Валерий Строкин

Проводник

Когда кофе должно было вот-вот закипеть, волнуя мое обоняние волшебным ароматом, который судя по пачке, был собран и расфасован в Колумбии, зазвонил, как всегда не кстати и как всегда не вовремя, телефон.

Настырные длительные звонки, никогда их не любил. Я все-таки дождался, когда черная масса заворочается в турке и скроется под пенкой, после чего выключил горелку и не торопясь, отправился в комнату. Сам я звоню редко, чаще звонят те, кому я нужен, а раз нужен, то они могут и немного подождать.

Я поднял трубку и строго произнес:

— Смольный слушает!

В трубке тяжело и вопросительно задышали. Наконец чей-то голос неуверенно сказал:

— Мне нужен проводник.

— Или полупроводник. — Игривое настроение пропало.

— Простите, — просипела трубка, — ваш номер телефона…

— Вы попали правильно, — перебил я, — и что же вы хотите?

— Ну… — в трубке неуверенно пыхтел маленький паровозик. — Мне сказали, что вы можете провести… — неразборчивое пыхтение.

— Кто сказал?

— Володя Буртик.

— Володя? — Прошло два года после его смерти. — Когда он вам сказал?

— Два года назад, — последовал быстрый ответ, видимо, собеседник боялся, что я могу повесить трубку. И не зря боялся. — Я знаю, что вы вместе работали.

— Вы знаете, сколько я беру?

— Да, я знаю таксу.

— Таксу, — я усмехнулся. Твердого тарифа у меня никогда не было. С разных людей я и брал по-разному. Мог и не взять ничего, но на что-то ведь надо жить. Володя Буртик как-то сказал, что люди, изобретя деньги, вступили не на ту дорогу, теперь будет важна не сама вещь, а её цена.

— Мы встретимся?

— Встретимся, — сухо ответил я. — На проспекте Фрунзе есть приличное кафе — «Ямайка».

— Я не знаю, где это, — в трубке вздохнули.

— Троллейбусом номер четыре до остановки «Университет», кафе смотрите с противоположной стороны, его легко можно заметить.

— Спасибо, теперь понял.

— В шесть вечера я свободен.

— Спасибо, мне подойдет. Надеюсь, что за два года вы не изменились?

— Надеюсь, что нет, — уловил в голосе собеседника скрытый сарказм.

— До свидания, — трубку повесили.

— А я не знаю, кто ты такой, — я раздраженно бросил трубку. Итак, появилась работа, но ожидаемой радости она не принесла. Все из-за Володи Буртика. Было время… Мы работали вместе около шести сумасшедших лет каскадерами в одной частной лавочке, которые как грибы выросли после развала крупных союзовских киностудий, на их же обломках. В стране беспредел, а маленьких киностудиях самый пик работы по выпечке хлебцов: триллеры, боевики, детективы и эротика, за которой скрывается кое-что и похлеще.

После его смерти, вернее, после нелепой гибели я уволился. Что это было — помешательство? Скорее всего. Характер у Володи был мрачноватый под стать его любимому времени — средневековью. В квартире на его книжных полках только и стояли книги да учебники по средним векам, рыцарские романы, на подоконниках — искусно выполненные из картона макеты крепостей и замковых башен. Одним словом, хобби. Больше всего мне нравился любовно отполированный до блеска и висящий на стене, как ружье, готовое к выстрелу, меч. Настоящий тевтонский двуручный меч. По длинной витой рукояти скользила надпись его бывшего хозяина, какого-то барона, какого-то фон Дитриха Бремена, прах которого давно перемешался с донными отложениями на Ладожском озере. Меч нашли археологи-любители, а Володя его купил по случаю в Северной Пальмире и за очень большие деньги. В то время он еще работал на «Лентелефильме». Два года назад мы участвовали в картине «Рыцари Круглого стола». Любят у нас оглядываться на Запад, нет, чтобы снять какой-нибудь исторический триллер «Богатыри Владимира» или «Сага о Евпатии Коловрате». Не так модно и не так круто, как про короля Артура и его сподвижников.

Тот эпизод снимался за городом, недалеко от недостроенной обкомовской больницы, которую теперь срочно переделывали в спортивный супермодный комплекс для новых русских. На зеленой лужайке техники готовили батальную сцену, а мы прятались за высоким трейлером, груженным киносъёмочной техникой. Володя в блестящих доспехах сэра Персиваля восседал на своей «Яве». Посреди высокого рогатого руля вытянулось похожее на рог единорога короткое копьё. Было слышно, как в стороне фыркают кони и громко спорят, матюгаясь, режиссер с продюсером. По замыслу режиссера и сценариста мы должны были на полном скаку скрестить сначала копья, потом позвенеть мечами. Я был безымянным черным рыцарем, за спиной которого стояли страшные темные орды из Хаоса.

— Нет, в те времена люди жили чище и покруче, — сказал Буртик, разглаживая на шлеме бумажные цветные перья.

— Конечно, — пропыхтел я, делая приседания, разминая свои жестяные черные доспехи. — Хорошо бы обойтись первым дублем.

— Я говорю чище, это значит духовно чище. Для многих действительно существовал кодекс рыцаря.

— Ты помнишь, что надо метить в грифона на моем щите?

— Не промахнусь, — ухмыльнулся Володя. — А если режиссер попросит и продюсер заплатит, направить копье в голову?

— Не попросит, — я поежился.

— Люди честнее, благороднее были, полностью открытые в своих поступках и своему выбору, — развивал тему Буртик.

— Прекрасные дамы, не знающие, что такое мыло и шампунь, турниры без машин с красными крестами и крестовые походы во славу Господню. Запахи конского навоза и потного тела, запечатанного в вонючий боевой саркофаг, отсутствие пенки для бритья и мстительные сарацины, — улыбаясь, прокомментировал я.

Володя отмахнулся.

— Идея была. Люди жили во имя прекрасного.

— Во имя чего?

— Кретины еще не изобрели идеи совершенствования мира, не сочинили утопий, не занялись строительством коммунизма и прочих демократических обществ. Совершенствовались телом и духом, сочиняли прекрасные сонеты, искали философский смысл бытия…

— А также философский камень и эликсир бессмертия.

— Ты не прав: для рыцаря средневековья была главным не только его физическая подготовка, но и моральный кодекс. В здоровом теле здоровый дух, не нами это придумано. Возьми, к примеру, легенду о короле Артуре и его рыцарях Круглого стола, они построили Камелот, который олицетворял в том времени высшие ценности и мораль, которую позже заменили Евангелие и Библия. Недаром он был городом света.

— Какую же мораль и свет какой веры он нес?

— Для чего человек создан и каким он должен быть.

— Для чего он создан и каким он должен быть?

— А разве ты этого не знаешь или не чувствуешь? Грааль, который искали люди, был не просто золотым кубком с эликсиром бессмертия или амброзией богов, это был символ знаний и веры. Философия, в которой добро противостояло злу; выбирая эту философию, ты должен был бороться со злом в первую очередь внутри себя, а потом помогать в этой борьбе остальным. До нас дошли только аллегории и мифы об этом.

— В мире нет ничего нового, это было до Круглого стола, и это происходит и сегодня.

— Уже не происходит. Кто в нашем мире может назвать себя рыцарем с большой буквы? Наш мир не ищет Грааль, он все дальше уходит от света, объявляя и то и другое мифами и сказками: мол, ничего кроме «я» и наживы больше не существует.

— Послушай, я ведь могу открыть для тебя дверь.

— Ты уже открывал.

Действительно это был первый человек, которому я продемонстрировал свои новые способности.

Он согласился, но когда открылись двери, воткнул меч перед собой и сказал: «Это, конечно, здорово и круто сверх меры, Рома, но ни ты, ни я не знаем, что там, за ними, меня ожидает. Тот ли, мир который я хочу и о котором мечтал? Лучше в собственном мире сражаться с ветряными мельницами и знать, что рано или поздно проиграешь, чем в чужом». Он вытянул руку к холодному черному провалу, съевшему часть дома: «Может быть так, что там вообще нет никакой жизни. Ничего нет».

Тогда я ответил, что ничего не гарантирую и поэтому и сам не отправляюсь в эту неизведанную черную дыру. Володя вскинул меч на плечо. «Это круто, Роман, пойдем домой…»

Володя вставил в уши наушники от плеера. Почти каждую свободную минуту он слушал свой любимый рок. Подмигнул.

— Прокачусь. Развеюсь, — объявил он, заводя мотоцикл.

— В таком виде?

— Почему бы и нет? Я и копье с собой прихвачу, на всякий пожарный, — он рассмеялся. Опустил на голову шлем, глухо щелкнул забралом. Из-под железа донеслось глухое пение:

— Если вдруг получилось уйти,

Перейти полосу в иные миры

Знай, назад нет пути…

— Я быстро, — крикнул он, срываясь с места на ревущем мотоцикле с копьем на перевес.

Это его «быстро» стало «навсегда». Через полчаса водитель КАМАЗа, плача, кричал и доказывал, что сумасшедший рыцарь сам напал на его машину, и показывал трясущимся пальцем на торчащее из радиатора копьё.

От такого столкновения Володю Буртика выбросило в кювет, а там ржавели забытые и ненужные спортивному комплексу арматурные прутья. Медные доспехи никак защитить не могли…

Вспомнив все это, я потянулся к остывшему кофе, думая о том, что принесет с собою вечер.

Он сам подошел ко мне. Действительно знал. Я сидел за стойкой бара, пил свой шестичасовой кофе. Желудок недовольно ворчал, требуя что-то более весомое, а через динамики компакт-проигрывателя лилась чудесная музыка Баха — «Бранденбургские ворота» в исполнении музыкантов Мюнхенской академии. Неплохое начало для романтического вечера.

Стойка бара пустовала в ожидании более позднего вечера. Несколько столиков по углам занимала молодёжь, будущие гиппократы.

— Я говорю, это дело привычки. Через неделю практики в морге будешь жевать свои бутерброды и не замечать этого. Люди умирают, а кушать хочется всегда, — доносилось от ближнего столика. Молодежь выбрала кока-колу, каждое поколение выбирает что-то свое. Мне когда-то нравился газированный напиток «Байкал». Теперь его нет, но есть подозрение, что его мешают с кокой или пепси.

Баха сменил спокойный и немного флегматичный Вебер и музыканты из Нюрнберга. Молодцы немцы! Мы тоже молодцы…

— Здравствуйте, это я вам звонил.

У стойки появился невысокий, начинающий лысеть пожилой мужчина. Близоруко щурясь сквозь толстые стекла очков, он как-то вымученно улыбался, настороженно меня рассматривая.

— Здравствуйте.

— Леонид Петрович… Смирнов, — поспешно представился он и робко протянул руку.

Я скептически хмыкнул и крепко пожал руку. Этот Леонид Петрович очень сильно отличался от обычного искателя приключений, впрочем, выходили на меня люди не совсем, можно сказать, нормальные.

— Голицын Роман Александрович, — в тон ответил я. — Что будете пить? Здесь готовят неплохой кофе и утверждают, что он собран на Ямайке. Или пиво? Есть «Хейнекен». — С такими клиентами предпочтительно шутить и держать легкий тон, чтоб убрать тот невроз, с которым они ко мне приходят, развеять облако мистики, которым они окружают мою деятельность. С такими лицами приходили к древним оракулам, чтоб узнать свою судьбу.

— Кофе, — Леонид взобрался на табурет.

— Кофе, — объявил я скучающей возле музыкального аппарата рыжеволосой официантке. Леонид достал из кармана пальто белый почтовый конверт, распухший от спрятанных купюр. Стал растерянно вертеть его в руках. Я безразлично покосился на его руки и перевел взгляд на стойку с бутылками, их ярко раскрашенные этикетки были похожи на пестрые перья тропических птиц.

— Я читал Гарольда Уилкинса, «Странные загадки времени и пространства»… Спасибо, — девушка поставила перед ним блюдце с чашкой ароматного кофе, небрежно положила рядом сахарный пакетик.

— Я его тоже читал, — сказал я, поддерживая разговор. Первые минуты разговора всегда трудны, а слова кажутся глупыми до ужаса, особенно когда клиенты доходят до сути дела.

— И что, действительно можно, так сказать, через дыры в стенах попасть совершенно в другие пространства?

— Уилсон называет их воронками в материи, — поправил я. Пожав плечами, добавил: — Может, и существуют.

Леонид поперхнулся кофе.

— Но вы-то должны знать наверняка?

— Наверняка я ничего не знаю. Могу найти и открыть такую воронку, а что за ней ожидает путешественников, понятия не имею. Я зарабатываю на этом деньги, но не делаю на этом бизнеса, всегда предупреждаю клиентов, что ничего не знаю о том, что их может ожидать. Почти всегда они меня не слушают, а полагаются на свою фантазию и на те знания, которые вычитали в фантастических романах и уже потом в специализированной литературе, которой почти нет.

— Спасибо за откровенность, — растерянно пролепетал Леонид, опуская глаза на дно своей чашки. Не думаю, что он умеет гадать на кофейной гуще.

— Но ни разу я не встречал людей в нашем мире, которых ранее куда-то отправил.

— Вы хотите сказать, что оттуда не возвращаются?

— И этого я не знаю. Это похоже на мистику и чертовщину, но научных объяснений моего неожиданного дара я не нашел и своих объяснений не вывел. Воспринимайте это как аксиому, не нуждающуюся в доказательствах.

— Но ведь вы открываете врата, так сказать, в иные измерения?

— Я так это называю.

— Значит, это правда? — успокаиваясь переспросил Леонид.

— Еще в школе мне объясняли, что врать нехорошо. Я открываю двери, люди уходят, а куда, я не знаю. Возможно, они счастливы, возможно, не очень и не все.

— Вы меня отговариваете?

— Обычно те, кто меня находит, уже все решили.

— И многих людей вы отправили за горизонт?

— Куда?

— Так Володя Буртик мне говорил, что вы можете отправить человека за горизонт или в четвертое измерение.

— За горизонт, — повторил я. Это действительно была метафора Володьки. — Откуда вы знали Володю Буртика?

— Мы были соседями и знали друг друга приличное время. Вас я видел на похоронах. Я занимался всеми проблемами, связанными с его похоронами, он был так же одинок, как и я.

— Он отказался уйти за горизонт, — ответил я на немой вопрос Леонида.

— Вы думаете, это было самоубийство?

— Не знаю, что думать. Скорее всего, — я нервно забарабанил пальцами по столу, жаль, что курить бросил. Вспоминать о чужих, нелепых смертях мне никогда не нравилось. Как представлю себе эти арматурные прутья и Володьку на них… Бррр…

— А много людей отказывается?

— Как правило, треть.

— Почему?

— Вы как думаете? — я с досадой посмотрел на своего собеседника. Леонид поспешил отвести взгляд.

— Понимаю, понимаю, — поспешно забормотал он, — только и здесь я больше жить не могу, — он тяжело вздохнул. Обычно после таких фраз начинались житейские откровения. — Мы создали такой мир, в котором, как это ни звучит парадоксально, жить уже не страшно, а просто бессмысленно.

— Смысл, понятие относительное, у каждого он разный и каждый его объясняет и ищет по-разному, — не согласился я.

— Да-да, конечно, — Леонид кивнул головой, — но, понимаете, — он тоскливо посмотрел на меня, — хочется жизнь прожить совсем не так, не так, как навязывает это наш, родной мир.

— А как?

— По-другому, — он отвернулся и повторил: — по-другому. Поэтому я и хочу уйти, чтобы попробовать начать жить по-другому.

— Думаете, получится?

— Не знаю, — он прерывисто вздохнул, — но здесь начинать не хочется. Уже не хочется и поздно, слишком поздно.

Я улыбнулся про себя, все почти всегда говорят одинаково, только причины ухода могут быть разные. Вспомнился один новый русский, он не уходил, а убегал…

— Если не уйду, братва положит, — говорил коротко стриженный новый и молодой нувориш, потирая свой сплюснутый ломанный-переломанный боксерский нос. На пальце сидел массивный перстень, который для иной девочки мог сойти за корону.

— Падлы, ведь и за границей могут найти. Кощея на Кипре достали, а ведь умен был, почти университет закончил, физкультурный. Выручай, братан, я за ценой не постою, еще десять штук отвалю, только чтоб завтра. Чую, послезавтра поздно будет. Козлы, уже охотятся. Неделю назад киллера подослали, — маленькие глазки недобро на меня посмотрели.

— Завтра, — пообещал я.

— Завтра, — кивнула, соглашаясь, бритая голова. — Что с собой брать разрешают?

Я рассмеялся.

— Ну не на зону же отправляешься?

— Лучше бы на зону, — возразил «братан». — Что брать?

— Что хочешь, — я пожал плечами.

— Баксы?

— Нет, баксы не надо, — я едва сдерживал готовый сорваться истерический смех, но опасался этого типа, — у них с юмором туговато.

— Золото, камешки?

— Возьми.

— А с волыной пропустят?

— Что такое волына?

— Кольт есть у меня крутой.

— Пропустят.

— Можно и джип взять. Я бы и пару блядей прихватил бы, чтоб в дороге не скучно было.

— На джипе не проедешь.

— Жаль, — он зевнул. — А было бы круто… — Его джип затормозил. — Давай, вылазь, завтра на Пушкинской я тебя подберу.

Уходил он, как Остап Бендер, через финскую границу. Какое только барахло не тащил с собой… Заплатил хорошо, даже очень…

Были двое хиппи. Отказались уходить в самый последний момент. Возник спор:

— А вдруг там анаша не растет?

— Ты что, перегрелся? Там сплошная нирвана.

— Но это не значит, что есть анаша?

— Я взял с собой пять коробков.

— Пять? Только пять?

— Пять.

— Зачем взял, если говоришь, что там сплошная нирвана?

— На всякий пожарный план.

— Нет там плана, говорю тебе.

— Нирвана есть и свет этой Брахмапуты Будды и Шивы.

— Хари Кришна! Хари Рама! — оба истерично заржали и посмотрели в мою сторону.

— Слушай, чувак, нам пока плана хватает.

— Когда закончится, мы тебя сами найдем.

— Вдруг, чувак, там плана нет? Какая же это тогда нирвана?

До сих пор не нашли, видимо, их план, как и план ленинской электрификации, никогда не кончится. Уходили сумасшедшие, сектанты, дети-цветы. Никто трезвым на вторую встречу не приходил. Иногда вообще не приходили, требовали деньги обратно. Проходило время, просились на вторую попытку, я отказывал. За два года моей коммерческой деятельности в роли проводника ушло только двенадцать человек. Считайте, по одному на два месяца. Немного, но мне на жизнь вполне хватало.

— Если вы все же решитесь, то будете тринадцатым, — сказал я Леониду Смирнову.

— Символическое число, вечного неудачника, такого, как я. — Он протянул мне конверт с деньгами. — Здесь ровно половина.

— А вам не обременительно? — поинтересовался я.

— Деньги? — Леонид Петрович впервые искренне улыбнулся. — Что, можете скинуть?

Я промолчал.

— Нет, не обременительно, у меня жена крутой бизнесмен.

— А вы?

— Я был когда-то крутым инженером, но сейчас это уже не так важно, слово «инженер», как и имя Вовочка, в анекдотах стало не профессиональным, а нарицательным.

Я рассмеялся.

— Это точно. А жену не жалко оставлять?

— Жену… Она уже не жена, а крутой бизнесмен. Вся в бизнесе, без остатка, — с грустью заключил он.

Он ушел. Я проводил взглядом его сутулые поникшие плечи. Черное старое пальто промелькнуло в окне…

Странно, что из этого мира неизвестно куда, к черту на кулички, бегут люди, ни к каким мирам не приспособленные. Если беглецы не могут ужиться в своем родном мире, как они собираются уживаться в чужом? Что такое — чужой мир? Четвертое измерение? Существует ли оно? Наше трехмерное постоянство ответа уверенного не знает. Строим догадки.

Мы можем представить двухмерное пространство — ползущую по листу бумаги муху, ничего не знающую об этом. Вот она взмыла в верх и оказалась в трехмерном: длина, ширина, высота. Что собой представляет четвертое измерение? Некоторые называют его временем. Другие с четвертым измерением связывают телепортацию — умение объекта перемещаться из одного трехмерного пространства в другое. Как и что такое четырехмерное движение? Я читал одного немца — Зеллнера, «Трансцендентная физика», где он описывал четырехмерные движения в трехмерных пространствах, но так и не объяснил, что это такое и почему так бывает.

Из-за своего феномена я проштудировал множество книг, и ни одна из них не ответила, как это бывает и почему это получается у меня. Получается что?

Я открываю двери в иные миры, так мне кажется. Представьте себе. Хочется предполагать, что за черной завесой «двери» есть иной мир… Кто переступил порог с этой черной занавесью, обратно не показался. А может, мои клиенты-эмигранты в Америку попадают или Австралию. Тогда у меня дар телекинеза, и это не менее авантюрно-фантастично. Проверить на собственной шкуре я не решаюсь, но шестое чувство мне подсказывает, что все-таки это иномирья, райские страны, скрываемые чертой горизонта.

«Уводящие за горизонт»: так черные пороги, открывающие дорогу в никуда, называла Людмила. Она была двенадцатой. Теперь уже бывший библиотечный работник. Девушка с огромными серыми и веселыми глазами, ресницами, похожими на снежинки, красивым ртом, скрывающем ряд белоснежных и ровных зубов. Она никогда не скупилась на улыбки. У нее были две длинные светлые косы и светлая челка, взбитая над прямым белым лбом. Очень красивая девушка, я мог бы уйти с ней, я мог бы полюбить её на всю оставшуюся и путевую жизнь. Испугался и не захотел?

Нет, очаровательное создание, ничего не боясь, улыбаясь, шагнуло во тьму — искать своего принца.

— Ты знаешь, я верю, что там совсем иной мир, именно такой, о котором я мечтала. — Она, улыбаясь, смотрела на меня. Я любовался её лицом, тоненькой, точеной фигуркой, завернутой в легкий зеленый плащ. Через плечо у неё была перекинута обыкновенная спортивная сумка, с полустершейся надписью «Дельтаплан».

— О каком мире ты мечтала? — Она уходила светящаяся, наполненная непонятной мне радостью и умиротворением человека, у которого сбылись все мечты.

— Ты читал Толкиена или «Алису в стране чудес»?

— Нет.

— А Ларинского «Странника»? — спросила она с надеждой.

— Нет.

— Ты не любишь фантастическую литературу? — В её голосе сквозили удивление и разочарование.

— Нет, жизнь покруче.

— Это правда. — Она встряхнула головой, поправляя большой берет, где были спрятаны похожие на двух свившихся змей косы а-ля «Варвара Краса — Длинная Коса». — Мне нравится мечтать и читать фантастические книги. В конце концов, мечты сбываются, — её лицо осветилось радостной улыбкой. — Спасибо тебе, Рома, — она торопливо чмокнула меня в щеку, помахала ручкой и шагнула в зыбкий черный прямоугольник, плавающий перед ней.

Я инстинктивно закрыл глаза. Уход всегда сопровождался ослепительной вспышкой и неприятным змеиным шипением. Очень сильно запахло озоном… Так бывает всегда…

Домой возвращался пешком, кутался в серый плащ, прячась от мелкой дождевой мороси. Весна лениво и как бы нехотя отвоёвывала у зимы свои владения в городе. Вчера, например, в это время падал мелкий пенопластовый снег. Очевидно и природа устает от смены сезонов, но было бы скучно, очень скучно, если бы на дворе все время была осень или, как поет «Чиж»: «Вечное лето — это тоже грустно».

Мы снимали киноленту о разборках нашей мафии. Дело происходило на стройке — придурь нашего режиссера. В меня выстрелили, и я с идиотским воплем упал, кувыркаясь через перила.

Надо было упасть на гнилые леса, которые по сценарию проламываются под моим телом, а под ними должна быть натянутая сетка. Упал я неудачно. Куртка зацепилась не за те леса, но их я тоже проломил и уже с тревожным криком пролетел мимо спасительной сетки. На пути встретились еще одни леса, еще одни… И все, больше ничего вспомнить я не мог. При падении страха не было, только сильное удивление, что так обломился с трюком. Когда считал доски лесов, боли также не чувствовал. Удивление и странное непонимание того, что это все происходит со мной, заглушали все остальные чувства.

Следом за падением наступил яркий и от этого до жути реальный сон-призрак. Кажется, я бродил по какому-то лабиринту. Его стены были сложены из тусклых серых плит, испускавших слабый фосфоресцирующий свет, пористых и теплых на ощупь. Опасности не чувствовал, в таких лабиринтах Минотавры не живут. Но было чувство острой необходимости выбраться из этого лабиринта и, по возможности, чем скорее, тем лучше. Пока неизвестно откуда и неизвестно кто позвал меня шепотом:

— Ромка!

Я замер, вглядываясь в одну, другую стороны коридора. Никого.

— Что ты ищешь? — тихий голос неизвестного.

— Выход, — также тихо ответил я.

— Значит, жить хочешь?

— Выйти хочу.

— Значит, жить хочешь, — повторил голос, уже не спрашивая, а утверждая.

— Хочу, — согласился я.

— Так иди, почему не уходишь?

— Выход найти не могу.

— Выход? А зачем его искать? — удивился голос.

— Чтоб уйти.

— И что тебе для этого надо?

— Двери! — закричал я. — Двери!

ДВЕРИ!!! Эхо заметалось по лабиринту подхваченное кривыми коридорами.

ДВЕРИ!!!

— Ромка, ты не кричи, они ведь везде, твои двери, разве ты не видишь?

Я огляделся. Действительно, голос не шутил, вдоль стен коридора тянулись двери. Их силуэты были чуть светлее серых стен, почти сливались с ними, но я разглядел.

— Только какая из них моя? — Я медленно шел по коридору, вглядываясь в его стены и загадочные двери, касался руками их светлых проемов.

— Они все твои, — сказал голос.

— Все?

— Все. Выбирай любую.

— Я домой хочу, — жалобно попросился я.

— Ты знаешь, где твой дом? — голос звучал удивленно.

— Да, — ответил я, не испытывая особой уверенности.

— Какие вы глупые и одинаковые. До сих пор все еще как слепые щенки.

— Я ухожу, — объявил я, сравнение со щенками задело.

— Ты обижаешься?

— Нет. — Я остановился перед одним из светлых проемов. — Что теперь?

— Иди.

— Я могу пройти? Так просто?

— Как — так, Ромка?

— Сквозь этот проход?

— Ты можешь, Ромка.

— И я могу вернуться?

— Если захочешь.

— Для чего построен этот лабиринт?

— Это не лабиринт, — снисходительно ответил голос.

— Что это?

— Что-то вроде начальной школы.

— Начальная школа. — Я рассмеялся. — Шутишь?

— Иного объяснения ты не поймешь. Торопись, Ромка, иначе скоро будет поздно.

— Почему поздно? Куда ведут остальные двери?

— В другие миры.

Что-то толкнуло меня в спину, и я упал грудью в светящийся дверной проем и увидел склонившееся надо мной полное бородатое лицо, полускрытое маской, белую докторскую шапочку на голове.

— Архангелы, — прошептал я.

— Это хорошо, что вы очнулись, — прогудел голос с неба. Борода шевелилась, обнажая желтые искуренные зубы. — Очень хорошо. Теперь дела пойдут на поправку, и через несколько дней из реанимационного отделения переведем вас в травматологическое. Сейчас спите. Вам надо много спать, — с неба опускалась белая широкая ладонь — закрыть мне глаза.

Вот и все, кажется, так все и было. Вскоре я действительно научился видеть «двери». Или их вызывать? Что одно и тоже. Вот только исчезнуть в них не торопился. Тем, кому предлагал, оказались гораздо смелее меня. Мне страшно не знать, что ТАМ, за этими дверями. Что ТАМ меня может ждать? Но, думаю, что в лабиринт просто так не попадают.

Это все можно назвать выдумкой, реальностью, мистикой, чем угодно, когда человек находится на грани жизни и смерти, как раз на пороге горизонта-терминатора, разделившего небо и землю. Ведь что-то в таких ситуациях с нами происходит, нечто, не вписывающееся в нашу реальность. Об этом тоже писали, может, наша смерть и есть переход в четвертое измерение, только не по собственной воле, а вынужденный, навязанный. Выбирать дано не каждому. У меня не было божественного света и туннеля. Может быть, я не добрался до него. Был лабиринт, были двери. Тысячи дверей. Бесконечное множество. И как оказалось, я еще не выбрал свою дверь, но предлагаю другим, на выбор. Иногда я думаю, ту ли дверь выбрал и в свой ли мир вернулся? Что такое наш мир и прочие, о которых мы только догадываемся?

В том-то и дело, здесь недолго до сумасшествия, и именно поэтому я не тороплюсь уйти, потому что ни в чем не уверен…

Вышли из моей квартиры. Ещё не было семи, на дворе непривычно светло, апрельские вечера набирали силу после долгих зимних ночей.

Леонид Петрович был одет в новенький черный плащ. Под ним — он раздевался у меня в квартире — новенький, наверно, сегодня и купленный строгий черный костюм-тройка. На ногах блестели натертые суконкой и начищенные гуталином ботинки. Интересно, о каком мире он мечтает? В руках небольшой дорожный баул, новенький и пахнущий не дерматином, а настоящей кожей. Недешевая сумочка.

— Вы как на свадьбу собрались, Леонид Петрович?

Он растерянно улыбнулся.

— Вполне возможно. Вы же сами не знаете, что меня может ожидать там?

— Не знаю. — Почему-то подумал про лабиринт и еле видимые проемы дверей; не подскажут, сам не увидишь. Беспечно спросил:

— Заела повседневность?

— А вас?

— Терпимо, — не так уверенно ответил я.

— Завидую вам.

— Почему?

Пройдя дворами, вышли к улице, перешли на другую сторону, останавливаясь у прозаической троллейбусной остановки.

— У вас такой редкий божий дар.

— Так получилось, — усмехнулся я. — Подождем «четверку». Нам до «конечной».

— Угу, — Леонид Петрович поднял воротник плаща. — Если на конечную, то, кажется, там есть небольшая парковая аллея?

— Тополиная. — Запрокинув голову, посмотрел на небо. Его вновь заволакивали черные дождевые или снежные тучи. Быстро темнело. Подумал с сожалением об оставленном дома зонтике.

— Можно спросить?

— Спрашивайте, — я оглянулся на Леонида Петровича, он задумчиво протирал очки.

— Вы сами можете проходить в те двери, которые открываете? — смущенно пробормотал он.

— Я уже говорил, что никогда не пробовал, но думаю, что смогу.

— Тогда странно, — Леонид Петрович близоруко посмотрел на меня, — будь у меня такая возможность, я только и делал бы, что путешествовал из одного мира в другой.

— Кто знает, может, вы уже сегодня получите этот дар, в том месте, куда думаете попасть, — сухо обронил я.

— А вы деньги решили собирать?

— С вами много не соберешь, да и какое вам дело?

— Извините, не хотел вас обидеть, — он водрузил на нос очки. — Хорошая профессия — проводник.

— Гид, уводящий за горизонт, — отозвался я с сарказмом.

— А зачем вам деньги?

— Послушайте, Леонид Петрович, — не на шутку рассердился я, — советую вам заткнуться и подумать о себе.

— Извините за бестактность, но вы не похожи на алчного человека, поэтому я не понимаю…

— Вам всегда все надо понимать? — перебил я. — Наш троллейбус…

Этот номер почти всегда перегружен, особенно в это время. Мы едва втиснулись в его нутро, распаренное, полного такого букета запахов, который уже невозможно разбить на отдельные части и идентифицировать по отдельным составляющим, и вскоре слились с трепещущей, тихо переругивающейся троллейбусной массой.

Глядя в темное окно с мелькающими огнями домов и магазинов, тихо досадовал на глупые вопросы Леонида Петровича и потихоньку злился на самого себя. «Он прав, деньги действительно ни при чем. Все упирается в привычки и природную трусость. Один раз я умирал. Второго раза не хочется…» Вспомнил Людмилу и её слова: «Ты знаешь, Роман, я верю, в то, что там совсем иной мир».

Где ты теперь и что делаешь? Не могу представить, как и не могу поверить, что с ней может быть что-то плохое. Как говорил Володя Буртик: «Светлые люди притягивают свет».

Однажды в руки мне попала газета, где сообщались интересные факты, в частности о людях, исчезнувших без следа. В бывшем Союзе исчезало около ста тысяч людей в год. Официальная статистика. Что если треть не пропадает, а уходит? Уходят легко, налегке, не оборачиваясь, и чтоб никогда больше не вернуться в наш рукотворный дурдом. Неужели я так люблю свой мир, что не могу отважиться его покинуть? А если тебе будет гарантировано возвращение? И потом, ты можешь и сам не захотеть возвращаться.

— Конечная! — прокашлялся и впервые объявил остановку динамик. Двери с шипением открылись, мы вышли на улицу.

Сразу же от остановки начиналась в это время пустынная и неухоженная тополиная аллея, освещенная редкими фонарями и уводящая в сторону от города. Аллея была посвящена, как это у нас когда-то водилось, какому-то достославному коммунистическому съезду или решениям пятилетки. До чего руководители не додумаются, чтоб увековечить свои нерукотворные деяния. То мавзолеи, то аллеи. Лучше бы уж аллеи. В конце этой аллей находился никогда не работавший фонтан. Его украшали бронзовые и мощные парень с девушкой, сидящие на непонятном металлическом блине, поднявшие к небу лица и ладони. За фонтаном стояла арка, украшенная полинявшими от дождей чугунными трудовыми орденами и лентой с давно осыпавшимся лозунгом, который, очевидно, призывал к миру, труду и маю. В проеме арки можно было рассмотреть холм со старой железнодорожной насыпью. Иногда по ней проезжают товарняки, груженные шпалами, цистернами с дизтопливом. Через эту арку и должен был уйти Леонид Петрович. Арка, уводящая никуда, за горизонт. Вечером здесь особенно таинственно и, можно сказать, привлекательно. Несколько раз я пользовался услугами этой арки. Здесь почти всегда можно открыть ворота. Спиной к фонтану можно увидеть сквозь арку железнодорожную насыпь, похожую на древний курган, в ясные ночи — блестящие над ним звезды. Очень хорошо видна Большая Медведица…

— Через арку? — догадался Леонид Петрович

— Вы видите дверь?

— Нет. Вижу железнодорожную насыпь, вершины кустов, мигающие огни самолета над ними. Красивое место. Вечером впечатляет. Хорошо, что вы меня не на кладбище привели, — теперь он начинал нервничать.

— На кладбище тоже есть ворота, — отозвался я. — Сейчас я открою. Дайте руку, я помогу вам их увидеть.

— Подождите немного, — он выдернул руку и присел на бетонный парапет фонтана.

— Перед дальней дорожкой, согласно старого обычая, следует посидеть, — пошутил он, вытирая платком вспотевшее лицо.

Я присел рядом.

— Нервничаете?

— Сильно заметно?

— Нет, не очень, — соврал я.

— Есть немного. — Он посмотрел мне в глаза. — Сами говорили, что неизвестность страшит больше всего, но и она лучше того, что оставляю, — последние слова он прошептал.

— Неужели так все плохо?

— А что у нас хорошего?

— Я о семье.

— Нет у меня никакой семьи. У нас каждый сам за себя. — Он подмигнул. — Моего ухода никто не заметит и никто не расстроится.

— Уверены, что найдете нечто получше?

— Не знаю. Почему бы и нет?

— Простите теперь и вы за вопрос: а что с собой взяли?

Леонид Петрович покосился на свой баул.

— Ничего особенного: пара сменного белья, несессер с туалетными принадлежностями, дорожный набор инструментов и пару книг, — перечислил он содержимое, зачем-то похлопал по саквояжу.

— Книги?

— Книги, — подтвердил Леонид Петрович, безмятежно улыбаясь. — Антологию русской поэзии, справочник по медицине, сборник «Тысяча полезных советов» и Евангелие.

— Понесете в новый мир слово Божие? — хмыкнул я.

— С собой понесу, — с достоинством ответил Леонид Петрович.

— Вам нравятся стихи?

— Очень. — Он с готовностью продекламировал:

— Недостижимое, как это близко —

Ни развязать нельзя, ни посмотреть, —

Как будто в руку вложена записка

И на неё немедленно ответь…

— Кто так написал?

— Осип Мандельштам, — вздыхая, ответил Леонид Петрович. — Хорошо, — он огляделся.

— Что хорошо?

— Просто так — сидеть тихим вечером перед дверью в иномирье, вдыхать свежий ночной воздух, ощущать на лице прохладный ветерок и знать, что скоро в этом мире тебя не будет. Я дам себе установку.

— Какую установку?

— Когда буду проходить через арку, буду думать о том, в какой мир хотел бы попасть. Попробую запрограммировать ситуацию. — Он смущенно улыбнулся мне. — Всегда хочется верить в лучшее, чудо уже почти случилось, вдруг и это получится?

— Может, и получится. Уже не страшно?

— Чуть-чуть, — он слегка поежился и признался: — Мне здесь бывало гораздо страшнее. — Леонид Петрович отвернулся и отрывисто попросил:

— Давайте помолчим минуту. — Положив руки на колени, он уставился на арку.

Занялся программированием, усмехнулся я про себя. Странно, в эту минуту я завидовал этому внешне спокойному, так не похожему на искателя приключений человеку. Как у него все просто — взять и стряхнуть с себя все заботы, болезни и проклятия нашего мира, которыми, по идее, мы сами заразили его. И теперь изменить что-либо в нем нет ни сил ни желания, но самое главное, этого не хочет большинство, а с большинством воевать — все равно что с ветряными мельницами, итог один: или психушка, или могила… Вот и бегут. Почему-то не хочется сравнивать их, беглецов. с крысами, наверное, в этом случае крысы остаются… Но почему здесь нет способа остановиться, выйти из вечной суетливой гонки неизвестно за чем, оглядеться и спросить себя: «Боже, что я делаю?» А как начать жить по-новому? Философы, аскеты, монахи, просто люди, многие пробовали, но им мешали такие же люди, может быть, чуть ограниченнее и глупее. В итоге ни у кого и ничего не получалось. Движение большинства получило название прогресса.

Боже, как мы больны прогрессом. Остановиться и оглядеться уже не в состоянии. Информация, как ком, вобрала нас в себя и несет дальше и дальше… в неизвестную прекрасную даль… И уже не важен вопрос, для чего живет человек. Куда он живет?

Леонид Петрович хлопнул себя по коленям, объявляя о готовности.

— Время пить «херши», — изрек он.

— Что пить?

— Открывайте двери, мне пора уходить.

Я встал и подошел к арке. Леонид Петрович остановился рядом.

— Теперь видите?

— Вижу, — он слегка поддался вперед.

Арку затянула мгла, словно кто-то, пока мы сидели да думали, натянул на нее черную материю. Нет, скорее это похоже на черную кляксу, странно подрагивающую, дышащую, словно живая мембрана.

Я оглянулся на Леонида Петровича. Он с искренним любопытством разглядывал «дверь», и в его глазах не было страха. Его губы что-то шептали. Может быть, он читал молитву, а может быть любимые стихи: «Недостижимое, как это близко…»

— Восхитительно, — произнес он громко, окинул меня восторженным взглядом.

— Вы готовы?

— Давно готов, — зачарованно ответил он и шагнул вперед.

— Постойте, — я ухватил его за руку.

— Что-то не так? — встревожился Леонид Петрович.

— Да нет, все нормально, — я смущенно улыбнулся. — Хочу пожелать вам на новом месте удачи и счастья.

— Спасибо. Большое спасибо.

Мы крепко пожали друг другу руки.

— Вам желаю того же, — он нетерпеливо посмотрел на арку. Я торопливо заговорил:

— И вот еще что, если вы там встретите одну девушку, которую звать Люда, она необыкновенно красива…

— Да, да…

— Передайте ей от меня большой привет…

— Обязательно и прощайте. — Он шагнул вперед.

— Прощайте! — крикнул я, закрывая ладонями лицо. Даже сквозь ладони я увидел яркую вспышку. Запахло озоном. Что-то шлепнулось мне на грудь и замерло.

Я осторожно отнял ладони от лица, покосился вниз. На моей груди замер странный рыжий лягушонок или существо, очень похожее на него. Лапки этого рыжего существа в отличии от нашего земноводного были без перепонок, а на влажной голове блестел золотистый нарост, чем-то неуловимо напоминающий корону.

— Лягушка-путешественница или заколдованная королева? — Я осторожно взял несопротивляющегося зверька в руки. — Надеюсь, ты не ядовита? Почему такая холодная и мокрая?

Я посмотрел на арку. Свою таинственность она утратила, теперь через неё можно было вновь рассмотреть железнодорожную насыпь и редкие сквозь небесные прорехи огоньки звезд. Леонид Петрович Смирнов исчез. Канул в никуда.

Я внимательно посмотрел на странное существо:

— А ты откуда взялась?

Лягушонок тихо пискнул и зашевелился в ладони, устраиваясь поудобнее.

— Постой, не хочешь же ты сказать, что взялся оттуда? — Я покосился на арку. — Тогда откуда тебе еще взяться, такому странному заморышу и в такое время года? — Я засунул лягушонка в карман плаща, развернулся и медленно пошел по аллее, мимо фонтана, в сторону остановки. Мне о многом надо было подумать.

Прошел месяц, может, и больше, какая разница…?

Лягушонок, все еще нецелованный и не проверенный на волшебство, жил в старом аквариуме, охотно питался творожными и хлебными изделиями. Иногда что-то пищал, на что я резонно ему отвечал:

— Целовать не буду, даже под пытками и не уговаривай.

Но вот прошел этот месяц, или больше, когда я опять сунул лягушонка в карман — на этот раз кожаной куртки, если это имеет значение… Задернул в комнате шторы, закрутил плотно краны и выкрутил электропробки… Взял тяжелый огромный рюкзак с заводской надписью «МАЛЫШ»… Сказал пустой и темной комнате «до свидания» и вышел в ещё более темную дверь, громко провозглашая: «В начале было слово СВЕТ!!!».

Content

Валерий Строкин
Проводник