е. П. Мотивы и мотивация. СПб., 2000. С. 242.

152

Ильин Е. П. Мотивы и мотивация. СПб., 2000. С. 146.

153

Берковиц Л. Агрессия: причины, последствия и контроль. М., 2001. С. 51.

154

Берковиц Л. Агрессия: причины, последствия и контроль. М., 2001. С. 333.

155

Берковиц Л. Агрессия: причины, последствия и контроль. М., 2001. С. 335.

156

Яковлев А. М. Проблемы социальной адаптации и противоправное поведение // Ученые записки ВНИЭСЭ. М., 1969. Вып. 17. С. 45.

157

Долгова А. И., Серебрякова В. А. Основы криминологии для практических работников. М., 1988. С. 101.

158

Карпец И. И. Проблема преступности. М., 1969. С. 124.

159

Бабаев М. М. Криминологическая оценка социально-демократических и демографических факторов // Советское государство и право. 1972. № 6. С. 20.

160

Жалинский А. Э. Специальное предупреждение преступности в СССР (вопросы теории). Львов, 1976. С. 84.

161

Лукашева Е. А. Социалистическое правосознание и законность. М., 1973. С. 153.

162

Шляпочников А. Общие меры предупреждения преступности. М., 1972. С. 14.

163

Гурвич И. Н. Виктимизация как фактор изменения правосознания // Социологические исследования. 1999. С. 142–143.

164

Гурвич И. Н. Виктимизация как фактор изменения правосознания // Социологические исследования. 1999. С. 143.

165

Гурвич И. Н. Виктимизация как фактор изменения правосознания // Социологические исследования. 1999. С. 143.

166

Шляпочников А. Указ. соч. С. 12.

167

Марцев А. И. Специальное предупреждение преступлений. Омск, 1977. С. 6.

168

Здесь и далее термины «предупреждение» и «профилактика» рассматриваются как равнозначные понятия и употребляются как синонимы.

169

Цит. по: Хорни К. Невротическая личность нашего времени. СПб., 2002. С. 214.

170

Чабаянц М. Б. Криминологические аспекты влияния насилия и жестокости в средствах массовой коммуникации на агрессивное поведение несовершеннолетних. Авто-реф… дис. канд. юрид. наук. Ставрополь, 2002. С. 11.

171

Бэрон Р., Ричардсон Д. Агрессия. С.181.

172

Насильственная преступность. М., 1997. С. 39.

173

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 225.

174

Комсомольская правда. 2002. 25 окт.

175

Для сравнения: черверть века назад за 1977 г. в масс-медиа состоялось 52 882 выступления, посвященных проблемам преступности. При этом особое внимание уделялось проблемам профилактики правонарушений, устранению причин и условий преступности, а не сценам насилия как таковым (из справки отдела общей профилактики УУР МВД СССР «О работе аппаратов уголовного розыска по общей профилактике правонарушений за 1977 год»).

176

Клейберт Ю. А. Психология девиантного поведения. М., 2001. С. 39.

177

Zillmann D. Excitation transfer in communication-mediated aggressive behavior // Journal of experimental social psychology. 7.

178

Томин В. Т. Использование средств массовой информации в борьбе с преступностью. Горький, 1976. С. 27–28.

179

Предупреждение семейно-бытовых правонарушений. М., 1989. С. 67.

180

Ветров Н. И. Профилактика преступлений среди молодежи. М., 1980. С. 166.

181

Предупреждение семейно-бытовых правонарушений. М., 1989. С. 163.

182

Фокс В. Введение в криминологию. М., 1980. С. 214–215.

183

Ривман Д. В., Устинов В. С. Виктимология. С. 168.

184

Ривман Д. В., Устинов В. С. Виктимология. С. 193.

185

Саркисова Э. А. Уголовно-правовые средства предупреждения преступлений. Минск, 1975. С. 17.

186

Шаргородский М. Д. Вопросы общего учения о наказании в теории советского уголовного права на современном этапе // Советское государство и право. 1961. № 10. С. 140; Пионтковский А. А. Основные аспекты теории наказания в советском уголовном праве // Советское государство и право. 1969. № 7. С. 39; Ной И. С. Вопросы теории наказания в советском уголовном праве. Саратов, 1962. С. 79; Карпец И. И. Наказание. Социальные, правовые и криминологические проблемы. М., 1973. С. 142–143.

187

Яковлев А. М. Преступность и социальная психология. М., 1971. С. 151–152.

188

Саркисова Э. А. Указ. соч. С. 107.

189

Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1980. Т. 3. С. 431.

190

Ребане И. Убеждение и принуждение в деле борьбы с посягательствами на советский правопорядок // Ученые записки Тартуского государственного университета. С. 180.

191

Карпец И. И. Указ. соч. С. 45.

192

Краткий словарь иностранных слов. С. 117.

193

Даль В. И. Словарь русского языка. М.,1989. Т. 1. С. 438.

194

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 163.

195

Александрова 3. Е. Словарь синонимов русского языка. М., 1986. С. 118.

196

Мельникова Ю. Б. Юридическая ответственность: сущность, понятие, дифференциация // Вопросы дифференциации уголовной ответственности. Ярославль, 1993. С. 12.

197

Лесниевски-Костарева Т. А. Дифференциация уголовной ответственности. М., 2000. С. 63.

198

Краткий словарь иностранных слов. С. 89.

199

Мельникова Ю. В. Дифференциация ответственности и индивидуализация наказания. С. 38.

200

Коробов П. В. Дифференциация уголовной ответственности и классификация уголовно-наказуемых деяний. Дис…канд. юрид. наук. М., 1983. С. 40.

201

Келина С. Г. Некоторые направления совершенствования уголовного законодательства. С. 69.

202

Курляндский В. И. Уголовная политика, дифференциация и индивидуализация уголовной ответственности // Основные направления борьбы с преступностью. М., 1975. С. 78.

203

Кригер Г. Л. Дифференциация оснований и пределов уголовной ответственности. С. 115.

204

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 456.

205

Поройко М. С. К вопросу о понятии уголовной ответственности и средствах ее дифференциации // Юридическая техника и вопросы дифференциации ответственности в уголовном праве и процессе. Ярославль, 1998. С. 62.

206

Кропачев Н. М. Общие вопросы применения мер ответственности за преступления // Уголовное право на современном этапе: Проблемы преступления и наказания. СПб., 1992. С.373.

207

Мельникова Ю. Б. Указ. соч. С. 38.

208

Коробеев А. И. Советская уголовно-правовая политика. Владивосток, 1987. С. 165–166.

209

Курляндский В. И. Указ. соч. С. 79.

210

Курляндский В. И. Указ. соч. С. 81–82.

211

Василевский А. В. Дифференциация уголовной ответственности и наказания в Общей части уголовного права. Дис…канд. юрид. наук. Ярославль, 2000. С. 70.

212

Кудрявцев В. И. Объективная сторона преступлений. М., 1960. С. 107.

213

Кудрявцев В. И. Объективная сторона преступлений. М., 1960. С.110.

214

Лесниевски-Костарева Т. А. Указ. соч. С. 56.

215

Рарог А. П., Степалин В. П. Уголовное право. Общая часть в вопросах и ответах. М.,1999. С. 61.

216

Кругликов Л. Л., Костарева Т. А. Дифференциация ответственности как уголовно-правовая категория. Ярославль, 1993. С. 137.

217

Краткий словарь иностранных слов. С. 375.

218

Лесниевски-Костарева Т. А. Указ. соч. С. 38.

219

Шаргородский М. Д. Детерминизм и ответственность // Правоведение. 1968. № 1. С. 46.

220

Келина С. Г. Теоретические вопросы освобождения от уголовной ответственности. М., 1974. С. 26–27.

221

Пионтковский А. А. О понятии уголовной ответственности // Советское государство и право. 1967. № 12. С. 40.

222

Санталов А. И. Теоретические вопросы уголовной ответственности. Л., 1982. С. 12.; Лесниевски-Костарева Т. А. Указ. соч. С. 32.

223

Братусь С. Н. Юридическая ответственность и законность. М., 1976. С. 103.

224

Загородников Н. И. О пределах уголовной ответственности // Советское государство и право. 1967. № 7. С. 39–40.

225

Смирнов В. Г. Уголовная ответственность и уголовное наказание // Правоведение. 1963. № 4. С. 9.

226

Фарукшин М. X. Вопросы общей теории юридической ответственности // Правоведение. 1969. № 4. С. 31.

227

Ткачевский Ю. Уголовная ответственность // Уголовное право. 1999. № 3. С. 38–42.

228

Курляндский В. И. Указ. соч. С. 104.

229

Василевский А. В. Дифференциация уголовной ответственности и наказания. Дис… канд. юрид. наук. Ярославль, 2000. С. 78.

230

Лесниевски-Костарева Т. А. Указ. соч. С. 53.

231

Тер-Акопов А. А. Основания дифференциации ответственности за деяния, предусмотренные уголовным законом. С. 72.

232

Василевский А. В. Дифференциация уголовной ответственности и наказания в Общей части уголовного права. Дис. …канд. юрид. наук. С. 81.

233

Лесниевски-Костарева Т. А. Указ. соч. С. 124.

234

Лесниевски-Костарева Т. А. Указ. соч. С. 125.

235

Кругликов Л. Л. Смягчающие и отягчающие обстоятельства в советском уголовном праве. Ярославль, 1977. С. 18.

236

Кругликов Л. Л., Василевский А. В. Дифференциация уголовной ответственности. СПб., 2003. С. 147.

237

Даль В. Словарь живого великорусского языка. Т. 2. С. 622.

238

Ожегов С. И., Шведова П. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1994. С. 429.

239

Василевский А. В. Указ соч. С. 100.

240

Василевский А. В. Указ соч. С. 112.

241

Лунеев В. В. Мотивация преступного поведения. М., 1991. С. 149.

242

Курляндский В. И. К вопросу об изучении причин и условий, способствующих совершению преступления. М., 1957. С. 22.

243

Еникеев М. И. Основы общей и юридической психологии. М., 1996. С. 425.

244

Дулов А. В. Судебная психология. Минск, 1970. С. 39.

245

Костенко А. Н. Принцип отражения в криминологии (психологический механизм криминального поведения). Киев, 1986. С. 35.

246

Дьяков С. В. К вопросу о причинности в механизме преступного поведения // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1987. С. 17.

247

Акофф, Эмери. О целенаправленных системах. М., 1974. С. 87–88.

248

Филимонов В. Д. Общественная опасность личности преступника. Томск., 1970. С. 186.

249

Ратинов А. Р. Личность преступника и проблема ценности» // Вопросы борьбы с преступностью. 1975. С. 111–112.

250

Мосоров А. М., Мокроносов Г. В. Личность и общественные отношения. Свердловск, 1967. С. 24.

251

Узнадзе Д. Н. Экспериментальные основы психологии установки. Тбилиси, 1961. С. 169.

252

Блувштейн Ю. Д. Личность преступника как предмет криминологического исследования // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1971. С. 7.

253

Миньковский Г. М., Тузов А. П. Профилактика правонарушений несовершеннолетними. Киев, 1987. С. 324.

254

Антонян Ю. М., Самовичев Е. Г. Неблагоприятные условия формирования личности в детстве и вопросы предупреждения преступлений. М., 1983.

255

Widom С. S. Child abuse, neglect and violent criminal behavior // Criminology. 1989. Vol. 27. № 2. P. 12.

256

Афиногенов Ю. А. Личность потерпевшего и цели наказания. С. 42.

257

Минская В. С. Криминологическое и уголовно-правовое значение поведения потерпевших. Вопросы борьбы с преступностью. М., 1972. С. 16.

258

Комментарий к УК РФ. Ростов н/Д, 1996. С. 232.

259

Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1946. С. 394.

260

Таганцев Н. С. О преступлениях против жизни по русскому праву. СПб., 1873. Т. 1. С. 297.

261

Шавгулидзе Т. Г. Аффект и уголовная ответственность. М., 1967. С. 106.

262

Сидоров Б. В. Аффект. Его уголовно-правовое и криминологическое значение. Казань,1978. С. 28.

263

Ситковская О. Д. Аффект. Криминально-психологическое исследование. М., 2001. С. 35–36.

264

Ситковская О. Д. Аффект. Криминально-психологическое исследование. М., 2001. С. 36.

265

Василюк Ф. Е. Психология переживания. М., 1984. С. 53.

266

Крафт-Эбинг Р. Судебная психопатология. СПб., 1898. С. 12.

267

Ситковская О. Д. Указ. соч. С. 31.

268

Рогачевский Л. И. Уголовная ответственность за преступления, совершенные в состоянии аффекта // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1968. Вып. 7. С. 44.

269

Сафуанов Ф. С. Аффект: судебно-психологический экспертологический анализ // Психологический журнал. 2001. Т. 22. № 3. С. 21.

270

Ситковская О. Д. Указ. соч. С. 29.

271

Назаренко Г. В. Уголовно-релевантные психические состояния лиц, совершивших преступление или общественно опасные деяния. М., 2001. С. 184.

272

Суворова В. В. Психология стресса. М., 1975. С. 6.

273

Бодров В. А. Психологический стресс: развитие учения и современное состояние проблемы. М., 1995. С. 8–9.

274

Сафуанов Ф. С. Указ. соч. С. 21.

275

Сафуанов Ф. С. Судебно-психологическая экспертиза в уголовном процессе: Научно-практическое пособие. М., 1998. С. 123.

276

Судебная психиатрия / Под ред. Б. В. Шостаковича. М., 1997. С. 33.

277

Энциклопедический юридический словарь. М., 1998. С. 24.

278

Портнов И. П. Совершение преступлений в состоянии сильного душевного волнения: Автореф. дис…канд. юрид. наук. М., 1972. С. 9.

279

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 84.

280

Портнов И. П. Совершение преступлений в состоянии сильного душевного волнения. Автореф. дис…канд. юрид. наук. М., 1972. С. 9.

281

Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. Ю. И. Скуратова, В. М. Лебедева. М., 1996. С. 240.

282

Бородин С. В. Преступления против жизни. М., 1999. С. 183.

283

Данный пример приведен Т. Ткаченко. См.: Ответственность за преступления против жизни и здоровья, совершенные в состоянии аффекта // Законность. 1996. № 7. С. 34.

284

Минская В. С., Чечель Г. И. Виктимологический фактор и механизм преступного поведения. Иркутск, 1988. С. 104.

285

Сидоров Б. В. Указ. соч. С. 50.

286

Симонов П. В. Что такое эмоция? // Наука и жизнь. 1965. № 5. С. 71.

287

Минская В. И., Чечель Г. И. Указ. соч. С. 103.

288

БВС РФ. 1998. № 5. С. 6–7.

289

Пионтковский А. А. Учение о преступлении по советскому уголовному праву. М., 1961. С. 78.

290

Симонов П. В. Указ. соч. С. 58.

291

Цит. по: Сидоров Б. В. Указ. соч. С. 76.

292

Ткаченко В. Н. Квалификация убийств и телесных повреждений в состоянии сильного душевного волнения // Вопросы криминалистики. 1964. № 12. С. 49.

293

Ткаченко Т. Ответственность за преступления против жизни и здоровья, совершенные в состоянии аффекта. С. 33.

294

Рейковский Я. Экспериментальная психология эмоций. М., 1979. С. 79.

295

Психология эмоций. Тексты. М., 1984. С. 79.

296

Ситковкая О. Д. Указ. соч. С. 50.

297

Питецкий В. Сужение понятия косвенного умысла влечет ужесточение уголовной репрессии // Российская юстиция. 1999. № 5. С. 49.

298

Кудрявцев И. А., Ратинова Н. А. Криминальная агрессия. М., 2000. С. 125.

299

Сидоров Б. В. Указ. соч. С. 78.

300

Спиркин А. Г. Сознание и самосознание. М., 1972. С. 82.

301

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1995. Т. 2. С. 519.

302

Гентин А. М. Предвидение и цель в развитии общества (философско-социологические аспекты социального прогнозирования). Красноярск, 1970. С. 36.

303

Демидов Ю. А. Умысел и его виды по советскому уголовному праву. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1964. С. 13.

304

Чхартишвили Ш. Н. Проблема мотивов волевого поведения. Тбилиси, 1958. C. 327.

305

Криминальная мотивация. М., 1986. С. 202.

306

Назаренко Г. В. Указ. соч. С. 67.

307

Сидоров Б. В. Указ. соч. С. 71.

308

Сидоров Б. В. Указ. соч. С. 71.

309

Розин В. М. Психология для юристов. М., 1997. С. 89–90.

310

Степанова И. Б. Убийство из ревности. Иваново, 1996. С. 57.

311

Назаренко Г. В. Указ. соч. С. 69.

312

Лунеев В. В. Мотивация преступного поведения. М., 1991. С. 236.

313

Сидоров Б. В. Указ. соч. С. 71.

314

Назаренко Г. В. Указ. соч. С.68.

315

Аниянц М. К. Ответственность за преступления против жизни. М., 1964. С. 137, 145.

316

Харазишвили Б. В. Вопросы мотива поведения преступника в советском праве. Тбилиси, 1963. С. 59.

317

Ткаченко Т. Уголовно-правовое значение аффекта // Законность. 1995. № 10. С. 20.

318

Ткаченко Т. Уголовно-правовое значение аффекта // Законность. 1995. № 10. С. 20.

319

Ткаченко Т. Уголовно-правовое значение аффекта // Законность. 1995. № 10. С. 20.

320

Ожегов С. Толковый словарь. М., 1995. С. 596.

321

Словарь иностранных слов. М., 1949. С. 522.

322

Сидоров Б. В. Указ. соч. С. 55.

323

Александрова 3. Е. Словарь синонимов русского языка. М., 2001. С. 70.

324

Игошев К. Е. Опыт социально-психологического анализа личности несовершеннолетних правонарушителей. М., 1967. С. 14.

325

Комментарий к УК РФ / Под ред. Ю. И. Скуратова, В. М. Лебедева. М., 1996. С. 186.

326

Назаренко Г. В. Указ. соч. С. 187.

327

БСЭ. 3-е изд. Т. 17. 1974. С. 297.

328

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 357.

329

Даль Вл. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1989. Т. 2. С. 469.

330

Насильственная преступность / Под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. М., 1998. С. 50.

331

Христенко В. Е. Психология жертвы. Харьков, 2001. С. 57.

332

Гаухман Л. Д. Насилие как средство совершения преступления. М.,1974. С. 3.

333

Землюков С. В. Уголовно-правовые проблемы преступного вреда. Новосибирск, 1991. С. 125.

334

Сердюк Л. В. Психическое насилие как предмет уголовно-правовой оценки следователем. Волгоград, 1981. С. 5.

335

Ткаченко Т. Уголовно-правовое значение аффекта // Законность. 1995. № 10. С. 45.

336

Пятигорский городской суд. Дело № 1-1210/2000.

337

Даль Вл. Указ. соч. С. 432.

338

Жижиленко А. А. Преступления против личности. М., 1979. С. 56.

339

Ткаченко Т. Указ. соч. С. 18.

340

Христенко В. Е. Указ. соч. С. 47.

341

Этимологический словарь русского языка. М., 2001. С. 102.

342

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Указ. соч. С. 234.

343

Бородин С. В. Преступления против личности. М., 1999. С. 185.

344

Красиков А. Н. Ответственность за убийство по российскому уголовному праву. Саратов, 1999. С. 112–113.

345

Кондрашова Т. В. Проблемы уголовной ответственности за преступления против жизни, здоровья, половой свободы и половой неприкосновенности. Екатеринбург, 2000. С. 146.

346

Попов А. Н. Преступления против личности при смягчающих обстоятельствах. СПб., 2001. С. 105.

347

Пулатов А. Эмоции и здоровье. Душанбе, 1968. С. 46–47.

348

Бородин С. В. Указ. соч. С. 186.

349

Минская В. С., Чечель Г. И. Виктимологический фактор и механизм преступного поведения. Иркутск, 1988. С. 108.

350

Ситковская О. Д. Психология уголовной ответственности. М., 1998. С. 24.

351

Назаренко Г. В. Указ. соч. С. 189.

352

Наку А. Г., Ревенко М. Г., Опря Н. А. Клиника некоторых вариантов психопатий. Кишинев, 1976. С. 114.

353

Шубина Н. К., Боброва И. Н. О некоторых клинических основах дифференцированного подхода к адаптации психопатических личностей. М., 1976. С. 699.

354

Пятигорский городской суд. Уголовное дело № 1-387/2000.

355

Философский словарь. М., 1975. С. 265.

356

Шестаков Д. А. Семейная криминология. СПб., 1996. С. 19.

357

БВС РФ. 1997. № 7. С. 9.

358

Постановления и определения по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. 1981–1988. М., 1989. С. 164–167.

359

Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1946. С. 495.

360

Кудрявцев И. А. Судебная психолого-психиатрическая экспертиза. М., 1988. С. 80.

361

Попов А. П. Указ. соч. С. 134.

362

Бородин С. В. Указ. соч. С. 196.

363

Наку А. Г., Ревенко М. Г., Опря Н. А. Указ. соч. С. 114.

364

Уголовный кодекс Испании / Под ред. Н. Ф. Кузнецовой. М., 1998. С. 18.

365

Уголовный кодекс ФРГ / Перевод с нем. М., 2000. С. 127.

366

Малиновский А. А. Сравнительное правоведение в сфере уголовного права. М., С. 320.

367

Малиновский А. А. Сравнительное правоведение в сфере уголовного права. М., С. 320.

368

Тишкевич И. С. Условия и пределы необходимой обороны. М., 1969. С. 28.

369

Мацокина Г. Н. Уголовно-правовая характеристика института необходимой обороны. Автореф. дис…канд. юрид. наук. Ставрополь, 2002. С. 14.

370

Цит. по: Уголовное уложение. Проект редакционной комиссии и объяснения к нему. Т. 6. СПб., 1895. С. 9293.

371

Российская газета. 2002 г. № 48 (2916) от 19.03.2002 г.

372

Кудрявцев В. Н. Общая теория квалификации преступлений. М, 1972. С. 137.

373

Питецкий В. В. Оценочные понятия в советском уголовном праве. Автореф. дис… канд. юрид. наук. Свердловск, 1979. С. 3.

374

Пионтковский А. А. Учение о преступлении по советскому уголовному праву. М., 1961. С. 149.

375

БВС РФ. 1996. № 1. С. 1.

376

СППВС. М., 1999. С. 235.

377

Ткаченко В. И. Необходимая оборона по уголовному праву. М., 1979. С. 44–45.

378

Шавгулидзе Т. Г. Необходимая оборона. Тбилиси, 1966. С. 117; Кириченко В. Ф. Основные вопросы о необходимой обороне в советском уголовном праве. М., 1948. С. 72.; Шаргородский М. Д. Преступления против жизни и здоровья. М.; Л., 1948. С. 239.

379

Шаргородский М. Д. Вопросы общей части уголовного права. С. 89.

380

Слуцкий И. И. Обстоятельства, исключающие уголовную ответственность. Л., 1956. С. 77.

381

Якубович М. И. Вопросы теории и практики необходимой обороны. М., 1961. С. 133.

382

Гельфанд И. А, Куц И. Т. Необходимая оборона по советскому уголовному праву. Киев, 1962. С. 37.

383

Шавгулидзе Т. Г. К вопросу о квалификации случаев мнимой обороны // Социалистическая законность. 1962. С. 120–122.

384

Сергиевский Н. Д. Русское уголовное право. Часть Общая. СПб., 1905. С. 236.

385

Кириченко В. Ф. Основные вопросы о необходимой обороне. М.; Л., 1948. С. 74.

386

БВС РСФСР. 1967. № 2. С. 12–13.

387

Берлин А. А. О необходимой обороне. Ярославль, 1911. С. 59.

388

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 343.

389

Ткаченко В. И. Необходимая оборона по уголовному праву. М.,1979. С. 47.

390

Уголовное право. Часть Общая. Т. 2. Екатеринбург, 1992. С. 172.

391

Мацокина Г. Н. Указ. соч. С. 80.

392

Уголовное право на современном этапе. Проблемы преступления и наказания. СПб., 1992. С. 277.

393

Шуберт Л. Об общественной опасности преступного деяния. М., 1960. С. 23.

394

Ковалев М. И. Советское уголовное право. Курс лекций. Свердловск, 1971. С. 62.

395

Ляпунов Ю. И. Общественная опасность деяния как универсальная категория советского уголовного права. М., 1989. С. 23.

396

Сборник постановлений Пленума ВС СССР и РСФСР по уголовным делам. М., 1995. С. 248.

397

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 561.

398

Даль В. Толковый словарь. Т. 3. М., 1980. С 353.

399

Уголовное право на современном этапе. Проблемы преступления и наказания. СПб., 1992. С. 278.

400

Кириченко В. Ф. Основные вопросы о необходимой обороне в советском уголовном праве. С. 26–27.

401

Попов А. Н. Преступления против личности при смягчающих обстоятельствах. СПб., 2001. С. 233.

402

Таганцев Н. С. Русское уголовное право: Лекции. Часть Общая. Т. 1. С. 279–280.

403

Ляпунов Ю. И. Общественная опасность деяния как универсальная категория советского уголовного права. Учебное пособие. М., 1989. С. 28.

404

Новоселов Г. Н. Учение об объекте преступления. Методологические аспекты. М., 2001. С. 95.

405

Демидов Ю. А. Социальная ценность и оценка в уголовном праве. М., 1975. С. 71.

406

Фефелов П. А. Механизм уголовно-правовой охраны (основные методологические проблемы). М., 1992. С. 27.

407

Осипов П. П. Теоретические основы построения и применения уголовно-правовых санкций. Л., 1976. С. 122.

408

Кудрявцев В. Н. Объективная сторона преступления. М., 1960. С.100.

409

Гаверов Г. С. Общие начала назначения наказания по советскому уголовному праву. Иркутск, 1976. С. 23.

410

Осипов П. П. Указ. соч. С. 122.

411

Уголовное наказание: понятие, виды, назначение. Екатеринбург, 1994. С. 82.

412

Мацокина Г. Н. Указ. соч. С. 80.

413

Уголовное право. Общая часть. Учебник // Под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. М., 1997. С. 128.

414

Ткаченко В. И. Необходимая оборона по уголовному праву. М., 1979. С. 54.

415

Баулин Ю. В. Обстоятельства, исключающие преступность деяния. Харьков, 1991. С. 259.

416

Тишкевич И. С. Условия и пределы необходимой обороны. М., 1969. С. 86.

417

Кириченко В. Ф. Превышение пределов необходимой обороны // Советское государство и право. 1947. № 5. С. 24.

418

Слуцкий И. И. Обстоятельства, исключающие уголовную ответственность. Л., 1956. С. 74.

419

Паше-Озерский Н. Н. Необходимая оборона и крайняя необходимость по советскому уголовному праву. М., 1962. С. 92–93.

420

Пионтковский А. А. Учение о преступлении по советскому уголовному праву. М., 1961. С. 446.

421

СППВС. М., 1999. С. 234.

422

Архив Пятигорского городского суда. Дело № 1-587/2000.

423

БВС РФ, 1998, № 6. С.11.

424

Кригер Г. А. К вопросу о разграничении убийства в состоянии аффекта и убийства, совершенного при превышении пределов необходимой обороны // Вестник МГУ. 1961. № 1. С. 35.

425

Ткаченко В. И. Понятие превышения пределов необходимой обороны // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1972. С. 49.

426

Тишкевич И. С. Указ. соч. С. 151–152.

427

Портнов И. Разграничение составов преступлений, предусмотренных статьями 104, 110 и 105, 111 УК РФ // Советская юстиция. 1972. № 2. С. 28.

428

Мацокина Г. Н. Указ. соч. С. 134.

429

Баулин Ю. В. Право граждан на задержание преступника. Харьков, 1986. С. 51.

430

Сичинава И. Р. Причинение вреда при задержании лица, совершившего преступление (уголовно-правовые аспекты). Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2002. С. 15.

431

Тишкевич И. С. Право граждан на задержание преступника. Минск, 1974. С. 53.

432

Гельфанд И. А., Куц Н. Т. Необходимая оборона по советскому уголовному праву. Киев, 1962. С. 47.

433

Побегайло Э. Ф. О юридической сущности действий, направленных на задержание преступника // Вопросы укрепления социалистической законности и правопорядка. Воронеж, 1970. Т. 88. С. 179–188.

434

Баулин Ю. В. Указ. соч. С. 33.

435

Загородников Н. И. Советское уголовное право: Общая и Особенная части. М., 1975. С. 109; Баулин Ю. В. Указ. соч. С. 110; Домахин С. А. Крайняя необходимость по советскому уголовному праву. М, 1955. С. 39.

436

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 112.

437

Цит. по: Баулин Ю. В. Указ. соч. С. 99.

438

Якубович М. И. Необходимая оборона и задержание преступника. М., 1978. С. 64.

439

Баулин Ю. В. Указ. соч. С. 105.

440

Бородин С. В. Преступления против жизни. М., 2000. С. 221.

441

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 400.

442

Даль В. Толковый словарь. М., 1979. Т. 2. С. 525.

443

Александрова З. Е. Словарь синонимов русского языка. М., 2001. С. 43.

444

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Указ. соч. С. 737.

445

Баулин Ю. В. Указ. соч. С. 133; Юридический словарь. М., 1956. Т. 1. С. 625; Тишкевич И. С. Указ. соч. С. 88.

446

Ткаченко В. И. Ответственность за превышение пределов необходимой обороны и причинение преступнику вреда при его задержании в теории и судебной практике. М., 1973. С. 43.

447

Демидов Ю. А. Социальная ценность и оценка в уголовном праве. М., 1975. С.86.

448

Тишкевич И. С. Указ. соч. С. 77–79; Якубович М. И. Указ. соч. С. 60–62.

449

Советское уголовное право. Часть Общая. М., 1972. С. 202.

450

Советское уголовное право. Общая часть. М., 1977. С. 231.

451

Баулин Ю. В. Указ. соч. С. 122.

452

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 429.

453

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 429.

454

Бородин С. В. Указ. соч. С. 226.

455

Российское уголовное право. Особенная часть. М., 1998. С. 43.

456

Шаргородский М. Д. Преступления против жизни и здоровья. С. 239.

457

Шавгулидзе Т. Г. Необходимая оборона. Тбилиси, 1966. С. 71.

458

Бородин С. В. Преступления против личности. М.,1999. С. 222.

459

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 241.

460

Современный словарь иностранных слов. М., 1993. С. 234.

461

Муздубаев М. Х. Индивидуализация наказания с учетом мотивов преступлений. Дис. …канд. юрид. наук. М., 1988.

462

Резвицкий И. И. Личность. Индивидуальность. Общество. М., 1984. С. 52.

463

Филановский И. Г. К вопросу о юридической ответственности за правонарушения // Вестн. Ленингр. ун-та. Сер. Экон., философ., право. 1973. Вып. 1. С. 132.

464

Бойцов А. И. Юридическая природа освобождения от уголовной ответственности // Вопросы уголовной ответственности и наказания. Красноярск, 1986. С. 108.

465

Мельникова Ю. Б. Дифференциация и индивидуализация уголовного закона. С. 39.

466

Бабаев М. М. Индивидуализация наказания несовершеннолетним. М., 1968. С. 9.

467

Карпец И. И. Указ. соч. С. 12.

468

Карпец И. И. Указ. соч. С. 12.

469

Черданцев А. Ф., Кожевников С. Н. О понятии и содержании юридической ответственности // Правоведение. 1976. № 5. С. 45.

470

Смирнов В. Г. Функции советского уголовного права. Л., 1965. С. 175–176.

471

Ной И. С. Сущность и функции уголовного наказания в советском государстве. Саратов, 1973. С. 45.

472

Шаргородский М. Д. Вопросы общего учения о наказании в теории советского права на современном этапе // Сов. государство и право. 1961. № 10. С. 137.

473

Полубинская С. В. Цели уголовного наказания. М., 1990.

474

Стручков Н. А. Уголовная ответственность и ее реализация в борьбе с преступностью. Краснодар, 1977.

475

Палий А. А. Сущность и цели наказания в российском уголовном праве и средства их достижения. Автореф. дис. …канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2001. С. 18.

476

Карпец И. И. Индивидуализация наказания. М., 1961. С. 40.

477

Палий А. А. Указ. соч. С. 9–10.

478

Беляв Н. А. Указ. соч. С. 31.

479

Лопухов Р. А. Назначение уголовного наказания. М., 1965. С. 36.

480

Келина С. Г., Кудрявцев В. Н. Принципы советского уголовного права. М., 1988. С. 136.

481

Чугаев А. П. Индивидуализация ответственности за преступления и ее особенности по делам несовершеннолетних. Краснодар, 1979. С. 50.

482

Горелик А. С. Взаимоотношение обстоятельств, влияющих на размер наказания // Вопросы уголовной ответственности и наказания. Красноярск, 1986. С. 146.

483

Горелик А. С. Взаимоотношение обстоятельств, влияющих на размер наказания // Вопросы уголовной ответственности и наказания. Красноярск, 1986. С. 144.

484

Исаев М. М. Назначение, применение и отмена наказания // Советская юстиция. 1938. № 17. С.12.

485

Марков В. С. Разграничение понятий степени общественной опасности преступления и обстоятельств, смягчающих и отягчающих ответственность // Вопросы криминологии, уголовного права, процесса и прокурорского надзора. М., 1975. С. 111–118.

486

Горелик А. С. Указ. соч. С. 143.

487

Чугаев А. П. Индивидуализация ответственности за преступления и ее особенности по делам несовершеннолетних. Краснодар, 1979. С. 51.

488

Курс советского уголовного права. Т. 3. М., 1970. С. 126.

489

Курс советского уголовного права. Т. 3. М., 1970. С. 55.

490

Прохоров Л. А. Общие начала назначения наказания по советскому уголовному праву. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1972. С. 14–15.

491

Чугаев А. П. Указ. соч. С. 61.

492

Уголовное наказание: понятие, виды, значение. Т. 3. Екатеринбург, 1994. С. 83.

493

Гальперин И. М. Наказание: социальные функции, практика применения. М., 1983. С. 25.

494

Карганова Б. Г. Санкции за преступления против жизни и здоровья. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Краснодар, 1999. С. 17.

495

Бородин С. В. Теоретические проблемы советской уголовной политики // XXV съезд КПСС и дальнейшее укрепление социалистической законности. С. 33.

496

Чечель Г. И. Смягчающие ответственность обстоятельства и их значение в индивидуализации наказания. Саратов, 1978. С. 25.

497

Карпец И. И. Указ. соч. С. 113.

498

Волженкин Б. В. Общественная опасность преступника и ее значение для уголовной ответственности и наказания по советскому уголовному праву. Автореф. дис. …канд. юрид. наук. Л., 1964. С. 12–13.

499

Стеценко В. Личность виновного и индивидуализация наказания // Советская юстиция. 1968. № 15. С. 12.

500

Monahan J. Predicting violent behavior. Beverly Hills. 1991. P. 346.

501

Герцензон А. А. Уголовное право и социология. М., 1970. С. 176; Мельникова Ю. Личность преступника и индивидуализация уголовного наказания // Сов. государство и право. 1976. № 3. С. 107.

502

Манаев Ю. Индивидуализация наказания с учетом обстоятельств, характеризующих личность виновного // Социалистическая законность. 1967. № 9. С. 33.

503

Лейкина Н. С. Личность преступника и уголовная ответственность. Л., 1968. С. 126–127.

504

Фроля К. Н. Назначение наказания с учетом причин совершенного преступления. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1970. С. 10.

505

Назначение наказания, его эффективность и освобождение от уголовной ответственности и наказания. Иркутск, 1978. С. 32–33.

506

Фроля К. Н. Назначение наказания с учетом причин совершенного преступления.

507

В своих ранних работах. См.: Кузнецова Н. Ф., Куринов Б. А. Отягчающие и смягчающие обстоятельства, учитываемые при определении меры наказания. В сб.: Применение наказания по советскому уголовному праву. М., 1958. С. 344.

508

Чечель Г. И. Смягчающие ответственность обстоятельства и их значение в индивидуализации наказания. Саратов, 1978. С. 30.

509

Кругликов Л. Правовая природа смягчающих и отягчающих обстоятельств // Уголовное право. 1999. № 4. С. 15.

510

Пудовочкин Ю. В. Ответственность несовершеннолетних в уголовном праве. Ставрополь, 2002. С. 173.

511

Карпец И. И. Наказание. Социальные, правовые и криминологические проблемы. М., 1973. С. 199.

512

Карпец И. И. Наказание. Социальные, правовые и криминологические проблемы. М., 1973. С. 200.

513

Коржанский Н. И. Объект и предмет уголовно-правовой охраны. М., 1980. С. 98.

514

Похмелкин В. В. Достижение справедливости при назначении наказания по советскому уголовному праву. Дис. …канд. юрид. наук. М., 1985. С. 181.

515

Минская В. С. Криминологическое и уголовно-правовое значение поведения потерпевших // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 16. С. 19.

516

Антонов-Романовский Г. В., Лютов А. А. Виктимность и нравственность // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1980. Вып. 33. С. 43.

517

Похмелкин В. В. Указ. соч. С. 186.

518

Фроля К. Н. Указ. соч. С. 22.

519

Лопухов Р. А. Назначение уголовного наказания. М., 1965. С. 41.

520

Муздубаев М. Х. Индивидуализация наказания с учетом мотивов преступления. Автореф. дис. …канд. юрид. наук. М., 1988. С. 116.

521

Карпец И. И. Наказание: социальные, правовые и криминологические проблемы. М., 1973. С.197.

Content

Э. Л. Сидоренко
Отрицательное поведение потерпевшего и Уголовный закон

Уважаемый читатель!

Предисловие

Глава 1. Потерпевший и преступник: уголовно-правовой, виктимологический и криминологический аспекты

1.1. Понятия «потерпевший» и «жертва» преступления: уголовно-правовой, процессуальный и виктимологический анализ

1. 2. Отрицательное поведение потерпевшего как элемент преступной ситуации

1.3. Личность потерпевшего с отрицательным поведением

1.4. Личность субъекта преступлений, вызванных отрицательным поведением потерпевшего

Глава 2. Дифференциация уголовной ответственности и отрицательное поведение потерпевшего

2.1. Понятие дифференциации уголовной ответственности

2.2. Дифференциация уголовной ответственности с учетом отрицательного поведения потерпевшего

2.2.1. Дифференциация уголовной ответственности за преступления, совершенные в состоянии аффекта (ст. 107 и 113 УК РФ)

2.2.2. Дифференциация уголовной ответственности за преступления, совершенные при превышении пределов необходимой обороны (ч. 1 ст. 108 и 114 УК РФ)

2.2.3. Дифференциация уголовной ответственности за преступления, совершенные при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление (ч. 2 ст. 108 и ч. 2 ст. 114 УК РФ)

Глава 3. Индивидуализация наказания и отрицательное поведение потерпевшего

3.1. Понятие индивидуализации уголовного наказания

3.2. Индивидуализация уголовного наказания с учетом отрицательного поведения потерпевшего

Заключение

Приложения

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Приложение 4

Приложение 5

Приложение 6

Приложение 7

Приложение 8

Приложение 9

Библиография

Нормативные источники

Монографии и статьи

Иные источники

Примечания