Валерий Строкин

Смерть Кощея Бессмертного

(Повесть)

Сурт — Черный с юга едет

С огнем, пожирающим ветви.

Солнце сверкнет в ответ

На мечах богов —

Светлых асов и ванов!

«Прорицание вёльвы», «Эдда»

На реке на Каяле тьма свет покрыла —

По русской земле простерлись половцы,

Точно выводок гепардов.

Уже пал позор на славу;

Уже ударило насилие на свободу;

Уже бросился див на землю.

И вот, готские красные девы

Запели на берегу синего моря:

Звеня русским золотом,

Воспевают время Бусово…

«Слово о полку Игореве»

I

Алане утверждают, что раньше на этом месте стоял город Киммерион. В городе жили киммерийцы, древнее племя, изгнанное скифами в Парфию и Мидию. Кажется, их окончательно разгромили лидийцы. Память о себе киммерийцы оставили в названии пролива — Боспор Киммерийский[1], соединяющий Меотийское озеро[2] с Понтом Эвксинским[3].

Алане вспоминают, что на месте Киммериона, когда-то стоял древний Тавр — столица тавров, народа еще более древнего чем киммерийцы. Они оставили о себе память в названии земли — Таврида[4]. Они смешали свою кровь с кровью кочевников-скифов.

Алане говорят, что скифы — далекие родственники алан. Великие кочевники, некогда внушали смертельный ужас царствам Передней Азии: Ассирии, Мидии, Вавилонии. После поражения от мидян, скифы появились в степях Тавриды, на северных берегах Понта Эвксинского. Это они заставили бесславно бежать из степей войска персидского царя Дария I, изгнали киммерийцев и сами стали жертвой нового племени — сарматов. Скифы ушли в Анатолию (Малая Азия), отчасти в Северную Дакию (Германия), и часть прозвала себя цимбрами.

Племенной союз сарматов распался. Кочевья аорсов, сираков, языгов, роксолан[5] разорены. В Таврии, на берегах морях Киммерийского появился новый народ называющий себя готами.

Каждый народ, что-то о себе оставляет тем, кто приходит следом. Германарих, аз[6], Великий Властитель готов считал по иному. Он мнил эти земли своими — древней прародиной асов и ванов. Готфы, так их называли на прародине. Они выступили в союзе с Понтийcким царством, во главе которого стоял Митридат VI Евпатор против Римской империи. Война длилась двадцать лет (с 89 по 63 гг. до н. э.) и закончилась разгромом Понтийского царства. Союзникам пришлось бежать.

Народ готфов, ведомый асом Одином, вынужден был искать новое отечество. Далеко на Севере, на северо-западных берегах Венедского моря[7] нашли Готию[8]. Вельвы[9] назвали страну по-своему — Великая Свитьод.

Время состоит из превратностей — готы вернулись.

От берегов южной Готии отошли три эскадры: остготы, визиготы и гепиды — храбрые мужи, изменившие и перекроившие заново мир. Готы высадились в устье Вистулы[10], поднялись к её верховьям и добрались до Припяти. Испуганные венеды прятались по пущам да болотам, признавая чужие силу и могущество. Готы миновали приднепровские степи, покорив и подчинив ядвигов и роксолан, оказавших незначительные сопротивления. Наконец, вышли к Понту Эвксинскому и завоевали земли алан; разбили объединенные племена аорсов и сираков, обитавших между Кавказом и Танаисом[11].

Киммерийское море, теплое и ласковое, так не похоже на суровое и холодное Венедское море, обучившее готов мореплаванию. Они строили корабли, совершали пиратские рейды на Элладу и Анатолию. Часть военного союза готов — визиготы и гепиды, поддерживаемые покоренными язигами, роксоланами и аланами, пересекли Данувий[12] и вторглись в Дакию и Мизию. В те далекие времена, Дакия включала в себя Молдавию, Валлахию, Трансильванию и часть Венгрии.

Против готов выступил римский император Деций, в свободное от походов время занимающийся преследованием и распятием христиан. Сражение между римлянами и готами произошло в 251 г. н. э. Римской армии было нанесено страшное поражение. Император погиб. Конная лава, ничего не щадящих варваров, несущих за собой пожары и разорение, обрушилась на города Вифинии, Галатеи, Кападокии. В пламене пожара исчез разрушенный варварами храм Дианы в Эфесе. Готы огнем и мечом прошлись по Фракии, Македонии, Греции. Готские фрамеи (копья) поднимали беззащитные перед нашествием города. Мужское население уничтожалось, женщины и дети попадали в растущий обоз с награбленным добром.

Мудрые Афины уберегли от пожара книги. Один из готских вождей весело воскликнул: «Оставьте грекам книги, чтоб они, читая их, забывали воинское искусство и тем легче были побеждены нами».

Греки грустно кивали, сыпали на головы пепел…

Так произошел новый передел мира. Никогда до этого, цивилизация не знала такого народа беспощадного и свирепого к врагам.

Готы стали хозяевами устья Данувия[13] (там поселились визиготы), в Трансильвании обосновались гепиды. Восточнее, между Танаисом и Тирасом[14], воцарились остготы.

Аз — царь, Великий Германарих, покорил племена обитавшие в Восточной Европе: земли мордвы, мери, верховья Ра[15], почти все Поднепровье, Крым и окрест лежащие степи; победил многочисленные племена венетов, герулов, эстов.

Он разбил ставку в Таврии, на берегах Киммерийского моря, подняв и заново отстроив стены древнего Киммериона, потому что считал — готы вернулись на родину предков, в Готфию. Они кочевали где-то в этих местах угрожая Боспорскому царству, а потом, вместе с царем Митридатом Евпатором воевали против римского владычества. И теперь уже не имело значения, где стоял легендарный Азгард.

На вершине холма стоял высокий, круглый двухъярусный храм-дворец. Его стены поддерживали ясный, синий свод Таврического неба. У храма-дворца не было купола. В центре единственной круглой залы, на возвышении, стоял золотой трон, вывезенный из разоренного Эфеса. На троне гордо восседал высокий широкоплечий мужчина. Он был облачен в белую латиклаву[16]. На гордо откинутой к спинке трона голове сиял широкий золотой обруч. Длинные светлые волосы, украшенные седыми прядями, лежали на плечах заплетенными косами. Длинные седые усы едва ли не касались груди, короткая борода обрамляла щеки и подбородок. Серые глаза хмурясь, задумчиво смотрят вперед. Орлиный нос хищно навис над усами и бородой. Тонкие, бледные губы плотно сжаты. Одна рука лежит на подлокотнике, вторая держит золотой кубок, наполненный пурпурным кипрским вином. Вся поза и вино — намек на Одина. В Валгалле боги пьют вино, а герои — медовое молоко козы Хейдрун, которая щиплет листья ясеня Иггдрасиль.

Это и есть король готов — Великий Германарих. Его взгляд устремлен через широкий арочный портал на бирюзовое море. Теплое, спокойное. Голубые волны лениво накатывают на песчаный пляж, лижут белые выступы каменных блоков. Алане считают, что большая часть Киммериона скрыта в морской пучине и зыбучих песках.

Германарих улыбнулся: «Киммериона нет, есть восстановленный Азгард — столица моей великой империи, с которой ищет дружбу ленивый и спесивый Рим, перед которой трепещут греческие полисы».

Белые камни древних зодчих пошли на строительство двухъярусного храма, сооруженного на холме и на постройки у подножия холма: небольшой дворец, окруженный садом, казармы, конюшни, склады и винохранилища.

В городе ремесленники и крестьяне не жили: все, что было необходимо — отнималось и доставлялось в ставку. Основная масса готов семьями селилась основывая вайхсы[17] вдоль побрежья Киммерийского моря, основывали хутора среди бескрайних степных просторов, богатых плодородной землей, мелкими реками и озерами.

Ноздри Германариха затрепетали — морской запах сменился ароматом разнотравья: полыни, чабреца, мятлика и тонконога, к которому примешивался терпкий ковыльный запах. Иногда, по приказу Германариха, трон разворачивали в противоположную сторону, тогда он смотрел на другое море — ковыльное, несущее к холму зелено-серебристые волны, разбивающиеся о белые стены гарнизона.

Никто не знал, о чем думает король, свирепый и беспощадный к врагам, какие новые походы разрабатывает. Германарих глядя на ковыльное и киммерийское море, на синий лоскут неба, опрокинутый над окоемом[18] надменно и гордо думал о том, что храм, выстроенный в честь предков и богов и есть центр мироздания — Азгард. Значит право обладать мировой короной принадлежит готам.

Готы поднимали фрамеи и отплывали на длинных остроносых скедиях и набойнах[19] грабить колонии греков и римлян. Их конница неслась по степи на восток и север, к владениям антов, венетов и славян — племена многочисленные, но не воинственные — чтобы обратно привезти: рабов — молодых женщин, детей, медовые борти, меха, бочки с пивом, деготь для тяжелых степных телег, железо для кузниц.

Часто, на вершине холма, по вечерам устраивались пиры. В специально принесенных жаровнях металось пламя, словно красный неукротимый зверь, освещая столы и пирующих. Центральный стол Германариха, чувствующего себя живым воплощением Одина, стоял на возвышении, перед троном, рядом сидели его ближайшие сподвижники. В зале столы заняты именитыми воинами, нарочитой чадью, седыми ветеранами.

Языки пламени высоко взметались, высвечивая белые колонны второго яруса и темные ниши, в которых застыли статуи богов, вылепленных из глины, обряженных в роскошные одежды и взирающие на пирующих, с шестиметровой высоты. Искры уносились ввысь, к звездному, бессмертному хороводу. В правом углу, где большой камин, над жаром углей повешен целый олень. Двое рабов тяжелым воротом медленно поворачивают тушу. Нерубленная дичь жар любит, огонь сжигает и выпускает из мяса сок. А так, мясо румянится, кроется хрустящей корочкой, пропекается до самых костей. Аз любит свежую дичь и попробуй ему не угодить — рабов тут же уведут садить на копья.

У ног Германариха обычно сидели старая вельва и сплетатель песен — скальд Икмор. Он никогда не расставался с музыкальным инструментом похожим на лютню или ручную, четырехструнную арфу.

Когда Аз поднимает руку, шум бражников стихает. Склонив головы, готы прислушиваются к сладкозвучным струнам и громкой речитативной дайне[20] Икмора:

В войско кинул Один копье,

Это свершилось тогда же,

В дни первой в мире войны —

Рухнули стен крепости асов,

Ваны в битве врагов побеждали![21]

Германарих вскинул голову к звездному небу и думал: «Что Один? Отец ратей железных, светлый ас, но разве есть сейчас кто-нибудь живущий на земле, кто может быть равновеликим мне?»

Вельва рассыпала перед троном мелкие гадальные кости и отгадывая мысли Германариха говорила: «Славное время наступило для Свитьоф и Эрманариха».

Взгляд Германариха переместился на нишу, расположенную над порталом. Там стояла раскрашенная статуя Одина — Одноглазый Всеотец, потому что отдал глаз великану Мимиру за знание будущего, отведав из источника мудрости. Чтобы познать руны, Один сам себя принес в жертву. Пронзенный собственным копьем, он девять дней провисел на ясене Иггдрасиль. Отец Павших — ведь ему принадлежит чертог Валгалла и живут в нем эйнхерии — павшие в бою храбрые воины. В руках ас держал кубок-рог обвитый виноградной лозой и посох.

«Проводник и пастырь» — как и я, ведающий, что ждет наше племя — честь и слава. Германарих пригубил вино. «Главная задача любого правителя, это обезопасить свой народ. Безопасность народа — гибель врагов. Все иноплеменные, что окружают мое племя — враги. Если не губить, то использовать чужаков в войнах друг против друга».

Сквозь речитатив дайны скальда, Германарих услышал, как проскакал конь и кто-то спешился у подножия холма. Несколько неразборчивых фраз прозвучали у портала, где прятались телохранители. В зал вбежал Френлаф. Алые отсветы пламени заиграли на потном лице сотника. Он сдержано поклонился и замер, не поднимая головы, подчеркивая этим дурные вести.

Икмор прекратил петь. Пирующие смолкли, в ожидании вести. Германарих грозно нахмурился — неделю назад, он послал сотню Френлафа в земли антов, для сбора дани.

— Говори! — приказал Германарих.

Френлаф опустился на колено, развернул на полу убрус. На бело-красном платке блеснул длинный широкий клинок с прямой рукоятью украшенной «яблоком» — сразу видна работа антов.

— Подойди!

Сотник неохотно поднялся с колен, взяв в руки меч антов. Приблизившись к трону, меч протянул рукоятью азу. Избегая смотреть Германариху в глаза, сказал:

— Это меч росского архонта Буса. Он велел передать, о великий, что анты и русы отныне дань не выплачивают.

— Да? Что еще он сказал? — Германарих принял меч, провел ногтем по краю лезвия.

— У росов много мечей, чтобы навсегда отвадить тех, кому недостаточно слова.

— Снова взбунтовались! — Германарих вскочил с кресла. Не глядя, сунул кому-то в руки кубок с вином.

— У них много таких мечей? — Германарих потряс мечом и строго спросил: — Френлаф, где твои люди?

— Анты нас отпустили с миром, — сотник потупился.

— Отпустили? Вы что, псы трусливые? — Меч со свистом разрезал воздух. Голова Френлафа открыв рот, с вытаращенными глазами, покатилась к порталу. Обезглавленное тело некоторое время стояло, выплевывая кровавый фонтан. Кровь залила грудь готского вождя. Он брезгливо подтолкнул обезглавленное тело, вскинул над головой меч антов. Безумно улыбаясь, темными глазами обвел притихший зал, отшатнувшихся в испуге охранников.

— Видите, — Германарих разрубил мечом воздух. — Этот пес неправильно понял и передал слова анта, — он наступил на обезглавленное тело сотника. — Росы отдали меч для того, чтобы показать свою покорность готам. Хорошие воины оружие не отдают. — Король готов протянул руку, указывая на Винитара.

Молодой мужчина был из визиготов. Более года назад он приехал из Дакии и служил у Германариха начальником стражи. Гот всегда ходил в трофейных доспехах римского центуриона, в шлеме украшенным пушистым конским хвостом. Безумно отважный, как берсерк, с преданными собачьими глазами, визигот считался любимцем Германариха.

— Винитар. Возьми воинов и накажи бунтующих рабов.

— Готов к исполнению, повелитель. — Визигот наклонил голову, взмахнул конским хвостом.

— Возьми с собой росомонов Тарма, они воевали с антами и знают короткие лесные дороги. — Германарих перевел взгляд на скальда Икмора, тот покорно держал в руке его винный кубок.

— Выпей, скальд, не держи вино, во славу Одина и героя Френлафа, который вот-вот войдет в его чертоги.

Скальд поклонился и сделал несколько судорожных, торопливых глотков. Германарих снисходительно усмехнулся.

— Я хочу, чтобы ты отправился в страну алан. До нас дошли слухи, что на краю их земель объявилось воинственное племя хуннов. Ты должен узнать о них все. Возможно, что в будущем они станут нашими противниками.

— Слушаюсь, повелитель. — Икмор посмотрел вглубь кубка, словно надеялся прочитать свою судьбу.

— Дарую кубок, во славу Одину, — Германарих посмотрел на меч в руке, подумал, что идти самому, против маленького незначительного племени росов-антов, на никому неизвестного Буса, слишком много чести. Совсем недавно, готы с поднятыми фрамеями вернулись с победой из страны сираков, обитавших в верховьях Танаиса, разгромив их войска и казнив архонта[22].

Германарих сел на трон, устремив задумчивый взгляд на море. Утопающее солнце окрасило его в багряный цвет.

«Кровь. Похоже…Покорность побежденного народа зиждется на его сущности — на крови. Кровь. Она всюду, даже в природе, это один из преобладающих цветов». По лицу сурового вождя блуждала кривая улыбка.

Телохранители, стараясь не шуметь, убрали обезглавленное тело несчастного гонца…

Ночью, на холме был виден белый храм, освещенный багряными всполохами. Шум моря и ветра заглушали крики бражников — дружины готского короля, гуляющей в круглом зале, под глиняными молчаливыми и согласными взглядами богов-асов, воинственных предков…

II

Войска готов и росомонов третью неделю шли по лесам принадлежавшим антам. Продвигались вдоль речных излучин. Сами анты признавали единственные дороги — реки. Реки соединяли поселок с поселком, племя с племенем. Росы, водные дороги называли своим именем — роси. Вдоль лесных проток иногда вились узкие драти[23], зачастую они приводили в небольшие лесные поселки, реже — к священным местам — капищам.

Анты боязливо выглядывали из-за низких деревянных домиков или землянок, искусно прикрытых дерном. С любопытством рассматривали проезжающих мимо готов и росомонов. Мужчины прикрывали собой женщин и детей, как бы между прочим держали в руках рожны[24], с которыми ходили на вепрей и медведей. Мало кто был вооружен топорами на длинных рукоятях. Основное оружие антов — обычные, прокаленные на ночных кострищах дубины и луки, которыми они пользовались с завидным искусством.

Готы удивленно и презрительно тыкали пальцами в лесовиков, недоверчиво посматривали на деревянных сумрачных идолов славов, Под выпуклыми челами пучились темные глаза, длинные усы, стекали, смешиваясь с бородой и прятались в коре. Безрукие, безногие, вросшие с корнями в землю, недобро смотрели вслед незваным гостям, Сварог и Перун, окруженные невысоким тыном из заостренных кольев, на которые насажаны черепа коров, птиц, медведей.

Лесной народ не трогали и не обижали, за этим строго следили Винитар и Тарм. Анты считались не только данниками, но и союзниками. Старосты кланов, в определенных поселках, по ходу движения карательного войска, собирали провиант для лошадей и съестные запасы для людей. Обещали на обратной дороге отдать дань.

Пройдет не так и много времени — лет сто, сто пятьдесят и анты, как и готы, хунны, германцы, заставят содрогнуться цивилизованный мир от новых войн-нашествий и закрепят в летописных анналах истории своё имя, как храбрых и безжалостных, мужественных и благородных, воинов; гостеприимных хозяев и верных союзников, всегда исполняющих данное слово-обет.

В последнем поселке провианта не оказалось. Готы пришли на пепелище. Из леса вышли испуганные анты и рассказали, как приходил Бус с росами и все забрал.

Лесная драть слалась вдоль реки. Противоположный берег круто вздымался вверх, щетинился елями, бросая синюю тень на другой берег, заросший камышами, осокорем, лещиной, поднимающейся вверх по пологому склону и сливающейся с березовым лесом. Серые стаи комаров и мелко гнуси вились над головами людей и лошадей. Кони всхрапывали, нервно сфыркивали жалящую мошкару, свирепо обхлестывали бока хвостами. Винитар, возглавлял колонну. Сжав зубы терпел нападения гнуса. Щуря глаза смотрел, как ветер раскачивает распушенные венчики камышей, как иногда вскипают речные воды, острыми брызгами разлетаются по сторонам шипастые спины рыб и мелькает белый бок четырехметровой белуги. Невидимые, в прибрежных зарослях, вскрякивают утки, гогочат гуси, шипят селезни. — Богатый край, — пробормотал гот, облизывая сухие губы.

Винитар придержал коня, поджидая пока его нагонит на маленькой лохматой лошадке едущий охлябь[25] Стемид — проводник ант.

Невысокий, рябой, ничем не примечательный мужичок. Волосы-солома, непослушно торчат по сторонам. Вздернутый нос, усыпан веснушками, как лоб, щеки, шея. Рыжие усы слились с короткой рыжей бородой. Его привел Тарм. Ант добровольно пришел в лагерь росомонов, вызвавшись провести через дремучую тапиолу[26] двухтысячный конный отряд готов и пятитысячную конницу росомонов — все войско, которое отрядил Германарих, для непокорных росов.

Перебежчик Винитару не нравился: предателей можно использовать, но уважать — никогда.

— Чем тебе насолил вождь антов?

— Он вовсе не вождь антов. — Стемид оскалил полупустой рот. — Не анты они, а росы, можно сказать наши кровные братья. Это я ант. — Предатель расправил сухие плечи. На голое тело анта была накинута волчья куртка.

— Росы — разбойники, от них никогда не было покоя. Постоянно обижают набегами соседние племена, мужиков по чем зря убивают, женщин и детей к себе забирают.

— Война есть война, — Винитар улыбнулся. — Значит это воинственный народ?

— Воинственный. Мой поселок сожгли, сынишку с женой забрали.

— Так все делают, — флегматично заметил Тарм, нагнавший всадников на рослом черном жеребце.

— А ты где в это время был? — насмешливо спросил Винитар.

— Лесные борти смотреть ходил, — хмуро ответил Стемид.

Винитар вспомнил, что съестные припасы начали подходить к концу.

— Как долго до земель Бусовых?

— Поприщ[27] сорок пять будет.

— Это долго?

— Долго, — Стемид не смог скрыть усмешку.

Винитар заскрежетал зубами:

— Ничего, скоро росы и Бус за все заплатят.

Поход по дремучим лесам антов и эта, как казалось легкая война, раздражали любимца Германариха, привыкшего на западных границах империи визиготов сражаться с римлянами, даками, дикими отрядами кельтов.

— Заплатит головой, — хихикал Стемид, распахивая беззубый рот.

Винитар взбешенно посмотрел на анта. Ничего не сказал, только подумал, что и предатель за все заплатит. «Я тебя повешу рядом с архонтом росов».

— Почему князя росов зовут Бус? — Спросил Тарм.

— У росов нет князей. Его избрали военным вождем на период войны, — объяснил словоохотливый Стемид.

— Росы, в отличие от готов и росомонов единоначалия не признают.

— Дикари. — Тарм подкрутил длинные рыжие усы.

— Свободолюбивый и гордый народ, — возразил Стемид. — А Бусом он прозван, потому что тотемный знак их клана — бусел. По-вашему, эта птица прозывается аистом. Живут росы в окружении болот там, где Вистула[28] впадает в Буж[29]. Венеты их называют бужанами. Росы следят, как роси родятся.

— Кто?

— Реки, они называют росями, поэтому их кличут русами или росами.

— Ты ведаешь проход в их болотное царство?

— Ведаю, — Стемид улыбнулся.

Лучше бы ты не улыбался, — подумал Винитар. — Иначе я выбью тебе последние гнилые пеньки.

— Знаю, потому что мы часто ездили к ним на торги[30]. Клан Буса богат и поселок росов не чета нашему — целое городище.

— Посмотрим, на их городище. — Винитар рассмеялся:

— Вы варвары — настоящих городов не видели.

— А ты?

— Я видел, — Винитар вздохнул, с тоской вспоминая посольские поездки в надменный Рим. Он видел Колизей и гладиаторские бои: диких сарматов и фракийцев; видел Капитолий и спускающихся по мраморным лестницам толстых надменных сенаторов, кутающихся в шелковые тоги. Он посетил термы и лупанары[31] — каких женщин там только не было. С любым цветом кожи, на любой вкус.

В незнакомых местах Винитар проявлял осторожность. Леса росов были мрачнее, и дремучее, чем во Фракии и Дакии, словно именно здесь основал свое царство Тапио[32]. Его царство несравнимо с широким степным простором Таврии, где ветер пропах горьким запахом полыни, терпким ароматом ковыля. Степь открыта всем ветрам, она обозрима, насколько хватает глаз. Степь это ковыльное море, нигде нет таких ярких, ночных звезд: близких и дрожащих — протяни руку и сорвешь целую горсть. — Винитар перестал хмуриться, на лице промелькнула улыбка.

Служба у Великого Гота ему нравилась. Германарих более щедр с вассалами, чем вожди визиготов и герулов, постоянно враждующие между собой. Эх, жаль здесь нет цивилизации. — Он взглянул на офорт[33], украшавший щит, на медном круге был протравлен римский орел. — Хоть она и расслабляет настоящего воина, и даже совращает его, но из Фракии рукой подать до греческих полисов или римских провинций. Впрочем, у Германариха есть свой флот. — Готы нередко объявлялись на Кикладских островах в Эгейском море, их ладьи бороздили Пропонтиду[34], сея ужас и смерть среди мирного населения не обученного военному мастерству.

Конница быстро продвигалась по лесным тропам-дратям, вдоль крупных рек, пересекая в брод мелкие роси — дальше, на Север. Впереди перемещались конные отряды росомонов, им легче ориентироваться в сумрачных лесах славов — почти кровные родственники.

С фланга, неприкрытого рекой, выставлялись заградительные отряды. В арьергарде — тяжеловооруженная личная сотня Винитара — облаченная, как и их начальник в трофейные доспехи триариев[35]: блестящие на солнце лорики[36], поножи, кирасы. Тяжелые древка фрамей уперты в стремена и украшены конскими хвостами.

— Не умеете вы, анты, воевать. Не можете справиться с зарвавшимся архонтом Бусом, — поддел Винитар.

— Умеем, но с росами воевать трудно, — отвечал Стемид. — У них, даже дети в набеги на чужие кланы ходят. Недаром воинственному Перуну поклоняются, или его образу запечатленному молнией в дубе.

— Сильный бог, — согласился Тарм, — он похож на нашего Хорса, повелителя огня и молний. Бога воинов. Наше древнее святилище расположена на острове[37], на Борисфене[38]. Там стоит дуб-великан, в который однажды вселилась душа Хорса и…

— Водан сильнее прочих, — перебил Винитар и вспомнил римского громовержца Юпитера. — Все боги одинаковы — любят сильных.

— А у росов есть целая роща, — хмыкнул Стемид. — В глазах рябит, когда ветер подует, столько цветных лент и раскрашенных убрусов висит на ветвях. Там капище Перумово — в центре поляны растет огромный вековой дуб с дуплом, а наверху его кроны — гнездовище буслов, — поймав скептический взгляд Винитара, он добавил:

— У этой рощи они устраивают ежегодные торжища, с окрестными племенами. После окончания торгов совершают празднества ночные, прыганье через кострище.

— Каким оружием огни воюют?

— Вооруженье росов — копья невеликие, луки и стрелы, которые могут быть отравленными, легкие, круглые деревянные щиты, обшитые волчьими шкурами.

— Почему не медвежьими? Разве в этих лесах мало медведей? — спросил Тарм.

— Здесь и тура можно встретить, а медведя они уважают, как и мы, анты, дедушкой бером называют. Рядом с кланом Бусла проживает клан медведя — их друзья. Я ростом не вышел, а они, как анты: высокие, крепкие и выносливые, только волосы белее и золотистее.

— Все вы одного корня, — усмехнулся Винитар.

Поход его тяготил, росы не появлялись, предпочитая до времени скрываться в лесах, а сумрак чащи и великие тучи гнуса одолевали людей и лошадей.

Опытные воины начинали терять боевую готовность. Разъездные отряды постоянно менялись, в любой момент из чащи могла вылететь отравленная стрела и раздаться боевой клич росов. И ничего не происходило. Может он их вообще не найдет в этих дебрей. Нет ничего проще — скрыться и остаться безнаказанными.

Драть опустилась почти к реке-роси. Перед рекой, сторожами топорщились стрелы камышей. Вверх по склону, поднимался густой непролазный ежевичник, переходя выше в тесно сомкнутые кусты орешника, который разрывали молодые дубки, осокори и березы. По лога, невидимо и неслышно двигались сотни росомонов. Противоположный берег погрузили в тень, полощущие в воде листья, серебристые ветлы.

Винитар остановил коня, оглянулся:

— Скажи, ант, почему росы называют Германариха Кощеем?

— Кощ, по-нашему, раб, — пояснил Стемид, — а Кощей — владелец рабов.

— У готов нет рабов.

— Германарих ими торгует с басилевсом Миклагарда[39], и разве ты равен перед великим архонтом готов?

Винитар погладил рукоять меча:

— Уж не хочешь ли ты сказать, ант, что я его раб?

Стемид, ухмыляясь, выдержал взгляд визигота.

— Тебе видней, — пробормотал он, кладя руку на костную рукоять охотничьего ножа.

— Аист! — Воскликнул едущий впереди гот, хватаясь за лук и стрелы.

— Тотемный знак Буса, — процедил Винитар, следя за полетом большой красивой птицы, летящей вдоль речной излучины.

— Бусел, — сказал ант.

Гот поднял лук, целясь в птицу. Но выстрел не получился: рука сорвалась, тетива тонко звякнула о рукавицу и стрела улетела в темень ивовых кустов. Над рекой пронесся длинный переливчатый свист. Стрелявший гот, хрипя, сползал с лошади, схватившись рукой за горло, из которого торчало оперение стрелы. Вторая рука, выронив лук, судорожно цеплялась за конскую гриву. Громко застонав, он упал и покатился по склону к реке.

Из камышовых зарослей поднимались словно призраки, или водяные духи, облепленные тиной люди. Длинная шеренга росов встала напротив растянувшегося конного отряда готов.

Свист оборвался. Раздалось тонкое пение спущенной тетивы и глухие удары стрел нашедших свои цели.

— Засада! — закричал Винитар, разворачивая коня реке, в один миг, вскидывая висящий ранее на спине щит и чувствуя в него сильный тычок. Он обнажил меч.

Стоящие по пояс в воде росы наклонились, выдергивая с илистого дна новую стрелу, натянули смертоносные луки.

— Вперед! — закричал Винитар, прикрываясь щитом, в который вонзилась еще одна стрела.

Кони, вспенивая и взбаламучивая воду, вступили в реку, понеслись, круша грудью камыши на росов. Многие готы с криками, падали пронзенные стрелами.

Росы отказались от прямого боя и по невидимому сигналу опустились в воду и исчезли, словно в правду были не людьми, а водяными духами. Конница влетела в то место, где недавно была засада. Кони жалобно закричали, напарываясь брюхом на скрытый в воде частокол из заостренных кольев. Всадники вопя, беспорядочно сыпались в воду.

Над рекой разносились яростные крики и брань готов. Вода вспенилась от уходящих в глубь дротиков и стрел. Тщетно. Росы, как растворились, волны никого не вынесли. С противоположного берега донесся насмешливый, длинный и переливчатый свист. Винитару даже показалось, что он заметил среди тени ивовых прутьев голый мужской торс.

Скрипя от ярости зубами, гот взмахнул рукой, отдавая приказ возвращаться на берег. Готы с проклятьями выбирались, многие без коней. Раненных животных, чтобы не мучить, пришлось резать в воде. Волны реки окрасились в темно-бурый цвет. Над водой остро запахло кровью. Воины в ярости обращались к противоположному берегу, кричали проклятия, махали оружием. Все были уверены, что отряд росов затаился в зарослях ивняка и смеясь, наблюдает за ними.

Винитар сжимая меч, устремился к Стемиду.

— Дважды предатель, ты знал о засаде?! — Визигот спрыгнул коня и кинулся к анту, скрывающемуся за кустом.

— Если бы знал, цел был бы! — прокричал в ответ Стемид. Зажмурив глаза, он стоная, вырывал из бедра стрелу украшенную черным оперением. От лица анта отхлынула кровь. Рябое чело превратилось в белое, измятое полотно. Винитар вернул меч в ножны.

— Считай, что тебе повезло.

— Повезло? — взвыл Стемид, вскидывая голову, вглядываясь в надменное и злое лицо гота. — Не знаю. Знаю одно — мы вступили на землю росов. Они пока предупреждают. Если продолжим поход…

— Ты думаешь, готы испугались стычки и я поведу людей обратно?! — Винитар расхохотался.

— …То к завтрашнему дню по этой росе выйдем к большой реке — Бужу. Вдоль неё раскинулись заливные луга, а за ними — протопленные болота и большая Киви[40], заросшая диким лесом. Вот там и живут буслы.

Винитар облизал губы:

— Они за все заплатят, изведу под корень весь род. Много раз пожалеют, что к ним пришел Винитар.

Подъехал сотник Ваклан.

— Винитар, у меня шестьдесят два убитых и восемь ранено.

— Он заплатит! — бешено заорал Винитар. Влетел в седло и заставил коня прыгнуть в воду.

— Бус! Я знаю, ты здесь и слышишь меня! Моя месть будет страшной! Ты пожалеешь о содеянном! — прокричал Винитар.

Готы построились и продолжили движение, настороженно держа на холках коней луки со стрелами, наложенными на тетиву. Все напряженно вглядывались в темную речную гладь.

Прискакал один из начальников разведывательных отрядов росомонов — Арсак и доложил, что его передовой отряд также подвергся нападению.

— На тропе, неожиданно с передних деревьев пустили подвешенный ствол, прямо в колону, а сверху кинули сеть.

— Осенью, сетями анты ловят перелетных птиц, — вмешался Стемид.

Арсак растерянно оглянулся на анта.

— Заткнись, — нахмурился Винитар. — Продолжай, — кивнул росомону.

— Росов было много, как лесные духи они вылетели из-за деревьев. На них ничего не было, кроме штанов.

— Ты заметил только штаны, чем они были вооружены? — Винитар скривился, видя полную растерянность и испуг Арсака.

— Большими деревянными щитами, мечами и дротиками. Нам пришлось бы туго, если бы на помощь не пришел отряд под предводительством Раста.

— Как много убитых?

— Из моей сотни — сорок семь. Росов трое, — Арсак виновато потупился и пробормотал:

— Сотник Раста погиб.

— Взяли в плен?

— Пленных нет. Они так неожиданно появились и так же неожиданно исчезли.

— Молчи, — простонал Винитар, махая рукой. — Всем боевая готовность! Рассыпаться по лесу лавой, они не могли далеко уйти без лошадей. Кто увидит роса — доставить живым.

— Живым рос, не дастся. — Обронил Стемид, отъезжая на безопасное расстояние.

Рана на ноге, смазанная бобровой мочой и перебинтованная чистым полотном, выпаренным в лекарственных травах, нестерпимо горела. Во рту появилась неприятная горечь, как после глотка полынной настойки. Ант посмотрел на темнеющее небо, в нем проступили светлые контуры Лося[41]. Среди крон деревьев замаячило бледное сияние Рогатого[42].

— Хорс, услышь мою молитву, не призывай досрочно душу. Дай отомстить росам, отслужить для тебя требище на ристалище. Только бы не яд, — шептал Стемид, водя отяжелевшим языком по горькому небу.

Он умер на следующий день, когда готы и росомоны, вышли к заливным лугам, где малая рось сливалась с широкой и могучей рекой Бужем[43]. Верховье реки терялись среди непроходимых оврагов и болот, заросших дремучим чернолесьем. Утренний туман стелился по реке, застревая в камышовых зарослях, клубился над заливными лугами и черной кромкой леса. На краю луга, спускающегося к белому речному плесу, готы увидели небольшой отряд конных росов. Долгую минуту Винитар изучал бусов-бужан, пока они не развернулись и не растворились в тумане.

III

Голые мужчины, смеясь и подталкивая друг друга, выходили из очистительного обрядового ручья, поднимались вверх по тропе, под молчаливыми взглядами старейшин-волхвов и старшей жрицы Лалы. Её ничуть не смущала нагота мужчин-воинов, которым завтра предстояло вступить в бой.

Подшучивая друг над другом, мужчины облачались в белые полотняные одежды, украшали головы венками из полевых трав. Жрецы, застыв в тени вековых сосен-великанов, монотонно двигали губами, творя заклинание:

— Вошел в воду человек, вышел ратный муж. Очисти тело, мать рось, от недугов, омой и защити от ран, железа синего, каленой стрелы, отгони смерть. Как все в тебя вошли, так всех и выпусти, а смерть за ними не моги, болезнь не моги, злой дух не моги. Пращуры, будьте с ними на ристалище, защитите и окажите помощь своим ратным сыновьям. Боевой дух укрепите, силу дайте рукам и зоркость глазам, крепость ратному оружию, чтоб не подвело на поле ратном, без промаха разило супостатов.

Лала крепко, до боли в руке, сжимала жреческий жезл, вырезанный из молодого орехового дерева, украшенный золотым яблоком[44]. Она неотрывно смотрела на высокого, широкоплечего, с короткой русой бородой и усами, человека, голову которого украшал длинный русый чуб. Он был одет также как и соплеменники: в праздничную белую рубаху, перепоясанную алым бархатным поясом, синие штаны, заправленные в мягкие коричневые замшевые сапоги с белыми отворотами. От других его отличала висящая на груди широкая золотая цепь архонта — выборного военного вождя.

— Бус? — Тихо позвала Лала и шагнула к улыбающемуся полянину[45].

— Слушаю, колдованка. — Бус, выжал мокрый чуб, заправил за ухо и посмотрел на высокую, почти такую же как и он, молодую девушку. Её длинная русая коса, похожая на дремлющего змия, едва ли не доставала до земли.

— Клан медведя не пришел. Не жди его, он не придет.

— Ну и пусть сосут лапу. — Бус рассмеялся. — Я на них и не надеялся, с тех пор, как медведи выбрали Левсида старейшиной. Своими повадками он больше похож на рыжую лисицу плутовку, чем на бурого мишку. Известный трус и лаларь[46]. Завтра бой, — он внимательно посмотрел на жрицу.

— Ты глядела воду?

— Глядела.

— И?

— Мы победим и проиграем.

Бус нахмурился:

— Темно говоришь, Лала.

— Я видела твою победу над готами, но я видела и твою смерть и многих других, — жрица покраснела, но не отвела от Буса горящих глаз.

Архонт рассмеялся:

— Разве во время рати, Перун не призывает к себе героев, испить из небесной криницы в краю вечного лета? Как полагается, павших с пламенем отправьте в небеса, чтобы дорога была короткой.

— У лесных вятичей, есть поверье, что у человека четыре души. Одна по смерти обернется птицей, другая в подземного зверя, третья — в зверя лесного. Но самая главная душа, что покидает нас во сне и бродит по белу свету, растворится в ветре, луче солнца, в мире, который нас окружает. Мы дети земли, внуки Даждьбога и Велеса, — сказала Лала.

— Пойдем, отпразднуем с родом вечер, накануне боя. — Бус хитро подмигнул, — готы ждут не дождутся. Мы довели их до такого состояния, когда они обозлены, ярость и жажда мести застит им глаза. Посмотрим, что будет завтра, мы таких гостинцев подготовили. Не бойся, не допустим до родового городка и до священной рощи.

— Разве я боюсь? — Лала улыбнулась, на её щеках заиграл румянец.

Городок стоял на вершине киви-холма, окруженный высоким тесаным дубовым частоколом, с единственными неширокими воротами, сейчас распахнутыми настежь. Через них степенно проходили жрецы, за ними — ратоборцы. За городище слышались возбужденные веселые голоса женщин и детей, лай собак — бои с недругами росов не пугали.

По единственной прямой дороге, толпа устремилась на площадь, к центру городка. Вдоль дороги стояли деревянные домики, обнесенные невысоким тыном украшенными горшками и сохнущими шкурами. Иногда за тыном просматривалась зеленая дерновая крыша землянок. Из невысоких пристроек слышались мычание, блеяние, кудахтанье и петушиный клекот.

В центре площади возвышались гонтины[47], под которыми величественно и грозно восседал вырубленный из дуба идол росов — Перун[48].

В капище Перуна всегда поддерживался вечный священный огонь, в который бросали лишь дубовые дрова. Жрецу и виновным костровым, по вине коих угасал костер, грозила смертная казнь. Выи обматывали веревками и давили, чтобы душа презренных выходила не через уста, а через срамное место — оскверненная.

Идол грозно пучил широко раскрытые глаза, пухлые губы сливались с усами, переходящими в длиннющую, до земли, бороду. На голове божества вырезан оселедец, захваченный в обруч и откинутый, как коса за спину. Оселедцы носили все мужчины клана Буса. Бог росов был выкрашен охрой в красный цвет. Синей краской, на столбе нарисовано копье, как атрибут громовержца, с которым Перун выходит сражаться против Змиулана, прячущегося от него в дереве, камне, человеке, животных, в земле и воде — там, куда попадает разящая молния.

Жрецы и Лала вступили под гонтину, чтобы поднести богу последние жертвы и испросить удачи в битве: белого быка, белых овцу и курицу.

Люди встали напротив навеса, скрывая спинами пиршественные столы, установленные вкруг центральной площади, приготовленные для вечернего пира и проводов ратоборцев.

Бус сел в стороне, на «диком камне». Это был плоский красный гранитный валун, оставленный ледником. Он служил племени чем-то вроде трона и святого места, потому что запечатлел на себе чудо — на поверхности камня был оставлен след, похожий на раскрытую пятерню человека. Волхвы говорили, что на камень однажды возложил десницу сам Перун. Поэтому напротив дикого камня стояло требище, а сам камень служил местом, подле которого проходили собрания племени, произносились клятвы и выбирались на время боевых действий вожди.

Сейчас, Бус улыбаясь, по праву сидел на «диком камне». Тревожно замычал белый бык, отвязанный от жертвенного столба. Один из старейшин протянул Лале кривой жертвенный нож.

Бус перевел взгляд на крышу гонтины, где облюбовала место для гнездовья семейство аистов-буслов — покровителей рода, хранителей мира и покоя клана. Аистиха невозмутимо восседала в гнезде, не пугаясь шума доносящегося снизу. Папа-аист надменно прохаживался перед людьми, щелкал клювом: выпрашивая подачку в виде сухой лепешки, мелкой рыбы или миски варенца.

Бык заревел громче и пал под точным ударом ножа. Жрица ловким и единственным движением перерезала ему горло. Волхвы молча навалились, удерживая бьющееся в агонии животное. Под рану, хлещущую густой маслянистой кровью подставили деревянное корыто — пусть Перун отведает жертвенной крови. Почуяв запах крови, бусел тревожно заклекотал, забил крыльями и поднялся на крышу гонтины.

Лана с дымящимся, теплым сердцем, в окровавленной рубашке, вышла из требища и направилась к поднявшемуся с камня Бусу. Положила парящую плоть на раскрытую пятерню оставленную богом.

— Завтра Перунов день[49]. Он принесет нашему роду победу! — громким голосом объявила Лана, пристально вглядываясь в темный, ещё бьющийся кусок плоти.

Люди встретили сообщение верховной жрицы радостными восклицаниями. Как может отказать в помощи Перун, когда они вершат правое дело — защищают свой род и землю от незваных пришельцев.

— Пришли не званы — уйдут драны, — кто-то бросил из толпы.

Раздался смех.

— Береги себя, — тихо произнесла Лана, глядя на Буса.

Архонт заправил оселедец за ухо, подмигнул и серьезно ответил:

— Как Перун решит.

Жертвы были принесены и люди стали рассаживаться за столы, собранные в складчину — каждая семья принесли что-то свое. Не столе стояли глиняные кувшины, украшенные орнаментом из геометрических форм, среди которых преобладал ромб — символ Перуна. В кувшинах варенец[50]. Стояли браги с хмельным медом, сбитень с пряными ягодами; зажаренная на углях дичь; широкие миски с вологой — в кипящее варево бросали корни ревеня и тирлига, похлебав его верили, что человек не тонет, его не одолеет хвороба, не возьмет вражья стрела, копьё, меч. Стояли высокие столбики блинов гречишных, просяных, пресные лепешки, караваи.

IV

Рассвет медленно разгорался. Мрак, клубясь белыми туманами, отступает под крутые берега рек, в темень дремучего бора, под коренья вековых дубов, покрытых бородами мха и лишайника. Бледный свет как будто сам рождается в пространстве, пронизывает изумрудную, сквозную листву деревьев, переливается в росяных каплях тысячами радуг. Над треугольными вершинами сосен поплыла красная макушка сонного Ярилы. Сейчас, готы и росы отчетливо видят друг друга. Их боевые ряды выстроились по краям широкого поля.

Росы вооружились короткими мечами, дротиками и круглыми деревянными щитами, обшитыми звериными шкурами. В переднем ряду стояли лучники. Тенькают жильные тетивы, глубже натягиваются на левую руку рукавички. Они умели стрелять так, что пока первая стрела впивалась в свою цель, четыре стрел были в воздухе и неслись к своим жертвам. Почти все мужчины были обнажены по пояс и в черных кожаных хозах[51]. На ногах короткие сапоги или мягкие, невесомые постолы[52]. Оселедцы заплетены в косички и перехвачены кольцом, украшенным тотемным пером удачи — бусла, или просто заложены за ухо. Некоторые ратоборцы украсили себя шлемами, сделанными из черепов росомах, кабанов и медведей. Их лица скрыты под масками из шкур, только оставлены прорези для глаз. Шлема украшены клыками, перетянуты берестяными лентами. Железные перстатицы на руках, на запястьях и у локтей кожаные ремни обручей.

Бус стоял в центре, выдвинувшись чуть вперед, в окружении кровников и бывалых ратников. Он напряжено вглядывался в противоположный край поля, где строились готы и росомоны. Пешему сражаться против конного — ох, как непросто и похоже, что готы готовились к легкой победе. Их бодрые крики разносились над полем, многотысячная конная лавина заняла весь край ратного поля.

Боевой жеребец Винитара горел, нетерпеливо взрыхливал передними копытами землю, чувствовал, что сейчас, хозяин сожмет железными коленями его бока и пошлет вперед. Жеребец яростно грыз поводья, косил умным глазом на задумчивого хозяина.

Начищенный до солнечного блеска преторианский шлем испускал вокруг себя золотой нимб, ветер баловался алым плюмажем. Солнечные зайчики играли на нагрудных пластинах, отражались на выпуклом римском орле, на широком лезвии палаша.

Звякало железо, тихо шелестели мечи в ножнах — воины в последний раз осматривали и проверяли свою амуницию. Щелкали ногтями по лезвиям меча, проверяя остроту — трогать и гладить лезвие нельзя, можно испортить, если оно не червленое или не буланое. Подправляли конскую сбрую. Негромко переговаривались, отпускали злые шутки насчет голых варваров. Наконец-то они встретятся с дикарями росами в открытом бою. Правда и здесь росы схитрили, выставили их против солнца, но что такое готская конница? Это лавина, несущая смерть из-под копыт. Это длинные фрамеи, украшенные черными бунчуками, пронизывающие насквозь несколько врагов. Это разящая стальная молния, опускающаяся на голову неприятеля. Победа обещает быть легкой, войско варваров значительно меньше и плохо вооружено. Чтобы только лесовики не бежали, скрываясь в леса да болота, попробуй потом их отследить.

Винитар хмурился, задумчиво покусывал нижнюю губу. Он никогда не недооценивал противника, знал — росы вышли на смертный бой, сечь будет жесткой до полного истребления. Хорошо — нам пленные не нужны. Его немного смущала самоуверенность росов, отважившихся противостоять его сильному и обученному войску.

— Безумцы или берсерки? — пробормотал Винитар. — Скоро дорога повернет к дому, в кощееву ставку, — визигот усмехнулся, вспомнив смешное слово росов.

— Я принесу Кощею новую славную победу и через года будут говорить о том, что россов победил не Доблестный Винитар, а Кощей-Германарих, Великий вождь готов. Надо будет спроситься в морской поход, посмотреть на цивилизацию, пощипать богатые греческие полисы. На этой войне кроме шрамов, другого богатства не добудешь.

— О чем ты шепчешь? — спросил Тарм.

— Молюсь Водану, — Винитар улыбнулся, скривившись, прикрыл рукой глаза. — Нам мешает солнце, если бы не наше численное преимущество, я бы не стал принимать бой.

— Не думаю, что он будет таким простым. Мне кажется, что у них на уме какая-то хитрость.

— Единственное, что они могут сделать, это отступить и скрыться в лесу, но пока они добегут. Расслабься, Тарм.

Росомон пожал плечами, прислушался к счету кукушки и улыбнулся — птица кукование не прервала, значит жить он будет долго…

Якун подступил к Бусу:

— Что-то готы медлят. Никак боятся?

— Аль на ристалище вызывают? — Бус улыбнулся. Стукнул в грудь — лязгнула золотая пектораль вождя. — Подожди. — Он прислушался, стараясь услышать голос кукушки, но птице видно надоело считать людям года. Бус нахмурился, встряхнул головой, стараясь отогнать тяжелые мысли. «Я не боюсь смерти, в бою она почетна, главное, что нам предсказана победа». Он хлопнул Якуна-побратима по плечу и развернулся к ратоборцам.

— Воины мои, други, а не испытать ли нам силушку готскую?! Посмотрим, на чьей стороне удача. Пусть выставят против нас своего воя!

Якун согласно улыбнулся.

— Верно, Бус, испытать их надо.

— Я пойду, испытаю! — выкрикнул молодой, горячий Лучезар, брат Якуна.

— Пойду я. — Бус перестал улыбаться. — Я вождь, мне и испытывать силу врага. — Архонт поднял руки с мечом и щитом. Мышцы заиграли на могучем теле вождя росов. Воины приветственно закричали и одобрительно застучали мечами в щиты.

Ярило наконец одолел холм со священной рощей, выкатился на небо: заспанный, красный, злой. Алые лучи упали на Буса, окрасили в пурпур, на миг превращая в живое подобие Перуна. Впереди стоящие ратоборцы испуганно отшатнулись.

— Чур, — выдохнул молодой Лучезар.

— Счастливый знак, — прошептал Якун.

— Иди вождь, испытай крепки ли готы, как о них сказывают, — поддержал высокий, кряжистый, похожий на медведя старейшина Любомудр.

— Мы с тобой! — выкрикнул кровный брат Терес. — Если что, я отвечу за тебя.

Бус шутливо ударил побратима в обнаженную грудь.

— Терес, если что не будет.

Кровники рассмеялись, крепко обнялись.

— Перун с тобой, — прошептал Терес.

Бус стукнул мечом в щит: вместо звона из щита, обшитого волчьей шкурой, вытекло облако пыли. Архонт распахнул руки и пошел вперед, словно намеревался обнять весь строй готов.

— Гой-гей! Готы, дети Кощеевы! Кобылье дерьмо! Кто выйдет со мной силой помериться?! Готы!

Винитар нахмурился:

— Чего он хочет?

— Трофей получить. На бой вызывает, — ответил Тарм.

— Кто он?

— Я думаю, что это и есть их вождь — Бус.

— Буос, — протянул Винитар. — Я выйду.

— Нет, — категорически отверг Тарм, кладя руку на плечо Винитара. Встретив взгляд гота, поспешно убрал ладонь. — Не для тебя сражаться с варваром, слишком много чести.

— Может быть, — Винитар усмехнулся.

— У меня Арсак просится, — продолжил Тарм, кивая на стоящего рядом рослого, широкоплечего сотника. — У него месть кровная к Бусу. Недавно, во время разбойного нападения росов, он потерял, чуть ли не всю сотню. Отомстить хочет.

Широкоскулое лицо Арсака ничего не выражало. Лишь глаза хищно целились в поле, да трепетали крылья носа, шевеля усы. Он приподнялся на стременах, подаваясь в сторону, идущего к середине поля, вождя росов.

— Мне кажется он готов его живьем съесть, — хмыкнул Винитар. — Пусть, я согласен, — он кивнул, Арсаку.

Росомон словно ждал — мгновенно слетел с коня и скорым шагом направился к росу застывшему в ожидании на середине поля.

Когда Арсак был в десяти метрах от Буса, вождь россов поднял меч и с криком: «Перун!»— побежал навстречу. Воины столкнулись, прозвенела сталь — проверяли силу удара. Разошлись. Закружились словно два ирбиса, выискивая глазами уязвимые места. Бросились навстречу. Снова зазвенела сталь. Наносили прямые удары, прикрываясь щитами. Хоть росомон был пониже да приземистее, в силе вождю росов он не уступал. Оскалившись, он ловко отражал удары и тут же переходил в контратаку. Выкидывал кривой меч далеко вперед, метя росу в шею. Выписывал нижние полукружья, норовя подрезать Бусу ноги. Мечи звякнули, Бус шагнул вперед, сталкиваясь с Арсаком глаза в глаза. Оба напрягли мышцы в противостоянии, каждый норовил посильнее отпихнуть и воспользоваться шансом, когда враг отступает и открывается..

Арсак ударил ногой в коленную чашечку. Удар не был сильным, но заставил Буса отступить, слегка прихрамывая. Росомон вскинул меч и взвывая, бросился вперед. Рос ловко метнул под ноги зазевавшегося противника щит. Крик росомона пресекся. Тяжелый щит, обитый по краям железом, рассек Арсаку голени. По инерции, замахиваясь мечом, Арсак падал вперед. Бус легко отразил удар. Поймал светлую косу росомона и взмахнул мечом.

Росы празднуя победу вождя закричали.

— О, великий меч, — прошептал Тарм.

— Это твой выбор? — Винитар свирепо посмотрел на вожака росомонов.

— Мой. Ты думаешь, этот дикарь так прост, как кажется? Есть ли у тебя уверенность в победе, если бы тебе пришлось сразиться с росом? Арсак был одним из самых лучших моих воинов, настоящим богатуром.

В центре поля стоял вождь росов и размахивал отсеченной головой Арсака, держа её за косу. За его спиной ревели росы, ударяя оружием в щиты. Бус высоко подбросил голову росомона. Описав широкий полукруг, она ударилась о землю, подпрыгнула и покатилась в сторону готов, тараща выпученные, застывшие в изумлении глаза.

Широко шагая, Бус направился к своим воям, те приветственно кричали. Навстречу, раскрыв объятия выбежал Терес.

Винитар поднял руку, защищенную железными бутурлыками[53].

— Все, хватит позора, — пробормотал он и закричал:

— Воины мои! Непобедимые готы, храбрые росомоны! Обещаю, что сегодня вы выпьете олуй[54] в городище варваров, а их женщины будут принадлежать вам!

— Хой!!! Хой!!! — закричали готы и росомоны.

— Да наполнятся ваши сердца храбростью, да защитит вас Один, а достойных встретит сегодня в своем чертоге с чашей медового молока Хейдрун!

— Хой! Хой!!!

— Вперед, уничтожим варваров!

Конница пришла в движение. Свистя и крича, лавина всадников понеслась вперед. Осколками солнечных лучей блестели вскинутые лезвия мечей.

— Хой!! ХОЙ!!!

Бус встал в строй.

— Хороший поединок, брат, — Терес звонко хлопнул по плечу.

— Видим, что у врагов та же кровь — красная, — усмехнулся Любомудр.

— Приготовиться к бою, — отдал приказ Бус.

— Конница! — закричал Лучезар.

— Конница! — выдохнули росы, наблюдая, как приближается вал готов и росомонов.

— Началось, — Якун сплюнул и получил подзатыльник от Буса.

— Не плюй на землю.

— Я на готов плюнул, — обиженно ответил Якун.

— Пришли не званы, уйдут драны, — пробормотал Лучезар.

— Приготовьтесь мужи, дети перумовы, встретить гостей. Пусть ристалище усеется их могилами, а о нас сложат песни велеречивые! Не будем Кощевыми данниками, мы свободный народ!

— Не будем!!!

— Мы свободный народ!!!

— РОСЫ!!!

За спинами росов, из мелкого подлеска вырастала высокая планина[55], со священной дубовой рощей, а за ней был спуск в речную долину, к низменным притопленным берегам, заросшим камышами да осокорем. За долиной стоял холм с городищем на макушке, откуда открывался вид на широкий Буж, богатый рыбой и птицей, окаймленный дремучим темным лесом в котором времена слышен рев царя зверей — черного тура. Такой была Росия клана бусла — родовая земля предков, облюбовавших эти места в незапамятные времена.

Бус стиснул зубы, конский топот нарастал, земля содрогалась под ногами. Все ближе конские морды, со вспененными поводьями, окровавленными уздечками, ближе оскаленные в неиссякаемом крике лица готов и росомонов.

— Лучники! — Выкрикнул Бус.

Вперед шагнули охотники никогда не знавшие промаха, бьющие мелкого зверя в глаз, чтобы не портить шкурку. Стрелы сорвались в смертельный полет, прозвенела тетива. Каждый охотник успел выпустить по пять стрел и они уже нашли свои жертвы, смертельно жаля всадников и коней. Первый ряд конницы, как опавшая волна, схлынул под копытами лавы, был втоптан в землю.

— Назад! — Лучники отступили за спины товарищей.

— Не пустим гостей на землю родовую! Не отдадим на поругание! Готовьте подарки! — прокричал Бус.

— Подарки, — слово пошло гулять по цепочке.

Стоящие в переднем ряду, наклонились к густой траве-мураве и подняли высокие, крепкие колья, с обтесанными острыми концами, направили их в сторону конницы. Такое древко не только коня — медведя выдержат. Тупые концы надежно втыкались в заранее вырытые лунки. Так крепится рогатина, когда на охотника со всей мощи наседает медведь.

Винитар перестал кричать, когда увидел неожиданно выросший впереди частокол кольев — обтесанных топором, прокаленных углями.

— Кони, — выдохнул он, зная, что ситуация вышла из-под контроля. Набравшую скорость конницу, готовую врубиться в ряды врага, уже ничем нельзя было остановить.

Удар был страшен. Кони, на полном скаку, грудью налетали на колья, которые протыкали их тела, чуть ли не насквозь. Животные, хрипя и жалобно крича, поднимались на дыбы, выдергивая частокол. Бешено ржали, выплескивая в небеса боль и ярость от жестокой встречи со смертью. От ударов, всадники вылетали из седел, перелетали через конские головы и головы росов, падали ломая шейные позвонки, ребра — уцелевших тут же добивали.

Первый ряд полег в считанные секунды, кони и люди висели на кольях, образовав мертвый вал плоти, мешая вступить в бой уцелевшей коннице. Атака готов захлебнулась. Жеребец Винитара всхрапнув, завалился на бок. Готу чудом удалось не вылететь из седла — кол пробил грудь коня, окровавленное древко просунулось сквозь круп. Тяжелое тело примяло всадника. Сверху обрушился еще один всадник с конем, оглушая предводителя готов. Стена из мертвых лошадей и всадников скрыла росов. Время застыло и лопнуло от крика перешедших в атаку росов. Взбираясь по мертвому валу, они прыгали сверху на растерявшихся конных росомонов и готов.

В движении конница грозная сила, но когда она стоит на месте, или бестолково топчется — росы подрезали коням сухожилия, калечили животных, нанося удары в тела и заставляя их бестолково носиться по полю, скидывая всадников. Последних резали, душили, давили. Началась дикая и беспощадная резня. Готы никак не были готовы к такому приему.

Тарм пробился из гущи свалки, на открытое пространство. Оглянулся назад. Конница смешалась, сейчас от неё не было никакого толку. Наоборот, дикари-росы, использовали преимущество ближнего боя: калечили лошадей, вспарывая им брюхо; валили на землю всадников, рвали их на части, приходя в неистовство от крови и хаоса боя. Многие готы и росомоны, в ужасе разворачивали коней, стремясь выбраться из свалки. Винитара нигде не было видно.

— Лучше бы ты остался в живых, — пробормотал Тарм, всматриваясь в сражающихся, ища предводителя готов, — иначе Германарих-Кощей, не с тебя, а с меня сдерет живьем шкуру. Я не смогу к нему явиться побежденным. В последнее время старик совсем сдал, возомнил себя богом и легко забирает чужие жизни, а за такое поражение от росов-антов…

На глаза попался сотник готов Ванлан, вылетевший на жеребце с места боя. Его конь жалобно кричал, волоча по земле зеленую требуху, вывалившуюся из вспоротого брюха, оставляя на примятой траве красную полосу. Сотник соскочил на землю, коротким взмахом меча, перерезал жеребцу шею. Жеребец опрокинулся на землю.

Тарм направил к сотнику коня и ещё издали закричал:

— Прикажи, пусть дадут сигнал к отходу!

— Подайте сигнал к отходу! — повторил он команду окружавшим его сотникам: Логру и Туну.

Сигнальщики вскинули туриные рога: над поляной прозвучало несколько коротких, печальных гудков. Готы и росомоны отступили. Росы не преследовали, удовлетворенные тем, что ристалище осталось за ними. Один из готов, Ансельм, вынес на себе бесчувственного Винитара.

Поле боя досталось росам. Покрытые кровью, своей и врагов, они стояли над павшими телами, возбужденно потрясая оружием, насмехаясь над отступившим врагом, выкрикивая вслед готам непристойности.

— Терес, раненых готов не добивайте, — остудил пыл кровника Бус.

— Почему? — Терес задрал голову русоволосому юноше-готу, обессилено лежащему на животе. Из раны на лбу гота сочилась кровь. Юноша был лишь оглушен. Бледные губы шептали: «Водан, прими мою душу в свои чертоги».

— Оставь, — Бус перехватил руку.

— Почему? Почему не убивать? Собакам — собачья смерть!

— Нет, — Бус покачал головой. — Раненых и пленных вернем, пусть расскажут друзьям и близким, что значит воевать с росами.

Терес разжал пальцы, голова юноши ткнулась в песок.

— Правильно брат, — он ногами перевернул гота на спину, заглянул в глаза. Юноша остекленевшим взглядом смотрел в небо, даже не сознавая, что ему оставили жизнь.

Терес рассмеялся.

— Ты едва не погиб, чужеземец. Благодари не Водана, а Перуна, который смилостивился над тобой устами Буса. — Он посмотрел на вождя:

— Они похожи на нас, их волосы, почти такие же светлые, и глаза голубые. Правду говорят, что готы пришли с Венедского моря, а теперь обосновались возле Киммерийского моря, уничтожив Боспорское царство, захватив Дикое поле, Дакию и дошли, чуть ли не до Рима, до края земли.

— А мы не покорились их силе. — Бус огляделся, осматривая вал павших готов и росомонов. Земля успела пропитаться и набухнуть красным ядом. Среди павших бродили росы: снимали с убитых доспехи, забирали оружие, оттаскивали раненных и убитых родичей на край поля, под лесную тень. Там волхвы грузили тела на подводу. Раненных росов повезли в священную рощу, где телесными ранами займутся волхвы-знахари, а духовными — тени пращуров, духи рощи…

— Пусть из леса выведут телеги и поставят на краю поля. — приказал Бус Якуну и Тересу. — Если они оклемаются и заходят новой рати, бой проведем под прикрытием телег.

— Думаешь, они осмелятся напасть на нас? — Якун презрительно скривился и посмотрел в сторону готов.

— Они оставили на поле боя почти четыреста человек, а мы одиннадцать.

— Бус ты умно и хитро придумал с кольями. — Терес восторженно похлопал побратима по плечу.

— Все равно их больше чем нас, — Бус помрачнел. — Новый бой будет кровопролитнее, да и готы станут осмотрительнее.

— Разве нам не поможет Перун? Их Водан оказался слабее, один рос — десятерых готов стоит. — Терес показал готам кулак. — Идите сюда, псы кощеевы, сразитесь со мной.

Росы оставили на поле раненых и пленных готов и отошли на заранее подготовленные позиции — заняв оборону за днищами перевернутых телег.

Из поселка пришли женщины — перевязать раненых. Принесли питье и еду.

Готы перестроили ряды и злобно смотрели на торжествующую сторону росов. Атаковать не спешили — боевой задор и пыл иссякли. В лагерь привезли раненых. Потери впечатляли. Винитар сидел под деревом, обессилено облокотившись спиной о шершавый ствол. Рядом лежал пустой кувшин. Его кудри слиплись от воды, которую он опрокинул на себя.

— Водан отвернулся от нас, — прохрипел Винитар. — Не хочет помогать, — он заскрежетал зубами. — Ох, моя голова, не ведаю, как уцелел в такой сече.

— Боя не было, была резня, — сказал Тарм. Поймал страдающий взгляд гота:

— Я и раньше говорил, что росы хитры и отважны.

— Что делать? Они вернули раненых. Наши неудачи не способствуют укреплению воинского духа. Как повести людей в атаку? Я видел, как росы заняли оборону за телегами, что еще они придумают? Как их вынудить покинуть укрытие? — сыпал вопросами Винитар и никто не отвечал.

— Я сожгу этот проклятый лес вместе с росами.

— А с ними и нас? — усмехнулся Тарм. — Ты знаешь, что такое лесной пожар?

— Знаю, — Винитар поморщился. — Наглый росомон, раньше так ним не разговаривал. Конечно, за поход и его результаты будет отвечать моя голова — думал Винитар.

— С ними надо бороться хитростью, — сказал Тарм. — Иначе, даже при численном преимуществе, на этой земле, в битве с росами мы обречены на неудачи. Клянусь мечом Хорса — они достойные противники! — Предводитель росомонов посмотрел в глаза гота:

— Не уступающие росомонам и готам. Из них могли бы получиться отличные союзники.

— Никогда, — отрезал Винитар.

— Я знаю, — вздохнул Тарм. — Хочу напомнить тебе, как Германарих победил эстов?

— В бою. Племя зажали между скалами и морем.

— Почему?

— Потому что готы самые сильные воины.

— Самые хвастливые, — пробормотал Тарм. — Потому что Германарих, после долгой войны с эстами, которая не приносила победы и славы готскому оружию, пригласил вождей эстов на замирение. В честь мира он устроил пир, на котором вырезал старейшин эстов. После чего обезглавленное войско эстов было легко разбито и обложено позорной данью.

— Так и было?

— Так и было, — кивнул Тарм.

Глаза Винитара загорелись.

— Послушай, вождь росомонов, а ты не так прост, как кажешься.

— Нам обоим нести бремя похода. Все мы кажемся другими, чем есть на самом деле.

Винитар расхохотался. Бодро вскочил на ноги.

— Подать коня!

— Так быстро?

— А зачем откладывать мирные переговоры? Я сыт по горло этим походом.

Вождю готов подвели коня.

— Ты тоже, Тарм, поедем вместе. Не мне одному пить позорную чашу мирных переговоров.

— Если тебе от этого будет легче, — Тарм пожал плечами.

V

Бус положил на дикий камень меч.

— Якун, — позвал он.

Рядом встал кузнец, взмахнул молотом и уничтожил меч, превратив его в два исковерканных обломка. Бус поднял две половинки меча и вошел в Перуново капище. Почтительно положил перед истуканом останки лезвия.

— Спасибо боже, за покровительство, защиту наших жизней, милость на ристалище и славную победу. Прими жертву — меч врагов наших, гордых готов, детей кощеевых, которые нынче просят не войны, а мира и дружбы.

Бус поклонился, отступил в сторону, повернулся к жителям поселка запрудившим площадь. Горожане радостно улыбались, ведь вои почти все вернулись с поля битвенного живыми и здоровыми.

— Братья и сестры, готы просят замирения! Вот что значит сила росов и их славное оружие!

— Радуйтесь боги! Ликуйте души пращуров! Радуйтесь живые! — кричали старейшины-волхвы, потрясая посохами. — Пусть потомки через уста ваши запомнят этот светлый день — победы оружие росского, силы духа, над готами, кощеевыми детьми.

— Знак! — закричал Любомудр, указывая в небо посохом.

Над городищем, высоко в небе кружила белая пара аистов.

— Знак!!! — вскричали жители и старейшины. — Тотемные птицы селятся в местах, которые посещают боги.

Бус показал на три обоза, стоящие на краю городища, подле ворот.

— Готы передали подарки. В знак мира и дружбы.

— Ткани, оружие, меха и медовуху антов, — смеясь, перечислил Терес.

Люди подхватили смех.

— У антов знатная медовуха, — усмехнулся Якун.

— Мы не откажем им в дружбе и мире? — вопросил Любомудр у племени.

— Не откажем!

— Пусть живут в мире и спокойствии, в своем диком поле, возле Киммерийского моря и приезжают к нам для торгов и мирных дел.

— Так и будет!

— Так и будет! — возвестил Любомудр, потрясая дубовым посохом, украшенным золотым яблоком.

— Утром, старейшины и лучшие люди племени встретятся в священной роще с представителями готов и росомонов, для принесения клятвы в обоюдном мире и дружбе. Волхвы проведут обряды, а духи предков закрепят союз и мир. Мы допустим недавних врагов в городище и скрепим договор за пиршественным столом. Они разделят наш кров и еду.

— Пусть так и будет, — подхватили люди слова волхва. Вставить похороны.

Любомудр кивнул, подавая знак Лале. Жрица взяла из Перунова кострища огненное полено и медленно пошла к воротам городища. Люди в молчаливой скорби потянулись за ней. За городищем, на небольшом взгорке лежал огромный плоский валун, обдуваемый всеми ветрами. Сейчас его поверхность устлали тяжелыми дубовыми поленьями, сверху положили березовые чурки, смешанные с сухим мхом и еловыми ветками для дымности. Верхнее ложе засыпали зеленой хвоей. На усыпальном ложе возлежали одиннадцать воев, павших на поле боя. Их облачили в белые одежды, на головы возложили венки из полевых трав, рядом положили боевое оружие и тоболы[56] со снедью.

Сейчас, души погибших незримо кружат над усыпальным ложем, над пришедшими проводить их в последний путь родичами. По поверьям весеннее небо — хранилище теплых солнечных лучей и живой воды, которые дают земле плодородие, одевают её в роскошные зеленые одежды, питают плодородные пашни, дают жизнь. Там в небесном мире, возле небесного водоема есть царство Перуново — вырий[57]. Сегодня вознеслась к нему кукушка-гадалка, принесла ключи от ирия и пробужденный Перун отопрет свое царство для душ павших мужей.

Лала в молчании обошла кострище, поджигая его с четырех сторон. Рыжее пламя быстро обхватило сухие поленья, затрещала хвоя, тела павших скрылись в белом ароматном дыму, а еще через мгновение, рыжий зверь ревя взметнулся к синему, опаленному Ярилой небу, скрыл под собой усыпальное ложе.

— Уходят мужи! — Закричал, потрясая посохом Любомудр.

— Уходят вои, — тихо прошептала Лала и люди повторили её шепот.

Поселяне не уходили, пока кострище не развалилось, пламя не опало, превращаясь в рдяные угли и не перемешались зола с прахом…

Над поселком опустился тихий знойный вечер. В центре городища выложили гору из полениц и хвороста. На ней будет запечен Перумов бык, когда от костра останутся лишь жаркие рубиновые угли.

Один из волхвов, смотритель Перумова кострища, вынул из огня головешку и подошел к подготовленному кострищу. Он поднял голову к небу, щуря глаза, всмотрелся в разгорающиеся звезды. Проявились контуры Лося[58], вслед за ними Власожельцы[59] и яркие Колы[60]. Как только звезды этого созвездия засияли ярче, он сунул головешку в заготовленный хворост. Внутри сухих веток жадно заплясал малиновый огонек, быстро разросшийся в багровое пламя. Внутри кострища кто-то жадно загудел и заворчал. Огонь, словно чудо-дивный зверь, перескочил с сухого валежника на березовые бревна.

— Зничь пришел!

— Зничь пришел!!! — хором ответили люди.

Взметнувшееся в высь алое пламя, словно услышало их призыв, осветило веселые улыбающиеся лица, праздничные, белые одежды поселян.

— Зничь! — Этим именем древние русы называли не просто огонь физический, а имели под ним огонь духовный, жизненный, который живет в человеке, звере, растении и делает их одухотворенными, а значит и божественными. Живой и внутренний огонь.

— Зничь пришел! — стояло над городищем.

Ряженные в волчьи шкуры, словно волкодлаки, волхвы потрясая посохами, обошли благославляя огонь.

В толпе, окружавшей костер, заиграли волынки, гудки и дудки. Росы — стар и млад, хватая друг друга за руки, пустились в хоровод, вокруг костра, вслед за жрецами.

Принесли глиняные кувшины с бузой[61].

Бус отделился от хоровода, отошел в тень гонтины и прислонился к одному из столбов. Улыбаясь, смотрел на костровые гуляния — прыжки через огонь. Внезапно нахмурился, вспоминая, как совсем недавно — две зимцерлы[62] назад, взял в свою ладонь, полностью в ней скрывая, тонкую и нежную девичью длань и как прыгал через кострище с криком:

— Поймай нас, Агни!

Бус почувствовал рядом чье-то осторожное присутствие. Запахло свежестью родниковой воды и ароматом сон-травы. Не оборачиваясь, догадался, кто это может быть.

— Почему не играешь с Агни? — Лала легко облокотилась на его плечо.

— Давно отыграл свое и отпрыгал, как и ты, — пробурчал Бус.

— Дай руку, — Лала протянула ладонь.

— Зачем?

— Ты не имеешь права отказывать старшей колдованке, — жрица ласково улыбнулась.

— Я не отказываюсь, — Бус улыбнулся в ответ. Он благодарно и крепко сжал ладонь Лалы.

— Пойдем? Смелее, — Лала рассмеялась.

Они вышли из-под гонтины, крепко сжав руки, побежали к огню. Оторвались от земли, как две белые птицы — длинные льняные рубахи захлопали на ветру.

— Поймай нас, Агни! — понесся к звездному небу двухгласый крик.

Приземлились с другой стороны жаркого кострища, на миг опаленные и вознагражденные жарким поцелуем Агни. Не расцепляя рук, смеясь, отбежали в сторону.

Бус вгляделся в лицо колдованки. Её глаза зазывно блестели, в них отражалось яркое огненное пламя, влажные уста приоткрылись, показывая ряд ровных, белых, как лесные орешки зубов. Он наклонился к Лале и с ужасом отпрянул, испуганно тряся головой.

— Ух, — выдохнул боевой вождь.

— Испугался? — Насмешливо спросила жрица, алый язычок облизал зовущие, сахарные уста.

— Я? — Бус хрипло рассмеялся. Нахмурился:

— Нет.

— Ты помнишь…

— Я ничего не забываю.

— Разве моя вина, что, умирая, старый жрец Родомир оповестил племя о том, как к нему явился Перун и приказал избрать меня старшей жрицей?

— Только ты одна умеешь предвидеть грядущее, — чуть слышно простонал Бус. — Я ничего не забыл, — повторил он громче. — Но ты была завещана мне, отдали ему, — Бус кивнул в сторону гонтины, где в густой фиолетовой тени прятался идол. На старом, дереве, гуляли алые отсветы углей вечного кострища. — Теперь ты его невеста.

— Невеста? — Лала рассмеялась, — Ты боишься его? — спросила она, показывая на Метателя Молний.

— Никогда не задумывался о таком сопернике, — хмыкнул Бус.

— Значит не боишься? — Глаза колдованки лукаво блестели, звали.

— Не боюсь, — Бус упрямо мотнул оселедцем, попробовал отогнать искушение. — Ты что, испытываешь меня?

— Испытываю, какой из тебя получился боевой рикс.

— Хочешь, чтоб меня и тебя, колдованцы удушили?

— Ты боишься? — Лала улыбалась, облизывая искушающие губы.

Вместо ответа, Бус притянул старшую жрицу и крепко поцеловал в соблазнительные, сладкие уста. Тихо прошептал, склонившись к девичьему уху, вдыхая цветочный запах завитков, чувствуя, как Лала прижимается к груди:

— Ты моя и только моя невеста. Да простит мои слова Перун, — он покосился на деревянного идола. Рубиновые угли выхватили из тени безликие глаза бога, устремленные на большой костер в центре городища. Перуна увлекали другие игры — на площади ставили специальные козлы с бычьей тушей приготовленной для жаркого.

— Он простит, — прошептала Лала. — Он и не такое прощает. — Она сжала руку Буса и потянула за собой…

Обнаженные, держась за руки, Бус и Лала спустились по пологому речному берегу к темным водам, в которых, среди закрытых бутонов кувшинок, отражались на водной ряби, молодой месяц и звезды. Тихо шумели ветлы и камыши, надежно скрывая пару от посторонних нескромных взоров.

— Смотри, чтоб русалии, взявшись за твой поводок, в омут не утянули, — хихикнула Лала.

— Они тебя побоятся, — усмехнулся Бус.

— Не ходи поутру к готам, — неожиданно сказала жрица.

— Как же я могу не пойти, глупая, ведь я боевой рикс.

— Плохое мнится. Несчастье чувствую. Нет им веры, — Лала покачала головой. Длинные русые волосы почти полностью скрывали тонкий девичий стан.

— Мы одержали над готами славную победу, разве это несчастье? Тебе и в прошлый раз, перед ристалищем, плохое мнилось.

— Ты еще не одержал победу. Мир не заключен.

— Одержал. Утром заключим нерушимый мир. Не думай о плохом. — Бус крепко прижал к груди волхованку. Зашептал в расплетенную русую волну:

— Зови хорошее. Мы победили готов. Они слово замирения дали. Винитар и росомон Тарм — ближние люди Кощея. Сами в наш лагерь явились, на мечах клялись, дружбу предлагали. Кто клятву, данную на железе, может порушить? Клялись именами богов: Одина и Хорса. В дубовой роще, наши волхвы обряд замирения повторят и мы закрепим слова договором и кровью жертвенных животных.

— Я…

Бус прикрыл волхованке рот ладонью.

— Думай о сегодняшней ночи, которую нам подарила Мокошь. О ночи, которая больше никогда не повторится. Думай о себе и обо мне.

— Я думаю, — прошептала Лала. В её глазах, освещенные серебряным месяцем, дрожали слезы. — Не убоимся стрелы летящей в день (от судьбы не уйдешь). — Поцелуй меня, — она медленно отступала в темную теплую воду…

VI

На рассвете, семьдесят старейшин и уважаемых людей племени росов, во главе с боевым архонтом Бусом, безоружные, в белых обрядовых одеждах, покинули городище. Некоторые держали в руках кусочки хлебного мякиша, мяса, стрелу — подношение Перумову дубу. Десять старейшин возглавлявших процессию, держали в руках по белому петуху — жертвенный дар роще и богу.

Поселяне провожали, столпившись в воротах так же, по-праздничному облаченные, без оружия — в такой день грех великий прикасаться к боевому железу. Их лица сияли верой и надеждой, в глазах светились веселые огоньки — ведь сегодня будет пир: росы будут угощать недавних врагов. Война закончена…

— Идут, — прошептал Тарм, завидев среди деревьев приближающихся росов.

— Без оружия, — ухмыльнулся Винитар, сунул руку под плащ, нащупал рукоятку кинжала.

— Они держат клятвы. Эти лесные дикари, как дети, — рассмеялся сотник Ансельм.

— Прикуси язык, — нахмурился Винитар, чувствуя в словах скрытый подвох.

Ансельм покосился на предводителя и подумал, что мог бы и не выносить его с поля боя — никакой благодарности. «На западе ты превратился в ромея и перестал быть готом. Фрея оставила тебя и девы Норн готовы были прервать нить твоей жизни, если бы не я…».

Согласно договора и мнению жрецов-старейшин: «Пусть готы первыми ощутят святых духов земли росской живущих в роще», делегация готов первыми прибыла в святилище. На рассвете, босоногий мальчишка в волчьей шкуре, посланный Любомиром, привел семьдесят готов и росомонов на вершину холма. Оставил перед величественным, многоветвенным дубом, раскинувшим могучую крону чуть ли не над всей поляной.

— Разве вы не караете чужаков, вторгшихся без спроса в священную рощу, вдруг они обидят ваших богов? — спросил Винитар у проводника.

Мальчишка улыбнулся:

— Наших богов нельзя обидеть и вы теперь не враги. Священная роща, в которой обтает дух Перуна и духи наших пращуров, первыми должны вас увидеть и привыкнуть. Тогда, при заключении мира, духи своим присутствием его поддержат и скрепят.

Винитар пожал плечами, с любопытством осмотрел рощу. В центре поляны возвышался хозяин и богатырь — природное воплощение и олицетворение Перуновой силы — громадный дуб. Его с трудом могли обнять двадцать человек. Он основного ствола, в полуметре от земли, отходило невиданное количество толстых ветвей, словно вставшие дыбом волосы разъяренного перед смертью Имира[63] На нижних ветках дуба висели подношения: разноцветные ленты, стрелы с белым оперением, украшенные тотемным пером бусла. У ствола Перунового древа, среди черных корней взрывающих землю, лежали обглоданные лисицами мелкие петушиные кости, забитый под коренья белый пух. Маленькие дубки, молоденькие кустики, отступали от великана на расстояние кроны. Края поляны окаймляли резные светлые березы. В то время как, склоны холма были покрыты густым лиственным лесом.

Под белыми плащами готов и росомонов скрывались короткие мечи и кинжалы. Несколько сотен росомонов, окружили холм и затаились в кустах и молодом подлеске, дабы отрезать путь, если кто-нибудь сумеет вырваться из рощи. Еще несколько сотен, ждали сигнала, чтобы атаковать городище.

Готы неуверенно топтались на поляне, с удивлением разглядывали дуб-великан.

— Это и есть их бог? — гулял меж рядов готов удивленный шепот.

— Нет, это всего лишь место, где ему поклоняются, совершают требы, — отвечали сведущие росомоны.

— Кто их бог?

— Перун — бог грозы и войны.

— Наш Водан могущественнее и сильнее.

— А наш бог Хорс похож на Перуна. Ваш Один оставил вас в этой войне без удачи.

— Если бы с нами был Германарих.

— Кощей? — смеялись росомоны.

— Анты рассказывали, что своих риксов росы выбирают только на время войн, а на самом деле они живут без азов[64].

— Дикие. Совет старейшин на жизнь племени не влияет, только смотрит за несением обрядов и треб.

— Если муж умирает, жены росов желают сожжения вместе с телом мужа.

— Градов не знают.

— А кто строит города кроме ромеев?

— Германарих.

— Это тот, который построили в Киммерии, на камнях боспорцев, киммерийцев и кимров? — смеялись росомоны.

— Тихо, росы идут…

Винитар, Тарм и десять сотников поспешили выйти навстречу. Не доходя десятка шагов, обе процессии остановились и в пояс поклонились друг другу.

Бус по обычаю росов протянул руку, пожал плечо Винитара. Гот слегка растерявшись, возложил руку на плечо рикса.

— Я рад, что твоя мудрость победила твою гордость. Лучше худой мир, чем добрая ссора, — сказал Бус.

Лицо Винитара перекосилось от ненависти, он крепче сжал плечо, выхватил кинжал и ударил вождя росов в живот.

— Готы в бой! — закричал Винитар.

В руках готов и росомонов появились короткие мечи и кинжалы. С криками они кинулись на безоружных росов. За деревьями пропел боевой рог, подавая сигнал прятавшимся конным сотням для штурма холма и городища.

Острая боль пронзила Буса, он со стоном упал на колени. Удивленно воззрился на гота.

— Почему? Ведь ты кровью клялся, на мече?

— А ты думал, что я действительно заключу с тобой мир? — Винитар расхохотался и злобно пнул роса, опрокидывая на спину. В рощу, с гиком и свистом ворвались конные сотни.

— Готы ни с кем не заключают мира. Они выигрывают войны! — Воскликнул Винитар, наклоняясь к Бусу.

— Нас предали! — закричал Терес. Несколько кинжалов одновременно воткнулись в его тело. Белый жертвенный петух с гневным клекотом вырвался из его ослабевших рук.

— Лучезар! Беги в городище, предупреди людей о предательстве, — закричал Якун, кидаясь на готов и прикрывая брата.

Он ткнул приготовленной для приношения стрелой в раскосое лицо росомона. Режа пальцы, сильными руками кузнеца перехватил и вырвал занесенное над ним лезвие. Ударил в шею разинувшего рот гота, развернулся, отбивая удар и пропуская удары в спину. Один из всадников метнул пилум[65], пронзая могучую грудь кузнеца. Якун пошатнулся и завалился на спину…

Готы и росомоны, яростно крича, разили росов. Дуб Перуна безмолвно смотрел на избиение, даже листья на его кроне не шевелились. Старейшины росов умирали и боролись за жизнь в молчании.

Лучезар сбил с ног дюжего гота. Бросился под копыта коня, уворачиваясь от тяжелой фрамеи[66]. Перехватив древко, легко выдернул всадника из седла и пригвоздил к земле. Оглянувшись на поляну и закричав от отчаяния от увиденной резни, бросился в кусты. Один из росомонов послал вослед стрелу.

— Ушел, — огорченно пробормотал он.

На глаза росомона попался бегущий навстречу длиннобородый дед. На груди старейшины расплылось огромное красное пятно. Глаза старика были широко раскрыты и ничего перед собой не видели. Росомон просунул руку в аментум[67] и высоко поднял дротик…

Конные сотни с гиканьем и леденящим сердце визгом влетали в раскрытые ворота городища. Над головой всадников были занесенные копья и мечи. Празднично накрытые снедью столы опрокидывались под грудью коней. Женщины и дети с криками бежали из-под копыт коней под защиту домов. Фрамеи готов пронзали спины бегущих, срастали тела с землей.

На площади, окружив гонтину с идолами, мужчины пробовали оказать сопротивление, метали во всадников дротики и стрелы, не давая приблизиться, но силы были неравны. Росы к бою не готовились. Росомоны и готы окружили площадку. Вскинулись сотни луков, на защитников пролился дождь из стрел.

— Хэй! — Всадники пришпорили коней, опустили вниз наконечники копий. Вскинув коней на дыбы, всей тяжестью обрушились на заслон росов. От крика не выдержала, взметнулась с насиженного места в небо аистиная пара. Покинула гнездо. Несколько готов в охотничьем азарте вскинули луки…

— Римляне беглых рабов и разбойников распинают. Росы, как племя непокорное, взбунтовавшееся против царя готского Германариха, заслуживают того же. — Винитар вытер о полу плаща обагренные кровью руки, вымазывая белую ткань. Удовлетворенно посмотрел на распластанные тела росов.

Белые рубахи и штаны росов продолжали напитываться кровью. Алые пятна расширялись, уничтожая белый цвет мира и добрых желаний. Многие еще были живы, дышали с хрипом и свистом, плотно сжав зубы, чтобы враги не слышали.

Винитар возбужденно хлопнул Тарма по плечу.

— Поздравляю с победой! Это твоя заслуга!

— В этом нет моей заслуги, победа принадлежит тебе, Винитар, — Тарм хмуро, кусая ус, разглядывал поверженные тела. — Я только напомнил тебе о том, как воевал с эстами король готов. — Тарм перевел взгляд на гота, насмешливо прищурился.

Тон росомона Винитару не понравился, он так и не понял, издевается тот или говорит серьезно.

— Что ты хочешь сказать? — гот воинственно выпятил подбородок.

— Только то, что это война готов, а мы, всего лишь союзники.

— И что? Ты чем-то недоволен?

— Мне не нужны лишние лавры, это твоя победа. — Тарм обвел рукой поляну, на которой лежали шестьдесят девять тел.

Лицо Винитара вспыхнуло, он громко рассмеялся:

— Хорошо, Тарм, принято — это моя победа. Молись Хорсу, что на этой поляне лежат росы, а не росомоны.

— Мы больше доверяем мечу и руке его держащей, — спокойно ответил Тарм.

Винитар отвернулся. Увидел сидящего под дубом Буса, прижимающего к животу алое пятно. Взгляд вождя с ненавистью смотрел на гота.

— Готов ли ты к смерти рос?

— Мы всегда к ней готовы. Вот когда смерть придет к тебе, ты гот, к ней не будешь готов.

Винитар расхохотался:

— Славный воин всегда умирает в бою и смерть для него, хоть и не желанная гостья, но всегда ожидаемая.

— К тебе это не относится.

— Почему?

— Разве ты славный воин? — Голова вождя кружилась, он едва слышал Винитара и почти не сознавая, на грани духовных и физических сил, отвечал. Тем не менее, Бус попытался улыбнуться и прямо посмотреть на гота.

— Ты клялся кровью. Отдал свой меч. Просил мира. Теперь я вижу, какой с готами мир, чем они платят за доверие. Когда-нибудь это поймут росомоны.

Тарм отошел в сторону, не желая слушать роса. Его уши пылали от содеянного стыда. «Мы союзники. На войне все цели хороши, а враг есть враг, к нему нельзя испытывать снисхождение и благородство. Но причем здесь готы?» — думал вождь росомонов.

Винитар вытянул руку, показывая на дуб.

— Распните его! Пусть его дорога к Перуну, языческому богу, будет короткой. — Усмехаясь, посмотрел на Буса. — Вы ведь поклоняетесь ему? Это ваш бог?

— Будь ты проклят, — отозвался архонт.

— Псы кощеевы, — раздался голос Тереса. Он поднял голову и в усилии плюнул на сапог Винитара. — Будьте вы прокляты, — повторил слова Буса и уронил голову, распластав по земле окровавленный оселедец. Стоящий рядом с Винитаром гот, вонзил в неподвижное тело копьё, пригвождая к земле.

— Это тебе за пса, — пробормотал воин.

— Брат, в Ирии[68] встретимся! — прокричал Бус.

Его подняли за руки и ноги. Из открывшейся раны обильно полилась кровь.

— Распните его! Всех распните! — кричал распалясь Винитар. — Пусть висят на своем священном дубе.

— Братья! Верте! Будет за нас отмщение! — прокричал, теряя сознание Бус.

Гвозди готы с собой не захватили. Тела старейшин прибивали к дубу и стоящим вокруг молодым дубам и березам кинжалами и дротиками, вгоняя их в ноги и руки, распиная на римский манер косым крестом.

Буса распяли невысоко, в метре от земли. Голова вождя опустилась на застывшую грудь, поднявшийся ветерок развевал длинный светлый чуб.

Винитар остановился напротив. Победа над Бусом, как ни странно, удовлетворения не принесла, только злость проснулась, забурлила в сердце черным омутом — жаждала продолжения кровопролития. Смыть красной рекой сердечную тяжесть, растворить под свист мечей и копий отдать под забвение богине Урд[69].

Предводитель готов огляделся: на дубе и вокруг поляны висели все шестьдесят девять распятых тел старейшин и предводителей росов. Некоторые едва слышно стонали и слали готам проклятия. Росомоны недовольно толпились в стороне, хмуро оправляли конскую сбрую, чистили мечи. Вождь готов обратил внимание, что они уже сняли с себя запятнанные кровью белые плащи.

Винитар посмотрел на свой палий[70], он был густо залит багровыми потеками. Растер пальцем красное пятно. Внезапно шагнул вперед и схватив Буса за чуб, вздернул голову. На удивление, вождь росов был еще жив. Он раскрыл глаза, невидяще посмотрел на Винитара. Губы разомкнулись и прошептали:

— Стрела, летящая в день.

— Что? — прошептал Винитар.

— Перун! Я иду к тебе! — неожиданно прокричал рядом распятый рос.

— Перун! Я иду! — поддержал новый вскрик.

— Перун! — донесся крик с другого дерева.

Винитар выпустил оселедец. Голова Буса упала на грудь — он уже шел, прямой как стрела, светлой небесной дорогой, к золотому, пульсирующему оку Ярилы, за которым был скрыт Ирий — небесная страна уставших жить.

— Проклятые росы, какие живучие, — прошептал, отступая Винитар. — Сегодня же, покинем ваши окаянные земли. Лучше воевать с ромеями или герулами.

Среди крон деревьев он различил поднимающийся с северной стороны, густой черный столб дыма.

— Поехали в городище, — устало приказал Винитар. Ему подвели лошадь…

Поселок росов Винитар застал разрушенным и разграбленным. Пьяные готы и росомоны метались по площади, маленьким радиальным улочкам, размахивали горящими поленьями, позаимствованными в капище и поджигали все, что можно было поджечь. Багровое, кровавое пламя гуляло в стрехах маленьких домов, черный дым валил из землянок и приземистых хижин. Блеющий, мычащий скот гнали через ворота вниз, к реке. Там горели костры победителей и на вертелах поджаривались туши животных.

По улицам, вдоль плетней, у раскрытых жилищ вповалку лежали пронзенные копьем, стрелой, настигнутые ударом меча тела мужчин, женщин и детей, наряженные в праздничные одежды, запятнанные алым клеймом предательства. Пленных не было. Те, кто сражались под гонтиной, так и остались лежать под ногами безучастного идола. Перун отказал в помощи и невидящим взглядом смотрел на площадь, перевернутые столы, втоптанную в землю еду и утварь. Может он был недоволен тем, что Бус, боевой рикс, похитил у него невесту? Крыша гонтины прогорела и обрушилась на тела погибших. Языки пламени алчно прикоснулись к идолу.

У черного дикого камня, лежала утыканная стрелами аистиная пара. Винитар склонился с коня, зачарованно рассматривая птиц. Порыв ветра принес с капища искры и мелкие угли, обвиняюще кинул во всадника. Конь испуганно шарахнулся в сторону. Винитар неловко вылетел из седла и раскрыв руки упал на тела птиц, как будто пытался их обнять. Он неудачно ткнулся глазом в наконечник стрелы, пробившей грудь аиста насквозь и с криком боли откатился в сторону. Наконечник готской стрелы покраснел.

— Один! О, Один! — рычал Винитар, катаясь по земле от боли и прижимая руку к поврежденной глазнице.

— Один!!! Бусы!!! Будьте вы прокляты! — Кто-то подхватил его под руки, потащил прочь из городища охваченного пламенем.

— О, Фрея! Проклятая война. Один… — шептал Винитар.

VII

— Месяц выкатился из-за черной стены бора ощетинившегося соснами. С испуганным любопытством свесил серебряный рог над темной ворлной, посмотрел на свое раскачивающееся отражение. Разрезая серебристую дорогу месяца, по темным водам неслышно, без всплеска, неслись струги. Их было немного: узкие, остроносые, с плоским дном, не больше десятка. На переднем струге, на носу сидела, закутавшись в медвежью шкуру, Лала. Двое мужчин и шесть женщин равномерно взмахивали веслами, заставляя струг не плыть, а лететь над платиновой водной гладью. Лицо колдованки застыло от боли и горя, сделалось похожим на маску. Две мокрые дорожки пролегли по впалым, черным от гари щекам. Голубые глаза, застыв, смотрели в даль, за излучину реки, не замечая тихой ночной красоты мира. Они видели не стремнину роси, с широкими, извилистыми берегами, заросшими дремучим чернолесьем, а улыбающееся лицо Буса. Лала чувствовала на устах его дыхание, горячий поцелуй. Слышала ласковый голос: «Думай о сегодняшней ночи, которую нам подарила Мокошь. О ночи, которая больше никогда не повторится. Думай о себе и обо мне».

— Я думаю Бус. Думаю о твоей встрече с Перуном. Я знаю, какой она была. Я видела это. Твоя дорога была короткой. Тебя сопровождает почти весь клан.

Рядом тихо застонали. Лала развернулась и склонилась над Лучезаром, поправила на плече повязку. Рана юноши была неопасной, стрела пронзила плоть не нанеся ущерба кости, но он потерял много крови. Лучезар почувствовал её прикосновение, открыл глаза и попытался подняться.

— Лежи. Лежи.

— Куда мы плывем?

— На Куябу, там на Щеке и Хорайве[71], среди холмов и лесов, в окружении мшар[72], мы будем в безопасности.

— Бус, Якун, старейшины?

— Ушли к небесной кринице в ирий, — тихо ответила Лала. Две мокрые дорожки на щеках наполнились влагой.

— Мы построим новый город, — прошептал Лучезар. — Краше прежнего.

— Построим.

— Славный своим народом. Сильный, не боящийся врагов.

— Да.

— И сохраним память о Бусе и старейшинах погибших по предательству и черной измене готов.

— Сохраним.

— И будем помнить свою победу над готами.

— Будем помнить.

Лучезар закрыл глаза.

— Не плачь Лала, — прошептал он. — Пусть мы оставили белые, святые земли, мы еще вернемся, наш род не просто вывести.

— Я знаю. — Ответила жрица. — Я видела, в какой мы превратимся народ — великий и сильный. Готы исчезнут, не останется даже следов этого кровожадного племени. Предатели и преступники получают по заслугам. Их оставят Норны и Фрея, отвернется Один. Венс[73] забудет их.

— Мы отомстим, не плачь, Лала.

— Я больше не плачу…

VIII

Германарих мрачно смотрел вдаль. Взгляд скользил по зеленому ковыльному морю, растревоженному сильными напорами ветра, прижимающего ковыль к земле. Тогда травяное море меняло окраску — из темно-зеленого, превращалось в свинцовое, кивая серыми, дымчатыми венчиками соцветий. Король готов мрачно хмурил брови, поглаживал ножны длинного прямого меча. Подле трона на полу сидел скальд Икмор, вернувшийся из страны хуннов. Громким, размеренным, напевным голосом он пересказывал королю историю далекого степного народа, решившего сняться с насиженных мест.

— Хуннский царевич Модэ не был любим отцом. Его отец, шаньюй[74] имел несколько жен и очень любил младшую жену и сына от неё. Нелюбимого Модэ шаньюй решил послать к согдийцам, требовавших от хуннов заложника в знак повиновения. Отдав сына в заложники, хуннский царь тем не менее думал напасть на Согдиану, дабы толкнуть их правителя на убийство постылого сына. Но царевич сумел убить стражников и бежать. Хуннов его побег впечатлил и заставил обратить на себя внимание. Шаньюю пришлось поставить нелюбимого, но удачливого сына во главе одного из уделов царства.

— Дети всегда мечтают о смерти отцов, — пробормотал Германарих и нахмурился, нахохлился больше прежнего. Вспомнил безрадостное детство и ненависть, которую питал к нему его отец Ахиулф из великого рода Аманалов. Германарих, как и Модэ, не был единственным ребенком и воспитывался вне пределов отчего дома. Лишь когда неожиданно занемог старший брат Херменриг… — Германарих усмехнулся — хитрому византийцу он подарил золотого ирбиса[75] из скифского кургана за небольшую зеленую склянку с ядом. Только тогда он взошел на престол и пошел войной на герулов. Славное было время…

— Продолжай, — приказал Германарих, нетерпеливо притопнув ногой.

— Модэ получил собственных воинов и стал их обучать воинскому искусству. Однажды он приказал воинам наблюдать, куда он пустит стрелу и велел стрелять из лука в том же направлении. Он выпустил стрелу в своего любимого коня. Никто из воинов не ожидал такого поступка и тем, кто не выстрелил, Модэ отрубил голову.

— Зачем ему понадобилось убивать коня! — воскликнул одноглазый Винитар.

Германарих сердито покосился на крикуна.

— Когда не понимаешь — не спрашивай.

Винитар смущено потупил глаз. Отступил, смешиваясь с толпой челяди, стоящей поодаль и жадно прислушивающейся к рассказу сплетателя песен.

— Через несколько дней Модэ выстрелил в своего любимого сокола, — продолжил историю Икмор. — Тем, кто не стрелял в птицу, также отрубили головы. Потом принц выстрелил в свою любимую жену. Кто не стрелял, лишились головы.

— Жестоко! — прошептали в толпе.

— Молчать! — взревел Германарих и добавил, улыбаясь: — Или отрублю голову.

— Однажды во время охоты принц встретил своего отца — великого шаньюя и…

— Выпустил в него стрелу! — Германарих расхохотался и одобрительно посмотрел на Икмора. Окружение скромно захихикало, следуя примеру царя.

— Так и было, вы правы, великий царь, — скальд кивнул. — Шаньюй превратился в ежа. В него попали все стрелы воинов принца. Так Модэ стал царем. Его враги тут же потребовали от него дани. Они пожелали получить лучших лошадей хуннов. Тем, кто говорил, что нельзя отдавать своих скакунов, Модэ отрубил головы. «Не стоит воевать из-за коней», — сказал он. Спустя время враги, кочевники дун-ху, потребовали женщин, в том числе и жену царя. Тем, кто не хотел отдавать своих жен, Модэ отрубил головы. «Наша жизнь и существование государства стоят дороже, чем женщины».

— Этот Модэ, мудрый правитель. Подать кубки с вином, — распорядился Германарих. Милостиво кивнул скальду.

— Третье, что потребовали дун-ху — кусок пустой земли на границе между их царствами. Тем, кто сказал, что можно отдать эту ненужную землю, Модэ отрубил голову и сказал: «Земля — основание государства. Землю отдавать нельзя!» Он приказал воинам выступить в поход против дун-ху.

— Достаточно, — прервал Германарих. — Превосходная притча, а теперь объясни: причем здесь хунны, почему ты ничего не рассказал о гуннах?

— Гунны — это потомки хуннов.

— Понятно. — Германарих улыбнулся. — Ты рассказал, какого соперника мы встретим.

— Гунны — это хунны, разгромившие аланов, породнившиеся кровно с вогулами[76]. Это сильный и свирепый народ, не ведающий жалости к врагам.

— Ты пытаешься меня напугать? — Усмехнулся Германарих.

— Нет.

— Готы тоже не знают жалости к врагам, — Германарих отыскал в переднем ряду Винитара. Тот принял кубок с вином и с поклоном передал царю.

— Благодарю. — Германарих стукнул кубком по ручке кресла. — Отряды готов уже имели несколько стычек с гуннами на берегах Танаиса[77]. Готы храбрые и беспощадные воины! — Германарих отпил из кубка. — Гунны к нам не придут. Мы придем к ним. — Царь весело поглядел на присутствующих.

— Кто устоит против наших многотысячных фрамей под предводительством хёвдингов[78]?

— Хэй! Хэй! — одобрительно закричала челядь.

— Никто! — проорал Винитар.

Икмор молчал. Он видел царя гуннов Баламбера: смуглый, кривоногий человек, с двумя длинными черными косичками, над тонкогубым ртом кошачьи усики, хитрые черные глазки. Как все степняки, он редко слезал с маленькой степной лошадки, приученной к длинным переходам и лишениям. Он сказал скальду: «Передай своему повелителю Эрманариху, что у него всё ещё остается шанс присоединиться со всем царством к империи гуннов и стать младшим братом». Раскосые глаза превратились в щелки, усики вытянулись в прямую линию. «Иначе придем мы, чтобы взять то, что нам положено по праву: военную добычу, скакунов и ваших женщин». Послание Баламбера скальд поостерегся передавать буйному Германариху.

Король готов поднял руку, призывая окружение к молчанию.

— Лучше расскажи нам, Икмор, чем вооружены хунны?

— Прежде всего, гунны это всадники, пеших воинов они не содержат. Гунны ловко стреляют из длинных луков. Стрелы делают из камыша или дерева. Часто наконечники стрел отравлены. Перед нападением они выпускают во врага тучи стрел. Еще у них есть длинные тонкие копья. На древке, пониже острия, гунны привязывают пучки человеческих волос с головы убитого врага. Но самое важное оружие — бичи.

— Что?

— Бичи, — повторил Икмор. — К короткой деревянной или кожаной рукоятке гунны привязывают несколько крепких ремней из буйволиной кожи с большими узлами на концах, в которые зашивают куски свинца или камни. Я видел, как они ловко ими управляются.

— Они вооружены бичами! — Германарих рассмеялся. — С таким оружием они хотят воевать против нас?

Икмор пожал плечами.

— Может быть у них хорошие доспехи? — спросил Винитар.

— Нет. Сверху они носят широкие плащи, стянутые ремнями. Если распустить ремни плащ может покрыть не только всадника, но и его лошадь. Под плащами: короткие куртки из недубленой конской шкуры, без рукавов; широкие пояса. Руки и ноги у них ничем не закрыты, обуви гунны не знают.

— Достаточно! Не желаю о них слышать! — объявил Германарих. — Это не соперник. Бичи, конские шкуры, — он пожал плечами и приложился к кубку.

— А как они выглядят? — поинтересовались из толпы.

— Низкорослые, кривоногие, с темно-коричневой кожей. Волосы у них темные и прямые. — Икмор закрыл глаза, перед ним предстал облик Баламбера: — Низкий покатый лоб. Скулы сильно выдаются вперед. Узкие черные глаза. Вместо бороды несколько клочков жестких волос…

— Хватит нас пугать. — Прервал Германарих. — Ты потратил два года впустую. Я понял, что с этими уродцами нам не встретиться на поле боя, гунны поостерегутся готского оружия. — Он посмотрел на Винитара:

— Пусть росомоны пошлют свои сотни к Танаису. Не только готам нести тяготы соседства с гуннами. Где Тарм?

— В землях антов. Там опять неспокойно, — ответил Винитар.

Германарих допил вино, невидяще уставился в степь.

— Когда вернется, я хочу его видеть, — он погладил ножны меча. Меч привез Винитар в подарок с войны с росами и утверждал, что некогда он принадлежал риксу Бусу. — И гуннов постигнет моя кара, — весело подумал царь готов. Он рассмеялся, и кивнул Винитару.

— Налейте одноглазому мое вино. Икмор, ты до сих пор, не слышал про войну Винитара с росами? Пусть он расскажет, а ты, скальд, сочинишь дайну (песнь) о том, что готы нигде не знали и не знают поражений.

— Расскажи Винитар. — подхватили готы.

Хёвдинга вытолкнули к трону.

Винитар степенно разладил отпущенную рыжую бороду.

— Мы долго преследовали трусливых варваров. Они избегали прямого сражения и заводили нас все дальше и дальше, во владения Тапио и Миэллики[79]…

Альберих, стоявший в цепи охранников перед троном, скривил лицо и крепче сжал длинное копье. Вранье Винитара и его пустое бахвальство надоело слушать, он то знал, как все было на самом деле. Никогда не забудет Альберих тот день, как лежал на поле боя и ему в глаза, улыбаясь, заглядывал чубатый рос, что-то говорил…Он готовился к смерти, а ему оставили жизнь.

IX

— Принц выстрелил в любимого коня тем, кто не последовал его примеру, он приказал отрубить головы. — пробормотал Германарих, подавая сигнал рукой.

Альберих выбежал из храма и поднял фрамею — стальной наконечник сверкнул на солнце. В поле засуетились люди. Заголосила, раздирая легкие, женщина.

— Гей! — яростно выкрикнул кат[80].

Дважды щелкнул особый кнут, впиваясь колючками в черные крупы диких коней. Жеребцы рванули в разные стороны. Короткий вскрик женщины взметнулся в небо туда, где в вышине выписывал плавные круги орел, прикрывая серым крылом солнце. Скакуны уносили в степь разорванные половины того, что раньше было телом.

Германарих привстал с трона, облизал пересохшие губы. Глаза пока не подводили столетнего старика, он хорошо видел тянущиеся за дикими жеребцами две алых дороги, разбегающиеся в разные стороны.

Аз[81] готов удовлетворенно ухмыльнулся и опустился в кресло. Посмотрел на бледное лицо возвратившегося телохранителя.

— Все, Альберих, умерла прекрасная Карима. — Германарих ободряюще улыбнулся. — Предатели заслуживают лютой смерти, запомни. Бог не бывает строгим, бог всегда справедлив.

Альберих кивнул. В зале, под темной нишей со статуей Одина, громко расхохоталась вельва. Она рассыпала перед собой сухие гадательные косточки и кружила перед ними в медленном танце. Германарих брезгливо поморщился:

— Старуха совсем из ума выжила. Вели позвать Икмора и подать вина.

— Слушаюсь. — Альберих с облегчением покинул площадку перед троном.

Царь готов плотнее запахнулся в трабею[82], нахохлившись, уставился в степь. Казнь свершилась и люди поспешно расходились. Некоторые поднимали головы, оглядывались на дворец и быстро отворачивались, словно чувствовали на себе тяжелый, гнетущий взгляд Великого Гота.

— Сурт-Черный с юга едет с огнем, пожирающим ветви… — пела вельва, танцуя в углу.

— Заткнись, — глухо проворчал Германарих.

Старая вельва не слышала и продолжала петь:

— Солнце сверкнет в ответ на мечах богов — светлых асов и ванов!

— Проклятая старуха, — пробормотал Германарих.

Царь нахмурился, было от чего хмуриться — гунны, через Киммерийское море, Таврию и Перекоп, вышли готам в тыл. Германарих послал против них искусного и отважного вождя росомонов Тарма, но тот оказался — О, Один! — неблагодарным предателем, забывшим про верность клятвы своему повелителю. Сказывают, что Тарм стал одним из первых людей Баламбера. Пришлось срочно объявлять вайан[83] и поднимать восточные лагеря готов, стягивать с ближайших фюльков[84] воинов на защиту ставки. Грядет большая война. Гонцы разосланы по западным лагерям для сбора войска.

Великий Гот потер руки — возвращаются славные времена, — думал он. — Наконец-то настоящий противник. На готов давно никто не осмеливался нападать.

Вернулся Альберих, поставил на подлокотник трона кубок, наполнил его из гидрии[85] дорогим алым напитком. Алая струя напомнила телохранителю две короткие дороги, протянувшиеся в степи. Он посмотрел на Великого Аза. Германарих хмурился, думал о чем-то своем, не замечая телохранителя.

— Прекрасной и доброй была Карима, жена Тарма, — шепча, отступил Альберих. — Великий Гот, ты так и остался Кощеем. Росомоны лучшие союзники, которых мы имели. Теперь они все уйдут, вслед за Тармом.

Телохранитель передал служке гидрию и прислушался к пению прорицательницы.

— Солнце померкло, земля тонет в море, срываются с неба светлые звезды. Жар нестерпимый до неба доходит. — Вельва устало опустилась на корточки, сгребла в мешочек гадальные кости. Прошептала:

— Волк поражает Одина. Наступает Рагнарок. Гарм лает громко у Гнипахеллира, привязь не выдержит — вырвется жадный. — Прорицательница поднялась и направилась к трону Германариха.

— Что скажешь старуха? — царь с презрением посмотрел на гадалку.

— Правду. Ты в опасности. Готы в опасности. Наступают сумерки богов, — вынесла приговор вельва.

Германарих отпил из кубка, на подбородок упала алая капля. Потекла, оставляя красный след. Царь обтерся рукавом.

— Иди прочь.

— Наступают сумерки богов, — повторила вельва удаляясь.

Германарих допил вино.

В зал вошел Икмор. Он едва скрывал свое недовольство: вот уже год, изо дня в день он приходит в храм Германариха и поет эпиталамы[86].

Вечером, как обычно, во дворце пировали. Вино лилось рекой. Готы и приглашенные иноплеменники кричали здравницы столетнему царю, похвалялись боевыми подвигами и грядущими победами. Возливалось жертвенное вино к подножию Одина, Тора, Хеймдаля, Фрейру и другим богам-асам.

Раскрасневшийся, разгоряченный вином Германарих восторженно оглядывал зал. Сердце его наполняла гордость за своих боевых вождей, за непобедимый народ.

— Ха, кто сказал, что слава готов меркнет?! — пьяно воскликнул царь, взмахивая золотым ритоном[87], обливая пурпурные одежды пурпурным вином.

— Мы! — раздался крик рядом с троном.

— Смерть Кощею! — К Германариху рванулись двое убийц, выхватывая из-под плащей короткие мечи.

— Стража! — взревел царь, падая в кресло, выплескивая вино в лицо палача.

— Стража! — завизжал Великий Гот, выставляя перед собой руки и колени, поджимая ноги.

— Прими смерть за сестру нашу, — прошептал один из убийц, вонзая меч в бок Германариху.

— За прекрасную Кариму! — воскликнул второй, пронзая царю ногу.

— Стража! — визгливый крик перекрыл шум в зале.

Альберих метнул копье, пронзая грудь росомона. Второй убийца успел нанести царю еще несколько колотых ран, пока его неистово рубили мечами. Мертвые тела скатились с подножия трона, но их продолжали рубить и топтать поднявшиеся из-за столов пьяные готы. Стража, опустив копья, окружила трон. Обычно, во время пиров, они стояли с внешней стороны храмовых стен. На праздники возлияний допускались ближние люди, среди которых не должно быть заговорщиков-убийц.

Альберих склонился над вжавшимся в кресло, истекающим кровью Германарихом. В серых глазах царя застыл животный страх.

— Кто? — прохрипел Германарих.

— Братья Каримы — Сар и Амий, — ответил Альберих.

— Казнить.

— Они мертвы.

— Приведите скальда и вельву, — прошептал царь, закрывая глаза. Руки впились во влажный живот, нащупали пояс и кинжал.

— Напасть на меня! — Гнев застлал сознание. — Убейте их, — прохрипел царь.

— Они мертвы, — повторил Альберих громче.

— Вывесить на крепостной стене.

Телохранителя отстранила в сторону, появившаяся предсказательница, за которой ходила слава хорошей целительницы.

— Открой глаза, Германарих.

Царь медленно раскрыл мутные, испуганные глаза. В туманной дымке увидел над собой плавающее морщинистое лицо вельвы. Старуха улыбнулась беззубым ртом.

— Ты будешь жить, Германарих. Закрой глаза.

Целительница повернулась к Альбериху и явившемуся Икмору, скальд знал толк в травах и травяных настоях.

— Освободите зал от посторонних. Икмор, мне нужна теплая вода.

— Я принесу, — вызвался телохранитель.

— Очистить зал! — отдал приказ Икмор.

Стража кинулась на протрезвевших готов, пораженных покушением на царя.

— Все прочь! Прочь!!!

Икмор взял Германариха на руки. Царь раскрыл глаза. Круглая зала, статуи богов, длинные пиршественные столы, пламя факелов, кружились перед очами Германариха в багровых туманных всполохах. Предметы то приближались, то отступали, затягиваясь кровавой дымкой.

— Я буду жить. Я буду жить, — шептал царь.

Сплетатель песен осторожно опустил Германариха на расчищенный стол. Альберих принес бадью с тепловой водой. Вельва склонилась над раненым и принялась бережно освобождать от одежды.

— Я буду жить. Я буду жить вечно.

— Сейчас увидим, — пробормотала старуха.

Германарих стиснул зубы, когда с него срезали трабею, снимали лоскутья ткани. В зал ворвался холодный степной ветер, принес запах чабреца и полыни.

— Трон поставьте к морю, — пробормотал Германарих, теряя сознание.

— Ну что? — спросил Икмор у вельвы, смывшей кровь с тела Германариха и рассматривающую раны.

— Он будет жить. Раны глубоки, но не опасны, — ответила прорицательница.

Икмор покосился на два изуродованных трупа, которые проносили мимо стражники, выполняя приказ царя — вывесить тела убийц на крепостной стене.

— Росомоны оставляют нас.

Вельва насмешливо посмотрела на скальда.

— Не только росомоны оставляют нас. Не много ли времени ты провел среди гуннов?

— Я гот. И завтра уезжаю в Восточную Киммерию, сражаться с гуннами, — запальчиво ответил скальд.

— Я вижу, — ответила вельва.

Гунны не встречали практически никакого сопротивления. Произошло несколько незначительных стычек с готами на бывшей территории Боспорского царства — готы отступили.

Вскоре часть готов, не видя иного выхода, покорились Баламберу. Винитар с небольшим войском, сумел пробиться к венедам и объявить себя новым царем готов. Но это было не надолго. Большая часть готов спешно переправлялась за Данувий, прося защиты у Рима…

На историческую арену выходил новый народ, неизвестный цивилизованному миру, но который скоро заставит содрогнуться этот мир от ужаса грядущих кровавых битв и разорений. Римская империя переживала закатный век. Скоро родится Бич Божий…

X

— Бросили! Предали! Своего царя… — Последние слова старик прохрипел, неистово круша хрустящую под ногами глину. Ниша, в которой стояла статуя проводника и пастыря Одина, была пуста.

Старик сухо закашлялся. Эхо загуляло по залу. Налетевший ветер принес запах моря, раздул в камине угли, разметал по залу желтые листья. Тяжело волоча ноги, плотнее запахиваясь в старый, грязный плащ, от сырости и холода царившего в зале, старик направился к тяжелому золотому креслу, придвинутому к камину.

Германарих тяжело сел, немигающе уставился на рыжее пламя.

— Всеми покинут. Одни спасают жизнь среди гуннов, другие, прозвавшись вестготами, ушли за Данувий, просить службы у Рима. Какой позор! Нет империи готов. Скоро и имя нашего племени исчезнет. Нет народа, нет и Германариха, — старик рассмеялся. — О, Один, одноглазый слепец.

В углу зала, смех подхватили непонятным карканьем. В багровом отсвете камина показалась согбенная, карикатурная фигурка вельвы.

— Я тебя не покинула, — прокаркала вельва.

— А, прорицательница, — протянул Германарих. — Пошла прочь!

— Сам виноват, что тебя все оставили. Всех разогнал.

— Стража! Анхельм! — закричал Германарих. — Гоните её прочь!

— Никого нет, кроме нас с тобой.

— А ты, почему осталась? — Не дожидаясь ответа, Германарих закричал:

— Фридигерн! Изменник, неужели ты думаешь, что у Валента[88] снискаешь новую славу Амалам? Я прикажу разорвать тебя на части дикими конями!

— Нет его, — вельва присела, ссутулившись подле камина, положила на угли несколько поленьев. Рассыпала гадальные кости.

— Что видишь?

— Вижу, что на тебе слава готов не закончится, — ответила гадалка.

— Ложь!

— Правда. На Одине-Одноглазом слава готов не закончилась и на Германарихе не закончится. Фридигерн выбрал правильный путь — на запад. Восточные готы, что примкнули к гуннам, растворятся среди этого племени и вместе с ним со временем и сгинут.

— Это я нашел Азгард. Наша одаль[89] здесь.

— Свитьод[90] тоже когда-то была нашей Родиной. Земля не так важна, как народ, заселивший её. — Вельва собрала косточки.

— Ты спрашивал меня, почему я осталась? Чтобы воздать тебе царские почести, после кончины.

Германарих рассмеялся, смех превратился в кашель.

— Я бессмертен, — прохрипел старик. — Меня пытались убить, но я выжил. Я не помню, сколько мне лет. Ни один смертный не прожил и не прошел столько дорог, сколько я. Знаешь, как росы прозвали меня? Кощеем Бессмертным.

— И бессмертные умирают, — пробормотала вещунья, протягивая к огню руки, больше не обращая внимание на невнятное бормотание старика.

— Кощей, — Германарих долго кашлял. Золотой обруч сорвался с головы, звякнул на каменных плитах, зазвенел кружась и покатился золотым кольцом к стене, в которой зияла пустая ниша.

Царь готов проводил его пустым взглядом. Откинул от глаз спутанную седую прядь. Взялся за рукоять меча и тяжело поднялся.

— Мой меч, самый преданный товарищ, — прохрипел Германарих. — Как я люблю оружие, если умеешь им пользоваться, оно никогда не подведет. — Старик улыбнулся, погладил рукоять.

— Кажется, когда-то ты принадлежал одному росскому азу Боосу, или Бусу, не важно. Он был одним из первых, кто не побоялся и осмелился выступить против готов с оружием в руках. — Германарих покачал головой. — С этими росами никогда не было покоя. В последнее время анты, глядя на соседей, стали неохотно выплачивать дань. Некоторые кланы отказываются, покидают насиженные места и уходят в глухомань пущи. — Германарих тяжело вытащил меч из ножен, занес над головой, грозя синему безоблачному небу.

— Жаль, не успел выйти против вас в поход и вывести под корень. Я никогда не знал жалости и не ведал пощады. Только так можно вселить во врагов страх и покорность. — Старик заковылял к золотому обручу. Замер, перед висящим на стене полированным щитом. Всмотрелся в незнакомого, изможденного старца, похожего на базарного бродягу-попрошайку.

Сильный порыв ветра влетел в зал, принес горький полынный запах вместе с дымом пожарищ. Осень выдалась сухой и знойной.

— А может, это идут гунны? Тысячная конница степняков подняла над собой серое облако пыли и ветер гонит его сюда? Впереди на белой кобылице царь Баламбер, правнук царевича Модэ.

Германарих хищно раздул ноздри, открыл рот и посмотрел на отражение в щите. Там был совсем другой, старый человек, незнакомец — лицо изрыто морщинами и шрамами, метками боевых годов. Серые волосы всклокочены, сальные пряди торчат по сторонам, давно забыли о гребне. Глаза выцвели, серый цвет растворился в бесцветии. Во взгляде не осталось былой твердости и сосредоточенности — блуждающий, неуверенный, в нем застыл страх.

— Нет, это не я. — Отражение покачало головой. Германарих хрипло рассмеялся, отворачиваясь.

— Гунны! — прохрипел старик. Один, ты оставил меня и в сердце поселил страх перед проклятыми степняками. Страх перед продолжением жизни… — Он вновь обернулся к щиту. На него смотрело бледное лицо, с трясущимися губами, затравленным взором. Германарих понял, что ни за что на свете, с таким двойником, не захочет встречаться с гуннами, видеть их ненавистные лица.

— Новые повелители вселенной, — прошептал старик. — Победители готов.

Он опустил глаза, увидел корону и склонился, чтобы поднять. Кряхтя, долго ловил обруч, наконец тяжело поднялся. Возложил венец на голову и посмотрел в щит, надеясь увидеть другого человека. Бледные губы ухмыльнулись, бесцветные глаза застыли, смотрели твердо: отражение — царь.

— Пусть меня запомнят таким — могучим и бессмертным повелителем бесстрашного народа готов. Непобедимым, великим царем, победителем эстов, герулов, антов, венетов, росов. Смерть меня не нашла, хоть искала упорно. Теперь я сам к ней иду! — Германарих в страшном порыве вскинул меч и с рычанием вонзил в грудь.

Вельву из оцепенения вырвал звон металла. Она отвела взгляд от камина. На полу лежал окровавленный меч росского архонта Боса. По стене, раскинув руки и раскрыв рот, беззвучно сползал Германарих. Плащ распахнулся, обнажив грудь. Голубой шелк пестрел в винных багряных разводах, среди которых начал распускаться алый цветок. Глаза остекленев, грозно хмурили брови, смотрели в проход с видом на степь. Линия горизонта подернулась колышущейся, серой тучей, которая медленно приближалась к покинутому городу.

Вельва поднялась и проворно подбежала к царю. Аккуратно опустила его на пол.

— Вот видишь, мой милый, — она погладила лицо Германариха, закрывая глаза. — Я знала, что так и будет. — Откинув голову и глядя в синий небесный круг, прорицательница расхохоталась. Смех, вороньим граем разлетелся по залу.

— Ничего, сейчас я приготовлю тебе достойное ложе. Огонь и дым быстрее донесут тебя в Вальгалу, чем прибудут первые всадники. — С неожиданной силой она подхватила мертвого и оттащила к трону. Усадила, поправила на голове обруч. Вернулась за мечом и положила Германариху на колени. Расправила одежды и после всех приготовлений, начала сносить к трону поленья, рассыпанные подле камина. Обложив поленьями трон, накинула сверху сорванные с ниш лиловые портьеры. Когда все было готово, вынула из камина горящую головню.

— Ну вот, милый, ты верно забыл, как в дни молодости, называл меня также: моя милая. Много лет назад ты сказал, что великие любви не знают и оттолкнул меня. Ты любил только себя одного. Я ушла и вернулась к тебе старой вельвой-прорицательницей. К этому времени ты превратился в великого и непобедимого Эрманариха и стал сравнивать себя с Одином. Что ж, слава и удача боевых походов проходящи, как и молодость. Милый мой, я приготовила последнее, достойное тебя ложе. Скоро ты встретишься с Отцом Павших[91], попадешь в его чертоги, где тебя встретят эйнхерии[92], приятели ветераны. Тебя отведут на достойное место, посадят рядом с Всеоотцом[93] и на пиру тебя будут обслуживать прекрасные валькирии, не чета мне. — Вельва рассмеялась и уронила горящую головню на ворох тряпья. Пламя, жадно урча, набросилось на портьеры, переметнулось на поленья. Желтые языки проворно заплясали вокруг трона. Взметнулись к небу, скрывая за собой великого царя и старого, отнюдь не бессмертного человека по имени Германарих из рода Амалов.

Вельва в полный голос запела, медленно отступая от костра к выходу:

— Сурт-Черный с юга едет

с огнем пожирающим ветви.

Солнце сверкнет в ответ

на мечах богов —

светлых асов и ванов!

XI

— Зря мы отделились от Фридигерна, — мрачно заметил Альберих, натягивая уздечку и останавливая коня.

— Боишься? — усмехнулся Винитар.

Лесная дорога упиралась в неширокую речку-рось, берега которой густо заросли камышовыми зарослями и ивовыми прутьями. Всадники неуверенно топтались подле зарослей, обдумывая как поступить: переправляться или двигаться вдоль реки.

— Не бойся, я знаю эти места.

— И я знаю.

— Ты? — Винитар удивленно посмотрел на Альбериха, недоверчиво покачал головой:

— Не может быть.

— Думаешь, я все время был в телохранителях Германариха? Я был здесь вместе с тобой во время войны с росским архонтом Босом. Правда, в те времена, я был зеленым юнцом.

— Понятно, — буркнул Винитар. — Тем более, ты должен знать, что анты спустились на юг, навстречу гуннам, а росы, наши заклятые враги, избегают этих мест. По этим тропам, мы срежем путь и быстрее Фридигерна попадем в Дакию.

— На конях будет тяжело продираться сквозь чащу.

— Значит переправимся.

Камыши неожиданно раздвинулись и на дорогу, навстречу всадникам вышли обнаженные по пояс люди, вооруженные луками и копьями.

— О, Локки! О, змей Ермунганд! — Выкрикнул Винитар, вскидывая копье. Стрела вонзилась ему в глаз и пронзила череп. Гот вывалился из седла. Альберих уронил копьё и поднял руки. За его спиной послышался топот копыт. Около полусотни готов, торопились покинуть чернолесье и вновь соединиться с силами Фридигерна.

— Смотри, Лучезар, как ловко я выбил гота! — воскликнул юноша. Он, смеясь, приблизился к бледному Ансельму.

— Бусько, твоей рукой никак Перун правил, — отозвался русобородый, кудрявый мужчина. — Не даром ты сын колдованки.

Росы обступили гота. Альберих осторожно слез с коня, уставился на росов.

— Что будем с ним делать?

— Повесим, или распнем на ветле, как они с нами поступали, — угрюмо ответил Лучезар.

Альберих опустился на колени.

— Я хочу сказать, — голос хрипел и предательски дрожал, — человек, которого вы называете Кощеем — умер.

— Германарих умер!? — воскликнул потрясенно Бусько.

— Собаке собачья смерть, — Лучезар сплюнул. — Пошли росы, славную весть сказал гот, пусть живет.

Росы развернулись к кустам. Альберих растерянно захлопал глазами. Опомнившись, встал и побежал вслед за росами. Поймал за локоть, обвитый кожаными ремешками с металлическими бляшками, Бусько.

— Возьмите меня с собой?!

— Тебя, гот? С нами? — удивился юноша.

— Меня, — Альберих кивнул. — Заблудился я в лесу и другой дороги кроме вашей не вижу…

Бусько пожал плечами:

— Хочешь, иди с нами. Мы люди вольные, свои дороги сами выбираем, как птицы небесные. Видишь, в небе?

Альберих задрал голову: над рекой, высоко в небе медленно летела большая и красивая птица — бусел.

Конец

Мадрид, 30 июня 2003 г., понедельник 23.00

От автора

Небольшой исторический обзор и исторические предположения к повести «Смерть Кощея Бессмертного» — действительно, как оно все могло быть на самом деле…?

Первым народом Северного Причерноморья, известным письменным источникам являются киммерийцы. Они участвовали в знаменитой Троянской войне (ок. 1260 г. до н. э.), выступая союзниками ахейских городов государств, прежде всего Микен. После разгрома троянской коалиции, союзникам троянцев пришлось покинуть Малую Азию. Колонии венетов появились на побережье Балтийского моря, в частности Рижский залив прозвали Венетским. Географ II века Страбон, находил остатки венетов на южном побережье Черного моря в Малой Азии (вот вам и путь миграции, кстати Троянская война спровоцировала первую миграционную волну переселения народов). Вождем венетов в «Илиаде» назван Пилимен (борец, борющийся). Это имя носил и легендарный предок династии литовских князей.

В VII в. до н. э. киммерийцы вытеснены из Причерноморья пришедшими с востока скифами (или ушли чуть раньше нашествия?). Приход скифских племен также послужил великим толчком для переселения других народов в Европе — исход киммерийцев-кимров, движение кельтских племен дальше на запад, в Англию, Ирландию, Шотландию и…Испанию…

Время IV–VI веков нашей эры получило название «Великого переселения народов», поскольку с места снялись почти все народы Европы (в который раз) и произошла перекройка этнографической карты, сопровождавшейся колоссальным перемещением разных племен и народов. В этот период заложились основы современных народов Европы.

Славяне на исторической карте появились лишь в VI в, но являются одним из самых архаичных индоевропейских народов. В V веке до н. э. «отец истории» Геродот посетил Северное Причерноморье и дал описание Скифии, во многом как очевидец, плюс — использовал труды раннего историка и географа Гекатея (V I в. до н. э.). Вполне вероятно, что общего имени славяне не имели и Геродот назвал лишь одно имя из многих — нервы, жившие на Севере Скифии которое, согласно версий Б.А.Рыбакова и О.Н.Мельниковской можно причислить к ранней так называемой милоградской культуре VII–II веков до н. э., которая считалась славянской. Получается, что на переходе от эпохи бронзы к железному веку славяне скрывались под разными именами и входили в состав разных в материальном отношении культур. Не думаю, что древние архаичные славяне, жившие в лесостепи и занимавшие северные леса, передвигались вместе с кельтами, кимрами и венетами, привыкшим к морям и степному простору. Лес всегда пугал степняков, слишком сильно, а то и насильно, должна измениться психология племени, переселяющегося в непохожее для него место, отличающееся коренным образом от прежней среды обитания.

Во времена великого переселения, славяне продвинулись к западу, северу и к югу от Балтийского, Адриатического и Эгейского морей. С запада соседями были германские племена, на северо-востоке Европы со славянами граничили балты, литовцы, латыши, прусы, ядвяги — так же древние племена, явившиеся на Балтийское побережье после отступления ледника… Северо-восточнее жили финские племена: суоми, эсты, чудь белоглазая, чуть заволоцкая и много других народов. Получилось так, что на севере славян называли венетами, на юге — склавинами, на востоке — антами. Некоторые ученые сравнивают антов с древними полянами. Но скорее всего все это были племенные союзы, в которые включались разноименные племена с одной культурой: вера, обычаи, стиль жизни.

Я не согласен с мнением Льва Гумилева, который видит в русах племя древних германцев (рутены, росы, руги) и которые считались врагами менее воинственных древних славян. Основные центры русов, по Л. Гумилеву — Куяба (Киев), Арзания (Белоозеро), и Старая Руса, где они обосновались после неудачной войны с готами. По его гипотезе, историю Руси можно начинать с руса Рюрика, авантюриста и наемника (варяг означает наемный воин). Он захватил Новгород, пользуясь поддержкой старейшины Гостомысла, убил князя-аза Вадима Храброго. Далее, его сын Игорь и боевой товарищ Олег, захватили Киев, убив руса Аскольда и старейшину Дира…

Я полагаю, что племя рос или рус, было славянским, проживало в верховьях Южного Буга или низовьях Буга, до впадении в Вислу, т. е. на территории современной Белоруссии (волыняне — родственники киевских полян). Полянин — богатырь, славянское слово.) На этой территории вероятно появилось первое предгосударственное образование славян — союз руссов-росов, сумевших дать отпор агрессии готов. Без жесткой объединительной политики славян в военные союзы, они не смогли бы дать готам такой отпор и кому — войскам прославленного полководца Германариха. Бус один из первых великих росских вождей. Национальный герой и символ.

«Что в имени тебе моем?», на Белоруссии и ныне аистов кличут буслами и почитают птицей священной, приносящей счастье и мир под кров, где она селится. Кстати, на Белой Руси в некоторых местах до сих пор сохранился архаичный, но живой древнеславянский язык, в России так не говорят, а вот летописные языки и язык Белой Руси перекликаются.

Еще про одно имя — Кощ, древне русское слово означавшее раб или человека совершившего глумление, надругательство над какой-то святыней. Кощей я перевел как рабовладелец, торговец ценностями, святынями: верой, жизнью и т. д. Возможно у кого-то есть и другие версии? Только не говорите о нем как о владыке загробного мира — ада. Дело в том, чтобы попасть в языческий рай славян не нужно никакого искупления грехов и запаса добрых дел. Туда попадали все, независимо от образа жизни и социального положения. Славянский рай — это загробный мир вообще. Задумайтесь, какими мудрыми были наши предки и как далека от них церковь. Позднее, божеством подземного мира у древних славян считался Велес — пастырь душ умерших на вечнозеленых райских лугах (восточные славяне). А почему Бессмертный? Летописи утверждают, что Эрманарих-Германарих прожил более ста лет и умер (скорее всего покончил самоубийством, нигде не утверждается, что он был у хуннов в плену) примерно на 106 году жизни. Вот что значит хорошая экология и спортивный образ жизни.

И еще…У меня есть другая версия объясняющая название рос-рус — оно имеет тоже значение, что и «варяг» — наемник, вооруженный наемный ратник. Почему не допустить, что на территории славянских племен таким словом обозначалась вооруженная дружина, использующая для передвижения водные потоки — роси?

История тем и интересна, что содержит много загадок, на которые не сразу найдешь ответы. Иногда они бывают как откровения, иногда ведут в пучину заблуждений. Плох тот народ, который не знает, или не любит свою историю, тогда это не народ, а быдло. Мы должны гордиться той историей и теми победами, которые добились для нас наши великие предки пассионарии.

Что касается истории готов в дальнейшем… то…

Итак, оставшиеся готы перешли Данувий и попросили покровительства у Римской империи. Им отвели земли во Фракии. В 378 г. (через три года после поражения от гуннов в 375 г.) готы восстали и разгромили в битве при Адрианополе римскую армию. Опустошив Балканский полуостров, готы поселились на севере Италии. В 382 г. с Римом был заключен новый договор, по которому готы сохраняли своих королей и законы, освобождались от налогов, но были обязаны постановлять империи войска в качестве федералов. В начале пятого века готы вторглись в Италию и в 410 г. взяли Рим. В 418 г. в Южной Галлии возникло первое варварское королевство — Вестготское. Позже, вестготы распространили свою власть почти на всю Испанию. Их государство, со столицей в Толедо, просуществовало до начала VIII в. и пало под ударами арабов, но это начало другой истории…

Те готы, которые оставались во Фракии, в 438 г. попали в полную зависимость от гуннов, разрозненные племена которых в это время объединил Бич Божий — Аттила. В составе его войск, готы воевали на фронтах против Западной и Восточной Римских империй. Пока, после смерти Аттилы, гуннская империя не распалась, в 453 г. А в 455 г. гепиды нанесли гуннам крупное поражение, после которого последние разбежались и расселились на правах федератов по всему Подунавью, но это совсем иная история…

И последний всплеск великого имени готов и строительства ими новой империи. В 488–493 г.г. (через сто лет, после событий описанных в повести) остготы под управлением Теодориха Великого, сына Теодемира, после неудачных походов на Константинополь, завладели всей Италией и основали на ней остготское королевство…

Единственное, что хочется добавить, то что завоевания вестготов и остготов, были не столь долговечны, как прежде — продолжительность жизни варварских королевств не сравнима с продолжительностью жизни древних империй. Но это была такая захватывающая эпоха, когда мир изменялся, чуть ли не каждый день. Великое переселение народов — так историки называют эту эпоху — уничтожило Западную Римскую Империю, Кушанское царство, государство Гуптов в Северной Индии, государство Сасанидов. Падение этих империй и государств стало концом древнего мира, начиналась история 12 столетий — средних веков. На обломках империй, с конца V в. росли королевства и строились новые города, в которых жили иные люди, по другим правилам и законам, верили другим богам, вернее, одному…

А что касается «нашей» историю, то здесь вопросов и допущений не так уж и много…

В целом, надеюсь, что повесть ВАМ понравилась…

…вот так оно и было.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Брайчевский М.Ю. Славяне в Подунавье и на Балканах в VI–VIII вв. Киев, 1983.

Гумилев Л.Н. От Руси до России. М.: Айрис Пресс, 2003.

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М.: Айрис Пресс, 2003.

Геродот. История. Л., 1972.

Гомер. Илиада, Одиссея. М., 1971.

Квеннел М. и Ч. Гомеровская Греция. М.: Центрполиграф, 2005.

Слово о полку Игореве. М., 1987.

Страбон. География. Л., 1964.

Щербаков В.И. Асгард и ваны. М.: Молодая гвардия, 1989.

Примечания

1

Керченский пролив. — Здесь и далее прим. автора.

2

Азовское море.

3

Черное море.

4

Крымский полуостров.

5

Сарматские племена.

6

Князь.

7

Балтийского.

8

Швеция.

9

Колдуньи-прорицательницы.

10

Висла.

11

Дон.

12

Дунай.

13

Дунай.

14

Днестр.

15

Римским географам Волга была известна под именем Ra, происходит от финского Rau (Raw).

16

Туника с широкой пурпурной полосой.

17

Поселения (гот.).

18

Горизонт.

19

Разновидности ладей (скандинав.).

20

Песня.

21

«Прорицание Вельвы», «Младшая Эдда».

22

Правителя.

23

Драть — дорога, расчищенная от деревьев.

24

Вилы.

25

Без седла, на голой спине лошади или на одном потнике.

26

Пуща (сканд.).

27

Поприще — др.-русская путевая мера, равная 1160 м.

28

Висла.

29

Буг.

30

Ярмарки.

31

Дома терпимости.

32

Лесной царь готов.

33

Гравюра на меди или цинке, протравленная кислотой.

34

Мраморное море.

35

Тяжеловооруженные легионеры.

36

Ламеллярный доспех, чешуйчатая бронь, кольчуга.

37

Остров Хортица издревле имел святилище-капище. Возможно, само название образовано от аланского слова Хорс.

38

Днепр.

39

Константинополь.

40

Сарматское слово, означающее холм.

41

Большая Медведица.

42

Месяц.

43

Бугом.

44

Набалдашником.

45

Богатырю.

46

Болтун.

47

Деревянный кров для идолов.

48

Космическое божество, бог грома и молнии, бог-податель живительного для природы дождя. Языковые данные позволяют предположить, что истоки культа Перуна относятся еще к общеиндоевропейской эпохе — примерно 3 тыс. лет до н. э.

49

Четверг.

50

Квашеное теплое молоко.

51

Штаны.

52

Вид обуви.

53

Пластины железные или кожаные, закрывали руку от кисти до локтя.

54

Пиво (сканд.)

55

Гора, покрытая лесом.

56

Съестные сумки

57

Ирий — славянский рай.

58

Большая Медведица.

59

Стожары, Плеяды.

60

Орион.

61

Легкий хмельной напиток из проса, гречихи или ячменя.

62

Весны.

63

Имир — родоначальник великанов ётунов, которого когда-то убили боги и из тела его создали мир. Страна великанов — Ётунхейм (др.-сканд.).

64

Князей.

65

Тяжелый дротик римлян.

66

Копьё (гот.).

67

Ременная петля посреди древка, просунув в неё средний и указательный палец, копьё метали с большой силой, за счет получившегося таким образом рычага.

68

Языческий славянский рай.

69

Девы (богини) Норн — богини судьбы, отвечает за прошлое. Девы Норн: Вернади (настоящее-становление); Скульд (будущее-долг); Урд (прошлое-судьба).

70

Просторный плащ.

71

Реки подле Киева.

72

Сухие лесные болота

73

Надежда (гот.).

74

Правитель.

75

Барс.

76

Манси.

77

Дона.

78

Военные предводители, возглавляющие ополчение своего фюлька (объединенного отряда из жителей одной местности, одного племени).

79

Духи: лесной царь и лесная царица (сканд.).

80

Палач.

81

Князь.

82

Белый плащ с пурпурными полосами.

83

Призыв на борьбу (гот.). Интересное слово — похоже на войну?

84

Селений.

85

Вид кувшина.

86

Песнь свадебная или хвалебная.

87

Кубок в виде рога животного.

88

Римский император.

89

У скандинавов — вотчина, родина, владение.

90

Швеция.

91

Одином.

92

Павшие в бою воины.

93

Одином.

Content

Валерий Строкин
Смерть Кощея Бессмертного

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

От автора

Примечания