Симона Вилар

ЛОВУШКА ДЛЯ ОРЛА

© Гавриленко Н. Г., 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2018

Глава 1. Стратневер

Темной ночью три человека сидели на скалистом побережье возле рдеющего торфом небольшого очага — двое мужчин и женщина со светлыми распущенными волосами. Один из мужчин, совсем еще юный парень, был в серой грубой сутане; он полулежал, прислонившись к валуну, и тихо стонал. Мужчина и женщина были пришельцами, прибывшими с моря. Вернее, с прибрежного острова, куда отправляли прокаженных. Юный послушник из местного монастыря время от времени спрашивал:

— Вы точно не прокаженные? Я обязан следить, чтобы никто из них не пробрался на берег. Так вы не из них?

Местный говор, на котором он изъяснялся, сильно отличался от того, на котором говорили в других областях Шотландии, и мужчина по имени Дэвид понимал далеко не все в его речи. Зато молодая женщина, Мойра, легко перешла на местное наречие. Она рассказала юноше, что они с Дэвидом приплыли морем, а к острову прокаженных пристали из-за разыгравшейся накануне бури. Они понятия не имели, куда попали, и только когда начался отлив, смогли по выступившей из вод моря косе перебраться на большую землю.

Кажется, юный послушник ей поверил. Его самого звали Олей, или Олаф на местном наречии, как пояснила Дэвиду Мойра. Такие скандинавские имена часто давали юношам в северных землях Стратневера[1], куда их занесло. А еще Дэвид уловил, что спутница сообщила Олею, что они из клана Маклейн.

— Я понял, что ты скрыла свою принадлежность к Маккензи, — заметил он с легким удивлением.

Мойра плотнее закуталась в свой истрепанный плед и пожала плечами.

— Слишком долго объяснять. А у Олея и так голова гудит после твоего удара.

Дэвид сказал:

— Ставлю свой тесак доброй стали против твоего дырявого пледа, что ты таишься, потому что Маккензи не в ладах с местными Маккеями.

— У Маккеев много врагов, — только и ответила Мойра и отошла к очагу между камней, где над тлеющим торфом доходила в казанке каша.

Олея все еще мутило, он порой замирал, держась за голову, а Мойра слишком уважительно относилась к служителям Церкви, чтобы не вызваться ему помочь.

Дэвид вспоминал, что он знает о Маккеях. Это был достаточно большой северный клан, подчинивший себе множество более мелких племен и родов и проводивший время в постоянных войнах с соседями. Некогда Маккеи поддержали в борьбе за независимость Роберта Брюса, и с тех пор шотландские короли довольно снисходительно относились к этому варварскому клану. Так что живущие далеко на севере Маккеи обрели немалое влияние, и, как поговаривали, их вождь мог выставить для похода четыре тысячи отчаянных воинов.

Последняя мысль навела Дэвида на размышления о том, готовы ли Макккеи, столь отдаленные от остальной Шотландии, принять участие в войнах короля Якова против Англии? С одной стороны, клансмены Маккеи всегда были бедны и им нечего было терять, если их призовут в войско, пообещав добычу в походе. Но, с другой, этот клан враждовал со всеми своими соседями — Сазерлендами, Россами, кланом Гуанн из Кейтнесса, Мюрреями, Мэтисонами и Камеронами. Осмелятся ли они покинуть свои дикие земли, зная, сколько оставляют за собой врагов?

Теперь, когда они с Мойрой оказались на большой земле, Дэвид сразу стал думать о своем задании и попытался расспросить послушника Олея о новостях в округе. Мойре приходилось помогать ему, и она, хлопоча возле очага, переводила непонятные слова. Куски торфа она сложила как заправская жительница северных краев, и теперь они рдели багряным отсветом, словно в печи. Дэвид продолжал расспрашивать Олея, однако паренек мало что мог ему поведать и больше говорил о прокаженных, которых нельзя выпускать с острова. Ранее с этим не было проблем, но после того, как на остров доставили одного заболевшего аббата, попытки стали предприниматься довольно часто. Прокаженные выходили на берег, воровали у местных скот, один раз даже пытались утащить с собой женщину, но ее успели отбить. С тех пор отец Гиб, настоятель монастыря Святого Колумбана, отправляет сюда, к перешейку, одного из послушников и велит разить любого, кто попытается выбраться и чинить безобразия. Отец Гиб даже сказал, что отмолит грех смертоубийства прокаженного, если такое случится.

Тем временем Мойра закончила с готовкой.

— Эй, идите сюда, каша подоспела! — окликнула она мужчин. — Хат, ты ведь помнишь, что тело — наш раб, а чтобы раб хорошо работал…

— Его надо кормить, — отозвался Дэвид, присаживаясь рядом.

Мойра засмеялась. Она вообще была веселой и мало походила на несчастную женщину, какую похитили и везут неизвестно куда. Наверное, так на нее повлияло то, что они покинули остров прокаженных.

Дэвид же был задумчив. Он понимал, что вскоре будет вынужден что-то предпринять, но пока еще не решил, что именно. Он сидел мрачный и вяло вылавливал остатки горячей каши из котелка. Каша была с маслом и медом, очень вкусная, но у него начисто отсутствовал аппетит. А вот Мойра ела с таким удовольствием, что впору было подивиться ее обжорливости. Олея еще мутило после удара, и он вообще отказался от пищи, поэтому Мойра с удовольствием съела и его долю, да еще заметила, что в обители Святого Колумбана скудно кормят. Затем она принялась расспрашивать, где расположен сам монастырь, но после сытной еды ее стало клонить в сон, и вскоре, укутавшись в свой потрепанный плед, Мойра прикорнула за валуном, защищавшим от ветра, и заснула.

Утром появился пришедший сменить Олея молчаливый, угрюмый брат Люк. Посмотрев на молодого послушника с шишкой на лбу и на Дэвида с рассеченной бровью и расплывшимся под глазом синяком, монах спросил:

— Драка у вас была, что ли?

Мойра так и зашлась от смеха. Но позже, когда они уже собирались с Олеем в монастырь, женщине стало не до смеха. Началось с того, что простодушный послушник предложил ей оставшихся после отлива моллюсков, и Мойру, как и за день до этого, стошнило от одного их вида. Дэвид только проворчал, что не надо было вчера объедаться, но, когда его спутница, бледная и пошатывавшаяся, стала подниматься по крутому склону, все же взялся помогать ей и поддерживать. Правда, когда они взошли на вершину холма и Мойру обдуло свежим ветром, наполненным запахами океана и ароматом вереска, ей стало значительно лучше и она отказалась от помощи Хата.

Дэвид посмотрел по сторонам и понял, почему с острова прокаженных они не видели на берегу признаков жилья. Побережье казалось безжизненным, но с возвышенности слева и справа можно было увидеть уходившие вглубь береговой линии длинные заливы-кайлы, вдоль которых порой попадались одинокие хижины рыбаков. Похоже, местные жители предпочитали селиться именно тут, в глубине земель, что уберегало их от нападений морских разбойников, охочих до наживы на побережье. Дальше дорога уводила по склону вниз, и примерно через час неспешного хода они вышли к маленькой обители, притаившейся в глубине узкой долины.

Монастырей на севере Шотландии было совсем немного, однако с тех пор, как первые миссионеры стали нести в этот край старинного язычества Слово Божье, каждый Божий дом пользовался тут неизменным уважением и расположением местных жителей. Церковники выделялись среди горцев своим миролюбивым нравом, грамотностью, умением врачевать и вникать в нужды полудикой паствы. И хотя суеверия оставались еще сильны и даже сопровождавший Дэвида с Мойрой Олей не удержался от того, чтобы почтительно коснуться груды камней, представлявших старинный языческий алтарь, путники испытали приятное волнение, когда до них донесся благовест колокола.

Олей повеселел, предвкушая возвращение в обитель. Он поведал, что стал послушником после того, как год назад в гневе убил своего сородича. За подобное юношу забили бы камнями, но святой отец Гилберт, или Гиб, как на местный лад называл его Олей, взял юношу под свою защиту с условием, что тот станет одним из братии и поклянется никогда не брать в руки оружие. Год его послушничества уже на исходе, скоро Олей станет монахом и ему выбреют тонзуру. Похоже, юного горца это радовало, и он даже похлопал себя по всклокоченной вихрастой шевелюре, словно уже сейчас был готов распрощаться с буйными черными кудрями.

Несмотря на то что обитель Святого Колумбана пользовалась авторитетом в округе, самих монахов там было совсем немного. Приблизившись, путники заметили только четыре фигуры в серых сутанах — двое трудились в огороде, еще двое возле нескольких ульев. При появлении Олея с незнакомцами монахи прекратили свои труды и вышли навстречу пришельцам. Выглядели они как обычные монахи-францисканцы — длинные сутаны из некрашеной шерсти, подпоясанные веревками, сандалии на босу ногу, выбритые тонзуры. Впереди стоял сутулый, по сути горбатый старик, маленький и с на редкость непривлекательным лицом, зато улыбка у него была приветливая и ясная.

— Мир вам во Христе, путники. Олей, кого это ты привел к нам по милости Провидения?

Мойра даже всхлипнула от такого доброго обращения и, шагнув вперед, опустилась на колени перед настоятелем.

— Benedicamus, Patrem[2], — произнесла она на латыни.

— Да пребудет с тобой благословение Божье, дитя мое, — произнес отец Гиб с явным удивлением в голосе. И прибавил: — Давно мой слух не ласкала благородная латынь. Встаньте же, дитя мое, и поведайте, какая судьба забросила вас в наш уединенный край.

Несмотря на то что Мойра держалась почтительно и скромно, монахи из Святого Колумбана сразу признали в ней благородную госпожу. Она была в лохмотьях, но ее манера держаться, речь и красота произвели на них впечатление. Когда же они спросили, кто ее спутник, осторожно уточнив, не супруг ли он Мойры, то ответ, что Дэвид — родич, взявшийся сопровождать и охранять ее, не вызвал у них недоумения. По местным понятиям родственник — это один из людей клана. Они Маклейны? Что же, францисканцы будут рады оказать им гостеприимство, насколько это позволительно в их положении.

Дэвид лишь усмехался, слушая их беседу, но для него было явным облегчением, что монахи говорили на чистом гэльском, не переходя на местное наречие норвежского языка. И он с готовностью подтвердил, что сопровождает свою родственницу на Оркнейские острова, откуда она родом. Аббата Гиба и его немногочисленную братию это озадачило: они стали уверять, что добраться до Оркнеев очень сложно. При этом рассказали, что в море у островов невероятные течения, образующие огромные водовороты, в которые может засосать целое судно. Плававшие там мореходы поведали, что это русалки толкут воду в огромной ступе под водой, а заправляет ими сама матушка Кэри.

Дэвид так и застыл с открытым ртом, пораженный языческими суевериями, услышанными из уст монахов. Они что, серьезно? А Мойра принялась объяснять, что матушка Кэри — это старинная владычица океана, прародительница буревестников, повелительница всех морских существ от тюленей и касаток до коварных русалок. Дэвид слушал ее и видел, что монахи согласно кивают.

— Святые отцы, но ведь на Оркнейских островах есть монастыри и собор Святого Магнуса, находящиеся под покровительством епископства Сент-Эндрюс. При чем тут матушка Кэри и русалки?

Он видел лукавую искорку в серо-голубых перламутровых глазах Мойры, видел сурово поджатые губы монахов. И постепенно стал догадываться: соперничество обителей на севере Шотландии так же естественно, как и войны местных кланов. Поэтому братья постараются отсоветовать путникам идти туда, где сильна власть Сент-Эндрюсской епархии! Сами же они были отряжены в эти северные края от Элгинского епископства. Кафедральный собор в Элгине, некогда называемый Светоч Севера, в прошлом был гордостью Шотландского королевства, откуда распространялось христианство в дикие северные края. Но потом в Элгинском епископстве возникли серьезные неприятности, и ныне, насколько знал Дэвид, дела в Элгине были не слишком хороши, ибо оно постепенно сдавало свои позиции. И, конечно, элгинские монахи ревностно относились к своим возвысившимся собратьям из епископства Сент-Эндрюс, находившегося ныне в расцвете. Так что им не больно радостно слышать, что двое пришлых держат путь туда, где их епархия не имеет никакого влияния.

Но при этом францисканцы Святого Колумбана не могли отказать гостям в приюте и помощи. Но и тут вышла некая неувязка: несмотря на то что монахи восхищались красотой и обходительностью Мойры, они не разрешили ей пройти за ограду мужской обители. Зато Дэвиду, как мужчине, позволили стать гостем монастыря. Он воспользовался этим, чтобы без своей спутницы переговорить с отцом настоятелем и попытаться вызнать новости. Ибо в какой бы глуши ни находилась обитель, именно сюда сходятся люди, как на церковную службу, так и просто повидаться и поделиться новостями. С этим же монастырем Дэвиду вообще повезло: он услышал воркование голубей под стрехой крыши монастыря, а эти разводимые в обителях божьи птицы обычно были почтовыми, и благодаря им даже в уединенных горных монастырях можно было получить весточку из большого мира.

Причем, к удивлению настоятеля, гость перешел на шотландский язык низинных земель.

— Надо же! — всплеснул худыми руками отец Гиб. — Я так давно не слышал родную речь, что сейчас мне странно слышать ее от человека в пледе горца.

Дэвид лишь улыбнулся одной из своих обворожительных улыбок, обнажив прекрасные зубы и посмотрев на святого отца с лукавым блеском в глазах, что действовало одинаково и на мужчин, и на женщин, и на пожилых священников. Про себя же подумал, что не ошибся, сообразив, что этот на редкость некрасивый, яйцеголовый, с крупным носом и следами от оспы на коже священник вполне мог быть из дворянского рода Низинной Шотландии. Все же не всякого служителя Церкви брались ставить настоятелем даже в удаленные обители, обычно это были люди из благородных семейств. А в многодетных семьях старались отдать Церкви именно то дитя, у какого было меньше возможностей заключить выгодный брак или сделать военную карьеру.

Таким и оказался отец Гилберт, как он сам признался, добавив, что его сердцу мило встретить человека с Низин, пусть и занесенного в далекий Хайленд.

Итак, когда Дэвид добился расположения настоятеля Гилберта, он осторожно приступил к расспросам. Сперва, конечно, вывел его на откровенность, поведав, как им трудно было плыть, но они не осмеливались пристать, ибо им сообщили, что нынче идет большая война между кланами Маккензи и Манро из-за похищенной женщины Маккензи. При этом Дэвид сделал паузу, но отец Гиб никак не отреагировал на его слова, и он продолжил рассказ, поведав, как они попали в шторм и их занесло на остров прокаженных. Даже когда Дэвид сказал, что в море они потеряли счет времени и не ведают, какой нынче день, то и это не показалось настоятелю странным. Он просто сообщил, что они только провели службу, посвященную святому Лазарю[3]. Что же касается войны между упомянутыми гостем кланами, то все обошлось, улыбнувшись, сказал священник. Правда, пришлось вмешаться властям, но теперь все закончилось славным миром.

— Как же так, святой отец? — сдерживая дыхание, спросил Дэвид.

— О, вы ничего не знаете, ничего не знаете! — замахал узкими ладошками настоятель Гиб.

И он приступил к долгому многословному повествованию. Его гость Дэвид Хат Маклейн прав лишь в том, что столкновение между Манро и Маккензи действительно произошло из-за женщины. Что поделаешь, если горцы считают похищение своих невест достойным деянием! Хотя тут непонятно, зачем юному Манро было похищать Кэт Маккензи, ведь девушку ему отдали бы и так, попроси он ее руки положенным образом, но ведь… Ах, молодость, молодость! Эхин решил похитить Кэт Маккензи во время охоты и привез ее в свой замок Фоулис в землях Манро, но, вместо того чтобы поспешить объявить ее своей невестой… стал чего-то выжидать. Более того, говорят, он даже отказывался обвенчаться с девушкой, когда на этом стали настаивать старейшины клана. Кэт Маккензи была женщиной славного рода, и такая медлительность Эхина бросала тень на ее доброе имя. Прошли уже те времена, когда вождь мог запросто взять женщину в жены лишь на год по старому обычаю, и юноше Эхину следовало подать добрый пример своим клансменам, представ с похищенной невестой перед алтарем. Но он все тянул, тогда ее дядя Гектор Рой поднял своих клансменов и они напали на владения вождя Эхина. Пролилась кровь, и все уже ожидали, что междоусобица принесет немало бед, но тут в дело вмешался граф Хантли и настоял…

— Погодите, отче, — не удержавшись, перебил священника Дэвид. — Насколько я помню, речь шла не о племяннице Гектора Роя, а о его жене. Говорят, она была редкой красавицей и именно ее похвалялся похитить Эхин Баллох.

— Что вы, что вы, сын мой! — сморщился в улыбке отец Гиб. — Как мог Эхин Манро похитить почтенную супругу Гектора Роя, если та уже дама в летах и вряд ли могла бы прельстить горячего юношу. Скорее всего, до вас дошел слух о наложнице вождя Маккензи, с которой он жил в противозаконной связи. Говорят, сия блудница и впрямь очень хороша собой, как и то, что она чародейка и не совсем из мира смертных. Фейри, эльф, русалка… Никто не ведал, откуда ее привез Гектор Рой, но Церковь очень осуждала его за такое сожительство, отчего у вождя Маккензи были серьезные неприятности. Однако он упорствовал, и многие были уверены, что Гектор околдован и просто не владеет собой. Когда же эта странная женщина вдруг пропала… а она действительно исчезла, то люди стали говорить разное. Кто-то утверждал, что эта распутная фейри просто сбежала с более молодым любовником, иные же уверяли, что она сгинула, как обычно и бывает с духами, когда им надоедает жить среди смертных.

На Дэвида вдруг навалилась страшная усталость. И он почти без интереса выслушал, как упрямца Эхина Манро силой вынудили обвенчаться с крольчихой Кэт. Он узнал, что на их свадьбе присутствовал сам граф Хантли, как и Гектор Рой, который возжелал самолично убедиться, что его племяннице оказана должная честь.

В какой-то миг Дэвид поднялся и пошел прочь, не особо задумываясь, как настоятель воспримет его неучтивый уход. Душу Дэвида наполнило холодное чувство поражения, и он хотел просто забыться.

Вдоль низины, где располагался монастырь, протекал бурный ручей. За каменной грядой он образовывал небольшую заводь, и Дэвид, почти не задумываясь, разделся и плюхнулся в воду. Она была просто ледяной, но Майсгрейв вновь и вновь с головой погружался под воду, словно желая смыть с себя все проблемы. Черт, черт, черт!

Он выбрался на берег, почти задыхаясь и испытывая лютую злость на самого себя. Ведь это была именно его задумка — услать с Эхином Кэт, чтобы отвлечь преследователей от похищения фейри вождя. Но тогда ему и в голову не приходило, что Эхин настолько подвержен влиянию и уступчив, чтобы согласиться на брак с женщиной, которая ему не мила. Дэвид рассчитывал, что парень просто вернет Маккензи их родственницу и все пойдет, как задумано. А в итоге… Кланы пришли к согласию, Эхин стал мужем той, кого ему и прочили старейшины Манро, и союз северных кланов все же состоится. Теперь, когда будет дан приказ выступать на юг, по всему Нагорью запылают огненные кресты, все эти катераны с гор соберутся в немалую силу и пойдут на Англию под знаменами короля Якова. И это в то время, когда английский Генрих уже наверняка переправил основную свою армию через Ла-Манш и не задумывается об угрозе с севера.

И что теперь гадать, сообщил ли Эхин Баллох Гектору Рою, куда на самом деле доставят Мойру, или же скрыл это из каких-то личных устремлений. Дэвиду надо было решить, как он сам поступит с оказавшейся в его руках женщиной. Ну а потом… Потом он отправится в Англию. Он английский рыцарь, и его долг — быть там, где он может послужить своей стране.

Мойру он обнаружил в церкви. Монастырь Святого Колумбана представлял собой нечто вроде отшельнического скита, но к возведению церкви тут подошли основательно. Она была достаточно просторной, в форме базилики и по-своему красивой — стены выстроены из грубо отесанных кусков черного сланца, а углы и архивольты входа выложены из белого песчаника. Внутри она казалась темной, но в дальнем конце, у алтаря, горела одинокая свеча, и Дэвид увидел коленопреклоненную фигуру Мойры. Беззвучно приблизившись, он услышал, как она молится, произнося на латыни:

— Averte faktem tuam a peccatis meis…[4]

Есть что-то неимоверно трогательное в коленопреклоненной молящейся женщине. Некая смиренная чистота, что так волнует мужчин, заставляет их чувствовать себя покровителями этих беззащитных существ, оберегать их. И Дэвиду вдруг стало больно при мысли, что он ворвался в благополучную жизнь Мойры, вырвал ее из привычной и спокойной обстановки, увез неведомо куда… и теперь намерен просто отделаться от нее. Однако у него не было другого выхода. Не было ли?.. Дэвид опять подумал о своем благородном отце Филиппе Майсгрейве. Одобрил бы родитель то, что его сын стал столь расчетливым и бездушным? Нет, Дэвид не мог бросить эту женщину. Как гласит старая шотландская пословица, увяз в болото по щиколотку — увязнешь и по колено. Но, черт возьми, ему надо было на что-то решиться!

Мойра почувствовала его присутствие и оглянулась. Сначала недоуменно смотрела, потом несмело улыбнулась:

— Хат? У тебя такой странный вид.

Он приблизился и чуть коснулся ее плеча.

— Идем, женщина. Нам надо кое-что обсудить.

Они расположились на берегу ручья, неподалеку от обители. Дэвид не стал скрывать от Мойры, что произошло за это время, и, дав понять, что брак с Эхином Манро ей уже не грозит, пояснил, что вряд ли имеет смысл везти ее на Оркнеи. Как он понял, она и сама не сильно рвется снова оказаться там, это было лишь вынужденное решение. Теперь же они могут поступить по-другому.

— И что ты решил? — несколько сухо спросила Мойра.

— В том-то и дело, что ничего еще не решил. Знаешь, малышка, я ведь сейчас могу просто повернуться и уйти, навсегда исчезнув из твоей жизни. Ты сообразительная, сильная женщина и сама сумеешь выбраться отсюда. Монахи не откажут тебе в помощи, ну а ты столь хитра и деятельна, что выжмешь из них все, что пожелаешь. Хочешь, они даже отправят тебя к твоему Гектору Рою? Конечно, если ты пообещаешь отцу Гибу, что старый Маккензи в благодарность сделает щедрый взнос их обители.

Мойра минуту-другую размышляла.

— Хат, как я понимаю, ты готов вернуть меня Гектору, зная, что я вряд ли стану скрывать все, что со мной произошло. Ты надеешься, что, когда выяснится, что меня выкрали по приказу Эхина Баллоха, он не простит новоявленному родичу подобное злодеяние. Может, ты даже рассчитываешь, что я сама из мести направлю руку Маккензи на вождя Манро. Ха! Как же тебе нужна эта война между кланами!

Дэвид до боли сцепил пальцы, так что они хрустнули. Она очень умна и разгадала его замысел. Он ведь и впрямь надеялся хотя бы так выполнить план графа Перси. Да к черту Перси! Сидит себе Львенок в уютном покое, вспоминает историю Троянской войны и рассчитывает в Нагорье устроить резню из-за женщины. Вот этой женщины, с ее светлыми, ясными глазами и ярким ртом, который Дэвиду так хочется поцеловать! Проклятье, он должен был признаться самому себе, что она его очень волнует. И после всего, что они перенесли, она уже не чужой ему человек.

— Мойра, я предложил тебе это, считая, что ты пожелаешь оказаться рядом со своим старым любовником. Но сейчас я жду ответа, что хочешь ты сама?

«Я хочу, чтобы ты не оставлял меня», — подумала Мойра. Но испугалась этой мысли. Дэвид говорит, что повернется и уйдет… а она готова умолять его остаться с ней. И это она, красавица, у которой храбрые мужи были готовы едва ли не с рук есть!

Мойре стало стыдно, она опустила голову, чтобы волосы скрыли от хитрого кошачьего взгляда Дэвида ее пылающее лицо. Но ей надо было отвечать. И она вдруг сказала:

— Я сейчас молилась и просила Пречистую Деву направить меня на путь истинный. И я решила. Помнишь, я рассказывала тебе, что меня изначально готовили стать монахиней? Вот я и подумала — может, мне так и поступить? Однако я сейчас никто. Какая обитель согласится принять такую, как я?

Пожалуй, Мойра просто оттягивала момент разлуки с этим человеком. Ведь не откажется же он помочь ей в столь благородном устремлении?

Дэвид же просто воспрянул.

— Это чудесное решение, малышка! Есть немало богатых и могущественных монастырей, где женщины ведут достойное существование. О, я знаю такие! Есть прекрасный женский монастырь на реке Тей неподалеку от города Перта. Есть большая обитель бенедиктинок Святой Марии в Келсо, а также обитель в Элгине, причем отнюдь не такая бедная, как монастырь Святого Колумбана в этом краю. И знаешь, я бы мог поспособствовать, чтобы тебя приняли в один из этих влиятельных монастырей. Признаюсь, я не беден, я мог бы внести за тебя щедрый вклад. Так что, Элгин для тебя подходит? Я бы лично отвез тебя в этот город и проследил, чтобы с тобой обошлись как должно.

Мойра поняла лишь, что момент их разлуки откладывается.

— Делай, как сочтешь нужным, Хат, — сказала она, отворачиваясь. — Но учти, из меня выйдет не самая лучшая монахиня. Гектор Рой избаловал меня, я привыкла к роскоши!

Дэвид нахмурился. Опять она о своем старикане Маккензи! А Мойра еще и добавила, что убеждена, что Гектор Рой наверняка не прекратил ее поиски. Так что Хат должен знать, чем рискует.

По сути Мойра хотела предупредить о возможной для него опасности. Однако Дэвид решил, что женщина хитрит, а на самом деле все еще рвется к любовнику, и это обозлило его больше, чем он мог предположить. То ей надо в монастырь, то к Гектору Рою. Женщины вечно не знают, чего хотят, и только морочат мужчинам голову. И Дэвид резко заявил: если она рассчитывает, что все еще нужна старому Маккензи, и если тому плевать, что связь со шлюхой порочит его статус и положение… то пусть пошлет ему весточку из Элгина и ждет, что старина Гектор прибежит к ней, как пес на течку.

Мойра опешила от грубости его слов и, разозлившись, дерзко ответила:

— Как пес на течку или как боров на случку, но, уж будь уверен, вождь клана Маккензи явится за мной, едва узнает, где я!

— Вперед! — махнул рукой Дэвид. — Конь да посох ему![5]

В конце концов, это даже к лучшему: пусть ябедничает своему старому любовнику, что ее выкрали по приказу Эхина Баллоха. Если он ей поверит. А если даже и поверит, то еще неизвестно, к чему это приведет. И, возможно, тогда план Перси… Да к самому дьяволу Перси!..

Они разошлись. Дэвид постарался успокоиться и обдумать дальнейший путь, но вскоре понял, что не может собраться с мыслями и досадует, что они с Мойрой ссорятся, как дети. Он сам не понимал, отчего так болезненно реагирует на каждую ее фразу, почему она одним взмахом длинных ресниц или улыбкой может поднять ему настроение или, наоборот, словом или дерзостью вызвать целую бурю негодования. Неужели он настолько увлекся этой хитрой, корыстной пронырой? Нет, одна такая у него уже есть. Его собственная жена Грейс. И от подобных женщин надо держаться подальше. Вот и Мойру он отвезет в Элгин — и на этом все!

Добрые монахи в обители Святого Колубана не догадывались об их размолвке и, как и полагается святым братьям, да еще в Хайленде, где святы законы гостеприимства, позвали обоих трапезничать. Мойру по-прежнему не допускали в стены монастыря, но специально для гостьи францисканцы устроили пиршество на зеленом склоне за обителью. Местный брат кухарь даже особо постарался, приготовив изумительный хаггис[6]. Обычно хаггис считался пищей бедняков, так как его готовили из потрохов теленка, тогда как само мясо было пищей для людей с достатком. Но брат Патрик так усердствовал, нашпиговав телячий рубец травами, толокном и салом, что блюдо вышло отменным. И когда Мойра с аппетитом ела хаггис и нахваливала, не только монахи почувствовали себя польщенными, но и Дэвид как будто подобрел и даже лукаво поддразнивал спутницу, говоря, что если она будет так объедаться, то ей снова станет плохо. Но она лишь отмахивалась, с удовольствием заедая мясной хаггис ячменной кашей и вареной репой.

Утром Мойра действительно чувствовала себя неважно. Она отлеживалась в небольшом сарайчике, где ночевала, и ее то и дело мутило. Дэвид, проявив сострадание, не торопил женщину. Пока ему было нужно расспросить отца Гилберта о предстоящем пути и, может быть, добиться, чтобы им выделили проводника.

— Вы ведь наверняка поддерживаете связь с епископством в Элгине, святой отец. Не могли бы вы порекомендовать нам человека, который бы согласился провести нас?

Отец Гиб пообещал для начала отправить с ними юного Олея: послушник проводит их до тропы, ведущей в земли, где проживают некие Мак-Ихе. Это септ[7] клана Маккей, подконтрольный им, однако Мак-Ихе как прихожане церкви при Святом Колумбане еще и выполняют поручения настоятеля Гиба. Он порой обращается к ним, и глава Мак-Ихе не отказывает ему в помощи. Зовут этого главу Ангус, по прозвищу Каррак, что значит «неугомонный, шустрый».

— Но учтите, друг мой, — взяв гостя за руку, продолжил отец Гилберт, — что Ангус Каррак — человек непростой, и вам надо постараться сговориться с ним, расположить к себе. Возможно, вам даже придется заплатить ему, — добавил он со вздохом. — Ибо Ангус как раз недавно вернулся из Элгина и наверняка подумает, отправляться ли ему снова в столь дальний путь.

Насчет платы Дэвид был спокоен — в его поясе еще оставалось серебро, какое могло соблазнить горца. И пока Мойра не вышла к ним, он из учтивости поинтересовался, почему настоятель Гилберт держит связь с епископством через этого Ангуса Каррака, если тот столь своенравен?

— Да у него есть лошади! — ответил настоятель.

Это о многом говорило. Горец, имевший лошадей, считался весьма состоятельным человеком. К тому же верхом на лошади можно было скорее добраться до епископства в Элгине, расположенном на другом краю Шотландии.

Наконец показалась Мойра. Она слушала разговор Дэвида с отцом настоятелем, который велся на шотландском. И когда настоятель напоследок спросил у Дэвида, не будет ли обижена его спутница, если ей сделают подарок, она сразу навострила ушки. Оказалось, что изношенный наряд столь достойной молодой женщины навел отца Гиба на определенные мысли и он решил преподнести ей новый плед. Это дар прихожан его обители, однако плед имеет слишком пеструю расцветку, и братьям-францисканцам даже по уставу не полагается таким пользоваться.

— Конечно, не откажусь, — с улыбкой шагнула вперед Мойра.

Учитывая, как она любила наряжаться в Эйлен-Донане, в ее радости не было ничего удивительного. И Дэвид спокойно отреагировал, когда его спутница, отбросив износившийся и пропаленный серый плед Макдональдов, с восторгом завернулась в красно-желтый с лиловыми вставками клетчатый плед.

Позже, когда они уже шли за шагавшим впереди Олеем, Дэвид спросил:

— А не ответишь ли мне, женщина, откуда ты так хорошо знаешь говор Нижней Шотландии?

Мойра молчала, делая вид, будто не расслышала вопрос своего спутника, и он добавил:

— Ты ведь сразу поняла, о чем мы говорили с отцом Гилбертом. А изъяснялись мы на шотландском.

— Думаешь, Гектор Рой никуда меня не вывозил из Эйлен-Донана? — повернувшись, с вызовом произнесла Мойра. — Думаешь, в Элгине я замру от восторга, восприняв епископский собор как некое чудо невиданное?

Дэвид не стал продолжать этот разговор, чувствуя, что они опять могут поссориться. Он решил не донимать ее расспросами, а больше слушал, что говорил молодой послушник, и если не понимал его речь, Мойра с готовностью спешила подсказать.

Дорога, по которой вел их Олей, была непростой, и без проводника они бы скоро заплутали — повсюду виднелись крутые склоны, испещренные морщинами и складками, словно по ним протянули гигантский плуг, а в низинах таились бесчисленные озера дождевой воды, которые представляли ловушки для неосторожных путников. Но Олей уверенно провел гостей по крутым косогорам, помог взобраться на холмистую гряду и здесь указал в сторону вересковой пустоши, по которой худо-бедно, но была проложена тропинка.

— Порой она будет пропадать, но везде есть указатели, и я объясню, как вам не сбиться с пути.

Указатели он описывал подробно — каменный крест с рухнувшей верхушкой, долина с уединенными жилищами местных жителей, подъем на кряж с тройной вершиной. Будет и скала, похожая на лошадиную голову, и пиктский камень[8] со странными знаками, и темный лес, вдоль опушки которого следует пройти, а уж потом появится Ведьмино болото, на котором они увидят полую башню. Оттуда к жилищу Мак-Ихе уже ведет хорошая тропа, так что они не заблудятся.

У Мойры даже округлились глаза — и как они все это запомнят и не заблудятся? Дэвид же понял, что им надо будет двигаться по солнцу, придерживаясь юго-западного направления.

Распростившись с юным послушником, они пошли вниз по склону, а Олей все стоял и махал им вслед. Дэвид уходил, не оглядываясь. Мойра же несколько раз оборачивалась и махала Олею в ответ. Она вновь повеселела, а когда догнала Дэвида, то сказала, что даже рада, что они снова в пути, и ей спокойно, что у нее такой сильный и надежный спутник. Дэвид невольно улыбнулся. Черт побери, она умела быть милой, когда хотела! Да и день был такой ясный и солнечный, а вокруг была такая красота, что он решил оставить все вопросы и сомнения до другого часа.

Похоже, небеса смилостивились и после долгой холодной весны послали на землю прекрасное лето. Вперед уходило залитое ясным светом нагорье, по небу проплывали облака, а вслед за ними по вересковым пустошам ползли пятна теней. Из зарослей порой, трепеща крыльями, поднимались куропатки, над блестящей поверхностью реки прыгала форель. Иногда в складке холмов можно было увидеть одинокую хижину, а возле нее силуэты людей: заслоняясь рукой от солнца, они издали смотрели на бредущих куда-то мужчину и женщину в ярком пледе. Путники замечали и пасущихся коров, косматых и круторогих, — главное богатство местных жителей. Стада были всегда под охраной пастуха с лохматой овчаркой. Но чем дальше они уходили от монастыря, тем безлюднее становились места. Когда же они прошли мимо одиноко стоявшего на открытом плато камня пиктов, окрестности стали совсем дикими.

В гористых частях Шотландии часто бывает очень трудно перебраться из долины в долину — надо спуститься с одной кручи, чтобы тут же вскарабкаться на другую. Гребни и овраги, болота и утесы, а также всяческие иные препятствия мешают путешественнику придерживаться правильного направления, но, пока они распознавали среди зарослей тропу, им нечего было опасаться.

Порой Дэвид и Мойра переговаривались, порой, переводя дыхание на крутом склоне, чему-то смеялись. Когда ты в пути, когда главной целью является преодоление расстояния, мысли о будущем уходят прочь, существует только этот момент и эти места. И тогда возникает простое чувство понимания и единения. И еще… легкое прикосновение руки при подъеме или поддержка на спуске по сыпучим камням, смех, когда в долине неожиданно вступаешь в мелкое болотце. Тропа по нему была достаточно различимой, но брести по вязкой жиже не особенно приятно. В какой-то миг Мойра стала так отставать, что Дэвид вызвался пронести ее через заводи на спине, как крестьянки носят детей на рынок в базарный день. Эта невольная близость волновала обоих. В глубине души они понимали, что им хорошо вдвоем. И если порой Дэвид замирал, вглядываясь в окрестности или прислушиваясь к отдаленным звукам, Мойра все равно чувствовала себя спокойно, зная, что с таким, как Хат, ей нечего опасаться. Это было очень уютное чувство — чувство защищенности. Мойра всегда это ценила.

Дэвиду же было хорошо оттого, что она так мила и проста с ним. Никакой прежней язвительности, скорее готовность подойти, выслушать, следовать его советам, обсуждать превратности пути. В такие моменты Мойра стояла совсем близко, он слышал ее учащенное после ходьбы дыхание, улавливал ее запах и понимал, что охотно обнял бы ее. Но он ни разу так не сделал. Зачем? Это лишь минутная слабость. А женщин на его жизненном пути еще будет предостаточно. Хотя таких, как Мойра… навряд ли.

Уже давно миновал полдень, когда путники прошли похожую на лошадиную голову одинокую скалу и приблизились к лесу — отсюда начинались древние Каледонские чащи, некогда покрывавшие весь север Шотландии. Дэвид и Мойра сделали на опушке привал, решив перекусить. Добрые братья из Святого Колумбана снабдили их в дорогу провизией, и теперь у них были с собой копченый лосось и овсянка. Обычно овсянку, которая заменяла хлеб, столь редкий в горах Хайленда, готовили на неделю: после того, как она остывала, резали на куски.

Мойра ела с обычным аппетитом, но, едва прожевав, начинала рассказывать Дэвиду, как некогда ее впечатлили деревья, когда Гектор Маккензи только привез ее с островов. Ведь на Оркнеях росли либо искривленные ветром чахлые березы, либо жалкий, жавшийся к скалам терновник. А в Шотландии были такие огромные деревья, много деревьев, раскидистых, высоких… Мойре понадобилось время, чтобы привыкнуть к ним и перестать опасаться лесов.

Однако в лес, который встал у них на пути, им не нужно было входить. Путники двигались, огибая его, и почти час пробирались по зарослям папоротника орляка, пока не увидели в низине хорошо проложенную тропу, довольно широкую, по сути гать, по бокам которой поблескивали заводи темной застывшей воды. Дэвид предположил, что это и есть Ведьмино болото, о котором предупреждал Олей. Сначала оно показалось ему самым обычным — таких немало в низинах на пустошах. Но потом, когда они уже начали спускаться, он увидел нечто, что заставило его остановиться.

— Во имя Пречистой Девы… Что это такое, хотел бы я знать?

Прямо у гати высилась высокая темная башня. Сложенная из огромных необработанных камней, она была столь правильной круглой формы, словно ее возвели умелые мастера-строители. Одинокая и темная, она казалась заброшенной и выглядела бы даже зловеще, если бы не такой ясный день и яркое солнце.

Мойра нагнала Дэвида и, посмотрев из-за широкого плеча своего спутника, заявила со знанием дела:

— Это брох. Обычный пустой брох. Такие еще исстари возводили древние люди. Монахи называют их пиктами. О, не смотри так, ради всего святого, Хат! Разве тебе не доводилось слышать о чем-то подобном?

Да, Дэвид не раз слышал о том, что, прежде чем скотты стали властителями Шотландии[9], тут жило дикое и свободолюбивое племя пиктов, которые якобы были умелыми воинами и строителями. Но эта башня — или брох, как назвала ее Мойра, — Майсгрейва впечатлила.

Башня возвышалась футов на пятнадцать над землей, и от нее словно веяло такой глухой стариной, такой древностью, что даже дух перехватывало. Огромная внизу, она плавно сужалась кверху, но кровли не было, и, судя по всему, строение постепенно разрушалось, ибо верхние края ее были неровными, с одной стороны даже колыхалось на ветру проросшее среди мхов молоденькое деревце. Что это за брох? Замок, святилище пиктов, укрепление? Заметив его интерес, Мойра сообщила, что на Оркнейских островах есть несколько полых башен, местные жители к ним привыкли и считали их остатками древних построек. Однако ночью в них лучше не заходить, так как неизвестно, кто там выходит из недр земли под брохами.

Ночью нельзя? А днем?

Когда они уже были на гати, Дэвид с любопытством приблизился к башне. Ее стены были сложены так называемой сухой кладкой, то есть без раствора, но каждый камень лежал на своем месте, придавая зданию законченную и практически совершенную форму. Дэвид обогнул строение и, чуть касаясь его рукой, вышел к входу в башню — низкому и квадратному, откуда веяло холодом, словно из подземелья. Пригнувшись, он заметил, что стены невероятно толстые и где-то в глубине виднеется свет, проникавший сверху, оттуда, где не было крыши.

— Не надо туда заходить, — сказала Мойра, догадавшись о намерении Дэвида. — Это дикое место, и еще неизвестно, что может быть внутри.

— Ты же говорила, что в брохи нельзя заходить только в ночное время, — насмешливо произнес Дэвид. Уголок его рта изогнулся в улыбке, а одна бровь иронично приподнялась.

«Я ему что, дитя, чтобы надо мной насмехаться?» — возмутилась Мойра и отвернулась. Признаться, ничего странного в том, чтобы зайти в брох, она не видела. Но из-за насмешки Дэвида отошла и уселась под стеной строения. Пусть сам идет, а она посидит тут на солнышке.

Дэвид лишь пожал плечами и склонился, заглядывая в узкий низкий проем прохода. Полая башня, только и сказал им Олей, словно там не могло быть ничего интересного. Наверное, так и есть, но Дэвид всегда любил познавать новое, поэтому, впервые увидев брох, уверенно шагнул вовнутрь.

Что ж, тут действительно не было ничего необычного, если не считать пыльных человеческих останков, нескольких черепов, проросшей сквозь ребра скелетов травы, каких-то засохших стеблей, сплетенных гирляндами — словно подношение. Если здесь кто-то и бывает, то уже прошло достаточно времени после посещения; все было покрыто тленом забвения и пылью, в проникавших сверху в проем башни солнечных лучах плавали пылинки. Дэвид даже чихнул, и его чих прозвучал как-то особенно громко и даже зловеще. Он склонился над черепами, пытаясь понять, как умерли эти люди — своей смертью или же были убиты. Но проломанных черепов или поврежденных конечностей не заметил.

И тут из-за толстых стен броха донесся взволнованный голос Мойры:

— Хат, тебе лучше вернуться!

Волнуется, что он тут, или ее встревожило что-то иное? А она опять повторила:

— Скорее выходи. О, скорее!

Теперь в ее голосе явственно звучала тревога.

Толстые, около четырех или больше футов стены броха, да еще и низкий свод прохода… Ему пришлось наклониться, когда Мойра почти вскрикнула:

— Берегись!

В узком простенке это сделать трудно, но он уже понял, откуда грозит опасность: навстречу ему, занеся копье для выпада, прыгнул полуголый лохматый молодец.

В тесноте прохода у Дэвида не было возможности выхватить торчавший из-за плеча палаш. Его спасло лишь то, что по теплой погоде он скинул плед и тот лежал у него на плече. Одной рукой он успел резко сорвать его, отведя острие копья взмахом тяжелой ткани, а другой схватился за древко и дернул на себя. Нападавший не сориентировался, но не выпустил оружие, однако из-за резкого движения оказался рядом с Дэвидом, который тотчас ударил его кулаком в лицо.

Дикарь задохнулся и опрокинулся, выронив копье. Теперь Дэвид мог без усилий пронзить его, но успел заметить, что лицо нападавшего, покрытое слоем грязи, совсем юное и… какое-то удивленное. Дэвид отбросил копье, рывком поднял юношу, одновременно выхватывая нож и приставляя к горлу незнакомца.

— Ну ты, тише, не дергайся, а то я могу порезать тебя.

И тут Мойра крикнула:

— Там, Хат, сзади!

Дэвид уже вышел из броха и заметил, что Мойра указывает куда-то в сторону. Он резко развернулся, заслонившись юным пленником.

Стрела пропела моментально, Дэвид даже уловил миг, когда дернулся и вскрикнул пленник. Из-за его плеча он увидел еще одного из нападавших. Совсем мальчишка, но с луком в руках. Однако второй юный дикарь уже понял, что попал в своего, и, в отчаянии выронив лук, кинулся вперед с горестным криком:

— Хемиш мой! Хемиш!

Но не добежал, а замер в нескольких шагах, растерянный, всклокоченный, ощерившийся, как дикий кот. Потом выхватил из-за пояса длинный скин-дху и сделал еще шаг. Дэвид смотрел на мальчишку, удерживая оседавшего в его руках юнца, а потом приказал, властно и решительно:

— Положи нож, парень. Если не хочешь, чтобы с твоим приятелем поступили дурно.

Дэвид уже сообразил, что неумелый стрелок пусть и быстро пустил стрелу, но попал сотоварищу, названному Хемишем, в плечо, и тот скорее испытал шок от боли, чем был серьезно ранен.

— Я сказал, положи нож, — повторил Дэвид, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. — Мы просто поговорим. Я не нападаю на мальчишек, если они ведут себя достойно.

— Но ты вошел в полую башню! — взвизгнул юный дикарь. — Ты вошел в брох наших духов-прародителей!

— Как зашел, так и вышел. А теперь угомонись. Видишь, ты пугаешь мою спутницу. Да и раненого тобой Хемиша надо перевязать, пока он не истек кровью.

— Не слушай их, Манго! — вдруг выкрикнул тот, кого удерживал Дэвид. — Они враги! Убей их!

Юный Манго, дрожа всем телом, по-прежнему сжимал нож, а Дэвиду вдруг стало грустно, оттого что ему опять пришлось ввязаться в драку с юнцами. Ну не убивать же их!

Неожиданно ситуацию разрядила Мойра.

— Прекратите препираться! — спокойно произнесла она. — Учтите, мы не враги и шли к вам как гости. Нас направил к Мак-Ихе настоятель Гилберт из обители Святого Колумбана. И он не говорил, что здесь проживают горцы, готовые броситься с оружием на мирных путников. Мне горько и стыдно, что ваш отец так дурно воспитал вас, раз вы не отличаете врагов от гостей. Или вы не знаете закон Хайленда, что гостя надо принимать радушно, даже если он пришел с отрубленной человеческой головой под мышкой? Ибо кто знает, может, у него были причины отрубить голову этому человеку.

В ее голосе звучала сталь, а сама она стояла, как фея этих мест — в ярком пледе, с рассыпавшимися по плечам светлыми кудрями и осанкой владычицы. Раненый Хемиш, удерживаемый Дэвидом, повернул к ней голову, а юный Манго опустил руку с ножом.

— Так вы гости отца Гиба? — наконец произнес Манго. — Тогда милости просим. Но разве настоятель не говорил, что в полую башню Мак-Ихе чужакам доступ запрещен?

— Он не сказал, что брох принадлежит Мак-Ихе, — шагнув вперед, ответила Мойра. — Видимо, он считает, что полая башня не столь важна, если не обмолвился об этом ни словом.

Почти висевший в руках Дэвида Хемиш упрямо и зло повторил:

— Но этот чужак вошел в нашу башню!..

Он хотел еще что-то сказать, но Дэвид наконец отпустил его и юноша осел на колени. Он застонал, держась за правое плечо, откуда торчала оперенная стрела.

— Вы несносны! — топнула ногой Мойра. — Если вам так важно, чтобы брох не посещали чужаки, надо было встретить нас у входа и объяснить толком, а не прятаться в зарослях папоротника. Поверьте, мы достаточно учтивы, чтобы обратиться к вам с речью, а не хвататься сразу за оружие.

— Всякий, кто оскверняет наше святилище, должен быть наказан! — упрямо твердил Хемиш. — Так говорит наш отец.

Наш отец, сказал Хемиш. Эти дикари и впрямь были схожи, как братья, — оба невысокие и коренастые, темноволосые и голубоглазые. И грязные.

— Но отец не говорил нам сражаться с гостями, — задумчиво произнес более юный Манго. И добавил с гордостью: — Наш отец — Ангус Каррак Мак-Ихе.

— Значит, к нему мы и идем, — подытожил Дэвид.

После этого какое-то время они были заняты, вынимая острую зазубренную стрелу из плеча Хемиша, и тот сопел и стонал сквозь зубы, но при этом посматривал на Мойру, словно злился, что тут женщина, которая видит его страдания. Да еще и уверяет, что парню просто повезло, что стрела брата не сразила его наповал.

Когда с перевязкой было покончено, Мойра спросила:

— Сможешь идти? — И, не дождавшись ответа, добавила: — Конечно, сможешь. Ты ведь уже взрослый, чтобы не скулить и не плакать от столь пустяковой раны.

Все же она знала, как с ними разговаривать. И Хемиш с Манго уныло двинулись вперед, указывая гостям дорогу. Дэвид даже слышал, как Манго сказал брату:

— Эта женщина права в том, что не стоило сразу нападать на них. Они ведь не выглядели как враги.

— Но они вошли в нашу башню, — уже без прежней ярости отозвался Хемиш. Потом добавил: — Ох и достанется нам от родителя…

Ангус Каррак и впрямь отпустил обоим своим отпрыскам по хорошей затрещине, когда узнал, что случилось. К гостям он отнесся радушно, правда, Дэвиду не понравилось, как Ангус смотрел на Мойру — пристально, внимательно, изучающе. Впрочем, она всегда привлекала внимание мужчин, с этим надо смириться. Окинув женщину взглядом, Ангус словно вспомнил, что он радушный хозяин, и велел жене подать гостям по чаше сыворотки. И только после этого пояснил, из-за чего весь шум насчет полой башни.

— Этот брох — наше святилище, которое мы обязаны оберегать. Раньше Мак-Ихе владели тут всем, — сделал он широкий жест. — Но уже несколько поколений прошло, как мы стали септом возвысившихся Маккеев, которые подмяли под себя всех. До этого у нас была долгая вражда. Но и ныне Маккеи вынуждены считаться с нами и нашей свободой, чтобы заручиться нашей дружбой. Иначе… Вы сами должны понимать, что такое имя, как Мак-Ихе[10], так просто не дается.

При этом он гордо выпрямился и посмотрел на гостей с явным вызовом. Ангус Каррак был типичный кельт — темноволосый и голубоглазый, коренастый и не больно высокий, но державшийся с надменностью монарха. Под его рукой было не так уж много людей — в долине, где располагалось их селение, можно было насчитать только семь-восемь хозяйских дворов, но все жившие тут горцы были родичами. Ангус сказал, что и за соседними возвышенностями, почти до озера Лох-Шин, самого большого здесь, тоже живут Мак-Ихе. И добавил, что раньше владения их клана простирались далеко на север и везде их знали как грозную и опасную силу.

Дэвид слушал горделивого горца со спокойным почтением, но про себя подумал, что, видимо, эти Мак-Ихе были еще те разбойники и предпочитали нападать именно в темное время, что среди горцев Хайленда считалось признаком дурного нрава и было не в чести. Наверняка Маккеям пришлось немало повоевать с этими ночными разбойниками, прежде чем они взяли над ними верх и смогли подчинить. Теперь Мак-Ихе было немного, но они помнили свое прошлое и гордились им.

— Мы не только были известны своими вылазками под покровом темноты, но и тем, что тьма покровительствовала нам, — все так же величаво говорил своим гостям восседавший на простой деревянной плахе Ангус Каррак, пусть и в простом пледе, но с осанкой повелителя. — Ибо мы в родстве с темными духами этих мест! Некогда одна женщина, ее звали Донада, пошла ночью искупаться в ручье, и там ее соблазнил древний дух ночи. От него она и понесла. Было это давно, когда люди не знали креста и спасительной веры, но что поделаешь, если темный дух послал нам ловкость и силу с частицей своей крови? И мы почитаем его. Люди говорят, что порой он выходит из броха, но лично я никогда его не видел. Однако мы помним о родстве и время от времени приносим в башню цветы и плоды нашего труда. Думаю, дух не оставит нас своей милостью и в дальнейшем. Ибо ночь — любимое наше время. Время любви и набега, время песен и колдовства. И я клянусь в том спасением своей души!

И Ангус широко перекрестился.

Забавно это было — говорить о темных языческих духах и при этом совершать крестное знамение. Но в этом краю подобное, похоже, никого не удивляло. Сам Ангус, пусть и тесно общавшийся с настоятелем монастыря, явно гордился тем, что одна из его прародительниц сошлась с духом ночи. Или попросту подгуляла, а потом уверила родичей, что у нее связь с загадочным существом нелюдского мира, шепнул Дэвид Мойре. Та, судя по всему, считала так же, ибо закусила губу, пряча усмешку. Мойра и сама знала немало таких историй, поэтому лишь почтительно кивала, слушая Ангуса Каррака. Он же, видя, как на него смотрит эта дивная красавица, еще больше хорохорился. Он был зрелым человеком, в его темных волосах посверкивала седина, а на щеке остался грубый шрам от старой раны, но порывистость его движений и звонкий, веселый смех были как у молодого. Глава Мак-Ихе имел двух взрослых сыновей; его первая супруга умерла три года назад, а он, устав вдоветь и понимая, что дому нужна хозяйка, сговорился с женщиной Маккеев, хорошенькой Евой из дальнего селения. Прошлой осенью он увез ее, по сути выкрал, словно юноша в пору первой жаркой влюбленности.

— Но я и был влюблен в мою Еву, — смеялся Ангус, нежно обнимая свою миловидную белокурую жену, которая качала у груди их дочь. — А наша малышка Донада — мы назвали ее в честь прародительницы рода Мак-Ихе — пошла в Мак-Ихе, дитя ночи. Видите, какая темненькая!

Несмотря на свою кичливость, Ангус понравился Дэвиду. Как и сам он понравился главе селения, несмотря на то что вступил в стычку с его сыновьями. Что же до того, чтобы поскорее препроводить их в епископство в Элгине, то Ангус Каррак лишь отмахнулся.

— Этот гоблин, отец Гиб, много на себя берет, решив, что я, только вернувшись по его поручению из епархии, снова погоню своих лошадок в такую даль.

Дэвиду впору было растеряться, но он только рассмеялся, услышав, что Ангус сравнил преподобного Гилберта с уродливым духом гоблином. Очень верное сравнение. Ангус же, увидев, что Дэвид смеется, тоже захохотал и предложил пришлым пожить в селении Мак-Ихе, пока он сам передохнет от поездки и побудет со своей семьей. Ну а уж потом можно будет трогаться в путь.

Устраивало ли это Дэвида? Он подумал, что слишком засиделся в горах Хайленда, что в мире есть дела, к которым он причастен, и что ему надо спешить. Но когда он сказал, что готов заплатить главе рода, если тот не будет тянуть и поскорее отвезет их в Элгин, тот только пожал плечами на это предложение.

— Ммфм… — издал он фыркающий звук. — Говорю же, лошади устали. А они мне что мои милые деточки, их любить и жалеть надо. Ладно, Хат, прибереги свою прыть на потом, а я пока найду чем тебя занять. Говоришь, ты из Маклейнов? Слыхивал я в Элгине, что мужи этого клана одни из лучших воинов в Шотландии. И то, как ты с моими пареньками расправился, тому подтверждение. Я ведь своих ребят сам натаскивал, а с тобой они ничего не смогли сделать.

— И хорошо, что не смогли, — вставила слово Ева. — Или ты хотел, Ангус, чтобы твои ребята опозорились на всю округу, нанеся вред гостям?

Сами ребята при этом довольно неприветливо посмотрели на молодую мачеху. Хемиша вообще познабливало после ранения, и он рано ушел почивать. Манго же, видя, как приветливо держится отец с Дэвидом, тоже подсел к ним, спрашивая, научит ли тот его, как, будучи безоружным, победить соперника с копьем. Ведь копье — излюбленное оружие Мак-Ихе, а оказалось, что гость легко справился с вооруженным воином с помощью одного пледа.

Ангус довольно снисходительно отнесся к тому, что его сын напрашивается к гостю в ученики. Он и сам был не прочь поупражняться с оружием, даже сказал, что за уроки будет кормить и поить его со спутницей так, как и у Маклейнов их, наверное, не угощали. По сути Ангус был обычным горцем Хайленда — много гордости и мало денег. Хотя сам он считал себя богачом уже потому, что разводил коней. Он показал Дэвиду нечто вроде конюшни — окруженный плетнем загон под навесом, где стояли шесть крепких лохматых лошадок. Это были обычные горные пони, но Ангус не мог нахвалиться и, поглаживая каждую из них, рассказывал о достоинствах и норове животных, называл клички. А еще у него было стадо коз, шерсть которых шла на сукно для одежды, а молоко… Он уверял, что такой сыр, какой изготовляет его жена, еще надо поискать. Ну и коровы — Ангус похвалился, сколько в его стаде голов скота. Конечно, клансмены Мак-Ихе вместе со своими бычками и коровами обязаны пасти и охранять на горных выпасах и скот Маккеев, но то, что Маккеи доверяют такие стада родичам Ангуса, указывало, что Мак-Ихе в доверии и чести у вождей.

Ангус был говорлив и суетлив, болтал без умолку, да еще старался представить гостям всех, кто жил в округе. Трое были его братьями, еще трое — ближайшими родственниками, а когда с выпасов придет его младший брат Эррол, гости узнают, что лучшего барда нет во всех землях Стратневера!

— Да угомонись ты уже!.. — порой останавливала бахвалившегося мужа белокурая Ева. — Не видишь, наши гости утомлены. Что и не диво, учитывая, какой путь они прошли от обители братьев-францисканцев.

Было заметно, что Ева имеет влияние на супруга. Как и понятно, что, нигде не бывавшая, кроме окрестных холмов, эта женщина поражена, что путники прибыли к монастырю Святого Колумбана по морю.

— Никогда не видела моря, — призналась она Мойре. — Я не бывала даже в монастыре отца Гилберта, он сам приезжал сюда, чтобы освятить наш брак с Ангусом. Иначе моя родня могла потребовать вернуть меня обратно.

Ева поведала ей, что она уже была замужем, когда познакомилась с Ангусом. Но муж ее получил ранение на охоте, от которого не смог оправиться, и она овдовела. Детей в том браке у них не было, и, учитывая, что она осиротела и жила в семье бывшего мужа, тосковать по своей родне ей особо не приходилось. Появление же такого веселого и влюбленного в нее Ангуса Ева посчитала особым даром судьбы.

— Это так и есть, ведь я почти сразу понесла от него, — добавила Ева с улыбкой, глядя на свою маленькую дочь. — С прежним мужем я прожила семь лет, и все считали меня бесплодной. Благодаря Ангусу я смыла с себя это позорное пятно.

И через минуту спросила у Мойры, есть ли у той дети.

Мойра отрицательно покачала головой. Она давно смирилась с тем, что у нее не будет детей от Гектора Роя. Но и не особо жалела, помня напутствие матери, что дети просто высасывают жизненные соки из женщины. Но сейчас, видя сочувствие в глазах Евы, испытала нечто вроде потаенного стыда. Бесплодие считалось позором для женщины. Что бы там ни говорила Нора с острова Хой.

Мойра знала, что Хат выдал ее за свою вдовствующую родственницу, какую сопровождает в Элгин, где та собирается принять постриг в женском монастыре. Поэтому, когда стало смеркаться, их уложили отдельно друг от друга. В самом большом и, как считалось, богатом доме Ангуса не было даже подобия лежанки, как у тех же Макдональдов. Но здесь полагали, что это ненужная роскошь, и предпочитали спать прямо на брошенных на земляной пол охапках свежего вереска, покрытых козьими шкурами. Мойру уложили спать неподалеку от очага, где было теплее, в то время как Дэвиду постелили рядом с сыновьями Ангуса. Ночью он несколько раз поднимался к стонущему от разболевшейся раны Хемишу, и Мойра всякий раз просыпалась, словно опасаясь, что он подойдет к ней. Но Дэвиду как будто не было до нее никакого дела. А ведь вечером, когда они сидели у костра и рассказывали собравшимся Мак-Ихе о своем пути и том, что случилось на острове прокаженных — слушатели только охали и крестились, — она не раз ловила на себе его взгляд. Дэвид откровенно любовался своей спутницей. А еще она не забыла, как на ладье он говорил, что желает ее.

Но с утра Дэвид, казалось, не замечал Мойру. Он пообещал Ангусу, что подучит его парней владеть оружием, и теперь занялся обучением Манго, потому что мрачный и нелюдимый Хемиш все еще не владел правой рукой после ранения. Ангус понаблюдал какое-то время за их выпадами и отступлениями и тоже взял в руку палку — Дэвид считал, что, научившись разить палкой, справишься потом и с тяжелым клинком. Да и в учении меньше травм будет. А когда другие Мак-Ихе, пришедшие посмотреть на поединки, стали давать советы, Дэвид и им приказал взять палки. И очень скоро многие из них обзавелись ссадинами и синяками, хотя бои были учебными.

Ангус как-то заметил:

— Как получается, Хат, что ты один среди нас ходишь как новый серебряный пенни, без царапин и вмятин? Ммфм… И это несмотря на то, что Сыновья Ночи обычно славятся своими атаками на врагов!

Дэвид ответил совершенно серьезно:

— Я уже выучил все ваши выпады — прямые и разящие. Вы только ими и пользуетесь, причем в одном и том же порядке. В столкновении с умелым воином именно это вас и погубит. Можете напасть на меня втроем, и я справлюсь с вами быстрее, чем вы успеете запыхаться.

Его слова вызвали возмущение, перешедшее в глухой ропот. Который, правда, сразу стих, когда сначала Манго, потом его отец и один из братьев Ангуса оказались обезоруженными, а сам глава Мак-Ихе получил такой удар по запястью, что рука его опухла и он целый день не мог ею пошевелить. Зато наблюдавшая за поединком Мойра даже захлопала в ладоши, словно забыв, что она уже видела, как Хат умеет не просто демонстрировать ловкость, а и убивать противников.

Позже она спросила у Дэвида:

— Скажи, умение сражаться приходит с опытом или ты таким родился?

— Меня так научили, — ответил Хат. — А эти парни — обычные разбойники, привыкшие разить из засады. Но в открытом столкновении мало на что годны.

И действительно, Мак-Ихе, так любившие похваляться своими набегами, сразу сникали, если вспоминали, как их самих победили Маккеи. И хотя они давно жили под рукой вождя этого воинственного клана, однако не было похоже, чтобы Сыны Ночи при них возвысились, а больше были просто слугами Маккеев и охранниками их границ.

В селении Мак-Ихе все просыпались с петухами и принимались за труды: мужчины обихаживали скотину, ремонтировали строения, копали торф или отправлялись на охоту. В горах на выпасах они охраняли стада Маккеев и свою скотину, а их женщины ходили на взгорье доить коров, чтобы потом большую часть молока превратить в сыр и масло и позже отправить ко двору вождя Маккеев Ая Роя. Правда, трудиться на износ Сыны Ночи не привыкли, и, едва начинало вечереть, они откладывали оставшиеся дела на завтра и собиралась у какого-нибудь из домов, где вели неспешную беседу, пили эль, похвалялись былыми подвигами или строили планы о том, с кем могут сразиться в будущем.

Но даже в этой глуши шли разговоры о войне с Англией. Дэвид прислушивался к ним, понимая, что и тут мужчины готовы собраться и однажды выступить по приказу вождя, которым повелевает сам король.

Дэвид и раньше знал, что в этих отдаленных землях обычно не придавали власти Стюартов должного значения и жили своей обособленной жизнью. Но, как и Макдональдам, им было присуще некое почти мистическое уважение к верховной власти монарха. И когда Дэвид стал рассказывать, что сами Стюарты не более чем один из возвысившихся кланов, они восприняли эти слова с каким-то недоумением. А один старик даже сказал:

— Говоришь, нашего короля зовут Яков? Думаю, он хорош. Последние несколько лет были благополучными, значит, он справляется, и я отправлю сыновей сражаться за него, если он призовет.

Дэвид попытался рассказать им о врагах, против которых поведет их Яков Стюарт, — англичанах. Он поведал своим полудиким слушателям, какое у этих южан прекрасное оружие, какие надежные доспехи, какая мощная конница. И как упорно они умеют сражаться, сколько побед одержали. Горцы же славны лишь в коротком набеге — наскочили, нанесли удар и тут же отступили. И это не говоря о том, что у них нет таких защитных лат и длинных копий, как у англичан. Мак-Ихе слушали его внимательно, но потом заявили, что это не повод для страха. Сильный враг — это достойный бой. И слава.

— Или смерть, — мрачно изрек Ангус.

Дэвид даже решил, что вождь Мак-Ихе, бывавший порой где-то еще, кроме окрестных гор, что-то понимает и задумается.

А еще в этот момент Дэвид увидел стоявшую поодаль Мойру, внимательно наблюдавшую за ним. Ох, эта сообразительная фейри и ранее была свидетельницей его высказываний против затеянного Яковом похода, и она может задуматься, почему ее спутник, будучи из воинственного клана Маклейнов, всякий раз настаивает против выступления и пускается в рассуждения о том, что война с англичанами нежелательна для горцев. Если уже не задумалась.

То, что Дэвид не ошибся в своих предположениях, он понял, когда поздним вечером возвращался от ручья, в котором имел обыкновение купаться перед сном. Уже подходя к дому Ангуса, он увидел, что Мойра поджидает его, стоя у загона для коз.

— Хочешь подарить мне поцелуй, женщина, или просто поболтать? — спросил он, легко ущипнув ее за щеку.

— Поболтать, — отвела она его руку. И вдруг с присущей ей прямотой сказала: — Хат, ты хотел свести в войне кланы горцев, но против того, чтобы они шли в поход на англичан?

Она смотрела на него как-то странно и взволнованно дышала. Дэвид, прислонившись к плетню, ответил:

— Господь свидетель, но это и впрямь не их война. Они так далеко от Англии, страны, с которой намеревается помериться силами Яков Стюарт, что, кроме желания показать свою удаль, их ничего не может привлечь в ней. При этом не стоит забывать, что горцы даже понятия не имеют, как сражаются жители низин. Бесспорно, парни из Хайленда храбры и отчаянны, но даже если им в чем-то и повезет, то это будет кратковременная победа.

— Разве ты не понимаешь, что именно в войнах добывается слава мужей? А ты отговариваешь их от этого.

— Да, отговариваю. О женщина, ты даже не представляешь, сколько из этих клансменов полягут под английскими мечами. Сколько жен не дождутся своих мужей, сколько сестер — братьев, сколько матерей — сынов…

В его голосе звучала неподдельная печаль. Мойра стояла рядом, ночь была темной, и он не видел ее лица. Но слышал, как она судорожно вздохнула.

— Скажи мне, Хат, ты действительно сожалел бы, если бы пролилось столько крови горцев?

«Она что-то понимает», — догадался Дэвид, но ответил совершенно искренне:

— Клянусь христианской верой и спасением своей души, для меня весть о гибели кого-то из клана Мак-Ихе была бы не менее страшной и огорчительной, как и весть о чуме в этом краю. Поэтому я и стою на своем, уверяя, что, если они выступят на юг… многие уже никогда не вернутся.

Мойра ничего не ответила и пошла прочь. Но мысли о том, что сказал Хат, не оставляли ее, даже когда она устроилась на своем жалком ложе у слабо тлевшего очага. Она собиралась уснуть, но вскоре ее стали отвлекать стоны и всхлипы, доносившиеся из угла, где, как обычно, спаривались Ангус с женой. Это продолжалось довольно долго и, надо сказать, невольно возбуждало. В какой-то момент Мойра заметила, как со своего ложа поднялся Хемиш и вышел, резко откинув занавешивающую вход шкуру. Манго же преспокойно спал. А вот Хату, похоже, не было ни до чего дела — лежал тихо, как дремлющий кот: он вообще спал беззвучно. Однако когда немного погодя Ева несколько раз гортанно вскрикнула, прежде чем затихнуть, Дэвид приподнялся на своем ложе, стал взбивать изголовье. «А что, если бы сейчас он подошел ко мне?» — с невольным трепетом подумала Мойра. И ей вдруг снова припомнилось некогда приснившееся ей склоненное лицо Дэвида — в отсветах пламени, влажное и такое нежное…

Она услышала, как Ангус сказал жене:

— Не будем тянуть с женитьбой Хемиша до осени. Надо искать ему невесту в ближайшее время. Того и гляди, парень начнет к козам пристраиваться.

Если они живут в такой тесноте, то неудивительно, что Хемиш мается, слушая каждую ночь любовные стоны родных. Но большинство шотландцев так и живут — все вместе в одном продолговатом доме, и тут же загон для животных, куры, собаки. Она сама так жила на Хое. А потом… Но сейчас Мойре даже не верилось, что еще недавно у нее был отдельный покой с застекленным окошком и теплым камином с вытяжкой. Прошло около двух месяцев с тех пор, как она была важной особой, не знавшей тесноты и неудобств общего жилища. Помнила Мойра и о том, как на Скае она злилась, оказавшись в таких условиях, как сторонилась приютивших ее Макдональдов и отказывалась помогать им по хозяйству. Но тогда она только и жила надеждой, что ее вот-вот разыщет вождь Гектор Рой, увезет к себе и она опять будет его балованной девочкой, а в клане почитаемой госпожой, ни в чем не знающей нужды. Но время шло… и она по-прежнему вдали от своего покровителя-вождя… и как-то живет. Даже находит некое удовольствие в нынешнем своем существовании — ей интересно и весело. Откуда в ней такая перемена? Мойра опасалась признаться себе, что это потому, что рядом был Хат.

В любом случае в селении Мак-Ихе ее никто не видел мрачной или озлобленной. И если Ева звала гостью собирать лишайники на дальней стороне хребта, просила помочь засаливать в бадье грибы или мять коноплю, Мойра никогда не отказывалась. Хотя и Ева, и другие женщины вскоре поняли, что их гостья, собиравшаяся стать монахиней в Элгине, знатная особа, и обращались к ней не просто по имени, а всегда добавляли почтительное «мистрис».

— А ручки-то у тебя какие нежные, — заметила как-то Ева, любуясь тонкими запястьями и длинными пальцами Мойры. — Словно ты фейри, никогда не знавшая тягот и жившая в высоком замке.

«Как же ты близка к истине, голубушка», — думала про себя Мойра, но не спешила подтвердить догадку молодой супруги Ангуса.

Ева была довольно симпатичной молодой женщиной, но руки у нее и впрямь были грубыми — крупные, шершавые и покрасневшие от работы, а пальцы толстые и короткие, с широкими квадратными ногтями. Ева много трудилась, но часто и всегда охотно напевала во время работы. И неизменно была веселой.

— Когда на душе легко, весь мир с тобой в согласии, — беспечно говорила она. — И все благодаря тому, что со мной мой Ангус. О Пречистая Дева, раньше я и не знала, что можно кого-то так сильно любить! А ведь Мак-Ихе не так состоятельны, как Маккеи. И раньше я была куда богаче, когда жила со своим первым мужем. А вот счастья не было. И только с Ангусом я поняла, что жить в любви — это словно обрести крылья. Как у ангелов.

«Моя мать учила меня другому», — мрачно думала Мойра. Раньше она полностью следовала ее советам. Но теперь… теперь, вспоминая нравоучения Норы с острова Хой, она все больше понимала, что та была несчастной, озлобленной женщиной, чья жизнь не удалась. Возможно, Нора сама загнала себя в угол и поневоле оказалась в атмосфере вечного недовольства и раздражения. Уныние — один из смертных грехов, и Нора, ему подверженная, желала дочери добра на свой лад. И сейчас Мойра понимала, что ни за что не хотела бы повторить судьбу своей матери.

Но что ее ждет? Мойра переставала гадать о будущем, когда встречала Хата, который улыбался ей, приносил маленькие букетики цветов, помогал поднести ведро со свеженадоенным молоком или просто смотрел на нее и улыбался. А она вдруг замечала, что мир наполнен сиянием солнца, люди вокруг приветливы и дружелюбны, а у нее на душе хорошо и спокойно. А как же богатство? Роскошь? Удобства и почет, за какими она тосковала еще недавно? Теперь она не думала о них, однако и не торопила своего спутника в дорогу. Привыкшая взвешенно подходить ко всему и строить планы, Мойра сейчас словно застыла, наслаждаясь некой странной светлой радостью, которая поселилась в ее душе. И знала, что отчаянно не хочет, чтобы это ощущение проходило.

А еще ей нравилось общаться с Дэвидом, болтать с ним о всякой всячине, подшучивать, а то и огрызаться на его колкие шутки. Иногда она просто делала вид, будто не замечает его, хотя чувствовала, как он смотрит на нее своими яркими зелеными глазами. Правда, Хат не так уж часто смотрел на свою спутницу. Он много времени проводил с мужчинами Мак-Ихе, при этом, чем бы ни занимался Хат — объезжал коней Ангуса, соревновался в метании молота или плясал под звуки волынок, — он отличался особой удалью. Буквально за каких-то три-четыре дня он стал всеобщим любимцем в селении. Ангус даже ощутил нечто вроде зависти к ловкому чужаку.

— Вот когда придет с пастбищ мой младший брат Эррол, ты поймешь, что и среди Мак-Ихе есть ловкач, с которым тебе не справиться.

Ангус уже не впервые говорил о своем брате, но каждый раз одним упоминанием все и ограничивалось. Однако когда Эррол все же появился… он был в ужасном состоянии: избитый так, что лицо походило на один сплошной синяк, глаза заплыли, а туника висела лохмотьями. Он сильно прихрамывал и, когда говорил, сплевывал кровь с разбитых губ.

— Это были бешеные пастухи[11], — ответил он на расспросы о том, от кого пострадал. — Я не знаю, откуда они явились, но они угнали около дюжины бычков, а может, и больше… мне было недосуг сосчитать. И, клянусь духами этих мест, это была не только наша скотина, но и скот Маккеев.

— А где же ты был все это время? — рассердился Ангус.

Эррол лишь вскинул голову, чтобы посмотреть на брата из-под набрякших век.

— Думаю, мой вид должен тебе подсказать, где я прятался, брат. И учти, бешеных было около десятка. Лучше поставь свечу Деве Марии, что я вообще выжил после того, что они со мной сделали. Если бы я не свалился в лощину и меня не посчитали мертвым, я бы сейчас предстал перед святым Петром.

Ангус мрачно сказал, что им следует послать собак по следу, но Эррол заметил, что разбойники пришли на исходе ночи, и, пока он добирался сюда, уже давно взошло солнце, так что роса испарилась и след давно простыл. Однако он добавил, что готов поставить на заклад свою последнюю арфу, что бешеные пастухи погнали стадо за озеро Лох-Шин.

— К Мак-Мэтисонам, значит, к Сынам Медведя![12] — подскочил Ангус, приходя в ярость при одной мысли, что их ограбили разбойники из соседнего клана.

Эррол не был в этом уверен, но говорил, что воры наверняка попытаются сбыть животных в этом клане. В любом случае этим набегом Мак-Ихе был нанесен не только ущерб, но и кровное оскорбление, и надо было собираться в хэшип[13], чтобы отомстить и вернуть похищенное.

Дэвид все это время держался в стороне. Мойра, наблюдавшая за ним, в какой-то миг не удержалась, чтобы не съязвить:

— Думаю, ты доволен, что из-за этих коров Мак-Мэтисоны и Мак-Ихе могут начать войну. Ведь тогда и Маккеи вынуждены будут вступиться за свой септ. А разве не этого ты добиваешься — войны между кланами?

Дэвид хмуро посмотрел на женщину.

— Порой ты бываешь навязчива, как оса. Но что ты скажешь, женщина, если я сам отправлюсь с Мак-Ихе в хэшип и помогу им вернуть скотину?

Будто у него был иной выход! Будучи гостем Мак-Ихе, он был обязан помочь им, этого требовал закон благодарности за гостеприимство, и поступить иначе было бы просто позорно. К тому же Ангус Каррак надеялся на помощь искусно обращавшегося с клинком гостя и не скрывал этого.

Ангус тут же стал собирать своих клансменов, действуя с присущей ему живостью и решительностью. И часа не прошло, как мужчины Мак-Ихе вооружились и, закинув на спины свои круглые щиты, собрались у дома Ангуса, готовые отправиться в погоню за угонщиками. Женщины тоже пришли, многие были печальны, крестили своих мужчин, делали старинные охранительные знаки, но ни одна не смела заплакать. Все понимали, что их мужчин ждет опасное дело, но иначе они не могут поступить. В селении оставались лишь старики да разгневанный Хемиш: отец сказал, что сын еще не совсем оправился от ранения и он оставляет его за главного. Но даже такое назначение не остудило гнев юноши. Он со злостью пнул своего брата Манго, который просто сиял в предвкушении хэшипа, и воскликнул:

— Будь ты не столь неловкий стрелок… это я, а не ты, щенок, сейчас бы опоясался палашом и пошел на врагов!

Мужчины не стали тянуть с прощанием и сразу направились в сторону прохода между холмами, откуда вела дорога к озеру Лох-Шин.

Когда Дэвид уже двинулся вслед за ними, Мойра окликнула его:

— Дэвид!

Он словно споткнулся. Мойра впервые за все это время назвала его по имени!

Повернувшись, он смотрел, как она приближается.

— Я знаю, какой ты плут, Дэвид, — не поднимая глаз, произнесла молодая женщина. — И все же я буду молиться за тебя. Да хранит тебя Господь и приведет обратно живым и невредимым, — добавила она, медленно перекрестив его.

— Хорошо, я вернусь, — ответил он довольно сухо, хотя его кошачьи глаза как-то странно блестели.

Потом он ушел.

Глава 2. Дар Божий

После ухода мужчин в долине Мак-Ихе сразу стало тихо. Женщины привычно занимались хозяйством, но как-то вяло, словно им не хватало громких голосов мужчин, их споров, ругани и смеха, перекрикивания и кипучей энергии. И оставшиеся в селении женщины притихли, даже дети шумели меньше обычного.

На третий день женщины Мак-Ихе пришли к Хемишу с просьбой, чтобы он выделил им лошадей и взялся проводить к монастырю Святого Колумбана — они хотели помолиться за своих мужчин и заказать службу о благополучии их похода. Обычно в церковь женщин Мак-Ихе сопровождал Ангус, и они не сомневались, что и его сын поступит так же. Однако юноша ответил довольно резко:

— Отец не говорил, чтобы я давал вам его пони. Да и нет у меня желания тащиться к этим длиннополым святошам. Так что идите прочь. А ежели желаете нашим парням добра, отправляйтесь с подношениями в брох. Дух Ночи скорее поможет своим сынам, нежели церковники.

Однако женщины не унимались, вновь и вновь наседали на Хемиша, пока он просто не убежал от них по склону холма, как молодой олень.

Тогда они обратились к Еве:

— Повлияй на своего пасынка. Тебя он послушает.

Ева так не считала: Хемиш избалован отцом, да и ревниво к ней относится. Зато Ева была уверена, что если кто и повлияет на парня, то только мистрис Мойра — ее он почитает, видит в ней едва ли не высшее существо.

Однако в тот момент Мойры нигде поблизости не оказалось — еще с утра она отправилась на холмы, где местные жители установили свои ульи. Ева сама попросила гостью снять мед в сотах, заметив, что эту женщину как будто и пчелы не кусают — может, она и впрямь сродни маленькому народцу? Ведь известно, что пчелы не жалят тех, кто связан с эльфами и фейри.

Узнай об этих слухах Мойра, она бы осталась довольна. Ну а пчелы… Просто надо быть осторожнее, не снимать перчаток и не поднимать до срока тонкую ткань, какая покрывала ее лицо, свисая с широкополой соломенной шляпы. Но и покончив со сбором меда, она не спешила вернуться и устроилась на склоне, глядя на высившиеся вдали склоны гор. Она просидела так долго, словно прислушивалась к тому, что творилось в ее душе. Ибо уже поняла — с отбытием Хата на нее вдруг нахлынуло такое… нет, не успокоение, а какая-то вялость, равнодушие ко всему… тоска.

Мойра старалась разобраться, что ее томит. Она отдавала себе отчет, что попала под обаяние этого странного мужчины. Он был ее похитителем… но и спасителем, спутником, защитником. По сути он стал ей добрым другом. И все же она думала о нем куда больше, чем следовало бы. Она увлеклась им? Однако случалось, что Мойра и ранее увлекалась красивыми, сильными парнями. Насколько это было возможно, учитывая, что она была женщиной вождя Маккензи. Гектор Рой был ревнив, и, если его Мойра на ком-то задерживала взгляд или с кем-то более приветливо общалась, он мрачнел и усылал неугодного под каким-нибудь предлогом. Мойру его ревность лишь забавляла. Разве посмеет она обмануть человека, которому обязана, под защитой которого живет? А эти мимолетные увлечения… Так, немного волнения в крови, вспышка неподотчетного веселья и игривости, и только. Теперь же Гектора Роя рядом не было. Мойра, как и раньше, рассчитывала, что однажды вернется к нему, однако заметила, что постепенно это желание стало каким-то блеклым, неясным. К тому же она была задета тем, что влюбленный вождь Маккензи не смог разыскать ее и вернуть. Конечно, Дэвид хитер и все продумал, когда выкрал ее. Но за время, что прошло с тех пор, она ни от кого не слышала, что могущественный барон Кинтайла Гектор Рой Маккензи разослал повсюду клансменов, дабы разыскать свою фейри. Зато известно, что он примирился с Манро, готовится к войне и даже с Церковью наладил отношения, получив от нее благословение. Раньше церковники предвзято относились к живущему с двумя женами Гектору, а теперь… Мойра неожиданно поняла, что вождю Маккензи нынче выгодно ее исчезновение и, возможно, он смирился с ним. Или решил, что она сама сбежала от него. Это может озлобить его и отвратить от Мойры. А может, она не так уж дорога Гектору Рою, как надеялась?

Но мысли о Маккензи как приходили, так и исчезали. Сейчас молодую женщину куда больше интересовал Хат. Загадочный, полный обаяния и дерзости хитрец, чувства которого по отношению к ней Мойра не могла понять. Некогда Хат сказал, что желает ее, хочет с ней близости, да и за проведенное вместе время он неоднократно мог взять ее силой, как обычно поступают похищавшие женщин горцы. Но Хат так не поступил. И Мойра решила, что его увлечение ею было лишь сиюминутной прихотью самца, которого потом отвлекли иные заботы и желания. Это даже разочаровало Мойру, она привыкла к тому, что легко покоряет мужчин. Но как покорить такого, как Хат? Да и стоит ли? Она ведь уже поняла, кто он. Чужак, иноземец, выдающий себя за клансмена Маклейнов.

Вздохнув, женщина подняла корзину с сотами и отправилась в долину Мак-Ихе. Но едва приблизилась к селению, как ее тут же окружили местные женщины, наперебой стали уговаривать повлиять на Хемиша, заставить его проводить их в церковь. Мойра понимала желание женщин, однако вынуждена была их разочаровать, пояснив, что сегодня уже поздно отправляться в дальний путь, даже если Хемиш даст им лошадей. Завтра же… Кто знает, что будет завтра? Но женщины продолжали настаивать на своем, и она все-таки решила поговорить с парнем. Не столько даже ради них, сколько ради него самого.

Солнце уже садилось, когда она обнаружила Хемиша за домом: парень вернулся с пустошей и теперь поправлял изгородь в загоне для коз. Хмуро посмотрев на усевшуюся неподалеку молодую женщину, он продолжал вбивать деревянной киянкой колья, на которых держался плетень. Но через время, чувствуя на себе взгляд Мойры, резко повернулся:

— Чего уставилась? Можешь не просить. Чтобы я послушался этих куриц и сам пошел на поклон к попам из обители…

— Но дело ведь не в поклонении францисканцам, не так ли, Хемиш? Ты ведь крещеный, и твой отец служит преподобному отцу Гилберту, так что можешь не рассказывать мне, что ты язычник, признающий только духов из полой башни. И ты отказался от поездки, потому что знаешь — ты настолько грязен и неухожен, что францисканцы просто не допустят тебя в храм Божий. И тебе из-за этого станет стыдно.

Юноша хотел что-то сказать, но едва не задохнулся от возмущения.

Мойра же продолжила: она понимает смущение парня, однако он и впрямь запустил себя и от него так несет хлевом, что даже сам Ангус подозревает, что его сын сходится с козами. К тому же он переживает, что Хемиша трудно будет женить, ибо ни одна женщина не подпустит к себе такого грязного, как подземный гном, парня. Более того, наверное, и дух Ночи из полой башни никогда не явится к похожему на козлоподобное существо мужчине, каким стал сын главы рода Сынов Ночи.

Мойра специально дразнила Хемиша и, даже когда тот стал потрясать своей киянкой, говорила с ним мягко и спокойно. Ева, наблюдавшая за ними со стороны, видела, как юноша в конце концов отбросил свое орудие и сел, обхватив колени и опустив голову. Мойра села рядом, они о чем-то разговаривали, потом она поднялась и пошла к Еве.

— Приготовь мыла, Ева. Хемиш согласился помыться. И надо еще как следует обработать ему голову щелочью — парень весь завшивел.

Ева была поражена: она не единожды говорила мужу, что его сын ужасно выглядит, но тот лишь отмахивался: дескать, когда придет время, Хемиш сам поймет, что с ним не так. И вот Мойре удалось за какие-то полчаса принудить злобного мальчишку к повиновению. И Ева подумала, что гостья, наверное, и впрямь фейри, которой не смеют отказать обычные смертные.

Не только Ева, но и другие женщины Мак-Ихе были удивлены, узнав, что злобный Хемиш дал свое согласие. Когда он вымылся в ручье, а позже позволил обработать голову и даже выстричь колтуны, то неожиданно оказалось, что парень довольно хорош собою. Обласканный и размякший от всеобщего расположения и похвал, Хемиш вышел к вечернему костру, и даже пожилые члены клана выразили ему свое одобрение, позволив сидеть рядом с ними.

Тем вечером Мойра рассказывала Мак-Ихе историю о рыцаре Тристане и его женщинах — Изольде Белокурой и Изольде Белорукой[14]. История любви рыцаря к прекрасной белокурой Изольде, жене короля Марка, взволновала слушателей, но они решили, что эта любовь была греховной. Тристан сам повинен в своих бедах, раз не оценил такую женщину, как его жена, нежная и преданная Изольда Белорукая. Когда же они спросили у Мойры, откуда она знает это сказание, то были удивлены, узнав, что мистрис прочитала историю в книге. О, они слышали о книгах, но считали, что разобраться в том, что там написано, могут только ученые монахи. А тут сидящая рядом с ними чужачка уверяет, что обучена этой науке. По сути колдовству, как они полагали, пусть и освященному Церковью, раз уж в обителях так почитают грамотность. Один старик даже сказал Мойре:

— Слышал я, что вы собираетесь принять постриг в женском монастыре в Элгине. Выходит, вы важная особа, мистрис Мойра, если решили посвятить себя Господу и Деве Марии. Ибо тот, кто уходит от мира ради подобного служения, достоин всяческого уважения. А вы еще такая… Не пить мне вересковой медовухи, если вы не станете в обители Элгина матушкой настоятельницей!

Мойра улыбнулась: это было бы достойно для нее, ибо настоятельница не только значимая особа, но и к тому же ни от кого не зависящая.

Но тут сидевшая неподалеку Ева расхохоталась и заявила, что вряд ли гостья решит покинуть этот мир и стать одной из невест Христовых.

Мойра холодно посмотрела на нее. А та, словно не замечая недовольства в ее взгляде, уверенно повторила, что вряд ли мистрис Мойра готова к постригу. И даже хитро подмигнула ей, как какой-то простушке.

В ту ночь Мойра плохо спала: ее постоянно будило хныканье малышки Донады, у которой резались зубки. Ева то и дело начинала петь ей колыбельную — дикую и печальную, в которой слышалось завывание морского ветра и шелест засохшего вереска. Именно такие гэльские колыбельные поют матери на Оркнейских островах своим детям. Может, поэтому Мойра спала урывками и в ее тревожном сне к ней вновь приходила ее мать, Нора, которая все время повторяла: «Не позволяй себе полюбить! Любовь губительна для женщины! Влюбленная женщина становится зависимой и может разрушить свою жизнь, если отдаст сердце мужчине!»

Утром Мойра поднялась позже обычного. В жилище никого не было, и она просто уселась у порога, переступив через корзину с торфом и отодвинув бочонок с соленьями. Правда, бочонок она тут же придвинула обратно: в нем хранились засоленные с травами грузди, от которых шел такой упоительный аромат, что женщина не удержалась и достала пару грибов. Выдержанные в самую меру, они имели просто изумительный вкус!

Вокруг было тихо. День стоял удивительно ясный, половина перевала за долиной Мак-Ихе была залита солнечным светом, вторая пребывала в глубокой тени. Зеленые склоны поросли высокой, упругой травой, которая волновалась на ветру. В ярко-синем небе легкие облака казались тончайшей, развеянной ветром мукой, неподалеку по воздуху медленно плыла какая-то неведомая птица, а единственным звуком было журчание ручья, протекавшего рядом с домом.

Вскоре послышался голос Евы. Молодая мать шла от сарайчика, где хранилось молоко, ее дитя было привязано у женщины за спиной при помощи пледа, а в руках она несла крынку со свежевзбитой сметаной.

— Я не стала будить тебя раньше срока, мистрис, — сказала Ева, усаживаясь рядом на крылечке. — Негодница Донада устроила нам беспокойную ночку, но сегодня она как солнышко. Правда, она у нас красавица?

Последнее было не столько вопросом, сколько утверждением. Мойра ответила лишь легким кивком — она не испытывала особой тяги к детям. Вот и сейчас она уклонилась от предложения молодой матери принять у нее малышку, зато взяла крынку и, зачерпнув большой ложкой сметану, начала осторожно есть. А потом достала еще грибов — их острый вкус словно оттенял нежность сметаны.

— Не могу удержаться, чтобы не съесть еще грибочек, — пояснила она Еве.

— Да, я заметила, — отозвалась та, улыбнувшись. — Признаться, когда я носила под сердцем дитя, то тоже не могла удержаться, чтобы не попробовать солений. Уж так хотелось, так хотелось!..

Мойра сперва никак не отреагировала на ее слова, но Ева хитро подмигнула и добавила:

— Потому я вчера и сказала, что не верю, что ты примешь постриг. Ведь беременных женщин не берут в монахини.

Мойра повернулась к ней. Она залилась краской, затем побледнела, а от страха и стыда, охвативших ее, к горлу подступила тошнота.

— На что ты намекаешь, Ева? — Голос Мойры был хриплым, словно у нее пересохло во рту. Но все же она смогла произнести: — Нет, это невозможно. Это было бы чудо… как у Девы Марии!..

Ева стала серьезной:

— Не кощунствуй, мистрис. Мне-то лгать незачем. — И добавила с улыбкой: — Говорила же вчера, что матушкой настоятельницей тебе не быть. Просто матушкой — да. Этого не избежать, когда носишь дитя под сердцем.

Мойра ничего не ответила, резко поднялась и пошла прочь. Хотя сама не понимала, куда идет…

Опомнилась она, когда забрела в соседнюю долину. Вокруг были дикие места, Мак-Ихе приходили сюда порой поохотиться, да и сейчас на склоне то и дело мелькали среди папоротника темные спинки кроликов, а совсем рядом вспорхнула цесарка. Но Мойра их не видела, она не видела ничего. Опустившись на землю, молодая женщина сжалась, стараясь изо всех сил преодолеть отдышку, вызванную испугом. Ей надо все продумать и понять. Но как же это страшно!..

Поначалу Мойра пыталась убедить себя, что Ева сказала глупость. О, эти женщины! Им лишь бы болтать о чем-то, не особо задумываясь! Она, Мойра, не могла быть в положении! Она имела близость только с Гектором Роем, но вождь Маккензи давно стал калекой. Да, они спали вместе, однако между ними не было ничего, что привело бы к зачатию. А больше она ни с кем… Ни с кем?.. И опять в памяти женщины всплыло мокрое от пота лицо Дэвида, который, склонившись, нежно смотрел на нее. Но это было как сновидение! Она не помнит, чтобы отдавалась ему. Однако все ли она помнит?

Ответ напрашивался сам собой: она была в беспамятстве, когда болела у Макдональдов во время пребывания на Скае. Именно там Дэвид объявил, что похищенная им женщина является его супругой. Правда, когда он попытался возлечь с Мойрой, она разгневалась и прогнала его, и он сразу же отстал. Да и вообще, Мойра считала, что каков бы ни был хитрец этот Хат, он все же достаточно благороден, чтобы взять женщину против ее воли или когда она без сознания. Но не ошибается ли она в нем?

Мойра стала вспоминать, когда у нее были последние месячные. По сути больше двух месяцев назад, еще до охоты, во время которой ее похитили. Однако позже, когда они плыли с Дэвидом на ладье по проливу Минч, ей одно время казалось, что она кровит. Тогда Мойра очень волновалась, понимая, что попала в неудобное положение, пребывая на одном судне с чужим мужчиной. И она даже обрадовалась, когда поняла, что ошиблась. А ведь ей стоило насторожиться, коль все прошло так скоро… если вообще что-то было. И кроме того, ей нужно было обратить внимание на то, как у нее порой ноет и наливается грудь, как ее мутит по утрам от запаха пищи. А теперь эти моченые грузди, какие она поедала с таким аппетитом, словно в жизни не пробовала более вкусного лакомства. Женщины говорят, что так и бывает, когда ты в положении. Мать Мойры тоже ела одну соленую треску, когда носила очередное дитя. И сама Мойра, как только приехала жить к Маккензи, всякий раз задумывалась об этом, ведь Гектор, будучи тогда полным сил мужчиной, каждый день покрывал ее на ложе. Мойре их соития не нравились, вождь был тяжелым, торопливым, его грубоватые прикосновения раздражали ее, и она лишь терпела их. Поэтому, когда он получил ранение и вынужден был признаться, что уже не сделает ей ребенка, она — да простит ее Пречистая Дева! — даже почувствовала облегчение. К тому же влюбленный в нее вождь, потеряв мужскую силу, больше внимания стал уделять ласкам, и она неожиданно стала получать удовольствие от того, что он с ней делал. Гектора это радовало. Он говорил, что будет ласкать ее как угодно, только бы она оставалась ему верна. И она была ему верна. Ее даже радовало, что теперь она точно не забеременеет. Мойра оставалась такой же по-девичьи стройной, ее красота доставляла ей удовольствие, а если кто-то говорил, что фейри бесплодна, она не придавала этому значения.

И вот теперь…

— Это всего лишь ошибка. Глупая Ева придумала невесть что. Но если все же это так…

Почему-то сейчас Мойра отчетливо вспомнила, как Бригитт с острова Скай скабрезно подшучивала над ней, когда она была больна. Что она говорила? «Морочишь голову своему мужу: то любви требуешь, то гонишь его от себя. Нечего сказать, славную жену украл для себя такой славный парень, как Хат!»

Тогда Мойра думала, что это пустая болтовня недалекой островитянки. Но теперь она поняла, что женщина Макдональдов знала, что произошло той ночью, когда Хат принес свою пленницу. И лицо Дэвида над ней… оно оттуда, из той ночи. Но как он посмел воспользоваться ее слабостью?! А потом все намекал, что не прочь сойтись с ней. Он взял ее слабой и беспомощной, но позже, когда она воспротивилась его желаниям, просто изображал из себя достойного мужчину. О да, она считала его достойным, она научилась его уважать, верила ему…

Но если она беременна… Мойра понимала, что такой она уже не сможет вернуться к Гектору Рою, гордому вождю Маккензи. А этот Дэвид Хат вряд ли позаботится о ней. Ведь даже намекая, что она мила ему, он ни разу не заикнулся, что готов связать с ней свою жизнь. Нет, он то и дело прикидывал, куда ее можно пристроить: передать Эхину Манро, отвезти в монастырь… Все это теперь не имело никакого смысла. Обесчещенная одинокая женщина, беременная невесть от кого нагулянным ребенком, никому не нужна!

О, этот зеленоглазый, похотливый Хат должен ответить за все! За ее разрушенную жизнь! За то, что сделал с ней!

Мойра застонала, глухо и болезненно. Она снова сжалась, ее мутило. Это состояние было отвратительным.

— Будь ты проклят, мерзавец! — прошипела она сквозь зубы.

Хуже всего была неизвестность. Появление в ее судьбе Дэвида превратило ее жизнь в непрерывную цепь непредсказуемых событий, порождавших в ней неуверенность и боязнь будущего. А ведь раньше Мойре казалось, что она сама в силах принимать решения и даже заставлять других подчиняться ее воле. Теперь же… Все, что ей оставалось, — это ждать своего погубителя…

Мужчины Мак-Ихе вернулись через пару дней. Выглядели они довольными: им не только удалось вернуть угнанный скот, но и присовокупить к нему полдюжины коров своих соседей Мак-Мэтисонов и крупного быка-производителя с крутыми завитками на мощных рогах.

— Правда, трое из нас ранены, — подытожил Ангус перед собравшимися. — Но, клянусь нашим духом-прародителем, потерь было бы больше, если бы не наш Хат. Ох, как же он умеет сражаться, видели бы вы! Эй, а где сам зеленоглазый?

Ева сказала, что тот уже отправился разыскивать мистрис Мойру. В последнее время эта женщина словно сама не своя, сторонится всех, уходит невесть куда.

— Сдается мне, что эта белокурая фейри… — И Ева склонилась к мужу, чтобы негромко закончить фразу.

— Ммфм… — привычно фыркнул тот. — Ну, с женщинами такое бывает, — кивнул он.

И больше не думал об этом: главе рода надо было раздать коров своим сородичам, позаботиться о раненых, а еще устроить пир в честь благополучного исхода хэшипа. А еще следовало выставить стражей на холмах: Сыны Медведя наверняка возмутятся, что соседи угнали их живность, и могут нагрянуть с ответным визитом.

Дэвид тем временем устроился за ракитовой рощей у ручья: он уже смыл с себя кровь, грязь и пот, выстирал одежду и теперь в ожидании, пока она подсохнет, занимался обработкой пореза над коленом. Ничего серьезного, рана была чистой и ровной, похоже, скоро заживет.

В этот момент он услышал, как кто-то идет через рощу, и прикрылся еще влажным пледом. Только увидев, что это Хемиш, он вновь разложил ткань на нагретых солнцем камнях и стал наблюдать за приближающимся юношей.

Надо же, после того, как его отмыли, Хемиш казался даже красавчиком. И волосы его были не черными, а мягкого каштанового отлива. Челка ровно подрезана над бровями, у висков волосы заплетены в две аккуратные косицы, более длинные, чем остальные пряди, укороченные сзади до плеч. Дэвид уже слышал, что это Мойра постаралась привести его в надлежащий вид, как слышал и то, что этот дикий парень с охотой слушается ее.

Хемиш уселся неподалеку и стал разглядывать Дэвида, его жилистое тело, квадратики мышц на животе, покрытые темной порослью пластины груди, длинные мускулистые ноги. Сквозь легкий загар на теле Дэвида то там, то тут виднелись светлые полоски шрамов.

— Ох, какой же вы! Клянусь духом Ночи, вы наверняка не в одной сече проявили себя. Как вспомню, что посмел напасть на вас, а вы так легко меня обыграли!.. Да и отец божится, что в бою вам нет равных.

Дэвид стал накладывать повязку поверх пореза на ноге.

— Что тебе надо, парень?

Хемиш вдруг сказал:

— Ева говорит, что вы женитесь на мистрис Мойре. Дескать, все эти разговоры о ее пострижении лишь отговорки. Вот я и думаю, каково это — взять себе в жены фейри? Боязно, наверное. Или вы думаете, что если предстать с ней перед алтарем, то все нечеловеческое из нее будет изгнано святым духом?

— Думаю, ты мелешь вздор, Хемиш.

Юноша умолк, однако не уходил, по-прежнему сидел в сторонке, а когда Дэвид стал облачаться в уже просохший плед, даже учтиво помог ему расправить складки. Ишь как его Мойра вымуштровала, чисто паж при рыцаре.

Когда Дэвид был уже готов, Хемиш опять как-то заискивающе посмотрел на Хата.

— Я вот что хотел сказать. Если вы с ней не сговоритесь… Ну, с Мойрой. Отец твердит, что мне пора жениться. Так вот, я бы взял ее за себя. Даже в церковь к алтарю с ней пошел бы.

Дэвид закусил губу, чтобы не расхохотаться. У парня было такое умоляющее лицо. Ну и Мойра хороша! Очаровала паренька в два счета.

— Пойду я, Хемиш. Надо же мне обсудить все с Мойрой. Где она может быть, не знаешь?

И опять услышал, что в последние дни она какая-то странная. Всех сторонится, от работы уходит. Но Ева ее сильно и не заставляет. Говорит, что, видать, у мистрис Мойры такое время сейчас. Женщины, они ведь странные и хорошо друг друга понимают.

Женщины — может быть, а вот Дэвид никак не мог понять свою спутницу. Еще недавно она была такая милая. И как она произнесла его имя при прощании! Дэвид все прошедшие дни вспоминал, какой у нее тогда был голос, взгляд… Он думал о ней, когда лежал в зарослях вереска в засаде и когда отдыхал после перехода со скотом по чужим землям, и всякий раз душа его начинала ныть от сладкой тоски по ней. И он надеялся… Да на что, собственно, он надеялся? Просто вдруг понял, что без нее ему тоскливо и безрадостно. Околдовала его чертова девка, волшебная фейри. А может, просто привык он к ней.

Но о том ли ему сейчас думать? Он вспомнил, что говорил пленный клансмен Мак-Мэтисонов, которого они связали, дабы тот не поднял шум, когда Мак-Ихе перегоняли через границы клана скотину: дескать, чем вы удумали заниматься, когда сейчас в Хайленде замирье и все готовы выступить на войну за короля? Разве не грешно в такое время воевать с собратьями? Тогда Дэвид осознал, что мешкать больше не имеет смысла, надо возвращаться. Но сначала он все же обязан пристроить Мойру. О, сколько раз он уже об этом думал! Может, и впрямь отдать ее Хемишу? Последняя мысль была ему отвратительна до дрожи.

Дэвид пребывал в некоем замешательстве, когда бродил по окрестным холмам и звал ее. И отчего-то сердце его сжималось. Он желал и побаивался этой встречи. А еще по пути он стал собирать попадавшиеся по дороге цветы — маргаритки, фиалки. Дэвид помнил, что этой женщине нравилось, когда он делал ей такие маленькие подношения.

— Мойра! — снова звал Дэвид, пока не увидел ее.

Она не откликнулась, хотя наверняка услышала его. Сидит себе среди зарослей вереска, гордо вскинув голову, словно королевна, и молча смотрит на него. Он залюбовался, глядя на ее лицо, красиво обрамленное светлыми волнистыми прядями, но потом заметил, что темные брови женщины нахмурены, а в глазах колючий блеск. Нет, совсем другой она была, когда прощалась с ним. Теперь же… Начинается! Ох, и не любил же надменных строптивиц Дэвид! На одной из таких он был женат. И даже уехал от нее за сотни миль, лишь бы не носить это гнетущее раздражение в душе.

Чуть прихрамывая, он поднялся к Мойре по склону и остановился неподалеку.

— Я вернулся. Со мной ничего не случилось, как ты и хотела. Твои молитвы были услышаны.

Мойра никак не отреагировала на его улыбку, просто смотрела — холодно и строго. Ее погубитель. Уверенный в себе, спокойный… и привлекательный. В каждом его движении кошачья мягкость и ленивая грация, густые темно-каштановые волосы гладкими прядями лежат на голове и слегка завиваются надо лбом и у крепкой загорелой шеи. Проклятье, он все еще вызывает волнение в ее душе. Но что он решит?

— Это тебе, — сказал Дэвид, протягивая ей цветы.

Она и не взглянула на них. Спросила ровным голосом:

— Ты ранен?

— А, это… — Он посмотрел на повязку, выглядывающую из-под килта. — Ничего серьезного, царапина. На мне все заживает легко. Ты же знаешь, — попробовал он ввести в разговор нечто объединявшее их совсем недавно.

Однако Мойра не попалась на уловку. Просто сидела и смотрела на него.

Дэвид опустился рядом среди вереска, подобрал один из упавших цветов из принесенного букета, стал вертеть его в руках. Молчание затягивалось. Ох уж эта непонятная фейри Мойра с ее потаенными думами! И чтобы избавиться от возникшего между ними напряжения, Дэвид стал рассказывать, как сложилось у них в походе. Сказал, что теперь у Ангуса могут быть неприятности: они не успели настичь бешеных пастухов, и пришлось отбивать скот уже у Мак-Мэтисонов. Вступив в схватку с охранявшими стадо клансменами, парочку даже убили, одного ранили и связали. Мойра должна понимать, что после хэшима может последовать ответный набег. Но это при условии, если Сыны Медведя захотят вступать в стычку с Сынами Ночи из-за нескольких угнанных коров… Ведь Мак-Ихе все же септ, который находится под защитой Маккеев, а Маккеи нынче в силе.

Мойра слушала его, глядя куда-то в сторону, и у Дэвида сложилось впечатление, что ее не интересует его рассказ. Тогда он просто спросил:

— Что тебя гнетет, женщина?

Мойра ответила не сразу. Она слышала сильные ровные удары собственного сердца. Но какие-то путы упали… И она коротко ответила:

— Я беременна.

— Что? — Дэвиду показалось, что он ослышался.

Мойра расхохоталась, громко и зло.

— Тебя это удивляет, Хат? А я думаю, ты мог бы кое о чем догадаться. Или скажешь, что не делал ничего такого, отчего я могла зачать?

Дэвид молчал. Он сильно побледнел, но молчал. Даже сам не ожидал, что так испугается этой вести. Как он понимал, этот ребенок не от вождя Маккензи, а от него, Дэвида Майсгрейва, английского лазутчика, которому надо оставить эту женщину как можно скорее. Но он ведь выкрал ее и… Ему даже показалось, что сердце его оледенело и покрылось инеем. Что же теперь с ней делать?

Внешне он казался спокойным. И все так же вертел в руках цветок, будто ничего другого его не интересовало.

Тогда Мойра ударила его кулаком по плечу — сильно, даже болезненно.

— Ты словно коварный драки[15], Хат! Ты выкрал меня, а потом, когда я была в беспамятстве, воспользовался моей слабостью! Я для тебя была всего лишь добычей, которой ты не преминул полакомиться!

— Ты сама молила меня об этом! — резко перебил ее Дэвид.

— Не смей так говорить, лжец!

Но он уже не мог остановиться:

— Да, ты сама просила меня, Мойра! О, как ты просила!.. Я лежал подле тебя, а ты, пылающая и шальная, изгибалась подо мной, обнимала и умоляла… А я все же живой человек, я мужчина… который лежал рядом с ласкающейся к нему жаркой красавицей! Тут и святой бы не сдержался. Знаешь, о чем ты просила? Я сразу понял, какие игры были у тебя со стариной Гектором… Поцелуй меня там, раскрой мой цветок…

— Замолчи! — вспыхнула Мойра и отшатнулась.

Они оба умолкли. Дэвид сидел, опустив голову, а Мойра дрожала от негодования.

Лишь через время Дэвид глухо произнес:

— Бедная моя Мойра! Что же мне теперь с тобой делать?

Его слова будто хлестнули ее кнутом:

— Что делать? А я ведь почти уверилась, что ты лучше всех на свете! А ты… ты змей! Ты чудовище!

Она разрыдалась. Дэвид хотел ее успокоить, но она ударила его по протянутой руке.

— Ненавижу тебя! Ты прошел по моей жизни как проказа! Кому я теперь нужна? Как с этим можно жить? О, лучше бы ты и впрямь отдал меня тем заразным на острове. Это было бы честнее, чем добиться моего доверия, моей привязанности… и отшвырнуть прочь!..

Ее плечи вздрагивали, она опустила голову, и упавшие на лицо волосы закрыли заплаканные глаза. Дэвид почувствовал невероятное желание приголубить ее, обнять… А еще ему хотелось целовать ее, сильно и ненасытно, хотелось придавить к земле и брать, уходя в нее, как в вечность… Дэвид чувствовал, что изнемогает. Это было сильнее него, сильнее любых разумных доводов. Он вздохнул, чувствуя, как его переполняет оглушающее желание взять эту женщину. Женщину, которая носит его ребенка… так уж получилось.

И он сказал каким-то странно мягким голосом:

— Не ожидал, что мое семя столь быстро зародит в тебе дитя. Но так ведь бывает, когда мужчина и женщина охвачены пылом страсти. А знаешь, это ведь даже чудесно! Чудесно, что у нас сразу получилось зачать новую жизнь. Это же знак, это дар Божий! Я хочу, чтобы у нас был сын! Я очень этого хочу… Мойра моя… Это же счастье!

Мойра сквозь всхлипывания слышала его слова, но, казалось, опасалась в них верить. Однако, когда Дэвид обнял ее и притянул к себе, она не стала сопротивляться. Она вдруг сразу ослабела, перестала всхлипывать и лишь прерывисто дышала.

Он обнимал ее нежно и мягко, но она слышала его дыхание — тяжелое, глубокое. Ей внезапно стало так хорошо в его руках! Если он и впрямь любит ее, если рад тому, что у них будет ребенок… Ее сердце дрогнуло и затрепетало, как осиновый лист. А кожа даже в тепле его рук вдруг покрылась мурашками.

Все еще не поворачиваясь, она прошептала:

— Не играй мною, Дэвид. Я так беззащитна перед тобой…

— Успокойся, милая, — прошептал он ей в волосы. — И ты не беззащитна. Ты даже не знаешь, какая у тебя власть надо мной. Я думаю о тебе днем и ночью. Порой мне кажется, что я ни о чем другом не могу думать, кроме как о тебе. И я стану твоим защитником, моя фейри! Клянусь в том тебе своей христианской верой и Господом нашим Иисусом! О, ничего я так сильно не желаю, как оберегать тебя… тебя и наше дитя. Ты моя женщина, Мойра. Теперь только моя!

Она почувствовала, как он легко коснулся ее шеи, там, где ее не закрывали заколотые на затылке волосы. Сначала Мойра решила, что он касается ее кончиками пальцев, гладкими и неторопливыми. Но потом она ощутила его дыхание — точно ветерок холодил кожу. И поняла, что он приник к ней губами, нежно, мягко. Мойра только и могла, что сидеть неподвижно, полная ощущений, которые волновали ее до самого сердца. А сердце, еще недавно сжимавшееся от душевной боли, сейчас словно начало плавиться. Когда же Дэвид ласково взял в руки ее грудь… Мойре показалось, что он саму ее душу держал в ладонях.

Доверившись его рукам, она уже будто бы и не принадлежала себе и, покачиваясь, позволяла Дэвиду ласкать ее. О, она не хотела, чтобы что-нибудь из того, что он делал, прекратилось! Ей нравилось ощущать, как от его прикосновений к ее груди и бедрам откуда-то из глубин ее естества поднялось сладкое томление, какое расслабило и согрело ее, а потом даже опалило, когда кровь заструилась по жилам, словно огонь. Мойра узнавала это пробуждающееся волнение… Когда-то с Гектором Роем, когда вождь стал нетороплив и ласков с ней… Но к дьяволу Гектора Роя! Она не желала вспоминать его! Она была в объятиях того мужчины, к которому ее так тянуло, который забыл ради нее все… Который был готов любить и оберегать ее!

Его упоительные ласки, прикосновения, нежное поглаживание в самых потаенных местах. Она не сопротивлялась, а он был таким нежным, что у Мойры закружилась голова. Задыхаясь и пылая, она повернулась к нему и была оглушена силой и жадностью его поцелуя. Она покорилась полностью, она сама хотела его. И когда он мягко стал опрокидывать ее, лишь прошептала:

— Я хочу быть только твоей…

Она отдавалась ему легко и с удовольствием. Еще недавно она его ненавидела… теперь же принадлежала ему с пьянящим ощущением радости. Как он сумел так быстро покорить и приручить ее? А может, она уже давно была к этому готова?

Ее прошлый опыт соития с мужчинами не вызывал в ней удовольствия, теперь же, чувствуя в себе плоть Дэвида, Мойра была полна ощущений, о существовании которых и не подозревала. Ее веки отяжелели, она плыла в волнах наслаждения, обнимая его за плечи… такие крепкие и надежные плечи! О, переполнявшее ее счастье было настолько сильным, что хотелось кричать.

И она вскрикнула, когда уже не могла сдерживаться. Он же задвигался быстрее и ритмичнее, целовал ее и задыхался, а потом замер и, приподнявшись на локтях, застонал сквозь стиснутые зубы.

Все. Они исчезли, чтобы снова прийти в себя на зеленом склоне, под лучами солнца, среди ароматов вереска и гудения пчел.

Дэвид шептал Мойре ласковые слова, говорил, как хотел ее, как она мила ему, какая она чудесная и желанная. Говорил, что с ума сходил по ней. Как же сладко было слушать его!

— А я опасалась тебя, — тихо ответила Мойра, пряча лицо у него на груди. — Я никогда никого не боялась… Но ты…

— Этого страха больше не будет, Мойра. Ты под защитой.

И она ему верила. Это было такое счастье — лежать в его объятиях и наслаждаться ощущением покоя и защищенности в его сильных руках. Ее зеленоглазый Хат… Ее Дэвид.

Глава 3. Жених

Вечером у костра Мойра сидела в обнимку с Дэвидом, и ей не было дела, что подумают глазеющие на них Мак-Ихе. Она вся светилась гордостью и беспокойным счастьем, не обращая внимания на окружающих. Даже когда юный Хемиш вдруг швырнул в огонь одну из принесенных вязанок хвороста, отчего во все стороны полетели искры, а потом кинулся прочь, выкрикивая какие-то ругательства, Мойра только рассмеялась. Окружающие тоже приняли выходку Хемиша за его обычные проделки, лишь кто-то сказал Ангусу, чтобы тот скорее женил сына, дабы любящая женщина успокоила горячую кровь юноши.

Дэвид негромко сообщил Мойре, что парню есть отчего гневаться: не далее как сегодня он сватал ее у Дэвида.

— И ты отказал? Как ты мог! — шутливо возмутилась Мойра.

— Да вот отказал. Ведь я уже решил взять эту белокурую фейри себе. Хемиш же при всем его буйстве не решился вызвать меня на поединок, чтобы сразиться за тебя.

— А ты бы за меня сражался?

— Ну, возможно, до первой крови.

Мойра тихо рассмеялась волшебным грудным смехом.

Они говорили милые глупости, почти соприкасаясь лицами. И всем окружающим было ясно: эти двое — пара.

Ева, склонившись к Ангусу, шепнула, что давно уже поняла, что Мойре и Хату быть вместе. Ангус же ответил ей своим обычным фырканьем, но уже несколько мгновений спустя заявил, что теперь посмотрит, когда этот Хат решится напомнить ему о поездке в Элгинскую епархию. Думается Ангусу, что это не скоро случится. Мак-Ихе же только выгодно, если такой славный воитель какое-то время поживет среди них. А может, и останется навсегда. Ангусу это было бы желательно.

Той ночью Мойра и Дэвид не захотели спать в доме и отправились в сарай, где хранилось сено. Но не отдыхать, а чтобы вновь заняться любовью, чтобы вновь утолять свой голод друг в друге. И они долго и страстно ласкали друг друга, сливались в объятиях среди ароматной свежескошенной травы. А когда засыпали, Мойра, прижавшись к Дэвиду, уютно устроилась в кольце его рук. Такое ощущение близости и надежности было ново для нее и согревало ей душу.

Ангус велел не тревожить гостей, и, когда после утреннего перекуса влюбленные побрели прочь по пустоши, их никто не окликнул. Им же хотелось уединения, хотелось, чтобы в мире были только они одни. Вересковые склоны еще не покрылись пурпуром цветов, но так хорошо было забыться в них, доставляя друг другу наслаждение. Мойра с удовольствием ласкала крепкое, жилистое тело Дэвида. Он был силен и подтянут, никакого обвисшего живота, никаких складок на теле, сплошные мышцы, какие ей хотелось гладить и целовать. Его кожа была шелковистой, несмотря на то что то там, то тут виднелись отметины шрамов. Мойре нравилось касаться их, нравилось пропускать сквозь пальцы жесткие волосы на его груди или брать в руку его член, чувствуя, как он растет от ее прикосновения. О, Мойра не была скромницей, она была раскованной и шальной настолько, что порой смущала и восхищала Дэвида. Он не считал себя новичком в том, что на юге называют «ars amoris», искусстве любви, у него было немало женщин, но такой восхитительно бесстыдной, нежной и непосредственной, как эта найденная в горах Хайленда фейри, у него не было никогда. Да уж, прошла она науку с Гектором… Таких ласк даже он не знал, однако вынужден был признать, что находит в этой дикой вакханалии упоительное наслаждение. Ему страстно хотелось отвечать на ее ласки, делать все, о чем она просит. И когда он добивался от нее восторженных криков, то и сам начинал кричать, забывшись и полностью отдавшись страсти.

А как же его планы об отъезде? Сейчас Дэвид просто гнал эти мысли. Потом, он подумает об этом потом, у него еще есть время. Ему хотелось в это верить. Да, действительно правы те, кто говорит, что в самой природе Хайленда есть нечто расслабляющее и поощряющее к лени и мечтательности.

Мойра, догадываясь, какие тайны скрывает ее возлюбленный, все равно чувствовала, что может ему доверять, и делилась самым сокровенным. А он слушал и понимал, что стремлению продавать себя за мирские блага научила Мойру ее мать, Нора с острова Хой. Причем Мойра даже поведала, что когда-то ее мать совершила преступление, бежала от мести и вынуждена была отдаться первому, кто взял ее под свою опеку. Так же она советовала поступать и дочери: защита и покровительство влиятельного человека — вот что в первую очередь нужно женщине. На вопрос Дэвида, откуда же прибыла на Оркнеи ее мать, Мойра ответила уклончиво: Нора не любила об этом говорить.

В ответ на свою откровенность Мойра просила его рассказать о себе. Но тут Дэвид был осторожен. Он просто не имел права довериться ей. И если Мойра расспрашивала, в каких краях ему доводилось бывать, он отвечал довольно расплывчато — поведал про остров Малл и обычаи на нем; рассказал о своем пребывании в шотландских городах — Перте, Инвернессе, даже в прекрасном Эдинбурге. Один раз обмолвился об аббатстве Келсо, что на границе с Англией. Последнее особенно заинтересовало Мойру, она стала расспрашивать о тех краях, а потом спросила, что он знает об англичанах.

«Больше, чем ты представляешь, милая», — подумал Дэвид, тут же решив, что этот разговор стоит прекратить. О, у него имелось немало способов уклониться от темы. Это было несложно, когда в голове начинала шуметь кровь при одном взгляде на ее округлую грудь, на скользящие по розовым соскам волнистые пряди светлых волос…

Порой он замечал, что Мойра странно посматривает на него. В ее взгляде было нечто испытующее, даже тревожное. Дэвид решил, что это связано с их будущим. Мойра носила его ребенка, и, хотя он обещал, что не оставит ее, на самом деле Дэвид еще не решил, как поступит и где устроит молодую женщину. Это было беспечно с его стороны, но он чувствовал себя таким свободным и окрыленным подле нее, что позволил себе забыться ради этой свободы.

Но такое беспечное существование не могло продлиться долго. И Дэвиду пришлось заставить себя опомниться, когда следующим вечером он увидел огни на отдаленной гряде гор. Пожар — или это пастухи развели яркое пламя? Но потом огни вспыхнули и на более близких холмах, были и еще вспышки пламени вдали, крошечные светляки, мигавшие то тут, то там.

Дэвид с Мойрой как раз возвращались к дому Ангуса, когда заметили это свечение. Мойра невольно прильнула к Дэвиду.

— Началось! Знак огненного креста. Скоро все мужчины отправятся на сборы к своим вождям. Чтобы идти на большую войну… как ты и говорил.

— Все об этом говорили, — мрачно изрек Дэвид, вглядываясь в дальние огни.

Но Ангус Каррак, шустрый и неугомонный глава Мак-Ихе, когда к его дому сошлись мужчины, чтобы обсудить происходящее и узнать время выступления, неожиданно велел всем разойтись.

— Вы что, не знаете, что наши сторожевые уже не раз замечали в низинах людей из клана Сынов Медведя? — резко сказал он. — Нас самих ждет набег, и я не отпущу из рода ни одного мужчину, какой сможет обороняться.

Позже Мойра спросила Дэвида, насколько правомочен был Ангус так поступать.

Дэвид был доволен, что она не видит в темноте его улыбку. Да, Ангус может удержать Мак-Ихе от выступления, если у него будет на то основание и если сможет объяснить вождю Маккеев, отчего не спешит на сбор. Недавно Дэвид сам объяснил это Ангусу, когда они возвращались в селение после хэшипа.

Но Мойра осознавала и другое:

— Если Мак-Ихе не выступят на войну, то уцелеют. Ведь их и так не больно много в роду.

Умница, она все правильно поняла. А на другой день объяснила это женщинам рода, дав понять и им тоже, что лучше не провоцировать мужей на сборы в поход. А к слову мистрис Мойры местные кумушки прислушивались. Однако существовал закон, по которому воины при знаке сигнальных огней должны отправиться с оружием на сходку к вождю. Поэтому большинство мужчин Мак-Ихе ходили хмурые, понимая, что поступают неправильно, и только слово предводителя Ангуса удерживало их от выступления.

Правоту Ангуса подтвердил случившийся вскоре набег на стадо, выпасавшееся на верхнем пастбище. На этот раз Эррол сумел вовремя предупредить брата, и по данному им знаку тревоги мужчины бросились отбивать скот. Схватка вышла отчаянной, один налетчик был убит, но в итоге Мак-Ихе сумели отогнать пришельцев. В тот вечер Ангус даже велел открыть самый большой бочонок эля, чтобы угостить отличившихся воинов. И теперь никто не говорил о выступлении, ибо в ближайшее время набег мог повториться.

А вот вождю главенствовавшего в округе клана Маккеев до проблем людей септа Мак-Ихе не было дела. И вскоре в долину прибыли его посланцы.

Жители еще издали увидели троих приближавшихся всадников.

Дэвид был с Ангусом в кузне, когда прибежавший Манго сообщил о появлении гостей. Они вышли за порог, и Ангус пояснил, что тот, который едет впереди на серой кобылке, сам Иан Райвак Маккей, младший брат вождя клана. Сопровождали его два верных лейхтаха-телохранителя — громадный верзила Свейн нан-Орд, то есть Свейн Молотобоец, и рыжий Норман.

Ангус говорил об этом спокойно, но то, как он торопливо вытирал руки о передник, как оправлял складки пледа и спешно приглаживал волосы, указывало, что он нервничает. Дэвид остался стоять на пороге кузни, прислонившись плечом к косяку двери. Памятуя, что он тут с украденной женщиной, Дэвид невольно встревожился, хотя и понимал, кого именно следовало ожидать после того, как Мак-Ихе не послали своих клансменов на сбор отрядов, проигнорировав знак войны.

И вот прибыл сам брат вождя Маккеев. Надо же. Это важная персона в клане. Иан — так по-гэльски произносилось английское имя Джон, а прозвище Райвак было чем-то вроде фамилии и в переводе означало «желтовато-красный». Впрочем, этот молодой мужчина и был таким — его ниспадающие из-под берета длинные волосы имели странный цвет: почти медно-красные, они выгорели прядями до яркого лимонного оттенка.

«Как для маскарада выкрасился», — подумал Дэвид, ибо ему отчего-то сразу пришелся не по душе этот Иан Райвак. Брат вождя держался надменно, его застывшее лицо было неприветливым, хотя и довольно привлекательным: прямой нос, высокие скулы, чисто выбритый, выступающий подбородок. Его рыжеватые брови тоже выгорели до желтой тонкой полоски, а светлые желто-карие глаза казались какими-то блеклыми в сравнении с яркими волосами.

Одет Иан Райвак был богато: его килт и переброшенный через плечо плед были окрашены в дорогой синий цвет с примесями зеленых полос; на ногах были не грубые броги или гетры, а прекрасной выделки кожаные сапоги с голенищами выше колен; куртка из оленьей замши блестела от нашитых на нее блях; на берете красовалось перо, прикрепленное круглой брошью со знаком Маккеев — сжимавшей клинок посеребренной рукой. Сопровождавшие брата вождя лейхтахи рядом с ним выглядели куда проще. Тот, которого Ангус назвал Молотобойцем, был светловолос, как альбинос, а второй, рыжий и веснушчатый Норман, с его резкими скулами и длинным подбородком имел типичную для шотландца внешность. У телохранителей за плечами виднелись небольшие круглые щиты и длинные рукояти клейморов.

— Слава Иисусу Христу, Иан Райвак Маккей!

Ангус вышел вперед. Простота обычаев горцев не требовала от него проявления особого почтения к родичу вождя, и Ангус, глядя на гостя, лишь сложил руки на груди. Тот никак не отреагировал, просто смотрел по сторонам, видел сходившихся к дому главы людей Мак-Ихе и, лишь когда их собралось несколько человек, наконец заговорил:

— Уже пару ночей в горах пылают знаки огненного креста. Разве ты забыл, Ангус Каррак, что по этому сигналу каждый, кто может владеть оружием, обязан явиться на сбор к вождю Аю Рою Маккею? Или ты запамятовал пословицу «Где голова, там и руки»? То есть все следуют за вождем. Но ты, похоже, не спешишь. Или станешь утверждать, что не заметил сигнальных огней на возвышенностях?

— Заметил, — угрюмо кивнул Ангус. Он сильно побледнел. Настолько, что шрам на его щеке даже через темную поросль бороды стал казаться багряным. — Но послушай, Райвак, я ведь не первый год живу тут и не раз сражался за Ая Маккея, причем всегда вовремя являлся на его зов. Но знаю я и другое: до того, как воины вождя выступают в поход, они немало времени проводят в пирушках по случаю созыва. Разве нет? Разве сейчас славные парни Маккеи не гуляют у стен замка Бхайрак, не пьют эль и не пляшут с мечами во хмелю? И я решил, что в этот раз опоздаю на общее веселье. Ибо у нас тут некоторые проблемы.

И Ангус Каррак стал рассказывать про набег, про то, как Мак-Ихе удалось отбить и вернуть свой скот, а также охраняемый ими скот Маккеев. Однако теперь Ангус не может оставлять долину без защитников, ибо уже было одно ответное нападение и подобное наверняка повторится.

Это были веские аргументы, но Райвак лишь произнес:

— В любом случае ты должен был подсуетиться, Ангус. Твое прозвище Каррак, суетливый. Но, наверное, тебя уже надо называть Нерасторопный, если ты до сих пор не только не поспешил на зов, но и не прислал гонца с сообщением о своих бедах. И, клянусь славой нашего клана, тебе следует знать, что…

Тут он умолк, так и не закончив фразу. Смотрел куда-то в сторону.

Там по склону холма шла Мойра.

Этим утром она по просьбе Евы отправилась собирать клюкву и голубику на болоте и теперь подходила к ним с корзиной в руке, двигаясь легко и грациозно. Распущенные, не связанные лентой волосы облегали ее подобно легкой, сверкающей на солнце накидке. Приблизившись, она заметила, как разглядывает ее этот всадник, и остановилась, чуть вскинув подбородок и спокойно посмотрев на него. Похоже, его внимание позабавило Мойру. Она улыбнулась, чуть насмешливо… или вызывающе. По крайней мере, так показалось Дэвиду. Он даже ощутил укол ревности.

Иан Райвак словно оцепенел. Он не знал эту женщину. Она была не из септа Мак-Ихе. О, он бы запомнил ее, если бы видел ранее. Какие пушистые и длинные светлые волосы! А эти темные прямые брови, точеный нос, яркие губы! А этот гибкий стан и горделиво вскинутая голова! Вдобавок ко всему в этот миг сквозь плывущие по небу тучи пробился луч солнца, и Райваку показалось, что от нее, этой удивительно прекрасной незнакомки, исходит сияние, как будто она была волшебным существом, эльфом или фейри!

У него перехватило дыхание. Но в следующее мгновение кто-то заслонил от него дивную красавицу. Это был сильный, рослый мужчина, но тоже не из Мак-Ихе — Райвак знал тут всех.

Чужак властно обнял женщину за плечи и, притянув к себе, сказал:

— Разве у Маккеев принято так разглядывать чужих жен?

Жена? Это его жена? Но красавица действительно прильнула к незнакомцу и спрятала улыбающееся лицо у него на груди.

Райвак проглотил тугой ком в горле.

— А у тебя, как погляжу, гости, Ангус?

— Это гости настоятеля Гиба из обители Святого Колумбана. Ты знаешь, я служу святому отцу, Иан, и по его просьбе должен отвезти их в аббатство в Элгине.

— И поэтому ты не явился на сбор? — глухо произнес Райвак.

Он опять чувствовал на себе насмешливый взгляд прильнувшей к чужаку красавицы и от этого терялся.

— Ммфм, — привычно фыркнув, мотнул головой Ангус. — При чем тут это, Иан? Они и задержались потому, что я не мог нынче отлучаться от своего клана. А этот Хат Маклейн даже помог нам отразить набег бешеных пастухов. Он отличный воин.

— Маклейн? Каким ветром занесло Маклейна так далеко на север?

— Настоятель Гиб — мой родич, — не моргнув глазом, солгал Дэвид.

— А это твоя жена? — переспросил Райвак. И вдруг встрепенулся: — Она твоя жена перед Богом? И сам настоятель Гилберт освятил ваш брак и вашу постель?

— Мы женаты по своей воле шотландским браком рукобития, — вскинул голову Дэвид.

Никто из собравшихся Мак-Ихе не присутствовал при договоре рукобития. Но сейчас ни один из них не сказал и слова, чтобы возразить. Если Ангус молчит, то им тоже нет смысла вмешиваться. А вот Мойра смотрела на Дэвида испытующе. Он же склонился и поцеловал ее в лоб. Словно успокаивал. И еще сильнее прижал к себе.

Однако Райвака это особенно разозлило. Он легко соскочил с коня и, стараясь не смотреть на чужаков, шагнул к Ангусу. Начал резко высказывать, что тот поступает бесчестно, что, если глава Мак-Ихе не желает, дабы его сочли предателем, он должен отправить своих людей к замку вождя Ая Роя Маккея!

— Идем, потолкуем с глазу на глаз, — неожиданно миролюбиво произнес Ангус, положив руку на плечо Райвака. — Думаю, мы сможем сговориться.

Райвак какое-то время медлил. Потом увидел, что заинтересовавшие его незнакомцы уходят. Они шли, обнявшись, но при этом Иан заметил, что женщина оглянулась через плечо и рассмеялась. Ему показалось, что она смеется над ним.

Дэвиду такая игривость Мойры не понравилась. Ее вообще не стоило показывать этому парню Маккею. Да и смотрела она на него так…

— Просто хотела узнать, как ты отреагируешь, — ластясь, словно котенок, сказала Мойра.

— И как? Ты довольна?

— Почти. Ты при всех назвал меня своей женой. Это не совсем брачный союз, но свидетелей твоего слова было достаточно. Правда, чтобы брак полностью вступил в силу, нужно провести обряд рукобития в присутствии всего клана у зажженного огня. Ты готов это сделать, Дэвид мой?

— Вряд ли этот желто-рыжий Иан позволит подобное. Пусть думает, что брак уже заключен. Поверь, милая, так будет лучше.

Мойра надула губки. Она была недовольна. Но так очаровательна, что Дэвид не удержался и поцеловал ее. Он вообще не мог выпустить ее из объятий ни на миг. Пока она в его руках… Он никому ее не отдаст!

Гораздо позже, когда пошел дождь, они вернулись в селение. Привычно хотели устроиться на сеновале, но Ангус, который явно поджидал их, сразу окликнул Хата.

Он увел гостя за густые заросли ракитника, к шумному ручью, подальше от своего дома. Опустившись на землю, сидел молчаливый и понурый. Дэвид стоял рядом, ожидая, что скажет Каррак. И тот заговорил. Поведал, что Райваку нужны не столько люди Мак-Ихе — их не так много, чтобы брат вождя проделал такой путь, — а лошади, каких разводит Ангус. И Ангусу пришлось согласиться и отдать ему четверых пони. При этом он горестно вздохнул, а Дэвид, знавший, как гордится своими лошадками Каррак, сочувственно похлопал его по плечу. Что ж, клансмены обязаны отдавать своему вождю все, будь то имущество или жизнь.

— Зато я смогу не только оставить в клане большинство Мак-Ихе, но и снять с себя вину за ослушание, — ответил Ангус. — К тому же я пообещал, что трое из моих людей тоже присоединятся к походу. Я отправлю Хемиша, пусть с него собьют дурь, ну а Эрролу просто хочется развеяться. Третьим же… Третьим будешь ты, Хат.

Дэвид удивленно изогнул бровь.

— Я не ослышался, Ангус? Я ведь не твой человек и даже не Маккей. Мне незачем спешить на этот сбор.

Каррак еще ниже склонил голову.

— И все же я пообещал, что ты отправишься с Райваком. И ты поступишь именно так. Ведь ты мой должник, Дэйв.

— За проживание у тебя я рассчитался, когда ходил с Мак-Ихе в хэшип, — сухо заметил Дэвид.

— Ну, я не настолько мелочен, чтобы считаться с тобой за кров и сыры, какими тебя угощали тут, парень. Просто… Видишь ли, я сразу понял, кто твоя Мойра. И знаю, какая награда обещана тому, кто вернет ее барону Кинтайла, Гектору Рою Маккензи.

Дэвид задержал дыхание. Они с Мойрой так долго не имели вестей извне, что перестали думать о прошлом, как и о том, что это прошлое может настигнуть их. Но Дэвиду не стоило забывать, что как раз перед тем, как они прибыли в долину Мак-Ихе, Ангус побывал в Элгине. И там он мог слышать о пропавшей женщине Гектора Роя. Да и не забыл еще Дэвид, как Ангус смотрел на Мойру, когда они только появились. Однако позже Ангус ничем не выказал своей осведомленности. И вот теперь…

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — произнес Дэвид столь спокойно, что сам удивился — в глубине души он был напряжен до дрожи.

— Все ты понимаешь, Хат. А я не мог ошибиться. Приметы твоей Мойры известны, и за нее обещали немалую награду тому, кто укажет, где она находится. Но когда вы приехали, я подумал: «Если девчонка сбежала от Маккензи, какое мне до этого дело?» К тому же она вроде бы собиралась в обитель, служить Деве Марии, замаливать грехи. Это я уважаю. Но потом я понял, что она любит тебя. И решил, что нет ничего плохого в том, что такой славный парень, как мой гость, украл понравившуюся ему женщину. Так я рассуждал. Но все же ты мой должник. И я прошу тебя… Ох, Хат, ты напрасно думаешь, что Маккензи о ней забыл, ведь… это все равно что мне забыть о своих лошадках.

— И все же ты отдал большую часть своих лошадей, — заметил Дэвид.

— Как и отказался от награды за разыскиваемую беглянку, — добавил Ангус. — Теперь же я прошу тебя: позволь моим парням остаться в стороне от этой войны. Для этого нужно, чтобы вместо них к Маккеям пошел ты. Я говорил Райваку, какой ты отменный рубака. Его это заинтересовало.

Они оба помолчали. Дождь по-прежнему моросил, в низине болота густой пеленой собирался туман.

Дэвид думал об Ангусе. Каков хитрец! Ведь ни единым взглядом или словом не выдал, что догадался обо всем, был приветлив и дружелюбен. Теперь же выставляет условие. По сути, угрожает раскрыть их с Мойрой тайну. У Дэвида даже мелькнула мысль: может, стоит прямо тут зарезать Ангуса, тайком увести свою женщину и скрыться?

Но он отогнал эту мысль. Все же у горцев свои понятия о чести. Они не выдают тех, кого приняли.

Ну что ж, к Маккеям, так к Маккеям. В конце концов, ему выгодно, чтобы хоть кто-то не примкнул к собираемому в Нагорье войску. Однако как поступить в данном случае с Мойрой?

Саму женщину Дэвид нашел немного позже — там же, где они и ранее ночевали, в темном большом сарае, где Ангус хранил скошенное сено. Она заснула под шум дождя, закутавшись в плед. Дэвид был доволен, что Мойра не пошла к гостям, не стала привлекать к себе внимание. Он опасался этого, памятуя, как вызывающе она смотрела на этого Иана Райвака. Но сейчас, опустившись подле уснувшей возлюбленной, глядя, как безмятежно она спит, Дэвид вдруг ощутил такой прилив нежности, что даже слезы навернулись на глаза. Его сладкая фейри, его женщина, мать его будущего ребенка… Дэвиду надо было решить ее судьбу, и он какое-то время обдумывал, что ей сказать, прежде чем разбудил и все поведал.

В полумраке глаза Мойры казались огромными.

— Что ты решил?

Она спросила спокойно, но он уловил в ее голосе тревогу.

— Ангус не оставил мне выбора, — сказал Дэвид. — Я поеду к Маккеям и буду служить им какое-то время. Потом оставлю их и уеду.

— Понятно. Ты нашел способ, как избавить Мак-Ихе от участия в походе, ибо желаешь, чтобы их небольшой септ уцелел.

Дэвид улыбнулся, любуясь ее профилем. Вот умница! С ней можно общаться, не договаривая, — она все понимает.

— Когда мы отбываем к Маккеям? — спросила Мойра. И добавила с тревогой: — Ведь ты не оставишь меня тут?

Дэвид ответил не сразу. Он понимал, что брать ее с собой опасно: ее приметы известны, ее могут узнать. К тому же Дэвиду не нравилось, как на нее смотрел брат вождя. Так что оставить ее в долине Мак-Ихе было бы разумнее всего. Но его сердце вдруг так сжалось и заболело при одной мысли, что это конец…

Он собрался с духом и сказал:

— Оставаться или нет, решать только тебе, Мойра. Но подумай, ты беременна, а тут ты у друзей, о тебе позаботятся…

И осекся, когда она громко, как-то болезненно всхлипнула. Он хотел ее обнять, но она отстранилась, зашуршала сеном, отползая. Он слышал звуки, словно она давилась, а на деле зажимала себе рот, стараясь сдержать рвущийся горлом плач. Мойра поняла, что он бросает ее…

— Я ведь сказал, что все решаешь ты, — глухо повторил Дэвид.

— Я не буду просить тебя возиться со мной, Хат! Я смогу устроиться и без тебя. И я достаточно хороша, чтобы тот же Райвак подобрал меня…

— О, что ты говоришь!

Она все же расплакалась. И когда он привлек ее к себе, какое-то время вырывалась. Потом затихла. Ибо уже поняла, что победила. Он ревнует! И он не отдаст ее другому.

— Я пойду, сообщу этому желто-рыжему, что со мной поедет жена, — произнес Дэвид через время. — Скажу, что таково мое условие.

Снаружи уже закончился дождь. С навеса еще капало, за проемом входа собиралась мутная дымка. Дэвид исчез в ней, когда вышел. Мойра же откинулась на шуршащее сено в полной расслабленности. Она была обессилена, как воин после сражения. Но понимала, что свое сражение выиграла: Дэвид поступит так, как она хочет!

Как оказалось, Райвак даже не сомневался, что Хат Маклейн возьмет с собой жену. А еще до их выезда он пожелал лично проверить, чем так хорош в бою Хат Маклейн.

— Маклейны давно стали наемниками и сражаются за золото, — произнес он с нарочитой грубостью, чтобы задеть Дэвида. — И я хочу посмотреть, чего ты стоишь.

Дэвид сначала спокойно отнесся к словам Райвака — это нормально, когда человека проверяют перед тем, как нанять на службу. Другое дело, что Райвак выбрал для поединка не клеймор или палаш местной ковки — к удивлению Дэвида, в его руках оказался боевой кистень с двумя тяжелыми шипастыми шарами на цепи. Причем владел им Маккей отлично. Дэвиду пришлось отступать под градом его ударов. Он даже подумал, что этот парень надумал его убить. Ведь обычно нескольких выпадов хватает, чтобы понять, чего стоит соперник. Но удары Райвака были расчетливы и коварны, и Дэвид вертелся вьюном, ибо небольшой щит горцев плохо защищал от тяжелых гирь с шипами. Дэвид решил, что ему стоит усилить натиск и тем самым не давать Райваку времени для атак. В конце концов ему все же удалось заставить противника попятиться и зажать его в угол между хлевом и кузней. Здесь Райвак опустил оружие и кивнул, переводя дыхание.

Его рыжий лейхтах Норман засмеялся:

— Не пить мне больше добрый эль, если этот Маклейн нам не сгодится. Не так ли, Иан?

Райвак выдавил подобие улыбки. Без своего щегольского берета, растрепанный, но по-прежнему сохранявший спокойствие, он смотрел на Дэвида внимательно и словно бы разочарованно. Другой лейхтах, беловолосый Свейн нан-Орд, молча подал ему сброшенный ранее плед и что-то негромко сказал. Северной речью Маккеев Дэвид еще не овладел, но он понял, что телохранитель напомнил, что их где-то ждут и надо поторопиться.

Райвак согласился. И когда по обычаю все выпили дохан-дорох — прощальную чашу, приказал тут же трогаться в путь.

Их небольшая группа двигалась через пустоши и холмы на север, и возле каждого значимого места, будь то одинокий менгир на болоте, поросший мхами крест среди верещатников или просто мыс на берегу длинного безымянного озера, их поджидали группы клансменов Маккеев с оружием и щитами.

Если Дэвид ранее гадал, решатся ли воинственные Маккеи оставить свои северные владения и примкнуть к королю, то теперь вопрос отпал сам собой. И он даже не стал вести речи, что это не их война и что плохо вооруженным и не имеющим доспехов горцам не стоит отправляться туда, где им будет противостоять облаченная в латы английская армия. Между тем Дэвид понимал, что в любом случае его родному Пограничью придется туго, когда эти жаждущие добычи воинственные катераны начнут грабить английские фермы и замки. И при этом он сам оказывался вдали от своей страны! Бессмыслица какая-то. Его нынешние действия напоминали Дэвиду блуждание в тумане, из которого ему никак не удавалось выбраться на нужную тропу и вместо обозначенного места он уходил все дальше в сторону. Осознание происходящего с ним невольно омрачало настроение, и он, все больше погружаясь в себя, не был расположен к общению.

Мойра замечала, что ее Хат хмур, но не порывалась его расспрашивать. К тому же она тешила себя надеждой, что угрюмая молчаливость Дэвида связана с тем, что Иан Райвак то и дело оказывался рядом и не скрывал своего внимания к ней. Брат вождя выделил ей одну из лошадей, дабы женщине было удобнее путешествовать, но Мойра, будучи неважной наездницей, предпочла сидеть на крупе коня Дэвида. За спиной своего Хата она могла укрыться от взглядов Райвака.

Они постепенно удалялись на север, но ветер дул теплый, а впереди, там, где горные хребты смыкались, закрывая горизонт, собирались огромные серые тучи. И все же солнечные лучи то и дело прорывались сквозь их толщу, и тогда все краски казались особенно сочными. Благодаря долго державшейся теплой погоде на склонах холмов уже расцветал лиловый вереск, который на ярком солнце приобретал пурпурный оттенок, и это радовало сердца горцев, любивших свою дикую пустынную землю.

Вечером у костра Эррол взял в руки арфу и чистым сильным голосом стал нараспев декламировать старинную легенду. Он поведал о том, как некогда Господь решил одарить эти нагорья цветами. Сначала Он предложил розе произрастать на пустынных, обдуваемых ветрами склонах. Но роза ответила, что ее цветы слишком нежны и прекрасны, чтобы цвести в этих северных краях. Когда же Всевышний пожелал, чтобы тут росла душистая жимолость, жимолость отказалась, заявив, что ее чудесный аромат не предназначен для столь диких мест. Отказался и дуб, сославшись на то, что у него мощные и глубокие корни и он не хочет тратить их силу на произрастание в краю, где почва то камениста, то заболочена. И только вереск дал согласие украсить холмы Нагорья. И тогда Господь дал вереску яркость цветов розы, аромат жимолости и крепость корней дуба. Так гласит давнее предание, пел Эррол, и потому все горцы очень любят и почитают это растение.

Слушатели долго рукоплескали Эрролу, когда он закончил. По рукам ходила чаша с элем. К отряду Иана Райвака с мужьями пристали и несколько женщин, которые хлопотали у костра и делились принесенной снедью, так что вечерний привал превратился в самую настоящую пирушку.

— Погодите, то ли еще будет, когда нас примет славный старина Ай Рой Маккей! — говорили клансмены этого самого северного клана. Ибо слава о щедрости и радушии вождя Ая была известна всем.

Своего вождя клансмены любили от души. А вот его брата, казалось, побаивались. Мойра, помогавшая женщинам у костра, узнала, что многие считают, что Иан подменыш среди Маккеев. Конечно, он такой же красно-рыжий, как и все в семье вождя, но уж больно нравом не похож ни на кого из них.

— Все в их роду веселые и отчаянные, — рассказывали Мойре. — А Райвак как будто несет в себе некую вечную печаль. И улыбается редко, и в пирушках не принимает участия. Вот уж воистину эльфийское отродье, которому трудно среди людей. Он давно в пору вошел, время жениться пришло, да разве этот холодный эльф посмотрит на какую из простых женщин?

Ну, уж то, что Райвак поглядывал на Мойру, вскоре заметили многие. А ночью, когда все, кроме стражей, улеглись на покой, Райвак бесшумно отправился туда, где расположился со своей женщиной Хат Маклейн. Затаившись среди вереска, Иан стоял и слушал, как эти двое долго возились под пледами, различал их бурное дыхание, а потом увидел, как эта светловолосая женщина просто села верхом на своего мужа. В отсветах отдаленного костра было видно, как она подскакивает на нем, словно наездница. Райвак ощутил такое возбуждение, что ему стало больно. Шумно дыша, он занялся собой, рука его схватила набухший член, но стоны Мойры, ее покачивающийся силуэт с откинутой головой настолько завели его, что он справился скорее, чем рассчитывал, и даже замычал приглушенно. В голове шумело, но он продолжал смотреть. Тем временем женщина замерла, потом сидела, чуть покачиваясь, пока не упала с протяжным вздохом в объятия Маклейна. Иан тихо ругнулся сквозь зубы, а когда стал отходить, то заметил стоявшего неподалеку лейхтаха Свейна.

Телохранитель всегда должен быть рядом, и его присутствие не смутило Райвака. А тот лишь сказал:

— Послушай, Иан, если тебя так взволновала эта красотка, то, может, мне стоит избавить тебя от Маклейна? Одно твое слово, мой мальчик, и я…

— Тс-с, Свейн. Я еще… Я ничего не знаю.

И он пошел прочь, пошатываясь, как пьяный.

— Зато я знаю, — пробурчал Свейн. — Знаю, что наконец-то кто-то зацепил и твое ледяное сердце, Иан Райвак Маккей!

Но что бы ни происходило с сердцем Райвака, на другой день он был привычно спокоен, молчалив и угрюм.

Как же он отличался от своего старшего брата Ая!

Ай, прозванный Роем за яркий цвет волос, был живым, шумным и общительным человеком. Когда отряд Райвака прибыл к замку Маккеев Бхайраку, расположенному на берегу длинного залива, Ай лично встретил прибывших, многих тут же радушно обнимал, хлопал по плечам, расспрашивал о родичах, а потом стал подзадоривать, чтобы они поскорее отправились принимать участие в метании кейбера[16].

— Я сам буду метать кейбер! — гордо заявил он. — И если кто-то справится лучше меня, то, клянусь громом и молниями, он получит от меня серебряный рог, доверху наполненный самым лучшим вином, какое я прикупил для своих погребов на юге!

Конечно, желающие нашлись! И почти три часа, до того как начало смеркаться, рослые клансмены и их вождь — огненновласый, кудрявый, с круглым как луна лицом и мощными плечами — скакали в развевающихся килтах, метали бревна, сопереживали, болели за своих, славили вождя и зычно выкрикивали кличи.

Но и после метания кейбера оживление близ замка Бхайрак не прекратилось — теперь при свете множества костров и факелов началось соревнование волынщиков. Из собравшихся здесь родов клана Маккей и септов выходили свои умельцы играть пиброхи; они старались изо всех сил, сперва по очереди, а потом начали сходиться, играя одновременно, словно пытаясь заглушить друг друга. Так продолжалось, пока один из них не упал от напряжения в обморок, что положило конец соревнованию. Но не празднику. Ибо вскоре началось перетягивание каната, за которым после очередных здравиц в честь вождя пришло время танцев среди мечей. И опять Ай Рой плясал не меньше, а то и больше других. Он легко скакал, несмотря на свою внушительную комплекцию и солидный возраст, а ноги его двигались так быстро, что восхищенные зрители были не в силах уследить за ними. При этом все движения Ая Роя были так отточены, что он ни разу не поранился о расставленные во множестве клинки.

Зато Иана Райвака нигде не было видно. Дэвид отметил, что этот молчаливый длинноволосый парень удалился в замок, едва они прибыли. И ему сразу стало от этого как-то легче.

Пиршество и игры продолжалось почти до глубокой ночи. В перерывах между состязаниями все пили эль — много пили. В итоге Дэвид пришел к Мойре уже совсем пьяный. А так как никто не потрудился указать, где расположиться Хату Маклейну с женой, то она заставила его лечь на свободном месте, какое нашла среди навесов и палаток раскинувшегося вокруг башни замка Бхайрак лагеря.

Однако шум в лагере не смолкал почти до утра, и на рассвете Мойра встала раздраженной и ничуть не отдохнувшей. Вот что, значит, имел в виду Ангус, говоря, что сбор у замка Маккеев будет обычной пирушкой, прежде чем они решат выступать. Но когда они решат? Мойра не знала, не знал и Дэвид. Едва рассвело, их разыскал веснушчатый лейхтах Норман, сообщив Дэвиду, что Маклейну следует отправиться на поле за холмом, где будут проходить учения клансменов.

Мойра же осталась в лагере среди скопища палаток. Вокруг дымили костры, на которых варили пищу, сновали какие-то незнакомые люди, некоторые с интересом поглядывали на нее. Хорошо, что вскоре появился Хемиш, который принес ей миску овсянки. Мойра не ожидала такой заботы от этого грубого паренька, и они какое-то время просто болтали. Правда, это не оградило молодую женщину от интереса других клансменов. Маккеи обычно знали своих собратьев и их жен в родах, эта же была незнакомкой. И красивой незнакомкой. У Хемиша то и дело спрашивали:

— Что это за фейри с тобой, молодой Мак-Ихе?

Хемиш даже возгордился, что его видят в компании такой красавицы. Но если к Мойре юноша заметно подобрел в последнее время, то его дурной нрав проявился теперь в том, что стал отгонять Маккеев от Мойры и ругаться. Мойре пришлось вмешаться и успокоить юношу. Что же касается самих Маккеев, то Мойре всегда нравилось внимание, она умела им наслаждаться, вот и теперь она легко общалась с местными клансменами, кому-то улыбалась, кого-то игнорировала, с кем-то весело смеялась. Такой, в окружении людей, ее и обнаружил бард Эррол. Он пришел не один, с ним была нарядно одетая женщина, которая сразу же направилась к Мойре, сделав знак другим расступиться.

Эррол улыбнулся:

— Смотри, кого я к тебе привел, Мойра. Это сама леди Фиона Маккей, почтенная супруга вождя Ая Роя.

Мойра в первый миг глазам не поверила. Среди дыма костров и лохматых, полуголых горцев перед ней предстала настоящая дама — статная, полная величия. А какое великолепное на ней было платье! Роскошный узорчатый бархат, пышные юбки колоколом, подбитые мехом широкие рукава и золотая вышивка на корсаже. Голову леди Фионы венчал модный полукруглый чепец, с которого на спину ниспадало темное шелковое покрывало. Мойра невольно стала приводить в порядок волосы, поспешила поправить складки пледа. Неприятно выглядеть обычной бродяжкой, когда перед тобой такая дама.

Леди Фиона была женщиной в летах, держалась она властно, но Мойре улыбнулась весьма приветливо.

— Так вы и есть жена Маклейна, нанятого моим деверем? Что же вы не явились в замок? Идемте, голубушка, со мной. Иан попросил меня позаботиться о вас. Но у меня столько хлопот с этими сборами клансменов! Большое хозяйство требует таких забот, что вы и представить не можете.

Но Мойра как раз представляла. И хотя согласно кивала в ответ на все, что говорила леди Фиона, пока они шли к арке ворот, про себя подумала, что нарядная госпожа Маккей не слишком усердная хозяйка. А та, словно подтверждая ее мысли, говорила:

— Столько славных парней со всего Стратневера явились на зов моего супруга, что я в какой-то миг решила — пусть устраиваются, как сами захотят. В конце концов, Маккеи неприхотливы. Выкати бочку асквибо — вот им и обед. Вереск будет им ложем, пледы — постелью, а чистое небо над головой — пологом. Но это если говорить о мужах. А вы ведь женщина. И для такой, как вы, у меня всегда найдется место в башне. К тому же Иан так просил меня проявить к вам участие. А просьбу деверя я не могу игнорировать.

Они приблизились к воротам. Замок Бхайрак возвышался на холме над водами длинного кайла. С залива тянуло свежим соленым воздухом, развеивавшим запахи тесно установленных хлевов и отхожих мест. Просторный двор кишел курами, свиньями, гусями; собаки и дети носились, играя, между горевшими во дворе кострами. Площадка двора была достаточно каменистой, чтобы недавно прошедший дождь не превратил ее в болото, а вот окружавшие двор деревянные постройки были собраны кое-как и давно не ремонтировались. Зато как хороша была главная башня замка! Четырехугольная, сложенная из мощных блоков песчаника, она высилась над округой в своей величавой мощи, а большая арка входа была украшена затейливым кельтским орнаментом, как в соборе, и к ней вела широкая деревянная лестница с резными перилами.

На верхней площадке лестницы у входа стоял Иан Райвак. В своей нарядной куртке с пряжками и складчатом пледе, переброшенном через плечо, он смотрелся как истинный лорд. Мойра сразу поклонилась ему, когда они с леди Фионой приблизились. Райвак внимательно смотрел на гостью, но едва их взгляды встретились, Мойра улыбнулась ему своей чарующей и немного насмешливой улыбкой — она уже поняла, что имеет влияние на этого угрюмого парня, — и он тут же отступил, смутившись и, что самое забавное, покраснев.

— Кажется, вы очаровали моего деверя, мистрис Мойра, — засмеялась леди Фиона, вступая во внутреннее помещение.

Они оказались в главном зале замка — достаточно обширном, но слабо освещенном, так как ставни на окнах еще не сняли и свет поступал лишь от горевших в открытом очаге поленьев. Дым от очага поднимался к низкому своду, и его едкий запах смешивался с запахами людского пота и псины — около дюжины крупных волкодавов вертелись тут же, некоторые из них вальяжно разлеглись на полу. На скамьях вдоль стен или прямо на вереске в углах спали отдыхавшие после вчерашней пирушки главы рода Маккеев, которых из особого уважения пригласили обосноваться в башне. Сам вождь тоже еще почивал — из угла, где возвышалось его скрытое за пологом ложе, доносился зычный храп.

Леди Фиона пояснила:

— Мой лорд супруг сильно утомился после вчерашних гуляний. А пока Ай Рой не занят делами, тут всем распоряжается мой деверь Иан Райвак. Он славный юноша. Знаете, милая, Иан воспитывался при дворе самого графа Хантли, он хорошо образован, знает грамоту и у него отменные манеры. Только вот все никак не могу его женить. Была у него невеста, родственница самого Хантли, но девушка умерла, а Иан одно время даже подумывал уйти в монастырь. Хорошо, что не поступил так, да простит меня Дева Мария! Ибо более толкового помощника, чем Райвак, я бы нам с супругом и не пожелала. Ведь мой Ай по сути большое дитя. Он благороден, смел, ему тут никто не прекословит, однако, когда надо принимать какое-то решение, и я, и Ай сразу же идем за советом к Райваку.

Мойра не могла не отметить, что леди Фиона старается выставить деверя в наилучшем свете. И она на всякий случай сообщила, что ее муж Дэвид Хат тоже отметил способности Иана Райвака Маккея. Сама же Мойра признательна брату вождя за ту заботу, какую он проявлял о ней в пути: редко когда горец так предупредителен с женщиной, когда она в положении.

Ее речь явно смутила леди Фиону.

— Так вы ждете дитя, моя милая? Странно, Райвак не сказал мне об этом. Право же, я даже озадачена…

— Отчего? Разве не бывало, чтобы женщина забеременела от своего мужа?

Леди Фиона ничего не ответила. Она какое-то время мешкала, словно раздумывая, но затем снова улыбнулась и пригласила гостью проследовать за ней по ведущей вдоль каменной стены лестницы на верхний этаж.

— Там только женские комнаты, я не позволяю мужчинам в их грязных брогах подниматься к нам, — добавила она со значением.

Мойра это сразу поняла, когда они поднялись сквозь откинутый люк в верхние покои. О, леди Фиона любила уют и могла позволить себе роскошь! Полы тут были посыпаны свежей травой, на скамьях у стен лежали меховые покрывала, на резном комоде сверкали литые серебряные подсвечники, а в окне в частом переплете поблескивали вставленные стеклянные шарики, пропускавшие достаточно света, чтобы поутру не разжигать огонь. Настоящая роскошь! Но более всего Мойру удивила раскрытая на пюпитре книга с прекрасными иллюстрациями. Она не удержалась, чтобы тут же не прочитать строфу из нее, чем поразила не только хозяйку замка, но и находившихся здесь под ее присмотром женщин. Причем две из них были модно одеты — личная портниха и камеристка леди Фионы, выписанные для северной леди из самого Эдинбурга.

— Мы можем позволить себе нанимать дорогую прислугу, — важно заявила леди Фиона. — Особенно после того, как король Яков щедро оплатил наше участие в предстоящей кампании. И теперь мы можем нанять для наших клансменов даже вашего супруга Маклейна. Говорят, что Маклейны дорого берут за свои услуги, но у Маккеев хватит средств рассчитаться! Да, да, моя милая, ваш Хат будет обучать наших воинов. Ну а вы пока поживете у меня. Будете читать мне отрывки из книги, раз уж вы такая разумница.

Мойре понравилась идея пожить в башне Бхайрака. Никакой сутолоки и вони лагеря, есть отдельное ложе, да еще и женщины леди Фионы приготовили для гостьи чан с горячей водой. Пусть она помоется с дороги, а они пока подберут ей одно из платьев госпожи и портниха Хетти перешьет его по меркам супруги Маклейна.

Проявлять такое щедрое гостеприимство к гостям было обычным делом для глав клана — в этом выражались их могущество и расположение. И сейчас, когда Мойра за небольшой ширмой разделась и погрузилась в большую лохань, простеленную простыней, чтобы не тереться о деревянную поверхность, она едва не застонала от удовольствия. О, когда-то она могла позволить себе такое! Но после похищения Мойра мылась только в холодной воде горных озер или рек. Сейчас же, ощущая, как горячая вода размягчает кожу, как ее тело нежится, расслабляясь в тепле, она испытывала истинное наслаждение. Прикрыв глаза, молодая женщина едва не мурлыкала, как кошка.

Как же она была благодарна хозяйке замка за такое удовольствие! Как рада, что они приехали сюда! И она даже не придала значения словам леди Фионы, которая сказала своим женщинам:

— Райвак не говорил мне, что она ждет ребенка. Наверное, не знал. Пойду-ка переговорю с ним.

Дэвид вернулся к замку Бхайрак уже под вечер, неимоверно уставший.

Воинственный дух клана Маккей и их преданность вождю привлекли на сборы клансменов со всех обширных земель Стратневера. Причем не только мужчин, способных носить оружие, но даже тех, кто по своему возрасту уже был непригоден для сражений. Молодые и старые, они считали себя отменными бойцами, лихо размахивали палашами и потрясали копьями, однако не имели никакого понятия о том, что такое дисциплина, и не желали повиноваться.

Дэвид, наблюдая за клансменами, понимал, что большая часть их погибнет в бою. Причем самое странное состояло в том, что горцев это даже устраивало — сражаться и погибнуть со славой, но при этом утащить с собой в преисподнюю как можно больше врагов.

И вот он, нортумберлендский рыцарь, англичанин, враг жаждавших похода Маккеев, обязался обучать этих бешеных горцев убивать его соотечественников.

Дьяволово семя! Нет уж, он так не поступит. И Дэвид полдня потратил на то, чтобы обучать Маккеев не выпадам и атакам, а тактике обороны. Однако Маккеи были достаточно сообразительны, чтобы вскоре заметить это. И хотя у Майсгрейва то и дело возникали проблемы в общении с ними из-за различия в говоре, находившиеся рядом Эррол и Хемиш помогали ему перевести и донести до Маккеев некие доводы. Мол, умеющие защищаться воины всегда успеют напасть, к тому же таким вот способом — ощетинившись копьями и собравшись плотной массой — шотландцы сражались еще во времена Роберта Брюса[17]. А этого короля уважали даже в далеком северном Стратневере.

Копья у Маккеев были длинные, зачастую с крюком на конце — опасным приспособлением, созданным, чтобы стаскивать с седла облаченного в доспехи конника. Обычно все это оружие хранилось у главы клана, но выдавалось со складов вместе с доспехами накануне предстоящего выступления. И хотя доспехи горцев были не из лучших — обычно это были обшитые стальными бляхами кожаные куртки или уже латанные-перелатанные кольчуги, служившие еще их дедам и отцам, — кузни Маккеев работали исправно, доспехи приводились в порядок, так что к моменту выступления они могли быть довольно неплохо экипированы. А вот для глав клана привезли прекрасные латы, полностью пластинчатые и даже украшенные чеканкой.

В основном Дэвид вызнал все это у веснушчатого лейхтаха Нормана. Этот телохранитель весь день был подле Хата и даже помогал ему справиться со своевольной оравой клансменов. Другой телохранитель, Свейн Молотобоец, тоже явился, но держался в стороне и мрачно наблюдал за происходящим, опершись на свою огромную секиру. Дэвида он даже стал раздражать — казалось, взгляд красноватых глаз этого альбиноса словно прожигает его насквозь.

Эрролу тоже не нравился Свейн.

— Знаешь, Хат, что говорят Маккеи об этом белобрысом? — сказал он, когда они, решив передохнуть, попивали поднесенный кем-то эль. — Дескать, Свейн нан-Орд — местный палач. Вождь Ай, а еще пуще его эльфийский братец Иан пускают Свейна в дело, когда надо кого-то убрать. И мне не нравится, что он крутится тут. А тебе советую быть осторожнее, Хат. Похоже, этого лейхтаха прислали, чтобы он следил за тобой. Ты ведь тут чужак.

О, они еще не знали, насколько он тут чужак!

В конце концов после долгого утомительного дня Дэвид отправился к палаткам близ замка Бхайрак. Его даже покачивало от усталости, но при мысли, что вскоре он увидит Мойру, на душе стало легче. Он целый день с трудом сдерживал в душе глухую ярость, слушая похвальбы клансменов о том, как они пустят кровь его соотечественникам, и ломал голову над тем, как ему выпутаться из найма, в который угодил, однако стоило ему только подумать, что его ждет Мойра, как все это переставало казаться таким значительным. Дэвид понимал, что его спутница стала для него главной радостью в жизни. Увидеть ее поскорее, обнять, зарыться лицом в ее рассыпающиеся волосы…

Мойры нигде не было. На его расспросы местные что-то говорили, указывая на башню замка. Наконец Дэвид отправился к Бхайраку, где ему пояснили, что леди Фиона взяла жену Хата под свое покровительство.

Это было вполне нормально, жена вождя имела полное право приближать к себе понравившуюся ей женщину. Правда, самого Дэвида в башню Бхайрака никто не приглашал. Чужак он и есть чужак, и доступ в жилище глав клана ему заказан. Благодаря его настойчивости одна из местных прислужниц все-таки вызвалась привести к нему Мойру. И когда Мойра пришла… Дэвид даже опешил, уставившись на нее.

Это была не та растрепанная, кутающая в плед бродяжка, с которой он сблизился на пустошах Хайленда. Теперь Мойра выглядела почти как дама, какую он встретил в Эйлен-Донане. Ее нарядили в платье песочно-желтого сукна с широкой разлетающейся юбкой, обшитой по подолу двойной коричневой тесьмой, и рукавами, украшенными разрезами со шнурами. Сама же Мойра, чистая, с замысловатой прической, явно уложенной опытной камеристкой, смотрелась как леди, а не беглянка, какую он в долине Мак-Ихе при всех назвал своей женой.

— Это все заботами леди Фионы, — придерживая юбки, покрутилась перед изумленным Дэвидом Мойра. — Жена вождя сказала, что я буду жить в ее покоях, пока ты занимаешься обучением воинов Ая Роя. О, Дэйв, если бы ты только знал, как я рада, что оказалась в столь достойных условиях и ко мне так уважительно относятся!

А он… Весь в поту и грязи, усталый и голодный как пес. Дэвид сказал, что пойдет выкупаться в водах залива, и Мойра позаботилась, чтобы принести ему из башни Бхайрака мыло и свежий плед. И пока он плавал, а потом сидел возле нее и хлебал из миски прихваченный со стола вождя партен бри[18], Мойра с удовольствием рассказывала, что леди Фиона была восхищена ее умением бегло читать и что позже госпожа Маккей и ее прислужницы сидели и слушали, как она читала им роман. О, это было такое увлекательное занятие! В романе говорилось, как одна монахиня сбежала с рыцарем из монастыря, за ними была погоня, но сама Пречистая Дева, видя, как сильна и чиста любовь беглецов, взяла их под свое покровительство…

— Я еще не дочитала эту книгу, когда меня позвали к тебе, — сказала со вздохом Мойра. — И женщины в замке настаивают, чтобы я вернулась и продолжила чтение сразу после того, как повидаюсь с супругом. Видишь ли, милый, меня поселили в верхних покоях замка, куда леди Фиона не допускает мужчин. И это значит, что какое-то время нам придется жить врозь и я не буду спать в твоих объятиях…

Учитывая, что в покоях башни Бхайрак ей было удобно и спокойно, Дэвид не стал настаивать, чтобы женщина, которую он назвал своей женой, осталась ночевать с ним на берегу кайла. Он лишь спросил, не донимает ли ее в замке Иан Райвак Маккей?

Мойра лукаво засмеялась:

— О, он, как и другие клансмены, не смеет подниматься в верхние женские покои. Но должна заметить, что леди Фиона много рассказывала мне о младшем брате вождя, и это были только положительные отзывы. Создается впечатление, что ей хочется, чтобы я прониклась симпатией к ее молодому деверю. И меня это даже смущало, пока я не поставила ее в известность, что жду от тебя ребенка.

Дэвида это успокоило. Он знал, каким расположением пользуются у горцев будущие матери, как уважительно и бережно относятся к ним в клане.

Ну а потом Мойра поведала то, что не могло не заинтересовать его. Из разговоров в башне она поняла, что Маккеи получили немало серебра за свое участие в будущей кампании короля Якова. И выступят, когда будет получена вторая часть оговоренной суммы. Поэтому, оставаясь в замке, Мойра может выяснить, когда это случится. И Дэвид уже откровенно попросил ее узнавать для него все новости и сообщать при встрече.

С утра Мойра смотрела в окно, как ее Хат уводил порученных ему для обучения клансменов. Маккеи, потомки некогда обитавших тут викингов, были крепким и рослым племенем, однако Дэвид среди них выделялся какой-то особой уверенностью и властными манерами. Мойра помнила, как еще при его появлении в Эйлен-Донане она отметила это величавое достоинство, догадавшись, что он не простой торговец. Но теперь она знала, что он англичанин и враг. Однако и мужчина, которого она полюбила, с которым пожелала связать свою жизнь. Наблюдая, как он решительно, не принимая никаких возражений, заставляет подчиниться себе непокорных горцев, она поняла, что Дэвид делает это безо всякого особого умысла — просто он и был таким.

Не участвовавшие в тренировках Маккеи расходились после очередной пирушки. Такое времяпрепровождение казалось всем вполне естественным: клансмены и приехавшие с ними жены обычно жили довольно уединенно, разделенные горами и низинными топями, поэтому при встрече радовались случаю поднять в обществе друг друга добрую чарку, а то и полный рог.

Но в основном жизнь в клане начинала бурлить, когда поднимался вождь Ай Рой. Шумный, властный, но готовый веселиться и пировать по любому поводу, он был тут непререкаемым главой и власть его была огромна. И когда начинался день, на площадку башни Бхайрак поднимался один из его герольдов, трубил в рог и выкрикивал во всю мощь легких: «Эй вы, владыки, короли и прочие вельможи! Да будет вам известно, что Ай Рой Маккей уже позавтракал! Теперь можете приступать к трапезе и вы!» Причем все это делалось достаточно церемонно и без малейшей иронии.

Но даже сам Ай Рой вынужден был считаться с тем, что предлагал ему рассудительный младший брат. И когда Иан Райвак посоветовал вождю посмотреть, как обучает его клансменов Хат Маклейн, Ай подчинился. Он поехал в долину, где Хат пытался научить Маккеев выполнять общую защиту в строю. Наблюдая за учениями, Ай Рой постоянно вмешивался и по сути больше мешал, чем оказывал помощь обучавшему. Вождь шумел, кричал на клансменов, а то вдруг возжелал сам занять место с копьем. При этом он расталкивал соседей, отчего суматоха становилась еще больше.

Утомленный после общего топтания с копьями, вождь пожелал, чтобы его парни продемонстрировали гостю, на что они способны. И если ранее Ай был уверен в своих парнях, то теперь… Ему порой казалось, что клансмены Маккеи выданными им из кладовых вождя клейморами и палашами то ли рубят дрова, то ли скирдуют сено — и среди них гибкий и быстрый как молния Хат с его отточенными движениями, наметанным глазом и уверенной рукой. Чужак, как бы танцуя, ловко отражал их сильные рубящие выпады.

Ай довольно долго наблюдал за происходящим, а потом сказал Райваку, что одобряет решение брата нанять воина Маклейна для обучения клансменов. Более того, тем вечером вождь пригласил Хата в башню, усадил за стол и с величественным видом преподнес ему серебряную фибулу со знаком клана Маккей. Так Ай Рой выразил свое расположение и даже Мойре сказал, что она может гордиться тем, что стала женщиной столь славного воина.

Последнее очень разгневало Райвака, и он демонстративно встал из-за стола и ушел.

А еще через день стало известно, что у Дэвида произошла стычка с лейхтахом Свейном нан-Ордом. Причем лейхтах сам насел на Хата, вынудив того принять бой.

Дэвид был ранен в этом поединке, клансмены Маккеев под руки привели его в башню, ибо Свейн так полоснул его секирой по бедру, что Хат потерял много крови, ослабел и не мог идти сам. А Свейн… Свейн получил такой рубящий удар по горлу, что голова его откинулась назад, словно крышка сундука.

Райвак в гневе кричал, обращаясь к старшему брату:

— Ай, ты должен что-то предпринять! Этот чужак убил Свейна, верно служившего Маккеям столько лет! И ты, как глава клана, должен покарать Хата Маклейна.

Но вождь сперва молчал, прислушиваясь к ропоту в рядах своих клансменов, а потом схватил брата за плечо и почти силой отвел в сторону.

— Ты ополоумел, Иан! — прошипел он у его лица, оскалив крупные желтые зубы. — Все знают, что Свейн твой — убийца, и если он придрался к Хату, то не иначе как по твоему приказу.

— Ты всерьез думаешь, что Свейн действовал по моему наущению? — побледнел младший Маккей.

— Да! И многие считают так же, поскольку есть причина. Как трудно не заметить восхода солнца, так трудно не заметить и того, что ты положил глаз на жену Хата. Фиона говорила мне, что ты плел ей насчет того, что эта женщина — твое спасение и твоя судьба. И если она настолько мила тебе, что ты натравил на ее мужа Свейна… Это бесчестно и позорно. Имя Маккеев не должно быть покрыто грязью. Ты слышал, что выкрикивали наши парни? Они догадались о твоем замысле. А если они разозлятся, то могут и лотинг[19] созвать. Тогда и наше с тобой слово немного будет стоить.

Райвак нервно дышал. Но он не перечил, когда его брат взял Хата под свое покровительство, выделил ему покой, позвал лекаря, а также позволил Мойре неотлучно находиться рядом с супругом и ухаживать за ним.

Дэвид пошел на поправку довольно быстро — покой и сытная еда сделали свое дело.

— Ты же знаешь, на мне все заживает как на собаке, — успокаивал он встревоженную Мойру, проводившую теперь с ним почти все время.

Но именно ее забота и внимание вселяли в душу Дэвида успокоение и радость, и казалось, что само присутствие прекрасной фейри исцеляло его, а отнюдь не травы и мази, какими потчевал его местный знахарь.

Однажды Дэвид с удивлением сказал Мойре:

— Знаешь, мне перестала сниться моя прежняя жена Тилли… А когда вспоминаю ее, как сейчас, на меня уже не накатывает беспросветная грусть. Наверное, Тилли отпустила меня. И теперь я весь полон тобою. Влюблен, как мальчишка.

Он спокойно говорил о своей почившей супруге, и Мойра поняла, что ею одержана еще одна победа. Она забирала любимого у его прошлого, становилась его жизнью здесь и сейчас. И это наполнило ее душу таким умиротворением, что позже она почти равнодушно выслушала леди Фиону, пытавшуюся убедить ее, что Райвак никогда бы не стал натравлять на ее мужа своего лейхтаха, что Свейн сам невзлюбил чужака и решил с ним разделаться.

— Райвак очень боится вызвать твое неуважение, Мойра, — уверяла леди Фиона, не выпуская руку гостьи из своих ладоней. — О небо, я вынуждена признаться, что он просто голову от тебя потерял! Подобного даже я не ожидала… Но вам с Хатом не стоит опасаться его, если уж сам Ай Рой взял вас под свою защиту. И все же прошу тебя, будь снисходительна к несчастному Райваку. Иан, несмотря на кажущуюся холодность, очень ранимый юноша. И твое недружелюбие после случившегося просто изводит его. Я же, со своей стороны, переговорю с ним и заставлю покаяться за это греховное чувство к чужой жене. Через день мы отправляемся в соседнее Балнакейское аббатство, и Райвак поедет с нами — и как охранник в пути, и для того, чтобы замолить свои грехи.

Мойру леди Фиона тоже взяла в поездку. Молодой женщине это не очень нравилось, но Дэвид шел на поправку, а сама хозяйка относилась к гостье с такой теплотой и расположением, что у нее просто не нашлось слов, чтобы отказаться. Мойру утешала лишь мысль, что она, так долго не причащавшаяся и не исповедовавшаяся, наконец получит возможность облегчить душу.

В пути Райвак был молчалив и печален. Он знал, что леди Фиона пытается расположить к нему Мойру, однако строгий приказ брата держаться подальше от супругов Маклейн вызывал у него тихий гнев на вождя. Ох, этот Ай Рой с его устаревшими понятиями о чести! Райвак признался, что с ума сходит от этой женщины — и это он, который раньше жил в своем одиночестве, как рыцарь в башне, и не желал никого знать. Но Ай стал только еще более суров с ним, намекнув, что не позволит брату совершить какое-либо неблаговидное деяние, и даже пригрозил изгнанием из клана. А ведь он, Иан Райвак, столько сделал для Маккеев, в то время как сам Ай мог только принимать почести и распивать эль в компании обожавших его клансменов!

Путь в обитель был не столь далеким, но им то и дело приходилось объезжать длинные заливы-кайлы, какими было изрезано северное побережье Шотландии. И почти все время, пока они ехали, Мойра смотрела то на океан, то на окрестные возвышенности, вполуха слушая, что нашептывала ей Фиона. А та говорила, что, дескать, Райвак на все для нее готов и что очень жаль, что Мойра так поздно попала в эти края, а то — о, пусть мистрис Мойра оценит сказанное! — случись ей оказаться тут ранее, она могла бы породниться с вождем Маккеев через брак с его ближайшим родичем и стать ровней самой Фионе. Не всякой женщине без приданого выпадает возможность стать парой мужу столь высокого положения, как Иан Маккей, с нажимом уверяла леди Фиона. А уж среди какой роскоши и в каких удобствах тогда придется жить Мойре, та уже могла составить себе представление. Ведь Фиона заметила, что ее гостья получает большое удовольствие от такой жизни.

«Опоздали вы со своими предложениями, — думала про себя Мойра, следя за полетом чайки над морем. — Это когда я была несмышленой девчонкой, меня убедили, что удобства и роскошь — главное, что нужно женщине от жизни. Но с тех пор я узнала, как это, когда ты любишь и любима в ответ. И это как крылья! Ты живешь — и паришь одновременно. А если случаются трудности, ты знаешь, что не одна. И крылья твоей любви перенесут тебя через любые препятствия!»

Древнее Балнакейское аббатство возникло на севере Шотландии еще во времена раннего христианства. Некогда тут поселились несколько миссионеров, проповедовавших Слово Божье, но постепенно обитель росла, и ныне она представляла собой довольно большое строение с башенкой колокольни, мощными грубыми постройками из крупного камня и даже украшенной колоннадой галереей, обращенной к морю.

Сейчас в Балнакейской обители было около пятнадцати монахов-бенедиктинцев и несколько послушников, так что по местным меркам это было крупное аббатство. Настоятелем тут был некий отец Годвин, являвшийся духовником леди Фионы Маккей. Однако как же была поражена Мойра, когда настоятель скинул с головы капюшон и она узнала в этом седом, сгорбленном священнике с искривленными ревматизмом руками своего наставника и воспитателя с острова Хой!

В первый миг молодая женщина и слова не могла вымолвить. Отец Годвин не сразу заметил бывшую ученицу и поспешил сначала к коленопреклоненной леди Фионе. Потом он повернулся к ее спутникам и уже вскинул руку для благословения, как вдруг застыл с двумя поднятыми перстами, изумленно глядя на скинувшую с головы плед Мойру.

— О Боже Всемилостивейший! Мойра, дитя мое… Ты ли это, во имя самого Неба?

Мойра поспешила преклонить перед ним колени, чувствуя на себе множество удивленных взглядов.

— Aproba mei, Pater![20] — негромко произнесла она на латыни. — Nobi enuotiare mei![21]

Отец Годвин только стоял и смотрел на нее, не зная, что и сказать.

И тут же рядом оказался Иан Райвак:

— Вы знаете эту женщину, святой отец?

Возникла напряженная пауза, все молчали, и стало слышно, как пронзительно кричат чайки над морем.

Отец Годвин выглядел растерянным.

— Да, я знал это дитя ранее, когда еще служил священником на Оркнейских островах. Но я не видел ее с тех самых пор, как…

— С тех пор, как несколько лет назад я покинула остров Хой, — поспешила подсказать Мойра. — Я уехала в Шотландию, но теперь судьба привела меня в эти края, причем не одну, а с моим супругом Хатом Маклейном, — торопливо говорила она, умоляюще глядя на своего учителя.

Настоятель Годвин быстро заморгал. Он понимал, что его воспитанницу что-то волнует, но успокоил ее мягкой улыбкой.

— Я рад, что твоя участь сложилась лучше, чем я предполагал, Мойра с Хоя.

После этого он повернулся к ее спутникам, пригласив проследовать в ворота обители.

Лишь много позже, когда закончилась служба и леди Фиона с сопровождающими отправились отдыхать в отдельные покои, Мойра смогла переговорить с отцом Годвином. Настоятель пригласил ее на обращенную к морю галерею, где их не могли потревожить. Мойра сразу сказала:

— Вы погубите меня и моего супруга, если поведаете Маккеям, что некогда я была женщиной Гектора Роя.

Отец Годвин сдержанно произнес:

— Я не буду лгать, если кто-то из властвующих тут Маккеев начнет расспрашивать о тебе. Но я не хочу порочить тебя в их глазах, поведав, с какой охотой ты некогда согласилась стать наложницей старого Маккензи. Надеюсь, мое нынешнее положение позволит мне избежать подобных вопросов или ограничиться молчанием. Я многим обязан Маккеям, я живу под их покровительством с тех пор, как три года назад было принято решение назначить меня настоятелем в эту обитель, дабы возвысить за долгую службу на Оркнейских островах. И если они не упомянут того, кто купил тебя на Хое, я не стану говорить им о твоем прошлом.

Мойра испустила вздох облегчения. Они стояли рядом, глядя на раскинувшееся впереди серое море. Был нежаркий летний день, солнечные лучи, как это часто бывает на севере, рассеивались, и в воздухе стояла легкая серебристая дымка. Благодаря этому полупрозрачному свечению все вокруг приобретало особую мягкость, резкое противостояние света и теней стиралось, придавая дневному освещению скромное очарование вечерних сумерек.

— Здесь все, как на нашем Хое, — спустя немного времени произнесла Мойра. — Тот же свет, запах океана, крики морских птиц. Все эти годы я не получала вестей с Хоя, но знаю, что Маккензи не оставлял мою родню без помощи. И в то же время я ничего не знаю о них. Гектор Рой не любил вспоминать, откуда привез меня, считая, что для его чести будет позорным, если узнают, в каком отдаленном уголке христианского мира он приобрел себе любовницу. Поэтому и со мной он не говорил о моей родне.

И Мойра почти умоляюще взглянула на своего былого наставника, словно прося поведать о тех, о ком ничего не знала столько лет.

Лицо отца Годвина было печально.

Оказалось, что пару лет назад ее мать умерла, не оправившись после очередных родов. Потом и отчим Мойры попал со старшими сыновьями в шторм и не вернулся. А ведь у них была хорошая лодка, приобретенная стараниями присланных от Маккензи даров. В последнее время получаемый доход перечислялся на слабоумную сестренку Мойры, которую удалось пристроить в монастырском приюте на соседнем острове. Кроме того, немало перепадает брату Мойры Манго. Парень даже смог посвататься к дочери местного юдаллера. Правда, он не любит говорить, что своим благосостоянием обязан сестре, которую все еще считает шлюхой. Ну а родившиеся после отъезда Мойры дети Норы… они умерли, закончил Годвин с грустью в голосе.

Мойра заплакала. Ее прошлое исчезло, как и уплывшие за горизонт облака.

— У меня теперь совсем иная жизнь, отче, — произнесла она через время, вытирая глаза кончиком пледа. — Но мне жаль мою мать, так и не познавшую счастья и искренне уповавшую на то, что, продав меня Маккензи, она делает для дочери благо.

— Но это все уже в прошлом, дитя мое. Я молился о тебе и теперь вижу, что мои молитвы были услышаны и ты избежала позорной участи наложницы. Однако позволь узнать, освящен ли Церковью твой брак с человеком, которого ты нынче называешь супругом?

Ах, неужели это все, что его интересует? Молодую женщину вопрос священника почему-то расстроил. И Мойра ответила несколько резче, чем хотела: мол, она живет с любящим мужчиной, носит под сердцем его дитя и уверена, что человек, которому она доверилась, обязательно обвенчается с ней, когда она его об этом попросит.

Годвин какое-то время смотрел на нее, а потом сказал:

— Знаешь, Мойра, я долго тосковал по тебе, когда ты уехала. Ты была мне как родное дитя… И я никогда не сделаю тебе зла, что бы ты ни думала обо мне и моих воззрениях. Ты можешь рассчитывать на меня, о чем бы ни попросила, — клянусь в том своей христианской верой и спасением души! — почти торжественно добавил он. Но потом как-то смущенно улыбнулся. — Но, увы, через три дня я отбываю с группой юных послушников в Сент-Эндюсское епископство. Так что меня не будет рядом. Но и волноваться, что я открою твое прошлое Маккеям, тебе тоже не придется.

То, что отец Годвин остался ее другом, Мойра поняла, когда заметила, как долго тем вечером Иан Райвак беседовал с настоятелем. А когда на следующее утро они отбывали, Годвин успел сказать своей бывшей воспитаннице:

— Machinatur astutiam aliguam[22]. И я тревожусь за тебя, дитя мое. Поэтому не забудь, что я говорил ранее: я твой друг и, пока я тут, всегда помогу. Можешь на меня рассчитывать.

Мойра несколько рассеянно поблагодарила отца Годвина. Он предлагал свою помощь, но что он мог? Конечно, аббат — влиятельная фигура в этом краю, однако во многом зависящая от своих покровителей Маккеев. Да и отбывает он скоро. А еще Мойре не нравилась перемена в поведении Райвака. Он то и дело улыбался чему-то, а когда смотрел на молодую женщину, в глазах его появлялся торжествующий блеск.

Еще до отбытия Мойры в Балнакейское аббатство Дэвид начал вставать и даже прогуливаться по побережью вдоль серебристых вод кайла.

Приливы и отливы обычно шли с востока на запад, и там, где возвышались скалы, они промыли в известняке гроты и пещеры с образовавшимися под действием воды арками и колоннами. Об этих пещерах ходило множество легенд, поговаривали, что древние Маккеи даже жили в них до того, как возвели на мысу замок Бхайрак. И вот однажды, обследуя одну из них, Дэвид услышал, как кто-то спускается по склону к входу в пещеру — можно было различить, как сыплются камешки из-под ног идущего. Пожалуй, это мог быть Эррол — романтичный бард часто сопровождал Дэвида во время прогулок. Однако когда Дэвид вышел из грота и на него упала тень, он, вскинув голову, увидел стоявшего на выступе утеса Иана Райвака.

— Славный нынче денек! — дружелюбно сказал ему Дэвид. — Судя по всему, вы уже вернулись из аббатства?

После скандала с нападением на него Свейна Молотобойца Дэвид ни разу не общался с Райваком, но чувствовал постоянное внимание к себе брата вождя. Дэвид слегка прищурился и постарался улыбнуться Райваку одной из своих обаятельных улыбок. Во взгляде его зеленых, чуть раскосых глаз светился особый интерес.

Тот стоял, широко расставив свои длинные мускулистые ноги в щегольских сапогах, ветер колыхал складки его килта в синюю с черным клетку, на берете развевалось длинное орлиное перо. Видя, что еще прихрамывающему Хату трудно подниматься по выступам, Райвак шагнул навстречу и протянул руку, помогая взобраться на выступ.

— Нам надо поговорить, Хат, — обратился он к Дэвиду на чистом гэльском, чтобы не очень хорошо владевший местным говором гость смог его понять.

По сути Дэвиду и самому было о чем поговорить с братом вождя. После того как он получил ранение и уже не мог заниматься обучением местных клансменов, Дэвид решил распрощаться с Маккеями и уехать. И сейчас, когда молчание теребившего поясную пряжку Райвака затянулось, Дэвид сам завел разговор об этом. Причем Иан с готовностью его поддержал.

— Да, да, видит Бог, тебе и впрямь лучше уехать, Хат. Я уже сам понял, что пригласить тебя обучать наших парней было не самой удачной затеей. Но сейчас я должен кое в чем сознаться. Во-первых, я не натравливал на тебя Свейна нан-Орда с его секирой. Это было решение самого Свейна — избавиться от тебя, чтобы я мог получить твою женщину. Видишь ли, Свейн понял, что я потерял голову и сердце, когда увидел мистрис Мойру. Вот он и задумал таким образом подсобить мне и убрать соперника. Однако я клянусь честью рода Маккеев, своей честью и спасением души, что, как бы ни была мне мила твоя Мойра, приказа зарубить тебя своему лейхтаху я не давал!

Он говорил с такой пылкостью, что Дэвид изумленно взглянул на этого обычно бесстрастного и скрытного парня.

— Признаюсь, я несколько удивлен, Иан, что ты не заявил об этом ранее. Тогда бы на тебя не пало подозрение в бесчестье.

— Мне бы не поверили, — мрачно изрек Райвак. — Мне даже мой собственный брат не поверил! Что уж говорить о наших клансменах. А ведь я столько сделал для клана! Я вытребовал очень выгодные условия для нашего присоединения к войскам Стюарта, мы получили такую плату… Но всем на это плевать. Все они ловят каждое слово Ая Роя, а меня считаю эльфийским подменышем, которого лишь с натяжкой можно называть Маккеем.

В его голосе прозвучало такое отчаяние, что Дэвиду стало жаль парня.

— Ладно, допустим, я тебе поверил, Иан. Что дальше? Тебе ведь что-то нужно, раз ты разыскал меня здесь. Кстати, когда вы прибыли? И где моя жена?

— С ней все в порядке, — каким-то странным тоном ответил Райвак. — Мойра сейчас отдыхает в замке с леди Фионой и ее женщинами. Она справилась о тебе, как только мы прибыли, и этот сладкоголосый Эррол Мак-Ихе сказал, куда ты пошел. Но я попросил не звать тебя к Мойре, пока мы не переговорим.

Дэвид откинулся, упершись локтями в зеленый мох. Теперь он смотрел в спину сидевшего рядом Райвака. Тому это не понравилось, и он встал. Возвышался над Дэвидом, жилистый и сильный, по-своему красивый, но напряженный, как тетива.

— Я пришел к тебе заключить сделку. Хочу, чтобы ты отдал мне Мойру. Вы ведь не обвенчаны с ней перед алтарем, и, значит, ваш союз можно легко расторгнуть. Ты уедешь, оставив ее в нашем замке, где все к ней хорошо относятся, а я… Поверь, Хат, я искал такую, как Мойра, всю свою жизнь. Я многое могу предложить ей: сделаю ее леди Маккей, она будет жить в роскоши, ни в чем не зная нужды, ее положение будет славным и высоким. Она станет моей венчанной женой и…

— Эй, Иан Райвак, опомнись! Или ты забыл, что Мойра носит моего ребенка?

Райвак судорожно сглотнул. Потом снова опустился рядом, в его желтых глазах едва не блестели слезы.

— Я знаю, Хат. Однако это не умаляет ни моей любви, ни желания взять ее за себя. Да, я готов взять ее даже с ребенком от другого, готов назвать его своим и сделать одним из Маккеев. Конечно, вскоре я уйду в поход, а она останется в Бхайраке на попечении моей родни. Когда же я вернусь… У нее еще будут дети. От меня. Я сделаю все, чтобы она не жалела о тебе, чтобы ни в чем не знала нужды и бедствий. И однажды она забудет тебя, Хат. Я так сильно ее люблю, что она не сможет не ответить на мое чувство.

— Иан, я ведь тоже люблю Мойру, — странным тихим голосом произнес Дэвид.

Райвак как-то болезненно улыбнулся.

— Я это понял. И ты любишь ее настолько, что не побоялся выкрасть ее у столь влиятельного лорда, как барон Кинтайла Гектор Рой Маккензи. Знаешь, чем тебе это грозит, Хат, если попадешься?

Произнеся это, он даже немного отошел от Дэвида — настолько злое и хищное выражение появилось на лице чужака. Казалось, он готов прямо сейчас напасть на Райвака и убить. Но этого не произошло. Дэвид просто ждал, что еще скажет молодой Маккей.

И тот заговорил, теперь даже с каким-то превосходством. Дескать, он не сразу понял, кто спутница Хата, хотя и до них в Стратневер доходили вести, что Гектор Маккензи назначил немалую награду тому, кто разыщет и вернет ему пропавшую женщину. Но после поездки в Балнакейское аббатство, где Мойра встретила отца Годвина… Священник сразу узнал ее. А он ранее служил на острове Хой. До Маккеев доходили слухи, что некогда барон Гектор Рой нашел и увез с острова дивно красивую местную девушку, какую сделал своей невенчанной женой. Ее звали Мойра. Много ли красавиц на Хое с таким именем? Многих ли воспитывал отец Годвин? И хотя при разговоре с Райваком священник не ответил утвердительно ни на один из поставленных вопросов, он тем не менее ничего не отрицал. И Райвак понял — его догадка, что увезенная с Хоя Мойра и разыскиваемая Гектором Роем прекрасная беглянка Мойра — одно и то же лицо.

— Теперь ты волен решать, Хат, — торжествующе усмехнулся Райвак. — Оставишь ли мне Мойру, дабы она жила в почете и чести, или я и мои люди сообщат Маккензи, где находится его исчезнувшая возлюбленная. И учти, я честно с тобой поговорил. И жду такого же честного ответа.

— Честно? — произнес Дэвид, поднимаясь. — О да, честно. Но с таким расчетом, чтобы у меня не было выбора.

Теперь в желтых глазах Райвака плескалось злое веселье.

— Выбор у человека всегда есть. Дело лишь в том, каков этот выбор.

Глава 4. Последняя капля

Дэвид не вернулся в башню Бхайрака до вечера. Мойра дважды посылала за ним Хемиша, но юноша возвращался, сообщая, что Хат просит пока не беспокоить его. Такой ответ озадачил и расстроил Мойру. Ей ведь надо было поведать ему о неожиданной встрече в Балнакейском аббатстве. А тут еще Райвак смотрит на нее с победной улыбкой и то и дело затрагивает, так что Мойре, дабы не быть неучтивой с излишне внимательным к ней братом вождя, пришлось сослаться не нездоровье и подняться на верхний этаж башни. Надо же, ранее Иан не был столь настырным, она даже свыклась с его немым обожанием. И хотя Мойра не оповещала Дэвида, когда и сколько внимания ей уделяет Райвак, ибо сама справлялась с ситуацией, то сейчас решила, что все-таки стоит поставить мужа в известность.

Ближе к вечеру в замке Бхайрак началось оживление. Стало известно, что прибыли люди от графа Хантли, доставившие оговоренную ранее часть платы за присоединение Маккеев к войскам короля. Теперь никто не сомневался, что они выступят со дня на день. И Мойра опять отослала Хемиша на поиски Дэвида. «Почему он не возвращается? — волновалась молодая женщина. — Уж кому-кому, а этому лазутчику надо быть в курсе того, что происходит».

Хемиш прибежал запыхавшийся:

— Я узнал, что Дэвид взял на конюшне лошадь и куда-то поехал вдоль побережья, — сообщил он.

Мойра сначала обрадовалась, узнав, что ее Дэвид настолько поправился после ранения, что уже в состоянии совершать верховые прогулки. Потом ей стало тревожно: куда он поехал? Почему так упорно избегает встречи с ней? Или… Она опасалась, что ее возлюбленному просто опасно встречаться с гостем Маккеев — важным, облаченным в блестящий панцирь лордом, братом графа Хантли Уильямом Гордоном.

Однако ей некогда было особо размышлять, ее вновь и вновь вызывала леди Фиона.

— Вы видите, какие у нас важные гости, Мойра! Нам надо постараться все приготовить, чтобы милорд Гордон остался доволен приемом в Бхайраке. Поэтому вы сейчас пойдете на кухню и отдадите распоряжения, чтобы забили еще пару свиней и быстро начинали… Как, вы говорили, готовится то блюдо с диким чесноком, которое всем нам так пришлось по вкусу в прошлый раз?

Леди Фиона уже давно поняла, что Мойра знает, как вести большое хозяйство, и теперь во всем стремилась положиться на нее. А когда молодая женщина попыталась уклониться от поручения, сославшись, что из-за беременности не очень хорошо себя чувствует, леди Фиона ответила несколько резко:

— Беременность не болезнь, голубушка, чтобы так заботиться о себе. Если ваше дитя жизнеспособно, то с ним ничего не сделается, даже когда мать немного подустанет. А если это слабый и хилый росток и вы не удержите его в себе… то и жалеть не о чем! У вас еще будут другие дети!

Мойра растерялась, услышав эти слова. Надо сказать, что после того, как прошли изнуряющие ее поначалу тошнота и изжога, она не испытывала неудобств от своего положения — была быстра, чувствовала себя прекрасно, да и то, что ее талия чуть округлилась, заметила, когда на нее перешивали платья хозяйки. Да, она обратила внимание на эту небольшую округлость под ребрами, но о своем ребенке даже никогда не думала. Но вот сейчас, когда леди Фиона отозвалась о нем с таким пренебрежением… Мойра вдруг поняла, как важен для нее этот ребенок. И взгляд, каким она ответила на слова хозяйки замка, был столь гневным, даже свирепым, что та опешила.

— Ух, как же вас задели мои слова! — уперла она руки в бока. Но засмеялась через миг: — Первый ребенок… оно всегда так. У вас ведь это в первый раз? Хотя что мне до того? Ничего, вот полакомитесь зажаренными на решетке отбивными — и он будет всем доволен. А пока бегите на кухню, отдайте там распоряжения.

Не будь леди Фиона всегда так приветлива и добра к ней, Мойра нашла бы способ сбежать. Но сейчас чувствовала себя просто обязанной ей помочь, тем более что в Бхайрак прибыл столь именитый гость, а супруга Ая Роя была далеко не самой лучшей хозяйкой. И Мойра взялась за дело. Она следила за приготовлениями к пиршеству, подробно объясняла служанкам, какие куски натереть чесноком, когда они немного поджарятся, прежде чем снова обрызгать элем и уложить на огонь, уточняла, сколько козьего молока добавляли в муку для лепешек, выбирала круглые сыры кроуди[23] и сама посыпала их солью и перцем. Ну и, конечно, позаботилась о хаггисе — лорды, разумеется, предпочтут мясо, а вот за нижними столами будут есть хаггис, причем с превеликим удовольствием.

Самое забавное, что ей то и дело пытался помогать Райвак. Он беспрестанно заглядывал на кухню, спрашивал, прислать ли ей помощниц, следил, чтобы слуги умело раскладывали горки лепешек и колбас на больших деревянных блюдах. Они с Мойрой даже порой переговаривались, а то и смеялись. Мойра никогда еще не видела этого мрачного парня таким веселым. Ну а то, что он не сводил с нее глаз… По сути, она к этому уже привыкла.

Отдав очередное распоряжение, Мойра хотела потихоньку скрыться и разыскать Хемиша. Ведь только у своего дружка из Мак-Ихе она могла узнать, не появился ли Дэвид, но оказалось, что юноша не может отойти от латников Уильяма Гордона, рассматривает их доспехи, расспрашивает о больших лошадях, столь отличных от обычных горных пони. Хемиш интересовался у латников сэра Уильяма, могут ли эти рослые скакуны драться в бою копытами и зубами? Ему это было важно, он рассчитывал и себе раздобыть на юге такого коня. Вот уж отец обрадуется, если сын приедет в их уединенную долину на таком красавце! И Хемиш твердил об этом Мойре, явно не желая отправляться куда-то на поиски Хата. А тут еще прибежала портниха Хетти и позвала ее примерять новый зеленый наряд с алой шнуровкой, какой она как раз подготовила для мистрис Мойры, чтобы та могла появиться на пиру как настоящая леди.

В зале башни Бхайрак было шумно и жарко. Большой очаг, расположенный в центре, так дымил, что в дальнем конце помещения трудно было различить происходящее. И все же, усевшись за боковым столом для женщин, Мойра со своего места могла рассмотреть и лорда Уильяма Гордона, и Ая Маккея, и других мужчин, восседавших на высоком помосте для главных гостей. Ай Рой даже водрузил на голову венец с алыми каменьями, отчего рядом с одетым в модный камзол с прорезями лордом Гордоном смотрелся этаким королем-викингом. Вождь был весел, смеялся, хлопал себя по ляжкам, подскакивал и требовал еще эля для гостей. Но брат лорда Хантли не стремился быстро напиться, а если поднимал рог и пригубливал, то непременно провозглашая тост за победу шотландцев над коварными англичанами. Он говорил, что эти южане обладают несметными богатствами, какие осчастливят любого из горцев, если те проявят свою прославленную храбрость. Поминал Гордон и о великом короле Брюсе, за которого некогда вышли сражаться Маккеи. Эти слова вызвали едва ли не священный трепет среди горцев: они крестились, у многих на глаза навернулись слезы. А еще много говорилось о кровожадности англичан, о их невероятной жестокости, хотя все же Уильям Гордон должен был сознаться, что англичане такие же христиане, как и жители Хайленда, и это сразу вызвало возгласы разочарования. Но в основном было ясно, что не ненависть к далеким и неизвестным англичанам воодушевляла горцев, а деньги, какие привез Маккеям посланец графа Хантли.

— А еще всем вам будут выданы совершенно одинаковые пледы, — заявил Уильям Гордон. — Это для того, чтобы там, на юге, англичане поняли, что вы единый отряд. Вы — Маккеи! Сила, способная поразить орду свирепых англичан, будь на них хоть самые лучший доспехи от макушки до шпор!

«Не очень-то помогут пледы против таких доспехов», — отметила про себя Мойра, как никогда понимая, отчего Дэвид с грустью говорил, сколько этих славных клансменов падут, если придется схлестнуться с конницей из Англии. Но, ради самого неба, где ее Дэвид?

Ей все никак не удавалось покинуть пир, а тут еще заиграла музыка и перед Мойрой предстал Иан Райвак.

— Не откажете ли, мистрис, выйти со мной в первый круг танца? — учтиво поклонился он.

Отказать брату вождя она не смела. И вот они уже стояли посреди зала, и Мойра, подобрав шлейф нового зеленого платья, вложила свою руку в ладонь Райвака. Он улыбался ей так нежно, так откровенно, что она даже смутилась.

— Ты мое сладкое безумие, Мойра, — негромко произнес Иан Райвак. — Всю жизнь я искал ту, что сможет заставить меня сойти с ума от любви. И вот нашел тебя!

Мойра напряглась, стараясь не смотреть на него, не слышать его прерывистый, взволнованный голос. Слава Пречистой Деве, музыка становилась все быстрее и громче, и она уже не могла слышать горячечных слов горца.

Танец был живым, но по-деревенски простым — с подскоками, поворотами и такими стремительными кружениями, что разлетались юбки и килты. Партнеры расходились, чтобы через миг снова сойтись и, положив руки на плечи друг другу, скакать под ритмичные звуки бубна и волынки. Такие танцы обычно пляшут на открытом пространстве, где-нибудь на лугу, в зале же столь буйное веселье становилось даже опасным, учитывая, как высоко горело пламя в очагах и все вокруг было в дыму. Мойре в какой-то момент стало едва ли не дурно, все поплыло перед глазами. Она качнулась и почувствовала, как Райвак поддержал ее, потом даже попытался поднять на руки. Но, хвала всем святым, рядом оказался бард Эррол.

— Прости, Иан, но лучше я выведу мистрис Мойру подышать на воздух.

Эррол действовал стремительно и скоро, и Мойра даже не поняла, как он сумел провести ее сквозь столпившихся у входа в башню клансменов, увлек среди построек прочь по склону, а затем усадил под навесом у скалы напротив замка.

— Сейчас я должен буду вернуться и петь для гостей, — сказал он, когда она немного отдышалась. — Тебе же лучше пройтись по берегу, в сторону хижин рыбаков в селении Тонг. — И он указал рукой на правый берег кайла. — Там на мысу тебя дожидается Хат. И скажи ему, что на недавний вопрос лорда Говарда о тебе ему сообщили, что ты невеста брата вождя Иана Маккея.

Мойра удивленно посмотрела на Эррола, но он лишь добавил:

— Я стоял с арфой за столом вождя и сам это слышал. Признаюсь, мне изначально не нравилась вся эта история с влюбленным Райваком. И будет лучше, если ты поставишь Хата в известность, что о вас говорят.

Эррол накинул на Мойру свой неприметный серый плед, дабы скрыть ее нарядное одеяние, а сам поспешил обратно в замок.

Мойра какое-то время сидела, переводя дыхание. А потом ею завладела лишь одна мысль: Дэвид ее ждет! Наконец-то они встретятся!

Выйти за ограду замка ей было несложно, а потом на нее вообще мало обращали внимания — столько вокруг было столпившихся у чанов с угощением клансменов, которые пировали и веселились, выкрикивали кличи и подзадоривали себя, потрясая оружием. Мойра уже сошла по склону к самой воде залива, когда услышала доносившийся из замка чистый голос Эррола. Он действительно прекрасно пел. А еще он замечательный друг. Оттого, что есть такие люди, на душе становится хорошо.

Селение Тонг — всего несколько рыбацких домишек под дерновыми кровлями — располагалось в получасе ходьбы от замка. Правда, путь к нему преграждали несколько сбегавших в залив ручьев, и, пока Мойра перебиралась через них по камням, а потом брела сквозь заросли папоротника на склонах, она вся промокла от росы. Длинный кайл, тихий, как озеро, лежал рядом, и только чайки кричали, кружа над ним, несмотря на то, что было уже довольно поздно. Но это была северная ночь, на небе не осталось ни единого облачка, а месяц казался блеклым — настолько вокруг было светло. Каждый ажурный лист папоротника, каждый стебелек травы на склонах был виден предельно ясно, а пушистые лиловые цветы высокого чертополоха казались яркими и стояли как стражи побережья.

Потом Мойра увидела Дэвида. Он сидел на камне, как-то странно сгорбившись, опустив голову ниже плеч. Но она сразу узнала его, хотя на нем был незнакомый темный плед, край которого он накинул себе на голову.

— Дэйв!

Мойра шагнула к нему, сбивая росу с растений, и почти осела на землю возле своего Хата, прильнула и обняла, уютно устроившись между его колен.

— Ах, милый мой…

Она подняла голову, и он тут же поцеловал ее. Нежно и глубоко, пылко и жадно, словно они не виделись целую вечность. Он упивался ее губами, ее дыханием, будто пил живительную воду из чистого родника, утоляя жажду любви. Дэвид вообще был очень нежным. Мойру всегда дивило, насколько этот опасный, хитрый человек, так легко расправляющийся со всеми неугодными, мог одновременно быть ласков и нежен с ней. В его объятиях она чувствовала себя так восхитительно!

Мойра даже задохнулась от столь долгого поцелуя. А Дэвид обнимал ее и при этом как-то странно дрожал. Он стиснул ее так сильно, что она невольно ахнула.

Дэвид тут же отпустил ее и чуть наклонился к ней.

— Думал, что больше никогда не увижу тебя, — глухо произнес он, вглядываясь в ее блестящие светлые глаза, лаская жесткой рукой нежную кожу на ее щеках. — Я ведь не влюбленный мальчишка, не юнец, впервые потерявший голову от избытка чувств. Я мужчина, который должен принимать решения и следовать им. И я твердо решил, что расстаться навсегда и уехать, не прощаясь, будет лучше для нас обоих. Хотя мне было так больно… Покидая тебя, я словно вырывал из груди собственное сердце. А потом понял, что слишком уважаю тебя, чтобы вот так скрыться. Словно сбежать от той, которая не заслуживает чувствовать себя брошенной… покинутой. Поэтому и вернулся, чтобы все тебе объяснить. Но учти — я уже принял решение. Так надо, милая моя… — совсем тихо произнес Дэвид и опустил голову.

Мойра, оглушенная его словами, какое-то время молчала. Что он говорит?

— Ты решил уехать от меня… — еле слышно произнесла она срывающимся голосом.

Не глядя на нее, Дэвид кивнул. И стал рассказывать, о чем они говорили сегодня с Райваком: брат вождя догадался, кто она на самом деле, когда наблюдал встречу Мойры с отцом Годвином, понял, что она та самая фейри Мойра, которую некогда увез с острова Хой Гектор Маккензи и которую до сих пор разыскивают по его приказу. Райвак предложил следующее: либо Дэвида схватят его люди и передадут вождю Маккензи, как и вернут саму Мойру ее прежнему покровителю, либо Дэвид уедет, а Мойра станет законной супругой Иана. Впрочем, Райвак не такая уж плохая партия для нее, с горечью в голосе подытожил Дэвид. Брат Маккея действительно сильно полюбил Мойру, хочет возвысить ее, и он — лучшая партия, о какой могла бы мечтать женщина этих краев. Иан высокороден, знатен, почитаем… и очень одинок. Любовь такого одинокого человека дорогого стоит. В конце концов, Райвак красивый парень, она свыкнется с ним и он будет ей приятен. А то, что было между ней и Дэвидом… Мойра — разумная женщина и должна понять, что это было лишь кратковременное счастье, какое они украли у всего мира, как два безрассудных вора. Но такое счастье долго не существует. Это была красивая сказка, дивные чары, которые вскоре рассеются перед неизбежностью реальной жизни. И в этой реальной жизни Дэвиду надо вернуться в свои земли, а ей… Что ж, Райвак предложит ей достойное положение и достойную жизнь в почете и богатстве.

— Потому я и вернулся, чтобы объяснить тебе это. Чтобы ты все поняла, а не считала меня беглецом, бросившим тебя на произвол судьбы.

Теперь его голос звучал твердо, даже резко.

Мойра сидела, опустив голову. Ее волосы покрывала темная шелковистая сетка, но непокорные светлые завитки выбились сквозь нити плетения, и от этого она казалась какой-то растрепанной, трогательной и потерянной. Дэвид надеялся на ее здравомыслие, на присущую ей силу, которая всегда так восхищала его. Он только опасался, что она опять начнет плакать. Но когда Дэвид осторожно взял ее за подбородок, повернул к себе ее лицо и заглянул в глаза, ему стало невыносимо больно от того, что он увидел. Уж лучше бы она плакала.

Ему понадобились силы, чтобы продолжить:

— Разве у нас есть выход, Мойра? Ты должна понять, что наше положение было опасным изначально. Рано или поздно нам пришлось бы поплатиться за наше краткое счастье.

— Я понимаю.

Она сказала это так спокойно, что он опять восхитился ее самообладанием. А потом она продолжила:

— Но я тебе верила, Дэйв. Даже зная, какой ты и кто ты, я тебе верила. Ибо чувствовала, что ты меня любишь.

Он прижал стиснутые руки к груди. Казалось, его сердце перестало биться и теперь исходило кровью.

— Но я люблю тебя, Мойра. Люблю так сильно, что, покидая тебя… я словно оставляю здесь часть себя.

Она усмехнулась:

— Ты и оставил. В моем теле. И ты так много говорил, что хочешь иметь сына… чтобы потом просто взять и уехать. Надо же, а я ведь пообещала отцу Годвину, что ты обвенчаешься со мной. Вот насколько я тебе верила. А ты… Ты просто продал меня Райваку, когда счел это выгодным. О небо! До чего горек мой удел — быть проданной теми, кто мне дорог!..

Голос Дэвида был тих, когда он вновь заговорил:

— Я не продавал тебя, Мойра. Просто… Я никогда не обвенчаюсь с тобой. Я не обещал этого. Среди этих холмов и пустошей, когда мы были столь свободны, это не казалось мне важным. Но там, куда я вернусь, я никогда не смогу быть твоим мужем. Ибо я женат. Я венчался перед алтарем с другой женщиной, и связь эта нерушима.

— Но ты же говорил, что твоя жена умерла! И ты даже перестал вспоминать ее со мной. Или ты вновь женился? Хотя… такой, как ты, обычно долго не живет без женщины.

— Я женат на знатной и уважаемой женщине, — холодно произнес Дэвид. Лицо его словно окаменело: перед его внутренним взором предстала сестра графа Нортумберленда. Он вспоминал ее с отвращением и злостью, но понимал, что отделаться от родственницы главы севера Англии не правомочен.

Мойра не могла понять, почему он так изменился, однако продолжала бороться за свое счастье. Глаза ее оставались сухими, но голос как-то странно задрожал:

— Мне не важно, кто она, Дэйв. О, разве для любящей женщины это так важно — женат ты или нет! Я и с Гектором жила невенчанной. А его я не любила. С любимым же я согласна жить и во грехе!

— Милая моя, ты просто не понимаешь, о чем говоришь!

Мойра стянула на груди складки пледа.

— Так ты любишь ее… свою жену?

Дэвид как-то жестко хмыкнул:

— Ее? Нет, помоги мне Боже. Но не могу с ней расстаться. Как и не смогу привести тебя в свой дом. Здесь же ты будешь жить в почтении и любви…

Он опять говорил о Райваке, о том, что Мойре стоит всерьез подумать о браке с ним. Да, ему больно отдавать ее другому, но истинная любовь в том и заключается, чтобы выгоды дорогого человека ставить превыше своих нужд.

Теперь он говорил спокойно и решительно, Мойра даже уловила стальные нотки в его голосе. И поняла — он не уступит. А она так унижается перед ним… Где ее гордость? Кем она стала с ним?! Жалкой потаскухой, умоляющей о крупицах любви.

И она медленно, осторожно подбирая слова, произнесла:

— Говоришь, что любящий ставит нужды любимой превыше своих устремлений? Разве это так, Хат? Ведь если я стану женой Иана Райвака Маккея и об этом узнает Гектор, то это породит вражду между северными кланами. Ты ведь не мог не предусмотреть этого? И тебе изначально именно это и требовалось. Какая разница — вражда между Манро и Маккензи или Маккеями и Маккензи? По сути, если Райвак обвенчается со мной, у Гектора не будет прав забрать меня, однако он не простит этого. И может случиться межклановая война. Клансмены пойдут за своим вождем, даже если он поведет свои отряды на северных Маккеев. — Она вдруг сделала паузу и сказала уже совсем иначе, чем ранее: — Это ведь то, что тебе так необходимо. Отвлечь горцев от выступления на Англию под предводительством короля Якова. На твою Англию, Дэйв!

Все, она сказала это. То были опасные речи. Но Мойра была в гневе и решилась признаться во всем. И последние ее слова… О, как давно она не говорила на языке своей матери!

Сначала Дэвид был просто сражен ее внезапным подозрением. То, что она сказала, — возможно. Но именно в этот раз он и не пытался втянуть ее в свои планы. О которых она знает, ибо поняла, кто он и откуда. Но потом его будто обожгло. Мойра закончила свою речь на английском! Более того, она говорила на северном диалекте его родины — на языке Пограничья!

Он был сражен. Просто смотрел на нее и молчал. И это его долгое молчание напугало Мойру.

Она медленно попятилась, глядя на него с опаской.

— Ну что, англичанин, теперь ты убьешь меня и бросишь мое тело в воды кайла?

Дэвид сильно вздрогнул.

— Не говори чушь… Но, ради всего святого… откуда? Каким образом?

— Ты говорил со своими спутниками по-английски, когда вы только похитили меня и думали, что я в беспамятстве, — призналась Мойра, все еще отступая. Она понимала, что теперь Дэвид опасен для нее, ибо ей известна его тайна. — А это язык моей матери. Она была пришлой на острове Хой и… Ох, Дэвид! Отпусти меня!

Но он зажал ей рот и дико озирался по сторонам. Она же стала отчаянно отбиваться, стараясь высвободиться. Дэвид сильнее сжал ее.

— Тсс! Тише, тише, малышка. Что ты придумала? Разве я англичанин? Мало ли, на каком языке я мог говорить со своими подельниками? Я просто бывал в Англии и…

Дэвид чувствовал, как сильно она дрожит, и вдруг ощутил жгучий стыд. Неужели в нем есть нечто такое, что любящая его женщина могла заподозрить, что он захочет избавиться от нее?

Он медленно отпустил ее, сел на прежнее место. Она стояла пред ним, сжавшись, но не трогалась с места.

— Тебе не нужно меня бояться, женщина. Пусть на мне много грехов… но я не настолько негодяй, как ты думаешь. Хотя… да, у тебя есть повод так думать обо мне.

И добавил после мучительно долгой паузы:

— Умеешь же ты хранить свои секреты, фейри Мойра.

Она заговорила тихим, дрожащим голосом. Поведала о том, когда заподозрила его и обратила внимание, что он готов на все, только бы убедить северян не присоединяться к походу на Англию.

— Поначалу я молчала от страха и возмущения. Потом… Я ведь помню, как ты говорил и про плохое оружие горцев, и про доспехи в английской армии. И я согласна с тем, что много парней из кланов полягут в далеком краю ради чужих интересов. Ты не хотел этой войны, не хотел их гибели. Блаженны миротворцы — так учит нас Писание. Поэтому я и не предавала тебя. Но нет, даже не в этом дело. Ибо предать тебя для меня все равно что убить собственную душу.

Они оба умолкли. Со стороны замка Бхайрак доносилась протяжная гэльская песня — это был тихий нестройный напев, временами переходивший в дикий хор, когда остальные подхватывали его. И тогда в пении слышалось что-то торжественное и воинственное одновременно. Эти звуки неслись далеко над водами кайла, и на них отзывались псы в селении Тонг. Звуки окружающего мира. Но Дэвиду и Мойре до этого не было никакого дела. Им казалось, что тут, среди зарослей высокого папоротника, в стороне от людского оживления, они одни в целом свете. Но разве так и не случалось всегда, когда они были рядом?

Дэвид не заметил, как по его щекам после слов Мойры покатились слезы. Она была лучше всех, кого он знал в этой жизни. Она была его живой мечтой, его фейри, дарованной ему небесами.

— Я люблю тебя, — сказал он, задыхаясь.

Как говорить о любви, когда она только что пережила такой страх по его вине? И тогда он мягко произнес:

— Расскажи мне о своей матери. Она ведь англичанка, да? Ты говорила, что она бежала откуда-то. И, как я понимаю, она из Нортумберленда. Ведь ты говоришь на языке тех мест, откуда и я сам.

Теперь он от нее не таился. Но Мойре пришлось собраться, прежде чем она смогла говорить о чем-то, кроме них самих.

Мать. Да. Ее все называли Норой. Она была суровой и недоброй женщиной. Когда-то красивая, она быстро растратила всю дарованную ей прелесть, и ее даже побаивались — настолько она была злой и властной. На островах недоверчиво относятся к чужакам, но Нора стала женой местного рыбака и как-то прижилась. Вялила рыбу и одевалась, как все местные, нигде особо не проявляла себя и ни с кем не сближалась. И всегда жила, сберегая в сердце ненависть к тому, из-за кого ее жизнь так изменилась.

— Когда мы были одни, она разговаривала со мной на языке тех краев, откуда прибыла. Только со мной, — рассказывала Мойра, голос которой звучал монотонно, как будто ей стоило усилий сосредоточиться на истории о своем прошлом после пережитого недавно потрясения. — Да, она говорила на родном языке только со мной, ибо ей хотелось кому-то поверять свою душу. Не отцу Годвину, которому она порой исповедовалась, но который был с ней строг, не мужу, которого терпела и которому вынуждена была подчиняться. Мне же она могла выплескивать всю свою затаенную ненависть, заставляла выслушивать вновь и вновь ее обиды на моего отца, который обманул ее, развеяв ее надежды.

Дэвид вспомнил слова Мойры о том, как матушка учила ее не доверять чувствам, а только использовать мужчин, не позволяя эмоциям возобладать над рассудком. Но дочь давно отказалась от этих советов, полюбив похитившего ее мужчину. От этой мысли Дэвиду стало и хорошо, и больно. Больно оттого, что он по сути был готов разбить сердце Мойры, как и ее отец некогда поступил с Норой.

— Твоя мать не говорила, какого она рода и где ее дом? — спросил он, когда Мойра умолкла.

— Нет. Она скрывала, откуда ей пришлось бежать. А она в самом деле бежала, опасаясь страшной мести за то, что сделала… Говорила, что на ее родине месть является основным законом и что если я буду знать имя своей родни, то это может погубить меня. Поэтому и скрывала. Даже злилась, если я расспрашивала.

Нортумберлендский говор, земли Пограничья, где закон мести свят как нигде… Дэвид вдруг почувствовал, что начинает что-то подозревать.

— Мойра, что же совершила твоя мать?

— Сначала сбежала от родных с человеком, которого страстно полюбила. Хотя он был из враждебного ее семейству рода. Нора надеялась, что их любовь примирит их семьи, что, когда у нее родится ребенок, ее родня простит ее и признает их брак с моим отцом. Но все вышло иначе… Когда вместо ожидаемого сына родилась дочь… Нора говорила, что отец и до моего рождения словно потерял к ней интерес, был груб и даже жесток. А когда родилась девочка, а не мальчик, она и вовсе стала не нужна ему. А может, его злило то, что, выкрав ее, он не получил приданого. Мать говорила, что ее семья очень знатная, что породниться с ними было бы честью для ее возлюбленного. Но даже когда ее родные стали проявлять некий интерес к ее судьбе, отцу уже не было до этого никакого дела.

Мойра медлила, теребя край пледа, и смотрела куда-то вдаль.

— Нора говорила, что возненавидеть так же легко, как и полюбить. Вот это с ней и случилось. С ней и моим отцом. Он выкрал ее, она пошла за ним по собственной воле, и ей не было пути назад. А отец не знал, как от нее отделаться. Возможно, даже хотел, чтобы она сама оставила его. Он сильно избивал и унижал Нору. О, как все это ужасно! Когда-то эти рассказы меня даже раздражали, мне надоело слушать, что любовь несет только зло… Теперь же…

Дэвид подошел к ней.

— Успокойся, милая. Твоей матери и впрямь не повезло. Но такая судьба необязательно суждена и тебе.

— О, Дэйв… — все же заплакала Мойра.

Дэвид притянул ее к себе, они опустились на склон, и он долго и бережно удерживал ее в руках, мягко покачивал, словно баюкал ребенка.

Когда Мойра успокоилась и взглянула на Дэвида, лицо его было сурово, взгляд казался отстраненным. И далеким, таким далеким…

— Зачем ты заставил меня рассказать тебе все это?

Она перешла на гэльский, но он неожиданно попросил ее продолжить свой рассказ на английском. Мойра так долго не говорила на нем, что порой ей было трудно подобрать слова.

Однажды отец Мойры, будучи во хмелю, так избил Нору, что она потеряла сознание. А когда пришла в себя, увидела, что ее любовник спит пьяный, а малышка Мойра выпала из колыбели и плачет, но никто не приходит на ее крик. В одном из больших каменных домов родни отца Мойры была пирушка, и все перепились настолько, что псы бродили по столам, доедая объедки, но их некому было прогнать. И тогда Нора решилась. Она сняла со стены старинную секиру и отрубила голову спящему любовнику.

— О святые угодники! — тихо произнес Дэвид и крепче прижал к себе женщину.

— Да, она казнила моего отца, — тихо и удрученно продолжила Мойра. — Но она находилась во владениях его семьи, влиятельной и знатной, и понимала, что они могут сделать с ней все, что угодно. Нора осознавала, что ее не помилуют. Тогда она собрала кое-какие пожитки, взяла меня на руки и ушла куда глаза глядят. Она шла несколько дней, брела по холодным зимним ручьям, чтобы собаки не взяли ее след. Она несла меня и благодарила Бога, что у нее от всего пережитого не пропало молоко и она могла кормить меня. Все же я была ее малышкой… Нора чувствовала себя обязанной спасти меня.

Наконец она вышла на пристань, откуда как раз собирался отчаливать корабль. Вроде это было в каком-то прибрежном аббатстве. К тому времени гордячка Нора выглядела как обычная бродяжка, никто бы и не признал в ней леди из благородного рода. Но она так опасалась, что ее продолжат искать и рано или поздно обнаружат, что, едва выяснив, что судно идет на северные Оркнейские острова, тут же стала умолять взять ее на борт. Она была готова уйти на край земли, лишь бы избежать преследования.

Так она попала на остров Мейнленд на Оркнеях. Там она нищенствовала у собора Святого Магнуса, пока ее не подобрал мой отчим Эрик. Все. С тех пор она жила с ним на Хое. Рыбак Эрик был по-своему добр с ней, но она не любила его, хотя и была ему помощницей в трудах и терпела подле себя. Ненависть к моему отцу у нее не прошла, как и страх, что ее однажды найдут… Теперь не найдут. Отец Годвин поведал, что Нора с острова Хой умерла. Бедная моя матушка…

И Мойра заплакала.

Дэвид дал ей выплакаться. Когда же она затихла, он вдруг спросил:

— Нора говорила тебе, как звали твоего отца и какого он рода?

— Только его имя. Уолтер.

— Так, — почему-то согласно кивнул Дэвид и на мгновение задумался. Потом пробормотал: — Ты левша, я это давно отметил. Как все они…

— Кто они? — удивилась Мойра.

Но Дэвид, казалось, не заметил ее вопроса.

— Имя твоей матери Нора… Это ведь может быть и Элеонора?..

Мойра смотрела на него с недоумением. А Дэвид осторожно взял ее лицо в руки, вглядывался, словно силясь как-то по-особому рассмотреть. Северная ночь — ясная ночь. Но Дэвид так пристально смотрел на нее, что она даже смутилась.

— Что?

Он вдруг улыбнулся.

— Знавал я одного парня. Как ни странно, но ты на него очень похожа. А я все думал, кого же ты мне порой напоминаешь? О, не вздрагивай так. Это не твой отец, и звали его не Уолтер, а Джонни. И, казалось бы, этот парень меньше всего мог бы походить на тебя… Но вот же…

Мойра отвела его руки. Грудь ее бурно вздымалась, темные брови сошлись к переносице:

— Дэвид, ради всего святого! Я же вижу, что ты сделал какой-то вывод из того, что я тебе поведала!

— Это невероятно, милая, но судьба порой играет с людьми такие странные шутки!.. Одно я тебе могу сказать: я не сомневаюсь, что мы с тобой земляки. И это так же верно, как и то, что я никогда больше не оставлю тебя.

Он сказал это уверенно и твердо. Поведанное Мойрой настолько поразило его, что у него в голове все смешалось. В то же время Дэвид почувствовал, как его сердце будто окрепло и родилось вновь. И теперь ничто не могло поколебать его намерений. Весть, что Мойра — потерянное дитя его друзей из Пограничья, стала последней каплей в сомнениях Майсгрейва. Ибо важнее всех чувств и желаний, опасений и страданий был впитанный им с детства закон его земли — жители Пограничья не бросают своих.

И Дэвид сказал: они уедут сейчас же, они сбегут… Они…

Он вдруг осекся. Им надо было все обдумать, прежде чем что-то предпринять. Мойра это понимала.

Гул, доносившийся со стороны замка, уже стихал. Кто-то еще распевал, но это была одинокая пьяная песня, да и рог, по традиции трубивший отбой на зубцах башни Бхайрака, прохрипел так слабо и натужно, что можно было только догадываться, сколько выпил трубач. Однако именно в это время они заметили блуждающие по берегу фигуры. У некоторых в руках были факелы. В такую светлую ночь — и факелы?

— Меня ищут, — догадалась Мойра. И с тревогой посмотрела на Дэвида: — Что нам делать, милый?

И тут Дэвид, который тщательно продумывал все свои действия и был способен быстро принимать решения, неожиданно растерялся. Он пробормотал, что у него неподалеку стоит привязанная лошадь…

Но разве они смогут скрыться на ней, если Маккеи начнут поиски и пустятся в погоню? Они ведь в Стратневере, где люди безраздельно преданы своим вождям и по их зову тут же начнут охоту на беглецов. Ранее Дэвид совершил, казалось бы, невозможное, выкрав Мойру у могущественного вождя Маккензи. Но к тому похищению он готовился, у него были помощники и союзники. Могут ли они рисковать теперь, когда любой Маккей будет готов без раздумий выдать их?!

Он быстро говорил все это Мойре, даже сказал, что попытается выкрасть лодку и увезти свою женщину морем. Но она сама заставила его отказаться от этого плана. Воды в северных проливах, по которым им придется плыть, слишком опасны, а на побережье любой рыбак выдаст их Маккеям… Они только могут отдаться воле волн и уплыть невесть куда. Но это было бы просто гибельно. Да и глупо. Они не дети, чтобы ради смятенных чувств погубить себя назло всем.

Дэвид слушал ее, наблюдая за огнями на берегу. Они были еще далеко, но он вдруг осознал, что совершенно сбит с толку. И от этого пораженческого чувства в душе стала подниматься злость. Ему следовало уйти. Им следовало уйти и скрыться. Ибо без нее он никуда не поедет.

А огни в руках разыскивающих постепенно рассыпались по побережью, некоторые уже приближались к ним.

— Проклятье! — процедил Дэвид сквозь зубы. — Они не должны обнаружить нас вместе. Ведь мы условились с Райваком, что я уеду отсюда. Но нет, я не могу просто так взять и уехать от тебя, моя фейри. Я словно в ловушке. И моя ловушка — ты, Мойра. Я сам не ведал, как попался. И мне и горько, и сладостно от этого!..

Мойра неожиданно улыбнулась счастливой ослепительной улыбкой:

— Ловушка? Скажешь такое! Или мы с тобой такие слабые, англичанин, чтобы не выкрутиться там, где, казалось бы, нет выхода?

Он бросил на нее озадаченный взгляд. И вдруг притянул к себе. Смотрел, чуть изогнув бровь, и его зеленые глаза мерцали.

— Ну, вряд ли нас можно назвать слабыми. Мы с тобой пережили шторм в океане, преодолели ненависть и сомнения, схватки и помехи, недомолвки и собственные тайны — и все еще держим друг друга в объятиях… И я вижу, что ты уже что-то придумала, умница моя!

Ох, эта его лукавая усмешка кота! Мойре вдруг, несмотря ни на что, захотелось смеяться. Но смех сейчас был для них непозволительной роскошью. Им надо было успеть договориться до того, как их обнаружат.

— Есть у меня такой план, — начала она…

Глава 5. Сент-Эндрюс

Маккеи выступили в поход быстро и весело: звучали волынки, топтали вереск ноги, слышались смех и задорные выкрики. Оставшиеся провожали своих клансменов, женщины махали руками и благословляли уходящих, дети долго бежали следом. Ай Рой смотрел вслед отбывающим с тихой грустью, столь непривычной для этого живого, шумного человека. Но так было решено: Ай Маккей останется управлять землями в Стратневере, а Иан Райвак, более молодой и обученный современному военному делу, к тому же бывавший при дворе и знавший обычаи Низинной Шотландии, возглавит отряды Маккеев в войске короля Якова.

В походе Райвак оказался неплохим предводителем: он знал почти всех клансменов лично, знал, чего можно ожидать от каждого из них, у него были карты и он продумал путь, где совершать привалы, а где предпочтительно двигаться всю ночь. Те из горцев, у кого были лошади, ехали верхом, остальные же передвигались пешком, когда размашистым шагом, когда переходя на бег. Проложенных дорог тут не было, отряды двигались по прямой, через холмы и низины, часто форсируя преграждавшие путь речки. Перебираться через бурные потоки было непросто: порой вода доходила пехотинцам до бедер, а течение было таким стремительным, что устоять против него можно было, только если идти по двое-трое, крепко взявшись за руки.

— Старина Неил, ты как? — окликал Райвак знакомого пожилого клансмена. — В твои-то годы да в поход…

Но отдышавшийся старик только улыбался щербатым ртом:

— Я еще ого-го, Иан Райвак! И еще покажу, на что способен в схватке. Будь уверен, что Неил Маккей ловко будет резать глотки трусливым англичанам! Видит Бог, это куда лучше, чем умирать от скуки среди своих хлевов, слушая нытье женщин.

Райвак чуть кивал в ответ и обращался уже к другому Маккею, совсем мальчишке, с трудом выбиравшемуся из бурного потока:

— А ты, Тошаг, как? Твоя мать точно знает, что ты пошел с нами, а не пасешь по ее настоянию коров на взгорье?

И юный Тошаг начинал клясться всеми духами-хранителями своего рода, что матушка сама благословила его идти в поход. Врал, наверное. Но не отправлять же паренька назад, когда они уже так глубоко продвинулись на юг.

Обдуваемые ветрами холмы Стратневера остались позади, местность теперь была более лесистой, приходилось высылать вперед разведчиков, дабы они оценили обстановку, нашли проходы, определили, как и где пройдут отряды Маккеев.

В какой-то миг Иан, проезжая на своем белоснежном скакуне вдоль колонны отрядов, поравнялся с ехавшим среди конников Маккеев Дэвидом и резко тронул стременем его стремя.

— Какого дьявола ты все еще с нами, Хат? Мы же с тобой условились: ты оставляешь мне женщину, а я даю тебе коня и деньги, чтобы ты покинул наши владения. Так чего ты вдруг увязался за нами?

Дэвид смотрел на него со своей насмешливой улыбкой, хитро прищурив раскосые зеленые глаза.

— Да, мы договаривались. Но потом я понял, что ты задумал: сейчас, когда все роды и септы прислали к тебе своих людей, меня, одинокого путника, скорее всего, приняли бы за дезертира. И что тогда бы меня ждало? Ты ведь знаешь приказ графа Хантли: любой не явившийся на сбор горец будет считаться уклоняющимся от призыва и его могут казнить на месте, не особо вникая в пояснения. Так что не приставай ко мне, Райвак. Я буду ехать с вами, пока не сочту, что уже безопасно отделиться от вас. Тебе придется терпеть мое общество, Райвак. Раз уж я терплю твое.

Иан лишь смотрел на него с привычным каменным выражением лица. Улыбка Хата ему не нравилась. Хитрый демон! Все учел. Но одно утешало брата вождя: пока этот наглый и самоуверенный Хат у него на глазах, Иан может быть спокоен, что он не вернется, чтобы попытаться вернуть себе Мойру.

Дэвид даже за непроницаемой маской Иана мог угадать его мысли. Ну-ну, наблюдай за мной, Маккей! И знай, что я тут, подле тебя. Они так и договорились с Мойрой — он будет подле Райвака, чтобы тот ничего не заподозрил, а она уже на другой день отпросится в Балнакейское аббатство — помолиться, успокоиться, примириться с судьбой. Ее поедут сопровождать клансмены Маккеев, однако среди них будет и Хемиш Мак-Ихе. Мойра настояла на этом. И если Райвака что-то смущало, так это неожиданное решение рвавшегося ранее в поход паренька, который напросился сопровождать будущую невесту Иана.

Дэвид тогда пояснил:

— Юный Хемиш привязан к Мойре и всегда бегал за ней, как щенок. Вот она и взяла его с собой. Я не думаю, чтобы она так сразу прониклась счастьем, какое сулит ей брак с тобой, Райвак. А свою женщину я знаю: она позлится немного, поплачет, пожалуется на судьбу. Для этого ей и нужен Хемиш, чтобы было кому высказывать свои обиды и выслушивать утешения. Но со временем… Ладно, я не хочу об этом говорить. Добавлю лишь, что Хемиш приходил ко мне перед тем, как поехать с ней, однако я сомневаюсь, что он долго проживет среди святош, даже несмотря на уговоры Мойры. Думаю, вскоре нагонит нас на своем коне. Ведь он сын Ангуса Мак-Ихе, который разводит лошадей, а значит, хороший наездник и вскорости будет с нами.

Но Хемиш все не появлялся, и теперь это начинало волновать самого Дэвида. По их уговору с Мойрой именно Хемиш должен был принести Дэвиду весть, что ее план сработал.

Тогда, на берегу кайла, Мойра пояснила:

— Я полагаюсь на отца Годвина и его клятву помочь мне. К тому же он не ведает, что Райвак хочет сделать меня законной супругой, а считает, что брат вождя просто желает взять меня себе, как до этого поступил Гектор Рой. И я пожалуюсь ему, что молодой Маккей просто хочет забрать меня у супруга. Когда отец Годвин, как и сообщал мне, отправится морем с молодыми послушниками в епископство Сент-Эндрюс, я уговорю его взять и меня с собой. Об этом никто не будет знать, все посчитают, что я просто уединилась за стенами монастыря. А как только мы отплывем, я пошлю к тебе с весточкой Хемиша. Вот тогда и ты отправляйся с Сент-Эндрюс, разыщешь там настоятеля Балнакейского аббатства, и он передаст меня тебе из рук в руки.

Так что Дэвиду теперь оставалось только терпеливо ждать возвращения Хемиша, чтобы узнать, согласился ли отец Годвин с ее планом и готов ли он позаботиться о своей духовной дочери. Однако прошло уже несколько дней, а юный Мак-Ихе так и не появился. Дэвид не сомневался, что Мойра может веревки вить из паренька, но вот самого настоятеля Годвина он не знал. Удастся ли самоуверенной Мойре убедить его помочь им? Она в этом была уверена. Дэвида же грызли сомнения и тревога.

В пути он старался реже оглядываться, чтобы не выказать, с каким нетерпением ждет вестей, и все время держался подле Эррола, понимая, что когда Хемиш догонит войско, то перво-наперво разыщет брата. Тогда и Дэвид узнает новости. Каковы бы они ни были…

«А если настоятель Годвин не поддастся на уговоры Мойры?» — переживал Дэвид.

Он понимал, что в сложившейся ситуации просто не сможет вернуться за ней. Ему придется отправиться дальше на юг, в свою страну, чтобы служить там все то время, пока его родине будет угрожать опасность. Это его долг. Но у него есть долг и перед женщиной, которая носит его ребенка. И он решил для себя: «Что бы ни случилось в дальнейшем, если останусь жив, я буду искать ее вновь и вновь, сколько бы времени ни прошло».

Дэвид и не ожидал, что разлука с Мойрой так обескровит его душу. Ослабевший и безразличный ко всему, Майсгрейв прилагал заметные усилия, чтобы отвлечься, вспомнить, что он лазутчик, и наблюдать за отрядами Маккеев, а также не упускать из виду, кто еще из горцев и в каком количестве вольется в войска графа Хантли. Но делал он это без прежнего интереса и присущей ему собранности.

Первое объединение горцев из разных кланов произошло на берегу длинного озера близ холма Бен Армин. Тут уже собрались люди кланов Гунн, Сазерленд и Синклер. Их было немало, и каждый клан пришел под своим знаменем-браттахом с вытканными на нем эмблемами. Дэвид сквозь колеблющуюся дымку тумана видел, как сходятся предводители отрядов, как брат графа Хантли и его латники следят за встречей вождей, готовые вмешаться, если те вместо сговора вспомнят прежние дрязги, какие могут помешать намеченному союзу. Но, похоже, обошлось. И все наблюдали, как предводители воинских объединений на глазах своих клансменов совершили обряд алчилоу — выпили мировую чашу. Это был старинный обычай, когда главы отрядов вместе пили из общей чаши эль, передавая ее по кругу. Теперь по традиции они должны были на время забыть старые обиды и не вредить друг другу в походе.

Рядовые клансмены тоже дали клятву держаться в мире. Они собирались у больших костров, усаживались рядом друг с другом и, чтобы показать, что не имеют дурных намерений, пускались в долгие разговоры. Каждый считал, что должен что-то сообщить другому — о славных предках, о жене и детях, о своих стадах и духах, покровительствующих тому или иному роду. А чтобы окончательно настроить их на дружелюбный лад, предводителями было решено устроить общую пирушку.

«Два дня теперь проторчат тут, а то и больше», — отметил про себя Дэвид. Он держался несколько обособленно от этого сборища, но по кострам, какие разводились у подножия Бен Армин, прикинул, что горцев собралось тысяч семь-восемь, не менее. И это только начало. Какую же силу соберет Яков, когда они все объединятся!

К вечеру туман рассеялся. Всплыла большая круглая луна, свет ее отражался в водах озера, поверхность которого напоминала светлое расплавленное серебро. Дэвид лежал в стороне от веселившихся горцев, смотрел на небо и думал о Мойре, о том, удастся ли ей сбежать из Стратневера и отбыть на корабле вместе Годвином и его послушниками. Порой его отвлекали громкие разговоры горцев. В основном они велись на северном диалекте, но Дэвид уже научился понимать их речь. Иногда он разбирал целые фразы. Вон кто-то сказал: «Да это неслыханно! Теперь многие сочтут его трусом!» И вслед за этим раздался громкий дружный хохот.

К Хату приблизился Эррол. Бард был весел, угостил Дэвида элем из кожаного меха, содержимое которого уже заметно поубавилось.

— Слышал, что люди вокруг говорят? Это просто козам на смех! Оказывается, клан Манро не примет участия в войне. Эти заносчивые, вечно во все сующие свой нос Манро останутся у своих очагов, словно какие-то полудикие Маклауды. Но с Маклаудами все ясно: им что приказ короля, что гром над океаном — далеко и не волнует. Но Манро ведь никогда не показывали себя трусами. А теперь этот петушок, их вождь Эхин Баллох, вдруг заявил, что ни он сам, ни его клансмены не станут участвовать в походе, в котором им придется сражаться рядом с Маккензи!

Дэвид, приподнявшись на локтях, слушал пояснения Эррола: оказывается, из-за того, что молодой Манро был насильно обвенчан с племянницей вождя Маккензи, он разобиделся на весь свет и пожелал остаться дома. А ведь Эхин сам повинен в происшедшем — похитил девицу, а потом передумал на ней жениться. Рассказывают, что парня едва ли не силой удерживали у алтаря, когда его венчали с Кэт Маккензи. А потом еще и Хантли отправил к Манро Гектора Роя, чтобы тот отдал приказ выступать. Вот Эхин и взбунтовался, заявив, что все могут идти куда угодно, хоть в Англию, но он сам с места не тронется. А раз вождь сказал, то и его клансмены поступят так же.

— Такие вот дела, друг Хат, — закончил свою речь Эррол, запивая ее добрым глотком эля.

Дэвид опять откинулся на траву. Что ж, граф Нортумберленд может быть доволен. Его задумка насчет Эхина Баллоха хоть в чем-то имела смысл. Но толку-то от этого мало.

— Parturiunt montes, nascetur ridiculus mus[24], — пробормотал он на латыни.

— Эй, ты что? Молишься никак? — спросил Эррол, явно слышавший латынь только из уст священнослужителей и убежденный, что латынь существует лишь для того, чтобы молиться.

Дэвид не ответил, сел, обхватив руками колени. Пусть бард думает, что он молится. Ему плевать. И он почти без надежды спросил про Хемиша. Дескать, не волнуется ли Эррол, что его юный родич до сих пор не присоединился к войскам?

— Как это не присоединился? — вскинулся тот. — Он тут едва ли не с полудня. Кстати, искал тебя, пока его не посадили к котлам. Сейчас он уже в стельку пьян.

Хемиша Дэвид действительно отыскал спящим у одного из костров. Разбудить юношу никак не получалось, и тогда Дэвид подхватил его на руки и отнес к озеру. Окунать паренька пришлось несколько раз, пока тот не стал более-менее внятно рассказывать о том, что требовал от него Хат.

— Да, да, Мойра в обители. Как же ты допустил это, Хат? — начал вырываться из рук Дэвида Хемиш, когда немного пришел в себя. — Люди говорят, ты продал ее Маккеям. Продал этому заколдованному Райваку! Я так и сказал настоятелю Годвину, когда он меня спросил. Рассчитывал, что хоть священник за нее заступится. А он что? Собрал своих послушников и, едва пришел за ними корабль, тут же отбыл. Ах, была бы мистрис Мойра моей, я бы за нее дрался. А ты… Поменял ее на этого гривастого пони… А, что говоришь? — Он потряс мокрыми волосами, как щенок. — Да, да, она велела передать тебе, что ее молитвы услышаны. О чем это она молится, Хат?

Дэвид даже опустился на землю в изнеможении. Выходит, задуманное Мойрой осуществилось. Ее молитвы услышаны. Это был знак, о котором они условились.

Значит… Значит, пора!

Добраться к восточному побережью Дэвиду не составило труда. Правда, пару раз ему приходилось скрываться в зарослях, когда он замечал то горцев Манро, которые могли опознать его, то людей Маккензи с изображением головы оленя на штандарте. И все же к вечеру следующего дня он уже был на побережье и в небольшом рыбацком селении смог нанять лодку, отдав за нее своего лохматого пони. За такую плату пара местных ловцов сельди сразу согласились доставить его, куда он прикажет. Дэвид сказал, что ему нужно в епископство Сент-Эндрюс, чем удивил местных жителей. Горцы не так уж часто проявляли желание отправиться под руку церковников, однако в Хайленде не было принято расспрашивать путников, и Дэвид отплыл в тот же вечер.

К счастью, все время, что они шли через залив Мори-Ферт, а потом далее вдоль шотландского побережья, погода была вполне сносной, и при попутном ветре рыбакам приходилось лишь следить за течениями, когда они вынуждены были то приближаться к побережью, то держаться подальше от него во время сильных приливов.

За время, что они двигались на юг, рыбаки несколько осмелели и даже, не скрывая насмешки, полюбопытствовали:

— Эй, катеран, что так спешно заставило тебя отправиться в город епископов? Решил увильнуть от войны, сделавшись монахом?

Дэвид предпочел отмолчаться. Пусть думают, что он и впрямь дезертир. И пусть презрительно кривятся при этом и сплевывают за борт. В любом случае они не решатся ослушаться такого рослого детину с лохматой шевелюрой.

Дэвид за последнее время действительно выглядел как дикарь с севера: всклокоченные волосы, отросшая борода, истрепанный плед и грубые броги. Но его палаш по-прежнему был за спиной, как и небольшой круглый щит с металлическими заклепками. И когда он наконец сошел на пристани епископского города Сент-Эндрюс, на него поглядели с неодобрением. Так что если Дэвид не хотел привлекать к себе внимания и выделяться среди горожан, ему следовало как можно скорее привести себя в надлежащий вид.

Когда он в местной лавке старьевщика покупал фланелевые штаны и кожаный дублет[25] с нашитыми бляхами, пригодный разве что для бродяги-наемника, торговец не удержался, чтобы не съязвить:

— Что, голоногий, стало поддувать под юбку и ты решил приобрести одежду, приличествующую доброму христианину?

Дерзкий лавочник. Обычно горцы насмешек не сносили — можно было и нож под ребро получить. Но Сент-Эндрюс так далеко от Хайленда, тут повсюду епископская охрана и готовые постоять за себя горожане, недолюбливающие выходцев с гор. Так что Дэвид ограничился двумя-тремя словами на ломаном местном наречии и, купив вдобавок суконный берет с кожаным козырьком, отправился переодеваться. Правда, чтобы окончательно выглядеть как местный житель, ему еще следовало посетить цирюльника.

Пока его мыли, брили и стригли, он узнал последние новости — какой цирюльник не развлечет клиента беседой.

— Я вижу, вы прибыли издалека, друг мой, — говорил вертлявый желтоволосый мастер, подрезая длинные космы посетителя. — Ах, теперь такое оживление в нашей славной Шотландии! Все, у кого есть меч и кто желает подработать, на время став воином, покидают свои долины и присоединяются к войску. Наверняка и вы прибыли сюда, чтобы вступить в отряд нашего молоденького епископа Александра? Но поторопитесь, не сегодня-завтра он выступает на Эдинбург, чтобы примкнуть к армии своего отца.

Всем было известно, что двадцатилетний Александр Стюарт, епископ Сент-Эндрюса, был незаконнорожденным сыном короля Якова. Его августейший отец позаботился, чтобы бастард получил прекрасное образование, а затем сделал его главой одной из самых уважаемых шотландских епархий. Правда, когда Александр надел митру, ему было всего одиннадцать лет. Многих возмутило такое назначение, однако Яков IV был достаточно влиятелен, чтобы узурпировать право Папы Римского и назначать епископов и других должностных лиц в церковной иерархии по своему усмотрению. И постепенно все смирились, что Александр Стюарт стал епископом Сент-Эндрюса. К тому же король так щедро жертвовал на епархию своего бастарда, что вскоре епископство и сам город Сент-Эндрюс значительно укрепились, расстроились и даже обзавелись мощной каменной стеной. Ну а ныне молодой епископ объявил, что набирает войско, и со дня на день был готов облачиться в латы поверх епископской мантии, дабы присоединиться к отцу со своими отрядами, куда людей набирали с не меньшим рвением, чем люди графа Хантли объединяли кланы в шотландском Нагорье.

Дэвиду сейчас легче всего было выдать себя за одного из таких наемников, желавших примкнуть к войску епископа Александра. Другое дело, что если он, сильный мужчина с мечом, попался бы на глаза вербовщикам, то потом ему было бы весьма непросто покинуть казармы. Особенно учитывая тот боевой дух, каким ныне были проникнуты шотландцы. Поэтому он предпочел выдать себя за паломника, прибывшего в собор Сент-Эндрюса, и для пущей видимости вырезал себе костыль, на который опирался, когда двигался к собору, демонстрируя тем самым, что совсем непригоден для службы.

На деле ему надо было поскорее узнать, прибыл ли в епископство настоятель Годвин из далекого Балнакейского аббатства.

Дэвид вспоминал, что рассказал полупьяный Хемиш: аббат отбыл в епархию, с ним ехали послушники, среди которых должна быть и Мойра. В разговоре Хемиш уверял, что за ними прибыло хорошее судно с мачтой и несколькими парусами, на котором было немало матросов, — церковники имели хороший флот и могли позаботиться, чтобы их северные миссионеры подвергались на море наименьшему риску. Учитывая это, Дэвид надеялся, что судно должно было миновать залив Мори-Ферт, еще когда он находился среди Маккеев. Однако, справившись в прилегавшем к собору монастыре, явился ли на капитул некий настоятель Годвин из Балнакейской обители, он получил ответ, что того ждут со дня на день.

Дэвиду ничего не оставалось, как ждать прибытия корабля. Он снял небольшую комнату в доме вдовы булочника, неподалеку от ворот Сент-Эндрюсского монастыря, чтобы наблюдать за прибывавшими. Но помимо воли он следил и за сборами на войну епископа Александра. Здесь, в Нижней Шотландии, Дэвид словно скинул гэльскую лень и отстраненность и вновь почувствовал себя англичанином, поэтому происходившее вокруг вызывало в его душе тревогу за свою страну.

Обычно Сент-Эндрюс был спокойным мирным городом, куда со всех земель приезжали школяры, чтобы обучаться в известном Сент-Эндрюсском университете. Прибывали и паломники, так как по преданию именно сюда Святой Регул привез мощи апостола Эндрю[26], после чего тут появилось аббатство. А где большое аббатство с потоком паломников, там появляется и город. Сейчас Сент-Эндрюс был богатым церковным городом, с университетом, рынком и замком-резиденцией епископа. Но главным украшением города, конечно же, был собор Святого Эндрю — самое большое церковное здание в Шотландии, с островерхими ажурными колокольнями, витражами в высоких окнах и широким подворьем. Он возвышался на берегу над водами Северного моря, куда приплывали корабли с духовенством и паломниками, желающими помолиться над ракой с мощами апостола Эндрю.

Неподалеку от собора располагался и замок епископа, массивное каменное строение со всеми признаками укрепленного жилища — мощными башнями, толстыми стенами, рвом и решетками на воротах. Именно тут в основном толпились наемники и лэрды со своими отрядами. В самом же городе шли разговоры о том, когда будет выступление и стоило ли им вообще втягиваться в эту войну. Безусловно, находились и такие, кто считал неразумным начинать войну с Англией, поскольку брак короля Якова и Маргариты Английской обеспечивал стране мир и стабильность. Но подобные разговоры велись тихо и с опаской. Люди короля, сновавшие как среди священников, так и среди студентов, следили, чтобы никто не смел сомневаться в решении монарха.

Дэвид размышлял о причинах войны, а точнее, о желании шотландского короля ввязаться в нее. По сути, Яков IV был удачливым и популярным правителем. Он усмирял мятежи горских кланов, подчинил самого независимого феодала — лорда Островов, имел полную поддержку знатных лордов Шотландии — Дугласов, Хепбернов, Босуэллов, Гордонов. И вот этот король, прекрасно образованный, рыцарственный, любящий турниры и красивых женщин, заключивший мир благодаря династическому браку с англичанкой, сумевший придать своему двору такой блеск, какого ранее никогда не знала Шотландия, сейчас был решительно настроен на войну с соседним королевством и не желал слушать ничьих доводов.

Два королевства на острове — Шотландия и Англия — воевали так часто, что не проходило столетия, чтобы они не схлестывались в жестоких сражениях. Шотландцы всегда считали, что войны с более богатыми южными соседями принесут им прибыль и выгоду, хотя зачастую их наступления заканчивались полным поражением. Еще в древности король Константин II объявил войну англо-шотландскому королю Ательстану, но был разбит после долгого и ожесточенного боя[27]. Когда англичане вели затяжные войны с наседавшими на них викингами, шотландский король Малькольм II решил воспользоваться случаем и завоевать северный английский Нортумберленд. Но, уже дойдя до Дарема, потерпел поражение от саксонского ярла этих земель, который после победы даже украсил Дарем головами павших шотландцев — чисто вымытыми и с расчесанными волосами. Для шотландцев это было горькое оскорбление. Они не заслуживали подобного унижения — так они считали[28].

Столкновения и нападения продолжались и впоследствии. Дэвид как житель Пограничья был хорошо осведомлен на этот счет. Он знал и о полном поражении напавших на Англию шотландцев в битве Штандартов, когда только взошедший на престол Стефан Блуасский разбил напавшего с севера на его страну короля Дэвида. Знал и том, как спустя несколько десятилетий другой шотландский король, Вильгельм Лев, напал на Англию и уже успел дойти до Олнвика, но его в густом тумане окружили и взяли в плен несколько йоркширских баронов. Шотландцы очень переживали, что их монарх оказался в плену, но дерзкий английский король Генрих Плантагенет и не думал отпускать его. Лишь при Ричарде Львиное Сердце король-пленник обрел наконец свободу. Ричарду требовались деньги на крестовый поход и спокойствие в Англии, пока он будет отсутствовать, сражаясь в Святой земле. Без мира с обиженными за пленение их короля шотландцами это было бы невозможно, поэтому Ричард и освободил венценосного пленника за внесенную плату.

Тогда многие англичане осуждали Ричарда. Однако его великодушный поступок имел интересные последствия. Шотландцы были восхищены действиями английского короля, многие из них даже отправились с ним в крестовый поход, но главное заключалось в том, что милость Ричарда расположила их к англичанам и более чем на столетие прекратились войны между Англией и Шотландией, за исключением одного или двух незначительных столкновений.

Потом, когда в Шотландии шла борьба за трон представителей двух местных родов — Балиолей и Брюсов, — шотландской знатью было решено пригласить третейским судьей для решения спора английского короля Эдуарда I. Но в итоге Эдуард сумел рассорить претендентов и повел свои войска на север. Причем один из вчерашних претендентов на трон — Роберт Брюс — согласился помочь англичанину завоевать Шотландское королевство и присягнул ему на верность.

Это позже, когда Роберт Брюс поссорился с королем Эдуардом, он стал собирать вокруг себя всех недовольных английским владычеством; именно при Брюсе возвели в культ всеобщую борьбу с англичанами. А так как в итоге Брюс победил, то с подачи его сторонников и была провозглашена идея, что все беды шотландцев от англичан, что с ними надо бороться всегда и всюду, ибо иначе кровавые англы не дадут Шотландии покоя.

Теперь же выпал шанс напасть и поквитаться за прошлые поражения. И никто не сомневался, что это получится, учитывая, что английского Генриха Тюдора с армией не было в стране.

Дэвид слышал, как бряцающие железом под его окном воины говорили:

— Немало добра мы наберем в английских поместьях! До самого Йорка дойдем, оставив за собой кровавый след. Мы зарубим всякого, кто попытается не подчиниться нам!

— Почему только до Йорка? До самого Лондона докатится волна нашего воинства! Мы сделаем проклятых англичан нашими данниками и вассалами на века!

— Конечно, сделаем, видит Бог! Пока коронованный Тюдор увяз где-то за морем, вся его страна к нашим услугам. Уж как мы пойдем по их долинам и поместья! Воинов-то там нынче нет, одни леди да мальчишки-пажи подле них. И мы постараемся, чтобы в животике каждой англичанки завелось по маленькому славному шотландцу!

От этих разговоров на лице Дэвида начинали ходить желваки. Он брал свой костыль и, опираясь на него, шел к воротам храма.

Когда человек не знает, как ему быть, ему может помочь только молитва.

И Дэвид молился. Смешиваясь с толпой паломников, он устремлялся к раке с мощами апостола. Его не раз замечали тут — сильного мужчину с мрачным лицом и хищным взглядом зеленых глаз, который угрюмо поглядывал по сторонам. Скорее воин, чем богомолец, и только костыль, с которым он не расставался, давал ему возможность оставаться в стороне от всеобщего воинственного оживления.

Привратник при соборе Святого Эндрю знал, что этот хромой ожидает некоего настоятеля с севера Шотландии. Дэвид заплатил ему серебром, чтобы тот упредил его, когда прибудет судно с отцом Годвином, пообещав двойную плату, как только появятся известия. И уж привратник не упустил выгодный для него момент.

— Они здесь, — шепнул он, подобравшись к коленопреклоненному хромому, молившемуся в одной из боковых часовен главного нефа. — Отдыхают после плавания. Так как же обещанные деньги, сэр? — успел он схватить торопливо подскочившего паломника за полу накидки, когда тот едва не кинулся к выходу, позабыв про свой костыль. Даже как будто хромать перестал.

Но и теперь Дэвид не смог сразу встретиться с настоятелем. В этот день епископ Александр выступал с кафедры, доказывая, что Бог за Шотландию и теперь им предстоит отомстить за все перенесенные ранее от Англии обиды. Потом были сборы, толчея, гремели трубы, бряцала сталь. Дэвид держался в стороне от всеобщего столпотворения, заняв место на скамье под оградой, пока перед ним не остановился какой-то церковник в капюшоне. Обтрепанная сутана, скрытое под низко надвинутым капюшоном лицо, веревочные сандалии на искривленных ревматизмом ногах. Таков был аббат Годвин, жестом велевший следовать Дэвиду за собой.

— Я знаю, кто вы, сын мой, — произнес он, когда они остановились в дальнем углу у ограды, куда почти не долетал шум воинских сборов. Здесь было каменное изваяние ангела, склоненного над мраморной чашей, в которой стояла мутная дождевая вода. — Моя духовная дочь, не таясь, поведала мне о вас.

Дэвид судорожно сглотнул. Неужели Мойра осмелилась сообщить настоятелю, что он англичанин?

Но тот сказал совсем иное:

— Вы видите, что тут происходит, Дэвид? Все эти люди обезумели и, кажется, только и грезят войной. И если вы надумали присоединиться к этим ратям, то разумно ли мне передать вам женщину, у которой тут нет ни единой близкой души?

Дэвид перевел дыхание. Зря он плохо подумал о Мойре. Пора бы уже научиться доверять ей.

— Где она сейчас, святой отец? — спросил он, чувствуя, как сильно забилось сердце.

Тонкие губы аббата сурово сжались. Он стоял подле изваяния кроткого ангела, но сам выглядел решительным и суровым.

— Я не желаю отдавать мою духовную дочь тому, кто не спешил обвенчаться с ней. Да, я привез Мойру по ее настоятельной просьбе. Но вот вам мое условие: я сообщу ей, что виделся с вами, и даже позволю прийти, но только при условии, что вы обвенчаетесь с ней по закону нашей святой Матери Церкви. Я даже сам готов соединить ваши руки у алтаря и благословить вас.

Обвенчаться с Мойрой? Дэвид молчал. Казалось бы, ему ничего не стоило сказать, что он готов, и согласиться. Но почему-то ему не хотелось лгать этому священнику. Было в отце Годвине нечто искреннее и достойное, да и сам Дэвид уже устал от постоянной лжи.

— Святой отец, я вижу, что вы искренне печетесь о судьбе вашей воспитанницы.

— И о спасении ее души, — вставил настоятель.

— Да, да, конечно. Однако я не могу сделать то, о чем вы просите. Я уже обвенчан с другой.

Отец Годвин отшатнулся. Кажется, подобное не приходило ему в голову. Мойра рвалась к некому Дэвиду, но не говорила, что тот уже женат.

— Тогда… О, во имя неба, я не желаю, чтобы она встречалась с вами! Вы ей не подходите, и чем скорее она смирится с тем, что вы не пара…

— Да, мы не можем быть парой, но я могу вернуть Мойру ее родным! — решительно произнес Дэвид.

Эта фраза озадачила настоятеля. Он уже хотел уйти, но теперь замер и смотрел на Дэвида голубыми глазами кельта, в которых был не только упрек, но и явный интерес.

Дэвид оправил перевязь с мечом и, приблизившись, негромко сказал:

— Вы были духовником матери Мойры, святой отец, и наверняка знаете, какое она совершила преступление, из-за чего бежала с дочерью на край света.

— Это тайна исповеди, и я не желаю обсуждать ее с вами! — нахмурившись, заявил настоятель.

— Но вам все же придется выслушать меня. Ибо я намереваюсь вернуть Мойру… леди Мойру — так правильнее ее называть — в ее семью.

Тут он сделал паузу и, собравшись с духом, продолжил:

— Та, кого вы знали как островитянку Нору, на самом деле носила имя Элеонора Герон. И происходила из почтенного и уважаемого английского рода Геронов. Да, некогда она пропала, ее долгие годы считали погибшей, но не переставали оплакивать. И если Героны узнают, что Мойра ее дочь — а уж я об этом позабочусь, да и сама Мойра похожа на светловолосых Геронов, в ней видна их порода, — то ваша воспитанница займет весьма достойное положение.

Он еще добавил, как долго Героны искали Элеонору с ребенком, как, отчаявшись, вели продолжительные войны с похитившими ее шотландцами Керрами. А сводный дядюшка Мойры, бастард Джон Герон, даже убил главу клана Керров, будучи уверен, что имеет право на кровную месть.

Настоятель, не перебивая, выслушал все, а потом неожиданно спросил:

— Вы англичанин, Дэвид? Вы лазутчик? Ведь если вы так хорошо знаете упомянутых англичан Геронов, то наверняка из их краев.

Дэвид напрягся. Но он уже все сказал и теперь только добавил:

— Я знаю не только английскую семью Мойры, но и родню ее отца Уолтера Керра. И… да, отче, вы почти угадали. Я из Пограничья. А вот на чьей я стороне… Позвольте мне не говорить на сей счет.

— И не надо, — махнул рукой отец Годвин. — Ныне в христианском мире все так перепуталось… так далеко отошло от заповеди Божией «не убий»… И кто я, чтобы вмешиваться в дела мирян? Однако то, что вы сказали о родне Мойры… Вы готовы поклясться, что сделаете все, чтобы она попала к ним?

— Клянусь своей верой и честью своего имени!

Аббат Годвин какое-то время молчал. Наконец он сказал, что сейчас приведет к Дэвиду Мойру.

Вот так просто? Дэвид уже опасался, что этот святоша что-то еще придумает, чтобы не расставаться с любимой воспитанницей. Но тот лишь бросил перед уходом:

— Возможно, вы удивитесь, увидев ее при встрече. Она сейчас очень странно выглядит. Однако у нас не было выхода, и она сама решила сделать это с собой.

Что имел в виду Годвин, Дэвид понял лишь после того, как увидел Мойру. И даже не сразу узнал ее. За аббатом шел некий послушник, шагавший широко и несколько вразвалку, как бывает с людьми, долго пробывшими в плавании. Но когда аббат остановился неподалеку, поцеловал своего спутника в лоб и перекрестил напоследок, Дэвид все понял. Итак, это она, понял Майсгрейв, хмелея от счастья. Он разглядел под опущенным на лицо капюшоном ее яркие губы и точеный носик, а когда она подняла голову, он узнал ее дивные дымчатые глаза с голубым отливом… О, как ему хотелось обнять ее! Но они просто стояли и смотрели друг на друга.

— Ты так изменился, — негромко сказала Мойра.

Еще бы. Когда они расстались, Дэвид был в облачении горца, носил плед, килт и оплетенные ремнями броги. А еще у него была густая лохматая шевелюра. Теперь же перед ней стоял одетый в кожаную безрукавку и шнурованный дублет сассенах, он был в штанах и высоких сапогах, из-под надвинутого на лоб берета выбивалась короткая челка, а подбородок был чисто выбрит. Простая одежда горожанина, но даже в ней Дэвид походил на лорда. Впрочем, он и в пледе горца был похож на вельможу. Мойра это давно отметила.

Она как-то неуверенно улыбнулась, но потом спросила с тревогой:

— Почему ты с костылем?

— Это? Пустое. Чтобы меня не сочли пригодным для службы. Ты-то как?

Она вдруг покраснела и отступила. Но он слишком соскучился по ней и, быстро оглядевшись и убедившись, что вокруг никого нет, увлек ее за статую ангела.

— Ты мой самый очаровательный послушник, Мойра.

Она и сказать ничего не успела, как он пылко ее поцеловал. При этом он взял ее лицо в ладони, но через миг она отшатнулась, отстранив его руки.

— Дэйв, ты должен меня понять… У меня не было выхода. Спутники отца Годвина могли бы что-то заподозрить, и тогда у него были бы неприятности. Поэтому я…

— Что с твоими волосами? — спросил он, уже поняв, в чем дело.

Когда Мойра откинула капюшон, он молча уставился на нее: пышные белокурые волосы молодой женщины были коротко обрезаны, короче некуда, а ее головка казалась очень маленькой на тонкой длинной шее, выступавшей из складок откинутого на плечи капюшона.

— Я и ходить себя заставляла так, как ходят мальчишки, — тихо говорила Мойра. — Представляла, что я Хемиш, и ходила, как он. Иначе… О Пречистая Дева!.. Дэвид, я не нравлюсь тебе такой? Пойми, это было необходимо. Чему ты улыбаешься? Я кажусь тебе смешной?

Он и впрямь улыбался.

— Ты похожа на облетевший одуванчик, моя милая. А еще я подумал… Знаешь, когда-то мой отец совершил побег с моей матушкой — да пребудут их души в раю! И мне рассказывали, что для побега матери тоже пришлось выдавать себя за мальчишку.

— И у них все вышло? — шепотом спросила Мойра.

— Ну, раз на свет появился я, значит, вышло!

— Но твоя матушка хоть не выдавала себя за послушника, — вздохнула Мойра. — А я, пока мы плыли на этой посудине и все приглядывались ко мне…

— Знаешь, давай ты расскажешь мне об этом позже, — перебил ее Дэвид, — когда мы уедем и у нас будет время переговорить. Ибо и мне есть что поведать, малышка. Пришло время и тебе узнать, кто ты и откуда. Ну же, идем.

Аббат Годвин, стоявший под крытой галереей собора, наблюдал, как спешно они уходят. Этот странный человек из Пограничья и его воспитанница. Почему он препоручил ему Мойру? Почему поверил безоговорочно?

Потому что понял — этот мужчина ему не солгал. И он действительно позаботится о Мойре. Вон как уверенно взял ее за руку. Хорошо еще, что не обнял.

Годвин перекрестил их напоследок, благословляя.

Глава 6. Королевский город

— Словно сами небеса постарались, чтобы город предстал перед тобой в полной красе, моя дикарочка. Или мой ласковый послушник? — шепнул Дэвид на ухо Мойре, когда они въехали на двуколке, нанятой ими, на холм Калтон и перед ними открылась панорама королевского города Эдинбурга, столицы Шотландии.

Мойра, казалось, никак не отреагировала, хотя Дэвид и ощутил легкий пинок в бок. Пусть дерется. Она права, что утихомиривает его, а то еще вдруг окажется, что их возница понимает гэльский язык и заинтересуется, кто эти два пассажира — один в грубой одежде наемника, второй — в темной сутане бенедиктинца с надвинутым на лицо капюшоном. Но Дэвид словно потерял голову от радости и любви к Мойре. Подстриженная под мальчишку, забавная, она оставалась все такой же очаровательной, милой, желанной… И он так истосковался по ней, что вместо того, чтобы сразу тронуться в путь, не отказал себе в удовольствии провести с ней ночь в Сент-Эндрюсе. Это была такая сладкая ночь! И как упоительно было вновь обнимать и ласкать ее, ощущать страстную отзывчивость ее тела и самому отдаваться ей в неге наслаждения.

Она была столь пылкой, что Дэвид в какой-то миг даже заволновался, не повредят ли их любовные игры ребенку, которого она носит под сердцем. Но когда он сказал ей об этом, Мойра лишь рассмеялась.

— Мне кажется, что это дитя и сделало меня такой чувственной к ласкам. Каждое твое прикосновение приносит мне дикую радость, я как будто сама не своя. О, люби же меня, люби!..

По крайней мере, эти ласки помогли Мойре отойти от шока, который она испытала, когда Дэвид поведал ей о том, кто она и какого рода. Отец — шотландец с Пограничья и оттуда же мать-англичанка. Мойра была потрясена.

— Нора всегда говорила, что мне нельзя возвращаться в края, откуда она родом! — испуганно твердила она. — Мать опасалась мести, она страшилась… И ты хочешь отвезти меня к ним?

Дэвида даже озадачили ее почти детские страхи: Мойра всегда казалась ему достаточно разумной и сильной, но, видимо, мать постаралась так глубоко заложить в нее страх перед местью родичей убитого ею Уолтера Керра, что она просто запаниковала. Дэвиду пришлось постараться, чтобы Мойра, испытывавшая ужас и страшившаяся ехать к Геронам, поняла, как это может изменить ее жизнь. Она возвысится, ей не нужно будет рассчитывать только на свою привлекательность — наоборот, она будет знать, что ее красота отныне защищена высоким положением. Поэтому он вновь и вновь рассказывал о Геронах, родне ее матери из замка Форд-Касл, о том, какой это уважаемый род в Пограничье. Что же касается мести, то, будь нынче не столь тревожное время, ее появление вполне могло бы даже стать поводом для примирения двух враждующих родов, Геронов и Керров. Ну, если родственник Мойры — ее лихой дядюшка Джон Бастард — не натворил на границе еще каких-нибудь дел за истекшее время.

Это были долгие разговоры. Но были еще и долгие упоительные ласки. А потом ранний отъезд. Они переправились через воды залива Ферт-оф-Форт и, когда совсем рассвело, спустились на пристань городка Лит[29] близ Эдинбурга. Здесь была обычная портовая суета, воздух пах морем и свежей рыбой, у берега сновали парусники, грузчики сносили тюки с кораблей, над тесно стоявшими в стороне домиками поднимался ввысь дым из множества труб, который вскоре развеивался свежим морским ветром. Чтобы поскорее попасть в Эдинбург, Дэвид предпочел нанять двуколку — из тех, что стояли вдоль набережной Лита к услугам желающих проехать в саму столицу. И вот не прошло и часа по их прибытии, как крепкий бурый мул втащил двуколку на обвеваемый ветрами зеленый Килтон Хил. Они миновали несколько сторожевых вышек и грубые стены городской тюрьмы — и перед ними раскинулся Эдинбург.

Мойра смотрела вперед широко раскрытыми глазами.

— Дун Эдин![30] — выдохнула она восхищенно.

В свете прорывавшихся сквозь облака лучей солнца столица Шотландии показалась ей удивительной и прекрасной. Ряды домов, башни, колокольни, шпили великолепных церквей, а еще дальше, словно король на троне, на высокой скале возвышался над городом замок королей. И все это в обрамлении зеленых волнистых холмов, в мягком сиянии солнца.

Мойра действительно была дикаркой с севера, но благодаря врожденному достоинству ей удалось сдержать бурное восхищение. Она сидела подле Дэвида и озиралась по сторонам, пока возница направлял двуколку вниз и пока они наконец не оказались на улицах города. Дэвид рассказал Мойре, что среди скопления городских построек Эдинбурга есть немало настоящих дворцов-замков: многие шотландские вельможи предпочитают иметь собственные особняки в столице, чтобы в любой момент оказаться при дворе, дабы скорее сделать карьеру.

Мойра спросила:

— Если ты столько знаешь об Эдинбурге, то, выходит, нередко бывал тут?

— Бывал, — чуть кивнул Дэвид, разглядывая многочисленные кровли и колокольни впереди. — Красивый город. Он не может не вызывать восхищения.

— Но как же тогда…

Она не договорила, замялась. Все же Дэвид был тут чужаком, засланным лазутчиком. Хотя и она сама… Мойра уже не знала, кто она в этой стране.

Дэвид догадался, о чем она подумала.

— У меня есть друзья по обе стороны границы. Надо быть жителем Пограничья, чтобы понимать, что зачастую соседи с севера могут быть ближе тех, кто живет далеко на юге.

Он говорил очень тихо, она почти не расслышала его слов. Сильные впечатления от всего увиденного кружили ей голову. Ей было волнительно, но и любопытно.

Мойра ниже надвинула капюшон на лицо и украдкой поглядывала по сторонам. Это был совсем иной мир, совсем другая Шотландия. Молодая женщина обратила внимание на пасущихся на зеленых склонах овец: на Севере этих животных не разводили, считая, что их легко можно похитить, а добыча скота была одним из занятий горных катеранов. И все же овцы считались признаком достатка и мира. Тут же их вон сколько! И пасут их дети или совсем юные девушки. Словно не опасаются, что кто-то нападет и заберет у них животных. Отметила Мойра и то, что нигде не видно мужчин в килтах и по сути нет клетчатых пледов, столь привычных в Хайленде. Мойру это удивляло, хотя она и обрадовалась, заметив, что жители низин носят береты, очень похожие на те, в каких ходят горцы, и что они тоже любят украшать их перьями. Но если на севере украшать себя пером мог лишь человек знатного рода, то тут кто только не пристегивал перья к беретам: ратники в кольчугах, торговцы-лоточники, обычный ремесленник, толкавший тележку с поклажей, и писец, выкрикивающий, что готов за пенс написать письмо любому желающему или даже составить купчую.

А еще она видела, что, в отличие от горских женщин, свободно разгуливающих с непокрытой головой, местные уроженки в основном носили чепцы всевозможных фасонов или длинные головные платки. И только совсем юные девушки ходили простоволосыми, перевязав длинные волосы лентой или просто распустив их по плечам. Причем на многих были одежды ярких расцветок — в Хайленде такие носят лишь состоятельные жены клансменов, да и то во время праздника. Тут же даже продававшая фиалки цветочница щеголяла в алой юбке и ярко-желтом корсаже с зеленой шнуровкой. Но при этом обувь была не на всех, многие бродили по булыжной мостовой босиком, стараясь не вступить в конский или собачий помет.

И конечно, тут было множество вооруженных мужчин. Они ходили по тавернам, стояли группами, беседовали и порой не торопились посторониться, когда нанятый Дэвидом возница щелкал кнутом, давая понять, что требуется проезд.

— Дальше я вас не повезу, — сказал он в какой-то момент. — Мне не нужны ссоры с этими вояками, какие нынче чувствуют себя здесь так уверенно, как будто уже завоевали Эдинбург.

Дэвид расплатился, и они двинулись пешком к прекрасному величественному храму у подножия высокой горы.

— Эту гору называют Троном Артура, — сказал Дэвид. — По легенде некогда король бриттов велел установить там свой трон, чтобы обозревать Эдинбург. А сейчас у подножия Трона Артура находится известное Холирудское аббатство. Ого, я вижу, с тех пор как я был тут в последний раз, многое изменилось. И некогда большой гостевой дом при Холирудском аббатстве теперь превратился в настоящий дворец!

Действительно, возле изысканного готического собора при аббатстве нынче стояло мощное, но не лишенное гармонии строение, настоящий замок, представлявший собой высокую каменную твердыню, усиленную четырьмя круглыми башнями по углам. Перед замком раскинулся обширный мощеный двор, который сейчас был полон народу, и Дэвид поспешил свернуть в сторону и прошел через калитку ограды, окружавшей собор.

Мойра лишь мельком взглянула на отмеченный Дэвидом королевский замок, ибо куда больше ее восхитил собор — настоящее чудо готики. Не столь большой и внушительный, как в Сент-Эндрюсе, но выделяющийся той изысканной красотой, какой отличаются шотландские готические соборы. Мойра знала легенду о возникновении древнего аббатства Холируда. Несколько столетий назад здесь была густая чаща, в которой любил охотиться шотландский король Дэвид I. Однажды монарх так увлекся преследованием оленя, что не заметил, как попал в узкую ложбину, его конь сломал ногу, и он оказался на земле. И тут раненый олень наскочил на короля, сбил с ног и едва не забодал. Когда Дэвид, защищаясь, схватил его за смертоносные рога, вдруг случилось чудо: оленьи рога волшебным образом превратились в крест, который и спас королю жизнь. И король, восхищенный чудом, тогда же пообещал Господу, что возведет на этом месте аббатство Святого Креста — Холируд[31].

С тех пор аббатство росло и хорошело. И сейчас, глядя на него, прибывшая с далекого севера Мойра не могла не восхищаться ажурными башнями собора, его стрельчатыми арками, восхитительной каменной резьбой на фасаде, прекрасными изваяниями святых по бокам от входа. Как красиво! И как славно, что люди создают подобную красоту во славу Господа и Его Пречистой Матери!

Мойра была так увлечена созерцанием этой рукотворной красоты, что не протестовала, когда Дэвид оставил ее одну на каменной скамье во дворе перед собором, попросив немного подождать. В соборе шла служба, женщина слышала прекрасное пение литании, видела входивших и выходивших людей. Ей страстно хотелось тоже присоединиться к молящимся, но она должна была ожидать своего спутника, и все, на что решилась Мойра, так это прямо тут, во дворе перед порталом, опуститься на колени, погрузившись в молитву. Ей не было ни до кого дела, ей просто хотелось возблагодарить Господа за то, что, несмотря на все препоны, она здесь и, главное, с тем, кто обещал защищать и любить ее, кто нашел ее родню. Ох, как же тревожно было думать об этой новой родне!

Когда из дверей собора стали выходить прихожане, появился и Дэвид вместе с каким-то толстым рыжим монахом важного вида в светлом облачении августинца. Монах довольно неприветливо взглянул на спутника Дэвида, лицо которого скрывал черный капюшон.

— Ради всех святых, Дэйв, кто это с тобой? — проворчал он. И тут же добавил: — Идите скорее за мной, пока на этого бенедиктинца не обратили внимание.

Августинцы и бенедиктинцы были соперничающими монашескими орденами, и, хотя не было ничего странного, что бенедиктинец оказался во дворе Холируда, толстый монах явно нервничал. Он поспешил поскорее провести их по каким-то переходам, а затем они спустились по каменным ступеням в расположенную в полуподвальном помещении кухню аббатства.

Дэвид негромко пояснил спутнице, что это его давний знакомый, монастырский келарь[32] брат Адам. Мойра лишь кивнула, осматриваясь. В большой темной кухне под низкими полукруглыми сводами трудились послушники и служки аббатства, причем многие тут же стали подходить к Адаму с вопросами, тот быстро что-то отвечал, а сам торопливо увлекал гостей к отдаленной двери. Здесь располагалась кладовая: повсюду стояли бочонки с рассолами, висели связки колбас и копченые грудинки, вдоль стен из полумрака выступали мешки со всякой снедью. Воздух был так пропитан запахами, что у Мойры заурчало в животе: не считая стакана простокваши, выпитой рано утром, она сегодня еще ничего не ела. А тут…

Но брат Адам вскоре кликнул какого-то служку, и гостям принесли по миске горячей овсянки, щедро сдобренной маслом, да еще и с кусочками прожаренного бекона. Все было так вкусно! Мойра ела с аппетитом, а вот Дэвид неспешно поглощал пищу, при этом негромко переговариваясь с монахом. Они отсели от Мойры в дальний угол, и она не слышала, о чем шла речь. В какой-то момент лицо келаря вытянулось, и она услышала, как он произнес:

— Это еще и женщина! Ах, Дэйви, мальчик мой, ты не можешь без приключений! Ладно, главное, что ты наконец здесь. А то я уже начал волноваться.

Монах-келарь отошел к большой бочке и нацедил из нее в кувшин вина — аромат был такой, что у Мойры даже защекотало в носу. Брат Адам разлил вино по чашам, одну протянул Дэвиду, другую поднес ей. Когда Мойра принимала чашу, он заметил, что она левша — это обычно не нравилось церковникам, считавшим, что левши более склонны идти на сделку с дьяволом. Однако женщина не обратила внимания на недовольный взгляд монаха и с удовольствием выпила напиток. Вино было густым и сладким, темным, как кровь. Мойра с наслаждением облизнула ставшие сладкими губы.

— Прекрасное бордосское, брат, — определила она. Гектор Рой порой покупал ей такое, желая побаловать.

Круглолицый келарь впервые улыбнулся:

— Надо же, а ведь эта малышка знает толк… Гм, этот брат понимает… Как же мне тебя называть?

— Я буду откликаться на имя Марк, — лучисто улыбнулась ему Мойра. Если этот келарь был человеком ее Дэвида, она была не прочь завоевать его расположение.

И монах не смог не поддаться ее очарованию. Усмехнувшись, он вновь плеснул ей вина.

— Если ты так разбираешься в винах, брат Марк, то можешь еще посмаковать сей дивный напиток, пока мы с Дэвидом немного потолкуем в стороне. И никаких девичьих капризов, слышишь?

Она лишь пожала плечами и отвернулась.

Дэвид внимательно слушал все, что сообщал брат Адам. Этот толстый румяный келарь был верным человеком Перси. Некогда прибывший в Шотландию по его приказу, он устроился в Холирудском аббатстве сначала послушником, потом принял тут пострижение и в итоге дослужился до звания келаря. И никто не знал, что этот толстый благодушный монах не кто иной, как шпион, через которого держат связь лазутчики, а он дает им задания и оповещает о происходящем.

Сейчас он сообщал прибывшему из Хайленда Дэвиду Майсгрейву последние новости: граф Нортумберленд отбыл с королем на войну во Францию, назначенный вместо него Хранителем границы лорд Томас Дакр наверняка делает все возможное, чтобы как-то охранять рубежи, но у него прискорбно мало людей, да и на его письма в Лондон все нет ответа. Конечно, Дакр в курсе, что под Эдинбургом собираются войска, однако Яков уверяет, что это ради грандиозного турнира, недаром город так украсили вымпелами и флагами, а на равнине Боро-Мур, что южнее столицы, даже возвели ристалище. И там действительно постоянно происходят схватки, но еще больше внимания уделяется учениям, на которых пехотинцев выстраивают в шилтроны[33], вооружив их невероятно длинными пиками наподобие швейцарских[34]. Специально нанятые французские инструкторы, граф д’Асси и сеньор Ла Мотт, систематически занимаются с ними, что свидетельствует о подготовке к выступлению. Обо всем этом говорится в посланиях в Лондон, но особого отклика как не было, так и нет. Вот и недавно король Яков вынудил свою супругу Маргариту отписать ко двору брата и сообщить о большом эдинбургском турнире.

Дэвид отставил недопитую чашу с вином и сказал:

— Клянусь истинным Богом, я не ожидал, что Маргарита Тюдор забудет о своем происхождении и станет поддерживать военные планы супруга. Все же она английская принцесса… Хотя за годы, прожитые в Шотландии, ее взгляды, видимо, поменялись. К тому же, будучи матерью наследника престола, она, по всей вероятности, отдает предпочтение Шотландии и не переживает из-за бед, какие может принести ее былой родине эта война. И мне горько сознавать это, учитывая, что я знал Маргариту Тюдор почти девочкой…

— Вот и не стоит дурно думать о королеве Маргарите, — нервно потер руки брат Адам — со стороны казалось, что он мнет в своих пухлых ладонях кусочек теста. — Ее величество оскорблена тем, что ее супруг склонен идти на поводу у французов, предпочтя Францию родине собственной жены. Она изначально отчаянно сопротивлялась его планам, но, видишь ли… Маргарита полностью зависит от Якова, а он не очень-то доверяет ей. Замечу, что после продиктованного им королеве письма, опасаясь, как бы ее величество тайно не передала еще одно опровергающее послание в Лондон, Яков переправил Маргариту из столь любимого ею дворца Линлитгоу в Эдинбургский замок, где государыню содержат почти как пленницу. Ей не позволяют выезжать с замковой горы, ее переписку контролируют, а за ее дамами установлена слежка. Сам Яков со своими приближенными предпочел расположиться в Холируде, рядом с нами, в этом новом дворце, от которого в нашем аббатстве столько шума, прости Господи!.. При этом король часто навещает супругу, хотя я слышал, что после его ухода Маргарита нередко остается в слезах. Она ведь своенравная особа, а тут с ее мнением никто не считается. Но знаешь, что я скажу, друг мой, именно она и может помочь нам.

Брат Адам опять потер руки — нет, это явно походило на то, что он мнет тесто. Дэвид даже невольно улыбнулся, но келарь оставался серьезным.

— Вот я смотрю на тебя и вспоминаю, как некогда ты был в милости у леди Маргариты Тюдор. Ты сопровождал ее в Шотландию в свадебной поездке. Тогда в каком-то замке случился пожар, и ты спас ее.

— В замке Далкит, — уточнил Дэвид. — Принцесса, помнится, объявила меня своим защитником и спасителем.

— И это не очень понравилось королю Якову. Обычная мужская ревность, как я понимаю. Но сам-то король считает себя прежде всего рыцарем. Первым среди рыцарей, — уточнил брат Адам, — и перед своей венценосной супругой старается предстать именно таким. И не только перед ней. Всему миру он являет себя достойным и честным воителем… что, скажем, не совсем соответствует этому образу сейчас, когда он взял у французов деньги на войну и готов напасть на незащищенное королевство. Вот на этом нам и стоит сыграть.

— Не совсем понял, — пожал плечами Дэвид.

— Ну так послушай меня. Ты, не теряя времени, встретишься с ее величеством королевой Маргаритой. Тебя, как известного рыцаря с Пограничья, допустят к ней. По крайней мере, это можно сделать. У тебя даже есть для этого причина. Ведь твоя дочь все еще в плену у Армстронгов? Вот ты и приедешь к ее величеству с просьбой посодействовать, дабы они выполнили свои обещания, обручив твою девчонку с их наследником. Для всех это будет выглядеть так, а на деле…

Он стал говорить совсем тихо и быстро. Мойра порой поглядывала в их сторону. Она понимала, что ей не стоит вмешиваться, но тут в двери кладовой стали стучать и келарю пришлось отвлечься. Он впускал каких-то служек, выдавал им мешочки со специями, отсчитывал куски сахара, что-то записывал в расходную книгу. Внешне брат Адам оставался спокойным, и лишь то, как он после ухода служек сразу кинулся к Майсгрейву, выдавало его тревогу.

— Видишь, какое у меня тут движение, — сказал он достаточно громко, чтобы и Мойра услышала. — Мне опасно рисковать, и ты будешь в большей безопасности у Главного, — добавил он со значением, выгнув брови. — Дэйв, ты сейчас же отправишься к нему и все передашь. Посоветуешься с ним, и если он сочтет мое предложение приемлемым, то сумеет помочь тебе встретиться с ее величеством. Он понимает, что в нынешних обстоятельствах у нас не то что дня, часа лишнего нет. Так что иди, а то уже звонят к вечерне[35], и мне надо поспешить в собор на службу. Вот только… Как быть с этой… гм… как быть с этим братом Марком?

— Думаю, тебе придется на время приютить брата Марка, — сказал Дэвид. — Так будет разумнее всего. Ну подумаешь, останется на твоем попечении некий брат бенедиктинец…

— Бенедиктинец! — почти с возмущением воскликнул брат Адам.

— Тогда найди для него облачение послушника-цистерцианца — и никто на брата Марка не обратит особого внимания.

Они еще какое-то время шептались, а потом Дэвид подошел к Мойре. Присев у ее колен, он взял ее руки в свои.

— Прости, малышка, но сейчас я тебя на время покину. Ты же какое-то время будешь на попечении брата Адама. Договорились?

Монах стоял неподалеку и выглядел несколько растерянным. Стал говорить, что достанет ей новую сутану, она сможет пойти в собор на службу. Ну а потом он устроит ее в странноприимном доме при аббатстве.

Мойра лишь вздохнула.

— Ладно, остаюсь при брате Адаме. Надеюсь, он снова расщедрится и угостит меня великолепным монастырским бордо, — лукаво улыбнулась она келарю.

Ее обычное умение очаровывать людей сработало и на этот раз. Брат Адам просиял:

— Ну конечно, милая дама… Ах да, брат Марк. Конечно же, я угощу вас, если пообещаете быть покладистым и во всем слушаться меня.

— О, да я само послушание, брат!

Когда Дэвид уже у выхода оглянулся, то увидел, что монах и его возлюбленная премило беседуют и лица обоих исполнены веселья.

Тот, кого келарь Адам назвал Главным — дородный, невысокий мужчина с румяным лицом, — смотрел на Дэвида из-под светлой, ровно подрезанной над бровями челки, и его эмалево-голубые глаза казались холодными и непроницаемыми.

— Ну вот и ты, — сказал он наконец. — Как я понял, план Перси Нортумберленда с похищением любовницы Маккензи не сыграл особой роли? Я предполагал это. Но милорду разве докажешь…

Дэвиду было приятно услышать в его речи родной нортумберлендский акцент, хотя за годы, которые этот человек нес свою службу в Эдинбурге, ему, казалось бы, следовало отвыкнуть от своего произношения.

Как и брат Адам, этот человек был шпионом графа Нортумберленда. Но все в Эдинбурге знали его как Каспара ван Рейна, фламандского торговца тканями. Он был поставщиком двора, разбогател за прошедшие годы, и его солидный оштукатуренный дом располагался в небольшом тупичке близ рынка Лонмаркет на главной улице столицы — Хай-стрит. Вообще-то, столь успешный купец мог бы поселиться и на самой Хай-стрит, но в доме Каспара ван Рейна порой оказывались люди, которые не должны были привлекать внимание. Как тот же Дэвид Майсгрейв, явившийся к нему этим вечером в облачении простого наемника.

Гостя сразу проводили в роскошный кабинет купца, где тот внимательно выслушал отчет Дэвида о его поездке в Хайленд, но куда более серьезно отнесся к предложению, с каким Майсгрейв пришел от келаря Адама.

— Наш толстяк келарь знает, что говорит, — произнес Главный, оглаживая меховые отвороты своего богатого камзола. — Да, я действительно могу устроить встречу с королевой. Правда, ты не можешь явиться на гору Кастел-Рок[36] в таком виде, — указал он на потертый кожаный дублет Дэвида и его поношенные штаны. — Это сразу вызовет подозрение, ведь к ее величеству впускают далеко не всех. Ладно, выбери что-нибудь из моих сундуков себе по размеру.

Пока Майсгрейв собирался, Каспар ван Рейн поведал ему последние новости.

— Адам уже сообщил тебе, где собираются отряды Якова? Изо дня в день все больше воинственных шотландцев собираются на пустоши Боро-Мур, но пока ждут, когда подойдут отряды горцев. И замечу, что многие уже начали ворчать, дескать, если в ближайшие дни не будет дан сигнал к выступлению, то кое-кто отправится назад. Ведь сейчас время сбора урожая, у всех свои дела, да и нанятые в Европе французские командиры не по нутру гордым шотландцам. Однако дело даже не в горцах. Яков ожидает, когда из Франции доставят сотни аркебуз[37] с боеприпасами к ним. Должен сказать, что союзники Якова из-за Ла-Манша не поскупились на вооружение для шотландцев. Но их можно понять. В Европе Франция нынче окружена врагами, хотя пока открыто выступил против нее только наш неугомонный Генрих.

Дэвид, только что обмывшийся в лохани и просунувший голову в ворот широкой рубахи из тонкого полотна, спросил:

— Неужели Генрих ввязался в войну, не дождавшись выступления союзников? И это в тот момент, когда с севера поступают столь тревожные вести!

Губы Каспара презрительно скривились. Он не смел порочить своего короля, но, видимо, тоже не одобрял желание Тюдора начать кампанию первым, не считаясь со сведениями об угрозе его стране.

— В любом случае Генрих увяз в этой войне. Известно, что его войска уже окружили город Теруан, предстоит долгая осада. Яков же выступит, как только сочтет, что время пришло. Кстати, поскорее напасть на англичан его просила в личном письме королева Анна Бретонская[38]. И вот что меня волнует: как далеко вглубь сможет зайти шотландская армия, учитывая, что наш король отправил все силы на континент? Наше Пограничье уж точно будет завоевано, а там и Йоркшир падет, прежде чем Генрих опомнится и начнет переброску армии обратно через Ла-Манш. И самое печальное, что в Лондоне никто не посмеет собирать новую армию без позволения короля.

— Говорят, королева Катерина — умная и решительная государыня, — заметил Дэвид, вспоминая величественную, спокойную женщину, супругу Генриха VIII, которую ему довелось видеть в Виндзоре. Он возился с завязками манжет, когда Каспар ван Рейн сказал:

— Да, Катерина Арагонская — достойная женщина, но прежде всего она верная жена. И хотя ее супруг на время своего отсутствия оставил ее регентшей королевства, она не решится начинать какие-то действия без его соизволения. Следовательно, нам нужно, чтобы Генрих отдал приказ супруге. О, если бы Яков сам послал ему вызов! Но пока что он уперся, особенно после того, как некоторые лорды стали вдруг уговаривать его вообще отказаться от войны с Англией.

Дэвид, уже сунувший ногу в один модный башмак с широким носом, даже выронил второй, услышав последнюю фразу.

— Святые угодники! Неужели нашлись и такие, кто прямо высказался против войны?

Торговец впервые улыбнулся.

— Представьте себе, сэр Дэвид. Правда, таких немного, учитывая, насколько сейчас распалены умы шотландцев. И все же некоторые вельможи осмелились заявить, что мирные отношения, сложившиеся между двумя королевствами в Британии, важнее переменчивого военного счастья. Среди них — Арчибальд Дуглас Кошачий Колокольчик[39].

— О это же один из самых влиятельных вельмож королевства, — заправляя рубаху в штаны, заметил Дэвид. — Неужели его слово стало так мало значить в Шотландии?

Каспар подал Дэвиду подбитый серебристой атласной подкладкой бархатный гаун[40].

— Дугласу сейчас уже за шестьдесят, он стар, а сыновья его молоды, и они яро рвутся в бой. К их молодым голосам прислушиваются охотнее, чем к мудрым предостережениям старого графа. И хотя кое-кто все-таки решился поддержать Кошачьего Колокольчика, таких мало, и король Яков беспечно отмахивается от них. Хорошо еще, что Дугласа не объявили врагом государства.

Дэвид задумчиво произнес:

— Ну если даже самого Дугласа не стали слушать, то что может сделать королева-иностранка? Которая к тому же еще и сестра монарха, против которого готовится война. Кто ее послушает?

Каспар легким движением оправил фалды распашного гуана на своем госте.

— Яков как раз и может послушать. Если супруга тактично напомнит ему, что он прежде всего рыцарь. Рыцарству свойственно благородство. И оно никак не вяжется с внезапным нападением на ослабленного противника. Каковой ныне и является оставшаяся без армии Англия.

Торговец отступил от Дэвида, окинул его внимательным взглядом и остался доволен. Теперь перед ним стоял не наемник, которого он увидел в сгустившихся сумерках, а настоящий вельможа. Модное одеяние из темного бархата казалось черным, и его зеленоватый отлив был почти незаметен в свете свечей, что, однако, не умаляло роскошной фактуры ткани, а пропущенные в прорези рукавов камзола мелкие буфы из тонкого светлого сукна и атласная подкладка гуана несколько скрадывали мрачный тон наряда.

— Вас ужасно подстригли, сэр, — заметил торговец, протянув Дэвиду широкий берет из черного бархата, украшенный сбоку брошью в виде камеи, и посоветовал: — Постарайтесь как можно реже обнажать голову.

«Если это возможно при коронованной особе», — усмехнулся про себя Майсгрейв.

Каспар ненадолго выходил, но вскоре вернулся.

— Вас проведет к королеве ее придворная дама, леди Лейн, — сказал он. — С минуты на минуту она должна прийти за ранее заказанными галунами и вуалями для королевы, так что, думаю, ей не составит труда проводить вас в замок.

Однако, когда он вывел Дэвида к леди Лейн, сухопарой, унылого вида женщине в высоком чепце, та, узнав, что от нее требуется, даже замахала руками. Конечно, она помнит Дэвида Майсгрейва, красивого рыцаря, сопровождавшего ее госпожу в Шотландию, а позже спасшего ее в замке Далкит. И в любое другое время с удовольствием сообщила бы о нем своей госпоже. Но нынче, когда ее величество в такой изоляции…

— Вы считаете, что это невозможно? — несколько сухо спросил Каспар ван Рейн, незаметно вкладывая в руку придворной дамы мешочек с монетами.

Та замялась, и тут к ней подступился сам Дэвид. Он был настолько обаятелен и любезен, что пожилая дама невольно посветлела лицом, ну а история о том, что Дэвиду всего-то и надо, чтобы Маргарита посодействовала скорейшей свадьбе его дочери, похищенной Армстронгами, показалась ей вполне невинной, так что никто не найдет в этом ничего предосудительного. Да и королеве желательно отвлечься от мрачных мыслей, а то она, бедняжка, все время пребывает в печали. В ее-то положении, добавила леди Лейн уже по пути, сообщив своему спутнику, что супруга Якова снова беременна.

Широкая Хай-стрит плавно поднималась к Эдинбургскому замку, зубчатые стены которого словно вырастали из базальтовой скалы, на которой он был воздвигнут. Домá близко подступали к твердыне, но надо было еще миновать мощеный плац перед замком, где всегда находилось около пары дюжин вооруженных охранников. Однако их не взволновало появление леди Лейн со спутником — даму королевы тут все знали, поэтому стражи без особого интереса наблюдали, как она проходит под арочной решеткой в сопровождении нарядно одетого придворного, нагруженного пакетами.

Леди Лейн сказала Майсгрейву, что ее величество уже наверняка закончила молитву и, как обычно в это время, находится в изысканном Большом зале.

— И это весьма кстати, — пояснила дама спутнику. — В зале почти нет стражей, а соглядатаи если и имеются, то само пространство зала достаточно велико, чтобы вы могли переговорить с королевой вдали от любопытных, но при этом оставаться у всех на виду, дабы не вызвать пересудов.

Большой зал Эдинбургского замка действительно был обширным и по-королевски богато украшенным. Затянутые алым сукном стены, покрытые блестящим лаком деревянные панели, мраморные полы из уложенных в шахматном порядке черных и белых плит — вся эта роскошь производила достаточно сильное впечатление. Вверху под сводами в полумраке выступали великолепные деревянные стропила, в искусстве создания которых соперничали друг с другом лучшие мастера Шотландии. Обычно здесь проводили королевские пиры и заседания парламента, ныне же у большого камина сидела в одиночестве королева Шотландии Маргарита Тюдор.

Пока леди Лейн докладывала ее величеству о посетителе, Дэвид ожидал, стоя неподалеку от входа и чувствуя на себе взгляды расположившихся на отдалении от Маргариты придворных. Дамы вышивали при свечах, паж наигрывал на лютне, несколько находившихся в услужении молодых дворян просто о чем-то негромко переговаривались. Все они с интересом смотрели на прошествовавшего мимо них рослого рыцаря, который остановился перед королевой и, сняв с головы берет, низко поклонился. Было заметно, что Маргарита протянула ему руку и что-то негромко сказала — в дальний конец зала их голоса почти не долетали.

— Не ожидала увидеть вас в Эдинбурге, сэр Дэвид, — произнесла королева, указывая гостю на небольшой табурет неподалеку от себя. — Вы храбрец, если прибыли сюда в столь смутное время. Так какое же у вас ко мне дело?

— Исключительно мое страстное желание нанести вам визит и выразить свое почтение, ваше величество! — прижал руку к сердцу посетитель.

Рядом в камине горел огонь — не столько для тепла, сколько для уюта, — и в воздухе ощущался сладковатый аромат яблоневого дерева, которым здесь топили. Этого освещения, а также света двух напольных шандалов хватало, чтобы они могли рассмотреть друг друга. Маргарита окинула гостя внимательным взглядом — очень интересный мужчина. И почти не изменился с тех пор, как сопровождал ее в кортеже по Англии в Шотландию, — такой же статный и плечистый, так же грациозно двигавшийся, с таким же дерзким взглядом чуть раскосых зеленых глаз. Маргарита помнила, как еще девочкой не могла уснуть, думая о нем. Сэр Дэвид Майсгрейв! Она была рада его визиту. К тому же он так на нее смотрит!..

Дэвид действительно смотрел на ее величество с восхищением. Он говорил полагающиеся любезности и старался, чтобы Маргарита поняла, что ею любуются. Шотландская королева была весьма высокого о себе мнения, и внимание мужчин всегда доставляло ей удовольствие.

Она была довольно рослой, как все Тюдоры, имела царственную осанку и прелестное личико с большими золотисто-карими глазами под тонкими, надменно изогнутыми бровями. Немного пухленькая — на ней все же сказались несколько беременностей, — Маргарита выглядела свежей и довольно привлекательной, а некоторая полнота ей даже шла: ее белые округлые плечи были гладкими и холеными, щеки цвели румянцем, а руки с длинными пальцами казались изваянными из мрамора. Одета королева была в роскошный рыже-коричневый бархат под цвет ее глаз, богато расшитый золотыми узорами, а откинутые за локоть широкие рукава платья были столь густо расшиты жемчугом, что при движении слышалось легкое постукивание жемчуга по резным подлокотникам кресла. На голове у Маргариты был французский убор, называемый арселе, напоминающий невысокий венчик; по моде он был сдвинут на самый затылок, что позволяло видеть спереди золотисто-каштановые волосы ее величества, расчесанные на гладкий прямой пробор.

— Вы так смотрите на меня, сэр Дэвид, — произнесла через время Маргарита. На ее пухлых губах заиграла улыбка, а на щеках появились прелестные ямочки. — Я бы сочла это дерзостью, если бы не знала, какой вы благородный и достойный рыцарь.

— О, простите, досточтимая королева, — склонился перед ней Майсгрейв. — Я действительно дерзок, но, признаться, я просто онемел от восхищения. Я имел счастье лицезреть вас, когда вы были еще подростком — неуемным, очаровательным, смешливым. Теперь же вы превратились в прекрасную цветущую даму, перед которой я не в силах скрыть своего восторга.

Маргарита благосклонно приняла это признание.

— Мила мне лесть. Тем более от рыцаря, которого я не забывала все эти годы. Сколько же мы не виделись, давайте вспомним. Лет десять? Должна сказать, что и вы не растратили за эти годы вашей мужественной красоты. Однако отчего вы так долго не появлялись при нашем дворе?

— Разве королева не догадывается? Мне кажется, я был не в особой милости у короля Якова. После того, как имел дерзость вынести вас на руках из опочивальни. Помните ли вы то происшествие? А вот я не забывал его все эти годы.

Маргарита заулыбалась лукаво и чуть кокетливо. Этот разговор пришелся ей по душе. Но она не была наивной, а потому сказала:

— Это все в прошлом. А нынче вы здесь. Не самое лучшее время для визита, учитывая происходящее. Ах, если бы вы знали, сэр, как мне горько, что мой венценосный супруг предпочитает дружбу с французами родственным связям с семьей своей жены!.. Но тут я ничего не могу поделать. Вам надо это понимать, если вы прибыли по этому поводу. — Она искоса посмотрела на посетителя, давая понять, что этой темы лучше не касаться.

Теперь Дэвид мог сослаться на дело с браком своей дочери с сыном главы Армстронгов, но решил не говорить об этом. Его дела с Армстронгами были улажены, и Дэвид опасался, что если затронуть эту тему при шотландском дворе, то это может задеть Армстронгов и негативно сказаться на судьбе Анны Майсгрейв. Он лишь сказал, что прибыл по делам в Эдинбург, а заодно надеялся передать весточку от родни некоему Уильяму Герону, который был выдан шотландскому королю еще Генрихом VII, но до сих пор томится здесь в темнице.

— Я припоминаю, — приложила пальчик к губам Маргарита. — Этот Уильям Герон убил Смотрителя границы Роберта Керра.

— Не он, миледи, а его сводный брат бастард. Но для мира между нашими странами ваш батюшка отдал его в качестве заложника, пока не будет пойман настоящий убийца.

Маргарита помрачнела.

— Да, мой царственный родитель делал все, чтобы между нашими державами царил мир. И мой брак с королем Яковом Стюартом был заключен для того, чтобы наши страны жили в согласии. Брак Чертополоха и Розы — так называли тогда этот союз — должен был стать прологом к долгому и мирному сосуществованию в Британии двух наших королевств, и все в это верили. Теперь же я… Я даже слова не могу сказать мужу. Он запер меня в этом замке на Кастел-Рок, чтобы следить за мной. О, я тут почти в заточении!

В ее речах звучала обида, но говорила королева тихо — видимо, уже привыкла, что ее могут подслушать, — и время от времени поглядывала в дальний конец зала, где собрались придворные. Но даже если некоторые из них и смотрели в ее сторону, то разобрать слова на таком расстоянии вряд ли смогли бы.

Дэвид так же негромко сказал:

— Если вы оказали мне честь своим доверием, ваше величество, то и я буду откровенен. Я умолял леди Лейн провести меня к вам, ибо надеялся как-то приободрить вас, хотел свидеться с вами и убедиться, что у вас все хорошо. О, эти ужасные слухи, что вас держат в заточении, слишком тяжелы для сердца преданного вам англичанина. И, видит Бог, я не понимаю, почему король так обращается со своей прекрасной супругой, матерью наследника шотландского трона!

— Вы не должны осуждать моего мужа! — надменно вскинула голову Маргарита. Но подбородок ее задрожал, словно она готова была расплакаться. — Видит Бог, это не Яков суров со мной, а его французы, к которым он прислушивается. — Теперь в ее голосе зазвучали злые шипящие нотки: — Это они принудили короля ввязаться в войну, они настояли, чтобы он не слушал меня и поселил отдельно. Сам он все время находится в Холируде, там весело, там собирается прекрасное общество… И, опять же, там всем заправляют эти лягушатники из-за моря. Ах, мой Яков такой доверчивый!.. Он истинный рыцарь и не понимает, что люди могут быть такими подлыми. К тому же их королева… — Она задержала дыхание, словно собираясь с духом.

Майсгрейв смотрел на Маргариту, лицо его выражало такое участие и сострадание, что она решилась продолжить:

— Вы не представляете, как хитро французы используют рыцарскую натуру моего супруга!.. Сама королева Анна Бретонская, молодая и красивая, прислала ему послание. О, мне сообщили, что в нем было! Королева Анна писала, что много думает о храбром и прекрасном короле Шотландии, который в ее глазах является воплощением истинного рыцаря. Она слышала, какие турниры он устраивает в Эдинбурге, как храбро выезжает на ристалище, часто даже инкогнито, чтобы никто не проведал, кто перед ними. И при этом Яков неизменно выходит победителем. Поэтому королева Анна желает стать дамой его сердца и в знак куртуазной связи передает ему свой локон… Ну а к нему подвески несметной ценности и перстень с большим рубином! Хитрый намек, и я указывала на это его величеству. Однако он не послушал меня и с готовностью согласился стать рыцарем прекрасной королевы Франции! Какие-то романтические бредни, надо сказать, и я бы посмеялась над ними, если бы Анна не написала еще одно послание, в котором просила своего верного паладина Якова Стюарта стать ее защитником, ибо войска английского короля высадились во Франции. Она отчаянно просит рыцаря помочь даме, попавшей в беду! Вы слышали? А когда я высказалась против, он посчитал это обычной женской ревностью. Он уверен, что я должна понимать, где куртуазные игры, а где супружеская верность. Но в итоге эта дама нынче имеет на Якова большее влияние, чем его законная жена! О, как это все несправедливо! Разве я была ему плохой супругой? Я оживила его двор, я рожаю ему детей[41], я просила его и плакала… А он… он… Он считается только с мольбами королевы Анны! Да еще и уверяет, что это почетно для него. При этом твердит, что по-прежнему любит меня нежной супружеской любовью, однако, подобно рыцарям прошлых веков, готов стать на защиту прекрасной Анны Бретонской. И он уверен, что в его силах принести большую радость и Анне, и себе, разгромив англичан, извечных врагов Шотландии!

Дэвид, слушая эти излияния, с трудом скрывал удивление. Оказывается, эта одиноко проводящая вечера в Эдинбургском замке королева не столько обижена на супруга за предстоящую войну с ее родиной, сколько гневается на его любезности с другой женщиной.

Ему даже стало смешно. Он отвел взгляд от бурно дышавшей королевы, пышная грудь которой то вздымалась, то опадала за жестким корсажем, а расшитые жемчугом рукава постукивали от движения, когда она заламывала руки.

— Миледи, досточтимая королева, все сказанное вами и умно… и неверно, позвольте сказать.

Он даже осмелился взять ее руку в свои, и она не стала отнимать ее.

— Во-первых, вы не должны считать, что Анна Бретонская смогла очаровать вашего мужа. Ибо она не молода и прекрасна, как вас уверяют, а дама в почтенном возрасте, к тому же весьма хитрая особа. Сколько ей? Да уже под сорок. Не очень подходящий возраст, чтобы заводить романтические игры с заморским рыцарем. К тому же… Посудите сами, как ваш супруг может называться рыцарем, сражающимся за королеву Анну, если даже открыто не вызвал ее врага на бой? Не объявил о своем решении напасть, а собирается действовать тайно, как какие-то катераны-горцы. О, я думаю, на него влияют коварные французы, к которым он прислушивается. Однако… Рыцарственно ли так поступать?

Маргарита ахнула, всплеснув руками. Ее длинный рукав зацепился за завиток подлокотника, и одна из жемчужин оторвалась и упала на ковер. Но королева даже не заметила этого.

— Как вы правы, сэр Дэвид! Мой Яков… и такое коварное нападение! Это несовместимо с рыцарской честью! И я непременно укажу ему на это. Он обязан сообщить о своих намерениях моему брату, пусть ему и придется послать гонца во Францию!

Дэвиду захотелось расцеловать ее: Маргарита с легкостью восприняла то, что он и намеревался внушить ей. Причем королева, похоже, готова была тут же написать супругу. Однако писать ей не пришлось.

Они еще разговаривали, когда какие-то звуки стали доноситься извне — гудение трубы, топот бегущих ног, громкие голоса. Дэвид сразу обратил на это внимание, Маргарита же сказала, что это просто сменяется стража, прежде чем закроют ворота и опустят решетки… Но через миг и она всполошилась:

— О Пречистая Дева! Неужели это король? Он давно не приезжал ко мне в столь позднее время.

И подозрительно взглянула на Дэвида:

— Не ваше ли присутствие заставило его явиться ко мне с поздним визитом?

— Я слишком мелкая сошка, миледи, чтобы его величество тревожился ради какого-то посетителя, пусть и из Пограничного края. Но все равно, если он меня тут застанет…

— О, я бы не желала иметь из-за этого неприятности! Боже правый! Что подумает Яков, если застанет вас тут? Некогда он так ревновал меня к вам, когда я вспоминала, как вы сопровождали меня в Шотландию!..

— Тогда мне лучше удалиться, миледи, — произнес Дэвид, вставая и отвешивая поклон.

Но Маргарита схватила его за руку. Она смотрела на высокие застекленные окна, за которыми во мраке ночи мелькал свет факелов и слышались приближающиеся голоса.

— Поздно! Вы сейчас столкнетесь с Яковом или его людьми на выходе. О, моя милая Лейн, — обратилась королева к почтенной даме, — ради всего святого, спрячьте сэра Дэвида куда-нибудь!..

Дэвид сам шагнул к расположенной сбоку от камина небольшой двери, но обе дамы замахали руками, удерживая его, — не хватало еще, чтобы посетителя обнаружили во внутренних апартаментах. Тогда леди Лейн попросту взяла его за руку, подвела к группе собравшихся в другом конце зала придворных и усадила среди них. Она спешно задула несколько свечей, чтобы в этом конце зала царил полумрак, в котором трудно разглядеть лица собравшихся, а потом даже выхватила у одного пажа лютню и заставила Дэвида ее взять.

— Наигрывайте что-нибудь!..

Если бы он умел!.. И вообще, сидя на низком пуфе с лютней в окружении всполошившихся фрейлин, рыцарь понимал, что выглядит нелепо с этим музыкальным инструментом. Но менять что-то было поздно. Стукнула дверь, и король Яков буквально вбежал в Большой зал.

— О, моя дорогая!.. — кинулся он к супруге. — Да пребудет с нами небо! Ибо ты не представляешь, что сейчас произошло со мной в Холирудском соборе!

Яков даже не взглянул в сторону придворных, поднявшихся и отвешивающих поклоны при его появлении, и Дэвид невольно перевел дыхание. Теперь надо бы попытаться незаметно выйти… Но за королем следовали несколько вельмож, которые остановились прямо у прохода, загородив Майсгрейву путь к отступлению. Одного из них, знатного вельможу с короткими седыми волосами и такой же седой широкой бородой, Дэвид узнал: Дуглас Кошачий Колокольчик.

Дуглас тоже мог узнать Дэвида — они виделись во время приезда Маргариты в город Бервик на англо-шотландской границе и даже беседовали, причем старый граф уважительно отозвался об отце Дэвида Филиппе Майсгрейве. В любом случае Дэвид не желал быть узнанным и остался сидеть на проклятом низком пуфе, прижимая к себе лютню и склонившись к ней, словно только она его и интересовала. Но на деле ему было любопытно другое — как пройдет встреча Якова с Маргаритой. Сможет ли королева убедить венценосного супруга отправить послание с официальным объявлением войны ее брату во Францию. Ибо если он это сделает, то вынужден будет задержать выступление в ожидании ответного письма, а это даст англичанам время подготовиться к обороне.

Однако пока венценосные супруги говорили отнюдь не о войне. Яков взял руки королевы в свои, что-то рассказывал ей и бурно дышал. В конец зала их голоса долетали неясным гулом, и тут леди Лейн осмелилась спросить у седого Дугласа, чем так встревожен его величество.

— Какое-то наваждение, клянусь преисподней! — глухим рыком отозвался сэр Арчибальд. — Хотя и весьма выгодное для нас наваждение. Я даже буду надеяться, что Яков внемлет тому, что произошло ради блага его самого и Шотландии.

И он поведал странную историю. После вечерней мессы государь захотел остаться в храме и помолиться в одиночестве. Король молился в часовне своего любимого святого Ниниана, когда почувствовал, что в храме он не один. При свете одинокой лампады у изваяния святого он различил силуэт в светлом балахоне и капюшоне наподобие монашеского. Хотя позже сам Дуглас и люди из окружения короля клялись, что в соборе никого не могло быть, ибо они стояли у входа и мимо них никто не мог пройти.

— Причем король уверяет, что рассмотрел под капюшоном прекрасное ангельское лицо и светлые волосы. И вот этот призрак вдруг сказал… что, мол, Яков совершает не богоугодное дело, развязав эту войну…

Тут Дуглас замолчал и повернулся к камину, где Яков, повысив голос, почти кричал королеве:

— Поверь, он сказал, чтобы я не поступал так, как намерен поступить! Сказал, что мое выступление обернется злом как для меня, так и для всякого, кто пойдет со мной! И если я не послушаю его совета, то буду повергнут и обречен на вечный позор!

Дэвид невольно повернулся в сторону короля, впрочем, как и все присутствующие. Яков стоял перед супругой, и в свете огня было видно, как сильно он нервничает. Рослый, атлетически сложенный, с длинными рыжеватыми волосами, он вдруг присел у ног супруги, словно ребенок, пришедший искать защиты у той, кому доверял.

Дэвид услышал, как Маргарита стала говорить, что, дескать, это видение было неспроста, что, наверное, сам ангел небесный явился Якову, дабы отговорить его от грозящих бед. Да и зачем ему воевать? Разве они плохо жили без войны?

Однако эти увещевания внезапно разозлили Якова.

— А может, это был ваш человек, Маргарита? — неожиданно вскинулся он. — Я знаю, насколько вы против того, чтобы я следовал своему договору с Францией!

Королева поняла, что поспешила, так охотно поддержав то, что предрекло видение. Но почему Яков считает, что это ее проделки? Она ведь все время тут, в замке на скале Кастел-Рок, и как бы она могла… К тому же кто из ее людей мог сыграть роль такого видения? Возможно, Якову стоит подумать об этом и все-таки признать, что перед ним был посланец небес? Король говорит, что ангел был очень красив? По-ангельски красив?

Они понизили голоса, но тут стоявший неподалеку от Дэвида Дуглас обратился к одному вельможе из свиты короля:

— Лорд Лайон, вы уверены, что ваши люди усердно обыскали помещение храма, когда услышали крики его величества?

— Государь уверял, что силуэт отступил в тень и словно растаял, — ответил тот. — Он какое-то время был не в силах говорить от потрясения, так что, если это был злоумышленник, он уже успел скрыться. Но когда его величество стал кричать… Мы все прибежали на его голос, и мои люди обшарили там каждый закоулок, каждую нишу. Но собор был пуст.

— Тогда будем надеяться, что это все же был посланец Божий, как и будем уповать на то, что его величество прислушается к гласу небес.

Но его собеседник, похоже, так не считал.

— Вздор все это! Вспомните, еще недавно на рыночной площади в Эдинбурге глухой ночью тоже слышали слова, которые неизвестно кто выкрикнул: дескать, и король, и его спутники, пожелавшие отправиться на войну, по прошествии сорока дней предстанут перед Плутоновым судом. Странные эти голоса небес, если ссылаются на языческого Плутона!

Это было сказано раздраженно и довольно громко, так что король все расслышал. И, похоже, слова эти подействовали на него отрезвляюще. Он даже засмеялся.

— Клянусь сладчайшим Нинианом, Маргарет, все это не что иное, как чьи-то злые проделки. Ваши… или нашего благородного друга графа Арчибальда. Что скажете, милорд Дуглас? Это кто-то из ваших сторонников?

Дуглас не успел ответить, ибо королева, не сдержавшись, закричала:

— Если кто-то и вытворяет каверзные дела, то только ваши друзья французы!

Она поднялась, выпрямилась во весь рост и, почти наступая на Якова, произнесла:

— Вы готовы поверить во все, супруг мой, кроме того, что вам и впрямь могло быть упреждающее видение. А я так опасаюсь… Мне так тревожно. Сами небеса взывают к вам, но вы ко всему глухи, кроме того, что говорят ваши лягушатники. Они же… Они советуют вам поступить бесчестно! Вы даже не объявили во всеуслышание о своем намерении, не послали вызов на бой, как поступил бы любой, считающий себя благородным рыцарем! Это было бы… хотя бы по-божески!

Королева была сильно возбуждена, она почти рыдала. И теперь Яков стал ее успокаивать, подсел, обнял. Возможно, ему и впрямь было видение, но ведь он уже столько сделал, чтобы начать кампанию, он подготовился. Никогда еще Шотландия не собирала столь сильного войска для похода на англичан. Теперь он будет выглядеть жалким, если вдруг велит всем расходиться. Да и деньги от короля Людовика уже приняты и розданы. Кем он будет в глазах европейских монархов, если, получив плату и помощь, откажется выполнять условия договора?

— А как вы будете выглядеть, если нападете как разбойник-горец, а не европейский властитель? — стояла на своем Маргарита.

Яков отвечал негромко, и в дальнем конце зала можно было расслышать только отдельные его фразы: да, он добрый христианин и внемлет ее совету… Да, да, он согласен, что это не по-рыцарски… В конце концов Яков сказал, что обязательно поставит в известность Генриха Тюдора, лишь бы его королева не плакала так горько. В ее положении это может плохо сказаться на ребенке.

Маргарита тут же уцепилась за эту фразу.

— Милорд, вспомните, что вы даже в шутку не произносите ни слова лжи. Я вас так уважаю за это! Поэтому, если вы приняли решение, не откладывайте его. Вы можете прямо сейчас написать послание английскому королю — и тогда я буду вновь видеть в вас того достойного рыцаря, с коим имею счастье быть обвенчанной.

Похоже, ей удалось повлиять на супруга. Яков сказал:

— Я всегда буду рад доставить вам удовольствие, моя прекрасная Маргарита. Эй, кто-нибудь, принесите письменные принадлежности и вызовите писца!

Среди придворных произошло движение, и леди Лейн воспользовалась этим, чтобы сделать им знак удалиться — это было кстати, поскольку король будет занят, да и время уже позднее. При этом она бросила выразительный взгляд на Дэвида. Он выходил вместе со всеми, опустив голову и стараясь скрыть лицо в тени широкого, надетого набекрень берета. Но с другой стороны, где его берет по моде был украшен брошью, лицо оставалось открытым, и Дэвид ощутил, как старый Дуглас скользнул по нему взглядом. При тусклом свете отдаленно стоявшего шандала он мог и не узнать Майсгрейва. Но тут, как назло, Дэвид зацепил злополучной лютней выступ деревянной панели, струны громко и жалобно зазвенели, и уже отвернувшийся было шотландский граф остановился.

— А ну постойте-ка, сэр! — внезапно сказал Кошачий Колокольчик.

Дэвид сделал вид, что не понимает, к кому обращены слова Дугласа, и продолжил двигаться к выходу в группе приближенных королевы, однако, услышав окрик графа, они все замерли. Дэвиду тоже пришлось остановиться и медленно повернуться.

Дуглас шагнул прямо к нему:

— Я знаю вас, но не могу припомнить. Кто вы, сэр?

Дэвид смотрел на него и быстро соображал, что можно сказать. И тут побледневшая леди Лейн вынуждена была признаться:

— Это Дэвид Майсгрейв, милорд. Он испрашивал аудиенции у ее величества.

Похоже, почтенная дама была сильно взволнована, и ее голос прозвучал громче обычного. Эту фразу услышал Яков. Он стал приближаться.

— Майсгрейв? Не ослышался ли я? Англичанин в покоях шотландской королевы? Ого, Маргарита, вы, оказывается, принимаете тайком от меня своего любимчика!

Но Дэвид уже сам выступил вперед и опустился на колено перед Яковом Шотландским.

— Государь… Ваше величество, позвольте сказать…

Краем глаза он увидел, как отшатнулась, схватившись за ожерелье у горла, Маргарита Тюдор. Вспомнил, как она говорила о нелепой ревности Якова к нему. Любимчик — вот как за глаза называл его Яков. Но в любом случае было ясно, что появление английского подданного в покоях шотландской королевы, да еще в преддверии войны, может принести ей неприятности. А уж ему-то…

И Дэвид, стараясь придать твердость своему голосу, сказал:

— Государь, я вынужден признаться, что хотел воспользоваться давнишним знакомством с ее величеством и попросить походатайствовать о встрече с вами. Но она сказала, что у вас слишком много дел и вы очень заняты, чтобы принять меня.

Яков внимательно смотрел на Майсгрейва. Пламя свечей в шандале осветило скуластое лицо короля — черты не особо правильные, но не лишенные привлекательности. Надменно выдвинутый подбородок, несколько презрительное выражение лица, которое придавали ему собравшиеся в уголках тонких губ морщины.

— Вы, Дэвид Майсгрейв, подданный английского короля, хотели предстать передо мной? Это даже забавно, клянусь святым Нинианом! Но вот я здесь и готов выслушать, что вы мне скажете. И учтите, я могу как поверить вам, так и… Для вас же лучше, чтобы я поверил!

— Ваше величество, я хотел просить вас принять меня к себе на службу.

Губы Якова чуть дрогнули — то ли в презрительной гримасе, то ли в усмешке.

— Несколько неожиданно, должен сказать. С чего это вы решили изменить присяге своему королю и служить мне? Вы сами слышите, что сказали? Или считаете меня столь наивным, чтобы я поверил в подобную ложь?

Дэвид проглотил ком в горле. Ему надо было извернуться. У него нет иного выхода, если он не хочет оказаться в пыточной камере.

— Это не ложь, милорд. Я долго размышлял, прежде чем решиться на подобный шаг. Вы отметили, что я подданный английского короля. Однако осмелюсь напомнить, что мой отец сэр Филипп Майсгрейв был верным слугой Йоркской династии, а с приходом Тюдоров… Скажем так, Майсгрейвы нынче не в чести. Меня даже лишили баронского титула, каким некогда наделил моего отца король Эдуард IV, да пребудет с ним милость небес. Так что мне не на что надеяться на службе у короля Генриха.

Рядом зашуршали складки платья, и Дэвид увидел, как к Якову приблизилась Маргарита. Она хотела что-то сказать, и он опасался, что это будет не в его пользу, настолько разгневанным было лицо королевы. Но Яков поднял руку, давая понять, чтобы супруга не вмешивалась.

— Право, это даже забавно. Но то, в чем ущемили вас Тюдоры, сторицей возместил граф Перси. Вы женаты на сестре правителя Севера!

— Да, я женат на сестре Нортумберленда. На сводной сестре, замечу. К тому же, увы, моя супруга калека, а граф уж очень строго следит, чтобы я… соблюдал свой супружеский долг перед леди Грейс. Моя жена очень ревнивая женщина, она постоянно жалуется на меня брату. И обычно он берет ее сторону. Порой это становится просто невыносимо. Не монах же я, в конце концов!

Последняя фраза Майсгрейва заставила Якова рассмеяться. Но потом он вновь стал серьезен.

— Что бы вы ни говорили сейчас, меня это не убедило.

— Тогда я поясню, какие размышления привели меня к тому, чтобы выбрать нового сюзерена.

Дэвид облизнул пересохшие губы, бросив быстрый взгляд на королеву. О, если бы она поняла! Но Маргарита стояла отвернувшись и нервно теребила жемчужины на широких рукавах. Что ж, у него есть хотя бы надежда, что она не будет вмешиваться.

— Я житель Пограничья, государь, а этот край слишком далек от земель, где Тюдоры уверены в своей власти. И все же король приказал повиноваться даже графу Нортумберленду, забрав его с войсками на войну где-то во Франции. Теперь наши приграничные земли беззащитны. И это в то время, когда все знают, что грядет большая война и скоро на нас нападут. Если же мы будем побеждены, что станется с моими землями и моей семьей? Поэтому я, поразмыслив, решил: если Тюдору плевать на нас, то я ничем не обязан монарху, которому нет дела до своих подданных. Может, стоит предложить свой меч и своих людей тому, кто будет лучшим государем? Конечно, взамен обещания, что мои земли не пострадают.

И Майсгрейв даже улыбнулся, прежде чем продолжил:

— Пограничье — спорная земля, которая никогда не находилась под строгим контролем Тюдоров. Многие наши лорды имеют связи с шотландцами, заключают общие браки… пусть они и не приветствуются правителями обоих королевств, но они существуют. Моя старшая дочь обручена с сыном главы Армстронгов, это почетный союз, и, если я стану вашим подданным, это только укрепит наши родственные связи. Я уже молчу, что поспешил к вам, предвидя, что скоро все земли Нортумберленда, а там и весь Йоркшир могут стать шотландскими. Границу нельзя считать незыблемой, и даже сам Эдинбург, нынешняя столица шотландского королевства, некогда была отвоевана шотландцами у англичан[42]. Поэтому я решил упредить события и прибыть к вам, как рыцарь к сюзерену, которому намерен предложить свою службу. И я лишь первый, кто решился на подобный шаг. А там и Флетчеры, и Героны, и многие другие северные семейства поймут, что лучше служить тому, кто пощадит их и будет заботиться о них как о своих подданных. Это выгоднее, чем воевать за английского короля, оставившего нас перед вражеской армией на произвол судьбы ради дружбы с иноземными Габсбургами.

Пока Дэвид говорил, лицо Якова сначала оставалось непроницаемым, потом стало задумчивым и, наконец, на нем даже появилась улыбка.

— А ведь и впрямь может случиться, что англичане пожелают смириться с властью Шотландии, вместо того чтобы погибнуть от копий наших молодцов. Как думаете, Дуглас, и вы, лорд Лайон? А ты как считаешь, Маргарита? Ты готова стать королевой вчерашних подданных твоего хвастливого братца?

Если королева сейчас выразит сомнение или, того хуже, возмущение предательством англичанина… У Дэвида похолодело сердце. Но то ли Маргарита что-то стала понимать, то ли была слишком обижена и возмущена, но она сказала, что слишком устала и просит супруга позволить ей удалиться.

Яков поцеловал королеве руку, и она вышла из зала. Но лорда Лайона король попросил задержаться — им еще надо обсудить послание к Генриху с объявлением войны. Как и полагается по рыцарскому кодексу чести, добавил он.

Дэвид молчал, ожидая решения своей судьбы. Все еще коленопреклоненный, он не поднимал головы, хотя и заметил, как мимо проплыл подол рыжего бархата королевы, потом прошелестели юбки ее фрейлин, вышли и пажи. Дэвид подумал, что его план с объявлением войны возымел силу, а значит, хоть какую-то отсрочку выступления войск Якова он выиграл для подготовки Англии к войне. Теперь он ждал, что решит Яков относительно него самого.

Король приблизился вплотную к Майсгрейву:

— Я готов принять вас, сэр Дэвид Майсгрейв. Сейчас не время и не место давать вассальную присягу новому сюзерену, но вы клянетесь, что прибудете ко мне, когда я введу войска в Пограничье?

И он протянул ему руку для поцелуя. Дэвид поцеловал сверкающие перстни на пальцах короля.

— Обещаю, что, когда вы войдете в Англию, я предстану перед вами со своими людьми.

«Но не обещаю, что не с оружием в руках», — додумал он мысль про себя, стараясь хоть как-то оправдаться в собственных глазах.

И все же на душе у него было скверно. Когда он выходил, до него донеслись слова Якова, который говорил лорду Лайону, что сейчас они составят послание, уведомляющее о начале военных действий, и у Дэвида появилось ощущение, что он измазался в дерьме. А тут еще его нагнал старый Дуглас.

— Ваши рассуждения не лишены смысла, сэр изменник. Но я знал вашего отца. И, клянусь истиной верой, он никогда бы так не поступил!

При этом старый граф смерил его полным презрения взглядом.

Дэвид смог беспрепятственно выйти из ворот замка, его не удерживали. Но облегчения это не принесло. Откуда-то из глубины сердца поднималась глухая печаль.

Враг его отца выказал презрение сыну уважаемого им врага.

«Много он понимает, этот Кошачий Колокольчик! — как-то по-мальчишески злился Дэвид. — При всем его влиянии Дуглас не смог сделать того, что смог я — отсрочить наступление и дать моей стране время на подготовку к войне».

И все же настроение было подавленным. В который раз Дэвид подумал, что занялся ремеслом, на какое никогда не согласился бы его отец, — стал шпионом.

«Клянусь Всевышним, это мое последнее задание, — думал Дэвид, широким шагом преодолевая спуск от Эдинбургского замка. — Я даже готов оставаться рядом с леди Грейс и терпеть постоянные ссоры, но никогда больше не буду лгать и изворачиваться».

Но тут пришла мысль — а как же Мойра? Отказаться от нее он не сможет. И это вряд ли порадует Грейс. Выходит, что вражда между ним и супругой будет продолжаться.

Но все равно мысль о Мойре внесла в душу некое облегчение. Эта женщина полюбила его, зная, кто он, и не предала его, пошла за ним. Она поддерживала его и хранила его тайну. Она была настоящей подругой и верной возлюбленной. И она носит его дитя. Значит, первое, что он сделает завтра, это заберет Мойру из Холирудского аббатства и тронется с нею в путь.

Однако с Мойрой он встретился уже этой ночью.

Дэвид был удивлен, застав ее в доме у Главного, в небольшом полутемном покое. Причем Каспар ван Рейн и келарь Адам сидели напротив молодой женщины с видом строгих судей. Мойра же выглядела смущенной, ее коротко стриженная головка поникла, она теребила рукава своей светлой сутаны августинца, личико было заплаканным. Но едва Дэвид вошел, склонившись под низкой притолокой, она так и кинулась нему.

— Я сделала это ради тебя, Дэйв! Я ведь тоже не хочу этой войны!..

Он не сразу понял, что случилось, а когда узнал…

Оказывается, Мойра с разрешения брата Адама присутствовала на вечерней мессе, тогда же там молился и король Яков со своими приближенными. Но служба оказалась продолжительной, длинные литании и вторивший им бубнящий хор молящихся действовали на нее убаюкивающе, особенно учитывая, что накануне она выпила достаточно бордосского вина. В итоге переодетая клириком молодая женщина отделилась от группы монахов, нашла себе место в нише за одной из внутренних молелен и стала там подремывать, ожидая окончания мессы. И заснула.

Очнулась она, когда в соборе было пусто. Не совсем, как оказалось. В одной из часовен горел свет — там кто-то молился. И она с удивлением увидела коленопреклоненного короля Якова, которого хорошо рассмотрела во время мессы. Он был совсем один. И тогда она…

Дэвид обомлел. Он стал догадываться. Видение Якова, силуэт в светлой одежде, прекрасное ангельское лицо…

— Ты пригрозила ему поражением, если он выступит? — удивленно произнес он. — Но во имя самого неба! Ты понимала, чем бы тебе это грозило, если бы он схватил тебя?

Мойра впервые улыбнулась. О, она видела страх на лице венценосца, видела, как он напуган. Ну а потом она скрылась. Забралась по лепнине алтарной перегородки на хоры, что оказалось не труднее, чем лазить по скалам за яйцами чаек, а потом вышла через угловой выход во внутреннюю часть монастыря, через который ранее провел ее в собор брат Адам. И была уже вне стен храма, когда там поднялся шум.

Сейчас келарь Адам, побагровевший от гнева, едва сдерживал себя.

— Ты только представь, что я пережил, Дэвид, когда эта сорвиголова примчалась ко мне на склад и поведала, что сделала! Я едва успел ее вывести, когда там все подняли вверх дном, всех монахов разбудили, даже отца настоятеля.

Дэвид вспомнил перепуганное лицо короля, когда тот явился к супруге, и представил, как его Мойра, женщина в положении, лазит по лепнине в соборе…

Он расхохотался. И его смех, как в зеркале, отразился на лицах присутствующих. Сначала засмеялся редко улыбавшийся торговец Каспар, потом и сама Мойра, только брат Адам еще какое-то время дулся, но потом и он заразился их смехом. Все так же посмеиваясь, они выслушали рассказ Дэвида о том, какое впечатление произвело появление посланца небес на Якова, который в страхе от происшедшего примчался к королеве.

Дэвиду, опечаленному после встречи со Стюартом и клятвы пойти под его знамена, это вспышка веселья сначала принесла облегчение. Но потом он подумал, что могло бы случиться, если бы Мойру схватили…

— Это было очень опасно, малышка. Ты ведь неглупая женщина, но тут… Словно какой-то полудикий горец.

— Ты же сам часто давал понять, сколько бед принесет эта война для тех же горцев. Вот я и подумала — а вдруг? Вдруг король задумается?

— Если бы вы попались, вас пытали бы так, как умеют только палачи короля, — уже без смеха произнес Каспар ван Рейн. — Вы рисковали погубить не только себя, но и все наше дело. Какое безрассудство, заступись и помилуй Владычица Небесная! Да кто она такая, Майсгрейв?

Мойра впервые услышала подлинное имя своего возлюбленного и взглянула на него с интересом. Это было имя не простого смертного, но что-то подобное она и предполагала.

Дэвид произнес:

— Перед вами леди Мойра Герон. Я буду называть ее так, ибо она незаконнорожденная дочь Элеоноры Герон и ее соблазнителя Уолтера Керра. Вы должны помнить ту историю, всколыхнувшую некогда все Пограничье. Элеонора снесла голову Уолтеру, а сама скрылась. Героны считали, что она тоже была убита, и это привело к ужесточению вражды между двумя пограничными родами. И вот я нахожу дочь Уолтера и Элеоноры в Хайленде. Посудите сами, мог ли я оставить ее? Теперь я обязан доставить ее Геронам, если уж Керры сейчас в стане наших врагов.

Оба слушателя воззрились на эту коротко остриженную женщину в одежде августинца. Мойра невольно опустила взор и смутилась. В их глазах она прежде всего безрассудная глупышка, осмелившаяся на опасную выходку с королем Шотландии, а Дэвид представляет ее как знатную даму.

И тут торговец произнес:

— Да, она действительно похожа на светловолосых Геронов.

А брат Адам добавил:

— А еще она левша, как многие в роду Керров. Слыхивал я, что у них едва ли не каждый третий управляется исключительно левой рукой.

Мойре вдруг стало очень интересно узнать о своих родственниках. Но торговец перевел разговор на другое, сказав:

— Кем бы она ни была, вам надо как можно скорее уезжать. Надеюсь, уже завтра я смогу договориться о месте для вас на одном из кораблей, отплывающих на юг.

Но оказалось, что отправиться морем для Дэвида с переодетой Мойрой сейчас более чем сложно. В порту Лита готовились к отбытию королевские суда, какие по условиям договора должны были идти на континент для помощи французам. Не было ни малейшей возможности попасть на одно из них, а те, что выходили в море сами по себе, столь тщательно осматривались, что Каспар ван Рейн посоветовал Дэвиду не рисковать и не привлекать к себе внимания, а выбрать другой путь — отправиться к английской границе по Большому тракту. Мнимый фламандец раздобыл для путников подорожную, чтобы их не задерживали в пути, и снабдил всем необходимым. Теперь Дэвид снова ехал в своей одежде наемника на крепком гнедом мерине, а Мойра в сутане монаха-цистерцианца трусила на маленьком вислоухом ослике. В их подорожной значилось, что брата Марка сопровождает в святую обитель Келсо некий воин, обязующийся доставить монаха в это большое аббатство близ английских рубежей.

Покончив со всеми хлопотами, Дэвид и Мойра выехали уже после полудня. Их путь по Большому тракту проходил мимо местности под названием Боро-Мур, где исстари на общинных землях возвышалась каменная глыба, которую в народе называли Заячья скала. И путники еще издали увидели водруженный на ней штандарт короля Якова, вокруг которого раскинулся большой военный лагерь.

У Дэвида даже похолодело сердце, когда он увидел, сколько воинов, рыцарей, стрелков, пехотинцев и копейщиков там собралось. На зеленом травяном покрове среди кустарников, словно выпавший снег, белели многочисленные палатки предводителей воинства; виднелось и множество телег, в которых даже на расстоянии можно было различить огромные жерла пушек — то были длинноствольные кулеврины, изготовленные в замке Стерлинг для войны с англичанами. А еще там были стойки, на которых подобно густому лесу стояли рядами высокие пики — их было столько, что становилось страшно. Длинные швейцарские пики, способные остановить даже рыцарскую конницу. Прошедшей ночью Каспар ван Рейн подробно рассказал Майсгрейву, сколько людей сейчас в войске шотландского короля, отметив при этом, что продолжают прибывать все новые отряды. И надежды мнимого фламандца подкреплялись лишь мыслью о том, что, как он и говорил ранее, многие уже истомились в ожидании и подумывают уйти восвояси. Но уйдут ли? Да и какая это надежда…

— Помоги нам, Боже! — прошептал Дэвид, пораженный представшей перед его взором картиной многолюдного лагеря.

А еще он подумал, что среди этих воинов, собирающихся напасть на его родину, есть немало тех, кого он может знать, с кем дружен. Те же Маклейны, среди которых он считал себя своим, те же Маккензи — он видел их штандарт с изображением оленя с ветвистыми рогами.

Но именно этот знак Маккензи заставил его собраться и поспешить. Не хватало еще, чтобы они с Мойрой повстречались с кем-либо из этого клана. Особенно учитывая, что не придерживающиеся особой дисциплины горцы оставляли лагерь и свободно разгуливали по округе. Поэтому Дэвид ускорил ход своего мерина, увлекая ослика Мойры в поводу, и не останавливался, пока гудящий шумный лагерь воинства не скрылся из виду.

— Как ты, малышка? — обратился он к Мойре, когда они отъехали достаточно далеко.

Лицо женщины почти полностью было скрыто под низко накинутым островерхим капюшоном. Но когда она подняла голову, стало видно, насколько она бледна. Дэвид заволновался, однако она сказала, что с ней все в порядке, и спросила об ином:

— Ты считаешь, что мое предсказание королю Якову не сыграет никакой роли? О, тогда я словно играла в некую игру, а сейчас вижу — это не игра. Это беда.

Дэвид вздохнул:

— Война всегда бедствие для людей. Но в том-то и странность созданий Божьих, что они так легко поддаются соблазну лукавого и с готовностью отправляются убивать друг друга. При этом с убеждением, что убьют они, а не их. Ха, что-то я заговорил, как священник. Которых нынче никто не слушает. Так обычно и бывает — заповеди Божьи забываются, когда звучит глас трубы.

И Мойра тихо произнесла на латыни:

— Inter arma leges silent[43].

Спустя время, когда они уже были далеко, а Мойра все еще ехала с угнетенным видом, Дэвид попытался отвлечь ее от горестных мыслей:

— Скажи, ты так мрачна оттого, что страшишься встречи с родней?

Вопрос заставил Мойру вздрогнуть.

— Ну, мне надо еще убедиться, что они моя родня, — несколько высокомерно ответила она.

Дэвид отвернулся, скрыв улыбку. Вот что всегда отличало эту красотку с полудиких северных островов, так это ее аристократическое высокомерие. И еще в ней чувствовалась порода.

Но Мойра заметила его улыбку и истолковала по-своему:

— Это не смешно, Дэйв, ибо я и в самом деле волнуюсь. Однако, знаешь ли, некогда я страстно желала так устроиться в жизни, чтобы меня мало что тревожило, чтобы жилось мне удобно и спокойно. Но после встречи с тобой, после того, что мы вместе пережили, я поняла и другое: когда жизнь бросает вызов — надо его принимать!

И она, ударив пятками в бока своего ослика, затрусила по склону вперед, навстречу новой судьбе.

Глава 7. Возвращение

К вечеру третьего дня путники увидели впереди башни большого приграничного аббатства Келсо. Правда, тут им пришлось съехать с дороги, так как их стал нагонять громыхавший железом отряд конных рыцарей. Дэвид рассмотрел на развевавшемся над отрядом знамени изображение вздыбленного серебряного льва на зеленом фоне — и сразу поспешил к ближайшим зарослям, увлекая за собой Мойру. То был герб лорда Александра Хоума, нынешнего Хранителя границы со стороны Шотландии. Майсгрейв, будучи знаком с ним, узнал его лицо под поднятым забралом, когда тот проезжал мимо во главе своих латников, направляясь в сторону аббатства Келсо. Это означало, что Дэвиду со спутницей нежелательно там появляться. Однако переправа через реку Твид[44] близ Келсо была самая налаженная, и Дэвид решил разузнать, смогут ли они перебраться на другую сторону.

— Отдохни пока тут, моя милая, — сказал он Мойре. — И старайся не привлекать к себе внимания, ни с кем не общайся. Я скоро вернусь.

Он направил своего бурого мерина в сторону блестевшей за строениями аббатства реки, а Мойра осталась стоять в кустах, поглаживая своего ослика и с интересом разглядывая открывавшуюся перед ней картину. Солнце уже садилось, заливая янтарным светом аббатство Келсо и ближайшие селения. Молодая женщина рассматривала мощные стены монастыря, больше похожие на крепостные: расположенной столь близко от неспокойной границы обители была необходима достойная защита. Однако за этими каменными укреплениями, словно дивный мираж, взмывали ввысь стройные башни колоколен, сверкали в лучах солнца высокие стрельчатые окна церквей, выделялись на фоне голубого неба тонкие шпили и длинные шиферные крыши строений. Вокруг на равнине можно было видеть множество уютных домиков, жилищ арендаторов аббатства. Легкий дымок курился над кровлями ближайших ферм, поднимаясь ввысь и смешиваясь с легким туманом, стелющимся над берегами реки Твид. Картина была бы прелестной, если бы не военный лагерь, разбитый неподалеку от аббатства. Мойра уже видела недавно один лагерь под Эдинбургом, но и тут, у самой английской границы, тоже собирались готовые к выступлению воины. Мойра различила множество шатров и палаток, обозы, коновязи, но больше всего было темных фигур солдат, ожидавших сигнала к выступлению. Все было готово к войне, а она, глупая, рассчитывала повлиять на самого короля, выйдя к нему из мрака в огромном пустом соборе. Сейчас Мойра даже не понимала, что ее тогда подвигло на подобную ребячью выходку. Может, все объясняется тем, что она уже свыклась с мыслью, что в ее жилах течет английская кровь? А может, она просто не забывала, что в Библии сказано: Beati pacifici, quoniam filii dei vocabutur[45].

Дэвид вернулся мрачный.

— Мы не сможем воспользоваться переправой. Любого, кто приближается к ней, строго осматривают и допрашивают. Нам это не подходит.

Еще по пути к границе Дэвид не раз удивлялся, как это в мнимом монахе-цистерцианце никто не рассмотрел женщину. Ему казалось, что на такую красоту трудно не обратить внимания, даже когда она низко опускала свой серый капюшон. Как можно не заметить этот точеный подбородок, нежную кожу, никогда не знавшую поросли щетины, красивый яркий рот? Однако внимание шнырявших по большому тракту дорожных стражей скорее привлекал к себе Дэвид, а не ехавший на ослике монашек. В пути его не единожды спрашивали, отчего он, такой бравый молодец, возится с каким-то святошей, когда король объявил набор в войска, где ему сейчас самое место. В таких случаях Дэвид уверял, что, как только доставит вверенного ему брата Марка в обитель Келсо, он тут же обратится к аббатскому приору, своему нанимателю, и если тот даст ему свободу, он и впрямь начистит кольчугу и достанет старый отцовский щит…

Но теперь Дэвида волновало одно — как им поскорее найти местного лодочника для переправы через Твид. Когда он объяснил это Мойре, та лишь вздохнула.

— Поступай, как считаешь нужным, Дэйв. Я знаю только одно: чем ближе мы к Англии, тем больше будет расстояние, разделяющее нас. Там я стану тебе чужой.

Он смотрел на нее задумчиво и нежно.

— Радость моя, я ведь уже объяснял, что в Англии у меня будут иные обязанности и я не смогу, я просто не посмею предъявлять на тебя свои права.

Мойра кивнула. Да, они уже все обсудили. Ее возлюбленный — знатный рыцарь, он носит имя Майсгрейв и занимает высокое положение. Но главное, что он женатый человек, поэтому те чудесные отношения, какие соединяли ее с возлюбленным все это время, теперь останутся в прошлом. И если они смогут встречаться, то лишь изредка. Дэвид уверял, что будет поддерживать с ней связь и в дальнейшем, ведь она носит его дитя, но все равно они должны будут держаться отстраненно. Мойру это не радовало, но она понимала, что иначе и быть не может. Она сама приняла решение ехать за ним в другую страну, а значит, нет смысла жаловаться на судьбу.

Они смогли переправиться, когда уже совсем смерклось. Местность за рекой была куда более пустынной, чем у Келсо; путники ехали по узкой, петлявшей среди холмов тропе, пока не набрели на одинокую ферму, укрытую в зарослях бузины. Они остановились неподалеку. Было так тихо, что можно было различить доносившиеся из дома голоса: мужчина что-то спросил, а женщина ему ответила.

Дэвид спешился и, подойдя к Мойре, сказал, что будет лучше, если они оставят ее ослика у изгороди этой фермы — верхом на его мерине они смогут передвигаться быстрее. Мойра послушалась, но тихо всхлипнула. Ей понравился ослик. В Хайленде она не встречала осликов, там их просто не разводили, однако за время пути от Эдинбурга Мойра, которая никогда не была хорошей наездницей, оценила это доброе, послушное животное, на котором было так удобно ехать, не страшась свалиться.

— Надеюсь, они не обидят моего маленького дружка, — прошептала она, поглаживая животное. Осел стоял, прядая ушами, а когда она отходила, даже потянулся следом за ней.

Мойра опять всхлипнула и повернулась к Дэвиду. И тут он ее крепко обнял. Он не целовал, не ласкал ее, просто держал у сердца, и Мойра слышала, как оно гулко бьется. У Мойры даже возникло странное ощущение, словно он прощается с ней. Ибо там, куда они едут, он уже не позволит себе прижать ее к своей груди.

Позже, когда он подсадил ее на круп коня и осторожно повел его в поводу, она спросила:

— Скажи, отчего ты так уверен, что эти люди из Форд-Касла захотят принять меня в свою семью?

Он негромко ответил:

— Героны из Форда — очень дружная семья. Даже одного из них, объявленного вне закона бастарда Джона Герона, из-за которого у них было столько неприятностей, они не бросили на произвол судьбы, хотя он, разумеется, и не может появляться у них открыто. Некогда это был могучий род в Пограничном краю, но сейчас их осталось мало. Я уверен, что они обрадуются появлению дочери пропавшей Элеоноры. К тому же теперь в Форде всем заправляет старая леди Ависия Герон, твоя бабушка, — Элеонора была ее дочерью. Я знаю, как эта старая леди сокрушалась о ней, как долго выясняла, что могло случиться с Элен, как требовала найти ее, живую или мертвую…

Через минуту-другую Мойра снова спросила:

— Дэвид, я ведь не просто так вернулась. Я беременна… и без супруга. Не самое достойное положение для вновь обретенной родственницы знатного рода. Как я понимаю, ты вряд ли сможешь сказать им, что я твоя.

Ответом ей был вздох.

— Не смогу, милая. Возможно, со временем… Пока же главное — чтобы ты попала в Форд. Но, похоже, в ближайшее время этого не случится. Ибо теперь наш путь пролегает не через те места, по которым нам было бы удобно попасть во владения Геронов. Мы не смогли переправиться близ Келсо, и поэтому я доставлю тебя в свой замок, в Нейуорт, — это как раз по пути. Там ты передохнешь, придешь в себя, и тогда… Но учти, никто в Нейуорте не должен догадываться, что ты моя женщина.

— Я понимаю. Там твоя жена, — несколько сухо отозвалась Мойра.

Дэвид ничего не ответил, он сел на коня и двинулся куда-то по одному ему ведомой тропе. Постепенно туманная мгла немного рассеялась, луна поднялась выше, осветив округу, но тени и свет чередовались так контрастно, что Мойра не могла понять, как Дэвиду удается определять дорогу. Но двигался он уверенно: сперва спуск — и почва стала заболоченной, потом пошел подъем на очередную возвышенность — и Дэвид, велев Мойре покрепче держаться за него, пришпорил мерина.

Этот гнедой конек, крепкий, коренастый, с пушистой черной гривой и мохнатыми бабками ног, был местной пограничной породы. Такие лошади славились своей неутомимостью и резвостью, и уж гнедой показал, на что способен. Час за часом они скакали по сложной пересеченной местности, то по узкой стежке, порой вообще пропадавшей, то по каменистому грунту. Везя на спине двоих седоков, конь преодолевал головокружительные спуски и подъемы, скакал вдоль кромки обрывов, где, казалось, было достаточно одного неверного шага, чтобы получить увечье или погибнуть. Тонкий месяц «брел вброд по тучам», как говорили в этой местности, то исчезая в них, то появляясь вновь и разливая вокруг тусклый обманчивый свет, а тени горных вершин, местами нависавших над путниками, погружали дорогу в полную темноту.

Мойра порой подремывала, когда конь переходил на мерный шаг, а потом вновь озиралась, если его аллюр ускорялся. Она видела, что они приближаются к гребню высокого пустынного хребта, который тянулся почти неуклонно с запада на восток, поднимаясь длинными откосами с обеих сторон. Это были Чевиотские горы, и, когда бледные лучи рассвета забрезжили на горизонте, стала видна дикая безлюдность этих мест.

Под утро вновь заклубился густой белесый туман, затягивавший все вокруг размытой пеленой. Но Дэвид узнавал эти места. Длинное ущелье выводило к болоту, расположенному на высоком плоскогорье, за которым уже начинались границы владений Майсгрейва. Но сперва надо было проехать по болоту. Это было непросто, однако Дэвид хорошо видел тропинку среди зеленой трясины и уверенно направил по ней коня.

Передвигались они неспешно, и по тому, как устало приникла к нему Мойра, по ее ровному дыханию Дэвид понял, что она уснула. Он положил ладонь на обнимавшие его руки, скрещенные у него на торсе — левая поверх правой, как обычно и получается у левшей. Весь путь она крепко держалась за него, но сейчас прикосновение ее рук заметно ослабело. Дэвид повернул голову и увидел, что ее стриженая головка покоится у него на плече, а глаза закрыты. Бедная девочка! Ей пришлось проделать такой долгий, трудный путь!

Сейчас они продвигались медленно и осторожно по топким заболоченным землям, посещаемым разве что водяными птицами. Здесь, по местным поверьям, можно встретить болотных фей, капризных и не всегда мирно настроенных к людям, или, того хуже, местного духа богла — говорили, что это пучеглазое страшилище поднимается из заводей по ночам и может схватить заплутавшего путника. Потому эти болота были так пустынны — их дурная слава отпугивала людей, и только риверы могли шастать по гатям и топким переходам, спасаясь от преследования. А еще тут, в глубине болот, на островке, некогда жила женщина, родившая Дэвиду сына… К несчастью, и она, и парнишка стали жертвами разбойной жизни в этом краю. Дэвид вспомнил, с какой болью он воспринял весть об их гибели, и тяжело вздохнул.

В одном месте мерин оступился и громко фыркнул. Мойра очнулась и огляделась.

— О небо! Что это за место?

Темные кочки, выступающие из болота, и редкие остовы сухих деревьев, видимые в рассветной мгле сквозь клочья тумана, вызвали у нее страх. Однако Дэвид успокаивающе похлопал ее по руке.

— Еще совсем немного, и нам нечего будет опасаться.

Дэвид вглядывался в окружавшую мглу. Показалось ему или нет, но мгновение назад он как будто слышал отдаленное ржание лошади. Однако пока он не хотел пугать спутницу и лишь спросил:

— Ты сильно утомлена?

— Да, я сильно утомлена, — отозвалась она.

Дэвид улыбнулся, заметив, что, хотя Мойра перешла на местный нортумберлендский говор, она складывает слова по-гэльски: не отвечает просто «да» или «нет», а продолжает предложение полной фразой.

Он волновался, что такая утомительная дорога могла повредить их малышу. Когда он спросил об этом, Мойра лукаво посмотрела на него:

— Нашему малышу? А если это будет малышка?

Дэвид улыбнулся:

— Я буду рад и ей. Но, знаешь ли… Я бы хотел сына.

— Который будет твоим бастардом, — подытожила Мойра несколько сурово.

Он ничего не ответил. Ему горько было говорить об этом, особенно в местах, где когда-то жил и погиб его бастард, которому он подарил брошь в виде раскинувшего крылья орла.

И в этот миг он уже отчетливо различил ржание лошади за туманной завесой. По звуку трудно было определить, кто мог скрываться во мгле. Учитывая, что они находились на окраинах его владений, Дэвиду хотелось верить, что это его люди, несшие охрану в этих местах, — он сам велел устроить несколько постов вдоль кромки болота. Однако вскоре долетавшие со стороны звуки стали тревожить его сильнее: теперь сквозь туман можно было различить обрывки речи и топот коней. Судя по всему, то был целый отряд, а Дэвид не припоминал, чтобы его люди ездили по этим заболоченным местам большой ватагой.

И тут, как назло, подул ветер, туман заколебался, и там, откуда доносились звуки, стало заметно какое-то движение. Да, это были всадники. И хотя они находились еще далеко, Дэвид понял, что это отнюдь не люди из Нейуорта.

Мойра тоже увидела всадников.

— Кто это, Дэйв?

— Тсс, милая. Это риверы, лихие люди. И желательно, чтобы мы добрались вон до тех утесов, прежде чем нас заметят.

Упомянутые им утесы были уже хорошо видны в конце тропы, там начиналась хорошо проторенная дорога к ближайшему лесу в низине, и если они успеют добраться… Но пока им приходилось передвигаться по топям, а открытое пространство болот — плохое укрытие для путников. Вскоре Дэвид понял, что их с Мойрой заметили. Риверы сначала как будто придержали своих коней, потом двинулись дальше, решив объехать болотные заводи. Путников спасало то, что риверы не могли проехать к ним напрямую — дорогу им преграждали поросшие вереском болотные кочки, между которыми темнела болотная жижа. Но и тропка, по которой направлял своего коня Дэвид, была крайне зыбкой и опасной, чтобы он мог перевести коня на более быстрый шаг. Приходилось, как и раньше, быть крайне осторожным, и Дэвид молился, чтобы они смогли добраться до двух выступающих утесов скорее, чем это успеют сделать разбойники.

Небо услышало его молитвы, ибо риверам дважды или трижды преграждали путь узкие заводи, и они замедляли ход, а путники все ближе подъезжали к сухой земле. Дэвид с надеждой поглядывал на утесы: вполне вероятно, что там несут дозор его люди. Однако пока ничто не указывало на то, что наверху, за навалом каменных глыб, находятся охранники, которые могли бы с высоты обстрелять риверов. В таком случае разбойники не стали бы атаковать — они не любят вступать в настоящую схватку, предпочитая более легкий способ налета на стада или одиноких путников.

Наконец под копытами гнедого застучала каменная крошка, он резко пошел вверх, и Дэвид был готов пустить его вскачь, но неожиданно передумал. Их конь проделал немалый путь за день и прошедшую ночь, он нес двоих всадников и, как бы его ни понукали, не сможет увезти их от конного отряда.

И Майсгрейв решился. Соскочив с коня, он сказал Мойре:

— Я знаю, что ты не очень хорошая наездница, но, ради самого Спасителя и его благоверного Креста, скачи вперед по этому проходу, пока не окажешься под сенью деревьев. Там ты спешишься и укроешься в зарослях, а коня пустишь дальше. Он отвлечет от тебя наших преследователей, и ты сможешь спастись. А потом найди пристанище в окрестных селах и сообщи, что тебя привез рыцарь Майсгрейв.

— А ты, Дэвид, как же ты? — в отчаянии воскликнула Мойра.

— С тобой я буду более уязвим. Уезжай, я сказал!

Он сильно ударил гнедого по крупу и несколько мгновений наблюдал, как Мойра скачет между каменистых откосов, прильнув к холке животного. И подумал: хорошо все-таки, что она не стала рыдать и настаивать, что останется с ним. Дэвиду от этого стало легче. Он вынул тесак и вернулся к проходу между утесами возле болота. Отсюда он хорошо видел приближавшихся всадников. Их было человек пятнадцать или даже больше. Дэвид рассматривал их. Обычно риверы, даже отправляясь в набег, стараются выглядеть щеголями: чистая каска, хорошее оружие, добротная сбруя. Неплохо бы понять, из какого клана эти люди. Тогда его положение не так уж безнадежно: местным риверам будет выгодно захватить в плен владельца Нейуорта, чтобы потом получить за него выкуп. Другое дело, если это обычные разбойники, «джеки», как их называли в Пограничье из-за их стеганых курток, носивших такое же название. Эти о щегольстве не думают, они грабят всех, кто подвернется, и убивают, чтобы на них потом не донесли. И чем больше Дэвид вглядывался в приближавшихся всадников, тем мрачнее становился. Это явно были «джеки» — грязные, обряженные кто во что, на неказистых лошадях.

«Ну что же, — вздохнул Майсгрейв, — по крайней мере, они не такие умелые вояки, эти разбойники, и я дорого продам свою жизнь. Успею уложить нескольких из них, прежде чем…»

Он не додумал мысль до конца, готовясь принять неравный бой. Видел уже первых вояк, их нечесаные космы, торчащие из-под смятых касок, видел их оскаленные лица.

И вдруг сверху, с утеса, посыпалась каменная крошка, а потом рухнул огромный кусок скалы. Дэвид отскочил от поднявшейся пыли и брызг болотной жижи, услышал вопли, дикое ржание лошадей и проклятия. Проход оказался наполовину заваленным, в воздухе чувствовался отвратительный запах крови, вытекавшей из-под упавшего камня. Затем крики усилились и всадники стали валиться с лошадей, пораженные стрелами.

Дэвид лишь смотрел, несколько оторопев. Всадники падали, кружили на месте, один из них оказался в болоте, и его лошадь истошно ржала, пытаясь выбраться. Лошади не помогли, а вот всадника вытащили. Потом кто-то из риверов попробовал было протиснуться в оставшийся свободным проем, но Дэвид тут же пошел на него, размахивая тесаком. Всадник натянул поводья, принуждая лошадь отступить, однако не успел, пораженный следующим выстрелом, а его лошадь рванулась назад, сталкиваясь с остальными.

Разбойники еще не отступили, когда с утеса рухнул второй кусок скалы. Он никого не задел, но риверы, уже потерявшие нескольких людей, развернулись и поскакали прочь. Причем кричали: «Майсгрейв! Майсгрейв!» — видимо, не столько потому, что узнали рыцаря из Нейуорта, сколько сообразили, что в эти земли лучше не соваться, чтобы не иметь дело с людьми хозяина Гнезда Орла.

Когда они уехали, Дэвид какое-то время стоял на месте, еще не веря, что все обошлось. Он перевел дух и посмотрел вверх. Там было так тихо, словно ему помогали не люди, а духи этих мест. И тогда он позвал:

— Эй, кто там наверху? Спускайтесь ко мне.

Через довольно продолжительный промежуток времени он различил сквозь туманную мглу силуэт человека. Он был один и снизу казался огромным. Дэвид даже не сразу узнал его. Но когда тот приблизился, произнес с удивлением:

— Клем? Это ты, Клемент Молчун?

Верный страж его жены Грейс. Дэвид вспомнил слова Оливера, говорившего ему, что этот угрюмый, нелюдимый муж предпочитает даже дозор на границе нести в одиночестве. И, выходит, он весьма неплохо справляется со своими обязанностями.

— Здравствуй, Клем, — произнес Дэвид, шагнув к своему спасителю.

Обычно грубое лицо Клема было бесстрастным, что бы ни происходило. Но тут он как будто удивился:

— Сэр? Не знал, что это вы.

Да, Майсгрейва было непросто узнать в этой обшитой бляхами куртке наемника и кожаном берете с опущенным козырьком. И все же Дэвиду показалось, что в голосе Клема проскользнуло сожаление. Но в любом случае Дэвид был обязан ему жизнью. Он так и сказал, а затем добавил, что вознаградит Клема за свое спасение.

— Я не знал, что это вы, — повторил тот. И через миг произнес: — С вами был монах.

Дэвид посмотрел туда, где скрылась Мойра, и спросил, есть ли у Клема тут лошадь.

Тот кивнул, но продолжал молчать. Неприятный был у него взгляд, даже жутковатый. Однако Дэвид широко улыбнулся ему:

— Как поживает моя жена, Клем? Здорова ли?

И тут Клем улыбнулся:

— Госпожа идет на поправку. Божьей милостью.

Дэвид не совсем понял, что он имел в виду, учитывая, что Грейс калека. Но в этот миг его отвлек какой-то шум за его спиной, и, оглянувшись, он увидел возвращающуюся верхом Мойру.

Первое, что почувствовал Дэвид, было огромное облегчение. Потом — раздражение.

— Я ведь приказал тебе уехать!

Мойра, не ответив, соскочила с коня и бросилась к нему на грудь.

— Я ждала в стороне, — говорила она, задыхаясь. — Я так боялась, так молилась… Но ты жив, жив!

Дэвид все же обнял ее, поцеловал в стриженые волосы на темени — с Мойры от скачки сполз капюшон. Она подняла к нему бледное лицо, но тут ее взгляд скользнул через плечо Дэвида, и она вскрикнула:

— Кто это, Дэйв?

Он обернулся и увидел, что Клем стоит почти вплотную к ним. Лицо его было искажено.

— Женщина? — произнес сквозь сжатые зубы Клем. — Это не монах?

— Как видишь, парень. Перед тобой леди Мойра Герон, которую я обязался доставить в замок Форд.

Он сам не понял, зачем сказал это. То ли вспомнил, что Клем слепо предан его жене, и хотел все объяснить, то ли ему не понравилось выражение лица Клема. Казалось, еще миг — и этот угрюмый силач кинется на него. В воздухе явственно ощущалось напряжение от наполнявшей его ярости. Какое-то время они с Дэвидом смотрели друг на друга, потом Клем глубоко вздохнул, так глубоко, словно выпускал бурливший в нем гнев.

— Меня скоро приедут сменить, — все же удосужился произнести он, прежде чем отвернулся и начал подниматься обратно на утес, где нес свою вахту.

Дэвид помог Мойре снова сесть на коня и сам взобрался в седло. Они двинулись шагом. После недавно пережитого волнения Дэвид чувствовал странную подавленность. И еще его насторожила реакция слуги Грейс на появление Мойры. Хотелось верить, что у парня хватит ума не сообщать своей госпоже, как кинулась к Дэвиду переодетая монахом женщина. Ради блага самой же Грейс.

— Мне не понравился этот человек, — через какое-то время произнесла Мойра.

— И все же я обязан ему своим спасением, — ответил Дэвид.

— А у тебя все люди… такие же злобные? — опять спросила Мойра.

Он лишь сказал, что она вскоре сама все увидит.

И она увидела. Не прошло и получаса — туман еще не успел рассеяться и первые лучи солнца только-только осветили цветущий на склонах вереск, — как во время небольшой остановки у водопада они заметили показавшихся в конце долины вооруженных всадников.

Мойра, не успевшая окончательно успокоиться после нападения риверов, снова разволновалась, но Дэвид радостно засмеялся:

— Клянусь всеми святыми, сам старый Оливер Симмел возглавляет объезд владений в это солнечное утро! Эге-гей! — окликнул он их.

Да, то и впрямь были его люди, и во главе их небольшого отряда ехал седовласый воин с выглядывавшим из кожаной краги на рукаве стальным крюком.

— Прах меня подери! — воскликнул он, подъезжая. — Наш хозяин вернулся!

— Никакого праха, сэр Оливер! Да будешь ты здрав и в силе милостями Пречистой Девы, дабы я и в дальнейшем мог спокойно оставлять свои земли, зная, что моя вотчина под присмотром столь верного друга!

Через несколько минут он уже обнимал спешившегося Оливера, хлопал по плечам своих парней — крепыша Эрика, щербатого Дикона, длинного верзилу Тони Пустое Брюхо, остальных воинов. Он так истосковался по ним, так рад был встретить их тут в это ясное утро!

Немного позже он поведал о том, что случилось у прохода возле болот, сообщив, что обязан Клему Молчуну жизнью.

— Ну, Клем всегда неплохо справляется, — кивнул Оливер. — На него можно положиться, несмотря на то что он не совсем приятная компания. Эй, Дикон и вы двое, отправляйтесь сменить этого парня на утесе, а я с остальными поеду проводить хозяина домой.

И только тут Дэвид сообщил, что приехал не один, и указал на стоявшую в стороне у водопада спутницу.

Мойра все это время держалась отстраненно, ощущая на себе любопытные взгляды, но не приближалась. И это она, обычно наслаждавшаяся вниманием к себе, как теплом солнца. Однако на сей раз молодая женщина стушевалась, надвинула поглубже капюшон и переминалась с ноги на ногу, не зная, как себя вести. Дэвид держался с этими людьми запросто, хотя и чувствовалось, что он тут господин и они к нему почтительны, а вот ее тут видели впервые и не знали, как отнестись. И хотя Дэвид представил Мойру как родственницу Геронов, сама она, коротко стриженная, измученная дорогой и потрясениями, усталая и грязная, да еще в одеянии монаха, не совсем уютно чувствовала себя под пристальными взглядами мужчин.

Первым ей улыбнулся однорукий седовласый воин.

— Не пить мне больше доброго английского эля, если я когда-то не знавал одну девицу, какая путешествовала с отважным рыцарем, стриженная под мальчишку! — воскликнул он. — Я говорю о вашей матушке, сэр Дэвид, которая отважно сбежала от недругов с вашим родителем, моим добрым господином Филиппом Майсгрейвом. Так что меня ряженые и стриженые девицы не удивляют, а только радуют.

Дэвид возблагодарил в душе старину Оливера за такое радушие, вслух же пояснил, что леди Герон погостит в Нейуорте, пока он не сообщит родне Мойры в Форде о ее приезде.

В этот миг курносый Эрик спросил Майсгрейва про их приятеля, рыжебородого Орсона. Дэвид сразу помрачнел и перекрестился.

— Надо будет заказать заупокойную службу о нем нашему капеллану Дерику. Как там этот святоша, еще правит в Нейуорте от имени леди Грейс?

Как заметила Мойра, Дэвид, проявлявший живой интерес к домочадцам, не спешил справиться о том, как поживает его супруга. Больше задавал вопросов о хозяйстве, о приплоде бычков и уж совсем повеселел, когда стал расспрашивать о своей дочери Тилли. И рассмеялся, узнав, что Тилли вдруг стала особо выделять юного стрелка Эдвина и частенько отправляется кататься с ним по округе верхом. По крайней мере, никого иного себе в провожатые девочка брать не желает, говорили ему смеющиеся нейуортцы.

Да, они были тут единым целым, и Мойра чувствовала себя так, будто случайно попала в это общество. И лишь когда они уже собрались в путь, Дэвид привычно подсадил ее на своего мерина и украдкой подмигнул. Но Мойра понимала — это все, что он теперь может позволить по отношению к ней.

Много позже, когда они прибыли в Нейуорт, Дэвид вообще словно забыл о ней. Они оказались в большом, заполненном людьми дворе, отовсюду слышались приветствия, причем Мойра отметила, что ее возлюбленного местные жители величали Бурым Орлом. Никакого Хата-Кота, а именно сэр Бурый Орел! Она и впрямь заметила знак расправившего крылья орла над аркой ворот, когда они въезжали в замок. Внушительный замок. Мойра, будучи женщиной известного вождя, смогла оценить размеры и неприступность Нейуорта, этой надежно укрепленной твердыни, и совсем иными глазами посмотрела на своего возлюбленного. Сэр Дэвид Майсгрейв — так теперь ей надлежало величать возлюбленного. Но о том, что он был ее возлюбленным, думать не стоило. Она стояла подле их гнедого и наблюдала из-под надвинутого монашеского капюшона, как Дэвида окружила многочисленная челядь, как он приветствует своих людей, как обнял и расцеловал худенькую темноволосую девочку с зелеными, как и у самого Дэвида, глазами. Его дочь Тилли — по пути он много рассказывал Мойре о своей любимице.

Мойра машинально поглаживала холку коня, ибо пока это было единственное знакомое ей существо среди чужаков. Правда, потом к ней подошел однорукий Оливер Симмел, сказав, что господин уже отдал распоряжение, где разместить гостью. Немного в стороне от остальных, но переодетой леди там будет удобно, уверял этот приветливый старый рыцарь. Мойра слушала его, пока не заметила, как через толпу к Дэвиду приблизился худой остроносый священник и после обычного благословения громко заявил, что леди Грейс Майсгрейв будет рада приветствовать вернувшегося супруга.

— Позже, — как-то сухо ответил Дэвид и больше не добавил ни слова.

Священник выглядел несколько озадаченным, потом обратил внимание на стоявшего в стороне возле лошади монаха-цистерцианца в светлом капюшоне и направился к нему.

— Рах vobiscum[46], — приветствовал он Мойру, приняв за священнослужителя.

— Et vobis pater reverendissime![47] — ответила ему Мойра, не поднимая головы.

Но ее выдал голос. Капеллан склонился, пытаясь рассмотреть ее, и, когда Мойра взглянула на него… Пусть ее лицо и обрамляла суровая ткань капюшона, но тонкие черты, сливочно-белая кожа, яркий красивый рот, большие глаза, опушенные темными стрельчатыми ресницами, не оставляли никаких сомнений…

— Силы небесные! Да это женщина! — всплеснул руками священник. — Какое неслыханное кощунство — облачить женщину в монашеское одеяние!

Но Дэвид тут же заслонил ее от капеллана, даже отвел его, сжав локоть опешившего отца Дерика.

— А ну потише, преподобный. Перед вами леди Мойра Герон, находящаяся под моим покровительством. Позже я все объясню, святой отец. А пока… Эй, Дженни, и вы, тетушка Эви, проводите гостью в западную башню. Ну а ты, моя Тилли, проследи, чтобы у леди Мойры было все, что нужно женщине после долгой дороги.

Девочка тут же взяла переодетую монахом Мойру за руку. Они поднялись по винтовой лестнице и оказались в небольшой комнате с узким, как бойница, окном, выходившим во двор. Стены в башне были очень толстыми, так что ниша окна представляла собой небольшую комнатку, где на пристенной каменной скамье можно было присесть, чтобы не мешать слугам, спешно убиравшим покой. Похоже, тут давно никто не останавливался, в воздухе ощущался запах стылости и пыли, который, правда, начал понемногу отступать, когда из камина выгребли старую золу и развели огонь.

— Обычно летом мы не топим тут, — беспечно сказала гостье молоденькая миловидная служанка с румяным личиком и веселыми карими глазами. — Это малышка Тилли велела нагреть вам воды для купания. Сейчас Роб и Дикон притащат сюда лохань и кувшины, а из колодца принесут воды. В нашем замке есть самая настоящая купальня с большим камином и сливом для воды, однако сегодня там идет стирка, ну и запах щелока, и все остальное…

— Меньше болтай, Дженни, — сурово одернула девушку сухопарая служанка в белом головном покрывале. — Скоро я закончу мыть полы, а ты отправь парней за свежим тростником, чтобы притрусить пол и скрыть щербины и трещины в плитах. Не дело гостье студить ножки на этих стылых камнях.

Да, слуги тут справлялись бойко. Вскоре мужчины принесли разборную кровать и стали собирать ее. Они то и дело не попадали в деревянные пазы стоек и добродушно посмеивались. Мойра отвернулась, чтобы не ощущать на себе их любопытные взгляды. Уставившись в узкое окошко, она осмотрела внутренний двор и пришла к выводу, что, хотя замок был весьма солидным, хозяйство тут велось из рук вон плохо. Каменная резьба на арках, украшавших окна и вход в башню-донжон, заметно раскрошилась, под деревянными галереями, проходящими вдоль стен, была свалена какая-то рухлядь — сломанная мебель, старые корзины, мешки. Мойра вспомнила, что жена Дэвида — калека, а сенешаль, этот славный старый рыцарь Оливер, явно больше внимания уделял обороноспособности Нейуорта, а не его уюту. Ибо стены и зубцы на башнях были в хорошем состоянии, стражники ходили в добротных доспехах, их оружие было в надлежащем виде. Заметила Мойра и то, что слуги были одеты куда богаче, чем одевались жители горной Шотландии: никаких длинных туник, у большинства одежда городского кроя, женщины в платьях со шнуровкой, мужчины в узких штанах и высоких сапогах, не лишенных своеобразной элегантности. Это была Англия, всегда казавшаяся северянам богатой страной, и даже в этом приграничном замке чувствовалось, что тут совсем другие возможности и традиции.

Мойра понимала, что Дэвид специально поселил ее в отдельной башне, дабы она не встречалась с его супругой, суровой покалеченной женщиной, — наверное, он не хотел давать жене лишнего повода для ревности.

«Тем более что подобных поводов более чем достаточно», — подумала Мойра, невольно усмехнувшись. Она не испытывала расположения или сострадания к жене Майсгрейва. Властная дама, как говорил о ней Дэвид и при этом сразу мрачнел. И Мойра внутренне собралась, готовая отражать нападки хозяйки Нейуорта. Однако тут, совсем рядом, была эта забавная девчушка Тилли Майсгрейв, отдававшая распоряжения слугам, а смущать или огорчать ее Мойра не стала бы ни за что на свете. Ведь это была его дочь! И Мойра ощутила нечто похожее на нежность к этой худенькой зеленоглазой девочке с растрепанными темными косичками.

Тилли заметила, что странная гостья поглядывает на нее, и сказала:

— Эти овчины на постели совсем недавно проветривали, они чистые и свежие. Вам будет удобно на них почивать. А вот здесь, в углу, расположится старая Эви, к которой вы можете обращаться, если что-то понадобится.

— Благодарю вас за заботу, юная леди, — склонила голову Мойра.

Тилли важно кивнула и вдруг, приблизившись, быстро прошептала:

— Скажите, а вам удобно с такими короткими волосами? Наверное, это чудесно, когда вас не чешут каждый день и не заплетают косы. — И она со вздохом провела ладонями по своим растрепанным волосам.

Мойра чуть улыбнулась:

— Да, в пути мне было достаточно лишь несколько раз провести пальцами по волосам, чтобы они ложились как надо и я не выглядела растрепанной, — согласилась она. И добавила: — Однако не проходило и дня, чтобы я не пожалела о своих обрезанных длинных волосах.

— Почему?

— Видишь ли, дитя, ничто так не красит женщину, как волосы. А у меня они были диво как хороши. И я сочту себя по-настоящему уверенной, лишь когда вновь смогу заплетать и укладывать их.

— Так зачем же вы их остригли? — спросила слышавшая их разговор служанка Дженни.

Мойра помедлила с ответом, но потом решила, что откровенность может расположить к ней дочь Майсгрейва и этих женщин, и доверительно сказала:

— У меня был непростой путь на юг. Мне даже пришлось некоторое время плыть на судне в компании монахов, за одного из которых я себя выдавала. Вот я и решила, что обрезать волосы будет правильным решением.

— На корабле? Но простите… Как же тогда вы… — подбирала слова Тилли, а горничная Дженни и даже старая Эви приблизились, пораженные столь необычными событиями в жизни незнакомки. — Как же тогда вы могли справлять нужду, если находились среди мужчин, да еще и на судне?

Ох и любопытная дочь у Дэвида! Тем не менее ее расспросы лишь забавляли Мойру. Она поведала, что на корабле у нее был друг и покровитель, который следил, чтобы она могла уединяться на корме за парусом, когда другие были заняты делами.

— О, как забавно! — всплеснула руками Тилли. — Вы прибыли издалека, у вас было столько приключений! А я даже редко покидаю нашу долину. Но вы ведь мне все расскажете, правда?

Дочь Майсгрейва уже была готова подружиться с Мойрой. Но тут явились слуги, принесшие лохань и кувшины с водой, а также ширму, за которой гостья могла укрыться от посторонних глаз во время купания, так что все расспросы пришлось отложить. К тому же один из слуг сказал, что юную Тилли зовет мать. Девочка сразу вышла, но теперь вопросы стала задавать молоденькая Дженни. Откуда прибыла гостья? Где ранее жила? На самом севере Шотландии! О Пречистая Дева, как это далеко! А как же она познакомилась с сэром Дэвидом?

Тут Мойра предпочла отвечать односложно, но, к ее облегчению, старая Эви шикнула на любопытную служанку, приказав подыскать для леди Мойры подходящую одежду. Возможно, миледи Грейс будет так щедра, что выделит гостье кое-что из своего гардероба. Ведь у хозяйки столько нарядов! Несмотря на то что она нигде не бывает, наряжаться для нее так же важно, как самой Эви читать молитву по утрам.

По-видимому, упования Эви на щедроты госпожи были напрасны. Мойра сидела после купания, завернувшись в чистое полотно, и расчесывала свои короткие кудряшки, когда вернулась расстроенная Дженни.

— Я даже не посмела спрашивать миледи, настолько она сегодня не в духе. А ее камеристка Одри просто выгнала меня, когда я заговорила об одежде для гостьи. Что себе позволяет эта Одри! Если она в милости у госпожи, это еще не повод, чтобы сталкивать меня с лестницы и шипеть подобно кошке.

— Да, наша Одри зазналась, — согласно кивнула Эви. — И есть отчего, ведь она помолвлена и этой осенью станет миссис Перси-Гусь.

И обе женщины стали наперебой рассказывать о том, что в их замок порой наезжает некий капитан Найджел, приходящийся дальним родственником самому графу Нортумберленду Генри Элджернону Перси.

— Но родство у них столь дальнее, что, кроме родового прозвища, Перси Найджел ничего не имеет. По сути, он просто наемник, прозванный Гусем из-за своей длиннющей шеи. Вот этот парень и положил глаз на камеристку миледи. Та ведь хорошенькая, беленькая такая, сдобная, да еще и рядится в старые платья миледи Грейс, которые уже ни к чему нашей хозяйке. Облачившись в пышные юбки и бархатный корсаж, Одри принялась крутиться перед Найджелом. А он, простая душа, взял да и посватался к ней. И камеристка миледи теперь вообще возгордилась, спасу с ней нет. Решила, что если она станет одной из Перси, то мы все должны ей в пояс кланяться.

— А ведь какая раньше славная девушка была, — вздохнула старая Эви. — И как была влюблена в нашего рыжего красавчика Орсона. Я тогда думала, что из них чудесная пара получится… Но Орсон уехал с сэром Дэвидом этой весной и, похоже, сгинул где-то на чужбине. Мир его праху, — перекрестилась женщина.

Мойра припомнила рыжего спутника Дэвида, с которым тот некогда прибыл в Эйлин-Донан, и просто сказала, что упомянутый женщинами Орсон утонул в проливе близ берегов Шотландии во время шторма. Обе женщины запричитали, стали вспоминать хорошего парня, обещали, что обязательно поставят по свечке за упокой его души. Дженни сказала, что когда Одри узнала, что Орсон не вернулся, то даже слезинки не проронила по бывшему ухажеру. Словно это не она целовалась с рыжебородым под лестницей в главной башне. Ну да как же! Теперь она только и похваляется, что станет миссис Перси.

— Надо еще дождаться, когда Найджел Гусь поведет ее под венец, — с насмешкой заметила Дженни, поправляя тростник в изножье кровати Мойры. — Красотка Одри сначала о рыжем Орсоне разглагольствовала, обещая дождаться его, теперь вон новым женихом похваляется. А пока она меняет ухажеров, я взяла и вышла замуж. Да, да, леди Мойра. Едва мы отгуляли майские праздники, как я обвенчалась с Эриком, оруженосцем сэра Дэвида. И уже жду от него дитя, — добавила она, мило покраснев и огладив свой белый передник на животе, словно приласкала будущее дитя. — По мне еще ничего не видно, но знали бы вы, какой у меня аппетит нынче! Ем за троих. Ну, за двоих уж точно.

В этот момент по лестнице поднялись еще двое слуг, внесли небольшой ларь, кованые подсвечники, какие установили по углам. Покой становился уютным прямо на глазах. Но Мойра почти не обратила на это внимания. Она затянула за ширму Дженни и завела с ней разговор, какой обычно объединяет двух женщин, ожидающих детей. Как себя чувствует Дженни, было ли ей поначалу дурно, как она с этим справлялась, не изводила ли ее изжога. Но в какой-то момент, заметив интерес, мелькнувший в глазах служанки, Мойра быстро сменила тему, спросив, во что ей предстоит одеться. Не может же она разгуливать по замку в сутане цистерцианца.

Дженни минуту-другую размышляла.

— Думаю, что если наша госпожа не пожелает помочь вам в этом деле, то так и быть, я отдам вам свою рубаху, а уж платье… Если вы не против, я дам вам поносить свое свадебное платье. И поверьте, оно вполне достойное, чтобы вы чувствовали себя в нем, как и подобает леди. Пусть оно из домотканой ткани, но зато красивого шафранового цвета. Сколько луковичной шелухи мы потратили, чтобы получился нужный цвет! К тому же платье украшено яркой тесьмой. Ее мне леди Грейс на свадьбу подарила. О, она у нас мастерица плести тесьму! Сидит безвылазно у себя в покоях и плетет. Признаться, ее подарку я была искренне рада. Она бывает добра к слугам, когда в настроении. Ну а я прямо сейчас сбегаю и достану его из сундука.

Позже, когда Мойра нарядилась в шафрановое платье Дженни — немного широкое для нее в плечах и бедрах, но на талии едва сошедшееся, — она впервые заметила, каким выпуклым стал ее маленький животик. И она как можно старательнее расправила складки поверх подвязанного на бедрах плотного валика, благодаря которому юбка казалась более пышной. Мойра чувствовала себя вполне удовлетворенной, особенно когда спрятала обрезанные волосы под плотно облегавшую полотняную шапочку. Наконец-то она вновь выглядит женственно! Повеселев, Мойра даже покрутилась перед вернувшейся Тилли Майсгрейв. Однако девочка выглядела сейчас какой-то притихшей, а на гостью посмотрела с подозрением.

— Матушка говорит, что так коротко обрезают волосы преступницам, воровкам или уличным девкам. И еще так могут стричься монахини. Вы не беглая монахиня, миледи?

— Скорее беглый монах, — ответила Мойра.

Ее слова рассмешили Тилли, и девчушка уже более дружелюбно заметила, что гостья может прогуляться по замку, а вечером ее пригласят в большой зал для совместной трапезы.

Грейс сидела в своих покоях в самом дурном расположении духа. Мало того, что ее муж привез к ним в дом какую-то стриженую дикую девку, так еще и не спешит подняться к жене для объяснений. И она снова и снова отправляла за супругом то Одри, то капеллана Дерика, но всякий раз получала ответ: милорд занят. Он собрал своих людей, обсуждает, что произошло в Нейуорте за время его отсутствия, и к супруге подниматься не намерен.

— Какое чванство! Какое неуважение! — восклицала Грейс, нервно дергая нитки тесьмы, какую плела.

В плетении узорчатой тесьмы увечная леди и впрямь приобрела отменный опыт. Сейчас один конец тесьмы был привязан к стене, а у Грейс на всех десяти пальцах было по петле; они мелькали быстро и уверенно, так что узор получался красивым и замысловатым… Правда, в гневе леди Грейс несколько запутала задуманный рисунок и, заметив это, еще пуще рассердилась.

— Дерик, немедленно идите к моему супругу и скажите, что я разгневана его безразличием. Что станут думать обо мне слуги, если он ведет себя с такой вызывающей непочтительностью!

За время отсутствия мужа леди Грейс вполне неплохо чувствовала себя на положении хозяйки замка. Вот если бы только не старый Оливер, который вел себя так, словно Нейуорт столько же его замок, сколь и ее. Но в руках леди Грейс была выдача жалованья, слуги зависели от нее, поэтому она даже старого воина вынуждала подчиняться, несмотря на все его самоуправство и пренебрежение к ее приказам. Но вот супруг вернулся, и у Грейс возникло ощущение, будто ее, никому не нужную и всеми забытую, задвинули куда-то в дальний угол. Да еще эта стриженая спутница мужа, обряженная монахом. Дочь беглой Элен Герон, как ей сообщили. Ну, в этом еще стоит разобраться. Грейс не очень-то была расположена к Геронам. Надменные и заносчивые, они никогда не относились к Грейс с той почтительностью, какую она ждала от них к себе как к сестре графа Нортумберленда. И вот ее Дэвид притащил в Нейуорт эту невесть откуда взявшуюся родственницу Геронов. Почему бы ему не отправить ее к шотландцам Керрам, чей сынок некогда выкрал и обрюхатил красотку Элен? Но, похоже, она вряд ли скоро дождется от него объяснений.

— Дерик, ты слышал, что я велела! — вновь прикрикнула она на топтавшегося у дверей капеллана.

Тот как-то уныло покачал головой.

— Простите, госпожа, но я опасаюсь, что сэр Дэвид снова проигнорирует ваше приглашение. Думаю, он не забыл, что именно вы донесли на него Перси Нортумберленду, когда сэр Дэвид не подчинился его приказу выдать Бастарда Герона.

Грейс даже ударила по подлокотнику кресла ладонью. О чем говорит этот глупый поп? Это было так давно! К тому же тогда Дэвид все равно смог выкрутиться и не попал в застенок.

И все же это напоминание вызвало на бледном личике леди Грейс яркие пятна гнева. Неужели из-за того случая Дэвид задумал лишить супругу своего общества? Где его благородство рыцаря, если он объявил своей жене-калеке войну?

Грейс отбросила тесьму и, вцепившись в резные подлокотники кресла, так сильно подалась вперед, что у капеллана возникло впечатление, что увечная хозяйка замка сейчас встанет на ноги и пойдет… Но она осталась на месте, резко откинулась на спинку кресла и перевела дыхание.

— Идите, отец Дерик, я не стану больше гонять вас с поручениями.

Какое-то время она сидела, прикрыв глаза, только ее бледные губы шевелились, словно она читала молитву. На деле же Грейс безмолвно высказывала отсутствующему супругу все свои обиды и претензии. Она вспомнила, что он уехал, не простившись, однако позже все же побывал у Армстронгов, как ей удалось вызнать. Ему-то вольно разъезжать, а вот она… И теперь, явившись после долгого отсутствия, он игнорирует ее, да еще привез с собой эту стриженую девку. А глупышка Тилли поспешила сообщить, что гостья очень хороша собой, несмотря на свой странный облик. Ну уж Грейс дала понять Матильде, что эта так называемая гостья — не та компания, с которой следует поддерживать отношения дочери приграничного рыцаря.

Скрипнула дверь — в покой вошел Клем Молчун. Только он мог являться к хозяйке без предупреждения. Хмурый великан опустился на скамью у входа и какое-то время смотрел на госпожу. Казалось, верный Клем хочет ей что-то сообщить. Но он молчал, а Грейс не удосужилась обратиться к нему с вопросом. Она все размышляла о наглости супруга, который привез эту девку Геронов и хотел, чтобы Грейс выделила ей кое-что из своих одежд. Немыслимая дерзость!

Клем ушел, так ничего и не сказав. А спустя время к Грейс явился повар Леонард с докладом о том, что приготовит хозяйке на ужин: отварную лососину, пойманную сегодня в речке, а к ней кресс-салат, который он лично собирал в долине, а еще мясные рулетики с шалфеем и майораном…

— А что ты подашь в зал? — перебила его Грейс.

Повар удивился — хозяйка никогда не интересовалась, чем питаются за общей трапезой. Но она спросила — и Леонард ответил со своей неизменной улыбкой: о, поскольку хозяин вернулся в Нейуорт после долгого отсутствия, он постарается, чтобы в зале был настоящий пир! Он уже отдал распоряжение испечь пироги с крольчатиной и приготовить густую гороховую кашу. Будет и олений окорок, и паштет из потрохов, и заливное из бараньей головы и ножек. А еще на высокий стол подадут фаршированных поросят — их начинят нежным куриным мясом и салом, а также козьей печенью, все мелко нарубленное, он сам проследит за этим…

— Довольно, Леонард, можешь идти, — прервала его Грейс.

Выходя, он заметил, что миледи снова взялась за нити тесьмы; казалось, кроме привычной работы, ее ничто не интересовало.

Но через время леди Грейс окликнула камеристку:

— Одри, милочка, приготовь мне бордовое платье с алыми аппликациями из шелка и тот расшитый жемчугом гейбл, который супруг привез мне из Лондона. Сегодня я должна выглядеть особенно… — она осеклась, чтобы не сказать «привлекательно», но вместо этого завершила фразу, заверив, что должна выглядеть величественно.

— Ибо я намерена присутствовать на пиру в зале, — властно добавила она.

Признаться, Дэвид был удивлен, когда Клем и еще двое слуг снесли его жену в кресле в зал донжона. И несколько напрягся: весь вечер он чувствовал себя по-домашнему уютно, отдохнул, переговорил с сенешалем Оливером и другими челядинцами, узнал окрестные новости, привел себя в порядок. Даже с Мойрой все складывалось хорошо, благодаря его милой Тилли и приставленным к гостье опытным служанкам. Майсгрейв рассчитывал, что ужин будет спокойным и приятным, ну а потом он оповестит домашних о надвигающейся с севера угрозе вторжения и все с ними обсудит. А еще он хотел, чтобы Мойра, от которой он теперь был вынужден держаться на отдалении, тоже почувствовала, что ей тут ничего не грозит, свыклась и отдохнула до того момента, когда он уладит ее дела и сможет переправить молодую женщину к родне в Форд-Касл. В глубине души Дэвид хотел, чтобы Мойра поняла, что на самом деле он хозяин большого замка и господин зависящих от него людей, настоящий лорд, а не какой-то бродячий кот, нанимавшийся на службу за плату. Это бы потешило его самолюбие.

Но внезапное появление Грейс, нарядной, надменной, по обыкновению взиравшей на происходящее с презрительной улыбкой, казалось, грозило нарушить ту идиллию, на какую он рассчитывал. И все же Дэвид шагнул навстречу супруге и приветствовал Грейс с холодной любезностью, учтиво склонившись к ее руке.

— Рад, что вы оставили свое уединение, миледи. Вам сейчас освободят место за верхним столом.

За верхним столом! Она так и впилась взглядом в тех, кто сидел там и теперь поднялся при ее появлении. О, ее верный капеллан, ну и, конечно же, старый грубиян Оливер Симмел. И эта девка там, сидит по левую руку от ее дочери Матильды. И пока слуги поднимали кресло с Грейс на помост, она не сводила с незнакомки взгляда. И ощутила глухую злость, отметив, что та и впрямь красотка. А как смотрит! Никакого смущения, словно она имеет право тут находиться и сидеть на возвышении. А ведь на ней обычное платье из рыжего сукна и этот нелепый вязаный чепец! Облегающий голову и скрывающий ее обрезанные волосы, он совершенно обезобразил бы любую другую женщину, но на этой смотрелся даже элегантно, словно подчеркивал изящество ее головы, грациозно сидевшей на длинной стройной шее. И эти вызывающе яркие губы, точеный нос, большие, осененные ресницами глаза!.. «Соперница!» — подсказало Грейс сердце. И когда она уже сидела по правую руку от супруга, то сначала даже слова не могла вымолвить от душившей ее ярости, кусок не лез ей в горло. И Грейс только жадно пригубила бокал с вином. С хорошим вином, просто отменным! Видимо, Дэвид решил побаловать эту девку особо изысканным напитком. О, такой, как ее муж, наверняка захочет понравиться стриженой красотке. Если уже не покрыл ее, как кобель течную сучку!

Грейс сидела бледная и напряженная. Чувствовала, что на нее многие смотрят, и сама обвела взглядом зал. Тут собрались почти все челядинцы, но Грейс отметила, что не может назвать большинство из них своими доброжелателями. Даже этот наигрывавший на флейте молоденький сын кухарки — хорошо, между прочим, наигрывавший — мог иметь на нее обиду, так как совсем недавно Грейс урезала ему жалованье, когда этот парень сломал тачку, в которой возил корнеплоды с грядок. Что уж говорить о собравшихся тут ратниках из отряда Дэвида. Все они то и дело поглядывают на внезапно выразившую желание присоединиться к ним госпожу — кто-то с недоумением, а кто-то с неприязнью. Тот же курносый, кареглазый Эрик, оруженосец ее мужа. Эрик родился в Нейуорте, он тут свой настолько, насколько никогда не стать даже жене его господина. А ведь по сути он всего лишь сын замковой шлюхи, которая путалась с кем попало. Хорошо, что у нее родился только один сын, а то бы целый отряд могла нарожать от замковых стражей Нейуорта. И все же, когда мать Эрика умерла, в Нейуорте о ней горевали многие. И куда сильнее, чем после того, как случилось несчастье с самой Грейс. Да, она тут чужая. Как так вышло? Ведь все эти мужланы и их женщины должны гордиться, что их господин женился на сестре самого графа Нортумберленда!

А еще Грейс отметила, что многие глаз не сводят с сидевшей на другом конце стола гостьи. Они о чем-то переговаривались, и хотя их голоса долетали до стола лишь неким неясным гулом, Грейс отчего-то показалось, что эта девка пришлась им по душе. Многие даже улыбались, разглядывая эту невесть откуда возникшую Герон, причем в их улыбках не было насмешки, скорее одобрение. Или Грейс всего лишь почудилось?

Немного склонившись вперед и повернув голову к гостье, она спросила:

— Так вы родом из дома Геронов, мистрис? — Она умышленно низвела статус гостьи до положения ниже того, когда принято говорить «леди». — Поведайте же нам свою историю. Мы тут, в Пограничье, живем уединенно, и такие события, как возвращение дочери таинственно исчезнувшей Элен из Форд-Касла, не может нас не взволновать. Итак, я готова выслушать вас, милочка.

Любезная фраза, но высказанная надменно и насмешливо. Грейс увидела, как эта — как ее там? — эта Мойра перестала есть, молчит, пережевывая пищу. Ну, хорошо уже, что не отвечает с набитым ртом. А еще Грейс отметила, как на лице ее мужа заходили желваки. А ты как думал, милый? Привез в свой дом какую-то дикую девку, и супруга должна склониться в поклоне?

Наконец гостья повернулась к хозяйке замка. При свете свечей ее лицо показалось Грейс наглым и дерзким, хотя гостья просто сохраняла спокойствие.

— Боюсь, что моя история слишком непроста, чтобы доверять ее кому-то, кроме исповедника.

— Неужели вы совершили нечто предосудительное, в чем стыдно признаться? Знаете, милочка, люди в Нортумберленде просты, но добросердечны. Они могут и посочувствовать вам.

Тут к Грейс повернулся муж:

— Миледи, похоже, вы сочли, что я привез в Нейуорт не гостью, нуждающуюся в кратковременном убежище, а менестреля или барда, который должен развлекать собравшихся.

Даже Мойре показалось, что он сказал это несколько резко, и Грейс на время умолкла. На время. Ибо потом опять обратилась к ней, спросив, довольна ли та угощением. И когда Мойра похвалила блюда на столе, Грейс заметила, что в этом заслуга их повара Леонарда, француза, между прочим, которого она лично привезла в Нейуорт из Олнвика. Их гостья, прибывшая из дикой Шотландии, наверняка не привыкла к подобным яствам? Ибо что там едят шотландцы? Овсяные лепешки, испеченные на горячих камнях. А известно ли мистрис, что сама Грейс по своему происхождению из рода Перси и приходится сестрой великому лорду Нортумберленду, который нынче сражается за своего короля во Франции?

— Мне лестно оказаться за столом с родственницей прославленного защитника границы, — только и ответила Мойра. Правда, через миг добавила, что сестре милорда Перси наверняка известно, почему так вышло, что ее брат отсутствует в Пограничье, когда в Шотландии собираются столь сильные войска.

Ее последняя фраза вызвала шум в зале.

— Что значит «собираются войска»? — спрашивали одни. А другие восклицали, что и до них доходили слухи о том, что в Шотландии нынче что-то происходит.

— Выслушайте меня! — произнес Майсгрейв, вставая.

Да, ему давно пора было сообщить о предстоящих боевых действиях. И он стал говорить, долго и неспешно, поведав обо всем: и о договоре между Францией и Шотландией, по которому шотландцы обязаны вступить в войну, если Англия нападет на Францию, что и сделал король Генрих Тюдор; и о том, что Яков Шотландский, женатый на английской принцессе, согласился выполнить эти условия, и теперь в Шотландии собраны сильные войска, какие вот-вот вторгнутся в пределы соседнего королевства. Дэвида спросили, насколько сильны шотландцы, и он не счел нужным утаивать правду от своих людей.

Грейс невольно заволновалась:

— Это так опасно, супруг мой? Но как же тогда вышло, что мой брат покинул свои владения в преддверии вторжения?

— По приказу государя, миледи. Королю нужны были люди Перси во Франции.

— Но если нас некому защитить, может, мне стоит покинуть Нейуорт и искать убежища у своей родни в Олнвике или даже переехать в наш дом в Йорке?

Эта ее фраза возмутила Оливера Симмела. Старый рыцарь даже взмахнул рукой с крюком.

— О, видит Бог, прежняя госпожа Нейуорта никогда бы не оставила своих людей!

— А вы только и можете упоминать о прежней хозяйке, старый Нол![48] — рассердилась Грейс. — Вы забыли, что вот уже много лет госпожой Нейуорта являюсь я!

— Поэтому, как хозяйка замка, вы и останетесь тут, — глядя на супругу, с нажимом произнес Дэвид. — Ваше присутствие вдохновит защитников замка, когда придет время. И зря вы недооцениваете наших людей, миледи. Не далее как этим утром ваш верный Клем Молчун в одиночку спас своего господина от отряда диких риверов.

Последнее замечание вызвало шум среди собравшихся. Они с удивлением смотрели, как их господин поднялся и сказал, что щедро наградит Клемента за помощь.

— Мне ничего не нужно, — буркнул Клем. — Мне достаточно тех милостей, какими наделяет меня моя леди.

Грейс бросила взгляд в сторону Клема, но ничего не сказала, когда тот отошел в свой угол.

Потом разговоры опять перешли на возможное вторжение шотландцев. Собравшиеся выражали сожаление, что лорд Перси вынужден был уехать на континент, а ведь именно его войска обычно сдерживали натиск северян.

— Этот так, но теперь нам придется обратиться к лорду Дакру, назначенному Хранителем границы в отсутствие Перси, — заявил Майсгрейв.

— К Дакру? — возмутился Оливер. — С каких это пор мы должны бегать за советом и помощью к этому пустомеле?

Дэвид вздохнул. Нортумберлендцы были верны только Перси, даже существовала поговорка, что севернее Великой стены[49] нет короля, кроме Перси. Лорд Дакр, проживавший где-то на западе, в Карлайле, был для них чужаком. Но Дэвид не мог придерживаться такого мнения. И Майсгрейв заявил, что как только его владения будут готовы к обороне, он сразу отправится к Дакру с сообщением. Многие из его людей зашумели, кто-то возмущался по этому поводу, кто-то, наоборот, пытался убедить всех, что чем больше они соберут сил, тем больше будет надежда отстоять свои земли. Но этот разговор мог продолжаться долго, и Дэвид приказал слугам отнести леди Грейс в ее покои. Напоследок Грейс обернулась и заметила, что, когда эта наглая Мойра тоже покидала зал, Дэвид проводил ее долгим взглядом. О, Грейс догадывалась, что он может означать.

— Одри, — обратилась хозяйка к своей камеристке, которая отстегивала булавки на каркасе гейбла госпожи. — Девочка моя, ты должна выяснить, не согрешит ли мой муж, отправившись в западную башню к этой… И — о небо! — если это так… — Она бурно задышала, лицо ее заострилось, движения стали судорожными.

Камеристка, испуганно глядя на нее, даже подумала, что будет лучше убрать булавки подальше от разъяренной леди. Для самой же Одри перспектива провести ночь где-то на стене между зубцами, ожидая, пройдет ли к западной башне хозяин, не казалась слишком заманчивой. Но Одри многим была обязана леди Грейс, ведь именно с ее подачи она смогла обручиться с Найджелом Гусем, когда тот узнал, что госпожа не пожалеет для камеристки приличного приданого. К тому же госпожа сейчас была в таком состоянии, что лучше уж ей не перечить.

Утром Одри выглядела усталой и сонной, сетка для волос сбилась в сторону, а платье было измятым.

— Ваши подозрения не подтвердились, миледи, — сообщила она. — Господин почивал у себя, а с гостьей в башне ночует старая Эви. И я считаю, что вы зря изводитесь…

— Меня не интересует, что ты считаешь! — резко прервала ее Грейс. — Лучше пришли ко мне эту старую ведьму Эви.

Та явилась, как и было велено. Мрачно смотрела на хозяйку. Ох, эти дикие люди Мидл-Марчез! Никакой почтительности, все что-то о себе мнят. И сколько бы леди Грейс ни расспрашивала старую служанку, та лишь что-то бурчала в ответ, дескать, она выполняет приказания хозяина, гостья ведет себя достойно, и, кроме того, что она выходила прогуляться по куртине этим утром, ей больше не о чем поведать госпоже.

Но для Грейс даже прогулка этой девки по стене казалась подозрительной. Пусть она явится на поклон хозяйке! — потребовала Грейс.

Однако приказу леди Грейс воспротивился Оливер Симмел. Он сам поднялся в покои госпожи, сообщив, что милорд велел, чтобы гостья жила тихо и уединенно до того времени, как он изыщет возможность переправить ее в Форд.

— Разве в этом есть какие-то трудности? — спросила леди Грейс сенешаля. — Пусть отправит ее со своими ратниками к Геронам, и дело с концом!

— Не так это просто, миледи, учитывая нынешнюю обстановку, — ответил Оливер.

И принялся объяснять, что для Майсгрейва сейчас самым насущным является не рассылать отряды, а наоборот, собрать всех людей в замке, дабы они знали, что им следует делать, если наступят тяжелые времена. Конечно, в Пограничье люди всегда готовы к нападению, но если грядет большая война, то господину прежде всего нужно позаботиться о том, чтобы все было в наилучшем виде, чтобы воины были готовы к столкновениям, а жилища и селения к вторжению.

— Ах, госпожа, — продолжал Оливер, не давая леди перебить себя, — если бы вы знали, насколько люди не хотят верить в возможность наихудшего! Они привыкли жить под надежной защитой Нейуорта. Да и год такой славный вышел: мы и бычков угнали у соседей, и урожай отменный получили. Сколько овса и льна насобирали! Какая рожь поднялась! Какие яблоки уродились! А сколько приплода принесли овцы и коровы! Да и ульи как никогда полны меда. И если сейчас нас начнут грабить… Люди надеются, что война минует Мидл-Марчез, укрытый за холмами и болотистыми лощинами. Но сэр Дэвид все равно обязан объехать всех и предупредить, а в случае упорства обсудить, кто и где будет искать спасения. Ну а остальные, те, кто сможет держать оружие, прибудут в Нейуорт. Вы же знаете, миледи, что почти каждый крестьянин в округе — воин. И когда они соберутся в нашем замке, у нас будет почти около двух сотен защитников. Так что волноваться не о чем. Нейуорт и ранее выдерживал осады, выдержит и на этот раз. А там и лорд Дакр подоспеет, — закончил свою речь Оливер и вздохнул. Ибо старый рыцарь уже смирился, что его господину придется на днях отбыть с донесением к новому Хранителю границы.

В итоге он отвлек этими разговорами Грейс от мыслей о Мойре. Теперь она куда больше говорила о переезде в Олнвик к родне брата. Однако в глубине души Грейс понимала, что не сделает этого. Перси не очень-то жаловали незаконнорожденную дочь старого Нортумберленда, только ее сводный брат Генри Элджернон проявлял к Грейс участие, но он сейчас далеко. И если она внезапно явится к надменной родне… Конечно, они не укажут на дверь покалеченной родственнице, но жить среди надменных Перси будет не очень сладко, тем более что за годы супружества Грейс привыкла чувствовать себя госпожой.

Потом к леди Грейс пришла Тилли и со свойственной ей беспечностью стала рассказывать, как она показывала леди Мойре замок, как та поведала ей о Шотландии, о старых поверьях Хайленда и даже о том, что некогда жила на далеких северных островах, куда еще ребенком привезла ее мать.

Грейс недоуменно пожимала плечами.

— Вольготно же было этой безумной Элен Герон забраться в глушь на островах, когда ее тут так искали, так о ней волновались. Ведь могла же она со своей незаконнорожденной дочерью вернуться в Форд. Из-за нее тут такая резня началась, пока она жила среди дикарей!

Находившийся рядом капеллан Дерик заметил:

— Наверное, Элен Герон просто не желала, чтобы ее схватили по пути. Да и на родных не хотела накликать беду. Вот и получается, что ее решение отбыть куда-то на север и навсегда исчезнуть из этих мест было вполне разумным.

Грейс хмуро посмотрела на капеллана.

— Как погляжу, вы стали настоящим нортумберлендцем, преподобный, если столь хорошо разбираетесь в местных нравах. Может, вы объясните мне, отчего эта девица разгуливает по замку и все к ней так благосклонны, а ко мне являются как на страшный суд? Хотя я их госпожа и благодетельница.

Священник мог бы ответить, но благоразумно промолчал. Когда леди Грейс пребывала в таком настроении, ее не стоило раздражать.

Но для Грейс устроить слежку за гостьей было даже неким развлечением. Она отправляла то Одри, то самого Дерика, а порой и Клема Молчуна присматривать за Мойрой. Сидя у себя в покоях, Грейс упивалась своими подозрениями, а потом злилась, что никто из них никак не выведает ничего о связи хозяина с гостьей. Да они просто слепы и глухи! Сама же Грейс не могла забыть, как смотрел ее супруг на эту девку. И сейчас для Грейс выявить нечто связующее их было даже важнее, чем донимать супруга просьбами явиться к ней. Увы, она уже смирилась, что Дэвид не простил ее за предательство, но была уверена, что со временем супруг поймет, что они связаны навечно и нераздельно, и в конце концов вновь проявит к ней интерес, навестит, одарит… О, Грейс так скучала по нему! Пока же ей оставалось только следить и строить догадки насчет этой девки и вызнавать о каждом ее шаге. Даже у повара Лео она всякий раз расспрашивала о Мойре. Тот охотно делился, рассказывал, что ела гостья, что ей пришлось по вкусу, что порой она наведывается на кухню и с интересом наблюдает, как там все устроено.

— Уверен, мадам, что эта женщина и сама некогда занималась большим хозяйством. Она во многом разбирается и даже дала мне несколько толковых советов, как лучше хранить продукты.

Грейс почувствовала себя задетой тем, как отзывался о гостье ее личный повар.

— Леонард, ты, кажется, забыл, что именно я привезла тебя сюда и именно мне ты обязан своим положением. Поэтому я приказываю, чтобы ты доносил мне все о так называемой леди Герон. Если же ты станешь избегать этой обязанности, то уж поверь, я расскажу супругу, что ты донес на него, когда в замок прокрался этот ублюдок Герон!

При этом напоминании румяные щеки толстяка стали бледнеть. Он уже не раз пожалел, что сообщил госпоже о проникновении в замок Бастарда Герона. Лео тогда просто вышел проверить, отчего в кухонном помещении горит свет, и увидел Джонни Герона, хозяина и старого Оливера. Лео понял, что оказался там, где ему не стоило быть, и на всякий случай сбежал. Но потом, жалея свою одинокую покалеченную леди, решил позабавить ее новостью о присутствии в замке объявленного вне закона Бастарда. Не мог же Лео предположить, что супруга сэра Дэвида решит донести на мужа графу Нортумберленду. А теперь еще и грозится, что скажет хозяину, что именно повар шпионил за ним той снежной ночью.

Когда он вышел, Одри заметила, что лучше бы госпожа не повара допрашивала, а вызвала эту вертихвостку Дженни, которая бегает к гостье по любому поводу и стала ей такой наперсницей, что просто не разлей вода. Но Грейс только еще больше рассердилась. Знать она не желает негодную Дженни! Что та себе позволяет? Хозяйка повысила ей жалованье, одарила собственноручно сплетенной тесьмой для свадебного наряда, а эта мерзавка взяла и отдала платье Мойре. Но как бы ни злилась леди Грейс, она понимала, что не тронет горничную, так как за ту мог заступиться оруженосец ее мужа Эрик. А с людьми мужа ей лучше не портить отношения, если она не хочет еще более усугубить разрыв с супругом.

— О, когда уже эту девку отправят к Геронам! — только восклицала Грейс, наблюдая из окна, как та весело болтает с тем же Эриком, разгуливает по стенам замка или возится во дворе с местной детворой, притащившей щенков из псарни, чтобы показать гостье.

Грейс вызнала, что ее супруг уже отправил вестового в Форд-Касл и даже получил ответ, но что-то пока не похоже, чтобы красотка Мойра собиралась отбыть.

А потом Майсгрейв уехал. Как обычно, Грейс узнала об этом последней.

— Опять он не явился попрощаться со мной! — вскричала она в ярости.

Находившаяся с ней Одри не осмеливалась напомнить госпоже, что поучение и наказание жены было неоспоримой прерогативой супруга, а сэр Дэвид после того, как Грейс едва не отправила его за решетку, только тем и ограничился, что стал избегать ее. Другая бы уже сидела на хлебе и воде, а Майсгрейв даже не урезал власть супруги в замке. Похоже, он все же жалеет увечную женщину. А вот сама Одри, несмотря на то что многим была обязана хозяйке, не испытывала к ней жалости. Ибо Грейс была злой. Одри, как ее ближайшая наперсница, знала это лучше других. И хотя, пребывая в хорошем настроении, леди Грейс одаривала ее, и Одри щеголяла в старых платьях миледи с навесными рукавами, синяки от ее щипков и ударов, которые приходилось терпеть камеристке, были столь же частыми, как и румянец от пощечин, которые то и дело отпускала ей леди Грейс. Но она же выделила Одри щедрое приданое, чтобы к ней мог посвататься Найджел из рода Перси.

И Одри не знала, как ей быть, когда после отъезда супруга леди Грейс принялась рыдать и кричать, отказалась есть, запустив блюдо с пудингом в повара Лео, и даже разорвала только что собственноручно сплетенную тесьму. Досталось и Одри: Грейс заставила камеристку стать перед ней на колени и принялась таскать ее за волосы.

— Вы все предатели, все! Вы на его стороне, несмотря на то что Дэвид привез в замок любовницу! Вы всё от меня скрываете, опасаясь, что я вновь пожалуюсь на него Перси!

Одри, не выдержав, закричала:

— Миледи, ваш брат во Франции! Эта женщина скоро уедет!..

И взвизгнула, когда госпожа сильно толкнула ее. Одри была так напугана, что ей даже показалось, что Грейс пнула ее ногой!..

Но тут чьи-то сильные руки подхватили камеристку и поставили на ноги.

— Не мучай девушку, Грейс, — своим глухим голосом спокойно произнес Клем. — Пусть уходит.

Только он мог так властно и решительно выговаривать хозяйке. Одри, всхлипывая, выскочила из комнаты, путаясь в своих пышных юбках на каркасе — сейчас этот подарок миледи ее не радовал, так она была обижена. Только на повороте узкой винтовой лестницы она остановилась и стала приводить себя в порядок. Ну ничего, утешала себя Одри, со временем госпожа, как обычно, раскается и опять одарит свою верную камеристку либо новым чепцом, либо шалью с вышивкой, какой сама Грейс уже не пользуется. А вот Одри она бы очень даже подошла.

Тем временем Клем опустился у ног миледи и одернул ее бархатный подол.

— Вам надо быть осторожнее, Грейс, — сказал он. — А то эта малышка скоро догадается, что ваши ноги начинают действовать. И тогда все в замке поймут, что вы выздоравливаете.

Грейс, все еще бурно дыша, произнесла:

— Ну и пусть! Тогда Дэвид должен будет признать, что я в состоянии выполнять супружеский долг, и не сможет больше избегать меня, как прокаженную.

Клем молчал. Он сидел рядом, слышал, как дыхание Грейс постепенно успокаивается.

— Вы, как обычно, правы, Грейс, — наконец сказал он. — Скорее всего, эта Мойра Герон — шлюха Майсгрейва. Но какое вам до этого дело, если со дня на день за ней приедут из Форд-Касла, и…

— Так он влюблен в нее? Ты уверен, что у них связь?

Лицо Клема оставалось спокойным, только его светлые глаза под нечесаной шевелюрой как-то странно сверкнули. Вот как? Оказывается, Грейс нужно удостовериться, что ее подозрения не беспочвенны? Хотя у нее чутье, как у ищейки, и она никогда не ошибается, когда берет след. И идет до конца.

Грейс пытливо смотрела на него, и Клем поведал, что в тот раз, когда он спас хозяина от диких риверов, эта девка кинулась к Майсгрейву на шею и тот обнимал и успокаивал ее.

— И ты не убил их обоих на месте? — Лицо Грейс заострилось, как у ласки, в глазах появился колючий блеск.

Клем предпочел бы промолчать, но он мог молчать с кем угодно, только не со своей хозяйкой, которой был безраздельно предан.

— Признаюсь, был миг, когда я хотел уничтожить их обоих. Да и вообще, миледи, если бы в то туманное утро я сообразил, что риверы преследуют не простых путников, а вашего супруга, может, я и не приложил бы столько сил, спасая его. Но Майсгрейв тогда выглядел как какой-то солдат. Да еще монах был с ним… И я едва кишки себе не порвал, сталкивая на их преследователей тот валун с утеса. Это уже потом я понял, кто передо мной, и увидел, как они обнимаются.

— Негодяй, негодяй, негодяй! — цедила сквозь зубы Грейс. — Как я устала от его измен! О Клем, мой Клем, ты должен был убить его, уничтожить. И ее!

Клем почти отечески похлопал хозяйку по сжатому кулачку на подлокотнике кресла.

— Я не сделал этого ради вас, госпожа моя. Ведь вы любите супруга, он вам нужен живой. А все его девки… Они исчезают. Вы ведь сами знаете. Ну а он… Он остается вам.

Эти слова заставили Грейс улыбнуться. Она взлохматила кудлатые волосы слуги — словно пса приласкала.

— Может, и этой пора исчезнуть? А, Клем?

Он долго молчал.

— Нет особой нужды. Если она из Геронов, а видимо, так и есть, Майсгрейв не сможет брать ее себе, когда пожелает. Ведь одно дело — завести связь с какой-нибудь ведьмой с болот или же с экономкой в его отдаленном имении в Йоркшире, и совсем другое — порочащие лорда отношения со знатной дамой. И сэр Дэвид наверняка не пожелает иметь врагов в лице Геронов, а уж они постараются, чтобы их родственница не покрыла себя бесчестьем. Так что Мойра уедет… Пусть сам дьявол ее заберет, но не Майсгрейв.

Ему хотелось успокоить госпожу, однако Грейс вдруг взъярилась, стала твердить, что муж изменял ей с этой девкой в собственном доме, что она теперь опозорена и все в Нейуорте будут смеяться над ней. И даже доводы Клема, что ее муж вел себя с гостьей отстраненно, не повлияли на Грейс. Особенно когда Клем сказал, что этим утром Дэвид заходил попрощаться с Мойрой. Не к своей жене пошел, а к этой девке. Хотя и тогда они были не одни — рядом стояли старая Эви и эта вертушка Дженни.

Грейс вдруг спросила, уехал ли с ее мужем оруженосец Эрик? И, узнав, что тот отбыл в его отряде, леди неожиданно приказала привести к ней Дженни. Теперь, когда эта служанка не была под защитой мужа, Грейс решила, что сможет принудить ее обо всем поведать. Дженни — это не старая хитрая Эви, которая, как и Оливер, служила не столько Грейс, сколько Нейуорту и его хозяину. Дженни еще девчонкой взяли в замок из селения в долине, и Грейс, как госпожа замка, тогда сказала решающее слово, дабы девушку зачислили в штат прислуги.

С этого она и начала разговор, когда взволнованная служанка предстала перед ней. Напомнила, как грязной замарашке Дженни хотелось попасть на работу в Гнездо Орла, как за нее замолвила слово хозяйка. Поначалу Дженни чистила камины и выносила золу, но потом стала горничной, ходила в добротной одежде, смогла даже приглянуться ратнику из отряда, и именно Грейс — во время отсутствия супруга — дала добро на ее брак с оруженосцем лорда.

Все это леди говорила мягким, задушевным голосом, и Дженни стала умильно шмыгать носом, но невольно сжалась, когда Грейс вдруг сменила тон, жестко обличив служанку в неблагодарности, даже в предательстве.

— Я вижу, тебе хочется, чтобы я выдворила тебя из замка, отправив обратно в твою лачугу, или же сослала на хозяйственный двор, сделав скотницей при хлевах. Разве я могу доверять тебе и оставить тебя в своем окружении после того, как ты так отплатила мне за доброту и стала прислуживать этой подлой, развратной Мойре Герон?

Дженни замерла перед хозяйкой, как полевка перед горностаем, — неподвижная, с расширенными от страха глазами.

— О, миледи… В чем моя вина? Сэр Дэвид приказал, и я не могла не повиноваться. К тому же вы ни разу не выразили неудовольствия по этому поводу, пока господин оставался в замке. Вы не вызывали меня к себе, не говорили, что это вас гневит.

— Неужели ты настолько глупа, Дженни? — вскинула голову Грейс. — Ты прислуживала этой девке, ты отдала ей свое лучшее платье. Или надеялась, что теперь она навсегда останется в Нейуорте и ты будешь ее прислужницей, пока я заключена из-за своего увечья в этих покоях и супруг пренебрегает мною?

Перепуганная Дженни расплакалась, да так горько, что и блистающая роскошными одеждами госпожа, и яркий гобелен за ее спиной расплылись в пелене слез. При этом Дженни опять твердила, что только выполняла приказания лорда, что это просто работа. И когда леди Мойру ушлют…

— Ты к тому времени отправишься на скотный двор! — зло выкрикнула Грейс. — Ты будешь копаться в навозе, и пусть кто-нибудь посмеет ослушаться моего повеления! Или ты забыла, что я Перси, а наши приказания никто не оспаривает! О, ты узнаешь, что значит служить любовнице господина при его законной жене!

Дженни всхлипывала и молчала. А Грейс вдруг опять сменила тон, сказав, что она еще может передумать, если Дженни сообщит ей о связи этой женщины с сэром Дэвидом.

Служанка выглядела подавленной. О, пусть миледи не гневается, но она и в мыслях не допускала, что гостья может быть кем-то более близким к милорду, нежели его подопечной. И до последнего времени ни о чем не подозревала.

— А теперь подозреваешь? — наклонилась к ней Грейс. — Ну же, говори! И учти, только от меня зависит, как сложится твоя участь!

Дженни опустила глаза и долго теребила край передника. А потом призналась, что этим утром, еще до того, как рассвело, сэр Дэвид заходил переговорить с Мойрой Герон. При этом велел Дженни и Эви выйти в прихожую, а сам какое-то время оставался с гостьей наедине. Дженни могла бы подслушать под дверью, но она была вместе с Эви, а старуха не позволила бы такое.

— Значит, они оставались наедине, — скривила бледные губы Грейс. — И как долго?

— О, совсем немного, миледи, — заверила Дженни.

Грейс выдержала паузу, не сводя с нее глаз. Потом посмотрела туда, где на ларе у входа спокойно сидел Клем. Он должен был следить за Дэвидом и мог бы подтвердить слова служанки. Но Клем молчал.

— Я могу идти? — робко спросила Дженни.

— Неужели тебе так не терпится выносить ночной горшок за этой девкой? Или ты спешишь, чтобы не сказать мне еще что-нибудь… что стоило бы сказать? О, по твоим глазам я вижу, что тебе есть что сообщить! Итак, решай сама, Дженни: или ты мне все скажешь и останешься в замке, даже получишь прибавку к жалованью за свою преданность, или же соберешь вещи и отправишься на скотный двор, где будешь возиться со свиньями и овцами.

Дженни какое-то время медлила, но потом сказала, что у нее есть подозрение, что Мойра Герон беременна.

— Я подавала ей полотно для вытирания, когда она вымылась по приезде, поэтому видела ее всю. Должна сказать, что она по-девичьи худощава, однако живот ее немного выпирает. Ну совсем как у меня, миледи, ведь я тоже жду ребеночка, — попробовала улыбнуться Дженни, но улыбка ее застыла, когда она увидела, как смотрит на нее госпожа. И она спешно добавила, что гостья расспрашивала ее о признаках беременности, интересовалась, что Дженни хотелось есть, а от чего воротило. И это были не просто вопросы, это был явный интерес. Вот Дженни и подумала…

— Клем, выведи ее! — взвизгнула Грейс. — Пусть убирается!

Дженни мгновенно выпорхнула из покоев. Клем же закрыл за ней дверь и с состраданием посмотрел на хозяйку.

Грейс какое-то время молчала и даже казалась спокойной, потом ее лицо исказилось и она разрыдалась. Она ломала руки, кусала пальцы и плакала, плакала, плакала. Клем подошел к ней и, казалось, хотел приголубить, но Грейс оттолкнула его. Тогда он сел у ее ног и низко свесил голову.

Грейс успокоилась не сразу. Потом произнесла:

— Клем, я хочу, чтобы ты уничтожил эту Мойру Герон. Чтобы убил ее так же, как и других любовниц моего мужа!

Клем медленно поднял голову, взглянул на хозяйку из-под нависающих светлыми космами волос.

— Я понимаю ваше желание, миледи. Но я этого не сделаю.

Грейс в первый миг онемела.

— Что значит, не сделаешь?

Побледневшая и оторопевшая от неожиданности, она смотрела на Клема, чуть подавшись вперед, отчего казалось, что роскошный пятиугольный гейбл слишком тяжел и клонит ее.

— Ты ведь раньше никогда не отказывался от подобных поручений, Клемент! Я всегда могла положиться на тебя. По моему повелению ты убил эту ведьму с болот и ее отродье от моего мужа, а на прошлое Рождество пробрался в замок Тонвиль под видом торговца и уничтожил шлюху Майсгрейва с его ублюдком… Причем никто ни в чем тебя не заподозрил! Теперь же, когда очередная девка Дэвида находится прямо здесь, в моем доме, ты отказываешься? О, я поклялась, что никто из этих грязных любовниц Дэвида не родит ему наследника, и ты взялся меня в этом поддержать! Ты поклялся служить и помогать мне, Клем!

Огромный воин поднялся и, выпрямившись, стоял перед своей хрупкой, бледной госпожой, но казалось, что сила в ее загоревшихся глазах заставляет его качаться.

— Миледи… Я никогда не забывал того, что сделал ради вас. Но и не забывал тех, кого убил. Я все же воин, миледи, а не убийца. Мне горько убивать слабых…

— И подлых! Ведь они могли погубить мою жизнь. Они прелюбодействовали и жили во грехе!

— Я тоже живу с грехами на сердце, миледи, — угрюмо заметил Клем. — И не могу покаяться. Ибо даже этот шелудивый Дерик не отпустит мне грехи за подобные злодеяния. Побоится и…

— Мне плевать, что ты думаешь о Дерике или о ком-то другом. О, я понимаю, ты опасаешься, что здесь, в Нейуорте, избавиться от этой девки будет опасно. Но мы можем все продумать. Смотри, толстяк Лео все еще трепещет, что я выдам его Майсгрейву после его доноса о Джоне Бастарде, и он выполнит все, что я пожелаю. Вот я и велю ему подлить макового отвара этой Мойре и ее служанкам. Ха, Дженни я прямо сейчас отправлю на нижний двор, а уж усыпить Эви и Мойру не составит труда. Капитана Оливера не будет, он нынче будет разъезжать по округе, оповещая людей, так что вряд ли сегодня вернется. Но даже если вернется… Кто тебя заподозрит, если ты пройдешь по стене к башне, а там просто вытащишь спящую Мойру из постели и сбросишь со стены. Ну, мало ли, гуляла себе по куртине красавица, засмотрелась на что-то и сорвалась вниз…

— Я этого не сделаю, миледи, — упрямо произнес Клем и стал отступать к двери.

— Значит, и ты предаешь меня? Предаешь ради моего блудливого мужа и его беременной шлюхи…

— Она скоро уедет, миледи. Может, глупой гусыне Дженни просто показалось все это… насчет беременности. Но если и так, кто знает, от кого ее дитя?

— Я знаю! Я! Я почувствовала это сразу, как только услышала о ней. И убедилась в этом, едва рассмотрела ее. О, такую мой распутный муж не пропустил бы!

Клем уже стоял у двери, но все еще не решался выйти. Смотрел на хозяйку исподлобья.

И тогда она сказала:

— Если ты этого не сделаешь, то это сделаю я!

С этими словами Грейс выпрямилась в кресле, потом, опираясь на подлокотники, медленно поднялась и, сделав несколько нетвердых шагов, проковыляла к выходу. Двигалась она тяжело и неуверенно, ее пышные юбки на каркасе колыхались при каждом шаге, но голова была вскинута, и светлые глаза горели, как у кошки перед прыжком.

И все же ей не хватило сил, и она, пошатнувшись, замахала руками. Клем тут же кинулся к ней и поддержал.

— О Грейс, моя милая госпожа, не надо!..

Он бережно усадил ее обратно в кресло.

— Не надо, прошу вас. Вспомните, после того, как вы ходили, у вас были сильные боли в спине. Вы страдали…

— Я страдаю не только от этих болей, Клем, — склонив ему голову на плечо, сказала леди. — Та боль, что разрывает мне сердце, куда мучительнее телесных страданий. А ты не хочешь помочь… Так вот, если ты откажешься, то, клянусь львом на гербе моего рода Перси, я сделаю это сама! Что бы потом ни случилось со мной!

Клем выпрямился и глубоко вздохнул.

— Ваша воля, Грейс. Я был с вами с самого вашего детства, я оберегал вас и служил вам. Ради вас я убивал! Ибо вы для меня все. А то, что вы мне сейчас повелели… Дайте мне подумать немного. Я сам приму решение.

Глава 8. Рыцарь пограничья

Дэвид ехал во главе своего отряда на длинногривом вороном коне. Этого сильного жеребца он приберегал для особых случаев, и на сей раз случай был как раз подходящий: Майсгрейву надо было явиться во владения лорда Томаса Дакра в наилучшем виде как представителю Перси. Для столь дальней дороги он не облачался в доспехи, оставшись в так называемом малом облачении: его плечи, руки и ноги покрывала сталь, а торс — лишь обшитая коричневым бархатом бригантина[50]. Шлем Дэвид тоже не надел, на его голове был обычный кольчужный капюшон. Так было легче в этот по-летнему жаркий день. Хотя Тони Пустое Брюхо и заметил, что, похоже, к вечеру разразится гроза — уж слишком душно было среди покрытых полевицей и вереском горных склонов.

К полудню они уже добрались до реки Норт Тайн. По сути без происшествий, если не считать появившихся на вершине скальной гряды вооруженных всадников, однако это были обычные «джеки», не решившиеся напасть на хорошо вооруженный отряд. И все же путь к замку лорда Дакра Карлайлу предстоял через земли воинственных приграничных кланов — Мильбурнов, Холлов, Чарлтонов, Робсонов. В дороге путники порой видели издали башни их замков, но только в землях Чарлтонов, у брода через ручей, их остановили люди местного лорда. Заметив знамя Майсгрейва с расправившим крылья орлом, они просто справились о цели его визита и, узнав, что рыцарь из Нейуорта движется к лорду Дакру и не намерен хозяйничать в их владениях, пропустили их. При этом Майсгрейв не преминул передать капитану отряда Чарлтонов, что скоро ожидается нашествие шотландцев и людям клана следует к нему подготовиться. Англичане по эту сторону границы могли враждовать между собой, но когда им всем грозила опасность со стороны северных соседей, они обычно объединялись. По мрачному лицу капитана Чарлтонов Дэвид не смог понять, поверил ли ему тот или нет, а может, и сам уже что-то знал, и они разъехались, просто обменявшись кивками.

Потом опять был долгий путь по долинам между покрытыми лесом холмов, над которыми плыли высоченные облака. В низинах журчали по каменистому дну ручьи, копыта лошадей утопали в зарослях папоротника, и сладко пахла влажная земля. Порой отряд переходил на галоп, где это было возможно, но по большей части им приходилось довольствоваться мерной рысью, щадя лошадей, ибо путь предстоял неблизкий. Все дальше на запад простирались словно распластавшиеся под ветром взгорья, иногда можно было увидеть под ними темные заводи озер, по которым скользили белоснежные лебеди. Это было так красиво, что Дэвид невольно подумал: «Показать бы все это Мойре».

В пути Майсгрейв вспоминал, как напряжен был все время, пока жил подле возлюбленной в Нейуорте, но вынужден был обходить и избегать ее, чтобы не пошли слухи, до каких так охоча его ревнивая супруга. Слава Пречистой Деве, вроде все обошлось. Пока. Теперь Грейс уже не будет посылать шпионить за ним, да и за Мойрой со дня на день приедут из Форд-Касла. Он постарался как можно точнее отписать все Геронам: и как нашел в Шотландии Мойру, и как недоумевал, кого она ему напоминает, а потом из разговоров с ней понял, кем она может быть на самом деле. Героны ответили на его послание, но, как он понял, у них ныне были свои проблемы. Они уже вызнали, что в Шотландии что-то затевают, и хозяйка замка, красавица Элизабет Герон, супруга находившегося в шотландском плену Уилла Герона, забрала часть замковой охраны и переехала в расположенный подальше от границы Йорк. И сейчас в Форде всем распоряжалась ее решительная свекровь, старая хозяйка Ависия Герон. Именно сия леди и написала Майсгрейву, что при первой же возможности пришлет за Мойрой верных людей. Дэвид очень надеялся на это. Форд-Касл был мощной цитаделью, Мойра там будет в безопасности, возможно, даже большей, чем в Нейуорте. Ибо в Гнезде Орла была Грейс… Дэвиду стоило посмеяться над собой из-за того, что он так опасается собственной супруги, однако он знал, насколько коварной может быть Грейс, и ему было бы спокойнее, если бы за Мойрой приехали еще до его отъезда. Он тянул с отбытием сколько мог, но время вышло, и теперь ему надо встретиться с лордом Дакром.

И все же в самый последний миг Дэвид не удержался, чтобы не зайти к Мойре. Все эти дни он избегал ее, при встречах держался учтиво, не более, но от мысли, как долго им, возможно, не придется свидеться, ему становилось не по себе… Глупо, конечно, но Майсгрейв поддался слабости. Думал, что зайдет просто уведомить ее, что уезжает, а вышло иначе. Когда они впервые за несколько дней оказались наедине и он увидел ее глаза, на него нахлынуло такое… То был краткий миг былого счастья, непередаваемая радость держать у сердца любимую, найти ее губы… Потом он что-то говорил, обещал, что все обойдется, что у них еще может быть будущее… Какое будущее? Он сам понимал, что не сможет бесчестить ее, когда Героны примут Мойру в семью. А что они примут ее, он не сомневался. Уж слишком она была похожа на весь их род — светловолосая, с разлетом гордых темных бровей. Это сходство даже Оливер отметил. И тот же Оливер пообещал, что присмотрит, чтобы у леди Мойры все было в порядке. Но каков старина Оливер! Он так и не смог принять Грейс Перси и признать ее госпожой, а с Мойрой у него сразу наладились отношения, старый капитан часто навещал ее, следил, чтобы у гостьи было все необходимое. Дэвид мог на него положиться и уехать, не опасаясь выходок непредсказуемой Грейс.

От размышлений его отвлек Эрик:

— Сэр, нам стоит где-то искать пристанище. Вы видите, что творится?

Майсгрейв огляделся. Итак, обещанная Тони еще в полдень гроза все же настигла их. И хотя на западе по-прежнему светило ясное солнце, ветер усилился, а сзади, с востока, стеной надвинулись тучи, небо стало сизо-лиловым, со всполохами молний, и было слышно, как где-то глухо рокочет гром.

Отчаянный молодой ратник Эдвин стал шутить, что, мол, ничего им от дождя не сделается, укроются вон под теми дубами на дальнем холме.

Дэвид заметил:

— За той дубравой на холме, парень, усадьба Питера Додда. Вот у них мы и попросим убежища.

Ему никто не ответил, слышался только топот копыт, но затем оруженосец Эрик все же сказал:

— Сэр Дэвид, мы с Доддами враждуем уже около сорока лет. Немало упитанных бычков мы угнали с их пастбищ, да и они воровали у нас скот, а то и убивали наших пастухов. Разумно ли будет сейчас…

— Я сам знаю, что Додды — наши недруги. Однако нынче не то время, чтобы вспоминать старую вражду. К тому же Питер Додд, как бы он ни относился ко мне, человек чести. Он не захочет, чтобы о нем пошла дурная молва, если он откажет в гостеприимстве людям, попросившимся к нему на постой с мирными намерениями.

И все же искать такого гостеприимства было опасно. Особенно когда при подъезде к крытой дерном старой усадьбе Доддов путников окружила толпа вооруженных охранников местного тана. Но все обошлось. Старый сэр Питер согласился впустить нейуортцев, а вечером, когда разразилась гроза, долго сидел в Майсгрейвом возле очага и слушал его пояснения, куда тот едет и с какими новостями о предстоящем вторжении. Более того, наутро он сам вышел их проводить и даже дал проводника, чтобы тот провел ехавшего к Хранителю границы рыцаря по самой короткой дороге, ведущей через запутанные ущелья.

Они опять ехали весь день без остановок. Ближе к Карлайлу местность стала менее холмистой, а когда путники миновали переправу через реку Иден, то дальше смогли продвигаться быстрой рысью по вполне обжитым местам. Если так можно было называть эти края, где через каждые несколько миль появлялась каменная сторожевая башня с хмурого вида воинами, которые весьма сурово расспрашивали посланца Перси о цели визита. И когда на закате впереди показались стены города Карлайла, Дэвида Майсгрейва с его отрядом уже встречали люди самого лорда Дакра, заранее оповещенные об их прибытии.

Замок Томаса Дакра располагался севернее города. Воздвигнутый из камня цвета запекшейся крови еще при Плантагенетах, он возвышался над долинами рек Иден и Колдью внушительной, мощной громадой. Еще подъезжая к нему, Дэвид отметил, что замок явно укрепили в последнее время, а между зубцами на его стенах различил выступавшие жерла пушек. Увидел он и раскинувшийся неподалеку военный лагерь. Дэвиду говорили, что Дакр уже знает о возможном нападении на Англию, однако сам Карлайл находился в такой опасной близости от Шотландской границы и столько раз переходил из рук в руки, что войско у его стен могло означать привычную предосторожность лорда Хранителя.

Когда Дэвид со своими людьми уже были у решетки ворот в замок, послышались возгласы:

— Прибыл рыцарь Бурого Орла, человек Перси! Доложить милорду о его приезде!

И кто-то отозвался:

— Уже доложили.

Какое-то время Дэвиду пришлось ожидать в прихожей, пока его допустят пред очи лорда Хранителя границы. Дэвид не волновался. Он был облачен в полный воинский доспех, лишь голова его была обнажена, а когда мимо прошли, шурша пышными юбками, фрейлины супруги Дакра, они даже стали строить глазки красивому рыцарю. Дэвид ответил им лукавой улыбкой, и девушки, смеясь, убежали.

Наконец его пригласили войти, он оказался в прямоугольном зале, освещенном факелами, старинном и мрачном, но пестро украшенном развешенными на балках вымпелами самых ярких расцветок.

Здесь находились несколько человек из штата Дакра, в основном воины, но были и писцы, а сам хозяин беспечно возился с собаками: он выбирал себе щенка из помета большой суки алаунта[51], которая была тут же, пока милорд разглядывал ее выводок. Лорд Дакр смеялся, поднимая то одного, то другого из забавных маленьких щенят, а сука беспокойно крутилась рядом, поскуливала и тыкалась темной мордой то в своих детей, то в руки Дакра.

Дэвид стоял в стороне, наблюдая эту мирную картину. Сейчас лорд Дакр выглядел как обычный тан в домашней обстановке. Однако ни один из местных танов не одевался с такой роскошью: одеяние лорда Дакра не уступало нарядам вельмож при дворе короля Генриха. Будучи довольно крепким и коренастым, как истинный воин, сэр Томас был одет в богато расшитый джеркин с множеством прорезей, а сверх него расходился складками опушенный куницей светло-серый гуан. Сильные мускулистые ноги лорда Дакра были обтянуты узкими штанами и обуты в туфли с «утиным носом» — широким и квадратным, бывшим последним писком придворной моды. Дэвид, сам относившийся к моде с должным вниманием, отметил это желание северного лорда выглядеть достойно и посмотрел на него с одобрением. Томас Дакр был солидным мужчиной за сорок; у него было широкое лицо с резкими чертами и наголо бритая голова, которую он стал брить после того, как заметно полысел; а вот коротко подрезанная борода и пышные усы его были густые и, словно солью присыпанные, серебрились сединой. Но, несмотря на седину, сэр Томас выглядел крепким и полным сил. Дэвид вспомнил, что Дакр, будучи еще юношей, сражался за короля Ричарда III на Босуортском поле[52] против Генриха Тюдора. Однако после победы Тюдора сумел оправдаться перед победителем, поклявшись, что лишь по неопытности примкнул к его противнику. В конце концов подозрительный Генрих VII проникся к Дакру симпатией, и с тех пор милости Тюдоров так и сыпались на него. В отличие от Перси, которым Тюдоры по-прежнему не доверяли полностью.

В какой-то миг Дакр обратил внимание на стоявшего поодаль Майсгрейва — смех его смолк, а веселье сошло на нет, словно загасили свечу. Взгляд стал жестким и внимательным. Он обратился к Дэвиду не сразу, сначала сказав стоявшему рядом псарю:

— Вот этого с пятном на лбу я, пожалуй, выберу для себя. Займись его обучением, парень. Остальных пока можешь унести.

И повернулся к Дэвиду:

— Так, так, я вижу, прибыл рыцарь Бурого Орла Майсгрейв. Известный тан из Мидл-Марчез. Я знаю, что у вас богатейшие стада, которые являются источником вашего благосостояния и которые весьма неплохо охраняются, как и ваш участок границы, отмечу. Если не ошибаюсь, под вашим началом где-то две сотни воинов.

— Не ошибаетесь, милорд.

— Как и не ошибусь, сказав, что вы любимчик графа Перси Нортумберленда. Что заставило человека Перси явиться ко мне во время отсутствия вашего прославленного покровителя?

— Как раз отсутствие моего лорда и стало причиной того, что я прибыл к вам, как к Хранителю границы, милорд. У меня есть сведения, какие необходимо донести до вашей милости.

— С чего мне доверять человеку Перси? — сурово спросил Дакр, откидываясь на спинку высокого кресла.

Среди его людей прошел ропот, и Дэвид даже различил, как кто-то сказал, что, мол, стоило Нортумберленду уехать, и вот уже первый перебежчик в стане его соперника Дакра.

Дэвид смотрел прямо в широко посаженные карие глаза Хранителя границы.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, милорд. Среди моих людей кое-кто тоже спрашивал, зачем ехать к Дакру. Но если простые люди недоумевают, как можно забыть прошлые противостояния, то люди, ответственные за судьбы населения и страны, должны быть выше мелких дрязг и соперничества перед лицом общей опасности.

В зале опять послышался ропот, но Дакр смотрел на Дэвида с некоторым удивлением, и, как показалось последнему, под пышными усами лорда промелькнула улыбка. Потом последовал резкий взмах руки, призывающий к тишине.

— Ваши слова ценны для меня, Майсгрейв. И мы больше не будем говорить о Перси. Итак, во имя Господа Бога, говорите, какие у вас донесения для меня?

Дэвиду было бы желательно переговорить с лордом с глазу на глаз, но тот и не подумал отпустить своих людей, поэтому ему пришлось начинать при них. И он сразу сообщил, что недавно прибыл из Шотландии. Дэвид не стал говорить о предстоящем вторжении — Дакр был в курсе происходящего. Не стал он говорить и о желании Перси рассорить кланы горцев, что не сработало, а значит, не заслуживало упоминания. Зато он поведал, какое оружие имеется в наличии у Якова Стюарта, рассказал об изготовленных в Стерлинге огромных пушках-кулевринах, какие сам видел в лагере под Эдинбургом. Дэвид также поведал, кто из французских инструкторов занимается с пехотинцами, обучая их владению длинными пиками, наподобие тех, которые использовали в бою швейцарцы и которые ныне успешно применяют германские ландскнехты[53].

В какой-то миг Дакр остановил его и жестом приказал своим людям удалиться. Теперь в зале остались только телохранители лорда и его секретарь, которому велено было подать сэру Томасу кое-какие бумаги. С этого момента Дакр не просто слушал донесения Майсгрейва, но сверял их с чем-то в своих свитках. Дэвид обратил внимание, что Дакр читает довольно быстро, порой он негромко переговаривался с секретарем и, сделав знак Майсгрейву повременить, что-то помечал, а потом вновь задавал наводящие вопросы. Из всего этого Дэвид понял, что у лорда Дакра имелись свои данные о войске неприятеля и теперь он сверял их с тем, что говорил прибывший. Причем иногда донесения вызывали у Дакра явное недоумение, он переспрашивал, уточнял, а иногда смотрел с недоверием. Дэвиду не нравился этот взгляд — колючий, жесткий, а то и насмешливый.

— Итак, какое количество войск нынче удалось собрать нашему славному Стюарту по желанию лягушатников? — спросил он почти с иронией.

— Сначала Яков Шотландский весьма преуспел в этом, сэр, и изначально под его рукой было около ста тысяч воинов, учитывая горцев Хайленда и рыцарей Низинной Шотландии с их отрядами.

Тут даже секретарь выронил список, услышав его ответ, а лорд Дакр недоверчиво хмыкнул:

— Да неужто?

И опять этот колкий, пронизывающий взгляд. Дэвид невозмутимо продолжил:

— Но если учесть, что столь внушительную армию весьма сложно прокормить, думаю, шотландцы начнут расходиться по домам, если приказ к выступлению не поступит в самое ближайшее время. А он не поступит. По меньшей мере пару недель у нас в запасе есть. Что же касается численности войск Стюарта, то у него под рукой наверняка есть тысяч пятьдесят.

Томас Дакр смотрел на него, хитро прищурившись.

— Откуда у вас такие сведения?

— Из верных источников, милорд. Не спрашивайте, каких.

— Однако я все же спрошу.

Дэвид в ответ лишь улыбнулся своей чуть плутоватой, насмешливой улыбкой. Неужели сэр Томас рассчитывает, что Майсгрейв станет выдавать ему лазутчиков своего лорда? И вместо этого он сказал:

— Я видел, что вы приготовились к нападению, милорд, однако вам следует знать, что этих сил недостаточно. К тому же, учитывая, что армия Стюарта будет передвигаться с рыцарской конницей, тяжеловооруженной пехотой и, главное, с большими пушками, какие так просто не сдвинешь без упряжки волов, они вряд ли пойдут на запад границы через возвышенности, а скорее двинутся по Большому тракту, как раз во владения милорда Перси на востоке. Это хорошо проторенная дорога, к тому же по пути перед ними будет плодородная долина Мерс, да и у аббатства Келсо их ожидают хорошо подготовленные отряды лорда Хоума.

— О, вам и о войсках Хоума известно, — изогнул брови Дакр.

«Так же, как и вам», — отметил про себя Дэвид. Вслух же сказал:

— Думаю, что восточные рубежи сейчас наиболее уязвимы и, вероятнее всего, нападение произойдет именно там. Я видел, что в Карлайле и окрестностях сделано все, чтобы усилить оборону, но и на востоке живут такие же англичане, подданные короля Генриха, которые тоже нуждаются в вашей защите, милорд. По пути сюда я предупредил о вторжении всех, кого встречал, однако присутствие войск Хранителя границы подняло бы боевой дух жителей Нортумберленд-шира. Пока же… Да поможет им Бог и Пречистая Дева, ибо я даже не знаю, как они смогут обороняться, предоставленные сами себе, пока их граф сражается за короля во Франции.

— Похоже, вы имеете дерзость давать мне советы, Майсгрейв? — резко поднялся с места Дакр.

Дэвид склонил голову.

— Вы хорошо знаете местных жителей, милорд. И можете предположить, что, не имея защиты, они станут попросту сдаваться Стюарту без боя в обмен на сохранение жизни и своих владений. Будут и такие, кто предпочтет влиться в армию захватчика…

— Как и вы сами готовы поступить, Майсгрейв! — взмахнул сжатым кулаком Дакр. — Ибо, сообщая мне все новости об армии неприятеля, вы почему-то забыли рассказать, что сами уже предложили свои услуги Якову Стюарту. Или вы думаете, что мне неизвестно, о чем вы говорили с ним в Эдинбургском замке?

Дэвид какой-то миг смотрел на сэра Томаса, а потом, к его удивлению, откинул голову и громко расхохотался.

— Надо же, — сказал он через минуту, — я мог бы и догадаться, что если в Шотландии при дворе Стюартов есть шпионы Перси, то наверняка там есть и люди Дакра. И наверняка они не хуже, чем наши. Вы ведь сверили мои донесения с донесениями ваших людей? — кивнул он в сторону секретаря лорда, все еще стоявшего подле его кресла со свитками и табличками в руках.

— Но вы не ответили на мой вопрос, — гневно парировал Дакр. — Кто вы, сэр Дэвид? Шпион Перси Нортумберленда или хитрый перебежчик, присягнувший Якову Стюарту, а теперь явившийся ко мне…

— Да, я пришел к вам, чтобы предложить свои услуги, свой меч и свою службу. А что касается моего разговора с королем Шотландии… то как, по-вашему, я должен был поступить, когда был замечен в покоях ее величества королевы Маргариты? Мне попросту пришлось выкручиваться и обещать что угодно, лишь бы меня не бросили в застенок. Ваши шпионы должны были это понять, особенно учитывая, что до этого я упросил королеву, дабы она посодействовала тому, чтобы ее супруг сделал открытое заявление о начале войны и сообщил об этом английскому королю в личном послании. И Яков пошел на это, отмечу. Он отправил лорда Лайона на континент с письмом к Генриху Тюдору, объявляя о своих намерениях.

— Что? — вскричал Дакр. — Официальный гонец сообщит королю о нападении? Но это же славно! О, сладчайший Иисус! Наконец-то! Наконец наш венценосный Генрих убедится, что все разговоры о войне не простой звук! Он перестанет уповать, что брак с его сестрой удержит Стюарта от союза с французами! Сэр Дэвид, если это так… Но когда это было? Когда Яков решил больше не темнить, а поступить законно?

— Ваши лазутчики должны были поставить вас в известность, когда Майсгрейв встречался с королем Шотландии в Эдинбурге, — с легкой насмешкой заметил Дэвид.

Дакр несколько растерялся, и Дэвид назвал число: это было в День святой Анны, 26 июля.

— Так-так, — кивнул Дакр.

Он стал быстро, широким шагом расхаживать по залу, вращал перстни на руках и говорил, по сути, с самим собой:

— Сейчас у нас День святого Лавранса[54]. Значит, уже прошло достаточно времени, и, учитывая, что у Якова хорошие быстроходные корабли, послание должно было дойти до берегов Франции. Значит, наш король теперь в курсе намерений Стюарта. О, ангелы небесные! Да он уже наверняка отдал наказ собирать армию для помощи Северу. Выходит, нам не придется отступать с боями, мы сможем получить поддержку с юга и попытаемся остановить эту огромную армию. Пятьдесят тысяч человек, вы сказали? Видит Бог, еще ни разу шотландцы не вторгались в Англию со столь огромными силами!

Теперь Дакр, похоже, не сомневался в сообщениях Майсгрейва, но он был еще слишком возбужден, все так же ходил по залу, пока не остановился перед одним из настенных факелов, смотрел на огонь, словно хотел увидеть в пламени блеск копий спешащей на помощь английской армии.

В этот миг дверь распахнулась и в зал быстрым шагом вошел один из рыцарей лорда Дакра. Как и большинство в окружении Хранителя границы, он был в воинском облачении, и, когда опустился на колени перед милордом, его доспехи так и громыхнули. Сам же вошедший склонил растрепанную белокурую голову и стал быстро и негромко что-то докладывать Дакру.

Со своего места Майсгрейв не мог разобрать сказанного, но видел, как только что просветленное лицо Дакра стало меняться. Он стоял возле факела, и было видно, как сошлись к переносице его брови, заходили желваки на щеках, стали топорщиться усы над оскалившимися зубами.

— Гром и молния! — воздел он сжатые кулаки. — Неужели началось?

Вошедший еще что-то говорил. Дэвид даже расслышал, как он упомянул имя шотландского лорда Хоума. И почувствовал, как забилось сердце. Неужели они не успеют? Неужели Яков не стал дожидаться ответа Генриха и ввел войска? И Дэвид с тревогой подумал о Нейуорте, о маленькой Тилли. Потом вспомнил о Мойре, и от волнения за нее у него перехватило дыхание. Успела ли его возлюбленная укрыться в Форд-Касле? Или все еще пребывает в Нейуорте? А он тут… Ему надо срочно возвращаться!

В зал уже входили люди Дакра, все были взволнованы, и среди них был забрызганный грязью воин, который едва держался на ногах. Скорее всего, гонец, который мчался много миль. Дакр подошел к нему и о чем-то переговорил. Потом обратился к собравшимся, объявив, что вчера под прикрытием проливного дождя несколько тысяч шотландцев под командованием Александра Хоума перешли через Твид и стали опустошать английские земли.

«Похоже, Хоум устал ожидать приказа к выступлению», — догадался Дэвид.

Он отступал к двери и слышал, как лорд Дакр отдает приказы и называет имена тех, кто должен немедленно отправиться наперерез отрядам Хоума. И тут Дэвид услышал, как Дакр назвал и его.

— Сэр Дэвид Майсгрейв! Сэр, вы забыли, что у меня есть некие сомнения на ваш счет?

— Милорд, сейчас мой замок нуждается в моем присутствии, как главы и защитника.

— Насколько мне известно, Нейуорт — одна из наиболее неприступных цитаделей в Мидл-Марчез. И он расположен в стороне от движения армии Хоума, который сейчас хозяйничает на Милфилдской равнине близ Вулера. Поэтому вы со своими людьми присоединитесь к отрядам Уилла Балмера, — он положил руку на плечо белокурого рыцаря, первым принесшего сведения, — и будете сражаться под его началом. Только так вы сможете доказать, что ваши обещания Стюарту — всего лишь вынужденная выдумка, как вы меня уверяли.

Дэвид молча поклонился. Он понимал, что другого выхода у него нет и ему придется с оружием в руках доказывать свою верность Англии.

Милфилдская равнина была сплошь покрыта густыми зарослями ракитника, среди которых люди Уильяма Балмера устроили шотландцам засаду. Наблюдая из укрытия за отрядами Александра Хоума, они пришли к выводу, что нападение больше похоже на обычный набег с целью грабежа, а не планомерное наступление шотландской армии. И все же округа была опустошена и разграблена, шотландцы возвращались, отягощенные добычей, отчего их ряды растянулись. К тому же они не имели общего командования, что сделало их более уязвимыми, когда люди Балмера стали обстреливать их из луков и арбалетов, а затем, после начавшейся среди шотландцев паники, стремительно атаковали их. У сэра Уильяма Балмера было всего около тысячи конных лучников и отряды пограничных танов, примкнувшие к нему по пути. Англичане значительно уступали в численности людям Хоума, но действовали слаженно и умело, а главное — внезапно появились перед упоенными легкой победой шотландцами, и те оказались зажатыми в клещи, потерпели сокрушительное поражение, потеряв около трети своих воинов убитыми и ранеными.

Англичане торжествовали.

— Это будет им уроком, как нападать на наши земли! — выкрикивали они, потрясая оружием и трубя в рога.

Уильяма Балмера просто носили на руках. В какой-то момент он высвободился из объятий своих воодушевленных солдат и стал проверять, во что им самим обошлась эта победа. Схватка была жестокой, можно было только дивиться, что для его людей она обошлась довольно малыми потерями. В какой-то момент он увидел сидевшего поодаль Дэвида Майсгрейва. Балмер по наказу лорда Дакра наблюдал за этим рыцарем во время боя и остался доволен им. Он и ранее слышал, что Майсгрейв прекрасный боец, теперь же убедился в этом воочию. Бурый Орел сражался отменно, да и люди его прекрасно проявили себя. И теперь Балмеру надо было выполнить поручение своего лорда, отдав наказ Майсгрейву. Однако когда он приблизился, то не сразу смог заговорить с рыцарем. Тот сидел подле одного из своих людей, держа его голову на коленях, а вокруг стояли ратники-нейуортцы, мрачные и понурые. Уилл Балмер протиснулся между ними и увидел, что раненый воин был еще совсем молодым, пригожим парнем. Его пластинчатая куртка была вся в крови, и по известным каждому солдату признакам, по теням под глазами юноши и белизне его лица Балмер понял, что раненый не жилец.

Дэвид гладил юношу по спутанным волосам и говорил:

— Держись, Эдвин, держись, дружочек. Сейчас мы тебя перевяжем…

— Не стоит, сэр. Я всегда знал, что в Пограничье воины долго не живут. Жаль только, что я не увижу, какой красавицей вырастет наша Тилли. И пусть говорят, что в ней нет ничего особенного, но я-то знаю, что однажды она станет красоткой… Сэр, передайте нашей малышке, что в свои последние минуты я думал о ней. Пусть помянет меня в молитвах.

— Обязательно передам, парень.

Раненый закашлялся, на его губах выступила кровавая пена.

Уильям Балмер удалился, но позже, когда вновь увидел Майсгрейва, читавшего над умершим ратником отходную молитву, снова приблизился.

— Сэр Дэвид, тут неподалеку есть августинский монастырь. Пусть вашего воина отвезут туда для погребения.

— Нет, его похоронят в долине Нейуорта. Я сам прослежу за этим и закажу заупокойную мессу по славному парню Эдвину Питту.

Балмер немного помялся, но, когда их взгляды встретились, сказал:

— Я понимаю, что сейчас вам необходимо съездить в свой замок. Но вам нельзя там долго задерживаться. Ибо у меня для вас есть поручение от лорда Дакра.

— Ого, милорд Хранитель границы уже доверяет мне?

Балмер помедлил, снял шлем и, вытерев свои светлые, мокрые от пота волосы, сказал:

— Я доверяю вам, а это как раз то, что было приказано выяснить, Майсгрейв. И теперь вам надлежит ехать на юг, в Ньюкасл. Когда мы покидали Карлайл, к милорду Дакру прибыл гонец, сообщивший, что командующий английской армией граф Суррей выехал из Лондона и движется туда. Поэтому вам надо гнать коня, чтобы сообщить ему о происходящем. Надеюсь, он поспешит и…

— Суррею под семьдесят, он не сможет двигаться быстро, как бы нам того ни хотелось, — заметил Майсгрейв.

— Тем не менее, преодолев такой путь с юга за столь краткий срок, старик Говард показал, что он еще в силе. И с ним королева Катерина. Они собирают войска, и у нас, возможно, появится шанс остановить армию шотландцев.

Дэвид вытер лицо под поднятым забралом шлема.

— Я понял вас, сэр. Сегодня я переночую и отдохну дома, но уже завтра на рассвете тронусь в путь. И передайте Дакру, что я польщен его доверием, — закончил он с кривоватой улыбкой.

Долина Нейуорта в вечерних сумерках казалась притихшей. Замок высился на скалистом выступе в ее середине, ощетинившись поднятыми мостами и пиками стражей на стенах. Но когда сквозь мглистый вечерний туман дозорные разглядели, что возвращается их отряд, мост стал опускаться.

Дэвид проехал хозяйственный двор, не сразу обратив внимание на то, что сходившиеся к нему люди столь молчаливы. Он решил было, что это из-за гибели всеобщего любимца, юного Эдвина. И действительно, когда стало известно, кого везут завернутым в плащ, мужчины помрачнели, женщины стали плакать. Но при этом они все равно странно поглядывали на своего господина.

— Оливер Симмел ждет вас возле внутренних ворот у поднятой решетки, — сказал кто-то из челяди. — Он очень вас ждет, сэр.

Старый рыцарь и впрямь стоял в арке внутренних ворот. Узнав о гибели молодого Эдвина, понурился, потом произнес, что хорошо, что Тилли сейчас не до того.

— Пусть не спешат сообщать девочке, Оливер, — сказал, спешиваясь, Майсгрейв. — Парень был у нее в любимчиках. А вот отца Дерика надо оповестить. Я хочу, чтобы парня отпели как полагается.

И, еще не выйдя из-под арки ворот, Дэвид взял Оливера за кольчатый рукав и негромко спросил, как Мойра. Отбыла она или еще…

— За ней приехал сам Бастард Герон, сэр, приехал в ту же ночь, как вы отправились к Дакру.

— Слава Пречистой Деве! — вздохнул рыцарь. — Что бы ни говорили о бастарде, но на него можно положиться. Уверен, что теперь леди Мойра в безопасности за стенами Форда. Ибо тут такое происходит… Идем, я все тебе расскажу.

— Погодите, сэр. Сперва я сообщу вам новости.

— Надеюсь, ничего дурного?

Оливер мялся, все еще стоял под аркой ворот, и сквозняк теребил его длинные светлые волосы.

Теперь Дэвид внимательнее присмотрелся к собравшимся вокруг людям. Они все смотрели на него, притихшие и молчаливые.

— Что все это означает?

— Идемте в покои, сэр Дэвид. Я хочу поговорить с вами наедине.

Новость заставила Дэвида онеметь. Грейс мертва. Его супруга леди Грейс была задушена своим верным Клемом Молчуном. Клем нынче в подземелье, он сам не свой от того, что совершил. И Майсгрейву нужно допросить его.

Дэвид молчал. Он сам не знал, что почувствовал, узнав о смерти нелюбимой жены. Сначала это было похоже на облегчение. Но он сразу себя одернул. Стыд так думать! Все же Грейс была его венчанной супругой, хозяйкой его замка и матерью его детей! И теперь он сидел в небольшом полутемном покое, смотрел, как по свече стекает воск, и пытался вспомнить Грейс такой, какой она была, когда они только стали мужем и женой. Поначалу она смотрела на него с холодным недоверием, чуть позже — нежно, а потом стала доверять ему, по-своему любить, требовать его любви в ответ. Видимо, он дурной человек, если так и не смог заставить себя стать ей хорошим мужем. Просто они были слишком разные, каждый ждал от другого чего-то своего в браке, и у них не получалось сблизиться, хотя они пробовали снова и снова… Пока Дэвид не потерял надежду и однажды не смирился с такой супружеской жизнью. И вот Грейс не стало. А он все смотрит на свечу и вспоминает старинную фразу из уроков Алкуина Йоркского[55]: «Как помещен человек в этом мире? Как свеча на ветру…»

И вот свеча погасла. Грейс больше нет.

— Где ее тело, Оливер?

— Мы не знали, когда вы вернетесь сэр, поэтому погребли миледи еще позавчера. Она покоится в церкви Святого Кутберта в долине, где сейчас служат мессу по ней. Там Дерик, ее слуги, ну и наша Тилли. Девочка очень горюет. А убийца Клем, как я уже сказал, в подземелье. Прикажете вызвать его?

— Сначала расскажи мне все подробно, Оливер.

Старый рыцарь был не мастер рассказывать, но все же постарался, чтобы его повествование получилось более-менее складным.

Итак, сразу после отъезда сэра Дэвида Оливер впустил в замок прибывшего в полночь Джона Бастарда, отправил с ним леди Мойру и, после того как проверил стражу на стенах замка, пошел к себе на покой. Ночью все было спокойно, непрерывно шел дождь, в округе стояла тишина, и утром, как обычно, стража сменилась. Да и день начался, как всегда. Оливер, правда, обратил внимание, что старая Эви долго не показывается, но не придал этому значения. Мало ли, убирается в опустевшей комнате леди Мойры, так чего о ней беспокоиться. А потом подняла шум Одри. Дескать, она уже три раза стучала в покои миледи, но та не отзывается. Клем тогда тоже заволновался. Ну а поскольку он пользовался особой милостью леди Грейс, то и решил побеспокоить ее. Но оказалось, что леди нет в опочивальне!

— Видели бы вы, в каком состоянии выбежал из покоев миледи Клем! Мы же, зная, как она ему дорога, больше гадали, куда могла подеваться хозяйка. Она ведь была неподвижная, не ходячая. А тут… как будто бы отправилась расхаживать по замку, никого не оповестив. И самое странное, что так оно и оказалось. Господь сотворил чудо, и она встала на ноги.

Дэвид вздрогнул при этом заявлении, смотря на Оливера во все глаза. А тот продолжал, поведав, что пока они все еще гадали, что означает странное исчезновение хозяйки, вдруг раздались вопли Клема. Они доносились из западной башни, где ранее располагалась леди Мойра. И когда Оливер и охранники поспешили туда, то застали странную картину: старая Эви, сонная и всклокоченная, приподнялась на своей лежанке в углу, а Клем сидел на кровати, где ранее спала Мойра, и, дико завывая, прижимал к себе тело леди Грейс. И кричал, что он не хотел убивать ее, что не ведал, что это она. Он проклинал Мойру, твердил, что она должна быть мертвой, а не Грейс. И все повторял, что не ведал, что убивает свою дорогую госпожу и что он не узнал ее. Он просто хотел убить ту, другую!

Клем был не в себе. Отчаяние и потрясение от случившегося лишили Клема сил, и парни сразу скрутили его, а он даже не отбивался, хотя окажи такой богатырь сопротивление… мало ли скольких уложил бы. Он же плакал как дитя и все твердил, что задушил госпожу, считая, что это проклятая Мойра. А ведь Мойры уже не было в замке, ее как раз той ночью увез Бастард Герон.

Дэвид стал понимать, что произошло, и его пробрал холод.

— Погоди, старина. Выходит, если Клем рассчитывал задушить ночью Мойру, то… страшно сказать… Он собирался сделать это по приказу моей жены?

Оливер кивнул.

— Это всем стало ясно. Но, клянусь самим Небом, у леди Мойры, наверное, сильный ангел-хранитель. Надо же, Герон забрал ее как раз перед тем, как…

Он не договорил.

Дэвид судорожно сжал подлокотники кресла. Грейс… Он давно понял, что она на многое способна, но увечье делало ее в его глазах такой беспомощной. Но, как оказалось, и покалеченная, она таила в себе зло. И Дэвид сильно рисковал, привезя в замок Мойру. А ведь он ни единым намеком не дал понять супруге, что его что-то связывает с гостьей, он сторонился Мойры, пока та жила в Нейуорте, избегал даже смотреть в ее сторону лишний раз. Но Мойра была прекрасна, а Грейс очень ревнива. И действовала через верного Клема.

Последняя мысль вызвала в душе Дэвида еще ряд подозрений. Все женщины, которых он любил и с кем сходился, погибали. Была убита Патриция, его любовница с болот, и их сын Гарольд, отравили и его любовницу Нелл из замка Тонвиль и их малыша Томаса. Последнее дело он хотел расследовать сам, но Генри Элджернон отговорил его, решив препоручить все коронеру. Дэвид помнил, что это было как раз на Рождество, когда Клем Молчун уезжал из Нейуорта якобы за покупками для госпожи. А ведь в Тонвиле Дэвиду поведали, что отравитель — огромный детина, правда, рыжий. Клем же имел светлую, вечно всклокоченную шевелюру. Но если надеть парик… И все же пока Дэвид не желал в это верить. Сказал, что сам переговорит обо всем с верным слугой Грейс. С ее убийцей.

Клем сидел в подземелье под стеной, на руках и ногах кандалы, поникший, мрачный. При свете факела Дэвид видел следы слез на его грязном лице, но взгляд, какой он метнул на Майсгрейва, был исполнен чудовищной ярости.

— Явился, родственничек? — неожиданно обратился Клем к Майсгрейву. — Теперь будешь судить меня? Но знай, строже, чем я осудил себя сам, меня уже никто не осудит. И отныне меня ничего не страшит.

Дэвид просто сидел и смотрел на него. Казалось, Клему не до него, но это было не так. Он стал ерзать, потом тихо выть, ударяясь затылком о стену, твердил, что ему больше не для кого жить, что сам дьявол стоял за его плечом той ночью, когда он накрыл подушкой госпожу и давил на нее, считая, что это проклятая девка Геронов. А как она отбивалась, как отбивалась! Даже попыталась ударить его кинжалом. Зря старалась, лезвие только скользнуло по звеньям его кольчуги, не причинив вреда. А Клем все наваливался, все напирал, пока ее руки не ослабели и она не перестала дергаться, выронив оружие. Но убийца и после этого еще лежал на ней, чтобы удостовериться, что справился наверняка. Как ему в таком мраке было понять, что он убил свою обожаемую Грейс?

Да и откуда он мог знать, что ту, другую, уже увезли? Более того, он и подумать не мог, что Грейс сама отправится в башню, чтобы разделаться с любовницей мужа!

— Ей следовало довериться мне! — стонал Клем сквозь сжатые зубы. — Но ведь накануне я сказал ей, что больше не хочу быть замешанным в этом. Грейс так злилась на меня! А мне просто надо было все продумать. Я каждый раз рисковал, когда уничтожал ваших шлюх и их ублюдков, но так все подстраивал, что никто меня ни в чем не подозревал. Значит, это не такой грех, подумал я той ночью. И понял: Грейс права и нас охраняют невидимые силы. Ты же страшный грешник, родственничек, ты был женат на такой дивной женщине, а путался со всяким непотребьем. Эта ведьма с болот! Ха! Знал бы ты, как легко я смог проломить ее желтоволосую голову. А эта грудастая гусыня из Тонвиля? Глотала отраву, как манну небесную. И все. Грейс могла больше не волноваться. И знала, что никто тебя у нее не отнимет, родич мой Дэвид.

Майсгрейв стиснул зубы, с трудом сдерживая глухо клокочущую ярость. Этот пес убивал его женщин, убивал его детей!..

— Не смей называть меня родственником! — сдавленно произнес он глухим голосом. — Змей ядовитый твой сродник, а не я.

Клем вдруг расхохотался. Странный у него был смех, сиплый, кашляющий.

— А ведь именно змеей ты и считал свою супругу, не так ли, Майсгрейв? Но мне-то она была родной. Все говорили: Перси, Грейс Перси! Какой славный род! Она сама так гордилась, что происходит от этих королей Севера! А о своей матушке и знать не хотела. Но я ее понимал. Потому никогда и не обмолвился, что ее мать была моей сестрой. Мы были двое сирот, когда старый Гарри Перси присмотрелся к моей сестрице Дейзи. И даже дом ей купил, где Дейзи ждала его, когда он наезжал. Мы безбедно жили, пока сестрица не померла. Вот тогда малышку Грейс и забрали в замок Перси. Ну и меня с ней. Слышишь, Майсгрейв, я был дядюшкой твоей супруги. Я был рядом с ней сызмальства, ибо никого у меня больше не было, только она. А когда вы обвенчались… Ты едва замечал меня, но я знал, что мы в родстве.

— Я сказал, не смей называть меня родственником. Да и Грейс никогда не считала тебя родней. Знала она или не знала о том, что вас связывает, но для нее ты был просто ее цепым псом. А ведь ты хороший воин, Клем, мог бы служить и чего-то достигнуть. А ты просто убивал женщин и детей…

— Я бы и тебя убил, если бы она велела! — рванулся в цепях Клем. — Но она любила тебя!.. Ты изменял ей, а она тебя прощала и любила…

Пожалуй, Дэвид хотел бы в это верить. Но понимал — Грейс любила только себя. Даже не своих детей или его, а именно себя. Она считала, что все они должны были подчиняться ей. А если выходило не по ее воле… О, она знала, как мстить. И, отдавая приказы Клему убивать, она все больше погрязала в грехе. Поэтому ее страшный конец был неизбежен. И Дэвид с ужасом подумал, что бы произошло, если бы Мойру не увезли. Этот наивный злодей Клем задушил бы фейри Мойру… И сейчас Дэвид ощутил почти благодарность к этому воющему, опустившемуся человеку, такому непривычно разговорчивому сегодня… По крайней мере, крови Грейс на Дэвиде теперь нет. Ведь случись то, что замыслила его супруга… Дэвид понимал, что, если бы Мойра пострадала, он отдал бы сегодня приказ казнить не Клема Молчуна, а саму Грейс. Ибо сейчас, слушая Клема, он ощущал, как в его душе исчезает даже то светлое, что еще вызывали в нем воспоминания о супруге. Все это таяло в его сердце, меркло, как свет догоравшего на стене факела.

Дэвиду и впрямь пришлось приказать принести новый просмоленный факел. И, закрепив его в стойке стены, он почти спокойно спросил:

— Грейс давно начала вставать?

— Давно.

Клем заерзал на месте, стал рассказывать, что Грейс рассчитывала поразить всех, когда однажды сама выйдет в зал. Ей хотелось, чтобы все поняли, что ее муж был не прав, сторонясь и избегая ее. Говоря это, Клем даже стал посмеиваться. Похоже, этому Молчуну и в самом деле нужно было перед кем-то выговориться, и он почти с охотой поведал, как Грейс сообщила только ему одному, что ее ноги обрели чувствительность, как он растирал их, как помогал ей понемногу подниматься.

— Сначала Грейс ходила только по комнате, я поддерживал ее, но потом она стала ходить сама. Однако я совсем не ожидал, что она окрепла достаточно, чтобы дойти до башни, где жила эта… ваша… Я и помыслить не мог, что Грейс пойдет туда той ночью. Ведь сперва я отказывался убить эту Мойру. Думал — зачем? Девку вот-вот увезут из Нейуорта. Но Грейс настаивала, и я… Обдумать все хотел, так и сказал ей тогда. Одно дело — проломить кому-то голову на пустынных болотах или явиться заезжим торговцем в уединенную усадьбу и, подлив отравы, просто исчезнуть… Но тут, в замке, где любой может заметить… я опасался рисковать. Да и устал я убивать. Сны нехорошие снились… Но оказалось, что мои сомнения были от лукавого. Я обязан был повиноваться Грейс, не колеблясь! Но я промедлил. И тогда она сама… бедная моя… сама решила пойти к ненавистной сопернице. Представляю, чего ей это стоило!.. Она ведь в тот вечер приказала толстяку Лео опоить вашу девку и старуху Эви маковым отваром, думала, что сама справится… раз я отказался. У Грейс и кинжал был с собой. И кто бы догадался, что гостью зарезала увечная госпожа?

Дэвид тоже не мог себе представить, как Грейс выходит ночью из опочивальни. Сказали, что та ночь была дождливой и темной. В такие ночи обитатели замка крепко спят, все, кроме дозорных. Но Грейс неоднократно наблюдала из своего окна, как стражи меряют шагами куртины от башни до башни, и могла определить время, какое ей понадобится, чтобы пройти, пока дозорный будет на другом конце стены. Дэвид вспомнил, как Оливер рассказывал, что на Грейс была только нижняя рубашка и широкий темный плащ. Видимо, она укуталась в него и ковыляла от зубца к зубцу, пока не вошла в покой, где поместили Мойру. Но Мойры там не оказалось. Там было темно, и не совсем оправившаяся от увечья женщина наверняка очень устала, преодолев такое расстояние. И она просто опустилась на опустевшую лежанку — в усталости, в отчаянии или в растерянности…

Клем вновь стал давиться рыданиями. И опять заговорил, повторяя, что он не отказывался исполнить приказ госпожи. Просто продумал все и ждал часа, когда можно будет взяться за дело, не вызвав подозрений. Откуда ему было знать, что Мойра уже покинула Нейуорт? Оливер, когда хотел, мог провернуть дело так, что и звука не услышишь. Да и не следил за ним Клем. А под утро, когда дождь уже прекратился, он проснулся, как и намеревался изначально, и, решив, что сейчас самое время действовать, тихо вышел. Страж на стене как раз отошел, и Клем неслышно поднялся по лестнице…

Он готов был говорить об этом снова и снова.

— Там было темно, но я слышал, как похрапывает на лежанке старуха Эви. У стены, где стояло ложе той, другой, не доносилось ни звука. Тьма такая была… Я тихо скользнул к ложу, и тут она зашевелилась. Говорю же вам, как мне было различить в такой-то тьме, что это Грейс!

— Довольно! — Дэвид поднялся. — Ты совершил очередное преступление по воле моей покойной супруги, но она же и пострадала за свои злодеяния. Вы оба преступники. И все-таки мне жаль, Клем, что столь толковый воин, как ты, на рассвете умрет в петле. Молись, если ты еще можешь. Я прикажу, чтобы тебя посетил капеллан Дерик и ты мог покаяться.

Он выходил и слышал, как Клем сквозь рыдания и смех выкрикивал, что Дерик побоится к нему идти. Что этот лизоблюд будет опасаться смотреть в глаза человеку, который, в отличие от самого капеллана, до конца оставался верен своей госпоже.

«У бедняги, похоже, помутился ум. Он полностью спятил, и казнить его — это, по сути, проявить милосердие. А ведь в нынешних обстоятельствах каждый воин на счету, — подумал Майсгрейв и тут же отбросил эту мысль: — Но не этот».

А еще он подумал, что сейчас пойдет в своей дочери Матильде. Ребенок пережил такое горе, и отцу необходимо побыть с малышкой. Надо проследить, чтобы никто не сообщил девочке, что ее мать сама повинна в случившемся.

При мысли о Тилли Дэвиду стало немного легче. Вздохнув, он возблагодарил Бога, что Мойра нынче в безопасности. И подумал, что теперь он может начать строить планы.

Но нет. Его ждут совсем другие дела и обязанности. Еще ничего не окончено, и одному Всевышнему ведомо, что их ждет.

Глава 9. Прекрасная дама и король

В ночь, когда от Геронов приехали за Мойрой, ее с трудом удалось разбудить. Женщина была такой сонной, что едва смогла встать — ее клонило в сон и она почти не отдавала отчета, что происходит. Собиравшая ее в путь Дженни что-то ворчала, мол, вон и Эви дрыхнет, как сова в полдень, а могла бы и помочь со сборами. Да и с самой леди Мойрой что-то неладное. За ней родич приехал, можно сказать, родной дядюшка, а она насилу разлепила глаза при этом известии. Но ей ведь надо поторопиться, чтобы они успели тайно покинуть замок. «Почему тайно?» — вяло подумала Мойра.

Она непрестанно зевала и пыталась собраться с мыслями. Итак, она сейчас встретится с первым из представителей рода Геронов, к которому принадлежит по праву рождения. Но не мог бы он приехать под утро, чтобы она могла немного поспать?

Правда, когда они спустились под дождь и старый Оливер укутал ее своим плащом, она наконец-то заставила себя улыбнуться. Славный все же человек этот однорукий рыцарь. Мойра сдружилась с ним, пока гостила в Нейуорте. Его радушие и доброжелательность нашли живейший отклик в душе молодой женщины, даже жалко было расставаться с ним. И она, пожалуй, будет скучать по Нейуорту, по его обитателям, по славной малышке Тилли с ее интересом ко всему неизведанному, по старой ворчунье Эви, по Дженни и ее веселому супругу Эрику, который почти каждый вечер вызывал жену из покоев гостьи, и они целовались на ступеньках винтовой лестницы, ведущей в башню. Да и толстяк Лео, местный повар, который кормил ее всякими лакомствами, такой забавный. А Дэвид… Мойра чувствовала все это время, как он напряжен из-за того, что она в замке, где обитает его супруга. Пожалуй, теперь ему станет легче. А еще Мойра вдруг ощутила, что и сама испытывает облегчение оттого, что уедет и не будет постоянно чувствовать на себе взгляд его покалеченной жены. Мойра не единожды ощущала его, когда выходила во двор или прогуливалась по куртинам стен. Грейс наблюдала за ней из своего окна, и Мойра готова была даже злиться на нее… если бы не понимала — леди Грейс Майсгрейв в своем праве. Эта женщина совсем не такая, как Нан Маккензи, покладистая и с готовностью переложившая бремя супружеских обязанностей на молодую любовницу мужа. Грейс, даже став калекой, будет бороться за супруга. Значит, она им очень дорожит, поняла Мойра. Сама же она должна забыть о том, что связывало ее с рыцарем Пограничного края, если желает благополучия любимому. Но у нее есть утешение — его дитя под сердцем. С этим она и уедет.

Но этой дождливой ночью, когда Мойра вошла в сторожку у внешних ворот и при свете факела приблизилась к своему новоявленному родственнику, она усомнилась, что новая жизнь придется ей по душе. Ибо перед ней был настоящий бандит — с перебитым носом, кривоватой усмешкой, по-волчьи пристальным взглядом светлых прищуренных глаз. Его изможденная и почти устрашающая наружность, а также потрепанный плащ и дубовая рукоять меча за плечом явно указывали, что род его деятельности не принадлежит к числу благородных или прибыльных. А его голос, низкий и хриплый, напоминал рык зверя.

— Так вот ты какая, малышка Мэри, отродье легкомысленного Уолтера Керра, — неожиданно помянул он соблазнителя Элен Герон.

Мойра вскинула подбородок, высокомерно взглянув на этого родственника, невесть откуда прибывшего из мрака дождливой ночи. Дядюшка — так, кажется, называла его Дженни. Сонная Мойра была слишком вялой, чтобы о чем-то говорить с ним, да и, сказать по правде, не знала, как держаться. Он же хмыкнул, все так же откровенно разглядывая стоявшую перед ним незнакомку, закутанную в плащ.

— Клянусь преисподней, ты, малышка, и впрямь чем-то походишь на нашу красавицу Элен. Ну да не мне в этом разбираться. Если ты самозванка, матушка Ависия сразу тебя раскусит. И тогда даже заступничество Майсгрейва не избавит тебя от праведного гнева Геронов из Форд-Касла.

— Попридержи язык, бродяга! — прикрикнул на него Оливер и даже погрозил крюком, выставив его перед самым носом Бастарда, отчего тот, по-прежнему улыбаясь, все же отступил. — Твое дело — доставить леди куда велено, парень. Остальное не твоя забота!

Мойра пыталась сосредоточиться и подавить зевоту. Однако остатки сонливости окончательно сошли с нее позже, во время бешеной скачки в темной, сырой ночи.

О, это было нечто! Бастард и его маленький отряд из шести спутников выехали из ворот замка под дождем и сразу взяли в галоп. Мойра сидела позади этого странного родственника, вцепившись в его пояс, но он и не думал щадить ее. Очень скоро от бешеной скачки бедра Мойры заныли, но она продолжала цепляться за своего спутника, опасаясь слететь, ибо ее везли по неровной земле и каждый поворот был чреват падением. Но самого Бастарда, похоже, подобная езда только веселила. Он уверенно ехал сквозь мрак, словно был наделен глазами зверя. При этом он посвистывал, гикал и, лишь когда почва под копытами неутомимых лошадей стала зыбкой и влажной, все же несколько умерил прыть скакуна.

— Что, не по нутру тебе такая езда, малышка? А ведь моя сестрица Элен была отменной наездницей и носилась по нашим склонам и оврагам, как отъявленная сорвиголова. Даже странно, что она не обучила тебя мастерству бешеной скачки, — заметил он.

Мойра молчала. Похоже, этот Бастард даже не мог представить, что в той нищете, в которой жила мать Мойры, сама мысль о поездке верхом могла показаться нереальной. Но объяснять ему что бы то ни было она не стала. Да он и не нуждался в объяснениях. Они теперь продвигались по узкому ущелью, где царил полный мрак, и Бастард почти весело заявил, что он и с закрытыми глазами знает тут каждую выбоину на тропе, каждую гать среди топей, каждый овраг и пещеру. И добавил с гордостью: немало скота он угнал через эти непроходимые ущелья и от одного упоминания его имени взвоет любой житель по ту или эту сторону границы.

«Если мои новые родственники все такие, то понятно, отчего матушка решила к ним не возвращаться», — подумала Мойра, по-прежнему не отпуская пояс своего спутника и заметив, что даже под дождем от него исходит запах давно не мытого тела.

Дэвид обещал ей защиту родни, но пока Мойра не представляла, как уживется среди них. Героны были местной воинственной знатью, ненавидевшей шотландцев, она же была наполовину шотландкой, да еще ей предстояло оповестить родню, что она, незамужняя, носит под сердцем дитя. Как ее примут с таким довеском? И что она сможет сказать в доказательство родства с ними, кроме того, в чем убедил ее Дэвид Майсгрейв? Насколько бы ей было спокойнее, если бы он сам привез ее к Геронам. Но в нынешнее тревожное время у Дэвида были другие обязанности, и она это понимала. И все же… Мойре захотелось заплакать, но какой от этого толк? И она заставила себя собраться. Пусть сейчас она испугана и утомлена, но она не наивное дитя. И ей еще предстоит побороться за себя и своего ребенка. О котором она даже не посмеет сказать, кто его отец.

Они продолжали ехать. Крепкие приграничные лошади шли уверенно, словно не ведая усталости. И все же в какой-то момент Бастард велел сделать привал, чтобы они передохнули. Сам же спешился и отошел в сторону. Мойра осталась сидеть на лошади, стараясь не обращать внимания на Бастарда и его людей, которые с полнейшим равнодушием к ее присутствию стали пускать струйки, почти не сходя с тропы. Но потом они все обступили ее, как будто пытаясь рассмотреть в темноте. Мойра поежилась и окликнула Бастарда:

— Эй! Сэр Джон, позвольте обратиться к вам. Хотелось бы узнать, как долго еще нам ехать?

К ее удивлению, спутники ее предполагаемого родственника разразились смехом.

— Сэр Джон, а сэр Джон! Давно тебя так никто не величал, Бастард. Ты, оказывается, вельможный рыцарь, а мы все обращались к тебе попросту — приятель да приятель.

— А ну, умолкните! — резко осадил их предводитель, приближаясь и поправляя перевязь, на которой висел меч. — Я все же из Геронов, и у меня есть свой надел земли и башня. Так что малышка все верно сказала.

— Да только ты туда и носа не смеешь показать после того, как был объявлен вне закона!

— Ну, это мы еще посмотрим. Небеса вняли моим молитвам, и тут не сегодня-завтра должна разразиться настоящая война. А в такие времена парни, подобные мне, очень даже в цене. И пусть я буду брюхат, как Папа, если не смогу использовать свой шанс во время этой потасовки.

При этом он достал из чересседельной сумки флягу и сделал несколько глотков. Подумав, протянул ее женщине. Мойра приняла и тоже отпила. Не вино, не виски, даже не асквибо, каким подкрепляются горцы в пути. Просто эль, да еще далеко не самый лучший.

Она сразу вернула флягу Бастарду, но тот словно застыл, глядя на нее в темноте.

— А вы ведь левша, малышка. Надо же… Может, в тебе и впрямь течет кровь Керров?

Он взял флягу, вернул ее на место, а потом все-таки стал отвечать, положив руку на поводья переступавшей под ней лошади:

— Голубушка, вы интересуетесь, как долго нам еще ехать? Если заметили, дорога уже пошла под уклон. Нам придется миновать заросли среди болотистой низины, потом начнут попадаться небольшие селения. А там и переправа через реку Тилл. Нас там будут ждать люди из Форда, которым я должен передать вас. Ну а от переправы к замку Геронов уже рукой подать.

И добавил с неожиданным почтением:

— Не волнуйтесь, миледи, дальше дорога станет лучше, и уже через пару часов вы будете греться возле камина в большом зале нашего родового гнезда!

Все так и вышло. Ее ожидали, но сам Бастард перед тем, как уехать, любезно распрощался со спутницей:

— Если вы и впрямь дочь красавицы Элен, то мне приятно, что именно я проводил вас в вотчину нашего рода. Конечно, я бастард, но Элен я помню так хорошо, словно мы еще вчера охотились с ней на кроншнепов среди пустошей. И когда она исчезла… Рассказывал ли вам Дэвид Майсгрейв, что именно я отомстил за нее проклятым Керрам? За что и впал в немилость… Так-то.

— Матери было бы приятно узнать, что за нее отомстили, — негромко сказала Мойра. — Но, увы, она уже в лучшем мире.

— Светлая память моей дорогой сестренке, — вздохнул Бастард. — Эх, племянница, хотел бы я, чтобы у нас было больше времени для разговора по душам. Ну да ладно… Как-нибудь нагряну в Форд, когда обстоятельства изменятся, и тогда вы мне все расскажете про Элен.

— Там, где она жила, ее все называли Норой, — заметила Мойра.

— Ну, Норой так Норой, — отмахнулся он. — Но при крещении ее нарекли Элеонорой. Это мы звали ее Элен — за редкую красоту. Как Елену Прекрасную, из-за которой разгорались войны. Из-за нашей Элен тоже разгорелась война Геронов с Керрами. Впрочем, давно это было. А то, что вы тут… Похоже, вы и впрямь наша, если ни разу не пожаловались на трудности в пути. Элен была такая же терпеливая. Да и похожи вы на нее. Так мне кажется, — закончил он, повыше подняв фонарь у входа в башню.

То, что Мойра похожа на мать, подтвердила и хозяйка Форд-Касла Ависия Герон. Старая леди спустилась в холл замка, где, растерянно озираясь, стояла Мойра. Так как время было уже на исходе ночи, Ависия Герон пришла из спальни и теперь стояла, кутаясь в бархатную, подбитую рыжей лисой широкую накидку. Она жестом велела прибывшей женщине приблизиться к свету горевших на столе свечей и, приказав кому-то приподнять шандал, какое-то время с интересом разглядывала ее. Мойра сочла уместным отвесить ей поклон.

— Миледи Герон.

Та молчала, и Мойра, в свою очередь, стала ее разглядывать. Так вот какова ее бабушка, мать Норы. Невысокая, прямая и властная. Несколько седых прядей выбились из-под ночного чепца и висели вдоль щек, лицо было морщинистое, желтоватая кожа туго обтягивала выступающие скулы, подчеркивая впадины под ними, но ровный точеный нос и ясные голубые глаза указывали, что некогда она была очень хороша собой.

Леди Ависия поначалу смотрела на Мойру подозрительно, даже как будто враждебно, но потом глаза ее расширились, она нервным движением стянула мех у горла.

— О, благостное небо! Да тут не может быть никаких сомнений. Это она, наша малютка Мэри! Дочь моей дорогой Элеоноры!..

И, сухо зарыдав, она шагнула к гостье, сжала ее холодные пальцы своими маленькими морщинистыми руками.

Мойра чувствовала себя растерянной и смущенной. Сама она никогда не считала, что похожа на мать, хотя Дэвид говорил, что в ней видна порода Геронов. Да и этот Бастард, кажется, тоже заметил это… Но все же…

— Мать называла меня Мойрой, — только и нашлась что сказать молодая женщина.

Старуха лишь затрясла головой, не в силах вымолвить ни слова. Ее пошатывало, и кто-то из слуг поднес ей кресло. Старая дама опустилась в него, все еще не выпуская рук Мойры из своих, смотрела на нее снизу вверх, и Мойра видела, как из ее глаз потекли слезы. Надо же, несмотря на свой небольшой рост, она показалась Мойре такой властной и сильной, а тут вдруг расплакалась… В сердце у Мойры внезапно проснулась удивительная нежность к этой женщине, она присела у ее ног и молча смотрела на плачущую хозяйку замка.

Та наконец совладала с собой.

— Последний раз я видела тебя, Мэри, еще совсем малышкой. Элен приезжала к переправе через Твид, дабы показать тебя нам. Приезжала тайком от Керров, ибо ее соблазнитель Уолтер запрещал ей общаться с родней. И что она нашла в этом шотландце, если все забыла ради него! Но он не оправдал ее любви. Люди рассказывали, что он обращался с ней пренебрежительно, даже избивал. Но в ней была кровь Геронов, и она отплатила ему за унижение, собственноручно отрубив мерзавцу голову. Керры были в ярости! О, как же они ее искали! Даже сюда посмели явиться, однако уехали ни с чем. Элен не вернулась в Форд, но поступи она так, клянусь честью, мы бы не выдали ее ни за что! Но она… Она пропала без вести, и мы винили Керров в ее гибели. О, что с тобой, девочка? — произнесла старая леди, когда Мойра вдруг ахнула и залилась плачем.

Мойра же рыдала, оттого что теперь, когда старая леди поведала, как погиб ее родитель, она окончательно убедилась, что рассказы Норы полностью совпадают с тем, что говорит эта женщина. Итак, она все же попала в родовое гнездо своей матери. Через столько лет!

Мойра вытерла слезы и произнесла:

— Она всегда говорила мне, чтобы я страшилась влюбиться, как некогда влюбилась она сама. Нора ненавидела саму любовь, она ненавидела то, что ей пришлось пережить. И всю оставшуюся жизнь она жила с чувством вины перед вами за то, что не послушалась своих родных, а пошла за тем, кого выбрало ее сердце.

— Что сейчас говорить об этом, девочка моя. Теперь ты с нами, и я рада принять тебя, как была бы рада принять и ее саму. Когда Майсгрейв написал нам о тебе, он упомянул, что Элен уже нет в живых. Как она умерла?

Мойра призналась, что ее не было рядом с матерью, когда та покинула сей мир.

Тут к ним из полумрака зала приблизился худой высокий священник и довольно резко спросил:

— А есть ли у вас что-нибудь, что могло бы подтвердить, что вы дочь Элен? Ладанка или перстень, который бы указал, что женщина, которую вы называете матерью, из клана Геронов.

Мойра смотрела на него с легким недоумением. Леди Ависия пояснила:

— Это мой младший сын Оданель. Вернее, мне бы следовало сказать преподобный Оданель, ибо он отдан Церкви и вот уже десять лет является рукоположенным священником при обители Девы Марии в Ньюкасле.

Священник Оданель продолжал рассматривать Мойру и хмурил темные брови. Они контрастно смотрелись на его бледном лице, особенно в сравнении с голубыми глазами и гладко начесанными на лоб короткими светлыми волосами. Черты лица были тонкими, хотя и помеченными оспой, а взгляд внимательным и даже непримиримым. А еще Мойра подумала, что он похож на разбойника Джона Герона.

— Вы расслышали мой вопрос, девушка? — переспросил священник. — Разве мать не передала вам ничего такого, что бы вы могли предоставить ее родне в качестве доказательства?

Мойра только развела руками. Сказала, что если у Норы и оставались какие-то ценности после того, как она бежала на север, убив своего соблазнителя, то она наверняка расплатилась ими за то, что ее взяли на судно, идущее на Оркнейские острова. После убийства Уолтера беглянка очень страшилась погони, поэтому нигде не задерживалась. Ею владело лишь одно желание — исчезнуть, скрыться от мести Керров. Ну а потом, уже став женой рыбака на острове Хой, она жила в такой нищете, что даже подумать странно, что ее мать могла сохранить какую-то ценность, когда у них бывали ужасно голодные зимы, а ее ослабевшие от голода дети умирали один за другим.

Леди Ависия была поражена.

— Моя дочь — и в нищете? Такая гордячка и щеголиха… в нищете?

Мойре было трудно представить мать, ту изможденную, часто хворавшую женщину, щеголихой. Но вот гордость у нее была. Ее уважали, хотя она была чужачкой, а таких на острове не очень любили, даже несмотря на то, что Нора прожила там много лет.

Брат Оданель слушал Мойру с неким сомнением, но все же бедствия, о каких поведала Мойра, произвели впечатление и на него.

— Лучше бы она вернулась к нам в Форд, — произнес он наконец. — А ты, Мэри…

— Мать называла меня Мойрой, — не удержалась молодая женщина. — О, вы не понимаете! Оркнеи — это забытая Богом земля, и, находясь там, трудно представить, что где-то живут Керры или Героны, с которыми она была некогда связана. К тому же она так страшилась мести, что даже скрывала от меня ваши родовые имена. Это позже, после того как я поведала обо всем Дэвиду, он сопоставил мои слова с тем, что знал об убийстве одного из Керров. И догадался, кем я могу быть на самом деле.

— Майсгрейву нетрудно было предположить подобное, если многое сходилось. К тому же не он брал чужого человека в свой род, — все еще сомневался Оданель.

— Да ты только посмотри на девушку, сын! — всплеснула руками леди Ависия. — Разве ты не видишь, что она наша? И какой смысл Майсгрейву везти нам ее через всю Шотландию, если не для того, чтобы вернуть птенца в гнездо. Он сделал доброе дело для Геронов!

— Я просто отметил, что эта женщина назвала рыцаря из Нейуорта по имени, — опустил на миг глаза Оданель. И вдруг спросил: — Вас что-то связывает с Майсгрейвом? И, простите, я обратил внимание, что ваши волосы очень коротко подстрижены. Вы беглая монахиня?

— Нет, я не вступала в обитель, хотя одно время Дэвид Майсгрейв считал, что так для меня будет лучше. Но, видите ли, я беременна. Меня бы не приняли ни в один монастырь, учитывая, что я жду ребенка.

Она решила сразу им все сказать. Захотят — они ее примут и такой. Нет — она попросит их вернуть ее в Нейуорт. К человеку, которого она называла просто по имени.

Похоже, от ее признания они и впрямь опешили. На несколько мгновений повисла напряженная пауза. Но потом леди Ависия поднялась с кресла.

— Вот что, Мэри моя… Прости, девочка, но мне еще трудно привыкнуть к твоему гэльскому имени Мойра и я буду звать тебя так, как тебя нарекли при крещении. Сейчас, Мэри, ты пойдешь отдыхать. Завтра утром, когда ты поспишь и осмотришься, мы еще поговорим обо всем. Оданель, посвети своей племяннице и проводи ее в опочивальню.

Мойра шла, опустив голову, в душе благодаря свою бабушку за такое снисхождение. Оданель же был строг и молчалив, но когда у входа перед дверью он передавал ей свечу, вдруг воскликнул:

— О, вы левша!

— Бастард Герон тоже это отметил.

Оданель потоптался на месте, что-то говорил, что Керры известны тем, что многие из них леворукие. Да и мать права, говоря, что Мойра похожа на Элен. И он даже поцеловал Мойру в лоб, напоследок сказав, что почти убежден, что она не самозванка.

Кажется, принятие в семью состоялось.

Мойра была так потрясена и утомлена, что почти не помнила, как разделась и легла в постель.

Но утром, когда к ней пришла леди Ависия и приказала служанкам снять ставни с окон, Мойра огляделась и поняла, что ее родственники весьма состоятельные люди. Ибо ложе, на котором она спала, было не хуже резной кровати с пышным балдахином, имевшейся у нее в Эйлен-Донане, половицы были покрыты пестрым тканым ковром, кресла и сундуки вдоль стен украшала затейливая резьба, а на стене напротив камина висел яркий гобелен с вышитой на нем сценой псовой охоты.

— Это покои моей невестки Элизабет, — сказала старая леди, заметив, как озирается Мойра. И добавила с осуждением: мол, невестка сбежала под защиту укреплений Йорка, едва стали ходить слухи о возможном вторжении шотландцев. — Я не стала ее удерживать, — сурово поджала губы Ависия. — Но у нас на севере обычно так не поступают. Вон даже эта капризная Грейс Майсгрейв не бросила Нейуорт, когда в стране стало тревожно. А наша Элизабет… забрала мою маленькую внучку и сбежала. Даже свои многочисленные наряды оставила. Но это и к лучшему. Думаю, они придутся тебе как раз впору и ты выйдешь сегодня к столу как истинная Герон.

Наряды сбежавшей леди Элизабет и впрямь подошли Мойре. Старая госпожа сама следила, как и во что одевают ее внучку. Для Мойры приготовили рубаху из тонкого белого льна, тонкого плетения чулки и башмачки из оленьей кожи с широкими модными носами. Потом на нее надели фижмы — своеобразный каркас, какой Мойра никогда раньше не носила, но который придавал пышность юбке, которую натянули поверх него. Юбка была из светло-золотистой парчи, к ней присоединялся такого же цвета лиф, и все вместе это называлось кирлт — нижнее платье. Затем сверху надели шуршащее темно-синее верхнее платье, на рытом бархате которого проступали крупные замысловатые узоры, а его верхняя юбка расходилась спереди разрезом, чтобы можно было любоваться золотистой парчой нижнего кирлта. Рукава платья расширялись колоколом, их откидывали за локти, и они были пышно подбиты светлым мехом северной лисы.

— И, конечно, мы должны скрыть твои короткие волосы, — заметила старая леди. — Не хочу, чтобы кто-то сплетничал по поводу того, что моя внучка ходит стриженная под мальчишку.

Шапочка койф, тоже из золотистой парчи, покрыла светлые кудряшки Мойры, а сверху еще водрузили нарядный гейбл леди Элизабет. Это был чисто английский головной убор, Мойра никогда не видела таких в Шотландии: сверху он имел сходство с щипцом двускатной крыши, а по бокам вдоль лица спускался двумя украшенными богатой вышивкой лентами, достигавшими груди. К наряду еще прилагались бусы, броши, кольца, а также роскошный пояс из чеканных пластинок с цветными каменьями, длинный конец которого спускался спереди почти до колен и заканчивался крупной подвеской ювелирной работы, заключавшей в себе ароматические шарики, — при каждом движении они так и благоухали лавандой.

Мойра с удовольствием рассматривала себя в овальное металлическое зеркало, поворачиваясь то одним боком, то другим. Ее совсем не смущало, что она одета в чужую одежду, тем более что все было вычищено и проветрено и лишь легкий аромат духов прежней хозяйки указывал, что некогда эти богатые наряды носила другая женщина.

Леди Ависия с восхищением смотрела на свою великолепную внучку. Синий бархат придал особый голубоватый оттенок прозрачным глазам Мойры, голова держала расшитый гейбл легко и грациозно, словно носить столь громоздкий головной убор ей было так же привычно, как ранее накинутый на волосы шотландский плед.

— Наверное, ты, бедняжка моя, ранее и не ведала о таком богатстве, — заметила леди Ависия.

Мойре пришлось признаться, что когда она сожительствовала с вождем клана Маккензи, то ее покровитель ничего не жалел для нее и ей всегда привозили городские наряды из Эдинбурга, так что она носила и бархат, и шелка, и украшения, как у настоящих дам при дворе. Леди Ависия тут же спросила, была ли обвенчана Мэри с этим диким шотландцем? И стушевалась, узнав, что ее внучка жила с ним в так называемом шотландском браке, когда до алтаря дело не доходит.

— Мы поговорим об этом позже, — остановила признания Мойры старая леди, взмахнув рукой и покосившись на прислушивающихся к ее речам служанок. Но сама не удержалась: — Как это неловко, клянусь верой! Родственница самих Геронов — а этот дикарь не удосужился повести ее под венец.

Мойре даже стало обидно за старину Гектора Роя, и она с достоинством заметила, что в шотландском Нагорье вождь Маккензи слыл одним из самых влиятельных мужей и его зéмли — это по сути маленькое королевство, где власть вождя значит даже более, чем приказы Якова Стюарта. К тому же ее мать Нора сама настояла на том, чтобы дочь уехала с Островов с Гектором Роем и стала его женщиной, и благословила ее на такое сожительство. Однако леди Ависия не желала об этом слушать.

— Я лишь понимаю, что из-за безрассудства Элен тебе многое пришлось претерпеть, дитя мое. Но теперь все это в прошлом. Ты наша, ты дома и отныне под нашей защитой. Даже если родишь тут дитя от своего шотландца. Ведь это он отец твоего ребенка?

Мойра опустила глаза. Ей не хотелось лгать бабушке, но и сознаться, что она сошлась с Дэвидом Майсгрейвом, не спешила. В конце концов, однажды… Но пока лучше об этом молчать, чтобы не создавать трудности между кланами Геронов и Майсгрейвов. Как поняла Мойра, тут понятия чести не пустой звук.

За трапезой леди Ависия представила собравшимся домочадцам свою внучку. И даже, к удовольствию молодой женщины, назвала ее гэльским именем Мойра. При этом сидела подле нее за высоким столом, следила, чтобы внучке подавали лучшие яства, старалась представить ей каждого из слуг и служилых людей Форда. А еще через пару дней в Форде все только и говорили о набеге Александра Хоума. Упоминали о разорении селений, погибших людях и угнанном скоте. Говорили и о защите замка Форд. Многих возмущало, что молодая хозяйка Элизабет Герон забрала с собой в Йорк немало крепких воинов, какие так нужны сейчас в самом замке. Обычно для обороны Форда хватало сотни ратников, но теперь им придется туго, учитывая, что еще предстоит принять немало окрестных беженцев.

— Мы будем молиться, чтобы наш дом не пострадал, — поднялся со своего места Оданель Герон. — Не единожды Форду приходилось выдерживать набеги северян. Надеюсь, что наши укрепления, а также стойкость защитников Форда укроют нас от неприятеля и на этот раз. Я уповаю на то, что вскоре и помощь подойдет.

Священник Оданель решительно взялся следить за обороной замка. Леди Ависия позже говорила Мойре, что ее младший сын всегда был смел и тверд в своих решениях и это ему надо было стать главой родового гнезда Геронов, а не старшему сыну Уильяму. Тот был просто святой миротворец, он даже с извечными врагами Геронов из замка Итал сумел поладить, но смиренно склонил голову, когда по приказу короля его отправили в Эдинбург как пленника.

— Я не ожидала от моего первенца такой покорности, — сокрушалась леди Герон, когда они с Мойрой поднялись на стены и старая леди принялась показывать внучке укрепления. — Уильям мог бы отсидеться в Форде или укрыться в болотах, как Бастард Джон, — с некоторой обидой говорила она. — Я советовала это Уиллу, но он был послушен воле короля. Ох, словно и не моя с Роджером кровь течет в его жилах! — стукнула она кулачком по зубцу парапета. — Уж мой муж никогда бы не позволил заковать себя в кандалы и отправить к шотландцам. Да и Оданель такой — он сразу же приехал в Форд, узнав, что тут неспокойно. Вот кто пошел в отца. Но Оданель — младший из моих выживших сыновей, и мы решили отдать его Церкви. Однако, клянусь верой, даже Бастард Джон более достоин владеть Фордом, хотя и не я его родила. Но я воспитывала Джонни сызмальства и люблю его, как и родных детей. Видит Бог, на этого разбойника я всегда могла положиться. Поэтому именно его и отправила за тобой в Нейуорт. Такого бойца, как наш Бастард, еще поискать, а округу он знает лучше кого бы то ни было. И я уверена, что, если понадобится помощь, наш Джон будет тут как тут.

Она говорила это, уверенно перешагивая через груды булыжников и каменных ядер, приготовленных на стене у бойниц для отражения нападения. При этом тяжелые юбки словно и не тяготили ее, а вот Мойра то и дело спотыкалась, приподнимая каркас юбки, — ох, как же неудобна эта английская мода! Однако при этом Мойра задавала бабушке вполне уместные вопросы об обороне, и та с охотой отвечала ей, указывая то на мощные решетки у ворот, то на поднятые надо рвами тяжелые мосты и уверяя, что Форд нынче надежен как никогда. Это ее уже почивший супруг Роджер Герон позаботился о его обороноспособности, да и Уильям, хоть и слыл миротворцем, уделял немало внимания укреплениям Форд-Касла.

Однако, на взгляд Мойры, замок был уязвим. Она помнила окруженный стенами Эйлен-Донан, находившийся на острове среди вод залива, и другие крепости Маккензи, угрюмые и неприступные среди горных отрогов, как и помнила Нейуорт, возвышавшийся на скале подобно орлиному гнезду. Нейуорт был не столь богатым, как замок Геронов, однако его расположение на возвышенности делало его неприступным, в то время как мощный Форд стоял на вершине пологого холма и подобраться и окружить его не было бы особой трудностью для нападавших. Только сами постройки, мощные четырехугольные башни с узкими бойницами и зубчатым парапетом, окружавшие внутренние дворы замка, могли служить ему защитой.

Оданель порой подходил к женщинам и сообщал новости. Он считал, что появление в английских владениях Хоума с его головорезами было скорее набегом, чем началом военных действий. По крайней мере, лорд Хоум не нападал на укрепленные цитадели, а в основном грабил селения и угонял с пастбищ скот. А потом пришла и благая весть: английские защитники, присланные новым Хранителем границы Дакром, напали на разбойников Хоума и так потрепали их, что те унеслись к себе за границу, потеряв немало павших, все захваченное добро и оставив в плену десятки своих людей.

По поводу разгрома набежчиков Хоума в Форд-Касле было всеобщее ликование. Оданель велел открыть бочонок, и всех, даже укрывшихся в замке беженцев-крестьян, угощали сладкой мальвазией в честь победы английского Святого Георгия над шотландским покровителем Эндрю[56]. Недоброе для шотландцев начало кампании! Может, они одумаются и поймут, что англичане не уступят им и пяди своей земли? За это пили все. Причем Мойра пила вместе со всеми. Силы небесные, она уже чувствовала себя англичанкой!

Но потом стали приходить отнюдь не радостные вести: сильная шотландская армия взяла в осаду приграничный замок Норхем. Этот замок считался неприступным, его недавно внушительно укрепили, и все надеялись, что подобный «орешек» будет не по зубам северянам и они надолго там застрянут, пока не подоспеет подмога. Но все оказалось куда хуже, чем англичане смели надеяться. Норхем был обстрелян из огромных пушек, какие прибыли вместе с королем Яковом, и после продолжавшегося шесть дней штурма его башни рухнули и замок был взят. Шотландская армия перешла через Твид и двинулась по английской земле!

Говорили, что силы короля Якова огромны — многотысячное войско, мощная артиллерия, конники, пехота, дикие орды прибывших с Нагорья катеранов.

— Я не верю, что этот любитель турниров Стюарт сумел собрать такую огромную армию! — заявила леди Ависия. — У страха глаза велики. Я подожду, какие вести придут от нашего Бастарда. Он не будет зря пугать нас, он скажет все как есть!

Но от Джона Бастарда не было известий. Мойра втайне надеялась, что в такой ситуации получит весточку из Мидл-Марчез от Дэвида. Не мог же он не знать о происходящем? Или она ему теперь не нужна, он спокоен за нее, зная, что она с родней в укрепленном Форде? Мойра старалась гнать подобные мысли. Дэвид — воин, он сейчас заботится о своем замке, своих владениях и своих людях. Но ведь и она ему не чужая… Мойра страшилась спросить о Дэвиде у Геронов, но часто прислушивалась к тому, что говорили прибывшие в Форд беженцы. Они были явно напуганы, хотя и полны решимости обороняться. Леди Ависия рассказывала, как когда-то давно Форд был разрушен королем Робертом Брюсом, а его гарнизон вырезан. И Мойра начала страшиться шотландцев, а имя прославленного шотландского героя уже не вызывало в ней воодушевленного трепета. Она знала, что округа опустела, крестьяне угнали свой скот в леса и на болота, женщины и дети спешили со своими пожитками под защиту Форда. И все молились, ища защиты у небес, ибо понимали, что король Генрих с войсками в другой стране, а у лорда Дакра нет сил, чтобы остановить продвижение шотландской армии.

Однажды Оданель сказал, что поедет в Йорк с сообщением о приближении захватчиков. Мать резко осадила его:

— Ты думаешь, там не ведают, что мы в опасности? Или ты, как и наша вертихвостка Элизабет, спешишь укрыться за стенами Йорка? Но если Яков привел такую армию, то он и до Йорка дойдет, не сбавляя прыти.

Оданель так покраснел от ее слов, что оспины на его лице потемнели.

— Я отправил гонца на болота в надежде, что к нам примкнет Бастард со своими парнями.

— Зря, — сухо сказала леди Герон. — Если мы в глазах Якова почтенная семья, то Джонни он казнит не задумываясь. Думаешь, шотландцы забыли, что он убил знатного Керра? Ну ничего, у Джонни больше ума, чем у тебя, он не попадет в ловушку.

— Порой мне кажется, матушка, что Джон для вас дороже нас с Уильямом, — резко ответил Оданель.

С матерью он более не общался, но и уезжать не стал. Он занялся укреплением замка, принимал беженцев, выдавал им припасы, хотя сам же и говорил, что с таким количеством лишних ртов они вряд ли выдержат долгую осаду. После ссоры Оданель, казалось, избегал старую леди, но неожиданно сблизился с Мойрой. Именно она помогала ему рассчитывать припасы, заботилась о постое пришлых, отдавала распоряжения на кухне и вместе с ним молилась в замковой часовне.

— Знаете, милая племянница, вы прекрасная хозяйка, — однажды заметил ей Оданель. — И если все обойдется, матушка обязательно позаботится, чтобы однажды вы нашли себе достойного супруга.

Мойру эта мысль позабавила, но и смутила. Здесь, в Англии, все было иначе, не так, как в Шотландии, где она могла сама решать, с кем остаться. Выйти однажды замуж? Она подумала о Дэвиде. Невозможно… И от него по-прежнему нет вестей.

Однако вскоре пришло известие, что пал еще один английский замок — Уарк. А еще через пару дней сдался на милость победителя следующий — Итал, цитадель врагов Геронов. И хотя Героны враждовали с семьей из Итала, после некоторого злословия по этому поводу жители Форда начали молиться за владельцев Итала. Все же они были подданными одного государства, и всем было горько, что соотечественники стали добычей победителей.

Замок Итал был расположен всего в двух милях к северо-западу от Форда. Но отсветы пламени и густой дым, этих предвестников войны и разбоя, в Форде увидели в тот же вечер. А уже на рассвете следующего дня в окрестностях замка показались передовые отряды шотландцев. За ними двигалась основная армия Стюарта. Защитники Форда со стен наблюдали, как она, словно стальная змея, ползущая по дороге, неумолимо приближается к их замку, как в тусклом свете ветреного дня появляются все новые колонны пехотинцев, развеваются разноцветные вымпелы на флагах предводителей отрядов, едут увлекаемые сильными волами телеги, на которых покоятся огромные пушки. Вся эта стальная вооруженная масса окружила стены Форд-Касла, взяла в кольцо, отчего еще вчера казавшийся таким мощным и надежным укрытием замок вдруг стал походить на загнанного сворой волков оленя — великолепного, но полностью беспомощного.

Защитники, потрясенные происходящим, безмолвно наблюдали со стен за шотландцами. Они видели отряды рыцарей в пластинчатых доспехах, которых сопровождали оруженосцы, латники и слуги; видели длинные вереницы пехотинцев в стальных касках и с длинными пиками на плече — их было так много, что издали они казались зарослями высокого тростника. Следом шли оружейники, лучники, конюхи, были среди них и простые воины-ополченцы с топорами. Пестрой толпой шли отряды горцев, уже сейчас обремененные добычей и гнавшие перед собой скот. Но потом в какой-то момент к воротам замка подъехал герольд и, протрубив в рог, приказал сдаваться.

— Что будем делать, мужи? — обратилась леди Ависия к капитанам своего отряда и стоявшему неподалеку Оданелю.

Воины не отвечали, мрачные и подавленные. Тогда леди Ависия напомнила, что некогда большая армия так же окружила замок Нейуорт на скале, но он продержался до подхода подмоги.

— Но смеем ли мы нынче надеяться на помощь? — спросил Оданель.

Леди Ависия не нашлась, что ответить. Наконец один из капитанов угрюмо сказал, что помощь к ним не придет, надежды противостоять таким силам у них нет, поэтому единственным разумным решением будет попытка выторговать приемлемые условия сдачи.

Ничего не ответив, старая леди пошла прочь. Двигалась она медленно, словно богатое темное одеяние стало непосильной ношей для ее щуплой, поникшей фигуры.

— Вот так эти северяне без боя и дойдут до самого Йорка, а там и дальше проникнут, — глухо сказала она.

Леди Ависия не заметила, что ее внучка еще раньше ушла со стен и сейчас стояла в нише окна, бледная, дрожащая, в отчаянии заламывающая руки. Старая леди посмотрела на нее с осуждением. Еще недавно ей нравилось, как достойно держится дочь ее Элеоноры, как спокойно общается с людьми в Форде, быстро добившись их расположения и симпатии. Но сейчас, похоже, она была в истерике. Казалось, что молодая женщина вот-вот разразится рыданиями, а то и рухнет в обморок.

— Возьмите себя в руки, миледи, — сурово произнесла леди Ависия. — Быть трусами не к лицу Геронам! Или вы не дочь моей храброй Элен? В конце концов, вы можете сообщить завоевателям, что вы шотландка, и рассчитывать на их снисхождение.

Мойра как-то странно посмотрела на бабушку. Глаза ее казались огромными на побледневшем лице.

— Если король Яков увидит меня и узнает, мне уже не придется рассчитывать на его снисхождение. Ибо я… Я так подло и бездумно подшутила над ним, что это может стоить мне жизни!..

И, сдерживая слезы, она поведала опешившей бабушке, как, будучи под личиной монаха, пыталась напугать Якова Стюарта в пустом соборе, предрекая ему неудачу и беды, если тот выступит на Англию.

— Как по мне, так ты даже славно поступила, — неожиданно заметила леди Ависия. — Но ты сама говоришь, что в соборе было темно. Думаешь, он тебя узнает?

— Я страшусь этого.

Они оставались стоять у окна и видели, как со скрипом стал опускаться тяжелый мост надо рвом, как король Яков отъехал, предоставив своим парламентерам вести переговоры с вышедшими им навстречу капитанам и понуро сидевшему на лошади Оданелю в темном облачении священника. Чем закончатся эти переговоры, было и так ясно — замок сдадут. Но позже, когда Оданель вернулся, они узнали и другое: Яков решил устроить в стенах Форд-Касла свою штаб-квартиру и приказал выделить ему лучшие покои.

Мойра дрожала, когда леди Ависия вдруг сильно сжала ей руку:

— Послушай, девочка, Яков вряд ли узнает тебя, если мы скажем, что ты моя невестка Элизабет Герон. Что он там мог рассмотреть в полумраке собора? А ты сейчас выглядишь просто великолепно. Элизабет слывет в округе красавицей, вот ты и назовешься ее именем. Мои люди не выдадут тебя, им самим выгоднее, если Яков сочтет, что в замке есть госпожа, которая будет просить завоевателя о снисхождении к обитателям Форда. По крайней мере, им будет не так стыдно, что их настоящая хозяйка сбежала, бросив их на произвол судьбы. Надеюсь, что и сам Яков не захочет беспокоить женщину, чей муж по его милости вот уже несколько лет томится в застенках.

Леди Ависия объяснила все Оданелю, велев поддержать ее план и заявив, что она сама выйдет навстречу его величеству.

Так она и стояла на крыльце, когда во двор стали въезжать шотландцы, а все обитатели замка опустились на колени, моля о снисхождении.

Яков был великодушен и заверил, что если они будут ему покорны, то им ничего не грозит. Он же расположится в замке, чтобы провести тут совет и передохнуть перед дальнейшим выступлением. Затем он обратился к старой леди, спросив, где ее невестка. Он осведомлен о ней, так как ее супруг содержится в замке Фасткасл в Шотландии, как и осведомлен и о том, что леди Герон очаровательная дама. Она окажет им честь своим появлением?

— Моя невестка нынче хворает, и я бы просила не тревожить ее, — склонившись перед королем, ответила Ависия Герон. — Вам же будет предоставлено все необходимое, а мы сами потеснимся, чтобы вы и ваши спутники могли занять лучшие покои.

— Хорошо, миледи. Но я не настолько суров, чтобы заставить уступить нам опочивальню больной леди Герон. Думаю, мы и так сможем удобно устроиться в вашем замке.

Говоря это, он обошел большой зал, разглядывая охотничьи трофеи на стенах, затем устроился в хозяйском кресле на возвышении и с безмятежным видом вытянул ноги в стальных поножах. Через время, чувствуя себя в Форде в безопасности, Яков кликнул оруженосца, велев освободить себя от доспехов. Какое облегчение избавиться от тяжелого шлема, думал он, тряхнув своими длинными и густыми, как грива лошади, волосами, темно-рыжими, как и его тонкие брови и щетина на щеках. Яков потер подбородок и велел немедленно позвать своего брадобрея. Пусть он в походе, но обязан выглядеть как знатный человек, а не простой латник из тех, что нынче расположились лагерем вокруг замка и забивали свиней, чтобы к вечеру иметь жаркое.

Король и его приближенные тоже потребовали себе угощение, решив устроить небольшой пир. Они все были здесь — и незаконнорожденный сын Якова молодой епископ Александр Стюарт, и суровый старый Ангус Кошачий Колокольчик с двумя старшими сыновьями, и лорды Монтроз и Аргайл, а также владетель Хайленда граф Хантли и лорд Линдсей, худой, хмурый воин, державшийся несколько в стороне от остальных. По залу с веселой улыбкой расхаживал лорд Александр Хоум, еще недавно потерпевший поражение от отрядов Уилла Балмера, но сейчас уже оправившийся от перенесенного унижения и гордо возвещавший, что скоро и другие английские замки будут падать к ногам его величества, как спелые яблоки.

Король упомянул о предстоявшем совете, но пока ни он, ни его лорды не спешили говорить о делах. Они просто были рады сделать передышку впервые за несколько дней похода. И вечером, когда они сидели за пиршественным столом и поглощали припасы Форда, даже появление гонца, сообщившего, что с юга к ним направляется английская армия под командованием графа Суррея, не испортило Якову настроения.

— О, славный старина Суррей! — рассмеялся король. — Высокородный Томас Говард, само благородство до кончиков ногтей! Я хорошо его помню, ведь некогда именно он привез в Шотландию мою будущую супругу, принцессу Тюдор. И смею заверить вас, милорды, что как раз то, что именно Говарду пришлось встать во главе английских войск, указывает, насколько безысходно их положение. Ха! Суррею уже под семьдесят, и, помнится, порой он подремывал на нашем свадебном пиру, как нередко бывает со стариками. Представьте же его во главе армии! Да он не увидит ничего дальше ушей своей кобылы, а то и перепутает авангард с арьергардом.

Многие рассмеялись, но стоявший перед королевским столом посыльный все же решился заметить, что вместе с Сурреем на север едет и королева Катерина, которая взывает к местной знати, и та решительно присоединяется к войску вместе со своими отрядами.

— Старик и женщина! — воскликнул Яков. — Клянусь сладчайшим святым Нинианом, у нас будут грозные соперники, как я посмотрю!

Его сотрапезники разразились хохотом, однако граф Ангус заметил, что им стоит серьезнее отнестись к сообщению гонца. Ибо теперь перед ними будет не беззащитное королевство, замки которого будут сдаваться без боя. Теперь им стоит продумать свою тактику и быть готовыми к сражению.

— Вы пытаетесь напугать нас, Кошачий Колокольчик? — все так же улыбаясь, спросил Яков.

Однако Ангус не сводил глаз с короля и продолжал настаивать:

— Мы не можем быть столь беспечными, ваше величество, когда англичане стали собирать ополчение. Учтите, по их закону каждый житель страны имеет право носить при себе оружие, и уж поверьте Дугласу, который не единожды ходил сюда походом, они умеют им пользоваться. Так что немало шотландских парней окропят кровью эту землю, исполняя желание французов и их королевы, за которую вы готовы сражаться подобно рыцарю из баллады.

— Истинный рыцарь и должен сражаться ради дамы, — все еще улыбался Яков, хотя глаза его потемнели от гнева. Ох уж эти Дугласы! Они всегда уверены, что имеют право диктовать свою волю королям Шотландии. И Яков сказал: — Что вы предлагаете, Ангус? Оставить все наши трофеи и вернуться в Шотландию, едва услышав, что нам собираются противостоять?

— Зачем же оставлять трофеи? — пожал плечами Кошачий Колокольчик. — Но вы не должны забывать, что наши воины, получив трофеи, уже и сами начали дезертировать. И пока это не происходит в массовом порядке, нам лучше вернуться. Ведь мы захватили часть территории, мы славно поживились и можем считать завоеванные замки своими. Вот я и предлагаю остановиться на этом.

— При такой-то армии, при таком воодушевлении, какое ныне владеет шотландцами, — и прекратить поход? — произнес Яков и так сжал бокал в руке, что его пальцы побелели.

— Да, наш долг перед союзниками французами выполнен. Мы начали войну. Но теперь лучше ее прекратить.

Стюарт уже изрядно выпил, в голове шумела кровь, и рассудительные слова Ангуса лишь раздражали его. Поэтому, проигнорировав советы старого графа, он обратился к сидевшим за столом лордам:

— Вы слышали, господа? Решительный Ангус утратил боевой пыл. Сдается мне, он просто старик, которому тяжело в походе, и потому он только и думает, как бы вернуться назад, к своему обложенному подушками креслу у камина.

Раздались смешки, но не очень громкие, ведь многие уважали решительного Ангуса, который никогда не боялся говорить королям правду в глаза.

Но тут внимание собравшихся было отвлечено шумом на галерее. Кто-то отчаянно кричал:

— Держи лазутчика! Враг прокрался в замок! Он хотел убить нашего короля!

Яков живо обернулся и первое, что сделал, это выхватил кинжал и сам кинулся на лестницу, которая вела на окружавшую зал деревянную галерею, где толпились какие-то люди. Там он увидел, как его стражники заламывают руки растрепанному светловолосому человеку в грубой куртке. Если бы король или кто-либо из его окружения знал Бастарда в лицо, того тут же зарезали бы, но они ранее никогда не видели объявленного вне закона Герона. Прибежавший на шум Яков велел принести свечи, чтобы они могли рассмотреть, кого схватили, и понять, из-за чего такой шум.

Но в этот момент в конце галереи появилась дама, которая воскликнула, что все это недоразумение и люди короля попросту схватили ее слугу, принесшего ей в покой подогретой воды.

— А почему тогда он не прошел через зал, а крался к окну, словно вор?

— Да я просто опасался помешать вельможам, — вырываясь из удерживавших его рук, сказал Бастард и при этом так тряхнул головой, что длинные светлые волосы упали ему на лицо.

Но короля он уже не интересовал. Яков во все глаза смотрел на стоявшую перед ним красавицу. Силы небесные, как хороша! Какая нежная кожа и гордый разлет бровей! Какая осанка и роскошное одеяние! Он понял, что перед ним та самая Элизабет Герон, которая не вышла к нему, сославшись на нездоровье. Или потому, что не желала встречаться с тем, кто держит в заточении ее супруга. Во всяком случае, судя по ее виду и пышным юбкам, она вряд ли лежала в постели, а значит, вовсе не хворала. Король имел повод, чтобы рассердиться на нее за ложь, но он был галантным рыцарем, поэтому шагнул к ней и взял за руку.

— Рад наконец увидеть вас, драгоценная леди Элизабет, — обаятельно улыбнулся он. — Мне сказали, что вам нездоровится.

— Да, мне нездоровилось, и я велела Джону принести мне горячей воды. Пусть его отпустят. Мой слуга никакой не шпион.

Она лгала, так как проникнувший в ее покой Бастард как раз и был шпионом. Он прокрался в замок, который хорошо знал, и затесался среди челяди, что не составило ему труда, поскольку вышитые на его куртке дубовые листья были эмблемой Геронов. Бастард рассчитывал повидаться с леди Ависией и сообщить о своих планах, но в верхнем башенном покое ныне жила Мойра. Когда же он хотел выйти, его схватили охранники шотландского короля. И если среди них найдется хоть кто-то, кому знаком объявленный вне закона Бастард…

Мойра постаралась отвлечь внимание от Джона.

— Я ваша пленница, государь, — склонилась она перед Стюартом. — Но я слышала, что люди в окружении короля достаточно учтивы, чтобы не причинять зло тем, кто сдался на их милость. И я бы очень хотела, чтобы ни я, ни мои люди не пострадали, дабы позже мы могли правдиво поведать о великодушии Якова Стюарта.

При этом Мойра чуть лукаво улыбнулась, бросив на короля быстрый взгляд из-под длинных ресниц.

Мойра знала силу своего очарования и сейчас вовсю пользовалась ею. И Яков заулыбался. Махнув рукой, он приказал охране отпустить растрепанного светловолосого слугу, облаченного в куртку Геронов. Бастард тут же шмыгнул прочь, тенью проскочил мимо собравшихся в зале вельмож, стараясь держаться подальше от света. Но, уже выходя из зала, он быстро оглянулся. Король все еще стоял в галерее над залом, удерживая Мойру за руку, и что-то говорил ей, а она премило улыбалась ему.

На самом деле Мойре было очень страшно. Но она успокаивала себя тем, что в тот злополучный миг король видел ее в полутьме, коротко постриженной, а сейчас ее волосы покрывал расшитый жемчугом койф, а сверху — натянутая на каркас блестящая ткань гейбла. К тому же неровное освещение факелов, полутьма… И все же ей стоило усилия не вздрогнуть, когда король спросил:

— Мы не встречались с вами ранее? Ваше лицо кажется мне знакомым.

— Нет, государь. По крайней мере, я не была представлена вашему величеству.

Она сказала это почти спокойно, но потом все поплыло вокруг, и в какой-то миг она пошатнулась и, обессилев, опустилась на ларь у стены. Дыхание ее срывалось. А тут еще этот тесный корсаж, сдавливавший тело, не дающий согнуться и расслабиться.

Яков, увидев, что даме плохо, отогнал столпившихся стражей, присел рядом с Мойрой, все еще не выпуская ее руки из своих. Ручка дамы дрожала в его ладонях, Яков это чувствовал, но молчал, не в силах отвести взор от полушарий ее груди, вздымавшихся при дыхании. Такой широкий квадратный вырез и эти светлые груди в нем, как спелые плоды… И эта соблазнительная ложбинка между ними.

Голос Якова чуть срывался, когда он обратился к Элизабет Герон:

— О, не стоит так бояться меня, прекрасная дама. Да, я завоеватель, но я и рыцарь. И пока я рядом, с вами не случится ничего дурного. Клянусь в том венцом Шотландии!

А тут еще кто-то из окружения короля добавил, что, когда леди Элизабет Герон приезжала в Эдинбург просить о помиловании супруга, Яков отказался принять ее.

Мойра искоса посмотрела на говорившего. Седой бородатый вельможа гордого вида лишь мельком взглянул на нее и стал спускаться в зал.

— Наш граф Ангус, прозываемый Кошачьи Колокольчиком, все помнит, несмотря на годы, — заметил король. — Но учтивости у него не больше, чем у диких горцев Хайленда. Я же просто счастлив, что наше общество суровых воинов украсит присутствие такой изысканной леди. Вы ведь не откажетесь присоединиться к нам?

Опираясь на его руку и поддерживая пышные юбки, Мойра спустилась с королем к столу. Она старалась не смотреть на расступавшихся перед ней лордов, все еще гадая, мог ли узнать в ней самозванку граф Ангус или нет. И невольно закусила губу, проходя мимо правителя Хайленда графа Хантли. Вот он мог бы узнать ее, если бы вспомнил, как несколько лет назад она приезжала к его двору вместе с Гектором Роем. Но Хантли только скользнул по ней взглядом и любезно склонил голову, когда она с королем прошествовала мимо него. Мойра заставила себя успокоиться. Все же после их встречи прошло несколько лет, и тогда она прибыла к его двору в замке Инверлохи в берете горцев на распущенных волосах, в клетчатом пледе через плечо, и Хантли говорил вождю Маккензи, что тот подобрал себе в горах очаровательную дикарку. Поэтому он вряд ли решит, что эта английская леди в модном у южан гейбле и та любовница Гектора Роя — одно и то же лицо. Было бы хуже, если бы в окружении монарха оказался сам Гектор Маккензи. Но, как она вскоре поняла, к вождям горцев Яков относился несколько пренебрежительно.

Это случилось, когда Мойра расслышала доносившийся откуда-то извне звук волынок. Она невольно замерла, повернув голову в сторону открытого окна.

— Это играют в лагере, — сказал Яков. — Наши храбрецы с Нагорья отдыхают после утомительного похода. Хотя, учитывая, сколько добра эти парни тащат на себе, захватывая все, что им приглянется, они скорее устали от ноши, чем от стычек с вашими соотечественниками, миледи.

— Я слышала, что горцы — разбойники, каких следует опасаться, — заметила Мойра, принимая у короля собственноручно налитый им бокал.

— Я ведь сказал, что со мной вам никого не стоит бояться, прекрасная дама. И хотя в моем войске есть голоногие парни из Хайленда, они не составляют большинство в нашей армии.

— Ваша армия очень велика.

— Это так, клянусь святым Нинианом! Никогда еще Шотландия не вступала в пределы соседнего государства с такими силами. И мы будем идти, покоряя каждый замок, но проявим милость к любому, кто сдастся и признает мою власть. Вы лично готовы признать меня своим королем, леди Элизабет?

— Разве у меня есть выбор, ваше величество?

Яков засмеялся.

— Нет! Видит Бог, нет.

— Я ваша пленница, — склонила голову Мойра.

Король смотрел на ее длинные ресницы, точеный носик, длинную шейку, такую гибкую и манящую. «Наверное, сладко целовать такую кожу», — подумал он.

— Ах, миледи, хотел бы я, чтобы наша встреча произошла при более благоприятных обстоятельствах. В славном городе Эдинбурге, к примеру, если бы кто-то из моих людей был достаточно умен, чтобы сообщить, что Элизабет Герон стоит того, чтобы даже венценосец забыл ради нее свои дела.

— К чему эти куртуазные речи, государь? — произнесла Мойра, отстраняясь от склонившегося к ней монарха. Она не была наивна и угадала явное вожделение в его глазах. — Или вы думаете, что ваша слава сердцееда заставит меня позабыть, что я супруга достойного человека, пусть и принявшего на себя наказание за преступление, в котором он не повинен?

— Зато повинен его брат-бастард! — жестко произнес король. — И пока Бастард Герон не будет пойман, я не отменю своего решения.

Он сказал это резко, но уже через миг улыбался.

— Вы упомянули мою славу сердцееда. Неужели это все, что известно английским женщинам о Якове Стюарте по эту сторону границы?

— Женщин всегда волнует слава мужчины, перед которым они не могут устоять.

— А вы могли бы передо мной не устоять? Я нравлюсь вам?

Мойра с легкой улыбкой взглянула на Якова. У него были резкие, но не лишенные приятности черты, его губы были мягкими и сочными, а карие глаза озорно блестели.

— Вы очень привлекательны, государь. Но я верная жена, и моя честь порукой тому, что я не отвечу на призыв ваших глаз.

Она говорила это достаточно твердо, но ее глаза улыбались. «И что мне теперь делать? — ломала она голову. — Переспать со Стюартом? Что тогда подумает обо мне Дэвид Майсгрейв? Поймет ли он, что я была не вольна поступать так, как хочу, или же… О, тогда он просто отречется от меня. А этого я страшусь больше всего на свете!»

Мойра умела кружить головы мужчинам, но на свете был только один, кого она любила. А для влюбленной женщины нет ничего важнее, как оставаться незапятнанной в глазах любимого. И неожиданно для себя Мойра расплакалась.

Этим она удивила Якова. Ведь он был почти уверен, что эта женщина милостиво приняла его ухаживания. И он стал говорить ей, что никогда не обижал тех, кто доверился ему. И никогда не прекращал покровительствовать любившим его женщинам и их детям. Видит ли леди Элизабет того красивого юношу в конце стола? На нем блестящая кольчуга и лилового бархата пелерина епископа. Это его сын Александр Стюарт, его первенец от Мэри Бойд, родственницы Дугласов. Яков сделал все, чтобы его мальчик занял высокое положение, а его мать нынче замужем за одним из самых именитых лордов королевства. А еще Яков любил прекрасную Маргарет Драммонд, причем любил настолько сильно, что собирался обвенчаться с ней, несмотря на то что знать настаивала на его браке с иноземной принцессой. Но Маргарет умерла, мир ее праху.

Рассказывая, Яков пил вино, его язык стал заплетаться, на глаза навернулись слезы. Он упомянул и Дженет Кеннеди, и рыжеволосую красавицу Изабеллу Бьюкен.

— А какие у вас волосы, прекрасная леди Элизабет? — неожиданно спросил он, ласково коснувшись чела Мойры. — Готов поспорить, что вы блондинка, учитывая ваши прекрасные светлые глаза. Ох, я не могу отделаться от ощущения, что мне уже доводилось их видеть… наверное, в моих мечтах или снах…

— Милорд, мои волосы может видеть только мой супруг, — сурово ответила Мойра, делая попытку уйти.

Но король удержал ее. Стал говорить, что ей не следует думать о нем дурно, ибо с тех пор, как он обвенчался с Маргаритой Тюдор, он не изменял своей законной супруге. Это могут подтвердить все собравшиеся — и, подняв бокал, Яков велел своим сподвижникам выпить за королеву Шотландии.

Мойра не знала, как покинуть это застолье, за которым она была единственной женщиной, и ей тяжело было видеть насмешливые взгляды наблюдавших за ней и королем мужчин.

И тут граф Ангус Кошачий Колокольчик поднялся. Лицо его было хмурым.

— Как я понял, сегодня не может быть и речи об обсуждении дальнейшей военной кампании. — И обратился к собравшимся: — Когда Стюарт видит пригожую леди, он забывает обо всем. Даже об обещании вашей королеве, напыщенный сеньор Ла Мотт, — добавил он, бросив недобрый взгляд в сторону одного из французских командиров в войске Якова.

— Как вы смеете называть меня напыщенным! — резко поднялся с места француз. — Уж у кого напыщенности, как воды в реках этого края, так это у вас, Кошачий Звон!

В гневе он перешел на французский и, видимо, сказал что-то обидное для старого Ангуса, раз тот вдруг запустил в гостя бокалом с вином. Это было оскорбление, гости вскочили, схватившись за оружие, король закричал, приказывая им угомониться. Мойра поспешила выскользнуть из-за стола, но, когда уже взбегала по лестнице, ее обхватили сильные руки Якова. Теперь он смеялся.

— Не убегайте, моя пугливая дикая лань. Они скоро угомонятся. Просто немного вина, какое так разжигает пыл мужчин. Мой же пыл разгорелся, едва я увидел вас. О, не вырывайтесь! И если не хотите вернуться к столу… Видите, мои лорды уже успокаиваются. Но давайте оставим их. Где ваша комната? — Яков пошатнулся так сильно, что Мойре пришлось его поддержать.

— Я не собираюсь в свои покои, — твердила она, увлекая короля в другой конец галереи. — Я хочу выйти на воздух, подняться на стены.

— Прекрасная идея. Я тоже хотел вдохнуть этого туманного воздуха в покоренном мной Нортумберленде!

Они вышли на укрепленную мощными зубцами парапета куртину стены. От порыва ветра заполоскалось ниспадающее с гейбла покрывало Мойры, взметнулись длинные волосы Якова. Вечерняя прохлада немного освежила голову короля. Отпустив женщину, он смотрел со стены Форд-Касла на обширный лагерь, раскинувшийся на холме перед замком, на огни костров, на подрагивавшие под ветром пологи палаток предводителей отрядов.

При отдаленных отсветах огней хорошо было видно лицо Стюарта с застывшим на нем гордым выражением. Он уже видел себя победителем этой страны. И единственное, что позволило бы ему чувствовать себя полностью удовлетворенным, — это возможность присовокупить к военным победам еще и любовь красивой женщины, стоявшей рядом.

— Вы ведь хотите, чтобы я освободил вашего супруга? — неожиданно произнес он, поворачиваясь. — Это зависит только от вас, милая.

— Вы ставите такую цену вашему великодушию? — гордо выпрямилась Мойра. Она понятия не имела, как бы повела себя на ее месте настоящая жена пленного Уильяма Герона, но не сомневалась, что самому Уильяму было бы мало чести, если бы он узнал, как получил свободу. Поэтому Мойра сказала: — Вы упоминали женщин, какие возвысились, став вашими усладами в минуту страсти. Но я венчанная жена Уилла Герона, главы рода из Форд-Касла, а вы женаты на английской принцессе. И то, что вы предлагаете мне, является одним из смертных грехов. Хотите ли вы, чтобы ваши воины знали, что вы начали военную кампанию с прелюбодеяния?

— Ну, моим воинам все равно, — хохотнул Яков. — Большинство из них даже поймут меня. О, моя прекрасная Элизабет! — Он пылко обнял ее, но не стал удерживать, когда Мойра вырвалась и поднялась на несколько ступеней по ведущей на смотровую площадку лестнице.

— Да, женщины становятся трофеем во время военной кампании, — склонила она голову. — И вы вольны взять меня силой. Но тогда вы получите только мое тело. Но разве вам не хочется узнать, какова я в любви? — Теперь она улыбалась, очаровательно поводя плечами. — Вы ведь говорили, что не обижаете своих женщин, а я не отдаюсь мужчинам, если не пожелаю этого сама!

Яков бурно дышал, глядя на нее.

— Я не обижу вас, моя красавица. Да, я не изменял супруге с момента нашего с ней брака. Но от вас я потерял голову. Я хочу вас.

— Тогда дело за малым, — сказала Мойра, отступая. — Надо, чтобы и я возжелала вас.

И, подхватив юбки, она поднялась на башню, откуда за ними наблюдали стражники в стальных касках. Пробежав мимо них, Мойра быстро спустилась по винтовой лестнице в свои покои. И на всякий случай закрылась на тяжелый засов.

Король лишь развел руками и даже подмигнул смотревшим на него с башни стражникам. Он не сомневался, что добьется своего.

Еще один человек наблюдал за свиданием Якова Стюарта и Мойры из лагеря, таясь за палатками и не приближаясь к покачивающимся от ветра шатрам. Бастард Джон Герон крался сквозь расположение шотландцев, уже накинув на себя плащ с голубым крестом Святого Эндрю, чтобы среди такого скопления шотландцев сойти за своего. И хотя ему не удалось переговорить со своей мачехой леди Ависией и сообщить, что он направляется в армию Суррея, Бастард узнал достаточно, прежде чем доложить об этом командующему армии англичан.

Глава 10. Англичане

Дэвиду Майсгрейву нравилось находиться в войсках. Столпотворение военных под Ньюкаслом, лагерь, раскинувшийся вдоль старых городских стен, лязг оружия на учениях, грохот походных кузниц, грубая солдатская речь — все это было ему по душе. Даже несмотря на то, что дисциплина в лагере была не самая достойная и что в армию влились люди из самых разных графств королевства, с разными обычаями, диалектами, традициями и вооружением. Их созывали по всей Англии после того, как король Генрих получил послание от Якова и отдал приказ выступать. Живейшее участие в сборе армии приняла королева Катерина Арагонская. Вместе со старым графом Сурреем она выехала из Лондона на север, причем с ними было тогда не более пятисот воинов. Но по пути в каждом городе, каждом замке или селении ее величество обращалась к англичанам с пылкой речью, призывая выступить на защиту королевства. Катерина умела говорить с людьми, она зажигала сердца, ею восхищались, за ней охотно шли. Собрать в столь малые сроки армию помогло и то, что в Англии каждый мужчина обязан был иметь оружие и владеть им. Иноземцев это обычно удивляло: если короли иных государств ограничивали наличие оружия у простых подданных, то английские монархи, наоборот, требовали, чтобы они имели его и могли с ним управляться. С одной стороны, это объяснялось присущей Тюдорам бережливостью, так как содержание постоянной армии обходилось слишком дорого, с другой — тем, что еще исстари древний указ повелевал каждому здоровому мужчине встать в строй по первому требованию, то есть вступить в ряды народного ополчения.

Когда Дэвид прибыл в Ньюкасл с письмом от Хранителя границы, там уже собрались значительные силы, половину из которых составляли жители приграничных районов. Майсгрейва проводили к командующему, и только там он с неким удивлением узнал о содержании послания Дакра. Оказывается, так нелюбезно принявший его вначале лорд Дакр после победы над Хоумом поменял свое мнение о Майсгрейве и описал его Суррею как опытного и толкового воина, который к тому же как никто знает расстановку сил в армии шотландского короля и советам которого вполне можно доверять.

В первый миг Дэвид и слова не мог вымолвить. А еще почувствовал огромную признательность к Дакру, который, несмотря на свое противостояние с Перси, оценил Дэвида и дал ему столь отменную характеристику. И теперь до прибытия самого Томаса Дакра в армию Майсгрейв будет руководить отрядами северян, а также станет советником престарелого Томаса Говарда, графа Суррея.

— Видимо, гордец Дакр изрядно уважает вас, сэр Дэвид, — негромким скрипучим голосом отметил Суррей.

Майсгрейв поклонился. Пронзительный взгляд из-под тяжелых век заставил Дэвида дать пояснения:

— Думаю, причина доверия лорда Хранителя границы кроется в том, что среди пришедших к вам отрядов северян немало нортумберлендцев, которым желательно поступить под командование известного в их крае человека. А я все же близок к дому Перси. Что же касается отрядов с запада Пограничья, то они признали меня после того, как я участвовал с ними в схватке с Александром Хоумом, окончившейся к нашей славе и разочарованию шотландцев.

Суррей только поджал свои бескровные губы и медленно кивнул. Графу не очень-то нравились эти прибывшие из дикого Пограничья недисциплинированные всадники, облаченные кто во что, вооруженные чем попало — от отборных трофейных мечей доброй ковки до обычных дубинок, утыканных гвоздями. Да, Север — это Север, власть Тюдоров здесь кажется эфемерной, а за своим человеком эти дикари пойдут с охотой.

— Ладно, до появления самого Томаса Дакра отряды — ваши. Мне нужен тут человек, который сможет управлять этими смутьянами.

К тому моменту, когда Дэвид прибыл в Ньюкасл, в английской армии насчитывалось немногим более десяти тысяч воинов, что было куда меньше, чем в армии Якова Стюарта. К тому же спешка, с какой собирались на войну англичане, не позволила фуражирам добыть достаточно провианта, и на севере воины Суррея кормились тем, что подвернется, по сути, грабили округу. В самом Ньюкасле уже наблюдалось недовольство, отцы города требовали, чтобы командующий либо вел армию дальше, либо урезонил своих вояк. Старый граф ничего им не отвечал. Он выжидал, когда в устье реки Тайн сможет войти английский флот, которым командовал его старший сын Томас Говард, адмирал флота. Томас пообещал привести в армию более пяти тысяч опытных военных моряков, а также доставить корабельные пушки. Но осень началась проливными дождями, все время дул сильный северный ветер, море штормило, и флот никак не мог пристать.

Несмотря на некоторое напряжение, ощущавшееся в войске, Дэвиду было хорошо среди своих. Не быть шпионом, не таиться, как лазутчику, и, кроме того, оказаться не просто одним из рядовых латников, а получить под командование значительные силы — это было весьма приятно. Как и льстило, что старый Суррей выделял его и часто звал на совет.

Старому графу Суррею было уже под семьдесят. Лицо его избороздили глубокие морщины, движения казались замедленными, он часто подремывал, но когда сбрасывал с себя сонливость и строил планы, чувствовалось, насколько это опытный и решительный человек. Он ничего не упускал, интересовался даже мелочами, вызнавая, хороши ли шотландские лучники, сколько лошадей в шотландской коннице, что собой представляют пушки короля Якова. Донесение о мощных шотландских орудиях заставило Суррея нахмурить брови. Зато весть, что, потратившись на артиллерию, Яков Стюарт не смог как следует экипировать свою пехоту, вызвала у старого графа улыбку, так как пехота составляла основу армии шотландского короля.

— Свою пехоту Стюарт вооружил длинными швейцарскими пиками, — задумчиво потирал седую щетину на подбородке старый граф. — Я слышал, что его воинов обучали опытные французы.

— Да, Ла Мотт и д’Асси специально для этого прибыли в Эдинбург. Однако… Видите ли, милорд, у инструкторов из-за моря было не так много времени, чтобы как следует обучить шотландцев управлять длинными пиками. Да и местность, по которой они должны будут пройти, не настолько ровная, чтобы можно было использовать строй пикинеров. И если бы мы преградили им путь вот тут, возле Вулера…

Они склонились над картой, и Дэвид старательно обрисовал ситуацию, подчеркивая преимущества, какие могли бы сыграть на руку англичанам.

Суррей слушал его, вглядываясь в карту, но тут прорвавшийся сквозь деревянные ставни старого ньюкаслского замка сквозняк загасил несколько свечей, и старик приказал добавить света. При этом он прикрикнул на сидевшего в углу красивого рыцаря — своего младшего сына Эдмунда, который с невозмутимым видом подпиливал ногти.

— Тебе совсем не интересен наш план кампании, Эдмунд?

Его сын прервал свое занятие, встал с кресла и потянулся. Ноги Эдмунда были в стальных поножах, но панцирь он не надел, ограничившись красивой курткой с гербом Говардов — серебряными крестами на красно-белом фоне.

— Милорд отец, вы ведь прекрасно знаете, что я не полководец, а солдат, — ответил он, при этом почти кокетливо поправляя завитые каштановые локоны. — Но, клянусь гербом предков, когда придет время сражаться, я проявлю себя как должно. А до этого… Давайте я лучше прикажу принести дров в камин, а то от сырости даже капли по стенам текут. Бррр… Эти северяне вообще не имеют никакого понятия о комфорте.

Действительно, старый замок Ньюкасла мог показаться привыкшим к роскоши южанам грубым и неуютным, но именно тут расположилась со своими немногочисленными дамами следовавшая с войсками Катерина Арагонская. И ее внезапное появление в башне совета избавило Эдмунда от выволочки, которую готов был устроить сыну старый Суррей. Теперь же все склонились при появлении ее величества, а она прошла между ними, словно только покинула свои великолепные покои в Ричмонде, — величественная и нарядная, шуршащая пышными юбками роскошного платья, несшая голову в сверкающем самоцветами островерхом гейбле с истинно королевским достоинством. Казалось, ее не беспокоило отсутствие комфорта в старом замке Ньюкасла — так естественно она вела себя в этих сырых стенах, держа на руках маленькую обезьянку в блестящем ошейнике.

Дэвид отметил, что за последнее время Катерина Арагонская несколько пополнела, поговаривали даже, что она в положении. Но если походная жизнь и была для нее трудна, она никогда не жаловалась и всегда была в курсе происходящего. Вот и сейчас она сообщила собравшимся, что прибыл почтовый голубь с известием о падении мощной крепости Норхем и взятии после обстрела цитадели Уарк. Это означало, что шотландцы уже в пределах Англии, движутся по землям графства Нортумберленд и уже должны приблизиться к замку Итал.

Она сказала все это спокойно, хотя и была бледна. Спросив, что намерен предпринять командующий Суррей в подобной ситуации, королева чуть кивнула, услышав, что он не может идти на выручку осажденным крепостям ввиду того, что пока англичане значительно уступают неприятелю в силе. Им придется ждать, когда лорд Дакр приведет свежие силы, собранные в Камберленде, или же когда небеса смилуются, шторм пойдет на убыль и суда его сына адмирала смогут пристать к берегу.

— Все это верно, милорд, — заметила Катерина, — но человек только предполагает, а располагает всем Господь. У нас есть выданное нам в Дареме знамя святого Кутберта[57], которое считается верным залогом успеха и которое освятило удачей англичан в нескольких предыдущих победах над шотландцами! С этой святыней, надеясь на Божью помощь, мы могли бы попробовать…

— Мы не будем ничего пробовать, госпожа моя! — несколько резко ответил Суррей. — Нам не нужно проявлять чудеса доблести — нам нужно быть готовыми к сражению с неприятелем, когда положение несколько изменится. — И уже мягче добавил: — Столь мудрая женщина, как ваше величество, должна понимать это.

Королева сделала вид, что не заметила желчности в голосе командующего, смиренно склонила голову, сказав, что пойдет молиться, дабы непогода пошла на убыль и в ряды английского воинства влились свежие силы.

Услышали небеса молитву королевы Англии или же обстоятельства сыграли свою роль, но, несмотря на усилившийся к вечеру дождь, к стенам Ньюкасла прибыли несколько тысяч воинов из Западной Англии под предводительством лорда Эдварда Стэнли.

— Лучшие стрелки из Чешира и Шропшира! — гордо заявил Стэнли, указывая на месившую грязь колонну пехотинцев в стальных касках.

Суррей был рад воинам, а вот с самим Стэнли переговорил кратко и сухо. Сказал, что не знает, где расположить его стрелков, так что о постое пусть позаботится рыцарь Дэвид Майсгрейв.

— Майсгрейв? — переспросил Стэнли, озираясь из-под поднятого забрала. — Это тот, который из Гнезда Орла, что в Мидл-Марчез? О, я давно хотел познакомиться с ним.

Дэвид был несколько озадачен этим заявлением, как и тем, что Стэнли любезно пригласил его на ужин в местный трактир, когда он закончил с расквартированием воинов с Запада. И хотя из-за скопления людей цены в городе выросли, Стэнли не стал мелочиться и выложил на стол несколько полновесных серебряных пенни. За что и получил яичницу с беконом и большой кувшин темного пенного эля.

Дэвиду этот моложавый сорокалетний лорд понравился. Обаятельное породистое лицо, нос с горбинкой, зеленоватые миндалевидные глаза. Эдвард Стэнли выглядел заметно моложе своих лет, несмотря на раннюю седину, которой отличались многие представители этого рода. Сейчас коротко подрезанные волосы сэра Эдварда почти стояли ежиком над широким, пересеченным легким шрамом лбом, а смеялся он весело, как мальчишка. Похоже, не очень любезная встреча, какую оказал ему командующий армией, не слишком расстроила его.

— Старина Томас Говард не жалует членов клана Стэнли, — сказал он Дэвиду, когда они сидели в углу переполненной таверны. — Но я не в обиде на старика. Ведь в душе он все еще йоркист, а мы, Стэнли, поддержали в битве при Босуорте претендента на трон Гарри Тюдора.

— На Севере многие чтут память последнего из Йорков, — заметил Дэвид. — И вам, милорд, не стоит громко высказываться против него.

Стэнли склонился ближе к собеседнику. Его зеленые глаза лукаво сверкнули.

— А вы, сэр Дэвид? Я слышал, что Майсгрейвы тоже были в большой чести при Йорках.

Дэвид медленно отхлебнул эль, столь густой и пенистый, что его можно было едва ли не жевать. Славный напиток варили в Ньюкасле!

— Скажу так, — начал он. — Майсгрейвы имели баронский титул при Эдуарде IV. Но от короля Ричарда не видели ничего хорошего. Так бывает. И если я кому-то служу, то только Англии.

— Англии, но не Тюдорам?

— Если Тюдоры сейчас во главе Англии, то я служу им.

Застывшее на миг лицо Стэнли расплылось в улыбке. Он отсалютовал кружкой.

— За Тюдоров!

— За Тюдоров, — согласился Майсгрейв.

Он понимал, почему Стэнли так верны новой династии. Отец этого улыбчивого седовласого лорда немало рисковал, когда перешел на сторону Генри Тюдора в решающем сражении при Босуорте. Он был влиятельнейшей фигурой при короле Ричарде III, но его уговорила перейти на другую сторону его жена Маргарита Бофорт. Ведь претендент Тюдор был ее сыном и предъявлял свои права на престол как последний из выживших по мужской линии представитель рода некогда побежденных Йорками Ланкастеров. И вот во время сражения при Босуорте Стэнли внезапно взял сторону Генриха Тюдора, что сыграло решающую роль и послужило причиной поражения Ричарда Йорка и победы Тюдора. С тех пор все Стэнли пользовались особой милостью новой династии. А вот у тех, кто в былые времена был верен Йоркам, к возвысившимся Стэнли имелись претензии. Но обычно это были старики вроде Суррея, в то время как молодежи уже не было дела до старой вражды времен войны Алой и Белой роз. Ведь в жилах нынешнего английского монарха текла кровь и Тюдоров, и Йорков, в его гербе белая и алая роза объединились, так зачем вспоминать прошлое? К тому же собравшихся особенно воодушевляло то, что с войском на север прибыла супруга Тюдора, Катерина Арагонская.

Дэвид услышал, как кто-то в дымном зале таверны воскликнул:

— За здоровье славной воительницы Катерины! За нашу королеву!..

И все взорвались громкими криками: «Ура!», «Слава королеве!» и, конечно же, «Покажем этим шотландцам!».

Лорд Стэнли и Майсгрейв тоже опорожнили свои кружки. Дэвид подумал, что с него на сегодня хватит, и так в голове уже гудит. Но Стэнли спросил:

— Говорят, Суррей принял вас более чем приветливо. Старый йоркист рад помощи сына другого верного йоркиста?

Зеленые глаза Стэнли были чуть прищурены, когда он смотрел на Майсгрейва при свете чадящей на столешнице плошки. Дэвид лишь пожал плечами. Пусть Стэнли думает, что пожелает. Но тот опять стал говорить, что не только понимает Суррея, но и уверен, что он не подведет.

— Это отца нашего старины Суррея казнили сразу после битвы при Босуорте, а его самого просто отправили в Тауэр. Говорят, что на Генри Тюдора, только что взошедшего на трон, произвели впечатление его слова: «Я служил и сражался за короля Англии. Для Говардов защищать венценосца — дело чести. И я не вижу своей вины в том, что стоял за короля до конца», — продекламировал Стэнли, подражая неспешному говору Суррея. — Ну а после того, как во время очередного мятежа против Тюдоров Томас Говард отказался бежать из Тауэра, чтобы примкнуть к восставшим, вера в него у короля только укрепилась. И хотя Говарда лишили герцогского титула, зато ему оставили графский — Суррей, принадлежавший его супруге. Ну и вы, сэр Дэвид, вероятно, знаете, что с тех пор наш командующий всегда был в милости при дворе, выполнял различные дипломатические поручения, в том числе несколько лет назад провожал в Шотландию невесту Якова IV Маргариту Тюдор.

Стэнли говорил немного развязно, как выпивший человек, но глаза его оставались серьезными. И он накрыл ладонью свою кружку, когда Дэвид намеревался ее наполнить.

— С меня довольно. Я пьян, как свинья Давида, — покачал он головой. — Но тем не менее я не забыл, что во время вояжа посольства в Шотландию старина Суррей понравился Якову Стюарту. И кое-кто поговаривает, что, если Стюарт обратится к нему и предложит службу, старик, возможно, и прислушается к речам шотландца. Но ведь мы с вами в это не верим, Майсгрейв?

В зале опять поднялся шум. Пользующиеся вынужденным бездельем солдаты напивались, не сдерживая себя. Их страшили слухи об огромной армии, пришедшей из-за Твида, и этот страх было так приятно залить элем или местными настойками.

Дэвид не обращал внимания на стоявший гвалт. Он склонился к собеседнику и сказал:

— Давайте расставим все по местам, милорд. Суррею нужно выслужиться, чтобы упрочить свое положение при Тюдорах. Я же нужен ему как человек, хорошо знающий силы Стюарта, не более того. А вот то, что вы проявляете к моей персоне такой интерес, несколько озадачивает. Думаете, я в душе йоркист и предам англичан? О, не перебивайте, ради всех святых! — поднял он руку. — Вы долго говорили, я слушал. И теперь я скажу, что не испытываю симпатии к старой династии, а к Ричарду III и подавно. Есть у меня на то причины.

— Я даже в курсе, что это за причины, — произнес Стэнли. — Ведь я был со своим отцом до самой его смерти, и он мне многое рассказал о вас. Вернее, о вашей матери.

Дэвид побледнел.

— Моя мать была из рода Невилей, — произнес он негромко.

— Я знаю, — неожиданно ответил ему Стэнли. — Невили — сильный северный род. Это сейчас они обмельчали, зато много их благородной крови течет в жилах нынешней знати. Моя мать была сестрой Делателя королей[58], а ваша мать…

Он сделал паузу, уставившись на собеседника.

— Уорвик был мне дедом, — тихо произнес Дэвид, хорошо памятуя наставления своего покровителя Перси, что ему следует скрывать все о своей матери, дабы сохранить ее доброе имя. И все же Стэнли удалось настолько подпоить его, что он упомянул о ее родстве с графом Уорвиком!

Но Стэнли как будто успокоился.

— Мы родня, Дэвид Майсгрейв. И зеленые глаза Невилей достались как вам, так и мне. А родственники не предают друг друга, так водилось исстари. И если понадобится, вы даже замолвите за меня словечко перед этим ворчуном Сурреем, разве не так?

Дэвиду впору было расхохотаться. Вельможный лорд Стэнли просит рыцаря из Пограничья похлопотать за него!

Из таверны они вышли почти в обнимку. Сильный порыв ветра заставил их накинуть плащи и отправиться каждый в свою ставку.

В небольшом Ньюкасле все дома были заняты командирами войск, так что местным жителям пришлось потесниться. Это вызывало неудобства, как и неудовольствие, поэтому многие командиры обосновались в лагерных палатках у реки Тайн. Когда Дэвид шел к своей палатке, к нему пробились какие-то люди, жаловавшиеся, что подконтрольные ему риверы из Нортумберленда увели у них козу.

— Они ведут себя как дикие шотландцы, сэр. Вы должны разобраться!..

Дэвид молча прошел мимо. Он не мог вернуть украденное — солдатам не хватало снабжения, а питаться им чем-то нужно. Война всегда кормит тех, кто воюет, за счет ни в чем не повинных мирных жителей, а Дэвид был временным командиром этих лихих вояк и не желал с ними ссориться, дабы не вызвать неудовольствие, а может, и мятеж. И все же на душе было скверно. Мирная пирушка с лордом Стэнли, так поднявшая ему настроение, закончилась слезами и проклятиями просителей, которым он не мог помочь. Разве что пообещать, что он сообщит об усилившемся мародерстве лорду командующему. Но если армия останется тут еще на какое-то время… Крест честной! Чего они медлят? И он стал думать о том, что если замок Итал не сдержит армию завоевателей — что вполне возможно, — то следующим укрепленным пунктом по пути их следования окажется Форд-Касл. А в Форде сейчас Мойра…

Эта мысль не давала ему уснуть, несмотря на мерный стук капель по натянутому тенту палатки. Он переживал за нее, и — о небо! — как же он скучал по своей фейри! По ее отзывчивому на ласки телу, по их разговорам о всяких пустяках… Дэвиду было бы спокойнее, если бы она осталась в Нейуорте, который располагался в стороне и в более недоступной местности, чем Форд-Касл. Но тогда бы Мойра, возможно, была уже мертва, учитывая последние события в Гнезде Орла. Пока Дэвид никому не сообщал, что его жена умерла. Не до того было, да и сам он, к своему удивлению, почти не думал об этом. А вот о Мойре он вспоминал непрестанно. И все время терзался мыслью, что будет, если Форд падет… И сколько времени это займет?

Он резко сел на лежанке. А ведь силы Якова уже не те, что прежде! Он и ранее слышал, что в армии Стюарта имеет место дезертирство. Вот и выходит, что они не знают, сколько у него сейчас сил.

На следующий день Дэвид говорил Суррею:

— Милорд, немалую силу в армии Стюарта составляют шотландские дворяне. Существует шотландский парламентский акт, который требует от каждого лэрда явиться на службу на сорок дней, однако с момента созыва войска прошло уже гораздо больше времени. Исходя из этого, мы можем предположить, что многие воины Стюарта, выполнив свою службу, поспешат с награбленным в свои владения. Их не смогут удерживать по закону. Так что сил у Якова уже меньше, чем мы считали изначально. Я уже не говорю о многочисленных отрядах горцев, призванных под знамена короля. Их привлекли обещаниями хорошей поживы, и я уверен, что Нортумберленд ограблен до основания, хотя горцам это может показаться недостаточным. Жители Хайленда преданы монарху на свой дикарский лад, но при этом отличаются гордым и вспыльчивым нравом и на всякое оскорбление, действительное или воображаемое, отвечают сталью. Так что дисциплина у Стюарта сейчас более чем проблемная. И армия его должна заметно сократиться из-за дезертирства.

— Так сколько у него нынче людей? — спросил Суррей.

— Наверняка больше, чем у нас. Но уже гораздо меньше, чем в тот момент, когда они только вступили на нашу территорию. Учтите, милорд, войны на границе давно стали чем-то обыденным и цель воюющих горцев заключается как раз в том, чтобы, пограбив, вернуться домой с добычей. Для шотландцев это стало традицией. Думаю, большинство из вояк Стюарта на другое и не рассчитывают.

— Майсгрейв прав! — раздался голос от дверей.

Дэвид узнал лорда Дакра, прибывшего в ставку этим утром. Хранитель границы приблизился, вытирая капли дождя с лысой головы. Он был в латах, с которых стекала вода, и после каждого его шага на плитах пола оставались целые лужи.

Сейчас он склонил колено перед командующим, а выпрямившись, сразу приступил к докладу:

— Мои лазутчики донесли, что шотландцы разбегаются из лагеря короля. Грабят окрестности, а потом с захваченным добром переправляются обратно в Шотландию. И хотя в войске их еще немало, чтобы нести угрозу, но куда меньше, чем было вначале.

— Вы предлагаете выступать, лорд Хранитель границы? — взглянул на него из-под тяжелых век Суррей.

— Замок Итал сдался на милость шотландцев без боя, так как не рассчитывал на поддержку, — только и ответил Дакр. Но через миг, когда улеглось всеобщее возбуждение, добавил: — Вчера раскрыл свои ворота и Форд-Касл. Наши крепости не в силах противостоять шотландской армии, а вестей о нашем приближении все нет.

Снова поднялся шум, заговорили разом все советники Суррея — сопровождавший войско епископ Даремский, лорд Мармадьюк Констебл, лорд Стэнли, другие. Только Дэвид Майсгрейв молчал. Он прислонился к сырой стене, будто вдруг обессилев. Лицо его походило на застывшую маску, дыхание участилось. Он был оглушен известием о сдаче Форда. Мойра стала пленницей!.. Дэвид старался убедить себя, что король Яков не узнает в ней так напугавшего его в соборе «ангела», но если узнает… Дэвид вспомнил, что стало известно о первых подвергшихся набегу твердынях англичан: мощный Норхем обстрелян, его стены рухнули, а защитники казнены; Уарк вывесил белый флаг после первых же залпов, разбивших ворота, его защитники стали пленниками, командиры — казнены. Теперь Итал и Форд. Но Яков слывет рыцарственным вельможей, он не тронет семьи защитников. Хочется на это надеяться.

Дэвид тоже был готов к тому, чтобы присовокупить свой голос к сонму требовавших выступления. Но все решила весть о том, что занесенный севернее Ньюкасла флот лорда адмирала Томаса Говарда наконец пристал к побережью в районе крепости Олнвик и уже начал высадку. Едва узнав об этом, Суррей велел выступать на соединение с ним.

Дождь лил по-прежнему. Дэвид ехал в колонне рядом с лордом Дакром. Хранитель Границы так и не смог передохнуть и теперь ворчал по поводу непогоды. Дэвид отмалчивался, а когда сэр Томас спросил, что он думает по поводу сопровождавшего их ненастья, только и ответил:

— Дождь в Англии? Какая неожиданность!

Суровое лицо Дакра под забралом дрогнуло, и через миг он расхохотался.

— А ведь вы не теряете присутствия духа, Майсгрейв.

Если бы он знал, как тяжело было на сердце у Дэвида! Форд взят, Мойра стала пленницей. Желая устроить судьбу молодой женщины, отправив ее к родне, он сам поставил любимую под удар. И теперь должен что-то придумать и помочь ей.

Колонна английской армии двигалась на север под свинцовым небом по плитам старой римской дороги. А вокруг все было заболочено, ручьи выходили из берегов, поля превращались в трясину. Несмотря на тяготы пути под проливным дождем, старый Суррей пожелал ехать во главе отрядов. И хотя ему было тяжело взбираться на лошадь, в седле он держался прямо и не убавлял шага. Это в его-то годы! Суррей лишь дважды отправлял посыльных к середине колонны, где покачивались носилки королевы, однако и Катерина не выказывала жалоб, так что колонна продолжала двигаться и к вечеру они уже были у крепости Олнвик.

Там сквозь пелену дождя они увидели раскинувшийся вокруг цитадели военный лагерь. Над главной палаткой полоскался на ветру пестрый штандарт адмирала Томаса Говарда. Уже одно это воодушевило уставших людей, а Суррей даже пришпорил коня, чтобы скорее встретиться с любимым сыном.

Казалось, после такого пути совет не состоится. Но не стоило недооценивать волю старого графа. И тем же вечером большинство его сподвижников собрались в зале Олнвика, который был выделен семейством Перси для нужд командующего. Дэвид тоже присутствовал, держался немного в стороне, вслушиваясь, что говорят лорды.

В основном вести касались замка Форд-Касл. Суррей пояснил:

— У меня есть сведения, что Стюарт решил сделать небольшую передышку, расположившись в захваченном Форде, а его армия стоит лагерем где-то рядом, на неких Флодденских возвышенностях. Яков может позволить своим войскам отдохнуть после марша, учитывая, что у них с собой достаточно провианта. Чего, увы, не скажешь о нас.

Его сын адмирал подал голос:

— Я привел в армию больше пяти тысяч опытных воинов из флота. Мы сняли с судов корабельные орудия и привезли сюда. Но у нас совсем нет провианта, чтобы кормить людей. И если мы будем сидеть и ждать, скоро нам придется пить одну воду — ее-то у нас в изобилии.

У лорда адмирала был зычный голос. Внешне он был очень похож на отца — такое же породистое удлиненное лицо, глубоко посаженные глаза, кустистые, сросшиеся на переносице брови. И старый лорд смотрел на него почти с благоговением, с каким никогда не взирал на второго из своих сыновей — Эдмунда. И Эдмунд, похоже, испытывал досаду из-за этого. Отчего в кои-то веки подал свой голос на совете:

— Милорд отец, думаю, нам стоит выступить и поскорее дать шотландцам бой!

Многие поддержали отчаянного Эдмунда, выкрикивая, что нападут на захватчиков, пока те этого не ждут, но старый Суррей поднял руку, призывая собравшихся к тишине.

— Мы не дикари и варвары, чтобы наскакивать на армию короля Шотландии без предупреждения. И я уже завтра отправлю ему послание, в коем мы обговорим место боя.

— Они напали на нас, а мы еще будем обсуждать с ними час и место боя? — возмутился Эдмунд. — Мы ведь не турнир устраиваем, когда надо благородно обговорить правила и запреты. Мы отвечаем за каждую пядь английской земли, которую обязаны отвоевать у захватчиков!

Старый граф гневно взглянул на сына:

— Мы обязаны сохранить войска, а не положить их против более сильного противника! И мы в ответе перед Господом за каждого павшего в сражении воина.

Говоря это, он повысил голос, что с престарелым графом случалось нечасто. Потом он успокоился и сказал уже сдержаннее:

— Я старый воин, и мой опыт говорит, что прежде, чем прольется кровь, мы должны думать не о битве, а о том, что случится после нее, будь то победа или поражение. И учтите, любой глупец знает, как ввязаться в драку. Но лишь умный думает, что будет, когда драка закончится.

— Надо думать о победе, а не о том, что будет после нее, — не унимался Эдмунд.

— Победу еще надо завоевать, — отмахнулся от сына Суррей. И жестом подозвал Майсгрейва: — Сэр Дэвид, вы лучше других знаете местность, покажите же нам, где находится замок Форд. Обсудим местоположение ставки Стюарта и его войск.

Дэвид подошел к столу, на котором была расстелена большая карта, и стал пояснять. Вот это замок Форд, указал он на изображение. Он находится у реки Тилл, а западнее него имеются холмы, называемые Флодденскими. Если армия Якова стоит на них, то, учитывая прошедшие дожди, атаковать шотландцев будет сложно. Англичанам придется взбираться по склону к окопавшемуся неприятелю, а каждый воин знает, что это чревато большими потерями. К тому же известно, что у Якова имеются пушки, при помощи которых он может разбить атаку без особых потерь для себя.

— Значит, нужно выманить шотландцев в низину? — спросил лорд Стэнли, внимательно слушавший Майсгрейва. — Видит Бог, если Яков не глупец, он никогда не пойдет на подобное, не откажется от выгодной позиции.

— Однако вряд ли он будет отсиживаться на Флодденском холме, если планирует продолжать завоевания, — заметил лорд-адмирал. — И, отец… простите, господа, я говорю с главнокомандующим, — поправился адмирал, смутившись от своей оговорки. — Лорд командующий прав, предлагая обсудить с шотландцами место боя. Кто знает, возможно, Яков согласится сразиться с нами по правилам честной борьбы.

В итоге было решено отправить к Якову герольда, причем лорд Дакр посоветовал, чтобы Майсгрейв дал тому проводника из своих людей, ибо только местные жители знают все пути в диком крае Пограничья.

После совета Дэвид разыскал Тони Пустое Брюхо. Этот унылый парень больше всех жаловался, что его недокармливают, а без наваристой похлебки он теряет силы и не сможет сражаться.

— Тебе пока и не придется сражаться, Тони, — похлопал его по плечу Майсгрейв. — Ты будешь сопровождать нашего герольда в ставку шотландского государя. А заодно постараешься переговорить с ним и передашь кое-что от меня, — сказал он, чуть понизив голос.

Пока Дэвид объяснял, что надо сделать, длинное лицо ратника все больше вытягивалось, а глаза, наоборот, стали круглыми, и он так посмотрел на рыцаря, словно тот повредился умом.

— Сэр Дэвид, правильно ли я вас понял? Вы говорите, чтобы я передал, что вы вскоре прибудете, дабы сражаться за шотландцев?

— Тсс, парень. Да, ты правильно меня понял. Но если веришь мне, не обсуждай мой приказ, а постарайся выполнить.

— Я вам верю, сэр, — уныло кивнул Тони. — Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Утром следующего дня немного распогодилось, и, когда нарядный герольд в сопровождении человека Майсгрейва отправился к Форд-Каслу, настроение в лагере было даже приподнятое. А неугомонный старик Суррей решил, пользуясь погодой, провести смотр войск.

И тут случилось неожиданное. Старый граф как раз проезжал мимо выстроившихся отрядов, когда к нему галопом подскакал и резко осадил лошадь вооруженный до зубов всадник в шлеме с опущенным забралом. Телохранители Суррея кинулись к незнакомцу, но тот ловко обошел их и, соскочив с лошади, упал перед командующим на колени.

— Прошу выслушать меня, милорд, и решить мою судьбу! — раздался его приглушенный забралом голос. — Я привел к вам пару сотен отважных приграничных риверов, готовых сражаться за вас, если нам это будет позволено.

— Но кто вы, сэр? — спросил граф.

— Я признаюсь в этом, если мне будет даровано прощение и позволено доблестью и жизнью служить вашей милости.

Дэвид, как и другие, поспешил к Суррею, но замер в стороне, ибо узнал этого ретивого воина. Какая дерзость! Но, черт возьми, какая славная дерзость!

Суррей произнес:

— Я не знаю, в чем ваша вина, сэр, но желание сражаться за Англию в этот непростой час заслуживает поощрения. И если вы не предали своего сюзерена и не оскорбили чести благородной дамы, я буду готов простить вас и возьму под свое командование.

— Упаси Господь, чтобы я был повинен в столь тяжких грехах! Вина же моя в том, что я участвовал в убийстве шотландца, который причинял англичанам зло.

С этими словами говоривший поднял забрало и взглянул на Суррея серо-голубыми, исполненными отваги глазами. Суррей же увидел перед собой лицо явного разбойника, иссеченное шрамами и кривоносое, совершенно ему незнакомое.

— Как ваше имя?

Лорд Дакр склонился к Суррею и сказал негромко:

— Милорд, перед вами закоренелый преступник, человек, объявленный вне закона за убийство знатного шотландского лорда Роберта Керра, приближенного короля Якова. Это Джон Герон, прозванный в Пограничье Бастардом, ибо он внебрачное дитя одного из Геронов. Смею напомнить, что за его голову назначена немалая награда.

Дакр говорил все это сурово, но старый граф лишь усмехнулся:

— Ну, надеюсь, скоро настанет час, когда многие англичане начнут убивать лордов Якова Стюарта. А лишняя помощь нам сейчас как никогда кстати. Да, Джон Бастард прославился своими выходками в этих краях, но он не предавал короля и не оскорблял дам, — сказал Суррей и, обратившись к Бастарду, добавил: — И я буду ходатайствовать за вас перед регентшей королевой Катериной, дабы она простила вас в этот час бедствий, когда столь храбрые воины нужны государству.

Дэвид Майсгрейв, наблюдавший со стороны за происходящим, был готов даже порадоваться за Бастарда, которому удалось ловко выйти из ситуации, из какой, казалось бы, не было выхода. А потом он услышал, как Герон сказал командующему:

— Милорд, у меня есть сведения из замка Форд.

— Если это может подождать, то вы оповестите меня обо всем, когда вам будет дано королевское прощение.

Суррей не пренебрегал вопросами чести, но, когда аудиенция у королевы была окончена, тут же уединился со вчерашним разбойником.

Дэвид встретился с Бастардом лишь через несколько часов. Тот, собрав своих риверов, втолковывал им, что теперь они на службе короля и должны вести себя соответственно — никакого разбоя, никакого мародерства…

— Вот и Дэвид Майсгрейв вам это подтвердит, — произнес он, увидев подходившего рыцаря.

Дэвид сделал ему знак отойти и стал расспрашивать о новостях, о Мойре…

— Видит Бог, я все уже доложил старику Суррею, — отмахнулся тот. — Он в курсе, что любвеобильный Яков в восторге от этой красотки и что его решение задержаться в Форде, возможно, вызвано не столько походной жизнью и ненастьем, сколько желанием приударить за малышкой Герон.

— Яков ухаживает за Мойрой?

— Еще как. А как он на нее смотрит!.. Но и она не отнимает своей руки и улыбается, когда король целует ее пальчики.

«Целует пальчики — это еще ничего», — подумал Дэвид. Он опасался, что с женщинами из Форда могут поступить, как с завоеванным трофеем.

— А ведь ты, Дэйв, неравнодушен к моей новоявленной родственнице, — стягивая длинные волосы в хвост, заметил Бастард. — Но успокойся, я не назвал ее имени Суррею, — хитро подмигнул он Майсгрейву. — Почему-то старик уверен, что Яков увлечен леди Элизабет Герон.

— Но Элизабет покинула замок и сейчас в Йорке, разве не так?

— Суррей этого не знает. Я просто сказал, что не стоит называть имени дамы, приглянувшейся Стюарту. Ведь дело идет о ее чести!.. Но, похоже, старому графу плевать на честь какой-то там леди из Пограничья. Он даже намерен послать гонца, который бы уговорил красавицу быть милостивее к шотландскому монарху. Ну и изыскать способ… женщины на это горазды… Короче, Суррею надо, чтобы дама из Форд-Касла удерживала Якова от выступления, а наши войска тем временем подготовятся для удара. Э, да что с тобой, приятель?

Не будь Джон Бастард в доспехах, могло показаться, что Майсгрейв готов схватить его за грудки, но он лишь оттолкнул его и пошел прочь. Возмущенный Герон, только что получивший прощение от самой королевы и даже имевший честь припасть к ее руке, счел такое поведение Бурого Орла заслуживающим ответного удара. Но когда он догнал его, то был озадачен: Майсгрейв сидел прямо на земле подле коновязи и бурно дышал, давая выход душившему его гневу.

Джон приблизился уже без мыслей о ссоре и даже похлопал Дэвида по плечу:

— Во время войны всякое случается, приятель. И если у красотки Мойры будет роман с венценосной особой… Кто ее осудит?

— Она моя невеста, Джонни.

— Гм. Ага. Невеста. А Грейс как же?

— Моя жена умерла. И по истечении траура я хотел просить руки леди Мойры Герон.

Бастард какое-то время сокрушался по поводу негаданной кончины Грейс Перси, потом присел подле Дэвида.

— Дэйв, она, конечно, красотка, эта наша новоявленная родственница… Но ты известный на все Пограничье рыцарь Бурого Орла из Нейуорта. Много ли чести тебе будет забрать ее себе из-под шотландца?

— Однажды я уже забрал ее у шотландца. А остальное не твое дело, Бастард!

Дэвид думал, что должен успокоиться уже потому, что король, по-видимому, не распознал в Мойре из Форда напугавшего его в соборе обличающего ангела. И все же слова Герона о том, что Мойра с охотой принимает ухаживания короля Якова, разъедали душу Майсгрейва. Она всегда была такой практичной, искала выгоду… и внимание венценосной особы, его обещания, на какие так щедры монархи в минуту увлечения, вполне могли расположить ее к Якову. К тому же Стюарт обаятельный мужчина и всегда нравился женщинам. И все же нет, нет и нет!.. Когда-то Мойра стала любовницей Маккензи, чтобы спастись от страшной нищеты. Но она отказалась занять достойное положение в сильном клане Маккеев, лишь бы остаться с ним, с тем, кого любила. Поэтому его долг — спасти ее и оградить от бесчестия!

Утром в лагере узнали новость: король Яков отказался принять вызов и спуститься с холма для боя на равнине. Он оставил за собой более выгодное положение на возвышенности, да еще и пренебрежительно ответил Суррею, что не должно графу выставлять свои условия королю.

Тем временем Дэвид встретился с вернувшимся из поездки Тони Пустое Брюхо. И тот сразу сообщил, что переданное послание не вызвало отклика у шотландцев, зато Яков оказался столь благороден, что велел накормить самих посланцев — и куда лучше, чем кормят в лагере англичан.

— Тони, а ты не заметил в Форде леди Мойру?

— Как же ее можно было не заметить, когда она все время находилась подле его величества! И сдается мне, что ей нравилось быть в компании короля. Хотя кому не понравилось бы? И все же, сэр… Знаете, она порой так странно поглядывала на меня. Узнала ведь. Мне даже показалось, что она хотела подойти и переговорить. Может, ее удивило то сообщение, какое я передал от вас шотландскому королю? Я сделал все так, как вы и наказывали: выждал, когда герольд отошел, и передал ваши слова. А леди Мойра не сводила с меня глаз при этом. Яков же рассмеялся и велел накормить нас. И хорошо нас накормили, сэр. Я хоть поел по-людски. Не то что тут.

Дэвид перевел дыхание. Тони был внимательный малый и заметил то, что так важно было для Майсгрейва. Он больше не медлил. Ибо если мужчина выбрал женщину, ему надо доверять ей и защищать ее. До тех пор, пока он сможет ей верить. Иначе лучше оставить ее. Но Дэвид еще помнил, как некогда его впечатлили речи Мойры о верности старому Маккензи. Если она так долго была предана тому, кого выбрала, не любя… то его, Дэвида, она любила.

Он разыскал лорда Дакра. Хранитель границы, пользуясь редкой солнечной погодой, мылся: раздетый по пояс, он стоял согнувшись, а оруженосец поливал его водой. При этом лорд оставался в стальных поножах, словно в любой миг был готов прервать свое занятие и облачиться для боя. Да и панцирь его был рядом — на светлой полированной стали была выгравирована красная бычья голова — эмблема Томаса Дакра. Когда он поднял свою лысую голову и посмотрел на Майсгрейва, Дэвид подумал, что лорд Дакр весьма похож на быка, изображенного на панцире, — тот же широкий лоб и маленькие, широко поставленные глаза.

— Я вас слушаю, Майсгрейв, — только и сказал Дакр, вытираясь полотенцем.

Дэвид негромко заговорил. Дакр сначала слушал, потом произнес:

— Да вы с ума сошли!.. Вас объявят предателем, и ваше имя будет опозорено навеки!

— Это зависит от того, как вы сумеете объяснить все лорду командующему.

Дакр какое-то время размышлял, затем сказал:

— Идемте к нему прямо сейчас. Сами скажете, что задумали. Но это опасно, сэр Дэвид. Будь вы зеленым юнцом, я бы еще понял столь отчаянную и безрассудную храбрость. Однако вы умный и рассудительный воин. Но такое…

— У вас есть иной план, как выманить шотландцев с возвышенности?

Они прошли к Суррею и, пока дожидались под дверью, слышали, как командующий ругался с Эдвардом Стэнли.

— Вам лишь бы проявить отвагу и покрыть себя славой, Нэд![59] Или хотите смыть позор Стэнли, дабы забылось то, как ваш отец отказался сражаться за своего короля?

— Мой отец имел достаточно храбрости, чтобы принять решение, когда еще ничего не было решено.

Лорд Дакр, не выдержав, потеснил стражей у двери:

— Довольно! Эти двое еще долго будут пререкаться, вспоминая былое.

Суррей, кажется, был доволен, что их со Стэнли прервали. Только проворчал, что вот донимают его всякие, предлагая один план безрассуднее другого.

— Зато у Майсгрейва план неплох, — сказал Дакр. — Но для начала я должен вам кое-что сообщить, милорд.

Стэнли вроде как собирался выйти, но потом передумал и отошел, устроившись в нише окна, где с самым невозмутимым видом принялся полировать перчаткой наручень доспеха. Дакр выразительно посмотрел на него, но Дэвид сказал, что у него нет секретов от Эдварда Стэнли.

Правда, после того, как Дакр поведал, что застигнутый в покоях королевы Маргариты Майсгрейв, дабы избежать опасности, поклялся Якову Стюарту, что переметнется на его сторону, когда тот начнет свое победоносное шествие по английским землям, Стэнли прервал свое занятие и даже приоткрыл рот. Но Дакр, этот солидный, воинственного вида мужчина, умел говорить лаконично и по существу: он поведал, что, будучи лазутчиком Перси, Дэвид не имел иного способа выкрутиться, однако теперь его клятвы шотландскому монарху могут пригодиться для пользы англичан.

Дэвид решил вставить слово:

— Если его величество Яков Шотландский мне поверит, то я смогу убедить его выступить и оставить выгодное место на холме. И, милорд, я знаю, что ему сказать, дабы он принял бой на наших условиях.

— На наших? — переспросил Суррей. — Кровь Христова! Но каковы наши условия, хотел бы я знать?

Дэвид подошел к столу, где лежала карта местности, и стал объяснять свой план. В какой-то миг старый командующий с кряхтением поднялся с кресла и встал рядом, не перебивая и не пропуская ни слова. Один раз на тонких губах Суррея даже промелькнула улыбка, но потом он посуровел, стал задавать вопросы:

— Сэр Дэвид, вы сами заверяли меня, что шотландцы еще не вполне обучены владеть длинными пиками. Но мне известно, что они могут держать оборону пиками, выстроившись в шилтроны, — так они удерживали английских рыцарей еще в стародавние времена, при Брюсе. И если они станут против нас в таком построении, да еще ощетинившись длинными пиками… наши конники просто будут надеты на их острия.

— А кто сказал, что речь идет о коннице? Милорд, взгляните, местность тут неровная и болотистая, посылать в бой тяжелых конников здесь не имеет смысла. Ну разве что риверы лорда Дакра на своих неприхотливых лошадках смогут маневрировать среди кочек и заводей — они этому обучены. Однако эта пересеченная местность сможет сыграть нам на руку. Ведь у Якова не так много конников и он не пошлет их в болотистые низины. А вот пехотинцев у него предостаточно. Причем большинство из них с длинными пиками. И все же эта местность, — Дэвид вновь указал на карту, — не ровные лужайки Европы. И парням из-за Твида будет непросто маневрировать со столь громоздким и непривычным для них оружием. Вот видите, тут Вулер, дальше начинается холмистая местность, пересеченная большими ручьями, которые сливаются, образуя реку Тилл.

Теперь к столу подошел Стэнли и молча слушал пояснения Дэвида. Но именно к нему повернулся Суррей и, заулыбавшись, сказал:

— Ну, что скажете, отчаянная голова? Этот план куда лучше, чем ваши идеи посылать лучников вверх по склону на копья.

Однако потом он помрачнел.

— Ваш план неплох, Майсгрейв, но если я отправлю вас в Форд-Касл, то у меня не будет человека, так хорошо знающего окрестности и способного провести нас. Как без проводника незаметно обойти позиции Якова? Как найти броды и переправы?

— Зато у вас есть Бастард Герон, — улыбнулся Дэвид. — И, клянусь спасением души, он знает эти места куда лучше меня. К тому же в благодарность за вашу милость и прощение он и на небеса залезет, только бы сделать все как нужно.

Казалось, предстоящая опасность только веселила Дэвида. «Мне просто интересно», — напомнил он себе. Но старый Суррей оставался серьезен.

— Учтите, мальчик мой, — произнес он неожиданно мягко, — даже если я соглашусь с вашей задумкой и отпущу вас… многим станет известно, куда вы отправились. И ваше имя — имя ваших предков! — заклеймят позором и подвергнут поруганию. Ваша честь может жестоко пострадать.

Дэвид прищурил свои зеленые кошачьи глаза. Темно-каштановая прядь, упавшая со лба, придала его улыбке почти мальчишеское обаяние.

— Милорд, я так часто играл роль лазутчика по воле моего лорда Перси, что мне уже не привыкать оказываться в двусмысленном положении. Но для меня важно только ваше слово.

«Как и важно помочь моей Мойре», — додумал он мысль про себя.

— Ладно, — сцепив в замок старческие руки, произнес Суррей. — Одно скажу — я буду молиться за вас.

— Аминь. Но лучше будет, если вы станете поминать меня в молитвах, уже находясь в седле и продвигаясь на север, милорд. Ибо теперь самое важное — чтобы армия как можно скорее и незаметнее прошла мимо Вулера и пересекла Тилл. Повторюсь, в этом деле вы смело можете полагаться на Бастарда Герона.

Когда они вышли, Стэнли задержал Майсгрейва.

— Сэр Дэвид, Суррей прав в том, что многие отвернутся от вас, когда станет известно, что вы уехали к Якову Стюарту в столь непростое время. Но учтите, как бы все ни сложилось, в моей ставке вас встретят как своего. Вы знаете мои цвета — песочно-желтый и зеленый. Если увидите эти штандарты, если заметите на знамени лапу орла — герб Стэнли, смело можете искать у нас убежища. Ибо для меня вы герой.

Глава 11. Форд-Касл

В вечернем воздухе над лагерем шотландцев висела серая морось, однако было тепло, и, наверное, поэтому в душноватом, влажном мареве запахи ощущались особенно навязчиво — и едкий дым от костров, и вонь от выгребных ям, и аромат похлебок и жарившихся над огнем барашков. Да, завоеватели явно не голодали, в отличие от спешно выступивших им наперерез защитников королевства.

Дэвида и его людей заметили, когда они еще подъезжали к Флодденскому холму. Наперерез им выслали отряд, окружили, навели копья, требуя сдаться. Дэвид по их выговору сразу определил, что это шотландские приграничные жители, да и его вскоре узнали, указывали на изображение на его штандарте с раскрывшим крылья орлом:

— Это я пленил Бурого Орла!

— Нет, это мои люди еще издали заметили рыцаря Майсгрейва!

— О, славно будет получить выкуп из Нейуорта за их людей и самого господина!

Среди столпившихся в основном были люди из кланов Робсонов и Скоттов. Майсгрейву пришлось постараться, чтобы убедить их, что он прибыл по доброй воле и что его ждут в ставке короля Якова. В конце концов шотландцы с неохотой опустили оружие. Слову рыцаря Майсгрейва они доверяли, однако пропустить его к Форду, где обосновался король Яков, никто из них не решился. Вместо этого его заставили спешиться и плотной толпой повели к большому шатру, где располагался лорд Александр Хоум — Хранитель восточных маршей границы, которому ныне вменялось в обязанность командовать буйной ватагой шотландских риверов.

К удаче Дэвида, Александр Хоум оказался на месте. Он сидел в одиночестве за шахматной доской, но скорее не размышлял о расстановке фигур, а попивал красное вино, которое услужливо подливал лорду в бокал оруженосец. Хоум удивился, увидев Майсгрейва, которого ввели под тент шатра. Он изумленно смотрел на него и, казалось, не мог вымолвить и слова.

Дэвид внутренне собрался.

«Если Хоуму известно, что я участвовал в нападении на его отряды в Милфилдской долине пару недель назад, мне не поздоровится».

Однако Хоум молчал, и Майсгрейв учтиво опустился перед ним на одно колено, сообщив, что сам, по собственной воле, прибыл в лагерь шотландцев. При этом он добавил, что пару дней назад его человек уже побывал у короля Якова с донесением о том, что рыцарь Бурого Орла верен своему обещанию, данному в Эдинбурге, и готов служить Стюарту как своему сюзерену.

— Значит, все эти слухи, что отважный Майсгрейв готов склониться перед шотландским львом[60], не были выдумкой? — с легкой насмешкой спросил лорд Хоум, делая знак рыцарю подняться с колен. — Что же вы так долго тянули с прибытием?

— Я знаю, когда стоит явиться, чтобы быть полезным, — только и ответил Дэвид, выпрямляясь и разглядывая Хранителя восточных маршей.

Да, они и ранее встречались, и с тех пор лорд Хоум ничуть не изменился. Это был приятный молодой вельможа с худощавым лицом, близко посаженными глазами и длинными каштановыми волосами. Было заметно, что своим обликом он старался походить на короля Якова — так же гладко расчесывал на пробор волосы, отпустил такие же щегольские усики.

Сейчас, услышав ответ Дэвида, он рассмеялся. И опять повторил, что до сего момента не мог поверить, что Майсгрейв, прославленный рыцарь и доблестный защитник Пограничья, решит предоставить свой меч Якову Стюарту. Плохие времена настали для англичан, если их лучшие рыцари переходят на вражескую сторону.

Дэвид предпочел смолчать. Он знал, что рискует своим добрым именем, приехав сюда, но не собирался отчитываться перед Хоумом о своих действиях. Хоум, видимо, изрядно выпивший вина или просто посчитавший появление Бурого Орла лишним поводом, чтобы развеять скуку, довольно добродушно отнесся к появлению перебежчика. Так что опасения Майсгрейва насчет Милфилдской равнины были не обоснованы.

— Королю будет приятно ваше появление, — сказал Хоум и велел подать гостю бокал с вином. — Но если бы вы, сэр, явились хотя бы этим утром, то наверняка произвели бы фурор. Ибо тогда ваш приезд смог бы лицезреть старый граф Ангус, глава дома Дугласов, тот, кого все называют Кошачьим Колокольчиком. Скажите, а кроме вас еще кто-нибудь собирается вступить под наши знамена?

Дэвид ответил, что если это и так, то никто особо не станет заявлять об этом во всеуслышание. Однако что случилось с Кошачьим Колокольчиком? Разве Дэвид не встретит его в ставке Якова Стюарта?

Попивая вино, Хоум объяснил, что старый Ангус так долго донимал короля, чтобы тот либо завершил войну, довольствуясь завоеванным, либо прекратил отдыхать в Форде и начал действовать, что окончательно обозлил его величество. Яков сказал старику, что у них тут просто отличная позиция и сколько бы людей ни собрал под свои знамена древний Суррей, он не сможет ничего сделать против шотландской рати. Если же Ангус чего-то опасается, то он может отправляться восвояси. И тот уехал.

Самого Хоума эта перепалка между Яковом Стюартом и его грозным вассалом только позабавила, он был весел и даже велел принести еще вина, а гостю предложил располагаться поудобнее. Однако Дэвиду вовсе не хотелось пьянствовать со скучающим лордом, и, улучив момент, он поспешил сообщить, что у него есть сведения, какие стоит передать Якову Стюарту. Они касаются планов Суррея, уточнил он, выразительно глядя на оплывшее от вина и скуки лицо Александра Хоума.

В итоге тот решил лично препроводить гостя к его величеству. Он вышел из палатки, приказав людям из отряда Майсгрейва располагаться в его ставке — и под присмотром будут, да и накормят их тут. Последнее было кстати, учитывая, что парни из Нейуорта, кроме той жидкой баланды, какой их потчевали у Суррея, со вчерашнего вечера еще ничего не ели. Хоум же, указав на освещенный огнями Форд-Касл, который виднелся на соседнем склоне, отправился пешком в ту сторону — неплохо размять ноги после столь долгого сидения в шатре, заявил он гостю.

Дэвид шел рядом с беспечным Хоумом, приглядываясь к обстановке в лагере. Как он понял ранее, под рукой лорда Александра находились войска пограничных отрядов, среди которых было немало своевольных и отчаянных воинов, каких удерживало вместе только почтение к их командиру. Сейчас они салютовали при его приближении — кто мечом, а кто и поднятой кружкой. Если командир от скуки ублажает себя вином, отчего бы и им не выпить славного местного эля, или захваченного в английских усадьбах винца, или наливки, или… Ну, кто там что имел под рукой, пока они коротали сырой вечер у костров. Их лорд на приветствие отвечал поднятием руки, а Дэвид отмечал, кто находится под его командованием, присматриваясь к гербам на штандартах у шатров и палаток: тут были и воинственные Скотты, и отчаянные Гордоны, и яростные Хендерсоны, и дерзкие Никсоны, и горделивые Керры, родственницей которых была Мойра. Мысли о ней вновь захватила Дэвида. Увидит ли он ее в Форде? А главное — что он увидит?

Но когда они проходили ставку графа Хантли, расположившегося по соседству с Хранителем границы, он невольно отвлекся. В ставке Хантли было немало людей из горных кланов, Дэвид даже рассмотрел при свете костров большое полотнище Маккеев с вышитой эмблемой — мускулистой рукой, сжимающей клинок. Повсюду слышалась гортанная гэльская речь, играли волынки, а потом Дэвид различил, как у одного из костров кто-то мелодичным голосом стал декламировать сказание о вереске. Неужели и славный бард Эррол Мак-Ихе тут? Дэвиду стало грустно при мысли, что, возможно, вскоре ему придется схлестнуться с теми, кого он не так давно считал своими друзьями.

А потом Майсгрейв увидел воочию самого Иана Райвака Маккея. Молодой брат вождя выглядел как истинный рыцарь — в вороненых отполированных доспехах, с наплечниками и в блестящем панцире, только голову он не покрыл, и его длинные рыжие волосы ниспадали на латный воротник. Иан Райвак держался несколько в стороне от своих горцев и смотрел туда же, куда и Дэвид, — на освещенные огнями зубчатые башни Форд-Касла. Они прошли совсем близко от Райвака, но Дэвид был уверен, что тот не узнает в нем Хата Маклейна. Закрытый шлем-саллет итальянского образца скрывал лицо Майсгрейва, да и сумерки уже спустились, шел дождь. К тому же Маккей даже не повернулся в сторону лорда Хоума и Майсгрейва, ибо все так же смотрел на стены Форда. Интересно, знал ли он, что в замке находится та, которой он предложил руку и сердце? Видел ли ее? Бывал ли в самом Форд-Касле?

Об этом не хотелось думать. Как и о том, что где-то тут находится и Рой Маккензи. Наверняка в таких же прекрасных латах, как и полагалось вождям кланов. В отличие от вождей большинство воинов горцев выглядели просто убого — длинные просаленные туники, накинутые пледы, многие были босыми. Ну и оружие — привычные луки, палаши и маленькие круглые щиты, обитые бляхами. Горцы явно не были готовы к тем столкновениям, в каких им предстояло сразиться. Но все же их было очень много: шумных, пьющих, весело смеющихся и похваляющихся уже добытой на дорогах Англии добычей — от обычных овчин и глиняных горшков до блестящих клинков и даже женских украшений.

Дэвид порой слышал обрывки их речи на гэльском:

— Славно мы начали войну, брат!

— Еще бы! Скоро и города англичан будем брать на копье, и тогда у нас будет все, что только пожелаем, — красивые женщины, много вина, лошади, овцы.

— Эти изнеженные южане не смогут противостоять нашей ярости и силе длинных клейморов! Вот уж напьются наши клинки крови проклятых англичан!

И никому из них не приходило в голову, что их может ждать поражение, ибо пока для завоевателей все складывалось удачно: они шли по английской земле, и не было силы, способной им противостоять. Ходят слухи, что где-то там собирается английская армия? Плевать. Одна славная битва — и уже никто не сможет остановить их победное шествие на юг! Где король Генрих с армией? Где-то за морем. А его страна лежит беззащитная прямо перед ними. И еще до первых снегов они станут мыть ноги в теплых речках южных графств, наряжаться в бархат английских лордов и обнимать их жен и дочерей.

Дэвид чуть поморщился. Да, эти парни с гор действительно были дикарями, жадными до наживы. Но когда на склоне холма Дэвид увидел шотландские пушки, его даже дрожь проняла. Это были огромные литые орудия, снятые с возов и вкопанные в землю, чтобы меньше ощущалась отдача при стрельбе из огромных жерл.

Лорд Хоум заметил, как Дэвид смотрит на шотландские кулеврины, и спросил, что он о них думает.

— Ну что тут можно думать? Шотландцы основательно подготовились к войне, и эти орудия еще себя покажут. Но если честно, как на духу, меня все же несколько озадачило то, что вы сообщили об отъезде из армии старого главы клана Дугласов Кошачьего Колокольчика. Когда это Дугласы оставляли своего монарха на войне? Словно дурное предзнаменование. Ведь мы, жители Пограничья, знаем, насколько Дугласы удачливы в походах.

Дэвиду надо было выяснить, что происходит в окружении короля Якова, и находившийся под хмельком Хоум сразу проглотил наживку. Смеясь, он заверил, что Майсгрейву не стоит опасаться, что армия Стюарта останется без благотворной поддержки Дугласов, этого едва ли не самого прославленного из шотландских кланов.

— И даже если сам глава Ангус уехал, то его сыновья Джордж и Уильям Дугласы остались среди наших командиров.

— О, я понял. Ангус Кошачий Колокольчик просто стар, и его не устраивают тяготы похода…

— Черта с два, скажу я вам! Ангус еще крепкий вояка. Но его утомили… нет, не воинские тяготы, а как раз их отсутствие. Хотя он вообще был против войны и даже пенял нашему Якову, что тот пошел на поводу у французов. Из-за таких высказываний он постоянно ссорился с Ла Моттом и д’Асси. Якову это надоело, он еле переносил старого ворчуна. А тот еще осмелился заявить, что король уже который день торчит в Форде, ничего не предпринимая, и тратит время на пустые утехи.

— Пустые утехи?

— Да, так он это называет. Но, скажу вам, ради таких утех и я забыл бы о завоеваниях. И имя этим утехам — красавица Элизабет. Прекрасная англичанка, хозяйка замка Форд, жена содержащегося у нас в плену Уилла Герона.

— Вы говорите о леди Элизабет Герон?

— О ней. Вы ведь местный, сэр Дэвид, и должны ее знать.

— Конечно… я знаю ее, — чуть запнувшись, произнес Майсгрейв. — Весьма милая леди.

— Милая? Да она просто красавица! Неудивительно, что Яков потерял от нее голову. И намерен завоевать ее любовь. А почему бы и нет, если утомившая его рыданиями Маргарита Тюдор находится где-то в замке Линлитгоу и ни о чем не догадывается?

— Королева тоже очень хороша собой.

— Бесспорно. Но она не леди Элизабет. Эта же… Она словно фея этих краев. Или, клянусь верой, в ее крови течет унция крови волшебного маленького народца. Даже наш суровый к любовным утехам граф Хантли заметил, что англичанка из Форда напоминает ему одну чаровницу с Нагорья, по которой сходили с ума вожди горцев. Они едва не устроили из-за нее межклановую резню, когда уже надо было выступать по зову короля. Но верность монарху все же оказалась сильнее чар. Если та фея из Хайленда была хоть наполовину хороша, как леди Элизабет Герон, то можно понять, что ими двигало.

— Никогда не считал Элизабет Герон феей, милорд. И всегда относился к ней с уважением.

— О, сэр, или вы слепы, или еще не ведаете, как может украсить женщину любовь к ней короля. Но сегодня вы сами все поймете. Когда увидите ее вместе с нашим Яковом!

И Дэвид увидел. Он сразу выхватил взглядом Мойру среди шумного собрания в большом зале Форд-Касла, восседавшую за высоким столом подле его величества Якова IV Стюарта. Мойра действительно выглядела великолепно. Улыбающаяся, роскошная, сияющая, словно залакированная всеобщим вниманием, она просто светилась от удовольствия, ловя на себе множество обращенных к ней взглядов, полных восхищения и заинтересованности. Прекрасная светлая фейри! А сейчас знатная дама в богатом одеянии: ее островерхий гейбл обрамляли два ряда крупных жемчужин, шейку также обвивал жемчуг, жемчужины мерцали и по вырезу ее лифа, и на широких отворотах рукавов. Король Яков, склонившись к своей прекрасной даме, что-то нашептывал ей на ушко и не выпускал ее маленькой ручки, выглядывавшей из пышного рукава, а она ласково улыбалась ему в ответ. Ах, какая милая дама в жемчугах и голубом шелке! Но этот шелк был не ее собственностью, он принадлежал Элизабет Герон. Дэвид помнил, что именно он некогда привозил эту небесно-голубую ткань для щеголихи Элизабет из Форд-Касла, голубоглазой блондинки, которой так шел этот цвет. Мойра тоже была блондинкой, но ее волосы были тщательно упрятаны под видневшимся под гейблом золотистым койфом. И почему-то это вдруг показалось Дэвиду весьма значимым. Ведь свои кудри Мойра обрезала во время побега от Маккеев и не могла такой, коротко остриженной, предстать перед шотландским королем — это не только вызвало бы вопросы и недоумение, но и выставило бы ее в невыгодном свете перед очарованным ею монархом. И если это так… Значит, все это показное, обычная для Мойры игра. Она и ранее умела очаровывать и пленять мужчин, при этом удерживая их на расстоянии.

Дэвид вдруг почувствовал такое облегчение, что даже оступился и едва не упал, подходя к помосту, на котором восседали король и его дама. А свалиться в доспехах — это страшный грохот и неловкость. Но пошатывающийся, неуклюжий рыцарь уже привлек к себе внимание. Мойра, все еще улыбаясь, повернулась в его сторону — и улыбка застыла на ее губах, а глаза расширились. Дэвид бросил в ее сторону выразительный взгляд — все, что он сейчас мог. Но Мойра продолжала смотреть на него, не отрываясь, и Дэвид, забывшись, как мальчишка, тоже смотрел на нее. Оба понимали, что привлекают к себе внимание, но ничего не могли поделать. Эти взгляды, это понимание в глазах многое значили для обоих.

Положение невольно спас лорд Хоум, громко заявив, чтобы король обратил внимание на того, кого он к нему привел.

— Я и так вижу, — медленно произнес Яков. — Я долго ждал вас, сэр Дэвид.

Громкий голос короля моментально привел Дэвида в себя. Он снял шлем, стянул с головы кольчужную сетку и, тряхнув спутанными волосами, опустился перед монархом на одно колено, звякнув стальным наколенником о плиты пола.

— Ваше величество, я поклялся прийти к вам на службу. И я прибыл, как только счел, что смогу быть полезен. У меня есть сведения…

— Вы прибыли один? — перебил его король.

— Отчего же? Со мной отряд в пятнадцать ратников из замка Нейуорт.

— Это ничтожно мало.

— Однако каждый из моих людей проверенный боец, и я всецело могу положиться на них.

— Я рассчитывал, что вы сумеете убедить присоединиться к моей армии и других рыцарей Пограничья.

— Пока это невозможно, государь… — начал Дэвид, но Яков снова резко прервал его, задав вопрос:

— Я вижу, вы знаете леди Элизабет Герон?

— О, кто же не знает столь обворожительную леди! Я просто не ведал, что она пользуется вашей милостью.

— И немалой, отмечу. Все английское покоряется мне — замки, рыцари, прекрасные дамы… Или вы считаете иначе, Майсгрейв?

— Как я смею?

Яков скупо усмехнулся и снова завладел рукой Мойры, которую перед этим она непроизвольно вырвала из его ладони.

— Миледи Герон — наша гостеприимная хозяйка и наша дама сердца. Надеюсь, вы не откажетесь осушить бокал в ее честь?

Дэвид стянул латную перчатку и принял из рук пажа кубок с вином.

— За прекрасную леди Герон и за короля Якова! — громко провозгласил он.

И тут сквозь толпу к нему приблизилась, опираясь на трость, старая леди Ависия.

— Клянусь мессой, я бы скорее поверила, что один из темных дантеров[61] явился на службу шотландскому завоевателю, чем доблестный рыцарь Майсгрейв. Но, видимо, теперь настало время темных дантеров, если английские воины теряют честь и разум, становясь предателями и слугами врагов!

С этими словами она плюнула в лицо Дэвиду.

Эта выходка старухи вызвала смех среди собравшихся. Дэвиду тоже пришлось улыбнуться, вытирая лицо. Одновременно он заметил, как откуда-то появился ее сын, священник Оданель, и поспешил увести мать прочь, пока старую леди не вытолкали из зала уже направившиеся к ней охранники. При этом Оданель быстро обернулся, и Майсгрейв прочел в его взгляде то ли настороженность, то ли неприязнь. Всякое можно было предположить.

Дэвид вновь обратился к королю:

— Милорд, я не ожидал, что меня так встретят в вашем окружении. Тем более что я прибыл с вестями о войске графа Суррея…

— Да, да, я полагаю, что так и есть, — поднял руку Яков. — Нам уже известно, что войско Суррея заметно увеличилось, о чем непрестанно толковал наш строптивый ворчун Кошачий Колокольчик. Да и сам старый Суррей писал нам, что готов сразиться. Гм! Сразиться там, где ему будет угодно. Неслыханная наглость! Я был лучшего мнения о манерах англичан. Разумеется, мы отказались принять его условия и ждем, когда старик Говард придумает что-нибудь поинтереснее, чем пытаться так неуклюже выманить нас с выгодной позиции. Вы об этом хотели сообщить, сэр Дэвид? О планах Суррея?

— Не совсем. У меня есть другие новости.

— Однако, надеюсь, это подождет до завтра? Сегодня у нас другие планы. — И он вновь склонился к улыбающейся ему Мойре. Она что-то прошептала королю, и он повернулся к залу: — Эй, господа! Честь и место рыцарю Бурого Орла! Уступите место за столом.

Шотландцы не очень-то охотно подвинулись и поглядывали на Майсгрейва с насмешкой. Понятно, рыцарей, предавших своих, здесь, как и везде, тоже не уважали. В конце концов Дэвид нашел место на скамье неподалеку от камина, где сидели в основном оруженосцы и младшие рыцари, зато совсем рядом находился длинный стол, за которым восседали лорды-командиры, чьи речи он мог слышать. И пока Дэвид поглощал поданный ему кем-то кусок пирога с крольчатиной и бобами, он старался прислушиваться к тому, о чем они говорили, а заодно наблюдать за королем и Мойрой. Ранее покровительствовавший Майсгрейву лорд Хоум, поняв, что король не выказал особого расположения приведенному им англичанину, предпочел остаться у помоста, где рассыпал комплименты даме и веселил короля, причем Мойра любезно улыбалась обоим кавалерам, словно забыв о присутствии Дэвида.

«Молодец малышка!» — подумал он. Но едва не поперхнулся, когда Яков склонился к шейке Мойры и несколько минут не выпускал ее из объятий, несмотря на ее мягкое сопротивление.

Затем он расслышал, как сидевший неподалеку от него воинственного вида граф Аргайл Арчибальд Кэмпбелл своим зычным голосом говорил, что королю уже давно пора задрать подол этой девке, утолить свой любовный пыл и начинать переходить к более насущным делам. Ибо столь длительное ожидание разлагает армию и все сложнее удается соблюдать дисциплину в отрядах. Дэвид, прислушавшись к его речам, понял, что Аргайл, руководивший горцами с Островов и западного Нагорья, недоволен тем, что его дикари начинают понемногу дезертировать и совершенно не подчиняются приказам.

— И если на моих Маккензи я еще могу положиться, то своенравные Макдональды уже сейчас начали расходиться, не желая слушать никаких указаний.

— Ничего страшного, если часть дикарей уберется восвояси, — отозвался сидевший рядом с Аргайлом кудрявый крепыш Босуэлл. — От горцев в бою мало толку, а их вооружение просто позорит армию шотландского короля.

На что Аргайл, не понижая голоса, ответил, что вольготно Босуэллу так говорить, когда под его командованием лучшие рыцари из Лотиана[62] и прекрасно вооруженные ополченцы от городов. И тут же стал уверять, что его горцы еще покажут себя… если король наконец-то изволит продолжить кампанию, а не будет увиваться возле ломаки англичанки.

Дэвид заметил, что Мойра уже покинула собрание, причем Яков вскоре последовал за ней. Черт побери! Ему нужно как можно скорее переговорить с королем, донести сообщения, о каких они условились с Сурреем. Кроме того, ему надо связаться с Мойрой и перекинуться хотя бы парой слов. Как это сделать в замке, где нынче полно народу? Уж, по крайней мере, не в зале у камина, где он у всех на виду.

Теперь Дэвид мог вернуться в ставку Хоума, но не спешил. Выйдя во двор, он стал расхаживать между строений, осматриваться. Массивные квадратные башни Форда высились в четырех углах замка, самая большая — мощный донжон — величественно поднималась с северо-восточной стороны. Дэвид бывал тут ранее и знал расположение покоев в донжоне: главное помещение занимал зал, куда вела широкая лестница. Под залом, в нижнем этаже донжона, были устроены кладовые и подземелья, а выше зала располагались покои хозяев и помещения для ближайших слуг — все они нынче были заняты людьми из окружения Якова. И где-то там, среди этого скопища, была комната леди Герон, в которой нынче обосновалась Мойра. Дэвиду стало не по себе, когда он понял, что ниже ее комнаты находится помещение, где обычно жила старая леди Ависия, которую явно потеснили, так как ее покои были самыми уютными, а значит, их наверняка предоставили Якову Стюарту.

Еще он обратил внимание на находившуюся с западной стороны строений башню часовни — она располагалась рядом с главной башней и к ней можно было пройти как по деревянной галерее, протянувшейся вдоль укреплений куртины, так и по самой стене замка вдоль парапета. Были еще две башни — казарменная и надвратная башня-барбакан, высившаяся над воротами, которые выводили во внешний хозяйственный двор. Форд-Касл был внушительным замком, но сейчас тут царило такое столпотворение, что он казался тесным и переполненным.

Во дворе замка пили, играли в кости и, по примеру короля, заигрывали с женщинами. Дэвид даже увидел, как мимо пробежала растрепанная девица, за которой, весело смеясь, поспешал красавчик епископ Александр Стюарт. Поймав девушку у башни часовни, он сказал ей:

— Послушай, милочка, если тебя зовут Бесси[63], как и твою госпожу, то это еще не повод, чтобы морочить мне голову, как твоя леди морочит моему венценосному родителю. Не будь такой же неумолимой ломакой!

— А кто сказал, что моя хозяйка такая уж и ломака? И кто сказал, что она моя госпожа? — вырываясь из его рук и хихикая, произнесла девушка.

— На что ты намекаешь?

— На то, что прошлую ночь король провел в покоях прекрасной леди до самого утра. Как думаете, они там молились или разговаривали о старинных поверьях нашего края?

Дэвиду стало противно. И страшно. То, что Мойра самозванка, могло открыться в любой момент. Он вообще не очень понимал, зачем было выдавать ее за леди Элизабет, зато понимал, что терпение горевшего похотью короля небезгранично.

Служанка все же вырвалась из рук молодого епископа и убежала, промчавшись под аркой барбакана, на хозяйственный двор. И тут кто-то негромко окликнул Дэвида:

— Майсгрейв, идите сюда!..

Оданель Герон. Он стоял у входа в башню часовни и делал знак приблизиться. А когда они оказались рядом, сразу извинился за выходку матери. Сказал, что они так долго ждали вестей о помощи, а тут появляется Майсгрейв и преклоняет колени перед завоевателем.

— Ваша мать могла не понять меня, я не виню ее. Но вы-то понимаете, что…

— Я понимаю, сэр. А пока…

Священник огляделся и увлек рыцаря в узкий боковой проход, так как по главной лестнице сверху спускались, громыхая доспехами, воины из окружения епископа Александра. Оданель шепнул, что эту башню отдали для ставки бастарда короля Якова, поскольку именно тут находится замковая часовня, но епископ почти не бывает в ней, а если проводит службу, то только в лагере при скоплении людей короля.

Дэвид и Оданель стояли в этом тесном, узком как щель проходе, проделанном в толще стены. Отсюда вела крутая лестница, о которой Майсгрейв, бывая ранее в Форде, не знал. Здесь было темно, и в какой-то миг Дэвид неосторожно задел стальным налокотником грубую кладку, и потому, когда опять стали спускаться люди епископа Александра, не мог и шевельнуться, опасаясь, что снова за что-то зацепится.

Когда голоса за стеной удалились, Оданель шепнул:

— Это старый проход, о нем мало кто знает, и мы сможем тут встречаться. Но, ради самого неба, что привело вас в Форд? Вы можете мне доверять, сэр.

Дэвид минуту размышлял, а потом спросил, что Оданель может сообщить о подземном ходе — ведь ходят же слухи, что из Форд-Касла некогда вел потайной туннель.

Оданель удивился.

— Такие слухи еще ходят? Странно, ибо подземным проходом не пользовались еще со времен нашего деда. Там произошел оползень, и если что-то и сохранилось, то лишь небольшой участок, ведущий из подвала под донжоном, но он заканчивается у колодца хозяйственного двора. Далее все заброшено и забито землей.

Дэвид какое-то время размышлял. Он надеялся на этот проход, но раз так…

— А вы могли бы незаметно привести сюда леди Мойру Герон? — спросил он Оданеля. — Мне надо срочно переговорить с ней.

Тот неожиданно улыбнулся.

— А я все ждал, спросите ли вы о ней. Ей непросто пришлось, поверьте. И она очень боится короля Якова… хотя по тому, как она держится, как кокетничает с ним и шутит, этого и не скажешь. Но она почти каждый вечер проходит по стене в часовню для молитвы. Да, думаю, вы можете дождаться ее на этой лестнице и…

Он не договорил, потому что Дэвид, развернувшись, опять ударился налокотником о стену. Они замерли, прислушиваясь, а потом священник сказал, что если Майсгрейву придется тут выжидать какое-то время, то уж не в полном воинском облачении. Здесь слишком тесно, а если кто-то услышит возню и обнаружит английского перебежчика…

— Скажу, что просто заблудился в переходах часовенной башни, — попробовал пошутить Майсгрейв, но священник его не понял и стал умолять пройти к нему и снять большую часть облачения.

Оданель привел Майсгрейва в свою комнатушку на втором этаже. Шум от веселящейся за стеной свиты Александра Стюарта долетал сюда из большого помещения башни, и под этот гомон Дэвид разоблачился с помощью Оданеля, оставшись в стеганом акитоне[64]. Сын леди Ависии, принявший духовный сан, довольно неплохо справился с обязанностями оруженосца и при этом даже упомянул, что некогда собирался стать рыцарем, но семья решила, что ему достойнее служить Церкви, и он смирился. Правда, воинственная кровь Геронов все же порой берет верх, и он пробовал себя с оружием, когда наезжал в родительскую вотчину.

— Оданель, когда вы сможете привести в часовню леди Мойру? — не выдержал Дэвид, слишком напряженный, чтобы выслушивать словоизлияния священника.

И тот понял, что Майсгрейва ничего так не волнует, как встреча с привезенной им родственницей Геронов.

— Я догадывался, что вы не зря приняли такое участие в судьбе нашей Мэри… то есть Мойры. Вы знаете, что она ждет ребенка? Думаю, знаете… Но сейчас это не столь важно. Что ж, идите в проход, поднимайтесь наверх и ждите у дверцы в часовню, пока Мойра не подаст вам знак.

Однако все вышло не так, как рассчитывал Дэвид. Ибо Мойра пришла в часовню с королем Яковом.

Дэвид тихо чертыхался за стеной, слушая, как его возлюбленная умоляет короля быть к ней снисходительнее. О да, она очарована своим венценосным гостем, говорила Мойра нежным, но напряженным голосом, при этом скромно уверяла, что пока у нее женские дни… Ах, она так смущена, что вынуждена говорить о подобном с мужчиной… тем более с королем. Таким очаровательным королем! Но он должен ее понять. И нет-нет, она больше не впустит его в свои покои… Сдерживать страсть и обходиться простыми объятиями так обременительно — и для его величества, и для нее самой. О, пусть Яков Стюарт смилостивится и будет терпеливым! А уж потом она будет принадлежать ему вся и полностью!

После этих слов стало тихо, и Дэвид лишь кусал губы, представляя, как они целуются. Наконец Яков решил оставить свою прекрасную даму, позволив ей помолиться.

Какое-то время было тихо, а потом шорох юбок Мойры раздался уже у самой дверцы на узкую лестницу. Дэвид не выдержал, открыл и сразу же заключил Мойру в объятия.

Это было несколько минут оглушительного счастья. Забывшись, они упоенно целовались. Но потом Мойра зарыдала.

— Я так боялась, что ты перестанешь меня уважать!.. Так боялась, что ты поверишь, будто я…

Она просто задыхалась в его объятиях, а он ее успокаивал:

— Тсс, моя фея! Не волнуйся, моя хорошая, моя самая лучшая.

Эта гордая, умеющая постоять за себя женщина сейчас напоминала маленькую беспомощную девочку, которой надо было пожаловаться, выказать свою обиду. О, Яков не отходит от нее, он так настойчив!.. А еще Суррей написал в письме, что она поступит, как должно поступить верноподданной, если сможет своими женскими чарами удерживать Стюарта, пока английская армия не будет полностью собрана и не займет подходящие для наступления позиции.

— Так Суррей все же попросил тебя стать любовницей Якова и удерживать его тут?

Расслышала ли Мойра, что он сказал, или все еще не могла успокоиться, но она не ответила, а только твердила, чтобы Дэвид не верил, что она поддалась домогательствам Якова. Ведь она носит дитя Дэвида, ей невыносимо даже представить, что ей в ее положении придется отдаться этому чванливому, настойчивому Стюарту! Это словно осквернить ту маленькую жизнь, ту душу, что она хранит под сердцем.

Дэвиду нужно было заставить ее собраться, и он с легкой насмешкой произнес:

— А еще моя фейри никогда не позволит влюбленному в нее мужчине увидеть свои коротко обрезанные волосы. Что тогда подумает король Шотландии о предмете своих воздыханий?

Это подействовало. Мойра удивленно взглянула на него.

— Что? О, Дэйв, ты не понимаешь!.. Яков уже неоднократно спрашивал, какие у меня волосы. Я их прячу, так как опасаюсь, что он может узнать меня без этих уборов и гейбла, без румян и помады! Однажды он сказал, что я похожа на ангела, и замер при этом, пристально глядя на меня. Я была на грани обморока!..

— Тебе надо бежать, — прервал ее Дэвид.

Мойра застыла, не сводя с него глаз — блестящих, еще не просохших от слез, но уже внимательных и настороженных.

— Я сделаю все, что ты скажешь.

Что он мог сказать? У него не было никакого плана. И он лишь заметил, что она должна быть готова к внезапному бегству. Пусть ей раздобудут одежду, в которую она могла бы переодеться, избавиться от своих нарядов, чтобы быть неузнанной. Желательно мужскую, потому что со своей короткой стрижкой Мойра сможет выдать себя за отрока и избежать приставаний заполонивших замок солдат. А еще ей надо настоять, чтобы леди Ависия и Оданель тоже нашли способ покинуть замок.

— Они ни за что не оставят меня, — поникла Мойра. — Они — моя семья. Они поддерживали и помогали мне все это время. Если бы не их безграничное влияние на слуг, кто-то из челяди непременно проболтался бы, что я самозванка.

Дэвид понимал, что все будет непросто. Он еще не добился того, зачем прибыл в Форд, то есть не переговорил с Яковом, а уже был сосредоточен на планах спасения любимой женщины. И, прощаясь с Мойрой, он только и сказал, что она должна ждать его указаний. Знать бы только, какие это будут указания!..

И все же, укладываясь тем вечером спать в маленькой комнатушке отца Оданеля, он чувствовал облегчение: Мойра хранила ему верность даже там, где это казалось невозможным. Такая женщина стоила того, чтобы за нее бороться.

— Чему вы улыбаетесь? — спросил Дэвида Оданель перед тем, как задуть свечу.

— Забавляет мысль, что мне еще не приходилось спать со священником, — ответил Майсгрейв, отодвигаясь, чтобы Оданель смог пристроиться на освобожденной для него части ложа.

— Вольготно же вам шутить в такой ситуации! — буркнул тот, хотя и сам усмехнулся. — Признаюсь, мне тоже никогда не доводилось ночевать с воином, да еще лазутчиком. — Но потом он стал серьезен: — В любом случае, что бы нас ни ждало, нам должно уповать на милость Всевышнего.

— Аминь, — отозвался Майсгрейв, уже засыпая.

Если вечером Яков и его свита пировали, то с утра и король, и его лорды были собраны и говорили только по существу. Яков сам приказал позвать Дэвида Майсгрейва.

— Вы говорили вчера, что имеете сведения для меня. Я готов вас выслушать, и немедленно!

«Вчера мое известие не казалось вам таким уж важным и срочным», — подумал Дэвид, вспомнив, что прошлым вечером король мог смотреть только на ту, которую принимал за хозяйку замка.

Но, несмотря на свои ревнивые мысли, Дэвид теперь выглядел как человек, которому во что бы то ни стало надо выслужиться. И он спешно принялся выкладывать их с Суррем план.

— Что?! — воскликнул король, когда Дэвид сообщил, что английская армия нынче обходит шотландские позиции у Флодденского холма и, минуя Вулер, спешно движется на север. — С какой стати старина Суррей решился на такой маневр? Ха, вы что-то путаете, сэр. Или вводите меня в заблуждение, — подозрительно прищурил глаза Яков. — Майсгрейв, вы думаете, нам не известно, что у англичан плохо со снабжением? А в окрестностях Вулера уже побывали мои парни и подобрали все, чем можно поживиться. Суррей, естественно, об этом знает и понимает, что его солдаты будут обречены там на голод. Эта округа полностью разграблена!

— Но командующий и не рассчитывает пополнить запасы близ Вулера. Он намерен пройти в шотландские земли, какие вы оставили, и обеспечить своих солдат провиантом. Ведь там сейчас нет воинских отрядов, кои выдвинулись с вами, и шотландское Пограничье не охраняется. Поэтому я и поспешил к вам с донесением — войска Суррея движутся в Шотландию!

Последние слова он почти выкрикнул, чтобы перекрыть поднявшийся вокруг гул. Кричали все — и обычно спокойный Босуэлл, и грозный Аргайл, и такой любезный всегда Хоум. Да и сам Яков вдруг выругался, как лодочник, а не венценосная особа. Они все были возмущены: какое неслыханное коварство! Напасть на их родные земли… когда они сами завоевывают английские. Но завоеванную местность люди Стюарта уже считали своей. А вот обходный маневр Суррея им представлялся верхом вероломства.

— Ваше величество, мы не можем позволить жадным до добычи южанам разграбить шотландские земли! — воскликнул лорд Хоум. — Мы должны немедленно сделать все, чтобы поставить англичан на место, и дать им бой!

— Вы предлагаете сниматься с выгодных позиций? — заметил командир горцев граф Хантли. — Ваше величество, я отвечаю, что мои горцы выполнят все, что им прикажут, и готовы действовать в любых условиях. Но ваши рыцари, ваши пушки, ваши конники… Как вы намерены сражаться с англичанами по бездорожью?

— Хантли, вы предлагаете остаться на Флодденском холме? — спросил король.

Неожиданно возникла пауза и стало слышно, как кто-то произнес, что, мол, король не против бы остаться на месте, учитывая тот соблазнительный трофей, какой он получил в Форде.

— Кто это сказал? — вскинулся Яков. — Пусть выйдет сюда!

Шотландские лорды не лебезили перед своим монархом, и, к удивлению Дэвида, вперед выступил обычно восхищавшийся Стюартом лорд Хоум. Он пригладил свои длинные волосы и сказал с улыбкой:

— Ваше величество, граф Ангус был в чем-то прав, когда уверял, что наше пребывание в Форде несколько затянулось. Ради прекрасных глаз леди Элизабет и этого уютного замка…

— Если вас это устроит, сэр Александр, я разрушу Форд-Касл! — неожиданно тонким от напряжения голосом выкрикнул король.

— И что это даст? — вмешался всегда мрачный Босуэлл. — Если англичане так хитры, что обойдут нас с Севера… Может, стоит с ними договориться? Мы выполнили обещание, данное французам, начали военные действия, но, возможно, теперь пришло время говорить о перемирии?

Находившиеся тут же представители короля Людовика Ла Мотт и д’Асси стали шумно возмущаться. Шотландцы хмуро смотрели на них, но обстановку разрядил король:

— Милорды, ради бога, сейчас не время препираться. И лучшее, что мы можем сделать, — это отправить лазутчиков, которые убедятся, что донесения рыцаря Майсгрейва верны.

«Как они сразу до этого не додумались?» — мысленно усмехнулся Дэвид. Он чувствовал на себе множество взглядов, но держался невозмутимо. У него все было обговорено с Сурреем, он знал, куда и как проведет английскую армию Бастард Герон, знал, что весть о движении войск Суррея в сторону шотландской границы подтвердят, и если что-то и волновало его, так это высказанная Яковом угроза насчет разрушения Форда. И чем скорее он уведет отсюда Мойру и ее родных, тем лучше. Но пока у него не было ни единой возможности заняться этим. Яков велел английскому перебежчику следовать за собой и поднялся с ним на смотровую площадку донжона.

— Какова местность в низине под Флодденом? — спросил он, указывая на зеленеющее внизу открытое пространство.

Дэвид ответил, что это довольно ровный склон, за которым начинается открытая пустошь.

Он лгал — в низине под Флодденской возвышенностью протекал ручей Паллинз-берн, а местность была заболочена и полна провалов и ям. Если люди Якова укажут королю на эту ложь… Дэвиду непросто будет объяснить свое заблуждение…

Но король уже расспрашивал о болотистых местах восточнее замка Форд. Для сражения они явно не подходили. А вот пустоши у Паллинз-берн Якова заинтересовали. Яков сказал, что в случае стычки с англичанами у них будет выгодная позиция, как всегда бывает, когда одна из армий находится выше другой. Для атаки это просто великолепно. Да и пушкарям удобнее сверху посылать из кулеврин тяжелые ядра на рати англичан. Король полюбопытствовал, есть ли артиллерия у Суррея?

Тут Дэвид отвечал правдиво. Да, лорд-адмирал Томас Говард доставил в армию своего отца небольшие пушки с военных кораблей.

Якова это успокоило.

— О, это такие маленькие пушечки, деревянные, окованные обручами вроде того, как наши бочары оковывают бочки. Ядра у них небольшие, следовательно, и урон будет невелик. Наши же кулеврины огромны! Чтобы доставить их сюда, понадобились упряжки из тридцати быков, а путь для них расчищают специальные отряды саперов. И у каждой из наших пушек есть имена — «Большая Бесс», «Толстуха», «Мэг Здоровая Глотка». Другое дело, что не так много времени мы их использовали, и я не уверен в мастерстве своих бомбардиров… — задумчиво закончил Яков, то ли говоря сам с собой, то ли ставя в известность о своих сомнениях Майсгрейва.

И тот сразу отозвался, сказав, что как самый прочный доспех не спасает рыцаря, если он неумелый воин, так и пушка никуда не годится, если при ней неумелый канонир, — тогда от выстрелов будет больше шума, нежели урона.

— Вы хотите напугать меня, Майсгрейв? — опять недоверчиво прищурился Яков.

Дэвид вскинул голову.

— Я согласился служить вам, государь, и ставлю в известность о том, что может навредить. Я и Суррею не опасался говорить о своих сомнениях. Он прислушивается к советам.

Яков промолчал, вновь окинул взглядом местность: болота восточнее Форд-Касла, шотландский лагерь на Флодденском холме, зеленые склоны впереди и проступающие сквозь дымку очертания Чевиотских гор вдали. Яков расспрашивал перебежчика о лучниках в английской армии, ибо шотландцы, которые исстари использовали лук, так и не смогли сравняться в мастерстве стрельбы из лука с южными соседями. Яков сокрушался, что в его войско не успели доставить аркебузы из Франции. Ведь всем ведомо — чтобы стать отменным лучником, надо тренироваться всю жизнь, а вот стрелять из аркебузы можно научить любого крестьянина, даже дикого горца.

— Итак, вы говорите, что под Флодденским холмом ровное поле? Если мы нападем на англичан и ударим их в тыл… Далеко ли они уйдут от нашего преследования?

Дэвид судорожно сглотнул, однако ответил утвердительно. Если лазутчики Якова разведают и сообщат, что низина под холмом не поле, а топкая заболоченная местность у ручья Паллинз-берн, ему придется отвечать за эту заведомую ложь. Однако то, что Яков уже всерьез подумывал спуститься с высот и дать бой, сулило надежду. Стюарт упрям, если он что-то задумает, его уже не переубедят. И Дэвид стал уверять, что, если обогнувшие Вулер англичане поймут, что шотландцы готовы дать им бой, они прекратят свой рейд на север и развернут армию, чтобы защищаться. Якову эта мысль понравилась.

Теперь Дэвиду надо было как-то передать своим, что битва состоится. Как? Он не мог сейчас покинуть Форд, ибо тут все еще оставалась Мойра. Казалось бы, ей ничего не угрожало, кроме внимания короля. Но именно настойчивое внимание Якова не позволяло влюбленному рыцарю оставить любимую женщину на произвол судьбы. Спасти ее, вывести, выкрасть… или самому улизнуть со своими людьми, положившись на то, что благодаря рыцарственному характеру Якова Мойре и далее удастся водить поклонника за нос? Дэвид размышлял об этом, когда заметил во дворе замка, неподалеку от барбакана, Тони Пустое Брюхо. И сразу понял, как ему нужно поступить.

Ратник из Нейуорта невозмутимо разглядывал разгуливавших во дворе воинов Стюарта; по своему облику и вооружению он почти не отличался от них, даже на его груди так же, как и у шотландцев, был прикреплен синий крест святого Эндрю. Во дворе было шумно, однако Тони сразу услышал окрик господина. Неспешно приблизившись, он подождал, когда тот спустится с лестницы, и сказал:

— Сэр, ребята интересуются, доколе им еще торчать тут и хлебать наваристое шотландское варево?

— Пусть хлебают. Вижу, ты уже с крестом Эндрю. Надеюсь, и остальные нейуортцы им прикрылись? Добро. Продолжайте и далее выдавать себя за перебежчиков, расхаживайте всюду, общайтесь, выпивайте. Но как начнет смеркаться, начинайте поодиночке покидать лагерь. Вы у меня сообразительные парни, придумаете, как раствориться среди шотландцев и незаметно улизнуть. Ибо вам надо пробраться к лорду Дакру или, что еще лучше, к графу Суррею и сообщить, что завтра Яков решил дать сражение. Причем король очень рассчитывает на свои пушки. Суррей — опытный воин, он поймет, что это может означать, и поступит соответственно.

— А как же вы, сэр? Вы тоже покинете замок?

— Я остаюсь. Иди, Тони. Ты понял приказ?

Лицо у Тони, как всегда, было унылым и казалось простоватым, но Дэвид знал, что этот облик обманчив и на деле Тони сообразительный и расторопный малый. Он мог положиться на него. Как и на остальных нейуортцев.

Дэвид вернулся в зал, где король совещался с лордами по поводу предстоящей битвы. Яков уверял собравшихся, что им стоит напасть на англичан, пока те еще не перешли шотландскую границу. У людей Суррея был тяжелый переход, они передвигались по разграбленной местности и, скорее всего, не ожидают, что так долго остававшиеся на Флодденских возвышенностях шотландцы нападут на них. Они же начнут бой с обстрела позиций Суррея. Конечно, огромные кулеврины мастера Бортвика более рассчитаны на разрушение крепостных укреплений, однако если их большие чугунные ядра полетят в отряды Суррея, то нанесут неприятелю такой урон, разбивая и сплющивая их в мясо, что воинам короля останется только спуститься в низину и довершить начатое, полностью разгромив осмелившихся совершить обходной маневр коварных англичан.

Дэвид стоял в стороне и слушал. В какой-то миг он даже помертвел, поняв, что войска Суррея могут сильно пострадать от подобного обстрела. Оставалось надеяться, что столь опытный полководец, как старый граф, учтет такую возможность.

В какой-то миг Дэвид отвлекся, заметив, что к Якову подошел его бастард Александр Стюарт. Молодой епископ напомнил отцу и всем собравшимся, что если они добрые христиане, то не стоит забывать, что сегодня день Рождества Блаженной Девы Марии[65] и что им необходимо провести мессу в войсках и молить небесную заступницу о ниспослании победы.

Дэвид тоже отправился молиться. Но не в лагерь, где вокруг штандарта епископа Александра собрались рыцари и простые воины, а в часовню в башне Форда. Он надеялся, что туда придет и Мойра, но этого не случилось. И Дэвид долго молился в одиночестве, а потом задумчиво рассматривал своды часовни. Часовня была старая, ее деревянные перекрытия в виде стрельчатых арок опирались на обшитые деревянными панелями каменные стены. На сухом старом дереве кое-где еще остались следы лака. Деревянным было и распятие на стене над алтарем. В какой-то миг Дэвид понял, что не может отвести от него глаз.

— Господи Иисусе, Всеблагой и Всевышний, прости меня за то, что я задумал. Но я делаю это для того, чтобы помочь своим… и чтобы спасти ту, которую Ты по милости своей ниспослал мне как величайшее счастье и утешение.

Дэвид ощутил, как по лицу текут слезы. Смахнул их. Он был в доспехах, как и полагалось рыцарю в военной обстановке, однако Дэвид уже все продумал и решил, что пришло время отказаться от рыцарского облачения.

Раздобыть куртку и кольчугу простого латника ему вызвался помочь Оданель. Он же поведал Майсгрейву, что для леди Мойры передал одежду пажа. И все выпытывал, что им теперь предстоит делать.

Дэвид выяснил у Оданеля, что старая леди Ависия наотрез отказалась покинуть родовое гнездо, пусть даже его камни падут ей на голову. А Оданель не хотел оставлять мать. Дэвид сказал, что в таком случае священнику следует вечером провести старую госпожу в подвалы кладовой — хозяйка вполне может туда входить, ибо это не удивит никого из шотландцев. Куда сложнее провести туда Мойру, и Дэвиду приходилось рассчитывать только на ее сообразительность. В заключение Дэвид добавил, что если Оданель хочет спасти нескольких верных людей, то пусть тоже приведет их к кладовым и вместе со всеми спустится в подземелье заброшенного хода. Но таковых должно быть немного, чтобы не привлекать внимание.

— Сэр Дэвид, — поймал его за налокотник священник. — Я ведь говорил вам, что подземный ход давно заброшен. Мы не сможем выбраться по нему из Форда.

— Я понял. Но нам нужно где-то укрыться, когда все начнется. Так что захватите с собой немного продуктов и воды. Я не знаю, сколько придется ожидать в подземном переходе.

Оттого, что все приходилось решать быстро и на скорую руку, Дэвид был напряжен до предела. Но когда стало известно, что вернулись лазутчики короля, и Дэвид прошел в большой зал, по его виду никто бы не заметил, что англичанина что-то гложет. Он даже обменивался шутками с любезным лордом Хоумом, пока король после разговора с посланцами не поднялся на помост и призвал к тишине.

— Мы выяснили обстановку и должны подтвердить, что сообщения Майсгрейва оказались верны. Англичане обошли нас с севера и нынче переправляются через реку Тилл по Твайзельскому мосту, а также через броды на реке. Замыслили они идти на Шотландию или рассчитывают так отрезать нас от баз нашего королевства, теперь не имеет значения. И Господь свидетель, пришло наше время выступить и разбить их! У нас сейчас более выгодная позиция, мы будем наступать сверху, с холмов. Сейчас уже вечер, но завтра мы начнем сражение. Не дадим врагам напасть и разграбить милую сердцу каждого шотландца родину!

В зале раздались громкие возгласы. Все были готовы уничтожить врагов. Дэвида же подозвал король. Опять спрашивал о местности, потом поинтересовался, что он скажет об изображении на знаменах переправившихся через Тилл отрядов, и описал их. Дэвиду пришлось объяснить, что это знаки Говардов, но не самого главнокомандующего, а его сыновей — старшего сына, лорда адмирала Томаса Говарда, и младшего, лорда Эдмунда. Яков даже засмеялся: ай да Суррей, сам еще на переправе, а сыновей отправил на бойню. Наверное, ему не терпится, чтобы его дети отличились и покрыли себя славой. Благородно… и глупо. А вот на переправе, где, как ему донесли, сейчас основное скопление народа…

Яков не договорил, потому что к нему обратился пушечный мастер Роберт Бортвик, сказавший, что пока совсем не смерклось, он готов с позволения его величества развернуть пушки на север и начать обстреливать неприятеля во время переправы. Это будет такой урон, такая массовая гибель англичан! — едва не подскакивал на месте пушечный мастер. Однако Яков неожиданно отказал. На короля многие смотрели с недоумением, и он почти раздраженно ответил, что велит повесить любого, кто нынче затеет стрельбу из пушек. При этом Дэвид заметил, как у Якова забегали глаза. «Похоже, король действительно не уверен в мастерстве своих пушкарей», — вспомнив их разговор на стене, подумал Майсгрейв. Однако Стюарт желал показать себя настоящим рыцарем, когда заявил, что они встретятся с неприятелем в открытом бою.

— Это будет благородная битва, и я сам поведу вас в наступление! — горделиво произнес он.

Последнее заявление вызвало недовольство у лордов. Они говорили, что жизнь монарха слишком ценна, чтобы он рисковал собой в битве. К тому же в армии Якова собран весь цвет шотландского рыцарства, а сражаться они будут со спешно набранным английским ополчением. И наверняка справятся с ним и без короля, не подвергая священную особу монарха опасности.

— Вы хотите, чтобы я отказался от славы, когда у нас все шансы увенчать себя победой? — воскликнул Яков.

После такого высказывания, исполненного рыцарского достоинства, уже никто не пытался переубедить его величество. Стали обсуждать, кто и какие отряды поведет, откуда будет наступать и кем руководить.

Дэвиду следовало находиться в подразделении лорда Хоума и выступавшего вместе с ним на левом фланге графа Хантли с его горцами. Майсгрейву это не улыбалось: он опасался, что кто-то из горных жителей узнает его, да и не хотелось ему сражаться с соотечественниками. Как и остальные, он украсил свой панцирь синим крестом святого Эндрю, однако сказал Хоуму, что явится в его ставку несколько позже. У него тут… Ну, в общем, он договорился с одной милашкой и хочет провести с ней ночь перед битвой, предаваясь любви, а не думая, что завтра выйдет против тех, кому еще недавно присягал в верности.

На самом деле он вернулся в комнату Оданеля и переоделся в приготовленное для него облачение простого солдата. И хотя ему пришлось оставить под кроватью Оданеля свои стоившие целое состояние рыцарские латы, Дэвид был доволен: священник разбирался в вооружении, выбранная им кожаная куртка с нашитыми стальными пластинами не сковывала движений и поддавалась каждому повороту тела. Ну и, конечно, на грудь он прикрепил синий крест святого Эндрю.

Оставалось сделать еще нечто. Дэвид вернулся в пустую часовню и опять с мольбой взглянул на распятие:

— Обещаю построить каменную часовню во славу Твою, Господи, если у меня сложится все, что я задумал.

С этими словами он стал собирать сухой тростник, каким были покрыты плиты пола, сложил его кучей в углу и поджег. Какое-то время просто смотрел, как курился дымок, потом возгорелось пламя, от огня стали обугливаться сухие панели, потом язычки пламени взметнулись к деревянной резьбе, а еще мгновением спустя — к стропилам.

Когда он вышел, часовня уже горела. В самом замке из-за спешных сборов пожар еще не заметили, но этого не придется долго ждать.

И в самом деле, едва Дэвид успел пересечь двор, как раздались первые крики, люди стали оглядываться на проникающий завитками из узких окон часовни темный дым. Сразу началась суматоха, во время которой Дэвид, опустив голову и оставаясь неузнанным под стальными полями солдатской каски, прошел к донжону. Вернее, к ведущей наверх в зал лестнице, на которой уже появились привлеченные известием о пожаре люди. Дэвид даже расслышал зычный голос Аргайла, требовавшего узнать, где находится сын короля Александр Стюарт. Юного епископа и его людей надо немедленно вывести из башни часовни! — приказывал граф. Он еще что-то говорил, стоя наверху лестницы, но Дэвид, воспользовавшись суматохой, скользнул туда, где под ступенями была низкая дверца, ведущая в подвалы кладовых. В проходе его кто-то окликнул, спросив, что за шум в замке. Дэвид даже не рассмотрел, был ли это человек Якова с синим крестом или некто из слуг Форда, и лишь буркнул, что где-то возгорание, а затем поспешно прошел под низкую арку.

Здесь из полумрака выступали бочки, тюки и мешки с провизией, стояли кувшины на полках, какие-то ящики в проходе. Дэвид в полутьме натыкался на них, но был даже доволен, что тут нет света — значит, сейчас нет и людей, какие могли бы его заприметить. И, скорее всего, сейчас никто не придет, учитывая, что всех будет занимать только пожар. Теперь главное — разыскать старый люк, под которым находится лаз в подземелье. Проклятье, где же этот люк?

Может, в дальнем углу слева, несколько уходившем вниз, где скопился обычный в кладовых мусор — луковая шелуха, пыль, обломки бочек и тряпье? Спустя какое-то время Дэвид обнаружил круглую ляду в подпол, где мусор был расчищен, — видимо, недавно туда уже кто-то спустился. Он поднял крышку люка и позвал. В ответ ему снизу донесся негромкий голос Оданеля. Дэвид сгреб мусор назад, стараясь прикрыть лаз старыми корзинами, и, опустив люк, оказался в полном мраке. Задержавшись на мгновение, он стал спускаться по неровным щербатым ступеням.

— Леди Мойра здесь? — был первый его вопрос.

В ответ его как будто ушатом ледяной воды обдало:

— Она еще не пришла. Мы все волнуемся за нее.

В первый миг Дэвид решил вернуться, но взял себя в руки и постарался успокоиться. Там, наверху, его могут узнать, ведь еще не смерклось, а Мойра, будучи госпожой Форда, всегда на виду, ей не так уж просто незамеченной покинуть свои покои. Поэтому он будет ждать ее здесь. Ждать столько, сколько выдержит его сердце.

Оданель что-то говорил, дескать, они с леди Ависией привели четверых верных слуг и ее горничную, а еще, как и велел Дэвид, у них есть некоторое количество провизии: колбаса, пироги, овсянка и вода, а также бутыль с наливкой. Имеются и свечи. Он может их зажечь, сверху света никто не увидит.

— Не надо, — глухо ответил Дэвид, хотя окружавший их мрак был сродни тому беспокойству, какое царило в его душе.

Их еще могут обнаружить, а лишний свет или даже запах воска в подполе может выдать укрытие.

Он стал расспрашивать, кто из присутствующих в последний раз видел Мойру. Ответила горничная леди Ависии: госпожа находилась в своих покоях и была одна, когда она передала ей одежду пажа. Думается, она подойдет леди Элизабет… леди Мойре, поправилась женщина. И даже извинилась — им всем строго-настрого приказали величать новую леди именем прежней, вот она и оговорилась.

Дэвид едва сдерживал раздражение, слушая болтливую женщину. Пусть лучше пояснит, когда это было. Ответ его не устраивал — прошло уже больше часа. Впрочем, горничная могла и ошибаться. Она тут давно, а в темноте время тянется долго.

Тут заговорила леди Ависия, сказала, что Мойра — разумная девочка и что ее обо всем оповестили. Потом она вдруг вспомнила, как плюнула Дэвиду в лицо, и стала извиняться. О, лучше бы они все молчали! Он так и сказал — сидите тихо, не приведи Господь, кто-то что-то расслышит.

Время шло. Дэвид старался отвлечь себя мыслями о том, что сейчас происходит в замке. Наверняка все заняты тушением пожара в башне, где обустроился бастард короля. Что ж, это оторвет многих от сборов к завтрашнему дню. И уж, по крайней мере, никто не будет разыскивать какого-то перебежчика Майсгрейва. Его сведения о рейде английской армии проверены, а где он сам и с кем, мало кого заинтересует. Скорее заинтересует леди Герон в мужской одежде, если вдруг она попадется кому-то на глаза. Дэвид думал, что ей так легче будет скрыться, однако… Черт! Черт!.. Где же Мойра?

Пару раз он слышал какой-то гул, в темноте было неясно, откуда он доносится, пока Оданель не сказал, что звук идет с другого конца прохода — от колодца, за которым оползень и окончание подземного хода. Леди Ависия спросила сына, насколько точно он объяснил Мойре, где находится лаз в подземелье, но тот заверил, что молодая дама в курсе и все поняла. Им лучше молиться о ней.

Ожидание становилось невыносимым. Шепот молящихся только раздражал Дэвида. И он попытался отвлечься, погрузившись в размышления о завтрашнем сражении.

В том, что его люди выберутся из лагеря и доложат обо всем Суррею, он был уверен. Как не сомневался, что указанная им местность у ручья Паллинз-берн сыграет на руку его соотечественникам. Однако его волновали большие кулеврины шотландцев. Он плохо разбирался в артиллерии, но надежда, что неумелые пушкари не справятся с ними, была слабой. Одно дело — бить сверху по невидимой переправе на реке, другое — сшибать каменными ядрами шеренги выстроившихся ратников. Пики и кулеврины — вот на что делали ставку шотландцы. Пушки же англичан — пусть их и было больше, чем у шотландцев, — ранее использовались лишь для морских сражений. Да и в сравнении с орудиями шотландцев они были устаревшего образца — маленькие, стянутые обручами.

Тяжелая конница там, где, скорее всего, произойдет сражение, будет мало пригодна. Это не считая риверов на маленьких ходких лошадках Пограничного края. Но насколько они будут задействованы в битве? Дэвид ощутил острейшее желание помолиться за своих. Ведь если сражение под Флодденским холмом обернется для англичан крахом, Англия будет лежать перед шотландскими завоевателями беззащитной.

В темноте кто-то коснулся его плеча. Оказалось, горничная леди Ависии.

— Сэр, не хотите съесть немного пирога? Мы уже так долго сидим тут, пора и подкрепиться.

Дэвид едва сдержался, чтобы спокойно ответить женщине, что не голоден. Какая, к демону, еда, если сейчас решается судьба целого королевства! И судьба самого Дэвида. Ибо без Мойры… И он опять стал убеждать себя, что Яков Стюарт — настоящий рыцарь, какой вряд ли обидит понравившуюся ему даму. Дэвид даже подумал, что готов смириться, если задержка Мойры связана с тем, что влюбленный монарх вынудил ее уступить его требованиям. Только бы она осталась жива! Ибо если заметят, что все Героны исчезли, если в их отсутствие слуги выболтают, что прекрасная Элизабет вовсе не хозяйка замка, а самозванка, если Яков вдруг догадается, где ранее видел Мойру… Дэвид не хотел думать о том, что происходит с женщинами, которые достались распаленным похотью солдатам. Он никогда себе этого не простит! Никогда…

От нахлынувших мыслей у него раскалывалась голова. Он старался думать о завтрашнем сражении, но теперь даже это не помогало. Королевства падают и вновь расцветают, мир существовал и до его знакомства с Мойрой, как будет существовать и в дальнейшем… Но если с Мойрой случится беда, если ее в чем-то уличат… Дэвид понимал, что просто не сможет жить с таким грузом вины.

В тот момент, когда он, забыв о благоразумии, уже готов был выбраться из подземелья и с риском для жизни начать поиски любимой, крышка люка наверху стукнула и кто-то почти свалился вниз. Слышалось бурное, со всхлипыванием дыхание. Но этого хватило Дэвиду, чтобы узнать ее. Мойра!

И все же он сначала выглянул наружу, осмотрелся по сторонам и прикрыл крышку корзинами и мусором, в спешке разбросанным Мойрой. И уже потом, в темноте подпола, обнял ее, вырвавшуюся их рук леди Ависии и прильнувшую к нему.

— Дэвид! Это было ужасно! Он узнал меня… Я толкнула короля Шотландии! Там такое началось!..

Он успокаивал ее, гладил по коротким растрепанным волосам, прижимал к себе, едва не оттоптав ей ноги своими жесткими сапогами.

Тут рядом прозвучал почти спокойный голос Оданеля:

— Мойра, когда вы пробирались сюда, вас никто не видел?

Существенный вопрос, учитывая, что от этого зависели их жизни. Она не отвечала. Она просто не знала. Но если их не обнаружат в ближайшее время, значит, они спасены.

Дэвид продолжал обнимать Мойру, и в конце концов их оставили вдвоем, сообразив, что Майсгрейв лучше других сможет успокоить взволнованную женщину. Ее еще трясло, но у него в руках она постепенно стала успокаиваться, дыхание понемногу выравнивалось.

И лишь через время, не повышая голоса, Мойра поведала, что случилось.

Оказывается, она давно отпустила служанок, сославшись на то, что недомогает и хочет поспать. Сама же облачилась в одежду пажа, чтобы, как только стемнеет, выскользнуть из покоя. Но сделать это было непросто: в башне стоял непрерывный гул, люди то приходили к Якову, то уходили, английских слуг поблизости не было, и Мойра опасалась, что кто-нибудь потребует к себе невесть откуда взявшегося мальчишку-прислужника. Она могла бы подняться на стену и спуститься из башни часовни, но там из-за пожара толпилось столько народу, что пришлось отказаться от этой затеи. И она ждала. А потом услышала шаги короля.

Покои Якова в донжоне располагались ниже ее комнаты, он поднимался к ней обычно по винтовой лестнице, когда ему заблагорассудится, и Мойра, чтобы избежать его домогательств, оставляла ночевать у себя леди Ависию или служанок. Но в этот раз она была одна, когда услышала звон доспехов поднимавшегося короля. С того дня, как был захвачен Форд, Яков еще ни разу не посещал ее в полном боевом облачении, но в этот раз, услышав тяжелую поступь его металлических соллеретов[66], Мойра, как была в одежде пажа, запрыгнула в постель и укрылась до подбородка одеялом. На голову она успела водрузить обшитый рюшами ночной чепчик и так лежала, когда король, громыхая сталью, вошел в ее комнату. Несмотря на то что Яков был облачен в латы с головы до ног, он весьма изящно опустился на колени у ее ложа, стал умолять простить его за вторжение, ибо он пришел проститься перед тем, как отправиться в лагерь. Завтра его ждет блестящая победа, уверял король. Но когда Мойра стала желать ему всяческих успехов и просить удалиться, Яков неожиданно рассердился, а потом сказал, что слишком долго ждал и что леди должна провести с ним ночь, как и полагается поступить даме, провожающей рыцаря на битву.

— Это была долгая и неприятная беседа. Яков был так распален похотью, что, казалось, прямо в полном воинском облачении уляжется ко мне в постель. Он уверял, что ждал достаточно долго, что над его ухаживаниями уже все посмеиваются. О небо, я не думала, что Яков в этой своей стали будет так распален желанием. Он сказал, что прямо сейчас позовет оруженосца, дабы ему помогли снять доспехи. И уже шагнул к двери, когда я потянулась, чтобы удержать его, приподнялась и… И тут с меня спал этот чепец!.. Я даже не сразу обратила на это внимание, пока не увидела, как странно смотрит на меня король. Яков и ранее то и дело повторял, что мое лицо ему кажется знакомым, а тут вдруг сказал, что я похожа на ангела. О, как же при этом изменилось его лицо!..

И тогда я вскрикнула, вскочила и сильно толкнула его. Он был такой огромный и тяжелый в латах, но за его спиной стояла дубовая прикроватная скамеечка, что и спасло меня! Пошатнувшись, король зацепился за нее и не устоял на ногах. Он падал, когда я выскочила из покоя, я слышала сзади страшный грохот, видела в конце прохода каких-то людей, но, уже ничего не соображая, кинулась сюда. Я мчалась что было духу, и они не заметили, куда я проскочила. Уже темнело, да еще это столпотворение из-за пожара…

— Но они точно не заметили, как ты забежала в подвал? — спросил Дэвид.

Мойра в ответ только и могла сказать, что была в такой панике, что ничего не замечала. Просто смешалась с толпой во дворе, потом заскочила под широкую лестницу и стала искать, где должен быть лаз.

Дэвид сказал:

— Если за столь продолжительный промежуток времени сюда никто не явился, думаю, все обошлось.

При этом он проверил рукоять меча и постарался представить, насколько узок проход, чтобы убить первого же, кто попытается проникнуть сверху. По крайней мере, дешево свои жизни они не отдадут.

Однако время шло, и все оставалось тихо. Лишь порой со стороны, где находился колодец, можно было различить какие-то голоса, далекий гул. Оданель молился, леди Ависия вторила ему, как и остальные присутствующие. Они сидели в этом подземном тупике, не имея возможности ничего сделать и понимая, что им остается только ждать.

Несмотря на полный мрак, со временем их глаза настолько привыкли к темноте, что они уже могли различать силуэты друг друга. И леди Ависия заметила, что ее переодетая пареньком внучка устроилась в объятиях Майсгрейва. Старая леди негромко и прямо спросила:

— Вы любите мою внучку, сэр? Вы привезли ее издалека, и она в положении. Вы готовы признать, что она отдала вам свою честь и носит вашего ребенка?

Дэвид не стал ничего скрывать. Да, он всем сердцем любит Мойру Герон, она носит его дитя, и, если с Божьей помощью они вынесут уготованные судьбой испытания и затем настанут мирные времена, он лично приедет в Форд-Касл, чтобы просить ее руки. И тут же сообщил, что его жена леди Грейс умерла. Это был несчастный случай, пояснил он притихшим слушателям. Но теперь он свободен и надеется, что сможет соединиться с той, что мила его сердцу.

Странно это было — строить планы на будущее, когда никто из них не знал, сколько времени им придется провести в этом подземном укрытии и чем все закончится. Пока же они ждали — во мраке и безвестности. Ждали долго, так им казалось. Кое-кто стал даже подремывать, утомленный напряжением. А потом раздался глухой гул, переросший в грохот, и с низкого свода посыпалась земля.

— Что это, во имя Пречистой Девы?! — воскликнул кто-то.

Никто не знал. Но грохот повторился, потом еще и еще. Казалось, даже стены каменного прохода дрожат, а через несколько мгновений они уловили проникающий вниз запах гари. В узком проходе подземелья он забивал горло и ноздри, вызывал кашель.

Дэвид понял, что случилось, но молчал. Стали догадываться и другие. Леди Ависия произнесла:

— Мой дом разрушают.

Она сказала это спокойно и смиренно, ничего больше не добавив. Они сидели, замерев во мраке, в полном молчании, только порой кто-нибудь начинал кашлять. Они были тут словно замурованные, не в силах что-либо предпринять. Только молиться.

Много позже, когда грохот и содрогание прекратились, Дэвид и Оданель пробрались к противоположному выходу туннеля, что вел к колодцу. Сверху слабо проникал красноватый отсвет огня, однако они все равно поняли, что колодец завален телами. Сваленные друг на друга, трупы лежали прямо перед дырой проема. Священник Оданель тихо и зло чертыхнулся.

— Это наши люди, из Форда. Я смог вывести совсем немногих. Но, клянусь святым Кутбертом, я не ожидал, что Яков способен на подобное…

Дэвид лишь подумал, что теперь им вряд ли удастся выбраться через колодец.

Когда они вернулись к ожидавшим их людям, он просто молча опустился возле Мойры, притянул ее к себе и постарался спокойно все обдумать. Время у него на это было. Если Форд-Касл разрушили из пушек и с помощью огня, им придется просидеть тут еще долго. По крайней мере, теперь он мог быть спокоен, что их не ищут.

Время шло. Мойра подремывала, устроившись у Дэвида на коленях, и он ощущал даже нечто похожее на умиротворение. Все-таки они были вместе. А там… там как судьба.

Глава 12. Этот день…

Король Яков IV в полном воинском облачении стоял в своем походном шатре. Его доспехи — подарок французской королевы своему рыцарю — были сделаны по последнему слову оружейного мастерства, с украшенным насечкой панцирем, прочными наплечниками, мощным латным воротом. Под панцирем был надет пояс, с которого спускалась юбка из тонкого сукна цвета дома Стюартов — желтая с синими ромбами. Юбка скрывала налядвенники доспехов и доходила до наколенников — это считалось элегантным нововведением к воинскому облачению. Длинные волосы Якова были стянуты в хвост и покрыты стеганой шапочкой, поверх которой оруженосец водрузил шлем-армэ, чей гребень был украшен пышным султаном из перьев, тоже выкрашенных в желтый и синий цвета Стюартов. Забрало было поднято, Яков осматривался, когда вдруг нестерпимо захотел чихнуть от проникшего в ноздри дыма. По приказу шотландского короля его воины подожгли лагерные бивуаки, дабы дымом скрыть построение своих отрядов. Но накопившийся за время простоя армии хлам так дымил, что дышать было просто невозможно. Да еще и ветер направил эту сизую тучу в сторону палаток знати и короля. И сейчас Яков отчаянно боролся с тем, чтобы не чихнуть. В шлеме, даже с поднятым забралом, это не очень удобно.

Не удалось. Яков чихнул от всей души — со всеми вытекающими последствиями. И тут же его юный бастард-епископ услужливо промокнул под козырьком забрала лицо родителя.

— Этот ужасный дым! — сокрушался Александр Стюарт. — Сколько еще он будет нас донимать?

Юноша, несмотря на свой сан церковника, тоже был в доспехах, пожелав сражаться рядом с отцом. Сейчас он смотрел на Якова почти с тревогой:

— Милорд отец мой, я вижу, как вы мрачны. О, эти слухи, это дурное предчувствие в войсках!.. Может, нам пересмотреть сегодняшнее наступление? А потом с Божьей помощью…

— Убирайтесь к дьяволу, Александр! — неожиданно закричал Яков. — Что вы несете, клянусь святым Нинианом! Вы ведь образованный и несуеверный человек, вы один из столпов нашей Матери Церкви, а обращаете внимание на какие-то нелепые бредни полудиких горцев!..

— Но, государь, вчера все слышали, как вы кричали, что узнали ангела из Холируда…

— Мало ли что я кричал… — уже тише ответил король, при этом разворачиваясь всем корпусом, словно проверяя, как сидят доспехи, а на деле не желая смотреть в лицо Александру. И через минуту добавил, мол, если он и оговорился насчет чего-то, то это не повод сочинять небылицы и, того хуже, распространять пугающие новости по всему войску. Сейчас это равносильно предательству. Какие дурные предчувствия, к дьяволу? Их ждет победа! Только победа! Разве Александр не молит об этом небеса? Разве не верит, что у англичан нет ни малейшего повода выиграть, ибо их армия в разы уступает шотландскому воинству?

Епископ Александр предпочел не спорить и, отвесив поклон, пятясь, вышел из шатра.

Яков перебрался в королевский шатер еще вчера ночью, после того как отдал приказ разрушить до основания замок Форд. Он чувствовал себя обиженным, преданным, он был в ярости и повелел камня на камне не оставить от замка, ложным гостеприимством которого пользовался столько времени. И самое обидное, что он никому ничего не мог объяснить.

Лицо ангела — и лицо этой женщины из Форд-Касла. А ведь он то и дело гадал, кого она ему напоминает. Эти большие светлые глаза под прямыми темными бровями, изящная переносица, тонкие скулы, яркий рот и острый подбородок… Лицо казалось знакомым, но он не мог вспомнить, где и когда его видел. Может, это потому, что кроме прелестного личика его волновали и длинная гибкая шейка прекрасной дамы, и ее покатые плечи, и полушария вздымающейся в декольте груди. Женщина казалась такой соблазнительной, что и мысли не возникало о том, чтобы сравнить ее с образом прекрасного, но сурового ангела, так напугавшего его во время молитвы в соборе. А потом он вдруг узнал ее. Узнал, когда с леди свалился чепчик, когда она взглянула на него так же строго и непримиримо, как тогда в полутемном соборе, а ее светлые непокорные локоны упали на лоб. И Яков просто онемел, слова не мог вымолвить от потрясения. А она вдруг рванулась с постели, налетела на него, одетая вовсе не так, как подобает леди. Этого он не ожидал, как не ожидал подобной дерзости и дикой силы, таившейся в ней. Потому и поддался, получив толчок в грудь. Она была как мстящий безумный дух! А оказалась… обычной шпионкой. Никем иным.

Но это Яков сообразил позже. Тогда же он просто закричал в суеверном страхе, закричал громко… настолько громко, что прибежавшие на шум люди, помогавшие ему подняться, слышали, как монарх все время твердил о призраке из собора. Это было неосторожно… Ибо через миг весть, что королю Шотландии снова явился упреждавший его о неудаче ангел, уже разошлась среди подданных.

Но в тот момент он был слишком потрясен, чтобы прекратить эти слухи. Грациозная леди Элизабет, так обещающе смотревшая на него, такая слабая и покорная в его руках… отчего он забывал обо всем… Нет, она не могла быть упреждающим ангелом!..

Яков велел разыскать ее. И узнал, что никто понятия не имеет, где миледи Герон. Более того, никто не знал, где все Героны — и эта старая ворчунья Ависия, и ее святоша сын, и сама обольстительная Элизабет. И король решил допросить слуг. Тех, кого удалось разыскать. А когда их допросили — с пристрастием, разумеется, — то оказалось, что леди Элизабет Герон вовсе не супруга плененного Уилла Герона, а недавно прибывшая в Форд-Касл дама, которую объявили родственницей Геронов, пропавшей много лет назад.

Из всего услышанного Яков и его приближенные сделали вполне определенный вывод: обольщавшая короля красавица была подослана англичанами, чтобы отвлечь Якова от наступления. Для попавшего на ее уловку Стюарта это было позорно и унизительно… Чтобы выплеснуть душивший его гнев, король приказал разрушить замок. Надоел ему этот Форд с его обманами и лицемерным гостеприимством! Он был так милостив к сдавшимся, а они все, даже эти ничтожные слуги, так обошлись с ним…

Слуг тут же убили и сбросили их тела в колодец. А замок обстреливали из пушек до тех пор, пока его зубчатые квадратные башни не стали разлетаться осколками, а потом рухнули с грохотом, объятые облаками темной пыли и огнем. Никогда, о никогда больше Форд не вознесется над округой!

Утром, когда стало известно, что английское войско полностью переправилось через Тилл и собирается в отряды, Якову уже было не до того, чтобы сокрушаться по поводу исчезновения неверной красавицы. Он помолился и стал готовиться к сражению. Как вдруг узнал, что все в лагере только и говорят, что о дурном предзнаменовании и видении, опять явившемся королю Якову… Даже его собственный сын Александр поверил этим слухам!

Шотландцы очень суеверны. Король об этом знал и старался не придавать этому значения. Но тут вдруг его оруженосец обнаружил, что подкладку одного из шлемов Якова попортили мыши. По сути мелочь, но даже это легковерные шотландцы сочли дурным знаком. И опять Яков держался невозмутимо, отправил разведчиков проследить за маневрами вражеской армии, обсуждал с пушкарем Бортвиком установку орудий, велел сжечь мусор в лагере, чтобы англичане за клубами дыма не могли разобрать, как происходит построение армии шотландцев. Он действовал разумно и спокойно, скрывая дурное расположение духа. Не такой настрой должен быть у короля в преддверии великой победы. А тут еще и Хантли сказал, что некоторые из его непокорных горцев, вместо того чтобы готовиться к битве, отправились поживиться на руинах Форда. Ведь несмотря на то, что башни рухнули, а деревянные пристройки и хозяйственные службы выгорели, этим полудиким северянам из Хайленда даже заготовки в сгоревшей кузне кажутся добычей. Якова все это раздражало. Да, дисциплина в его армии явно оставляет желать лучшего. Одно утешало — англичане, голодные и измученные переходом и переправой через Тилл, будут удачной мишенью для пушек мастера Бортвика, установленных на холме. Когда же вернутся разведчики и доложат обстановку, он сам поведет свое свежее, отдохнувшее воинство на изможденного врага.

Эти размышления несколько приободрили Якова. Выйдя из шатра, он с важным видом стоял в своих великолепных доспехах, сложив руки в латных перчатках на рукояти меча. Рядом были его верные лорды — воинственный Аргайл, решительный Босуэлл, храбрый Монтроз, веселый и дерзкий Хоум, величественный и предусмотрительный Хантли. А вдали за слоистой пеленой дыма и клубившимся в низине туманом время от времени угадывалось некое движение. Отряды англичан приближались. Это хорошо. Хорошо, что враги не отважились идти через шотландскую границу, а повернули, решив дать бой. И сегодня их ждет кровавая баня, они узнают ярость шотландцев, они поймут, что воинов с севера не сдержать!

Яков так и сказал собравшимся: «Мы непобедимы! Мы обречены на победу! Скоро весь этот край будет нашим и некому будет больше противостоять шотландской мощи!»

В ответ на слова короля по рядам грянуло громогласное «Слава королю Якову!». Но потом стали слышны резкие выкрики, улюлюканье и ругательства. Озадаченный Яков повернулся всем корпусом и заметил мелькнувшую в траве серую тень, а затем увидел своих ополченцев с синими крестами на доспехах, которые метались, толкались, падали, полностью нарушив ряды построения.

— Какого дьявола! — выругался Стюарт. — Что происходит, ради всех святых?

Оказалось, сущая нелепица. Откуда-то выскочил и стал метаться среди людей серый заяц, его пытались ловить, метали в зверька стрелы и даже бросали каски, пробовали задеть его длиннющими пиками… но только задевали и валили своих сотоварищей. Это сначала вызвало смех, потом раздраженные ругательства.

— Милорды, немедленно наведите порядок в войсках! — вскричал король.

Это удалось только после того, как ошалевший с перепугу заяц умчался куда-то в низину, растворившись в пелене тумана. Граф Хантли не преминул сказать, что горцы считают это недобрым предзнаменованием. Вот если бы наглого английского зайца удалось поймать или пристрелить…

— Иногда я стыжусь, что я ваш король, — сурово произнес Яков. — Милорд Хантли, вы должны быть выше суеверий диких катеранов. Надеюсь впредь не слышать подобных бредней. И чтобы ваши горцы не несли чушь от безделья, я повелеваю вам первым начать сражение. И вам, милорд Хоум.

— Но куда нам двигаться, милорд? — указал в сторону тумана Хоум.

— Дождемся наших разведчиков, и тогда я отдам приказ.

Но время шло, а вокруг по-прежнему стояла тишина. Уже перевалило за полдень, приближался вечер, и Яков ощутил голод. Ему подали чашу с бульоном, и он осторожно пил его, стараясь не залить за латный воротник, когда доложили, что вернулись посланные в разведку лазутчики.

Они доложили: в низине, прямо напротив войска короля Якова, сгруппировались отряды командующего графа Суррея и его сына адмирала. Левее, на расстоянии полета стрелы, прорубаясь сквозь густой орешник, в сторону ставки Якова движется внушительный пеший отряд младшего сына Суррея — Эдмунда Говарда. Справа же, на некотором отдалении, расположились лучники лорда Стэнли, в основном ополченцы, оставленные в резерве, но луки их опасны…

— Я сам знаю, какие луки у англичан, — резко перебил говорившего король. — Скажите лучше, какова их конница?

Ответ его несколько удивил: у англичан имеются конники, но они лишь у Хранителя границы лорда Дакра и расположились позади всех, поскольку в низине под холмом местность неровная, заболоченная, вся в кочках и рытвинах. Тяжелая рыцарская конница там не пройдет — для наскока и удара неудобно и можно покалечить лошадей.

— Как же так? — заволновался Яков. — Майсгрейв говорил мне, что впереди ровное, покато спускающееся поле! Где этот Майсгрейв? Приведите его ко мне. Кажется, он в ваших отрядах, сэр Александр?

Хоум оглянулся, но не успел ничего сказать, ибо лазутчик подтвердил: да, местность открытая и довольно пологая, но, опять же, заболоченная и неровная. Яков задумался, забыв позвать Майсгрейва, а Хоум медленно отошел в сторону. Он заметил, что Яков не в духе, поэтому не стал говорить, что этот хитрый англичанин не явился в ставку во время построения. Да и стоит ли сообщать об этом? У Майсгрейва и отряд-то был небольшой, и роли он никакой не сыграет, а король может высказать Хоуму, что именно он привел к нему Бурого Орла, не допросив как следует и не выяснив, что Майсгрейв предатель. Как же иначе можно объяснить его отсутствие перед битвой?

Но Яков уже был занят иным. То, что местность непригодна для разбега конницы, его даже устраивало. Он изначально делал ставку на своих пикинеров и на пеший бой. Когда его многочисленные отряды выстроятся в ряды по всему фронту и опустят эти острые длинные жала, они будут грозной силой и англичане просто не смогут пробиться сквозь их строй, будучи наколоты на острия, как куропатки на вертел. Так что пусть д’Асси и Ла Мотт уже сейчас выстраивают своих пикинеров в шилтроны: это построение сыграло свою роль еще в войнах с Англией при Брюсе, сломив атаку тяжелой конницы врага. И сейчас, учитывая, что англичане в основном пешие, шилтроны будут просто губительны для пехоты.

— Если местность столь плоха, то я предлагаю нашим рыцарям спешиться и идти на врага врукопашную. Когда пики начнут валить и обращать в бегство англичан, мы настигнем их и своими клинками устроим неприятелю настоящее пекло, клянусь в этом терновым венцом самого Спасителя!

— Ваше величество все же решили непременно участвовать в сражении? — осторожно спросил Монтроз. — Но разумно ли это…

— Монтроз, я уже все решил! Я — король, и мои люди должны видеть, что я с ними! Это вдохновит их и внушит желание стоять насмерть за своего монарха!

Да, Яков Стюарт был рыцарь до кончиков ногтей. Истинный рыцарь. Но при этом еще король и главнокомандующий. В данный момент последнее казалось ему не столь важным, и его командиры стали негромко переговариваться о том, что, примкнув к ним в атаке, Яков уже не сможет руководить сражением. Получается, что в схватке они будут предоставлены сами себе. Но шотландские лорды всегда были весьма независимы, поэтому им даже пришлось по душе, что каждый из них сможет действовать, исходя из ситуации. К тому же их значительно больше, у них более выгодная позиция на возвышенности, в их распоряжении великолепная артиллерия, они отдыхали и прекрасно питались все это время. Они полны сил! О, им явно будет сопутствовать удача!

Пока же они обсуждали построение своих отрядов. Яков сказал, что Хантли и Хоум выйдут против пехоты Эдмунда Говарда на левом фланге, сам он с лучшими рыцарями и их прекрасно экипированной свитой будет напирать на отряды командующего Суррея, а Босуэлл и с ним француз д’Асси двинутся следом за королем, дабы поддержать его в случае непредвиденных обстоятельств. Справа же, напротив лучников Стэнли, расположится на возвышении Аргайл с горцами с западных островов и кланами Маккензи, Сазерленд, Росс и Ситон — они будут стоять на крутом склоне, прикрывшись щитами от лучников, но двинутся в атаку, когда Стэнли будет смят рыцарями Якова.

— Нам придется спускаться в низину? — благоразумно уточнил Аргайл. — Но так мы потеряем выгодную позицию наверху.

Яков вдруг рассмеялся.

— О нет! Я сам заставлю англичан карабкаться к нам наверх, когда мои пушки начнут крушить их. Попав под удары каменных ядер, люди Суррея или отступят, или кинутся наверх по склону в атаку, и тогда мы налетим на них, как соколы на добычу. А теперь… Где мой славный Бортвик? Его время пришло.

Многие подумали, что пушки и впрямь сыграют свою роль в этом сражении. И какие пушки! Самые большие из них назывались «Семь сестер», они огромны и далеко бьют; были и еще пушки, общим числом до тридцати, и если дать общий залп, то они посеют такую панику в рядах англичан, что, может, и до столкновения не дойдет. Другое дело, куда им сейчас бить? Впереди такой туман, такой дым…

И тут, словно по воле короля Якова, тучи разошлись, легкий теплый ветерок подхватил клочья тумана и разнес их, словно завитки от праздничного костра, а выглянувшее наконец солнце осветило войско англичан, стоявшее под холмом. Расположившись по всей низине, они были как на ладони — сверху можно было видеть их отряды, знамена, щиты, можно было даже разглядеть красные кресты святого Георгия, нашитые на их доспехах. О, это скопление вражеской армии являло прекрасную мишень для огромных кулеврин Роберта Бортвика!

— Вот видите! — вскричал Яков. — Сами небеса на нашей стороне. Итак, за Шотландию! — вскинул он меч в победном жесте. — Правда и святой Эндрю с нами!

И тысячи глоток повторили этот призыв. А потом раздался грохот пушек. Казалось, земля содрогнулась, а непривычные к такому адскому шуму горцы упали на траву. Долину под Флоденнским холмом, на котором изготовилась к бою шотландская армия, полностью затянуло дымом, загудели рожки, послышались радостные выкрики…

В подземелье, где оказались засыпанными Дэвид и его спутники, время тянулось невыносимо долго. Правда, Оданель, опять ходивший по подземному туннелю к колодцу, смог рассмотреть, что уже рассвело, и готов был поклясться, что сколько бы он ни прислушивался, наверху все тихо. Было похоже, что, разрушив замок, шотландцы оставили его. Это ли не время, чтобы попробовать выбраться?

Дэвид тоже ходил к колодцу и прислушивался. Сначала он подумал, что им стоит немного обождать, поскольку у них имелись еще запасы еды и вода. Но кто знает, как долго продлится это ожидание? И что будет, если шотландцы вернутся?

— Думаю, нужно попытаться выбраться из подполья, — решил он после некоторого раздумья.

Но это оказалось непросто. Люк немного поддавался, но не открывался, словно сверху было что-то навалено. Дэвид с Оданелем и людьми Геронов по очереди давили снизу на крышку люка, но поднять ее не могли.

— Нам остается только уповать на милость небес и ждать, — уныло заметил Оданель.

Дэвид тяжело дышал после очередной попытки освободить проход. Его глаза давно свыклись с мраком, но сама мысль, что им придется провести тут невесть сколько времени, вызывала у него глухое раздражение. Хорошо, что никто из присутствующих не паниковал, все сидели тихо, можно было даже расслышать, как Оданель негромко шептал:

— Sancta Maria, ora pro nobis…[67]

Оданель был деятельной натурой, Дэвид уже отметил, что из него вышел бы хороший воин, но, видимо, и священником он был неплохим: не успел тот помолиться, как сверху послышались какие-то звуки, стук, словно отодвигали камень, а потом крышка откинулась.

Дэвид, ослепленный потоками дневного света, но собранный и решительный, вмиг выскочил наверх, схватил первого, кто попался, и наставил на него лезвие клинка. Это было всего лишь мгновение, к тому же он прислушивался, ожидая, откуда еще может последовать опасность. И тут услышал, как кто-то произнес на гэльском:

— Великая ночь, что же это такое? Хат? Я действительно вижу тебя, Хат? Что ты тут делаешь?

Прищурившись, Дэвид рассмотрел прямо перед собой изумленное лицо мальчишки с яркими голубыми глазами и заплетенными у висков тонкими косичками. Вот это да! Он едва не прирезал юного Хемиша Мак-Ихе!

Юноша все еще лежал под навалившимся на него Дэвидом, лицо его было то настороженным, то удивленным, а потом он даже улыбнулся.

— Отпусти меня, Хат. Или не узнаешь?

На Дэвида словно повеяло свежестью какой-то другой жизни: он вспомнил зеленые склоны долины Мак-Ихе, лохматых пони на выпасе, тропинку через болота к полой башне… Захотелось даже обнять Хемиша, прижать к груди… Но сейчас все было по-другому, и не стоило забывать, что этот мальчишка явился сюда в войске завоевателей. Поэтому, едва отпустив паренька, Дэвид стал озираться, высматривая, кто еще мог быть с Хемишем. Пока, кажется, он тут один. Сквозь пыль и дым выступали темные остовы стен, груды камней, обломки и зола. Какие-то тени мелькнули за руинами, послышались обрывки гэльской речи, но, слава Богу, в эту сторону никто не направился.

Хемиш понемногу тоже стал что-то соображать.

— Откуда ты тут взялся, Хат Маклейн? Что-то я не видел тебя ранее среди людей твоего клана. И что ты делал в подземелье? Знаешь, я вот лазил тут, а потом заметил, как под камнями что-то шевелится. Ну, так мне показалось. Вон тот обломок тут валялся, и я долго пыхтел, пытаясь его сдвинуть. Думал даже Эррола позвать, но справился сам.

— Эррол тоже здесь?

— Конечно. Пока нас не позвала труба, мы решили поживиться на руинах. Большой ведь был замок, а с ним так… Ну и грохоту было!

— Вы в каком отряде?

— У графа Хантли, разумеется. Но пока они там все стоят и красуются, мы с Эрролом решили мотнуться сюда. Однако… Ты не ответил, что делал в подземелье, Хат?

В глазах паренька снова появилось подозрение. Но Дэвид уже овладел собой и улыбнулся как можно приветливее.

— Скажу тебе, Хемиш, если ты, конечно, не будешь ржать громче пони твоего родителя. Вот видишь, — указал он на синий крест святого Эндрю у себя на груди, — я тоже в войске его величества Якова. И состою при лорде Хоуме…

— Что-то я тебя не видел у него, — растерялся юный Мак-Ихе.

— Я тебя тоже не видел, Хемиш. А вот Иана видел, да не было желания встречаться с ним. Ну а вчера вечером, пока еще все было спокойно, я обнаружил этот лаз под башней и решил, что тут можно кое-чем поживиться. Но тут такое началось…

— О да! — сразу согласился Хемиш. — Такого раньше я представить не мог. Наши пушки просто раскрошили эту цитадель, как я крушу пяткой кротовью нору. Парни говорили, что тут столько добра осталось… Вот мы с Эрролом и решили погреть руки среди руин, пока не началось наступление на англичан.

— Так сражение еще не началось? Значит, я успею вернуться на свое место?

Дэвид отметил про себя, что хотя уже давно рассвело, с битвой затягивали. И промелькнула мысль: может, сражение и не состоится? Для англичан это нежелательно. Они не смогут продержаться без подвоза фуража и будут обречены на голод, а вот шотландцы, если останутся на возвышенности, по-прежнему будут в более выгодном положении.

Хемиш уже хотел что-то ответить, но тут какой-то звук из отверстия под откинутым люком привлек его внимание, и он одним прыжком оказался у лаза. И прежде, чем Дэвид успел его задержать… юный горец расхохотался.

— О, великая тьма! Да это сама красотка Мойра! Ха-ха! Мне следовало догадаться, что девица окажется там же, где и ты, Хат! Ну, подашь ли мне руку, гордячка? А сейчас я позову Эррола. Мой брат обрадуется, встретив вас обоих. И как это вы ухитрились? Что, обманули Райвака и сбежали?

Если Хемиш уйдет, у Дэвида будет возможность вывести своих людей и скрыться. Однако тот вернулся, едва успев отойти за покореженную стену донжона. Приближающиеся шаги братьев по развалам камней были отчетливо слышны, и Дэвид еле успел толкнуть вылезшего наверх Оданеля за выступ разрушенного контрфорса. Но оставшиеся внизу, слыша, как Дэвид с кем-то спокойно разговаривает, решили, что опасности нет, и подтянулись к выходу из подземелья. Мойра попыталась загородить их, но было поздно. Она первая заметила, что в отличие от улыбавшегося Хемиша его брат оставался серьезен.

— Странно мне встретить вас тут, — заметил бард, при этом сразу шагнув к лазу. — С кем вы там отсиживались? Что все это означает?

И тут из-за стены выступил Оданель и сильно ударил Эррола камнем по голове. Тот рухнул как подкошенный, а Хемиш вмиг кинулся на священника, выхватив тесак. Но Дэвид успел подставить ему подножку и, как и ранее, навалился сверху, придавив своим телом.

— Тише, парень, тише, во имя всех ночных духов твоей долины, — шептал он, зажимая пареньку рот. — Если будешь шуметь, я поступлю с тобой хуже, чем предполагал изначально.

Он едва не придушил рвущегося Хемиша, когда совсем близко от них за остовом стены прошел кто-то невидимый. Мойра присела рядом на корточки, затаилась, Оданель вновь отошел за выступ контрфорса, оставшиеся в подполье люди тоже сообразили, что лучше пока не выбираться. Потом Мойра сорвала с себя пояс и протянула Дэвиду, и тот, недолго думая, сделал из него кляп и затолкал в рот юному Мак-Ихе. Оданель уже протягивал ему свою опояску от сутаны, чтобы связать брыкающегося дикаря, а там и кто-то из выбравшихся слуг помог скрутить и связать Хемиша. Синие глаза парня с яростью смотрели на Дэвида, когда он склонился над Эрролом.

— Жив, слава святым. Видит Бог, не хотелось мне, чтобы мои старые друзья пострадали. Н-да, Эррол казался мне таким беспечным, а он сразу сообразил… И лучше его тоже связать, пока он без сознания. Эти Мак-Ихе решительные парни и могут натворить бед. Так что свяжем и оставим их тут, пока кто-нибудь не обнаружит. Надеюсь, к тому времени мы будем далеко.

После этого он подошел к Хемишу. Парень с ненавистью смотрел на него, но Дэвид присел рядом и мягко произнес:

— Прости, дружище, что пришлось поступить с вами… не по-дружески. Не ввязывались бы вы в эту свару. И когда вас разыщут и освободят, вы еще поблагодарите меня. Ты поймешь это, когда живым и невредимым вернешься в долину и славный Ангус Каррак подыщет тебе невесту, как и намеревался раньше. Вас, Мак-Ихе, очень мало, так что тебе надо подарить роду сыновей. Все, прощай, парень!

Потом они выбирались из развалин замка, что оказалось непросто из-за леди Ависии. Увидев, в каком состоянии оставил король Яков ее родовое жилище, старая дама просто лишилась сил, и ее пришлось нести. Сначала Оданель нес мать на руках, потом кто-то из слуг. Но благодаря тому, что они хорошо знали замок, им удалось выбраться через проломы достаточно быстро, не привлекая к себе внимания.

Несмотря на туман и серое мглистое небо, Дэвид определил, что уже давно перевалило за полдень. Откуда-то издали долетал гул, издаваемый огромным количеством собравшихся вместе людей. Дэвид понимал, что обязан отвести Геронов и их слуг на безопасное расстояние, а уж потом…

Что это «потом» наступило, он понял, когда звуки стали уже не слышны, а они оказались в низине Бар Мур — лесистой заболоченной местности к востоку от замка Форд. Местные жители знали проходы среди этих заводей и ивняка, а вот шотландцы вряд ли сюда сунутся без провожатого.

Дэвид велел остановиться.

— Здесь я вынужден буду расстаться с вами, ибо должен вернуться в войско. Оданель, оставляю на тебя людей. Мойра, милая моя, нам надо проститься, поддерживай леди Ависию, слушай Оданеля и…

Но она его прервала, схватив за руки:

— Я все понимаю, кроме одного: зачем тебе покидать нас? Если мы в безопасности, то и тебе ничего не грозит, а если что-то угрожает, то нам будет нужен защитник.

Дэвид чуть щелкнул ее по носу и подмигнул.

— Ну, я-то знаю, какова ты, и уверен, что моя храбрая фейри сможет постоять за себя. К тому же с таким решительным парнем, как отец Оданель, вы справитесь с любой напастью. И думаю, что, двигаясь на юг, вы скоро сможете…

— Пойдем с нами, Дэйв! Я прошу тебя! Ты не можешь оставить меня сейчас, когда только спас!..

Теперь он смотрел на нее серьезно.

— Ты и ранее просила не оставлять тебя, и я уступал твоей воле. Но сейчас не тот случай. Ты ведь шотландка, Мойра. Ты знаешь, что мужчины уходят на войну, поэтому…

Она снова прервала его, глаза ее светились, как у кошки.

— Я не только шотландка, но и англичанка. О, зачем нам эта война? Я умоляю, Дэвид, не уходи. Мы вдалеке от всех, ты мне нужен, ты нужен ребенку, какого я ношу. Что все эти дрязги сильных мира сего, когда на деле главное — сохранить тех, кто дорог! И мне страшно при мысли, что ты уйдешь… и я тебя больше не увижу… О, мне так страшно!.. Я видела их войско, знаю их упорство, они ни перед чем не остановятся.

— И все же я намерен быть с теми, кто решил их остановить! — резко ответил Майсгрейв, высвобождая свои руки. — И учти — я рыцарь этой земли и у меня есть мой долг! Это свято для меня!

Мойра заплакала, оглядываясь на Геронов, словно надеялась, что они ее поддержат, но и Оданель, и старая леди отвели глаза. Тогда Мойра сказала:

— Дэйв, а как же я? Что будет со мной? Конечно, я буду истово молиться о новой встрече, но если… если ты не вернешься?..

Он хотел сказать, что о ней есть кому позаботиться, однако вдруг ему в голову пришла новая мысль. Он повернулся к Оданелю:

— Ты ведь рукоположенный священник, Оданель. Так соверши обряд венчания, чтобы Мойра Герон стала леди Майсгрейв.

Он еще добавил, видя озадаченное лицо Оданеля, чтобы тот не ссылался на то, что срок траура по леди Грейс еще не прошел. Когда война и такая обстановка, на многое можно закрыть глаза.

— Не в том дело, Майсгрейв, — ответил тот. — Где я должен вас венчать? Среди этих болот? Где тут алтарь, где распятие, перед которым вы преклоните колени?

У Дэвида не было времени, чтобы искать часовню, поэтому он просто напомнил священнику, что они в Пограничье, где исстари молодые венчались по древнему обычаю — при лучах солнца, и святые отцы благословляли их. Ах, нет алтаря? Так будет ему и алтарь, и распятие!

Дэвид шагнул к лежавшему под раскидистым боярышником поваленному камню, быстро срезал две ветки, соединил их в виде креста и установил на камне, прилепив куском влажной глины.

— Чем не алтарь, святой отче?

Оданель переминался с ноги на ногу.

— Ну, это прямо как во времена святого Кутберта…

— Святые были времена, благословенные, — подтащил его к камню-алтарю Дэвид. — Можно сказать, благословенные для этого края. Ну же! Где моя невеста?

Он опустился на колени, заставив Мойру стать подле себя. Она выглядела удивленной и растерянной. Странная она была невеста — в одежде мальчишки, с коротко обрезанными кудряшками, испачканная землей и золой. И все же Дэвид сказал, что она прекрасна и он ее любит. Однако отчего мешкает Оданель?

И тут старая леди Ависия подала голос:

— Обвенчай их, сын мой. Геронам выгодно породниться с Майсгрейвами! А у ребенка нашей Мэри должен быть законный отец.

Сын не посмел ей перечить и выполнил обряд. Мойра отвечала на все вопросы, как полагается, не в силах отвести взгляда от Дэвида. Не так представляют себе свадьбу девушки, но для Бога и людей она отныне жена этого человека, о чем еще недавно не смела и мечтать. И когда прозвучало: «Теперь вы можете поцеловать невесту», — она даже улыбнулась Дэвиду.

Он же был серьезен и, поднявшись на ноги, сказал:

— Я более чем уверен, что меня не так-то просто сразить в бою. Но если это случится, эти люди подтвердят, что ты — моя законная супруга и что наш ребенок — наследник Гнезда Орла. А теперь прощай, моя милая!

Она смотрела, как он уходит. Не оглядываясь, прямой и непреклонный. Ей казалось, что он уносит с собой ее сердце — так пусто и холодно стало у нее в груди. И она лишь перекрестила пелену тумана, за которой он скрылся.

Дэвиду Майсгрейву не составило труда разыскать дорогу к своим: он шел там, где недавно прошла английская армия, — истоптанная земля, лошадиный помет и колеи от телег указывали ему, куда следовать. По сути и часа не минуло, когда он обнаружил один из бродов на реке Тилл, где вчера перебирались люди Суррея. Дэвид, не задумываясь, вошел в воду, двигался, нащупывая ногой каменистое дно, но, когда уже стал взбираться на скользкий берег… его схватили.

Это были английские солдаты с нашитыми на груди алыми крестами святого Георгия. Майсгрейв же пока так и не удосужился сорвать с себя синий шотландский крест, и его приняли за вражеского лазутчика. Дэвиду пришлось выдержать несколько крепких тумаков, его повалили в грязь, пока он, отбиваясь, не выкрикнул, что он англичанин… Они его не слушали, и он получил еще пару-тройку довольно сильных ударов, от которых пришлось плеваться кровью из разбитых губ. Что ж, хорошо, что сразу не зарубили. Но в какой-то момент Дэвид заметил на их стеганых актеонах под кольчугами зеленые и желтые полосы — цвета Стэнли.

Майсгрейв рванулся и закричал:

— Вы же парни из отряда Нэда Стэнли! Он мой родственник! Ох и не поздоровится же вам, если сотворите со мной недоброе! Ну, что уставились? Ведите меня к вашему лорду!

Его слова заставили их задуматься, а Дэвид продолжал настаивать:

— Что смотрите? Я рыцарь Дэвид Майсгрейв и дальний родственник вашего лорда. Доставьте меня к нему, и Стэнли подтвердит правоту моих слов. Клянусь в том крестом святого Кутберта, знамя которого вам выдали в Дареме, чтобы сила великого святого помогла в борьбе с шотландцами.

Наконец солдаты убрали тесаки и повели пленника куда-то сквозь туман. И Дэвид даже перевел дух, когда увидел чеширских лучников из отрядов Стэнли, а затем и его штандарт с когтистой лапой орла.

Эдуард Стэнли стоял подле своего сильного гнедого мерина, блестящие вороненые доспехи покрывали его от подошв до латного ворота, но шлем он еще не надел, и его короткие, прошитые сединой волосы торчали смешным ежиком, влажные от тумана. На Майсгрейва, грязного и окровавленного, он сначала взглянул с удивлением, но потом даже заулыбался, выслушав доклад своих людей о том, что этот парень заявил, будто он родня милорду.

— Он не солгал и, клянусь гербом Стэнли, когда все закончится, я награжу вас, ребята, за то, что помогли моему родственнику. Ну а сейчас, — спросил он, когда они с Дэвидом смогли переговорить спокойно, — что скажете, сэр? Мы торчим в этой болотистой низине и понятия не имеем, что нас ждет. Удалось ли вам убедить Якова? Пойдет ли он в наступление? Ибо если не пойдет… Видит Бог, тогда нам от голода придется жрать подошвы своих же сапог.

Дэвид был несколько озадачен, что Суррей еще не поставил Стэнли в известность. И заволновался — добрались ли его нейуортцы к главнокомандующему? Однако, расспросив Стэнли, он понял, что англичане готовы к битве. Просто недолюбливавший Нэда Стэнли граф Суррей оставил его на правом фланге, по сути в резерве, ничего ему не сообщив и велев ждать дальнейших указаний. И славный Стэнли терзался догадками, пока Майсгрейв не прояснил ему ситуацию. Да, Яков готов дать бой, но при этом король решил начать с обстрела английских позиций из пушек.

При последних словах Майсгрейва Стэнли побледнел. Конечно, было уже немало разговоров, что Стюарт привез с собой огромные кулеврины, с помощью которых обычно разрушают цитадели, но никто не слышал, чтобы из них стреляли в открытом бою[68]. Стэнли это казалось нелепым… и ужасающим. Он сразу понял, что обстрел из кулеврин может нанести не защищенным укреплениями войскам страшный урон.

— И вы говорите, что еще не передавали это сообщение Суррею, Майсгрейв? О небо, тогда нам лучше отступить. Как представлю, что станется с нашими парнями, если на них полетят ядра… А ведь другой армии, чтобы сдержать шотландцев, у нас больше нет. Вы немедленно отправитесь к старику и все сообщите! — решил Стэнли. — Эй, подайте сэру Дэвиду лошадь, — приказал он кому-то из ближайшего окружения.

— Я рассчитывал, что граф знает о наличии мощных кулеврин у шотландцев… — начал было Дэвид, но Стэнли был настолько встревожен, что не желал его слушать.

— Ради всего святого, Майсгрейв, поспешите! Если Яков применит пушки… Наш разгром будет ужасен еще прежде, чем дойдет до открытого сражения. Пока нас скрывает от шотландцев этот туман и дым, но потом… Проклятье! Этого еще не хватало. Какого черта! — выругался Стэнли, когда, словно вопреки его словам, неожиданно поднялся ветер и сквозь укрывавшую их туманную дымку стали пробиваться лучи солнца.

Свет становился все ярче, по расположению светила можно было определить, что день уже клонится к вечеру, резкий западный ветер развеял клочья тумана, отвел в сторону и дымную завесу от костров в лагере шотландцев, открыв обзор на зеленый склон Флодденского холма и собравшуюся там армию короля Якова. Англичане жадно смотрели на своих противников. Их было так много! Отсюда, из низины под холмом, воинство завоевателей казалось грозной могучей силой, замершей на миг враждебной лавиной, которая вот-вот ринется вниз. И они были так близко! Теперь враги видели друг друга и понимали, что сейчас и начнется…

Но Дэвид уже не смотрел на войска. Ему надо было поспешить к Суррею с сообщением о пушках, хотя маловероятно, что старый командующий что-то сможет изменить. Правда, и у сына Суррея, лорда адмирала флота, имелись орудия, и, уже разворачивая свою гарцующую и храпящую лошадь, Дэвид заметил вдалеке их темные силуэты между рядами пехоты, но эти флотские пушки казались такими незначительными в сравнении с теми огромными кулевринами, какие ему довелось лицезреть в лагере Якова…

Времени размышлять и осматриваться у Майсгрейва не было. К тому же лошадь, которую ему дали — тонконогая золотисто-рыжая красавица южных кровей, быстрая и нервная, — неожиданно стала выказывать норов, и ему пришлось сосредоточиться на ее управлении. В конце концов ему удалось справиться со строптивицей при помощи шпор и удил, и он направил ее туда, где заметил алые с белыми крестами стяги Суррея.

Отряды Стэнли находились несколько в стороне от выстроившихся линией войск командующего. И Дэвиду, чтобы добраться к Суррею, пришлось направить лошадь за ручей Паллинз-берн, разлившийся заводями после недавних дождей, и какой бы резвой ни была его лошадка, он не мог двигаться так быстро, как рассчитывал. А потом неожиданно раздался неимоверный грохот, и в первый миг Дэвиду почудилось, что это раскат грома. Но в следующее мгновение небеса и земля содрогнулись вновь, и грохот, который заметно усилился, теперь, казалось, летел с небес и отражался от земли. Спустя совсем немного времени раздался то ли громкий свист, то ли стон и недалеко от Дэвида пронеслось нечто огромное. Оно тяжело рухнуло, вспахав берег ручья, подняв вверх фонтаны брызг и пласты земли. На Дэвида стеной полетели взметнувшиеся комья, ударяя по каске, по плечам, и он невольно пригнулся к холке лошади, которая тоже почти рухнула, но в следующий миг, пока всадник, оглушенный и обескураженный, еще не собрался с мыслями, вдруг с диким ржанием взвилась на дыбы, едва не опрокинувшись на спину. Майсгрейв удержался на ней каким-то чудом, вцепившись в гриву, вжавшись, распластавшись на спине бьющегося под ним животного. Мгновение спустя лошадь совершила дикий скачок и рванулась вперед. Дэвид даже не пытался сдерживать ее, ибо сбоку опять пронеслось что-то огромное, и снова летела земля, и все вокруг колебалось и разлеталось, тысячи комьев били по спине, лицу, ослепляя и засыпая.

Тонконогая южная кобылка, в отличие от крепкой местной лошади, умело бегающей по рытвинам и провалам, неслась, рискуя сломать себе ноги, обезумевшая и ослепленная одним паническим желанием — умчаться из этого ада. Дэвида подбрасывало на ней, он потерял стремена и, стараясь изо всех сил удержаться, ругался и проклинал все на свете. Он понял, что оказался под обстрелом, там, куда с небес падали тяжелые пушечные ядра, и это вселило в него панику, с которой в первый миг он не мог совладать. Еще бы! Ведь прямо перед ним пролетали огромные чугунные ядра, сметающие старые дубы, как какой-то тростник, а вода и земля вздымались огромными волнами.

Лишь немного позже, когда обезумевшая лошадь унесла его в сторону, Дэвид все же умудрился поймать повод и попытался управлять животным. Ему удалось направить кобылу на живую изгородь из бузины и терна, и она, ворвавшись в заросли и круша их, вскоре потеряла обзор, а затем, не видя, куда бежать, остановилась, продолжая храпеть и мотать головой.

Дэвид перевел дух и вытер лоб под полями каски. Смог наконец вдеть ноги в стремена и стал похлопывать животное по холке, успокаивая. Хорошо бы, если бы кто-нибудь помог успокоиться и ему самому… Понадобилось несколько томительных минут, прежде чем он начал понемногу соображать. Дэвид понял, что лишь чудом остался жив, но теперь ему следовало возвращаться назад, туда, где царила смерть и земля была разрыта и разбита на пропаханные ядрами колеи и глубокие ямы. Пушки мастера Бортвика сказали свое слово… а по сути ничего не сделали, ибо стрельба велась впустую.

Дэвид понял это, когда выбрался из зарослей и наконец смог осмотреться.

Солнце снова скрылось за тучами, лагерь шотландцев наверху был затянут дымом после обстрела, но ряды англичан остались на месте и не были повержены. Он видел, как попáдавшие было рыцари и латники теперь поднимаются, начинают успокаивать мечущихся лошадей, постепенно понимая, что весь этот грохот и содрогание земли не нанесли им никакого урона. Надо было только справиться с тем испугом, какой они испытали, когда все началось.

Дэвид, только что побывавший в аду, понимал их страх, но теперь, оглядевшись, даже рассмеялся.

Орудия мастера Бортвика, его великолепные «Семь сестер» и остальные кулеврины били с высоты холма, но их ядра пролетали над низиной, где стояли англичане, не причиняя им вреда. Это Дэвиду не повезло, когда он, объезжая позиции Суррея, оказался за ручьем Паллинз-берн, куда и падали ядра. Однако он уцелел! Пресветлая Владычица Небесная, он уцелел! И Дэвид снова расхохотался. В эту минуту Майсгрейв походил на человека, который только что вернулся из ада: он еще пребывал в душевном смятении, его трясло от пережитого, но он осознавал, что беда миновала.

Смех зазвучал и в рядах англичан, тоже сообразивших, что пушки шотландцев посылают ядра гораздо далее того места, где они стоят. А потом из низины раздался залп небольших флотских орудий — непрерывный, многоголосый, слитный. Не такой оглушающий, как звук от больших кулеврин шотландцев, но куда более действенный…

На холме оглушенный грохотом король Яков попытался помотать головой в шлеме. Тщетно — сталь не позволила ему сделать, казалось бы, обычное движение, в голове по-прежнему стоял гул. «Я стоял слишком близко от орудий», — подумал Яков, с потаенным трепетом вспомнив, как некогда от разрыва орудия погиб его дед Яков II[69]. Однако такие мысли не к лицу его преемнику, собиравшемуся одержать сегодня одну из величайших побед. Да и пушки тогда делали из железных листов, скрепленных обручами, с какими часто случались недоразумения, а его орудия сплошь литые, выполненные по последнему образцу воинского искусства. К тому же Яков и ранее слышал громоподобный глас «Семи сестер».

— Ну, как наши дела? — как можно беспечнее осведомился он у окружающих. — Англичане еще не бегут?

Но пока еще невозможно было ничего рассмотреть из-за густого дыма. А потом к королю пробился озабоченный мастер Бортвик.

— Ваше величество, у нас незадача.

— Что такое? — холодно осведомился Яков.

Под металлическим козырьком шлема лицо Бортвика выглядело расстроенным, он все указывал куда-то вниз, но так ничего и не сказал, лишь сокрушенно махнул рукой.

— Я жду объяснений, — потребовал король.

— Англичане подошли слишком близко к холму, — со вздохом произнес Бортвик. — Мои красавицы кулеврины выполняют свою работу как надо, однако дальность полета ядер оказалась большей. Они пролетели над ратью англичан и упали вон там, за ручьем.

Яков еще ничего не успел разглядеть из-за клубившегося дыма, но канонир, с самого начала следивший за полетом снарядов, уже понял, что расположение орудий и направление жерл пушек таково, что выстрелы из них не причиняют неприятелю вреда. Он попытался объяснить, что из-за плохой видимости этой ночью они установили орудия так, как, казалось, будет надежнее всего, однако все переменилось, англичане подошли ближе, чем он рассчитывал, и теперь…

— Клянусь святым Нинианом! — вскинулся Яков, помянув любимого небесного покровителя. — Вы издеваетесь, Бортвик? Вы столько возились с вашими пушками, а теперь… Не хотите ли вы теперь сказать, что все было зря?

Бортвик моргал, топтался на месте, разводил руками. Стоявший неподалеку Аргайл буркнул, что он изначально не верил в эти пушки. Да и в швейцарские пики, добавил он, бросив косой взгляд на француза д’Асси. И, возможно, будет лучше сражаться проверенным способом, вступив в схватку, где каждый знает, как рубить врага. Пока же противник невредим и только его горцы напуганы и никак не придут в себя из-за этого грохота.

Слова Аргайла у многих вызвали одобрение, а Бортвик продолжал пояснять:

— Если бы англичане отошли за ручей, мы могли бы с большим успехом повторить залп.

Яков заскрипел зубами. Столько усилий понадобилось, чтобы доставить сюда эти орудия, столько денег вложено в них…

— Мастер Бортвик, — повернулся король к канониру, — сколько времени вам потребуется, чтобы переместить орудия на более выгодную позицию?

Но, уже задав вопрос, он понял, что это лишнее. Король сам видел, что быстро развернуть на север огромные кулеврины сейчас не представляется возможным. И Яков спросил о другом: если пушки расположены так высоко, то, вероятно, нужно снять их с лафетов или наклонить жерлами вниз, чтобы снаряды не перелетали войско неприятеля?

Бортвик еще больше побледнел. Стал говорить, что если опустить стволы орудий, то ядра будут выкатываться из дул. И нет надежды, что они смогут стрелять под таким наклоном. Вот если бы… Он умолк, так как не мог пока предложить ничего существенного.

— Надо продолжать стрелять так, как до этого, — подал голос кто-то из приближенных короля Якова. — В конце концов, этот грохот собьет пыл с англичан и заставит их попятиться.

Хотелось бы на это надеяться. И Яков приказал повторить залп. Но произнес он это неуверенно. Он знал: чтобы перезарядить огромную кулеврину, очистить ее и вновь затолкать в жерло огромное ядро, понадобится немало времени. Около часа или немногим меньше.

Дым внизу почти полностью рассеялся. Стало видно какое-то движение в рядах неприятеля, однако никаких особых следов поражения от обстрела заметно не было. Это вызвало досаду у шотландцев, раздались негодующие возгласы, а мастер Бортвик поспешил ретироваться к своим орудиям.

— Думаю, нам следует начать атаку, — заявил Яков, повернувшись к соратникам. — Все знают, что наступление сверху всегда более выгодно, к тому же, когда наши шилтроны — да еще с пиками наперевес! — двинутся на врага, мы откинем их и добьемся победы!

Короля радостно поддержал его сын епископ Александр Стюарт:

— Ведите нас, отец! Я буду рядом с вами и докажу, что могу не только молиться, но и совершать мессу острым мечом!

Однако в отличие от юного епископа большинство лордов высказались за то, чтобы не спешить. Гордец граф Хантли, суровый Босуэлл и даже любезный Хоум единогласно заявили, что тут, наверху, они неуязвимы, их стояние на холме им на руку, в то время как измученные переходом и плохим снабжением англичане долго не продержатся. И либо решатся на атаку при подъеме в гору, весьма невыгодную для них, либо отступят, и тогда можно будет вновь использовать артиллерию. На этот раз, безусловно, удачно.

Яков сердито смотрел на них. Что это за война, когда его огромное войско будет оставаться на месте, выказывая этим нерешительность перед более слабым противником! Шотландский король мечтал о славе, о быстром и полном разгроме неприятеля. Но в итоге он согласился немного подождать и сделать еще пару залпов. Может, на этот раз Бортвик и его канониры будут более меткими и нанесут скопившемуся под холмом врагу ощутимый урон.

Но залпы последовали не от орудий Бортвика, а снизу, со стороны англичан. И какие залпы!

Никто не ожидал, что маленькие флотские пушки способны совершить такое. Но, видимо, канониры лорда адмирала Говарда были куда опытнее шотландских, а может, небольшие пушки легче было передвигать и устанавливать там, откуда обстрел был более удачным, — во всяком случае последовавшие через пару минут выстрелы просто разгромили батарею мастера Бортвика. Небольшие ядра летели не в ряды пехоты или рыцарей, а именно туда, где между отрядами шотландцев располагались крупные кулеврины. И если литые стволы «Семи сестер» остались невредимы, то проносящиеся ядра просто разнесли на куски столпившихся подле них людей. Это было ужасно! Шотландцев около пушек просто разрывало, оторванные конечности разлетались в стороны, людям сносило головы, пробивало грудные клетки, даже панцири не спасали.

И самое ужасное, что маленькую пушку можно было перезарядить куда быстрее, чем большую кулеврину, и вскоре за первым залпом последовал второй, после которого обслуживающие «Семь сестер» канониры Бортвика, из тех, кто выжил, просто кинулись кто куда, оставив артиллерию короля Якова без охраны и защиты.

Эта пушечная дуэль, состоявшаяся еще до схватки, неожиданно принесла успех англичанам и полностью деморализовала шотландцев. А когда дым рассеялся, Яков, глядя на разорванные тела своих канониров, на полуживых, изувеченных и стонущих пушкарей, ощутил ослепляющую ярость.

— Мы больше не будем это терпеть, клянусь славой дома Стюартов! — вскричал он. — Лорд Хоум и вы, Хантли, я говорил вам, что вы первые начнете атаку! Так идите же и докажите, что вы не просто придворные, но и доблестные рыцари, какие знают, что такое бой и слава! А там… О, видит Бог, там придет и наше время!

Когда Дэвид добрался до отрядов Суррея, ему по сути уже нечего было сообщать о планах шотландцев насчет обстрела. И он оказался среди вопящей, ликующей, радостной толпы ратников, которые славили покровителя Англии — святого Георгия, обнимались со своими канонирами, едва не носили тех на руках, пока грозный оклик сурового лорда адмирала, а также приказы командиров не заставили их вновь собраться у своих штандартов и ожидать распоряжений.

Дэвид подъехал к восседавшему на коне командующему. Тот странно посмотрел на него и, похоже, не узнал. Дэвид был весь в грязи, с окровавленным лицом, да еще в доспехах простого латника, хотя и на хорошей породистой лошади.

— Майсгрейв? — наконец с легким удивлением произнес Суррей. — Вам все же удалось выбраться из Форд-Касла?

После этого граф, казалось, потерял всякий интерес к рыцарю из Пограничья, сосредоточившись на том, что происходило на левом фланге, где началось сражение.

Дэвид тоже замер, наблюдая за битвой. Он слышал звуки трубы и волынок, этих громких глашатаев кровопролития и смерти, которые грянули разом, подавая сигнал к наступлению; им в ответ раздался дружный крик тысяч воинов, начавших атаку с холма. Над ощетинившейся пиками массой развевались штандарты, по расцветке которых и вздыбленным львам, вышитым на них, можно было понять, что это отряды графа Хантли и пограничного Хоума. Они двигались уверенно и спешно, посылаемые со стороны англичан стрелы почти не причиняли им вреда, и было ясно, что сейчас они сомкнутся с ожидавшими их силами ланкаширского ополчения, которым командовал младший из сыновей Суррея — Эдмунд Говард.

Грохот барабанов и рев волынок все приближался, и среди этих звуков можно было услышать боевые кличи горцев, какими воины из Хайленда подзадоривают себя перед схваткой. Не подверженные дисциплине горцы даже обогнали в беге ряды рыцарей и воинов шотландского Пограничья, первыми наскочили на защищавшихся алебардами и закрывшихся щитами англичан, рубились с ними, заставили дрогнуть и попятиться. Подоспевшие за ними воины Пограничья сдавили и начали сминать с флангов ряды ланкаширцев Говарда.

Дэвид даже привстал на стременах, всматриваясь вперед. Порой его взгляд выхватывал из общей массы то герб клана Хендерсонов, то знамя Скоттов, то штандарты дерзких Армстронгов, с которыми он еще недавно намеревался породниться. Но кто сейчас об этом думает, когда идет кровопролитное сражение?

Слышались грохот и яростные вопли, было видно, как вскидываются и опадают клинки, острия копий и лезвия алебард, как смешиваются каски и плюмажи под развевающимися знаменами. А потом подоспел и первый шилтрон пикинеров, несколько отставший из-за своего громоздкого длинного оружия, но теперь мерно напиравший, выставив вперед острия. Казалось, привычные к сражению мощным шилтроном шотландцы откинут и снесут упиравшихся англичан, однако что-то случилось, первый ряд шилтрона оказался расколотым, длинные пики стали опускаться, пока их и вовсе не стало видно. Тем не менее яростный бой продолжался, слышались крики и дикий рев, грохот и скрежет металла.

На таком расстоянии, да еще сквозь дымку невесть когда начавшейся мелкой мороси, трудно было понять, что происходит. Дэвид то и дело привставал на стременах и даже не сразу услышал, как его пару раз окликнули по имени. Но вздрогнул, когда кто-то сильно стукнул его по колену.

— Сэр Дэвид, вы тут! Мы переживали и молились за вас.

Глядя с высоты седла, Майсгрейв не сразу узнал улыбающееся курносое лицо оруженосца Эрика. Ну да, конечно, это его парни — и Тони Пустое Брюхо, и Дикон, и шустрый Роб. Он даже не стал спрашивать, как они выбрались из лагеря шотландцев и все ли выбрались, лишь отметил, что его ребята молодцы и справились с заданием. Но и сами нейуортцы понимали, что делиться впечатлениями сейчас не время. Они, как и остальные, смотрели в ту сторону, где шотландцы все сильнее теснили ряды лорда Эдмунда. Вскоре стало видно, как падают знамена в отряде младшего Говарда, как ланкаширцы отступают под натиском превосходящего противника.

Сколько это длилось? В бою времени не существует. Но Дэвид слышал, как лорд-адмирал воскликнул, обращаясь к отцу, чтобы тот позволил ему поспешить брату на помощь.

— Еще не время, — на удивление спокойным, словно замороженным голосом ответил старый граф.

Дэвид чувствовал, как сдавливает грудь. Было ясно, что отряды младшего Эдмунда обречены, людей с нашитыми на стегачи и куртки красными крестами святого Георгия становилось все меньше, хотя они продолжали биться и удерживать в низине эту по-прежнему напирающую на них, неумолимо увеличивающуюся массу шотландцев.

В какой-то миг словно из ниоткуда возник окровавленный всадник, пробился к Суррею.

— Милорд главнокомандующий, меня послал Эдмунд Говард. Он передает вам это.

В его грязных руках оказалась ладанка, какие носят на теле.

— Мой сын погиб? — спросил Суррей.

— Нет, милорд, он еще сражается, но просит о помощи.

Суррей промолчал. Но лорд-адмирал, брат Эдмунда, воскликнул:

— Отец, ради всего святого!.. Это ведь ладанка, которую Эдмунд носил с детства. И если он прислал ее, то он не просто просит помощи… Он прощается. Неужели вы не пошлете подмогу и позволите Эдмунду погибнуть?

Лицо Суррея под поднятым забралом было белее мела. Но голос прозвучал спокойно:

— Эдмунд похвалялся, что, когда настанет час сражения, он покажет, на что способен. Что ж, это его время. Пусть сражается, как должно!..

— Или погибнет? — в ярости выкрикнул лорд-адмирал.

— Или погибнет… — эхом прозвучал ответ старого графа.

Дэвид не понимал, отчего Суррей медлит. Но граф смотрел только на возвышенности Флоддена, где стояла армия Якова. Казалось то, что происходит с Эдмундом, старого вояку даже не интересовало.

Но в какой-то миг Суррей развернул коня и увидел рядом Майсгрейва.

— Сэр Дэвид, вижу, у вас хорошая лошадь. Будьте все время рядом. Вы можете мне понадобиться.

У Дэвида было свое мнение о достоинствах тонконогой рыжей кобылы, выданной ему Стэнли. После той непокорности и нервозности, которую успело проявить животное, лошадь не казалась ему такой уж надежной, но он не стал делиться своими соображениями с Сурреем. Просто ждал… а сам все смотрел туда, где под холмом уже звучал торжествующий клич шотландцев.

В этот момент на высотах Флоддена взыграли трубы, послышался бой барабанов и стало заметно, что отряды вокруг штандарта Якова Стюарта зашевелились. А потом начали ровно и неспешно сходить вниз.

— Не выдержал! — воскликнул Суррей. — Яков не выдержал! Поверил, что они побеждают, и начал атаку. Сейчас они сойдут, и тогда…

Старый полководец уже положил руку в латной перчатке на рукоять меча, но потом, словно передумав, развернулся.

— Майсгрейв! Скачите туда, — указал он через плечо. — Вы местный, сможете проехать среди этих заводей и разыскать за той рощей отряды Дакра. Вы узнаете его знамя. Передайте приказ: в атаку на Хоума и Хантли. Пусть его люди помогут моему сыну… если это еще возможно.

Рыжая кобыла, столько времени простоявшая спокойно, даже взбрыкнула, когда Дэвид стал ее разворачивать. Но он уже знал, как с ней справляться, и, терзая ее рот мундштуком удил, послал шенкелями туда, куда указал Суррей.

Заросли ив и бузины, болотистая почва, мелкая мутная морось. Дэвид направлял лошадь в просветы среди кустарников, пока не увидел впереди штандарт с алым быком. Но еще до того, как он оказался перед Хранителем границы, ему почти наперерез выскочил на своей верткой вороной лошадке Бастард Герон. Дэвид узнал его грубое лицо под поднятым забралом шлема.

— Сколько нам тут еще сопли жевать, Майсгрейв?

Дэвид едва успел сообщить, что едет с донесением, что надо спешить на помощь Эдмунду Говарду, как Бастард издал тонкий пронзительный клич, известный в Пограничье как призыв к атаке. И сразу же рядом, круша заросли и разбрызгивая воду в лужах, стали появляться верховые риверы, которые тут же понеслись за вопящим и размахивающим боевым молотом Бастардом к подножию холма, где люди Хантли и Хоума уже торжествовали победу.

И опять Дэвиду пришлось изо всех сил натягивать поводья, чтобы сдержать своенравную рыжую кобылу, порывавшуюся скакать следом за проносившимися мимо лошадьми пограничников. Лишь справившись с ней, он смог добраться с донесением к Дакру. Все же риверы, эти отчаянные головорезы, бесстрашные и бесшабашные, были слишком бедны и плохо вооружены. А Дакр располагал конницей из лучших бойцов, прекрасно вооруженных и защищенных, какие могли решить исход схватки.

Дакр действовал лишь немногим медленнее, чем бешеный Бастард со своими разбойниками, и уже через миг они слитной массой поскакали на шум боя. И Дэвид теперь не сдерживал свою горячую лошадку, позволив ей примкнуть к отрядам Дакра. Майсгрейву необязательно было возвращаться к Суррею, он был воином Пограничья и имел полное право сражаться под стягом с красным быком, принадлежащим лорду Хранителю границы.

И все же именно благодаря дерзкой поспешности Бастарда Герона Эдмунд Говард был спасен. Ибо сын главнокомандующего, оставшийся в одиночестве среди тел своих поверженных воинов, потерявший лошадь и шлем, окровавленный и пошатывающийся, продолжал сражаться, отбиваясь длинным мечом от окруживших его горцев. Наседавшие кричали, чтобы он сдавался, ибо понимали, что рыцарь в таких доспехах представляет ценную добычу и за него можно получить немалый выкуп. Но Эдмунд, похоже, решил скорее погибнуть, чем оказаться в плену и послужить наградой для тех, кто его победил. Он кружил на месте, направляя на наступавших меч, его лицо было залито кровью, глаза казались безумными…

И вдруг, словно сокол, устремившийся с неба, на обступивших Эдмунда шотландцев налетел Герон! Рывком посылая лошадь на ощетинившихся клинками горцев, он крушил их своим заостренным боевым молотом, разбивал головы вместе с касками, носился, сталкивался, окруженный смогом из кровавых брызг, сбивал и повергал. А следом за ним из туманной дымки появились бешено вопящие риверы, которые врезались в ряды шотландцев, давили их, разгоняли.

Шотландцы не успели опомниться и сгруппироваться, когда вслед за риверами, громыхая сталью, показались воины Дакра.

Конница произвела впечатление на горцев. Для них конник всегда был лучшим из воинов, поэтому, как только стальные рыцари Дакра наскочили на них, мужи из высокогорного Хайленда прибегли к своей тактике отступления, то есть бросились врассыпную.

Не все, конечно. Немало было бойцов, которые, наставив острые пики на всадников, пытались обороняться. Дэвида едва не пронзил острием один из отчаянных воинов, и он лишь в последний миг успел дернуть поводья лошади, уводя ее в сторону. Но упрямица все же взвилась на дыбы, едва не получив удар копья в брюхо, и Дэвиду с трудом удалось заставить это неспокойное животное развернуться, чтобы при падении оно не растоптало нападавшего. Проклятье, Дэвид успел заметить на щите шотландца изображение башни Маклейнов, а они были для него почти своими. Но кто о таком думает в схватке? Дэвиду было горько убивать тех, с кем он некогда жил на острове Малл. Поэтому, изо всех сил пришпоривая лошадь, он заставил ее миновать участок, где видел на щитах герб Маклейнов.

И тут же оказался в окружении диких Маккеев. Надо же! Что, этих он тоже должен щадить? Маккеи не узнали в нем того, кто еще недавно плясал с ними крока-мол у башни Бхайрак, и стали окружать всадника. Дэвиду пришлось вступить в схватку, пока брошенное кем-то копье с гулким стуком не вонзилось ему в щит, оттянув руку вниз. На него сыпались все новые удары, он едва успевал их парировать. Спасала лошадь, которая брыкалась и лягалась, на время освободив пространство вокруг рыцаря. Сейчас, в простом облачении ратника, Дэвид не воспринимался нападавшими как ценный трофей и вскоре ощутил удар такой силы по наколеннику, что нога словно онемела и стала бесчувственной. Дэвид яростно вскрикнул и изо всех сил стал бить клинком ближайшего воина, нанося удары по его плоскому шлему. Такие цилиндрические шлемы с плоским верхом уже давно никто не использовал, противник явно достал его из каких-то дедовских закромов, но свое дело он сделал, ибо Дэвид видел, что рухнувший на землю шотландец был им просто оглушен, а не убит.

Обычно, когда строй распадается, сражение превращается в ряд отдельных хаотических схваток. И пока Дэвид озирался, кружа на коне, на него напал один из пеших шотландцев, причем поразительно ловкий и быстрый, свирепо орудовавший длинным шестом.

Дэвид не сразу сообразил, что этот шест в руках противника — не что иное, как пятиярдовая[70] пика на швейцарский манер, какими рассчитывал сокрушить англичан король Яков. Но за время боя с нее срубили длинное стальное острие, и теперь это был обычный шест, который тем не менее в руках опытного бойца тоже оказался опасным оружием. И когда пеший противник с размаху ударил им Дэвида по голове, в глазах у него потемнело, ремешок натянулся, впившись в горло, и разорвался, а каска отлетела в сторону. Дэвиду пришлось пригнуться, когда шест снова пронесся над ним. Но при наклоне он все же успел задеть противника по глазам, ослепив его. Тот взвыл, но Дэвид проехал вперед и уже не оборачивался.

Однако теперь, когда голова Дэвида была обнажена, его узнали.

— Хат! — услышал он чей-то голос слева от себя. — О, это ты, предатель Хат! Сражайся со мной, негодяй, и умри!

Кричали на гэльском. Обернувшись, Дэвид увидел, что на него движется пеший рыцарь в вороненых доспехах. Его лицо было скрыто за решетчатым забралом, в руках был шипастый кистень, которым умели владеть далеко не все горцы. Но этот явно был мастером боя, и, когда сильный удар пришелся Дэвиду в бок, да так, что острые шипы пробили кольчугу и вонзились в плоть, а потом последовал рывок, он закричал.

Дэвид даже не помнил, где и когда потерял свой щит, поэтому, не имея возможности защитить себя от ударов, просто послал свою лошадь на рыцаря и сбил его.

Подняться после такого падения в доспехах не всякий может, но этот встал быстро и, все еще удерживая кистень, развернулся, высматривая Майсгрейва.

— Иан Райвак, я здесь! — позвал его Дэвид.

Он сразу узнал неудачливого жениха Мойры по его вороненым доспехам, какие видел на нем еще раньше, узнал и эту яростную манеру сражаться кистенем с тяжелыми шарами. И все же это не спасло Райвака, когда Дэвид, согнувшись, на ходу с силой вонзил свой меч в щель его забрала. Когда он выдернул клинок, из решетки забрала ударила темная струя крови.

Сзади послышался рев. Огромный Норман, телохранитель Райвака, летел на Майсгрейва с занесенным клеймором. Дэвид, чувствуя спиной движение, понимал, что не успевает развернуться. Но внезапно сзади раздался звон, потом яростный крик, и Дэвид увидел, как телохранитель Райвака кубарем покатился по земле. Он был еще жив, пытался встать, потом упал.

Дэвид взглянул на своего спасителя. Мимо проехал на косматой крепкой лошади рыцарь Пограничья. В латах и закрытом шлеме его в первый миг было не распознать. При этом он отсалютовал мечом Майсгрейву и поскакал прочь. Дэвид лишь шумно выдохнул, узнав изображение на щите спасителя — сжатую в кулак мускулистую руку. Армстронг! Воин из приграничного клана, в котором скоро должна стать госпожой юная дочь Майсгрейва.

И он должен сражаться с ними? С теми, с кем воевал и водил дружбу? Дэвид чертыхнулся и понял, что с него достаточно.

Оказалось, что он был не единственным, кто решил выйти из сражения. С обеих сторон — и в отрядах Хоума, и в войске Дакра — были воины из англо-шотландского Пограничья, которые нередко враждовали и грабили друг друга, однако имели тесные связи и не сильно горели желанием убивать друг друга в регулярном сражении. Кажется, это понял и Дакр, приказав трубить отбой. Он выполнил свою задачу, спас сына командующего и теперь отводил войска. Так же поступил и Хоум — он стал созывать людей под свои штандарты. Граф Хантли пытался продолжить битву, однако его горцы, отчаянные и сильные в наскоке, но не приученные к долгой схватке и недисциплинированные, больше не желали повиноваться приказам. Можно было видеть, как они уже сейчас собирают брошенное оружие, складывают в колчаны подобранные стрелы, а кое-кто начал обирать тела павших рыцарей, стаскивая с них сапоги и стальные латы.

Дэвид откинул волосы с лица и огляделся. Он не заметил, когда усилился дождь. Воины расходились под монотонный стук капель в странной тишине, а звуки сражения летели откуда-то со стороны, и эти крики, непрерывный гул и звон металла казались такими далекими…

Горячая лошадь Дэвида теперь шла покорно и даже понуро. Он двинулся в ту сторону, куда удалялось большинство людей лорда Дакра. Мимо проскакал неугомонный Бастард. Он сдержал коня только возле штандарта с красным быком, вокруг которого группировались люди Хранителя границы.

— Милорд, как лихо мы их потеснили! Что теперь?

Его живость и неуемность раздражали Дакра. Не ответив Герону, лорд повернулся к Дэвиду:

— Майсгрейв, я вижу, вы ранены.

Дэвид провел рукой по лбу, только теперь заметив, что бровь его рассечена и глаз заливает кровью. А еще саднило в боку, по которому пришелся удар кистеня. И все же он улыбнулся Дакру:

— Пустяки, милорд. Я в порядке.

— Но вы потеряли шлем, и ради вашего же блага не стоит больше ввязываться в сражение. Поэтому попрошу вас проводить лорда Эдмунда Говарда к его отцу.

Дэвид видел, как забрызганный кровью Эдмунд, в посеченных латах и тоже лишившийся шлема, тяжело взобрался на коня. Сейчас он вовсе не напоминал того кудрявого щеголя, который с невозмутимым видом подпиливал ногти на совете главнокомандующего в Ньюкаслском замке. Тогда Эдмунд пообещал, что проявит себя в сражении. Что же, он продержался ровно столько, чтобы притянуть к себе значительные силы шотландцев и не пасть в бою. Но его отряды были полностью уничтожены, и теперь ему следовало покинуть сражение.

Весь путь до ставки графа Суррея Эдмунд проехал в полном молчании. Только когда впереди сквозь струи дождя показался багряный штандарт с крестом святого Кутберта, он заставил себя выпрямиться в седле — не желал показать отцу, как тяжело ему пришлось в битве.

Граф Суррей взглянул на сына и ничего не сказал. Он выслушал доклад Майсгрейва о том, что конница Дакра уравняла ситуацию на левом фланге, что Хантли и Хоум отвели свои силы и, похоже, вряд ли сегодня вновь примут участие в битве. По бескровным губам старика проскользнула легкая улыбка, но потом он вновь стал серьезен. Сидел в своих тяжелых доспехах в седле, не сводя взора с битвы, проистекавшей прямо перед ним. Там шло жестокое сражение. Цвет шотландского рыцарства во главе с Яковом Стюартом сшибся в болотистой низине с отрядами из Йоркшира, которые сдерживали напор ощетинившихся пиками шилтронов и отражали их натиск, не сходя с места ни на пядь.

Короля Якова подвела самонадеянность. Он лично повел в атаку войска своих блестящих, закованных в сталь пеших рыцарей, отряды графов Кроуфорда и Монтроза последовали с монархом, однако передвижение тяжелой рыцарской пехоты по скользкому, неровному склону вышло чересчур неспешным. Англичане посылали в их сторону стрелы и метали дротики, но прекрасно защищенные латами рыцари Якова, прикрывшись щитами, несли небольшой урон и продолжали наступать. Однако чем ниже они спускались, тем сильнее увязали в болотистой почве, разбредаясь и теряя свое преимущество в численности. В итоге атакующие шотландцы утратили силу наступательного момента и нарушили строй. Англичане, напротив, встретили шотландцев в отличном строю.

Когда Дэвид прибыл к Суррею, под Флодденским холмом среди раскисшей земли и заводей разлившегося ручья было настоящее столпотворение, давка и резня. Шотландцы сражались отчаянно, даже пораженные несколькими стрелами и дротиками, они не желали падать и продолжали бой. Однако и англичане не уступали им в мужестве, ругаясь или выплевывая сквозь зубы обрывки молитв, они разили каждого, кто оказывался поблизости на длину английского оружия — алебард, копий, мечей. Никто не знал, где в этой гуще король Яков, но в таком яростном сражении это сейчас никого не интересовало.

А что же знаменитые пики, какие должны были сдерживать англичан? Ведь они, как изящно выразился в преддверии боя Яков Шотландский, должны были протыкать их, «как куропаток вертел».

Все оказалось весьма прозаично. На склоне и неровной местности длинная пика больше мешала, чем помогала построенным в шилтроны воинам Якова. Сказалось и отсутствие опыта во владении таким длинным древком. Пики склонялись под собственной тяжестью при ходьбе шотландцев среди кочек и ям, нередко упирались остриями в землю, выпадали из рук, в то время как англичане своими алебардами ловко срубали их острые наконечники, а дальше уже шли в ход мечи и тесаки, которыми они без труда доставали шотландцев, удерживающих длинные шесты. В итоге те стали бросать бесполезные пики и брались за мечи, но их легко разили острые лезвия алебард. Так англичане методично вырезали одну шеренгу шотландцев за другой.

И все же шотландцы сражались отчаянно. В этом жестко сжатом кулаке схватки то и дело слышались их яростные крики и звериный рык, когда, кроша доспехи, оружие вспарывало внутренности, отрубало руки и ноги. Грохот раскалываемых лат, лязг сшибавшейся стали, вопли и стоны разносились далеко по округе, но столкновение продолжалось, никто не уступал, все смешалось под струями дождя в жестокой давке, когда в любую щель проникало выискивающее противника разящее железо.

Оставаясь подле Суррея, Дэвид расширенными глазами смотрел на эту ощетинившуюся остриями давку. Он видел груды тел в доспехах, по которым топтались сражавшиеся, видел разинутые рты и обезумевшие глаза под стальными касками. Ужаснее всего были мертвецы, которые оказались зажатыми между сражавшимися и висели среди живых с остекленевшими глазами и застывшими лицами. Они словно оставались в строю даже после того, как их души уже отлетели.

И тут он услышал рядом голос командующего:

— Кто мне подскажет, что там за огни на склоне?

Огни? Дэвид сквозь струи дождя посмотрел на вершину холма, где действительно мигало множество огненных язычков, какие бывают от цепочек зажженных факелов. Зачем их зажгли под таким ливнем?

И вдруг он понял.

— Милорд Суррей, это горцы графа Аргайла. Их там немало — Синклеры, Маккензи, Россы. Похоже, они готовятся к атаке.

— Вы не шутите?

С какой стати Дэвиду было шутить? Аргайл оставался в резерве, и если его воины из западного Хайленда жгут факелы, значит, под звуки волынок произносят клятвы. Скоро они пойдут в наступление, чтобы помочь увязшим в болотистой низине рыцарям короля и усилить натиск на англичан.

Суррей, поняв это, воскликнул:

— Нам ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Аргайл вмешался в сражение! Я вижу, как приближаются силы Босуэлла, узнаю его знамена. Нашим сейчас придется особенно трудно. Но если на подмогу придут и горцы Аргайла… Их там столько… И я опасаюсь, что наши парни не выдержат и побегут… А шотландцы докончат начатое, и нам больше не видать побед!..

Суррей говорил это неожиданно громким, нервным голосом. Похоже, впервые с начала сражения невозмутимость командующего оставила его. Волнуясь, он стал озираться.

Дэвид невольно подался вперед.

— Милорд, отряды Аргайла расположены как раз напротив места, где в резерве давно ожидает приказа Стэнли. Позвольте ему вступить в сражение. Его чеширцы смогут сдержать горцев.

Суррей какое-то время смотрел на него, а потом даже улыбнулся.

— Хорошая мысль, Майсгрейв! Хватит этому хвастуну Стэнли отсиживаться в кустах. Ибо, клянусь Владычицей Небесной, его время пришло! Сэр Дэвид, голубчик, я вижу, что вы ранены. Но если вы поспешите, Стэнли сможет сдержать этого кабана Аргайла![71]

Он еще что-то говорил, но Дэвид уже пришпорил лошадь.

Эдвард Стэнли и сам заметил движение на правом фланге, как раз напротив его отрядов. И появление Майсгрейва лишь подтолкнуло его к тому, что он, похоже, собирался сделать. Только Дэвид был удивлен тем, что Стэнли сначала отдал приказ дать залп своим лучникам. И это под таким ливнем? Но чеширские стрелки Стэнли не зря прятали свои тетивы от дождя, поэтому смогли натянуть их на луки в считанные минуты и дать пару сильных залпов, пока жилы тетивы не растянулись от влаги. Этого оказалось достаточно, чтобы заставить уже начавших спуск горцев отступить — сильные потоки стрел буквально выкосили их первые ряды. А потом Стэнли приказал своим людям идти в атаку.

И из тысячи глоток вырвался крик:

— В бой, Стэнли! С нами святой Георгий!

Склон холма в этом месте был особенно крут, земля стала скользкой от дождя, и взобраться на него какое-то время не удавалось, пока Дэвид не стал кричать, что надо разуться. Местные жители нередко так поступали, когда приходилось вступать в схватку, проходившую на крутых, размокших склонах Чевиотских гор. Сейчас это тоже помогло. Солдаты Стэнли, как и сам их предводитель, скинув сапоги и башмаки, карабкались по откосу, держа оружие наперевес, чтобы тут же парировать удары горцев Аргайла. Идти с в атаку снизу было невероятно трудно, но они шли, упорно продвигаясь вперед. Лорд Стэнли, в доспехах и босой, словно безумный рвался вперед и рубил каждого, кого доставал его меч.

Дэвид уже не помнил, что заставило его вдруг примкнуть к этому яростному броску. Он забыл о боли в боку, не думал, что голова его не защищена, не замечал заливавшей глаз крови и струй дождя. Он сражался, когда на него с яростным криком набегали голоногие горцы, часто державшие по топору в каждой руке и дико завывавшие. «Детей пугать такими!» — злился Майсгрейв, уходя от пролетавшего по дуге массивного лезвия и успевая полоснуть противника вдоль туловища еще до того, как тот замахнулся другим топором. Рядом сражались люди Стэнли, где-то кричал и ругался сам командир. Горцев было превеликое множество, но их пледы и старые кольчуги не спасали от английской стали, и вскоре весь восточный склон Флодденского холма был усеян трупами.

Зато доспехи были на лэрдах и вождях хайлендцев, и Дэвид видел, как двое из облаченных в латы вождей, стоя спина к спине, отражают атаки многочисленных чеширцев. Вскоре на них вышел сам Стэнли, сильно задел мечом одного из вождей и наверняка добил бы, если бы не был оттеснен от предводителей толпой дико завывавших, почти голых клансменов. Дэвид кинулся ему на выручку, помог отбиться. В какой-то момент передышки он даже заметил, как один из отбивавшихся от Стэнли вождей уводит своего раненого товарища, обессиленно навалившегося на него. Их отход прикрывали верные клансмены, они щетинились копьями и выкрикивали свой воинственный клич: «Высокая гора! Высокая гора!»

Да это же Маккензи! Дэвид опять отыскал взглядом уходивших вождей. Он был готов поклясться, что более крупный из них сам Гектор Рой Маккензи, а тот, которого он поддерживал, его племянник — Джон из Киллина. Соперники и даже враги за власть в клане, они нынче сражались плечом к плечу, и вот теперь дядя тащил на себе раненого Джона.

Но уходили не только они. Произошло то, что обычно применяют в своей тактике горцы: после стремительной и яростной атаки они отступили, как только поняли, что враг им не по зубам. Вместе с Маккензи бежали Синклеры, Россы, Сазерленды. Было слышно, как француз Ла Мотт заклинал их остановиться и продолжить бой, как гремел грозный граф Аргайл, призывая хайлендцев вернуться и сражаться за короля… Но тут на графа налетел кто-то из людей Стэнли, и хотя тот был защищен доспехами, удар направленного в него копья был так силен, что, скользнув по панцирю, острие попало Аргайлу в подмышку и, прорвав звенья кольчуги, пробило его насквозь. Аргайл, пронзенный выпавшим из рук англичанина копьем, осел на землю и несколько мгновений оставался коленопреклоненным и недвижимым, пока не рухнул на груду лежавших вокруг тел.

В пылу боя никто не заметил, что стало смеркаться. Но снизу, там, где шла битва, еще слышался шум, и Стэнли, босой, окровавленный, со срезанным с гребня шлема плюмажем, уже размахивал клинком и созывал своих людей, приказывая начать спуск и ударить с холма в спину шотландцам.

Их помощь оказалась кстати. Ибо до этого пришедший на помощь королю сильный резерв Босуэлла удвоил мощь натиска, и ряды англичан дрогнули и отступили. Однако когда вместо ожидаемой подмоги горцев Аргайла на шотландцев с холма налетели окрыленные только что одержанной победой люди Стэнли, воинам Босуэлла стало не до ликования. В итоге шотландцы оказались окружены, они встали кольцом, выставив перед собой копья, и дрались не на жизнь, а на смерть. Но постепенно они разъединились и продолжали отбиваться поодиночке, понимая, что им ничего не остается, как дорого продать свою жизнь, оказывая врагу сопротивление до последнего дыхания.

Повсюду громоздились тела погибших и раненых; живые топтались по павшим воинам, и было слышно, как кто-то молил о пощаде, однако пощады не было. Лорд-адмирал Томас Говард подзадоривал своих воинов, приказывая никого не брать в плен, и рубка была ужасной.

Дэвид не помнил, когда выбрался из боя. Просто рука уже не держала меч, только что бурлившая в жилах кровь словно остыла, а тело казалось заледеневшим, малоподвижным. Вконец обессилевший, он сел на раскисшую от дождя и крови землю и с трудом перевел дыхание.

В голове вертелась неясная мысль, что недавно он убил кого-то значимого. Кого? Поверх нагрудника лежавшего рядом поверженного врага он различил лиловую пелерину с крестами. Мальчишка Александр Стюарт. Надо же, он зарубил юного епископа, бастарда короля Якова. Дэвид не думал об этом, когда их мечи скрестились и противник пытался достать его острием, но сейчас ему вдруг стало противно. Он никому не скажет, что сразил этого юношу. Ему было мерзко от мысли, скольких он сегодня убил. И еще саднило в боку, а плечо, казалось, раскалывалось от невыносимой нагрузки…

По-прежнему шел дождь, но уже не проливной и не такой шумный. Бой понемногу стихал. Земля вокруг превратилась в кровавое месиво, отовсюду доносились стоны раненых. Уцелевшие в сече расходились, уже не вынимая оружия. Там и сям валялись развернутые знамена, полотнища которых пропитались кровью. Неподалеку от Дэвида лежал желтый с черными раковинами стяг Монтроза, а чуть дальше — косо поникшее на древке алое полотнище Босуэлла. И тела облаченных в доспехи рыцарей. Цвет рыцарства Шотландии, лучшие из лучших лежали в грязи под Флодденским холмом.

Порой Дэвид замечал кого-то из проходивших мимо воинов — своих ли, чужих? — но сейчас его это уже не интересовало. Некоторые из павших вдруг поднимались и пробовали идти, но, поскальзываясь в лужах собственной крови, вновь падали. Трава на склоне, еще утром такая яркая и густая, была вытоптана и превратилась в липкую грязь, в которой лежали тела, часто изуродованные до неузнаваемости: размозженные головы, расплющенные лица, располосованные до ушей рты. Дэвиду не хотелось на них смотреть, но он смотрел. Он понимал, что они победили, но как же горек был привкус этой победы…

Победившие англичане бродили по полю — поодиночке, парами или небольшими группами, со своими командирами или просто со случайным товарищем по битве. В сумерках они поздравляли друг друга, кто-то уже принялся праздновать победу, хотя смех звучал как-то странно, неестественно и вымученно.

Нашлось немало таких, кто добивал раненых. Среди разбросанных тел бродили солдаты, в руках которых были длинные кинжалы, и они шли на любой крик или стон, на любое шевеление, обрывая последние звуки несчастных резкими ударами.

Неподалеку от Дэвида один забрызганный кровью солдат с алым крестом святого Георгия несколькими быстрыми ударами добил пытавшегося привстать рыцаря. Снял с его головы шлем и с довольным видом рассматривал. Но, почувствовав взгляд Майсгрейва, насторожился. Однако Дэвид сидел спокойно, и солдат даже пояснил:

— Лекаря им все равно сейчас не найти, а те, что есть, занялись нашими. А этот… Только зря будет страдать, пока душа не отлетит. Что же, Бог свидетель, не мы пришли на их землю. На что они рассчитывали?

Они рассчитывали победить, были уверены в своей победе, а теперь лежали поверженные…

Дэвид решил, что с него довольно, и поднялся. На вершине холма, где теперь хозяйничали англичане, он заметил свет и пошел в ту сторону. Ему еще надо было разыскать своих парней. Крест честной, где его нейуортцы? Кто уцелел?

Но оказалось, что англичан в сражении пало на удивление мало. Об этом Дэвиду сообщил Эдвард Стэнли, которого он встретил среди горевших огней, там, где уже разливали вино и делились доставшимися из шотландского обоза продуктами.

Дэвид думал, что после того, что ему довелось увидеть на поле боя, он и куска не сможет проглотить. Но вот Стэнли протянул ему мех с вином, а потом кусок вяленой колбасы, и Дэвид впился в нее зубами с неожиданным аппетитом.

Стэнли, наблюдая, как он жует, засмеялся:

— А ведь славная вышла битва, клянусь спасением души!

Он был все еще босой, в помятых доспехах, слегка захмелевший, но просто сиял, рассказывая, что когда уже в сумерках командиры стали созывать своих солдат и отряды сошлись, то оказалось, что многие уцелели.

— Мне тоже надо разыскать моих людей, — вытирая губы тыльной стороной ладони, заметил Дэвид.

— Ваших из Нейуорта? Они там, — махнул Стэнли рукой в сторону, — пируют с моими чеширцами. Человек двенадцать, кажется.

Значит, и в его отряде есть потери. Кого-то он недосчитается.

Но тут Стэнли огорошил его известием, что король Яков убит.

— Стюарт пал еще при первом столкновении. Кто-то из наших славно рубанул его алебардой — вся ключица рассечена вместе с латным воротом. Суррей уже послал известие об этом в Олнвик нашей королеве.

«А кто сообщит об этом шотландской Маргарите?» — с неожиданной грустью подумал Дэвид.

А Стэнли уже перечислял имена знатных сподвижников Якова, погибших в битве: зарублен Босуэлл, убит Аргайл, сражен Монтроз, пал Леннокс, пронзен пиками Синклер, заколот бастард короля Александр Стюарт, снесли голову Кроуфорду. По сути, Шотландия лишилась почти всех своих знатных лордов. А вот французов Ла Мотта и д’Асси зарубили сами отступающие шотландцы. Выместили на несчастных лягушатниках досаду от поражения в войне, в которую Шотландия была втянута с подачи французского короля. Да и не простили французам эту нелепую затею с длинными пиками, которая настолько себя не оправдала.

— А граф Хантли, начавший сражение первым, уцелел, — продолжал рассказывать Стэнли. — После сражения с Дакром он увел остатки своих разбитых отрядов. Так же поступил и наш любезный Хоум, тем самым сохранив часть войска. Кстати, последний даже имел наглость прислать поверенного, желавшего забрать эти дьявольские пушки. Ну да старик Суррей послал его к черту!

Стэнли хохотнул, но увидел мрачное лицо Дэвида и похлопал его по плечу:

— Выше голову, сэр. Мы разбили этих ублюдков. Хвала Господу, мы разбили их! И что бы вы ни ощущали сейчас, сегодня был прекрасный день.

Дэвид, поморщившись от боли в боку, снова потянулся за мехом с вином. Откинув голову, он пустил в рот сладкую струю. В голове сразу зашумело, а в груди разлилось тепло. И, возвращая мех, он блаженно улыбнулся:

— Воистину, милорд, сегодня был замечательный день. Этим утром я женился, остался жив под градом чугунных ядер, получил от вас прекрасную лошадь, уцелел в бою, а главное — мы защитили свою страну. Аллилуйя!

Стэнли что-то хотел сказать, но замер на миг, а потом громко рассмеялся.

— Тогда, клянусь истинным Богом, для вас этот день особенно замечательный!

Дэвид, все еще улыбаясь, шагнул в сторону. Он уходил. Он слишком устал от крови и смертей и сейчас почти с наслаждением вспоминал болотистые заводи и каменный алтарь, на котором куском сырой глины был закреплен простенький крест из ветвей. Это был славный миг — их скорое и непрезентабельное венчание с Мойрой. Теперь именно это воспоминание давало ему силы и успокаивало душу. А еще Дэвид знал, что его ждут и о нем молятся. Здесь же он закончил свои дела и может уехать. Ибо ничего ему сейчас так сильно не хотелось, как поскорее обнять свою любимую…

Эпилог

И снова было лето, снова наступил август, и пустоши Чевиотских склонов покрылись лиловым ковром цветущего вереска. При ясной погоде под бледно-голубым, как яйца скворцов, небом, в легкой дымке, за которой уходили вдаль волны горных хребтов, это было так красиво!

Леди Мойра Майсгрейв сидела среди вереска, обхватив колени руками и позволяя ветру играть отросшими светлыми волосами. Она любовалась открывшейся картиной и вдыхала воздух Пограничного края, понимая, что эта неспокойная земля между Англией и Шотландией обладает своей особой душой. Которая стала и ее душой. Ибо дикарка Мойра прижилась тут и даже перестала тосковать по морю, которого не видела уже много месяцев.

Да, она полюбила этот суровый край, край ветров, набегов и настоящей преданности, как полюбила и суровых людей, среди которых жила в замке на скале. Ей по сердцу пришлись посиделки у горящего камина в старом зале, когда все вокруг отрезано от остального мира снегами, а позже, после того как со склонов исчезал слизанный весной снег, Мойра, будучи истинной хозяйкой, следила, как отворяют загоны и отощавший скот разбредается по пастбищам, сопровождаемый вооруженными отрядами. О, без оружия тут было опасно, но Мойра прибыла из краев, где угон скота был обычным делом, и ее ничего не смущало. Порой молодая женщина думала, что, даже прожив несколько лет в клане Маккензи, она не стала там настолько своей, как нынче в Гнезде Орла. Возможно, это объяснялось тем, что тут она была всеми уважаемой леди Майсгрейв, а там — любовницей старого вождя. И все-таки главное заключалось не в законности ее нынешнего положения, а в том, что здесь Мойра познала, что такое настоящее счастье. Она любила и была любима, она чувствовала уважение и приязнь окружающих ее людей и отвечала им тем же. Когда-то давно отец Годвин сказал ей: «Жить со спокойной душой — это так много». О, теперь Мойра его понимала!

Тихо засмеявшись от столь хороших мыслей, молодая женщина сладко потянулась. На эти пустоши она отправилась в простом платье — крашенное в темно-синий цвет сукно, никаких пышных юбок на каркасе и подбитых мехом широких рукавов. О, безусловно, она, как и ранее, любила наряжаться и слыла в округе известной щеголихой, но кто же будет гулять по вереску в подобном наряде? Мойра даже не водрузила на голову богатый гейбл знатной дамы, позволив волосам свободно ниспадать на плечи, как было принято у жен горцев далекого шотландского Хайленда. Однако Мойра и была наполовину шотландкой. И наполовину англичанкой. Но если, оставшись жить в Пограничье, она поддерживала отношения с английской родней, то с шотландскими Керрами так и не наладила связь, даже став женой Дэвида Майсгрейва. К тому же Керры, как и большинство шотландских родов, потерявшие немало людей в сражении при Флоддене, закрылись в своих башнях и неохотно общались с южными соседями.

После той великой битвы по всей Шотландии прокатилась волна горестного стона и плача. Шотландцы были сражены вестью, что с поля боя не вернулся король Яков IV, а вместе с ним двенадцать знатных графов, четырнадцать великих лордов парламента, более полутора сотни рыцарей и несколько высших священнослужителей, а также немало семейных глав и вождей кланов. Но пострадали не только дворяне — во время битвы при Флоддене пали представители разных слоев населения Шотландского королевства, а из горцев уцелели лишь те, кто смог убежать с поля боя. Более двенадцати тысяч отважных воинов потеряла шотландская земля, и не было семьи, где бы не рыдали по погибшим.

При этом в войске Суррея во время сражения при Флоддене погибло менее двух тысяч. Просто удивительно, что все обошлось столь малой кровью, и англичане уверяли, что это потому, что их воинство сумело сохранить свою главную святыню — знамя с крестом святого Кутберта. Английская армия сберегла силы, поэтому бежавшие без оглядки до самого Эдинбурга уцелевшие шотландцы, доставившие горькое известие о поражении, дали понять, что граф Суррей вполне может двинуться на север и завоевать обескровленное королевство. Это вызвало настоящую панику, и только со временем, когда стало ясно, что старый командующий не поведет войска через границу, а сражение при Флоддене было оборонительным, дабы защитить свою страну, в Шотландии перевели дыхание. Стало известно, что регентша Англии Катерина Арагонская не хочет воевать с другой регентшей, сестрой своего мужа Маргаритой Тюдор, и готова предложить ей мир.

Но именно тогда стали просачиваться слухи, что Яков Стюарт не погиб при Флоддене. Говорили, будто кто-то видел, как король покинул поле боя, но, обескураженный полным разгромом, снял с себя все королевские полномочия и отправился замаливать грехи в далекую Палестину, решив стать монахом. О, шотландцам так хотелось, чтобы это было правдой!.. И они не желали верить тому, что говорили англичане: дескать, лорд Дакр лично обнаружил павшего короля среди трупов, почтительно доставил его в город Бервик на Твиде, где несколько знавших монарха людей опознали его тело. Позже сообщалось, что труп Якова был заключен в свинцовую оболочку и отправлен сначала в Лондон, а затем в монастырь Шин в городе Ричмонде. Шотландцы не желали в это верить. «Зачем южанам хоронить Якова у себя? — рассуждали они. — Эти англы скорее вернули бы мертвого монарха его законной супруге Маргарите, английской принцессе. И если этого не произошло, то Яков все же спасся». И опять стали распространяться слухи о том, что Стюарт уехал в Святую землю, где продолжает замаливать грехи и просить за свою милую Шотландию. Сами шотландцы простили Якова, простили его неудачную авантюру с нападением на соседей и его бесталанное командование, обернувшееся бедой для целого государства.

Наступившая зима для обоих королевств прошла спокойно. И лишь весной вновь начались набеги на границе. Чтобы сдерживать северян, было решено восстановить разрушенные при набеге крепости, на что из казны выделили крупные суммы. Одним из первых замков, где началось строительство, был Форд-Касл. Майсгрейв с супругой ездили навестить Геронов, и, несмотря на то что Дэвид выделил достаточно серебра для восстановления замковой часовни, их там встретили не очень приветливо. Дело в том, что освобожденный из заключения Уильям Герон и его вернувшаяся из Йорка жена не могли простить Мойре того, что она выдавала себя за Элизабет Герон и теперь все в округе обсуждали ее любовную интрижку с шотландским королем. Однако то, что благодаря чарам хозяйки Форда шотландцы задержались с выступлением, позволив английской армии собраться и подготовиться к бою, было оценено по достоинству, и Героны были облагодетельствованы значительной суммой, а сама Элизабет получила лично от Суррея в дар роскошное ожерелье. Так что в итоге Героны помирились с Майсгрейвами, на чем особенно настаивала старая леди Ависия, которая умерла вскоре после Рождества, оплаканная родней. Оданель Герон вернулся в свое аббатство в Ньюкасле. Правда, перед отъездом, в конце февраля, он успел побывать в Нейуорте, став крестным отцом сына Мойры и Дэвида, маленького Филиппа Майсгрейва.

Едва леди Майсгрейв подумала о сыне, как все ее воспоминания о былых событиях отошли на второй план. Все это уже в прошлом, а ее дитя, ее маленький Филипп спал тут, возле нее, на разостланном среди вереска войлоке. Мойра с любовью склонилась над своим малышом. Он был такой славный в свои полгода, такие крепенькие у него были ручки и ножки, такой милый светлый пушок покрывал голову! Пока Мойра носила его в себе, она не особенно задумывалась о своем материнстве. Сначала ее занимали другие события и проблемы, потом она вся была поглощена любовью к Дэвиду, да и беременность не очень донимала ее. Она чувствовала себя прекрасно до последних дней, а вот роды прошли тяжело. Их с Дэвидом ребенок родился крупным, но Мойра справилась и подарила мужу чудесного крепкого сына.

Какие прекрасные слова — муж, сын. Мойра посмотрела вдаль, туда, где в голубоватой дымке волнистой грядой виднелись лесистые Чевиотские горы. Она смотрела на север, откуда некогда приехала, и вспоминала мать. Когда-то давно на Оркнеях, словно в другой жизни, суровая Нора предостерегала ее от любви, от бремени деторождения, от доверия людям. Как же она ошибалась!

— Я буду молиться о твоей душе, матушка, — прошептала Мойра.

Однако думать о печальном ей не хотелось. Тем более что ребенок проснулся и захныкал.

И тут же рядом оказалась Дженни.

— Наш маленький лорд проснулся и желает кушать!..

Из горничной Дженни получилась прекрасная кормилица. Свою дочь она родила всего на пару недель раньше появления на свет Филиппа Майсгрейва, молока у нее было вдосталь, и Мойре пришлось отдать ребенка на кормление, ибо, как ей объяснили, даме ее положения не полагается самой кормить дитя. Вот и сейчас Дженни устроилась под кустом вереска, приложив к своей пышной груди обоих детей — свою малышку и маленького лорда.

Мойра почти ревниво смотрела, как ест ее сын, хотя и старалась унять это чувство. Вот сейчас ее мальчик насытится, она примет его из рук кормилицы и будет обнимать, сколько пожелает. Она будет бродить с ним по вересковым склонам, пока светит солнце и пока строгий охранник Эрик позволит им наслаждаться этим ясным днем на пустошах.

Но сам Эрик, похоже, готов был увести женщин в замок уже сейчас.

— Миледи, что-то сегодня слишком все благостно. Меня это даже тревожит. И я бы советовал прямо сейчас вернуться в замок. Кто знает, кому придет охота вновь поозорничать на холмах, — говорил он, озираясь.

Мойра чуть улыбнулась и переглянулась с Дженни. Эрик, ранее состоявший оруженосцем при сэре Дэвиде, в последнее время был повышен в звании до капитана охранников Нейуорта. В его обязанности входило оберегать госпожу и юного наследника, но леди Майсгрейв, обычно такая рассудительная и достойная дама, порой вдруг начинала отдавать странные приказания. Так, она полюбила подолгу гулять среди цветущего вереска, причем обязательно с сыном. А с ребенком приходилось брать и кормилицу с ее малышкой. И Эрик, вместо того чтобы оставаться в Гнезде Орла и выполнять свои непосредственные обязанности, брал охрану и оберегал обеих женщин и детей в этих глухих местах.

— Миледи, вы слышали, что я сказал? Нам следует собираться.

— Повременим еще немного, мой славный Эрик. Наш верный Оливер Симмел, несмотря на его почтенные годы, справится с заботами в замке. К тому же это позволит ему вновь ощутить себя сильным и значимым после того, как мой супруг позволил ему жить в Нейуорте в качестве члена семьи. Мне кажется, Эрик, что старый Оливер порой скучает по своим обязанностям, и мы дадим ему возможность вновь ощутить себя все таким же занятым во время нашего отсутствия.

Ох, эта хозяйка! Эрик выразительно поглядывал на жену, надеясь, что она повлияет на леди Мойру. Но Дженни лишь улыбалась. Как же беспечны эти женщины! А вот ему стоит опасаться…

Впрочем, Эрик понимал, что опасность ныне куда меньше, чем еще год назад. Шотландцы только начали оправляться от поражения и, несмотря на все разговоры о возможном чудесном спасении при Флоддене короля Якова, короновали его маленького сына Якова V. При малютке короле был регентский совет, во главе которого стояла королева Маргарита и те из влиятельных лордов, что уцелели после битвы. Среди них был и лорд Хоум, которого, между прочим, едва не обвинили в поражении шотландской армии. Люди поговаривали, что если бы он и граф Хантли не отвели свои отряды, когда сражение еще продолжалось, то исход боя мог бы быть иным. Лорд Хоум умело опровергал подобные заявления, говорил, что только благодаря тому, что он увел свои отряды, в Шотландии остались какие-то силы, способные защитить государыню и ее сына. В итоге он был назначен лейтенантом военных сил Шотландии, и хотя его мнение не сильно влияло на решения совета, все же смог отбить наскок горцев, которые этой весной после голодной зимы решили поправить свои дела и напали на южные земли королевства.

Кошачий Колокольчик, могучий Ангус, так твердо выступавший против войны с англичанами, тоже вошел в регентский совет, но недолго пробыл в нем и вскоре уехал в свой уединенный замок Уайтхорн. Старый лорд был слишком потрясен горем, когда узнал, что оба его сына и больше двухсот воинов из клана Дугласов остались лежать бездыханными на поле Флоддена. Так что не прошло и двух месяцев после страшного поражения, как он тихо умер. Все его огромное наследство перешло внуку, красивому девятнадцатилетнему Арчибальду Дугласу, ставшему новым графом Ангусом.

А вот Маргарита Шотландская, которая поначалу убивалась по супругу, довольно скоро утешилась. Она получила власть, стояла во главе регентского совета и уверяла всех, что только ее родство с Тюдорами оградило Шотландию от вторжения. В апреле она родила второго сына, названного Александром. Но королева уделяла малютке мало внимания. А месяц назад пришло неожиданное известие: Маргарита вступила в брак с юным красавчиком Арчибальдом, новым графом Ангусом.

Так что шотландцам ныне было не до набегов. И все же осторожный Эрик не сводил глаз с далеких Чевиотских холмов. Это власть имущие решают, жить им в мире или начинать войны, а здесь, в Пограничье, война идет из года в год, и все короли и королевы давно смирились с этим. Поэтому он почти властно приказал госпоже начинать собираться. Они должны вернуться в Гнездо Орла до того, как начнет смеркаться!

Слышала ли его леди? Держа на руках улыбающегося и играющего ее блестящей цепочкой сына, она смотрела на юг, туда, где за расположенной в низине рощей пролегала дорога на Олнвик, и капитан Эрик, обычно не отличавшийся особой сообразительностью, наконец догадался:

— Клянусь святым Кутбертом, миледи, никак сегодня должен вернуться наш господин сэр Дэвид?

Тут даже Дженни всплеснула руками:

— Эрик, ты мог бы и раньше догадаться! Ведь сегодня в Нейуорте побывал вечный жених нашей Одри — Найджел Гусь Перси. Именно он сообщил миледи, что Перси и наш господин вернулись из поездки в Лондон. Значит, сэр Дэвид непременно сделает все, чтобы поскорее прибыть домой!

— И что, нам теперь торчать тут до темноты? — недовольно проворчал Эрик. — Да и Тилли куда-то запропастилась.

Ох, эта неугомонная Тилли Майсгрейв! Вечно убегает, вечно ее не дозовешься. Однако на этот раз, когда Эрик стал трубить в рожок, она, словно боевая лошадка, услышавшая призыв, появилась из-за россыпи серых камней на соседнем склоне.

Мойра только покачала головой. Ну что за девчонка! Шагает себе прямо по кустам вереска, размахивая палкой и сбивая лиловые головки соцветий. Движения, как у мальчишки, а нарядное платье, в какое ее обрядили с утра, уже невесть на что похоже, да и волосы растрепались.

Поначалу леди Майсгрейв было непросто с Тилли. Девочка, несмотря на их прежнюю дружбу, довольно враждебно отнеслась к Мойре, узнав, как скоро отец обвенчался с ней после кончины леди Грейс. И хотя Тилли отдали уютные и роскошные покои матери и новая жена отца не претендовала на наряды Грейс, Тилли избегала ее, а при встречах дерзила и была непокорной. Однако их отношения заметно улучшились, когда Мойра родила Филиппа. Ведь Тилли так нравился братишка!

Сейчас, когда по настойчивым требованиям Эрика все уже собрались уезжать, упаковали провизию в корзины и взяли тюки с покрывалами, Тилли первая заметила приближающийся отряд.

— Это отец! О, это точно мой отец!

И, конечно же, Тилли побежала к подъезжавшим всадникам и первой оказалась перед отцом. Однако она уже не протестовала, когда Дэвид спешился и обнял вышедших ему навстречу жену с маленьким сыном.

— Мой наследник! — воскликнул он, поднимая на сильных руках сияющего малыша. — Мой Филипп Майсгрейв!

А тот лепетал и улыбался, щуря свои зеленые, как у котенка, глазки.

Вечером в зале Нейуорта было много народа, все хотели услышать новости с юга, узнать, как обстоят дела при дворе. Конечно, для местных жителей Лондон и король по-прежнему были где-то невероятно далеко и истинным правителем по возвращении снова все считали только Генри Элджернона Перси, хотя и догадывались, что поездка их хозяина с графом Нортумберлендом на юг что-то да значила.

Пришлось рассказать, что король Генрих несколько смущен тем, что, несмотря на все заверения о его блестящих подвигах во Франции, многие англичане считают, что завоевание пары городов в Нормандии не так важны для Англии, как одержанная победа над шотландцами. И все же Генрих милостиво принял всех, кто отличился при Флоддене, и щедро одарил их. Да будет всем известно, что старому Суррею был возращен его титул герцога Норфолка, отобранный ранее; его сын Томас Говард получил высшую награду, став кавалером ордена Подвязки, а младший Эдмунд получил пост смотрителя французского города Кале. Но, увы, Эдмунд Говард, будучи прекрасным солдатом, оказался не самым способным губернатором, в Кале он устраивает пиры и пьянствует, что не очень нравится королю, и поговаривают, что если Эдмунд не угомонится, то легко может лишиться столь выгодного места. А учитывая, что он и в Англии наделал долгов, какие его отец отказался выплачивать, то парень может плохо кончить[72].

— А как наша прославленная воительница королева Катерина? — поинтересовался Тони Пустое Брюхо.

Нейуортцы с большим почтением относились к королеве, собравшей войска, пока ее муж отсутствовал где-то за морем. Но тут их ждало некое разочарование. Король Генрих, бесспорно, благодарен супруге, однако он сердится, что из-за ее демарша на север она вновь потеряла ребенка.

— Значит, у Тюдоров снова нет наследника и неизвестно когда будет? — подал голос капеллан Дерик, не очень любивший привлекать к себе внимание после того, как лишился покровительства леди Грейс.

— Ее величество еще в том возрасте, когда можно рожать, — ответил Майсгрейв.

И тут старый Оливер заявил:

— Если королева за столько лет так и не смогла подарить королю ребенка, может, нашему Гарри нужна новая жена? Ведь государыня значительно старше супруга.

В зале послышался недовольный ропот. Кто-то сказал, что Оливер несет невесть что, а Дэвид склонился к старику, заметив, что подобные разговоры можно приравнять к государственной измене.

Оливер лишь с важностью выпрямился, положив на столешницу руку со стальным крюком.

— Я верой и правдой служил этой стране всю свою жизнь и имею право говорить то, что думаю. Мне хотелось бы узнать, как сказалось на вас, сэр Дэвид, участие в сражении? Вы имеете право на баронский титул, и я хочу спросить, наградил ли вас Гарри Тюдор, или при дворе все еще вспоминают, что ваш батюшка некогда слыл верным рыцарем Йорков? И если вас не отличили как полагается, то, видит Бог, я буду удивлен. Особенно учитывая, что даже этот разбойник Бастард Герон получил прощение, был посвящен в рыцари за участие в битве и теперь припеваючи поживает у себя в имении Чипчей.

Дэвид ушел от вопроса о титуле, заметив, что даже звание рыцаря не изменило отчаянного Джонни Герона. И все они знают, что Бастард по-прежнему остается сорвиголовой, который не очень-то отличает свое добро от имущества соседей, и поэтому бычки приграничных Холлов или Робсонов, а то и английских соседей, частенько обнаруживаются в его загонах.

Но к Бастарду в Нейуорте все же относились весьма снисходительно. Зато почти с осуждением рассказали, как в отсутствие Дэвида к воротам Нейуорта приезжал отряд от Армстронгов, который привез сэру Дэвиду послание от главы своего клана.

— Чтобы доставить простое письмо, отправили двенадцать вооруженных ратников! — смеялись в зале. — Вот как стали шотландцы бояться добрых англичан после Флоддена!

Дэвид сразу заинтересовался, где это послание, а позже, прочитав его, объявил, что глава клана сэр Томас Армстронг уведомляет, что этой осенью намерен обвенчать проживающую под его опекой Анну Майсгрейв со своим сыном Арчибальдом. И приглашает сэра Дэвида и его родню на свадебное пиршество в замок Линдхольм.

— Ох, как же они теперь заискивают перед англичанами! — засмеялся капитан Эрик.

Но Дэвид, сворачивая свиток, заметил, что эта свадьба — дело давно решенное. Дочери осенью исполняется четырнадцать лет, она вошла в возраст невесты, к тому же во время Флодденского сражения Томас Армстронг спас его от удара в спину.

Такова и была их жизнь на границе — войны и набеги, родственные связи и верная дружба. И казалось, что этому никогда не будет конца.

Тем вечером люди еще долго оставались в зале Нейуорта, болтали, сплетничали, обсуждали новости. И, конечно, добродушно подшучивали над горничной Одри, жених которой все никак не решался взять ее в жены, понимая, что теперь за девушкой вряд ли дадут такое большое приданое, как обещала леди Грейс. А потом все хвалили медовые коврижки повара Лео, обсуждали, кто из обитателей Нейуорта поедет на свадьбу юной Анны к Армстронгам. Но Дэвид и Мойра, негромко переговариваясь за столом, уже не слушали их. Дэвид поведал супруге, что узнал о клане Маккензи. Оказывается, они понесли большие потери, но известно, что оба вождя — и Гектор Рой, и его племянник Джон — уцелели. Мойра ничего не ответила на это мужу, но в глубине души ощутила облегчение. Хорошо, что они остались живы. Слишком много шотландской крови пролилось в тот день при Флоддене. Пусть хоть кто-то из тех, кого она знала, вернется в зеленые долины Хайленда.

— Идем, — поднялся Дэвид, подавая руку жене. — Я устал и хочу побыть с тобой наедине.

Уже раздеваясь у себя в спальне, Дэвид неожиданно заметил, что в словах Оливера насчет новой жены для короля есть свой резон.

— Я был поражен тем, как изменилась в последнее время Катерина Арагонская. Она очень сдала и выглядит куда старше его величества. А если учесть, что ни одна из ее беременностей не заканчивается рождением ребенка, то все может быть. К тому же сейчас она не в ладах с Генрихом. Дело в том, что во Франции умерла супруга Людовика Анна Бретонская, та, что вдохновляла несчастного Якова на войну с нами, и теперь коронованный вдовец подыскивает себе новую супругу. Похоже, Генрих задумал отдать ему в жены свою младшую сестру Мэри. Это означает мир с Францией, что не устраивает Катерину, ведь Мэри уже несколько лет помолвлена с ее племянником Карлом Габсбургом. Так что при дворе чувствуется особое напряжение, и Генрих часто бывает раздражен и зол на свою стареющую королеву.

Это были далекие от них события, но Мойра внимала каждому слову супруга, ибо всегда умела вникнуть в его интересы. Однако через несколько мгновений Дэвид полностью переключился на свою светлую фейри и с восторгом смотрел на ее красивое лицо, распущенные волосы и выступавшие под тонкой тканью сорочки выпуклости сосков. Он властно обнял ее, и она с охотой отдалась его рукам.

Они всегда умели дарить друг другу радость и упоительное наслаждение. На какое-то время супруги забыли обо всем на свете, предаваясь своему оглушительному счастью. Позже, когда они, еще не отдышавшись, лежали рядом, Дэвид произнес:

— Теперь я окончательно чувствую себя дома. Быть здесь с тобой — такое счастье, что мне не нужны никакие титулы.

Мойра, уютно устроившись на плече мужа, все же спросила: неужели Дэвид не будет награжден и король обошел его своей милостью, хотя так щедро наградил других?

Он какое время молчал.

— Не все так просто, малышка. Король Генрих, по сути, отдал это на рассмотрение графа Перси. И тут оказалось, что Генри Элджернон не очень достойно повел себя в данной ситуации. Знаешь, мне и ранее казалось, что он порой завидует мне. Я гнал от себя эти мысли, но теперь, когда сам Норфолк и лорд Стэнли стали хлопотать, чтобы мне вернули титул, Перси заупрямился. Может, он разгневан на меня из-за смерти сестры, а может, причина в ином. Когда зашел вопрос о баронстве, он вдруг повел речи о том, что мое имя связано с неблаговидной историей с переходом к Якову и что могут пойти слухи, что, дескать, его рыцарь то и дело переходил с одной стороны на другую, выбирая, где безопаснее. В итоге король решил не возвращать мне титул. Я же полагаю, что Перси хочет оставить меня при себе, дабы я, как и прежде, выполнял те обязанности, какие лежали на мне до сих пор, то есть добывал ему сведения из Шотландии. Но тут мой хитрый Львенок просчитался. И хотя я не могу порвать с домом Перси, которым Майсгрейвы служили исстари, однако твердо сказал, что его лазутчиком я больше никогда не буду.

Пожалуй, Мойра перевела дыхание. В глубине души она очень опасалась этой службы супруга дому Перси, но если он отказал, если с этим покончено и он больше не уедет…

Муж прервал ее размышления, заметив, что неожиданно особую милость к нему проявил лорд Дакр.

— Уж не знаю, то ли я очень понравился новому Хранителю границы, то ли он поступает так, чтобы досадить Перси, но Дакр отдал мне во владение прекрасное имение Наворс в своих землях. Это у самой Адриановой стены, неподалеку от Карлайла. Думаю, нам стоит поехать и осмотреть новый замок, когда ты пожелаешь. Но есть ли у тебя такое желание, родная моя?

Глаза Мойры казались мерцающими при свете ночника, но Дэвид видел, что она улыбается.

— Желание у меня есть. Я ведь слышала, что тут, в Пограничье, не остается все наследство одному сыну, а каждый имеет свое владение[73]. И если Гнездо Орла достанется нашему Филу, если тебе придется выплатить немалое приданое Анне, да еще собрать на приданое нашей неспокойной Тилли, то Наворс перейдет тому сыну, какого ныне я ношу под сердцем.

— О, какая ты практичная дама, моя дорогая! — рассмеялся Дэвид. Но вдруг стал серьезен и резко сел: — Я не ослышался? У тебя снова будет дитя? Но это же замечательно! Это просто чудесно!

Он обнимал ее и смеялся, а она, счастливая и разнеженная, говорила:

— Да, мой Дэвид, мой зеленоглазый Хат, мой муж! Если ты будешь со мной, если мы будем вместе, у нас будет много детей и мы будем большой счастливой семьей!

— И род Майсгрейвов никогда не прервется! О, как я люблю тебя, моя дивная фейри! Я так счастлив, что ты моя!..

Примечания

1

Стратневер — северо-западные земли в Шотландии, территория клана Маккеев. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иное.)

2

Благословите, святой отец (лат.).

3

День святого Лазаря — 28 июня.

4

Отврати лицо свое от грехов моих (лат.).

5

По поверьям — клич, с которым эльфы вскакивают на коней, пускаясь в странствие при лунном свете; в устах людей означает напутствие на неудачу, ибо эльфы не всегда в мире со смертными.

6

Хаггис — телячий рубец с потрохами и приправой, национальное шотландское блюдо.

7

Септ — в Шотландии часто семья, поглощенная более крупным, правящим в определенной области кланом. Септ не носит фамилию клана, но родственен ему.

8

Пиктский камень — камень, на котором сохранились старинные изображения, оставленные древним населением Шотландии — пиктами.

9

Скотты — кельтское племя, переселившееся из Ирландии в Шотландию и покорившее пиктов, местное население. Таким образом, шотландцев (скоттов) можно считать потомками ирландцев.

10

Ихе — в переводе с гэльского означает «ночь». То есть Мак-Ихе — сыны ночи.

11

«Бешеными пастухами» называли воров, угонявших скот.

12

Мак-Мэтисон — это название происходит от гэльского Mic Mhathghamhuin, что значит «сын медведя».

13

Хэшип — вооруженное нападение с целью угона (в данном случае возврата) скота.

14

Старинная британская легенда.

15

Драки — водяные фейри, которые завлекают смертных женщин. Обычно представляются каким-то плывущим по воде предметом, а если женщина за ним потянется, драки принимает свое истинное обличье и утаскивает несчастную к себе под воду.

16

Кейбер — очищенный от сучьев ствол молодого дерева; метание кейбера и по сей день является шотландским национальным видом спорта.

17

Роберт Брюс (1274–1329) — шотландский монарх, возглавивший борьбу за независимость Шотландии от Англии, основатель династии Брюсов.

18

Партен бри — «партен» по-гэльски значит краб, а «бри» — похлебка. Этот ароматный и сытный крабовый суп очень популярен в Шотландии.

19

Лотинг — нечто вроде тина (сбора свободных членов клана) сначала при властвовавших на севере Шотландии норвежцах, потом при их потомках.

20

Благословите меня, отче (лат.).

21

Не выдавайте меня! (лат.).

22

Он замышляет злодейство (лат.).

23

Сыр кроуди — козий белый сыр, готовящийся из слегка подкисшего молока с добавлением соли и перца.

24

Разрешаются от бремени горы, а рождается смешная мышь (из Горация) (лат.) — т. е. великие усилия, но ничтожный результат.

25

Дублет — короткая куртка (до пояса) с узкими длинными рукавами.

26

Эндрю — Андрей. Имеется в виду апостол Андрей, самый популярный святой Шотландии.

27

Константин II из династии Мак-Альпинов (900–943 гг.).

28

Поражение под Даремом произошло в 1006 году.

29

Лит — нынче является северо-восточным пригородом Эдинбурга, но в описываемый период был отдельно расположенным портовым городком на побережье залива Ферт-оф-Форт.

30

Дун Эдин — по-гэльски Эдинбург.

31

Название происходит от искаженного англо-шотландского Haly Ruid — «Святой Крест».

32

Келарь — заведующий монастырским столом, кладовой со съестными припасами и их доставкой на монастырскую кухню.

33

Шилтрон — плотное построение с копейщиками в первых рядах. В буквальном переводе — «движущийся лес».

34

В начале XVI века армии многих стран перевооружались на швейцарский манер: основной упор делался на вооруженную длинными пиками пехоту, не подпускавшую конницу или пешие войска; длина пики доходила до 7 м.

35

Вечерня — служба около 17.30, перед закатом.

36

Кастел-Рок — скала, на которой расположен Эдинбургский замок.

37

Аркебуза — один из первоначальных образцов ручного огнестрельного оружия, дульнозарядное фитильное ружье.

38

Анна Бретонская (1477–1514) — королева Франции. Жена королей Карла VIII, а потом Людовика XII.

39

Арчибальд, граф Дуглас (1449–1513), граф Ангус, шотландский вельможа, носивший кличку Кошачий Колокольчик. Подобное прозвище он получил, будучи единственным, кто во время мятежа шотландской знати против Якова III (отца Якова IV) осмелился откровенно высказать королю условия восставших. Это случилось после того, как кто-то из мятежных лордов поведал басню о том, как мыши решили бороться с котом, подвесив ему колокольчик, дабы тот звенел и предупреждал их о приближении хищника. Но кто осмелится повесить этот колокольчик коту? Нашлась лишь одна мышь, решившаяся на это. Когда басня была рассказана, Арчибальд Дуглас сказал, что он и станет этой мышью, которая не побоится приблизиться к коту. И выполнил обещанное. Но с тех пор за ним так и осталось это прозвище — Кошачий Колокольчик (Bell-the-Cat).

40

Гаун — модный в XVI веке верхний распашной камзол с рукавами или без рукавов. Гаун делали из самой дорогой ткани, на богатой подкладке, с меховым или контрастным по ткани воротником.

41

Из пяти рожденных Маргаритой Тюдор детей на данный момент выжил только последний ребенок — Яков, будущий король Шотландии Яков V.

42

Эдинбург до 962 года был крепостью в английском королевстве Нортумбрия. Был завоеван шотландцами при короле Индульфе (954–962).

43

Когда гремит оружие, законы молчат.

44

Твид — река между Англией и Шотландией.

45

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими (лат.).

46

Мир вам (лат.).

47

И вам так же, святой отец (лат.).

48

Нол — сокращенно от имени Оливер.

49

Великая стена — Адрианов Вал: древние защитные укрепления, построенные еще римлянами для защиты от пиктов.

50

Бригантина — куртка из наклепанных под сукно или бархат пластин, нашитых на льняную простеганную основу.

51

Алаунт (алан) — древняя, почти вымершая порода собак: большая, наподобие мастифа, с короткой шерстью, высокими мускулистыми ногами и крупной головой с укороченной мордой.

52

Ричард III (1452–1485), король с 1483 года из династии Йорков. В сражении на Босуортском поле потерпел поражение и погиб. После него власть перешла к Тюдорам.

53

Ландскнехты — немецкие наемные пехотинцы. Нанятые из простого населения, они были противовесом элитным рыцарям, и вскоре благодаря новому вооружению и тактике ландскнехты стали лучшими воинами Европы.

54

День святого Лавранса (Лаврентия) — 10 августа.

55

Алкуин Йоркский (735–804) — богослов и философ эпохи Каролингского Возрождения.

56

Святой Георгий — покровитель английского воинства; Святой Эндрю — покровитель Шотландии.

57

Святой Кутберт (635–687) — наиболее почитаемый в Северной Англии святой, покровитель Нортумберленда. Был захоронен в соборе города Дарема.

58

Делатель королей — Ричард Невиль, граф Уорвик (1428–1471), видный деятель времен войны Алой и Белой роз.

59

Нэд — сокращенное от Эдвард (Эдуард).

60

На гербе Шотландии был изображен вздыбленный алый лев.

61

Дантеры — в фольклоре Севера Англии духи жертвенных людей или животных, убитых в стародавние времена, но обитающих в руинах вдоль границы.

62

Лотиан — юго-восточная плодородная область в Низинной Шотландии. Некогда принадлежала английскому королевству Нортумбрия.

63

Бесси — уменьшительное от имени Элизабет.

64

Акитон — стеганая куртка, которую надевали под доспехи.

65

8 сентября — день рождества Девы Марии у западных христиан.

66

Соллерет — латный ботинок.

67

Святая Мария, молись за нас (лат.).

68

В сражении при Флоддене действительно впервые была использована артиллерия на открытом пространстве, а не для разрушения укреплений крепостей.

69

В 1460 году, во время похода на Англию, у крепости Роксборо возле Якова II Стюарта разорвало при залпе пушку и король был убит куском отлетевшего железа. Ему раздробило бедренную кость, и он скончался на месте.

70

Ярд — единица длины, равная 0,9144 метра.

71

На штандарте графа Аргайла была изображена кабанья голова.

72

Эдмунд Говард и впрямь закончил жизнь в бедности. Но одна из его дочерей, Катерина Говард, впоследствии стала пятой женой короля Генриха VIII.

73

В Англии существовал (и ныне существует) т. н. закон майората, когда все земли и владения достаются только старшему сыну. И лишь в Пограничном крае каждый из сыновей получал свой участок владений.

Content

Симона Вилар
ЛОВУШКА ДЛЯ ОРЛА

Глава 1. Стратневер

Глава 2. Дар Божий

Глава 3. Жених

Глава 4. Последняя капля

Глава 5. Сент-Эндрюс

Глава 6. Королевский город

Глава 7. Возвращение

Глава 8. Рыцарь пограничья

Глава 9. Прекрасная дама и король

Глава 10. Англичане

Глава 11. Форд-Касл

Глава 12. Этот день…

Эпилог

Примечания