Эдуард Веркин

Два рассказа

Эдуард Веркин родился в 1975 г. Преподаватель истории. Публиковался в республиканских литературных альманахах. Участник республиканских семинаров прозаиков и драматургов, Всероссийского совещания молодых писателей в Ишиме (2003). Живет в Воркуте.

По пути

Рассказ

Утренняя привокзальная площадь была хороша. Под липами (что непременно вызвало бы у сведущего человека жесткие ремарковские ассоциации) мирно спали буколические разноцветные алкоголики, отсвечивала рассветным солнцем двухэтажная стеклянная «Почта», голубые ели возле памятника Героям войны были по-офицерски строги, на крыльце вокзала скучала круглая женщина с белым жезлом, а на путях жужжал бардовый электровоз — красиво было, и даже чуждый прекрасному Хиля отметил это. Калейдоскоп ярких пятен, импрессио, палитра буйного художника.

Хиля вдохнул прохладный радостный воздух, улыбнулся и двинулся к центру площади. Он шагал, подпрыгивая, настроение у него было просто отменное, даже больше, «зэбанское», как сказал бы сам Хиля. Хиля был, пожалуй, даже счастлив, за что немедленно и поплатился — едва он подошел к памятнику Героям войны, как сразу же увидел СТАРУХ.

Хиле было всего одиннадцать лет и он собирался на рыбалку. Нет, при желании рыбы можно было бы наловить и здесь, сиколявок здесь было в избытке, но это было для Хили уже неинтересно. Серьезная же рыба водилась дальше, под Свинкиным, а до Свинкина было двадцать километров гравийки. На велосипеде не проедешь, издолбаешься до дыр, пешком тем более не пройдешь. Поэтому оставался автобус. А на автобусе ездили старухи.

Хиля ругнулся, назвал себя болванометром и плюнул на асфальт, что делал крайне редко, так как считал, что плюются одни уроды, Хиля совершенно забыл, что сегодня воскресенье, что сегодня будут СТАРУХИ.

Старухи колыхались возле остановки бурым пятном, они ждали автобус и поэтому пребывали в состоянии постоянного хаотического движения, перекатывались туда-сюда, но это лишь на первый, неопытный, взгляд. Старухи лишь изображали беспечность, Хиля это знал. На самом деле каждая старуха находилась в звенящем нервном напряжении и всеми своими фибрами следила за водителем автобуса — стоило ему поднести руку к ключу зажигания, как все старухи срывались и выстраивались в фигуру наподобие тевтонской свиньи.

Кроме старух на остановке торчала пара мертвых колхозников в синих робах и сапогах, дедушка, пяток баб с сумками, лохматый парень и бритый парень. Обычный воскресный набор. Возьмите восемь частей людей и разбавьте пятьюдесятью частями старух.

Хиля мог вернуться домой, или пойти на местную речку, или пойти на пруды, выбор у него, в общем-то, был, но Хиля решил не отступать. Он готовился к поездке всю неделю, всю неделю парил горох и овес, копал червей, месил тесто и выжимал бобровую струю. И Хиля решил не отступать. Не отступать, не отступать, не отступать!

Он еще раз ругнулся и пошагал к остановке.

Старухи встретили его прохладно, старухи встретили его корпоративно. Они сомкнули ряды и замолчали, поглядывая на Хилю недоброжелательно. Хиля же прижал к себе удочки поплотнее, подтянул рюкзак и включился в игру ожидания — он тоже принял незаинтересованный вид и тоже стал прохаживаться туда-сюда, туда-сюда, как бы невзначай присматриваясь к руке водителя и зевая в кулак.

Тут водитель пошевелил рукой и бабки разом сдвинулись и принялись ожесточенно и молча, как при ночной драке, толкаться. Хиля тоже принялся толкаться, но в автобусной схватке старухи его превосходили, они были закалены и несравненны, у каждой старухи была специальная палка или клюка, которой старуха ловко уязвляла соперниц. Лохматый и бритый тоже, было, вступились, но были отброшены и теперь вяло матерились в арьергарде. Экзистенциальные личности вообще даже не пошевелились.

Водитель убрал руку и откинулся в кресле. Старухи расслабились и мгновенно перешли в дремлющее состояние. «Балует, гаденыш, шутит», — сказал кто-то рядом с Хилей.

Водитель подал ложную тревогу еще пару раз, а потом смилостивился и подогнал автобус к остановке. Старухи вновь сдвинулись и схватка продолжилась уже у дверей. Хиля держался, был настойчив.

Впрочем, все попытки штурма были бессмысленны — автобус-то подъехал, но двери шофер открывать не собирался, он высунулся в окно и с наслаждением наблюдал за борьбой, отпускал едкие комментарии и подбадривал наиболее рьяных бабулек.

— Давай, мать, двигай поршнями! — говорил он.

— О, я так думаю, гроба подорожают! — говорил он.

— Старикам везде у нас почет! — говорил он.

Так продолжалось довольно долго, и Хиля уже выдохся и с трудом сдерживал оборону: между лопатками у него горело от молодецкого удара клюкой, а ноги были отдавлены напрочь. Рядом с Хилей бился бритый, каким-то чудом попавший в первые ряды штурма. Он цеплялся за хилевский локоть, обреченно заглядывая в глаза, и морщился от боли, когда сильные старушечьи руки пытались оторвать его от двери.

Наконец водителю этот цирк наскучил, и он открыл дверь, автобус качнулся под мощным натиском и старушечий авангард ворвался в машину, вспугнув упитанных и сонных слепней.

Хиле повезло, затхлая волна легко вдавила его внутрь, а вот бритого смяли на пороге, и Хиля, уже вжатый в кормовую стенку, слышал его вопли.

Бабки лезли в автобус. Когда дышать стало трудно, водитель решил, что пора и закрыл дверь.

Бабки устраивались, распределяя между собой сидячие места по критерию нездоровья. Но поскольку молодых в автобусе было мало, бабки рубились только между собой, выясняя, кто моложе и на ком еще «воду бочками можно возить».

— Подвинься, корова, — говорили одни из них. — Ишь, ляжки-то разворотила.

— Сама корова, — отвечали другие. — Проститутка еленская.

— Твой дед у меня мешок комбикорма украл!

— Да мой дед твоему деду в рот насрал!

Хиля устроился на рюкзаке, на ступеньках задней двери, и его не трогали. Он прижимал к себе удочки, думал о клеве и осторожно, одними глазами, оглядывался.

Бритый парень висел на ручке дверного люка, лохматого не было видно, а экзистенциальные субъекты в синих робах мирно спали на передних сиденьях, доказывая, что чудеса случаются ежедневно.

— Отправляемся, — объявил водила.

Автобус натужно тронулся, бабки дружно вздохнули и как-то разом приобрели на удивление благостный вид. Хиля прижимался к двери и глядел в щель, бабки глядели в окна.

ПАЗик прокатился сквозь город, перевалил через Новый мост и углубился в лес, до Свинкина было минут сорок и ни одной остановки. Старухи заскучали.

Хиля заскучал тоже: в щель ничего, кроме зеленого мельтешения, не было видно. Сначала он пел про себя песни, представлял во всех подробностях мопед «ЗиД», потом это ему наскучило, а потом он допустил непростительную ошибку — взял и поймал спикировавшего ему на колено слепня. Слепень зажужжал в кулаке, Хиля поднес кулак к уху.

— Отпусти муху, хулиганье, — сказала сидевшая напротив старуха. — Тебя чему в школе учили?

Хиля вздрогнул и выпустил слепня.

— Сначала мух мучают, потом и людей станут, — сказала ее соседка. — У моей сватьи такой вот тоже растет…

Хиля покраснел, а окрестные старухи посмотрели на него с интересом.

— На рыбалку собрался, — сказала старуха сзади. — Шел бы лучше работать!

— Где уж им, будут они работать! Им бы дурью маяться.

— Я вот с десяти лет в няньках и сейчас полы мою!

— Они сейчас все наркоматики, — сказала передняя бабка. — Очиститель нюхают.

— Я не наркоман, — сказал Хиля, и это была его вторая ошибка.

— Какой гаденыш! Еще и огрызается! Твоя как фамилия? Не Крапов?

— Крапова я знаю, тот черненький, а этот рыжий какой-то!

— Приезжий, наверное. Приехал из города к бабушке, они там все такие, все наркоматики!

— Рыбу едет ловить!

— Вот один такой приехал тем летом, всех наших девок перезаражал!

— Чем?

— Чем, чем, СПИДом!

Старухи заткнулись и стали смотреть на Хилю уже подозрительно, а те, что были поближе даже слегка отодвинулись.

— СПИДом… — протянула старуха сзади.

— Да уж, — сказала боковая старуха. — Вон, Наташка Селезнева два месяца лечилась, пятьсот рублей заплатила. Заразит, а потом уезжает.

— Да он маленький еще вроде…

— Как же, маленький… Маленький да удаленький, маленький, а ходок!

— Вот этот вот ходок?

Скрыться было некуда, Хиля просто отвернулся.

— Ишь, отворачивается! — сказала старуха откуда-то спереди. — Нагадят, а потом отворачиваются.

— Пускай к себе в город едет, спидоносец! Кто потом такую девку замуж возьмет?

— Все наркоматики СПИДом болеют!

— Вона как морду ворочает!

Старухи вновь разом вздохнули.

— На Катерину вот такой напал, кошелек отобрал! Тоже, кажется, рыжий…

Старухи сгустились вокруг Хили, Хиля изнемогал.

— Удочек себе заграничных купил, — насмешливо сказала бабка слева. — А сам, наверно, и рыбачить-то не умеет. Лягушек, наверное, ловит.

— Умею, — буркнул Хиля. — Умею рыбачить.

— У меня в Свинкино племянник, — сказала та, что справа. — Он меня встречать будет, я ему скажу…

— Бесстыжий какой-то! — возмутилась бабка сзади. — Сидит здоровенный бугай, и на все ему плевать…

Тут Хиле стало совсем нехорошо, бабки нависали над ним, дышали на него своим старушечьим нутром и, как ему казалось, протягивали в его сторону испытующие пальцы, Хиля не выдержал и громко сказал:

— В соседнем районе вот так же бабушки ехали на богомолье, так там автобус в канаву свалился и перевернулся. От перегруженности. Возникла паника и двенадцать бабусек захлебнулись на совершенно небольшой глубине. А одной глаз каблуком выбили. А потом мы вылавливали из канавы всякую молитвенную литературу и продавали ее туристам. Вот так.

Старухи замерли и замолчали. И кроме двигателя, храпа откуда-то спереди, и буйства слепней под потолком, ничего слышно не было.

— А еще одной старушке селезенку отдавили, — добавил Хиля. — И ампутировали ногу.

Тишина продолжалась.

— Ишь ты, — тихо сказала та, что сзади. — Угрожает еще…

Остальные старухи, впрочем, к ней не присоединились, они как-то напряглись и стали оглядываться и подбирать под себя юбки.

— Потише езжай-то! — крикнула боковая водителю. — Дорога-то в кривули вся!

Но крикнула как-то неуверенно.

Хиля решил развить успех.

— Автобусы сейчас все поломанные ездят, — сказал он. — Очень большой износ, а запчастей нет. Много жертв.

— Ты мне покаркай, — сказала левая бабка и погрозила Хиле клюкой. — Я тебе по башке-то настучу! Рыбак хренов…

Может быть, это был озорной кирпич, выпавший из кузова, а может, опять же веселое полено, а может под колесо подвернулся бешеный беляк или там голодная енотовидная собака, так или иначе, случилось следующее — автобус сильно подбросило и глубоко занесло вправо, и инерция швырнула всех бабок на правую стену, прямо на Хилю.

— Переворачиваемся! — заверещала какая-то бабка.

Панику в переполненном старухами автобусе представить, конечно, нетрудно, тут не требуется ни сильное воображение и ни работа ума, достаточно представить бочку с сиамскими кошками, а потом мысленно засунуть туда собаку.

— Переворачиваемся!!! — закричали уже хором. — О-о-о!

Затем старухи вскочили пружинами и принялись умело, но истерично выбивать клюками стекла, как ни странно, выскочить в окно старухи не пытались.

И опять-таки, происходило все быстро и в молчанье, жестко, как в уличной драке и опасно. Удочки Хиле сломали и самого его больно вдавили в дверь. И еще его слегка поприсыпало противной стеклянной крошкой.

Закончилось все тоже быстро, старухи увидели, что они не гибнут и не падают в канаву, мгновенно успокоились, расселись по сиденьям с индифферентным и благопристойным видом и принялись глядеть в побитые окна. В салон ворвался водитель с монтировкой и плачущим лицом, огляделся и сказал:

— Бля…

Потом он подумал и добавил:

— Пока мне за стекла не заплатите, никого не выпущу, суки.

— А мы за счет собеса ездим! — крикнули старухи. — Он тебе и заплатит! Рули давай!

— У нас и денег-то нет! Пенсия всего ничего…

— Сам плати, крохобор!

Водитель плюнул и вернулся за руль.

— Плати ему, — бухтели старухи. — Морду наел, три дня на спутнике облетать надо…

— С каждого по десятке-то — еще не такую рожу нажрешь…

Автобус хрустнул стеклом и двинулся дальше, Хиля отряхнулся и принялся разбирать удочки — мешанину из треснувшего бамбука, лески, крючков и поплавков и разбирал ее до самого Свинкина. Старухи его больше не трогали.

Возле Свинкиной Горы старухи потребовали автобус остановить и дружно вылезли, Хиля вылез за ними, а обезображенная машина, принялась взбираться на холм. Хиля отошел от старух подальше и принялся составлять из уцелевших коленцев удочку.

Старухи отряхивались, разминали скукоженные члены, покрывали головы черными платками, и, поворачиваясь к храму на горе, крестились и кланялись. Церковь слепила высоченными куполами, говорили, что если залезть утром на колокольню, то можно увидеть Кострому, а звон в морозный день раздается на десятки километров.

— В церкву-то не ходишь? — подошла к Хиле задняя бабка.

Хиля отвернулся.

— Зря, — бабка взглянула на Хилю с неодобрением. — Поэтому так плохо и живешь.

Бабка вздохнула, перевязала наново платок и пошагала в гору. Остальные отправились вслед за ней, и от остановки, до верхушки холма протянулась длинная черная змея.

Хиля какое-то время еще сидел, отдыхал, а потом закинул рюкзак за плечо, плюнул в пыль и пошел вниз, к реке.

Вредитель

Рассказ

Юсупов осторожно и очень медленно, миллиметр за миллиметром, просунул голову в приоткрытую дверь, посмотрел направо, потом налево. В раздевалке как всегда никого не было, и тогда Юсупов просочился внутрь, потихоньку, чтобы не поскользнуться на мокром кафеле, прокрался к душевой и прислушался. Из спортзала доносились дебильные свистки физкультурника и визг прыгающих через коня девочек, все было в порядке. Юсупов ухмыльнулся натренированной (две недели перед зеркалом) улыбкой злодея и принялся за дело.

Он подошел к крайнему шкафчику, засунул палец в дырку двери и рывком ее открыл. В шкафчике висела гипермодная клетчатая куртка а ла ИРА, немецкий, с катафотами, ранец, голубые джинсы «Lee» и другая хорошая одежда.

«Ага», — злорадно подумал Юсупов, достал из-за пазухи продолговатую банку из под болгарских помидоров и поставил ее на пол.

«Сука Петраков, засранец долбанный», — нежно пробормотал Юсупов и, пошевелив в воздухе пальцами, совсем как Фредди Крюгер, со щелком натянул резиновые перчатки.

«Получи!», — Юсупов осторожно открутил железную крышку, двумя пальцами извлек на свет грязную бордовую тряпку, и протер ею всю одежду и белье (особенно нижнее трико!) Петрищева.

«Вот так», — подумал Юсупов уже удовлетворенно, закрыл шкафчик и перешел к другому.

В следующем шкафчике хранились боткинские шмотки, а Боткин в прошлом месяце, заставляя Юсупова мыть вместо себя пол в кабинете, треснул Юсупова в ухо и назвал его «урод». Боткин был обречен.

Обречен был и лучший друг Боткина, Лацитис, этот недобитый блондинистый лесной брат, медлительный уроженец курносого янтарного побережья в футболке с портретом Оззи Осборна. За свое гадкое отношение к Юсупову (Лацитис как-то назвал Юсупова жопным графом) чертов литовец тоже был наказан.

В течение следующих десяти минут к этой компании присоединились еще четверо, так или иначе задевшие личное достоинство Юсупова. После этого Юсупов на минуту задумался, а затем покарал еще пятерых на выбор.

Наконец, Юсупов был удовлетворен и чувство испытывал весьма похожее на ощущения касатки, только что задушившей глупого крикливого тюленя. Юсупов закрыл банку и собрался было уже уйти, но потом не утерпел, искушение и страсть к разрушению взяли верх и Юсупов покарал уже всех. В конце концов, как говорил Глеб Жеглов, наказания без вины не бывает.

На улице Юсупов подошел к мусорному баку и выкинул в него перчатки и банку.

Через неделю сначала в его классе, а потом и во всей школе вспыхнула весьма серьезная эпидемия чесотки, в результате чего школу закрыли на месяц карантина, а все юсуповские недруги ходили с пятнами зеленки на морде.

А все потому, что Юсупов был вредителем. Не мелким пакостником, каких в ассортименте можно найти в любой компании юных дегенератов, а именно вредителем, вернее даже Вредителем. Ведь вредитель отличается от Вредителя не размахом (хотя и он, безусловно, имеет значение), а идейной платформой, осмысленностью и мотивацией. Вредительство. В этом заключалось и его призвание, и его предназначение, и смысл его юсуповской жизни.

Пакостить Юсупов начал уже давно, класса, приблизительно, с пятого, но то, что именно в этом заключается его смысл, он осознал несколько позже, уже прочитав работу А. Вышинского «Буржуазные шпионы, вредители и методы борьбы с ними». «Шпионов» Юсупов нашел на школьном чердаке, после инвентаризации в библиотеке. Так вот, недоброй памяти Генеральный прокурор более чем на ста страницах красочно описывал деятельность вредителей всех мастей и разновидностей (преимущественно английских и японских шпионов) и то, как с ними боролись доблестные сотрудники НКВД и других не менее интересных органов.

Особенно потряс Юсупова рассказ об одном сотруднике одного секретного судостроительного завода, изготовлявшего подводные лодки, этот вредитель с говорящей фамилией Зибелиус выводил из строя гидравлику подводных лодок и они, вместо того чтобы всплывать на поверхность, шли на дно. Зибелиуса долго не могли изобличить — слишком хорошо он маскировался под честного бурспеца, а когда все-таки изобличили, то устроили народный суд. На суде Зибелиус во всем признался и попросил прощения, но разгневанные пролетарские массы, несмотря на все старания энкэвэдэшников и немецких овчарок, разорвали его на части не дожидаясь приговора.

Имелось в книжице и фото — хищное троцковидное лицо смотрит в объектив с прищуром и как бы говоря: «я — шпион мирового империализма», Юсупов тогда еще подумал, куда смотрел отдел кадров, когда принимал Зибелиуса на работу — ведь у него на лице было все написано.

Но больше всего Юсупова поразил вовсе не сам факт зибелиусского предательства, предателей, в конце концов, на Руси хватало всегда и было их даже в некотором избытке, его поразило другое — один человек, не особо себя утруждая, отправил на дно несколько современных подводных лодок, уничтожив по сути дела половину Северного подводного флота. Получалось, что в определенных обстоятельствах человек, не занимающий высокой должности, может управлять жизнями других людей и даже распоряжаться ими. Естественно, Юсупов, находясь в столь юном возрасте, не мог осознать всего этого полностью, просто его покорила идея обладания тайной властью, способностью держать руку на пульсе жизни, или, вернее, на ее сонной артерии. В общем-то ему еще повезло, что он не наткнулся на «Маятник Фуко», два экземпляра которого тогда тоже списали за ненадобностью.

Прочитав книжку, Юсупов спрятал ее в стол, но перед этим вырезал из нее фотографию Зибелиуса и прикрепил над письменным столом, подписав внизу для маскировки «Р. Янг». После этого он стал Вредителем.

Однако, как ребенок добрый и миролюбивый топить в океане Юсупов никого не хотел, хотел просто вредить, то есть наносить в меру своих возможностей людишкам материальный и моральный ущерб, в конце концов, это было даже интересней.

Первым делом Юсупова стала операция «Дорожная война». Навеяна она была опять же бессмертным произведением «В лесах под Ковалем», что, впрочем, неважно.

Для проведения акции требовалось терпение и определенные технические навыки — почти неделю Юсупов овладевал приемами обращения со сварочным аппаратом отца, а потом еще неделю изготовлял из гвоздей ежи. Идея ежей была позаимствована из одного фильма про косоглазых японских ниндзей, они щедро рассыпали колючие стальные конструкции под ноги неискушенных в боевых искусствах врагов, калеча их грязные пятки, к тому же Юсупов помнил, что какие-то ежи использовались в битве под Москвой и даже останавливали фашистские танки.

Когда ежей накопилось около сотни, Юсупов приступил к действиям.

Городок, в котором жил Юсупов, был невелик, а в ту пору, когда Юсупов встал на стезю врага народа, в нем насчитывалось всего около пятидесяти частных автомобилей, сотня колхозных, плюс проходящая мимо трасса государственного значения с проносящимися иногда по ней к морю машинами отпускников. Трассу Юсупов отбросил сразу — слишком незаметны будут результаты, ну заменит отпускник колесо, выразится неприлично и покатит дальше, туда, где плещутся волны моря, в котором Зибелиус топил свои подлодки. Государственный и колхозный транспорт Юсупов пока тоже оставил в покое, решив заняться им потом, когда накопит опыт. Оставались частники — жидкое стадо «Запорожцев» и «Москвичей», разбавленное семью «Жигулями» и одной «Нивой». С них Юсупов и начал.

Все автолюбители, вне зависимости от марки железного коня, предпочитали ездить по одной дороге, соединявшей берег, на котором располагалась жилая часть города, с промышленной зоной на другом берегу. Предпочитали они по ней ездить потому, что во-первых, это была единственная (кроме трассы) асфальтированная дорога в городе, а во-вторых, никакого другого пути на тот берег не было. Сама дорога проходила по лесу и удобнее места для диверсии придумать было нельзя. И одним осенним утром Юсупов, взяв мешочек с ежами, натянув большие резиновые сапоги, найденные на помойке, пошел на преступление.

Около семи все обладатели автомототранспорта гордо поедут на работу и тут встретятся с предварительно разбросанными в пяти местах ежами. Скорее всего на работу они не попадут. Могут, конечно, произойти всевозможные крушения и аварии, но это навряд ли — дорога хоть и асфальтовая, но кривая и раздолбанная, выше сорока километров все равно никто не разгоняется, так что ничего страшного нет.

Получилось все так, как планировал Юсупов — в это утро на дороге осталось пятнадцать машин и двадцать мотоциклов.

На следующее утро Юсупов расположился на возвышенности за мостом и оценивал результаты своей работы: почти никто из обладателей автомобилей и мотоциклов не рискнул поехать во второй раз — еще бы — камеры дороги, да их и не купишь — все ехали на велосипедах. Сия картина доставила Юсупову большое удовольствие, несколько мрачного оттенка.

Закономерным продолжением «Дорожной войны» стало уничтожение автопарка предприятия «Сельхозтехника». Вечером, как бы невзначай, Юсупов выронил недалеко от проходной этого гиганта индустрии большую бутыль самогона, а в три часа ночи пошел и засыпал в баки сахар. История получила огласку. Было заведено уголовное дело, но местные борцы с преступностью так ничего и не нашли, кроме следов сапог сорок третьего размера. Искать ребенка никто не стал.

Юсупов радовался.

Поскольку у «Сельхозтехники» средств для ремонта сельхозтехники не было, весенний сев был сорван, а директор предприятия Вяземцев, отец одного скверного мальчика, вылетел с работы. Таким образом, хороший почин был сделан, а справедливость восторжествовала.

Юсупов продолжил. Вредить было безумно интересно, просто замечательно. И за пять лет своей вредительской карьеры Юсупов преуспел. И в свой «Журнал вредителя», хранившийся в выдолбленной потолковой балке, помимо вышеуказанных, он занес следующие значительные злодеяния:

— ночное падение крана на стройке (отвинчены гайки крепления);

— отравление водоснабжения (Юсупов забрался на водонапорную башню и высыпал в воду сильное ветеринарное слабительное, город мучился три дня расстройством желудка);

— затопление любимой школы (кислота очень удачно растворила трубу на пятом этаже, над чертовой библиотекой, и пока прибывали сантехники, а прибыли они только утром, библиотеке был нанесен непоправимый урон);

— поджог сенокосных угодий.

И многое другое.

Многое другое включало в себя мелкие пакости, вроде заражения чесоткой собственного класса или отправления вниз по течению реки огромного ветвистого дерева, отчего все местные браконьеры в одну ночь напрочь лишились орудий незаконного лова.

Юсупов был доволен.

А по городу распространился слух, что на град сей наложено страшное проклятье невезучести, что его наложила одна святая старушка, которую местные жители обидели еще в молодости и что для того, чтобы это проклятье снять, надобно всем покаяться и желательно публично. Идея покаяния оказалась крайне популярной и в одно из воскресений большая толпа граждан, в основном бабушки, женщины и дети во главе с приходским священником, отправилась на берег реки, чтобы восславить Господа и испросить его снять проклятие.

Несмотря на все усилия, бедствия не прекратились, и тогда возник другой слух — о существующей в городе тайной диверсионной группе, стремящейся подорвать экономическую и политическую систему городского хозяйства. Из центра приехали следователь и журналист, следователь ничего не нашел, журналист написал статью «Вредители?», опубликованную как в центральной прессе, так и в местной газете. В статье ставилась под сомнение правомерность существования версии проклятия и версии вредительства и в свою очередь выдвигалась другая версия, еще более оригинальная. Будто бы именно в городе Юсупова находится центральный узел сетки Хартмана, а следовательно, именно отсюда должен начаться конец света, и все неприятности, случившиеся за последнее время, — это лишь начало конца. К статье в виде доказательств были приложены непонятные геологические карты с крестиками, и еще более непонятные математические формулы.

Юсупов посмеялся и приступил к реализации своего следующего плана, который должен был стать венцом его творческой карьеры.

Уже давно Юсупов заметил, что его вредительство как-то не то чтобы безыдейно, а как-то, бездуховно, что ли. Ему, вредительству, не хватало некоей изюминки, шарма и игривости. К тому же из курса истории Юсупов знал, что настоящий вредитель, Вредитель, стремящийся к всемирной славе, должен безжалостно уничтожить какой-нибудь великий памятник культуры. Небезызвестный Герострат сжег храм Артемиды. В юсуповском городке храма Артемиды почему то не было, были памятник Великому Поэту, Великому Вождю и Героям войны. Дом культуры в расчет не брался, потому что даже по предварительной оценке Юсупова культурной ценности не представлял. Оставались памятники.

Героев войны Юсупов сразу отбраковал — все-таки святыня. Памятник Вождю не подходил — располагался рядом с вокзалом, а там все время паслась милиция, гоняя бедных провинциальных путан. Именно так был выбран памятник Великому Поэту.

Трудно сказать, каким образом он здесь оказался, хотя, каким образом, ясно — его привезли из области на грузовике и свалили на две зимы в парке, а вот почему он здесь оказался — на этот вопрос ответа не было. По легенде, в городе жила тетка Великого Поэта и будто бы один раз он написал ей письмо, чем прославил город в веках.

Объект был подходящий. Поэт торчал на задворках городского парка, недалеко от клетки для танцев. Танцы происходили по пятницам, субботам, воскресениям, а в остальные дни в парке никого не было, кроме бесхозных парочек, предававшихся в кустах пороку. То есть доступ к Поэту был практически круглосуточный и ничем и никем не ограниченный.

Главная проблема для Юсупова заключалась в следующем — что, собственно, с памятником делать? Пойти по проторенному пути заливания памятника краской или замазывания его навозом Юсупов не хотел — это было пошло и обыденно, так делали все. Можно, конечно, было отбить Поэту гипсовый нос или даже голову, но это было бы эстетически не выдержано, вульгарно, и Юсупов от этой идеи отказался. И предпочел памятник взорвать.

Для этого пришлось ехать в область и покупать в магазине «Культтовары» две жестянки пороха и мастерить самодельную бомбу.

Теракт был осуществлен блестяще — Поэт как-то несерьезно для Великого Поэта хрустнул и разлетелся на белоснежные куски. Рука с пером упала на огород крестьянину Кузькину, и он, слегка отмыв ее от грязи, поставил на телевизор в виде украшения; верхняя часть торса отлетела в кусты и была приспособлена находчивой молодежью под столик; голова же Поэта, как это водится, взлетела ввысь и затем злорадно обрушилась на автомобиль дорожной инспекции. После этого случая интерес к творчеству Поэта в городе возрос.

Оставалось сделать последний шаг к славе — и на следующий день Юсупов пошел сдаваться, ибо хотел до конца пройти нелегким путем своего идейного учителя. Еще ему хотелось славы и очерка в областной газете — в конце концов, он был самым юным вредителем такого масштаба в истории страны.

В отделении милиции Юсупова выслушали и посадили в мрачную тесную камеру. Юсупов торжествовал.

Через час пришел отец, поговорил с лейтенантиком и молча отвел Юсупова домой. Там он сильно выпорол Юсупова, невзирая на крики о человеческом достоинстве и причитания матери.

Кожа на заднице заживала долго, неделю, и Юсупов все это время угрюмо сидел в своей комнате и думал. Думал, думал, думал.

Этим же летом он отправился в область, где поступил в ПТУ и стал овладевать профессией слесаря-станочника. Времени и сил на вредительство у него совсем не оставалось — жизнь в пэтэушной общаге была тяжелая, приходилось пить много водки и спать с некрасивыми девушками. И постепенно Юсупов успокоился, купил кожаную куртку из дерматина и стал как все. Но когда по телевизору передавали сообщения о террористических актах, Юсупов загадочно улыбался, и качал головой, и хмыкал; это пугало его товарищей и они предлагали Юсупову выпить.

Юсупов не отказывался, он пил теплую водку, смотрел в окно.

Ему представлялись едкие ветры, белые айсберги и белые медведи под незаходящим солнцем, загадочные подводные огни и серебряные рыбьи косяки.

И длинные поросшие ракушкой и водорослями субмарины, лежащие на дне холодного океана. Далеко-далеко отсюда.

© Журнал «УРАЛ» http://uraljournal.ru/work-2004-9-479

Content

Эдуард Веркин
Два рассказа

По пути

Вредитель