Вячеслав Софронов

Сибирские сказания

Книга первая

Сибирские сказания

Тобольские сказания про разные названия

Кто может подсчитать возраст сказки? Кто первый придумал, дал названия рекам, горам, народам? Как вновь рожденному человеку дают имя, так и городу, улице, предместью присваивают свое единственное название, которое живет годы и столетия, переходя из поколения в поколение.

Названия тобольских местечек, речек, холмов и мостов оставлены нам от предков, как вехи прошлых веков. Со временем эти названия стираются в народной памяти, а то и вовсе теряют свой изначальный смысл. Поэтому и хочется в одной книге собрать истории, связанные с местными тобольскими названиями, чтобы они не затерялись, не исчезли в суете времен, череде событий.

Русский народ очень восприимчив ко всему необычному, что происходит вокруг. Испокон веков складывались сказания, пелись песни о битвах, сражениях, героях. Врагам давались обидные клички, прозвища, зато люди, пользующиеся почетом, уважением, получали совсем иные прозвания. Так и названия рек, улиц, местечек никто специально не выдумывал, они возникали как бы сами собой, переплетаясь с судьбами людей.

Предлагаемая читателю книга не ставит своей целью научную расшифровку того или иного названия. Это скорее исторические анекдоты, что были очень распространены в прошлые века, шутливо и иносказательно повествующие о происходящем. Не надо искать в них конкретности и особой достоверности. Могло ли такое быть, случиться? Могло! А могло и не быть. Свидетельство тому – народная память, а русский народ всегда щедр на выдумку. Шутки помогали легче переносить житейские тяготы и суровость нашего таежного края.

Сибирь – край веселых людей, где и шутка водилась, и дело делалось.

Кто народ веселит, за того свет стоит.

Смех тридцать лет у ворот бродит-ходит, а свое возьмет, вышутит.

И наши сказания веселы да задиристы. Верить им или нет – дело читателя, но родились они в Тобольске-городе, тоболяками придуманы. А кто не верит, пусть нас проверит. Согласны?

Как город Тобольск ставили

У кого как, а у нас город в аккурат стоит: собой приметлив, с людьми приветлив, для приезжих мил – всем умастил! Где такое найдете-сыщете, чтоб при двух реках, при трех горах, о два жилья городок стоял?!

Тут и лес, и поле – всего вволю, хоть бегом беги, а сможешь, так лётом лети, крылы-крылышки выпускай, до неба доставай. Про Тобольск наш разные сказы сказывают, байки бают, старину вспоминают. Кто в нем не бывал, тот и счастья не знавал.

Таких, как у нас, девок-припевок нигде в мире не сыщешь, зря жизнь просвищешь; а парней-богатырей – сто пар сапог собьешь и за Уралом не найдешь; а наших дедов-мудрецов Бог умом наградил, в первый ряд посадил; а нашенские бабы такие шаньги пекут, что слюнки по подолу сами текут.

И все эти чудеса-разности в Тобольске-городе водятся, до сих пор не переводятся. Тут и Богу служат, в колокола бьют, а праздник подходит, и винца попьют. Все под Богом ходят, да далече не заходят: хошь ты русский, хоть татарин или иной басурманин.

Не город, а сказка, для души ласка. И живется, и дышится легко-легонько, день за днем бежит потихоньку, пусть не быстро, но главное – не корыстно. Живи, радуйся, сколько хошь, а добрых людей дурным словом не тревожь.

Есть еще в Сибири город Тюмень, пыль собирала со всех деревень. Что у нас в Тобольске не прижилось, то в ней завелось. Тем и пользуются-радуются, на большее не оглядываются.

А ведь могло такое случиться, что и город бы наш не родился. Да видать случай к нам, с Божией помощью, лицом повернулся, – сам Господь помог, в бороду улыбнулся, по его воле не в чистом поле, а в добром месте город заложили, крепость срубили, чтобы жили все в радости да творили благости.

Давненько то было, да не все позабыли, как прибыли из-за Иртыш-реки стрельцы-казачки с воеводой Данилой по прозванию Чулковым, мужиком толковым. Дал им царь Федор, самого Грозного Ивана сын, указ, чтоб тот воевода крепкую крепость срубил-сладил, на крутом берегу поставил.

Плывет воевода на струге-ладье от горы к горе, а кругом все места чудные, завидные, одно другого краше: хошь в одном месте город-крепость руби, а хошь напротив ставь. А дело нешуточное так город поставить, в точку попасть, перед царем не ударить в грязь, чтоб он собой хорош был, долго людям служил. Один день проходит, другой кончается, третья зорька над Иртышом-рекой занимается, а Данила Чулков глаз не смыкает, все место подыскивает, выбирает.

Сплавали к городку ханскому, что на крутояре стоит, врагам грозит. Там Ермак-атаман с дружиной своей две зимы зимовал, горя много повидал, половину товарищей схоронил, в землицу зарыл. Нет, не годится рядом с могилами жить-селиться да в праздники веселиться, не заведено так у людей православных, не принято.

Взобрались на гору Чувашскую неприступную, где хан Кучум свои сотни держал, казаков в Сибирь не пускал, да те все одно его скинули-сковырнули, обратно не повернули. И тут кровушки русской много пролито, жизней положено без числа, не годится место для житья. Да и леса крепкого, строевого близко не сыскать, а зиму осталось недолго ждать, надобно башни острожные срубить, стены поставить, жилье для стрельцов-казаков обустроить.

А был из их числа, из артели парень молодой: хорош собой, совсем безусый, волосом русый, именем Андрей, а по прозванью Устюжанин. Он все рыбной ловлей занимался-тешился, на всю артель рыбу добывай, свежей ухой, что ни день, угощал. Пропадал по заводям да омутам то с сеткой-ряжевкой, а то с переметом. Весь день его среди казаков не было, а к вечеру бежит по берегу сам не свой, рот до ушей сплошной дырой.

Бегом бежит, что есть мочи голосит. Шапку ветром сдуло, сапоги илом затянуло:

– Ой, мужики! Диво! Ой, родненькие! Чудо! Сколь лет на свете живу, а такого не видывал, не слыхивал. Расскажу, не поверите…

– Чего голосишь, будто с печи свалился, – мужики ему. – Водяной, что ль, за штаны схватил или русалка поцеловала?

– Если бы водяной иль русалка, а то… чудо! Рыбина поболе меня на песке лежит, носом шевелит. Только вместо носа у нее копье острое, на спине шипы, что у твоей бороны, плавники размером с руку.

– Ой неспроста это, – мужички-казачки меж совой зашептались, заперемигивались. – Где это видано-слыхано, чтоб рыбина сама на берег выскочила? Уж не сам ли рыбий царь к нам пожаловал? Только к добру то али к худу? Веди нас, Андрюха-простуха, на то самое место, где тебе рыбина чудная явилась, а потом решим-поглядим, как дело повернется-сложится.

Пошли они все скопом. Впереди Андрюха поспешает, следом воевода Чулков шагает, а дале по всему берегу стрельцы-казаки тянутся, пищали ружья наготове держат, на всякий случай. Вскорости добрались они до того места, где Устюжанин свой перемет в реку закидывал. Глядь, а на песке мокром вмятина огромная, будто кто бревно тащил-волок, прямехонько в воду уходит.

– Вот здесь он лежал-полеживал, на меня глазищи свои таращил. – Андрюха им указывает.

– Лежать-то, может, и лежал, да обратно сбежал. – Казаки в головах чешут, на Устюжанина поглядывают. – Уж больно велик, дажесь и не верится…

Только они это сказали-молвили, как вода возле берега забурлила, ходуном заходила, и шасть оттуда башка длинная, узкая, а вместо носа и впрямь копье торчит, покачивается.

– Так то ж осетр! Как есть рыбий царь! – казак один вскричал.

– Точно… Видать, знак нам подает царь рыбий…

Повернули головы назад, вверх глянули, а над ними холм, лесом строевым весь поросший-покрытый, и к нему ложок удобный ведет-стелется, под холмом речка малая струится, журчит водой ключевой, чистой, прозрачной.

Взобрались наверх, глянули – красотища! Иртыш мимо холма седые волны несет-бурлит, у другого берега лось из глухого урмана вышел, рога к воде наклонил, грозно трубит, в небе птичьи стаи кружат-летают, друг дружку догоняют.

– Да! – Данила Чулков руки раскинул, ливр ветру подставил, тово и гляди, сам полетит прямо с холма. – Сколь не ходи, а на сто верст лучше места не сыскать под крепость-городок! Такой простор для сердца, для души русской вряд ли найдешь. Не зря рыбий царь нам являлся, сокровенное место указал, и Богу, и людям угодное, для житья пригодное. Так тому и быть!

Перекрестились стрельцы-казаки, батюшка заздравный молебен отслужил, взялись за топоры-пилы, стали лес валить-шкурить, город-острог ставить.

Первым делом церкву заложили во имя Пресвятой Животворящей Троицы, поскольку все едино в мире этом: и земля, и воздух, и вода речная. А городок тот Тоболеском нарекли, именем заветным, ласковым, крепким и нерушимым. Чтоб стоял он веки вечные, добрым людям защитой служил, твердыней по всей Сибири слыл.

А осетр тот, царь рыбий, каждое лето на Троицын день из воды речной выныривал под самыми городскими стенами, условный знак подавал, острог от напастей всяческих оберегал. Старики говаривали, мол, пока тот осетр подле города обитается, в мире с людьми живет, то и Тобольску быть-стоять. А коль уйдет в иные места, прогневится на нас, то и беды разные пойдут, всех изведут.

Если кто наш сказ проверить пожелает, пусть на Троицын день на берег выйдет, да и подождет от царь-рыбы знака условного, сам во всем убедится, сверится.

Отчего кремлевскую гору Алафеевской прозвали

Гора кремлевская, на которой сейчас наш Тобольский кремль стоит-примостился, раньше вся лесом густым поросшая была. Зверье там разное водилось, охотники ловушки ставили, промышляли, кто чем мог. А на самой макушке, на пятачке, что на реку выходит, идолы древние стояли, шаманы подле них жили, в бубны круглые били.

Потом иная вера в Сибирь пришла. Прогнали шаманов за дальние болота, а на холме том главный татарский мулла поселился. Как только солнышко на закат начинает клониться, в волны иртышские садиться, тут мулла колени к земле преклоняет, руки к небу вздымает и на всю округу кричит: «Алла, алла…» С днем попрощается, проводит и айда спать, утра спать-почивать, чтоб утром сызнова ту же молитву начинать.

Долго ли, коротко ли жил мулла на своем холме, а вышло однажды плыть по Иртыш-реке на струге-лодочке Ермачку-казачку. удалому мужичку. Только стал он мимо холма проплывать на стремнине, где дна не видать, как случилась на ту пору буря нежданная, небывалая, ураганная: ветер свистом свистит, глаза слепит, волны величиной с гору гонит-вздымает, деревья вековые с корнем вырывает.

Ермачок-казачок решил судьбу не пытать, бурю у берега переждать. Во всяких походах он бывал, много лиха видал-испытал, а на реке лихо не лежит тихо, своего часа ждет, незаметно и нападет. Поплевал он на ладони, крестом широким перекрестился, Господу Богу помолился, налег со всей силы-мочи на веслица тесовые, погнал стружок-лодочку супротив ветру, поперек волны, да еще во всю мочь песню казачью запел-затянул про волю-вольную, про степь раздольную.

Только буря-ураганище, видать, подшутить над ним решила, поиграть с казачком в игры смертные: вздымет струг-лодочку на гребень, на другой перекинет, покрутит-повертит, норовит вверх дном перевернуть, гребца на глубину утянуть.

Но хоть и сила велика у Иртыша-богатыря, а с Ермачком-казачком, бывалым мужичком, одной силой не совладать, свистом-посвистом не запугать. Гребет он супротив ветра, поперек волны, каблуками в борта крепко-накрепко уперся, шапку с червленым верхом на глаза натянул, кушак покрепче затянул, веслами тесовыми, словно мельница ветряная, загребает, волну круто рассекает. И берег все ближе, вот-вот пару раз гребнет и на песочек выгребет.

Видит буря-ураган, что Ермачок-казачок на своей стружке-лодочке, как по воздуху, летит, вскорости на бережок выскочит, рассерчала-осердилась, пуще прежнего разъярилась, как ударит волной в сто пудов по веслу тесовому, да и сломала-обломила его пополам посерединочке на две половиночки. И смеется-хохочет, что теперь казак делать-работать станет, как с волной совладает.

Приуныл было Ермачок-казачок, с одним веслом оставшись, как ему супротив бури-урагана биться-бороться. С ветром, с водою дружи, не дружи, а все одно, жди беды. На все Божия власть, на реке не поспишь всласть. Взялся он за одно весло двумя руками, рукава загнул-закатал, сызнова на ладони поплевал, гребет слева, навалится справа, стружок-лодочка ход набирать начала, ближе к берегу подплыла, руку протяни – и до землицы, милой сестрицы, достать можно. Только буря-ураган не спит, не дремлет, стружок-лодочку, как шейку, треплет, на месте вертит, волнами горами поигрывает, ветром глаза слепит, страшным посвистом в уши свистит, силы отнимает, к берегу не пускает. Тут тучи черные-свинцовые раздвинулись-разошлись, вылетела из них стрела-молния, угодила прямехонько во второе весло, расщепила его на щепочки обломочки, по реке унесла-рассеяла.

Сорвал Ермачок-казачок шапку с червленым верхом с головы, кинул ее в сердцах на дно, кулаки до бели сжал, бурю-ураган крепким словом обругал-выругал: «За что ты на меня зло держишь-таишь?! Отчего погубить норовишь?! Может, и согрешил я в чем перед Господом, но даю слово крепкое, нерушимое искупить вину, замолить грехи, жить отныне по вере Христовой, праведной. Только помоги мне, Господи, на землю твердую ступить-выбраться, с ураганом-бурей совладать-справиться».

Поднялся Ермачок-казачок во весь богатырский рост, глянул по сторонам и не знает, откуда ему помощи-подмоги ждать-поджидать. С неба стрелы-молнии летят-сыплются, в лицо ветрище-ураганише дует-сквозит, с ног опрокинуть норовит, сзади волны-валы бегут, того и гляди, стружок-лодочку зальют-захлестнут, на дно поволокут. Повернул голову в сторону холма, лесом густым поросшего, видит, там мулла стоит, Аллаху молится-кланяется, ни ветра, ни бури не пужается. И волны с реки до муллы не долетают, не замочат, не забрызгают.

Делать нечего Ермачку-казачку и обратиться не к кому. Набрал он в грудь воздуху поболе, ладони к щекам приложил, словно лось, затрубил: «Эй, молодец, татарский удалец! Аль не видишь, что меня буря-ураган вконец одолела, весла разломала-раскидала, утопить, жизни лишить задумала?! Чего стоишь, молитву творишь, когда человек гибнет-погибает, на глазах пропадает!»

Мулла его услышал, с коленок встал, взад-вперед забегал заметался, руками махать принялся. Не знает, как Ермачка-казачка спасти, из беды выручить.

Тогда кричит ему атаман зычным голосом, бурю-ураган перекрикивая, перебарывая; «Эй, мулла, седая борода, чего суетишься-мечешься без пользы, без толку. Лучше кинь мне фал с горы-крутоярья да покрепче держи, глядишь и вытянешь».

Только мулла, видать, слов его не понял, руками разводит, плечами пожимает, чего ответить, не знает.

Атаман ему снова кричит-гаркает: «Фал-веревку тащи, к дереву крепи да мне кидай, из беды выручай!»

Да откудова мулле знать-ведать, что у казаков-гребцов веревка причальная фалом зовется-прозывается, издавна так называется. Он с ними сроду на судах-стругах по рекам-морям не ходил, кашицу-ушицу из общего котла-казана не едал, не хлебал, речь казацкую худо понимал. И сколь ему Ермачок-казачок не орал, не гаркал, не просил фал причальный с берега кинуть-бросить, а тот в ответ лишь кланяется да Аллаха поминает, чего делать, не знает. А Ермачку-казачку не до шуток, не до смеха, когда рядом смертная потеха. Хоть и весело жил, много по свету ходил, а ране времени помирать не хочется, душа смерти не принимает, да и сам того не желает.

Скидывает он тогда с себя кушак-пояс узорчатый, девичьими руками расшитый-разукрашенный, рвет его на полосочки, крутит из них веревочки, вяжет узлами крепкими. И получилась у него чалка-фал почти что взаправдешный. Смотал его в кольцо, размахнулся-прицелился, метнул на вершину холма и прямо мулле под ноги точнехонько попал-угодил. Тот, не будь плох, поймал фал, к деревцу покрепче привязал-примотал, Ермачку-казачку рукой машет: тяни, мол, выбирайся наверх, на кручу. Приналег атаман, поднапрягся, притянул стружок-лодочку к бережку, взобрался на вершину холма, мулле поклонился, расцеловал в обе щеки. А на память ему за помощь-спасение подарил доспех свой рыцарский, который ни пуля, ни стрела не брала, как горох отскакивала. Мулла растрогался, обрадовался, по-своему чего-то залопотал и достает сапоги-чирки легонькие. В таких чирках в реку, в болото попадешь, а воды не наберешь, так они сделаны-излажены по секрету особому.

Переждал Ермачок-казачок на высоком холме ураган-бурю, вытесал весла новые, попрощался с муллой да на другой день-денек дальше по Иртышу-реке поплыл страну Сибирь промышлять-разведывать. А мулла доспех боевой казачий до смерти хранил, всем показывал, языком цокал да рассказывал, как атаману фал бросал, из беды выручал, чирки дарил, чтоб до веку он их не сносил.

Вот и стали ту гору звать Алафеевской и до сих пор так зовут, коль в народе о ней речь ведут.

Как Иртыш с Тоболом боролись

С ручейка река начинается, с песчинок малых гора высится. В дальнем краю, на чужой земле стоят горы высокие, все снегами покрыты глубокими. Растеплится весной солнышко, разогреет снега белые, льды скрипучие, потекут-закапают капли-росаньки с валунов-камней вниз с высоких круч, меж расщелинок-трещинок на землю спускаются, в озерца голубые собираются-копятся. Жарче греет солнышко, топит снег по капельке, набирает вода силу небывалую, невиданную. Не удержать ее горам каменным, знать, расставаться пора пришла. Ревом вода ревет, валуны впереди себя несет-катит, из темницы каменной выбирается, сыра земля под ней прогибается.

А подле самых гор на чужой земле, на китайской стороне, лежат степи широкие, цветами чудными разукрашены. Налетит-напрыгнет на них вода горная, непокорная, от свободы-волюшки слегка пьяная-разудалая, словно плугом землю ту перепашет-перероет, загогочет-рассмеется по дикому, дальше кинется. Бежит от нее зверь без оглядки, человек от беды прячется, в лесах укрывается. И нет силы такой, чтоб остановить поток речной…

Бежит-летит Иртыш-богатырь по степи широкой, лбом могучим землю роет, деревья с корнем выворачивает, кибитки пастушьи опрокидывает, телят, баранов, жеребят малых, неопытных в пучину затягивает, балуется. Нет для него в степи соперников, с кем бы силой-норовом померился, кто б в схватке выстоял, супротив пошел.

Повернет Иртыш-богатырь направо – полгоры срежет-смоет, вниз уронит: повернет налево – поля размоет, табуны конские разгонит. Попадет на пути ручеек-речушенька – под себя подомнет, всю силу ее заберет, словно и не было ее ранее. Только ветер степной, ураганище, мог с ним силой помериться, осушить до дна, воду вычерпать, по степи разность всю до капельки. Но у ветра есть куда силу деть: налетит, надуется, замутит волну, да надолго тут не задержится, уже дальше мчит, вихрем вертится.

А за нрав дурной прозван был Иртыш Землероем-рекой, таким именем, что до веку жить с ним останется, не забудется, не останется. Надоело Иртышу-Землерою по степи кружить-метаться, за табунами конскими гоняться, задор-силищу понапрасну тратить-терять, ветер догонять. Повернул на сторону полуночную-сумрачную, где океан-море разлилось-расплескалось, куда солнышко-невестушка сроду не добиралось.

Только встали на пути Иртыша-богатыря леса темные, еловые, стоят крепко-нерушимо, корнями сплелись, ветвями сцепились, не хотят чужака-озорника пропускать, разор в тайге учинять. Но Иртыш-богатырь кроме силы великой, норова необузданного еще и хитрость про запас имел-держал, сделал вид, будто в другую сторону побежал. Нашел лазейку-прогал меж елями-пеликанами, ринулся в нее ручейком слабым-махоньким, прошмыгнул ужом, напружинился напрягся, да и раскидал дерева в разные стороны, а уж потом со всей мочи-силушки навалился, сквозь тайгу с хрипом ринулся, только ветки-мохнатки затрещали, иглы зеленые в воду посыпались. Не смогла тайга-урман удержать Иртыша-богатыря, расступилась-раздвинулась, на холмы высокие от него ринулась.

А Иртышу-реке лишь того и надобно, побежал-потек по сибирской стороне, елки-сосенки неся на широкой спине, берега волнами ровняя, шалаши охотничьи вниз роняя. Бежит-летит, похохатывает, кудрями голубыми потряхивает, по сторонам озирается, все ближе к морю-океану подбирается.

Вдруг видит-глядит – рядом с ним другой великан бежит. Весь из себя чернехонек, илом-тиной облепленный, в ржавых болотах силу набравший-накопивший, бежит прямехонько никуда не сворачивает.

Вот и встретились богатыри-удальцы под крутым холмом на широком лугу зеленом, уткой-птицей заселенном. Не хотят, не желают один другому дорогу уступить, вперед пропустить.

Закричал Иртыш-Землерой зычным голосом, затрубил, словно зверь раненый:

– Кто таков?! Откудова взялся-явился?! Как посмел по моей земле пробираться-прятаться, разрешения моего не спросив?!

Отвечает ему богатырь-сосед, смоляным чубом поигрывая, глазищами черными подмигивая:

– Я Тобол-Черныш, река темная-непокорная. По своей земле бегу, собираю дань с речек-ериков, ворошу землицу болотную, счет веду родничкам-ключикам. Все они, как есть, должники мои давние-давнешние – речки-ручейки быстротечные.

– Поворачивай прочь, – закричал Иртыш, – не желаю слушать твои россказни. Нет такой силы, чтоб меня сдержала-сдюжила. А не то пожалеешь, что на пути моем встретился.

Засвистел Тобол-Черныш разбойным свистом, поднял со дна ил-грязь, муть болотную, швырнул пригоршню в воды иртышские прозрачные-чистые, ослепил-замутил света лишил.

Вскипел Иртыш-богатырь от такой дерзости-коварства, отскочил было в сторону. А там холм-гора стоит, воды его плечом крутым подпирает, дальше не пускает. Уперся Иртыш в гору, распрямился во весь богатырский рост, кинулся на противника, чтоб того в землю вогнать-задавить, жизни лишить.

Но Тобол-Черныш не настолько прост оказался, в землю сырую вжался да прошел насквозь под Иртышом-драчуном, сзади выскочил, берег вспучил, ударил с кручи: грязь речную мутит-вздымает, в светлые волны бросает, тиной оплетает, вниз прижимает. Разметал Иртыш ил-песок, обхватил обидчика могучей рукой, окрутил белой волной еще чуток, малость самая – и одолеет чернявого, с земли сибирской сгонит.

Выскользнул-вывернулся из крепких рук Тобол, наутек бросился бежать-улепетывать, только пятки сверкают, сзади рябь оставляют. Долго они так бежали, воды свои мешали, пока из сил не выбились, вконец не обессилели. А тут навстречу им Обь-матушка, всем сибирским ревам родная тетушка, тихонечко бежит, никуда не спешит, ровным голосом журчит-мурлыкает, над драчунами хихикает. Спрашивает их тихо-ласково, ладошкой нежной оглаживает, ветерком прохладным обдувает-охаживает:

– Куда бежите-спешите, богатыри удалые, силачи лихие? Али вам места-простору не хватает? Кто на драку смертную толкает? Помиритесь-подружитесь… Чем землю понапрасну рвать, делить, лучше в любви мире жить.

Всплеснулся было Иртыш-Землерой, вскинулся мутной водой Тобол-Черныш, а разобрать-понять не могут, где чья волна, когда общие берега. А тут Обь-матушка их манит-зовет, сыплет под ноги мягкий песок. Забыли богатыри про обиду-беду, кинулись в объятия Оби-реки, чьи берега широки, края-краешка не видать, людского голоса не слыхать. А она им ручки белые подставила-протянула, кудрями тряхнула, и побежали дальше, не торопясь, друг на дружку уже не сердясь. Вода не смола, брань не привет, а коль люблю, то весь белый свет. Любовь всех роднит, мир крепит.

Так Обь-река драчунов в полон взяла, за собой повела, им свое имя дала. Кабы не ее ласка, то другая б вышла сказка. Не было бы мира в Сибири, все под страхом бы жили. Кто б драчунов усмирил, миру дружбе научил? Может, и нам у них поучиться, меж собой навсегда помириться…

Как река Вагай свое прозвание получила

Лежит Сибирь, страна пребольшая, не видно ей ни конца, ни края. Кругом леса да болота, хоть год ходи, коль охота. А речушек столько, что никто не знает сколько.

Татары их раньше просто звали – «елга», да и только. А как русский мужик через Урал повалил-поехал, начал дома рубить, деревеньки ставить, пашню заводить-обустраивать, то и начали деревни-села по-своему называть, каждой речке-протоке имена давать. Русский мужик – человек серьезный, особо когда тверезый, во всем любит порядок, степенно живет, ситный хлебушек жует.

Случилось как-то одному мужику-сибиряку в дальнюю деревеньку ехать, родню повидать-проведать. А тут подходит к нему сосед, дальний сродник, спрашивает-вопрошает, куда тот едет, узнать желает:

– Далеко ль, Гаврила Фаддевич, снарядился-собрался, за вожжи взялся, кобылку запряг, на телегу шмяк. Не предложишь ли и мне рядом присесть, а вдруг и у меня какая надобность в той стороне есть?

– Да как тебе сказать-ответить, Фрол Прокопьевич, соседушка любезный, в работе-помощи полезный… Еду на горку, за дальний лесок, в чужой городок. Коль есть нужда, то садись на телегу, вдвоем веселей поведем беседу. Чай, и дорога короче станет-покажется. Бог даст, засветло доберемся, назавтра домой вернемся.

– Это куда ж мы поедем? Скажи, не таи, как есть поясни… – Фрол Прокопьевич затылок чешет-скоблит, понять норовит, никак не дойдет, куда его сосед ехать зовет.

– Да к свояку моему! Давно собирался его проведать, ягодку в лесу разведать, авось созрела, сок набрала, во вкус вошла. Тогда пора девок с полатей сгонять, лукошки брать да урожай собирать.

– Так знать бы, где твой свояк живет, мочало вьет, горе мыкает, на народ гыкает. Может, и я бы срядился, в долю напросился. А так… Дороги не знаю, собьюсь-заплутаю, пропаду не за грош, а за здорово живешь.

– Ну, Фрол Прокопьевич, чего спужался, к бабьей юбке прижался. Велика беда, в дорого с пути сбиться, чуток ошибиться. А язык на что? Ежели с ним в путь-дорожку пойдешь, то всю землю, как есть, обойдешь, коль надо, и до Москвы, и до Киева доберешься, лбом в ворота упрешься.

– Ну, ты сказал-выдумал, Гаврила Фаддеевич, не подумал, верно, как может быть скверно. Вкруг Москвы, Киева чего не ездить, и без языка дорогу найдешь, на звон колокольный сам добредешь. Там места обжитые, объезженные, дороги проезжие. Каждый камешек известен, канавка памятна, из любой речки водица на вкус знакома. Всякая ворона с плетня по имени встречает, по отчеству провожает. Куда ни глянь, сродник живет, в гости ждет, блинами привечает, бражкой взбадривает. А тут, в Сибири, народ темный, непонятливый. Сидят в лесу, молятся колесу, все деревни юртами зовут, счет дням по луне-месяцу ведут.

– Так не в том беда, что дорожка не видна, а что названий селам-деревням нет, милый сосед.

– Это ты точнехонько сказал, в самое место попал. И я так думаю-разумею про твою затею: все речки, леса, выселки назвать-обозначить давно пора, чтоб не блудить до утра. Как батюшка деток крестит, в купель опускает, имя дает, так потом его народ и зовет.

– Верно, верно, соседушка, для души беседушка. Давно пора названья те придумать-выдумать. Только мово ума одного мало, нет у меня сметки о том, видать, не быть мне ни диаконом, ни попом.

– Так давай вместе! Ум да разум надоумит сразу.

– Давай! Ты начинай, а я подсоблю-добавлю.

– Ну, к примеру, для начала кобелю твоему бестолковому имя придумаем толковое, может, зря на луну выть не будет, а то нас каждую ночь и будит.

– О чем ты, Фрол Прокопьевич, говорить желаешь, меня обижаешь? Разве то он не на луну воет-лает, а когда твоя баба в избе войну затевает? На всю улицу тебя костерит-кроет, а наш пес со страху воет. Да и имя у него всем известно, коль тебе интересно: Полкашей его назвал, чтоб волков отгонял.

– Тьфу на твою собаку, сам лезешь на драку. Скажи лучше, как корову зовут, когда из стада ведут.

– А то не знал, что зовем Пеструшка, хвост задирушка.

– А кошку как прозвали, когда в дом к себе брали?

– Ее кличем Муся, до сметанки доберуся.

– Да, видать, непростое это дело, – сосед соглашается, – придумать, кто как называется. Ладно, коль такое дело, едем, пока не стемнело. По дороге, глядишь, чего на ум придет-ляжет, само за себя скажет.

Поехали потихоньку, правят полегоньку. Проехали через лесок, взобрались на бугорок, под горку спустились, у речки очутились, пошли искать брод, где ездит честной народ. Туда сунутся – глубоко, в ином месте топко. И речка махонькая, неглубокая да больно вязкая. С берега глянуть – комар перескочит и носа не замочит. Судили-рядили, меж собой порешили в самом узеньком месте перебраться, до другого берега побыстрей добраться. Сунулись в воду, не зная броду, да и засадили телегу так, что не съедешь никак. Дерг-хвать, да не та стать. Крепко сели посреди речки, сидят как два голубя на крылечке. Принялись кобылку хлестать-погонять, а она – ни с места, хвостом машет, головой качает, мужичков из беды не выручает. Делать нечего, полезли в воду, тащить подводу. Пихали-толкали, животы надорвали, на бережок вылезли, отдуваются, собственной глупости удивляются.

– Надо подмогу звать, телегу из реки выручать. – Фрол Прокопьевич предлагает, сам на дорогу поглядывает.

– Так засмеют, проходу не дадут, коль узнают, – Гаврил Фаддеевич ему отвечает, – айда-ка лучше вагу покрепче в лесу найдем-вырубим да сами телегу и подымем-выручим.

Дошли в лесок, вырубили шесток саженей в пять, едва поднять. Уперли в край телеги, навалились-натужились и мало-помалу, полегоньку-потихоньку вытолкали ее на берег-бережок под густой лесок. Лошадку досуха обтерли, по гриве потрепали, обратно домой повернули-поехал.

– Понял теперь, как речку ту зовут. – Фрол Прокопьевич пот со лба утирает, шапкой комаров отгоняет.

– Скажи, не томи, самому интересно, как зовут то проклятое место.

– Да Вагаем! Мы же не первые тут надрывались, в грязи толкались, телегу важили, из грязи налаживали. И до нас тут народ сидел, на дорогу глядел. Весь лес на ваги порубили, давно бы мост замостили.

А потом, вскорости, про их горести и про ту речку песенку сложили-придумали, петь начали:

«Коль едешь чрез Вагай, рот, гляди, не разевай. На середке как заляжешь, до утра телегу важишь…»

Про первого кузнеца сибирского и мыс Чукманский

Было то в лета давние-стародавние, когда еще человек с медведем в одной берлоге жил, а волк с зайцем дружил. Рыбы по бережку хороводы водили, на ночь в воду спать уходили. Птицы гнезда вили в облаках, солнце пряталось в горах, люди по тысяче лет проживали, сроду болезней не знали, все на одном языке говорили-гуторили, один с другим не спорили. Везде торно, всюду просторно.

Жил в Сибири народ без всяких хлопот: утром водицы изопьют, вечерком закусят корешком, а надо, так медведицу подоят, молочка ковшичек нацедят. Был тот народ приветлив да кроток, сердцем чист и прост, не спесив, не норовлив и в работе не тороплив. С соседями дружили, на ихнюю сторону зазря не ходили, жен полюбовно брали, ссор меж собой не знавали. Ни ножей, ни мечей не имели, поделки свои из дерева гнули-ладили, одежу из конопли-крапивы плели-вязали, нужды особой ни в чем не знали.

Только однажды, видать, не в добрый час объявился да в их краях поселился человек, с дальних гор каменных пришел-явился и на крутом мысу-горочке обустроился-построился. Был он кожей темен, волосом курчав, силищу имел недюжинную-немереную: одной рукой зараз дерево с корнем вырывал, другой крону обламывал. Стаскал-сносил дерева со всей округи на тот мыс-горочку, запалил-поджег ярким пламенем. Много дней-ночей горел-буйствовал тот костер-займище, круг холма головешки-уголья летели-сыпались, пламя вверх вилось, до самих черных туч, словно телок матку, вылизывало-выжаривало. А как огонь-пламя унеслось-притухло, набросал в него силач-чужак камней разных диковинных, что с собой припер-приволок с черных гор из далеких мест.

И полетел-понесся с того мыса-горы перестук-перезвон. Стук-постук кругом стоит с раннего утра и до позднего вечера стучит-бренчит, звякает. Зверь от той горы-мыса бежит-прячется, птицы вокруг летят, пугаются. Люди в жилищах своих укрылись-схоронились, боятся носа показать-высунуть, голову от земли поднять, на мыс-горочку поглядеть-сунуться. Но был среди них юноша отважный-дерзостный, гордости превеликой. Никто с ним не решался на состязание-поединок выйти, силами помериться. И так тот юноша дерзостный презирал людей своего племени, что даже жилище отдельно от всех поставил, дружбу водить ни с кем не желал.

Видит он, как все люди испугались-попрятались, боятся стука-бряканья, что с горы-взгорья летит-несется, и говорит громким голосом:

– Разве не мы здешних мест хозяева? Разве не наша земля, реки, леса вокруг лежат? Чего же вы все чужака-пришельца испугались? Кто смелость в себе найдет на мыс-горочку отправиться, чужака к ответу призовет, зачем он заявился к нам, узнает-выспросит?

Молчат люди, глаз от земли не поднимают. Уж больно страшный звон-трезвон, стук-бряканье с мыса-горочки несется, ажно уши ладошками позажимали и слова сказать не решаются.

– Эх вы! Трусы презренные-малодушные! Видать, мне самому придется идти, чужака-пришельца к ответу призвать, с нашей земли прогнать. Так и сделаю. Только уговор такой, чтоб никто мне потом не перечил, слова поперек не сказал, не ослушался. Все мои приказы-указания выполнять-делать станете, то, что я велю.

Как сказал, так и сделал. Пошел прямиком на мыс-горочку на стук-бряканье, гордо голову подняв-выпрямив, твердой поступью идет без оглядки. А чем ближе подходить к костру-займищу, тем сильнее стук-перезвон звучит, искры летят, лицо, руки жгут, глаза слепят. Но дошел-добрался он до чужака-пришельца и его смело спрашивает:

– Отчего-зачем стук-звон поднял по всей нашей земле? Зачем до самого неба кострище-займище жжешь-палишь? Почему без нашего разрешения-спросу поселился-обустроился?

Поглядел-глянул на него чужак, работы своей не бросая, да и отвечает зычным голосом:

– Давно ждал-поджидал, кто первым ко мне придет, стуку-грому моего не испугается. Видать, мало среди вас храбрецов-удальцов, кто бы страх в землю зарыл, в воде утопил, набрался смелости. Затем и пришел-появился на вашей земле в дремучем краю, чтобы жизни иной учить, рассказать, как в иных краях люди живут-управляются, со страхом справляются. Научу вас, как оружием владеть-пользоваться, неприятеля бить, жизни лишать, зверье добывать, его мясо в нишу брать…

Глядит-слушает чужака гордый юноша и не замечает сам, как кровь в нем бурлит-играет, до того ту тайну узнать желает. Научил его чужой человек, как из камня-руды железо ковать-плавить, клинки-ножи готовить. Показал, как копьем можно зверя убить, стрелой птицу сбить, острогой рыбу добыть.

Год прожил на мысе-горе юноша, научился всему, чем чужак владел, а однажды в ночь подобрался-подкрался тайно к нему и всадил в грудь кинжал по рукоять самую, как тот его научил, показать успел. А потом вернулся гордый юноша к своему народу тихому-покорному и стал у них вождем-предводителем. Приказал он всем почитать его, как бога небесного, забрал к себе лучших девушек, а всех мужчин послал на войну-битву с соседями, раздав им оружие боевое-железное. Только секрет, как из камня-руды железо добывать-ковать, он никому не показывал, а сам тайно отправлялся на мыс-гору, где ковал-колдовал, огонь-кострище до небес разжигал, по наковальне стучал-брякал. Прозвал его народ Чукманом-кузнецом и боялся пуще грома небесного, подчинялся, во всем слушался.

Но только мало Чукману было тех почестей-уважения, и отковал он для себя крылья стальные-железные, чтоб небеса покорить, огонь небесный добыть, властелином всей земли сделаться. Надел-приладил их на себя, взлетел с мыса-горочки навстречу солнцу, не устрашась грома-молнии. Да попала в него стрела небесная-огненная, сожгла дотла-пепла и следа не оставила, в прах развеяла. А с темных гор пришел в их землю народ злой-жестокий и сибирских людей взял в полон-рабство, за своего первого кузнеца поквитались-расправились.

С тех пор на мысе-горе, что Чукманским зовут, никто не живет, не селится, зверь его стороной обходит, птица мимо летит, поскольку первую кровь там человек пролил, ею живую землю осквернил-окропил.

Как купец Сыромятников квасом торговал, свое прозвание получал

Кто в Тобольске живет да вдруг под горку пойдет, а там влево повернет, через мосток махнет, тот в аккурат к Сыромятниковскому прудку подойдет-подберется, в плотнику упрется. Ране там запруда крепкая стояла, через нее вода шумела-бежала, колесо мельничное крутила, зерно молола-дробила. А рядом с меленкой – солодовня с чанами пудовыми-лубовыми, в них пиво варили, квасок настаивали. Тот квасок-холодок, только сделай глоток, всю жизнь помнить будешь, до смерти не забудешь. Весь Тобольск квасок сыромятниковский пил-попивал, хозяина добрым словом поминал. Зато старики-то застали-видели, как тот Сыромятников пацаном начинал, на разнос кваском домашним торговал.

Да и он от того и не отказывался, не отнекивался, а любил, бывалочи, в базарный день поддевку простую надеть-накинуть, лоток с ягодами-орехами раскинуть, с малым товаром покричать-порядиться, к покупщикам прицениться: «По ягоду, по клюкву, по-хорошему крупну, собрана на болоте, продана по охоте! Не горька, не сладка, а в самый раз, кому на квас, а кому про запас! Ягодки девки брали, с кочки на кочку прыгали-скакали, ноженьки заголяли, клюкву подавили, сок-сукровицу пустили. Кто ту клюкву возьмет, тот и счастье найдет! Налетай, покупай, карман подставляй!»

Народ-то уже знал, как купец Сыромятников товар свои хвалил-кричал. Тут же подбегут-налетят, раскупят задешево-задарма, кто ягоды, кто орехи, больше для потехи, чтоб перед родней-соседями похвастать-покрасоваться, как у самого Сыромятникова товар брал-покупал, на полушку прибыток выторговал. Товар, он не только ценой красен-мил, но и хозяином, что его сбыл.

А начинал он торговое дело годков с десяти. Но базарам-ярмаркам со жбаном квасным ходил, по рядам разносил, кому кружечку нальет, а кто и две возьмет, медячком-полушкой расплатится, а там и рубль, глядишь, насобирывал-принакапливал, тем и семью кормил, до дела умом и сноровкой доходил.

Бывалочи, утром ранним, затемно потянутся-поедут первые мужики-полуношники с возами, мешками, с товарами, в рогожи завернутыми-покрытыми, схороненными до поры до времени. Только ряд свой найдут-выберут, мешки на землю сымут-скидают, лоб перекрестят, молитву сотворят, святых заступников-угодников помянут, голову от земли подымут, а он, пацан с квасным жбаном, тут как тут, словно всегда рядом был, на базаре жил.

– Кваску испить, ваше степенство, не изволите? Квас добрый, сытный, что хлеб ситный. Вовнутрь сам пойдет, свое место найдет. Попробуйте испить, горло спозаранку промочить. Вам всласть, и мне не пропасть…

Ну, как откажешь-прогонишь сорванца-торговца этакого! Знамо дело, у каждого мужика на возу свой квас припасен, с собой привезен, да свой квас – про запас, а чужой завсегда сытней-слаще, пей на счастье.

– Дорог ли квасок твой, малец?

– Да задаром! По пятачку с носа, по полушке с рыла, чтоб не перекосило.

– Это как понимать-разуметь? – до мужика не сразу дойдет, куда пацан дело ведет.

– Так и разумей, как сказано. Нос имеешь, вкус-аромат разумеешь, разберешь, сам все поймешь, во вкус войдешь, еще возьмешь. А коль рыло замести носа, то никакого с тебя, дядя, спроса. Плати полушку, греби на просушку.

– А не дорого ли будет за пятак?

– Бери за так. Мой квас семерых от смерти спас. А вот восьмой не напился, на телеге ехал, уснул, в овраг завалился. С тех пор его не видали, слыхом не слыхали. Кто квасок мой не пьет, тот свой товар не продает. Точно, дядя, бери не глядя. Мой квасок не про всякий роток. Он у меня ядреный, на луну-месяц заговоренный. Кто его отхлебнет, тот за свой товар хорошую деньгу возьмет.

Мужик башкой крутит-вертит, мозгой шевелит, хоть умом туговат, да в другом тороват: «И впрямь для начала – почину разгоню кручину, выложу пятачок, впереди денек, с торговли лишку возьму, авось наторгую за день поболе, коль Божья воля». Засопит, закряхтит, платочек с денежкой вытащит, пятачок выложит, примет кваску хваленого, на вкус ядреного.

– Не квас, а квасище, ока силища! – Мужик крякнет, в ладошки шмякнет. – На чем таком деланый, настоянный?

– Да он у меня с коричкой, с гвоздичкой, с лимонной корочкой, с листом мятным, для людей сладким. Счастливо, дядя, торговать, все до вечера распродать.

И ведь точно! В аккурат по его слову-уговору все и складывалось-получалось! Уже к полудню распродаст мужик свой товар, доволен-радехонек, едет с базара домой веселехонек, в трактир завернет, шкалик возьмет, мальца-квасника добрым словом помянет.

А вот с теми, кто от кваску того отказывался-отнекивался, всякое случалось: то обворуют, то лошадь уведут-подменят, а то покупатель не идет, товар не берет. Вот и пошел обычай-привычка на базаре среди мужиков с утра, спозаранку, кваску того на счастье-удачу принять, доброе слово заветное от мальца услыхать, а лишь потом торговлю начинать. И им ладно, и ему в прибыток, коль на пользу напиток.

А однажды приехал-пожаловал в Тобольск-город с-о-о-лидный купчина с десятью возами товара для нашенских мест дорогого, редкого, ранее невиданного. Сказывали, будто с самого Нижнего Новгорода привез он посуду с фарфора немецкого, ценного, для важных людей припасенного, из-за границы привезенного. И обустроился тот купчина, дюжий детина, со всеми десятью возами прямехонько посередь базару, словно царев слуга, его правая рука. Никакого ходу-проходу не стало. Но мужики смолчали, обиду от купчины того в бородах зажевали, вострым глазом поглядывают посматривают, как у него торг пойдет-сладится.

Тут к нему прямехонько-точнехонько пацан наш с квасом-кваском и подбегает-подскакивает, кружечку протягивает с приветом-улыбочкой: мол, испей, человек добрый, кваску, разгони тоску. А тот кружечку принял-взял, ко рту поднес, отхлебнул-пригубил, сморщился, словно дохлятину какую учуял-унюхал, да на землю и плесканул-вылил.

– Сырой твой квас, поганый. Не настоялся еще, силу не набрал. А ты народ дуришь-обманываешь. Пошел вон, пока целехонек, а то уши не надеру, будь радехонек.

Пацан обиду стерпел-проглотил, да голову не опустил, отвечает вежливо тому приезжему:

– Ты, дядя, пока не внакладе, зря меня не обижай, худым словом не называй, перед народом не срами, а пятачок гони.

– За что платить, коль не пил, лишь усы обмочил?

– А то не мое дело-знатье за твое житье. Не знаю, как у вас, а здесь знают мой квас. Все пробовали-пивали, плохого слова не сказали.

– Ну и дурни-обалдуи. Не стану платить за сырой квас, и весь мой сказ.

– Это с чего он сырой, коль с мятой настоянный. – Малец чуть не плачет, а от своего не отступает. – Он у меня с коричкой, с гвоздичкой, с лимонной корочкой…

– Не стану платить за сырую воду! Хоть тресни! – Купчина уперся, тоже в раж вошел-разошелся, набычился.

– Так, видать, мой квас совсем не про вас. Ты, купчина-дурачина, с воды давно пьян, с квасу бесишься, за пятак повесишься!

– Ах, ты еще почтенного человека обзывать-дразнить станешь! – Купчина с воза слез-спрыгнул, на мальца накинулся. А тот, не будь плох, плесканул ему из жбана квасом в глаза и айда наутек, как тот волчок. Купчина за ним, руки растопырив-раскинув, бежит-летит, озирается, рукавом отирается. Да разве пацана верткого-проворного догонишь-словишь, свою честь лишь уронишь. Да и местные мужики на подмогу не кинутся, а всяк норовит купцу дорогу загородить, в сторону сбить, то ножку подставят, то к возу придавят.

И пока он по всему базару за парнишкой бегал-гонялся, зазря надрывался, половину посуды дорогой-редкостной у него растащили-разграбили, кто сколь мог с собой уволок. Да еще остатки наземь сбросили, побили-растоптали, все распластали. У нас народ-то лихой, на обиду-укор памятной, поперек пойдешь и волос не найдешь. Когда купчина, запыхавшись-набегавшись, к возам вернулся, то чуток умом не тронулся. В такой убыток-разор вошел, верно, нищим по свету пошел. Городовой с околоточным заявились, сочувствуют-кивают, да только все понимают. Где кого найдешь-сыщешь, когда все всё видали, да словно в рот воды набрали, никто ни на кого не показывает, ничего не рассказывает. Хоть космат, да не медведь, хоть черен, да не ворон. Так ни с чем тот купец и уехал-пропал, в Тобольск больше носу не совал. Что не нашего роду, не пойдет в угоду, а коль Бог накажет, то кто прикажет…

Долго потом еще вспоминали, когда из немецкой посуды щи хлебали, как купец на пацана кричал-ярился, квас сырым называл, а тот ему все про мяту толковал. Так прозванье к нему и пристагю-приклеилось, прозвали Сыромятниковым, а как стал человеком большим, то обращались с поклоном, с почтеньицем.

А дело у него с тех самых нор в гору пошло, иных обошло. Капитал свой с кваса скопил, заводик выстроил, пароходик купил. О нем по всей Сибири знали-слыхали, всегда уважали. Про него даже поговорка была сложена: мол, дел-заделий, хлопот, как у самого Сыромятникова.

Вот тот прудок в память о нем и остался.

Меж двух горок лежит, водица из него бежит-журчит, побулькивает. А вот секрета, как квас свой особый делать-настаивать, нам купец Сыромятников не завещал, не оставил. А, видать, хорош квас был, коль весь Тобольск его пил и до сих пор помнит-вспоминает, гостям рассказывает!

Про Панин бугор и Илью-пророка

Чванливых да спесивых нигде не любят, не голубят, в друзьях-сводниках не держат. Бритва хоть и остра, а кому сестра? У спесивого что кол в шею врос, потому и дерет кверху нос. Для спесивого хвала лучше дара всякого. Только спесивый дома обедает, друзей не ведает. Сатана гордился, с неба свалился, фараон гордился, в море утопился, а коль мы загордимся, куда годимся? Зато смиренье – Богу угожденье, уму просвещены, душе спасенье, дому благословенье и людям утешенье.

Вот так деды наши по старинке жили, молодых уму-разуму впрок учили. И у нас в Сибири всяко служили, кто самому царю, а кто первому фонарю. Одни сюда по доброй воле ехали-селились, а иные по Владимирке в кандалах тащились. Всех Сибирь-матушка принимала-прощала, ситным хлебом угощала, кому без соли горбушку, кому табаку понюшку. Коль кто Богом не забыт, тот и сыт. Только ангелы с неба не просят хлеба, поп да петух, не евши, поют, а остальной народ с работы живет.

Но привезли как-то с мест дальних к нам в Сибирь бар-панов скандальных – ни пахать, ни сеять совсем не разумеют. И гроша не стоят, а глядят рублем, ходят гоголем, нос кверху дерут, мужиков за людей не признают. Спрашивают их: «Откуль такие, господа дорогие? Что вашему пригожеству до нашего убожества? Поди, ехали в Париж, да наткнулись на кукиш, к нам в Тобольск завезли, да и бросили в пыли!»

А те в дорогую одежду, в парчу-бархат ряжены-выряжены, руки в бока уткнули, шапки на глаза надвинули, усища висят ажно до плеч, не поймут, о чем речь.

– Мы, – говорят, – кровей панских-дворянских, вам не чета, сермяжная простота.

– Много в вас спеси дворянской, да участь хуже крестьянской, – мужики им отвечают. – Смеялся горох, что лучше бобов, а как дождь упал, и он пропал. Коль в Сибирь попали, то забывайте, как раньше звали. Был высок каблучок, да подломился на бочок.

Пошумели-покуражились мужики над панами-барчуками, по домам разошлись, своим делом занялись. А тех расселили-развели, кого куда не на день-денек, на года горе мыкать, вину искуплять, Сибирь обживать. Носи платье, не скидывай; терпи горе, не сказывай!

Прошло время-срок, обжились-приспособились, кто как мог, паны-панове на нашей воле, на чужой доле. Кто лавку открыл, кто коровку купил. Лучше гнуться пополам, чем надвое переломиться, с бедой замириться. Быстро слетает спесь, когда захочется поесть. Стали помаленьку строить-обустраиваться, на долгое житье настраиваться. Те, что побогаче, от других жили иначе. Дома ставили крепкие, высокие, окна не на наш манер широкие. У кого оконца из брюшины, там и жители кручинны, а у кого стеклянны, то и баре веселы. Свой уголок – свой простор. Каково в дому, таково и самому.

Не прошло и пяти годков, как выстроился цельный околоток меж гор-холмов подле речки-ручейка, где вместо мостика доска. День-деньской паны-панове сидят в своей хороме, а к вечеру-вечерку сойдутся на лужку барыни в шляпах, в лентах цветных, в платьях атласных кружевных, а господа-панове в модной обнове. У бабенок в руках зонты-зонтики, сами что белые пончики, лучиков солнечных боятся, кожицей нежной-розовой гордятся, выступают павушкой, так бы и назвал ладушкой. Сами баре в глазища стекол понавставляют, за собой курчавых мопсиков таскают. Нашенские же псы кудлатые в своры-стаи собьются-соберутся, с мопсиками в драку рвутся, тяв-гав на свой устав. А баре в них камнями-шайками швыряют, от шавок своих отгоняют. Боятся спортить породу от нашего приплоду. А коль блохи псовые на мопсов нападут, то вусмерть загрызут. Походят они так по лужку, потабунятся, нигде не садятся, чтоб платьев-нарядов не измазать, не помять и айда до утра спать, другой вечерок поджидать. Их день – зевать на плетень, а наш черед и сам придет, нуждой проймет.

Так и жили паны-панове своим табором, как одним двором. На мужиков поглядывали искоса да свысока, хоть в глазах тоска.

Был среди них один совсем важный пан-господин: шейка пестиком, губки бантиком, смотрится франтиком, не ходит, а летает, глазищами сверкает. Видать, шибко высокого рода, как лопух среди огорода. Водиться-знаться ни с кем не желает, а тронешь, сам мопсом залает. Слова доброго сроду не скажет, а только фыркает-шмыркает, киснет-морщится, словно ему неможется. Такой по лесу пойдет, о березу лоб расшибет, повелит спилить: мол, не там стоит. Только слышно: «Фыр да фыр», что старый фитиль. Может, и звали его когда-то Иванычем, а у нас прозвали Фыр Фырычем. Так и звали-величали, заглазно кликали. Чего тут думать-гадать, коль этакая стать.

Вот и задумал тот Фыр Фырыч свой дом-хоромину на высоком бугре срубить-поставить, всех обставить, на горку повыше взобраться, наиглавным оказаться. Такого пусти в избу погреться-обыгаться, а он уж деток крестить следом тащит, на хозяина глаза таращит.

Был в то время подле города крутой бугор, где сам черт бородой землю мел, – ни спуска, ни взвоза, никакого провоза. Пока вверх лезешь, весь вспотеешь, а вниз спускаешься, вконец изругаешься. Да Фыр Фырычу тому все нипочем: ходит руки калачом, мужиков-работничков собрал-созвал, в котором месте дом ставить показал. А наше дело какое? Ни первое, ни второе. Клен да ясень – плюнь да наземь. Взяли в руки топор, поперли бревна на бугор, покрякивая, бородами помахивая, шапки-шапочки сбили на затылок, вся кровь в загривок. Пообещай мужику хорошую деньгу, он и согнется в дугу, мат, все смогу. В одно лето быстрехонько сруб срубили, венцы сложили, под крышу подвели, железом покрыли. Вышли хоромы царские, покои барские: крылечки точеные-резные, оконца кружевом расписные. А сами работнички, бородатые плотнички, сели в тенек на бревнышко, чтоб не жгло солнышко, сидят, ждут, когда им расчет принесут.

Вышел-таки к ним Фыр Фырыч на ходульных ногах, с плеткой в руках, со спесью панской, расфуфыренный, что петух голландский, сапожки на нем блеском блестят, усища к небу торчат. На мужиков глянул-зыркнул, по-своему фыркнул, стеклышко в глазище вставил, ножку на лавочку поставил, хлыстиком-плеточкой по сапожку щелк-щелк, а глядит, как на овцу волк. Спрашивает:

– Чего расселись на моем дворе, как курицы на плетне?

– Ваше благородь! Уж ты нас угодь, прикажи рассчитать, денежки подать. – Мужики шапки сняли-скинули, к нему придвинули.

– Да кто же расчет сразу дает? – он им бает-отвечает, ножкой качает. – Дом едва выстроили-сложили, а уже и денежку запросили…

– А как же иначе?! Как водится… – мужики вокруг хороводятся.

– Надобно еще посмотреть-подождать, как он будет стоять. А вдруг да упадет-рассыплется, а то вниз унесет, ветром крышу собьет. Приходите через год, коль дом до той поры доживет. Выдам расчет, кто сколь унесет. – И дверью хлоп, закрыл на засов.

Нашенские мужики хоть и простаки, а такого поворота-обману отродясь не слыхали, не видывали, шапки на землю поскидывали, да и айда материть-костерить не за то, что их обмишурили-обмерили, а за то, что дураки, барскому слову поверили. И положили на дом тот страшное заклятье, вечное проклятье: «Пусть Илья-пророк нас рассудит и пана-барчука за обман погубит. Жалко нам труд рук своих, да пусть этот дом-хоромина огнем горит-полыхает, дотла сгорает. Помоги нам, Илья-пророк, суд-расправу свершить, за чванство-спесь барчуку отомстить». Щепочку из осины заострили и в паз меж бревен вбили.

К вечеру того же дня натянуло-нагнало туч черных свинцовых, засверкало-забухало, полетели вниз стрелы-молнии, гвоздят-впиваются, в землю грешную вонзаются. Ветрина деревья валит-крушит, силищей народ страшит. И первой же стрелой-молнией угодило в дом-хоромину папскую, зажгло-запалило с конька до самого нижнего бревнышка. Пан-барчук в чем был, в том и выскочил: в одном сапоге, с плеткой-хлыстиком в руке. Побегал-попрыгал, ножкой подрыгал меж головешек-угольков, разбитых черепков. Покрутил усищами опаленными, в огне прокопченными, черта помянул, на огонь сплюнул. Да и поплелся в нижнем белье под горочку, мыкать горькую долюшку. А что делать, коль на всякую спесь свой закон есть.

Вот так за мужиков-простаков Илья-пророк заступился, с барином-барчуком поквитался-расплатился. А бугор с тех самых пор Паниным зовут, жилья там не ставят, внизу живут. Вот так оно бывает, кто много о себе воображает.

Коль пуще всех возгордился, глядишь, с бугра свалился, вниз покатился, низехонько опустился…

Про жар, про пар, про лог Банный

Жили когда-то два брата. Не то чтобы худо, но и не богато. У первого – жена кривая, у второго – мордой рябая. Та, что кривая, за шитьем сидит, муженьку из тулупа штаны кроит, а рябая стряпать любила, на окрошку к обеду комара крошила-шинковала, ножки на холодец оставляла.

Вот первая баба штаны к концу зимы на живинку сшила, на дратву посадила, дала мужу примерить-пощеголять, от других не отстать. Тот их натянул мехом наружу, носи и в метель, и в стужу. Всем штаны хороши-гожи, только больно на зверя стал похожий. Принялся обратно снимать, а не может, хоть до смерти ходи такой пригожий. Пришлось ножом штаны разрезать, по кусочку их снимать-стаскивать.

А рябая баба комара скрошила, в чугунок косточки сложила, понесла в ледник убрать, чтоб было чего к ужину подать. Дверью хлоп, а та на щеколду щелк, и сиди на льду, пока не найду. Вот она и обрадовалась-возрадовалась, что стряпать мужу не надо, кругом прохлада. Часок посидела, малость взопрела, к льдинке примерзла-приросла, орать начала. Мужик жену искал-кликал, повсюду мыкал, а как не нашел, то сел за стол, за ложку взялся-ухватился, на окрошку комариную навалился, да и уснул с ложкой во рту, храпит на версту. Как проснулся, полез за едой в ледник, а баба его хвать за воротник: «Зачем слопал один окрошку, мне не оставил дажесь крошку?»

Вот так два брата и жили, не особо тужили, не по правде, а понарошку – днем дрыхли-спали, утром ужин справляли. Ложки сжевали, половником хлебали, у кого в рот пролезет, тот и сыт, а мал роток, на другого глядит. Пропала коровка, березу подоят, молочка в сапог нацедят, пока до дома несут, все разольют. На козе воду возили, пирогами печь топили. Дождик закаплет, в поле бегут, а солнышко выглянет, в избу идут.

Лежат два брата однажды на печи, рисуют углем белые калачи, кусочек отщипнут-ухватят, пожуют, проглотят, чихнут через плечо, а как кончатся, нарисуют еще. Вот как-то младший старшего спрашивает-удивляется, в портянку сморкается:

– Скажи мне, братушка-браток, шустрый лапоток, отчего у меня болит бок девятый годок, да не знаю, которое место. Уж так чешется-болит, ажно меж ушей трещит.

– Видать, в баньке давно не был, не парился, зеленым веничком не обмахивался. Оно на память и давит-стращает, зудом донимает, – старшой брат ему отвечает.

– А ведь верно, родненький, вечно голодненький! Как меня батюшка крестил, в купель опустил, с тех самых пор и не мылся, не парился, а глядь, и состарился.

– Правильно говоришь-понимаешь, брат младшой, шевелишь мозгой. Еще дед с бабкой, отец с маткой собирались-толковали баньку срубить-скатать, родню созвать, друг дружку отмыть-отскрести, чистоту завести. Да померли рано, видать, не успели сруб скатать.

– Так давай теперича мы зачнем, топоры возьмем, лесу навалим-ошкурим, а там поглядим, может, и на баньку хватит и чем дом подпереть останется.

– Чего спешить, народ смешить. Лес нарубить-ошкурить завсегда успеем-сладимся. Перво-наперво баб пошлем мох скрести-теребить, чтоб было чем сруб крепить.

Отправили баб своих спозаранку надрать мха большую вязанку. Сами в горенке сидят, в оконце глядят, которая раньше прибежит-явится, первой управится. Глядь, вперед рябая несется, вся трясется, жменю мха тащит, глаза таращит; следом кривая поспешает, отдыха не знает, щепотку мха притащила, на крылечко положила, и начали они кричать, горло на братьев прочищать:

– И зачем вам баню рубить вздумалось, в башку пришло-въехало?! Без нее столь годков жили, не особо тужили, – во всю мочь орут, руками машут. – Мы слух слыхали, что люди банек ране не знали, а в русской печи мылись-парились, шибко не маялись.

– Так чего стоите? Печь топите! – братья жен погоняют, одежу с себя скидывают.

Истопили бабы печь, золу выгребли, муженьков своих внутрь засунули, заслонку задвинули. Те лежат, ждут, когда их мыть начнут. Рябая баба ведро воды на них плесканула, кривая пару разиков веником хлестанула, а мужики как завопят-заохают: мол, за что бьете, отдыха не даете. А те еще как плесканут-жахнут кипяточком с ключа, мужики из печи вон, сгоряча. Лезут, брыкаются, кулаками пихаются, орут, словно их черти дерут:

– Ой, ошпарили! Сожгли! Спалили! Видать, специально нас в печь засадили! Решили уморить, в гроб уложить!

Так они из печи рвались-выбирались, да еще бабы им подсобляли, что печь разломали, труба упала, все горшки поломала. А сами братовья в саже вымазаны-перемараны, в золе, как черт в смоле, кинулись баб ловить, уму-разуму учить, кольем потчевать. По всему двору за ними гонялись, бились, вконец уморились, и не видать, что мылись-парились, на речку отправились. А навстречу им цыган идет, ладно песенку поет. Рубаха на нем кумачовая, поддевка бархатная, штаны плисовые, сапожки яловые, глазищи черные разудалые.

– Скажи нам, цыган, ума полный карман, как нам жить-робить, баньку жаркую построить? Жить без баньки не могем, боимся, немытыми помрем.

– И вся печаль-докука? Слушайте в оба уха. Верьте цыгану, и будет все без обману. Приходите к речке завтра с утра, несите два топора, да выпить, да закусить, разъясню вам, как баньку срубить.

Приперлись братья утречком с топорами, закуска-выпивка в кузовах за плечами. А цыган их уже поджидает, ножичком вострым прутик строгает. Кузова с них снял, склал под навес, повел братьев в лес. Там указал, какие лесины валить, куда их на бережок тащить. Сам сел под кусток, заиграл во рожок, закуску-выпивку достал, цельный день сам с собой пировал. Братцы к вечеру так умаялись-упластались, в лесу и спать остались. На другой день прутся к ним жены с едой, только цыган им машет рукой: мол, сытый мужик не работник, не рубщик, не плотник. Еду у них отобрал, братьев сызнова в лес погнал. И так он их в работу впряг-втравил, что братовья едва не лишились сил, чуть не околели с голодухи, ходят, как сонные мухи. Зато баньку срубили-справили, тесом покрыли, печь-каменку поставили, ждут-пождут, когда их мыть-парить начнут. Вот цыган печь затопил, дровец-щепок подложил, да и говорит братовьям:

– Первый пар пополам. Вы, работники хреновые, головы дубовые, домой идите, чуток подождите, а как баня поспеет, жар наберет, угар спадет, тут и ваш черед. Свисну-позову на жар-пар, добрый дар.

Пошли братцы домой квелые, совсем невеселые, бухнулись на полати спать, цыганского зову ждать. День ждут, не зовет, два пождут, не идет.

Отправились сами глянуть глазами, есть ли жар, подоспел ли пар. А возле баньки табор стоит, костры палит, песни поют-пляшут, цыганки им подолами машут, к себе зовут, цыганята в горло орут. Сам главный цыган из баньки прыг-скок, кулаки в бок.

– Ой, беда-горе, мужики, верно, срубили баню не с той руки. Жар пришел, а Пар в город ушел. Как его найдем, то и вас позовем. Идите домой, ждите моего зова, когда будет готово.

Ждут братцы неделю, месяц ждут, когда Жара с Паром цыгане найдут. Скоротали годок, айда в ложок, где банька стоит-теплится, оконцем светится. А там из трубы дым валит, цыганский народ вокруг сидит, как братьев увидали, горько зарыдали:

– Горе-горькое приключилось, на нас свалилось. Жар простудился, Пар с лавки свалился, головку ударил, захворал, занемог, кто бы ему помог. Послали за доктором в город хворых лечить, только денег и нет, чем заплатить.

Ну, братья опечалились, над больными сжалились, отдали что было с собой, отправились пустые домой. Сызнова ждут-пождут, когда доктора привезут, может, Жар с Паром поправятся, тогда и они в баньку отправятся.

Народ шутил-говорил, что братья те так немытыми и живут, а лог, где банька стоит, по сию пору Банным зовут.

Кому жариться, кому париться, а кому век печалиться.

Вошка банюшку топила, блошка парилась, с полка упала, ударилась. Сверчок прибежал да всю баню разломал, тараканы бревна взяли, в речку столкали. Плывет по реке плот, а на нем медведь ревет: «Кому жару, кому пару – всех попотчую!»

Кукуй

Жил-был псарь. У псаря был царь. У царя был двор. За двором был дол. На дворе псарь собак держал. По долу царь зайцев гонял. Любил царь свежую зайчатину, а псарь все налегал на курятину. Поедет царь, бывало, на охоту, а псарь в курятник на свою работу. Хохлатку ощиплет и в суп, наестся от пуза и под тулуп дрыхнуть-спать, царя поджидать. Царь по лугам-лесам наскачется-намается, во дворец едва живой заявляется, а в палатах сплошной храп стоит, ажно посуда на полках гремит. Пока царь зайцев травил-гонял, псарь всех кур со двора умял.

А в охоте царю не везет: то медведь, то кабан на него нападет. Сколько коней загнал, пороху сжег, а зайцев все нет, так в чем тут прок. Разобиделся царь на псаря, что держит его зазря. Велел будить, батожьем побить, да и гнать взашей, коль не ловит мышей. Взяли псаря под белы руки, намяли бока от скуки, вытолкнули с царева двора, гуляй, где хошь, не наши дела.

Псарь очухался, глаза разлепил, черным-бранным словом царя обложил, помянул батюшку, вспомнил матушку, да и прочую цареву родню, чтоб икалось им по десять раз на дню. Подсобрался-огляделся, шапку на лоб надвинул абы как да и пошел в царев кабак. А целовальник псаря сызмальства знает, как брата родного принимает-поит, угодить норовит. Для начала для почину налил вина псарю по чину, пущай разгонит печаль-кручину. Тот принял первую чару, чтоб быть здраву, за ней вторую пил, себя веселил, а там и утроил, ум устроил, а как четвертая пошла, совсем весела, а пятую пить – битым быть, чара шестая – мысль иная, седьмую пить – без ума жить, восьмую поднести – рук не отвести, за девятую принялся – с места не поднялся, а как пошла десятая, самая проклятая, – уже не веселит, на сон морит. И так пил псарь всю ночь, пока была мочь. Вино старухе ноги подымает, старику глаза протирает, а мужика, как в море, качает.

Под утро псарь, не проспавшись, до лычки надравшись, опрокинул ковш браги нутру наперекор да айда к царю на новый разговор.

– Слышь, батюшка царь, не серчай на меня за тоску-печаль. Невмоготу мне при дворе жить, при тебе псарем быть, серых зайчишек по полям гонять, собак злых на них натравлять.

– На то ты и псарь, – отвечает царь, – и отцы, и деды эдак жили встарь. Твое дело – зверя травить, мой удел – людей судить.

– Вот, за грехи дедовы-отцовы и маюсь, видать. Век бы мне энтих забот не знать, не ведать, свежей курятинкой лишь обедать…

– Ах ты, кукушкин сын, решил, что сам себе господин! Всех моих кур умял и явился с утра пьян. Повелю-скомандую тебя плеточкой попотчевать, шомполами выпороть. Забыл, где стоишь, с кем говоришь! Живым сгною! В землю вгоню!

– Постой, царь-царек, зря на глотку налег. Не пойму, чего шумишь да меня все бранишь. Лучше принеси жбан вина, а то трещит голова.

Покричал-поорал царь еще маленько, малость самую, для вида, для острастки, для людской огласки, чтоб знали-понимали, как он псаря нерадивого чешет-причесывает, уму-разуму учит, за волосья дрючит, да и успокоился. Взмок, сел тихо от своего лиха. Достал жбан, что псарем ждан, пущай похмелится, чуток развеселится.

А псарь с радости жбан вина и вылил в себя до самого дна-донышка, заиграло в глазах солнышко, морщинки разошлись, усы вверх поднялись.

– Теперь готов за службу браться, на охоту собираться?

Глядит на него псарь печально, головой качает отчаянно:

– Не вели казнить, снимать голову за жизнь мою развеселую. Синим огнем-пламенем горит душа, пока не спущу все до гроша, не заложу и шапку, и сапоги, а там и крест с груди. А уж как пропьюсь, авось да за ум возьмусь. Кто сегодня пьян – не велик изъян, зато как проспится, может, вновь пригодится. Пьяный что мокрый, как высох, на все готов без лишних слов. Отпусти меня сегодня подобру-поздорову, чуть погуляю, а там явлюсь по первому зову.

– Клялся Кузьма, что не примет греха, зарекался не пить от вознесения до первого поднесения. Проваливай, кукушкин сын, на свой почин, чтоб глаза мои тебя не видали, ноги твои по двору не ступали. Сыщу себе псаря нового, толкового, негулящего, работящего.

А тот и ответить путем не может, видно, шибко тоска его гложет, царю кланяется, ичет, словно черта кличет, и боле ни гу-гу, лишь одно – ку-ку.

Вот гуляет псарь день, гуляет второй с хмельной головой. И пить горе, а не пить – вдвое, но обычай такой, ежели принял чуть, то давай по другой. Водка – вину тетка, рот дерет, как вовнутрь идет. Только вином жажды не запьешь, разве больше наживешь. На третий день упал псарь под стол, как голый мосол. Разобидился-рассердился целовальник на него, что не платит ничего, да и выволок за дверь выгнать хмель.

Проснулся-проспался псарь во дворе, на сырой земле, стук-постук, милый друг, стучит в кабак, а его не пущают за просто так: плати деньгу-денежку за пропитое-съеденое, а коль нет, то и пошел прочь, людям голову не морочь.

Приплелся псарь обратно к царю под раннюю зарю, а его во двор не пускают, будто совсем не знают. Искал-высматривал псарь в ограде хоть щелку, да все без толку. Разбежался со всей мочи, думал, в ворота проскочит, да башкой врезался-ударился, чуть не преставился. Заорал, согнувшись в дугу, а вместо крика из него «ку-ку». Стоит, кукует, а народ думает, будто он так озорует. Тут и царь на шум-гвалт явился, на псаря уставился.

– Отчего кукуешь? По чем тоскуешь? – а из того ни словечка не идет, лишь «ку-ку» и прет.

– Вишь, допился, – царь его жалеет, – и слова сказать не умеет. Ладно, помогу твоему горю, отпущу на волю, иди на все четыре стороны, куда не летают черные вороны. А я издам указ, всем целовальникам наказ, чтоб они тебя привечали, вином-брагой угощали, наливали столько, прокукуешь сколько.

Поклонился псарь, как смог, ткнулся башкой в царев сапог, закуковал пуще прежнего, понесся-побежал что есть мочи, куда глядят очи, до ближнего кабака глотнуть с устатку пивка.

И ходил он так по всей земле, по чужой стороне ни трезв, ни пьян, пустой карман, а как увидит кабак, закукует и день-деньской пирует. А через год-другой добрел он до города до Тобольска, где босиком с горы бежать скользко, а в сапогах тяжело, зато пьяным живется весело. Засел в кабак подле Никольской горы и гуляет до поры, кукует с утра до вечера, коль делать боле нечего. И мужики-тоболяки тот манер у него переняли: коль выпить захотят, то куковать начинали, а как пропьют все манатки, то и взятки гладки, выйдут во двор, вновь закукуют, по-своему затокуют.

Так и пошло прозванье за тем кабаком «Кукуй», хоть смейся, хоть горюй, а выпить не на что, то и в кабак соваться нечего. Эдак пить – только людей смешить. По-нашему как запил, так и ворота запер, а коль будешь долго куковать, то неча будет и запирать.

Вот так и живем-можем, о том вам доложим: лошадь продали, сани купили, в них добро сложили, повезли в кабак, отдали за так, все до нитки отдали, на вино поменяли, а как проспались, куковали-плакали, слезы капали. Тем и сыты, что мало биты. Горюй, не горюй, а попал в «Кукуй» – против ветра не плюй.

Про Казачий взвоз и бороды запретные

Стоит город Тобольск на горах крутых меж лесов вековых, а те холмы-горочки логами-оврагами изрезаны-промыты, потом людским покрыты. Как наверх взбираться начнешь, всех богов соберешь. Где человек пройдет, там и конь поклажу везет. Вот как острог срубили-сладили, то и взвоз на нижний посад копать начали. Воротную башню поставили, от лихих людишек-варнаков зыкрывали-запирали, с приезжих купцов плату взимали.

Ехал раз Митька-казак домой вечерней порой. Припозднился-загулял у кума на именинах, посидел малость у соседа на крестинах, выпил-закусил, обо всем позабыл – все казаку мало, а там и ночь на двор пала. Едет он верхом на коне вороном, песню горланит-поет, а дом свой никак не найдет.

– Вроде был где-то подъем-взвоз, да не туда меня черт занес. Водит казака лысый леший-лешак, на пакости мастак, крутит-вертит, башку дурит. Да не с тем связался, не за тою принялся! – Подхлестнул конька-воронка посильней, погнал рысью веселей. Вдруг глядь-поглядь, а перед ним ворота, плотницкая работа. На обе створки закрыты – не пролезть ужом, не перелететь соколом. Стукнул-ударил Митька-казак по створочкам, брякнул но досочкам, закричал дурным голосом:

– Кто смел-посмел супротив меня ворота поставить да закрыть накрепко?! Сколь разов тут езжал-проезжал, сроду их не было. Открывайте, казака пропускайте, а не то худо будет всем, коль осерчаю совсем!

А в ответ ему кричат стражники с дозорной башни с усмешечкой:

– Ты, казак-баламут, борода сивая, рожа спесивая, не буди народ, не тревожь людей, оставайся до утра, до солнышка. На то мы здесь воеводой поставлены снаряжены, чтоб держать, не пущать воров-татей полуночных.

– Так то я тать?! – Митька-казак заорал-заблажил куще прежнего. – Я разбойничек?! Ах вы, воротники сизорылые, чуфырлы немытые, давно не битые! Доберусь до вас, отхлещу плеточкой, кулаком сочту ребра-ребрышки, с караульных башенок поскиды-ваю! Будете помнить казака-удальца, как домой его не пущали да ворота запирали!

Соскочил Митька-казак с ворона коня, перемахнул через забор-заплот, налетел на стражников-караульщиков, покидал-пошвырял вниз на землю, посчитал кулаком все их ребрышки, разукрасил так, что родная мать не узнает, кого принимает. Растворил ворота, иди кому охота, и поехал не спеша, развеселая душа. А наутро спозараночку от воеводы главного наипервейшего заявились стрельцы-ратники, навалились на Митеньку, повязали накрепко, да и свели в острог-тюрьму при воеводском дому.

Вот вызывает Митьку-казака главный воевода, суд-расправу чинит, его выспрашивает:

– Как ты смел-сумел моего приказа ослушаться, потемну по городу шляться-мыкаться, караульщиков смертно бить, самовольно открывать-распахивать воротины? За вину твою повелю всыпать сто плетей, без всяких затей, да и выслать навсегда из города, словно ворога.

Вложили Митьке-казаку сто горяченьких, как велено-положено, да прочь с Тобольску-города отправили. А осталась у него соседка-любовь, молодая девка Аленушка, зазноба-сластенушка. Как вечерок придет, солнце красное за гору упадет, Митька-казак ложком-тропочкой к ней пробирается, до зорьки алой милуется.

Прознал про то воевода, наслал в засаду своего народа, чтоб Митьку-казака на месте взять да сызнова наказать. Только Митька-казак был большой мастак, спрятался-затаился, быстрой ящеркой вился, ушел в лес от воеводских слуг-неумех. Сколь казака не ловили, не искали, а взять ни разу не взяли. Остальные казаки глядели-смотрели, как их дружка-казачка ловят-промышляют, жалости не знают, да и решили-скумекали свою дорожку в город прорыть-проторить, где лишь казакам ходить. Сказано – сделано. Как удумали, так и вырешили: прорыли меж холмиков тропку узкую с нижнего посада на верхний. И себе путь-дорогу укоротили и Митьке торную дорожку открыли.

А воевода скоро за делами-заботами забыл-запамятовал про казака-своевольника, ночного разбойника. На ту пору от самого царя-батюшки сурьезный указ-наказ пришел – всем служивым людям обличье поменять, бороды начисто сбрить, лицо оголить. А кто ослушается, того в острог на полный срок. Зачитали царев указ на площади, воевода главный принародно сам себе бороду состриг-скромсал, клочки по ветру развеял. Только народ тобольский стоит, чего-то бурчит, а бороды сымать-стричь не желает, цирюльников до лица не пускает. Пуще всех казаки-удальцы осерчали-осердились, на указ царев обозлились.

– У нас бороды спокон веку в чести, нельзя их по-иноземному сечь-стригчи. И Бог Саваоф, и святые угодники бороды носили, не снимали, да и нам завещали.

Воевода нос в цареву бумагу сунул, чего-то там выискал, говорит:

– Про казаков отдельный сказ, иной указ. Вам велено заместо бороды носить усы любой длины, хоть до пуза, а вырастут, так и до пят, на ваш погляд.

– Не желаем такого сказа-указа! – Казаки орут-галдят. – Нам лишь борода в честь, а усы так и у кота есть! Кто свою бороду бреет-сымает, тот и честь с ней теряет!

Орали-спорили, долго гуторили, по домам разошлись, накрепко заперлись. Воеводе хоть плачь, а надобно царю в столицу ответ писать, гонца отправлять, о бритых бородах сообщать. А тут Митька-казак на выдумки мастак, на порог к воеводе заходит, издалека речь заводит:

– Послушай меня, воевода-князь, коль пошла не та масть, на тебя обиды не держу, дай, свое слово скажу. Никак нам, казакам, без бороды не должно жить, иначе не может и быть, служили мы испокон веку честно-справно, воевали за царя-батюшку, охраняли Сибирь-матушку. Вот и сейчас-теперь отправь нас в дальний край на Студеное море-океан дороги искать, остроги-зимовья ставить, народ некрещеный к присяге приставить, верой-правдой до смерти служить, как должно то и быть. А в столицу отпиши, мол, приказ-наказ выполнен, бороды у всех поснимали, а кто в дальней земле, чужой стороне, как обратно возвернутся-придут, тогда и их подстригут.

Поскреб воевода-князь пятерней в затылке, огладил подбородок голый-бритый, ветру открытый, глаз голубой сощурил-выщурил, на Митьку-хитрована глянул, усмехнулся, про себя чертыхнулся, да и говорит-ответствует:

– А, будь по-вашему! Царь далеко, Бог высоко, с вами, казаками, свару-правеж затевать – добра не видать. Идите на Студеное море-океан, ищите дороги по всей Сибири-матушке, остроги рубите, да вовремя обо всем доносите, меха богатые в казну исправно шлите. Пока суд да дело, глядишь, и время пролетело. Может, иной указ придет, бороды вам обратно вернет.

Ушли казаки-озорники в иные земли, в неведомые края от воеводы-князя далеко, где найти их нелегко. Городки-остроги в лесах рубят-ставят, по бурным рекам на ладьях-стругах плывут, встреч солнца гребут, конец-край землицы сибирской ищут, по свету свищут, племена-народы к присяге приводят, под закон подводят. Исправно подати собирают, в город Тобольск отправляют, женам-девицам, другим молодицам при случае весточки шлют, о себе знать дают.

Много ли, мало ли годков-годиков прошло, пробежало, как с печи упало, а вернулись казаки обратно к семьям родным, к женам дорогим. С ними и Митька-казак не абы как, стал добрым малым, мужиком удалым. А девка Алена дождалась дружка милого, нравом строптивого. И пошел с ней под венец тот казак-молодец, стали жить-поживать, деток малых поджидать.

К тому времени казакам послабление вышло-пришло, что бороды им носить разрешено за всякие заслуги, для царя услуги. Вот так, кто смел, тот и съел, наперед успел.

А ложок тот, по которому Митька-казак когда-то крался-пробирался, от людей воеводских прятался, с тех пор Казачьим зовут, и многие казаки подле него живут. Если б казаки Сибирь не взяли, землицу новую не проведали, то и мы бы с вами здесь не жили. Вот как сядем в праздник за столом, их добрым словом помянем, по чарочке выпьем, еще нальем да старую песню вместе споем, как казаки Сибирь обживали, на нас оставляли.

Про речку Курдюмку, тетку Агафью и воронье тобольское

Всякая ворона своему гнезду оборона. Не смотри на птичку, а спроси про кличку. Сказывают, будто гуси криком-гоготом Рим спасли, врагов отвели. Так и у нас бывало, что ворона в рот залетала, на голове гнездо свивала, птенцов выводила, в лес уводила. А кто ворону поймает, тот и счастье потеряет, дома лишится, с жизнью простится.

Течет в Тобольске по низу горы речка, тонка, как свечка, берега зыбкие, как кисель, хлипкие. Домишки неказистые по бережку стояли, люди разные в них живали, не то чтобы с прибылью, но и себе не в убыток.

А боле всего ту речку воронье любило, артельно жило, вокруг вьются, летают, тучи крыльями разгоняют. Вот на том-то бережку, с краешку, жила тихохонько, скромнехонько тетка Агафья прозванием Дерюга, всему воронью подруга. Сама с вороною обличьем схожа – нос кочергой и смоляная рожа, а еще повадкой близка – сварлива, в делах суетлива. Дерюга, она Дерюга и есть, по делам и честь. Только воронье ту Агафью будто за свою признавало, бывалочи, облепит всю крышу, по забору кривому, повалившемуся гроздьями сидит, по-вороньему галдит-грает, хозяйке приветы посылает. Но в огород на гряды ни одна не сядет, овощ не спортит, не склюет, хозяйское добро бережет. А Агафья из дому с клюкой как выйдет, на них зыркнет, враз притихнут-замолчат, тихохонько сидят.

Сказывали, будто та Агафья-Дерюга знатно ворожила, наговорами разными лечила. Вот соседи ее и боялись, лишний раз во двор не совались. А со временем стали они замечать-примечать ночных гостей, недобрых людей, что на двор к той Агафье шастают, калиткой брякают, в мешках чего-то несут, долгие беседы с хозяйкой ведут. И что интересно, вороны в гнездах молчат, сроду на тех гостей тайных не вскричат. То, что знает Машка, прознает и Глашка, а там и Ивашка. Говорят с уха на ухо, а слышно с угла на угол. Малое время, короткий срок, а дошло и до городских товарок-сорок. Растрещали-растрезвонили про Агафьиных гостей, от себя добавили всяких страстей, будто детей воруют да ими торгуют.

Дошло до пристава, донеслось до городничего, глядишь, и самому губернатору по ранжиру доложили-обсказали, малость от себя добавили. Губернатор мешкать не стал, снарядил команду воинскую из храбрых солдат боевых, офицеров молодых. Солдату, где б ни жить, лишь бы служить, а коль воевать, о голове не горевать. Ружья-винтовочки на плечо вскинули да на двор Агафьин строем двинули. Перешли речку через мосток из трех досок, в грязище по уши вымазались, дальше двинулись. А тут сверху чего-то как громыхнет, кто-то как заорет, черная туча солнце застила, солдатиков тенью накрыла. То галки-вороны к небу взвились, прочь понеслись, гомон-гвалт подняли, солдат напугали. Стоят те ни живы ни мертвы, держатся за животы. Капрал с крестом на груди был впереди, а хватились, спрятался под кустом, и шапки нет на нем. Сконфузились солдатики-касатики, двинулись дальше строем, головы вверх дерут, слушают, как галки-вороны на них орут.

Встречает их Агафья-Дерюга на крылечке с клюкой в руках на костлявых ногах:

– Чего случилось-сделалось, служивые, ребята ретивые? Али неприятель в город взошел, войну начал, нас в полон взял? Я сама на ухо туга, на глаза слепа, ничегошеньки не видала, дажесь выстрелов не слыхала…

– Что было, то видели, а что будет, то увидим и тебе, тетка, покажем, не обидим, – офицерик ей отвечает, своим словом привечает. – А пока дело да суд, уж ты не обессудь, покажи свою избу, как солдат на плацу.

– И чего это тебе в моей избе делать-примечать, разрешите узнать?

– Чего не найдем, того не возьмем. Наше дело – приказ выполнять, тебя, тетка, проверять, а твое дело – дверь отворить, нас пригласить.

Делать нечего, ввела их Агафья в дом, перевернули-переворошили там все солдатики вверх дном, только не нашли ничего приметного, товару запретного. На том и ушли-отбыли, обратно поплыли. Доложили губернатору по ранжиру: мол, так и так, ничегошеньки у Агафьи Дерюги не сыскали, лишь ворон распугали, народ насмешили, так спешили. Губернатор брови свел, парик белый поправил, табакерочку к носу приставил, на офицерика глянул-поглядел и так повелел:

– Устроить ночью засаду, всех подозрительных словить, в тюрьму посадить, утром мне доложить.

Поплелись солдатики в засаду по нижнему посаду, ус на ходу жуют, под ноги плюют, тетку Агафью ругают, ворон проклинают. Дошли до речки, ступили на мост в три дощечки, а вороны тут как тут, будто их ждут: налетели со всех сторон, словно весной гроза-гром, крыльями по головам солдат бьют, на всю округу орут. Осерчал офицерик, саблю выхватил, воздух рубит-частит, команду солдатикам кричит:

– В ружье! Готовсь! Пли! По тварям-чертовкам, лешего золовкам!

Солдатушки-ребятушки, бравые головушки, рады стараться, по воронам палят, зарядов не жалеючи, ловко да умеючи. И часа не прошло, как разогнали чертовок без всяких уловок. Дым над речкой висит, в ушах вороний грай стоит.

После того вороньего сраженья-баталии пропала Агафья-Дерюга, воронья подруга. Видать, в иные края подалась промышлять-ворожить, добрым людям головы кружить. Пропала навсегда, словно и не было никогда.

А раз налетела буря-ураган, повырвала деревья с корнем, на землю повалила-опрокинула, гнезда вороньи порушила. Глянь, а там добра всякого напрятано-сокрыто не одно корыто. Кто бы подумал, что воровской товар в вороньих гнездах лежал? Вот тебе и ворона, всем ворам оборона.

С тех пор и пошло-повелось речку ту прозывать по баталии – кар да дым, а по-нашему и вышло, Курдюмка – для ворья-ворон задумка. Так она подле горы до сих пор бежит, к Иртышу спешит. Выйди к ней вечерком, послушай ладком: о чем журчит, какие вести людям рассказать норовит.

Абрамов мост

Живет во городе Тобольске разный народ: кто железо кует, кто дым кузнечный продает. На одной улочке косы плетут, на другой лбы бреют-стригут, на речке рыбу удят, по-за речкой мясо коптят. По праздникам в храмы идут, псалмы поют, в колокола бьют, а в будний день – топоры в пень, коль нет работы, живи без заботы.

Стоял в старинные времена подле реки Иртыша царев ружейный завод, лили на нем пушечки, ковали фузеи-ружьишки. Мастера один к одному умельцы знатные, собой статные, с самой Тулы-города привезены да в Тобольске поселены. Государева служба – не кумовья дружба: с утра до вечера железо куют, молот с наковальней беседу ведут. Пушечку-пушку отлить – то не землю рыть, а ружье отковать – не под дудку плясать.

Уважают-примечают мастеров-оружейников, по железу затейников, ничем не докучают, с почтением величают, в кумовья приглашают.

Поселился рядом с их слободой над малой речкою еврейчик Абрашка, серая рубашка. Сапожную лавку открыл, разную обувку шил, кузнецов-оружейников к себе зазывал, пять коробов обещал, дверь двумя руками отворял, издали шапку срывал.

Заглянул к нему как-то Митрофан-кузнец, собой молодец, в плечах сажень косая, кулачища, как замки от сарая. Говорит он тихонько Абрашке зычным голосом так, что вся посуда на печи подрагивает, хозяин на лавке подскакивает:

– Сшей-сметай мне, друг Абрашка, ситцевая рубашка, бродни-сапоги для моей ноги. Разочтусь твердой деньги и своей рукой.

– Рад бы, Митрофанушка-мастер, сапоги сшить-стачать, да вот беда, где иглу под них взять? Мои-то все плохи-тонки, износились-обломались, одни кончики остались.

– Да как же ты шьешь, работу ведешь, когда струмент худой-порченый? – Митрофан-кузнец удивляется, на Абрашку глядит, глаз щурит. – Ладно, коль такая закавыка-печаль, выручу-помогу, новую иглу откую. Приходи завтра в обед, будет готов струмент на сто лет.

А Абрашка хитер, тот еще бобер, голыми руками не взять, не ухватить, увертлив умом, как пес хвостом. Говорит ласково, словно блеет, на языке мед, а под языком лед имеет.

– Так ты уж, Митрофанушка-мастер, золотые руки, ради такой докуки по дружбе, по знакомству сделай мне не одну иглу, а хотя б с десяток, чтоб в дому был достаток.

– Ладно, – кузнец-мастер ему, – выкую ни одну иглу, а полный комплект на двести лет. И детям хватит и внучатам останется, с работой справятся.

– Верно, верно говоришь-разумеешь! Ты ж таким делом владеешь: и коня подкуешь, и серп отобьешь. А я вот забыл спросить: кожу где брать-искать? Быка на сапоги надо под тебя покупать, шкуру с него сымать, а следом мять-скрести, кожевнику нести.

– Как скажешь, – кузнец ему, – на вот на покупку деньгу. Сто рублей! Должно хватить быка купить.

Взял Абрам денежку, спрятал скоренечко, кузнеца-мастера проводил, дверь закрыл, сел считать-вычитать, чего на те деньги можно взять.

Ночка прошла-минула, едва полудня дождался, на ружейный двор вприпрыжку помчался, а как Митрофана-мастера у ворот увидал, еще быстрей побежал. Подает тот ему иглы одна к одной, работай, не стой. Вострые иголочки сами шьют, наперед руки по стежкам берут. Сроду у Абрашки таких не было ни одной, стоит сам не свой, глаз от иголок тех не оторвет, бороденкой реденькой довольный трясет. Иглы-иголки огнем горят, глаза слепят.

– Все ль по уговору, любезный друг? Скоро ли сапоги сладишь, меня обрядишь?

– Не первый сорт, да и так сойдут, коль не подведут, – сунул Абрам иглы в карман да за ворота ходу, где поболе народу.

– Стой, шельмец-хитрец. – Митрофан-мастер его хвать за рукав, что твой пристав, к себе притянул, над землей приподнял, чуть подержал. – Чего не молвишь слово, когда сапоги будут готовы?

– А чего говорить? Как сошью, так и принесу…

– Беги-поспешай, работу с ленью не мешай. Недельку подожду да сам приду.

Вот своим чередом неделька проходит, Митрофан-кузнец к Абраму в гости приходит. А тою и след простыл, будто сроду здесь не жил. Ходит Митрофан месяц, ходит другой без сапог, босой, в двери стучит, Абрашку дома застать норовит. Там и весна на порог, а кузнец все без сапог.

Пошел на базар сапоги покупать, по рядам прошелся, глядь, Абрашка с приезжими мужиками толкует, иглами торгует. Митрофана увидел, закричал попросту, как пишет по холсту, а слышно за версту:

– Куда же ты пропал-подевался, совсем тебя заждался. И сапоги тебя ждут-пождут, только сами ходом не идут.

Пошли к Абраму домой, кузнец, как собака, злой, кулачища сжимает, Абрашку проучить мечтает. Выносит тот сапожки с детской ножки, Митрофану подает, сам плечиками жмет-пожмет:

– Видать, али ты вырос-подрос, али сапоги за долгий срок скукожились-подсели, малость облысели.

Кузнец с досады плюнул, Абрашке в ухо дунул:

– Я завтра приду да коль сапог не найду, то пеняй на себя, подлая душа. Гвоздь аршинный откую, да тебя к мосту и прибью!

Деваться Абрашке некуда, шкуру с быка он давно продал, а деньги в заклад отдал. На улицу вышел, двух котов словил, шкуру с них стащил, абы как выделал да за ночку сапоги стачал-пошил. Как Митрофан-кузнец те сапоги в руки взял, головой закачал. Всем сапоги хороши, только заместо подошвы кошачьи хвосты. Достал он гвоздь-гвоздище из-за пазухи, схватил Абрашку за шиворот да прибил к мосту, к толстенному столбу, повесил того на сушку-просушку, народу на погляд, гляди стар и млад.

Теперь кто на мост тот ступает, про Абрашку всякий раз вспоминает: «Не лукавь, дорогой, нынче год не такой».

Речка Помаскинская

Жил бы я в Парижу, да дороги туда не вижу. Поехал бы на Афон, да грехов полон дом. И Москва-город хорош, да где денег наберешь, а выпало жить в Сибири – держи карман шире, может «авось» упадет, там «небося» найдет. У нас кабы не кабы, так было б море, не пруды.

Сибирячок-мужичок справно-ладно живет: дома из кедра кладет, крышу осиной кроет, кору в кадушке засолит, всем умастит. А каково в дому, таково и самому. Всем в доме места, хватает, дружной семье тесно не бывает. Живи себе без хлопот, пока Бог не призовет.

Добрый хозяин в старом доме живет, а про новый загодя думку ведет, копеечку откладывает, место приглядывает. Скоро ли, погодя, простору для придется новый дом ладить-рубить, выше прежнего возводить. А дом срубить, не брагу цедить – и сметка нужна, и денег полная мошна.

Жил в Тобольске Кремлев-купец, сам собой удалец. Росла у него дочь – девка красна, собой весела, красоты невиданной, стати небывалой, звали ее Анютка, да не о том прибаутка. Свататься к ней с самого Питера приезжали, только ни с чем отбывали: горда была девка собой, а пуще своею красой. И папашенька ее лелеял-холил, замуж идти не неволил, а сам думку тайную имел-хранил, да дочке пока не говорил. Был у него друг-дружок давний-стародавний, с кем щи одной ложкой хлебали, в дороге погибали, один другого из беды выручали. Дружок тот, Помаскин Порфирий, неподалеку живал, сын его, Ванюшка, в гимназию хаживал. Был меж купцами-дружками уговор давний: детей обвенчать, внуков вместе нянчить.

Срок пришел-подошел, когда Ванюшка Помаскин в силу вошел. Шлют сватов по хлеб-соль у Анюты Кремлевой руки просить, к себе в дом невесту уводить.

Встречает Анюта сватов в горнице, глядится в светлое зеркальце, собою любуется, ни с кем не милуется, отцу-матери словечка не дает сказать-вымолвить, сама тех сватов выспрашивает:

– Откуль взялись-выискались, сваты-сватове, в лесу живете аль в поле? Граф иль князь хозяин вага, что за подарки невесте припас?

– Живет наш жених в Тобольске-городу, в собственном дому, хватит в нем места и для невесты. Давай скорей согласие свадьбу играть, гостей созывать.

– А что за дом-хоромы у жениха? Поди, изба в два окна?

– Дом не хуже других подле речки стоит, глаз веселит. Из крепкого дерева срублен, на долгий век поставлен…

– Не хочу, не желаю в обычный дом идти, хочу дворец каменный. Вот как сладит-выстроит, то и слово мое услышит-вызнает.

Помялись сваты, помыкались да несолоно хлебавши назад подались. Помаскину-отцу пожалились: мол, требует невеста каменные палаты, как у вельмож, что знатны да богаты. А иначе о свадьбе и слышать не желает, ножками сучит-топает.

Призадумался Порфирий Помаскин-купец, почесал кудряву голову, подергал за седую бороду – велик почет не живет без хлопот. Чтоб Анютке угодить, дом знатный надо возводить. Хорошо тому живется, у кого денежка ведется, а у купца сегодня прибыль идет-катится, а завтра убыль за рукав схватится. Тут или торговать, или новый дом закладывать, бабка надвое сказала, куда денежка упала. Только больно не хочется Порфирию Помаскину в обиженных ходить, сына Ваню невесты лишить. Покряхтел, покрякал, ключами побрякал, отпер сундучок, где денежку берег. Посчитал, прикинул, брови сдвинул, да и крикнул приказчика, велел сыскать на дом подрядчика, чтоб лес закупал, кирпич торговал, мужиков-работников нанимал да цены высоко не поднимал.

Пошла работа до седьмого пота: траншеи роют, стены кладут, материал разный подводами везут. Прошел годик-год, а там другой идет. Помаскин-купец совсем больной стал, дом-домина с него все жилы-соки повысосал, деньги повыбросил, а стройке конца-края не видно, шибко Порфирию Помаскину то обидно. Сын Ванюшка к тому времени гимназию одолел, сам в учителя служить пойти захотел. Сын ходит в холостяках, а отец – в долгах.

А тут сплетня-слух по городу пошел про Анюту Кремлеву, невесту Ванину, будто вовсе ее в городе и нет, давно простыл след. Говорят-рядят кумушки-сплетницы: мол, сбежала с заезжим офицериком без отцова благословения, без церковного венчания. Порфирий Помаскин как о том услыхал, в тоску-печаль впал: не ест, не пьет, себя не блюдет да на второе воскресение, в аккурат на Успение, и помер-преставился, на тот свет отправился. Остался наследник Иван, да пустой карман, и домина-хоромина, что отца угробила. Едва девять дней по батюшке справили, как повалили на двор подрядчики, кредиторы, завели разговоры: мол, велики долги у покойного, купца достойного. Пришлось Ивану расчет со всеми вести-выводить, последнюю лошаденку в уплату заложить.

Народ-соседи думали, что дом недостроенным продаст-сбудет, долго не выдюжит. Да ошиблись, обмишурились, из последних сил Иван стройку тащил, заместо отца довел дело до конца.

А там и невесту по душе нашел-сыскал, от других не отстал, – звать Лизавета, встает до рассвета, все в дому уберет-перетрет, на стол соберет-сготовит, мужа на службу проводит, сама по хозяйству верховодит.

Да только печаль в чем, что выехать со двора не на чем, и лошадь, и кошеву продали подешеву. А почтенному-степенному человеку пешком неловко идти, кудрями трясти. Лизавета-Лизонька и подсказала мужу, как делу помочь, печаль-горе превозмочь – наняла лодку-баркас, и весь сказ. Иван Порфирьевич на корме сидит важный-сурьезный, по сторонам глядит, всем поклоны дарит, а четверо гребцов, добрых молодцов, на весла налегают, лодку прямехонько направляют. Поплыли-погребли наши корабли! Весла да снасти – все в нашей власти. И обычай соблюден, и честь не замарана. Вот и стали ту речку, по которой Ивана Порфирьевича на службу водой возили, народ тобольский веселили, Помаскинской звать-величать. Как повелось, так и нам передалось.

Так-то оно бывает, что щука по небу летает, топор по воде плавает, не тонет, коль кто уронит. А коль пришла пора, что не выйти со двора, не будь лапшой, раскинь мозгой да заведи себе жену с умом, сам будешь с выигрышем!

Тырковка-Затырковка

За кем слава дурная поведется, век остается – не ототрешь, не отмоешь, в землю не зароешь. Добрая слава у порога лежит, а худая по городу бежит, знают и в Казани, что люди сказали.

Есть в Тобольске местечко дальнее, незаметное, для путного человека запретное, бырковкой зовется, недобрая слава за ним давно ведется. Ставили в той Тырковке шалаши-лачуги оборванцы-нищие, попрошайки известные, воры бесчестные. Днем по базару шурундят, по чужим карманам молебны служат, а к вечеру тянутся каждый к своему шалашу, сползутся-соберутся, из-за добычи дерутся.

А верховодила меж ними Нюрка Кондаурка, кожаная тужурка. Атаманшей ее звали, за главную признавали. Роста Нюрка была невеликого, телом слабая, зато нрава злобного, пренастырного. Все-то нищие воры у нее под рукой ходили, половину ворованного-грабленого Кондаурке тащили. А кто ослушается, супротив воли пойдет, враз пропадет: на реку сведут, в рогожу зашьют, с обрыва сбросят – никто не спросит.

Вышло-случилось как-то: мещанин один по имени Богдан, прозваньем Колыван, родного отца ограбил-обобрал, все из дому забрал, в кабак утащил, с дружками пропил. Домой Богдану подаваться-возвращаться никак нельзя, разбежались и друзья. Пошел он прямехонько в Тырковку искать Нюрку-воровку. Привели его к атаманше главной, худыми делами славной, глянула та на парня: лицом красив, фигурой плечист, да и на руку, видать, не чист.

– Покажи, что можешь-умеешь, коль предо мной не сробеешь. – Она Богдану велит, проверить его норовит.

– А сыграй со мной в карты, Нюра-душа, тогда и вызнешь меня. – Тот отвечает, ногой покачивает.

Сели играть, банк метать. Вечером сели, а с рассветом встали, выигрыш подсчитали. Выиграл-взял у нее Богдан Колыван все барахло краденое, воровским делом нажитое, а в придачу – серьги из ушей, кожаную тужурку с плечей. Обчистил до нитки, оставил в убытке. Нюрка Кондаурка из глаз громы-молнии сыплет-мечет, не убьет, так, того гляди, покалечит.

– Ладно, прощаю долг на первый раз, да и весь сказ, – Богдан Колыван атаманше говорит, по плечу похлопывает, – но мой уговор зато проще простого, хочу попробовать дела воровского.

Деваться Нюрке некуда, стала Богдана Колывана учить, как воровским делом жить. Через год удачливее вора в Тобольске было не сыскать: мог Богдан и коня из конюшни украсть, у пчелы мед с хоботка взять, зуб золотой у зеваки изо рта вынуть. Ходит Богдан Колыван по городу в рубахе шелковой, серебром шитой, в поддевочке знатной, атласом крытой, в кошеле денежка золотая звенит-брякает, кто его завидит-увидит, пужается, крякает. Только дай вору хоть золотую гору, а красть-воровать до скончания века не перестанет, от дела своего не отстанет. Богдану Колывану все мало, с каждым днем, бывало, больше хочется иметь, чтоб вконец разбогатеть. Вот говорит он однажды Нюрке Кондаурке:

– Чем малым делом ходить-промышлять, не лучше ли будет поразбойничать? Айда на перевоз, возьмем сразу добра воз.

Нюрка было отнекиваться-отказываться, да уговорил-уломал ее Богдан, своими посулами, разными разностями раздразнил, сна-покоя лишил.

Выбрали они ночь самую воровскую-темную, взяли ножи кривые разбойные, да и отправились к ближайшему взвозу, через Иртыш-реку перевозу. Стали под горой у кручи ждать, когда кто в город поспешит-поедет на одинокой телеге. Долго так ждали-таились, наконец услыхали: колеса скрипят, уздечка брякает, видать, едет кто-то совсем близехонько. Выпрыгнули на дорогу, ножи кривые выхватили, седока на месте закололи-зарезали да с возу сбросили, в реку столкнули. Нюрка Кондаурка успела с шеи у него крест срезать да у себя припрятать. Стали телегу щупать-осматривать, на мешки наткнулись, доверху полные. Обрадовались, вскрыли-вспороли, а в них одна клюква спелая, крупная, надавишь – сок из-под пальца брызнет-побежит струйкой кровавой, на цвет алой. Хороша ягодка, да много ль за нее возьмешь, не разбогатеешь…

Взревел Богдан Колыван громким голосом, принялся ягоду крушить, на землю бросать, ногами топтать, ярость-злобу на ней вымещать.

– Зря, – Нюрка ему говорит, – человека загубили, понапрасну клюкву рассыпали.

Вернулись к себе в шалаш-лачугу, тут Нюрка достает крест нательный серебряный, что с мужика срезала, к огню подносит, разглядывает. А Богдан Колыван его как увидал, за голову руками схватился, не говорит, а чего-то мычит:

– То ж крест отца моего родного! Как я дошел до такого! Вовек теперь не буду прощен, к мукам адским приговорен!

На другой день спозаранку пошел на родную улочку себя проверить, родню проведать. Только до дома отцова добежал, как у ворот ту самую телегу увидал, а на ней лежат мешки клюквенные, в темноте им самим порезанные, подавленные. Видать, лошадь сама домой пришла, дорогу нашла. Вскричал Богдан дурным голосом, поседел на глазах волосом, назад побежал да в реку с крутого берега бросился-кинулся. Сам на себя руки наложил, жизни лишил. Да и Нюрку Кондаурку никто с тех пор не видал, ничего про нее не слыхал. Может, в иные края подалась, а может, чем иным занялась. А Тырковка-Затырковка долго еще стояла, воров-разбойников принимала, им кров давала, добрых людей пугала. Коль какая кража или иная пропажа, то так и говорили-ладили: «Ищи в Тырковке у Нюрки-воровки в логу запрятанное, накрепко затыренное». Так оно в жизни и бывает: один спину гнет-ломает, а вор ремесла не водит, промысел держит – кошельки режет, добро чужое продает да тем и живет. Только сколь веревочке ни виться, ни тянуться, а придет время к земле пригнуться, в узелок завяжется, на том свете все всплывет-скажется. Грешному путь вначале широк, да после тесен. Что на этом свете запасешь, то и с собой понесешь.

Таков наш сказ без всяких прикрас.

Про пушки царские и богатыря Ваню Силина

Будешь жить просто – проживешь лет сто, а станешь с людьми кочевряжиться – раньше времени в могилу уляжешься. Так ране деды живали и нам завещали. Всяко слово умно, да не каждому то знать дано.

Жил когда-то в городе Питере в светлом тереме царь Павел, перед иными государями сам себя славил, всем в пример ставил. Имел росток небольшой, нос курносой. Генералов своих палкой бивал, а в раж войдет, за чубы таскал. Соседние государи с ним дружбу водили, на дочерях Павлушиных сыновей женили, слали подарки возами, портрет его вешали под образами. Русские генералы по иным странам, как по своему двору, разъезжали, обиды нигде не встречали. Только был один король аглицкий, как петух, задиристый, ростом длиннющий, собой вреднющий, волосом рыж, носом, что твой жулан, сиз. Невзлюбил он нашего Павлушу, надул иным государям сплетен-россказней в королевские уши. Ну, знамо дело, те императору нашему донесли-передали, все ему обсказали да от себя малость добавили.

Как Павлуша о том услыхал, на него чуть паралич не напал: на паркет грохнулся, ножками сучит, кулачками стучит, велит кликать генералов главных, воинов славных.

Окатили Павлушу водицей святой, посадили на трон царской, в одну руку дали скипетр, в другую – державу по законному праву, сиди, правь нам на славу. Генералы как в залу вошли, так и увидели: император на троне сидит, аж весь дрожит, носом изо всей мочи сопит. Испужались генералы боевые-славные гнева царского-державного, в спинах склонились, шибко смутились, глаза поднять боятся, как бы без голов не остаться. А он им говорит-приказывает, пальчиком в окошко указывает:

– Почему-отчего, генералы боевые, рыцари удалые, по домам сидите, врага не крушите? Вашего императора дурным словом костерят-ругают, на весь мир обзывают, а вы бабьими подолами укрылись, по углам забились! Чем такую обиду от рыжего-пыжего аглицкого короля терпеть, лучше сразу помереть.

Генералы, знамо дело, на такие слова обижаться стали, закрутили плешивыми головами, щеки надули-расфуфырили, плечами задвигали.

– Не пристало нам обидные слова-речи слушать, – самый старый из них говорит-отвечает, орденами звенит-качает, – наше дело кровь за государя проливать, а не сплетни собирать. Скажи лучше, государь-владыка, в чем закавыка, мигом сабельки свои вынем-вытащим, из врага душу вытряхнем, на просушку вывесим.

Павлуша державу под трон кинул, брови грозно надвинул, да и сурьезно так говорит, на генералов во все глаза глядит:

– Желаю аглицкому королю войну объявить, морду ему собственноручно набить, честь обратно свою воротить.

Смутились генералы боевые, сробели, слегка вспотели.

– То никак нельзя, государь, наш надежа-царь, поскольку король тот сидит за морем студеным далеконько-далеко, подобраться к нему будет нелегко, труднехонько, не дойдут туда пешком наши солдаты, прости, коль в чем виноваты.

– Как так? – Царь Павел удивился, на генералов грозно воззрился. – Значит, можно королю ихнему, шуту рыжему, надо мной безнаказанно смеяться-тешиться, нести разную околесицу? А вы способа не найдете и нос ему не утрете? Не знаете, как шибче вдарить да фингалов наставить?

– Знаю, государь, способ, как аглицкому королю сделать морду козью, чтоб оскоминой скулы свело, на душе стало невесело. – Казачий атаман Платов вперед шагнул, генералов других чуть подвинул. – Есть богатая страна, называется Индия. Богатств там столько, никто не ведает сколько. Аглицкий король давно уж ту Индию к рукам прибрал, под себя подобрал. Ежели мы ее у него отберем, то нос королю рыжему-пыжему крепко утрем.

– Далеко ли та Индия-страна лежит? – император Павел генералов спрашивает.

– За пустынными землями, за высокими горами снежными.

– Ничего, удальцы-казачки по всему свету промышляли, всякие страны видали. – Император Павел ручкой махнул, легонько зевнул и велел атаману Платову на Дон скакать, казачье войско в поход собирать.

– Все исполним, император-царь, людей православных государь, – не приходилось, хоть самому видеть не доводилось, будто есть в Индии зверь чудной, как гора большой, прозывается слон, с длинным хоботом, росту великого, такого не достанешь пикою. А мои казаки хоть и лихи, да со слоном воевать нам не с руки. Надо бы и пушки собрать-снарядить, чтоб ядром каленым слона повалить.

– Правда твоя, тот зверь не для копья, – император говорит, бровки хмурит, – будут тебе пушки, будут и ядра согласно наряда. Велите с уральских заводов сколь надо пушек взять да по рекам сплавлять, прямиком в Индию-страну казакам на подмогу, на выручку.

С тем и ускакал атаман Платов на Дон-реку, на родную сторону казаков поднимать, в дальний поход выступать. А с заводов уральских, вотчин демидовских пять сотен пушек взяли да по реке отправили. Везли те пушки по воде, везли посуху, пока не доехали до Тобольску, где стали караван большой-пребольшой снаряжать, царского указа ждать-поджидать. Пока суд да дело, и зима приспела, ударил батюшка-мороз, караван речной к берегу примерз. А по весне из Петербурга весть привезли, что императора Павлушеньку в спаленке мертвым нашли. Присягнул народ Александру-царю, новому государю. Тот с королем аглицким воевать не решился, на мир-дружбу с ним согласился. Казачков обратно с полдороги вернули, чтоб в Индию не удули. Велели им жить покуда в мире, пока новую войну не объявили.

Все бы ладно, коль вышло складно. Да про пушки, в Тобольск свезенные, на берегу сваленные, за делами государственными, видать, забыли, новому государю о том не доложили. Брошены пушки новехонькие на берегу, не стрелявши ни разочка по врагу. И дела нет до них никому никакого, коль нет хозяина толкового.

А жил на ту пору в Тобольске у Абрамова моста Ваня Силин, душа проста. В городе богатырь известный, завсегда в драке честный, – один против десятерых выходил, всех на кулачках крушил. А коль у реки жил, то рыбку удить любил. Бывает, отправится-снарядится в канун недели, на пятницу, на Иртыш-реку рыбки добыть, отца с матерью ухой-ушицей угостить. Да только силы одной рыбаку мало, чтоб рыбка клевала. Обратно пустой как есть бредет, квелого чебака на кукане несет, рыбью хитрость вовсю ругает, что ловиться та не желает. Зацепит ногой невзначай-ненароком за пушку цареву, что лежит на бережку под боком, взъярится-рассердится, за ствол руками уцепится, с места сдвинет, приподнимет, поднатужится, на плечи взвалит-взгромоздит, за собой потащит. До ближнего моста-мосточка донесет, под ноги швырнет и айда домой на ночной покой.

Вот утром рано-ранехонько мужик через мост на телеге едет скорехонько, на базар правит, спешит да на пушку и налетит. Давай ее ворочать-тащить, да одному не сдюжить. То тебе не охапка дров, когда весу в той пушке под сто пудов. Тут народ разный собирается, над мужиком насмехается. Потешатся-попялятся, опосля сжалятся, кликнут Ванюшу в помощь-подмогу, разгородить дорогу. А с мужика, понятно, пятачок на опохмел возьмут, за здоровьице Ванюшино выпьют.

Так и жил без забот-хлопот Ваня Силин, народ тешил, коль просили. Да вскоре губернатор о его проказах узнал, пушки к дому своему свести приказал, а Ванюшу в кутузку закрыть постращал.

Только Ваня Силин недолго и прожил после того, сгинул ни из-за чего. Смерть, она расплохом берет, боле срока положенного жить не дает. Поспорил Ваня с мужиками пристанскими, грузчиками ломовыми, на четверть вина, что выпьет до дна, а после с якорем на спине через Иртыш-реку переплывет, на тот берег на спине якорь свезет. Ну, привязали ему якорек-двухпудовик на закорки возле самой холки, он и погреб-поплыл, уже на середке был, да судорогой ногу свело, на дно вместе с якорем и утянуло. Два раза молоду не быть, а смерти не отбыть. Не зря говорили-баяли старики: мол, как начнешь в чем себя проявлять, то супротив ветра не устоять, недолго голову потерять.

А еще народ судачил-болтал: мол, царь Павел не просто на паркет упал, а шибко спешил, недолго и жил. Добра была голова, да, слава Богу, что земля прибрала.

Как царев бомбардир-солдат шлюз на речке построил

Кабы не ветер да не холод, то и дома бы не строили. Кабы не реки да ручьи, так бы посуху ездили, не сворачивали. И все-то так случается, что не по-нашему хотению получается.

Стоит город Тобольск на реке, при большой воде. Плывут к нему струги-барочки, везут товар с верховья, тянут бечеву бурлаки с понизовья. Куплей да продажей и торг стоит, людей кормит. Много купцов в Тобольске живет, каждый свой торг ведет. Дома ставят добрые, пятистенные, на два жилья, с флигелечками. Рядом склады-лабазы, доверху товарами полные, под завязочку забитые, на замки пудовые закрытые. Кто как торг ведет, тот так и живет, чем торгует, тем и владеет.

С утра купцы на берег бегут, струги-барочки ждут, подводы наготове держат. Как суда-баржи к пристани подойдут, грузчики-артельщики мостки от борта к причалу кладут, мешки-кули на плечи берут, бегом таскают, на ломовиков-возчиков товар сгружают. А те к складам-амбарам правят-везут, к приказчикам купеческим товар доставляют, сызнова с возов сгружают, на добрые запоры запирают. Все бы хорошо-ладно, да то нескладно, что сараи-амбары от реки чуть не на две версты. Пока купец товары сгрузит-сочтет, и день уйдет. А день для купца летней порой что твой золотой, жалко терять, задарма менять.

Ну вот, собрались как-то купцы-богачи в клубе своем за чаем-чайком животы пополоскать, о делах потолковать. Выпили стаканов по двадцать с лишком с сахарком, с мягким блинком, разопрели-распарились и в спор вдарились.

– Кабы сделать нам речки малые поглубже, чтоб по ним плавать на судах груженых можно было, к самим амбарам подплывать, товар сгружать, я б ста рублей не пожалел, кто б то дело одолел, – самый старший из них Семен Тренин говорит, после чая тяжело дышит.

– Это все речки почистить, мусор-ил свезти – и жизни нашей не хватит, детям останется, – другие вздыхают, платками лбы промокают.

– А есть у меня на примете мужик головастый-башкастый именем Клим, бывший солдат-бомбардир. В тридцати трех баталиях был, чуть голову не сложил, да царь его на побывку отпустил, когда ядром ногу оторвало по самый корешок, до туловища с вершок, именитый купец Сумкин про царева бомбардира, солдата служивого, всем рассказал, да и того позвал.

Входит в купецкий клуб Клим-бомбардир на одной ноге своей, на второй – березовой, на голове картуз солдатский, на груди крест Георгиевский. Купцам поклонился, на лавке с краешка устроился, поднесли ему рюмочку, малую закусочку, выпил-подмахнул и глазом не моргнул.

– Слышали мы, Клим-бомбардир, будто ты во многих странах бывал, всякого повидал. Может, и нам подскажешь-удружишь, дело предложишь, как нам быть-поступить – все речки малые вычистить-выправить, чтоб по ним струги-барки проводить-сплавлять, к самим амбарам подплывать.

– Налейте, ваши степенства, для души блаженства еще одну шкалик-рюмочку, чтоб башка лучше работала, слово быстрей выскакивало.

Опрокинул вторую, водку крепкую, блинчиком закусил, купцов хитро спросил:

– А коль я вам, купцам дорогим, людям уважаемым, секрет открою, как дело повернуть, сладить, провоз по речкам наладить. Какая мне с того польза-выгода в руки пойдет под ваш зачет?

– По такому случаю-почину с каждого купчины по сотне рублев соберем, тебе поднесем. Живи-пользуйся, пей-гуляй, нас вспоминай.

– Так-то оно так, да ведь и я не простак. Со всего свету не соберешь цвету, за ветром в поле не угонишься, быстрехонько оскоромишься. Деньги тем хороши, что каждый день нужны, а коль выйдут-кончатся, обратно не воротятся. А по моему уговору, без всякого спору, будет так: с каждой барки пятак, хоть в город идет, хоть обратно плывет.

Купцы-то и засмеялись, обрадовались – Клим-бомбардир, одноногий солдат, меняет тыщу на пятак! По рукам ударили, еще шкалик-рюмочку цареву бомбардиру поставили, глаза разули, уши развесили, ждут-пождут, когда тот выдаст секрет, даст совет, как речки вычистить и по ним на стругах-барочках груженых плавать.

– Дайте мне сроку недельку, на пропой копейку, с каждого двора подводу да дюжину рабочего народу. Через семь ден покажу, как ваши посудины к амбарам водой провожу.

Дали Климу-бомбардиру, чего он просил-хотел, чтоб вдоволь имел, разошлись купцы по домам ночевать, исполненья уговора ждать. Проходит неделя, как один час, а большего Господь не припас. Помчали-повалили купцы ватагой-гурьбой, всей толпой на речки смотреть, уговор разуметь. Речки-то, речки-то не узнать, не признать: стали полные, полноводные, вверх поднялись, вширь разлились. Того и гляди, мосты подымут-снесут, за собой упрут. Народ тобольский из домов выбежал, дивится на половодье речное, что бывает лишь весною. Кинулись к устью, а там – плотина саженей на пять, верха не видать, воду подперла, стоит твердо. А посередке той плотины – двери-створочки из леса доброго-крепкого срублены-сотворены, наглухо затворены. И сам Клим-бомбардир их встречает, рукою показывает:

– Милости прошу, купцы-братушки, давайте посылайте ваши струги-барочки на мой шлюз-плотину, всех пропущу, товары по амбарам развезу.

– А как же воду держать, обратно вверх поднимать, коль под струг-барку воротца откроешь, воду спустишь? – Семен Тренин его спрашивает, бровь топорщит, в задумку не верит.

– Как обратно шлюз закроем, чуть пождем, когда будет подъем, вода под плотнику сама подойдет-подымется, тут и новая струг-барка двинется.

– Да, – говорят купцы, торговой сотни молодцы, – всякое мы видали, о многом слыхали, а такого шлюза-подшлюза видеть не приходилось. Ай да Клим, царев бомбардир, удружил-удивил, всем угодил.

С тех пор стали струги-барочки по всем малым тобольским речкам плавать, товары ко всем складам-амбарам доставлять, купцов радовать. А Клим-бомбардир до самой смерти при том шлюзе службу нес-держал, с каждой барочки по пятачку медному брал на житье-бытье свое малое. Так и стали с тех пор устье речки Курдюмки Подшлюзами звать-называть, бомбардира-выдумщика добром вспоминать.

Архиерейская роща

Чудо жить тому, кому послал Бог суму. Убогий человек, где уморился, там и примостился, утром встал, перекрестился, и то же житье, опять за вытье. У нищего-убогого две полы, да и те голы, скотины – таракан да жуколица, посуды – крест да пуговица, одежи – мешок да рядно. А кто гол да наг, и перед Богом прав. Значит, так от Бога указано-велено, чтоб и нищий среди нас жил-водился, за богатых молился.

В старые времена, бывало, в Тобольске нищего люда довольно живало. По домам ходили, кусок хлеба просили. А боле всего тех убогих в архиерейском дворе привечали, задарма угощали. Их подле храмов собиралось столько, что никто и не знал сколько. Возле крылечка архиерейского стоят-ждут, когда им медный грошик подадут. На праздник большой-престольный на деревьях от птиц черно, а на земле – от убогих серо. Выйдет владыка на крылечко, нищий люд благословит, добрым словом одарит, а на Светлое Воскресение и похристосуется с каждым, не побрезгует духом смрадным.

Назначили-прислали как-то на Тобольскую епархию владыку Владимира, человека милостивого, в молитве усердного, в жизни примерного. Он каждого калеку-нищего по имени помнил-знал, издали примечал, грехи прощал. Служка особый за ним поднос-блюдо с монетой мелкой носил, владыка собственноручно денежки убогим дарил.

Стал как-то владыка Владимир интересоваться-узнавать, где те нищие-убогие в холод-стужу ночуют-обитают, а служки ему на то отвечают:

– Знамо дело где… Кто под забором, кто под мостом, а иные – под плакучим кустом.

– А почему в богадельни не идут, там не живут?

– Так их всего на город две и те полнехоньки, под завязку забиты и для иных закрыты.

Опечалился владыка от известия такого безрадостного, стал думать-гадать, как людям убогим помогать.

А за городом на то время рощица березовая была, к дому архиерейскому приписанная. Местечко славное, грибное, всеми любимое. И сам владыка любил туда наезжать-наведываться, от дел каждодневных отдохнуть, по лесу погулять, грибочки белые пособирать. Долго он думал и решил в местах тех, близ города, церковку заложить, а рядышком приют для сирых-убогих выстроить.

Сказано – сделано. Разобрали стены старые кремлевские, кирпич от них в рощицу завезли-сложили, канавы-траншеи вырыли, ждут, когда владыка самолично приедет строительство освятить, первый камень заложить. А тот занемог, как на грех, из покоев своих который день не выходит, службу в домашней часовне отводит. Все-то нищие городские, как о болезни владыки узнали, как один на двор к нему прибежали, на коленки стали, Бога молят-просят, чтоб преосвященному здоровье даровал, боль унял.

И полегчало владыке на короткий срок, велел заложить возок, поехал в рощу за город, отслужил молебен честь по чести, а как стал первый камень класть-опускать, то панагия с него на землю и упала, в ров легла, цепью золотой поблескивая. Он и говорит со вздохом, тихонько служкам своим преданным:

– Знать, Господь место указал-определил, где мне скоро лежать, вечным сном почивать…

Так оно и вышло-случилось. Не прожил владыка Владимир и месяца, как лихоманка его скрутила, жизни лишила. И похоронили-положили его в той рощице при алтаре им заложенной церковки. Нищие-убогие на похороны все, как есть, до одного собрались-съехались, горько рыдали, заступника своего в последний путь провожали. В теплую пору летнюю на могилке у владыки свечи теплились-горели, рядом нищие-калеки сидели, добрым словом его поминали, перед Богом прославляли.

А рощицу ту березовую, где владыку схоронили, Архиерейской народ прозвал и долго еще там грибки брал-собирал. Так и живет мир крещеный: ноги босы, мешок холщовый, под одним окном выпросит, под другим съест, хозяина добром помянет, дальше Господа славить пойдет.

Рентерея Тобольская

Не то мудрено, что переговорено, а что недоговорено. Что было, видели деды, что будет, увидят внуки, не помрут со скуки. Так всегда на Руси было-велось, нам передалось: дед лес заготовляет, с реки во двор таскает, сын рубит-строит, дом возводит, а внук в нем живет, хозяйством правит, строение подновляет. Где бы русский мужик ни бывал, а про топор не забывал – во всех делах он ему помощник, инструмент главный, всегда исправный. И в Сибирь как пришли, взялись за топоры: избы из леса доброго срубили, печи сложили, живут да на черта плюют-посмеиваются, жизни своей радуются. Да только черт не спит, не дремлет, рядом бегает, меж людьми шмыгает, ищет, чем бы им покруче насолить, тихой жизни лишить.

И вот как-то в худой год, кроме прочих хлопот, пришла горе-печаль на стольный город Тобольск, начался пожар с избушки малой, перекинулся на соседнюю, а там пошло пластать-мести, едва успевали образа из дома вынести. Был-стоял город, осталось черное пожарище, смрадное пепелище, не уцелело ни единого домика. Только недолго мужики-сибиряки грустили, свои топоры навострили, лесу навалили, да и дома сызнова выстроили. Вновь город стоит, глаз радует, душу веселит, базарами шумит, гостей встречает – всех привечает.

Только разве долго без горя-беды проживешь? И шагу не ступишь да о черте вспомнишь, а там сызнова напасть, от нечистого пакость: пошли пожары один за другим, как сор за веником: горят дома, горят храмы, государевы амбары. Супротив ветра не надуешься, тулупом не намашешься. Всех беда уравняла, печали нагнала. Стали за рекой землянки копать, скарб свой туда стаскивать. А куда деваться? Коль пришла беда, отворяй ворота, начинай с конца, не прячь лица.

Долго ли, коротко ли тоболяки в таком страхе жили, совсем о радости позабыли. Да вот случилось приехать в город новому губернатору – Матвею Петровичу князю Гагарину – наипервейшему другу самого царя Петра, куму бравого Александра Меншикова. Он по улочкам тобольским прошелся, на дома-лачужки поглядел, чуть поморщился, да и кликнул инженера-грамотея иноземного, шведского.

– Хочу построить новый дворец для своего житья-бытья, в Сибири пребывания, чтоб был он велик да светел, отовсюду приметен, на высокой горе, при моем дворе. Составь план-чертеж да завтра мне принесешь.

Швед-иноземец к себе обратно побежал, до утра чертеж писал-рисовал, утром несет князю напоказ под светлый глаз. Глядел князь на чертеж тот, глядел, ничего не уразумел: то криво, это косо, где дверь, где окно – у шведа все одно. Бросил тот план-чертеж, в клочки порвал, инженера шведского взашей прогнал.

– Сыскать мне умельца-мастера, – помощникам своим объявил-приказал, – чтоб дворец по моему хотению-разумению построил-выстроил, всем на загляденье, для души веселье. Коль сыщется молодец такой, будет мне верным слугой, денег отсыплю без счета для его расчета.

Жил на ту пору в Тобольске сын боярский Семен Ремезов, дивный умелец, изограф знатный, на всю Сибирь делами известный, собой человек честный. Объявили ему губернаторскую волю, приводят к князю Гагарину для беседы-разговору по строительству уговору. Выслушал боярский сын Семен Ремезов, чего губернатор-князь желает-хочет, о чем хлопочет, да и отвечает степенно, без робости, словно с ровней говорит, хоть перед ним сам князь стоит:

– Давно я о том думал-гадал, себя проверял, чертежи чертил-прикидывал, где поставить палаты каменные, огню неподвластные. И вот чего выходит-получается, как мне соображается…

Достает тут Семен Ремезов план-чертеж, куда он все строения каменные нанес, – не город, а сказка на князя глядит-смотрит, узорьем стен поигрывает, бойничками подмигивает. И не верится, что простой самоучка чертеж чертил, верно все изобразил.

– Занятно, мудрено, хитро начерчено. – Князь пальцем по чертежу водит, лоб морщит, сам себе поддакивает: – Так, так… Знатный город-кремль выходит-получается, – глядит, улыбается. – А это что? – Князь палец задержал, меж двух гор указал.

– То у меня перо случайно из рук выпало-упало, на чертеже кляксу сделало, а я гляжу, красиво выходит-получается, коль две горы палатой каменной соединяются.

– А ведь точно, – князь ему, – быть по-твоему. Будем в той каменной палате ясачный сбор крепко хранить-беречь, чтоб пожар не смог его достать, сжечь. И название ей есть – рентерея – от огня затея.

– А внизу ее ворота сотворим, поверху часовенку выстроим, – Семен Ремезов добавляет, на князя поглядывает.

Вот так по указу-приказу князя Гагарина, по чертежу Семена Ремезова начали каменный город-кремль строить-возводить, чтоб огня пищи лишить, людей не зорить, без опаски жить. А меж двумя горами-холмами каменные палаты соорудили-возвели, рентереей, хитрой затеей, нарекли, назвали, на удивленье-загляденье всем выстроили. Сколь по свету не езди, не ищи, а второй такой не найти. Красиво, ладно ее Семен Ульянович придумал-выдумал, в нужном месте поставил, о себе память оставил. Только вот жалко: часовенку наверху не выстроили, дело начатое не доделали. Да чего уж теперь говорить, старые дела ворошить. Губернатора-то, Матвея Петровича, вскоре из Тобольска в железах увезли да в столице жизни лишили, несмотря на заслуги прошлые. Не успел он с Семеном Ремезовым за чертеж-работу его, как было обещано, счесться-рассчитаться, деньги по уговору выдать-выплатить. Долго Ремезов царю писал, обещанной платы ждал, да, видно, так и не дождался, а от болезней разных преставился. Только кремль-город так и стоит, всем душу веселит, да и нам радоваться велит.

Старый Кремль (детская сказка)

Жил-был Кремль. Стоял он на высокой горе при широкой реке, много лет стоял, оборону держал, врагов пужал. Но пришел срок, и он состарился, дряхлым сделался, совсем немощным. Нет у него ни друзей, ни сродственников, не с кем слово сказать, поделиться-попечалиться, кто б его пожалел, добрым словом обогрел.

И вот решил он по миру пойти-странствовать, поискать своих родичей. Вместе завсегда легче и беду любую пережить-выдюжить. Да только где их найдешь-сыщешь, своих родичей? Думал Кремль, думал, да ничего не придумал, только еще больше загрустил-заскучал.

А тут бегут-спешат мимо две девочки-невелички, мышиные косички. Одну зовут Таня, другую – Аня. Вот Кремль их и спрашивает:

– Скажите мне, девочки, малые припевочки, где моя родня на свете живет, кто меня в гости к себе ждет?

Таня с Аней было растерялись, его слов испугались, за руки взялись, друг к дружке прижались и отвечают:

– А ты, дедушка Кремль, о какой родне спрашиваешь, знать желаешь?

– Как о какой? О самой прямой. Не один же я на свете живу, век мыкаю. Должен еще кто-то быть в родне со мной, на меня похожий, обличьем схожий.

Переглянулись Таня с Аней, плечиками пожали, косичками помахали:

– Извини, дедушка Кремль, нам то неведомо. Спросим в школе учительницу, а потом придем, тебе обо всем расскажем. Ты уж нас подожди, никуда не уходи.

– Ладно, – старый Кремль отвечает, тяжело вздыхает, – подожду, коль придете, мою родню найдете.

Побежали девочки в школу, спрашивают учительницу:

– Скажите, Марья Ивановна, а есть у нашего Кремля родственники?

Учительница сразу не поняла, о чем девочки спрашивают, а потом и говорит:

– А как же! Есть у нашего Кремля родственники и в Москве, и в Новгороде, и во Пскове… Да всех городов не упомнишь, где кремль есть.

– Вон как далеко, в Москве, – Таня говорит.

– Как же он туда доберется? – Аня спрашивает.

– А давайте, – Марья Ивановна предлагает, – завтра всем классом к нашему Кремлю в гости пойдем, там все приберем, деревья посадим, травку выполем. Может, не так грустно Кремлю одному будет стоять-горевать.

Так и сделали-поступили. Пришли всем классом, принесли с собой саженцы, возле башен кремлевских елочки посадили, их водой полили, граблями старую траву убрали-выскребли, скамеечки во дворе новой краской выкрасили.

Глянь, а Кремль похорошел, заулыбался, стоит довольнехонек-радехонек, что ребята за ним присматривают, привечают, грязь-мусор убирают.

Когда деревья подросли-вытянулись, мальчики скворечники сделали-выстругали, на ветки развесили. Прилетели птицы из теплых краев, поселились в ребячьих скворечниках, песни ноют, щебечут, солнцу весеннему радуются. Вот тогда Кремль птах перелетных и спрашивает:

– Кто из вас в тех городах бывал, на меня похожий Кремль видал?

Защебетали-затараторили птички-невелички, стали дедушке Кремлю обо всем рассказывать-пересказывать, где они бывали, что видали. Тот слушает, колоколами своими чуть позванивает. Все лето жили в скворечнях птички-невелички, старый Кремль рассказами тешили. А осень пришла, собрались они на юг, в теплые края, вот тогда и говорит им Кремль старый слово прощальное:

– Летите-спешите, от морозов лютых убегайте, птенцов спасайте. А будете через города пролетать, где мои родичи живут, службу несут, от меня им поклон передайте, из Тобольска весточку подайте.

Попрощались пичуги с Кремлем, последний раз ему песенку пропели-прочирикали, полетели в теплые края от зимы студеной спасаться-хорониться. А на следующую весну обратно вернулись, старому Кремлю поклоны принесли от дальних и ближних родственников. Веселей Кремлю стало, что он свою родню сыскал-выискал, стал он дальше свою службу нести и нас привечать-радовать.

Сибирские сказы про разные проказы

Колокольные кони

Коль через всю Сибирь-матушку пешком пойдешь, и через год не дойдешь. А запряжешь тройку лихую, по всем статьям удалую, – и пошли скакать, версты считать, домчат, куда хошь, коль лоб не разобьешь.

Только мало кто нынче знает-вспоминает, что в ранешние времена по всему Сибирскому тракту лошадей породы особой держали, по перегонам гнали, ни за что не продавали, какие б деньги ни давали. Та порода сибирская долго подбиралась-ладилась, к дорогам нашим приспосабливалась. Про то дедам известно и нам интересно.

…А началось все в двенадцатом году, когда по шапке дали французу. Тогда со всей Сибири солдатушек собрали, на войну услали, остались по городам службу нести калеки отставные, старики больные.

Губернатор о ту пору в Тобольске никчемный был, знать, где-то начальству не угодил, в Сибирь к нам и отправили, на должность поставили. Был он то ли из немцев, а может, из иных иноземцев, одно слово – ни Богу свечка, ни черту кочерга, и вся недолга.

Выдалась в тот год зима стылая-студеная, донельзя ядреная. Ворона с одного дома на другой пока перелетает, окоченеет и камнем на землю падает. Да и люди лишний раз носа на улицу не высунут, все к печкам льнут, домашнюю работу ведут.

Вот как-то ночью губернатор-немец на пуховой перине спит, во сне храпит, пузыри пускает, о теплых краях мечтает. Вдруг окна в доме зазвенели, чашки-тарелки полетели, он с постели скок, глаза в потолок, слышит, никак в городе стреляют, народ пужают. Губернатор с испуга заорал, денщика позвал:

– А ну, живо к воротам городским сбегай-сгоняй, в чем там дело, разузнай. Неужто неприятель в Сибирь пробрался-прокрался, штурмом город берет, на стены прет.

Денщик и сам ни жив ни мертв, шапку хвать и к воротам бежать. Пока губернатор умывался-одевался, тот уже живой ногой обратно примчался, докладывает по ранжиру начальнику-командиру:

– Так и так, ваше высокородь, прорвался неприятель у городских ворот!

– Да кто такие? Уж не французы ли?!

– Не могу знать, чего отвечать. Может, француз, а может, татарин или калмык на лошади сидит…

– А много ли верховых?

– Да всего четыре или пять. Не мог сосчитать.

– Вот дубина. – Губернатор на него, выскочил на крыльцо.

А по площади перед дворцом кони скачут, копытами бьют, того и гляди, ворота сшибут, в щепы разнесут. Тут отставной солдат-караульщик к нему подбегает, на коней указывает.

– Ваше высокородь, глянь, чего степняки учудили-наделали… Ночью на нас напали, стену городскую разломали, в город конные кинулись, по улицам скакать ринулись. Мы по ним из пушки для острастки пальнули, а они все одно удули…

– Кто смел-посмел по городу без моей команды скакать, честной народ с постели поднимать?

– Губернатор с крылечка закричал-заблажил, крепким словом степняков обложил.

– Ой, батька атаман, прости-извини, ошибка вышла, – косоглазый табунщик к нему на сером коньке подскакивает, шапку снимает, перед ним голову низко склоняет, – не хотели беды, да так вышло-случилось, не по нашей воле получилось. Наш хан Аблай послал царю русскому подарок дорогой, не постоял за ценой, – табун коней степных, скакунов вороных. Сабли не боятся, ружейного выстрела не пугаются, а начни из пушки палить-стрелять, под нее на выстрел кидаются. Таких коней ни у одного государя на земле нет, и прости за совет: шли их скорей на войну, не поздоровится врагу.

«Вот так хан удружил, экий подарок царю-государю отвалил», – немец-губернатор подумал, погонщиков отблагодарил, чем мог отдарил. Сыскал людей знающих, в конях понимающих, отрядил гнать табун в армию, сдать командованию. Там, в армии, коньков степных сибирским казакам вручили, француза воевать поручили, а как Париж взяли, Наполеонишку повоевали, то и возвернулись казачки обратно на степных конях, что были с ними в боях. А тут, в Сибири, коньков ямщикам поручили гоньбу держать, коньков боевых пользовать. Вот тут-то ямщики и подивились, чему коньки те на войне обучились.

Едет, бывалочи, ямщик на тройке тех коньков степных, до половины пути одолеет, легонечко трусит, неспешно правит. Как вдруг от ближнего села колокол ударит-зазвонит, к обедне мирян пригласит. И что тут с коньками сотворится-сделается, словом не опишешь, коль сам не увидишь: удила закусили, головы назад откинули, понеслись-полетели вскачь, нет сил их сдержать. Поспешают, словно добрый монах на исповедь, пока до самой колокольни не доскачут, а уж там сморятся, остановятся.

Ямщики дано думали-гадали, что с коньками делается, а однажды Сибирским трактом офицер проезжал и коней тех боевых признал. Обнял их, расплакался да ямщику и говорит-объясняет, слезы платком утирает:

– Они же к выстрелам-пальбе специально приучены. На неприятеля сами бежали-неслись, нигде не прятались. Про них сам Кутузов знал, за храбрость их уважал, в дело жаркое первыми отправлял. Вот и на колокольный звон, где бы ни был он, со всей мочи бегут, сколько могут, со стрельбой пушечной его путают.

Дал тот офицер ямщику сто рублей, велел кормить-холить, в работу коньков боевых не неволить. Мол, свое отслужили-отвоевали, врага с родной земли прогнали. Вот с тех коней и пошла порода сибирская, богатырская.

Хомут

Идет Яшка Федоркин по базару, с одной ноги на другую переступает, красным девкам моргает-помигивает, кудрями рыжими потряхивает-поигрывает. Легкий ветерок налетает, синюю рубаху на нем раздувает, а сапоги – не лапотки, не чирки, Яшку сами ведут, пыль базарную метут.

На шею себе Яшка хомут надел-приладил для пущего смеха, для людей потеха. По бокам хомута бубенцы-звонцы навешаны-прицеплены, на ярком солнышке огнем горят-сверкают, встречным людям лучики посыпают-слепят, на каждый шаг звенят, всех веселят.

Яшка Федоркин – мужичошка никчемный-непутевый, зато нравом веселый. Час назад на базар пришел весь пустой, карман с дырой. Сел с солдатом в карты играть, а как начал сдавать, то пять тузов себе сдал, мелочовку солдату вырешил. Была денежка ваша, да стала наша, лучше начать с выигрыша, чтоб не бояться проигрыша. И обчистил-обобрал Яшка служивого по первое число, чтоб знал наше ремесло. Солдат не стерпел, отыграться решил, сапоги скинул, на кон поставил, взял карту одну, потянул другую и в клочья порвал-искромсал, сызнова проиграл. Побрел хмурый, босой, слава Богу, что не зимой.

А Яшке сапоги не больно и нужны, когда размер не тот, да и подметка отстает. Пошел с выигранными сапогами по базарным рядам:

– Кто возьмет?! Задешево отдам!

А тут один старик хомут продает, да никто его не берет. Увидел сапоги, впрямь как с его ноги:

– Айда, малый, махнемся-сменяемся: ты мне сапога отдаешь, а хомут мой себе берешь.

– На кой мне твой хомут, когда моих коней волки стерегут, кости-косточки под кустами белеют, подковы в речке ржавеют.

– Так не век же тебе без коня жить, пора другого заводить. Был бы хомут, а кони сами прибегут.

Подумал Яшка, покочевряжился для виду-важности, да и махнул со стариком сапоги на хомут, разошлись оба довольные, люди вольные, что один другого облапошил-объегорил, ловко обспорил.

Хлопнул Яшка по хомуту ладошками – ничего хомут, почти новый, незапаренный, клешни не поломаны, супонь крепкая. К такому хомуту да бубенцы, не было б ему цены! Глядь, а девка одна как раз, словно на Яшкин заказ, бубенцы продает и недорого берет.

– Сколь просишь, девица-краса, серые глаза?

– А сколь дашь, за столь и соглашусь, ничуть не обижусь. Моя цена, твой спрос, за то не дают в нос.

– Отчего так дорого?

– Так весь базар обойдешь, а дешевле не найдешь. С нашими бубенчиками тень-тень-теререньчиками и сам не заметишь, как до Москвы доедешь. Дорога с бубенчиками-бубенцами супротив прежней в два раза короче выходит-кажется, как маслице на хлеб под полозья ложится.

Яшке и хомут тот нужен, как мокрому лужа, а бубенцы и вдвое, да коль дело такое, то начат цену сбивать, себя показывать:

– Хошь, красавица, фокус-покус покажу – сам себя за нос укушу?!

– Да не может такого быть, чтоб зубами кто мог свой нос укусить!

– А спорим на бубенцы?

– Давай! Сам себя за нос кусай!

Изловчился Яшка, скукожился, нос вниз подвернул, за самый кончик зубами и ущипнул. Девка хохочет, рада: «Держи пару бубенцов – твоя награда!» Он ее в щечку чмок, да и дале побег вприпрыжку, в припляс, что пришел его час.

Ходил-бродил, кругами кружил, так и не придумал, чего еще учудить-выдумать, на что свой хомут поменять-выменять, какую еще причуду выкинуть. А навстречу ему кум Григорий идет, свою песню ведет и не то чтобы пьян, но чуть ужаленный, изнутри водочкой ошпаренный.

– Привет, кум-куманек! К кому идешь на огонек?

– Иду ищу того, кому делать нечего. С утра один пью, за воротник лью. Одному ж пить – людей смешить, а вдарим вдвоем – за семерых возьмем.

– Правда твоя, кум Гришка, пьяная отрыжка. Не пристало нам душу жечь от черных дум.

Пора рюмашечку-другую опрокинуть, тоску подвинуть. Вишь, каков хомут, что новое коромысло, надо бы обнову водочкой спрыснуть, в картишки перекинуться-переброситься, авось еще захочется.

– Так ты старый долг не вернул, не изжил, со мной не счелся, а уже о новом мечтаешь-тешишься, сдуру бесишься! Ай да Яшка, синяя рубашка! Суй тебя в печь, засовывай в воду, никакого приплоду.

– Ты, кум, не бери на ум, что другим досталось, думай, чтоб тебе осталось. Все мы живем долгами, едим щи с пирогами. Разочтусь со старым, займу снова – и будь здоровый.

Обнялись, в кабак отправились, друзей встретили и их приветили. Да так загуляли-загудели, что совсем обалдели: был Яшка с барышом, а остался голышом. Только хомут на нем висит-побрякивает, бляшками медными посверкивает.

– Ставь и хомут в заклад, показывай, кто чем богат, пропьем и его, коль боле нет ничего. – Кум Григорий ему говорит-предлагает, да только Яшка головой мотает. Жаль хомут, а вдруг сгодится-выручит, когда где нужда придет, вылезет. Может, не ровен час, и лошаденкой обзаведется, с долгами разочтется.

Вывалились из кабака всей гурьбой, большой толпой на солнце, на улочку, как солдатушки на побудочку. Думают-гадают, по сторонам поглядывают, ищут, как бы веселье продолжить, чего бы еще вытворить, в чем свою дурь-удаль выказать. Смотрят, телега без коня стоит, а в ней пьяный татарин спит, лежит, открытым ртом мух глотает, до самой земли слюни пускает.

– А не свести ли нам дружка вниз с бугорка?! – кум Григорий вопрошает, хитро поглядывает. – Загоним телегу в ил-трясину да посреди речки и оставим. Он как проснется, испужается, начнет шайтана поминать, телегу на берег вызволять, мы ему поможем-удружим, а потом деньгу-денежку на опохмел и вытрясем.

Все и обрадовались затее той, погоняй, не стой. Коль пошло крутом веселье, не вспоминай про похмелье, авось мимо пройдет, нас не найдет.

Прицепили-приделали Яшкин хомут к оглоблям, супонь затянули, Яшку заместо коренника в середину всунули, покатили телегу к горке крутой на Никольский взвоз под самый откос.

Разогнали что есть дури-мочи телегу на полный ход, стеганули Яшку прутом по круглой заднице и стоят на горке, ржут, глядят, как дело сладится, хлопают себя по ляжкам, пальцами тычут на упряжку.

А Яшке не до смеха. Несется с горы бегом, почти кувырком, боится остановиться, под телегу свалиться. Коль она по нему проедет-пройдет, то и костей не соберет. Бубенцы звоном звонят, телега сзади коваными ободьями по камням стучит-громыхает, искры из мостовой высекает, прохожих пугает. Орет Яшка со страху благим матом, дурным голосом, не бежит, а летит чудной иноходью. Только пьяный татарин как спал, так и спит, ничего не ведает, видать, с Аллахом во сне беседует, башкой о доски шишки набивает, пузыри-слюни пуще прежнего пускает.

Не успел Яшка и глазом моргнуть, как с горы-взвоза вместе с телегой сбежал-спустился, нигде не свалился, ни разу не оступился. А там и мост-мосток через малую речку, рукой подать, чуток проскакать.

Да случилось о ту самую пору богатому купцу Плеханову пианино дочке на возу везти, через тот мосток ехать-править, чтоб подарок домой в срок доставить. Не успел купец о чем худом подумать-спечалиться, как Яшка телегой на него наскочил, пианино с воза сбил, в речку свалил. Плеханов-купец как был молодец, в воду бульк кулем, и пианино на нем. А Яшку с телегой в другую сторону отбросило-мотнуло, с моста столкнуло. Плавает он с хомутом на шее, что твой гусь, зови, не отзовусь. Купец с-под пианины выбрался, воздуха глотнул, тину выплюнул, заорал-заголосил, будто его водяной за пятку укусил:

– Засужу! В тюрьме сгною! Скотина! Деревенская дурачина! Спортил инструмент, которому цены нет! За всю твою поганую жизнь таких денег сроду тебе, уроду, не собрать, не скопить, чтоб мне заплатить!

Дружки Яшкины с горки спустились-сбежали, за веревки ухватили, пианино на мосток подняли-вытащили, воду из него вылили, по клавишам брякнули – играет-пиликает, купец довольнехонек, рядом прыгает. Ничегошеньки тому пианину с речной воды не будет, не станется, лишь чище глянется.

Стали телегу с татарином вытаскивать, на крутой бережок выкатывать. И телега цела на все четыре колеса, и хомут на месте, а татарина нет, словно никогда и не было. Звали-кричали, не откликается. Пошарили по дну палкой и вмиг нащупали-выловили, как судака под жабры, на сухое местечко вытащили. Он как спал, так и спит, глаза к небу уставя, рот раскрыв, только не дышит уже. Знать, водка была хороша, коль скорехонько отошла душа.

Татарина родня схоронила, на своем кладбище в землю зарыла-положила, а Яшку в управу полицейскую забрали, долго держали, судить хотели за убийство-смерть. Да тут как раз солдат на войну набирали, его в полк гренадерский отдали. Засунул он этак голову по дури-глупости в солдатский хомут и весь тут. Через полгода письмо пришло из полка – мол, убило Яшку Федоркина, и вся недолга. В первом бою пуля шальная в лоб попала, и Яшки не стало. Схоронили его в чистом поле на чужой стороне-сторонушке, где не поют наши соловушки. Где могилка та, никто не ведает, из родни, из друзей не попроведует. Вот так, наденешь на шею чужой хомут, а черти башку вмиг оторвут, на тот свет сволокут-утащат, поминай их чаще.

Репа

Народ у нас в Сибири упрямый, чудной, из себя спорной. Ты к нему концом, а он кольцом: ты кольцом, а он концом. С таким спорить, что по лесу с бороной ездить. Вот и вышел как-то среди тоболяков-спорщиков случай один забавный, людям памятный.

Завел купец Ершов лавку чудную, ненашенскую, с прозванием заковыристым – «Колониальные товары» и иные тары-бары. Дом сам красного кирпича, а витрины, почем зря, чуть не в пять аршин, из стекла чистого, на солнышке лучатся, издалека поблескивают-играют, честной народ зазывают. А внутри развесил купец фрукту редкую-диковинную, тобольским народом не пробованную. Кто мимо идет, рот до ушей дерет, языком цокает, губами шлепает, а товар не покупает, коль ту фрукту-овощ не знает. Купцу хоть ты тресни на ровном месте! В такой убыток вошел, что с салом хохол, – деньгу вложил, а прибыток не выручил.

Думал-гадал, как ему быть, чем горю пособить, да и выписал неизвестно откуда этакое чудо: парня черного-чернющего, собой страшнющего, рода африканского, арапа басурманского. Волос у него на голове кудряв, а мордой, что чугунок печной, черняв. Прозвали арапа того Ванюша, а чтоб не бил баклуши, посадили его меж витрины заместо картины и, чтоб людей завлекать, разрешили фрукту заморскую без счету лопать. В тот же день и народ попер-повалил, едва витрины стеклянные не побил. Стоят, глаза таращат, глядят, как арапчонок ест-жует, овощ-фрукту в рот сует. Пришлось городового звать-приглашать, чтоб в свисток дул-посвистывал, народец дурной отпугивал, а то еще витрины побьют, товар порастащат. Вот тут и пошла торговля-торг купцу на радость, соседям на зависть! В неделю раскупили-расхватали, чего в подвалах год держали. Ершов на радости арапчонку купил шляпку-шапчонку да халат новый подарил, за стол рядом с собой посадил. И дальше бы тот Ваня-африканыч в Тобольске жил, у купца меж витрин сиживал, да случай вышел иной другой стороной.

Как-то под вечер-вечерок, когда день пошел на убыток, заявляются в лавку ершовскую два соседа-купца – дюжих молодца такого же звания-сословия: Прокопий Володимиров да Ефим Шевырин, а за ними вслед другой сосед – исправник Накоряков, ноги на раскоряку. И все трое под хмельком навеселе, в бравом настроении. Ввалились без приглашения-спросу, арапчонка щелк по носу и айда с порога шуметь-орать, купца Ершова увещевать:

– И как тебе, соседушка-мироедушка, не совестно народ дурить, всем мозги крутить?! Поймал в степи калмыка, а может, тунгуса приблудного задарма взял, ваксой сапожной ему морду вымазал да заместо арапа африканского выставил. Надул всем в уши свои баклуши! Доишь шибко, да молоко жидко!

– Давай сюда энтого чертеняку, – Володимиров шумит, кулаком об стол стучит, – мы его быстрехонько в баню сведем, ваксу ототрем, людям глаза разуем!

А хитрюга Ершов на все готов. Недаром, не зазря каменную лавку под собой держал, место бойкое-базарное никому не уступал. Черный глаз прищурил-сузил, да и говорит-ответствует:

– Коль желаете спор, то слушайте мой уговор. Согласный я африканца своего, которого вы за калмыка-тунгуса приняли, в баньку отпустить, поскрести, попарить, на полке пожарить. Коль отмоете мужика добела, до самой самости, то с меня берите, чего хотите. Обещаюсь семь ден, цельную неделю, вас троих кормить-поить, в расход входить, пред всем миром виниться-каяться, чего не случается. Но коль промашка у вас выйдет-случится, то придется вам, любезным купцам, заместо африканыча в витринах на людей пялиться-скалиться, народ зазывать, «милости просим» кричать. Ровнехонько семь ден у меня в услужении пробудете на жалованье-довольствии, кои своему африканычу плачу-выдаю разными фруктами, редкими продуктами.

– Годится! – те орут спьяну, не замечая изъяну, на своем стоят, уступать не хотят. – Уж мы того калмычонка-чертенка ототрем-отмоем, спор выспорим, тебя, соседушка, в полный разор выставим, из подвалов товар вынесем! Попадешь, как куренок в щи, а с нас за то не взыщи.

Вдарили по рукам при поручителях-свидетелях, кликнули африканца Ваню, да и поперли того в баню. Пока шли-мешкали, по дороге за ними следом еще с десяток человек увязалось-примазалось на спектаклю даровую поглядеть-поглазеть, что станется, узреть. Ввалились толпой всей в баню городскую, одежды поскидывали, банщика кликнули, велели ему принесть мочалку самую твердую, грубую, которой кирпичи-камни скребут-драят, налет-плесень счищают, да поддать парка до верхнего полка. Затащили африканыча в парную, взяли мочалку заскорузлую и айда парить-потчевать, кипятком окатывать, бока, спину скрести, чтоб кожу белую на свет вывести. А тот, видать, в русской баньке сроду не бывал, пару нашего отродясь не знавал, испужался, брыкаться принялся, визжит-орет, рыдает, богов своих на помощь призывает, бельмами лупает, зубищами клацает.

Только мужики уже в раж вошли, не остановить, не унять, арапчонка у них не отнять. Показалось, будто бы малость-чуточку побелел африканыч, мочалкой-вехоткой еще пуще наяривают-скребут, того и гляди, с живого кожу сдерут.

– Тащи кирпич красный каленый, самый ядреный! – Володимиров орет, роздыху не дает.

– Мы счас его, как самовар медный, отчистим-отблистим, весь деготь сымем-смоем, истинный цвет откроем!

Как до кирпича дело дошло, начал африканыч драться-кусаться, царапкаться-брыкаться, чистильщикам своим губы в кровь поразбивал, бороды повыщипал, а Накорякова чуть носа не лишил. Тот не утерпел, да и трахнул африканыча по курчавой башке каленым кирпичом, чтоб знал, что почем. Да тут Ершов в парилку влетел-вскочил, арапчонка с полка стащил – полуживого, ошпаренного, вдрызг измочаленного, не дал до конца кожу содрать, свою правоту купцам доказать.

– Ну, – говорит, – съели-скушали?! Хоть пятнышко белое на шкуре у него выскоблили?! Эх вы, дурни-ироды, сами себя довели до беды!

– Глянь-ка, погляди, а ладошки у него совсем розовые, – Володимиров говорит, пальцем тычет, на ладошки показывает.

– Курячьи мозги, дурьи головы! Да они у него отродясь розовехоньки, увидали б, коль были трезвехоньки. А теперь, коль проспорили, сами себя объегорили, утречком спозаранку милости просим к нам в лавочку. В витринах моих покрасуйтесь, меж собой помилуйтесь, потешите народ честной своей новизной.

Утром Володимиров с Шевыриным на колясочке рессорной, рысаком запряженной, явились, перед Ершовым-купцом повинились, запросили мировую, согласны на отступную. Привезли в подарок Ершову для замирения, для полного согласия золотые часы-луковку, что весят на пуговку, немецкой работы-выделки, красоты невиданной. Простил их Ершов, часы принял и завсегда их при себе держал, всем показывал. А в народе прознали, как купцы африканца скребли-парили, долго в них пальцами тыкали-показывали.

– Плохо, видать, скребли, худо парили! – смеялись люди, зубы скалили.

А африканыча тогда, после дела банного, чуть живого принесли-приволокли, ледяной водой окатывали, квасом хлебным отпаивали, едва выходили. И надо же такому выйти-случиться на ту пору, что заморские фрукты-овощи в лавке ершовской все вышли-кончились. Решили малого русской овощью кормить-потчевать: морковкой, свеколкой, редькой, репою. Вот он с голодухи и приналег-накинулся на сырую репу заместо хлебу. Сидит в витрине и с утра до вечера ее лопает-уминает, глазищами черными сверкает. Да не пошла впрок ему овощ русская, – газы в животе собрались-скопились, волчком внутри закрутились, а как их вон выпустить-вывести, никто и не знает, не понимает, кто чего предлагает. Пока за доктором бегали-звали, газы те африканыча и доконали. Богу душу отдал, лишь месяц в витрине всего простоял. Была репка сладка, да кишка тонка. Кого Бог накажет, тот сам помрет: а иного, любя, приберет.

Закопали-схоронили африканыча на краю погоста-кладбища, возле самого бережка, где шумит река, в сторонке от христиан, коль по вере был басурман. А вместо креста кол березовый вкопали, чтоб могилку узнавали.

Не прошло и дня, как шутник объявиться-сыскался, над могилкой той надругался: насадил на кол репу с ботвой, издали глянешь – голова головой. Ну, уберут-снимут ту репу, выбросят в реку, а он сызнова, ночью, что ли, придет, репу новую на кол воткнет. Мужики наши не будь просты, засели у бережка в кусты, скараулили того шутника, споймали, все ему обсказали да самому репу и отличили-начистили до малой сукровицы, шути дальше на здоровьице. У нас смех с весельем завсегда водится, сроду не переводится. Да одному от него смешно, а другому почему-то тошно.

Тюремная цыганочка

Много про Тобольскую тюрьму-централ всяких россказней-страхов сказывают: и про убийства, и про побеги да подкопы, и иные случаи рассказывают. Русский народ без поверий не живет. А тюрьма наша тем и знаменита, что для любого открыта. Хоть воля велика, да тюрьма крепка, каков грех такова и расправа, сиди по праву, а как срок придет, стражник дверь отопрет. Только не всякому в казенном доме на гнилой соломе жить-поживать, чужие щи хлебать хочется-можется, как бы выйти вон, все тревожится. Неволя и в поле тягостна, а в тюрьме вдвое пакостна. Находились смельчаки, кому так жить не с руки, из-под запора бежали, и стены высокие их не держали.

Вот и про танцора тюремного до сих пор в народе слух живет-держится, послушайте и вы, может, и вам поверится.

…Уж как судьбой велено-задумано, то по жизни и выполнено: иному пир пировать, а другому на нарах на каторге до седых волос штаны протирать. А коль в России живешь, то и суму найдешь, через тюрьму непременно пройдешь, сколь не зарекайся, не отказывайся. Богу виднее, где человеку жить спорнее…

Сидел как-то в тобольском централе вор-бродяга Лященко Иван, то ли за кражу иль за иной обман. У кого душа в грехах, тому и быть в батогах, сиди да кайся, поумнеть старайся. Не впервой на тюремные харчи-баланду он угодил, да, знать, шишек мало еще набил. Был он собой красив, хоть нравом спесив, обличьем приметен, средь прочих дерзостью заметен. Такого и в ступе пестом не утолчешь, с кривой дорожки кнутом не собьешь. Кому б другому прописали обнову по первому слову, а тому многое прощалось, вина забывалась за умение в танце-пляске себя показать, начальство тюремное на праздник порадовать. Уж лучше его плясуна сроду никто не знавал, не видывал, какие он коленца выделывал, выкидывал.

Велся в той тюрьме давний уговор, чтоб в праздный день выводить арестантиков на общий двор: на Маслену неделю иль там на Покров всякий понежиться на солнышке готов. Вот как службу церковную отведут, всех на двор тюремный и выведут, на солнышко полюбоваться-погретьея, чистым воздухом подышать, пташек-пичуг послушать, как свистят-поют, заливаются, вольной жизни на свободе радуются. Рассядутся арестантики-каторжники спинами к холоду, лицом к теплу, размякнут-разнежатся, на солнышке греются, а старшой мигнет Прошке рыжему, парню бесстыжему, чтоб гармонь свою тащил, народ тюремный потешил, попиликал чего жалостливое, для слуха сладостное. Тот и рад стараться прыть-удаль выказать, свое умение выставить. И чихнуть не успеешь, как уже цепями гремит, обратно с заветной гармонью летит. Сядет на чурочку посередь двора, коль его пора, развернет-растянет меха, пробежится по кнопочкам-пуговичкам и-и-и… пошел играть, душу вон вынимать, выворачивать, переливы-переплясы заворачивать. Одну-другую песенку наиграет, выдаст, а мужики уже кричат-просят: «Давай цыганочку! Черноглазую дамочку! Пришел наш час, айда в припляс!»

Прошка для начала языком прищелкнет, надзирателям подмигнет, папиросочку недокуренную в зубы возьмет, по сторонам лихо-озорно глянет, присвистнет, меха продует-прочистит, только первые звуки, переливы выдаст, как Иван Лященко с места встает, в ладошки хлопает, ногами в обутке рваной круги-кренделя выписывает, на круг выходит, глазом бешеным поводит. Плечико правое вперед глядит, грудь колесом торчит, глазища черные сверк-посверк, не страшна и смерть; губы до крови закушены, кудри черные распушены, руки вразлет, что твой самолет. А ноги, ноги-то, ноженьки!!! Не танцуют, а разговаривают, сами песню поют, наяривают, коленца-кренделя такие выделывают, выкамаривают, что не поймешь где носок, а где каблучок-пяточка, до того хороша та плясочка. Весь день бы глядел на такой задел.

А он еще ухнет-гикнет, по дикому засвищет, пойдет вприсядочку, вприпрыжечку руками, как сокол крыльями, воздух сечет, того и гляди, взлетит-вспорхнет, через стену тюремную перемахнет и на волю уйдет. Только цепи на нем звенят грустно-жалобно, взвякивают, встренькивают, в полет не пускают, к земле грешной жмуг-прижимяют, а он их словно не чувствует, не замечает, лишь плечиками качает, кудрями черными потряхивает да кандалами своими звень-звень побрякивает.

И месяца не прошло, не минуло, как о плясуне тюремном, танцоре застенном весь город прослышал-узнал, а там бумага пришла по начальству в централ от самого губернатора, добряка завзятого. Мол, так и так, железа-кандалы с Ивана Лященко снять, чтоб сподручней было ему плясать, дар-талант, от Бога данный, в землю не зарывать. Да… от добра до худа один шажок через кривой мосток.

Все бы ладно, коль вышло складно, да только так случилось, что дело то дальше под горку само покатилось. Пришла пора, выслуга старому тюремному батюшке Иннокентию выйти в свой срок на пенсию. А заместо него прислал владыка-архиерей для службы для исповедей совсем молодого батюшку, по фамилии Лященко. И вышел случай небывалый, что оказался новый батюшки родным братом арестанту-плясуну Ивану Лященко. Если б власти узнали-проведали, о том родстве раньше разведали, непременно развели б их в разные стороны, как зубья у бороны, чтоб братьев родных в искус не вводить, лишний раз судьбу не испытывать. Да разве от нее, судьбы-то, убежишь-скроешься? Она все одно любого возьмет-достанет, на свой путь направит…

Встретились два брата на службе, а потом и на исповеди. Иван голову наклонил, батюшка его епитрахилью покрыл, слушает, вздыхает, чего тот излагает:

– Благословите, батюшка, снимите грехи тяжкие с души многогрешной, от вин безутешной. Много по свету шлялся-ходил, без счета дел темных творил. Сколько мной худа сотворено, то лишь Господу ведомо. Каюсь во всем содеянном и клянусь жить впредь по-христиански, по-божески.

– Точно ль винишься-каешься, с былым прощаешься?

– Как крест свят, говорю, на былом веревочку завью.

– Какой же твой грех наипервейший, из всех главнейший? – батюшка его спрашивает, крестное знамение творит, на святые иконы поглядывает, о чем худом не думает.

– А тот, что отца с матерью не слушался, в грехах не каялся, добрых слов к сердцу не принимал, из дома сбежал, бродягой стал. Второй мой грех, что забыл брата родного, единоутробного и ни разу в молитвах не помянул, не вспомнил. Прости меня, братец родной, всей душой, прими раскаяние за все злодеяния.

Батюшка на него взглянул, епитрахиль приподнял и обмер: родного брата исповедует, чего делать не следует. Уже и не помнит, когда его видел-встречал, никаких весточек давно не получал,

– Дошли до Бога мои молитвы, значит. Не знал, то ли за здравие, то ли за упокой души тебя, братец Ванюшка, поминать, за что слезы проливать. А теперь, гляди, в тюрьме свиделись…

– Со свиданьицем. – Иван усмехается.

О чем они там толковали-шептались, то нам неведомо. Но только отдал один брат другому свою одежду, чтобы местами поменяться, хоть на короткий срок Ивану на волю выбраться. И пошел один в тюремную камеру, а другой в черной рясе, наклонивши голову, к воротам центральным, крестом на груди поблескивая, глаза к земле опустивши, голову в плечи втянувши.

Как хлопнули позади Ивана створки ворот тюремных да вздохнул он полной грудью воздуха чистого, как вина игристого, да сделал шагов несколько, то и пошла голова у него кругом, позабыл обо всем. Иной бы из города подался, схоронился до поры до времени, а Иван-плясун, тюремный топотун, решил с судьбой в который раз в прятки поиграть-поволандаться, воле-волюшке обрадовался и отправился прямиком в кабак, коль вся жизнь пустяк.

Сел за столом, пан паном, заказал потный штоф водочки, к нему сосьвинской селедочки да капустки с грибами, холодца с пирогами и айда давай, успевай считай, ту водку хлестать, рюмки-чарочки опрокидывать. А кому какое дело, кто рядом пьет-закусывает?! В кабаке, как в бане, все равны-одинаковы, хошь ты барин либо волжский татарин. И священник-батюшка, он тоже человек не хуже всякого, почему вечерком не выпить, не закусить, душу не повеселить?

И окажись в кабаке на тот час унтер усатый из тюремного штата. Может, чего пронюхал, уразумел, да к Ивану за стол, не спросясь, подсел. Разговор повел со всякой дичинкой, что гусь с начинкой, кривые моты мотает, сам за ним наблюдает, поглядывает-зыркает, в усищи фыркает. Только не все в дело годится, что за столом говорится, не во всяком камне искра, не в каждом слове правда видна. Ивану бы понять-сообразить, чем чушь городить, что судьба ему знак подает, перекреститься да опомниться, на крыльцо выбежать-выскочить, да и был таков, без всяких дураков – ищи ветра в поле, казака в чистом дате.

Так нет, сидит, никуда не бежит, а беседу говорит, унтера подначивает, вином-водочкой накачивает, да и в свой черед мимо не пронесет. Как два селезня на бережку, всем на завидку рядышком сидят, разговор творят.

А тут гармонь заиграла, всех с мест подняла. Разговоры, трали-вали под лавки пали, мигом смолкли-утихли, мужики к гармонисту головы патлатые повернули, глаза повыпучили: гармонист кабацкий, тоже не трезвенник, поддает-наяривает, гнилые зубы щерит, сыграет печальное, перейдет на веселое. И добрался-таки до любимой цыганочки. Как услыхал ее Иван Лященко, не удержался и, как был в рясе церковной, в пляс пошел. На середку выпрыгнул, кочетом прошелся, плечиками влево-вправо повел, головой тряхнул, каблуками вдарил, в ладоши хлопнул-ударил и айда выписывать-вытанцовывать, народ кабацкий дивить-очаровывать. Видать, унтер усатый распознал в нем плясуна-танцора тюремного, да виду не подает, но от него не отходит, не отстает, рядом в пояс идет, серой уточкой плывет. И за ними следом кто потрезвей на круг выскочили-выбежали, вокруг батюшки-плясуна вьются-стелются, слова срамные выкрикивают.

Вышли под утро уже Иван с унтером усатым в обнимочку, словно друзья закадычные, идти не идут, а ноги сами ведут. Дошли-добрели до ближнего сугроба да в него и рухнули, захрапели. Мужики на базар ехали, вытащили их, оттерли-оттаяли, в лазарет направили. Унтеру хоть бы хны, а Иван обе ноги отморозил до полного бесчувствия. Пришлось врачу-доктору отрезать их под самый корешок – до коленочек. А там и обман раскрылся, подмена ихняя. Батюшку сана лишили, в монастырь в работу сослали, а Ивана на волю отпустили, как калеку безногого. Да куда ему идти-мыкаться? Так при тюрьме-централе в услужении и остался. А как цыганочку где заиграют, сидит, плачет, слезы льет, что судьба ему такая выпала-досталась. Недаром в народе говорят-бают, слово с делом мешают: не плачь по правде, обживайся с кривдой. Худо, коль не повинился, а еще хужей, когда от вин своих не отмолился.

Паромная уха

Бывает, кого в дороге повстречаешь да сразу не признаешь, то быть в дому непременно покойнику, а может, и повезет – в избу свадьба придет. На белом свете столько примет, что каждому хватит на сто лет. А как на самом деле будет, о том лишь Господь судит.

Возвращался раз из-за реки приказчик купца Серюкова, да и припозднился самую малость: заяц коню дорогу перебежал, приказчика напужал, он в сторону и повернул, другой дорогой мотнул. Хоть и гнал, поспешал, а к парому припоздал.

Стемнелось уже. Паром на другой стороне на волне покачивается, к берегу боком поворачивается. А сами паромщики на берегу сидят, уху хлебают-едят. Видать, вкусна ушица-уха из ерша да чебака. Дух от ушицы такой идет, что через реку до приказчиковых ноздрей достает. Неохота ему с пустым пузом до утра сидеть-ждать, начал он паромщиков к себе звать:

– Плывите сюда, не остынет уха. Да побыстрей давайте, ко мне подгребайте!

Те крик его услыхали, да лень в темнотище от сытой ушицы плыть-править, стали его через реку спрашивать:

– А сколь с тебя возьмем, коль переплывем?!

– Рупь! – тот им кричит-отвечает, в кармане мелочь считает.

– Давай два! – они кричат, переправлять за рубль не хотят.

Приказчик тот малость заикался, а когда волновался, тогда совсем ничего не разберешь, слов не поймешь.

– Дал бы и пять, да где их взять! – он им с другого берега снова орет, а самого колотун уж бьет.

Паромщики про пять рублей как услыхали, ложки побросали и айда править-грести, чтоб путника позднего перевезти. Помогают ему телегу закатить, закрепить на носу, чуть не держат на весу.

Как до середины реки доплыли, добрались, спрашивать принялись:

– Ну, давай пять рублев, как обещал, когда нас подзывал.

А тот пыжится-силится ответить: мол, не так поняли, не то услыхали, а не может, одно шипение из него идет-выходит. Старшой паромщик осердился-обиделся, решил, верно, тот его дразнит-насмехается, да и врезал-вдарил со всей силы веслом по зубам, чтоб не орал по ночам. А приказчик оказался хиленький-слабенький, на ногах не устоял, за борт в воду упал, да там и пропал. Только чуть булькнуло-плесканулось, да все и успокоилось. Паромщики испугались, багры похватали, в воде искать-ловить начали, а ничего не нашли, не нашарили, видать, крепко тому вдарили.

К берегу пристали, а ушица на ум после утопленника и не идет, всех мужиков лихоманка бьет. Стали думать-гадать, чего им теперь делать.

– Лошадь с телегой цыганам продадим-сбудем, а про утопленника навсегда забудем, видеть его не видели, слыхать не слыхали, а все на берегу ушицу хлебали, – старшой паромщик говорит-предлагает, на остальных взглядывает.

Ну, делать нечего, как сговорились, так и согласились. На телегу заскочили, погнали цыган искать, им лошадь нечаянную продавать.

А тем временем приказчик из реки выплыл, на берег вылез. Пока плыл, сапоги и одежу с себя скинул. Вот и стоит гол, как осиновый кол. Паром на волне покачивается пустой, а лошади с телегой нигде нет, простыл и след. Чего ж тут делать-гадать, надо к дому поспешать. Выбрался приказчик на дорогу быстрехонько, скинул бельишко скорехонько, стал с нею мокроту выжимать, из ушей воду вытряхивать. Вдруг глядь. навстречу ему тарантас едет-правит, а в нем пьяный урядник сидит, сам с собой говорит, песни поет, беседу ведет. Увидал голого мужика на дороге, вожжи натянул, сам себя ущипнул:

– Кто будешь? Откуль идешь? Почему голышом, лишь с нательным крестом?

– С-с-с…в-в-в…о-о-о…ды-ы-ы… – сказать приказчик силится, заикается, объяснить старается.

А урядник в ответ:

– Ах, с воды?! Ну, так снова иди туды! – вожжами хлестанул-поддал, да и дальше погнал.

Приказчик осерчал-осердился, да и кинул ему вслед белье мокрое, а попал-угодил в огород соседний, лежит оно на грядке, как снег весенний.

Чертыхнулся, выругался, а делать нечего, надо белье обратно доставать, хоть мокрое одевать. Только через забор перелез, а тут пес злой, как бес, с цепи сорвался, приказчика кусать принялся, едва обратно тот перебрался, да так ногишом и помчался. Судьбу свою проклинает, стыдное место лопушком прикрывает. Ковылял-брел, едва до дома своего добрался-дошел. Стучится в окошечко тихонечко-легонечко. Жена его в окно выглянула, створку распахнула, а там – страх какой – стоит мужик синий-нагой, к ней руки тянет, чего-то шепчет. Ну, она от оконца отскочила, ногой половичок зацепила, да и упала, косицей о сундук ударилась-попала, на месте и померла. Муженек голый в окно взобрался, мертвую женку увидел, пуще прежнего испужался, на улицу выпрыгнул, за деревце руками ухватился, стоит не шевелится. Вдруг слышит, колокольчик побрякивает, колеса поскрипывают, глянул, а то лошадка его к нему бежит, домой спешит.

А паромщики как к цыганам поехали-погнали, то не сразу их отыскали. В таборе самом пусто-пустехонько, лишь один костерок горит, возле него молодая цыганка сидит.

– Где все есть? – ее спрашивают.

– Да в город пошли промышлять, еду добывать.

– Родичи твои нам по делу нужны, где они есть, покажи. Поехали скорехонько, найдем их быстрехонько.

Девка согласилась, на телегу взобралась, поехали шагом, благо город рядом. А лошадка, как дорогу к дому узнала-почуяла, изо всех сил побежала, возчиков не слушая. Вдруг откуда ни возьмись мужик голый-синий на них как бросится-кинется, мычит чего-то, руками машет. Паромщики народ суеверный-опасливый, утопленника своего признали, врассыпную побежали-кинулись. Одна цыганка в телеге и осталась, сидит, хоть до смерти испужалась.

Открыл приказчик ворота, лошадь завел, одежду на себя сухую сыскал, накинул, да и пошел соседей кликать-звать, чтоб жену в последний путь обмыть-собрать. Хозяин его, купец Серюков, на похороны страдальцу, ночному скитальцу, не скупясь, деньжат подбросил-подкинул, домишко на дальней заимке подарил-вырешил. Зря он, что ли, страдал, голым по городу скакал?

А цыганка молода, не будь плоха, с приказчиком жить осталась, на заимку с ним перебралась. Вот с тех пор на заимке серюковской и пошли все жители курчавые да чернявые, песни кричали-орали, коней чудных держали, рыбной ловлей промышляли. Вот и гляди: верить иль не верить в зайца да в сову, что будет несчастье на дому.

А паром речной под крутой горой все в том же месте плавает-шлындает, добрых людей с одного берега на другой перевозит, пока зима реку не заморозит. И рыбка на том месте вкусная-сладкая ловится, не переводится, уха из нее славная получается, так и зовется – ушица паромная, еда скоромная.

Про семинариста Платона Петухова и корову Пчелку

Все на свете мудрено, что вокруг нас сотворено. Мир что огород, всяк в нем вырастет. Небо – престол Бога, Земля – подножие. Там рыба-кит лежит, дрожмя дрожит, людей ворошит. Бог старый месяц на звезды крошит, ими небо метит-кропит, людям спать велит. Живет на свете каждый своим сроком, только одни – с толком, а иные – пополам с грехом, с гнилым нутром.

Жил-поживал, на обед щи хлебал семинарист тобольский Платон Петухов. Жил как все должно, не без грехов. В учениках хаживал без малого десяток годков, уже и бороденка кустится, а все никак не рукоположится. Готов идти хоть в звонари, лишь бы не зубрить от зари до зари.

Терпел-терпел Платон, маялся да однажды в бега ударился. И сам не понял, не сообразил, как это с ним случилось-вышло. Шел по городу, глянул, лошадь стоит, пьяный хозяин в трактире сидит. Вскочил в сани и погнал за город прямехонько-скорехонько, на тракт выехал, да так и шпарил, пока лошаденку не загнал, не запарил. Бросил ее, пешком двинул. Долго так шел-брел, пока сам не заморился, из сил выбился. Завернул в деревеньку небольшую, неприметную, постучался в первую избу, попросился переночевать подобру. И надо же так случиться, что у хозяина, Аверьяна Маклакова, мужика толкового, в гостях свояк сидит, самогоночку выпивает-пробует.

Посадили они и Платона Петухова рядом с собой, поднесли шкалик первый, за ним и другой, стали беглого семинариста пытать, кто такой с нестриженой башкой. А он с пьяных глаз возьми и скажи: мол, батюшка я, в свой приход пробираюсь-маюсь, недалечко обитаюсь.

Аверьян Маклаков еще шкалик налил-опрокинул, да и спрашивает:

– Вот ты, видать, человек ученый-знающий, все на свете понимающий, а сможешь ли загадку отгадать-угадать? Стоит длинню-ю-ю-щий мост на семь верст, а по конец моста – золотая верста.

Платон в затылке почесал, башкой помотал, но ничего не сказал. Начали тут Аверьян Маклаков со свояком вместе над ним хохотать, пальцами тыкать, рожи корчить.

– Эх ты, сколь лет учился-трудился, а до простой отгадки и не додумался. Выходит, зря тебя учили-мучили, не по чину рукоположили. Ведь отгадка простая, совсем не хитрая. То же Великий пост и Христово Воскресение! А ты чего подумал!

Обидно Платону стало, что над ним столько лет в семинарии учившимуся – одних штанов протер столько, что иному на всю жизнь хватит – тут простые мужики насмешничают, похохатывают.

– Ладно, по первой не в счет. Теперь вы мою загадку слушайте-отвечайте. Как родился, не крестился, Бога носил, умер – не покаялся.

– Так то лавка! – Аверьян первым вскричал, а свояк поддакнул.

– Разве лавка перед смертью кается? Дурни вы деревенские и есть дурни. Верно, Святое Писание и не открывали, про Вербное Воскресенье слыхом не слыхали. То осляти, на котором Христос в Иерусалим въезжал.

Аверьян со свояком согласились, по новой налили, выпили, крякнули.

– А почему ты думаешь, – Аверьян в Платона-семинариста пальцем указывает, – будто у скотины души нет? Она, может, и бессловесная, но душа должна иметься. Вот моя корова Пчелка такая-растакая умница-разумница… Все понимает. Иной бабе сто очков вперед даст.

– Ты там лишку-то не болтай, не мели, – жена из-за занавеси на мужа прикрикнула, – а то на Страшном суде спросится.

– Чья бы мычала, а твоя бы молчала. Бабья дорога – от печи до порога. – Аверьян ей в ответ без запинки метит. – Чего хочу, то и говорю.

– Нет души у животины. – Платон возражать начал, да забыл, о чем сказать хотел.

– А я говорю, есть! – Аверьян крепко на своем стоит, опять всем наливает, обносит. – Почему ей не быть? Душе-то?

– Чего ж не окрестишь Пчелку свою? – свояк слово вставил, себе винца добавил.

– Да вот как-то не дошли руки. А мы сейчас батюшку попросим окрестить Пчелку да крестное имя ей дать. Чего скажешь? – Аверьян за плечо Платона ухватился, к себе притянул. – Я и заплатить могу. Хошь, сапоги новые подарю? – Кинулся в горницу, сундук открыл, тащит к столу пару новеньких сапог хромовых.

Платон глянул, в самый раз сапоги.

– Дай померю, – просит, – а вдруг да не полезут. – Померил. Сидят на нем сапоги, как влитые, и сниматься не хотят, не желают.

Ладно, пошли в хлев все вместе, бабу в избе закрыли, чтоб криком народ не пугала, святому таинству не мешала. Аверьян со свояком крестными быть согласились, а Платон Петухов по полному канону окрестил коровенку, крестик на лбу нарисовал и новое имя ей дал – Пелагея.

Утром беглый семинарист дальше подался в новых сапогах. Побродил, покуролесил да в скором времени обратно в город возвернулся, сызнова за учебу принялся.

А летом пошли по всем селам-деревням писцы-переписчики ревизию делать, подушное население на листки записывать. Пришли на двор к Аверьяну Маклакову, записали и его, и бабу, и детишек малых, уходить собрались, а хозяин мнется чего-то, хмыкает. Спросили его, чего не так, а он и отвечает:

– Да еще девку Пелагею пяти годков записать забыли…

– А где она? Покажи девку.

– Да в поле пасется…

– Это как так… пасется?!

Пришлось Аверьяну все про крестины рассказывать-виниться. Сообщили о том в Тобольск владыке архиерею. Тот велел Аверьяна и девку Пелагею, что коровой значится, к себе на разговор привести-доставить. Выслушал он Аверьяна, подумал чуть, усмехнулся в седую бороду и вынес такое решение:

– Словом своим архиерейским освобождаю тебя от первого брака с законной женой, а жить тебе впредь с коровою, которую ты людским крестным именем назвал. И поскольку она сама за собой следить-хаживать не может, то тебе опеку за ней и поручаю. Не смей ее бить-мучить, молока требовать. И убить не вздумай, а то упеку на каторгу по первому разряду на двадцать пять годков. И чтоб держал ту Пелагею в дому в тепле-неге. Я же велю за тобой присматривать-приглядывать, мне обо всем докладывать.

Жена с детьми от Аверьяна в первый же день ушла, как о приговоре-решении владыки узнала. А он держал в дому своем ту корову до глубокой старости, так и жил-мыкался. Когда померла Пелагея, то гроб под нее сколотил и подле кладбища у ограды схоронил.

И Платон Петухов недолго держался, на первой исповеди батюшке во всем признался, как корову окрестил, христианским именем нарек. Батюшка ректору доложил как положено, тот владыке архиерею опять же. Сыск провели, все выяснили. Прописали Платонушке пятьдесят плетей горячих да в дальний северный монастырь сослали до конца жизни на скотный двор работником. Сказывают, что на старости лет он умом тронулся, человечьей речи лишился, а все мычал да кукарекал.

Вот оно как бывает, когда мужик разум теряет. Не та беда, что на ум пришла, а та беда, которая со двора не идет, ум набок завернет…

Проказы Димы Менделеева

Дима Менделеев, мальчонкой ишо, шибко шустрым был, на проказы горазд, и слыл озорником наипервейшим. И не подумаешь, что батюшка у него сам директор гимназий, да и мамаша рода в городе известного, почтенного.

Вот, бывало, гости к ним придут-явятся, горничная, как водится, самовар вынесет, вареньице для угощения выставит, суетится, туда-сюда бегает. А Дима, не будь плох, потихонечку угощение распробует, подложит в вазочку капустки квашеной или хлебца черного, да и был таков, убежит на двор.

Гости как варенье откушают-отведают, поморщатся, на хозяйку поглядят, удивятся: «Чего-то не видали, не слыхивали, чтоб из кислой капусты нынче варенье варили…» Скандал, да и только.

Вот отдали Диму в гимназию науки осваивать, уму-разуму учиться. То-то учителя натерпелись от него, намыкались. Принесет на урок жука майского, засунет в пустую коробочку, в уголок ее спрячет, сам сидит как ни в чем не бывало. В классе тишина стоит, только перья скрипят, а жук как начнет в коробочке скрестись-ворочаться, словно черт из-под пола наверх просится, вот учитель и бегает-носится, причину ищет, а там и урок пройдет-кончится. Раз Дима с балкона гимназического змея воздушного запустил, а к нему кота черного привязал. Змей летит, кот вопит, гимназисты на улицу повыскакивали, в него каменьями швыряют, инспектора их обратно загоняют. А когда Дима из леса ежа притащил да учителю латыни на стул подложил, а тот сел на него сослепа, вот шума-то было… Едва парня из гимназии не выгнали, не поперли. Маманя отстояла, уговорила мальчонку оставить, обещала больше за ним приглядывать.

А ведь больше всех других она Димочку любила-холила, все ему прощала, потому как последышем в семье был четырнадцатым из всех детей ее. А может, сызмальства талант в нем увидела-угадала, от Бога данный, потому никогда не наказывала. Слово материнское, оно всех иных ценней, дороже будет – и защитит, и сбережет, и по жизни поведет.

Но больше всего Дима любил летом с маменькой да братцем Павлушей наезжать в деревню Аремзянку, где у них стекольная фабричка стояла. Уж там тебе простор-вольница, хоть на речку беги, хоть в лес по грибы-ягоды иди. Только Дима чаще всего в гуту пробирался, где работники стекло варили-плавили. Заберется в уголок, спрячется и глядит, глаз не сводит, как из чанов, что на огне бурлят-стоят, длинной трубкой шарик дымящийся вытянут-вынут, в трубку дуть начнут, а из того шарика бутыль получается-выходит или графин формы чудной, затейливой. И все ему хотелось самому в трубочку подуть-попробовать, да работники мальца к печи, к котлам и близехонько не подпускали, из гуты гнали.

Подговорил тогда Дима братца Павлушу ночью тайно на гуту сходить-пробраться, в мастерской поупражняться. Ладно, как все спать улеглись, открыли они оконце, наружу выбрались и бегом на фабрику. А там печи в полсилы горят да мальчонка-шураль спит на лежанке, калачиком свернувшись. Обмакнули они трубки в стекло жидкое, вынули, дуть изо всех силенок начали, а ничего не выходит, не получается, сколь не стараются. Видать, силенок еще маловато, не хватает для работы такой.

– Может, стекло плохо сварено? – Дима спрашивает.

– Ой, страшно мне, – Павлик ему отвечает, – пойдем скорее обратно домой, а то увидит кто, накажут да еще матушке пожалуются.

– Погоди чуток, попробую порошков разных в чан со стеклом расплавленным насыпать, поглядим, что выйдет-получится…

Взял Дима одну баночку, высыпал, открыл другую – туда же в бадью опрокинул, черпаком размешал, и заиграло стекло красками невиданными, чудными, разноцветными. А тут сзади кто-то как схватит их за уши и говорит грозным голосом:

– Это вы чего, шустрецы-пострелы, удумали-понаделали? Весь раствор нам испортили!

Мальчики головы повернули, исхитрились, а там дядя Матвей-мастер стоит, их за уши держит, выговаривает:

– Вот как матушке расскажу-пожалуюсь, будет, вам на орехи-пряники.

– Так мы, дядя Матвей, хотели секрет узнать-вызнать, как то стекло варят-готовят, посуду выделывают, – Дима ему отвечает, – чего же в том плохого-нехорошего? Покажи нам, дай попробовать.

– Эх, приму грех на душу, – Матвей-мастер сжалился, отпустил мальцов, – глядите, как делается. – Взял в руки трубку и выдул каждому по стеклянному яичку пасхальному цвета необыкновенного.

Обрадовались мальчики, побежали домой, подарки в руке зажав. К дому подошли, а Дима и говорит-предлагает:

– Давай над кухаркой нашей Глафирой подшутим – подложим стеклянные яички под курочку и поглядим, что выйдет с того.

Сказано – сделано. Забрались в курятник, подсунули в гнездо ближней хохлатке пасхальные яички, да и в спальню к себе обратно через окно влезли-забрались, спать улеглись. Утречком, спозараночку, пошла Глафира-кухарка курей посмотреть-проведать, яички у них собрать к завтраку-обеду. Вдруг, как кипятком ошпаренная, выскакивает, кричит-блажит дурным голосом:

– Ой, матушки святы, куры наши кем-то прокляты. Нечистая сила в курятнике завелась! Куры стеклом нестись начали!

А ребята глядят, похихикивают, как та по двору бегает, орет-убивается.

Решили другую каверзу сотворить, в полное расстройство тетку бедную ввести-удивить, всех людей насмешить. Упросили Матвея-мастера выдуть им стеклянных птенчиков, в желтый цвет раскрасить да опять же тайком в гнездо подложили, где несушка на яйцах сидела, цыплят высиживала. Ждут-пождут, когда Глафира в гнездо к ней полезет, цыплят найдет. Два дня прошло, пока та в гнездо не сунулась, вынула стеклышки, под птенчиков раскрашенные, и в обморок упала, едва отходили бедненькую. Тут уж матушка Мария Дмитриевна наказала шалунов примерно: без сладкого на неделю оставила, крапивой грозила, обещала батюшке пожаловаться. Унялись на том, прекратили проказы-шалости…

А Дмитрий Иванович, как в возраст вошел, стал ученым известным, то частенько проказы свой вспоминал и стекольную фабрику, где секреты стекольного дела познавал. Озорство, оно всякое бывает: иное без ума, а иное на пользу идет, коль Господь талантом наградил, перстом указал.

Как Александр Алябьев с собачкой совладать не смог

Шел однажды Александр Александрович Алябьев со службы церковной к себе домой. Потихонечку шел, песенку насвистывал сочинения собственного, как вдруг откуда ни возьмись собачонка махонькая из подворотни выскакивает и цап его за штанину. То ли музыка ей не понравилась, то ли характер дурной, но цельный клок зубками острыми вырвала.

Александр Александрович на что боевой офицер, подполковник, всю войну с французом прошел, награды от царя-батюшки получил, а тут какая-то собачонка напала-набросилась, ну не драться же с ней, право дело. Пошел дальше сконфуженный и, какую песенку насвистывал, вмиг позабыл. Дома слуге Прошке велел штаны в починку снести, да и забыл на том о прискорбном случае.

Только и в другой раз, когда опять из церкви возвращался, собачка-моська на него в том же месте выскочила-набросилась. Он, не будь плох, картуз с головы сорвал да метнул в неприятеля. А та картуз в зубы и к себе во двор утащила. Вот те на! Не понять, чья взяла. Деваться некуда, поплелся домой, пригорюнившись-опечалившись, без картуза, с непокрытой головой, как есть растрепа растрепой. Ветерок холодный кудри треплет-развевает, наскрось продувает.

Затаил Александр Алябьев на ту собачонку злобу, решил счесться с ней, расплатиться за штаны порванные, за картуз утерянный. Велел слуге Прошке заготовить для прогулок палку дубовую, тяжелую, для обороны удобную. А в церковь-храм не пойти нельзя, поскольку наложена на него церковная епитимья, в грехах каждодневно каяться-исповедоваться.

Когда проживал Александр Александрович на Москве, то случился с ним грех-беда: сел играть с обманщиком-плутом в карты, а потом побил того, попотчевал за обман-неправду, за деньги проигранные. А тот возьми через пару дней и помри-скончайся быстрой смертушкой, то ли от болезни какой, то ли с другого чего. Вот Алябьева и потянули на суд, посадили в казенный дом, в Тобольск в ссылку направили-упекли на семь лет с тем, чтоб каждодневно в церковь ходил, за грехи прощение молил. И совсем было смирился Александр Александрович, во всех грехах-промашках своих раскаялся, а тут, на тебе, собачонка несчастная и до другого греха едва не довела, из себя чуть не вывела.

Вот идет Александр Александрович со службы церковной в другой раз с дубовой тростью в руках наготове, зорко под ноги посматривает. Только стал к тому двору подходить, как собачка, все та же, на него бросается, укусить норовит. Поднял он трость-дубину, призамахнулся, а из ворот барышня выходит-выпархивает и говорит ему слово обидное:

– Что ж вы, сударь, на нашего песика размахнулись, палку подняли? Уж два разочка в окошко видела, как вы его обижаете, слова доброго не скажете, нехорошо поступаете, – собачонку на руки подхватила и калиткою хлопнула.

Пришел Александр Александрович обратно домой вконец раздосадованный, сел за инструмент-рояль клавишный, да и сочинил песенку печальную-грустную: «У попа была собака, он ее любил…»

Слуга Прошка как песенку ту услыхал, наизусть выучил, соседям спел-рассказал, от себя чуток добавил-приврал.

Отправился Александр Алябьев в субботний день к батюшке-священнику на исповедь и все рассказал, как он зло на собачку держал, в том покаялся. Пожалел его батюшка, грехи отпустил, обещал перед владыкой епископом слово замолвить, прощение вымолить.

– То, сын мой Александр Александрович, тебе испытание дано, послано. А коль выдержал, обуздал себя, знать, другим человеком стал-сделался.

Спешит-бежит домой Александр Александрович, ног не чуя, и про собачку зловредную совсем забыл, да и та на сей раз не выскочила, не тронула. А через месяц с небольшим пришло с Петербурга-города от самого государя-императора ему полное прощение со снятием епитимьи. Разрешили обратно в Москву перебраться-выехать, жить как раньше жил, человеком свободным, ни в чем не запятнанным.

Уехал Александр Алябьев с Тобольска, а песенку про собачку нам с вами оставил на память петь и тварь-скотинку, как он, жалеть.

Кюхельбекер Вильгельм и нищий каторжник

Много город Тобольск ссыльных видел, часто звон кандальный слышал. Случалось, и дня не проходило, чтоб в острог городской несчастных не привозили, будь то хоть в зной летний, хоть в стужу зимнюю.

Вот однажды въезжает в Тобольск возок простой, крытый рогожей, а в нем сидит государственный преступник, каторжанин Кюхельбекер Вильгельм со своим семейством. Когда-то с самим Пушкиным знаком был, а на царя-батюшку руку поднял, и не помиловали, сослали на рудники в тяжелые работы. Вот теперь, когда он все здоровье потерял-порасстроил, разрешили ему в Тобольск переехать, тут пожить. Из всего добра у Вильгельма Карловича – сундук один, с бумагами весь, доверху тетрадками набитый, а на каждой страничке – стихи, им писанные-сочиненные, и все тут его имущество.

Отлежался чуть Вильгельм Карлович, в чувство пришел, да и отправился по городу по домам друзей проведать, обняться с теми, кого много лет не видел, чьего голоса давно не слышал. Зашел к одному, заглянул к другому, посидели, потолковали о том о сем, о судьбе-доле тяжкой. Домой направился, а тут на городских храмах в колокола звонить начали, к обедне прихожан созывать. И нищие-калеки прежде всех к службе потянулись-заковыляли. Один старик седой, с бородой до пояса, глаза слезятся, голова трясется-подрагивает, к Вильгельму Карловичу руку тянет, подаяния просит. Тот порылся в карманах, поискал, а ничего и не выискал, отвернулся, мимо прошел, будто не заметил калеку убогого.

На другой день на базар с женой пошли и опять на нищего, образом с Лукой-апостолом схожего, наткнулись. Жена хотела ему в ладонь морщинистую копеечку вложить, да Вильгельм Карлович отскочил, отшатнулся, тянет ее дальше. И так каждый день, куда он ни направится, а обязательно на того нищего наткнется. Все бы ничего, да как-то увязался тот старик за ними следом, узнал, где они квартируют, угол снимают, и стал в дни праздничные к ним стучаться, подаяние просить. Однажды Вильгельм Карлович не выдержал, да и спрашивает нищего калеку:

– Скажи, мил-человек, отчего ты за мной по пятам ходишь, проходу не даешь? Я ведь такой же убогий, как и ты, в Сибирь сосланный…

– Уж больно, барин, ты на моего господина похожий, которому я много лет назад верой-правдой служил и по его барской милости на каторгу угодил.

– Ну-ка, расскажи, старина, как дело было. Что-то я тебя не припомню, запамятовал, видать.

– А может, и я чего путаю, – нищий оробел, кланяться стал, – да уж больно похож ты, барин, на него. В точности, как мой прежний…

– Сказывай, сказывай, старина. Слушаю.

– Служил я когда-то при барине добром, что обличьем с вами схож, в доме убирал, печи топил. И как-то раз не разгоралась печь, бересты при мне не было, и взял я у барина со стола лист бумаги на растопку. Он как пришел, потерю обнаружил и хвать меня за грудки… Я и признался, что бумажки малый клочок на растопку издержал. Чем уж так бумажка та дорога была барину, но только отдал он меня в солдаты в бессрочную службу. А я не выдержал строгостей, бежал, пойман был, вот и угодил в Сибирь на поселение. Так и живу, горе мыкаю…

Выслушал его Вильгельм Карлович, ничего не сказал, только велел жене накормить убогого, из вещей чего подарить. Когда старик уходить стал, то и спросил:

– А вы, барин, по какой причине в Сибирь попали? За какие грехи?

– Тяжкий мой грех – против царя смертоубийство замыслил…

– Спаси, Господи! – Нищий вздрогнул весь от слов таких, перекрестился. – Вот ведь до чего книги довести человека могут… Такое умыслить, такое… – Ушел и не приходил более.

А Вильгельму Карловичу после той встречи вдруг занеможилось, захворал, да и помер вскоре. Похоронили его на местном кладбище, а на могилке часто видели старика с сумой нищенской и с бородой, как у Луки-апостола.

О царевом племяннике, девице Агриппине и купцах Корнильевых

В иные времена стародавние в Тобольске-городе разный народ живал, со всей земли сюда приезжал. Тут тебе и шляхтич польский по улочке прохаживается в кафтане дорогом, бархатном, и китаец узкоглазый с мешком на плечах куда-то бежит-спешит, по-своему чего-то бормочет, и хан бухарский на белом коне едет, дорогим кушаком подпоясанный, и царевич грузинский с кинжалом на поясе, в папахе бараньей в пролетке красуется, сам собою любуется, и барон немецкий в очках-коромыслах у оконца сидит, на мир честной глядит. Всяких людей народ тобольский видел-перевидел, и все-то они для тоболяков-сибиряков равны-одинаковы – что барин с ручкой топкой, белой, что мужик-бродяга в онуче серой. Мало кто сюда по доброй воле ехал-спешил, чаще их царский пристав в железах привозил.

И надо же такому случиться, что однажды в Тобольск сам родной племянник матушки-царицы Елизаветы, известной всему свету, подполковник гвардейский Наум Чеглоков на долгие годы в ссылку угодил.

Рос тот Наум Чеглоков при дворе царском, ни в чем отказа не знал, на золотой посуде едал, самые дорогие платья нашивал. Как подрос, отдали-определили его в царскую гвардию, и пошли-посыпались на малого чины-награды от сударыни-императрицы. Все бы ничего, и дальше жил бы он как хотел, что душе угодно, всегда имел, да только взошла на престол другая царица-императрица – Екатерина Алексеевна. Невзлюбила она Чеглокова, от двора убрала и в армию служить направила. А Наум-то за те годы изнежился, жизни военной-армейской и не нюхал, соплей на кулак не мотал, не морозил, службы не знал, в боях не бывал.

А тут наша армия в поход пошла-отправилась – на Кавказ с горцами воевать, кровь проливать. И Наума Чеглокова туда ж отправили за отчизну послужить, славы в боях добыть. Только из первого же боя сбежал он переметнулся к царю грузинскому. Тот его принял, родным сыном назвал, отряд под его начато выделил. А Науму Чеглокову все мало кажется, объявил себя царем грузинским, самым главным на Кавказе правителем.

Как наши генералы о том узнали-прознали, то недолго думая ночкой темной на новоявленного царя напали, ручки-ножки ему скрутили-связали да обратно в Россию и отправили. Там военный суд племянника царского судил, на вечное житье-поселение его в Сибирь определил-направил.

Как приехал царев племянник в город Тобольск, начал в дома знатные похаживать-наведываться, «вашей светлостью» называться. Только сибиряки на своем веку всякого повидали и ссыльного-опального в знатные дома на порог не пускали. А Наум, парень молодой, красив собой, обхождения столичного, к уловкам привычного, присмотрел-сосватал за себя девку молодую, неопытную Агриппину Тарашкину. Даром что сержантская дочь из простого звания, зато собой хороша-красива, лицом бела да румяна, всегда весела, в речах вольна.

Стали жить-поживать, дом свой обихаживать. А тут пришел срок матушке-императрице Екатерине Алексеевне помереть быстрой смертушкой. Сынок ее всем ссыльным прощение даровал-миловал. Засобирался и Наум Чеглоков из Тобольска ехать-съезжать, на родину возвращаться, стал со всеми прощаться. Вот законная его жена, Агриппинушка, и говорит ему, спрашивает:

– На чем, как поедем? Я в простом возке не согласная. Хочу карету с золотым гербом, с парчовыми подушками.

– Да где я тебе такую карету возьму-сыщу? Дай Бог, самим отсюда живыми выбраться. А ты карету требуешь, чего говоришь, не ведаешь!

Только Агриппина уперлась-надулась, подавай ей карету, и все тут! Муженек спорить не стал, прислать за ней карету с Петербурга обещал, в ямской возок запрыгнул, ручкой махнул и будь таков, жди седьмых петухов. Укатил, женушку одну кинул.

Вот ждет Агриппина один год, ждет другой, когда ж за ней карету из столицы пришлют. Так ехать не желает. Как вдруг письмо ей приходит с извещением: мол, помер ваш муженек законный. Так и не прислал за ней карету! Ладно, по такому делу собралась она в Петербург поехала, как мещанка простая, стала о наследстве хлопотать, пороги обивать. Только родня мужнина ее за ровню не почитают, дверей бедной вдове не открывают. Мол, откуда такая девка незнатная взялась-явилась? Зачем из Сибири сюда притащилась?!

Так она ни с чем обратно в Тобольск и уехала-возвратилась. А тут купчиха знатная. Марфа Корнильева сватов к ней прислала, за младшего сына посватала, даром что невеста на пятнадцать годков жениха постарше будет. Делать нечего, вышла замуж сиятельная вдова за купецкого сынка. Видать, судьба такая, не царская…

Как Петр Ершов из Тобольска уехать собирался, да в нем и остался

За морем, может, и жить теплее, да у нас веселее. Хороша Москва, да не дома; красив Питер-град, да не нам брат. Далеко туда из Тобольска ехать-скакать, зря только деньги на ветер бросать. А кто в Тобольске жизнь прожил, добрую службу нам всем сослужил.

Жил в Тобольске-городе сказочник известный, человек честный, Петр Павлович Ершов, чей род не нов. В Сибири родился, в Петербурге учился, обратно возвратился да здесь и прижился. Стал учителем работать-служить, детей уму-разуму учить, стихи писать, в своем дому тихо-мирно поживать.

Только однажды приходит со службы сам не свой, сердитый да злой. А жена его на порожке встречает, ласково величает:

– Чего хочешь-желаешь, Петр Павлович, дорогой? Чего рано со службы вернулся домой? Может, киселька брусничного подать или шанежку сдобную замешать?

А он ей сердито отвечает, очками сверкает:

– Ни киселя, ни шаньги – ничего не хочу, не желаю, а завтра из дому уезжаю, – туча тучей в кабинет свой мимо жены прошел, дверью хлопнул и сидит себе, молчит, ни с кем не говорит.

А жена у него умная женщина была, дочь генеральская, тоже молчит. Ни в чем мужа не корит. Но вот пришел срок за ужин садиться, она к нему тогда и стучится:

– Петр Павлович, муженек миленький, всеми любименький! Пойдем перекусим чем Бог послал. Сядем рядком, поговорим ладком.

Голод – ни тетка, ждать не станет, любого достанет. Выходит хозяин из кабинета, садится на край табурета. А жена-женушка вокруг него хлопочет, угодить мужу хочет, чайку подливает, сладенького подкладывает, а потом тихонечко спрашивает:

– Скажи, миленький муженек, далеко ли едешь, на пятницу или на среду? Да по каким делам, чего в дорогу собрать-положить, чем удружить?

– Не хочу, не желаю в Тобольске более жить-служить. Надоели мне все начальники, замучили разными строгостями: так не делай, того не читай, этого не спрашивай… Мочи моей больше нет, опостылел весь белый свет. Давно в Петербург друзья зовут-приглашают, меня поджидают. Завтра туда и отправлюсь, как с делами травлюсь.

– Поезжай, Петр Павлович, поезжай, да нас не забывай. Только куда ж ты посередь зимы собрался? Замерзнешь еще…

– А ты мне теплое белье сшей-свяжи, не хочу ждать до весны.

– Хорошо, ласковый ты мой, будь по-твоему. Прямо сегодня носки шерстяные, самые толстые, вязать сяду-примусь, через недельку и управлюсь…

– Как так неделю?

– Так быстрее не получится. Уж ты дома пока поживи-потерпи.

Вот неделя проходит, Ершов у жены интересуется:

– Все ли связала, в дорогу сготовила?

– Ой, милый муженек, всего лишь первый носок готов, за второй принялась, вся умаялась.

Еще неделя прошла, опять Ершов жену спрашивает:

– Готовы ли носки на обе ноги?

– Все, миленький, пара готова, завтра за другую примусь, за работу сажусь. Да и не с руки тебе перед самым Рождеством ехать, беду кликать.

Ладно, Ершов жену послушался, на зимнюю пору дома остался, сызнова стихи писать принялся.

Прошло Рождество, минуло Благовещение, а там и сама Пасха пришла, тепло принесла. Забыл Петр Павлович про обиды-печали, ходит по дому веселый-радостный. И про поездку свою покуда забыл, на другой срок отложил.

И так каждый раз: как в Петербург или еще куда засобирается, жена тут же носки вязать принимается. Пока пряжу сучит-прядет, уже и зима пройдет. А там, глядь, и Петр Павлович постарел, раздобрел и ехать вроде как ни к чему, когда хорошо в дому. Долго Петр Павлович ехать в Петербург собирался, да все не решался, дома остался. Так и дожил в Тобольске до старости, тут и преставился.

Вот как дело было, а может, и не было. Одно точно знаем и вам желаем: где кто родился, тот там и сгодился. Где ни жить, а одному царю служить. Не ищи добра на стороне, а живи по старине, как отцы-деды живали, нам завещали.

Про старца Распутина Григория и семью царскую

Неоперенная стрела вбок идет, кривое деревце в корень растет, сокол ловчий с лета птицу хватает, а ворона иной раз и сидячего не поймает. Вот как оно на белом свете по-разному бывает.

Много ране в Сибири деревенек стояло, густо в них народу разного живало. За иного и полушку не дадут, а иные, лихие, черта в луже утопят, а сами сухие остаются, ходят. Родился в большом Покровском селе паренек именем Гриня-Гринек, по прозванью Распутин, своих родителей собственный сынок. Как в возраст вошел, бороду завел, стали звать Григорием Ефимовичем. Грамоту знал, в работе не скучал. Девку работящую в жены взял, от других не отстал, а там и детки пошли, всем хороши. Живи, радуйся, что Богом не забыт, животом сыт, от пятницы до субботы носи сапоги без заботы.

Только не таков был, видать, Григорий, чтоб на одном месте жить, дале околицы не ходить. Наслушался от старцев-странников баек-рассказов о дальних краях, о святых монастырях, решил сам по свету походить-побродить, узнать, где правда скрывается, отчего мужик всю жизнь мается. Выпросил у батюшки благословение, у жены с детьми прошение, да и пошел-отправился странствовать-шагать, белый свет узнавать.

Долго ли, коротко ли Григорий Ефимович ходил-бродил, все святые места посетил, как вдруг дар ему дался-открылся – людей лечить, болезни разные из них выводить. Стали его в разные дома приглашать, добрым словом привечать.

И дошел слух о нем до царя с царицей, что с единственным сыном-наследником маялись-жалились, от смертной болезни лечили, а излечить не могли даже иноземные лекари, все болезни наперечет знавшие. Велел царь-император сыскать странника Григория, привести во дворец к сыну Алешеньке, дабы хворь с него снял, на ноги поставил, от беды избавил.

Пришел Григорий Ефимович во дворец царский, подивился на покои невиданные, провели его в спаленку к царевичу да наедине и оставили. Лежит мальчик Алешенька бледный, как воск, прозрачный, словно стеклышко. Глядит на старца глазами невинными и сам не знает, за что про что наказание ему от Бога выпало. Поглядел на него Григорий и все понял враз: то люди черные, собой нехристи, напасть наслали-нанесли на Алешеньку. Видать, не хотят, чтоб он страной правил, на отцово место вставал, крылья-крылышки расправлял.

– На, испей водицы святой, – подает ему старец скляночку, – взята она добрыми людьми на Афон-горе из источника. Не устоять против нее силам злым, отлетят-отойдут, как черт от ладана.

Выпил царевич глоток, сделал другой – и полегчало чуток. Уснул крепенько, а утром к себе обратно Григория кличет, посидеть просит рядышком. И так день за днем Григорий Ефимович был с царевичем рядом близехонько: водицы даст испить, следом помолится. И помаленечку-полегонечку поднял-вылечил так Алешеньку. Стал тот радостный да румяный весь, словно и не болел, не хворал отродясь, а здоровым жил. Царь с царицею не нарадуются, зовут Григория Ефимовича во дворец к ним жить, подле сына быть. Только тот не соглашается, все отнекивается:

– Куда мне, мужику деревенскому, дурню запечному, манерам всяческим не обученному, да за один стол с вельможами. Они ж меня в порошок сотрут, по ветру развеют, оговорят-охают, все обиды на меня столкают. Отпусти меня лучше, царь-батюшка, в Сибирь, на родину. Буду там жить, за Алешеньку Бога молить, просить Господа о здоровьице отрока вашего.

Не хотел его царь со двора пускать, а деваться некуда. Все вокруг него шепчутся, возводят напраслину, слух дурной идет про старца Григория. А клевета – что уголь, не обожжет, так замарает, перед людьми ославит.

Уехал Григорий Ефимович обратно в родное село Покровское – к семье, к своим детушкам. Только зависть людская прежде родилась, в душу забралась, видать, крепко там прижилась. Нашлись такие люди, что через Григория решили царскую семью извести, на всех людей горе навести. Подослали в дом к Распутиным тетку Хионию, а может – Харитонию, по-разному ее называли-кликали. Хотели, чтоб она через него в царский дом попала, у самой императрицы фрейлиной стала. Только глянул на нее Григорий Ефимович глазом опытным и всю, как есть, насквозь просветил-высветил.

– Иди, тетка, откуда пришла, и все дела. Ржа в железе не удержится, неправда в человеке не укроется, Замыслила ты недоброе-нехорошее, да меня тебе не обойти, не объегорить, не таких видели.

Разозлилась та, нож из-за пазухи выхватила-достала да старца в грудь и ударила. Только сил не хватило Божьего человека убить, жизни лишить. Господь миловал. Отлежался-оклемался Григории Ефимович да обратно в Петербург наведался. А и там его недруги встретили, заманили обманом, слукавили и убили совсем до смерти.

Стал царевич Алешенька хворать с тех пор, совсем худо ему сделалось. И царь с царицею от печали-тоски великой проглядели-проворонили, как изменники во дворец пробрались и лишили их трона царского. Обошли-объегорили и в Тобольск отправили, откуда родом был Григорий Ефимович. Года они в Тобольске не прожили, как свезли на Урал да там и замучали…

Вот ведь как бывает, когда нет людей верных, душой преданных, а измена кругом – что ни город, то и Содом.

Разное и сейчас про старца Григория говорят-сказывают, пальцем показывают, языком треплют, словно веником, а понять не могут, что был он праведником.

А Покровское село до сих пор стоит, о старце помнит, как он при царевом дворе жил, наследника Алешеньку лечил, от него зло отводил.

Чудотворье

(повествование о Чудотворной Абалакской иконе Знамения Божией Матери и событиях, с нею связанных)

Чудо – сам факт существования человека на Земле. Чудо свершается ежедневно с каждым новым восходом солнца.

Чудо – это рождение ребенка.

Чудо – это Любовь.

Чудо – это наш мир.

Русский человек всегда безоговорочно готов был поверить в чудеса, происходящие с ним. Его вера безгранична и чиста. Обращаясь к Богу, он не просит несметных богатств или власти над ближним. И Господь дарует чудо верующему человеку. Недаром говорится: по вере да воздастся.

На вновь обжитых землях наряду с жильем тотчас закладывались храмы, часовни, строились монастыри. И как только православный человек утвердится на новом месте, обживется, почувствует себя хозяином, Господь не оставляет его своим вниманием, являя чудеса. И одно из них – это явление Чудотворных икон, которые становятся его покровителями, защитниками и целителями. В дорогу и на битву с недругом брал он ее с собой. Обращался за исцелением от страшных недугов и немощей. С радостью и печалью православный человек шел к чудотворной иконе, доверяя ей самое сокровенное.

На месте явления Чудотворной иконы Абалакской Божией Матери и был основан под Тобольском Абалакский Знаменский мужской монастырь, и со временем он стал центром притяжения огромного числа верующих, паломников, стекающихся в него со всей Сибири.

Во времена революционного лихолетья исчезла чудотворная икона Абалакской Божией Матери, и до настоящего времени неизвестно, жива ли она. Да и сам монастырь был разрушен, обезображен – там размещалась колхозная МТС. За последние годы при ныне здравствующем владыке Димитрии началось его восстановление, вновь поселились в кельях монашествующие.

И может быть, может быть, еще на нашей памяти произойдет второе явление Чудотворной иконы. По вере да воздастся! Но для этого всем нам надо верить в ЧУДО.

Видения

Шел 1636 год. Московское государство еще не до конца оправилось после времени, именуемого Смутным. Уже три года, как умер отец царя Михаила Федоровича, патриарх Филарет. Два года, как подписан «вечный мир» с Польшей, но еще многие русские города заняты иноземцами…

Стольному городу Сибири, Тобольску, на другой год исполнится ровно 50 лет. Всего 15 лет, как открыта Сибирская епархия.

…Далека Сибирь от Москвы. Вольная страна и вольный народ, что ее населяет. Со своими нравами и обычаями, куда хотят, туда и воротят. Лихой народ гуляет по дорогам с пищалью-ружьишком да кистенем за поясом. И грабят безжалостно охотников, купцов, татар, и вогульцев прихватывают. Добычу в кабаки тащат. Вино хоть и дорого, зато в избытке. Крадут, отбирают и баб-девок у инородцев, живут с ними не венчаны, а надоест, в том же кабаке за четверть и выменяют-сбудут.

На всю сибирскую ширь бескрайнюю всего-то стояло несколько церквей да часовенок. И те гуляющий народ стороной обходит, на службу не заходит. Духовенство местное от воевод городских всяческие притеснения терпело, мыкалось. Как первый владыка, Киприан, в Сибирь приехал, то в крайнее изумление пришел. Монахи с монашками в монастырях сообща, скопом живут, постов не блюдут, службы ведутся как попадя, не по чину. От расстройства такого написал владыка патриарху Филарету в Москву: мол, более греховодного народа, в блуд впавшего, о святом крещении забывшего, во всем свете ищи, не сыщешь.

Патриарх же строгую грамоту прислал, велел по всей Сибири на торгах и площадях читать, что коль и дале так сибиряки жить станут, о вере святой забыв, то отлучит всех от православной церкви и анафеме предаст. Поутихли мужики малость, стали воеводы гулящий народ по дорогам, урманам ловить, к работе-делу государеву пристраивать, на землю садить, наделы делить.

Только не любо вольному народу под царев указ подпасть, подать платить, мирно жить. Сойдутся-соберутся с десяток таких ватажников в кабаке вечерком и айда власть чернить-костерить, срамным словом крыть.

– Последние деньки доживаем, мужики, пока Москва о нас не проведала, нашими припасами не пообедала, – ухмыляется один.

– Русь лапотная повалила да нашу волю задавила, – вторит другой.

– Еще десять годков назад у нас в Сибири как было? Любая баба соболей с крылечка коромыслом била!

– Ага! А теперь? Все добытые соболя на воеводском дворе переписаны, пересчитаны, немцам-иноземцам обещаны на воротники нашей воле вопреки, – остальные откликаются.

Однако сколько ни шуми, ни кричи, а от государева ока не спрячешься на печи. Пришел конец лихой вольнице. Самые своенравные дальше на восток подались, куда царева рука пока не дотянулась, к земле не придавила, в работу не определила. Остаются на обжитых местах люди к труду привычные, к занятиям разным обвычные: пахари, кузнецы, плотники да иные справные работники.

А на архиерейском дворе, на высокой горе, затевается строительство славное, небывалое, никем досель невиданное. Везут туда и известь, и глину, бревна с реки толстенные, в два обхвата, волокут-тянут, готовятся новый храм рубить о двенадцати главах – взамен сгоревшего во имя Софии Премудрости Божией. И в короткий срок возвели-сработали храм чудный-затейливый, за десять верст из-за реки с любого конца видный. Потянулся народ на службу в святую церковь, начал в грехах своих каяться, ко причастию смиренно подходить. А как вера христианская на сибирскую землю пришла, то и народишко лихой поутих, остепенился, в церквах быстренько окрестился. Стали и в деревнях-выселках свои храмы рубить-строить, батюшек для службы у владыки просить. Так оно и бывает: куда вера придет, там и народ мирно живет.

И вот на самый 1636 год и вышел случай необыкновенный, на все времена памятный.

…Стоял на 25-й версте от города Тобольска погост небольшой. Абалакским прозывавшийся. Над Иртышом-рекой поставленный, близехонько от юрт татарских. Мужики свою пашню орут-пашут, в лесу зверя добывают, по реке с неводом ходят, на зиму для скотины сено косят, бабы холсты ткут, пряжу прядут, тем и живут. От работы да от заботы в лес не убежишь, в подполье не спрячешься, она тебя и там найдет, в оборот возьмет. Тихо народ на погосте живет, свой век ведет, хоть и без прибыли, но и себе не в убыток. Нищий-убогий заглянет – без пирога не уйдет, кружку киселя всегда нальют, да и на ночлег примут-возьмут.

И жила меж прочими на том Абалакском погосте вдова одинокая, мужа давно как схоронившая-потерявшая, горя досыта хлебнувшая, не один год без помощника-заступника прожившая. Звали ту вдовицу Марией, а другое прозвание нам неведомо. Господь, верно, знает, да нам не открывает. Была она, Мария та, нрава тихого-мирного, на соседей обид, дум темных не держала, судьбу свою не кляла, не проклинала. Лишь Бога славила за то, что жива и верой крепка. По воскресным дням в храм ходила, а на престольные праздники в Тобольск спешила, когда пешком, а случится, так и на телеге попутной добиралась. Службу там отстоит, свечку восковую дешевенькую купит, у иконы Богородицы затеплит, молитву прошепчет, о доле своей вдовьей поведает, украдкой слезу утрет, да и обратно пойдет. Так и жила: одна забота, что утром сызнова ее работа.

Видение первое

Глядишь, так бы и дальше та Мария жила, да только Господу угодно было иное. Первый раз видение случилось 10 июля, в тот самый 1636 год, когда лето на перелом идет, к ночи ото дня часок убавило, к себе приставило, спит-почивает Мария в избушке-домике, после работы многотрудной намаявшись. Вдруг видит во сне три иконы перед ней в воздухе висящие. Испугалась было, села на кровати, глаза открыла, а иконы как висели перед ней, так и никуда не девались, сияют золотом, ликами пречистыми, на всю горницу лучистыми. В серединке икона Знамения Божией Матери, справа – Святителя и Чудотворца Николая-Угодника, а слева – Преподобной Марии Египетской.

И слышит она тут голос самой Богородицы, к ней, вдове бедной, сошедшей:

«Мария! Объяви об этом видении народу и скажи, чтобы на Абалакском погосте построили по правую сторону ветхой Преображенской церкви новую деревянную во имя Знамения Пресвятой Богородицы, что в древнем Новгороде, с приделами по одну сторону Святителя Николая, а по другую – Преподобной Марии Египетской».

И исчезло все… Словно и не было… Сидит в изумлении вдовица, ни жива ни мертва, руки к груди прижавши, в удивлении, в полном изумлении и, как быть, не знает. К батюшке бежать? Поверит ли? Кто она такая есть, чтоб перед ней сама Владычица Небесная на землю опустилась, во сне явилась? За что такая честь? Чем от прочих поселян отлична, в чем праведна? А коль соседки узнают, то и совсем прохода не дадут, всячески высмеют, со света сживут, хоть глаза завяжи да в лес беги.

Затаила Мария в себе эту весть-явление. Даже на исповедь не пошла, чтоб себя и людей в сомнение не вводить. Не поверила в свою избранность, повременить решила, а вдруг все на том и кончится. Решила жить дальше по-старому, а там сама жизнь покажет, где правда, где вымысел…

Видение второе

Не прошло и двух дней, как приключилось с вдовой Марией другое чудо. Возвращалась она вечерком с поля и уже к крылечку домика своего подошла, за ручку взялась, хотела дверь открыть, как вдруг накрыло ее светлое облако, туманом окутало, и она тут же на травку без чувств упала, сознания лишилась-потеряла. А как глаза разлепила-открыла, и видит: висят перед ней в воздухе две иконы – Знамения Божией Матери и Марии Египетской, а Николай Чудотворец самолично перед ней на земле стоит и сердито так выговаривает:

– Али тебе не было сказано, чтоб народ ваш новый храм в селении своем строил? Передай всем, пусть сами добрый лес рубят, по реке сплавляют, на гору вытаскивают, шкурят-обтесывают, под храм заготавливают. Вот коль они тебя не послушают, то падет на них кара Господня, – лучшие из прихожан и священник с ними помрут в одночасье…

Проговорил, и видение растаяло-исчезло, как будто ничего и не было. Только в воздухе запах благостный стоит, будто кто ладаном курит, а с лугов из-за реки свежей кошениной тянет-веет, дурманом голову кружит. Самое покосное время стоит.

Встала вдовица Мария с земли, оправилась, вздохнула тяжело и думает: «Неужто не чудится все это мне, на самом деле явление Господне на меня, грешную, снизошло-спустилось, как есть открылось? Но почему на меня именно? Вон, батюшка наш, не в пример, и богомолен, и собой видный… Почему явления эти – не ему, никак в толк не возьму…»

Всю ночь Мария глаз не сомкнула, думала о явлениях тех, а, едва светать начало, подхватила грабельки и на покос отправилась сено грести-ворошить. Идет себе быстрехонько по тропке луговой, по сторонам поглядывает, к шорохам разным прислушивается. А ночью туман на землю пал, все кругом, словно в парном молоке, плывет, видится и чудится вдовице, что за каждым кустом Николай Угодник стоит, глядит на нес с укоризной, седой головой качает и пальцем грозит.

Вдруг сзади ее кто-то как за плечо схватит-дернет. Она со страха и заголосила, обмерла, грабельки на землю бросила. Обернулась, а то соседка нагнала, стоит, смеется, тоже на покос подалась с вилами на плече, на черенке узелок с припасами.

– Чего так испугалась-вздрогнула, Мария? – спрашивает. – Ажно похолодела, и вся кровь с лица отхлынула. Али чего недоброе причудилось-привиделось?

– Да сама не знаю… Шла… Задумалась…

– Поди, страшно одной-то? Пойдем теперь вместе, а повезет, найдем двести.

Идут они дальше, переговариваются о разных разностях, а у Марии одно на уме: не открыться ли соседке про видения свои. Уж рот было открыла, чтоб сказать, а слова не идут… Не знает, с чего и начать. Хоть что тут делай, а не выходит, не получается.

«Может, оно и к лучшему, – Мария себе думает, – соседка, она баба едка, на язык колючая, без бритвы обреет, без спроса высмеет-ославит, по всей деревне растрезвонит, по округе разнесет. Нет, не откроюсь, до поры затаюсь. Не пришло пока мое времечко…»

А вскоре и разошлись-разбрелись, каждая на свой надел сено сгребать, копешки метать отправилась. Так и день прошел незаметненько, спокойненько за работами-хлопотами. Скоро и неделя минула, и никаких знаков-явлений Марии больше не было, успокоилась вдовица, бояться перестала.

«Знать, через кого другого порешила Богородица свою волю сообщить. И слава Господу. Нет за мной никаких заслуг, чтоб быть перстом Божьим отмеченной. Буду и дале век коротать, жизнь доживать…»

Видение третье

Вчера она так подумала, а на другой день в обеденную пору пошла за околицу, как опять облако небесное ее накрыло, на землю прижало-опустило. И Николай Угодник обращается к ней с грозным словом, а глаза так и горят, до костей огнем жгут.

– Отчего не объявишь о видении своем и повелении нашем?! Сама на себя невзгоду наводишь! Знаешь ли, что с тобой случиться может?!

Не успела Мария и рта раскрыть, как руки назад повело-скрючило, тело дугой выгнуло, и упала она ниц, в расслаблении ужасном. Только вдруг сквозь шум в голове слышит голос Божией Матери:

– Это тяжело. Мне ее жалко.

В тот же миг боль пропала, тело силу прежнюю обрело, в голове прояснилось. Как только совсем в себя пришла, огляделась, а рядом с ней никого нет, сама ж на земле лежит. Соскочила и прямиком к духовнику батюшке поспешила-направилась. Тот в церкви был. Марию благословил, ручку для целования подал, спрашивает, с чем пришла в неурочный час.

Всему вдовица Мария выложила, как на исповеди, ничегошеньки не утаила, не сокрыла. И сразу на душу облегчение пришло. Батюшка ее внимательно, не перебивая, выслушал, святой водой окропил и домой с миром отпустил.

– Иди себе, раба Божия, молись усерднее, может, и простит Господь грехи твои, избавит от искушения…

А как быть-поступить, не сказал, не присоветовал.

Пришла Мария домой, а на душе опять печаль-кручина, неладно, несветло, непразднично. Сердце давит, в глазах темно. Уже две недели прошло, как наказ Небесный ей был, верно, дальше тянуть некуда. Решила на другой же день в город податься, явиться на архиерейский двор, а там – как сложится-выйдет. Мир не без добрых людей, что-нибудь да присоветуют-поскажут, куда надо, направят…

Видение четвертое

Никому о задумке своей Мария не сказала, не поведала, а утром ранехонько из избушки вышла, приперла дверь падкой, на руку узелок с караваем повесила, посошок прихватила и подалась скорехонько по-над берегом прямиком в Тобольск, не раздумывая.

Вскоре первый лог темный прошла-минула, что в народе Разбоем зовут. Поджидают тут странников-путников лихие люди разбойные, до ниточки обирают, а случается, и жизни лишают. Но никто ее не остановил, не тронул. Пошла далее. Следующий лог, Коноваловский. топкий да вязкий, но и через него перебралась по жердочке сухой ногой. Дальше идет-спешит без остановки, без отдыха. Вот и речка Шанталык с Ивановским выселком, а там до города совсем рукой подать: и десяти верст не будет, только на гору взойти-взобраться.

Притомилась Мария, присела отдохнуть, узелок с едой развязала: только ломоть хлеба отломила, как явился перед ней столб облачный вышиной до самого неба будет. Глаза подняла, а на самом верху видит опять две иконы – Божией Матери и Марии Египетской. Святитель Николай стоит на земле близехонько в полном архиерейском облачении и обращается к Марии разгневанно:

– Отчего до сих пор медлишь рассказать обо всем народу? Последний срок тебе дается. Не выполнишь, пеняй на себя. Будешь всем телом расслаблена, до самой смерти лежать без движения. Но коль объявишь обо всем, тебе сказанном, а тебя не послушают, то им страдать, с тебя вина снимается.

Проговорил он так, и исчезло видение…

…Не помнит Мария, как последние самые трудные версты одолела, словно крылья за спиной выросли, по воздуху летела скорехонько. В Тобольске у родственников заночевала, а спозаранку на архиерейский двор направилась.

Идет, а саму все те же сомнения гнетут-одолевают: примет ли владыка-архиерей простую крестьянку, поверит ли словам ее… Вошла через ворота на двор Софийский, а владыка как раз навстречу к ней идет, на посох опирается. Упала на колени перед ним вдовица Мария, благословить просит.

Был в ту пору архиепископом Сибирским и Тобольским преподобный Нектарий, первый год как из Москвы на кафедру в Тобольск направленный. Жил он смиренно, слыл человеком богобоязненным, убогих-сирых завсегда привечал, строил храмы на земле сибирской многие, народ отеческим словом наставлял.

Рассказала владыке Нектарию вдовица Мария и о видениях, о всех своих сомнениях, спрашивает, как быть дальше ей жить. А преосвященный, как выслушал ее, поднял вдовицу с колен, повернулся к куполам соборным, перекрестился широко и говорит:

– Слава тебе, Господи, заступнице нашей Пречистой Деве Марии и Святым Угодникам, что явили нам свою волю. Так тому и быть, зря сомневалась ты, раба Божия Мария, не шла к нам столько времени. Коль указал на тебя Божий перст, видать, заслужила житьем праведным, сподобилась Божией воли. А сейчас идем в храм, отслужим благодарственный молебен. Завтра всем прихожанам твой рассказ передам, сообщу о Знамении Божием.

В скором времени по указу преосвященного мужики абалакские срубили новый храм у себя в селе: во имя Знамения Пресвятой Богородицы с двумя приделами: во имя Святителя Николая и преподобной Марии Египетской.

Может быть, срок пришел, и они б сами за дело доброе богоугодное взялись-принялись, со временем соорудили храм Абалакский. Но коль владыка повелел, о всем увиденном Марией рассказал-поведал, то сработали храм скорехонько, со стараньицем, себе на радость, людям на загляденье. Всяк пеший и приезжий издалека шапку с головы снимал, крестом себя осенял, молитву тихонько шептал, Покровительницу Небесную прославлял.

Вдовицу Марию по смерти погребли рядом с новым храмом, а рассказ о ней и тех явлениях по всей земле разнесли и приход Абалакский тем прославили.

Но это только начало сказания о том, как Божия Матерь село Абалакское для своей обители из прочих мест выбрала. На том история не заканчивается, а дальше рассказ пойдет о Чудотворной иконе Богородицы и чудесах, ею творимых. Может многим о том и известно, да не грех лишний раз и напомнить…

Образ Богородицы

Испокон века земля Русская находилась под Небесным покровительством Пресвятой Богородицы. Всем русским городам и селам, погостам, выселкам Богородица защитница и заступница. Не раз спасал Русь от набегов вражеских образ Владимирской Божией Матери. Сам Тамерлан не решился на штурм Москвы, когда образ Пресвятой на стены вынесли, крестным ходом вокруг прошли. И ханы Ахмат и Махмед-Гирей ушли в страхе из-под Москвы, испугавшись навлечь на себя и народ свой гнев Небесной Покровительницы.

А в мирное время спешил немощный люд к святым образам попросить у Богородицы исцеления себе и детям своим, слезно молил о прощении, в грехах истово каялся. И исцеляли иконы чудотворные: Казанская. Иверская, Тихвинская, Калужская. Ахтырская, Смоленская и многие, многие другие.

Сила Господа в немощи свершается, на нас направляется. Кто уверовал, тот и исцеление получил-обрел, здоровым пошел. Бог не в силе, а в правде, а вера – в раскаянии. Коль постился, в черных делах-умыслах раскаялся, то и грех простился, навсегда забылся…

Спешат купцы на ярмарки, на торжища, скачут по дорогам гонцы царские, мчат лихие тройки ямские, везут из города в город седоков рода простого, а кое-где и знатного, неподатного. А меж ними идут-ковыляют, горе от дождя-холода мыкают странники, калеки перехожие к святым местам, к монастырским дворам поклониться праведным мощам, у чудотворных икон помолиться, из источников чистых напиться.

Идут-бредут, снег с грязью мешают, тихонько шепчут-повторяют:

«Мы с печалью, а Бог с милостью».

«Ты к худшему, а Бог к лучшему».

«Чего Бог не нашлет, того и человек не понесет».

«На этом свете помучимся, а на том порадуемся…»

Стали и в Сибирь дальнюю те странники заходить. Бога славить, чего видели-повидали, в иных краях узнали, добрым людям рассказать да беседу завязать. А Сибирь страна многотрудная, совсем не райская, – силы да жилы на кулак мотает, частенько народ в беду бросает. Короток век у земледельца-крестьянина, на своем горбу тащит всяк груз хоть с горы, хоть в гору. Любое дело через силу дается, запросто так не берется. От тех работ да разных забот много больных-немощных по городам-селам лежит, свою долю горькую хулит.

Был среди тех больных-немощных один человек, именем Евфимий, по прозванию Кока. Видать, были его грехи нелегки, коль лежал он дома много лет недвижим-неподъемен и не чаял, не гадал на своих ногах по горнице пройтись, на крылечко к ясному солнышку выбраться, до ближнего храма доковылять-добраться. Надоумили-присоветовали ему добрые люди совершить благое дело, послужить Господу: заказать мастеру, написать образ Пресвятой Богородицы, что вдовице Марии являлась-виделась.

Послушался Евфимий Кока доброго совета, призадумался, испросил благословения у преосвященного Нектария, да и заказал образ иконописцу-мастеру,

Взялся за то дело богоугодное протодьякон собора Софийского Матвей Мартынов, человек в городе известный, уважаемый, прихожанами почитаемый. Видать, хорошо тот мастер кистью владел, верный глаз имел, коль сам владыка благословил его написать образ Знамения Богородицы.

В старину на Руси тех мастеров, что иконы писали-творили, богомазами прозывали. А пошло то прозвание от суздальцев да владимирцев, которые второпях абы как намалюют образ почитаемый, в мешки те иконки рассуют, на вазы поскидывают и айда по дальним селам-деревням развозить-ездить, торговать изделиями украшениями своими. Иной человек сгоряча ту писанку-иконку купит, домой принесет, разглядит, а там святой Егорий шагает пешком сзаплечным мешком, а на другом Параскеева Пятница на коне едет. Видать, и такое случалось, коль народ им прозвание обидное придумал – богомазы. Икону Божию написать-то не дверь размалевать, одного старания мало, коль душа не возликовала, сердце к Богу не припало.

Как Матвею Мартынову, протодьякону тобольскому, заказ такой вышел с благословением от самого владыка Нектария, то он перво-наперво строгий пост держать принялся, сурьезно за дело взялся: больше месяца по три раза в день на исповедь ходил, ко святому причастию, молился истово да тем временем краски растирал-готовил. Сам в лес отправился, сосну добрую присмотрел-выбрал, свалил-распилил, доску по размеру выстругал-высушил, левкасом покрыл. А как срок подошел, воспылала душа Матвея Мартынова на дело доброе, праведное, то и кисть в руки взял и образ Богородицы, как он ему видится, писать-творить начал.

Трудное то дело: саму Владычицу Небесную земными красками изобразить, всему миру явить – в одночасье не дается, не делается. Но потихонечку-помаленечку работа спорится, дело движется. Выходит-получается Богородица с Младенцем Христом во чреве ее, а по краям стоят Николай Чудотворец, по правой руке, и Мария Египетская, по левой. До поры до времени никого Матвей до иконы не допускал, не показывал. А тем временем немощный Евфимий, Кока по прозванию, поправляться начал вдруг, привставать, держась за стеночки. Стоит на ногах некрепких, нетвердых, а слезы от счастья так по щекам и катятся, ручьями текут без удержу. И чем лучше-спорнее дело у Матвея Мартынова шло, тем быстрее поправлялся-выздоравливал Евфимий Кока. А как работа над образом закончилась, то уже своими ногами к дому мастера дошел-добрался, на колени перед иконою опустился, благодарственную молитву произнес. А потом понесли образ Знамения Богородицы Царицы Небесной в главный собор – Софийский – на освящение. И нес его Евфимий Кока собственноручно, без посторонней помощи. Видать, Господь ему силы дал за такое старание.

Чудеса исцеления

Чудеса видеть-понимать не всякому дано-подано. Иной и глазаст, и сметлив, да душой строптив, жизнь проживет, а чуда не дождет. А сирому-убогому хоть в жизни земной и не везет, зато Бог видеть чудо дает. Кто сильно ученый-мудреный да все знающий, так и останется Фомой неверующим, человеком пропащим, через лупу-стеклышки на мир глядящим. Так что опять все дело в человеке, в вере его: в чем усомнился, того и лишился. Русский народ свою веру крепко берег от знаек-умников, над ними шутки шутил, в глаза костерил, а человеку праведному, по Писанию живущему, правильно, и при жизни воздал, и по смерти добрым словом поминал.

Прозрение

Как икону Знамения Божией Матери в соборе Софийском освятили, по канону службу отслужили, то и взял-понес ее Евфимий Кока прямиком в село Абалакское. Люди добрые с ним отправились с песнопениями, с молитвами. Идут-поют, Бога славят, встречным о том рассказывают. Дошли до речки Шанталык, где выселок Ивановский, остановку сделали. Тут выходит к ним навстречу крестьянин по имени Василий и за руку осторожненько ведет дочь свою Анну, девушку слепенькую. Второй годок пошел, как лишилась она зрения от болезни неведомой, злой-страшной. Идет Анна, за отца ручками держится, незрячие очи к небу подняв, губами молитву шепчет, приложиться к иконе-образу Богородицы желает-просит. Первым Василий, отец ее, на колени упал, поцеловал икону в уголок-краешек, заговорил горячо-искренне:

– Богородица! Дева Пречистая! Заступница Небесная! Спаси дочь мою! Верни ей свет Божий! Как жить-быть ей такой слепой-незрячей?! Кто замуж возьмет бедную?! Исцели ее, Владычица, весь свой век Бога молить-славить стану за благодать Твою!

И Анна за отцом следом икону целует, слезами орошает, крестное знамение на себя кладет, во всех грехах кается. Да вдруг как закричит-вскрикнет радостно:

– Господи!!! Вижу свет!!! Слава тебе, Богородица!

Долго еще отец с дочерью на коленях стояли, землю слезами радости кропили, молитву творили, Бога славили. Через какой-то срок на том самом месте монастырь заложили Иоанно-Введенский – в память о чудесном исцелении, о девичьем прозрении.

Исправление непогоды

Почти тридцать лет минуло, как пребывала Чудотворная в Абалакской церкви. Туда к ней странники-паломники отовсюду и шли, свои горести и радости к ней несли.

Как вдруг в лето года 1665-го пришло на тоболяков и окрестных жителей испытание великое: разверзлись хляби небесные, и воды-дожди полились на землю сибирскую. День льет, не переставая, два не кончается, третий пошел, а там и со счета сбились. Сидят и горожане, и крестьяне по домам, на улицу носа не высовывают, друг к дружке в гости не хаживают. Стали поговаривать: мол, Великий потоп на землю пал, за всякие пригрешения-сомнения Господь кару послал.

Делать нечего, ждут-пождут, авось да сами дожди пройдут, прекратятся-закончатся. Ан нет, льет дождище, поливает, конца-края не знает. Хлеб на полях полег, травы погнили, видать, зимой наступит бескормица – голод страшный, для людей тягостный-гибельный. Пришел весь народ в печаль-уныние, а как быть-поступить, и не ведают.

Управлял на ту пору Сибирской епархией преосвященный Корнилий-митрополит, человек в духовных делах благостный. Много раз он сам с причтом всем в село Абалакское наезжал-наведывался, перед иконой Чудотворной в молитве ночи простаивал. Долго думал-решал архиепископ Корнилий, как быть-поступить, Господа умилостивить. Собрал все духовенство тобольское с крестами, с хоругвями и отправил их в Абалак за иконой Чудотворной Знамения Божией Матери.

Случилось то 7 июля года 1665-го. Прибыли священники в село, вошли в церковь, с великим почтением вынесли Чудотворную да в Тобольск крестным ходом с ней и отправились.

На другой день добрались до города, а там весь народ с преосвященным во главе в поле стоит, на коленях встречают Чудотворную. Вошли в ворота Воскресенские, понесли по улицам, в собор Софийский внесли-поставили, начали службу служить, избавления от дождя-мороси просить. Еще литургия не кончилась, как дождь-хмарь на убыль пошел, ветер налетел-подул, тучи ненастные начал рвать-драть, по небу гнать. Сперва краешек солнечный показался-выглянул, а там и весь свод очистился, озарилось-осветилось все кругом, засверкало радостно. Птицы-птахи запели-заголосили, звери из темных нор выбрались, и весь люд тобольский возрадовался.

И постановил митрополит Корнилий ежегодно в память об исправлении непогоды-мороси на день великомученика Прокопия, 8 июля, в Тобольск Чудотворную приносить и оставлять до дня пророка Божия Ильи, что 20 июля празднуется.

Так и повелось-сложилось, меж людей закрепилось с тех самых пор на долгие годы.

Исцеление владыки Корнилия

Да не все ладно-гладко с самого начала складывалось, как начали Чудотворную в город приносить, здесь чествовать, случалось и людское нерадение. Вызвали однажды преосвященного Корнилия в Москву стольную для дел церковных, пасторских. Почитай, все лето его в Тобольске не было, и крестный ход с Чудотворной без него прошел. Как вернулся он обратно, то сообщили ему люди верные, праведные, будто бы встречали без него Чудотворную церковнослужители и прихожане местные без всяческого почтения-благости да совершали при том бесчинства разные, непристойности. Рассердился-разгневался преосвященный на тоболяков по навету тому за их хулу-словоблудие, да и запретил совсем выносить Чудотворную из Абалака-села в город, крестным ходом ходить-шествовать.

Слово владыки – на земле закон. Да только небесный Владыка иначе распорядился-решил, повернул в иную сторону. Прошел короткий срок, как приключилась с тем митрополитом Корнилием ни с того ни с сего напасть страшная: начали ноги пухнуть-вздуваться, ни в сапоги, ни в пимы не входят, не помещаются. Сидит владыка в своих покоях и на люди показаться-выйти не может, а чтоб до храма дойти, и речи нет. И чем дальше, тем хуже. Слег владыка, расхворался, недвижим стал, начал к смерти готовиться. Пять месяцев его та болезнь-лихоманка мучила, не отпускала, покоя не давала.

А тут лето на дворе приспело-сделалось, все кругом зазеленело, соком жизненным налилось. О смерти-смертушке думать-гадать не хочется, когда глаз благодать такую зрит-видит. И срок подошел, когда икону Чудотворную Абалакскую в город носили, всем миром встречали. Пропустил владыка Корнилий тот срок, не отменил запрет. А ему все хуже да хуже делается, уже с постели совсем не истает.

Может, подсказал-надоумил кто, а может, и сам понял преосвященный, но в сентябре велел, как ранее было принято-установлено, идти всем батюшкам-священникам в село Абалакское и нести с почестями Чудотворную крестным ходом в город Тобольск.

Отправились те не мешкая, поклонились Чудотворному образу, прощения испросили за нерадение, да и понесли прямехонько в покои митрополичьи к самому преосвященному. Тот как образ Знамения увидал-узрел, то и припал к нему в раскаянии. Помолился в келье перед иконою и своими ногами, без помощи посторонней на службу в собор двинулся, литургию отслужил. А уж после службы благодарственной пришло ему тогда полное исцеление.

И с тех пор ни разу перерыва в крестных ходах не было, и каждодневно 8 июля. Чудотворную в город несли, а 20-го обратно в Абалак уносили-провожали до года следующего. И 27 ноября в день Знамения Пресвятой Богородицы память ее славили-праздновали. Да еще повелел преосвященный специальную книгу начать-завести, куда все чудеса исцеления бы записывали. И только с года 1636-го по 1675 год набралось их общим числом 130.

Немощи Андрея Перхурова

Росла-ширилась слава о Чудотворной иконе Абалакской. Со всех сторон к ней шли и ехали люди православные. Собрались однажды жители абалакские на общий сход думу думать, как им отблагодарить Небесную Заступницу за все благодеяния, дела добрые. И решили-вырешили – собрать денег по всей Сибири-матушке на золотой оклад с драгоценными каменьями для украшения образа Чудотворного. Как решили, так и сделали. Снарядили своего мужика именем Антоний, человека благоговейного, в делах рачительного, по городам и селам с Чудотворной ездить, Господа славить, просить прихожан делать вклады по силам, по средствам, по своему разумению.

Прикрепили Чудотворную на телегу обычную, пару коней работных впрягли, и отправился Антоний в дальний путь из своего села Абалакского. Ночь переночует, где народ кров-приют дает, и айда снова в дорогу поспешать-ехать. И Богородица с Антонием тем, как простая паломница, в зной и стужу странствует по земле сибирской, где люд православный долю мыкает, путешествует.

Бывало, въедет Антоний в село большое, приметное, правит к дому сельского батюшки, постучит в окно, вызовет да с такой речью обратится-приветствует:

– Принимайте гостей для добрых вестей. Ждали, не ждали, а про Чудотворную наверняка слыхали. Выпала вам честь великая образ Знамения Пресвятой Богородицы у себя видать, с честью принимать.

Внесут с батюшкой образ в храм, соберут народ на службу-молебен. А после Антоний с кружкой по рядам идет, не глядит, кто сколько дает, каждый пятак-полушка в дело пойдет во славу Божию. Зато в день суда Страшного вся милость твоя, за жизнь сотворенная-содеянная, соберется в чашу единую, на весах Судии взвесится. Доброхотного подателя и Бог любит. Малое добро большое худо перетянет-выправит.

И так изо дня в день неспешно странствуют-путешествуют. Случилось прибыть им в город большой да богатый – Верхотурье. Пошел Антоний с кружкой от двора ко двору, псалмы поет, просит жертвовать на украшение Чудотворного образа, в село Абалакское к себе зовет-приглашает. Нигде ему отказа нет, ни малого препятствия. Даже вдовы солдатские и те платочек заветный вытянут, размотают-развяжут, достанут денежку, на черный день припасенную, и, перекрестившись, в кружку кладут.

А замечал Антоний еще ранее, что народ бедный-простой охотнее жертвует-подает, нежели господа именитые, собой богатые. Мужик богатый – что бык рогатый, много спеси, да для нищих мало чести. Для него деньги – что каменья, душу вниз тянут-гнетут, спокойно спать не дают.

Подошел с Чудотворной сопроводитель ее, Антоний, к дому сына боярского Андрея Перхурова, что крепко жил, никому не служил, дворни-холопов в достатке держал, по городу на четверике разъезжал. Пустили их в дом на кухоньку, а дале, в горницу, хозяин идти не велит, странников убогих худым словом бранит. Вынес слуга несколько медных монеток, отдал-передал Антонию да обратно спровадил-выставил. А хозяин Андрей, сын боярский, на весь дом подателей хает-хулит, с великим непочтением про Чудотворный образ говорит.

Уехал Антоний с Чудотворным образом со двора того Перхурова и думать о нем забыл. Как в доме том перхуровском несчастье великое приключилось-вышло: занемог внезапно сын боярский Андрей, занедужил. Лишился совсем речи человеческой, лишь чего-то мычит-мыкает, в потолок гыкает. Прибежала жена, всполошились родичи. Слуги-дворня из комнаты в комнату, как угорелые, носятся-бегают, лбами сгоряча сшибаются, в разные стороны разлетаются. Одни отвар несут, другие – лед с погреба, а третьи зеркала занавешивают, как при покойнике.

Отправили за лекарем-знахарем. Тот с собой пять дюжин пиявок принес, на лоб, за уши Андрею, сыну боярскому, прилепил-привесил, чтоб кровь дурную-лишнюю из тела выгнали, клистир поставил, капелек мятных дал для успокоения. От лечения его лекарского Андрей совсем слег и лежит, недвижим, колода колодой, только стонет да по-своему мыкает.

День прошел в пустых хлопотах, в беготне-суете, а толку – ноль на палочке. Жена рядом сидит, уксусом лоб мочит, платочком кружевным отирает. Вдруг стал больной на другой день знаки подавать, глазами куда-то показывать, мычать жалобно.

Та его и спрашивает: «Пить подать?» – вроде нет. «Доктора-лекаря позвать-кликнуть?» – опять не то. «Детей привести?» – никак угадать не может, сколь ни старается. А Андрей глазами все в угол показывает, неотрывно глядит туда. Жена головой повела, повернулась, иконы увидела и поняла тогда: «Вернуть Чудотворную?» – закрыл больной глаза, мыкнул согласно. Кликнула жена слуг, велела коней седлать, следом скакать за странниками и без них не возвращаться, на глаза не казаться.

Нагнали Антония далеко от города. Он поначалу думал, злодеи какие несутся-гонятся, деньги отнять, Христа ради им собранные. Топор схватил, решил защищать те денежки до последнего, а как узнал, чего просят-хотят, успокоился. В кулак кашлянул, перечить не стал да лошадку обратно заворотил, а себе думает: «Видать, крепко проняло боярского сына, коль дворня так заголосила. Речами своими Богу не угодил, а как захворал, весь свет удивил».

Прибыли обратно в Верхотурье, подъехали к Андрееву дому, глядь, а на крыльце вся родня и дворня собралась, стоят, сына боярского Перхурова под руки поддерживают. Тут и батюшка с причтом спешит, по чину облаченный. В дом вошли, начали молебен служить. Богородицу Заступницу славить, исцеления для сына боярского, Андрея просить. И он сам тут же стоит, горькие слезы раскаяния проливает, едва руку ко лбу поднимает, крестное знамение на себя кладет-осеняет.

Как служба закончилась, то он уже сам на своих ногах пошел-поковылял, говорить начал, а слезы все так и льются, на пол капают. Знать, поверил в Чудотворный образ Пресвятой Богородицы, Абалакским именуемый… Да и Богородица его простила, к жизни вернула. Кто же еще заступится за нас, грешных, коль не сама Матерь Божия…

Много еще чудесных исцелений народу сибирскому принесла Чудотворная. Сказывали потом исцеленные, как во сне к ним Богородица явится вместе со святителем Николаем Угодником и спросит строгим голосом: «Коль хочешь от болезни-недуга своего избавиться, отчего в село Абалакское не идешь? Отправляйся тотчас, все дела отложи-брось, а как туда дойдешь-доберешься, то встань перед Чудотворной иконой Моей, сотвори молитву во здравие, и болезнь уйдет…»

Правда, с одним мужиком закавыка вышла, неувязочка. Жил в Ирбите человек, именем Павел, а прозванием Подаруй. Как заболел, то в Абалак и отправился, помолился, исповедался и получил исцеление полное от Чудотворного образа. Домой вернулся-пришел, сразу за стол, гостей созвал-скликал, гулянку устроил по случаю выздоровления, своего исцеления. Ковш-другой брага принял, хмель в голову вступил-заиграл, поплясать решил. Заорал дурным голосом песню пакостную-срамную, для человека праведного негожую. Жена того Павла за рукав дергает, останавливает. А он жену и не слушает, дальше песню орет-гаркает. Тут его и схватило-скрутило, ни сесть, ни встать. Повезли болезного обратно в Абалак – на поклон к Чудотворной молить прощение. Простила его Заступница, сызнова вылечила. Говорят, что боле срамных песен тот Павел петь и не смел, опасался небесного наказания.

Чудотворная икона и Аникита Репнин

Горе-несчастье не только с простым людом случается-происходит, а бывает, что и сильных мира достает-прижимает, в землю вгоняет. Так и вышло-случилось на 1672 год в семье главного воеводы тобольского, боярина, князя Ивана Борисовича Репнина. Захворал-занедужил сын его любимый – Аникитушка. Мальцу всего-то шесть годков от роду, а болезнь-хворь скрутила-одолела, на старичка похожим сделала. Не ест, не пьет, вторую неделю на кроватке лежит, глаза закрывши, и ни словечка не скажет, не вымолвит. Мать от постели чада своею ненаглядного не отходит, плачет-кручинится, глаз не сомкнет. Мужу сказала-обещала, коль что с сыном любимым случится, руки на себя наложит. Князь-воевода Иван Борисович за одну ночь поседел весь, до последнего волоса.

Послал Иван Борисович на Москву гонца-курьера, чтоб лекарей иноземных срочно сыскали да к нему в Тобольск послали – сына лечить-пользовать. Прибыли вскорости два лекаря иноземных: одного Карлом зовут, второго Францем кличут. Отвел их воевода-князь в спаленку к сыну Аникитушке, да и говорит лекарям тем:

– Коль на ноги сумеете мальца поставить, здоровье ему вернете, ничего для вас не пожалею, награжу по-царски: каждому по собольей шубе справлю, каких и при дворе не носят, золота отсыплю столько, что до конца жизни хватит, детям останется, последнее от себя отдам, лишь бы Аникитушку здоровым-веселым увидеть.

Лекари-знахари головами согласно закивали, дружно запыхтели, начали мальца щупать-осматривать, в рот заглядывать, животик мять, сердечко слушать. Каждый спешит старается перед воеводой-князем умение проявить-выказать, один другого превзойти, в доверие к нему войти. А Аникитушка лежит на кроватке, не улыбнется, только дышит тяжко-прерывисто, на личике ни кровиночки, бледен-желт, словно свечка восковая, непонятно, в чем только жизнь и держится-теплится.

Кончили лекари-знахари княжича мять-щупать, глазищи под лоб закатили, по-своему чего-то забормотали-завякали и с умным видом к самому воеводе-князю отправились, в светелку вошли-ввалились, низко поклонились. А Иван Борисович сидит в кресле туча-тучей, локтями на стол дубовый опершись, в пол глядит, будто ничего кругом не видит, не слышит. Поднял брови мохнатые на лекарей-знахарей, грозно спрашивает:

– Ну, чего усмотрели-высмотрели? Отчего так быстро вернулись? Но прежде подумайте хорошенько-ладненько, коль сына моего лечить откажетесь, не видать вам пути-дороги обратной, в острог засажу, червям скормлю.

Задрожали-испужались немцы-лекари, на колени перед воеводой упали-бухнулись, залепетали-забормотали торопливо-быстренько:

– Мальчик твой есть водянка больной. Уф! Пуф! Ошень худо-плёхо. – Рыжий тощий Карл говорит-заикается. – Много вода в нем сидит, сердце душит. Надо та вода убрать-выкачать, потом дальше глядеть…

– Как же ты с него собираешься воду убирать-откачивать? – Воевода спрашивает с недоверием, с подозрением.

– Известно как, – Карл объясняет, старается, – черный бык резать, шкура снимать, в нее мальчика зашивать, два дня держать, пока вся вода не уйдет, не втянется…

Иван Борисович зубами заскрипел-заскрежетал, но ничего не сказал, глянул на второго: мол, слушаю.

– Мой коллега неправду говорит, – Франц черноволосый, с глазами кошачьими, повадками вкрадчивыми объяснять начал, – не лечат так у нас в Европа уже сто лет, то старый совет. Надо мальчонку догола раздеть, на лед положить, а потом в дом занесть, солью натереть, чтоб жар с него забрать, болезнь отогнать. А коль не поправится, то вины нашей в том нет. Наука не додумалась, как от смерти спасать, с того света людей выручать…

Он еще говорить не кончил, рта не закрыл, а воевода-князь кулаком как бухнет-стукнет, едва столешницу не проломил, да как закричит страшным голосом:

– Ах, такие-сякие, немазаные-сухие! Сейчас вас самих зачну по советам вашим лечить-пользовать! Эй, слуги-стражники, рыжего в сырую шкуру завернуть-зашить, а чернявенького голым на лед посадить. Будем ждать-смотреть, из кого быстрей вода выйдет, жар уйдет. A то ведь чего удумали, аспиды, сынка моего любимого извести решили.

Увели-утащили немцев-лекарей из покоев воеводских, под микитки вытолкнули. А сам воевода-князь на улочку вышел, идет-бредет, ног не чуя, ничегошеньки не видит, не замечает. Вдруг на чернеца старенького, с бородой до пояса наткнулся. Тот, видать, давно тут стоял, князя поджидал.

– Дозволь, воевода-князь, слово сказать-молвить старому человеку…

– Ежели с делом каким, то иди в приказную избу, не до тебя мне сейчас, один побыть хочу с мыслями-думами своими.

– И я то вижу, что думы твои тяжкие вокруг сынка твоего больного вьются…

– Говори, что хотел, не трави душу зазря, а то и так извелся весь.

– Я за свой совет денег не спрошу, чинов не потребую, а уж тебе самому решать, как дальше быть-поступить. Было мне видение, что сына твоего, Аникитушку, только Чудотворная икона Абалакская на ноги поднять-поставить может. Иди прямехонько на митрополичий двор ко владыке Корнилию и моли-проси преосвященного, чтоб отправил он за иконой той в село Абалак и оттудова ее с песнопением, с почестями великими да на двор к тебе и доставили. А уж там… Как дело обернется. Моли прилежно Небесную Заступницу сынку своему исцеление дать. На нее одну вся надежда твоя.

Кончил чернец говорить и пошел, не простившись, имени-прозвища своего не назвав, за угол повернул и исчез совсем, будто и не было. Пошел Иван Борисович к жене, рассказал про чернеца-монаха, велел собираться на митрополичий двор с ним вместе ехать.

Рассказали владыке Корнилию о горе своем, изложили просьбу великую. Тот и ответствует:

– Хоть и неурочный час, не ко времени образ святой в город нести, но во имя благого дала – здоровья княжича возьму на себя грех, отправлю за Чудотворною. Будь по-вашему. Вы же с княгинюшкой домой пойдите, пост держите, молитву творите, у Богородицы избавления сынку вашему от недуга просите.

Как сказал преосвященный, так и поступил. Отправил в село Абалакское за Чудотворною. На другой день с утра раннего караульные с дозорных башен высматривают, когда крестный ход на дороге появится, а как увидели, сигнал подали. Тут соборные колокола зазвонили-заблаговестили, народ созывая-собирая. Вышли тоболяки на улицы встречать образ святой. День тот пришелся в аккурат на праздник Владимирской иконы Божией Матери. Прошел крестный ход в церковь Богоявленскую, что под самой горой стояла, неподалеку от дома воеводского. Владыка Корнилий литургию отслужил, и понесли Чудотворную в дом к болящему княжичу. Там служили всенощную по полному канону, молили о выздоровлении Аникитушки, а утром проводили икону Знамения в Софийский собор на тору, где она еще две недели была.

И пришло на княжича исцеление! Встал Аникитушка, в собор отправился, к Чудотворной приложился, святых даров причастился, повеселел, щечки зарумянились. Мать с отцом глядят и не нарадуются. Бога славят, что вернул в дом к ним солнышко.

Настал срок икону обратно в Абалак нести-провожать. Все семейство княжеское за ней отправилось, с простыми прихожанами до городских ворот дошли, простились с Чудотворною. А как проводили, то и болезнь-напасть в дом обратно вернулась, словно и не уходила никуда. Загрустил Аникитушка, целыми днями сидит, в окошко глядит, от еды отказывается, по ночам не спит, в кроватке ворочается, вздыхает тихонечко.

– Отчего не весел, сынок? – Матушка-княгиня спрашивает. – Может, пойдешь на двор, поиграешь-побегаешь?

– Не хочу играть, матушка. А грустно-печально мне оттого, что скучаю по образу Пресвятой Богородицы. Хочу еще разок глянуть, помолиться перед ней.

Видит воевода-князь, что не пустая блажь сынку в голову пришла-ударила, а, видать, зовет-кличет к себе Чудотворная. Нанял Иван Борисович лодку с четырьмя гребцами, устлали изнутри коврами мягкими, подушки шелковые положили, да и отправилась княгинюшка с Аникитушкой по реке в село Абалакское.

А как приплыли, поднялись горой в храм, заказали всенощную, и сын с матерью отстояли всю службу от начала до конца, молясь Божией Матери, прося полного исцеления. Вот потом Аникитушка совсем поправился-выздоровел, и больше ни одна болезнь его не трогала. А чтоб лик чудотворный всегда при нем был, заказал князь Репнин умельцам местным образок малый для сына написать. До конца жизни носил его Аникитушка на шее, не снимая, не расставался никогда до самой смертушки.

Аникита Репнин и Петр I

А судьба у Аникиты Ивановича сложилась непростая, многотрудная. Во многих баталиях – и со шведом, и с турком – ему воевать-участвовать пришлось-выпало. Рядом со смертью всю жизнь ходил-хаживал, а ведь ни пуля вражеская, ни штык, ни сабля его не тронули, мимо прошли-просвистели, и упокоился он в чине генерал-фельдмаршала в Риге-городе на православном кладбище.

Князя-боярина Ивана Борисовича Репнина сам царь Петр уважал, почитал за отца родного, к советам его прислушивался и даже бороду разрешил носить супротив указа собственного, да и платье русское лишь один Репнин при дворе не поменял на немецкое за заслуги перед Отечеством.

Ну а Аникита Иванович с шестнадцати годков, с отроческого возраста, при Петре состоял Алексеевиче, числясь спальником. Самому царю тогда лишь одиннадцатый годок шел, а уже о войне мечтал, о походах ратных, о подвигах. В тринадцать лет создал роту Потешную, и Аникита в ней стал поручиком, а уж вскорости и подполковником.

Когда стрельцы московские взбунтовались, на измену пошли, то царь Петр в монастырь бежал Троицкий, а рядом с ним неотступно Аникитушка Репнин следовал. Там, за стенами глухими сидючи, к образу Чудотворному, к Пресвятой Богородице, слали молитвы горячие, моля о спасении. И так всю жизнь свою из года в год князь Репнин с Петром Алексеевичем шел рядышком, на груди неся Абалакское Знамение, что от бед заслоняло, от злых недругов охраняло силой великою небесною.

Вот срок пришел, под Азов пошли – крепость брать неприступную. Первый раз неудача вышла, обратно на зиму возвернулись, а летом сызнова под стены пришли азовские. Как трубач сигнал сыграл-подал, все на штурм пошли, начали по высоченным лесенкам карабкаться-взбираться. А впереди всех со шпагою наголо Аникита Репнин поспешает, солдат подбадривает. И пал Азов! Сдался на милость царю русскому, победителю.

Через два годика Аникита Иванович был пожалован в чин генеральский. Несколько полков пошло под его руку высокую. И надо же такому случиться-сбыться, что и полк Тобольский пехотный ему вручили для команды воинской. Вышел генерал Репнин, молодой совсем, новобранцев встречать-приветствовать, на плацу выстроенных. Батюшка полковой к нему спешит-семенит с иконкой в руках для благословения. Приложился князь к святому образу, крестным знамением осенил себя, глянул повнимательней, – а на него глядит Чудотворная, словно вчера с ней простился-расстался.

– Узнал ли, князь, образ сей? – с улыбкой спрашивает батюшка.

– Как же могу не узнать Чудотворную, которой жизнью всей обязан премного?! Вот ведь где нашла Заступница… Каждый день, считай, к ней обращаюсь с бедой и с радостью. Услыхала, знать…

Прошли солдатушки, вновь прибывшие, обучение перед кампанией воинской. Швед на Россию так и прет без удержу, совсем стыд забыл, стеснение всякое. Повоевал-пограбил города порубежные, пора бы и показать ему, что русский солдат, хоть и вышел из крестьян лапотных, а землю свою уступать-отдавать и не подумает. Построил царь Петр полки перед битвою, генералы наперед стоят, государя глазами едят.

Идет император-царь Петр Алексеевич вдоль строя воинского, в усы усмехается. Дошел до полка, где все солдатушки здоровущие-широченные подобраны-поставлены, в кулачищах ружья держат, как перышки, грудь колесом, глаза огнем, не шелохнутся, не стронутся.

– Чьи будете, молодцы? – спрашивает их царь.

– Тобольский полк! – в ответ грохнули, даже уши заложило.

– Кто начальник-генерал ваш, молодцы-удальцы?

– Репнин Аникита Иванович!

– Ну, а драться хоть научил он вас? Как врага одолеете?

– Да на одну ладошку положим-покладем, а другою и прихлопнем. Велика наука – дать комару в ухо. Лишь бы попасть, а там как получится.

– Смотрите, не подвели чтоб…

– Государь, – один солдатик спрашивает, помаргивает, – а нам за то, что драться станем, ничего не будет? Не накажут ли?

– Почему так спрашиваешь?

– Так у нас в Сибири драчунов в острог садили, на хлебе-воде держали-выдерживали.

– Коль хорошо драться станете, то не только не накажу, но еще и награжу. – Царь в усы усмехается.

Перед походным аналоем Петр Алексеевич шаг сбавил-придержал, Репнина Аникиту к себе подозвал.

– Не та ли это икона будет, про которую ты мне столько раз рассказывал? – на Знамение Божией Матери указывает.

– Она и есть, государь, Абалакская. Не я ее, а она меня в дальних краях нашла, сызнова знак подала, Чудотворная.

– Чудны дела Твои, Господи, – промолвил Петр Алексеевич задумчиво.

…А тут дело началось горячее, пошли сшибки-сражения с неприятелем. Швед – вояка наипервейший, дерется умеючи, с хитростью. И во все горячие места царь Аникиту Репнина отправлял с Тобольским полком, с удальцами сибирскими. В свои 32 годочка стал Аникита Иванович генерал-аншеф, чин немаленький. Правда, и с ним осечка как-то вышла-случилась. Попал в засаду вражескую, людей потерял, позиции сдал, был царем до рядового разжалован. Только за храбрость его чины-награды вернули, служить далее приказали. И отличился князь в битве под Лесным, когда шведов было столько, что и счесть нельзя сколько, а все одно разбили наши неприятеля, три тысячи в полон взяли, а восемь тысяч мертвыми положили.

И Тобольский полк всем пример давал-показывал. Глядит как-то царь в трубу подзорную, а на солдата русского трое шведов набросилось. А тот, не будь плох, ружье, как цеп, за дуло ухватил и пошел их крестить-охаживать, словно на току стоит, зерно молотит, так и отбился.

– Сыскать удальца, – царь после боя повелел-приказал, – хочу поглядеть, кто таков.

Приводят того скорехонько, перед царем во фрунт поставили. Стоит солдат, с нога на ногу переваливается, покраснел лицом, словно девка на выданье, видать, решил, что царь за ним вину сыскал, станет наказывать.

– Из чьих будешь? – спрашивает его государь.

– Знамо дело, сибиряк, – басом тот ответствует, как медведь из берлоги посреди зимы.

– И где ж ты так драться-то выучился?

– Да разве я дрался? Извини, государь, коль не угодил чем. То я лишь отмахивался. Пристали шведы поганые, как мухи. Что я им, сахарный? Вот и вдарил чуть, в полсилы. Коль нельзя, то не стану боле так… Уж ты меня в первой раз не наказывай.

– Молодец, что в полсилы, – государь смеется-улыбается, – береги пока, сгодятся-понадобятся силы тебе для сражения главного.

– Ну, коль так… Покажу я им в другой раз. – Сибиряк-солдат рад-радешенек, что государь не сердится, генералы с ним вслед улыбаются.

А там и главное дело пришло, не задержалось, к месту сказалось. В год 1709-й июня 27-го случилось сражение под Полтавою. Князь Репнин с двенадцатью полками пехотными в самом центре стоял, трех убитых под ним коней поменял. Плотно стоят полки русские, а швед на них драчливо наскакивает, сабелькой перед носом помахивает. Терпели мужики, терпели, крепились, как могли, а потом не выдержали, в азарт вошли. Пока мужика нашего не рассердишь, он и не почешется, но, коль в раж вошел да вперед пошел, лучше не связывайся. Шведы – народ вежливый, аккуратненький, воюют по правилам, как устанут-умаются, объявляют перемирие. Для них что воевать, что чаи распивать – одинаково. Только наш солдатик в землю по пояс войдет, поднатужится и пойдет-попрет – по воде ли, посуху ли, вертя дубиною. Не приведи Господь попасть под руку, и не заметит, как попотчует. Не выдержал швед, чуть попятился, а полки пехотные русские их штыками теснят, прикладами костерят, с ног валят, в землю вгоняют. Уже не в полсилы, а в силу полную сибиряки дерутся, как велено.

Сдался враг на милость победителю… Тобольский полк особо отметили, а князя Аникиту Ивановича наградили наипервейшим русским орденом – Андрея Первозванного. Правда, многих сибиряков, погибших во славу русского оружия, схоронили тогда на поле полтавском. Ну а шведов, в плен сдавшихся, пардону-пощады запросивших, сослали всех не куда-нибудь, а в Сибирь дальнюю на много лет. Долго они в Тобольске-городе жили-поживали, от нужды по домам хаживали, подаяние выпрашивали. Не все мы в гости к ним, пущай и у нас погостят-поживут, наш хлеб пожуют, иртышской водицы попьют.

А Аникита Репнин в боях еще многих участвовал, даже Ригу-город на штык взял, ключи от ворот принял, губернатором сделался. И во всех делах-боях хранила-берегла его Чудотворная. И еще отвела она его от дела черного, неправедного. Когда суд над царским сыном был, Алексеем-царевичем, Репнин в то время в походе оказался, не поставил своей подписи под смертным приговором царевичу, как сам царь велел. Ни к чему генералу воинскому быть в дела судейские замешанному. А царя-императора Аникита Иванович всего на год пережил, скончался вскорости…

Дети-внуки его чести рода своего не уронили, в разных чинах Отчизне служили. Таков уж у них род вышел – важный, в делах отважный. И образ Чудотворной иконы Абалакской всегда у них в доме находился, многие годы хранился.

Покуда с Богом в душе живешь, то нигде не пропадешь…

Вот и весь наш сказ-рассказ про икону Чудотворную Абалакскую, что людям исцеление по вере давала, как праведно жить, указывала. Только нет сейчас в монастыре на Абалакской горе Заступницы нашей, скрылась она до поры до времени от глаз людских, пока обитель ее извечная в порядок приведена не будет. Так издревле на русской земле повелось, коль место святое кто осквернил, то весь народ Божией благости лишил.

Книга вторая

Блинчики деда Башкура

Сибирские былинки, сказки-невелички о бедной русалочке, обманутом черте, парне-оборотне, тетушке-баннице, девке-бесприданнице, сказанные дедом заместо рюмки перед обедом.

Незамужным девицам лучше не читать, людям злым в руки не давать. Кто в Бога не верил, черта не встречал, тот и быличек сроду не слыхал. А кто их читать станет, в руки возьмет, пусть три раза молитву прочтет, на восток перекрестится, в день воскресный в храм пойдет. Тогда нечисть лесная к нему не пристанет, в дом не войдет, гнезда не совьет.

Читай с толком, на нас не гляди волком. Этот сказ весь про нас. Не то чудо, что лежит худо, а то лихо, что внутри тихо. Читать читай, да на нас не пеняй.

Поют собором, а живут по дворам.

Доброе слово рядом лежит, а худое впереди бежит.

Не поминай нас худом перед добрым людом…

Сырое слово не горит, не тлеет, а крепкое слово душу греет.

Стоит город стольный Тобольск на горе, звонят тридцать три храма по утренней заре. Всех чертей-упырей окрест разгоняют, в леса да болота от добрых людей запирают.

А вокруг города Тобольска триста деревень. Работают крепко, кому не лень. Пока мужик на работе, баба в хлеву, нечисть за печкой сидит в дому. Мужик в избу придет, с мороза чихнет, а черт тут как тут – выходи на круг, айда плясать, песни орать.

И так доплясались, что черти народ из домов выгнали. Подались все до города, борониться от злого ворога. Свет бел, да люди черны. Испугался беса – не ходи до леса. Бес он и гору свезет, а людьми, что вениками, трясет. На него, что на волка, нет суда, все ему без толка.

Стало в городе Тобольске на триста домов больше, стало вокруг города на триста деревень меньше. В каждой деревне свой черт сидит, воду мутит. Землю репейником, лебедой засеял – такие у нечистого нынче затеи.

Из всех деревенек одна осталась о три дома, четвертая дорога. Жил в ней дед Башкур, не пущал нечистого дале околицы, оборону держал. Держал, пока не помер. Хоть не был дед тот богатырем, а слава добрая осталась о нем. Может, кто его и бранил, только Бог крепче хранил. Слово доброе в землю не зароешь, ножом не порежешь, в огне не спалишь.

А деревенька та до сих пор стоит, людей веселит, обо всем помнит.

При-вступление

Летел, значит, змий над деревней нашей… ну, летел себе и летел. Никого не трогал. A в зубах тащил двух баб и трех мужиков. Он их, видать, на болоте брусничном прихватил. Хорошее у нас за деревней в десяти верстах болото! Змий там и пасся.

Тащит он таким манером двух баб да троих мужиков, и видно, что тяжко ему бедному, все ниже да ниже спущается с неба. А тут еще одна баба такая поперешная ему попалась, туес свой с брусникою из рук не выпустит никак, а все норовит змия им по морде пздануть. Тот, бедняга, моргает, морщится, щурится, но зубов не разжимает.

Одного мужика Ильюхой звали. Он и взмолись: «Илья-пророк, крестный мой небесный, выручи нас за-ради Христа! Не дай пропасть задаром от гадины болотной!»

Илья-пророк, видать, услыхал его, пожалел. А может, просто хотел со змием счеты свесть, но только как начал пулять стрелами своими по твари болотной, такое светопреставление началось!

Мы тут все из изб повыскакивали, глядим на войну небесную, дивимся. А Илья-пророк в тот день чего-то не в себе был: то ли с похмела большого, то ли поцапался с кем, но стрелы его все мимо да мимо змеюки и на мой картовник сыплются, весь его и побило.

Но змеюка стрел Ильюхиных испужался и баб с мужиками побросал где ни поподя. А туес-то у той поперешной бабы напоследок выхватил и был с ним таков. Утек. Она его потом, туес свой, нигде так сыскать и не смогла. Да…

Так к чему это я? Где змеюка народ побросал, там вскоре и деревни наши пошли. Первую Жабловкой назвали. Отчего так? Да потому, что все оне на жопы попадали. Ране так Жоповкой и звали, а волостной писарь для пущей красоты переписал на Жабловку. Но мы их все одно Жопохватовыми зовем. Откликаются.

Другую деревню Почекуниной кличут. Верно, мужик как пал на землю, так умом чуток и тронулся. А по-нашенскому чокнулся, чеканулся. Вот.

…Мы укрылись с дедом Башкуром в его мыльне, как он зовет свою баньку, и «сидим» самогонку. Гоним, значит. У деда Башкура на все мои вопросы свои объяснения и присказки. Выходит, что все деревни в округе пошли от змия, что подкарауливал людей на брусничном болоте.

Избы рубили, чтоб змий не украл ночью. Родник в ложбине тоже он нашел, любил из него чистую водичку пить с устатку. И хлеба на полях он портил, народу вредил. А картошка в деревню тоже от него попала: стащил где-то, но жрать не хотел сырую, выбросил, а мужики и подобрали, садить начали.

А стрелы, что Илья-пророк в змия швырял с великой промашкой, дед Башкур собрал со своего огорода и правил ими всяческие болезни и хворости. Лучше всяких лекарств помогало.

Прошу его показать хоть одну стрелу. Рылся в сундуке, рылся, не нашел. Видать, говорит, последнюю вдовой соседке тем летом отдал, а та и не возвернула. Бабская ручка завсегда с клеем.

– Ладно, пойдем в огороде поищем, а заодно и картовник пороем, само время. Глядишь, и стрелу найдем, – принимает мудрое решение дед Башкур.

Роем картовник… Накопали уже ведер с двадцать, а стрелы ни одной не попалось. Дед кряхтит, держась рукой за поясницу, поглядывает на небо.

– Однако давно, видать, змий не летал над деревней, химии нашей боится. А Илье чего зазря стрелы тратить? У него тоже запас не велик, беречь надобно. Ладно, я тебя и без стрелы вылечу, коли заболеешь, самогонкой. Она у меня дюже сердитая, мертвого подымет.

Айда-ка лучше дрова рубить…

Делать нечего. Колю дрова, иду с ведрами за водой под горку. Дед тем временем извлекает из кладовки свой «амуниций»: корчагу с дырой в боку, ведерный чугун и «трубню», самую главную часть самогонного агрегата. Затем берет свежую буханку хлеба и начинает жевать большими порциями, вынимая мокрые куски изо рта и промазывая дыры. Мне эту важную работу не доверяет.

– Тут особая слюна нужна, крепкая. От твоей все разъехаться может на хрен. Я свою знаю, она что рыбий клей. Ране даже соседи приглашали для энтого дела.

«Трубня» – это обычная дюймовая труба, вделанная в дырявую лохань и закрепленная в ней варом. В лохани холодная вода. А конец «трубни» вставлен в дырку корчаги, закрепленную на чугуне. В чугуне выбродившая брага, которую ставят на дрожжах и сахаре. Все стыки промазываются для герметичности пережеванным хлебом. Вроде вся и премудрость.

Чугун стоит на погнутой буржуйке, которая никак не желает растапливаться и нещадно дымит. Лезу на дырявую крышу мыльни, чтоб прочистить жестяную, присобаченную абы как трубу. Похоже, что все сделано на ширмака, наспех, на живую нитку.

Дед Башкур кашляет в махонькой мыльне и отмахивает от себя идущий из буржуйки едкий дым рваным фартуком. Не выдерживаю смрада, предлагаю: «Пошли лучше в дом. Там плита получше».

Не-е-е… Никак нельзя. Споймают…

Кто споймает?! В деревне, кроме тебя, никто давно не живет, кругом ни одной живой души…

Ага, а вдруг участковый али с району кто пожалует? Тепленькими нас и накроют…

Так они и в мыльне твоей накроют…

Не-е-е… В мыльню заходить нельзя. Вдруг я тут голый али с бабой своей моюсь. Не можно входить… Тут и сидеть будем. Ране мы вообще на ручей уезжали, прятались, когда власть-то крепкая была. И караульных на бугре ставили. Теперича уже так не ловят, но все одно хорониться надо, нелишне…

Вижу, что спорить бесполезно. Бог с ним, с дедом. Сидим… Первая порция накапала часа через два, когда я уже заснул. Дед будит и сует полстакана теплой жидкости:

– Спробуй… Первачок…

Жидкость такая вонючая, что запах от нее слышен, вероятно, в соседней деревне. Но дед радостно хихикает и выливает в себя свою порцию.

Разве это вонюча? Э-э-э… Ты, милой, у брысинских мужиков самогонку не хлебал, вот та шибко вонюча была, только оне сами пить ее могли. С картошника гнали и шелуху от шишки добавляли для вкусу. Я к ним завсегда со своей ходил.

Дед, а почему деревню так звали? Брысино?

Известно почему, оне же котов лучших по всей Сибири выращивали. Даже с Москвы за ними приезжали. Ловчие коты были, собаку загрызть могли, коль долго не покормишь его. Я одного ихнего держал, так согрешил с ним – всех кур умял и гусей соседских драл дажесь. А самогонку сидеть те брысинские мужики все одно не умели. Вот…

А по-за речкой деревня стояла, ты говорил, Сисюхина. Это отчего?

Так речка от них далеко была, а воду ж тогда все больше бабы таскали…

И что?

Как что? Идут в гору, а титьки у них до земли висят. Сисюхиными их все и звали.

А тебя самого Башкуром за что прозвали?

Дед хихикает, ощупывает лысую голову и, довольный осмотром, предлагает:

– Пощупай-ка… Вишь, какая она у меня маленькая, но твердая. Я по молодости ей, бывало, и убить мог, ежели рассердят. Все и боялись, а звали Башкуром. Я такой, шустрый…

Дед Башкур помнит столько разных историй и присказок, уйму! Расскажет какую и обязательно добавит в конце: «Такие вот были блинчики».

После каждого «блинчика» переворачивает стопарик самогонки, крякает, закуривает собственный самосад и хихикает:

– Однако помру я скоро, а дом-то и оставить некому. Бабка давно померла, сыновья в городе. Мне не столько дом жалко, как домового мово. Куды он без меня? Может, к себе возьмешь?

– Это как к себе твоего домового?

– Да просто очень. Как я помру и узнаешь о том, то ты в дом залезь, тут у меня рама одна неплотно сидит. На лавку сядь, а рюкзак свой развяжи и на полу оставь. Пущай в нем хлеб и сало будут. Посиди, покури, а потом завязывай рюкзак и дуй на автобус. В город как вернешься, выпусти дома его, обратись ласково: «Выходи, хозяюшко дорогой, живи у меня, никуда не уходи, ладить будем». И все. Понял?

Делать нечего, соглашаюсь. На другой день уезжаю в город. Зимой уже встретил в автобусе сына деда Башкура. Сказал, что умер дед. В аккурат на Рождество. Теперь деревня совсем пустая.

Летом выбрался туда, положив в рюкзак, как было велено, свежего хлеба и шмат сала. Влез в дом. Развязал рюкзак и закурил, присев на лавку. Гляжу, шевелится рюкзак, будто копошится там кто. Завязал быстренько и обратно.

Начал с горки спускаться, а тут гроза. Глянул на небо, а там точно змий летит, и молнии одна за другой сыплются. Жуть!!!

Дома развязал рюкзак, пошептал нужные слова, подождал. Слышу, шуршит за шкафом кто-то. Может мыши, а может, и домовой деда Башкура прижился. Только тут мне все «блинчики», что дед Башкур рассказывал, и вспомнились. Все как есть. Домовой тому главный свидетель…

А кто не верит – пусть проверит. Змий тот каждое лето на брусничное болото летает, а Илья-пророк в него стрелы мечет.

Блинчики

Деревенька наша сроду без креста и святого причастия стояла. Может, потому и прозвали ее Бесовой…

И нигде боле, сказывали, таких отчаянных баб али мужиков не встречали. Оторви да и брось, одно слово. Вот каковский народ жил! И все им нипочем было: пост ли, заговенье, когда хошь – тогда и праздник на дворе. Зря, что ли, говаривают: «Своя воля страшней неволи…»

Так наши бабы чего, думаешь, любили шибче всего? Ворожить! Хлебом не корми, а дай душу потешить да погадать когда ни попадя. Хошь каждый день могли энтим самым делом заниматься без передыху.

Отчего уж их так льстило гадание это? Теперича и не скажешь…

Особливо на Рождество али Крещение могли без продыху всю ночь просидеть с блюдечком, с зеркальцем там при свечке аль по деревне шлындать начнут, из поленниц дрова вытаскивать, на воротинах качаться, под оконцами шумную беседу вести.

А то к амбару чьему подойдут и в скважину замочную по очередке взглядывают да повторяют: «Черти, черти, сюды пойдите, ничего не утаите, мне милого покажите!»

А уж как надоест обычное гадание, зачнут выдумывать страсти разные, жуть друг на дружку нагонять, что кровь у молодых девок, как студена вода, в грудях становится.

Одна бает: «Сейчас на конек к Фоме Хлызову как влезу да петухом и закричу! То-то смеху будет!» Друга ей вторит: «А я Зиновию Жукову двери подопру да зачну орать, что дом горит!» Долго ли так и до греха?! А им все хиханьки да хаханьки.

И однажды на пасхальную ночь, на Светлое Воскресенье, когда все ангелы Господа славят, а нечистая сила по темным углам прячется, удумали такое, что и вспомнить теперича жутко.

Была промеж них одна девка Анфиска Зюзина. Она и сказанула такую вещь. Дескать, кто промеж нас сыщется, что не убоится одна в старую баньку пойти, да и блинов на каменке испечь?! Та наипервейшая невеста на деревне будет и какого парня ни пожелает, тот ее и станет.

Девки все и присмирели, знают, что банница никак не отпустит человека посреди ночи из бани: или напугает до смерти, а то и вовсе придушит, коль раздосадуется. Бывало уже такое на деревне. Посреди ночи не каждый мужик в баню сунется, а тут девка… Молчат все, значит, никто не осмелится такой грех на себя принять.

А Анфиска свое гнет: «Ну, коль промеж вас отчаянных не сыщешь, то я на энто дело сама решусь. Только чур уговор: ежели через час десять блинчиков испеку да ими всех и попотчую, то будет, как я скажу».

Девки-то загалдели: «Мол, чего хочешь?! Обнову каку аль леденцов шапку? А может, кружев из города кисейных привезть?»

«Нет, – Анфиска им ответствует, – обнову сама справлю, леденцы и так у нас в избе не переводятся, а кружев кисейных мне жених к свадьбе купит…»

Девки и понять не могут, куда энто Анфиска гнет, про какого жениха толкует, ежели ее, срамницу первую на деревне, все парни стороной обходят, про женихание и речи не было.

А она им: «Жениха себе я давно присмотрела, да только вы об том знать не знаете, ведать не ведаете. А жених мой Мишка Силин, первый парень на деревне что ни на есть».

Как так?! Мишка Силин с Танькой Луховой еще по осени сговорились на Красную горку свадьбу играть! У них уж все припасено, заметано. И Танька Лухова, тихоня и рукодельница среди них первая, тут же в уголке сидит молчком, глаза торчком, в пол глядит, не шелохнется, слова не сронит, словно не об ней речь ведется. Молчунья, одно слово.

Анфиска тут руки в боки и к ней подступает: «Испужалась, видать, правду на кривду поменять да в баньку сунуться, язви тебя в душу?! А еще на такого парня корысть имеешь?! Я тебе перво-наперво ход свой уступаю – шагай в старую баньку и чтоб через час десять блинчиков тут как тут лежали, румяные да приглядные. А коль откажешь, то не видать тебе Мишки! И забудь, что промеж вас сговор какой был. Мое слово крепко, все одно жить не дам!» – и ножкой так притопнула в сапожке желтом.

Девки это дело слушают, а чего ответить и не знают. Супротив Анфиски задираться никто из них и не смел. Больно она ушлая была, на всяко дело отчаянна.

И Танюха молчит, насупилась вся, а потом этак зыркнет глазищами, словно жаром с печи обожгла: «Мол, поступай, как тебе Бог велит, только грех твой на всю семью и ляжет, а я тут ни при чем. Мишку не я выбирала, а он первый к родителям сватался». Встала, да и из избы пошла.

Ну, коль тако дело, девки, знамо дело, обрадовались, но промеж себя каждая и смекает: мол, не вернуться Анфиске живой из баньки. То она только с виду хорохорится, а за порог как выйдет, так и сробеет.

Да не такова была Анфиска Зюзина, чего удумает и табуном не своротишь. Отправилась в баньку как ни в чем не бывало. Ох, отчаянная! Ни Бога не боится, ни людей не стыдится.

В дом к себе быстрехонько завернула, мучицы, молочка, маслица и сковородку махоньку прихватила, а там как сложится.

Зашла в старую баньку, что на самом деревенском отшибе стоит, затеплила лампу, дровишек в каменку кинула, огонь зажгла. Сама себе песенку мурлычет: «Ой, была я молода, как была я весела…» А тут и покажись ей местна банница, что уже полста годков там жила. Возьми с полка, да и высунься.

Банницы, оне ведь пару не терпят, уходят на время, а как кто без дела в баньку сунется, так оне тут как тут, на тебе. Особо оне девок молодых не терпят, под полок утянут, рот лапой заткнут и поминай как звали.

Вот и энта банница на Анфиску зенки вылупила и зашипела: «Ты чего пришла, девка Анфиска, ни далеко ни близко? Али у тебя других занятиев нету-ка акромя как меня, старую тетку, тревожить? Али не ведаешь, знать не знаешь, чего мы с такими ослушницами делаем-управляемся? Не уйти тебе, девка Анфиска, капустная кочерыжка, отсюдова по-хорошему, туточки и смерть примешь!»

А Анфиска и бровью не поведет, глаз на тетку-банницу не скосит, знай себе печку наяривает да сковородочку на камельке накаливает. Отвечает ей спокойнехонько и с улыбочкою: «Тетушка-банница, по темным углам странница, да как ты могла тако дело обо мне подумать?! Да не стыдно ли тебе, самой среди банниц умной, красивой и разумной, меня такой-сякой дурой почесть? Неужто бы пошла я в таку пору безо всякого уговору печку калить, твой покой бередить?! Иль не видишь ты сама, каковое тебе угощение принесла? А ты вот чего-то и невесела – нос на губы навесила да меня пужаешь, смертью стращаешь».

Банница губами хлюп-хлюп, зенками зык-зык, носищем шмыг-шмыг, лапищами скряб-скряб по кудлатой башке, косматой, нечесаной, – ничего уразуметь не может: как так не пужается девка ее, а еще про угощенье толкует. Засумневалась она, думает: «Может, я чего стара дура не так-растак поняла? Пятый десяток в углу сижу, никуда не хожу. Может, теперича указ новый издали, чтоб нас по праздникам красны девки вином угощали?» А вслух спросить стесняется, воспитанье не позволяет.

Анфиска энто дело видит, что банница малость в смущенье вошла, и давай хохотать, потешаться над нею: «Что ж ты, тетушка, серая лебедушка, сиднем сидишь, на всех ворчишь, а гостей ладом принять не научили тебя. Аль не рада угощенью моему?»

Банница нос прочистила, слюнку сглотнула и шипит сверху: «Так бы сказывала сразу, что с угощеньем пришла. Только ничего такого я и не вижу. Матушка моя, что тыщу годков прожила, сказывала мне, будто есть сладости разные: халва да пастила, шоколадки-мармеладки нежны да сладки. Давай их сюды быстрехонько, буду им весьма радехонька!»

А Анфиска смеется-лыбится, в мисочке мучицу с молочком мешает, поварешечкой на сковородочку выливает да тетушке-баннице головой кивает: «А ну-кась отгадай-выгадай, чем я тебя седня потчевать-угощать стану. Загадка проста, да неотгадчива. Сиди, слушай, открой пошире уши.

Плешь идет на гору, плешь идет под гору, плешь с плешью встретилась, плешь плеши молвит: «Ты плешь, я плешь, на плешь капнешь, плешь задерешь, на другую наведешь. Что будет такое? Говори поскорей, не задерживай честных людей!»

Банница закряхтела, затарахтела, лобик сморщила, съежила, пыхтит, скрипит, а чего ответить, и не знает. Полсотни годков в девках просидела, из-за печки не вылазила, на беседы-посиделки не хаживала, загадок не слыхивала. А тут как хошь крути-верти, а ответ говори. Она губищами шмякнула, глазищами хлопнула, язык лопатой выставила и говорит-бает: «То, знамо дело, два плешивых мужика бежали, ненароком друг дружку повстречали, да и разодрались, чья плешь светит ярче, видна дальше. Лысый да плешивый – народ паршивый. Как сойдутся, завсегда раздерутся».

Анфиска, как такой ответ услыхала, платочек свой узорчатый хватала, рот прикрывала, а все одно как захохочет, будто ее черт щекочет: «Ой, тетушка-банница, по углам проказница, не угадала. Тогда слушай еще загадочку для порядочку. Ответь, скажи, особо не спеши, людей не смеши: чего на сковородку наливают, вчетверо сгибают? Держи ответ, знаешь то али нет?»

Тетушка-банница пуще прежнего зенки вылупила, обе по плошке, не видят ни крошки, губищи распустила до самого полка, лобик как стиральная доска, носищем воздух тянет, пузыри пускает, вся страдает, а ответа не знает.

Спрашивает Анфиску, морду сквася: «Слышь, девка-красна, длинна коса, а чего-то я не все, видать, слыхала, ушами плоха к старости стала. Чего там льют, пополам гнут? Может, рубаху али порты для большей красы?»

А девка поспешает, времени не теряет: уже два блина спекла, на тарелочку сбросила, маслицем подрумянила, перед каменкой пританцовывает, каблучком о каблучок постукивает, свое дело ведет, третий блин печет.

«Ладно, – говорит, – не стану тебя мучить, томить, лоб морщить. Прошу прощенья за мои мученья. От тебя, видать, проку, как с голой воды припеку. Разуй глаза, гляди сюда. Сидишь в своем углу, не видишь, чего пеку? Была сказка, будет и присказка. Сошлась мучица да водица, будет тебе чем поживиться. Блинчиков напеку, тебя угощу. Как их кушать будешь, во веки вечные не забудешь. Только потерпи малость, немного осталось».

А тетушка-банница блинов-то сроду не едала, в глаза не видала, во рту не держала, лишь веник-голик за печкой сосала. Сроду отроду никто ее в гости не звал, за стол не сажал, блинчиков печеных, на огне каленных не подавал. Только она молчит, носищем сопит, виду не подает, опасается от Анфиски-редиски смешек-потешек. Обсмеет, опорочит, всей деревне напророчит.

«Э-э-э, велика невидаль блин да каша, ничего нет краше. Согласна и на блины, коль не припасла халвы. Блин не клин, брюхо не расколет, ешь до воли. Пойдут и блины на мой аппетит, а то в пузе давно бурчит-урчит, сердито ворчит».

«Точно говоришь-сказываешь, от блина животу порчи не бывает, то каждый знает. Только потерпи малость, немножко осталось. Не подбивай клин под овсяный блин – он, как сжарится, сам в рот свалится. Хорош блин, когда не один!»

А сковородочка у ней так и мелькает, блин за блином на тарелку сбивает, маслицем мазнет, на другой бочок повернет, сахарком сверху подует, словно узор дивный нарисует.

Ох ты, ах ты! Блины у нас глазасты! Кто таких не едал, ничего не видал.

Слово за слово, блин на сторону и готово. У каждой шутки своя прибаутка, блин к блину прибавка, ешь до устатка! Допекла Анфиска десятый блинчик, попробовала на мизинчик: «Хороша сказка, до чего сладка! Сама бы съела, да нужны для дела».

А тетушка-банница через плечо к ней свесилась, в блинчики впучилась, слюнища по бороде течет, капает, губищами шмякает. До того ей спробовать их охота, так бы и умяла без счета.

Только Анфиска, девка-замухрышка, блинчики от нее платочком вышитым укрыла, отвела подале от мохнатого рыла и говорит:

«Ладно, тетушка-проглотушка, открывай шире пасть, чтоб было куда блину упасть».

Та и рада не рада, готова услада, ротище раззявила, девке подставила, глазища закрыла, позажмурила, ждет, как в гостях у шурина. А видеть не видит, ничегошеньки не чует, чего там Анфиска-замухрышка колдует.

А девка-красна, на руку скора, блинчики кидать не спешит, а сковороду на каменушке калит. Накалила сколь могла, стала сковорода, как маков цвет, красна и… шасть ее баннице в роток по самый локоток. Паленым мясом на всю баньку пахнуло, а девку за порог как ветром сдуло. Бежит, поспешает, блинчики к себе прижимает. Назад и не оглянется, а вдруг да нагонит банница.

Только тетушка-банница на полке сидит, на всю округу блажит, воет, рот не закроет. Больно крут блин оказался, в рот не дался. До того горяч, что сиди да плач. Накушалась блинчиков овсяных красных да румяных. Ах, Анфиска-кочерыжка, провела тетушку-банницу, вокруг пальчика обвела, с прибытком ушла! Не разевай роток на чужой блинок.

На такой крик-гвалт слетелись банницы со всей округи к милой подруге, вокруг толкутся, о здоровье пекутся. Лапищами машут, сажу по стенам мажут.

«Скажи-ка нам, люба-тетушка, черная лебедушка, в чем твоя кручина, какова причина? Изволь сказать, кого наказать. Мигом слетаем, задушим, задавим, в землю закопаем».

Осерчала на них тетушка-банница, лапкой хлопнула, ножкой топнула. «Кто вас звал, посылал, соседушки-непоседушки? Делать неча, так и сиди на печи, лапу соси, в окошко гляди. У меня своих забот полон роток, пока глотала, забота во рту и застряла. Да бывали напасти и похуже, и эту как-нибудь сдюжу».

«Может, помочь заботу ту пропихнуть, поглубже затолкнуть? Скажи, не таись, поможем, как сможем».

«А ну, кышь отсюда, живы покуда. Свою беду узнайте, а там и глотайте», – осерчала на них тетушка-банница. Схватила с лавки веник березовый, тычет в соседские рожи, прочь прогоняет, говорить с ними не желает.

А тем чужая беда не больно нужна. Разлетелись каждая по своим банькам, расселись по полкам, тазиками брякают, сами с собой вякают, понять не могут, чего старая орала словно от дыма поугорала.

А та и сама не поймет, на ум не возьмет: то ли ее девка обманула, а то ли ни с того конца блин куснула. Лапой за ухом скребет, ничего не поймет.

Так Анфиска-замухрышка и выспорила себе суженого-ряженого, да не какого попало, что упал с сеновала, а парня ладного-складного, всем на зависть, кто с носом остались. Пусть берут девок завидки на чужие пожитки.

Танька-то, невеста Мишкина, от уговору не отказалась, в город подалась. Горе-печаль в узелок завязала, от греха подале убежала.

Сыграли Мишка да Анфиска свадьбу, зажили сами по себе, на радость родне. Живут, хлеб жуют, никого не тревожат, лишнюю копейку про запас кладут-ложат. Все у них ладно-складно, только одна печаль: Мишка бабу в баню мыться зовет, а она не идет. Парится он один в бане, а жена дома в лохани. Но та беда не так велика, мене медного пятака…

Вот срок подходит Анфиске рожать, прибавку в семью ждать. Призвали бабку Евдокию, что роды у всех принимает, бабам помогает. Анфиска чуть покричала, помаялась, родила. Бабка Евдокия девчонку у ней приняла, водицей облила, в чистую тряпицу завернула, положила в зыбку, глянула, да и запричитала: «Свят, свят, смилуйся, не губи, Господь, помоги!»

Анфиска с лавки вскочила, к зыбке кинулась, поглядела и в голос заревела. Родня сбежалась, один другого отпихивают, к зыбке лезут, на ребеночка поглядят, себя крестят, шепотком говорят: «А ротик-то, ротик! Видать, наслал Бог заразы за материны проказы…»

Ротик у ребеночка как бритвою до самых ушек разрезан, словно у жабы болотной, твари подколодной.

Делать неча, стали Мишка с Анфиской дале жить, ребеночка растить, а через короткий срок и вовсе сплавили убогую к дальней родне, с глаз долой, от соседских разговоров подале.

Еще через годик Анфиска опять понесла, потяжелела, по новой рожать приспело. Родила.

И та же притча-печаль: снова у ребеночка ротик до самых ушек, хоть плачь, хоть стреляйся, а горю не поможешь.

Тут Мишка взбеленился, взъярился, на Анфиску поднялся: «Порчена ты, недобрым словом мечена! С тобою жить – себя корить. Иди со двора, откуль пришла!»

Но не на ту напал, не с той связался. Анфиске палец в рот не клади, до локтя откусит и не поморщится. Дала мужику отпор, что сам пробкой выскочил во двор. Снес обиду, смолчал, а потом как запил… загулял… Дым пошел коромыслом, все со двора спустил, что лежало близко. То у бабы печаль слезами выходит, а в мужике хмель по полгода бродит, дале дома не уходит.

Анфиска его бить, стращать, а он ей ребячьим ротиком пенять. Добра от худа сроду не сыщешь, только все и просвищешь.

Мишкина мать решила горю пособить, дело поправить, батюшку с города пригласила молитву прочесть, в избе покадить святым ладаном. Заместо батюшки дьячок прикатил, все честь по чести свершил, полный дом дыму напустил. Отблагодарили его, расплатились поросем копченым да бочонком груздей соленых.

Проводили дьячка, по домам разошлись благодати ждать, чтоб пропала напасть. Анфиска мужика хватилась, а того нет, как вовсе и не было, не бывало, совсем не стало. Она во двор, на улочку – нет нигде Мишки. По соседям пробежалась, промчалась, зря моталась. Глядь, а в амбар воротина не закрыта, на ветру скрип-поскрип жалобно стонет, колышится, а Анфиске голос чей-то слышится: «Счастья себе хотела через спор высудить, вот и получи его, счастие свое…»

Толкнула воротину, в амбар сунулась, а Мишаня ее висит на вожжах, к стропилинам подвешенный, язык изо рта свешенный и мертвой улыбкой ей улыбается. Теперь уж никому не достанется, спорь ни спорь…

Выскочила Анфиска наружу, глаза шальные, мысли дурные. Хвать жбан с керосином в руки и к баньке жечь-палить, в огне свою беду утолить. Плещет на нее керосин, плещет, весь вылила, спичкой чиркнула, а огонь баньку не берет, лишь теплится. Тут откудова ни возьмись ветер налетел, пламя подхватил и на дом кинул. Тот сразу и занялся-принялся, свечой запылал. Народ сбежался с ломами, баграми, ведрами, да куда там… и не подступишься. Огромный дом был, добрый еще, а в пять минут сгорел, выгорел, лишь труба печная и осталась.

Народ постоял, поохал, расходиться начали, повернули головы, а банька на огороде стоит как ни в чем не бывало, лишь почернела до грачьего цвета. Уголь углем стала, но целехонька! Верно, с нее кто пламя сдул, гореть не дал.

А с Анфиской страшно что творится: на землю упала, одежду рвет, истошно ревет, пена изо рта идет. Едва ее скрутили, уняли, в город в больничку свезли для умом тронутых, там навек и заперли, закрыли накрепко.

Нашинские бабы как-то раз наведались к ней, гостинцев свезли, сказывали потом: сидит Анфиска на лавочке подле печки и из печной золы блинчики стряпает, с ладошки на ладошку перекладывает, сама с собой беседу ведет да их кушает, улыбается.

Так-то бывает, кто лихо спознает да с ним свяжется.

…Бабушка тяжело вздохнула и, повернувшись на лавке, выглянула в окно. Ее небольшая, на два оконца, избенка стояла на самом краю деревни, выходя огородом на речку, где виднелись замшелые крыши двух ушедших в землю банек.

Вновь повернулась ко мне, вздохнула и обронила полугрустно-полунасмешливо: «Так и живем, хлеб жуем, а мякину на базар везем, там за полтину продаем…» Отщипнула от початой буханки щепоть хлеба и отправила себе в беззубый рот, зашамкала, улыбаясь синими бескровными губами, смешно шевеля хрящиками ушей.

Улыбнулся и я, терпеливо дослушав до конца очередную деревенскую историю с присказками-прибаутками. Теперь больше всего хотелось забраться на скрипучую деревянную кровать с продавленным тюфяком и забыться до утра, выспаться после неудачной охоты. Только бабка Анисья не особо спешила с ужином, а есть хотелось едва ли не больше, чем спать. Но торопить бабку было неловко, и, достав смятые сигареты, я выскользнул на шаткое крыльцо, чтоб как-то убить время.

Присел на толстенные, колотые из бревен половицы, закурил и, закинув голову, уставился на низкое осеннее небо. Оно топорщилось серыми облаками, словно бараний тулуп прорехами.

Из темных пятен складывались какие-то морды, рожи, огромные глаза, раскрытые пасти, спешащие заглотать, разорвать друг друга.

Из головы не выходил рассказ про тетушку-банницу, въелся, будто раскаленная кочерга след на половице оставила и ничем его не выведешь. Перевел взгляд на бабкин огород и тут же наткнулся на чернеющую поблизости, обугленную, как печной горшок, накренившуюся баньку с обсыпавшейся трубой…

Тишина стояла такая, что слышно, как в лесу за речкой треснула и упала на землю подгнившая ветка. И вдруг внутри почерневшей баньки явственно послышалось женское бормотание, брякнули тазики, послышалось знакомое шипение воды, когда ее плеснут на каменку, потом скрипнула дверь, кто-то тяжело ступил на доски, брошенные на землю подле бани, и они угрожающе заскрипели, приглушенно застонали. И вслед за тем чей-то злобный крик прорезал вечернюю тишину, низкий, хриплый голос полетел над присевшей на лесном бугре деревенькой, давно забытой Богом и людьми: «Об-ма-ну-ла-а-а-а-!!!»

Не помня себя, чуть не вышиб плечом дверь, влетел обратно в избу. Бабка Анисья стояла, как ни в чем не бывало, у печи со сковородкой в руках и, полуобернувшись, с улыбкой спросила меня: «Испеку-ка я тебе блинчиков, милой. А?»

Запруженье

Эх и жизнь у нас была весела! Деревня наша здорова была: четыре двора да восемь улочек с переулочками. Девки красны да румяны, веселятся, словно пьяны. А мужики здоровы были – мене четверти не пили!

Раз с Федота шапку сняли, угол дома приподняли, туды шапку положили. Так-то вот тогды шутили…

Как жили, говоришь? Жили не тужили, с чертом дружили. Бывало, пошлет Бог работу, да отымет черт охоту. День убьем, а там и ночь увидим. У Бога дней много… куды повернешь, туды и дорога.

Помню, слух как-то прошел, будто за деревней, на самые что ни на есть морозы, начал черт являться. Есть там за горкой местечко приметное, Крестами зовут. Это там, где две дороги меж собой перекрещиваются. Само чертово место и есть. Там он и объявился…

Первой раз его парни увидели, что со свадьбы возвертались. Да им, послесвадебным, разве кто поверит? Только на смех подняли.

Потом бабка Дуся с городу припозднилась и точнехонько с ним нос к носу встренулась. Черт ей и говорит: «Мать, а мать, продай яиц с пяток». Она ему: «Сдурел, что ли?! Где ты видел, чтоб куры по зиме неслись? Нету-ка у меня никаких яиц!»

Он тогда: «Чего же ты, старая, в глаза мне неправду несешь? И не стыдно на старости лет-то? Погляди-кась в кошелку…».

Та глянула… И взаправду лежит в кошелке пяток яиц. Да такие агромадные! И ещо тепленькие. Бабка Дуся и дунула в горку бегом как ужаленная. Домой влетела, кошелку на стол хлесь! – к деду своему: «Растапливай печь скорей! Будем яишну жарить!» И сама как чумная по избе летает, суетится, сковородку поболе ищет.

Ладно, накалила сковородку, начали яйца бить… А оттудова… как черные змеюки полезли! Да шипят, жало высунули! Бабка Дуся чуть не окочурилась со страху-то.

А через малое время чертяка и Степку Микулина скараулил. Тот все охотничал, на зайцев петли ставил. Черт-то к нему сзади подходит и шепчет: «Глянь-ка, а вон зайчик сидит, прямо промеж лыжиков…»

Тот поглядел и точно – в сажени от него косой сидит и башкой вертит. Степка ружо с плеча рванул, прицелился. Да куда тут стрелять – разнесет заряд зайчишку в клочья! А тот все сидит! Степка тогда ружо за дуло ладошкой хвать и… со всего размаху зайцу промеж ушей как засветит! Да малость промахнулся… Зайчишка скакнул чуть вперед и сызнова сел на снег… Степка за ним. А тот отскочит и опять сядет: головкой круть-круть, верть-верть; на мужика глаз скосит, с усмешкой смотрит, глядит и ждет, когда тот ближе к нему подберется.

И что б ты думал? Лишь через неделю Степку нашли верст за сто с лишком, у татар на болоте. От натуги весь из себя черный, ружом по-над головой вертит, машет и по снегу пляшет. Едва в руки дался. «Сейчас, – говорит, – я его, косого, звездану меж ушей… Счас!»

Баба евойная Степку свово в баньке парила, самогонкой отпаивала, заговоры разные шептала, водицей святой обмывала. Насилу отходила… И то, бывало, идет он по деревне, да вдруг ему сызнова заяц причудится. Он тогда хвать оглоблю, а то жердь какую и пошел дубасить по земле вокруг себя. Хоть на войну мужика снаряжай! Аника-воин – наш Степка-растрепка.

Всю деревню тот черт в великое смущение привел. Боялись и за околицу сунуться по темноте. Хошь мужики, хошь бабы. Боле всего бабы о том деле судили-рядили, языками молотили. И обрешили нашинские бабы в деревне часовню срубить-сладить, прямо тут службу править. Пошли по домам, по избам на энто святое дело деньгу собирать.

Насобирали рублев под сто, значит. На сохранение взяла к себе все Анна Дылдина, самая горластая и здоровуща бабенция. Она те деньги в коробочку из-под чая вложила, а самую коробочку в кадку с мукой в сенцах зарыла. Энто чтоб мужик ейный не прознал, не пронюхал. Положено было тем деньгам до весны лежать, полеживать, пока поп из города не подъедет, не освятит благое дело.

Только через день-другой заявился в нашу деревню цыган на паре добрых коней, в кошеву запряженных. И прямиком к дылдинскому дому правит, подъезжает. Бабы-то самой, Анны, в дому не оказалось, к золовке снарядилась. А Петруха, мужик ейный, на лавке сидит, в окошко через проталинку глядит, пузо рукой чешет, себя мыслью тешит, где бы да как бы вина сыскать да праздник начать. Зимой-то чего еще мужику на деревне делать-поделать, когда вся работа как есть с лета сработана, справлена, вперед исправлена. Всего и веселья что с дружками выпить по махонькой да песни поорать, баб со скуки погонять.

Вот тут цыган к нему в избу и заходит, разговор заводит: «Петр Тимофеевич, не откажи, не выгони. С поклоном к тебе еду, спешу, мучицы прошу. Всей округе знамо, известно, что мучица у тебя добра, хороша, отборная. Продай, уступи, втройне заплачу».

Петруха на него уставился, глаза вылупил, рот ковшиком разинул, пузо еще шибче скрести начал со всей силы. Он свое собственное отчество давно позабыл, потерял, а тут… Вроде как барина величают… Петр Тимофеевич… Слюни развесил, усы подкрутил.

– А много ли тебе мучицы требуется, Цыган Цыганович? – интересуется.

– Да пару мешков хватит до весны дотянуть. А то детки мои совсем худые стали, на картошке отощали. Хнычут, плачут, по печке скачут. Уступи, Петр Тимофеевич, мучицы своей! Отблагодарю чем смогу!

– Это чем же ты меня отблагодаришь, удивишь, Цыган Цыганович?

– Знамо дело, чем цыган отблагодарить может мужика – жеребеночка тебе подарю за доброту твою. Глянь-кась в окошко-то!

Петруха глянул, видит, стоит к саням привязанный коняга вороной, башкой ажно до перекладины воротной достает. Ничего себе, жеребеночек…

А вслух цыгану отвечает:

– Жеребеночек твой краденый, поди. А коль хватится кто? Что отвечу я?

– Зачем бы я тебе краденого сбыл? Неужто не веришь мне, честному цыгану?! Раз боишься-сумлеваешься, то оставлю тебе краски необыкновенной, несмываемой. Никакой дождь ее не возьмет, не попортит. Любую масть жеребеночку наведешь. Так по рукам?

Эх-х-х!!! Неволей только татары брали, а цыган завсегда уговором да словом ласковым, приветливым свое возьмет. Оч-ч-чень захотелось Петрухе на цыганском жеребеночке под седлом покрасоваться, на людях показаться. Да так захотелось, что никакой мочи-удержу нет. Мажь мужика маслом, а он все одно дегтем пахнет!

Ударили оне с цыганом по рукам. Вынес Петруха из амбару два мешка мучицы, закинул их в цыганские санки и к жеребеночку, значит, напрямки, повод отвязывать. Тут цыган достает из-под сена четверть и к нему:

– Слушай, хозяин, прости-извини, усмотрел у тебя в сенцах кадушку с мучицей. Вот тебе с меня еще четверть водки доброй, а вынеси мне на запас-припас, чтоб я пустой мошной не тряс, ту кадушечку свою.

– То с утра ни гроша, а тут алтын в руки, – рядит про себя Петруха, – ой, напьюсь сегодня! В дым! На жеребеночке проедусь по деревне. Вот удача-то подвалила! – сам-то за повод жеребчика к себе тянет, языком щелкает, рукой по крутой спине его водит, глаз не сводит. Махнул цыгану рукой: мол, забирай чего хошь, пока я добрый.

Цыган тут же в сенцы нырк, кадушку хвать и к санкам кошевным с ней. На облучок заскочил, поводья натянул и вынимает из-за пазухи мешочек холщовый. Кинул его Петрухе под ноги, говорит:

– Держи, хозяин, краску. Крепка, как замазка: ни снега, ни дожжа не боится, авось пригодится, коль чего случится.

Да и был таков. Словно сгинул. Уж больно добрые коняги у него были, ненашинской породы. С места в карьер взяли, да так, что следа от санок не видали.

Остался Петруха один с жеребеночком на поводу. Смотрит на него, не насмотрится, глаз не оторвет, рта не закроет, плохого слова не скажет. Чудо, а не конь!

Тут и другие мужики подошли, тожесь дивятся, откуль такому чуду на деревне взяться. Языками цокают, ладошками хлопают, головами крутят, о жеребчике судят. Это надо же, чтоб Петрухе в кои веки повезло, счастье подвалило, прикатило, не обидело. То все у Анны своей в подкаблучниках жил, на побегушках служил. А тут… жеребчик в поводу, четверть в руках, гуляй в пух и прах! Одно слово, завидки мужиков берут, слюнки бегут.

А Петруха вокруг жеребчика бегает, прыгает, еще чуток и в пляс пустится, ногами засучит, руками захлопает. Кричит:

– Да я с таким конем все призы на скачках возьму, всех обгоню! Новы сапоги справлю, кошевку куплю, сбрую с серебром! В городе на ихний… эпподром жопеем заделаюсь. К самому губернатору вхож буду! Сдалась мне тогда ваша сраная деревня! Живите как хотите! Ха!

Притащил со двора седло, подпругу затянул, повод рванул, решил прокатиться на вороном жеребчике…

А тут к нему сосед его, Касьян Косолапов, подступает, мену предлагает:

– Зачем тебе, соседушка, этакий коняга-раскрасавец? Продай лучше его мне, али выменяй на дойную корову. А я его зятю своему сведу. Он в городе урядником служит, ему жеребчик в самый раз сгодится.

Куды там! Петруха его и слушать, понимать не хочет, не желает. В седло прыг, пустил жеребчика махом по улице. Понесся…

А тот до середины улицы доскакал, узду изо рта вытолкнул, выплюнул, головой трясет, седока не слушает, повернул обратно. Добежал, доскакал до Петрухиного дома, мужики к нему кинулись споймать, словить, да он никому в руки не дается, на месте крутится, мордой машет, на дыбки вскочил, да как начал коленца выкидывать, выделывать… Уписаться можно!

Петруха в седле сидит, за гриву уцепился, орет, как воз везет. Тут жеребчик к земле припал, подобрался, поднапружился да как скаканет, махнет через ограду в сугроб и пошел чесать к лесу.

Петруха из седла кверх тормашками вылетел, бухнулся в сугроб, по самы плечи головой вошел. Ногами сучит, болтает, а выбраться не может. Мужики подбежали, вытянули его, на ноги поставили. А он бежать, орет в голос:

– Держи, лови его! Утекет! Убегнет!

Мужики было кинулись, а на снегу никаких следов и нет и самого жеребчика нигде не видать, словно растаял. Тут они смекнули, что за конь Петрухе достался, что за цыган приезжал, его навещал. Начали креститься, приговаривать: «Чур меня, чур меня…»

Вернулись обратно, на четверть наткнулись, святых угодников вспомнили, пробку вынули, понюхали. Нет, как есть, водкой пахнет. Зашли в избу к Петрухе, разлили по стаканам, выпили, ждут чего станет, будет. Вроде ни с кем ничего не приключилось, только кровушка быстрей по жилам побежала, в головах застучало. Повеселели мужики, Петруху утешают, что легко отделался, живым остался. Только тот все одно сокрушается, губы кусает, рубаху на себе рвет, по жеребчику плачет.

А тут и Анна его заявилась, не запылилась. Ей соседки все уже сказали, обсказали, по косточкам разобрали. Она с порога на Петруху накинулась, за грудки того схватила, об стенку стукает, башкой о стол лупает.

– Ах ты, такой-рассякой! Морда немытая, чуфырло кислое, слизкое! Рыло татарское, нос калмыцкий, ум вятской, сам сверчок посадской, таракан запечный! Я тебя в навоз втопчу, свиньям скормлю!

Схватила ухват, ей сам черт не брат. Как пошла понужать, наяривать, хоть святых выноси, не слазь с печи. Мужики из ее дома врассыпную, от греха подале, к своему двору поближе.

Только Петруха не стерпел энтакой расправы, по ребрам управы. Схватил, что под руку попалось и в Анну запустил. А то мешочек холщовый с краской оказался, как на грех, что цыган ему задарил-оставил. Мешочек-то и развяжись, раскрутись и Анну, жену евойную, с головы до ног и осыпал, разукрасил.

А была та краска цвета огненного, что маков цвет, как кровь алая. Глянула Анна на руки, а оне все краснущие, словно в крови моченные. По лицу провела – понять не может, то ли кровь из носу, то ли другая беда с ней приключилась. Кинулась из избы на улочку, а там уже народ собрался, до чужих ссор, брани охотник. Едва ли не полдеревни сошлось, сбежалось.

Вот тут Анна Дылдина, как вурдалак из чужой могилы, выскакивает, руками машет, зубами сверкает, благим матом орет: «Убили, погубили, жизни лишили!» Весь народ-то и испужался, мигом разбежался. Решили, подумали, будто она Петруху своего на частички порубила, порезала, на котлеты пустила. Только и он следом за ней выскакивает, руки в боки, глаза в потолоки. Как таракан перед гусем выступает. Коль мужик задурит, то полдвора горит, а жена задурит – весь сгорит.

На том баталия у них и закончилось… Друг дружку ругать, только время терять, дело пустое. Замирились на срок. Вот только Анна остаток зимы дома сидела, на улицу нос не казала, краску с себя сколупывала, счищала.

Так денег на часовню не скопили, не собрали, с нечистым не совладали.

А про Петруху сказывали, что до самой смерти по полям, колкам все ходил да жеребчика свово звал, кликал, умом тронулся…

Но это все присказка, главное дело впереди ждет-поджидает…

…Был у нас о ту пору на деревне мужик один, Васька, по прозванию Пестрый. Кликали его Пестрым за то, что на рожу рябой. Жил он сам по себе, своей думой на уме, не женат, не венчан, без бабы, без помощи. Таких тогды бобылями звали. Вроде и хозяйство свое в порядке держал, а бабу на жилье не брал. Мужики его сколь раз донимали, пытали:

– Чего не возьмешь кого в помощь? Неужто с бабой не совладаешь, не справишься? Да мы тебе такую найдем, подберем, что сто раз спасибо скажешь. Негулящу, работящу…

Только Васька нос в сторону воротил, мужикам отвечал, говорил:

– От энтих баб одна беда, да хлопот полон рот. То ей сделай, это подай, матерь купи, в гости води. Робить и некогды, вокруг нее майся, увивайся. Ее прокормить, лучше еще одну корову купить. А с бабы толку, что с блохи жиру.

Так и не обженился, один спину гнул, ломал, передыху не знал.

Вот Васька Пестрой с корысти своей и решился рогатого сыскать, на свой манер спользовать, какую-никакую выгоду добыть.

Ближе к вечеру решил на Кресты те сходить, промыслить, разведать. Никому ничегошеньки не сказал, не сообщил. Нацепил лыжики, табаку в кисетку наклал и двинул.

Поначалу обошел всю деревеньку округ… Тихо… Не видно никого, не слышно. Только за дальним болотом голодный волк в лесу стонет, воет, на ночную работу друзей созывает, людей стращает.

Выбрался Васька на самые Кресты, огляделся. Опять никого. Наверх полез, на горку. Отдышался. Встал, головой по сторонам вертит, крутит, оглядывается, приглядывается. Надоело ему так стоять, ждать-поджидать, возьми он да и выругайся:

«Да где ж энтот черт?! Брешут, видать все…»

Не успел он этих слов сказать, еще и рта не закрыл, глядь, а чертушка-то и катит по-под горкой на лыжиках. И весь из себя такой здоровущий! Копна копной! Гора горой! А следом за ним хвост волочится, длиньше невода деревенского. А за хвост его держатся с десяток чертенят махоньких и богохульную песню на свой лад орут.

Оробел Васька не на шутку. И решил от такого светопреставления в бега удариться, да не может – лыжики у него к снегу прилипли, и не оторвешь. А черт тем временем уже со всем своим обозом-паровозом на горку въезжает, к Ваське подступает.

Остановился перед ним и будто меньше ростом вполовину стал, с Васькой сравнялся. Зеленые глазища щурит, на него хитро поглядывает и говорит:

– Давно хотел с самым умным мужиком на деревне дружбу завесть, на лавку сесть, в игры сыграть, себя показать. Вот и свидились.

– Спасибо, Черт Чертович, на миру плутович, что так меня чтишь, умны речи говоришь. – Васька ему отвечает, а сам и думает, как бы черта обхитрить, переговорить, себе на пользу все дело обернуть. – Да не про то речь, что некуда лечь, а о том речь, что нечего печь. Ты с седой бородой, но и я мужик неглупой. И без того знаю, что в твоих речах много милости, да больше лихости. Ответь-ка мне, скажи, черных мыслей не держи, отчего да зачем ты к нам зачастил, под нашу деревню дорожку проторил? Спокою народу не даешь, так и до беды всех доведешь.

Черт Ваську выслушал, пальцем в носу поковырял, позудил, ухмыльнулся, улыбнулся, будто утречком проснулся, оглянулся на чертенят своих и спрашивает их:

– Ответьте-ка ему детки, ведьмины соседки, отчего да почему ихняя деревня самая что ни на есть заметная, всем чертям приметная.

Детки его тут как запищат, в голос заверещат, словно мышь в нетопленой бане в капкан попавшая:

– Вроде бы дядя умный с виду, никому не даст себя в обиду, а глядка не знает, отчего тут черт гуляет. Ха-хи, хи-хи! Масла тебе от нашей фиги! – И как зачали ему носы строить, показывать, дразниться, на лапках кружиться, хвостиками помахивать, попки свои показывать.

Осерчал Васька от такого непочтения. Оне хоть и чертовы дети, а все одно малолетки сопливые, жизни не видали, беды не познали. Подошел к папане ихнему, погрозил ему пальцем:

– Я к тебе с добром, а ты ко мне с худом. Не за тем я сюды пришел, приехал, чтоб ты вы ставил меня на потеху. Или уматывай к своей чертовой мамочке, али веди себя как должно.

Тут уж черт осердился:

– Я твою родню не трогаю, не кляну, а ты мою не поминай лихом. Все вы тут такие одинаковые: к каждому словечку чертово слово добавляете, все меня да мою мать поминаете. Как же тут к вам не пристать, не подъехать, когда сами зовете, кличете.

Народишко-то у вас в деревне такой ушлый, прыткий подобрался, один к одному сошелся, съехался, что слава о вашей деревне на сто верст округ слышна. Все норовите один другого обойти, обхитрить, промеж пальцев провести, быть с прибытком в горсти. Вот и ты, Васька Пестрой, мужик ушлый, вострой, от меня свой резон поиметь желаешь, счастья пытаешь. Так говорю-думаю?

Ваське и деваться некуда. Плечами повел, головой тряхнул, от натуги чихнул, согласился.

– Мол, так говоришь, правишь, желаю иметь резон-выгоду, чтоб по водице пройтиться да суху остаться. А кто ж такого в душе не мает, не желает?

Достает он тут свой кисетик с табачком самосадным, запахом изрядным, зачинает козью ножку крутить, чтоб небо посмолить, себя потешить. Черт рядом стоит, носом крутит, запах учухал табачный. Вот у него от мужицкого табачку и слюнки потекли, закапали по морде волосатой, тожесь курнуть захотелось. Тянет лапищу: мол, насыпь спробовать.

Ваське хоть и жалко махры, что сам сеял, поливал, листья ломал, на чердаке томил, сечкой в корытце сек, крушил, а не откажешь рогатому, отсыпал полгорсти, чтоб быть в чести. А тут еще и чертенята подскочили, подбежали, лапками сучат, к батяне тянутся, клянчат:

– Дай и нам, папаня, мужицкого табачку курнуть, вкус спознать, не откажи…

Черт им сердито так выговаривает, отвечает:

– Али не видите, что мне Васька лишь на одну закрутку и дал, отсыпал? Он мужик скупой, жадной, у него и напиться не выпросишь, на речку укажет, покажет. Все-то у него в учете, в перечете. Так что не взыщите, до дому потерпите…

Стыдно Ваське стало от слов этаких, отсыпал и чертенятам с полгорсти, а сам морщится да думает:

«Вот навязалось на мою голову чертово отродье, хвостатое благородье, – сами сроду не робили, пальцем не шевелили, на чужой хребет все валили, а туда же… курить давай, табачку насыпай… да чтоб вас от моево курева всех пополам разорвало, по всему свету раскидало!»

Только успел подумать такое, а чертенята, что затяжку ни сделают, закашляются, за животики схватятся и… как мыльные пузыри в бане, кверху подымутся и… бамс! – лопаются. Бамс! – и нет чертенка. Головы не стало, хвост оторвало, копытца на снегу лежат, дрыгаются.

Глянул старый черт на Ваську, рогатой головой набычился и спрашивает:

– Это ты чего же малым дитяткам безвинным погибели пожелал, табачок зажал? Ну и жаден же ты, Васька Пестрой, балда-балдой! Полтыщи лет разменял, а скупердяя такого не встречал.

– Где ты такое видал, чтоб хозяин свое добро не берег, не оберегал? Подале положишь, поближе возьмешь, а иначе достаток не соберешь, Да и табачок мой не про вас, бьет дуплетом промеж глаз. Иного и черт ничем не возьмет, а другого и мышь чихом убьет. Хлипкие да жидкие чертенята твои, не терпят моей махры.

– Так я их один растил, в люди выводил, поизбаловал, поизнежил. Мать ихнюю водяной задавил, родительницы лишил. Тяжко одному управляться, маяться с таким семейством, за всеми не углядишь, не усмотришь. Вот и курить втихоря научились, к зелью дурному пристрастились. Кто ж за меня с ними заниматься, маяться будет, когда у меня своих забот полный рот, да и самому погулять, пошуметь охота еще.

Глянул Васька, а чертенята уже живы-живехоньки, с горки катаются, кувыркаются, за хвосты друг дружку дергают, балуются.

А старый чертяка и говорит ему:

– Давай-ка, Васька, спор устроим: по очередке с горки скатимся, по самой целине лыжню проведем, проложим. Кто на ногах устоит, башкой в сугроб не сковырнется, не грохнется, тот и выиграл, выспорил. А кто упал, тот пропал: к другому на год в службу пойдет, любую работу выполнит. Не убоишься? Согласишься, Васька Пестрой, мужик непростой, со мной потягаться, на лыжиках с горы покататься?

Васька и рад бы назад, да ворота заперты, остается одно: в спор с рогатым вступить, с горы скатить. Не так у нас горки круты, как ямки часты.

– Айда, – говорит Васька, – только чур я первый еду. И скажи своим чертенятам, чтоб под ноги не кидались, не вязались, а то подавлю и сызнова виноват стану.

Кликнул старшой своих хвостатых дитяток, связал хвостики один к другому и к ольховому кусту закрепил.

Ладно, зажмурился Васька, крякнул, на ладошки плюнул для верности. Старостью не жить, молодостью не умереть, сто бед – один ответ. И… покатил под горку. А у нас в Сибири к лыжикам народ с детства приучен, на морозе жучен, не сумеешь, так будешь скручен. Едет, не свистит, ямки, впадинки объезжает, на колдобинах приседает. И съехал!

Стоит, думает: «Ну, этого Кузьму я и сам возьму. Все одно обхитрю чертеняку». И незаметно так лыжики скрестил, в снег вдавил, крест на снегу обозначил в самый раз на том месте, где черту ехать придется. А потом рукой ему машет: «Айда, твой черед».

Тот, верно, решил Ваське показать всю свою прыть да удаль. А с удалью жить – битому быть, а что бито да пролито, для нас не сердито. Черт не мужик, урон не велик. Его неволя не мотала, по дворам не таскала. Вот и выказывает черт свою прыть да умение: не едет, а летит, кочку не объедет, колдобину не заметит. Летит как птица, не знает, где садиться. Бородища по ветру веет, заворачивается. Снег от него в разны стороны летит, наст скрипит. Борозда такая за ним, словно обоз с сеном в полсотни лошадей прошел. Чертенята с горки визжат, за батю своего переживают, радуются. Думают, вот мы теперича Ваську Пестрого ущучим, в дугу скрутим, заставим воду таскать, блох в шерсти искать.

Только рано оне возрадовались, возликовали. С печи пока не упали, а уж караул кричали. Грохнулся их папаня родный наземь в аккурат на самом том местечке, где Васька Пестрой лыжинами крест на снегу вдавил! Да так рогатый шибко упал, что едва шею себе не сломал. На ноги свои кривые соскочил, снег изо рта выплевывает, на чем свет Ваську костерит.

– Ты, – говорит, – мозгляк, серый червяк, какую-такую притчу прочитал, что я на ровном месте упал?! Говори по чести, а то не быть тебе живому на энтом месте. Ноги свяжу да на луну зашвырну. Отвечай, когда с тобой сам черт говорит!

Васька стоит, молчит, ус крутит, самокрутку сучит. Отвечает ему степенно, почтенно, без шуму, без крику:

– Чего же ты, Черт Чертович, разбойный лютович, в драку полез, а волос пожалел? Тут уж уговор таков, что глотай горько да говори сладко. Видать, не твоему носу нашу рябинку клевать. Выигрыш с проигрышем в одних санях не ездят. Не дал слова – крепись, а дал – берегись. Никаких таких притч я знать не знаю, ведать не ведаю. Чего разорался? Твоя нога сбой дала, ее и чести, а мне быть в чести. Согласно уговору-договору без всякого спору быть тебе в моем услужении ровно год.

Черт зубами поскрипел, пощелкал, а взапятки идти и некуда. Уговор дороже денег. Где сватано, там и пропито, что говорено, то и решено. Нет у чертей такого обычая, чтоб слово свое забыть, не сполнить. Сник он от Васькиных слов, чертенята на горке примолкли, разговор ихний острыми ушками ловят, на ус мотают. Видать понадеялись зазря на папашкину прыть, Васькину хитрость в расчет не взяли. Теперь вместе отдуваться придется.

Васька же самокрутку выкурил, другую вертит, черта глазом синим сверлит. Ему махры с радости предложил, расщедрился. Да тот не взял, нового подвоху опасается. Черт он только супротив простофили силен, а с хитрецом сойдется, так сам без бороды остается.

Говорит ему Василий свое первое задание:

– По зиме можешь и дале на лыжах кататься, до баб вязаться, а как весна придет, да снег сойдет, чтоб запрудил мне речку в самом устье и кума своего, водяного, выжил отсюдова на Лысу гору или на Буркове болото, но чтоб и близехонько его не было. Понял аль еще повторить?

Черт головой рогатой кивает, все понимает, деваться некуда.

– Этакую работенку мы сдюжим, тебе послужим. А супротив речного-водяного у меня давненько зуб горит, в печенках сидит. Устроим ему бучу, озоровать отучим, за жену мою утопленную отомстим, себя повеселим, на болота его выживем, бороденку повыщипаем. Дай только срок.

Ладно, на том и разошлись, разъехались; лыжики врозь, а уговор крепок, как репей цепок, хоть в печку брось, а он встанет как в горле кость.

Отвязал чертушка детишек-чертишек от ольхового куста, в карман запихал, да и поехал с горы, как с моста. И Васька домой подался, на горку взобрался. Едва идет, словно воз везет.

Дале стал жить-поживать, весну поджидать. Рано ли, поздно ли, а пришла весна собой красна. Снег гонит, зверя кормит, сосульками звенит, народ веселит. Выходи честной народ на работу дажесь в праздную субботу. По Евдокии вода, по Егорию трава. Прилетел кулик из-за моря, принес тепло на подворье. Всем весна хороша, да ночь коротка.

Васька Пестрой из всей деревни первым на поле летит, пашню шевелит. Ране всех поспеть желает, коня кнутом погоняет. Все вспахал, позасеял, от работы отмаялся, со скотиной управился. Побег на речку посмотреть, глянуть, как черт ихний уговор справляет, водяного из омута выгоняет.

На бугор выбежал, вниз глянул, а там такое творится, что сказать страшно! В омуте смертный бой идет, не понять, кто верх берет, поспеши, увернись, а то и тебя зашибут, под корягу затянут. Брызги летят, чертенята вопят, водяной стонет, бузит, речку мутит.

Черт с чертенятами водяного, со сна зимнего в себя не пришедшего, силенок не набравшего, за мякитки ухватили, на бережок потащили. Тот шипит, свистит, упирается, обратно к омуту родному подобраться старается. Только чертенята его за бока щекочут, за космы дергают, палками в глазища пучеглазые тычут, подмогу кличут.

Водяной, видать, за зиму притомился подо льдом лежать без пищи, без добычи, когда вся рыба спит, хвостом не шевелит. Нет у него сил никаких с чертовым отродьем сладить, морды их чертовы расквасить. Орет, кричит, башкой об землю стучит, а отбиться никак не может.

Тут еще чертенята хвостики свои задрали, подняли, к водяному задницами встали, да как зачнут на него серные газы пускать, в нос направлять. А он энтого дела шибко не любит, заблажил по-нехорошему и наутек пустился через горы, пригорки, ручьи, речушки, только брызги во все стороны летят, обратно на землю росой оседают. Как и не было его вовсе, водяного того.

Глядит Васька на омут, а там от драки столько бревен собралось, скопилось, меж собой скрутилось, что вода-то и встала и стоит, дале не бежит. Перегородили, выходит, черти речку, запрудили, обратно поворотили. Ставь себе мельницу, опускай колесо, жернова навешивай и мели чего хошь, хоть полушубок рваный, хоть хлам старый, коль ничего веселей не сыщешь.

Тут черт Ваську на бугре увидел, взобрался к нему, за глаз подбитый держится, медный пятак прикладывает. Половина бородищи повыдрана, носище расквашен, как свекла мороженая, передний самый зуб расшатался, едва держится.

«Вишь, как я за наш уговор стоял, едва смерть не принял?! Дело сделано, запрудка слажена. А теперича, Васька сладкий, на чужую работу падкий, слушай и мой уговор, не вешай порты на забор. Ты от своей затеи будешь какой-никакой, а прибыток, приварок иметь. Мне же как подельцику твоему от того половина положена. Но половину с тебя брать не стану, а то с печали, от скупости своей еще помрешь, до старости не доживешь. Хватит с меня и четверти помола. Все понял? Каждый смолотый четвертый мешок на меня отсчитывай. А я пока с ребятишками в теплые края подамся раны лечить, жирок копить, но по осени возвернусь. Уж ты, мил-друг, меня поджидай, о четверти той не забывай, чтоб мне потом сусеки не мести, тебя не трясти. Как сказал о том, так и лежать кверху орлом».

И исчез с пригорка. За ним и чертенята сиганули, дунули в теплые края за папаней, видать, поперлись на песочке лежать, в жмурки играть.

Пошел себе Васька в деревню мужиков скликать, собирать, для работы снаряжать.

Оне ему, ясно дело, поначалу и не поверили, что речка ихняя норовистая сама собой запрудилась, смирехонька стала, покорилась. А потом глядь-погладь, экая стать, чего ж с нее взять: стоит речка, слабенько журчит, ветки шевелит. Водица поднимается, к пригорку подбирается. Схватились за топоры, сладили добрую запруду, скатали домишко для мельницы, на плотине поставили. На другой день в город поехали, жернова прикупили, привезли, насекли, понавесили.

Ожила их меленка, закрутилось колесо, жернова заскрипели, зашелестели. Шур-шур, скрип-скрип, бряк-бряк. Засыпай зерно, вмиг смелет, мучицу сготовит. У кого с осени запас остался, зиму пережил, привезли что смогли, проверили мельню. Справная мельня оказалась, добрая мучица вышла! Ваську Пестрого хвалят, в бока пихают. Чего худого о мужике скажешь?! Спасибо ему, теперича завсегда со своей собственной мучицей будем. А свой хлеб, известно дело, завсегда сытней, хоть с утра, хоть с вечера его ешь, на всех хватит, а с умом брать, так и на родню останется. Радехоньки-и-и…

В мельники самого Василия и определили. Кого ж еще?! Даже старики с ним издали здороваются, шапки с седых голов сымают, шеи склоняют, ручку пожимают. Думали, судили, уж теперь-то Василий жену себе высватает, выберет, почитай, самый уважаемый человек в деревне стал и по всей округе про него прознали. Да куды там! Ваське не до женитьбы. То в поле несется хлеба поглядеть, колоски помять, пощупать, налив угадать, урожай вызнать. А то на меленку поспешит, запруду проверить, водицу подпустить, не приведи Господь, чтоб не промыло где, не прорвало, плотину не спортило. Некогда ему, одно слово.

Там и осень пришла, забот пуще прежнего принесла: хлеб жать, молотить, на гумно свозить. Едва народ успел управиться до первых заморозков. Все сжали, собрали, с поля свезли, укрыли, уложили. Ждут первого морозцу для обмолоту под хлебную работу. Дождались, цепами прогулялись, зернышки от соломы отбили, отделили, в мешки поссыпали, на мельницу поспешали.

А там Васька Пестрой из себя холостой на мужиков щурится, бабам сквозь щербатые зубы лыбится, у водицы прохаживается в сапожках новых лаковых, дегтем смоленым мазанных. Штаны да рубаха на нем праздные, для работы несуразные. Да ему не мешки таскать, а им счет соблюдать. Подсобников сыскал, нанял, к работе приставил. Сам в чести, в чистоте, без грязиночки-пылиночки, за всем приглядывает, покрикивает, работников поругивает, мужиков попугивает.

«Заноси сюды, зерно ссыпай, сам вниз ступай, да муку поджидай».

Мужики и рады, по подводам сидят, на колесо глядят. Не толченное, так оно и не пшено; не молот хлеб, так и не мука. Была бы мука да сито, и сама бы я была сыта. Теперича можно и зиму встречать-привечать, брагу варить, блины сулить. Это только поют собором, а едят все по своим дворам.

Вот Васькины подручники уже первые мешки с мучицей на подводы поперли, пыхтят, пот руками утирают. Не тяжел вес, коль под свой навес. Мужики считать начали, да чего-то маловато мучицы, оне Ваську кликать: мол, четверти от привезенного зерна нет на возах… Как же так, мать твою эдак? Куды остальное подевал?!

Васька в праздных одеждах своих выходит, носом водит. Мол, что за шум, милый кум? Чего потеряли, там ли искали? Может, пока везли по дороге растрясли?

Мужики в голос на него:

– Ты, Васька Пестрой, душой рябой, сказывай, куда четвертую часть нашинской мучицы дел?

Он им:

– Как куды? В мешках лежит, себя сторожит. Не обвесил, не украл, а за работу должок взял. Разве на других мельнях мельники мене берут? Коль не по нраву моя молота, то ищите, где не так дорога.

Да… Приуныли мужики… Мельню вместе ладили, а за помол одному Ваське весь навар.

Да куды теперича деваться? Хлеб по возам, а деньги по местам. У такого кукиша не выторгуешь мякиша. С тем и подались…

Зажил Васька припеваючи, ходит сам себя похваляючи. Семечки лущит, на работников рявкает: «Эй, мазня-размазня! Чего бегаешь зазря! Не суетись где не надо, нет с вами никакого слада!»

Везут на Васькину мельню со всей округи зерно, крутится колесо, жернова что твой язык все перемелют. Брат брата трет, белая кровь течет. И все Ваське в прибыток.

Случилось тут скупщику мимо ехать на ярмарку, ажно в сам Ирбит-город. Купчина с большой деньгой да с толстой мошной. Пристал к Василию: мол, уступи мучицу за хорошую цену, не пожалеешь. Тот поперву упирался-ломался, помнит про уговор с чертом. Придет срок и тот за своей долей явится. Да только уломал, видать, купец Ваську, может, чем напоил, а может, так сговорил. Скупил у него весь четвертной запас, денежки на бочку, укатил по песочку.

Дня не прошло, как два монаха из соседнего монастыря пожаловали на мельницу, а при них письмо от самого архиерея. И пишет владыка к Ваське Пестрому, чтоб смолол он для монастыря сто пудов зерна. А за энту работу будет Ваське архиерейское благословение. Да еще владыка обещался о том на службе объявить, принародно Василия похвалить.

Васька бумажку прочел, в руках повертел и монахам обратно отдает:

«Вы, монахи-молчуны, Божьи агнецы, зазря в мой монастырь со своим уставом заявились, не запылились. Я мужик не вашего чину, имею на то свою причину. Живу при деньгах, как девка при серьгах. Могу вашего архиерея к себе на блины позвать, про жисть-житье все как есть рассказать. А молоть задарма мучицу не хватит моей водицы, поищите кого другого за архиерейское слово».

Поворотили монахи обратно несолоно хлебавши, бороды не смочив, крошкой не закусив. А на другой день ни свет ни заря прыг на Васькину запруду урядник с коня. Сам при усах, при лампасах, шашка по бревнам постукивает, побрякивает, урядник в усища покрякивает. Вытащил Ваську за шкирку на бережок, засветил кулачищем промеж зенок. А тут еще два солдатика, с ним приехавшие, от себя добавили, два раза вдарили, тот и с копыт долой, крутит кудлатой башкой. Привязали к коню и в город поволокли, как мешок с дерьмом, только пыль клубом.

К вечеру Васька обратно заявился… Побитый, помятый, сапогами служилых солдатушек потоптанный. Вслед за тем другим утром обратно обоз с зерном едет, на каждой телеге по монаху-молчальнику сидит, добро сторожит. Затащили мешки на мельничку, в угол сложили, сами на бережку устроились, сухарики в сырой водице мочат, сами себя потчуют.

Васька самолично за мешки схватился-ухватился быстрей засыпать, смолоть поскорей. Только на запруду глянул, а воды-то и нет, словно ее там сроду и не было! Страх великий на него нашел, волосы на башке рвать начал, худые слова кричать. С ведром к речке побежал черпать, на колесо лить, а толку пшик, смех, да и только. А и не смолоть нельзя, иначе каторга на веки вечные.

Сел он на мешки, пригорюнился, а тут и черт явился, словно за углом стоял. Сытый, довольный, хвост в косицу заплетенный, сам масляный, сияет, как медна пуговица. И чертенята вслед за ним прибыли, явились не запылились – песенку мурлыкают, носиками шмыгают, видать, хорошо им в теплых краях жилось-поживалось.

– Здравствуй, Васенька Пестрой, мужик шустрой! Не забыл ли про меня да про уговор наш? Пожаловал к тебе за законной своей четвертью от всего помолу. Вели мне его вынесть, положить, тогда будем и дальше дружить.

Васька и взбеленись от такой напасти. Орет ему:

– Ты еще, ирод, приперся ни свет ни заря, а все равно зазря. Ту муку, что я с мужиков собрал, у меня купчина украл. Оставил взамен сто рублев и то одной бумажкой. А теперича еще и вода с плотины ушла, а куда и не сказала. Монахи зерно привезли, а тут хоть на колесо нассы, а крутить нечем.

– Эге, – черт ему говорит, – бумажку ту на сто рублев ты себе на леденцы оставь. А с монахов я свой оброк все одно возьму. Не волнуйся, друг, не переживай, а зерно засыпай. Сей момент вода будет.

Пальцами своими волосатыми щелк-щелк, хвостищем дрыг-подрыг, и невесть откуда вода набежала, зажурчала, колесо пошло крутиться, жернова заскрипели: мели Емеля, твоя неделя.

Обрадовался Васька, вмиг все монастырское зерно смолол, в мешки ссыпал, им рукой машет, чтоб на телегу тащили. Погрузили те мучицу, крестным знаменем себя осенили, спрашивают хозяина:

– Чего-то на твоей мельнице дюже серой попахивает? Ты, случайно, с нечистым дружбу не водишь?

Васька было крест наложить на себя хочет, а руку-то словно свело в локте, не подымается. Монахи головами покрутили, повертели и поехали потихонечку к себе в монастырь. А Васька сам по себе остался, пригорюнился. Кинулся черта с чертенятами искать, а тот словно сгинул куда, не видно его, не слышно никого. Глянул вниз с плотины, а там и сухо совсем, дно видно, лишь ручеек малый журчит, едва виднеется.

«Ладно, – думает себе, – вода ушла, а заработанная денежка все одно осталась». Взял Васька бумажку сторублевую, ассигнацию, значит, поглаживает ее, радуется. Только внимательней к ней присмотрелся и чуть его кондрашка не хватила: а на портрете государя императора поверх головы рожки козлиные пропечатаны. Да аккуратно так, словно государь весь век свой с ними прожил, пробыл, без них и не жил.

Совсем худо Ваське стало, кинулся он на дорогу, убечь решил куда, а навстречу ему монахи обратно едут. Да злые такие, что не приведи Господь, хоть им по чину-званию такими и быть вовсе не положено. Хвать Ваську за шкирку и рылом в мешки, а там вместо муки навоз гольный лежит, весь из себя сухой и воняет пакостно.

– Где наша мука?! – орут в голос. – Как посмел самого владыку обманывать?! Связали и на мешки с дерьмом закинули. Увезли в город, и боле мы его не видели.

А ночью такая буря на нашей речке поднялась, сроду не бывало, самые древние старики не упомнят этакого. Вышли утром на бугор, а ни плотины, ни мельницы и в помине нет, все унесло, разметало.

Нельзя сказать, что мужики особо опечались по мельнице. И без нее ране сколько лет жили, еще столько же проживем. Плюнули и забыли. И про Ваську бы Пестрого никто дажесь не вспомнил. Да только объявился он, уже когда начали у нас колхозы ладить, скот отбирать, в общий хлев сгонять. Вот тут и он пожаловал в черном кожане с наганом в кармане, на кобылке рябой, немножко хромой и на глаз косой.

Собрал народ посреди улицы и толкует всем:

– Я за вашу свободу на каторге срок мотал, пуще всех страдал. Теперича меня к вам председателем направили, чтоб я нову жизню строить начал…

– Зачем нам нова, вроде и стара ничего была… – кто-то из толпы вякнул.

Васька тогда наган свой достал и дулом на народ навел:

– А кто не пожелает жить по-новому, того в расход пущать велено. Есть такие?

Дураков у нас отродясь не встречалось и тут не нашлось супротив новой власти идтить. Молчат… Тогда велел Васька Пестрой брать грабельки да лопаты, коней в телеги запрягать и айда плотину по новой насыпать. Для новой, значит, жизни. И тут супротивников не сыскалось. Все пошли на проклятую речку. Всей деревней сыпали землю, сыпали. Возили подводами, месили, молотили, трамбовкой стучали, землю уминали. Насыпали чуть не выше бугра, на котором деревня поставлена. Ладно, неделю на то убили, а в поле работа стоит, не до нее.

Только в первую же ночь дождь приспел, случился, до утра лил, поливал, в речку уйму воды нагнал. Вышли на бережок, глянули. А там от нашей работы ни бревнышка, ни щепочки не осталось. Все вода смыла, разметала, нас не спросила. И чего бы вы думали? Приказал Васька новую плотину на речке ладить, строить. Вот и сызнова под Васькиным наганом работу ту пустую начали. Пока землю таскаем – погода стоит тихая, а как закончим, в ночь буря и все размоет, размечет.

…С тех пор много годков прошло, а как новый председатель заявится, так опять плотину сыпать начинает, народ гонит. Сплошное запруженье на нас нашло. С других деревень нас так и зовут: запруженными.

Вишь, вон бульдозер шумит, с городу едет, пыхтит. Опять начнет запруженье на нашей речке делать. Да, встарь люди бывали умней, а ноне веселей. И мы посмеемся, коль допьяну не напьемся… До запруженья…

Ворогуша

И зачем человеку только жизнь дается? Бьется, бьется, а все одно – умирать придется. Как Бог накажет, никто не укажет. Пришла смерть на бабу – не указуй на деда…

К чему это я? Да к тому, что ноне не так люди жить стали. О смертушке не думают, не печалятся, каждый норовит себе поболе урвать, в дом припереть, на засов запереть. А супротив злого человека на кажну дверь замок не навесишь. Оно, правда, к пустой избе замок не нужен. Но я тебе что скажу, если на деревне дурной человек заведется, то никто от него не убережется.

У нас вот какая история в стародавние времена случилась-вышла, что помнят о ней до сей поры и от отца к сыну передают, когда о зле черном речь ведут… История та хоть и давнешняя, но для нас памятная, поскольку через нее деды внуков учат, к добру привечают, от зла отпугивают.

А вышло так, что привезли под нашу деревню переселенцев разных. Рвань, я тебе скажу, а не люди. Откуль их таких только и понабрали?! Со всей Рассеюшки, верно, сливки сымали. Другого места не нашли акромя нашинского: выгрузили их по-за ту сторону от речки, вроде как от нас в стороне, но все одно под боком.

Уездный старшина повелел им: «Мол, живите, не тужите, дома стройте, землю пашите».

Ага! Куда там! Оне энтому делу сроду не обучены, кроме воровства да другого, сызмальства ничегошеньки боле и не умели. То, как говорится, вызвали волка к людям из колка…

Как только стемнеется, они тут как тут. По дворам шасть, тащат все, что попадет в пасть, будто так и должно, положено. Сколь овец да гусей потаскали, не счесть! Про кур, петухов уж и не вспоминай. Даже двух коров самых удойливых свели. И добро бы доить стали, а то заколют на мясо, шкуру в речку бросят, и все шито-крыто, крепко сбито. Стыд за углом делили, там и зарыли. А чего ж не воровать, коли некому унять. Так почитай все лето и держали оне нас в осаде, словно холера по деревне прошла. Доброму вору все впору, а нам лишь убыток да печаль, за свое отвечай.

На что у нас мужики спокойные и неноровистые, а тут такой беды стерпеть не захотели, взялись за вилы. На вора и вилы что ружье. А то бы сами долго еще сидели на думах, как на вилах.

Нашинских мужиков Кондрат Сизый подбил, когда у него прямо средь бела дня гусака последнего с пруда уманили. И то бывает, что гуся свинья съедает. Кондрат-то их маленьких гусят за пазухой таскал, грел. На лужку пас, от коршуна отбивал, на ночь в хлев закрывал. Оне ему едва ль не детей дороже, столько сил отдал. А тут какой-то плут по одному выманил, вытаскал и удержу на него нет, последнего уманил.

Кондрат сам как гусь сделался: шею тощую, дряблую вытянул из рубахи, по улочке носится, в драку просится. Кол из плетня выдернул и орет, как блохами накусанный:

– Убью, прибью, на каторгу пойду, а за своего гуся с ними сочтуся!

Баба его тоже головку в окно выставила и подзуживает:

– Дай им, Кондрат, всем, чтоб знали, как гусей чужих воровать, нас убогих обирать.

Нашлась убогая, нищенка с кладбища! У нее добра, что в корове дерьма. Два сарафана, три кафтана, полушалков верно с дюжину, кофт да юбок не считано, не мерено, а с гусем так все богатство утеряно. Видали мы таких, голых да нагих! У нее в щелку и вошь не проскочит, на каждую курицу по платочку найдется, сыщется.

Мутил Кондрат воду, мутил, вовсе, видать, ему свет не мил. Того и гляди, самого кондрашка хватит, а он все бегает да судачит.

Ну, к такому баламуту пристали и прочие шалопуты. Собралось человек с двадцать, похватали в руки кто что смог и айда к поселенцам на другой бережок.

А оне не спали, не дремали, у брода их и встречали. Наперед всех баба выходит, сама из себя что бочка на полста ведер, руки в боки, глаза в потолоки, и ну орать, наших шнуровать:

– Чего приперлись крестьяне-мещане? На нас поглазеть, бедны головы пожалеть? Вас крещеных, в речке моченных, чужа беда не волнует, не интересует. Нет, чтоб нас пожалеть, обогреть, а вы вилы похватали, да к нам на испуг прибежали!

Кондрат наперед других вышел и орет той через речку в полный голос:

– Мы-то люди крещены, с крестом на шее, с Богом в башке, а вас, видать, шибко умный поп крестил, только напрасно не утопил. От вас ни крестом, ни пестом не отбиться. Всю нашу скотину поизвели, порезали. Пришли мы с вами поквитаться, разобраться. Кольем накормим, дубьем попотчуем. Иль возверните нам скотину крадену, а напервей всех гусей моих, а нет, так на себя пеняйте.

Баба та из-за речки им в глаза расхохоталась, рассмеялась, задницей к мужикам нашинским повернулась, по жирным ляжкам себя похлопала и кричит опять:

– А этого дела поцеловать не желаете ли? Ваша скотина не мычит, не телится, ищите сколь хотите, а среди нас ничего не найдете, не сыщите. Пастухов своих лучше вините, оне у вас все пьянь да рвань один к одному. Скотину пропили, промотали, да на нас горемычных теперь и пеняют. А гусь твой мимо пролетал, караул кричал: мол, не кормит его хозяин, не холит и полетел другого искать.

Совсем взбеленился от энтих слов Кондратушка наш, сунулся в речку да в яму сгоряча оступился, малость охладился, сел на бережок из сапога воду вылить. И другие мужики стоят, молчат, на вилы, на колья опершись. Соображают, постоишь за волос, а бороды лишишься. Все одно скотину обратно не вернуть, зато волос и носов своих жалко. Нашим мужикам, известное дело, не охота ни драться, ни бороться, а сытней бы напороться. Сникли перед той бабой-раззявой, что громче всех орет, через речку беседу ведет.

Семка Шульгин и толкует Кондрату в шутку:

– Однако тут дракой прав не будешь. И в доброй драке на квас не выручишь, а в такой и на хлеб не наберешь. Айда, брат Кондрат, своих кошек драть: тебе мясо, а мне шкурки.

Верно, Кондратушку всерьез зазнобило, когда в речке намочило, что и про своего последнего гуся призабыл. То с гуся вода без следа сходит, перьев не мочит, а Кондрат не гусь, сидит, зубами стучит, ножками в такт сучит. Думает себе: «С ними каторжными связываться, себе дороже станет». Отряхнулся и крикнул им: «Ладно, неправда ваша на том свете ещо зачтется, а мы подождем, но свое все одно возьмем. Будьте вы трижды неладны! Только суньтесь ещо в деревню, поймаю, ноги повыдергиваю, спички вставлю, скажу так и было!

– Ах ты, человек угожий, лицом пригожий, сам на гуся похожий, – вслед Кондрату баба-толстушка орет, – у тебя шея пестиком, губы бантиком, нос гуской гусиной, язык рваной штаниной! Сам собой дурной плут-баламут, а туды ж, супротив нас, людей нещастных, телом болящих, душей немощных, родного угла лишенных, в Сибирь проклятущую на смертушку посланных поднялся. Мы который день сидим без хлеба куска, на душе тоска. А ты… ты… для убогих людей пожалел своих гусей?!

Чего тут с Кондратом началось, когда он такую несправедливость да вслед себе услыхал, не можно и сказать! Мокрый ли сухой, а воспылал таким гневом Аника-воин наш, что четверо мужиков на него набросились, а едва сдержали. Так он рвался той бабе склочной все сказать, высказать, чего думает о ней. Да не дали остальные мужики ему сказать все это, душу облегчить. Увели его обратно в нашу деревню под белы руки от греха подале, чтоб потом не было печали.

Переселенцы-то народ самый что ни на есть отчаянный – ножиком пырнут-порежут, в узел завяжут, в омуте притопят, а потом ищи, свищи, высвищи, кто был, кто не был, – меж ними завсегда кругова порука: на виноватого не покажут, правды не скажут.

А Кондрат, когда его в дом свой обратно привели, возвернули, весь свой пыл и слова обидные на бабу свою и выплеснул, все, что о ней худого-доброго много лет думал, скрывал, и высказал. Повыкобенивался над ней порядком, сколько сил было, да на беседу хватило. Та не чужая, все стерпит. Уж ей на роду писано от родного мужа терпеть, другого не иметь, некому горемычную и пожалеть. Но до переселенцев он боле не совался. Пужай лучше своих – чужие бояться станут.

Только, видать, те козни пересельциков наших и до волости дошли, до самого верхнего начальства. И велено было заслать их еще дале, туды, где и Макар телят не пас, по чужой припас. Так мы от них, ворюг, и избавились.

Понятно дело, обрадовались все, вздохнули пошире да повольнее, попривольнее. То небо с овчинку казалось, а то прояснило на сто верст вокруг. Словно и не было беды вкруг деревни.

К вечеру уже тот самый Кондрат Сизый решился втихомолку сходить на место ихнего табора, поглазеть, чего там пооставалось. Может, думал гуся своего там сыскать, а может, и иную думу имел, но, никому ни слова, ни полслова не сказавши, один в табор по позну к вечеру и отправился.

Пришел… Осмотрелся, огляделся, да только ни гуся, ни лапки от него не нашел, не сыскал, сколь не выглядел. Только посреди поляны, где они стояли, жили-проживали, черное кострище осталось, земля поутоптана, позагажена, и белый пух летает, порхает. Тут наш Кондратушка и решил счастья попытать, начал своего гуська кликать: «Где же ты мой родной, лапчатый?! Отзовись, откликнись хозяину!»

И слышит вдруг, отвечает кто-то ему со стороны леска слабенько так, тихоненько: «Гы-гы, гу-гу…» Не иначе как его гуска на хозяйский голос откликается. Он и обалдел с радости, к лесу помчался, кинулся. Подбежал, а под кустиком узелок лежит весь замызганный, грязненький и хнычет тихонечко: «Гы-гы, гу-гу…»

Он нагнулся, приподнял, а там пеленочки, а в них ребеночек махонький, носик красненький, немытый, зачуханный. Черным глазиком на него глядит, лыбится. У Кондратушки ажно сердце зашлось: надо ж такому случиться, искал гуся, а нашел дитя. Обмишурился… Куды ж теперь деваться?! Зачем ему приемыш-найденыш, коль дома у самого трое сыновей да пять дочерей. Лишний роток кому нужен?

Оглянулся Кондрат по-гусиному округ себя, покрутил длинной шейкой, поозирался, вроде никого нет, никто и не видит. Опустил узелок-кулечек туда, где лежал, и наутек кинулся. Бежит, оглядывается, дороги не разбирая. Малость до речки не добег, как кинулся кто-то наперерез ему, с ног свалил, сверху насел, в лицо дышит.

Открыл Кондрат глаза, со страху большого зажмуренные, разлепил веки сомкнутые и чуть не заорал в голос. Только нет его, голосу-то: стоит над ним серый волчина, пасть разинув, слюна на лоб каплет, желтые глазища свирепым огнем горят, светятся. Кондрат мужик верующий был и перед смертью своей решил молитву прочесть сколь успеет. Начал вполшепота: «Никола-угодник, помоги, душу раба Божьего прими…» – как вдруг отошел от него волк в сторону, но далеко не уходит, глядит этак в упор на него.

Сел Кондрат наземь, рукой лоб перекрестил, пуще прежнего зашептал, зачастил, чтоб его Бог простил. Волк в стороне стоит, не трогает. Вот Кондрат и думает себе: «Знать, молитва крепка, отогнала и волка. А пустит ли он меня домой?»

На ноги встал, по кустам бочком к речке тихонечко двинул. Только к бережку подобрался, а волк у воды стоит, на него рычит, ярится, клыки желтые кажет, того и гляди в горло вцепится. Не выдержал Кондрат, ударился бежать. Бежал, бежал по лесу, по перелескам, через пни перескакивал, за валежины сапогами цеплялся, штаны в клочья порвал, полрубахи на ветках пооставлял, видать, здоровенный круг сделал, но только вновь сызнова вернулся, выбежал на поляну, где табор стоял. И опять к тому самому кулечку-узелочку, что под кустиком лежит.

Понял Кондрат, отчего волк на него кинулся-ринулся. Видать, не простой то волк был, а оборотень. И не зверь вовсе, а человек колдовской, зверем обернувшийся, на Кондрата и накинулся. Верно, свой грех Кондрату всучивает, его прижучивает.

Перекрестился бедный Кондрат на все четыре стороны, поклонился и солнышку, и звездам, и полю чистому, поднял младенчика на руки, понес в деревню. До речки доходит, глядь, стоит в сторонке волчина, но уже не скалится, не рычит, а на него молча глядит, провожает.

Прибежал в деревню наш Кондрат, тому, что жив, и не рад. Не знает, куда ребеночка подевать, пристроить. Кинулся от одной избы в другую, а кому он нужен, подкидыш? К себе занес, а баба напустилась-набросилась хуже волка-оборотня, зубами щелкает, клацкает, того и гляди, в горло вцепится, с потрохами сцапает.

– Нагулял, старый кобель, на стороне, так и не суйся к своей родне. Сам с ним живи, сам расти, сам и грудь давай, а на меня надежду не имай, стара уже люльку зыбать, гули-гули кричать, твой срам качать!

Кондрат едва не поседел, последние волосья на себе рвет, криком исходит:

– Я на баб уже третий год не заглядываюсь! Зачем мне чужая на стороне, когда от своей не знаю, куды подеваться! Не мой то ребеночек, ни голосом, ни волосом, ни с одной стороны не схож, не похож. У него волос черный, глаз угольный, а я то с льняным волосом жизнь прожил.

– Энто у тебя ране волос был льняной, глаз голубой, а сейчас волос пегий и то три пучка осталось, а глаз полинялый, блеклый, как штаны стираны. – Баба ему ответ дает, а потом и спрашивает: – Скажи-кась мне, греховодник старый, где ты шлялся-мотался, кто тебя рвал-трепал, что и штаны и рубаху в клочья скромсал?»

Кондрат ей про волка-оборотня обсказывать, а баба и слушать не хочет:

– Сам ты, старый пень, оборотень. Столь годков с тобой прожила, промыкалась, а и знать не знала, будто у тебя подружка на стороне заведена, запрятана. К ней и пойди, дите чернопузое расти. Пущай она тебе и рубаху со штанами-портами чинит. Уйди от греха, меня не смущай, детей постыдись. При живом отце сиротами останутся.

Пригорюнился Кондрат с малышкой под мышкой, идет по улочке, нос повесивши, что и делать-поделать, как мыкаться дале не знает. Теперь, когда на всю деревню ославили, что не отмоешься, ребеночка обратно в лес не снесешь, не спрячешь. И надо такому случиться: навстречу ему идет, ковыляет, на посох припадает бабка Лягда, старая, гнутая, от родни отбившаяся, одна свой век вековавшая, ни к кому не приставшая.

Жила та бабка Лягда на самом краю деревни, одна-одинехонька, а какого она рода-племени не знали, сроду о том не поминали. А уж сколь ей годков, того вовсе не помнили. Да и сама она про то, видать, давно забыла, счет годкам своим потеряла, поди, уж второй век доживала.

Болтали, будто по молодости была она собой статна да красива, всем на диво. А взял ее парень из нашинских то ли с цыган, то ли с черемисов, то ли с Казани, то ли с Кубани, сюда и привез. Детей своих он с ней не нажил, помер рано. По деревне рядили, будто та Лягда могла на человека любой наговор наслать: хоть в пень, хоть в бревно превратить; бабу – в ворону, а корову в мышь. Все ее за то и боялись, в дружбу не вязались. Только когда поворожить, погадать, про судьбу прознать, к ней втихомолку шли, нехитрые гостинцы за работу несли.

Коль припекет, и к черту в снохи пойдешь. Хоть береженье и лучше вороженья, но нашинский народ всех наперед прознать, проведать хочет: про родню разные разности узнать, за себя, что там судьба сулит услыхать. А как было той бабке не ворожить, когда в доме нечего на зуб положить: живности она сроду никакой не держала, за скотиной не ходила, не пахала, не молотила. Тем и жила, чего подадут.

Вот она-то Кондрату и встретилась. Глазки сощурила, клюкой кривой нацелилась, спрашивает шепотком сквозь зубы реденькие:

– Никак, Кондратушка, ты какой-никакой, а приплод в дом принес, да сам-то едва ноги унес. Я хоть на одно ухо глуха да слышу все, хоть глаза худо видят, да никто меня не обидит. Поскольку вижу больше глазастых, слышу дальше ушастых. Не корись, не божись, а мне поклонись, научу, как тебе поступить, от горя освободиться.

Кондрат ей в ноги бухнулся и все как есть рассказал, только про волка утаил, а отчего и сам не знает. Выслушала его бабка Лягда и губищи в трубочку свернула, их к носу подтянула, а сама клюкой круги в пыли чертит, знаки непонятные рисует.

Да и говорит:

– По всему тебе, Кондратушка, выпадает пиковая масть, жить не всласть, а более некуда пасть. Неси ребеночка в мою избу, а за ту услугу ничего с тебя не возьму. Только пообещай мне одно, что выточишь из корня осинового веретено по мою нужду. Да как полная луна взойдет, черную овцу острижешь, мне шерсть принесешь. И никому о том не смей болтать, а то ребеночка могу и обратно в твой дом отдать.

Кондрат, понятно дело, рад не рад. Тут не то что овцу, а и собственную бабу острижешь, обреешь, ничего не пожалеешь. Кинулся наперед старухи в ее избу, ребеночка на лавку, сам в дверь, а там уже и бабка Лягда стоит, на него шипит:

– Куда в путь-дорожку собрался, меня не дождался. Сказывай, как ребеночка зовут, кому в моей избе будет приют.

– Откуль же я его имя знаю-прознаю? Кто мне о том сказывал, сообщал, о прозванье извещал? Я на его крестинах не бывал, вина с кумовьями не пивал, святцы не читал, в купель не окунал.

Развернула бабка Лягда пеленочки-рубашоночки, а дитятко и заулыбалось, засмеялось, к ней заласкалось. Только на шейке, где святому кресту висеть положено, ладанка на шнурке черном, крученом навешена красного цвета. Пощупала бабка ее, чего там есть, да разве поймешь, трава не трава, может, и сыра земля. Запахнула пеленки-рубашонки, на лавку рядом присела, Кондрата глазом сверлит.

– Понял, что за подкидыш к тебе попал? А ты туды ж, про купель разговор ведешь… Никому и словечка не оброни, чего видел. Не то со света сживу, детей не пожалею.

У Кондратушки и сердце холодом ледяным зашлось: поимел камень на шею под старость лет, хоть поди да утопись. И все из-за гуся украденного, из-за ссыльщиков-переселенцев ни дна им ни покрышки.

– Ладно, – бабка ему толкует, – домой сходи, да еду мальцу принеси. Станет кто спрашивать, как зовут-кличут мальчонку, то скажи Иваном. Пущай народ в спокойствии живет, делами занимается, нас не пужается. А как парнишка подрастет, в силу войдет, то он еще себя покажет, глядишь, и тебе спасибо скажет.

На том покамест и расстались. Началась у Кондратушки жизнь новая, супротив старой совсем тяжелая. Из дому потихоньку харчи носит крадучись, весь извелся, лицом потемнел, осунулся, такую тайну в себе держать, от всего мира скрывать.

Бабку Лягду по-за глаза все Ворогушей звали. Так и баяли: «Вон пошла Ворогуша, солены уши. Кому наворожит радость, кому беду».

Только ее ворожбой дом не построишь, крышей не накроешь. А не угодишь, так нашлет беду, не пожелаешь и врагу. Все в деревне ее опасались, побаивались и особых дел с ней не водили. А как узнали, что Кондрат к ней ребеночка снес, так пересуды по всей деревне пошли-поехали: почему да отчего он ни с того ни с сего малое дитяте старой карге доверил. Но и к себе мальца взять никто не решился, не отважился. Своя печаль чужой радости дороже. Лучше Божье забыть, чем свое не получить.

Долго ли, коротко ли, а день за днем следом бегут, а за ними годки идут, нас работать шибче зовут. Только вроде как спать лег, а встал – уже и лето долой, погоняй, не стой. А там и зима-красна, следом пришла, а дале – и год проскочил, коль тебя Бог от беды оборонил. У всех детки растут, свое берут. Пришел срок, и Ванька – приемыш бабки Лягды – подрос, вместе со всеми по улочкам скакать начал, озорничать, себя выказывать.

Без озорства, понятно дело, какой мальчонка растет, но тут разговор особый. На наших мальцов Ванька-приемыш был ничем не похож. Видать, в темную ночку его мать зачала, больно много черного цвета ему припасла. Не от белого пана, а от кудрявого цыгана: волос у него на голове мелкими кольцами, блестящий, словно дегтем мазанный; глаз что тебе воронье крыло, брови и того черней. И личико смуглое, как из печи только вылез. А головенка сызмальства большущая-пребольшущая, будто здоровый мужик с себя снял и ему поносить на время дал, да так и забыл. И прозвали Ваньку-приемыша деревенские пацаны Ряхой. И он к тому привык, откликался на прозвище. Ванек в деревне много, а прозвание у каждого свое, ему одному свойственное.

И уж как озорничал тот Ванька Ряха! Совсем не знал Божьего страха. В чужой огород али там чулан, амбар, сеновал ему залезть, что до ветру сходить. Будто ничего слаще и не пробовал. Только горох начнет поспевать, а Ванька Ряха тут как тут. Своего-то бабка Лягда не посадит, мальца не попотчует. Вот и пасся Ванька Ряха по чужим огородам, как последний козел с бандитской мордой. Не столько гороху нарвет, сколь напортит, все повыдергивает, истопчет, кустика живого не оставит, – так и Мамай не воевал, чуток людям оставлял.

Удивлялся народ, куда он такую прорву ворует? Неужто лопает все? Как с чужого добра у него пузо не лопается, не пучится, худо не делается. Видать, все у него живот принимал, задержки не давал.

Особо Ванька Ряха огурчики жаловал. Встанет с утра поране хозяйка, на огород выйдет, к грядке, навозом обложенной, исправно ухоженной, подойдет и слов лишится. Заместо грядки бугор из земли! Ни ботвы тебе, ни огурчика малого нет, словно и не было.

Осерчает хозяйка, летит к Кондрату:

– Ах ты, Кондрат Сизый, твой подкидыш цыганский самому черту брат! Пакостник-распакостник, варнак из варнаков! Огурчики мои слямзил и был таков!

Кондрату хоть вешайся, хошь топись! От родства с Ванькою отказывается, выкручивается, а молва что уголь: не обожжет, так замарает, до беды лихой доведет, по миру пустит, нужде научит.

– Я к тебе, раззяве-хозяйке, в караульные не нанимался, а и наймешь, так не пойду. Мои огурцы целы, живы от чужой поживы. Стеречь надо лучше, ворота на запор запирать, а неча на добрых людей зазря пенять.

Вот и возьми с него рубль за сто, и вся на этом печаль и баста.

Мужики начали на огородах капканы медвежьи ставить, литовки в ботву запихивать, вилы, ножики втыкать. Только Ванька Ряха будто по темноте кошачий глаз имел, ни в один капкан ихний не попал, руку-ногу не поранил, следа не оставил. А случись с им чего, так кто бы пожалел мальца? Не-е-е, ни в жизнь… Подкидыш, он и есть подкидыш…

Зато как-то раз Степка Шилов за поросенком собственным погнался, а тот и умыкни от него со двора промеж досок на огород, а там у хозяев капкан медвежий насторожен, да такой серьезный, что жеребцу доброму ногу напополам перерубит. В него порося по дурости, несуразности своей и сунься. Дажесь и не пикнул, ножкой не дрыгнул, а издох на месте, на глазах у хозяина-зверолова.

Степка от большой печали и сядь на грядку. Сесть-то сел, а обратно соколом взлетел, едва на конек избы своей не запрыгнул, так его вилы в задницу всеми четырьмя зубьями саданули, поцеловали, за огуречную заботу наградили.

А на чужих грядках Ваньку Ряху так ни разу и не споймали, не захватили, видать худо караулили. Но все знали и о том ведали, что никто другой, а он – на деревне первейший вор! Зато как коз или свиней на выгон отпустят прокорм себе искать, бегут пацанята в деревню, орут: «Ванька-цыганенок верхом на козе катается! На козе поскачет, потом на свинью заскочит и ту до смерти загоняет!»

Пока мужики до выгона добегут, дотрусят, а Ваньки и след простыл, нигде не видно, не слышно. Коль не пойман – не вор, тут и весь уговор. Всем миром думали мужики, как его поймать, проучить, да и порешили для острастки устроить ему наказание: стянули штаны и крапивы туда и наложили, натолкали, обратно одели, с тем и отправили. Поплакал он, поревел, а потом стращать всех начал: «Погодите, попомните еще! Как подрасту да научусь всему ворожебному делу у бабки Лягды, узнаете тогды, почем фунт лиха! Попомните!»

Да кто к словам сопляка-мальца прислушается, поверит, посмеялись укоризнам его, крапивой помахали вслед, на том и забыли, запамятовали.

Через какой там срок из пацана Ванька Ряха в возраст вошел, статным парнем сделался. И не стало от него проходу девкам по всей деревне. Особливо как отправятся оне в самый зной на купание, а он тут как тут, дожидается где под кустиком. Те в воду войдут, платьишки посбрасывают, а он их в один узел соберет, в лес утащит, а на то место сам ляжет, разляжется, до самого пупа разденется, заголится и ждет, когда девки из воды выскакивать начнут.

Оне-то его как завидят – в крик и в воду обратно. Сидят, сидят бедненькие до посинения, до одури, икать начнут, молить, просить Ваньку, чтоб одежду возвернул, с глаз долой ушел.

– Нет, – отвечал он, – тому одежу отдам, возверну, кто меня поцелует, пожалует. Иначе и не просите.

До того дошло, что на купание стали с караульщиками ходить, в кустах мужики сидели, своих девок сторожили, караулили. Потом и парни молодые не вытерпели и отвели Ваньку в лес, заголили задницу и посадили на кучу муравьиную, проучили так.

Верно, после того случая совсем осердился Ванька Ряха, на всю деревню нашу обиду поимел и стал на тех самых девках свое цыганское умение пакостное применять, испытывать. Не-е-т, он ни одну и пальцем не тронул. Только как кто из девок нашинских ему на улице по дороге встретиться, то глянет-стрельнет в нее своими глазищами угольными, будто стрелу отравленную пошлет, а с той тотчас худо и делается. Домой прибежит, на постель падет и плачем заходится, все-то ей бежать куда-то порывается, бьется, пока не свяжут, святой водой не обрызгают, молитву не прочтут.

На вечерках, посиделках, бывалочи, только про него разговор и ведут, боятся, как бы глаз на кого свой черный не положил, не взглянул. Стоит ему туда зайти, где собрались девки песни попеть, семечки полузгать, все и встрепенутся, испужаются, словно смерть с косой по их душу пришла: мигом вскакивают, собираются, одежу хватают и за дверь наружу, как пожар начался. А Ваньке только того и надобно. Ходит по деревне весь из себя довольнехонек, лыбится на всех, работой не занятый, ни о чем заботы нет.

Парни наши судили-рядили, как на Ряху управу сыскать, отучить от пакостей этаких и ничего другого не удумали, акромя как их дом, где он у бабки жил-проживал, огнем спалить дочиста. А там дом не дом, избушка, где курей растить, телят держать и то корысти не станет. Бабке Лягде он от другой старухи в наследство достался, как та на тот свет подалась.

Пришли парни к ихней избушке ночь за полночь со смольем, огнем. Начали вокруг обкладывать, спичками чиркать. Только вдруг выскакивает откуда ни возьмись огромнейший волчина. Глаза горят двумя фонарями, шерсть дыбком стоит, оскал звериный, рост саженный. Парни врассыпную и кинулись, едва в штаны со страху не наложили. Один так совсем заикой с той поры сделался.

Но мало того: на той же неделе куры у всех по деревне нестись перестали. Кудахтать кудахчут, хозяйку манят, а та полезет в гнездо, что за притча – пусто, как в рваном кармане. И овцы в тот год без приплоду проходили, и корова ни одна теленочка не принесла, а у которых и молоко пропало, зарезать на мясо пришлось. Ладно бы еще на скот напасть-беда пришла, а то во всех домах, где младенцы по люлькам лежали, все они как один, будто бы по уговору, вдруг реветь-орать начали, словно грыжа у них враз открылась-сделась.

Вот терпел народ это дело, терпел, а потом и терпежу вовсе не стало, охота так жить у всех пропала. Сошлись меж собой старики, у которых годов поболе, видали и не такое горе, спрашивают друг дружку:

– Чего делать станем? Или самим с места съезжать или ворожеев сгонять?

Одне предлагали Ваньке с бабкой Лягдой чем-нибудь угодить, чтоб перестали ворожить, подарками задарить, уважение выказать.

– Нет, – отвечают другие, – бывает в каждой семье по уроду от любого приплоду. Только то не наша вина, от кого та дура зачала. Нам чужого сраму не надо и своего хватает.

Иные же вопрошают:

– А чего нам на то Кондрат скажет? Пущай почтенному обществу сообщит-доложит, как он со своим подкидышем совладать думает, чего делать собирается.

Кондрат соскочил, головой трясет, словно падучая его дерет.

– Чем на меня пенять, на себя бы поглядели. Чего столько времени терпели? У меня на огороде и стручка не пропало, а от каждой куры в день да по яйцу. Я, что ли, их несу?! Сказал и домой убежал.

Какой же он в этом деле советчик, когда бабке Лягде веретено точил, шерсть с черной овцы волочил. Плюнули мужики, черт с тобой, и без тебя с лихими людьми разберемся, разочтемся. Стали старики дальше совет держать, как поступить с Ванькой Ряхой да бабкой Лягдой.

Одне кричат урядника пригласить да их в острог спровадить, другие толкуют заплот сажени на три вокруг избушки их возвесть и в деревню не пущать. Да только разве так от нечистой силы, от ворожбы спасешься, убережешься? Вспомнил кто-то, что живет на дальней пустоши мужичок-старичок, который в колдовстве силен, по старым книгам учен, почитай, самый сурьезный колдун на всю округу будет.

Судили, рядили, по всему выходит: надо за тем старичком ехать, к себе звать, пущай выручает деревню из беды. А уж коль и он не согласится, то впору всем миром в другую какую волость подаваться.

Снарядились двое нашинских мужиков Андрей да Матвей, собрались, подпоясались, угодникам святым помолились, сели, да и поехали старичка искать, сыскать, к себе зазывать.

Снег уже выпал, дорога встала, лошадка бежит бойко да ходко, скоро и до пустоши доберутся, осталось лог Коноваловский миновать, ельник проехать. Только в лог спустились, как вдруг наперерез им волчина матерый, как на лошадь кинется, бросится. Та санки перевернула, постромки порвала и бежать… Мужички в разные стороны, со страха ног не чуя, и разбежались, потеряли друг дружку.

Который Матвей, тот обратно побег, а который Андрей по тропинке вдарил, лошадь позади себя оставил. Бежал, бежал, глядь, избушка стоит у вековой елки, дерном покрыта, корнями перевита, об одно-единственное оконце, такое махонькое, что и крынка не пролезет.

Он в двери стучать. А ему изнутри и отвечают:

– Заходи, мил-человек, не опасайся, по сторонам не озирайся. Видно, быстрехонько ты бежал, коль тебя и волк не догнал.

Всходит тот вовнутрь, лоб перекрестил, хозяину поклонился, самого родимчик бьет, согреться не дает.

А на лавке у оконца сидит дед, которому в пятницу сто лет, а то и двести по полной чести. Сам седой, борода до полу достает, на ногах пимы ни пимы, а шкуры медвежьи, на голове шапка из мха зеленого, на самом шкура рыбья зеркалом блестит, чешуей светится. Рядом с дедом щука живая лежит, жабрами шевелит, глазом поводит. А в темном углу колода стоит, а из нее пчелки туда-сюда снуют, к Андрюхе подлетают, но не кусают.

– Что, раб Божий, Андрей-пригожий, отчего слова сказать не можешь? – Дед-то его и спрашивает, зорким глазом поглядывает.

И имя знает, по отчеству величает. Наклоняется дед под лавку, вытаскивает оттуда книжищу величиной с чурку в обхват, в бересту завернутую, холстинкой чистой сверху накрытую. Положил на колени, начал страницу за страницей листать-перелистывать.

Потом и говорит ему:

– Поешь-ка, милок, моего медку. В нем сила великая, от злого глаза сокрытая. Вовремя ты пришел, пока я на зиму под землю спать не ушел. – И протягивает ему на дощечке с пригоршню липового меда душистого, ароматного да пахучего. Андрей и съел его мигом. Старичок еще подает, и этот умял.

– Ладно, – говорит дед, – дал бы еще, да худо не стало бы. Ни о чем тебя не спрашиваю и так все о бабке Лягде да приемыше ее знаю. Одна та бабка вам и не страшна была, пока парня колдовству не выучила. А с ним-то она и силу набрала, сама ожила. Тожесь пакостить начала.

Самого я к вам не поеду, а то срок свой пропущу, когда мне под землю идти положено, но и до лета ждать не следует, как бы от проволочки худа не стало большого. Вот тебе щука зубастая, собой глазастая. Ты ее осторожненько возьми, в мокрую тряпицу заверни, да к себе и вези, а там в прорубь опусти и жди, чего дальше станется.

Подал дед Андрюхе мокрую тряпицу, завернул тот щуку, на руки подхватил, деду поклонился, к двери поворотился. Только дед ему вслед и говорит:

– Чего же ты, Андрюха, слушаешь вполуха, я тебе только полдела сказал, а ты обратно побежал. Коль так спешишь, то давай, погоняй, опосля на меня не пеняй.

Андрей перед старичком винился, обратно воротился, на лавку садился. Щука у него в руках плавниками поводит, хвостом помахивает, зубы вострые показывает, а весу в ней никак не мене чем полпуда. Переживает Андрюха, что не дотащить ему такую громадину до своей деревни, лошадь-то потерял от волка убегаючи.

А дед ему тем временем туесок берестяной подает с малой дырочкой сбоку. Взглянул Андрюха туда, а там пчелы сидят, жужжат, ужалить норовят. Он пчел отродясь боялся, опасался, а тут под самым носом у него напасть этакая.

Дед усмехнулся в седую бороду и толкует ему:

– Э-э-э, да ты, мил человек, проживи хоть сто лет, а пчелок-трудяг не опасайся. Оне Богом созданы добрым людям на пользу, на уважение, на разное вспоможение, а ворогам людским на страх, для напасти. Бери, не дрожи. Коль зла ни на кого не держишь, не тронут тебя Божьи создания. Пущай сидят чернички во темной темничке, вяжут вязаночки без иглы, без ниточки. Привезешь их в деревню свою да отнесешь в избу на краю, на крылечко поставишь, а дале как знаешь. Как сможется, так и сложится. С Богом поезжай, на меня не пеняй, худом не поминай. С тем и аминь.

Подхватил Андрюха в другую руку и туесок с черничками-сестричками, работничками-невеличками. Выходит на крыльцо, а там и его конь стоит, копытом в землю колотит, хозяину знак подает, домой зовет.

Андрюха в санки упал, коня погнал, забыл и старого человека отблагодарить, домашним припасом угостить. Только до Коноваловского буераку доезжает, а его там и волчина поджидает. Конь заржал, на колени упал. Да только Андрюха не растерялся на сей раз и наставил на волка щуку-зубатку для острастки. Волка как ветром сдуло, словно и не было его, дальше езжай, домой поспешай.

Доехал, добрался к вечеру Андрюха до деревни своей, лошадь запарил, загнал, пена клочьями висит, ноги едва волочит. Остановился он подле проруби, откуда бабы воду берут, да и опустил в нее щуку-зубатку.

Та ему только хвостом вильнула, белым глазом мигнула и под лед ушла. Вода-то в проруби словно закипела, пар кверху пошел, пузыри полопались, лед потрескался.

Ладно, первое дело сделал, сладил, пора и за второе приниматься. Только никак ему не хочется к избушке бабкиной идти, туес с пчелами нести. Подъехал к избе своей, на улице никого не видать, не слыхать, решил до утра подождать, с мужиками совет держать, все как есть обсказать. Только с конем его неладное чего-то случилось: мимо проскочил, узды не слушает и дале погнал чуть не вскачь.

Андрюха смекает, что неспроста это, видать, старик из своей избушки издаля за ним следит, направляет, коня понуждает. В санках затаился, вожжами не правит, ждет, куда его конь доставит. А тот прямиком к бабкиной избушке-развалюшке припер и встал как вкопанный, боками мокрыми поводит, глазом косит, удила покусывает, пар с ноздрей пускает, того и гляди, замертво на землю падет.

Андрюха с туесом из санок выходит, самого колотун бьет, ноги подгибаются, дружка за дружку заплетаются. Два шага ступил, за чем и приехал забыл. Только тут дверь заскрипела с посвистом, по-змеиному, и бабка Лягда на улочку высунулась, выглянула, глаза щурит, воздух носом тянет, понять хочет, кого тут носит.

Вконец сробел Андрюха, обратно было кинулся, только бабка Лягда его увидала, вслед закричала: «Эй, пострел, чего сробел? Заходи, коль заявился, чего в такую даль волочился».

Некуда деваться Андрюхе, подходит к ней и туесок подает, тихим голосом говорит, губами едва шевелит:

– Тут, тебе бабушка Лягдушка, подарочек с другой деревни прислали, передали. Не хотел тебя посередь ночи будить, тормошить, решил до утра погодить. Но уж, коль ты наружу вышла, собралась, то прими не откладывая.

Сунул ей туесок в руки костлявые и в санки скок-поскок, коня заворотил, дороги не разбирая, погнал, нахлестывает, а тот и сам летит, взбрыкивает, словно беду чует.

Забежал Андрюха в свою избу, а там Матвей промеж его родни сидит, горькую пьет за упокой души попутчика своего, волками порванного, на части разорванного, в лесу оставленного, без причастия-покаяния смерть принявшего. Увидали родичи Андрюху живехонького-здоровехонького и айда лбы крестить начали, под лавки полезли от страху.

Матвей-то и кричит, молит:

– Андрюшенька, брат мой названый, я тебе при жизни зла, пороку никакого не делал, злых умыслов не держал, почто ж ты по мою душу мертвым прибежал?!

Сел Андрюха за стол, на свое законное место, стакан граненый до краев вина зелена налил, без удержу выпил, крякнул, сальцем закусил, только тогда тулуп сбросил, дух перевел.

– Экий ты, Матвей-воробей, пуганый-перепуганный, – другу своему говорит, в глаза корит, – как уговор выполнять, так ты и бежми бежать, на вороных не догонишь, шею сломишь. А как вино попивать, человека живого поминать, так ты тут как тут, напервей всех за стол садишься, греха не боишься. Негоже так, брат Матвей, винись скорей, как меня в лесу бросал, назад ускакал.

Вылез Матвей из-под стола, сам красный, нос пунцовый, глаз от половиц не отнимает, виниться стал, что друга в беде бросал, свой живот спасал, труса праздновал. Мол, прости окаянного, брата названого, да только своим глазом зрил, как тебя волк свалил.

Посмеялись, разобрались, обрадовались, что оба живы остались, вновь свиделись, знать и дале жить будут. Рассказал Андрей все как есть, и про деда древнего о ста годах, и о щуке диковинной, и о пчелках-рукодельницах, пряхах-затейницах, что в туесе живут, свой холст в темноте ткут.

На том и угомонились, спать ложились. Утром поране встали, только на стол собрали, да слышат вдруг, кричит кто-то громко-прегромко, на всю деревню, будто волки его дерут али медведь насел, ломает.

Выскочили из избы, а там уж, почитай, весь народ на улицу высыпал, кто в чем был, не одевшись, головами крутят, вертят, что за шум прознать хотят. Глядь, а посреди улицы бабка Лягда бежит, словно пляшет, метлой машет, то ли снег метет, то ли кого ей бьет. Поближе подбежала, народ-то и увидел: рой пчел за ней гонится, торопится, жалят-кусают, из деревни направляют, а она от них метлой отбивается, обороняется.

Пробежала она через всю деревню и под горку, к речке, да и в прорубь, словно забыла, что ноне зима, а не лето, холодновато купаться, можно и вовсе там остаться. Так и вышло: нырнуть нырнула, а обратно и не вышла. Мужики схватили багры, веревки, ломы да пешни и давай по дну шарить, бабку искать, спасать. Только ничегошеньки и не вышарили, все зазря, задаром, попусту. С тем и вернулись обратно. Подумали, погадали, решили, что бабка по дну пешком пошла супротив течения от пчел спасаючись. Но никто больно не плакал, не страдал, добром не поминал. На том и забыли о ней, а про Ваньку Ряху, посельщика бабкиного, и разговора никто не завел.

Только дня через два-три Кондрат о Ваньке-цыгане, найденыше своем, вспомнил, к бабкиной избушке отправился, снарядился. Не чужой, поди, решил харчей снести. Двери вовнутрь отворил, а там такой смрад стоит, Ванька, под овчиной укрывшись, лежит, слезу горькую пускает, тихо хныкает. А над ним дюжины две пчел вьются, жужжат, парня пожогивают, до смерти зажалить норовят. Отогнал, как мог, Кондрат пчелок, подхватил парня с лавки, да и домой поволочил. А у того лицо, ну ряха ряхой – от укусов пчелиных распухшее, расквашенное.

Дома Кондрат жену кликнул, а та, как бедного Ваньку увидала, все свои бабские обиды и позабыла: запричитала в голос, кинулась травками, приправками лечить, знахарничать по-своему. Отходили парня, отстояли, на ноги поставили. А как оклемался малость, на человека похож стал, тут же и в город в церкву повезли. Там его батюшка окрестил, крест на шею навесил, ладанку скинул, за порог бросил, долгую молитву читал. Его Федором назвал, а отчество – Кондратьевич.

Прижился Федор Кондратьевич у крестного своего, по хозяйству помогал, бабу его мамой называл. А по весне сладил на огороде горн, меха, наковальню где-то откопал, да и начал кузнечным делом потихоньку-полегоньку заниматься. И ведь никто парня не учил, не наставлял, не показывал, а такой справный мастер стал, любо-дорого посмотреть-порадоваться. И ось тележную справит, сладит, и серп, и косу, а уж лошадей ковать к нему за двадцать верст мужики приезжали, ценили Федора Кондратьевича.

Только с тех самых пор объявилась подле нашей деревни огромнейшая ворона, каких в наших краях отродясь не видывали. То ее год нет, а то невесть откуда словно с неба упадет на чей дом, на конек сядет и ну каркать, душу бередить. И обязательно через день-другой покойник в том самом доме станет. Уж и стреляли ее, и гоняли, отраву кидали, ан нет, не помогало. Бабы только на небо и поглядывают, ждут, когда проклятущая ворогуша прилетит, да где скаркает, смерть на кого укажет. Так и живем: только в радость войдем, а тут ворогуша с черным крылом.

Жила

Отгадай-ка вот загадку, скажи разгадку: мне ее, еще помню, в малолетстве загадывали. А загадочка простая, не дюже сложная: черная курица по небу идет, алмазы кладет, а следом белая поспешает, алмазы те подбирает. Не знаешь? Так то день, и ночь, да звездочки алмазные.

Вот я тебе сейчас про курицу и расскажу случай, который всю нашу деревню на ноги поднял, поставил, работать задарма заставил. Ты слушай, на ус мотай, что к чему понимай. Старики ране как говорили-рядили: лучше с умным потерять, чем с дураком найти. Не всякая находка пользу несет, а иная и в расход введет. Это я тебе точно скажу.

Жили мы ладно-складно: кости да жилы, тем и живы. Народец один к одному подходящий: все девушки-растрепушки, молодушки-воронушки, ребятушки-галченушки, а старушечки-горбушечки на завалинке посидушечки.

У Бога небо коптим, у земного царя землю топчем, самогонку хлещем, корочкой ржаной закусываем, печным дымом занюхиваем, соседей поругиваем, домовых попугиваем, а ежели осерчаем, то и небо раскачаем. Так-то.

Не было для кручины никакой причины, а уж коль придет кручина, так нет ни дров, ни лучины. И крута горка, да забывчива, а иная беда лиха, да сбывчива. Кнут в оглобли не впряжешь, на кнуте далеко не уедешь, беды не объедешь, рукой не обоймешь, в сторонку не отведешь.

Ладно, значит, так дело было, как сейчас помню: в аккурат на заговенье, к Филиппову посту на подходе, начали мы птицу сечь, которая в зиму не пойдет. Само время.

В чем горе-то говоришь? Поначалу так радость вышла соседу моему, Захару Ефремову. Черная курица-хохлатка яичка за все лето не снесла, копушка-побирушка бесплодна была, корм клевала, а яиц не давала. Вот и карачун ей Захар сделал по общему со своей бабой согласию.

Ощипали ее как должно, положено, перо в мешочек поклали, потрошить начали. И вдруг, на тебе, самородок в зобу у нее сидит, величиной чуть не с луковицу! Как только она его, бедненькая, заглотить сумела. Теперь понятно, отчего она нестись не могла, а то бы, как в сказке, вышло: снесла бы она яичко не простое, а золотое.

Захарушка-то, соседушка мой, как тот самородок увидал, вокруг печки в пляс пошел, не остановишь. Баба вокруг него прыгает, ножками дрыгает, подол подымает, юбкой пол заметает. Потом сели, отдышались, на самородок куриный глядючи размечтались.

Захар говорит:

– Куплю пилу, «Дружбою» звать. Сама дровишки пилит, колет, да и в дровенник мечет. Ох, заживем!

Баба ему вторит:

– А я таку-растаку машинку куплю, что у коровы сама молоко сосет, масло бьет, обрат отделяет и блины печет.

– Нет, – перечит ей Захар, – у тебя блины слаще выходят, нежели с-под машинки. И корова наша дура спужается, вовсе молоко пропадет от хитрой машинки. Куплю лучше тебе теплую кацавейку, чтоб не мерзла в хлеву под коровой сидючи.

– Конешно, – баба на мужика обиделась, – в нашем хлеву щелей, как в сите, того и гляди, и меня и корову выдует напрочь.

– Не твоего ума дело. – Захару тожесь обидно стало за укоризну этакую. – Щели в хлеву специально устроены, чтоб сено продувало, сушило, сырость не заводило. Ты вон глянь, у тебя горшок из-под квашни второй день не мыт стоит, а я молчу, помалкиваю, в твои бабские дела нос не сую, тихонько молчу.

Тут уж баба так разобиделась за горшок немытый, что все Захару и припомнила: и что половицы в избе скрипят, и банька хуже других, и у лесенки на чердак ступени расшатались, полопались, убиться до смерти при таком мужике можно.

Захар слушал-послушал свою жену законную, в брани неугомонную, ногой топнул, притопнул, на пол плюнул, кулаком стукнул:

– Видать, жена, твоя взяла. Верно, давно не битая, коль такая прыткая. От пожара, от потопа, от злой жены Боже охрани! – Шапку в руки и долой со двора, пока баба в полон не взяла.

А куда мужику из дому идти, коли нет родни? Родня есть, конечно, да делами занятая, в будний день гостей не особо привечают, на крылечке не поджидают. Пошел Захар к бабке Арине, что самогонкой завсегда богата, добра такого полна палата. Выпросил бутылочку в долг до праздничка и прямиком к другу своему Кольке Урубкову.

Зашли к тому в баньку, на порожек сели, по маленькой, по махонькой и уговорили бутылочку. Тут Захар и расскажи Кольке про самородок куриный все как есть. Колька не верит, на смех поднял: мол, то не золотой, а вовсе пустой камень, каких полно по речке валяется, крутится, ногами пинается, по песку катается. Не смеши, Захар, народ, а то он тебя засмеет, высмеет, за дурня выставит.

Схватил его Захар, слегка пьян, за грудки, поднял с порожка, повел по дорожке в дом к себе самородок казать, правду доказать.

Колька самородок в руки брал, на зуб пробовал, ножиком острым поковыривал, да и сам засумлевался, головой закрутил, задышал часто.

– Айда, – говорит, – к заготовителю, что на постое у Наума Куприна живет, он мужик сурьезный, грамотный, должен знать, понимать в камешках толк. Камни щупать – это тебе не быкам хвосты крутить, рога гнуть. И в скотине не всяк мужик понимает, хоть с малолетства подле нее живет, а в каменьях и подавно.

Пошли они к заготовителю. Тот у Наума в горнице сидит при очках, чаек с блюдечка хлебает вприкуску с рафинадом да шаньгами закусывает. Колька Урубков, сапог не снимаючи, не разуваючись, без здрасте-досвидания к нему подходит, камешек на стол бух, да и спрашивает:

– Слушай-ка, ученый человек, с городу приезжий, в жизни толк понимающий, дело свое знающий. К нам дурака не пошлют, не зашлют, а то мы ему такого лыка в строку насуем, напотчуем, что и на десяти жеребцах не увезет. Нашли мы камень непростой, на вид золотой, а сами сумлеваемся, менжуемся, а вдруг да промашка. Пособи горю нашему, пощупай камешек.

Заготовитель камешек в руки брал, на свет выносил, рукавом потер, языком полизал, а потом и спрашивает мужиков:

– Где взяли, сыскали? Может, там еще такие есть?

Обсказал Захар все как есть: и про черную курицу, что ни единого яичка не снесла за весь свой куриный век, и про то, как они с бабой об обновках размечтались, а потом разругались, да еще от себя добавил про дурость бабью и про горшки по нескольку дней не мытые.

Заготовитель очки тряпочкой протер, носом шмыгнул и предлагает Захару:

– Раз тебе пила «Дружба» нужна, то я твоему горю пособлю, дам денег на пилу взамен камешка. А его я в город свезу, сдам куды положено. Похоже, непростой тот камень, но без микроскопу мне определить всего доподлинно невозможно. Потому вот вам мужики на две бутылки водки, а как распознаю золотой то камешек или галечный катыш, то тогда и весь расчет произведем.

Так и порешили, по рукам ударили, водку даровую выпили, с песнями по деревне пошли. Мужики их встречают, дивятся – что за праздник на дворе посреди недели. Колька им и кричит:

– Кто пьян да умен, два угодья в нем. Мы с Захаром на пару задарма нажрались, напились, а будет невтерпеж, так еще нальешь.

Мужики их послушали, порядили, видать облигацию пропили, покуда бабы не прознали, хорошо погуляли.

Дошли до Колькиного дому, а тут он и сообразил:

– Захар, а Захар, это почему ж у твоей куры-полудуры в зобу камешки водятся, а у моих нет в брюхе таких?! Или мы с тобой не родня? Или твоей бабы отец с моим зятем Димки Вохрина сына не крестил, вместе не пил? Так чем твои куры моих лучше? Айда, проверим.

– Точно, – говорит Захар, – свой своему поневоле брат. Твоей бабушки внучатый козлик моей теще названной курице свояком приходится. Потому пошли твоих курей потрошить, резать, авось еще на литру водки найдем, вызнаем. Тогды на неделю загулям, приход напополам, убыток поровну. А когды мне заготовитель пилу с городу привезет, то я тебе дров первому напилю, накромсаю.

Обнялись мужики, поцеловались и пошли к Кольке в курятник кур проверять, самородки искать. Взял каждый по ножу и всех кур, как врагов народа, к высшей мере прямо в курятнике и приговорили, ни одной в живых не оставили. Пух, перья летят, Захар с Колькой ножами машут, потроха с них на землю спускают, расправляют, проверяют, щупают. Такая баталия идет, что расскажи кому, и не поверит.

Прибежала баба Колькина, руками машет, дрын схватила и на мужиков:

– Ах вы, ироды, курохваты, нет на вас доброй лопаты промеж глаз засветить, до смерти забить! Вы чего ж с курями сотворили, всех порешили?! Пьянь, рвань несусветная, беспросветная! Пошли отсюда вон, чтоб духу не было!

Колька ей и отвечает:

– Ты не шуми, не брани, а выслушай сперва, перво-наперво, как мы через энтих кур наших разбогатеть могем, в достатке заживем. Захар вон у своей курочки-дурочки нашел самородок на полтыщи рублев, а наши квохчи чем хуже?

Но баба его и слушать ничего не желает, не хочет, выставила мужиков вон со двора, ворота на засов закрыла, меж побитых кур ходит, слезьми горькими исходит.

Сели мужики на бревнышки, закурили по папиросочке; сидят, рядят, где же еще можно самородки сыскать.

– Слушай, Захарка, – Колька толкует, – пошли до Петрухи Зявина, у него поищем. У него баба не такая злая, как моя, не выставит.

– Так у них и курей сроду не было, чего к ним тащиться, мудями звенеть, телом потеть? Лучше к бабе Арине пойдем, самогонки возьмем и завьем наше с тобой горе веревочкой, друг Колька, а то на душе горько.

– Зато у Зявиных боровок содержится годовалый, вес у него немалый, может, с ним повезет, да у него в пузе алмаз окажется, – Колька не сдается.

И пошли-таки два друга к Звягиным, взбаламутили Петруху. Боровка закололи, ничегошеньки в пузе у того не выискали, зато мясо пропили все как есть. Два дня гуляли. А чужой пример идет людям в манер: кинулись-соблазнились деревенские наши все как есть птицу домашнюю проверять, знамо дело, резать-потрошить. А больно резвые так и на свиней, на барашков с овцами ножики наточили, заодно и их порешили. По всей деревне словно Мамай прошел: тихо по дворам стало. Ни тебе петух утром не закричит, ни гусики не загогочут, ни порося не всхрюкнет. Колька так тот все на корову свою, Зорьку, косился, поглядывал на пузо, уж больно толстое. Так баба корову дойную от него на два замка запирала, с берданкой у окна сидела, караулила. Только не слышно было, чтоб кто где-нибудь новый самородок сыскал, перед народом похвастался. Но у нас ведь народ такой, не больно разговорчивый: найдет – молчит, а и потеряет – опять ни словечка не обронит.

– Ладно, – говорит Колька другу Захару, – мы малость подождем, а свое возьмем. Своя печаль чужой радости завсегда дороже. Своей бедой всяк себе ума купит, да не всяк распорядиться сумеет. Весны дождемся, да за работу и возьмемся.

К весне ближе, на Великий пост, опять в нашей деревне заготовитель в очках-кругляшках объявился, с мужиками рядился. Привез Захару мешок дрожжей да ящик гвоздей. Камешек, говорит, вроде как настоящий. Обещал и пилу купить, как в сельпо завезут. А если такие камешки кто вдруг найдет-сыщет, то пусть к нему в город везут, другим не сдают, а то их надуют, обманут, по миру пустят. И пошел по дворам шкуры скупать, что с осени от убиенной скотинки пооставались, без дела валялись. Только деньгу покамест не дает, а в синенькой тетрадке учет ведет. Обещает по лету мануфактурки подкинуть, сахарку подвесть, все как есть.

Народишку деваться некуда, затылки чешут, душу тешут: мол, год ждали, а не шибко отощали. А тут всего ничего ждать обещанного.

Пасху встретили как должно-положено. Похристосовались, погуляли, да Захарову курицу все смешком вспоминали. Захар сам молчит, нос воротит, словно сказать чего хочет. Да он молчун известный, коль трезвый. А мужики у него все интересуются: где его куры гуляли, ходили, мусор ворошили. А он за ними следил? Совсем ему проходу не дают, в гости зовут: мол, расскажи про свой самородок, не приснился ли. Заклевали вконец мужика.

По теплу уже дровишек с лесу притащили, к пахоте готовиться начали. А как землица под солнышком из-под снега показалась, подтаяла, так и начал народ обследовать те проталины. Ходят, палкой вострой тыкают где ни попадя и шепчут себе под нос: «Земля-мать, подай клад, яви милость свою, открой богатство».

А уж когда снег весь сошел да землица прогрелась, так все мужики и бабы один к одному с лопатами высыпали. Оно вроде и положено огороды копать, овощ разный сажать, навоз на гряды таскать. Только все по лопатке копнут, землицу в сторонку ссыплют и давай меж пальцами кажный комочек мять, проминать. Как кроты в землицу уткнулись, рожами елозят, косами водят, кажный свое счастье меж грядок ищет. Не та земля дорога, где медведь живет, а где курица лапой скребет.

Кое-как впопыхах овощ какой там посадили, посеяли, все огороды перелопатили, под штык взяли, ни пяди не оставили. После того на улицы, на пустыри повыходили и давай траншеи рыть, словно завтра на деревню фриц в атаку пойдет.

Захарова баба, на что упряма да сноровиста, и то на коленях перед калиткой копошится, ворошится. Очки на нос нацепила, видимость создает будто сорняки рвет, а сама голой ладошкой землю гребет, норовит на чужой участок залезть. Только соседка ее заворачивает, укорачивает: «У тебя своей землицы вон сколь, а ты еще и мою прихватываешь, все мало от жадности своей». Едва не разодрались, мужики разняли, растащили в стороны.

У кого в городе родня была, все в деревню заявились-выявились. Толкуют, мол, на работе отпуск взяли, отдохнуть от нее, работы, решили. А сами тожесь с улицы не уходят, на карачках ползают, землю роют, под сарайки подкоп ведут, дрова в сторону бросают, кидают, все проверяют. От работы, значится отдыхают.

Не узнать стало деревню! Ни пьянки, ни гулянки. Земля кучами лежит, из кажной канавы задница торчит, лопата стучит. Народ лешак попутал, смутил, чтоб с утра до вечера землю рыл. Так и до греха недолго, коль робишь без толку.

В правлении хватились, что народ с нашей деревни на колхозную работу ходить перестал, землю никто в поле не пахал, коров не доят, не холят, те в хлеву ревут, орут, на волю просятся.

Сам председатель с правления верхами пригнал, бригадира к себе призвал.

– Ты, такой-рассякой, куды глядишь?! Почему мужиков в поле не гонишь, бабы на ферму нос не кажут?! Под суд захотел?! Опять за свое взялись, самогонку хлещете от зари до зари, счас участкового приведу, по дворам пойдем, шмон наведем.

Бригадир наш, Наум Куприн, стоит перед ним ни жив ни мертв, слова не обронит, дышит тяжко, слушать этакое не сладко. Председатель принюхался к дыху Наумову, а от того ничем не несет, не пахнет. Только навозом от него так шибко тянет, словно на куче наземной год ночевал, домой глаз не казал. Изумление на председателя нашло, ничего понять-уразуметь не может, поприщурился, вызнавать начал у Наума причину, общую кручину. Поначалу стращал, а потом и за уговоры принялся, наобещал самодеятельность привезти, механика с киношкой, мужикам курева дешевого.

Молчит Наум, с ножищи на ножищу переступает, носом хлюпает.

– Не желает народ на колхозну работу идтить, своих делов невпроворот накопилось, объявилось, пластаются с утречка до позднего вечерка, никак не управятся. Работа и спать не дает, и в могилу сведет, а все не убывает, не кончается.

– Так, значит, – председатель говорит, – вижу вредительством занялись, супротив власти советской поднялись, дурная вошь, знать хорошо живешь. Сгною, посажу к ядреной фене и тебя, и родню твою! Чего с косым о кривых беседу вести. В район позвоню, чтоб прокурора и еще кого там поглавней прислали, вы еще меня попомните. – Горячий мужик! С тем и упылил обратно.

К вечеру на «захарке» все правление до нас прикатило, механика с кином с собой везут, чтоб народу фильму про Чапаева показал, к уму народ призвал. Милиционер с кобурой на боку на двуколке объявился. Морда как у вурдалака, что по ночам в окошко стучится, задушить грозится. Пошли всем скопом по дворам, как на выборах хаживают. С кажного заявление берут о том, что из колхозу выходят и единолично жить станут. Да наш народец не так прост, как на поглядку глянется. Нас бумажкой на испуг не возьмешь, не состарившись, умирать не спешим. Народишко, он хоть и серый, да из себя сбойливый, не комар назойливый. Слово зря не обронит, а как скажет, так похоронит. Не гляди на лицо, а гляди на обычай. А обычай таков, что не любят у нас ни дураков, ни начальников.

В дом запустят, в передний угол посадят, папироску примут, в потолок папироску смолят, а сами слушают, как речи говорят, их стращают, пужают, а они в ответ лишь головами кивают. Мол, знаем, знаем сами, что кривы сани, да едут-то завсегда прямо.

И никто из мужиков нашинских бумажек тех не подписал, сколь милиционер не стращал, на темность, неграмотность свою напирали, но выйти на работу колхозную не обещали. А как с гостями любезными незваными попрощались, раскланялись, то кино смотреть пошли. Отчего ж не пойти, коль все одно привезли.

После кина председатель встает и пальцем на нас тычет: «Партийцам всем остаться для сурьезного разговору». Тем бедным и деваться некуда, назвался груздем, так и полезай в кузов, а то и без соли слопают. Нашинских трое на войне в энту партию записались, вот оне и остались.

Начали им мозги вправлять, в краску вгонять, на совесть наезжать. Молчать-то молчи, да куда велят, вороти. Ты хоть и молчальник, да все одно не начальник, а работу на тебя свесят, повесят, тащи хоть молчком, хошь тишком, а лишь бы сделано было.

Начальники потемну уехали, укатили, чего-то промеж себя решили. Утречком глядим-поглядим, а все трое партийцев скотину колхозную на пастбище погнали. Невеселые идут, топоры да пилы с собой несут. А после обеда обратно бегут, скачут, едва не плачут. Мужики их и поспрошают, чего вышло, случилось, не гора ли с яру свалилась?

А те им и отвечают: «Чужая изба засидчива, чужая жена переменчива, колхозная скотина не своя, а чужой хуже. Общая овечка волку добыча. Чего ту скотину стеречь, пасти, живот трясти. Изладили мы изгородь вокруг поскотины. Сколь годов собирались, а тут час приспел. Кто смел, тот и съел. Пущай вовнутри ходят, на посевы не заходят, а таскаться за ними по полям, по лесам негоже, себе дороже».

Им виднее, оне партийцы, с них и спросится. А к вечеру их бабы на телеге флягами громыхают, ляжками сверкают, на дойку поехали спелыми орехами. Коровушек подоили, молочко сцедили, обратно приплыли. И так пошло изо дня в день, топор и пень. Промеж слепых и кривой в чести. Глупый свистнет, а умный по-своему мыслит. Трое за весь наш колхоз управляются, в поле маются, а вся деревня промеж дворов землю роет, золото моет, клад ищет, а кто без дела – тот в небо свищет.

Я вам так скажу-доложу: то на общественной работе не надорвешься, не умаешься, день прошляешься. А своя убыли не знает, так замает, что хоть в гроб ложись, на образа крестись. Одно слово, надорвались мужики наши на земляных работах. Кряхтят, ругаются, спиною маются. Видано ли дело столь земли перелопатить, перекопать, в пыль размять. Нигде и травинки не оставили, все подчистую выбрали, через мелкое сито-решето просеяли.

Захар с Колькой сошлись, за бока держатся, лицом кривятся, стонут, как с-под медведя вылезли.

– Чего, друг Захарка, умаялся?

– Ой, умаялся, грыжа с-под ребер лезет, свету белого не вижу.

– И у меня та же беда незвана пришла. Я и ложку в руке не удержу, пальцы не гнутся, в щепоть не складываются сами, как лопата в кровавых мозолях, шкура с ладошек клочьями слазит.

– И много ли сыскал, друг Колька? Покажь тайком, не выдам.

– Если б сыскал, давно б показал. Только нет ничегошеньки, акромя дождевых червей в нашей земле, видать, не водится, не запрятано. Никак сбрехал нам заготовитель про самородок, попутал чего.

– А может, не там ищем? Я припоминаю, куры мои тем летом за деревню частенько ходили, там мусор на выпасе рыли.

– На выпасе говоришь? Да его и за десять лет не перелопатишь, там и загнешься. Ладно, есть у меня одна затея, как выпас проверить. Жди меня, к утру вернусь. – С тем и пропал Колька, про затею свою ничего другу не сказав.

А на другой день приезжает он на тракторе-экскаваторе с ковшиком сзади подвешенным. Кликнул Захара – и на выпас. Показали трактористу, где рыть, а сами с грабельками следом идут, землицу проверяют. Так весь выпас вдоль и поперек изрыли, что ни пешком, ни верхом не проехать, не пройти, хоть караул кричи. Ладно, что тракторист под вечер на старый пень наскочил, ковш набок сбил, машину свою покалечил, с тем и умотал обратно.

Попозже собрались почти все мужики возле магазина, друг на дружку не глядят, стесняются, мозолями особо не похваляются. А чем хвастаться, бахвалиться, когда работу всю как есть позапустили, деревню вдоль и поперек изрыли. Сено не ставлено, дрова не пилены, с колхозу поувольнялись, коль в кладоискатели подались. На Захара пальцами тычут, его во всем и винят. Скотину побитую жалко, а пустого труда своего и еще жальче. Не то беда, что во двор вошла, а та беда, что со двора не идет. Купили бы сала, да денег не стало. Лиха беда всех с ума свела. Такая вот штука клад искать, чертей гонять, людей смешить, себя иссушить. Дай вам Бог пировать, а нам крохи собирать.

Посудили-порядили, надо бы обратно в колхоз подаваться, за работу приниматься, а то к зиме клади зубы на полку, помирай втихомолку.

Так вот мы и жили, сани купили, кобылу продали, баб запрягали, воду возили, баню топили, поросят мыли, а сами шибко не тужили.

Хорош я тебе случай рассказал? Жили-были журавель да овца, накосили оне стожок сенца, а не сказать ли все опять с конца?

Дед Миша, по прозвищу Башкур, блаженно щурится на солнышке, подставляя небритое морщинистое лицо, смахивая негнущейся рукой с него надоедливых паутов.

– А про себя чего не расскажешь? Или не рыл землю вместе со всеми? – спрашиваю его. – Твой дом как раз рядом с домом Захара Ефремова впритык стоял, может, на твоем огороде курица чего и склевала?

– Это я и без твоего указу знаю, где та курочка камешек склевала. Да я, скажу тебе, не то ботало, которое к шее примотано, чтоб трезвонить всем. По нашей речке, видел, поди, камешки антересные попадаются, встречаются. А в речку саму лесной ручей впадает. Он из-под песчаного холма начало берет. Тот ручей мой дед Степан еще до революции заприметил и жилку золотую отыскал. Приметить-то приметил, да и завалил сухостоем, хворостом разным. Время неспокойное пришло: революция, колхозы, война.

Он дажесь моему отцу ту жилку не показал, не надеялся на него. Больно горяч мой батяня был, мог и открыться кому ни попадя. А перед смертью своей свел меня, мальца, дед к ручью и страшную клятву взял, что до поры до времени не откроюсь никому, пока свободу не объявят да землю народу не вернут. А коль не дождусь того, так чтоб внукам своим завещал. Только нет внуков у меня, одна внучка. Как быть, и не знаю…

– Да, дед! Не зря тебя на деревне Жилой кличут, не зря…

– Слушай, – говорит он, – а дай мне денег взаймы, чтоб к профессору съездить, здоровьем поправиться, подлечиться малость. Может, и дождусь ее, свободы. А нет, так тебе тот ручей покажу. Все одно надо открываться кому-то.

– А надо ли, дед? – спрашиваю с сомнением…

Стерва

Я тебе что еще сказать хотел: кто как живет, такая о нем и слава идет. Какова баба – такова ей и слава. Добрая слава за печкой спит, а худая по свету бежит…

От людей не спрячешься, не затыришься в закуток, все одно обо всем узнают, прознают, всему миру выскажут, не тебя самого, так ворота ночью дегтем вымажут, не отмоешься.

То лишь бритва скребет, а слово вострое насмерть режет. Люди зазря ничего не скажут, а правду укажут. Мир по слюнке плюнет, вот тебе и море. Так говорю?

А дело у нас было так, что старик с печки на пол бряк, а там баба лежала, никуда не убежала. Через короткий срочок родился у нее сверчок. По лавкам скачет, песню плачет. Деду песни надоели, за топор схватился, за сверчком пустился. Промеж глаз тому обухом саданул, стену проломил, крыша упала, баба горшок сломала. Так теперича и живут: без стены, без крыши, в избе одни мыши. У деда борода до колена, а в доме ни полена. А в городе живет царь Тофута – и сказка вся тута!

Ничего не понял? Вот чуток подрастешь, авось поймешь. Моя присказка коротка, как слово у молодки: долго в гости зазывала, да мало на стол подавала. Не ходи дружок на чужой дворок, а то чего как случится, так до старости не отмыться. А нам Господь повелел от земли кормиться, чтоб была белая мучица да в ведре водица.

Опять не понял? Ну, тогды слухай дале: ехал Ваня из Рязани, у него дырявы сани. Четыре рогожи положили, а три следом пустили. Оне вперед его прибежали, на кровать упали, а Ваня в дом вошел, жену не нашел. С тех пор так и живет-может, в землю рожей.

Помню случай у нас был особый на деревне с Санькой Перминовым. Сейчас-то все о нем и призабыли, а я нет-нет да и вспомню о том. Поехали те Перминовы к сродственникам своим на свадьбу, да и поугорали там замертво. Привезли их обратно мертвыми, схоронили. А Санька, он еще мальцом был, не ездил, потому и живым остался. Взяли его к себе отцовы братья на жительство, вырастили.

Он как из мальца парнем сделался, так в работу по людям пошел. Тем и кормился. А потом и вовсе мужиком стал, косая сажень в плечах, здоровущий мужик с него вышел. Хоть мелка река, да круты берега. Такую он силу набрал, что одной рукой сарайку за угол поднимал. Двух мужиков за шкирки возьмет, лбами собьет, искру выбьет, от нее и прикурит.

Но норовистый был! Спасу нет! Норов, он что боров, в землю упрется, в сторону не собьется.

Вот за энтот норов Саньку и невзлюбили. Чего другому бы простили, все на него ложили-вешали, словом добрым не тешили: и нос крив, и нрав не прав. И кликать его стали по чудному: Перма-Стерва. А чаще всего так Санькой Стервой и кликали, называли, иного имечка и не знали.

Другой бы на его месте норов умерил, себя да людей пожалел, коль вышел таков прострел. Ан нет, не таков Санька Стерва из себя был, чтоб кому простил: такого чем боле колотят, тем шибче нос воротит. А кабы на дятла не свой носок, никто б его в лесу не нашел.

Вот и Санька Стерва на дровнях по деревне правит, а встречу ему другой мужик едет. Ему бы тишком в сторонку свернуть, лошаденку попридержать, встречного пропустить. А у него зенки словно в небо уставлены, ни за что не свернет, знай себе нахлестывает лошадку, шагу не сбавляет, вперед погоняет, пока оне сердешные одна с другой морда к морде не собьются, хомутами-дугами не сцепятся.

Встречный-то мужик на Саньку ругаться-материться зачнет, на чем свет клянет, а толку, как с воробья пуха, тот не шевельнет и ухом. С дровней подымется, к лошади чужой подойдет да как кулаком жогнет ей, бедняге, промеж глаз, та и с копыт долой. Потом санки с мужиком вместе перевернет в сугроб и дальше покатил, будто муху задавил.

За норов его такой и опасались мужики наши Саньку Стерву. Никто ему и перечить не смел, словечка поперек не скажет, не выкажет.

Заявится Санька на посиделки в дом к кому, а парни враз и робеют, словечка не скажут, по углам жмутся, хоронятся. Девки песни не поют, глазками не стреляют, все замолкают.

Посидит Санька, попыхтит, ничего не скажет и обратно в дверь. По половицам ступает, как жернов по ним катят, трещат, скрипят, прогибаются, доска и та силищу не дюжую чует, стонет. Только он за дверь, а у парней с девками уже и разговор не ладится, не клеится, как подменили их. Вся веселость пропала, убежала, быстрехонько одеваются, по домам разбегаются.

Другой бы на Санькином месте али в город подался, коль мир его не принимает, на заработки отправился, в другое какое место съехал. С его-то силищей можно было подковы гнуть, железо ломать, себя за деньги показывать, хорошо зарабатывать. Только никто ему того, видать, не присоветовал, не подсказал, совета доброго не дал. А так бы глядишь и стал он человеком известным, заметным.

Да сейчас не о том разговор-беседа, что дорога ложка к обеду. Хошь, так и поезжай на обед, а слово привези в ответ. Не я при слове живу, а слово при мне. У нас не по словам человека судят, а по делам.

Так у нас Санька Стерва и жил на деревне, сам по себе, со своей думой на уме. Ни с кем не знается, не якшается, по улице идет, шуба задирается. Разве можно так жить-быть? И людям не хорошо, и ему в тягость.

Жил у нас тогда Микита Зырянов. Мужичонка из себя маленький, дохленький – соплей перешибешь; за кадку встанет и не видать. Из себя неказист, да на миру речист. Дом гол как кол, никакой удобы.

У такого хозяина ни удавиться, ни зарезаться нечем. Вот Микита и подъехал, подставился к Саньке Стерве, чтоб тот ему дровец из лесу привез. Сам, дескать, никак не соберусь, не решусь: то лошадь хвора, то упряжь мокра, не выедешь со двора.

Ну, Саньку долго уговаривать не надо: Бог дал здоровье в дань, а деньгу сам достань. Коня запряг, топор на сани, мы и сами с усами, где захотим, там и станем, погнал в лес. К вечеру обратно правит: такой воз везет, что конь едва идет, он ему за постромку помогает, плечом налегает. Аккурат у Микиткиного двора и свалил. Дровишки один к одному, хлысты подобраны, руби да печь топи.

Микита на крылечко свое о две половички, наземь кинутые, выскочил, головенкой крутит, вертит, на Саньку глазами лупает, ресницами помаргивает, закавыку какую ищет, чтоб мошну не трясти, деньгу сберегчи.

А знамо дело, что у него в кармане вошь на аркане, сроду денег не водилось, не теплилось, и крошек от табака не найдешь, все вывернуто, вытрясено. Уж такой он был, Микитка, мужичонка заполошный, как таракан суматошный: нос кулаком утирает, как выкрутиться соображает.

Вот и толкует он Саньке Стерве:

– Слушай, Санек, чужой куманек. Уж больно кряжистых дров припер, до чего оказался хитер. Мне ж их колоть, тюкать – останусь без брюха. А на меня болезнь нашла, не сойдешь с крыльца: спину ломит, все внутрях стонет, кровушку по телу не гонит. Боюсь, и до весны не доживу, видать, завтра помру. Окажи мне милость, чтоб баба моя не злилась, поколи, да сложи в поленницу ровненько, ладненько, под навес складненько. Пусть лежат, подсыхают и баба меня не мает. А уж я тебе отплачу добром, дам расчет серебром.

Санька речи евойные послушал, в затылке поскреб, почесал, на ладошки поплевал, топор доставал. Взялся дровишки колоть, крушить, только щепки по сторонам летят, не подходи, а то зашибет скоком каким ненароком. Быстрехонько с энтим делом управился, сладился, все как есть сложил, берестой укрыл, чтоб дождем не пролило, не промочило. Стучится к Миките в окошечко: принимай работу, подавай расчет, а то в брюхе печет. Сейчас купил бы сала, да денег не стало. Ехал к обеду, а и ужина не застал. А без ужина спать – собачья стать.

Микита Зырянов башку из сенцов высунул и орет оттудова:

– Чего стучишься, в дом по темноте ломишься?! Аль не видишь, спать легли, огонь задули, ноги разули. В темнотище денег не сыщешь, напрасно стучишься, молотишься. Приходи вдругорядь поране, когды встанем сами.

Плюнул Санька на него, пошел домой голодный, холодный, от работы вспотевший, крошки не евший. Тело да живот и без денег живет. А голодной куме все хлеб на уме.

Утром ни свет ни заря к Микитиному дому поспешает, голод кнутом подгоняет. В окошко стук-постук, выходи милый друг, слезай с печи, расчет тащи. Только заместо Микиты баба евойная вылупилась, такая же злыдня поперечная, за свое добро прижимистая. И Саньке кричит, как кобель ворчит:

– Чево расшумелся, разбушевался?! Мужик мой с утра в город поехал по делу. А тебе делать неча, так надень хомут на плечи, да водицы мне напиться с речки принеси, чтоб быть в чести.

Санька и энту обиду съел, проглотил, ушел ни с чем, дома на лавку сел, призадумался. До вечера так просидел, сызнова к Микитиному дому побрел, должок вытребывать.

Опять Микитина баба на него полканом цепным рычит, скалится:

– Чего явился, не запылился, в бане не помылся. Мужик мой спит, седьмой сон видит, ничего не слышит. Будить его не велел, тревожить запретил. А про дрова твои сказывал, мол, пущай себе заберет, а нам без надобности. И так до весны доживем, дотянем, а по теплу оне и вовсе не нужны. Потому катись отсюда, пока жив, а то собаку с цепи спущу, она с тебя последние портки мигом стянет, утянет. Проваливай!

И дверь хлоп на засов. Закрылась, заперлась и на кривой кобыле не подъедешь.

Осерчал тут Санька Стерва до ужасу от такого приему, на весь мир позору. Себя уморишь, а людям не угодишь, только кур насмешишь. Куда ж он теперича колотые дрова попрет, поволочет? За что карячился, надрывался, заработать старался? За стол и то не пригласили, стопки не налили, обхалезили словами худыми, перед носом двери закрыли.

Запыхтел Санька, загудел, в угол дома плечом уперся, да только сдвинуть его с места дажесь ему не под силу. Схватил бревно, что поперек двора лежало, конец под нижний венец подсунул, поднатужился, да и сдвинул сруб едва не на четверть. В дому вся посуда так и загремела, ходуном заходила, как домишко перекосило. А ему все мало, коль желчь внутрях взыграла. Заскочил на сенцы, а оттудова на крышу и бревно следом волочит. Добрался до трубы печной и прямехонько в нее бревнышко торчком и припустил. Оно туда бух и до самого низа достало, в печи застряло. Он на землю спрыгнул, руки отряхнул, снег с шапки сбил и домой попылил.

А Зыряновы, мужик с бабой, сидят на крюк закрыты, на засов задвинуты и нос высунуть на улицу боятся, Санькиного норову опасаются. Сидят себе тишком, уши торчком, дых сдерживают, друг на дружку глазами лупают, губами хлопают.

Как изба ихняя наперекосяк-то пошла, Микитка бабе и говорит:

– Слышь, жена, выдь-кось на улочку, глянь, чего Санька Стерва там мастырит, старается, может, избу спалить собирается. Мне-то боязно, меня он и прибить может, а супротив тебя у него рука не подымется.

А она ему и отвечает:

– Ты, Микита, морда немыта, сам энто дело затеял, замесил, сам и расхлебывай. Хлебай сколь хошь – все твое. Ты какой ни есть, а все мужик, хоть и ростом с кувшин, борода с аршин. Иди говори с энтим Санькой, хоть штаны с себя снимай, ему отдавай. Сам ленишься, работы боишься, работничка нанял, от уплаты слинял. Тебе бы лежа работать да стоя дремать, все одна масть. Выходи наружу, и весь мой сказ, пока он дом совсем не растряс!

А тут в под у печи чего-то как брякнет-стукнет, только кирпичи сбрякали, горшки заговорили, зола в избу полетела, на пол осела.

Микита и орет бабе из-под стола:

– Эй, ты там крепче оборону держи! Санька Стерва через трубу в избу лезет! Сейчас всех поубивает, в порошок порастирает! Боронись ухватом с этим супостатом!

Баба у него не из робкого десятка оказалась, к печи подскочила, задвижку открыла, а там… бревно торчком уставлено, как кукиш в кармане. Она в голос заголосила, заблажила, на крыльцо выбежала, а Санькин след уже и простыл, остыл, не видать, не слыхать. Та обратно в дом, к печке подскакивает, хвать бревно обеими руками, а оно и ни туды и ни сюды, словно намертво вросло. Впечаталось. Она и вовсе на Микитку свово напустилась, как с цепи сорвалась, орет благим матом:

– В доме пыль да копоть, а теперича и вовсе неча лопать! Угощал дурак сваху копченым льдом, а что было потом, позжей поймешь, коль свой ум найдешь. Вымай бревно как знаешь!

Потом, кого ни звали, ни просили, чтоб бревно из трубы достали, да все без толку: сверху не ухватишь, снизу не поддашь. Выжигать его пробовали, всю избу закоптили, к родне жить перешли, пока бревнышко не суглилось, не сгорело.

Так-то проучил-прижучил их Санька Стерва. А избушка-кривушка зыряновская, что он своротил, и до сей поры криво стоит, как мужик с похмела на людей глядит в полприщура мордой битой, рогожкой покрытой.

А сам Микитка от Саньки с тех пор бегал прытко: на другом конце улицы того завидит и зайцем в первый ближний дом заскочит, за дверь схоронится. Да только у Саньки и других забот стало-хватало, чтоб за Микиткой бегать, пужать, заработок свой выпрашивать. Видать, плюнул и на свои дрова, и на его неправду.

А по осени исчез куда-то с деревни, никому словечка не сказав, не обмолвившись. Дажесь родня его ничего про Саньку не знала, не слыхала, в затылке почесала, рукой махнули – хлопот да забот меньше стало, коль кошка съела сало.

Только малый срок прошел, а Санька обратно объявился, не запылился, а привел с собой – кого б ты думал – да медвежонка малого, пестуна по-нашему. Ну, привел и привел, эка невидаль. Да только тут тако светопреставление сделалось по всей деревне, что Господи упаси, не выдай. Коровы ревут! Собаки лают! Оне же зверя издали чуют. Им не понять, что тот на цепи сидит у Санькиного дома, пристегнутый, на них не кидается, не гонится, в двери не ломится.

Бабы, все как одна, тожесь взревели в голос, к мужикам своим приступают: мол, идите, как хотите, а Санькиного медведя из деревни уберите. А те, как овцы стриженые, боками друг к дружке жмутся, трутся, на небо щурятся, а к Саньке идтить не желают, один другого локтями пихают.

Выискались все же двое храбрецов славных, ладных, Семка да Мишка, в каждой драке отрыжка. Оне оба подзавести кого завсегда рады, лучше и нет для них услады. По ковшу браги хватанули, головами мотанули и говорят один перед другим: «Нам чего? А нам ничего! Денег нет – рубль почнем, вина нет, с браги начнем. Что на того сердиться, кто нас не боится. Счас мы с Санькой Стервой разговор заведем, а как до драки дело дойдет, то вы, мужики, к нам поспешайте, из беды выручайте».

С тем и пошли… А Санька сидит возле дома на солнышке, медвежонка своего меж ушей гладит, сбрую ему ладит из ремешков сыромятных. Семку с Мишкой увидел, а виду не показывает, будто и интереса до них никакого, ходи до соседа другого. Для незваных гостей один ответ: зачем пришли, того у меня в помине нет.

Ну, те поближе подошли и, слова доброго не сказавши, айда на Саньку переть, напирать, как конем наезжать:

– Ты такой-сякой, живешь всей деревне чужой, а тут напасть завел, медведя привел. У коров молоко попропало, у нас жизни не стало. Или сведи своего косолапого с деревни, или застрелим ево как есть.

Санька их бранье выслушал, глаза сощурил, наземь плюнул, да и говорит:

– Нет такого закону, чтоб запрещал медведя держать. Почему коня, корову все держат, содержат, а про моего Мишутку-Пашутку столь зла маете, чуть зубы не ломаете. Всяк боярин свою милость хвалит. Я вот на Мишутку сбрую сошью, в сани, в телегу запрягу, стану воду возить, дрова с лесу таскать. Чего не так? Кому дорогу перешел?

Семка с Мишкой рты пораскрывали от энтакой новости, побежали обратно несолоно хлебавши всеми миру рассказать, чего Санька Стерва удумал-выдумал, заместо лошади медведя в сани запрячь.

А у Саньки и впрямь даже худенькой лошаденки сроду не было, денег своих не скопил, скотинку не купил. Все у родни в долг да в работу брал, ежели кто давал.

Ладно, от энтой новости всей деревне интересно стало, любопытство взяло: как это Санька медведя в телегу запряжет, хомут на того наденет, дугу напялит да в работу направит. От слова до дела путь не близок. Кто словом скор, тот делом не спор.

И точно, двух ден не прошло, как шум, гвалт на улице: все из домов повыскакивали, глядят, дивятся, не могут оторваться, как Санька рядом с медведем идет, а тот санки везет. На санях пустая бочка побрякивает, позвякивает, на кочках подскакивает. Сам Санька медведя за ошейник придерживает, направляет, ближнюю дорогу выбирает, чтоб к речке проехать, воды в бочку набрать. Все чин чинарем – медведь ему служит конем. Хоть и ворчит, взрыкивает, к такому занятию не приученный, но Саньку слушает, не задирается, на народ не кидается. Боязно ему столпотворенье, на него гляденье, людское шуменье. А народ что трава – куда ветер дует, туда и голова. Ему и невдомек, отчего медведь ревет. В миру как в пиру: все орут, и я гаркну.

Только медведь с Санькой в толпу въехал, да, видать, испужался крику, гаму и, как рыкнет по-звериному, кинулся на ближнего мужика, лапой его достать норовит, зубы скалит. Мужика как и не было, через плетень маханул, подметками сверканул, птицей перелетел, прясел ногой не задел. Следом за ним и другие ломанулись, не стали ждать, когда зверь их лапой саданет, на клык возьмет. Чистая улочка стала, словно метлой прошелся кто, народ размел, по дворам разметал, для Саньки с его бурым конем путь расчистил.

А он дале правит, медведь санки тянет, Санькиной силе послушный, только головой крутит, порыкивает.

Народ хоть по дворам и попрятался, а все одно в щелки глядит, из-за заборов кричит: «Ты бы его подковал, коня своего!», «Чем кормить-то станешь? Поди сено поставишь?», «Сам гол как сокол, а еще и медведя завел!».

Но Санька их не слушал, ни словечка в ответ не сронил, мимо прошел, а через короткое время обратно с медведем бочку с водой проволочили, на двор свой ушел, ворота закрыл, ведром загремел.

Так и стал с тех пор на медведе ездить, всяку работу делать. Люди говаривали, будто и пахать на нем пробовал. Уж чего у него вышло, получилось, не знаю, но не об этом речь. Народ наш все одно за своего Саньку не признавал, а уж как тот медведем обзавелся, тут и вовсе заблажили все. Только о нем разговоры и ведут, говорят, речи шустрят, языками молотят. Мол, оборотень Санька, не иначе. Мыслимо ли дело, медведя в узде держать, в сани запрягать. Никто до такого не додумался, а у него ума хватило с бычьей силой зверя обломать, объездить, ручным сделать.

Ну, насчет оборотня узнать завсегда недолго, тут и к бабке ходить не надо. Коль начнут у кого коровы али телушки пропадать, то, знамо дело, завелся где-то поблизости друг сердечный, сверчок запечный, из нечисти кто-то. Его оком не увидишь, рукой не пощупаешь, зато он столь зла натворит, за всю жизнь не разгребешь, на телеге не увезешь. Это я тебе точнехонько говорю, сказываю. Хошь верь, хошь не верь, а все как есть не вру, показываю.

В аккурат через неделю, а может, поболе, как Санька медведя в санки запряг, это и вышло. У того самого Микиты Зырянова, что Саньке Стерве за дрова не заплатил, в печную трубу бревно получил, возьми и подохни коровенка его.

Коровенка-то была квелая, один рог кривой, другой обломленный, тощая, как волк по весне на чужой меже. Молока и стакан не давала, с такой и толку мало. На хозяев своих похожая, такая же сирая да неухожая. И для чего держали? Разве что ради смеха да людям потеха. Все норовила на посевы забрести, забраться, до пуза нажраться. Было бы больше толку, коль попала на зубы волку.

Вот энта самая зыряновская буренка али съела чего, али так заболела, а может, срок пришел подыхать, но только кинулись ее к вечеру искать, а той и нет как нет, и где взять-сыскать хозяева не знают. Все подле деревни ходила, блудила, а потом куды-то упылила, письма не написала, никому не сказала.

Другой бы хозяин коровку свою искать кинулся ляжки впристяжку, глаза нараспашку, а Микитка опять занят шибко: то ли пузо болит, то ли в носу свербит, на лавке лежит, в окошко немытое глядит, ворон на соседнем кусту считает, вечор коротает.

Баба его прибегает, с порога орет, будто ее черт дерет:

– Вставай, Микита, морда немыта, корова наша сгинула, пропала, где-то в лесу поотстала. Надо идтить искать, сыскать, а то волки задерут, шкуру и ту порвут.

А Микитка ей с лавки и отвечает, башки не поднимает:

– Корова твоя, вот и принимайся за сыск, а не поднимай в доме визг. Меня же хворь, немощь одолела, башка и та сопрела. Да и чего с ней сделается, случится, на такую и волк не польстится. Она завсегда где-то ходит, бродит, а к дому сама приходит.

Пока бранились, зубачились, и стемнело, времечко спать приспело. Куды по темнотище пойдешь, побредешь – лишь глаза выкалешь?

На другой день ждут свою буренку, пождут, а той нет и нет. Вечером опять сошлись спорить, рядиться, кому искать идти, да опять ничегошеньки не решили, не отсудили.

А уж на третий день в березовом колке наткнулись пастухи на голову от их коровенки. Баба Зырянова, понятно дело, выть зачала по-дикому:

– Коровушка моя, кормилица, поилица! Как теперь без тебя жить буду, стану?! На ково ты меня покинула, от злого ворога сгинула!

Прямо как по человеку орала, выла, слезу выгоняла. Оно и понятно дело: которая корова пала, та два удоя давала. Всяка баба слезами беде помогает, на жалость нажимает. Жилы рвутся от тяжести, слезы от жалости.

Соседки сбежались, пожалеть пытались, а она все одно орет да песню свою ведет:

– То злыдень Санька Стерва свово медведя на коровку нашу натравил, до смерти убил. Боле ему кормить зверюгу нечем, как только говядиной. Он теперича всех коровушек наших убьет, задерет, а там и за людей примется. Пришла напасть на деревню нашу, отворяй ворота шире.

И пошло как попало бабье трепало. Пусти бабу в рай, а она и корову следом тянет. Завсегда так было, что бабьи умы разоряют домы. Нашумелись, наорались, и все на Саньку свалили и его медведя. И порешили отравить его во что бы то ни стало, а иначе не будет житья на деревне всей скотине.

Достала Микитина баба яду страшного, засунула его в пирог капустный и велит мужику своему снести тот пирог до медведя и кинуть тому.

– А не то, – говорит, – я тя из дому совсем выгоню, на порог не пущу, другого мужика заведу, а с тобой, злыднем-недомерком, жить все одно не стану. От тебя ж, как от сырого полена – дыму много, а жара – чуть.

Услыхал Микита такие слова, осерчал:

– Да я счас твой пирог сам сожру, слопаю. Мне на том-то свете спокойней будет, чем с тобой рядом мыкаться-ныкаться, по углам тыкаться. У тебя сроду горшки грязны, пол не мыт, половики не стираны, одежа не штопана. Давай сюды свой пирог, я его есть зачну, а последний кусок тебе в рот засуну, чтоб на тот свет вместе отправиться…

Да не такой баба ево была, чтоб спужаться. Пирог на стол кинула, а сама к соседкам подалась, убралась. Мол, ешь, травись, да со мной не рядись.

Миките деваться некуда: и хочется за реку, да стоишь на берегу. Съел бы пирог травленый назло бабе своей, да помирать страшно. Кричал «аминь», а головой в овин. Спрятал он тот пирог травленый, а сам на лавку лег и стонет, будто помирает.

К вечеру баба евойная заявилась, не запылилась, глядь, а пирога-то и нет. Микитка на лавке лежит, стонет, скулит, за пузо держится, глаз не откроет, на нее не взглянет, говорит:

– Приглось батюшку, исповедаться желаю перед смертью, к святым дарам приобщиться, душу очистить. Ты меня всю жизнь пилила, травила, до смерти доводила. Вот обо всем и скажу батюшке как есть. Пущай он всем о том поведает.

– Ладно, – баба ему отвечает, – я сейчас тебя сама исповедаю, причащу как есть, крест к губам приложу… – да как хватит Микиту промеж глаз скалкой, а сама приговаривает: – От всякой печали Бог избавляет. Наше лихо не лежит тихо: либо валится, либо катится, либо по плечам рассыпается. Сейчас я тебя от печали смертной вылечу, избавлю, зачнешь с радостью жить, не тужить!

Микитка от бабьего боя вскочил, с лавки спрыгнул, шапку в охапку – и давай Бог ноги, не разбирая дороги. Отбежал чуть, начал шапку на голову напяливать, да чего-то мешает. Пощупал, а там как раз пирог травленый лежит, куды он его сам и запрятал, заховал от бабьих глаз. Делать неча, коль пошла такая сеча. С дома сбежал, а беды не сбыл. Проклятый пирог за собой поволок, потащил. Заковылял вдоль по улочке по-за плетнем незаметненько, неприметненько; головой вертит, крутит, хоронится, глаза чужого боится, сомневается, стуку-постуку опасается.

Ни жив ни мертв добрался до домишки Саньки Стервы, под воротами затаился, молчком схоронился, слушает, не дышит. Тихо у Саньки в оградке, лишь медведь сопит, видать ево чует, носом воздух тянет. Размахнулся Микита и швырнул травленый пирог через оградку на середину двора, да и бегом-пешком обратно поскакал, одна нога другую обгоняет, земли не цепляет.

Добег до дому, а бабе на глаза показаться не смеет, испробовать скалки не желает, ее норов крутой знает. Забился на сеновал, затаился, как мышь в норке от кота, запрятался, сеном прикрылся, лежит. Только вдруг слышит, как с другого конца деревни, где Саньки Стервы домишко, рев начался. Даже и не рев, а стон больше. Догадался Микита, что медведь пирог ево слопал, а теперь мучится, стонет, помирает. Жуть взяла мужика, а с сеновала спускаться боязно, ни рукой, ни ногой шевельнуть не может.

Лежал так, лежал, и тут шаги… Словно крадется кто подле дома и ступает тяжело. И стон медвежий стих вовсе, а шаги все ближе и ближе. Луна как раз вылезла, деревню осветила синим светом, совсем Миките жутко стало. Выглянул он в щелку, а под сараем кто-то большой и темный ходит, бродит, ищет чего-то. Потом дверь скрипнула и по лестнице скрип пошел, того гляди, поломаются ступени от тяжести. Залезла громадина наверх и к Миките идет. Он глаза открыл, а то – медведь! Здоровущий! Больше Санькиного раза в два станет… И тут тот и говорит по-людски: «Ты зачем меня отравить хотел? Али я тебе зло какое сотворил? Коровенку вашу волки задрали, моей вины в том и нет вовсе. А ты мне отраву в пироге капустном подсунул. Эх ты, Микита, морда давно не бита…» Да как саданет ему лапой по загривку. И исчез.

Микиту в сене через два дня нашли. Слова вымолвить не может, трясется весь, и только мычит, да трекает чего-то: «М-м-м-м-м…» Так с тех пор в дурачках и ходил, пока его мертвым в лесу не нашли. А рядом корзина с ягодами, и они все подавлены. Может, и с медведем опять встренулся, кто знает.

И Санька Стерва с той ночи исчез с деревни вместе со своим медведем. Зато той же зимой объявился в наших краях медведь-шатун, двоих охотников задрал. Собрали облаву на него, да сыскать не смогли. И летом он такую скотобойню устроил – с десяток коров задрал. Ни один пастух коров пасти не соглашался. А как ягодная пора приспела, пошли девки чернику собирать, да на медведя того и напоролись. Бегут обратно, голосят по-дикому, корзинки, лукошки побросали, юбчонки позадирали. Хватились, а одной-то среди них и нет, Анькой звали. Мужики ружья похватали и в лес девку искать, однако ни живой, ни мертвой ее не сыскали. Только лента синяя на кусту висит, покачивается, из ее косы.

С тех самых пор ни Аньки, ни Саньки Стервы на деревне и не видали, слыхом не слыхали. А скажу я тебе, что Санька на ту девку ране частенько заглядывался, вздыхал больно по ней. Может, и увел с собой, а куда… да кто ж о том знает, понимает. То дело тайное, нам не известное. Чудес на свете много, как на море не одна дорога, куда повернешь, да туды ль попадешь. А уж кто девке полюбится, так и сбудется. У них ручки с подносом, ножки с подходом, голова с поклоном, сердце с покором, язык с приговором. Разбери их…

Так и живем не тужим, никому не служим. У нас которая служба нужнее, та и честнее. Ночей недосыпаем, куска недоедаем. А ежели встретишь где мужика, что Стервой кличут, лучше посторонись, обойди его, точнехонько тебе говорю-советую. Многим сила дадена, да не всеми на пользу направлена.

Змеиное отродье

Ты змеюку живую видел когда? Ну и как? Не понравилась? Это верно, чему там нравиться, когда она жалится. Это такая тварь, что хитрее ее и не сыскать в лесу.

Думаешь, где змеюка был, когда Иван да Марья в раю яблочко съели? Ни за что не догадаешься! Он же в яблоко залез, червячком малым сделался, к ним вовнутрь вошел, а когды Господь Бог их на землю скинул, то и змеюка тот здесь очутился. А так разве бы Господь позволил ему жизнь нашу портить, человека в искус вводить? Да и ни за что! Но перехитрил змеюка самого Бога и через человеческий живот сбежал с рая. А тут ему самое раздолье-приволье. Но боле всего он любит внутрях у людей обитаться. Особливо кто пузатый, так и знай – змеюку в себе носит. Точно!

Хуже нет, когды молодой девке свекровка достанется страшней змеи подколодной, на всех голодной. У нас как говорят: не ищи мужа, а ищи свекровь, чтоб не выпила всю кровь. Свекор, он что гроза, а свекровка выест и глаза. Свекровь на печи, что собака на цепи: ни спуску, ни проходу не даст. Тогда хошь в лес беги, хошь в петлю лезь али в прорубь ныряй – все одно сживет старуха со свету, коль невестка немила.

У лихой свекрови и сзади глаза, и рука тяжела, доведет до греха.

Поженились как-то у нас Борька Семухин да Варька Сысухина. Варька в девках красива была: глазища, что две луны светят, коса ниже задницы висит с голубым бантиком вплетенным, волосы сами русые, брови густые, ресницы длиннющие. Не идет, плывет лебедушкой, а заговорит что речка журчит, так век бы и слушал, оладьи кушал, девок щупал, глазами лупал.

И прясть та Варька обучена была, и ткала, и шила, скотину всю в доме кормила, свекрови платок подарила, а все той чем-то не угождала, была не по нраву.

Встает утром свекровка ни свет ни заря и пилит Варьку зазря: «Лежишь, нежишься, о работе не чешесься, а куры не кормлены, коровы не доены, печка не топлена, хлеба не сажены». И пошла, забрякала собака Якова, обрехает всякого. А молодой девке, знамо дело, утречком и понежиться не грех в теплой постельке, мужу своему, Борьке, словечко ласковое шепнуть хочется, приласкаться, погладиться. Да деваться некуда, свекровка, словно фенфебель на плацу, во всю глотку орет, полежать не дает.

Всю черную работу на Варвару сложили, свесили, как на батрачку какую. Другой бы муж, может, и заступился за жену, известно дело, родители берегут дочь до венца, а муж жену до конца. Только Борька никак не мог матери своей и слова поперек сказать да за Варвару заступиться, от худых речей оборониться. Так и жила девка, страдала, просвету, передыху не знала.

Вот живет она, мается год, другой, третий и уж пора бы деток нарожать да в зыбке качать, ан чего-то не так, не ладится дело, не клеится, никак ребеночек не затеется.

Свекровка и энтому делу причину нашла, углядела да на Варьку налетела:

– Пустая девка нам досталась, на стороне ходила, трепалась, с кем попало таскалась, а теперича ни зачать, ни родить не могет, – пустой живот, – на нее орет.

А Варьке что сказать-ответить на неправедные слова? Замуж идешь – песни поешь, а как выйдешь – слезы льешь. И всякому своя слеза солона, что набежит на глаза. Сей печаль слезою, а пожнешь радостью. Только где ее, радость-то, взять, сыскать? От свекровки снохе лишь слово недоброе в укор, вот и весь разговор. И ни с кем она, Варька, не ходила, не блудила, берегла себя в целости до мужниной постели, как ребеночек до первой купели. Да заместо купели в ледяную полынью угодила, лишь укоризны заслужила.

Слушала она такие слова, слушала, да и не вытерпела, побежала вечерком к матушке своей родной, чтоб приняла ее обратно в дом, посадила на прежнее место, назвала бы сызнова невестой.

Матушка ее услыхала и сама напустилась на девку:

– Да как ты могла с таким делом ко мне прийти, постучаться?! Я тебе хоть и мать родная, сама под свекровкой жила, маялась, а обратно не приму, греха на душу не возьму. Где ж это видано-слыхано, чтоб от свово мужа сбежать, в родительскую избу возвернуться? Как пришла, той же дорогой и обратно ступай, меня худым словом не поминай.

Упала ей Варвара в ножки, плачет, слезы льет, говорит:

– Сживет меня свекруха проклятущая со свету, как есть сживет. Чем терпеть такое от нее, лучше сразу на себя руки наложить – или в петлю, или в воду. Я до самой свадьбы ни с кем не гуляла, не ходила, себя берегла. А она мне в глаза тычет, что зачать не могу ребеночка. Так разве я виновата в том? На то видать Божья воля, что такова моя доля.

Мать энти ее слова выслушала, призадумалась, а потом и бает ей:

– Может, и Божья воля в том, а может, и черт копытом али баба с пестом. Это как, с какого боку поглядеть, подумать. Ладно, тут я тебе берусь помочь-пособить, причину определить. Живет на соседней горе Прохор Зыркин, знаешь поди, завтра вечерком, как управишься по дому, приходи, сведу к нему. Он в энтих вещах лучше всех в округе понимает, толк знает.

На том и порешили. Варька едва дождалась другого вечера. Еще и не темно, а она уже в родной дом прибежала тут как тут.

Пошли они, значит, до того Прохора Зыркина, что все видит, все знает, обо всем толк имеет. Стучатся в окошечко… Через какое-то время и он выходит, бороду косматую до самого пояса пятерней чешет, а на плече у него птица сидит диковинная, головой по сторонам крутит, клювом в плечо долбит.

– Наконец-то пришли-приехали сами с орехами, – он им говорит, – а то я уж ждал-пождал, да и все жданники поел. Долгонько вы чего-то собирались, облекались, дорогу искали, ко мне не попадали. За энтот срок Варвара уже по три раза родить могла, хорошо б жила, а теперича могла и срок пропустить-проходить, не знаю, как и быть.

Мать с дочкой друг на дружку уставились, рты пораскрывали, дивятся, мужика такого боятся, отколь он все про них знает, понимает. Они ж и слова не сказали, только рта не открывали, а он все за них и выложил.

Прохор же видит такое дело, усмехается:

– То мне от Бога прямая дорога свыше дана-дадена, чтоб про всех все знать-понимать мог. Но это покамест начало всего, а до конца далековато будет. Пошлите-ка в дом, там и беседу вести будем, как добрые люди.

Заходят мать с дочкой в дом к Прохору и вовсе чудно им стало: по всем стенам травы разные висят, в печке горшки кипят, на столе книжища огромная лежит, да такой толщины, что одному человеку и не снести.

Варвара в угол глянула, а там лягушки висят, за лапки подвешены, петушиные перья, лапы заячьи, кости разные. Думает: «Да куда же это я попала, выбраться бы отсюдова живой, вовек боле не пойду!» – и мать за руку дергает: мол, пошли поскорей.

Прохор увидал, страх ее понял, посадил их на лавку и толкует с важностью:

– Зачем вы ко мне приходили, чего просили, то в меня, как вода в песок, войдет и со мной в могилу уйдет. Никто о том знать не будет, а потому не осудит. А ежели ты, Варвара, от страху едва не пропала, то можешь к свекровке своей обратно идти, повинну голову нести и дале в страхе вечном жить. Мне же твоя беда известна и, как смогу, в том помогу. А ну ложись на лавку!

Как он на нее крикнул-цыкнул, она и речи лишилась, ничего сказать-ответить не может, слушается мужика. И мать ее рядом стоит, молчит, губу закусила, едва жива.

Щупал Прохор Варьку, мял, тискал, во все места ей заглядывал, испытывал, как корову перед отелом. Варька лежит и думает: «Это как же я теперь собственному мужу на глаза покажусь, в руки дамся, когда меня чужой мужик всю обсмотрел, руками общупал? Стыд-то какой!»

А Прохор ей и говорит, будто насквозь глядит, мысли видит, как по книге своей читает, все понимает:

– Ты, девка, о том не думай, не гадай, будто я тебя глажу-ласкаю. Этак я болезнь твою вызнаю, приноравливаюсь, как лучше с ней справиться.

Мать Варькина рядом стоит, во все глаза глядит, и ее начали сумления брать, что позволила свою дочь чужому мужику щупать. Она и говорит:

– Хватит, поди, лапать девку, говори толком, какая напасть с ней приключилась, чего случилось? Вроде как остальные мои доченьки по двое, по трое ребятишек имеют, нянчат, одна Варвара пустая, как дырявый чугунок ходит, меня с ума сводит. В чем причина, сказывай?

Прохор кончил Варьку мять и говорит:

– Видать, родовая жила у нее слабая, не держит в себе мужнино семя, обратно оно убегает, выскакивает, не задерживается.

Мать опять за свое:

– Почему вдруг ее жила слабее всех прочих? Остальные держат, да еще на двойню, а то и тройню завернуть могут. А тут? Одного ребеночка и то не родит. Чего-то тут не так…

– Да я, что ли, твою девку делал-зачинал? – Прохор на нее. – Это тебе должно быть видней, отчего Варька на вид девка кровь с молоком, а во внутрях изъян такой имеет-держит.

– Не твоего собачьего ума дело, что с моей дочкой приспело-случилось. Ты лучше лечи, коль взялся, а неча напраслину возводить, нас в грех вводить. Лечи, и весь сказ.

Помялся Прохор, почесал в башке, бородищу пригладил, подошел к книжище своей, перелистал страниц несколько и забубнил что-то под нос. Читал, читал, а потом и спрашивает Варвару:

– А ты как с мужиком спишь, справа от него или слева?

Та подумала, отвечает:

– Это как поглядеть. Ежели он на спине спит, то слева от него, а коль на пузо перевернется, то с правой руки буду.

– Ясно, – Прохор говорит, – теперь слушай сюда. Ложись три ночи в мужниных ногах, спи, как собака у порога. А на третью ночь пойди в поле за полночь, найди нору крота полевого, раскопай ее, поймай того крота и принести в дом. Замотай его в чисту холщовую тряпочку и положи мужику своему промеж ног, пока он спит. И так делай еще три ночи. Вот после того жила твоя укрепится и все у тебя получится, закрутится, ребеночка заимеешь, выходишь.

Взял потом Варвару за руку, обвел три раза вокруг стола, повторяя страшные слова:

– Встану не благословясь, пойду не перекрестясь во чисто поле. В чистом поле стоит тернов куст, а в том кусте сидит толстая баба, сатанина угодница…

Как Варвара это услыхала, без чувств упала, ничегошеньки боле и не помнила. В себя пришла уже на улочке, на свежем воздухе. Мать ее по щеке гладит, над ней плачет, в чувство приводит. Ладно, пошли на том по домам, договорились никому о том не сообщать, не сказывать, виду не показывать, что у колдуна Зыркина были-ворожили.

Вот спит Варька три ночи кряду в ногах у мужа своего Борьки, а тот так храпит, за день намаявшись, что и не поглядит, не посмотрит, где его жена лежит. Только свекровка одна углядела, и сумление ее взяло, отчего это девка в ногах у мужа спит, почему рядом не ляжет.

На третью ночь встает Варвара за полночь, берет фонарь, заступ, кликнула пса Шарика с собой и тишком, крадучись идет в поле. А как раз о ту пору кроты всю поскотину изрыли, ископали, нор кругом наоставляли. Фонарь засветила, запалила, заступ взяла, копать начала. Шарик тут же крутится, вертится, носом в землю тычется.

Только чуть землю разрыли, дерн подняли, как пес и схватил крота и в зубах крепко держит, на Варвару смотрит. Та отобрала кротика у собаки, в тряпицу завязала, домой понесла. Вроде все сладилось, сделалось, лучше и не бывает.

Вот в дом она вошла, на лавку села, а уже и светать начало, солнышко первые лучики показало, как малое дитятко ручки выбросило, в оконца стучится, народ будит. Решила Варька тряпицу развязать, поглядеть на добычу свою, того ли поймала-выкопала. Только достала она крота из холстинки, как откуда ни возьмись ползет по лавке змея-змеища, пасть раззявила, шипит на девку, жало кажет. Та и испужалась, выпустила крота из рук, а змея тут как тут и сглотнула его мигом и под лавку уползла.

Сидит Варька ни жива ни мертва, холодным потом покрылась, взмокла, а саму лихорадка бьет, тело колотит, зубы плясовую играют. Она и думает, что не запросто так змея тут взялась-объявилась. Есть тому причина, на ее голову кручина. Но решила смолчать про случай свой, не сказывать никому до поры до времени.

Так день прошел, ночь приходит. Варвара опять тайком в поле пошла с фонарем, с заступом с верным Шариком. Сызнова крота раздобыла, к дому несет. Только на порог ступить, а на половицах змея лежит и пасть открыла, шипит пуще прежнего. Варька кинула ей крота и бежать прочь.

На третью ночь снова та же притча: только Варвара к сенкам подходит с кротом, в тряпицу завернутым, как змея навстречу. Да она не растерялась, крикнула Шарика, тот и схватил змеюку за горло. А та из пасти собачьей вывернулась, изловчилась и укусила пса прямо в нос. Он заскулил, бедненький, и околел на месте. Тут уж Варька не выдержала, да как начала заступом понужать, наяривать змеюку, приговаривать: «Вот тебе, гадина, угощенье, вот тебе на орехи, а вот и на закуску!»

Та и спряталась в дырку под крыльцом. Варька хватилась, а узелочка ее с кротом пойманным и нет нигде, обронила видать в драке, утеряла. Делать нечего, пошла в избу. Муж ее, Борька, спит, храпит, ничегошеньки не слышит, не ведает. А на другой половине свекровка стонет чего-то тяжко так, словно на ней черти воду возят. Ну, Варваре до нее и дела нет, скорей за работу схватилась-принялась. Давай корову доить, скотину кормить, стряпню ладить. Только свекровка так весь день и к столу даже не выходила, не показывалась, все стонала на своей койке да ворочалась. Борька к ней ходил, спрашивал, сказалась, мол, заболела, захворала и от еды отказалась.

Вечером собралась Варька одна идти к Прохору Зыркину. Едва дождалась, когда муж спать уляжется, соберется. Только к двери, вдруг свекровка тихим голосом зовет ее, кличет: «Варварушка, дай водицы напиться». Та ей и принеси в ковшике, подает. Старуха руку из-под одеяла выпластала, высунула, а та вся в синяках да в укусах. Варька, как энто дело увидела, углядела, испужалась, спрашивает:

– Что это с вами приключилось, случилось, матушка? Никак побил кто?

А та и отвечает:

– Третьего дни в сарае с сеновала с лесенок упала, а внизу борона лежала, вот и изранилась-поранилась.

Варька промолчала и опять к двери. А свекровка сызнова голос подает:

– Ты никак куда собралась, намылилась на ночь глядючи. Отвечай куды идешь?

Варька ей:

– К матушке надобно сходить, просила помочь тесто замесить, чего-то ей тоже неможется.

– Ладно, – свекровка говорит, – только недолго, а то дверь затворю, в дом не пущу, Бореньке все расскажу, как шляешься по ночам по чужим дворам.

Но Варька в раж вошла, ее такими словами не удержишь, впору только связывать, на замок крепкий запирать, да и то сбежит. Наши девки что курицы-наседки: на вид робки да тихи, а коршун налетит, так за цыпленка могут и ему глаз выклюнуть, пух пустить, себя не пожалеть, не пощадить. Уж таковы наши бабы, что чужие беды попадут на обеды, а свои за пазуху спрячут, там и нянчат, ляльчат, горе ныкают, глазами зыркают, слезой умываются, кнутом запрягаются, лаптем щи хлебают, топор в чугуне сварят, а неправду в печку сажают да к столу подают чего напекут.

Пошла, значит, Варька к Прохору сызнова. Огородами хоронится, темной стороной идет, бредет, полушалком глаза замотала, лицо запрятала от любого всякого встречного-поперечного, сверчка запечного.

Приходит, в оконце тук-постук, выходи милый друг. Тот двери открыл, ее впустил, расспрашивать начал, чего вышло, случилось, какая напасть приключилась. Варька все и расскажи, выскажи ему, как есть и про змеюку, и про свекровку битую-кусаную, под одеялом сокрытую, от чужих глаз укрытую.

Выслушал Прохор, призадумался, птицу диковинную рукой гладит, изюмом угощает, Варвару стращает:

– Видать, черные силы, девка, против тебя взъелись, взъярились, голову подняли. Отчего-почему ты им на хвост наступила, чем не угодила?

– Да откудова мне знать-познать, где поскользнуться, где упасть? Никому я дорогу поперек не переходила, ничьей воды не мутила. Видать, ошибка вышла…

– Ой-ли, быть того не может, чтоб та сама поднялась, вздыбилась супротив тебя. Дай-ка погляжу, погадаю, может, чего узнаю.

Раскрыл Прохор свою чудную книгу, очки на нос нацепил, листать начал, пальцы слюнит, бумагой шуршит. Страшно Варваре сделалось, сидит не пикнет, не шелохнется, не дернется.

Может, час прошел, а может, и боле. Кончил Прохор читать, повернулся к ней и говорит:

– Плохо дело. Та сила супротив моей во много крат сильней, не совладать мне, не справиться с ней. Но есть один способ, только его и остается испробовать. На-кась, вот, выпей настой особый, заговоренный, а там как станется… – и подает Варьке кружку полную отвару. Нюхнула она, на язык спробовала, вроде бы приятно пахнет, сладостью отдает, да и выпила. А как весь отвар допила, так ничего боле и не помнит, как в подполье провалилась.

Пришла в себя уже под утро, зорька ранняя на дворе. Глядь-поглядь, лежит раздетая вовсе и даже ниточки на ней нет, а только ситцевая простыночка сверху накинута. Она в голос кричать, орать, да разве слезами горю поможешь, назад чего воротишь?

Прохор выходит из-за перегородки в одном исподнем, позевывает:

– Чего разоралась, как петух на бане? Никто о твоей печали-кручине не узнает, не прознает, слова плохого не проронит, косого взгляда не кинет. Дуй к матери своей, пущай она тебя в дом мужнин сведет, словом своим прикроет, защитит, оборонит.

Девке деваться некуда, так и поступила-сделала. Вроде все обошлось, никто не познал, не вызнал, что она ночь у Прохора провела, раздета там спала, почивала, грех собирала. И Прохор само собой молчит, помалкивает, свое дело сделав. Только свекровка Варькина чего-то учуяла, поняла, но и она вида не подает, тишком живет, а сама с девки глаз не спускает, каждый шаг примечает.

Проходит с того случая пара месяцев, а то и больше, а на Варьке и платья не сходятся, полушубок не застегивается. Дале – боле. Борька, мужик ее, рад-радешенек, ходит лыбится, сияет, как самовар начищенный, камешком тертый, песочком речным правленый: мол, знай наших, добился своего.

Подходит срок Варьке рожать, пузо едва не до носа выросло, вымахало, а внутри все тихо – никто ножкой-ручкой не пихает, не толкает, на свет белый не просится. Почитай год прошел, а она все родить не может.

Призвали бабку Клавдию, первую знахарку на деревне. Она Варьку в топленую баньку свела, на полок положила, заставила пыжиться, силиться, кричать погромче. Та и так и эдак, а толку никакого. Кричит так, что, того и гляди, крыша с бани упадет, оконце звенит, чуть не лопается, а ребеночек на свет идтить не желает, наружу не вылезает.

Заложил Борька сани, запряг пару добрых коней-рысаков и в город, к фельдшеру в больницу, повез жену, пущай там ученые люди маются, разбираются, что к чему, отчего ребеночек не желает на свет выходить, а хочет в мамкиной утробе жить.

Завели Варьку в больничку, положили на белы простыни, пригласили фельдшера с трубочкой, в круглых очках на носу, с бородкой седенькой острым клинышком. Начал он Варьку мять, щупать, через трубку слушать. Потом другого мужика лысенького позвал, шептаться начали. Говорят Варваре тихими голосами, словно на похоронах али и там поминках:

– Надобно тебя ножиком резать, ребеночка доставать…

Варька в рев:

– Не дамся, чего хошь делайте, а не дамся!

А те ей:

– Тогда так и ходи, майся, пока ребеночек твой сам не вылезет, а то он, вишь, не желает к людям идти, и ты за него заступаешься.

– Мой ребеночек, и чего хочу, то и буду делать, – Варька им в ответ. С тем ее и выпустили из больницы на волю, бумажку с нее взяли, что врача с фельдшером винить-корить ни в чем не будет.

Почитай, всю зиму и пол-лета следующих Варвара со своим пузом сидела-корпела: не родит, не худеет. Борька, мужик ее, извелся весь, а свекровка все подзуживает, поддразнивает сынка: мол, порчену девку взял, теперича и майся всю жизнь, горбаться за нее, а она ни корову подоить, ни воды принести не может, пузо мешает.

Приспела тут сенокосная пора на Петровки. А об энту пору ни стар ни мал в избе не сидит, всяк на поле спешит: кто косит, кто сено шевелит, а кто косцам обед готовит. Всякому занятье сыщется, всяки руки к делу сгодятся, в общую пользу обратятся. Вот и Борька взял свою Варвару на покос в подмогу. Она хоть и с пузом, а лишней в поле не будет. Та идет, как утка, с боку на бок переваливается, из стороны в сторону мотается-мается, но молчит, лишь зубами скрипит. Понимает, что один такой день год кормит. Страда она о здоровье не спрашивает, день назад не скашивает.

Ладно, до обеда поробили они вдвоем, как могли, а свекровка-то дома осталась за скотиной смотреть. Отробили и в тенек прилегли, прикорнули, жар переждать, пот с тела согнать, кваску попить, чем Бог послал перекусить. Варька от работы сопрела, намаялась, да и заснула, спит себе в тенечке под кусточком, рот приоткрыла, на руку щеку положила. Борька не спит, рядом лежит, травинку зубами крепкими жует, пожевывает, на землю поплевывает, паутов от жены отгоняет, тряпицей машет, глазами моргает. И его в сон клонит, потягивает. Только закрыл глаза, вдруг слышит свист какой-то. Один глаз в полприщур открыл, глядит… Думает, верно, птица какая свистнула, только уж близехонько где-то, чуть что не под боком, словно Варька свистит.

Глянул на нее, а у той изо рта открытого, разинутого змейка высунулась и посвистывает тихонько, головкой своей крутит, вертит, будто высматривает чего. Борька со страху и глаза прикрыл, лежит, не дышит, боязно ему стало от энтого дела. Потом раскрыл таки, разожмурил левый глаз вполсилы и через ресницы поглядывает, чего дале будет. Змейка та из Варькиного рта на землю шасть и к лужице попить, а за ней другая да еще одна. И все такие беленькие, как в муке вываленные.

Попили они из лужицы водицы свежей, обмылись, поплескались и обратно подались: бжик, бжик и как не было их. Только вода в лужице побелела, замутилась и след на глине остался, словно веревку тянули.

Борька тут на ноги соскочил и бежать ударился-вдарился, ног не чует, себя не помнит, как мухоморов объелся, гнилой браги опился. Отбежал чуть и думает: чего же жену одну бросил, в лесу оставил? Может, и не ее в том вина, что змей внутри себя развела? Скорей всего, то наговор на нее напустил лихой человек, а жена его безвинно и страдает, мается от черного сглаза, от худого сказа. Повернул обратно, пришел к кустику, где Варвара лежала, а та и просыпаться не думает, так и спит с полым ртом, тяжело дышит, носом пузыри пускает.

Растолкал Борька ее, разбудил, напиться подал, все обсказал, чего видел, слышал, как в бега ударился, да потом одумался, обратно возвернулся, за ней пришел.

Варька его сказ-рассказ выслушала и совсем девке худо стало, не знает, что сказать, ответить, у кого защиты попросить, к кому голову приклонить, коль собственный муж в бега ударился.

– Ладно, – говорит, – можешь меня из дому выгнать, отказаться. Я в укоре на тебя не буду, плохого слова не скажу. Но нет моей в том вины, а кто-то хочет, желает нас с тобой разлучить, меня со свету сжить.

– Может, тебе керосину выпить, чтоб тех гадин потравить, вывести? – Борька ее спрашивает-советует.

– Нет, милый муж, так я лишь полдела сделаю, а того, кто наслал их вовнутрь меня, не найду, правду не узнаю. Тех выведу, новых нашлют, нагонят. Страдать мне тогда до скончания века своего.

– Неужто выхода нет? Никак их не выкурить, не выманить? Может, я буду подле тебя кажный день сидеть, как спать ляжешь, ждать-поджидать, когда оне опять к лужице попить да помыться поползут, полезут. Тогда и накрою их, и жизни лишу, до смерти забью!

– Кто знает, сколь ждать придется, станется: а вдруг как год, а то и боле. Видать, придется иначе поступить, пойти к Прохору Зыркину, нашему кудеснику-чудеснику. Только ему сподручно будет нечисть из меня вывесть, недруга моего вызнать…

Борька, мужик ее, как услыхал про Прохора, ажно взбеленился весь, запыхтел, как каша в печи, зафыркал, зафукал, скривился.

– Видать, не зря мне маменька говорила, о тебе рядила, что ты с Прохором шашни водишь, по ночам к нему ходишь, шастаешь, от него и брюхо поимела… – Про брюхо-то сказал и осекся, слово оборвал, призадумался – чего-то тут конец с концом не сходится, не клеится…

А Варвара к нему приступает, свой вопрос задает:

– Это как мать твоя узнала-увидала, что я к Прохору Зыркину хожу, с ним блужу? А ну, сказывай, все как есть рассказывай, а то мне терять нечего, уйду со двора, живи с маменькой своей, целуйся, милуйся.

Тут Борьке деваться некуда, рассказал все без утайки, чего знал: как мать его родная за Варькой следила, когда та к Прохору ходила, в поле кротов рыла, ловила. А потом она Варьке в питье зелье какое-то мешала, подмешивала, чтоб Прохоровы снадобья силы не имели.

Все Борька рассказал, только про змею страшную, что на Варьку в сенках нападала, кротов пойманных отнимала, ни словечком не обмолвился, не помянул, видать, и сам про то не знал, не ведал. Зато Варвара все мигом поняла, уразумела, в чем тут дело. Но мужику своему говорить не стала, о змеюке той смолчала.

Пошли они в деревню, работу бросили-оставили, коль дела поважней объявились, вызнались. Свекровка их на порожке встречает, дивится, что рано возвернулись, когда еще полдня впереди, а они уже домой заявились, не запылились. Но смолчала, виду не показала.

К вечеру начали Варька с Борькой собираться к Прохору идти, а собраться никак и не могут: то сапог не найдут, то открыть не могут сундук. А под конец и мать Борьку к себе призвала, стонет, болезнью мается, жалится, просит:

– Посиди, сыночек, со мной, поговори, чую смерть близкую…

У того от таких слов на душе кошки скребут, сердце на части рвется, разрывается, кровь к голове поднимается.

Варька тем временем собралась, оделась, сидит, мужа ждет-пождет, а он с материной половины никак не идет. Начала Варька молитву читать, к Пресвятой Богородице обратилась, у Николая-угодника помощи просит. Глядь, Борька выходит:

– Пошли, – говорит, – пока маманя заснула, успокоилась, может, и успеем.

Пришли затемно уже к Прохору, постучали, ждут на крылечке. Вдруг такой ветер страшенный поднялся, с ног валит, одежду рвет, слово сказать не дает. И свист с реки идет жуткий, протяжный, душу рвет.

Наконец, Прохор на крыльцо вышел, кашляет, говорит:

– Прихворнул я чего-то малость, приходили бы на другой неделе, а сейчас не могу лекарством, знахарством заниматься, сам едва живой, весь больной.

Взмолилась Варвара, в ножки ему упала, бросилась, слезы льет, не желает обратно идти. Борька рядом стоит туча тучей, молчит, пыхтит, с ноги на ногу переваливается.

– Помоги, Прохор Иваныч, главный в округе знахарыч, а то боюсь, не доживет моя женка до утра, задушит ее змея. – Едва уговорили, уломали Прохора…

Посадил он их дома на лавку, сам книгу читать начал, принялся, а ветер так и дует, сквозит, свечку задуть норовит, то дверь распахнет, то ставень с окна сорвет, видать, нечистая сила свою погибель чует, противится, против них поднимается.

Кончил Прохор читать, принялся снадобье готовить: лягушачьи лапки в ступку бросил, козье копыто растер, колдовской травы добавил, в миску все высыпал, молочком залил, начал над ней чего-то шептать-нашептывать. Потом велел Варваре на лавку лечь, дал ей снадобья своего выпить, свечу задул и Борьку в сенцы зовет.

Дает ему в руки колун тяжелющий, весом на полпуда, а сам кочергу берет, к руке приноравливает, подбрасывает, пробует.

– Слушай меня, парень, дело непростое, нешуточное. Тут промашки дать никак нельзя. Чтоб тебе ни привиделось, ни прислышалось – бей, не зевай, не жалей ничего. Ежели со мной чего случится, то хватай жену да беги отсюдова подале.

Вошли в избу обратно, затаились за печкой, ждут. Вдруг свист, посвист раздался-послышался. Прохор-то и запалил свечку, в одной руке ее держит, другой кочергу зажал, изготовился. Борька на пол глянул, а там змеи в клубок сошлись, сцепились, морды в разные стороны уставили, шипят, свистят, ужалить норовят. Прохор размахнулся кочергой да как вдарит в самую середину изо всей силы-мочи. Клубок-то и покатился по полу, норовит к двери прорваться-пробиться, сбежать с избы. Борька зажмурился и колуном своим как залепил, припечатал по змеюкам, ажно брызги во все стороны полетели. Только тут ему голос послышался, а может, и показалось со страху:

– Боренька… Сыночек… Не убивай меня… Я же мать твоя…

Слезы у Борьки так и полились, покатились по щекам, на пол закапали, выронил он топор-колун, к двери кинулся. Тут его одна змеюка за руку и цапнула. А он все же на улочку выскочил, на землю упал, плачет. А Прохор в избе все гвоздит, бьет змей, пока всех не перебил, не извел. Пока он Борьку нашел, в себя привел, яд из ранки отсосал, мазью помазал, долгое время прошло, рука у того неметь начала, а потом и вовсе отнялась. Так и жил с тех пор однорукий, как мог, работу правил, дом вел.

А Варька оклемалась после того случая и на самую Светлую седмицу родила ему сынка – толстопуза румяного. Потом еще да еще. Почитай, самые детные на деревне стали, новую избу срубили.

Свекруха Варькина пропала с тех самых пор, сгинула, а куда – никто и не знает, не ведает. Борьку о том и не спрашивали, не пытали. И все хорошо у них сложилось, сладилось, да только с тех пор в лес или на болото дорога им была закрыта, заказана. Только до лесной опушки дойдет Борька ли, Варька ли, а тут как тут, откуда ни возьмись, гадюка здоровущая из кустов выползает, их поджидает. Пасть раскроет и шипит, свистит, ужалить норовит. Так оне в лес и не смели ходить, береглись, опасались.

Коль хошь

Я те все рассказать хочу, как колхоз у нас обустраивали да нас к той работе пристраивали, сызнова жить учили, общую артель налаживали.

Помню, колхозы тогда уже по всей округе обрядили, народ окрутили, всех без спросу-ведому женили, на свой манер окрестили. И все у них готово, хоть и бестолково. Без чего нельзя мы на то и согласны, коль над собой не властны. Тут как говорят: чей берег, того и рыба. А супротив властей что против рожна переть. Битого да прожитого обратно не воротишь, всех начальников шапкой не накроешь, на цепь не посадишь, на другой берег не спровадишь. Сколь не пой, а аминем всякую молитву верши. Вот и на нас аминь пришел, что чужой народишко нами править начал, уму-разуму учить, как хлеб в печь садить.

Дело-то как было, старики мне сказывали: приезжает мужик с городу в бричке, у самого красные петлички, на брюках лампасы, на башке шапка с заломом, сам с наклоном, к нам с поклоном. Говорит:

– Айда, мужики, на сход сходиться будем, миром рядиться, как нам с бедой общей биться.

К нему дед наш глухой, Тимофей, подходит и вопрошает:

– Ты с чем, мил человек, приехал? С добром или худом? С пустой сумой или полной мошной? В работу нанимать станешь али нас в службу брать зачнешь?

Тот ему:

– Я к вам приехал колхоз строить, жизню менять, пора новую начинать.

Дед Тимофей, на одно ухо глухой, недослышал должно опять, спрашивает:

– Кого строить будешь? Церкву али амбар в деревне?

Начальничек в самое ухо деду орет:

– Колхоз! Колхоз строить!

– Коль хошь? – дед спрашивает. – Тогда лучше и церкву и амбар сразу строй и железом крой.

– Я те сейчас так дам, коль хошь, ядрена вошь! Таку церкву скрою, что родишь на корню.

– А сам-то из каких, милок, будешь? Из служивых аль из ретивых?

– Сам я пролетарий буду! Вас всех в дугу согну, в задницы свечки вставлю да и запалю.

– Из каких? Из каких? – вопрошает дед. – Из пролетных, что ль? А коль дуги гнешь, то дорого ли берешь? Мне бы парочку изладил, а уж я бы отблагодарил как мог…

Плюнул тот приезжий и пошел прочь от деда глухого, кого другого поискать, о деле потолковать. А дело, почитай, перед последним Спасом было, у всех бражка наготове стоит, пенится, пей, кто не ленится.

Вот он в первую избу зашел, через час вышел, до соседней едва добрался. Оттудова его уже на руках вынесли, через улицу перетащили, на лавку под образами положили. Наша бражка не шибко хмельная, да силой страшная, бьет точнехонько не в голову, а по ногам. Третью кружку посторонний человек никогда не пересидит – где встал, там и упал. С чужого похмелья голова не болит, а наша брага всех чужих валит, людей веселит. Мы горевали, пока брагу сливали, а как слили, так все позабыли. Варила баба брагу, да и попала к оврагу.

Так и тот приезжий-заезжий на лавке до утра проспал, ничего не слыхал, а как встал, так и сызнова пошел из дома в дом, пока ноги держали. Все лез к бабам целоваться, обниматься, за титьки подержаться. Ну, один мужик ему врезал, чтоб грабли свои не распущал, народ не стращал. Мало оказалось – другой добавил, а тот и присмирел, складну песенку запел.

Только у нас сроду таких песен не знали, не слыхали. То про голодных, холодных затянет, то про долю горькую. А мы все частушки-нескладушки боле петь приучены, сызмальства обучены. От наших частушек кровь ключом кипит, да в теле бродит от них, и голова не болит.

Одно слово, приезжий тот и пил худо, и пел плохо, а нам то не шибко и важно. Кто пьян да глуп, того больше бьют, а за одного битого двух небитых дают. Такой человек ни Бога не боится, ни людей не стыдится: сам поет, сам и слушает, сам себя и хвалит.

Только как тово мужика звали-величали, никто на деревне не припомнит, не скажет теперь-то уже. То ли Адамом, а может, Абрамом или просто Архипом Батьковичем. Нам с того какой антерес, коль сам без спросу за чужой стол залез.

Почитай, неделю тот мужик у нас по деревне пировал, гостевал, по лавкам спал, спьяну песни орал. Лошадку его мужики в работу определили, с леса хлысты возили, да, видать, худо кормили, что она едва неделю в работе протянула и все четыре ножки вытянула, смерть приняла, в расход пошла.

А через недельку в городе, видать, хватились своего человека, и приезжают за ним двое на тарантасе, гнедой парой запряженном. Оба в кожанах, при усищах, в длинных сапожищах. Нашли потерю на сеновале в одном исподнем белье. Так и закинули в тарантас да укатили к себе в город обратно.

Ладно, одна неделя проходит, другая, тихо вроде как… Мужики где на бревнах сойдутся, усядутся для разговору, беседы и кажный про того Адама-Абрама толковищу ведет, свою линию гнет.

Зиновий Михайлов, человек обстоятельный, пятерых коров о ту пору держал да бычков на выкорм с десяток. Тот все в усы хмыкает, палец мусолит, хихикает:

– Этак и при царе-батюшке сроду было заведено: приедет шустрый землемер аль чиновник какой и айда по избам шнырять, мол, станем завтре передел земли устраивать, нову улочку прокладывать, али еще чего напридумывает, присочинит отсебятину разную. Ну, мы тожесь не лыком шиты, из лужи умыты, тут же за стол его, беленькую достаем, угощение ставим. Тот чарку, другую примет, с собой ему навалим припасов, как положено, и айда дале жить-поживать, дым в трубе шуровать. До следующего приезду. А нам чего? Раз власть есть, значит, ублажить ее требуется. Только те, ранешние, пили с умом, а этот… э-э-э, соплей перешибешь, ухватом придавишь. Не тот мужик ноне, ох не тот!

– Да… – Федор Рябков ему вторит, – вот помню, раз урядник прикатил, а с ним еще пара человек. Все, как на подбор, мужики здоровущие, меж пальцев пятак в трубку скатают! Зашли ко мне как раз, а я во дворе только лошадь распряг, воду с речки привез. Так оне чего сделали – телегу вместе с бочкой ухватили да на поленницу закинули. Вот ведь силища! Кажный мог четверть свободно прихлопнуть, и хоть бы хны!

– Так я чего, мужики, чаю, думаю, не за просто так тот мужик до нас приезжал. Надо теперича кого другого посурьезней поджидать. – Семен Кривогузов говорит.

– Точно так, – Федор Рябков встревает. – Поглянулась им наша деревня, непременно пожалуют, точно говорю.

А слух-то уже пошел, что по деревням кругом городские мужики ездят и все скотину требуют в один гурт согнать, собрать да так и держать. Но у нас покамест акромя того Адама-Абрама никого не бывало…

Ладно… Еще время чуть прошло, мы было успокоились, думали, что позабыли в городе про нас, не тронут, ан нет, прикатили трое в тарантасе с наганами на боку. Сами из себя юркие, чернявенькие, глаза злые-презлые, щурятся на нас, сквозь зубы на землю поплевывают, на народ поглядывают, требуют, чтоб на полянке собрались и мужики и бабы.

Мы им:

– Это зачем же баб мутить, в грех вводить? Бабина дорога от печи до порога. И без них сойдемся, сами с усами, так обойдемся.

– Нет, без баб никак не можно, – самый щупленький толкует, – оне теперича тоже люди и пущай свой голос подадут, слово скажут.

– Это чего ж? И беременных, и немощных звать, что ли? Не бывать такому! Собирайте, коль шибко надо, нас отдельно, а их после нас.

Ну, те, чернявенькие-то, погаркали, поорали, а обух от кнута не треснет, согласились по-нашему.

Сошлись мы все, рассеялись кто где, уши навострили, рты до поры прикрыли, давай слушать, чего оне нам толковать станут.

Залазит один на телегу и айда про бедность нашу да про долю горькую рассказывать, слезу выжимать. Мол, все у нас худо-плохо, жить так не можно и надобно новую жизню строить, кроить, иначе вершить.

Мы друг на дружку поглядываем, посматриваем, в затылках чешем. Это откудова у нас столь бедноты да голытьбы нашлось, сыскалось? Есть один Петька-дурачок, с рождения убогий. Так и то ему завсегда к празднику какому рубаху подарим, гостинцев дадим, за стол усадим. А боле и нет таких. Зачем ее, новую жизню, делать? Вроде бы и так хорошо.

А тот с телеги дале чешет, языком мелет, ажно раскраснелся весь, слюной на народ брызжет. Говорит:

– Будете вместе все пахать, сеять, скот пасти и доход на всех делить. Тогды счастливо заживете и советской власти спасибочки скажете. А назовется ваша артель колхозом.

– Слыхали мы уже, слыхали, – мужики орут, – коль хошь, айда в колхоз. А не хошь, и так проживешь. Нету среди нас согласных, и не будет долго. Проваливайте, откудова приехали!

Мужик на телеге револьвер свой вытаскивает и ба-бах в небо из него. Все притихли сами собой, а он как пошел по матушке чесать, костерить, косточки всей родне нашей промывать, что уши вянуть начали, грех такое и слушать. Поднялись все, да и пошли по домам. Волку овец в отару не согнать, в кучу не собрать. Пропели собором, а щи хлебать пошли по дворам.

Чернявенький тогда с телеги спрыгивает, соскакивает и орет во всю глотку:

– Не желаете подобру-поздорову артель создавать, в колхоз вступать, так мы сами без вас управимся, глядите, как бы хужей не было. Мы вашу скотину вмиг реквизируем, опишем, оприходуем, в город угоним.

И бегом к Борьке, быку нашему племенному, что на лужайке неподалеку пасся, к колу привязанный. Он так-то бык из себя смирный, на своих не кидается, не бросается, коль не раздразнишь. Но ежели что ему не так, поперек, тогда берегись, сторонись, сокрушит, свалит, до смерти закатает, помнет. У него и вес такой острашенный, что не кажная коровка выдержит. Одно слово, дюжая зверюга, добрая.

Борька как чернявенького углядел вблизехоньки от себя, так и рот открыл, глазища выпучил, смотрит… А тот все орет как угорелый:

– Сейчас я вашу буренку за собой в город уведу, утяну, тогды сами за ней в город припретесь, явитесь… – И кол с веревкой из земли выдергивает, к себе Борьку тянет: – Пруся, пруся, поди ко мне.

Борьке тот чернявенький сразу, видать, не понравился, не поглянулся. Принялся он землю копытом рыть, себе на спину кидать, хвостищем себя по бокам нахлестывать, наяривать. Глаз кровью налился, да как загудит, затрубит! Рев его за версту узнать можно, тогда давай Бог ноги, не стой на дороге.

Подпрыгнул он к чернявенькому сзади, примерился половчей и… как поддаст тому в поджопник со всей мочи. Тот, как на качельке, вверх тормашками полетел, только подметки сверканули, наган о землю брякнулся, а следом и он плюхнулся. Борька на него рожищами, к земле гвоздит, ребра крушит, только хруст стоит.

Двое других свои наганчики повыхватывали, пальбу устроили. Да, видать, стрелки те еще, что с десяти шагов в быка попасть не могут. То ли руки дрожат, то ли глаз косой. Борька чернявенького бросил катать и за ними. Они драпать по улочке без оглядки. Борька следом. Народ по оградкам попрятался, наблюдает.

А посреди деревни у нас пруд вырытый. Коровы с устатку пили, свиньи от паутов прятались, в грязи мазались. Вот оба мужика прямиком туда, в пруд, и сиганули. И правильно, я те скажу, сделали. Борька в такую лужу поганую лезть не захотел, на бережку остался, караулом ходит, поджидает, когда оне повылазят оттудова. А те не дураки, чтоб под бычьи рога добровольно соваться, рыпаться, сидят тишком, молчат. Только две башки над водой и видим.

Сидели они в воде, сидели, хотели Борьку пересидеть, выждать, когда угомонится. Да не тот у него норов, чтоб от своего отступиться.

Ходит, как часовой на посту, вокруг прудка, рыкает, землю роет. Может, понял он, что его хотели в колхоз вписать, вот и раздухарился, разбушевался. И чего он их так невзлюбил, тех уполномоченных?

Просидели оне в прудке до самой темноты, а уж потом тишком-ползком к тарантасу, своего покалеченного закинули и в город себе драпать. Ничего у них с колхозом не вышло в тот раз.

Наутро пастухи Борьку со стадом на дальние выпасы угнали, от греха подале, чтоб не сотворили с ним чего худого. Оно ведь как бывает, рядил медведь корове харчи поставлять, да за неустойку самую и съел. А эти городские хужей медведей, страшней волков, хоть и нет клыков.

И точно… к вечеру, глядим, проселок клубится, пылится. На горку к нам солдатня прет, человек с двадцать будет. И все при винторях, как на супостатов собрались-вырядились. Народишко один к одному кривоногий, узкоглазый – татарва не татарва, а может, узбеки, калмыки али иные нехристи заявились, по домам пошли, велят выходить всем.

Ну, мы народ ученый, слезьми соленый, поротый, драный, на откуп отданный, супротив них словечка не сказали, не обронили, из домов выходили.

Согнали нас, голова к голове, рука к руке, а вокруг солдатики-солдатушки, бравы ребятушки, стоят, штыками поблескивают, затворами пощелкивают. Злющие-презлющие, словно их год одной клюквой кормили, сивухой поили, спать не давали, до баб не пускали. Такому лишь скажи, намекни, и он тебе кишки мигом выпустит, вокруг башки закрутит, на сук сохнуть повесит и мух не отгонит.

Вышел наперед один, весь в коже, как черт пригожий, на носу очки-кругляши, с козлиной бородкой, как из преисподней выпрыгнул, выскочил да к нам и заявился прямиком. Вытаскивает тетрадку, карандашик из сумки и тонюсеньким голоском пищит:

– Кто есть зачинщики? Выходи, а то хуже будет!

А куды ж еще хуже, когда сам черт средь бела дня по деревне гуляет, прыгает, а вокруг узкоглазые с винтарями стоят. Конец света, одно слово, куды ж хуже?!

Мужики шептаться начали: «Может, опять татары нас упредили, из степи нагрянули, наших всех перебили, за нас взялись! Чего ж делать? И спросить не у кого, никто не подскажет, не укажет…»

Бабы в рев, крестятся, молитву шепчут, детишек под юбки суют, прячут от супостатов. А этот с козьей бородкой как знамение крестное увидел, так с ним худо сделалось, будто родимчик на него напал, приспел. Орет, пищит:

– Дураки, остолопы! Темнота! Мы вас всех счас от вашей подлой веры отучать будем, в иную наставим, в коммунизму направим.

Мы и думаем, точно, сейчас заставит ихнему Аллаху али еще кому хужее молиться. Чего делать-то?

А он дале пищит, верещит:

– Заходи в пруд! Будете нашу веру принимать, как вам скажу, прикажу.

Мы, понятно дело, ни в какую. За руки сцепились и стоим, дышим в затылки друг дружке, шепотом молитву творим. Ужась!

Тут солдаты косоглазые штыки в нас уперли, нажимают на народ, теснят к прудку поганому, зубами скрежещут, словно нас кусать, на части рвать собираются.

Деваться некуда, полезли в пруд с ревом, с криком. Супротив штыков не попрешь, не полезешь, а хошь не хошь в воду залезешь. Так и мы, словно бараны, головами крутим, вертим, друг на друга не глядим, лезем в прудок кто вперед.

А этот с козлиной бородкой на бережку стоит, похохатывает, зубки мелкие, желтые щерит, лыбится. Потом вытаскивает книжицу какую там и начинает по ней свою страшную молитву читать, нас стращать. Кричит:

– Теперича ваш Бог отменяется, а заместо него коммунизм будет. – И чешет, читает по ней, Исуса Христа проклинает, черта поминает.

Бабы орут: «Антихристы! Убивцы! Изверги!» Мужики в карманах фиги строят, чтоб значит, все поганые слова мимо их прошли, проскочили, на ихние грешные души не легли.

Тут чернявенький, видать, тоже мужик отчаянный в такой раж вошел, что в воду прыгнул, к народу побрел, каждому книжечку красную с антихристом бородатым под нос сует, требует, чтоб целовали ее все и в верности клялись, от святого распятия отказались.

Кричит:

– Я ваше крестьянское отродье землю есть заставлю, на каторгу направлю, а в нашу веру все одно обращу, верить заставлю. Целуйте образ вождя нашего, а то… – и сызнова по матушке чешет.

Народ, знамо дело, врассыпную от него кинулся, бросился. Может, мы и старой веры не очень держались, не шибко молились, кланялись, посты не блюли, к исповеди не часто ходили, но чтоб нашего Христа да на ихнего антихриста менять… не бывать этому. Мы народ простой, в лесу живем, себя не блюдем, а веру нашу трогать не моги, а то вышибем мозги.

И тут такое дело вышло, что потом сколь не вспоминали, друг дружку не пытали, а понять ничего не могли, никаких объяснений не нашли.

Этого чернявенького вдруг словно какая сила под задницу шуранула да из воды вверх пнула. Полетел соколом, а упал подбитым вороном в самую жижу и кривыми ножками болтает в воздухе.

Двое с берега к нему кинулись, сунулись спасать, выручать, так и их друг о дружку лбами садануло, сшибло, обратно на бережок обсушиться выкинуло. Сидят, рты разинули, ничегошеньки понять не могут, дышат тяжко, словно сто мешков на себе волокли.

Солдаты косорылые такое дело увидели – и давай Бог ноги из нашей деревни. Больше мы их и не видели. Того чернявенького мужики за ноги вытянули, живехонек оказался, только еще страшнее сделался и книжечку свою антихристову в прудке утопил, утерял. Боле он к нам с речами погаными не лез, не приставал, втихоря укатили в город.

Думаешь, угомонились городские-то уполномоченные? Куды там! Еще пробовали наезжать, нас в иную веру сбивать, от Бога отказываться. Только не везло им всякий раз: только до мостика через речку Кривуху нашу доедут, докатят, а он али провалится, али кони встанут. А то такая буря налетит, засвистит, что ничегошеньки не видать вокруг. И близехонько локоток, а не укусишь, и рядышком берег, а не перескочишь.

Так мы проваландались еще с год, почитай, без колхозов, без налогов. Старики-то сказывали, будто то наши водяные взбаламутились супротив ихней веры басурманской и против городских начальников оборону держали, до нас не пущали. Плох он али хорош, а ему, водяному, тожесь сподручней под одним Богом жить, на иного не менять. Не гони Бога в лес, коль он в избу влез. Плохого Бога и телята лижут. Свой со своим и поссорится, а все одно помирится. Худой мир лучше доброй ссоры.

Только, видать, наш Бог от нас, грешников, отвернулся, отказался, а может, водяная нечисть силу набрала, время ей пришло нами править. И что ни день, то новая канитель.

То бабы на речку пойдут белье полоскать, а водяной его все и утянет, утащит под корягу какую. То свинья в прудке утопнет, то гусака за ноги ухватит.

А уж девкам купаться и вовсе запретили, наказали, чтоб нос на речку не совали. Так ведь нет, не послухали, и Вальку Сивову утащил-таки водяной к себе, утянул в омут да под корягу и засунул.

Вечерами да к полуночи такое светопреставление на речке начиналось, что не расскажешь: то хрюкает, то мяукает, то по-собачьи тявкает. С ума, видать, посходили с радости проклятущие, распустил их Господь, на нас обидевшись, и заступиться некому. Говорили, что в городе как раз о ту пору все церкви позакрывали, попов позабирали. Вот нечисть-то водяная и радовалась, праздновала радость свою.

И до того оне распоясались, расходились, что начали баб наших на жительство к себе зазывать, золото им предлагать. Одна-то, Нюрка Бедрова, польстилась, согласилась за колечко золотое. И родила мальчонку чернявенького с рожками на голове, с копытцами на ножках. Так-то.

Не вытерпели тут мужики таковского оборота-поворота и порешили своей силой с нечистью бороться как есть. Собрали по дворам гранаты, с войны привезенные, для обороны припасенные, и айда по омутам их швырять-кидать, нечисть глушить, уму-разуму учить. Пущай знают, что мы народишко вредный, въедливый, за себя постоять могем, в обиду нечисти всякой не даемся.

Нечисть-то водяную вывели, успокоилось все помаленьку, а из города по весне опять уполномоченные приехали, прискакали, нас всех переписали, колхоз сделали.

Всякая сорока от своего языка гибнет, а мы от глупости собственной, от неверия. Без Бога не проживешь, далеко не уйдешь. Так и кличут нас теперича колхозничками, Божьми угодничками. Хошь работай, а хошь так куй – все одно трудодень-палочку за работу давали, хомут с шеи не снимали. Так с тем хомутом и помирать станем, коли Господь за нас не заступится, не разгонит колхозы те…

Прошкины яйца

Все энто дело со свиней пошло. Свинья, она и есть свинья, хоть ее в новую рубаху обряди да за стол посади, а она все хрюкать станет. И то видел Бог, что не дал свинье рогов. Ей на небо глядеть некогда, она все в землю рылом. Но кому-то она свинья, а кому и родня да своя семья.

У нас на деревне ране такой обычай был, что ежели кто ни к какой работе не способный, то направляют свинопасом. Оно как бывает, сегодня в чести, а завтра свиней пасти. С ими любой дурак управится, справится. Большого ума не нужно, вся служба, что лежи на полянке, в небо поплевывай, за хрюшками поглядывай.

Одно время отрядили свинопасом Прошку Малофеева. На большее-то он не годился, коль дурнем уродился.

Почему дурень? А кто знает, куда его черт толкает. У богатого мужика уродил Бог сына дурака. Дурак не дурак, а сроду так. Дураку воля, что умному доля: сам себя губит! Дуракам закон не писан. У людей дураки – любо каки, загляденье одно, а наши дураки – вона каки, одно недоразуменье. От черта крестом, от медведя пестом, а от дурака ничем не отобьешься, не открестишься. Так говорю?

Вот и тот Прошка такой здоровый вырос, а Бог ума-то и не дал. Отправит его отец сено копнить, а он до вечеру проваландается неизвестно где, да и уснет в копне. Отец его побьет, похлещет, а толку ни на грош, будто сам себя бьешь.

Отец и вовсе перестал его от себя отпущать, чуть не на поводке следом водит, где сам ходит. Пошли они как-то раз навоз на поле возить: отец на телегу кидает, а Прошка на поле возит, сваливает. К вечеру пошли поглядеть, как вышло, сколь вывезли, а весь навоз на соседском поле, в одну кучу сваленный, лежит.

Ну, как такого сына уму научить?! Одно лекарство – кнутом бить. Но кому и такое ученье-леченье на пользу, а кому мимо глаз.

В другой раз велел отец дров с деляны привезти. Дело-то летом как раз было. Прошка недолго думая вытащил сани из конюшни, запряг мерина и поехал по деревне. Народ пальцами тычет, хохочет, за животики держится, а Прошка хоть бы хны, правит себе. Возвернули его таки обратно, перепрягли лошадь, поехал. Вернулся затемно уже. Дрова скидал, сам спать улегся. Утром батя при свете на дровишки глянул, а оне все трухлявые, гнилые как есть.

Он на Прошку:

– Где, дурья башка, набрал таких? Как их в печь класть, от них ни огня ни жару!

– Так они легонькие такие, класть легко, лошади не тяжело. Вот и привез…

Отдали его в подпаски коров пасти, а он на ходу спит, нога за ногу заплетается, ходит мается; в небо уставится, рот разинет и стоит столбом, пока пастух его кнутом ни огреет, ни перепояшет. А коровы тем временем на посевы ушли, потраву навели. Выгнали и с пастухов.

Подрядились они с отцом новую баню соседям срубить, справить. Лес привезли, ошкурили, мерку сняли. Начали рубить. Батя чертой отчеркнет, канавку обозначит и себе и сыну. Руби по черте, иди вдоль бревна и вся беда.

Отец свое прошел, на Прошку глянул: тот рубит, старается, топором машет, только щепки во все стороны летят, как пули вражеские свистят. Подошел батя ближе и за голову схватился, чуть речи не лишился. Прошка канавку едва не в половину бревна выбрал, еще немного и совсем перерубит. Загубил бревно. А с дурня какой спрос?

Думал отец, думал, куда бы непутевого сынка определить, пристроить, чтоб при деле был и убытку никакого не нанес, беды не натворил. Пошел к деду Андрею, трех войн солдату, что на деревне заместо старосты был, все дела вершил.

Тот выслушал его, седой ус потрогал, потеребил и говорит:

– Делать неча, а путь твоему сынку один – в свинопасы. Ране свиней всё пацаны пасли, приглядывали, да их можно и на другие дела определить, приставить, поди, управятся. А Прошка пущай свиней попасет, коль на то твоя отцовская воля будет.

Ну, отец-то и согласился, куды ж деваться, коль сынку боле нечем заниматься. На том и порешили, постановили. Свиней ведь тоже без пригляда не оставишь, не бросишь. Это такая скотина, что дай ей волю, она и дом подроет, столбы вывернет. А огороды? Свинье только рыло просунуть и вся пролезет, на огороде живого места не оставит, все потравит, посевы загубит, полопает. Да… лихостей от них столько, что и не опишешь, не обговоришь. Вот и пасли тупорылых мальцы-пацаны за околицей, на старом выпасе, в деревню не допускали, а к вечеру хозяева их по дворам разбирали.

Стал, значит, Прошка свинопасом, за хавроньями приглядывать, присматривать, с хворостинкой ходит, от деревни их заворачивает. Те по выпасу бродят, чухают, землю роют, в грязи катаются, жирок нагуливают хозяевам на радость, себе в удовольствие.

Вроде все чин чинарем, как надо, для всех услада. Только и тут промашка вышла, Прошкина дурость наружу вылезла. А все от чего? Да от глупости его, да языка длинного, башки пустой.

Вот скажи мне, что есть околица при любой деревне? Да это как у избы крыльцо! Всяк прохожий, проезжий по ней о деревне и судит, рядит.

Мужик на лошади мимо едет, Прошку увидит, остановится, поздоровкается, самокрутку свернет, передохнет малость. И само собой к Прошке нашему с вопросом: кто помер, кто родился-крестился, кого в армию забрали, на чужую сторону услали?

А тот что? У него что на уме, то и на языке. Все выложит, расскажет, полный короб наворотит, и не унесешь. Мол, вчера Иван был пьян, а Касьян самогонку сидел, едва избу не сжег, баню спалил, глаза залил. И пошло-забрякало ботало на всякого.

Мужик приезжий новостей Прошкиных наслушается, в затылке почешет, дальше поедет, другим расскажет, от себя малость добавит, по-своему все исправит. И такая слава про нашу деревню пошла, что ни чести, ни доброго слова никто не скажет. Хоть поп-то и Савва, да нехороша слава. И всё Прошка-свинопас тому виной с дурьей башкой. Он при околице заместо численника стал – каждый встречный-поперечный не успеет рта открыть, вопроса задать, а тот уже и честит, обо всем доложит, сообщит и просить не надо.

Думаешь, старики ране по завалинкам сидели, на народ смотрели запросто так? Э-э-э… не зря. Я те точно скажу. Понятно, что старому человеку кости на солнышке погреть, на мир поглядеть только польза. Но у них еще акромя этого и другое дело было: нового, пришлого человека встретить, приветить, по делу направить, все указать, чего надо рассказать. А где и промолчать, чтоб сор из избы не выносить, на ветру не сорить, при людях не мусорить. То собаке вольно на свой хвост брехать, а умный человек слово бережет, где попало не обронит, лишку не уронит. Мало ли брехов по свету ходит, людей за нос водит. Но у нас такой народ не в чести, видел не видел, а лучше промолчи.

В ранешное время народ и без газет знал про все, где что творится, деется, да на что надеяться. Где хлеб дешев, а где много голодных ртов.

Так что Прошка-свинопас и на сей раз не на месте оказался, не туды притулился. В пустой бочке и звона больше. Чего с него возьмешь, стребуешь; чем шелудивого брить – не лучше ли опалить.

А наша деревня в ту пору в почете была, справной слыла. Мужики работящие, девки негулящие, бабы каждый год приносят приплод.

На гулянках песни пели, блины ели, вино пили, небо зря не коптили. За нашими девками ажно из самого города женихи наезжали, сватали, да не всех принимали, за стол сажали. А уж городские, оне киселя хлебать лошадь зря не погонят. Знали, за чем ехали, кого сватали.

А уж какая у нас скотина была! Загляденье одно! Коровка идет, два ведра на удой несет. Лошадку любую запряги да овсом корми, так она тебя и в Кострому, и в Москву свезет, глазом не моргнет. А овечек остригут, возами шерсть на ярмарку везут.

А дома?! По два века стояли и не гнили тебе, не червоточинки. Обухом стукнешь – звенит, что медный колокол! Из кондового лесу рублены, в венцы скатаны, схвачены, ничегошеньки ему не придет, не сделается. Любо-дорого поглядеть, порадоваться.

А болота наши моховые-клюквенные самые ягодные были, весь мир кормили. Бочками собирали, на зиму оставляли. Каждая ягода с ноготь размеру будет, сочная, во рту приятная, объеденье. Теперича такой ягоды и не сыщешь, не найдешь, перевелась вся.

Да… Так вот, как стал Прошка у околицы свиней наших пасти, языком чушь молоть, так народ и взбеленился, требуют снять его с должности. Оно парня-то и жалко, да себя все одно жальче, когда про нас по всей округе небылицы плетут, сказки сказывают. Пошли к деду Андрею: мол, назначь на Прошкино место кого другого, но его убери, не можем терпеть более.

Дед Андрей к людям на крылечко вышел, да и говорит спокойненько, с усмешечкой:

– Чего шумим, кричим, глотки дерем? Сошла баба с ума, да и нас свела. Али горит где? Али неприятель на штурм пошел? Баб своих наслушались, как кислой браги накушались. Брюхо сыто, да глаза голодны. Чем вам Прошка не угодил? Может, свиней на гряды пустил?

– Нет, – говорят ему, – свиньи на месте, а сам он хужей свиньи, таку яму под всех нас вырыл, выкопал, что не знаем, как оттудова и выбраться-выскочить. Брешет про всех чего ни попадя, язык без костей, научился хрюкать у своих свиней. Не хотим, чтоб он у околицы сидел, в кулак свистел. И все тут!

Дед Андрей подумал, подумал, усы покрутил, подергал и говорит:

– Ладно, быть по-вашему, уберу Прошку-свинопаса с околицы, пущай пасет свиней на другом конце, от проезжих подальше. Может, и впрямь спокойней будет, от греха подальше, к лесу поближе. Но и без работы парня оставлять не дело, а то озоровать начнет, учинит чего. Тут хоть какое, а занятие. Может, и выправится, ума наберется. Поживем – увидим. Как сказал, так тому и быть, – и обратно в дом ушел, дверь прикрыл.

На другой день погнал Прошка свиней своих на другой конец, к лесу поближе, от деревни подале. Народ-то и успокоился. Только и там с ним такой случай случился-приключился, что стыдно и рассказывать.

На том конце у леска березового, на бугорке по-над речкой, с давних пор кладбище деревенское определено было. Всех там и хоронили. Место сухое, тихое. А покойникам чего еще надо? Чтоб вода не мочила, да тишина была, да люди-сродственники помянуть на родительскую субботу к ним приходили. Так уж не нами заведено, устроено.

Стал Прошка свиней возле кладбища пасти, хворостиной трясти. На выпасе попроще было. Там их всех видно, луг большой, просторный. А тут с одной стороны лес, с другой – речка, а рядом кладбище. Гляди, головой крути, чтоб не вышло худа, недогляда.

А на кладбище земля жирная, питательная, для хрюшек притягательная. Так они туда и рвутся, тянутся, ничем не удержишь. И ладно бы Прошка их гонял, направлял, а он, наоборот, под кустиком примостится, голову от мух, паутов тряпицей накроет и ну дрыхнуть, только храп стоит. Вот свиньи все могилки изрыли, что и не подойти.

Как раз в ту пору жила у нас в деревне бабка одна вдовая. Звали ее Олимпиадой Лавровной. Тихая из себя, лишнего слова нигде не скажет. Дажесь с соседями при встрече только поклонится и дальше идет по делам каким. Нелюдимая, одно слово, была.

Мужики сказывали, что не из нашинских она была, а привезли ее с Ирбитской ярмарки, в карты выигранную. Не знаю, чего там и как было, но только потом женился на ней Никита Бухаров, и так они жили душа в душу, что иных завидки брали. А от добра худа не бывает. Час в добре побудешь и все худое позабудешь. Кинь добро назад, а оно впереди окажется. Так и у них было: не дом, а полная чаша.

Никита – мужик из всей деревни едва ли не самый работящий был. Как хлеб смолотят, все работы переделают, так он на заработки подавался. С бригадой плотницкой мотался по всему свету белому. Только по весне, к севу, обратно вернется, весь черный, худой, своей Олимпиаде Лавровне гостинцев навезет несколько коробов. Одевал ее, как принцессу заморскую. Любил до смерти.

Только одно худо у них было: Бог деток не дал. Уж Олимпиада в город в главный собор на каждый престольный праздник отправлялась, ездила, к иконе чудотворной Абалацкой прикладывалась, на богомолье в дальние святые места ходила, а деток себе вымолить так и не смогла.

Бабы болтали, будто глаз у нее тяжелый, нехороший. Могла и сглазить кого, здоровья лишить. Может, и верно то, потому и чурались ее на деревне, стороной обходили, побаивались глаз ее черных.

Зато уж Никиту всяк в помощь звал-призывал. Сарай ли поднять, подправить или сенца подкосить. Никакой работы он не боялся, за все брался, к любому нанимался. И, в конце концов, надорвал себе живот на работе, грыжу нажил, она его и задавила. Осталась Олимпиада Лавровна одна как перст. Долго по нему убивалась, плакала, все поверить не могла, что Никитушка ее одну-одинешеньку оставил.

Схоронила она его и совсем на люди показываться перестала, затворницей сделалась, каких и не сыщешь. Бывало, привезет ей кто из добрых людей дровишек чуть, другой с охоты селезня али зайчишку подстреленного занесет, тем и жила. Правда, сама летом по грибы, по ягоды частенько ходила, бегала, с запасом жила. Но все одна по лесу шастала, никого в помощь не брала, не звала. Все тишком, молчком, без чужого пригляду.

И Никиту своего не забывала. Первое время, почитай, каждый день на могилку к нему ходила, проведывала. Все там у него приберет, каждую травинку повыщипет, веточку сосновую, с дерева упавшую, с могилки сбросит. Цветочков насадила разных там, и голубых, и розовых. Загляденье одно, ничего не скажешь.

Вот все приберет, обиходит и сидит на скамеечке дотемна, платочек теребит, губами шевелит, видать с Никитушкой своим разговаривает, на небо к нему слова свои направляет. Из наших баб кто мимо идет, ее кликнет:

– Айда, Лавровна, домой. Чего душу травить, терзать. Обратно оттудова не вернешь, рядом с собой не посадишь, чарочку не поставишь. Все мы родимся на смерть, а мрем на вскрест. Мерли деды, помрем и мы.

А она отвечает:

– Никитушка мой помер, и я без него как неживая… А вот рядом с ним посижу, все обскажу, на душе легче делается-становится. Тяжесть снимается, сбрасывается. Уж вы, бабоньки, идите сами собой к себе домой, а я еще посижу, с соколом улетевшим своим поговорю.

Ну что с ней сделать, поделать? Так и сиживала одна цельными днями, с Никитушкой беседовала.

А тут, как на грех, Прошка-свинопас со своими хрюшками к кладбищу заявился, под кусток свалился, а они пошли меж могилок порядок наводить, рылом землю рыть, ковырять, свои дела поросячьи справлять.

Увидела Лавровна такое дело, схватила хворостину и ну их стегать-погонять, от могилок отваживать. Всех и повыгнала, на Прошку, под кустиком спящего, храпящего, наткнулась, чуть об ноги его не споткнулась. Разбудила парня и говорит ему:

– Ты чего ж это, пастух свинячий, спишь незрячий, самого хоть за ноги тяни-волочи. А свиньи вон какие дела творят, на кладбище грезят. Не дело это, паря, ох не дело. Бог велел покойников не тревожить, скотину разную к ним не допущать. Они и на этом свете намаялись-натерпелись, так пущай хоть на том отдохнут, всласть выспятся. Не доводи дело до греха, стереги ладом скотину, к которой приставлен, в пастухи поставлен».

Прошка на нее глазами зырк, носом хлюп и отвечает:

– Ничегошеньки твоим мертвякам не сделается. О живых надобно думать, а не о мертвых печалиться. Свиньи мои жирок нагуляют, людям радость принесут, в холодец да на жаркое пойдут. А мертвым что с того, что они ходят роют? Их наши дела не касаются, не трогают. Пущай себе лежат, как лежали.

Лавровна на такие слова его ничего не сказала, не ответила, а только глазами сверкнула, как обожгла, и пошла себе тихонечко. Другой бы парень на Прошкином месте поопасался с ней споры-беседы затевать, послушался старуху, прогнал свиней. Да не таков Прошка был. Господь его умом обделил, на праведный путь не наставил, к делу не приставил.

Вот проходит день-другой… Опять Лавровна на кладбище пошла своего Никитушку проведать, посидеть рядышком, побеседовать. Приходит, а заместо цветочков на могилке одни корешки лежат повырытые, покалеченные. Она чуть не заплакала от горести такой. Кинулась Прошку искать, чтоб ему попенять, нашла его в том же месте спящего. Растолкала, на ноги подняла, спрашивает:

– Ты иль не слыхал, что я тебе говорила-наказывала, али забыл все? Погляди, что твои свиньи поганые наделали, натворили! Все могилки испортили, перерыли, цветочки загубили.

Прошка зевнул, грудь пятерней почесал, поскреб и отвечает:

– Чего тебе, бабка, больше других надо? Пристала как банный лист и не отлепишь, не отклеишь. Надоела!

И тут Прошка ширинку свою расстегивает и прямо на виду у Лавровны мочиться на кустик начинает без всякого стыда, укоризны, словно и нет ее рядышком. Сколь лет прожил, а стыда не нажил. Видать Бог ему не только ума, но и стыда не дал, коль он срам свой старухе показывать не боялся.

Лавровна было опешила от наглости его, отвернулась, а потом и говорит:

– Ты, паря, видать, стыд заспал, по кустам растерял, не ведаешь, чего творишь, делаешь. Али не учили тебя отец с матерью, что грех великий другим людям свое стыдное хозяйство показывать?

– Много мне чего мать с отцом говорили-сказывали, да не все упомнил. А ты, старая, может, век прожила-промаялась, а мужского хозяйства и в глаза не видела? Так погляди, мне не жалко. Я за погляд с тебя денег брать не стану, смотри задаром. Оно у меня хозяйство доброе выросло, не грех и другим поглядеть.

Лавровна ажно с лица изменилась от таких слов поганых, срамных. Сроду никто так с ней не говорил, не насмехался. Плюнула она наземь, да и говорит Прошке слова крепкие, памятные:

– Видать, грех в тебя крепко влез и обратно не выйдет. Помянешь еще мое слово, да только поздно будет. Коль мне свои муди показал, то придется и самому на них смотреть, глядеть, удивляться. Они еще о себе напомнят, дадут знать.

И пошла потихоньку в деревню, не оглядываясь, палочкой о землю ударяя, Прошку со своим заветом оставивши.

А тот хоть бы хны, хохочет вслед ей, потешается над старухой. Нет, чтоб прощения попросить, над словами ее задуматься. Старый человек слово зазря не скажет, не обронит, а уж как скажет, так припечатает.

Ладно, вечерком пригнал Прошка свиней в деревню, ничегошеньки никому не сказал, домой пришел. Поел, поужинал и спать завалился как ни в чем не бывало. Среди ночи приспичило ему до ветру сходить, встал. На крылечко только вышел, ступил да как заорет, заблажит, всех в доме поднял, перепужал.

Мать с отцом вскочили, к нему бегут, ничего понять не могут, а он орет:

– Ой, беда! Ой, горе! Ой, не могу!

Те к нему, мол, чего вышло, случилось? Аль сон худой увидал, али на гвоздь наступил, али о притолоку башкой ударился?

А он им муди показывает, а они… страшно сказать… до самых коленок висят, чуть полу не касаются, как у доброго жеребца болтаются. Мать так на порожке и пала, глаза закатила, водицей ее отливали. А у отца рот открылся и обратно скулы свести не может, перекосило всего.

Мал-мало со своей бедой справились, начали сынка спрашивать, выспрашивать, чего с ним приключилось-сделалось, откудова такая напасть свалилась.

Прошка все и рассказал про Лавровну, как она наобещала ему беду-заклятье наслать, завет наложить. Мать выть начала, отец и спичку в руках удержать не может – руки ходуном ходят-мотаются. Стали совет держать, как Прошке, сыну ихнему, дале жить. С таким хозяйством и штаны не наденешь, из дому не выйдешь, на лавку не сядешь. Как быть, ума не приложат. Думали, думали и решили к бабке Фирсовой сводить его, показать, все как есть обсказать. Она младенцам грыжу лечила-правила, животы на место ставила, могла и кровь остановить, в любой болезни пособить.

Вот идут к ней с поклоном, Прошку промеж себя ведут, в шубу до пять одетого, без штанов, в одной рубахе. Он не идет, а плывет, будто бревно за собой следом тянет, волочит. Пришли. Родители на лавку сели, а Прошка посреди избы стоит, чего-то мычит, слезы кулаком утирает, как и быть не знает.

Бабка Фирсова рубаху на нем задрала, глянула и говорит:

– Да-а-а… Вырастил ты, парень, как добрый боярин, килу до земли, теперь как лодка на мели, и якоря не надо, сам себя приковал, привязал. Откудова такое горе, беда? Может, искупался, а была вода худа?

Обсказали ей про Лавровну все как есть, совета ждут, мать сынка по голове гладит, слезы утирает, тяжко вздыхает.

Бабка Фирсова и говорит им:

– Тут дело такое тяжкое, что мне и не сладить, обратно его килу не вправить. Кто на него порчу наслал, тот и сымать должен. Весь мой на том сказ. Идите в Лавровне, в ножки упадите, Христа ради просите, чтоб сняла сглаз с парня.

Повели Прошку обратно, а тому и вовсе несладко, тащится вприсядку. Пошел к Лавровне отец на разговор, обратно заявился хмурый да злой. Отказала Лавровна, видать, шибко осерчала на Прошку за наглость его несказанную, сказала, чтоб помаялся-попечалился, может, ума прибавится, стыда, совести наберется.

А жил с ними в доме дед Савелий, старый уже, немощный. Был он когда-то лучший кузнец на деревне. Мог что тебе хошь выковать, любой плуг выправить. Даже цветы из железа ковал на удивленье, людям на загляденье. Говаривали, мол, умудряет Бог слепца, а черт кузнеца. Шептались, что дед Савелий и с чертями знался, и с лешими дружил, но никому про то сам он не сказывал, не говорил.

Вот слез с печи дед Савелий, поглядел, покряхтел на Прошку, внучка своего, и жалость его взяла. Решил помочь, пособить внукову горю. Взял клюку свою, пошел к Лавровне прямиком. Долго у ней сидел, а о чем говорили оне меж собой, то нам неизвестно. Только возвращается он с крыночкой, а в ней вода заговорная и мочало моченое.

Велел баньку истопить, водицы согреть. Мигом все сделали, исполнили. Прошку туда под руки свели, с дедом Савелием вдвоем оставили. Парил дед внучка, заговоренной водой обтирал, мочалом тер, чего-то сам шептал, приговаривал. Только пришел Прошка домой довольнехонек, говорит, что все на место стало, вернулось как было.

Ну, мать с отцом других его грехов, проказ дожидаться не стали, а на другой день запрягли коней и свезли его в город, пристроили к родственнику одному на конюшню, навоз убирать. Там и оставили.

А дед Савелий свои инструменты по кузнечному делу из сеней достал, на свет вытащил и в кузню заковылял. Долго он туда по вечерам ходил, горн раздувал, по наковальне стучал, дверь за собой закрывал, никому ничего не сказывал.

Только через короткий срок на могилке у Никиты Бухарова появился крест кованый, весь в завитушках, в цветочках, а вокруг могилки оградка чудная, витая, узорчатая. С других деревень приезжали на нее поглядеть-подивиться.

А Олимпиада Лавровна еще долго жила на свете и едва не каждый вечер к Никитушке своему на могилку ходила-беседовала.

Такая вот у нас свиная история приключилась. На дубу свинья гнездо свила, а овца пришла, яйцо снесла. То яйцо упало, мне в лоб попало, а у меня рога выросли, в дверь не проходят, пришлось стену разбирать, дом ломать. Так и живу человек божий, а все в землю рожей.

Фалесова банька

Я тебе как скажу: в добры люди попасть, не скирду скласть. Добро скоро не родится, с дурным не роднится, рядом спать не ложится.

Вот жил у нас в старые времена мужик один. Семеном его звали. Весь из себя статный, обличьем аккуратный. И ладно скроен, и крепко сбит, любая одежда на нем трещит, по шву разъезжается, на груди не сходится.

И силой его Бог не обидел, и работы он не боялся. В драке супротив него хоть пятерых ставь, а все одно не уступит, свое возьмет. Коль на Масленую неделю из соседней деревни мужики да парни на кулачках драться к нам на гору придут, то наши мигом Семена кличут, к нему за подмогой бегут, на горку зовут.

Выйдет Семка наперед своей стенки, рукавицы на ручищи натянет, шапку поправит, глянет соколом, мужики соседские и робеют, любого с ног сбивал, на землю клал.

Он и в работе сил не жалел, себя не щадил, что в руки попадет, то на своем горбу и тащил. Бывало в лес пойдет, березку свалит, сутунок в обхват толщиной на плечо положит и на двор несет, земля под ним прогибается.

Только вот с бабами Семену не везло. Одну взял в жены, а она оказалась не работящая, а гулящая.

Не скрасил девку ни венец, ни молодец, ни старый отец. Не гляди на лицо, а гляди на обычай. Дом покупай крытый, кафтан шитый, а жену непочатую. И года Семка с ней не прожил, сбежала с торгашом заезжим-проезжим. Только ее и видели.

Взял другую, тихую да смирную. А у нее другая беда, не ее вина: родители ни прясть, ни ткать, ни хлеб посадить не научили. Отправил Семен ее обратно в отцовский дом. Стал один жить.

А тут приехала в гости к кому-то городская девка, ростом высока, лицом бела, всем хороша. Семке она сразу поглянулась. Познакомились на посиделках, как водится. Ту Варварой звать. К себе в дом ее пригласил, посидели, чайку попили, друг с дружкой поговорили.

Семен ее и спрашивает:

– Пойдешь за меня замуж? Люба ты мне.

Она ему:

– Не-е-е… Я в городе жить привыкла, сладко есть, долго спать. А тут корову подои, хлеб посади, тебя накорми, обшей, обстирай, да еще себя соблюдай в чистоте, в строгости. Не по мне эта жизнь.

Семен и говорит:

– А я тебя украду, выкраду, сюда привезу, на замок закрою. Любить буду.

– За такое дело могут и в тюрьму посадить, на каторгу проводить. Не боишься?

– А я не дамся, убегу!

Посидели так, пошутили промеж собой, да и укатила Варвара в город, про Семку, видать, забыла, на том все дела и кончились. Тот не мой, кто уехал домой. Хороших много, да милой нет.

Но уж по Варваре Семен больно печалился-кручинился, ажно лицом черен стал. По деревне идет, ни на кого не глянет, слова не обронит, не остановится, не поздоровается. Кручина всем бедам причина. Силою любовь в дом не загонишь, себя уморишь, людей насмешишь.

Несколько ночей с того случая не спал Семен, у окна сидел, на улочку глядел, думу думал: может, Варвара переменится да к нему сама и заявится. Да куда там! Городскую девку в деревню калачом не заманишь, ничем не обманешь.

На пятую уже ночь сон Семена сморил, глаза смежил, тяжкую думу прочь отогнал, уснул мужик. Только за полночь уже просыпается вдруг, будто кто его в бок толкает, в затылок дышит. Продрал глаза, рукой пошарил и точно… спит кто-то рядом. Он соскочил, огонь запалил, на койку глянул, а там лежит махонький мужичок, размером с полено, не боле. Головка лысенькая, красненькая, кожа сморщенная, глазки-щелочки едва видны, а носа и вовсе не найти. Рубаха на нем тканая, до самых пят, а боле ничего нет.

Семен к нему подошел, пальцем ткнул, а у того и костей вовсе нет. Мягкий весь, как теста шматок.

Тут мужичок как запищит, заверещит, словно режут его:

– Ты, тудыть тебя, разтудыть, мать твою за ногу, чего дерешься?! Чего тычешься?! Али не признал, кто я есть?

Семен глядит, дивится:

– Да откудова я тебя знать могу? Брагу вместе не пили, щи с одной миски не хлебали. Кто таков?

– А ты получше глянь-погляди, а потом чести. Вот бабы меня сразу признают, отличают, а ты…

Молчит Семен, в башке скребет, никак в толк не возьмет, кто таков гость ночной, ростом небольшой.

А тот подзуживает его, подначивает:

– Эх ты, а в руках ты чего держишь, когда на двор по малой нужде идешь? Так узнал, признал?

Вовсе худо Семену сделалось, кровь в голову ударила, звон колокольный пошел. Мыслимо ли дело, чтоб какой-то хрен к нему в гости посередь ночи пожаловал, рядом спать улегся.

– Так я тебя не звал, не приглашал. Чего заявился? Не нужен ты мне вовсе, проваливай подобру-поздорову.

– Как же не приглашал?! А про Варвару кто мечтает-сохнет? Не ты разве? Вот и решили мы тебе помощь оказать, с девкой норовистой совладать.

– Да кто это мы? И сам ты кто таков будешь?

– Как меня зовут-величают, ты и сам знаешь, понимаешь. А по-научному будет Фалес, по отчеству Нудилович. Я среди всех других самый главный считаюсь. Шибко ты нам, Семка, понравился-поглянулся, вот и решили твоей беде помочь, пособить с девкой сладить, справиться.

– Это как же ты мне помочь собираешься? Мне в энтом деле помощь ничья не нужна. Все одно ничего не выйдет, не сладится.

– Дурак ты, больше никто. Бабу только раз силой возьми, а уж потом она твоя всю жизнь будет, помяни мое слово. Они же ласкового обхождения не знают, не понимают. Люби жену, как душу, тряси, как грушу, бей, как шубу. И весь сказ про тот рассказ.

Семка тут осерчал, вспыхнул весь:

– Ты Варвару не трожь, не позволю всякому злыдню пакостные вещи говорить, забижать ее. Понял?

– Понял не понял, а весь помер. Тоже мне барин-боярин! Тьфу ты, ну ты, ножки гнуты!

Сам с девкой справиться не мог, а туды ж, заступается. Да она тебя и не стоит. Ты вон какой видный, работящий, а она белоручка, нежная ручка. Сам не смог, так я помогу, все за тебя обрешу, сделаю, обстряпаю.

Старику триста годков,

А старухе двести,

Помогите старику

На старуху влезти…

И исчез, как и не было его вовсе.

Семка на печку кинулся, под койку залез, в печь заглянул – пусто. Был да весь вышел его гость. Может, приснилось мне это все, Семка думает. Сидел, сидел, уже и светать начало, птички запели. Решил он с горя баньку истопить, попариться, дурь всякую выгнать с себя.

Взял ведра, потопал на речку. Воды натаскал, печку разжег, обратно в дом повернул, на крыльцо взошел, и почудилось ему, будто говорит в избе кто-то. Постоял, послушал… точно, голоса в горнице. Открывает дверь, глядит… а на лавке Фалес сидит, ножками малыми подрыгивает, песенку мурлыкает. В чистую холщовую рубаху обрядился-вырядился, красным пояском подпоясался.

Поднял Семен глаза вверх, а с печки на него Варвара смотрит, голубыми глазищами хлопает. Испуганно так глядит и никак понять-сообразить не может, как она в Семкиной избе оказалась-очутилась, на печь завалилась. На самой только рубашка ночная, вышитая цветочками желтенькими.

Семена увидела и заголосила, запричитала:

– Семушка, как я сюда попала? Али и вправду выкрал, слово свое сдержал? Так я тебе откроюсь – сглаженная я, порченая. Соседка на меня заговор наложила, замуж идтить запретила. И никто мне теперича не люб, не нужен. Кровь меня совсем не греет, холодно мне и в жаркий день. Никто мне не нужен, ни к кому сердце не лежит. Душа не летит. Так, верно, и помру в девках.

Кинулся тут Семка к ней, к себе притянул, целует. А у той губы, как лед, холоднющие, неживые совсем. Отпрянул от девки, испужался, что покойницу ласкает. Поглядел… да нет… живая вроде бы… Ничего не поймет и вовсе.

Он к Фалесу:

– Ты, колбаса вареная, сказывай, где девку взял, как сюды завлек, затащил?

Тот ему:

– Где взял, там больше нет, и весь ответ. И так мне с вами хлопот полон рот. Видать, когда мамка тебя рожала, какая-то тварь ее напужала. Чего жмуришься-щуришься? Сам, поди, хотел, чтоб девка в избу твою пришла, рядом легла. А теперь на попятную, играешь возвратную. Только в нашем деле отходу не бывает, кто в энти игры играет.

Растерялся вконец Семен… Не знает, как и быть, поступить ему: то ли Фалеса прогнать, то ли Варьку ласкать. Спрашивает того:

– Так чего делать будем, станем? Ты кашу заварил, ты и расхлебывай. А я тебе не помощник…

– Э-э-э… сколь годков прожил, а ума не нажил. Я гляжу, ты баньку затопил, это правильно. Для начала, как протопится, выстоится, поведем девку париться-жариться. Пусть кровь у нее разогреется, тело раскраснеется, сердце размягчается. Баня парит, баня правит, баня душу веселит!

– Нет! Не пойду с мужиком в баню! – Варька с печки кричит. – Сроду ни перед кем не раздевалась, а теперь и подавно не стану!

– А тебя никто и не спрашивает. Можешь как есть, в рубахе своей идти. Пар, он и через рубаху достанет, свое возьмет, – Фалес ей отвечает.

– Меня мама скоро хватится, шум подымет, народ созовет…»

– Мамка твоя спит и спать будет сколь надо. За энто ты, девка, не переживай, не думай. Ты бы лучше накинула чего на себя да сходила баньку проверила. Чего без дела лежать-маяться. А ты, Семен, иди веничков наломай.

– Так есть у меня веники. Березовые…

– Не… энти не пойдут для нашего дела. Там бузина растет на огороде. Вот с нее веточек и наломай, запарь как следует. И пихтовый один сготовь, с леса принеси. Понял?

Как тут не понять. Кинул Семка одежду какую Варваре, а сам пошел веники готовить. А самого ажно колотит изнутри, как представит, что с любимой девкой в баню пойдет, парить ее будет, мочалкой тереть, по спине, по крутым бедрам гладить, ласкать. Аж темно в глазах сделалось, свет застило.

Наломал веников, запарил, обратно в избу заходит. А там уже Варварушка с тряпкой по горнице порхает, мелькает, грязь заметает, занавески с окон сняла, замочила, самовар пыхтит, угольками сыплет. Загляденье, как девка порядок наводит, по дому ходит.

А Фалес Нудилович на печку залез, насупился, весь скрючился. Не по нутру ему эти дела, хлопоты. Ждет не дождется, когда его работа начнется, для чего прискакал-пожаловал. Семена увидел, спрашивает:

– Как там банька? Все ли приспело, сготовилось? Сделал венички, как условились?

– Сделал, сделал, – Семен отвечает, а самого от дурных дум качает, – можно через часок-то и пойти. Только мне энто дело как-то не с руки. Может, и без баньки обойдемся-сладимся? Какой от нее толк?

– Много ты понимаешь в наших делах! Как сказал, так и будет: по-моему, по-уговоренному. А не то я девку обратно снесу, поминай, как звали, сиди в печали, чтоб черти стращали.

Махнул Семен рукой – будь что будет. Сунуло Еремушку к семи чертям. Тут или сиди, или бегом беги. А ему чего терять? Мокрый дождя, а нагой разбою не боится. Коль девку посватал, чего стыдиться? Не заламывай рябинку не вызревшу, не сватай девку не вызнавши. И весь сказ на том.

Завечерело уже, пока колготились по дому, по хозяйству. Варвара приборку в избе закончила, на лавку села, на Семена глядит, ресницами длиннющими хлопает. Зато Фалес с печки стрелой слетел, к двери кинулся, командует:

– Ну, пошли-поехали с крепкими орехами, обратно с кожурой вернемся. Уж я удоволю вашу волю!

Деваться некуда. Семен с Варварой следом пошли, за руки держась.

– Как венчаться идем… – Варвара говорит.

– Ага, а энтот хмырь заместо попа, – Семен отвечает.

А тот уже в баньку заскочил, тазами гремит, суетится как вошь на гребешке.

Семен с себя только верхнюю одежду скинул и в исподнем остался, и Варвара в своей рубашке в баньку зашла. А Фалес в тазике уже какие-то травки замочил, запарил. Запах крепкий стоит, в нос садит, в голове все мутит.

– Ты, Варвара, на полок залезь-ложись, ничего не боись. Счас тебя лечить, править станем, все исправим. А ты, Семка, мне помогай, парку поддавай, веничком охаживай.

Залезла Варвара на полок, легла, умостилась, а Семен парку поддал, веничек бузиновый взял, хлестанул девку раз, хлестанул два и пошло-поехало…

Тут и Фалес наверх вскарабкался, из тазика девку отваром своим мажет, натирает, под рубаху плескает, по ножкам гладит ладошкой махонькой, щекочет, хихикает.

Вдруг Варвару корежить начало, дугой гнуть, выгибать, потряхивать, колотить.

– Холодно мне! – кричит. – Отпустите! Ой, не могу!

А Фалес в ответ:

– Поддай еще парку! Не слушай ее! Уши заткни, зубы стисни, доверься мне, – а сам на девку верхом залез, за косу ее уцепился, как упырь какой, не дает ей подняться.

И Семену делать нечего, как у того в прислужниках быть: тазик схватил, на каменку плесканул и ну Варвару веником понужать, охаживать без всякой жалости. Она, бедная, кричит, мается, норовит Фалеса с себя сбросить, скинуть, с полка слезть, да не может, уж больно крепко тот держится у нее на загривке.

Вдруг кричать она перестала, зашипела, глаза вытаращила, выпучила, а изо рта у нее… змеиное жало показалось, высунулось, на Семку нацелилось. Он и отпрянул в сторону, веничком прикрылся. Она тогда к Фалесу повернулась, поворотилась и его кусать стала. А тому хоть бы хны, словно и не чует укусов ее. На Семку глянул, кричит:

– Чего испужался, отшатнулся? Ну-ка, парень большой, не будь лапшой, хлещи веником, пока эта гадина из нее наружу не вылезет, жару не вытерпит. Давай помогай, а то одного она меня одолеет!

Некуда Семену деваться. Тут дело такое: кто кого сломит, тот того и топчет. Кинулся к Фалесу на подмогу, сует под жало змеиное веник бузиновый, сам шипит, себя подзадоривает, как Георгий Победоносец с гадиной сражается, из девки нечисть выгоняет.

– Не запарим Варварушку до смерти? Сам едва держусь, с ног валюсь, воздуху мало, – спрашивает.

– Ничто, стерпит, а жить захочет – выживет. Другого ходу-выходу у нее нету. Поддай-кось еще!

Только Семен отвернулся к каменке, как стон по баньке пошел, потолок заходил, двери вышибло, огнем полыхнуло, как молния вдарила, а потом стемнелось и тишина… Запалил он фонарь быстрехонько, кинулся к Вареньке, а ее и нет вовсе на полке. Заместо нее лежит змеюка здоровущая, в кольцо свернувшись, и шипит по-страшному. Схватил Семен, не помня себя, кочергу кованую, тяжелющую и саданул со всей силищи по башке твари-гадине. Да так ударил, что полок проломил, кочерга в пол уперлась. Разможжил змеюке голову, оторвал напрочь и сам без сил упал, поплыло все в глазах, помутилось.

И не помнит, долго ли, нет ли лежал так, а глаза открыл, тихо кругом, лишь фонарь горит, потрескивает, все стекло закоптилось, почернело. Поднялся на ноги, сполоснулся холодной водой, на улочку вышел. В небе звезды светятся, перемигиваются. Большая Медведица ковш наклонила, вниз свесила, а в нем Фалес Нудилович сидит, ножками побалтывает, помахивает, подрыгивает, ладошечкой лысую головку поглаживает.

Спрашивает его Семен:

– Как же мне дальше жить-быть? Нет у меня к бабам веры, не желаю и видеть их, никто мне не нужен, не требуется. Ответь мне, колбаса вареная, в рассолах моченная, чего же делать-поделать мне теперича? Может, в речке утопиться али руки на себя наложить?

Тут Фалес Нудилович расти начал прямо на глазах и столь велик сделался, что стал, как столб, одним концом в небо уперся, а другим до земли достал. Отвечает ему:

– Эх, Семен, Семен, не шуми, как клен у околицы, не трясись хвостом овечьим, друг сердечный. Дал я сегодня тебе силу большую-пребольшую, которой ни у кого не было. Научил, обучил тебя, как с девками строптивыми обращаться, управляться, обихаживать. Все ты теперича можешь с любой сладишь, справишься. Станут они за тобой табунами бегать, как кобылы за жеребцом. Всем люб, всем нужен сделаешься. Не бойся девок чернявеньких, не опасайся беляночек румяненьких, а бойся лишь девок маленьких, собой невидных, да на вид неказистых, а еще пуще бойся горбатеньких да хроменьких, что просить тебя станут их беду вывести-вылечить. От них тебе и погибель придет. Горбатенькая да хроменькая любого мужика изведет, всю силу отымет-натешится.

Сказал он эти слова и исчез, пропал, как и не было. Тучка на небе откуда ни возьмись набежала на Медведицу, закрыла ее.

Мотнул Семен головой, не поймет, то ли чудится ему, то ли въяве говорил с ним кто. Вдруг чувствует в себе силу огромную, кинулся в избу, распахнул дверь, а на пороге Варвара стоит, улыбается ему, руки тянет. Схватил ее, кинул на койку, навалился всем телом… Пошел по избе стон да крик, да койка скрип-скрип. Вот и любовь у них пошла до следующего утра.

На другой день выходит Семен на улочку, весь из себя довольнехонек, так и светится, сияет, как пятак медный. А в оконце Варвара глядит, лыбится. Думают деревенские, скоро свадьбу справят, сыграют, всем миром погуляют. Ан нет, не поехали в церкву, все так жили…

Только стали замечать, что начал Семка грустить, глаза от людей прятать, молчит все больше. А ближе к Покрову налетела буря вдруг на деревню нашу, крыши у многих посрывала, деревья повалила. И старики такой не упомнят. После того случая исчез Семка с деревни, и Варвара вместе с ним, видать, тоже ушла, никто их и не видел.

К весне уже возвращается он один, весь бородищей заросший, молчун-молчуном, никому и словечка не скажет, не обронит, всех сторонится, все сам по себе обходится. Пробовали приставать к нему, расспрашивать, выведывать, только зря. Отмолчится – и все на том. Как глухой стал, бредет себе по улице, как слепая курица. Ну и оставили его мужика в покое, боле не трогали.

Только вдруг слава о нем пошла, что может людей лечить, пользовать, на ноги от болезней ставить, сглаз править. Кому грыжу вылечит, обратно вправит, другому ногу ломаную срастит, третьему кровь остановит. А потом бабы промеж себя шептаться начали, что может Семен тех, кто зачать который год не может, от дела этого излечить, мол, две девки уже с животами ходят, а до того долго маялись, а все без толку. Дажесь с других деревень к нему бабы потянулись с надобностями своими, с болезнями.

Он их первым делом отправлял баньку топить, а уж потом лечил там по-своему, оконце завесивши, дверь заперев. Только народ слышал, что кричали те бабы по-страшному, а потом ничего, затихали. Но обид на него никто не держал, не ругал, не жаловался. Видать, помогала им Семкина банька. Другие и по нескольку раз приезжали, гостили подолгу, лечили хворости.

А потом привезли одну девку из-под города, поповскую дочь, горбатенькую да хроменькую. Сам батюшка и привез. Видать, Семен долго отговаривался, отнекивался, не хотел поповскую дочку в лечение брать. Глядим, выходит батюшка на улицу, выпрягает одного коня из упряжи и ведет того на Семенов двор, верно, в уплату за лечение доченьки. Так и уехал на одном коньке и дочку у Семена оставил.

Долгонько ее Семен лечил, неделю, а то и поболе. Такую калечную разве сразу вылечишь? Но ведь вылечил же! Увез ее батюшка без горба и на обе ноги ступала справно. Вот ведь какое дело.

Только после той поповны заболел лекарь наш, сам занемог-занедужил, и на улочку не выходил, и народ к себе не пущал, не привечал. Однажды вошли в нему в избу – пусто. В баньку сунулись, а он лежит там мертвей мертвого, с укусом змеиным в самую шею, бедненький. Заползла-таки, гадина…

Сапоги

Живем мы телом на месте, духом на небесах, думаем о чудесах, а у самих бабы на сносях. Как зачнут рожать, некуда будет детей по лавкам сажать. У нас кто малым доволен, тот и Богом не забыт, а кто к себе все воротит, чаще всех бывает бит. В старину-то как бывало? И собака с волком живала, а ноне вот повздорили, разошлись, поссорились. А чего не воротишь, про то и забыть лучше.

Эх! Жил бы я на Парижу, да дороги не вижу. А у нас где забор, там и двор, где щель, там и постель. Есть нечего, да жить весело. От пятницы до субботы носим сапоги без заботы, а потом на печь кладем, на работу босы идем. Не оттого обосели, что сладко пили, ели, а видно так Бог дал, на нашу денежку прах пал.

Вот про те самые сапоги я те и рассказать-поведать хочу. Страшная история у нас вышла, приключилась, да теперь уж позабылась. А я нет-нет да и вспомню… Может, и другие помнят, да молчат, ворошить не хотят, не желают.

Оно ведь как бывает: не тронь дурное, и оно тебя не тронет. Вся нечистая сила вокруг человека вьется-кружится, за стол с тобой садится, а ты на нее не смотри, не кликай лиха, а поминай так тихо.

Всякая нечисть она, как лед под опилом, – не разгребешь, так и все лето пролежит, а тронешь – лужа набежит.

Нечисть за всяким кустом сидит, от Божьего слова дрожит, а пригрей ее, позови, нагонит на тебя такой тоски!

Вот стоял у нас на дальнем конце в деревне дом один. Весь из себя добрый, ладный, железом крытый, в щелях пробитый, конопаченый, а жить в нем никто и не жил, всяк добрый человек стороной обходил. Теперь такого не встретишь, чтоб дом без хозяина пустовал, порожним стоял, мигом кто займет, поселится. А в старые времена и не такое бывало… Нечистый тот дом был, и все про то знали-ведали.

Тогда у нас только еще колхозы завели, всех в одну артель собрали, сообща работать заставили. И деревня большу-у-щая была: домов под сотню стояло, две улицы от дороги к лесу и переулок меж ними. Все как у людей добрых. А народу… на гулянку как выйдут, вывалят! Не то что яблоку, семечку упасть негде. Тогда еще в город не бежали, хозяйство не бросали, не продавали дома на дрова.

Вот с колхозов-то все и пошло-поехало. А как началось. Сперва к нам на помощь девок присылали, будто мы сами работы не знали. Поставят их на ток зерно лопатить, в мешки насыпать, а в помощь им мужиков аль парней наших. Работают днем, а больше все по ночам. Известно дело, какая ночью работа промеж них идет. Как им уезжать, так и парни следом в город бежать. Таки шалавы бывали, что полдеревни с ума сбивали. Подолы задерут, энтим делом лохматым потрясут, мужики к ним на запах и бегут.

Почитай, каждую осень нам для роду-приплоду присылали бабью роту для привороту. А нашим мужикам только подавай добра этого, еще и передерутся из-за юбки какой, морды друг дружке расквасят, сукровицу пустят.

Чего греха таить, и я до них хаживал, по спинке кой-кого поглаживал, тискал, ласкал, сто коробов обещал, да Бог миловал, напасть та миновала, мимо прошла, а потом и совсем быльем поросла…

На ту осень прислали к нам девок человек с двадцать. Бригадир их по домам развел, расселил: кого к Фекле, кого к Дарье, а кого к Марье. Так в первый же вечер пошли наши парни к ним в дома ломиться, на гулянки звать, озорничать. Никакого спасу от них хозяйкам. Те так и взвыли, заголосили и бегом к бригадиру:

– Забирай своих девок-срамниц! Ставь в свой двор на постой, да сам их и паси, за всеми смотри. А у нас у всех свои мужики, им глаза тряпицей не завяжешь, на цепь не посадишь. Уведут, глазом не моргнут!

Бригадир им:

– Да куды ж я их дену-определю?! Гнезда на дереве не совью, в поле не отправлю в шалаше жить. А мужики ваши, кобели, и так к ним дорожку найдут, протопчут без вашего угляду-пригляду.

Бабы опять:

– Ничего не знаем и знать не хотим, а сейчас повыгоняем всех до одной, пущай хоть в скворешню лезут, хоть в стог закапываются.

Бригадиру делать неча, собрал всех девок вокруг себя, говорит:

– Отказались от вас бабы наши, за мужиков своих боятся, переживают. А потому поселю вас всех в пустой дом, что на конце деревни стоит. Живите, как хотите, сами и боронитесь. А я за ваши целки не в ответе, к каждой по охраннику не приставлю. Мне и без вас дел позарез до самых небес. Вот вам мое слово.

А девкам что? Оне только рады, что без бабьего угляду, сами себе хозяйки. Попали в поле, добрались до воли. Мигом монатки свои собрали-прихватили, за бригадиром попылили. Сообща оно и лучше.

А тот самый дом, куды их определили, пустым стоял уже годков с десять, а то и поболе будет. И никто в нем селиться не хотел, боялись. Чего, спрашиваешь? Силы нечистой, вот чего. Жил там когда-то мужик один, магазин держал на деревне нашей, богачом слыл. Ночевал у него как-то купец проезжий, да и помер ночью. Болтали, что убили его, задавили. А потом и хозяина самого мертвым нашли в постели, задушенным. Семья в город подалась, дом бросила. И кто ни пробовал в том дому селиться, то, коль до утра доживал, сам из него убегал, а то и помирали невесть от чего. Так-то.

Но при власти при советской про все энто забыли, в нечистую силу не верили. Думали, что и ей конец пришел, сбежала от нас вместе с богатеями. Вот и поселили девок приезжих в том доме.

Само-то дом подле леса стоял одной стеной, а другая на полянку смотрела. Там наши мужики лес сырой свозили, разделывали. Бревна до осени лежали иной раз. Парни с девками на них посиделки устраивали, костры жгли, миловались, любовались, до зорьки обнимались. А как девок в дом тот переселили-разместили, то все до них на полянку и повалили. По бревнышкам расселись-разместились, каждый по себе кралю выбрал, кто кому приглянулся. Сидят, беседуют.

Одного из парней наших Матюхой звали. Он тоже туда подался, с девкой по имени Катерина обнялся, словечки ей разные на ушко шепчет, волосы поправляет, погулять предлагает.

Говорит ей:

– Хошь не хошь, а я тебя в этот дом поганый не пущу, тут оставлю. Посидим на бревнышке до утра, пождем, как дело обернется. Старики про дом этот много худого говорят, плохим словом поминают, не вышло бы чего. Такие там страсти по ночам творятся, что как мне за тебя не бояться.

А она ему:

– Вот еще! Бабьим сказкам верить! Я как в комсомол вступила, про все то и позабыла. Нас много тут, а вместе и черт не страшен. Сами кого хошь напужаем, страхов нагоним.

Матюха к ней и так и сяк, мол, останься со мной до утра, чего голову в омут толкать. Может, и нет ничего, а лучше ночь пересидеть тут на бревнышке. А по первому свету отпущу поспать малость.

Но Катька та, видать, упрямая была, никак не соглашается сидеть с ним до самого утра, смеется над боязнью его. Тут уж и стемнелось, парни костерок зажгли-запалили, картошки принесли, в золу набросали. Смех, крики над поляной, какой такой страх? Где она, нечистая сила?

А старшей меж ними была-верховодила одна девка, самая из них шустрая, Люськой звать. Из себя ростику небольшого, но слушались ее, не перечили. Как совсем стемнелось, она и командует им:

– Айдате все в дом, спать ложиться станем. Поздно уже, прощайтесь с ухажерами своими.

Все и потянулись за ней в дом ночевать, ложиться спать.

А Матюха свою девку за руку ухватил, не пущает от себя, молит:

– Добром прошу, не ходи. Рядом тут буду, никому в обиду не дам. Чует мое сердце, худом все это кончится, обернется.

Та ему:

– Отпусти руку, а то закричу, подружек на выручку позову. Не могу я одна остаться, засмеют меня девки, наговорят всякого.

– Пущай лучше наговорят. Стыд не дым, глаза не выест. Я тебя за себя замуж возьму, коль так не желаешь побыть со мной.

– Тоже мне жених выискался, с сеновала свалился. Пусти, закричу! – Он и отпустил ее, не смог отговорить, удержать.

Ну, убежала она в дом к подружкам, а он не уходит, сел на бревнышко, папироску смолит, на дом глядит-поглядывает.

Одна из девок в оконце увидела Матюху, других зовет, смеются над ним, потешаются, ручками машут, к себе зовут.

Посмеялись, подразнились, да и угомонились. Для ночлега им соломки подвезли, наволочки дали, так на пол и легли, повалились вперемежку промеж собой. А в том дому печка стояла большущая, здоровущая. Так трое девок на ней умостились, друг к дружке прижались, одна к одной привалились.

Лежат, перешептываются, парней вспоминают, кто что сказал да кто куда зазывал. Потом стали всякие истории вспоминать страшные, визг промеж них поднялся, гвалт и все такое. Люська-старшая кричит, успокаивает, спать велит. Завтра рано на работу вставать-выходить.

А тут и луна над деревней взошла, к ним в оконца заглядывает, зырит, высвечивает все кругом, каждый камешек на дороге видно. Успокоились девки, притихли, засыпать помаленьку начали, задремывать.

Вдруг одна на ноги соскакивает, орет на весь дом благим матом, не своим голосом, как укушенная: «Бабушка!!! Бабушка стоит!!!»

Остальные вспрыгнули-соскочили, перепужались крика до смерти, ничегошеньки понять-уразуметь не могут, тоже кричат-визжат:

– Кто стоит? Где стоит? Что за бабушка?

К девке той кинулись, трясут ее, спрашивают. А она дрожью смертной дрожит, плачет:

– Бабуся моя, что пять годочков назад померла, приходила. Меня с собой звала, кликала! Вот и спужалась я, закричала.

Осмотрели весь дом, нет никого. Дверь на крюк закрыта, на палку для верности задвинута. Кто попасть к ним может?

Люська, что старшая над ними, и говорит шепотом:

– То от луны полной завсегда так бывает, мертвые во сне являются, лешие в лесу с ведьмами свадьбы справляют, нас, девок молодых, соблазняют. Мамка завсегда запрещала мне на полную луну глядеть, грех это большой. На луну глядишь – чертей мутишь.

Успокоились немного, опять улеглись, а уже и не спит никто, в кучки собрались, в комочки сжались, дышат тяжело.

Слышат вдруг, что ровно кто в окошко к ним скребется-стукается. Словно как парень какой девку выйти зовет, приглашает, на разговор зазывает. Тихонько так тук-тук. Помолчит, подождет и снова: тук-тук в створку.

Они и решили, что Матюха девку свою, Катерину, вызывает, погулять с ним зовет. И говорят ей:

– Может, в дом его запустить? Вместе вам постелить? А завтра свадебку сыграем, погуляем?

Катька-то и вспыхнула вся, вскакивает, к оконцу идет.

– Я ему сейчас такое скажу-выскажу! Отважу мигом. И дорогу сюда забудет и другим закажет!

Распахнула она створки оконные, наружу выглянула, а там… а там и нет никого, пусто. Только луна глядит, лыбится, едва в само оконце не вплывет – протяни руку и достанешь. Посмотрела она, поглядела, решила, что пошутил кто, ругнулась тут:

– Какой черт стучался, откуда кто взялся?! Увижу, так рога-то пообламываю!

Только она эти слова произнесла-выговорила, как тут же вскрикнула, охнула и взад себя на пол повалилась. Девки было к ней, а там, на окошке… сапоги черные стоят с блестящими голенищами, с ушками по бокам. Стоят себе и подрагивают, словно кто их с улицы за веревочку дергает.

Девки, знамо дело, в визг, в крик опять же. А сапоги на пол спрыгнули и по избе сами собой пошли вприпрыжку так: скок-поскок, к девкам ближе. Ступают по полу, поскрипывают, половицы под ними подрагивают, девки в кучу сбились, заблажили в полный голос. А те голенищами посверкивают, каблучищами постукивают, на них наезжают-наступают!

Не выдержали девки такой оборот, кинулись врассыпную, в разны стороны. Кто упал, кто за печку спрятался, кто наверх влез. А сапожищам только этого и надо. Кинулись они к одной девке, на грудь запрыгнули и ну ее топтать-молотить. Та кричит, орет, их с себя спихивает-отбивается. Да куды там! Не совладать! Затихла, бедненькая. Лицо пятнами пошло, кровь изо рта потекла тонкой струйкой, руки в стороны раскинула, успокоилась, чувств лишилась.

А сапоги и другую так же стоптали, искорежили. Только косточки хрустят-похрустывают, словно в сапогах тех весу не мене десяти пудов.

Так оне, сапожища, черные голенища, потоптали всех, кто им на пути попался-встретился, и к печке, где остальные девки сидят ни мертвы ни живы, участи своей ждут, конец близкий чуют.

Потопали сапожища вокруг печки, поискали, как на нее подняться, взобраться можно, да не нашли никакой лесенки, скамеечки. Кинулись вверх карабкаться сами по себе. Только до голубца поднялись-добрались, обратно вниз сорвались, на пол шлепнулись, шмякнулись. Но встали, встряхнулись, опять кругом печь обошли, норовят, как ловчее на саму лежанку запрыгнуть, забраться, к девкам попасть, подавить всех.

Девки наверху сидят, дрожат, трясутся, святых заступников призывают, кто помнит, молитву читают. И вроде помогает им молитва, не дает сапогам вверх забраться, сбрасывает.

Но и сапожища черные не отступают, вокруг печки шлепают, шагают. И все вверх-вниз прыгают, падают, срываются…

А Матюха в это самое время на бревнышках сидел, на луну смотрел, папироски смолил одну за одной. Услыхал в доме шум страшный, гвалт, глядь, а окошко-то и открыто. Кинулся к нему, голову всунул, а оттудова по лбу его что-то как бухнет-стукнет, так и отлетел назад, на землю пал, аж искры из глаз посыпались звездочками малыми. Вскочил и к двери, дерг, а она на крюк заперта, не открыть, не выломать. Опять к окну, только влезть в него не может, сила невидимая его отбрасывает, отталкивает.

Постоял он так, в затылке поскреб, слышит, такой шум, гвалт в доме творится, девки так ревут, стонут, а он и помочь им не может. Закричал в голос: «Катенька! Милая моя, где ты есть?!» В ответ только рев да крик. Делать нечего, побежал он в деревню за подмогой, сопли на кулак наматывает, голову ушибленную потирает.

В дому же том все своим чередом идет: сапоги вокруг печки гуляют, девки наверху сидят, молитву творят, слезами заливаются, погибели ждут. Только одна промеж них, Люська-старшая, не оробела, не растерялась, а хвать ухват за рукоять и давай по сапожищам тем молотить, наяривать, вслух приговаривать:

– Я вам, сапогам чертовым, покажу кузькину мать, научу нас уважать! Вот вам! Возьмите, получите! Еще хотите?! Потчует их ухватом от души, от всего сердца.

Сапоги и отскочили от печки в сторону от Люськиного ухвата. Стоят, друг о дружку трутся, ближе подойти опасаются.

– Ага! – Люська кричит. – Испужались моего ухвата, не хотите ли еще попробовать?! Нашла я на вас справу, управу! А ну, девки, ломайте трубу да кирпичами в них пуляйте-кидайте! Пущай каленых кирпичиков попробуют, подале от нас держатся.

Вывернули девки один кирпич, запустили в недруга своего, шмякнулся сапог один на пол, едва поднялся, захромал, за другой прячется. Только все одно не уходят из дому, словно ждут чего. Может, подмоги, а может, хитрость какую задумали.

Матюха меж тем к своей избе бежит-летит, ног не чует. Едва добежал, дыханье унял, постоял, подумал и прямиком в курятник свой. Заскочил туда, хвать петуха под мышку и обратно бегом несется, поспешает, сам себя подгоняет.

Быстрехонько до страшного дома добежал-доскакал, перед окошком встал. Шепчет сам себе под нос:

– Сейчас я тебя, нечисть поганая, людям нежеланная, заставлю убираться восвояси, спроважу быстренько. Пришел твой час…

Схватил петуха своего за лапы и давай трясти-потряхивать, а тот стал крыльями помахивать, заклекотал, клюв разинул и вполсилы кукарекнул. Матюха его подзадоривает, за хвост подергивает:

– Ори, кричи в полную мочь, гони прочь нечистую силу!

Петух-то и послушался его, кукарекнул, как мог, горло прочистил, еще разок добавил. Видать, и другие петушки сигнал его утренний услышали, откликнулись, закричали кто во что горазд, всей деревне побудку устроили. А коль петух закричит, от того крику вся нечисть в страхе бежит, прячется.

Расхрабрился Матюха, швырнул петуха в окошко к девкам на выручку, на подмогу. Влетел тот в избу, на пол сел, головой крутнул, да и запел громче прежнего.

Сапоги, как петушиный крик услышали, сжались, собрались, даже размером меньше сделались. А петушок, красный гребешок, их как увидел, кинулся, когтями за голенища ухватился, шпорами рвет, клювом клюет, крыльями прихлопывает. И началась-пошла промеж них такая драка, что словами и передать невозможно: пух-перья летят, сапоги по дому носятся, норовят с себя петуха сбросить-освободиться, где можно укрыться. Да только не таков петух, бьет крепко и ошметки от сапогов по всему дому клочьями летят, сыплются.

Но все ж таки сапоги сильней да сноровистей оказались, сбросили с себя петушка, стряхнули и в окно вылетели, с глаз скрылись.

Матюха в окно влез, кинулся Катерину свою искать, разыскивать. А она лежит у самого окошечка и не дышит совсем. Только слезинка одна из глаза выкатилась и на щеке светится малой капелькой. Подхватил ее Матюха на руки и к дому своему бежать, чтоб в город свезти, авось выходят, к жизни обратно вернут.

Тем временем и рассвело, народ со всей деревни к страшному дому потянулся, ото сна отряхнулся. Стоят, судачат, а в сам дом не заходят, опасаются, крестным знамением себя осеняют, молитвы шепчут, чур меня, чур…

Слезли девки с печки, на улочку по одной выходят, слезы льют, пошатываются, на землю валятся. Народ на них поглядел и ахнул: все как есть постарели, поседели за ночь, лицом осунулись. Только Люська одна подружек поддерживает, подбадривает, слезы им платком утирает, успокаивает. Кинулась к бригадиру, чтоб покалеченных, потоптанных в город увезти подводу дал.

Увезли всех в город, подводы нашли, а к вечеру милиции прикатило человек с десять. Начали всех пытать, выведывать, допросы писать. А мы что скажем, покажем? Ничего видеть не видели, слышать не слышали. С нечистью только свяжись, так она тебя и за морем достанет, сыщет-разыщет, напакостит.

А милиция пытает народ:

– Кто девок побил-покалечил? Признавайтесь, сознавайтесь, а то хуже будет!

Куды ж еще хуже? Хужей уже и некуда. Коль нечисть раздразнили-разворошили, добра не жди.

И точно. Забрали нескольких парней, что на бревнах с девками вечерком сидели, миловались, а с ними и Матюху как главного. Девки на него показали: мол, под окном сидел, не иначе как от него вся катавасия и началась, поехала.

Увезли их в город на суд и всех, почитай, ни за что и осудили, в тюрьму посадили, а потом и сослали куда подальше. Вот так нас всех и наказали… А все оттого, что старых людей не слушали, в свой нос делали. Вот и хлебай-расхлебывай, другим рассказывай.

С тех самых пор лет несколько к нам девок на подмогу не посылали. Такая слава про нас прошла, убивцами окрестили-прозвали, будто мы и в самом деле девок тех поубивали.

А наши, деревенские, долго промеж себя рядили-гадали, отчего так вышло, что сапоги те проклятущие не могли на печку влезть, попасть, а все вниз падали, не добрались до остальных девок.

Потом уж дед Афанасий, печник старый из другой деревни, к нам приезжал, печку в страшном том доме смотрел и углядел, в чем причина. Оказывается, в старые времена добрые люди в завершие печи крест выкладывали из кирпичиков, чтоб обороной служил от силы нечистой. Вот и не могли сапоги к святому кресту подступиться, наверх взгромоздиться. Куда им против святого креста! Ни за что не одолеть!

И у меня в доме, глянь на печку, вверху крест на всякий случай выложен. Все под Богом живем, только на Него и надежда.

А про сапоги те боле никто не слыхал, нигде их не встречал. Может, в другое место перекинулись-переметнулись, а может, петух Матюхин их шибко порвал-покалечил, но не стало их.

Откудова сами сапоги взялись, спрашиваешь? А с того богатого мужика-лавочника, чей дом-то был, все и пошло. Когда он проезжего купца задавил, деньги у него забрать решил, то денег при том, видать, мало оказалось, убивцу ничего не досталось. Он тогда с него одежду снял, сжег от греха подальше, чтоб не прознал кто, а сапоги себе оставил. Купца в ямку спустил, землей прикрыл, сапоги его на себя напялил, вырядился. Вот в первую же ночь его самого те сапоги и задушили-задавили. Жадному человеку убавил Бог веку.

А уж затем началась катавасия: кто в том доме поселится, тут же сапоги являются, по дому за ним гоняются. Коль до утра хозяин новый доживет, на другую ночь ни за что в дом не идет.

Пробовали там правление устроить, куда там! Сбежали без оглядки, только сверкали пятки, даром что власть, а не знают, куда упасть.

Долго тот дом стоял и даже не ветшал, не портился. Видать, нечисть его хранила, берегла, для сходок своих держала. А уж после войны прислали солдат, да и раскатали по бревнышку, свезли куда-то. Солдату что? Ни пуля, ни черт ему не страшен, под приказом ходит и спрос не с него, а с начальника.

Остался пустырь после дома того, а по ночам в иную пору там огоньки горят-светятся, помигивают. То нечисть насиженного места бросить-оставить никак не может, не желает, какого разиню поджидает. Да только никто из наших там строиться вовек не станет, ума на то у всякого достанет. С бабой не спорь, а черта не тронь и сто лет проживешь без заботы, без тревоги. А не веришь, так сходи в полночь на пустырь, погляди-послушай, разуй уши.

Как Маша кунку потеряла

Как первая баба согрешила, мужика своего обольстила, так все беды и пошли-посыпались на нас, грешных. Мужик того возом не навозит, что баба рукавом растрясет, по кочкам разнесет. Стели бабе вдоль, она поперек ляжет, доброго слова не скажет. А кому какое дело, что жена моя не бела, я и сам не хорош, только лучше нас не трожь. Ране жили, не тужили и теперь живем – не плачем, так ревем, слезы льем. Есть нечего, да жить весело. Кланяемся своим, да не забываем поклониться другим. Но если б без баб жили, то меньше бы тужили.

Я вот со своей старухой тридцать годков прожил, а добра не нажил: вилы да лопата, и та горбата. Все и богатство наше братство; нужда горюет, нужда с нуждой воюет; дом не велик, да стоять не велит.

Жил бы один, был бы господин, а баба слезами беде помогает, кулаком их утирает, подолом дыры закрывает, хозяина ругает. А какова Аксинья, такова у ней и ботвинья. Пока баба с печи летит, семь молитв сотворит, сто дум передумает. То все бабьи умы разоряют домы!

Неужто Бог иначе придумать не мог, чтоб жил мужик без баб да не был телом слаб? Вот дело б было: льзя ли, нельзя ли, а пришли да взяли!

Вот русалки, оне ведь тоже вроде как бабы телом, а живут без этого дела. И детей не рожают, и мужика не желают. Но и среди них тоже разные встречаются-попадаются. Иные только и думают, как парня молодого, пригожего к себе заманить, а там его в реке полюбить, до смерти защекотить, от себя не пустить.

Самая что ни на есть страшная неделя – Русалочья, что после Святой Троицы идет. Тут лучше в лес не ходи, не суйся с Духова дня, а то не посмотрят, кто кому родня, сродственник и с собой заберут, уволокут. На той неделе русалки по лесу гуляют, девичьи венки собирают, к себе примеряют. Друг перед дружкой красуются-любуются, с лешими милуются.

Перед Русалочьей неделей девки в лес бегают, хороводы водят, березке ветки заламывают, венки вяжут, кукушку крестят. А уж потом русалочки придут, венки расплетут. Таков у нас обычай…

А парни у нас озорники были, все на праздники шутили. Молодо-зелено, погулять велено: то поскотину разгородят, то поленницу рассыплют, то окна кому сажей вымажут. Какой с них спрос, коль зелен нос.

И решили оне, удумали русалочку в речке словить да в бочку с водой посадить, над ней посмеяться-поизголяться. Сказано – сделано. Сговорилось их человек с пять и айда в лес русалку искать. С собой сеть взяли, к палкам привязали, никому ничего не сказали.

Дошли до поляны большой, затаились, за кустиками примостились, ждут-пождут, когда русалки гулять пойдут. Сетку с краю расстелили, к березкам прикрепили, на диво речное насторожили.

А подле полянки той речка протекала чистая, прозрачная, дно песчаное, бережки травкой поросли, устланы. Звали ту речку Журавликом за то, что она с Журавлиного болота текла-вытекала, под нашей деревней бежала. Рыбы в ней сроду не было, не водилось, а вот русалок сколь раз мужики видели, голоса их тонюсенькие слышали. Приглянулась им речка, видать, шибко нравилась. Никто их там не трогал, не тревожил, воду не мутил, рыбу не ловил.

В летнюю пору у нас ночи короткие, светлые. Все вокруг видать, каждый шаг слыхать. Парни под кустиками сидят и не дышат. Самих страх берет, да никто домой не идет, друг перед дружкой фасон держат, боязнь показать стесняются.

Вдруг вода о бережок плеснулась, зашумела чуть, и по земле шорох пошел, словно кто идет, меж деревьями пробирается. Подняли головы, глянули, и точно… русалочка к березке подошла, ветки у ней расплела, листочки ладошкой поглаживает, к голове прилаживает, ласкает, беды не чует.

Средь парней заводилой был Алешка Силин. Он в два пальца свистнул, из кустов выскочил, сетку на русалку накинул-набросил, на землю опрокинул. Тут и другие подоспели, обмотали ту ладом, чтоб не выскочила, и бегом обратно в деревню. Припустили так, что ветер в ушах свистит, будто погоня за ними, настигает кто.

Прибежали до Алешкиного дома и к бочке скорей. Размотали сеть, вытащили добычу свою, да и в воду ее бросили. Стоят, глядят, а она из воды вынырнула, высунулась, грудь свою волосами прикрыла и говорит парням:

– Чего же я вам плохого сделала-сотворила? За что вы меня от родной речки унесли, утащили? Аль мешала кому? Зачем меня в бочку засунули, как лягушку болотную?

Алеха ей и говорит-отвечает:

– Ваше русалочье отродье всем людям враги-недруги. Парней к себе зазываете, в омут утаскиваете, сказки сказываете, обратно ходу не даете. Захотим, так и всех переловим, в бочки запихаем, заставим песни петь по субботам.

– Ой, Алешка, куриная ножка, не было бы тебе от такого добра боле худа. Как меня родня хватится, к деревне вашей сунется, быть беде за твои проказы. Отпустите, снесите меня в речку подобру, по-хорошему. Наплачетесь еще…

– Спой песенку, может, и отпущу обратно, – Алешка ей.

– Уж кому песни петь придется, так то тебе самому. Мы, русалки, своей обиды никому не прощаем, не забываем. Коль тебе не отомстим, то детям твоим от нас на орехи достанется. Последний раз говорю – снеси меня туда, где взял! Боле говорить не буду, – и нырнула в воду, скрылась от них.

Парни, что с Алешкой были, рядом стояли, испужались слов таких, разбежались по домам. Он один и остался. Постоял перед бочкой, постоял, в башке почесал и спать пошел на сеновал.

Утром вся деревня про тот случай узнала, к дому Силиных прибежала, русалочку чтоб посмотреть-поглазеть. Дажесь деды старые пришли-притащились. Стоят, вздыхают, Алешку за озорство осуждают.

– Ох, не к добру это… Озлятся русалки на всю нашу деревню, отплатят чем худым, припомнят нам…

В бочку смотрят-глядят, а там и нет никого. Алешка с сеновала слез, руку в бочку засунул… Пошарил, пошарил и лишь корягу березовую гнилую, заплесневую и вытащил. Нет русалочки! Может, причудилось им вчера все?

Народ постоял, пошумел и расходиться стал. Только дед Тихон и говорит им:

– Была ль русалка, не было ль, а нонешний год неурожайный будет, бескорменный. Точно говорю!

Так и вышло: град все посевы побил, засуха траву пожгла, скота половина до весны не дожила. Все-то на русалок и свалили, Алешку на чем свет стоит костерили. Но пережили год, дале жить стали.

Через какой-то срок Алешка Силин обженился. Взял себе в жены девку здоровую да румяную, работящую, всю из себя пригожую, Машей звать. То по весне было, а летом она уж ему по хозяйству помогала, со скотиной управлялась, в поле вместе ходили.

Вот пришла сенокосная пора. Собрались всей семьей, пошли на покос: мужики луговину косить, бабы кустики обкашивать. До полудня поработали, притомились. Кто спать завалился, кто в лес подался грибы, ягоды поглядеть. А Маша надумала искупаться в речке, пот смыть, себя освежить. Ушла подале от всех, разделась, в воду залезла. Плещется, ныряет, довольнехонька…

Сама-то она была из другой деревни, не знала мест нашинских, да никто ей и не сказал, где можно купаться, а где лучше в воду не соваться. А речка та как раз Журавлик и была, самая русалочья речка.

Искупалась Маша, на бережок вышла, воду с себя стряхнула, смахнула, платьишко накинула. Села под кустик, по малой нужде приспело ей. Чует, чего-то не то… Глянула, да так и обмерла… кунка у ней пропала! Была и нет! Ровнехонько промеж ног, как на коленке. Только шерсть и осталась, черными колечками вьется, кустится.

Заголосила она, завопила и кинулась обратно к деревне бежать, никому ничего не сказав, мужа не упредив. Прибежала, на лавку села, слезами залилась. Не знает, что и делать.

А Алешка, мужик-то ее, видел, как она с покоса летела, следом придул, готов, уже и дверь открывает, со лба пот утирает.

– Чего случилось-приключилось? Аль медведь за тобой кинулся, с покосу угнал?

– Заболела я, притомилась, вот и ушла.

– Для больной шибко прытко бежала, – он ей, – да ладно, давай, пока дома никого нет, побалуемся. Само время. Айда на кровать за занавесочку, – и дверь на крючок.

Ране Маша бы сама бегом кинулась-ринулась, чтоб с мужем пообниматься, в мягкой постельке поваляться. А тут сидит, словно и не слышит, глазом не моргнет, бровью не поведет.

Он долго ждать не стал, да и в охапку ее, на кровать положил, платьишко заголил, молодца своего достал и сует куды положено.

Один раз ткнул – мимо! Второй раз – то же самое. Что за напасть? Тык-мык, а все без толку.

Разозлился, соскочил с Маши, кричит:

– Чего ты такое сделала, чем мохнатушку свою закрыла, что мой молодец в нее не входит, попасть не может?

Маша реветь:

– Не виновата я… Сроду тебе отказу от меня не было. В ночь, полночь, в любом месте разрешала. Да верно перестаралась, заросла она. Нет ее больше…

– Как так нет? Да куда ей деться?! А ну показывай!

– На, смотри, мне не жалко. Хоть с фонарем ищи, а нет ее и все тут. Как скупалась, так и не стало ее.

Легла. Ноги раздвинула, раскинула… Алешка сперва сверху глядел, ничегошеньки не разглядел, не выглядел, ближе сунулся, пальцем водит, тычет, найти пробует. Нет ни фига… Ноги есть, шерсть тоже на месте, а кунка пропала, как корова языком слизала.

Он морду скривил, Машку на живот перевернул, сзади оглядел, общупал всю, ничего не выискал. Даже под мышки полез смотреть.

Машка визжит, вырывается:

– Чего там-то ищешь? Щекотно мне! Ты еще за ухо загляни…

– И загляну! Вдруг она у тебя ускочила куда. Там тоже шерсть растет, может, и спряталась-затерялась.

– У тебя самого затерялось, когды чесалось. Нечего было кажный день на меня прыгать, кидаться, изо всей мочи напрягаться – вот она и не выдержала, спряталась…

– Я ей спрячусь! – Алеха кричит, чуть не рычит. – Сейчас ножик-режик возьму и новую прорежу в том самом месте.

– Уйди с глаз моих! Если бы с твоим молодцом чего вышло, я бы насмехаться вовек не стала.

А Алеха на кухню нырнул, возвращается с ножичком в полруки, что свиней колют, кивает ей:

– Счас щелку сделаем по размеру, давай…

– Ирод этакий! Зарезать меня хочешь, смертушки моей ждешь! Не дамся, утоплюсь лучше!

Плюнул Алешка, ножик бросил и пошел со двора. А Маша еще горше заплакала безутешно, в подушку уткнувшись. Поревела, погоревала и решила от горя своего впрямь руки на себя наложить, жизни лишить. Пошла в сарай, где сбруя конская висела, взяла вожжи, закинула на балку, петельку соорудила, на чурочку влезла и совсем собралась себя удушить, как заскочил в сарайку пес ихний Черныш. И к ней, скулит, ноги лижет, ласкается, играется.

Посмотрела Маша на пса, поглядела и расхотелось ей помирать. Вроде и не пожила еще ладом, а тут… в ад прямиком. Соскочила с чурбачка, вышла на свет, зажмурилась от солнышка. Хорошо-то как! И Черныш тут же прыгает, скачет, хвостищем виляет, хозяйку ободряет.

Вспомнила тут Маша, что есть в деревне бабка Анфиса. Та всех девок пользует, лечит от напастей разных. Да и кинулась к ней прямиком, через огороды бегом.

Прибежала, в оконце постучала, зовет бабку. Приоткрылась на окне занавесочка, бабка Анфиса в щелочку глянула, рукой махнула: мол, погоди, подожди, занята докудова. Села Маша на лавочку, лицо платочком прикрывает, чтоб не признал кто, не донес свекровке. Та у нее больно набожна была, все посты блюла, Марью пилила, костерила: не так села, не туды поглядела, не тот платок надела.

Наконец дверь во двор у бабки Анфиски скрипнула, видать, кого-то выпроводила, Марью в дом приглашает.

Зашла та, на лавочку с краешку села, да вмиг и оробела, не знает с чего начать, какое слово сказать.

Начала Анфиса ее выспрашивать, с чем пришла выведывать:

– Что у тебя, девка, к песне припевка, случилось-приключилось? Может, пузо болит? Может, в ином месте саднит? Аль ребеночка ждешь-пождешь, а к фельшеру не идешь? Ты откройся бабке, оставишь свои беды на лавке. Если случился грех какой, то не будь лапшой. Покайся, как перед попом, накроем грех горшком.

А Маша сидит, молчит, словно язык проглотила, словечка не обронила. Вдруг из-за печки кот вышел, словно чего услышал, и к ней… Да как начал шипеть, пыхтеть, глазища выпучил, когтища выпустил, шерсть дыбком поднял, того и гляди бросится-кинется.

Бабка Анфиска это дело увидала, кота отогнала, головой седой покачала:

– Однако ты, девка, ко мне с опасным делом пришла, коль кот мой, Шимка, черная шерстинка, на тебя чуть не набросился, не накинулся. Нечистая сила с тобой пошутила-пособила. Давай-ка сказывай-рассказывай чего вышло. Неча в молчанки играть, не та у меня стать.

Маше деваться-то некуда, выложила все как есть, рассказала, как кунку свою потеряла.

Принесла бабка Анфиска лампу свою со стола, юбку у девки подняла, заголила, меж ног пощупала, потыкала и говорит:

– Сколь лет живу, а такое дело первый раз вижу. Видала мужика без конца, баб без грудей, самих с усами, с бородами, а чтоб кунка в гости ушла, следа никакого не оставила – то первый раз вижу! Но сказывала мне еще моя бабушка-покойница, царство ей небесное, что случается и такое. Может кто ее и переманить, к себе взять, забрать. Только человеку то не под силу, а вот ведьмы аль русалки, те и не такое могут.

Маша и рассказала, что в речке купалась, ничем не покрывалась, а потом хватилась – и нет ее.

– Уж не в Журавлике ли речке ты умудрилась в воду залезть?

– Да так оно, бабушка, и есть…

– Ой, худо-то как! Беда какая! Кто ж тебя, глупую, надоумил, наставил? В ту речку направил?

– Так никто… Сама залезла…

– А не твой ли муж Алешка Силин?

– Точно, мой будет. Весной свадьбу сыграли…

– Вот теперича мне и ясно все, понятно стало. То ж русалки тебе за него отомстили, подкараулили, подловили…

Рассказала она Маше историю давнюю про то, как Алешка с парнями русалочку поймал, в бочку засунул. А Маше-то про энто и не ведомо было, никто не сказал, не подсказал.

– Зачем же ей моя кунка? У нее, поди, и своя есть на эту честь.

– В том-то и дело, что у них лишь бабье тело. А кунки они у девок-разинь крадут, к себе переманивают. Особливо кто без молитвы в воду сунется, вот они тут как тут. А потом друг перед дружкой и хвастают, с лешими шастают.

– Так как мне ее обратно забрать? Мужик мой, Алешка, жить со мной не станет, не захочет. Зачем я ему нужна-сдалась?! Помоги, бабушка Анфисушка, век за тебя Бога молить стану, чего хошь для тебя достану.

– Ладно, жалко мне тебя, дуру. Твой мужик баловал, а тебе ответ держать. Так-то оно и бывает: жить по своей воле, так и умирать в поле. Он, варнак этакий, с русалочкой шутки шутил, на всю деревню беду напустил, а теперь и на тебя печаль-беда пришла, след твой нашла. Ну да ладно, битого, пролитого да прожитого обратно не воротишь, перед бедой дверь не заколотишь. Слушай меня и запоминай, все как скажу – выполняй.

Пошла бабка Анфиса в кладовку, долго там рылась, копалась, выносит в руке гребень железный, кованый, каким лошадям гриву расчесывают-разглаживают. На стол его положила, молитву над ним сотворила. Подает Маше в руки и приговаривает:

– Как нонче луна в полную силу засветит, на небо вылезет, так и иди к тому месту, где купалась, кунки своей лишилась. Спрячься за кустом, затаись, замри и и сколь надо жди. Приплывут русалки к тому месту купаться, при свете лунном греться. Будут хвалиться, похваляться друг перед дружкой кто из них красивее да ловчей. Тут слушай, прочисти уши, от них и узнаешь, которая твою кунку переманила, к себе насадила. И заметь еще, куда она гребешок кладет-прячет, свой единственный. Забери его, а вот этот, заговоренный, в огне каленый, положи заместо его. И домой беги, не оглядывайся. А потом решим-поглядим, как дело дале пойдет-покажет. Все поняла?

– Все, бабушка…

– А не испужаешься? Не растеряешься?

– Все одно мне выхода нет. Жить ни мужиком, ни бабой не стану, а гребешок русалочий достану.

– Ну и пойди с Богом, помолись за порогом.

Вышла Маша на улочку, перекрестилась, помолилась. В руке гребень железный, кованый держит. Он ей словно руку жжет, про бабкин наказ забыть не дает. На небо глянула, а луна уже краешек показала, на земле ночь настала. Постояла она, подумала и, домой не заходя, с мужем не советуясь, прямо к речке и пошла тишком, прямиком.

Только за околицу вышла, к леску повернула, как слышит, бежит следом кто-то, повизгивает. Оглянулась, а то Черныш примчался, следом увязался. Ластится к ней, ласкается, языком красным руки лижет. Обрадовалась ему, как другу лучшему. Вдвоем все не так страшно, от зверя защитит-оборонит. Пошли, он впереди бежит, она следом поспешает, по тропинке ступает.

Скоро и к покосам вышли, к речке Журавлику подошли. Огляделась Маша, осмотрелась, выбрала кустики, что поближе к воде, да там и затаилась-спряталась. Черныша рядышком положила, морду рукой накрыла, чтоб не зарычал, русалок не напугал. Сидят, ждут…

Тут и луна в полную силу вошла, на середку неба выбралась, вылезла. Словно блюдце со сметаной в небе висит, сияет, лес озаряет. Слышит Маша, как вода в речке забулькала, забурлила, круги пошли… и вдруг на самой середке три головы из речки высунулись, показались. Она присмотрелась, пригляделась – три девки плывут, волосы расплетенные по воде за ними стелются, тянутся.

Начали они в воде плескаться, друг за дружкой гоняться, в салочки играть. Смеются, радуются, брызги ажно на берег летят. Поиграли так, к бережку подплыли, вылезли, сели рядком. Беседу, разговор промеж себя завели, достали гребешки. Волосы чешут, тину из них вычесывают.

Одна русалка и толкует другим:

– Хорошая ночка сегодня, лунная. Ни дождика, ни ветерка нет. Может, леших позовем, покличем, чтоб пришли к нам, песни попели, на гармошке поиграли, нас повеселили.

– Слышала я, что они на смолокурню подались, смолы набрать, над деревенскими мужиками подшутить хотят, лошадей им вымазать.

– А мой лешачок меня замуж взять обещал. Я ему сыночка рожу, – самая младшенькая из них говорит, что ближе к Маше сидит.

– Это как он тебя замуж возьмет, с какой стати? Ты рожать и вовсе не способна… – старшие русалки отвечают.

– Ране не могла, не умела, а теперича так запросто.

– Да скажи, не томи, как сумеешь, сможешь.

– А я сегодня у девки одной кунку украла, за сестру свою отомстила, которую парень деревенский в бочке уморил. Она ему как раз женой и будет.

– Ой, – те запричитали, – а нам дашь попользоваться? Мы тоже хотим попробовать.

– Пождите-погодите, вот натешусь со своим лешачком, да сыночка рожу, а потом и берите, забирайте хоть насовсем. – Тут она гребешок свой положила на кочку, начала подружкам показывать обнову свою.

Маша ближе подползла, гребешок ее схватила, а железный, кованый, положила и обратно в кустик спряталась.

Нахвалилась, нахвасталась русалочка кункой чужой, взялась снова за гребешок. Только его в волосы ткнула, воткнула, как он у ней и запутался, в космы русалочьи вцепился-закрутился. Тянет она его, тянет, волосы свои рвет, а вырвать никак не может. Закричала, заблажила на весь лес, подружек напугала:

– Ой, девоньки, подруженьки! Погибель на меня пришла! Кто-то железный гребень, кованый, в голову мне воткнул и не вытащу.

Те испугались, в воду от нее кинулись.

А тут и Черныш не выдержал, не вытерпел, с лаем к речке кинулся, чуть в хвост русалочий не вцепился. И она в воду спрыгнула, только круги разбежались-рассыпались.

Маша вскочила да бежать что есть мочи, гребешок русалочий к груди прижимает, не выпускает. В самый лес забежала, ветер поднялся, сзади свист-посвист, ветки срывает, трухлявые деревья ломает. Пыль, листья Маше в глаза летят, тропинку разобрать не дают, и сверху словно стонет кто, в бубен колотит.

Бежала она, бежала и сбилась с тропинки, уткнулась в овраг глубокий, куда дальше идти, не знает. Стала Черныша звать, насилу дозвалась-докричалась. Тот прибежал, морда побитая, из носу кровь течет, на одну лапу хромает. Обвязала его Маша пояском своим, сама за другой конец ухватилась, велела дорогу искать, из лесу выводить, к дому пробираться.

Черныш и вывел ее к самому гумну деревенскому, без дороги, через кусты, через овраги. Тут и ветер стих, буря кончилась. А гребешок у Маши в руках сделался таким тяжелющим, словно бревно сырое, неподъемное. Едва девка идет, ноги волочит, за заборы рукой держится. Доковыляла-добралась до своего дома, спать повалилась, гребешок под подушку засунула.

Утром свекровка встала, на стол собрала, начала будить всех, поднимать. А Маша глаз разлепить не может, голову от подушки не оторвет, дрыхнет, ничего не слышит.

Алешка тут заступился за нее:

– Пущай сегодня дома останется. Вчерась приболела, отдых ей нужен…

Ушли все на покос. Машу одну досыпать оставили. Проспала она чуть не до обеда. Вскочила, кинулась, нет никого. Пошла к рукомойнику умыться, сполоснуться, а вода, как на грех, вся вышла, кончилась. В ведро заглянула и там нет. Схватила коромысло и на речку.

На мостки взошла, ведерко в воду опустила, зачерпнула, а оно обратно не идет, не поднимается, словно за корягу зацепилось. В воду-то заглянула-поглядела, а оттудова на нее русалочка смотрит, глядит, за ведро держится. Она ей:

– Отдай ведро, а то садану коромыслом промеж глаз, приголублю.

Высунулась русалочка из воды и жалобно просит ее:

– Машенька, дружок, отдай гребешок. Без него мне никак нельзя. Волос не расчешешь, не соберешь, железный, кованый, гребень не вытащишь.

Маша ей:

– Верну гребешок тебе, а ты мне кунку обратно отдай. Баш на баш. Иначе и не жди и не думай.

Русалочка помолчала, глядит на нее печально эдак, просит потом:

– Разреши хоть на одну ночку ей попользоваться, с милым дружком побаловаться-помиловаться. А потом как есть сразу и верну, не задержу, мое слово крепкое.

– Знаем мы вас, обманщиц. Гребешок заберешь, а кунку назад не вернешь. Да еще и лешачище твой, парень дурной, разорвет ее напрочь, вывернет, разлохматит всю. Нет, не согласна я. Давай счас и мену делать. Кради у кого другого, нашла дуру, выискала.

Совсем русалочка грустной сделалась, опечалилась, вздохнула горестно, головой кивнула:

– Твоя взяла, девка въедливая. Но не видать тебе счастья-радости, коль обманешь меня, несчастную. Неси гребень, а как увижу его, так научу, как тебе кунку твою на место вернуть-поставить.

Топнула Маша о мосток ногой, губу закусила, бровь дугой выгнула, отвечает русалочке:

– Мне твой гребень не нужен и задаром, вмиг верну, принесу, а ты в воду нырнешь, под кочку уйдешь, ищи-свищи потом по речкам, по болотам. Возвернешь кунку – гребень получишь, а иначе и разговору не будет, помирай нечесаной.

Говорит русалочка шепотком, словно лист дрожит, по ветру колышется, голосок ее слышится:

– Так и быть, скажу-выдам секрет. Сорви листок таловый, узенький и дай мне его на время, а потом беги, дома его промеж ног приложи и все на место встанет-вернется, образуется, как ране было.

Бросилась Маша к таловому кусту, сорвала один листик – не нравится, другой, третий… Все подобрать не может: один узкий больно, другой широкий. Выбрала наконец парочку и русалочке подает:

– Сделай одолжение, чтоб один про запас был у меня, на всякий случай неминучий. А вдруг да опять потеряю.

Усмехнулась та, взяла оба, пошептала на них чего-то, обратно подает:

– Я свое слово сдержала, выполнила, неси мой гребешок, а потом уж и себе прилаживай куды хошь, хоть на лоб лепи промеж глаз.

Ухватила Маша листики, про ведра и забыла, бегом в горку кинулась, ринулась, спешит, как на пожар, дух не сдерживает. До ближней бани соседской добежала, в нее юркнула, заскочила, подол задрала, примерила листик, прилепила туда, где ране было. Чует… щелка-то и сделалась промеж ног, губками задвигала, заулыбалась.

Маша рада-радехонька, хватилась второго листочка, а его и нет в руках… Потеряла, пока бежала.

– Эка печаль… – думает, – на мой век и этой хватит, не износится, поди.

Кинулась домой, забежала в горницу, руку под подушку к себе сунула за гребешком… нет его как нет, исчез гребень. Она под перину – пусто. Под кровать искать, за печку заглянула, на полках пошарила, а найти гребешок русалочий не может. Как сквозь землю провалился, куда-то запропастился.

Села на лавку, пот утирает, не знает, как и быть, поступить. Решила обмануть русалку и на этот раз, подсунуть свой гребешок, что Алешка на свадьбу подарил. Из рога коровьего сделан, выпилен, всем хорош. Только зуб один обломан всего лишь.

Так и сделала-поступила. Схватила его, прибежала к речке и русалке в воду кинула, бросила и бегом обратно бежать без оглядки.

Вернулись к вечеру все сродственники с покоса усталые, а Маша на стол чугунок со щами несет, свежий хлеб подает. Вся сияет, лыбится, Алешке подмигивает, рада-радешенька, что впереди сладкая ноченька. И тот, видать, догадался, губы облизывает, на Машину попку поглядывает, ущипнуть ее норовит, к себе притянуть, прижать.

Сели ужинать, щи хлебать, голод унять. Тут свекровь и спрашивает, на Машу поглядывает:

– Слушай, дочка, утром тебя будила, не добудилась, за подушку хватилась, а из-под нее щепка свалилась. Вся зеленая, в воде, видать, моченая, болотиной на весь дом так и несет, смердит. Я ее в печку и кинула, сожгла, чтоб вони не было. Чего такое было? Зачем в постель положила?

Маша и давай отказываться, отнекиваться: мол, не знаю, не видала, откуда что взялось, оказалось. Поговорили, да и забыли. Ужинать кончили, из-за стола встали, посуду собрали. Алешка в дверях стоит, глазами на двор показывает. Поняли друг дружку и айда на подушку. Забрались на сеновал и перины не надо, все одно услада.

Алешка сопит, торопится и не поцелует даже, только дай молодца загнать до конца. Отпыхтелся, отмаялся, на сено откинулся, да и спрашивает жену:

– Как ты ее добыла-вернула, я о том знать не хочу, не желаю. Главное, что на месте кунка, на теле лунка. Только одно не пойму, отчего она поперек вытянулась, не в ту сторону протянулась?

Глянула Маша, поглядела и чуть не обалдела: от ноги до ноги на нее кунка глядит, щурится полумесяцем.

Закричала она, заплакала, к речке бегом кинулась, русалочку кликать-звать, про беду свою рассказывать. Только тихо на речке, лишь вода шумит-журчит, бережки точит, моет, листочки таловые мочит. Вспомнила Маша про второй листик, кинулась искать по берегу, да где его найдешь, как отличишь.

Долго она так ходила-бродила, пока Алешка ее в дом не свел, на кровать не уложил. Утром проснулся – нет жены. Он к речке. А та все по бережку ходит, ползает, листочки таловые собирает, к себе примеряет, слезы на землю роняет.

И так каждый раз: уведут в дом, а она обратно тайком бежит, спешит, листочки собирает. Тронулась Маша умом, как ребеночек стала. Каждое утро к речке бежит, листики ворошит, к кунке прикладывает. Алешка с горя запил, загулял, по пьяному делу с мостика свалился, захлебнулся в воде.

Вот и шути после этого с русалками. Что за мухой с обухом гоняться – и себе лоб расшибешь, и ее не догонишь. А беда, как журавель, межи не знает, через нее ступает, на любой двор тень бросает.

Рыжики

Коль говорить не хочется, то и язык не ворочается. У меня губы да зубы – два забора, а удержу все одно нет. Забыл уж, как крестился, а как родился, и вовсе не помню. Чего сказывать-рассказывать, когда неча на хлеб намазывать. Было у меня, молодца, четыре отца, а третий батюшка. Пошли они с моей матушкой по полю ходить, горох лущить. Ходили, лущили, зернышки в рот ложили. А одно-то упало, в рот не попало, закатилось матушке под подол, а оттудова да на широкий двор. Прознал про ту горошинку матушкин батюшка, мой родной дедушка. Брал он в руки хворостинушку, тонкую тростинушку, учил, лечил мою матушку, брал за длинную косоньку, повел на двор к моему батюшке да играли там свадьбу горькую, свадьбу пьяную да веселую.

Как пришел Борис, а за ним и Глеб, вот и вылез я на белый свет. Лучше раз в году молодца родить, чем день-деньской бороду брить. После того матушка с моим батюшкой каждый год в поле ходили, горох лущили, братиков мне приводили, сестренок приносили. Не устанешь детей рожаючи, а устанешь на лавку сажаючи, в игры играючи, на закорках таскаючи. И стал дом у них, что полная чаша: девки одна другой краше, у парней – в плечах сажень, поют песни цельный день. Выйдут в поле пахать да сеять, а там уж пора молотить да веять. День прошел, год короче, делай работу какую хочешь. До Петрова дня вспахать, до Ильина заборонить, до Спаса засеять, а боле и нечего делать. Добрый человек и в будни пирует, а бедный и в праздник горюет. Так и живем, не тужим, Господу служим.

Но народец на деревне у нас всякий встречался-попадался: и белый, и черный, кто робкий, кто гордый, кто рябой, а кто кривой; на одних воду возили, а иные с чертями дружили. Бывало, что сын в отца, а тот в цепного пса, а вся порода в бешеную собаку, лезут во всякую драку.

Но случалось, что от доброго отца родится бешена овца. Тут как не гляди, а в родню к ним не ходи.

Жили у нас такие Калгановы. Все как есть рыжие породой своею: в веснушках, конопушках, словно их Бог для верности пометил, отметил, чтоб не спутать с другими.

Калганами их прозвали за башку, что у каждого, словно пивной котел, на два ведра будет. И упрямые… слов нет.

Бывало, скажешь кому: «Федор там али Иван, айда на рыбалку, самый клев». А он: «Не-е-е… рано еще. По грибы схожу». Пока ходит, грибы ищет-шарит, а им до срока еще недели две, и клев пропадет, кончится. Все по грибы, а он с удочкой сидит сиднем, ничегошеньки и не высидит.

Или кинутся пахать наперед всех в деревне, а землица еще сырая, мокрая. Коня собьют, измучат, все поле измесят, зерно покидают, а землица коркой возьмется, ни одно зернышко на свет не пробьется.

С панталыку сбить любого могли, и спорить с ними не моги. Калганы, они и есть калганы. Все о том знали, в спор не встревали, подале их посылали.

Рос у них парень, Гришкой звали. Веснушек у него столько было, что новый человек увидит и приостановится, рот от удивления раскроет, уставится. Бабы шутили, что как к кому в избу вечерком зайдет-заглянет, так и лампы-фонаря не надо, светится весь.

Парень он добрый был, работящий, за девками не бегал, глазами не стрелял, а вот в жены себе татарку взял. Из Подбугорских юрт. Юртами татары свою деревню называли. Ходу до них часа два будет, через лес ежели, а в объезд, то поболе.

И вот приглядел себе Гришка Калганов из тех юрт татарку, Райкой звать. Где уж оне сошлись-снюхались, сказать трудно, но только объявил он отцу с матерью, что берет Райку в жены, и все тут. Видать, дала ему Райка раз, дала два и не оттащишь от нее парня никуда.

Отец было за вожжи: мол, нет на то моего согласия; мать Гришкина в слезы, реветь, плакать. А он на своем стоит, уперся и не своротишь, на коне не объедешь.

Мать ему:

– Как же ты, сыночек Гришенька, с некрещеной девкой жить станешь? Грех-то великий…

А Гришка ей:

– Мы и без нашего попа окрутимся по ихнему обычаю. У них там свой поп есть, муллой прозывается. Он все в лучшем виде и произведет, сделает.

Отец орет:

– Не дам на то своего отцовского благословения! Нет на свадьбу твою басурманскую моего согласия! А коль в дом ее приведешь, то обоих и прогоню, выгоню. Живите, где хотите. И дорогу в мой дом позабудь! Некрещеную не пущу!

Его слово кремень, а и Гришка не из творога слеплен, не на кислом молоке замешен, отвечает отцу:

– Коль так, то пойду к ним в юрты жить. Места хватит. Ихний дом у самой реки стоит, ни комаров тебе летом, ни паутов. Рыба рядом, покоса вволю, кедрач за деревней – живи не хочу.

Это он верно говорил, что места у татар получше нашинских будут и река на самом виду, рядышком. А косили наши мужики завсегда на ихних лугах из половины – половину сена себе, половину хозяину. Так те татары и жили вольготно, привольно, земля за ними считалась, а мы как бы в надел брали, половину им отдавали.

Только Гришка с родителями поговорил-полаялся, как на деревне уже все про то узнали-прознали. Встречают его на улице и в лицо пальцами тычут, насмехаются:

– Ну и удумал ты, паря! Это к татарам в работники пойтить, себя не жалеть. Да оне тебя заставят на Пасху Святую или Рождество работать, а в пост Великий скоромное лопать, ты и отказаться не посмеешь, оробеешь. Али не так?

– Так-то оно так, – Гришка им, – да у них тоже свой праздник есть, Райка мне говорила – Ураза называется. Вот и станем его праздновать, гулять, Бога поздравлять.

– Да у них заместо Бога – Аллах, в пух тебя и в прах! Как ты при живых родителях такое удумать можешь? Сам ты Ураза, ссы в глаза, все божья роса. Тьфу на тебя, Ураза…

Тут к Гришке прозвище и приклеилось это – Ураза. Пацанята бегут орут:

«Гришка-Ураза, натяни жопу на глаза!» Другой: «Ураза, уразина, басурманская образина!»

И пошло и поехало! Чужой смех тридцать лет у ворот стоит, а свое возьмет, в горницу придет. Может, Гришка и одумался бы, выбрал себе из нашинских какую, а смехом его доняли-достали. Где не появится, тут же орут: «Ураза рыжий идет, тюбетейку несет!»

Все! Собрал Гришка пожитки, сложил в мешок струменты разные: пилу, топор, стамески – и айда в юрты вприпрыжку бегом, от всех тайком. Ночью и убег, не попрощался дажесь ни с кем…

Ладно, прибегает к Райкиному отцу, того, кажись, Рахимкой звали, и говорит тому:

– Хочу с твоей дочкой жить, детей народить, хозяйство вести, семью блюсти. Согласный ли ты, чтоб я тебя батюшкой звал-величал, по хозяйству помогал?

Рахимка-то и в растерянность великую пришел, за башку схватился. Поглядел на Гришку, на мешок со струментами, думает себе:

– Чего я, дурней других, что ль? Все работников нанимают, держат, едой расплачиваются. А тут сам пришел и платить не надо, Райка с им своим передком рассчитается-поквитается. И ей хорошо, и мне добро…

– Проходи, мил-человек, живи с дочкой хоть цельный век, хоть два кряду, себе в усладу. Девка у меня хороший, пригожий, сладкий, как пирожок с черникой. Семья у меня большая, сколько и сам не знай. Да для тебя местечко сыщем, али в сенцах положим, аль занавеску повесим, в уголку разместим.

Глянул Гришка, посмотрел, а у Рахимки детей что тараканов: все черненькие, смугленькие, по дому шныряют, глазками на него стреляют, и не счесть, сколько их есть. Райка сидит, потупясь, глаз не подымет, рот не откроет. Изба пустая, ни лавки, ни стола, только печка махонькая.

Ладно, положили им матрасик в уголке темном, занавесочкой огородили, отделили. Живут… Ночью Гришка к себе Райку потянет, дышит тяжело, по грудям маленьким гладит, к себе манит. А она шепчет:

– Нельзя, Гришенька, мамка не спит, ворочается, боюсь…

Под утро к себе прижмет, рукой по шерстке проведет, та и трепыхается вся, к нему ласкается, а как до дела дойдет, так аль Рахимка на двор пойдет, все перебьет, а то из детишек кто заплачет, опять все переиначит.

Ходит Гришка злой, весь из себя больной, на родню свою косится, слово сказать боится, чтоб не наорать, подале кого не послать. Все-то не по-нашему у них, все иначе: ни двора, ни сарая. Избенка маленькая, косенькая, крыльца и того нет, оконца в ладонь размером, как в баньке.

А самой баньки и вовсе нет, и душу отвесть, попариться негде.

Ходил Гришка, ходил вокруг дома, искал себе заделье, работу и решил дом наличниками изукрасить, красоту навести. Вытащил инструмент свой, на ладошки поплевал и принялся строгать, пилить, наличники мастерить. Вышли у него наличники добрые, с завитушками, с цветочками, а посреди две уточки, голова к голове сплываются-милуются. Приладил их к оконцам, закрепил, на завалинку сел, закурил. Соседи из домом своих повыскакивали, глядят, дивятся, языками цокают, в ладошки хлопают, друг дружку в бока толкают. Сделал Гришка эту работу, за другую принялся, не может без дела сидеть, на белый свет глядеть, в небо поплевывать, грудь почесывать… Пошел в лес, надрал бересты, наделал туесов да коробов, ножичком узоры вырезал, выскоблил. Мастер, одно слово. Все в руках горит, спорится, дело ладится.

Принялся бочки мастерить, топорища строжит, упряжь ладит, подшивает, по двору, как веник в бане, мелькает.

Рахимка у оконца сидит, глядит на зятя, не нарадуется, чаек с блюдечка попивает, от радости икает. Аллаха своего добрым словом поминает, за работника благодарит, что все у того в руках горит.

Прознали про Гришкины затеи в других юртах, приезжали поглядеть-поглазеть на него целыми подводами. На бревнышки сядут, на корточки примостятся, глядят-поглядывают на Гришку, как на чудо какое заморское, головами качают, к себе зазывают.

– Айда к нам, паря, жить. У нас дочки тожесь имеются всякие, лицом белые, телом нежные. Выбирай любую, а работу мы найдем, сыщем тебе на сто лет, а то и боле. Чего ты в Райке своей нашел? Ноги тонкие, глаза маленькие. Собирайся, поехали к нам жить.

Гришка их речи, уговоры послушивает, веснушками посверкивает, нос конопатый морщит, под ноги поплевывает, работу не бросает, им отвечает:

– Всей браги не выпьешь, всех девок не перещупаешь, работы не переделаешь. Моя Райка не какая там балалайка, что потренькал, поиграл, да и бросил. Пущай у нее глаз косой, зато кунка с прищуром. А ваши девки не конфетки, в рот не положишь, не разжевав, не проглотишь. Пущай живут, других мужиков ищут, а мне и тут работы хватает днем, а ночью и еще поболе.

Ну, татары видят, что отлуп им полный, загалдели по-своему, пошумели, что не удалось Гришуню сбить на свою сторону, и айда обратно. А Рахимка, Райкин отец-то, из дому выходит и к Гришке:

– Однако молодец ты, паря. Думал, сбежишь, уедешь, но коль остался, то даю тебе и младшую свою дочку в жены. Бери, живи, пользуйся. Для тебя мне ничего не жалко. Могу и свою бабу отдать, да уж совсем старая, зачем тебе такая коряга кривая да тяжелая.

Только не стал Гришка младшую девку брать в жены, с Райкой-то туго в чужом дому приходилось, а тут еще одна на его шею ляжет, вконец перетрет-заездит.

И все бы ничего, ежели не прознал про него мулла местный. Без его слова, наказа никто не смел и лошадь лишнюю завести, жену в дом привести. За все про все ему платили, разрешения просили. Никто не смел ему и словечка поперек сказать, на свой манер своевольничать-вольничать. И правил ими мулла татарский, как эмир бухарский.

Вот приезжает он в ихнюю деревню, в юрты Подбугорские, остановился в доме у первого богача и тотчас велит Рахимку к себе кликать, ответ держать.

Бежит Рахимка к нему ни жив ни мертв, шуба заворачивается, язык заплетается, без ветра шатается. Пал перед ним на колени, голову к полу приклонил, к мулле ладошки тянет. А тот сидит, на подушках развалился, плов из молодого барашка лопает, по бороде жир размазывает, на Рахимку и не глянет, к столу не пригласит. Потом и говорит ему по-злому, по-нехорошему:

– Ты чего же, сын свинячий, потрох собачий, без моего ведому-указу мужика русского завел, в дом привел, принял, никому ничегошеньки не сказал?! Иль я уже не мулла для тебя?

Тот ему:

– Прости, помилуй, а уж вышло так. Не успел до тебя сгонять, съездить, хозяйство одолело, замучило, пузо все вспучило. Отработаю, отплачу, сколь скажешь…

– А парень тот веру нашу принял? А калым тебе заплатил, как должно, положено?

– Ой, Мулла Муллаевич, как ему нашу веру принять, коль у него другая стать. Он же русский, лоб узкий, не нашего роду-племени. А калым не давал, да я и не брал, не просил, так в дом жить пустил.

– Худо ты, Рахимка, поступил, что русского в дом пустил. Дорого придется тебе расплачиваться за свои грехи, перед Аллахом долги. Заберу у тебя дочку Райку в уплату, пятой женой к себе возьму.

Рахимка-то не знает, чего сказать, ответить, а поперек муллы идти опасается, предлагает:

– Позову-пошлю к тебе зятя своего, Гришку рыжего. Поговори, потолкуй с ним, обрати в нашу веру. Может, и согласится-сладится.

– Ладно, зови до меня, поговорю-потолкую с ним. Давай посылай.

Бежит Рахимка обратно к дому вприпрыжку и на Гришку:

– Аида, паря, собирайся. Мулла приехал, желает тебя видеть, говорить.

А Гришка ему:

– Коль я ему нужен, то пущай и идет сюда, а мне так ни к чему к нему таскаться, время тратить. Видишь, сапоги тачаю новые, не до муллы вашего.

– Ты чего такое, паря, говоришь! Это ж сам мулла! Да он же Райку к себе заберет-увезет, и не пикнешь.

– Это как же он у меня жену мою заберет?! Мы еще поглядим, кто кого. Не на того нарвался, наехал…

– Так ты, паря, веры не нашей. У нас свои законы-правила. Иди к мулле по-доброму, по-хорошему. Авось и обойдется.

Уломал-таки, уговорил Гришку. Собрались они, пошли до муллы. В дом заходят, а тот на коленках стоит, молитву творит, талдычит чего-то по-своему, все «алла, да алла…». Рахимка тожесь на коленки пал, шептать начал, ладошки к лицу прикладывает, молится, значит. А Гришке надоело стоять, сел на коврик, достал из кармана краюху хлеба да головку лука и есть начал от безделья. По избе-то дух луковый и пошел, в ноздрях щиплет, слюнки торопит.

Мулла с Рахимкой само собой запах луковый учуяли, носами воздух тянут, на Гришку косятся. А он протягивает мулле кус хлеба и предлагает:

– На, угостись, а то проголодался, поди.

Мулла как скочит с коленок, да как закричит, завизжит:

– Ты почему такой-сякой, немазаный, рябой, молитве мешаешь, наш закон не уважаешь?! Не мы в твою деревню пришли, а ты к нам. Не лезь туда, куда не спрашивают, а то можешь и без носа остаться.

Гришка само собой взъерепенился, въярился и на него:

– Ты мне не указуй, куда ходить, где жить, с кем спать ложиться. Мы и сами с усами, не таких видали.

Мулла на него кинулся, в грудь кулачками тычет, слюной брызжет:

– Не дам с нашей девкой жить, коль нашей веры не признаешь, не уважаешь. Народ подниму, девку отберу, дом спалим! Завелся так, что и не остановишь, не перебьешь.

Слушал его Гриня, слушал, а потом вытерся от слюней его, да и взял двумя пальцами муллу за приплюснутый нос. А руки у него, что щипцы стальные. Как сожмет тому носопырку изо всей мочи своей, так кровь-то и брызнула, заблажил мулла, слезы из глаз хлынули. Рахимка кинулся Гришку оттаскивать, унимать, едва оттащил. Тот к мулле:

– Ты не ори, а ладом сказывай, чего я сделать должен, чтоб веру вашу принять, с Райкой по закону жить, правильно. А то у меня разговор короток – нос оторву, а тогда ори, кричи, жалуйся.

Мулла водицы отхлебнул, кровь рукавом отер, видит, с парнем криком не сладить, лучше добром, чем худом. Говорит ему:

– Ты калым платил? Не платил. В Аллаха не веруешь, обрезание не делаешь. Как я могу тебе разрешить с Райкой жить? Плати калым, делай обрезание, как мужику положено, Аллаху молись, клянись, что веру признаешь, веруешь.

Гришка от таких речей за калган свой и схватился:

– Ладно, калым я заплачу, отработаю. Аллаха вашего тожесь признаю, поклонюсь, авось спина не переломится. А вот резать себя не дам, и все тут!

– Тогда Райку заберу! – мулла ему.

– Не заберешь!

– Ночью выкрадут, подале увезут и не найдешь!

– Да я тебя! Не только нос, но и башку оторву!

– Народ кликну, скажу, чтоб с деревни нашей выгнали.

– Не выгонят. Я своих мужиков позову, наведем порядок, кровью умоетесь. Нашинские мужики всегда ваших лупцевали.

Тут Рахимка встрял, Гришку за руку схватил, лопочет:

– Чего упрямишься? Чего жалеешь? Он же тебе не весь конец отчекрыжит, а только самую малость. Для виду. Положено так. Зачем шум поднимать, народ созывать, баламутить? Согласись, паря.

Думал Гришка, думал: и так не ладно и эдак не то. Точно Райку выкрадут, коль артачиться будет. Попал Федот в переплет, разевай пошире рот. Махнул рукой, спрашивает:

– Когда резать станешь?

Мулла заулыбался, по избе заметался, засуетился, аж светится:

– Давно бы так. Зачем шумел, упрямился? Прямо сейчас все и произведем, сделаем, сымай штаны, иди за занавесочку. У меня все с собой, все готово, собрано. И еще чего-то там лопочет, вокруг Гришки хлопочет.

А тот с лица и побледнел весь, кровь отлила, в голове зашумело. Не ждал, что так вот сразу. И деваться, отступать некуда. Сам согласился, желанье выказал. На дверь покосился, на всякий случай перекрестился незаметно, молитву прочел, у Богородицы да Николая-угодника помощи попросил и заходит за занавесочку, штаны стягивает.

Мулла тут же щипчиками его молодца ухватил, ножичком чиркнул и все, готово, отчекрыжил. Тряпицей холщовой перевязал, кровь унять, и Гришке:

– Вот, паря, теперича и ты нашей веры мужик стал. Живи со своей девкой покуда, а с тебя баран причитается.

– Это за что ж с меня баран? За то, что ножичком чирканул, кровь мне пустил, а я еще барана тебе должен дарить?! Хорош гусь! Неча сказать, почище нашинских попов будешь. – И пошел из избы на улочку. А там уже перед крыльцом Райка топчется, мается. Видать, прознала, что Гришку к мулле повели чуть лишку у молодца подрезать, переживает баба. На грудь к нему кинулась, по щеке гладит, плачет.

– Больно, Гришенька? Не переживай, я тебя еще крепче любить стану.

– А-а-а… обойдется, заживет, как на собаке, айда домой.

К осени уже дело пошло. Живут Гришка с Райкой чин чинарем по ихнему закону. Татары к Григорию попривыкли, не чураются, но все одно в дом али на праздник какой не приглашают. А тут случись им на охоту собираться. Лося загонять. Мяса заготовить. И говорят они Рахимке:

– Ты уже старый шибко будешь, а вот парень Гришка пойдет в загонщики. Отправь его к нам, пущай за лосем погоняется, побегает. Глядишь, и тебе перепадет чего, от задней ноги уши, от хвоста копыто.

Кликнул Рахимка Гришку, велит ему в лес с охотниками собираться, лося гонять.

– А ружьишко-то какое у тебя есть? – Гришка спрашивает.

– Откуда у меня ружо? Сроду не бывало.

– Как же мне на охоту идти без ружья? С топором что ли?

– Помогать станешь, за это свой куш получишь, мясо в дом принесешь, коль не подведешь.

Пошел Гришка, как борзый пес, налегке, нога в руке. Татары на него смотрят, по-своему лопочут, улыбаются, насмехаются, что русского вместо собаки взяли.

Долго шли, добрались до болота, полезай кому охота. У кого ружье в руках, те за деревьями стали, а кто без него – тех в болото погнали лося искать, шуровать, на полянку выгонять.

Ползал Гришка по болоту, вымок весь, упарился-умаялся, в грязи, как леший, перевалялся-перемазался. Нет нигде лосей, как сгинули.

Надоело ему энто бестолковое дело, вылез на чистинку, охотников с ружьями нашел. А те у костерка сидят, чай кипятят, сухари хрумкают, над Гришкой смеются-гогочут:

– Где тебя носило, кружило? Лосей тут сроду не бывало. Ни единого следа не видно, зря лазил.

Он им:

– Чего ж не позвали, не крикнули?

– А чего тебя звать? Набегался, налазился, сам пришел.

Григорий от таких слов так рассердился, расходился, что всех поубивать был готов без лишних слов. Обложил их по матушке и прямиком обратно в деревню зашагал.

Шел он, шел и тропинку потерял, с дороги сбился. А тут и темнеть начало. Места незнакомые, глухие, лес стеной стоит, урман сплошной, только филин где-то с елки ухает, покрикивает, страху на людей нагоняет.

Вдруг к речке чистой да прозрачной выходит. Журчит она, пожуркивает, словно разговаривает с кем. А по берегу ее… грибов тьма-тьмущая. И все больше рыжики. Так ими все и усеяно, рыжиками.

Обрадовался Гришка, хворосту набрал, костерок запалил, в котелок воды набрал, на палку нацепил, на огонь поставил. Набрал чаю полевого, рыжиков на жареху, куртку на землю постелил, сам улегся.

Лежит себе, под нос песенку насвистывает, мурлыкает чего-то, а руки работы просят, не привычно без нее-то. Подхватил березовую палку, примерился, ножичек в руки взял и ну резать, строгать. Сперва вчерне обделал, пригляделся, что ложка выходит как раз. Стал ложку и резать, дело-то нехитрое. Только заместо ручки вырезал старичка древнего с длиннющей бородой, с бровями мохнатыми, нос картошкой, на голове шапочка одета.

Поглядел – самому любо-диво! Смешная ложка вышла-получилась. Тут у него чаек закипел, он и начал его ложкой новой хлебать, прихлебывать, дует, чтоб не обжечься. Так энтим делом увлекся, что не заметил, не услышал, как подошел к костерку кто-то сзади. Стоит и дышит тяжело так. Гришка на ноги вскочил, думал, что зверь какой. А перед ним древний старик с бородищей до колен, седой как лунь, брови, что беличьи хвосты густые, кустистые, в руке посох держит с волчьей головой на рукояти.

Спрашивает он старика:

– Кто такой будешь, что один по лесу блудишь, никого не боишься, не опасаешься? Может, заблудился, так садись к костру, похлебай чайку, закуси грибками жареными.

Засмеялся старик, задрожали деревья вокруг, земля закачалась, птицы ночные смолкли, зверье затаилось.

– Смел ты, парень, как я погляжу, коль меня не испужался, бежать не собрался. Как же я заблудиться, заплутать могу, коль я самый главный хозяин в лесу. Люди меня Лесовиком зовут, величают. Теперь понял, кто я таков?

– Понял, – Гришка отвечает, – как не понять. Много я про тебя слыхал? Да ни разочка не видал. А теперь вот свиделись.

– Ну а коль свиделись, то проси у меня чего хошь, все выполню. Раз в году такой день бывает, что коль набреду я на доброго человека, то всем помогу. А на худого – не выйти ему с моего леса. Говори, не стесняйся.

– Не знаю, что и попросить у тебя, дедушка, вечерняя беседушка. А не можешь ли ты сделать так, чтоб у нас с женой моей Райкой свое хозяйство было, чтоб мы сами по себе жили, ни к кому на поклон не ходили?

– Отчего же нельзя, это у нас запросто. Вот тебе мой совет, хошь слушай али нет. Переходи сюда на это самое место с бабой своей и стройся. Только чтоб ни одного дерева зря не сгубил, муравья-трудягу не раздавил, птиц не зорил. Узнаю – накажу так, что тошно станет. Уразумел, Гришка-пострел?

– Уразуметь-то я уразумел, да не поднять мне одному хозяйство. Где лошадь, корову возьму, коль у меня окромя рук да топора ни дома, ни кола. Без лошади лес не навозишь, на себе не припрешь. Без коровки молочка не попьешь. А где их взять, купить? Уж лучше у Рахимки за занавеской жить, народ не смешить.

– Экий ты, паря, бестолковый, как рыжик еловый. Не велика беда, коли жив-здоров да тебе двадцать годов. А на лошадку, коровку и иную обновку деньжат наскрести, хозяйство завести я те помогу, подсоблю чем смогу. Слушай сюда, по первому снегу в овражке этом поставь ловушку на соболя, а остальное не твоего ума дело.

– Спасибо тебе на добром слове, старичок-лесовичок. Как мне за доброту твою отблагодарить, чем порадовать? Скажи, все исполню.

– Да ничего мне с тебя не надо, не требуется. Живи не тужи, лес береги, зверье жалей, сам не робей. А попрошу с тебя вещицу малую, тобой сработанную, сделанную – ложку вон ту. Коль подаришь – поклон да спасибо, а нет, так пойду мимо.

– О чем разговор, старичок-лесовичок! Я мужик ладный, складный, могу вытесать из кнутовища топорище, а из блохи скроить голенище. А тут ложка! Я те их хоть сотню выправлю. Забирай, коль люба, да я добрый покуда.

Лесовик ложку от него принял, в руке повертел, покрутил, за пазуху примостил и говорит на прощание:

– Умастил ты мне работой своей, как есть старика ублажил. Так пущай отныне этот косогор зовется Гришегор, в честь тебя значит. И докуль тут добрый человек жить будет, рыжиков себе всегда добудет. – Сказал и исчез, будто под землю ушел, сгинул.

Гришка сидит, глаза трет, думает, а не приснилось ли все? Ладно, утра он дождался, домой подался. Мигом тропинку нашел, быстрым ходом пошел. Вдруг смотрит и глазам не верит – меж двух стволов березовых лосиха рога защемила и выбраться оттудова никак не может, как ни старается, ни пытается.

Он быстрехонько кушак с себя сбросил, им рога ей обмотал, к дереву привязал и думает себе: «Ага, не обманул старик-лесовик, послал мне добрый знак. Сведу-ка я ее в деревню, продам татарам».

Взялся за топор, срубил быстрехонько одну березку, высвободил скотинку. А она смирненько стоит, на Гришку глядит. Он пригляделся, присмотрелся, а та… стельная. Вот так удача!

Приводит ее в деревню к дому своему, где жил. Рахимка выскочил, обрадовался, лопочет:

– То тебя сам хозяин лесной одарил, добрый знак подал. Ее убивать, резать никак нельзя. Держать, холить надо. Тогда нам в охоте всегда удача будет.

Другие сбежались, языками цокают. Гришку по спине хлопают, а один и говорит:

– Продай, нам, Гришка, свою лосиху. Станем ее всем миром держать, оберегать. Шибко хороший подарок нам привел. Продай.

– Ладно, – он соглашается, – согласен. Давайте мне за нее коровку добрую, стельную, а я вам лосиху отдам. По рукам?

Татары обрадовались, согласились. На другой день коровку к его дому привели, лосиху забрали, с собой увели.

А тут и зима пришла-привалила, все снегом покрыла. Смастерил Гришка штук с десять ловушек-слопцов и айда к овражку, где ночевать ему пришлось. Поставил ловушки, насторожил на соболя. На другой день приходит – пара собольков в слопцах задавлена. Шкурки с них снял, ободрал, идет радешенек-довольнешенек. И такая у него охота пошла, что чуть не каждую недельку да по собольку, а то и по два ловил, домой приносил.

Наловил к весне их штук полста, полный мешок шкурками набил, накопил. А шкурки эти во все времена ценились, для продажи годились. Верблюд хоть и велик, а на нем воду возят, а соболь хоть мал, да на голове носят. Отправился на ярмарку, продал собольков, накупил в дом обнов, а самое главное – лошадку соловую, собой бедовую, вместе с телегой и санями в придачу. Вот так удача!

Приезжает к Рахимке в дом и говорит тому:

– Спасибо тебе за хлеб-соль, да боле меня не неволь. Отделяемся от тебя, своим хозяйством обзаводимся, с тобой расходимся. Уж не обессудь, проживем как-нибудь.

Рахимка чуть с лавки не пал от таких слов. Он уже попривык, приноровился, что зять за него по дому работал-трудился. Да и жена с дочками рады такому сладу. Он к Гришке:

– Так ведь жили? не тужили, какие черти тебе, паря, голову закружили?

Гришка усмехнулся, в тряпицу сморкнулся, отвечает:

– В старину бывало, что и собака с волком живала. А у нас как? Хороша Домка, коль в поле пашет Еремка, а работать не стал, и дом пропал. Я на тебя спину гнул до седьмого пота, калым тебе отработал, а теперича прости, сам дале живи.

Собрал струмент в мешок, Райку в охапку, на голову шапку и поминай как звали…

Привозит Райку в темный лес к косогору Гришегору, как старик-лесовик велел, присоветовал. Лопатку в землю воткнул, ямку копнул, говорит жене:

– Здесь и жить и строиться будем на зависть людям.

Райка в рев, в слезы:

– Куды ты меня завез, затащил в темный лес волкам на съеденье, людям на потешенье. Домой хочу!

– Иди, коль хошь, может? дорожку найдешь. Только уж обратно позабудь этот путь.

Она и смолкла, затихла, не посмела спорить, перечить, душу мужику калечить.

Поставили они для начала шалаш, потом избушку малую срубили, а уж после и дом сотворили-выстроили, славно зажили, все беды позабыли. Худо ли, хорошо ли, а все одно без указчиков, приказчиков, разных доглядчиков. Свою скотинку завели, лес под пашню выжгли.

Зиму с Божьей помощью перезимовали, год разменяли, землицу вспахали, зерно покидали, сели малость вздохнуть-передохнуть. И тут откуда ни возьмись тарантас из лесу и появись. А на нем Рахимка с муллой да еще два здоровущих татарина сидят, ружья держат.

Мулла на землю сходит, хозяйство Гришкино обходит, головой качает, языком щелкает:

– Хорошо, однако, парень, устроился, отстроился, хозяйством обзавелся. Только почему за землю не платишь, ко мне в гости не ездишь, в мечеть не заходишь? Ты ведь нашу веру принимал, слово давал. Почему слово не держишь?

У Гришки в голове туман сделался, язык отнялся.

– Какая м-м-м-е-четь? Какая вера? Что за холера?

– Э-э-э… А ведь мы тебе поверили, девку отдали, жить разрешили. Видать, всякий рыжий как есть бесстыжий. Плати деньги за девку и за землю тожесь!

– Да откудова я тебе денег весной добуду, возьму? Подожди хоть до осени. Да и не твоя это земля, в Сибири испокон веку вся земля общая.

А мулла ему:

– Общими только блохи бывают, а на землю народ мулла сажает. Не хочешь по-хорошему, возьмем худом. Забирайте, ребята, у него лошадь и корову тоже.

Два мужика, что с муллой приехали, в стайку пошли, коровку вывели, лошадь отвязали. Рахимка стоит, глазами лупает, слова мулле сказать не смеет, от страха сам едва не блеет.

Гришка было к топору кинулся, да на него ружье наставили, к стене прижали, приставили. Махнул он рукой, пропадай все пропадом. Рахимку заставили корову гнать, лошадь вести, а сами на тарантас да обратно покатили-поехали.

Только они от Гришкиного дома чуть отъехали, как на дорожку медведь выходит, да и на них кинулся. Мужики стрелять – мимо! Кинулись бежать, а мулла оступился, на землю упал. Тут и достал его косолапый, навалился, драть начал. Один Рахимка не растерялся, закричал, заорал на медведя, едва отогнал, муллу от смерти спас. Тот хоть и живой остался, а с постели не вставал, видать, повредил ему мишка чего-то важное.

Никто с тех самых пор Гришку с Райкой не тревожил, не донимал. Зажили они душа в душу, сами по себе. Детей нарожали столько, не знаю сколько. Все один к одному рыжие, конопатые и башкой богатые. Не башка, а пивной котел. Все как есть Калгановы и такие же упрямые. В отца пошли.

Как парни подросли, никуда не пошли, а тут же отстроились, за землицу уцепились, коль тут родились. И стала деревенька с тех пор Гришегором прозываться, самым грибным местом считаться. Особливо на рыжики самое знатное место во всей нашей округе.

…Да и я сам, как молодым да ловким был, каждую осень туда ходил. По рыжики. Лучше соленого гриба не найдешь, нежели рыжики-пыжики. Ох, любил я их грешным делом под водочку, самогоночку! Другой закуски и не надо: на зубах хрустят, во рту холодят, сами в рот просятся, прыгают, ножкой дрыгают.

А теперь от Гришегора ровнехонькое место осталось, все потерялось. Народ поразбежался-поразъехался, все Калгановы с тех мест ушли куда-то. Стал городской народец по грибы, по ягоды приезжать, наскакивать. А через год-другой исчезли рыжики… Отчего, и не знаю, не ведаю.

И знаешь что, татары, оне ведь ране грибов сроду не брали, не собирали, брезговали. Не знаю, как теперича, а ране так ни-ни. Точно говорю. Зато мы все собираем да лопаем, в ладошки хлопаем.

Гы-ы-к…

Эх, палки-моталки, пошли до Наталки, самогонки возьмем, да и спать пойдем! Кончились мои сказки-рассказки, спеклись блинчики-половинчики. Все сказал, что знал…

Дед Башкур печально глянул на пустой стакан, потряс его для верности и тяжело вздохнул. Видать, и я надоел своими расспросами, да и все на свете деду Мише надоело-опротивело.

– Хреновая штука, жизня эта. Кто ее только придумал-выдумал. Помереть бы скорей, успокоиться…

– Отчего так-то? Чем тебе, дед Миша, жизнь не угодила?

– А… все не по мне… То криво, то косо, то жито, то просо. Мелешь до вечера, а жрать нечего. Кто нас родил разве спросил, хотим ли мы на белый свет? Спросила б мамка меня – сказал бы «нет».

– Да что на тебя нашло, дядь Миша?

– Как пришло, так и ушло, экось-накось да мала закусь. Выпил бы еще, коль соколом пошло. А жизнь оттого хренова, что кругом говно, честно слово. Для чего живем, землю топчем – никто не знает.

– Так ведь все живут, никто на тот свет не хочет, не просится.

– А я вот прошу, да не берет меня Господь к себе.

– Может, плохо просишь? В церковь сходи…

– Далась мне твоя церква! Сам вот и ходи. А потому меня Господь к себе не берет, не пущает, что завещано мне семьдесят семь грехов на себя принять, с нечистой силой повоевать, деревню нашу от напастей беречь-стеречь, не допускать ворога.

– И кто это тебе сказал такое? Может, приснилось?

– Видение мне было… Захожу давеча, третьего дня, в баньку, мыльню свою, а там архангел стоит с мечом огненным. Я чуть не упал было, речь потерял, а он-то и говорит мне: «Ты, дед Башкур, волю Господню на земле выполняешь, нечистую силу в свою деревню не пущаешь. Принял ты на себя семьдесят великих грехов, потерпи малость – еще семь осталось», – и пропал.

– А какие грехи принял? Он не сказал?

– Да разные, то русалку за хвост к дереву привяжу, чтоб не баловала, то домового накажу за озорство или банницу кипятком ошпарю.

– Разве это грех? Ты же нечистую силу наказываешь.

– Она хоть и нечистая, а тоже под Богом живет, как мы, мается. Тут дело тонкое, переборщить нельзя. Близко до себя их, нечистых, никак нельзя допускать, но и совсем прогнать нельзя, а то без них вовсе худо будет.

– Это без нечистой силы и худо станет?! Не поверю ни за что!

– Верь не верь, а выйдешь все одно в дверь. К нам-то нечистая вся сила привыкла, пообвыкла, поскольку рядом живет, по той же земле ходит, ползает. А ежели кто до нас, ну, ворог какой набросится, то вся нечисть супротив него и подымется. Понял?

– А как же Бог? Ведь Он главный заступник.

– Он и есть заступник на небе, а на земле нечисть хозяйничает, свои дела творит, а бывает, и озорничает. Вот я ее и попридерживаю, в шорах держу, уму-разуму учу.

– Ну, дед Миша, то совсем сказки. Как же ты управляешься с ней? Наверно, трудно одному?

– Я бы тебя научил, но ведь не возьмешься. Тут на себя смертные грехи принимать надо, а это тяжельше всего на свете. Их не отмолить, не позабыть не можно. Не возьмешься ведь?

– Нет, дед Миша, не возьмусь. Мне и своих грехов хватает, а с нечистью бороться, да за это и страдать еще, нет, уволь. И не верю я, ежели честно, что защитить она может от какого-то врага.

– Неправда твоя. Погляди вон, как комбинат ваш химический уже второй десяток лет строится-пыжится, а все через задницу у них выходит-получается. А почему? Караульщики наши супротив них поднялись, за нас заступились. Не дают корежить землю, берегут.

– Но ведь строится тот комбинат, коптит небо…

– Э-э-э… все одно толку от него не будет. Помнишь, самолет на него упал? Ага, то первое предупреждение было. Потом еще и второе последует, а там уж и третьего жди, последнего. Нет, ежели всем миром взяться, то никто не устоит, а уж поганый комбинат и подавно, поскольку супротив Господней воли это все.

– Дед Миша, а как же ты с нечистью управляешься? Покажи, может, и у меня получится. А?

– Чего тут показывать, смотри коль хошь. Дело нехитрое. Вот, к примеру, видел, молоток на лавке у меня лежал, а теперь и нет его?

– Нет, дядь Миша, не видел молотка.

– Правильно, и не мог видеть, поскольку его домовой мой уволок. Озорник он, молод еще. Теперь ищи молоток где-нибудь за печкой али в сенцах.

– Так, может, ты, дед, сам и отнес его, а потом забыл?

– Я чего, дурак совсем, что ли? Мозгов еще малость осталось. Он это шалит, хозяюшко.

– А разве домовые бывают молодыми или старыми? Я думал, что они всегда одного возраста. Домовой и все.

– Как не бывают, всякие они. И старятся, как люди. Тот, прежний мой хозяюшко, еще моего деда знал, видывал. При отце в силу самую вошел, заматерел. А уж в мою пору совсем плохой стал. Бывало, за печкой чихать начнет с простуды, и чишет, и чишет ночь напролет. Спать никому не дает. А то стонать зачнет. Пробовал я его лечить, да, видать, только спортил. Нагнал самогонки такой крепкой, что сам едва от одного стопаря не скопытился. Махорочки туда добавил для здоровья, перцу красного, соли чуток. Налил кружку и на столе на ночь оставил для него, хозяюшка. Утром встаю – пустая кружка, только махорка на дне. Выпил, значит. И ведь точно! Ночью дом весь ходуном ходил, вспомнил. С тех самых пор пропал мой старый хозяюшко. Понять не могу – то ли сгинул, не вытерпел моего зелья, а то ли в иное место убег.

Ну, годика два-три жил я без домового. А без него и дом не дом, сарай пустой. Даже верхние венцы под самой крышей трухнуть начали.

Мыши с тараканами и те ушли. И как раз в зиму бабка моя померла, с которой мы чуть не три десятка годков прожили-промыкались.

Вот… Схоронили ее как положено, а по теплу, уже после Пасхи, Дарья ко мне, соседка, вечерком стучится, заходит. Она ко мне все то за дратвой, то литовку отбить, топорище насадить летает-бегает. Значит, заходит вечерком, комаришки начали из земли вылезать, почки набухли, скворцы скворешню чистят, копошатся, как сейчас помню.

Дарья мне: «Это кто у тебя там в сенцах, в кладовке ли гыкает, гукает? Может, птица какая залетела?»

Я ей: «Не должна птица взяться, окошко закрыто, попасть ей туда не откудова. Может, почудилось?»

«Да я, – говорит, – в чудеса твои не больно и верю. А слух у меня хороший, послышаться не могло. Я из своей избы слышу, как в патрахинской стайке корова вздыхает, когда хозяева пьянствуют, доить не идут. А тут и подавно ошибиться не могла».

Я ей отвечаю: мол, и на погосте бывают гости, а ко мне сам Бог велел захаживать-заглядывать. А сам-то думаю, что не запросто так кто-то там гыкает, фыкает, видать, мне знак какой подает.

Беру фонарь, иду в сенцы. Дарья в избе сидит, боится выйти. Вышел, дверь прикрыл, слушаю… И точно кто-то тонюсенько так вдруг как гыкнет: «Гы-ы-к… Гы-ы-к… Гы-ы-к». И опять молчит.

Я тожесь свой голос подал, зову его, губами шлепаю, как щеночка подзываю. Он помолчал малость и радостно так: «Гыки, гыки, гыки». Отозвался, значит. Распахнул я в кладовочку дверь, фонарь туда просунул, гляжу. А там лукошко у меня висело, в нем тряпье разное сложено-скидано. Так то лукошко покачивается, тряпки подрагивают. Видать, есть кто-то внутри, только не видно его. Да ты сам никогда домового-хозяюшка и не увидишь. Не каждому это дано.

Я и догадался, что он, хозяюшко, появился у меня в дому, а зайти внутрь боится, стесняется. Молодой поскольку еще. А тут только я фонарь к лукошку ближе поднес, а он как дунул и загасил фонарь-то.

Ладно, пошел я в дом за спичками, а Дарья спрашивает:

«Кого там нашел, встретил? Что за гость пожаловал?»

«Гость жданый, желаний, – говорю я ей, – видать, узнали, что мой старенький пропал, сгинул, да и нового замещать прислали».

Она ничего понять не может: «Кто сгинул-то? Кого прислали?»

«Домового молодого прислали по дому хозяйничать заместо старого. Я ж тебе сколь раз рассказывал, что мой-то пропал!»

Она на меня: «Брешешь ты, старый! До седых волос дожил, а ума не нажил».

У самой-то много ума, палата, и та дыровата. Когда ее леший два дня по лесу кружил-водил, чуть до смерти не уморил, про то забыла-запамятовала. Заплутала, говорит. И в домового моего не желала верить, дескать, чудится мне это все. Да чего про нее, про бабку, говорить, рядить, у бабы, сам знаешь, волос длинный, зато ум короткий.

Пока мы с ней толковали, спорили, в кладовой вдруг ведра загремели, зашумели. Молодец мой расшумелся, о себе знать дает.

Я Дарье: «Слышишь, гремит?»

Она: «Слышу. И что? Ветер на улице начался».

«Да при чем тут ветер! То хозяюшко молодой балует, озорует».

Дарья рукой машет, слушать не хочет. Забыла, зачем и пришла, подалась обратно от меня. Только она в сенцы дверь открыла, на порожек ступила, а тут дверь обратно как хлопнет… да по лбу ей саданет, вдарит! Дарья и с копыт долой, на пол упала, ногами дрыгает, за лоб держится. Соскочила и на меня с кулаками, с криками:

«Ты чего, такой-сякой, творишь, делаешь? Зачем меня дверью в лоб саданул? Чем я перед тобою провинилась?»

Я ей объяснять, толковать: мол, домовой мой балует. Коль она в него не верит, то он и наказывает ее. Нет, ни за что не желает верить, будто хозяюшко ее наказал за неверие. Обиделась. Так и ушла, за лоб держась.

Ладно, она из дома, а я давай молодого домового к себе заманивать-приваживать. Налил в мисочку молока, поставил на лавку и к себе в спаленку ушел. Через какое время возвращаюсь, глянул – убыло в мисочке, зашел, значит, в избу. А коль зашел, то жить станет.

Ох и начались у меня с тех самых пор хлопоты-заботы! Ох и намучился я с ним! Жил у меня тогда котеночек, Шуркой звали. Невзлюбил его новый хозяюшко, гонял по избе, а Шурка шалел со страху, по стенам, по полкам скакал, а потом и вовсе в сарай сбежал. Выжил его хозяюшко.

А потом и за меня принялся варнак тот. Только самокрутку сверну, начну прикуривать, спичку подносить, а он – уф-ф-ф! – и погасит огонек. Я новую зажгу, ладонью прикрою – опять задует. Рассержусь, бывало, на улочку выйду да там и покурю. Видать, к дыму моему он попривыкнуть никак не мог.

Вот взялся я его уму-разуму учить, в ладу со мной жить. Кто ж его, дурачка, еще научит, обучить сможет домовничать, хозяина почитать-уважать. В доме все же таки я хозяин, а он лишь пособник мне, для помощи данный, присланный. Мог бы и без него управиться, но с им сподручней.

Бывало, вечерком сяду подле печурки своей, дым от папироски в поддувало пускаю, чтоб мальцу не досаждать, и беседую с ним, как я ране жил-был, с чертом дружил, детей в люди выводил. Все-то ему обсказал, высказал, как есть на исповеди. Ни с кем в жизни по душам этак не говорил, жизню свою не вспоминал, как с ним. Вот.

И знаешь, пообвык малость малец, шалить мене стал, тараканы в дом вернулись, а следом и мыши. Им, Божьим тварям, ведь чего только и нужно, требуется – чтоб изба жилой была, душа в ней имелась. А домовой в доме заместо души и поселен-приставлен. Иначе зачем он нужен-потребен? Скажи мне?

Вот свою душу я худо представляю, вижу. Иногда даже и сомнения возьмут-одолеют: а есть ли она в самом-то деле?! Так нагрешишь, в такое дерьмо влезешь, дале и некуда. А домовой-хозяюшко вот он, перед тобой. Ежели где заскрипит, застонет али загукает, то он голос свой подает, предупреждает: али пурга идет – готовься, аль в гости кто заявится – жди-пожди. Без него, домового, никак нельзя в своем дому жить. Как человеку без души.

Почитай, год я его уму-разуму обучал, от шалостей отучал, маялся. Начну как строго, сурьезно с ним разговаривать, ругать за проказы, так он затихнет, чисто малое дитя, затаится за печкой. А ежели хвалю, то гыкает радостно, занавески в комнате колышет, радуется.

Как-то собрался печку растопить, дров уже наложил, бересту пристроил, спичку зажег. А он раз… и задует огонек. Другой раз, третий. Сперва-то я решил, что балуется опять, а потом по чердаку топоток прошел, словно туда зовет-манит. У меня и стрельнуло в голову трубу поглядеть-глянуть. Залез на чердак и точно – труба упала, кирпич отсырел, и случись огню из топки ударить, то на балки бы, на доски сухие, а там и выбежать не успеешь, сгорел бы. Вот он и упредил меня, усмотрел аварию.

За это дело попросил я Дарью привезти с городу пряников мягких. Накрошил их по столу на ночь, отблагодарил мальца.

В другой раз скрипит дверь в сенцы и скрипит. Ветра нет, никто не идет, а она скрипит неладно так. Думаю себе, верно, чего-то во дворе происходит-делается, собрался, пошел на двор, глянул. И точно, цыплята у меня тогда были десятка с два, и шум у них стоит дикий, орут чего-то там. Заскочил, а в курятник хорек забрался и двоих цыплят позадушил уже. Пришиб я его лопатой, спас цыпушек. Вот какой хозяюшко добрый попался, гляди-ка. И мне полегче стало с той поры.

Вот только Дарью, соседку мою, невзлюбил хозяюшко с первого разу. Пакостил ей, как мог, при всяком случае. Раз вообще лавку столярным клеем намазал, разлил цельную банку. Она засиделась чего-то долго тогда, а встать уже и не смогла. Так и ушла с лавкою, дома отпаривала юбку от нее.

А то еще поленом в нее запустит, бутыль с керосином перевернет. Одно слово, невзлюбил Дарью. Она баба хоть и с длинным языком, но сама по себе тетка безобидная, незлобивая. Но ходить с тех самых пор перестала ко мне, а больше все в оконце стукнет, чтоб вышел во двор, и там все обскажет.

А как старшой сын ко мне из города приезжает, то тут уж сам хозяюшко из дому уходит на время, пока тот гостит. Он ко мне трезвым редко наведывается, а больше все пьяным аль с похмелья, чтоб у меня выклянчить вытрясти на бутылку. Кричит, буянит, побить грозится. Мне и то страшно бывает, а мальцу и вовсе. Потому и уходил, прятался от него.

…Дед Миша малость помолчал, пожевал сухую губу, вытер влагу под носом и неожиданно тихо попросил:

– Ты уж заглядывай сюда, поговори с ним хоть изредка, как я помру. С хозяюшком. Одному ему шибко страшно будет оставаться. Не сбежал бы еще куда.

– Да о чем ты, дядь Миша. Поживешь еще, поди. Сам ведь говорил, что за тобой еще семь смертных грехов стоит.

– Нет, те грехи пущай другой кто на себя берет-принимает. А на мне их и так больше, чем надо, хватит. Помолюсь, попрошу Господа, чтоб забрал меня к себе. Устал я… Словно жернов на плечах тащу в гору и затащить не могу никак…

– А как же деревня без обороны, без тебя останется? Кто вместо тебя будет?

– Может, ты и будешь, а может, и другой кто… Не знаю. Не по моей это части. Пущай Господь Бог и решает, Он на то и поставлен. Но я свое отгулял, отпрыгался. Плохой из меня оборонщик теперь, а молодого не вырастил, не успел. Все одно одолел нас ворог, в землю всех деревенских вогнал, вбил, а остальные кто куда разбежались. Теперича и охранять некого, полтора дома осталось, пусто.

– Думаешь, не вернется народ в деревню?

– Да куда им возвращаться-то? Дома развезли, растащили. И самое главное, все заступники от нас ушли, повывелись. Ни русалочки тебе, ни леших не осталось…

– Это куда ж они ушли?

– Как куда? Земля большая, нашли место, где народ имеется. Может, тоже в город подались, там озорничают-балуют. Но я думаю, что ушли оне все на дальние болота и затаились, ждут. Коль наладится жизнь, может, и возвернутся. Это нас ничего не берет, ко всему попривыкли, а они народец нежный, чувствительный, бережного отношения требуют. А мы их химией травим, музыкой глушим. Не дело это…

…В ту же зиму умер в городской больнице дед Миша, по прозванию Башкур. Видно, упросил Бога, чтоб забрал его на небо, устал, выдохся от жизни такой.

Весной, когда все вокруг повытаяло и в воздухе стоял дурманящий запах новой жизни, приехал я в деревню, подошел к его домику. Окна и дверь были заколочены крест-накрест сорванными с крыши досками, а вокруг ни следа. Постоял, снял шапку, поминая неугомонного старика, и вдруг слышу сверху, откуда-то из-за застрехи: «Гы-ы-к, гы-ы-к, гы-ы-к…» Тонюсенький голосок, словно плачет кто.

«Господи, – думаю, – неужели правда все это?! Выходит, жив домовой-хозяюшко дяди Мишин? Не присочинил старик…»

И тут пришла мне в голову совершенно дурная идея – забрать его с собой в город. Развязал рюкзак, вытащил полбуханки хлеба, раскрошил на крылечке и в самом рюкзаке, а для верности еще и ломтик сала положил сверху. Достал сигареты и пошел в сторону от дома, чтоб не мешать таинству переселения. Минут через десять возвращаюсь обратно к крылечку и вижу, что все крошки подъедены вместе с салом, а на рюкзаке умостился здоровущий серый кот, да такой тощий, непонятно чем и жив.

– Привет, – здороваюсь с ним, – ты еще откуда взялся? Может, вместе с домовым-хозяюшком тоже желаешь в город перебраться? А? – Кот молчит и только глубже забирается внутрь рюкзака, умащиваясь там и пряча голову. Поднимаю рюкзак, затягиваю тесемки. Кот не мяукнет и только высовывает морду в щелку. Согласен к путешествию, выходит.

Ладно, выхожу на дорогу, кошачий вес почти не ощутим, и топаю по раскисшей земле, наматывая на сапоги с каждым шагом все более ощутимые комья грязи. Земля словно не отпускает меня, удерживает, не хочет, чтоб уходил последний, пусть и чужой, но человек. Кот неожиданно начинает биться и высовывает голову наполовину из рюкзака.

– Потерпи малость, путешественник, сиди, коль забрался.

Через полчаса добрался до деревенского кладбища, которое было навысоком взгорье, рядом с тихой лесной речкой, впритык к темному хвойному лесу. Начинало темнеть, и я боялся не успеть на последний автобус, но не зайти на кладбище, не навестить деда Мишу не мог.

Легко разыскал его могилку по рыжей осклизлой горке земли и ржавому железному памятничку без надписи. Снял шапку, поклонился и спросил:

– Так кто ж вместо тебя деревню защищать будет теперь? Некому… – И вдруг из рюкзака довольно отчетливо послышалось: «Гы-ы-к! Гы-ы-к!», а потом и сдавленное «мяу». Кот рвался из рюкзака наружу, почуял каким-то непостижимым образом присутствие под землей своего хозяина.

Делать нечего, выпускаю его на землю. Он выбирается наружу и, степенно выгибаясь, обходит вокруг могилки, тыкаясь носиком в сырую глину, мурлычет.

Достаю из рюкзачного кармашка два специально припасенных блинчика и, ломая их на мелкие части, насыпаю на могилку.

– Вот тебе, дед Башкур, поминки мои. Спасибо тебе за все…

Кот, почуяв запах печеного, тянется к одному кусочку, осторожноберет в рот, откусывает, но, несмотря на голод, вежливо отказывается от угощенья, словно понимает, что не для него оно приготовлено.

И тут, подняв голову, вдруг различаю высоко в небе летящего змея, а может, и дракона. Даже пламя вижу! Раздается удар грома, и кот дико рычит, выгнув спину, бросается к рюкзаку, шерсть на нем встает дыбом. Дракон плывет, летит от города в сторону деревни, застилая собой небо. Становится совсем темно.

Неожиданно со стороны деревни небо прорезает кинжальный луч света, словно от фары автомобиля, но шума мотора не слышно. Он упирается острием в небо, прямо в драконью голову, и та отваливается от туловища. Луч скользит дальше, перечеркивая небо с края до края. Опять удар грома, и вспышка то ли молнии, то ли другой разряд раскалывает небосвод. Настоящая небесная битва разворачивается передо мной в невиданной красе и жестокости.

Губы невольно начинают шептать слова молитвы: «Ангел Божий…» И постепенно затихает сражение, исчезает световой луч, стихает гром. Поспешно заталкиваю кота в рюкзак и выхожу на дорогу. В темноте уже добираюсь до автобусной остановки и обнаруживаю, что там нет ни одного человека, а следовательно, автобус ушел и следующий будет лишь утром.

Перспектива ночевать на дороге в ожидании случайной попутки меня совершенно не устраивает, и я сворачиваю на ближайший проселок, который должен вывести к какой-нибудь деревеньке, где смогу переночевать. Минут через сорок скольжения по мокрой дороге рядом с огромными колеями от лесовозов подхожу к столбику с указателем, вглядываюсь в название и едва различаю то ли «Блинова», то ли «Блянова»…

Влезаю на крутой бугор и упираюсь в поломанную изгородь, а за ней небольшая избушка со светящимся окном. Подхожу, не раздумывая, и начинаю стучать в стекло, думая, что сам навряд бы открыл столь позднему путнику. Кот за спиной вдруг начинает скрестись и жалобно мяукать, словно чего испугался.

Наконец занавесочка на окне едет в сторону и там возникает старушечье лицо с большим ртом и полуслепыми глазами. Она приближает лицо к стеклу, пытаясь разобрать, кто к ней пожаловал, слышится ее голос:

– Зачем пожаловал?

– За блинчиками, бабушка, – отвечаю неожиданно.

– А… Тогда заходи. – И дверь жалобно заскрипела в петлях.

Книга третья

Легенды древнего Карагая

В поисках Мекки сибирской

История Сибири многие века строилась на основе соединения исторических судеб различных этносов, имеющих отличные друг от друга мировоззрения, свойственные как Европе, так и Азии. Именно в Сибири слились воедино два некогда противоположных мира – кочевой и оседлый, которые представлены главным образом славянской и тюркской культурами, взаимно дополняющими друг друга. Диалог этих культур продолжается и в наши дни, что отчетливо прослеживается в представленной читателю книге В.Ю. Софронова «Легенды древнего Карагая».

Представления о мире у сибирских татар сложились не только под влиянием пришедшего из Средней Азии ислама, но и на основе предыдущих архаичных традиций, что сформировало особый мусульманско-языческий синкретизм. Две эти области, в которых протекала жизнь человека, имели взаимодополняющий характер, что главным образом и обусловливает местную специфику культуры. В книге «Легенды древнего Карагая» прослеживаются полуфантастические и полуреальные образы, отражающие мир природы и мир культуры, что окружал человека повседневно: глухая тайга, непроходимые болота, изолированность развития без контакта с другими центрами цивилизаций.

От автора

Вряд ли когда придется мне встретить более неординарного и непохожего на кого-либо человека, чем Асхат Ниязов. Родился он в небольшой, затерянной меж лесами и болотами деревеньке Ешаир, находящейся неподалеку от села Большой Карагай. Но склонности к деревенской деятельности он так и не воспринял, хозяйством не занимался, по той же причине не обзавелся семьей, а жил собственной, непривычной для окружающих жизнью. Там и свела меня с ним судьба во время экспедиции, предпринятой в начале 90-х годов XX столетия силами студентов и сотрудников Тобольского педагогического института им. Д.И. Менделеева. По моей инициативе в сорок с небольшим лет он после долгих колебаний решился перебраться в Тобольск, где устроился в Центр татарской культуры на должность «собирателя легенд». После этого он надолго стал моим постоянным собеседником и консультантом по многим вопросам, связанным с бытом и историей сибирских татар.

Такие люди, как Асхат Ниязов, рождаются не чаще чем раз в столетие, и то при определенных условиях. Он каким-то чудесным образом унаследовал от предков своих страсть к собиранию и передаче легенд и преданий, которые и считал подлинной историей своего народа. Собиранию легенд он и посвятил практически всего себя. Живя на людские подаяния, не имея долгие годы постоянного места жительства, он объехал едва ли не все населенные пункты юга Тюменской области, где проживали сибирские татары, чтоб узнать и записать местные легенды. И не было для него препятствий, если он от кого-то узнавал, что где-то там находится необследованная могила мусульманского святого, древнее городище или нечто иное, связанное с историей его древнего народа. Где на перекладных, а чаще пешком Асхат отправлялся туда, чтобы лично узнать, убедиться и записать вновь услышанное. Вскоре в нем открылась способность к целительству, что, как он считал, передалось от его деда по матери.

По моему собственному разумению, он был, подобно легендарному Дерсу Узале, следопытом, способным идти по следу зверя много дней, чтобы затем добыть его и принести в дом. Но что делать дальше со своей добычей, он не знал. Собранные им легенды, записанные неумелой рукой человека, получившего образование в сельской школе, где преподавание велось на татарском языке, остались в большинстве своем неопубликованными. Это можно объяснить прежде всего тем, что многие из них состояли всего лишь из нескольких предложений, требующих дальнейшей обработки, и в первозданном виде не могли представлять художественную, а тем более историческую ценность. Но в то же время в этих записках собрана и зафиксирована вековая мудрость сибирских татар, требующая дальнейшего изучения и работы с материалами неутомимого исследователя и собирателя.

Предлагаемые вниманию читателя «Легенды древнего Карагая» не являются прямым заимствованием из материалов Асхата Ниязова, а написаны скорее по мотивам его изысканий. К тому же большинство из них мне удалось услышать во время бесед с жителями татарских деревень, разбросанных по берегам Иртыша от Тобольска и до селения Большой Карагай, почему сборник и получил свое название. Нужно сказать, что в этих селениях, в отличие от селений, расположенных в непосредственной близости от городов, народные предания все еще продолжают жить и составляют незыблемый пласт народной культуры. Смею высказать смелое предположение, что когда-то в древности культура народа, проживавшего в этих краях, во многом отличалась от культурных традиций жителей, чьи поселения находились поблизости от столицы существовавшего когда-то Сибирского ханства Искера (Кашлыка).

Асхат Ниязов ушел так же внезапно, как и появился. Никто не может сказать, жив ли он в настоящее время. Может быть, вновь где-то бродит в поисках легенд и преданий, во что очень хотелось бы верить. В любом случае книга эта посвящается ему и той колоссальной работе, что он проделал. И пусть читатель помянет имя его добрым словом, читая эти легенды.

Лесной хозяин и его дочери

Когда я на свет появился, то мать с отцом меня Асхатом назвали. Хотели, чтоб как вырасту, мужчиной стану, то жил счастливо, дом богатый имел, женился на работящей девушке, детей чтоб с ней народили, жизнь вместе в любви и достатке прожили. А на старости лет, когда все заботы, хлопоты кончатся, чуток пожить останется, то внуки бы меня под руки в погожий день на улочку выводили на солнышке посидеть, погреться. Да только, видать, не суждено их мечтам-желаниям сбыться-исполниться, Аллах иначе рассудил. Но то история длинная, сразу и не расскажешь, всего, что случилось, не припомнишь, а виной всему лесные девушки, что испокон века в лесах окрестных живут, землю нашу от недругов охраняют. Вот об этом и расскажу вам, как все началось и чем для меня обернулось.

Мой народ издавна в лесу селится по берегам речек или озер, что рыбой богаты. И хоть вокруг лес-урман, болота топкие, но лихой, чужой человек в эти места не сунется, без приглашения не заявится. Не только чужой, но и кто из местных жителей если окрестные места плохо знает, далеко от дома забредет, то и заплутать недолго, с дороги сбиться, в лесу заблудиться. Потому испокон веку стоят в укромных местах избушки об одно оконце, где от непогоды укрыться любой может, обсушиться, обогреться, похлебку сготовить. Оттого и не боятся, не переживают жители наши, если, бывало, пойдет кто за клюквой на болото да только через несколько дней обратно в деревню вернется. Значит, в избушке лесной ночевал, чтоб ноги зря не бить, пустым с болота не возвращаться, пока мешок-другой ягод не соберет да в укромном месте не схоронит. А по нашему обычаю, что не твое, кем другим собрано, то сроду его никто не возьмет, не позарится, коль тебе не принадлежит. Только вот нынче иной народ пошел, могут старые правила, обычаи не соблюсти, стариков не послушаться, чужое добро к рукам прибрать – будто так и положено. Не понимают, что все это потом против них же и обернется, и знать не будешь, откуда беда пришла. Да что об этом говорить, если умный, то сам поймет, а дуракам все одно объяснять бесполезно.

Так что не нами заведено-придумано, чужого не брать, но и своего не упускать, особенно если рядом с тобой те богатства лежат: дичь разная, рыба речная, озерная, орехи кедровые, ягода лесная. По осени на клюкву и старый, и малый собираются, целыми семьями отправляются. С собой пропитание на много дней берут, подле клюквенного болота лагерем располагаются, ночью костры жгут, а днем ягоду спелую собирают. И плоха та семья, что хотя бы десяток мешков на зиму не наберет, в кладовую не положит.

Клюква для сибирского человека ничем иным не заменима: морс клюквенный жажду утоляет, от усталости помогает, лучше всякого лекарства болезни из тела гонит. А уж какие пироги, шаньги хозяйки наши с клюквой пекут, то словами не обскажешь, а самому попробовать надо – поначалу кусочек от того пирога отломишь, попробуешь, а там и не заметишь, как весь пирог умял, сытым из-за стола встал. А зимой как дороги встанут, то клюкву в город на базар везут продать по хорошей цене тем, кому в лес сходить недосуг было. Так что клюква для нас крепким подспорьем служит, пережить долгую зиму помогает, и редкий человек по осени на болото не снарядится, красной ягодой не запасется.

И меня мать с отцом с детских лет приучили не лениться, а с березовым туесом раза два на болото по осени прогуляться и ягоду насобирать, домой принести, к зиме подготовиться. Дорога до болота давно известная, проторенная: вначале до речки Убы, где поваленный кедр лежит, с час идти, а то и больше, коль неспешно пойдешь, а потом прямиком через лес к другой речушке, что Малым Ешаиром зовут, выходишь. А вот дальше проезжая дорога заканчивается и лишь тропинка малая вьется, петляет, то в одну, то в другую сторону уходит. Тут не зевай, гляди внимательно, не ровен час и в другую сторону уйдешь и вместо болота на старые гари или в глухой урман угодишь. Лес не город, заплутать и бывалый человек может, в такую глухомань попадешь, что кричи – не кричи, а никто тебя не услышит.

Вот как-то раз, когда еще совсем молодым был, только школу окончил, на ногу легкий, на сборы скорый, то решил в конце лета на клюквенное болото сходить, разузнать, какой нынче урожай будет, много ли ягоды уродилось. Урожай клюквы много от чего зависит, не каждый год она сполна родится, вызревает. Бывает так, что и собирать нечего. Лето в тот год сухое выдалось, дождей почти не было, а клюква влагу любит, чтоб соком налиться, вызреть до спелости, а коль дождей не случится, то надо самые низкие места искать, где ягода завсегда имеется. Только путь туда не близкий. Иной раз не на ту дорогу угодишь, пойдешь круголя давать, зигзаги выписывать и, бывало, что едва за два дня до настоящих клюквенных мест добираешься. Да притом все ноги собьешь, в болоте перемокнешь, одежду о кусты поизорвешь, от мошки-комара едва отобьешься, устанешь, вымотаешься так, что клюква та тебе самой драгоценной ягодой на свете покажется. Потому и надо заранее знать, уродилась ли клюква вблизи деревни на старых ягодных болотах, и другим о том сообщить, чтоб все знали, когда нужно в путь собираться-готовиться, какой запас с собой брать, в какое время лучше всего отправляться.

Вышел, значит, я спозаранку, как только коров пастухи на луг прогнали. Туес за плечами, в нем полбулки хлеба серого, два язя жареных да пара свежих огурчиков с нашей грядки, за поясом ножик на всякий случай, в кармане коробок спичек, на ногах сапоги-болотники, на самом курточка легкая, от дождя-ветра сохранная. Большего в лес с собой не возьмешь, а то дорога долгой показаться может, и не рад будешь, что нагрузился, лишку с собой прихватил. Ружья у меня никогда не было, поскольку в семье нашей никто охотой не занимался, склонности к тому не имел.

Иду себе скорым шагом, по сторонам с улыбкой гляжу, знакомые места узнаю: там рыбачили, там сено ставили, а в том леске дрова заготавливали. Все тут мое, все родное, привычное. Казалось бы, в глухом краю живем, до города иногда на машине и за два дня не всегда доберешься, но мне туда ехать нет особой надобности, и здесь дел хватает. В своей деревне жить куда как сподручнее. Тут тебя каждый человек сызмальства знает, в трудный час поможет, пропасть не даст.

Уже и Убу-речку прошел, скоро должна Малая Ешаирка показаться, как вдруг слева от себя, среди берез, словно мелькнул кто – то ли зверь, то ли человек. Остановился, слушаю. Кому тут быть вдали от деревни? Человек бы ко мне сам подошел, а зверь себя шумом выдаст, даст о себе знать. А тут тихо кругом, и веточка не шелохнется, но что-то не так, чувствую, еще кто-то живой рядом есть. Стою так, головой по сторонам верчу. Опять что-то меж березками всколыхнулось, зашевелилось, и вроде как голос мне послышался, будто зовет кто меня.

«Нет, – думаю себе, – показалось, видать». В лесу всякое почудиться может, на то он и лес, а не чистое поле. Пошел дальше, а внутри вдруг какое-то беспокойство случилось, словно забыл чего, а вспомнить никак не могу. Иду, иду, а нужной мне речки все нет и нет. Что за напасть? Опять остановился, стал по сторонам озираться, чтоб определить, куда зашел. Места совсем незнакомые. Значит, сбился с тропы, когда мне в лесу что-то почудилось, померещилось, надо обратно к тому самому месту возвращаться. Ругнулся про себя, пошел обратно, опять к речке Убе вышел, сел отдохнуть, хлеб из туеса достал, половину рыбины отломил, перекусываю.

Тут откуда ни возьмись сорока трескотушка села на нижнюю ветку рябинки, у которой ягоды только-только багроветь начали. И уселась как раз напротив меня да как затрещит, застрекочет! Я даже рыбину из рук на землю выронил, на ту сороку с удивлением уставился. Небывалое дело, чтоб такая осторожная птица, как сорока, да так близко к человеку подлетела совсем безбоязненно! Или я сам чуток умом тронулся, или с птицей чего приключилось, для меня не понятное, коль всякий страх потеряла.

Протянул к ней руку, с земли осторожно поднялся, думаю, сейчас поймаю ее, за хвост схвачу. Не тут-то было. Сорока прыг-скок и на другую ветку повыше перебралась, не хочет в руки даваться. Остановился, смотрю, что дальше будет. А она пострекотала, пощелкала надо мной вверху, чуть в сторону перелетела и опять свою трель выводит, словно сказать чего хочет. Прислушался я к ее стрекотне, и послышалось мне, будто бы она мое имя называет: «Асхат, Асхат, Ас-хат!»

«Ну, дела, – думаю, – сороки заместо попугаев говорить начали!» Никогда о таком не слышал, а уж видеть и вовсе не приходилось. Чудо, да и только! А сорока с одного дерева на другое перелетела, но недалеко, на меня глядит, стрекочет, головой в разные стороны вертит. Выходит, зовет она меня, что ли?! Делать нечего, пошел за ней следом и только несколько шагов сделал, как вижу: совсем молоденькая березка горит, огонь прямо по белой кожице ползет, лижет ее своим хищным языком, к вершинке подбирается. Я даже удивиться не успел, с чего это в лесу ни с того ни с сего деревце огнем взялось. Скинул с себя куртку, принялся жадное пламя сбивать, гасить, бедную березку спасать. И нескольких минут не прошло, как огонь унялся, и даже дымка не осталось.

Устал я, взмок, запыхался, пошел к речке попить, сажу с себя смыть. Подошел к берегу, наклонился к воде и на тебе – в речке отражение девушки красоты необыкновенной с толстой косой на голове, лицом белым, глазами голубыми, а на ней самой сарафан зеленый, словно осока речная, яркий, сочный, красивыми узорами расшит. Отскочил от речки, назад оглянулся, а там березка молодая растет совсем такая же, как та, с которой только что огонь сбивал. Ничего не пойму! Или на солнце перегрелся, или заболел дурной болезнью. Прошел чуть по бережку, опять в воду глянул и ничего не увидел. Успокоился чуть, умылся. Но не утерпел, вернулся к тому деревцу, что в воду смотрится, опять в воду глянул. И снова девушка в зеленом сарафане мне оттуда улыбнулась и подмигнула даже. Ущипнул себя для верности, ажно вскрикнул от боли. Нет, не сплю, не чудится. Вот ведь рассказать кому, не поверят, засмеют.

Выбрался на берег, на солнце поглядел, а оно уже за кромку соснового бора спряталось, значит, вечер скоро, а там и ночь придет, стемнеет. Какое тут болото в потемках искать! И домой возвращаться неловко. Соседи спросят: «Как клюква нынче, Асхат, уродилась?» А я что в ответ скажу? Врать с детства не приучен, но и рассказывать, как заплутал, как сорока мое имя выкрикивала, как березку тушил, тоже неловко. Вспомнил, что чуть в стороне от речки, ближе к озеру, где хороший карась ловится, избушка нашего лесника Кадира стоит. Подумал, подумал, рыбину доел, хлеба половину сжевал, остаток на потом оставил и решил в избушке той заночевать, а уж завтра на клюквенное болото наведаться. На душе сразу веселее стало, отряхнулся и отправился избушку искать, чтоб, значит, на ночлег определиться.

Избушку лесника Кадира быстро нашел – она подле старой ели сложена, а верхушку еловую издалека видно. Посмотрел по следам вокруг, но свежих не заметил, видать, давно сюда никто не заходил. Глянул вверх, а на крыше бурундучок сидит, на меня глазками-бусинками посверкивает, усиками шевелит, интересуется, с чем пришел. У нас в тайге бурундучки самые любопытные из всех зверьков, людей не боятся, доверяют человеку, почти ручные. И всегда возле охотничьих избушек держатся, за человеком крошки со стола подбирают, пропитание в том находят. На зиму бурундук несколько ведер кедровых орехов себе заготавливает, в дупле или норе прячет. Старики сказывают, что если кто из людей запасы его найдет, себе заберет, то бурундук головой на развилку у кустика бросается и сам себя так душит, потому как не выжить ему без зимнего припаса.

Зашел я в избушку – никого. На столе несколько кружек перевернутых стоит, соль в баночке, в углу возле железной печки мелко колотые дрова лежат, береста, коробок спичек на полке. Все, что нужно путнику. Можно с дороги, с мороза обогреться, обсушиться, чай сварить, сил поднабраться. Даже свечной огарок оставлен, чтоб без света не сидеть. У нас издавна обычай такой: кто ту избушку срубил, тому она и принадлежит, но зайти в нее каждый может, коль нужда есть.

Только все одно как-то неспокойно у меня на душе было в тот вечер: про говорящую сороку забыть никак не мог, отражение девушки в зеленом сарафане вспоминалось. Беду, что случиться должна, человек завсегда заранее чует, предвидит. Но мало ли что на душе у тебя творится, а все одно жить дальше надо. Доел остатки хлеба с солью, чайку вскипятил, попил, похлебал, да и спать на топчан улегся.

Ночь быстро свое темное покрывало на лес накинула, тихо кругом, только свечка на столе потрескивает, да мыши под полом шуршат, сова изредка ухнет где-то, и опять тишина. А мне не спится никак, что за день со мной случилось, вспоминается. Девушка в зеленом сарафане так в глазах и стоит, улыбается, веселым глазом подмигивает. Может, час прошел, а то и больше, задремал. Находился за день, вот и сморило, а девушка та и во сне продолжает мне улыбаться, говорит что-то, да только слов ее понять не могу.

Вдруг слышу, как дверь скрипнула, словно вошел кто. Поднял голову, глаза открыл и увидел… старика в старинном черном бешмете с нахмуренным лицом, строгим взглядом, и белая борода у него до пояса мелкими кольцами вьется. Вот только усов у него не видно, и бровей не разглядел, а так старик строгий, спина прямая, словно из сказки ко мне в избушку явился. А сзади него три девушки стоят, улыбаются мне, как старому знакомому. Волосы у них льняные, глазища большие, голубые, как небо в ясную погоду. Красавицы такие, что слова их описать не сразу и подберешь.

Хотел я встать, поздороваться, но ноги как ватные сделались, не слушаются, и ни словечка выговорить не могу, только таращусь на них, глазами хлопаю.

А старик тем временем к столу подошел, свечу погасил, а в избушке все равно светло, словно свет от пришельцев льется, приятный такой, мерцающий.

– Здравствуй, Асхат, – он мне вдруг говорит и бороду рукой оглаживает, – давно тебя жду в своем лесу, знал, что рано или поздно повстречаемся.

– А откуда вам мое имя известно? – спрашиваю и сам не понял, как речь ко мне вернулась вдруг.

– Мне все известно, что вокруг делается, потому что я – хозяин здешних мест и все звери, птицы, рыба в реке – мои. Слежу, чтоб злой человек не набедокурил, беды не натворил.

– А как зовут вас? – спрашиваю.

– Зови меня просто хозяином.

– А что за девушки с вами пришли?

– То дочери мои. Им давно замуж пора, да только никак не могу для них достойного человека найти. Нужен мне зять доброй и чистый в помыслах. Чтоб не о корысти думал, а о том, как лес сохранить, братьев своих меньших в обиду не дать, злых людей от леса отвадить, зверушек из капканов освобождать, деревья лечить, пожары лесные гасить. Вот ты вроде как мне приглянулся, вижу на тебя положиться можно.

– Значит, это вы нынче в лесу меня проверяли, когда березка загорелась? Как я сразу не догадался.

– Все правильно понял, уразумел, то проверка была. Хорошо себя показал, куртку не пожалел, до дыр прожег, огонь загасил. Вот тебе взамен другая, новая совсем, носи на здоровье. – И протягивает мне куртку из прочного холста, что когда-то в старину у нас в деревне женщины пряли, износа им не было. – В куртке этой особая нитка из целебных трав пущена, и кто ее носит, то сроду ни хворобы, ни усталости знать не будет.

Взял я куртку, примерил – в самый раз по мне, и легкая, и теплая, и прочная, всем удобная в лес ходить – лучше не сыщешь.

– Спасибо, – старику отвечаю, поклонился низко, – только где я жить буду? Меня ведь дома ждут, искать пустятся, коль завтра к вечеру не вернусь.

– За то не бойся, все улажу. Народ подумает, будто бы ты пропал, заблудился, поищут, поищут, да и забудут о тебе. А жить станешь, где пожелаешь: хочешь в этой избушке, а нет, то любую в лесу выбирай, которая поглянется.

– Очень вам благодарен, – поклонился опять старику. – Только насчет того, чтоб так вот сразу и жениться, то не готов к тому. У нас так не делается – только увиделись, даже не познакомились по-настоящему, а уже и жениться. Мне бы с ней поговорить, вечерком по деревне пройтись, погулять, послушать, какие она песни поет, слагает, а уж потом решать – брать ее в жены, играть ли свадьбу. Да и какая в лесу свадьба, когда никого из моей родни не будет?

– Придется тебе по нашим обычаям жить, про то, как у вас водится забудь навсегда. А пока погляди на моих дочерей и выбери, которая тебе милей, сердцу ближе.

Тут девушки вперед выступили, в ладоши хлопнули, серебряными браслетами, что у них на руках надеты, зазвенели, в пляс пустились, веселую песню запели. Я хоть слов не понял, не разобрал, но все одно – хорошая песня! И веселая, и с грустинкой чуть, едва сам в пляс не пошел, да неловко как-то. Смотрю на них, выбираю, которая краше всех, веселей, в талии тоньше. И узнал ту самую, что в речке днем увидел! Очень она мне в душу запала. А приметил ее по малой родинке над верхней губой. Пригляделся, и она с меня глаз не сводит, смеется беззвучно так. Кинулся к ней, схватил за руку, к себе потянул, говорю старику:

– Вот она, моя избранница. С ней жить буду, по нраву она мне, согласен хоть сейчас жениться. Скажи, как зовут тебя?

– Погоди, – старик отвечает. – Сам же говорил, что сразу такое серьезное дело не делается. Ты еще не все испытания прошел, выдержал. И имя моей дочери тебе знать пока не к чему. Зови ее просто Младшей дочерью. Она у меня самая любимая, самая расторопная, первая мне помощница. Оставайтесь до утра, а там поглядим, посмотрим, как дальше сложится. – И пропал старик, а вместе с ним две других его дочери, будто никогда и не было.

Остался я вдвоем с его младшей дочерью, и сомнение меня взяло, – правильно ли поступаю, согласившись до конца дней своих в лесу жить. Оно, конечно, дело нужное оберегать пташек, зверушек, пожары лесные гасить, но и в деревне дел много разных. Представил себе, как мать горевать станет, когда узнает, что сын ее в лесу пропал-сгинул. Она у меня уже в годах тогда была, хоть и не старая, в любой момент заболеть могла, а я ей ничем и помочь не смогу, соображаю себе. Гляжу на девушку, что все мне улыбается, и пришла мне на ум мысль такая, что решил спросить-предложить красавице – как она на мое предложение согласится.

– Скажи, а почему тебе со мной в деревню не пойти? С родней познакомлю, свадьбу сыграем, как у людей. Хорошо жить станем, а в лес мы в любой момент пойти сможем, приглядывать будем, зверью, птахам, пичугам разным помогать. Может, дождемся рассвета, да и отправимся ко мне домой?

Она вмиг улыбаться перестала и серьезно так говорит, льняные брови на лбу свела, и родинка у нее потемнела даже.

– Нам, лесным девушкам, дочерям лесного хозяина, нельзя среди людей жить. Много злобы в человеке накопилось, зла всяческого, а нам это словно огонь жаркий, не выдержим, умереть можем от худого слова, от дурного глаза.

– Никому тебя в обиду не дам! – схватил ее за руки, на колени опустился, ладони ее себе на грудь положил. – Плохого слова от меня сроду не услышишь, клянусь тебе! Беречь стану, сам всю работу по дому делать. Заживем счастливо, детей вырастим. У нас красивые дети родиться должны.

– Не в тебе, Асхат, дело, – она отвечает, – ты добрый, хороший. А как ты меня от всех спрячешь, когда люди вокруг завидовать начнут, когда мы с тобой душа в душу жить станем, а зависть людская для меня хуже смерти.

– Да почему завидовать кто-то станет? У нас в деревне многие семьи хорошо меж собой живут, и остальные соседи только радуются, уважают. И у нас так же будет. Пошли в деревню.

– Глупый ты, совсем глупый, – улыбнулась она в ответ и меня по голове ласково погладила, – совсем жизни не знаешь. Люди раньше на земле не одну сотню лет жили, когда зависти и в помине не было. А как пошли бедные да богатые, то с тех пор все и началось, человек сам свой век укоротил от собственной злобы, от зависти. Даже малые дети еще в малолетстве умирать начали, болезни разные появились, которых раньше сроду не было. Потому и живем мы в лесу, вдалеке от людей, чтоб злобы той избежать, не встречаться с завистью. Знаешь, почему тебя мой отец отметил? А потому как ты сердцем чист, словно дитя малое, никому не завидуешь, а над тобой все вокруг смеются, за глупца почитают.

Подумал я, подумал, а ведь права девушка. Многие в деревне надо мной подсмеиваются, что добра не нажил, денег не скопил, живу в старом доме с матерью без особого богатства. Раньше даже дразнили меня обидными словами, да дядя мой, уважаемый в деревне человек, заступился, пригрозил обидчикам, они и отвязались.

– Все так, – говорю ей, – права ты, но у меня мать старая в деревне. Кто с ней останется?

– За нее не беспокойся, ее братья твои к себе возьмут, прокормят. Главное, чтоб ты согласился, а остальное все само собой сладится.

Ничего я ей тогда не ответил, потому что и с ней быть хотелось, больно поглянулась она мне – разумная, добрая, красивая, никогда таких не встречал; а с другой стороны, мать жалко, как ее брошу. И так и этак думал, соображал, не заметил, как и рассвело. А девушка без дела не сидит, прибрала в избушке так, словно в доброй избе чисто и уютно стало. Вдруг слышу, собака лает, значит, и человек рядом с ней где-то. Себя не помня, выскочил вон, кинулся на тот лай, про девушку совсем забыл, бегу ног не чую. Смотрю, а то собака лесника Кадира облаивает кого-то на дереве, и он следом идет, ружье в руках, курки взведены. Посмотрел на дерево, а там рысь молодая притаилась и на собаку глядит сверху, голову из стороны в сторону поворачивает, людей не замечает. Кадир ружье поднял, прицелился в рысь, а я к нему бросился, схватился за ствол, дернул изо всех сил. Он и не ожидал такого, нажал на курки и выстрелил, да только не в рысь, а в собаку собственную попал, убил на месте. Как принялся на меня кричать, ругаться нехорошими словами, думал, и меня тут же убьет, так ему собаку жалко стало.

– Ты, недоносок этакий, как смел за ружье хвататься? Моя собака лучшая в округе была, цены ей нет. Сколько раз предлагали мне продать ее, да все не соглашался. Она и на белку, и на медведя шла, сколько зверя я с ней вместе добыл. Зачем ты, дурак, мне под руку подвернулся?!

– Рысь жалко стало, – отвечаю ему.

– Дураком родился, дураком и помрешь. Правильно про тебя на деревне болтают, что недоумок ты. Если бы мать твоя меня не упросила тебя дурака поискать, то и беды бы не было. А теперь вон что наделал.

Поднял он с земли мертвую собаку и к избушке понес, со мной больше и говорить не стал. Я следом иду, сокрушаюсь, про девушку лесную вспомнил: как Кадиру объясню, откуда она взялась? Побежал было вперед, да он кричит:

– Не заходи в мою избушку, не хочу видеть тебя!

Остановился я, как его ослушаться, когда он лесник, его избушка. А он вовнутрь вошел, и дверь закрыл перед моим носом. Постоял я так, постоял и побрел обратно домой угрюмо и про туес, и про куртку, что старик подарил мне, позабыл. К обеду уже дома был, а на крылечке мать стоит, меня поджидает, глядь, а подле нее и мой туес лежит и куртка из холста.

– Ой, сыночек, – она ко мне бросилась, – я уже худое думать начала, не случилось ли с тобой чего. Живой ли?

– Да что мне сделается, – обнял маму, хотел было про лесного хозяина и дочерей его рассказать, да только голос мне того старика послышался, будто не велит он о нашей встрече никому говорить, а то заболею дурной болезнью, и никто мне не поможет. – Откуда туес мой взялся и куртка? – мать спрашиваю.

– Ребята из леса принесли сегодня утром, как коров на пастбище погнали, потому и беспокоиться начала. Только что-то я у тебя раньше такой куртки не видела. Правда, у отца моего, твоего деда, была когда-то такая…

– Может, его и есть, – пожал плечами, хотел в дом пойти, но мать интересуется:

– Как клюква нынче? Уродилась или нет?

– Плохая нынче клюква, – ответил, а на душе тоскливо-тоскливо, словно что-то дорогое и важное для себя потерял.

Не ходил больше я в тот год на болото по клюкву и даже в лес боялся один ходить, за каждым деревом чудились мне девушки в зеленых сарафанах с серебряными украшениями на руках, будто зовут они меня к себе. Зато из соседней деревни бабушка Мака неожиданно заблудилась в лесу, и две недели ее найти не могли, даже милицию вызывали, бывалые охотники всю окрестную тайгу прочесали вдоль и поперек, а все зря. К концу второй недели она сама в деревню пришла, живая и здоровая, только вся оборванная и исхудавшая. Рассказала, что встретила в лесу (как раз подле речки Убы!) нескольких девушек в зеленых сарафанах, и повели они ее в глубь леса и не хотели от себя отпускать, а кормили лесными ягодами, потом к деревне вывели, отпустили с миром. С бабушкой ничего не случилось, а вот дочь ее в ту же осень умом слегка тронулась, заговариваться начала. Такое вот дело.

Потом уже вспомнил я, что в детстве, когда мы пацанами на опушке леса играли, черемуху рвали, случай вышел: ровесник наш, Рафаэлем Аминовым его звали, побежал в лес бегом ни с того ни с сего. Думали, напугал кто его, едва догнали, спрашивать стали, что случилось, а он бьется меж нас, отталкивает, кричит: «Пустите меня! Девушки к себе играть зовут». После того случая заболел он, слег и лежал долго, не узнавал никого да так больным на всю жизнь и остался.

И другие рассказы стариков припоминаться начали мне про тех лесных девушек, будто бы всегда они подле нашей деревни жили и время от времени кого-то к себе обязательно заманивали, с собой уводили. И если человек возвращался потом обратно в деревню, то обязательно заболевал, а то и совсем память терял, с ума сходил. Потому взрослые и запрещали нам, малым детям, в лес одним ходить, да не всегда мы слушались их.

Я, правда, болеть не болел после того случая, но вот на девушек смотреть перестал. Мужики подсмеивались надо мной: мол, больной и все такое. Но как вспомнится мне дочь лесного хозяина красоты необыкновенной, то все другие перед ней чумичками казались. Даже в город несколько раз ездил, хотел там невесту себе найти, но если и встречал красивую, то обязательно или неряха, или характером злая, неуживчивая. Зачем мне такая жена нужна? Так и живу один, уже и мать схоронил, в доме пусто, неприбрано порой и заходить в него не хочется. Но, думается мне, встречу еще тех лесных девушек, и если позовут к себе, то непременно останусь и раздумывать не буду. Лишь бы позвали.

Да, а лесник тот, Кадир, той же зимой в лесу погиб. Нашли с перегрызенным горлом неподалеку от избушки. То ли волки напали, а может, рысь. Кто видел? У кого спросишь? Только лесной хозяин о том и знает, да не всякому скажет.

Сибирские астана

Много-много веков назад, когда на нашей земле жил народ, который идолам и истуканам поклонялся, свершились эти события. Правил тогда в полуденных жарких странах хан Шейбан, а вопросами веры ведал при нем имам Багауддин. Строили они совместно в своих землях многие мечети, открывали медресе, где учили молодых людей, чтоб они, грамоту познав, славили Аллаха и продолжали распространять учение его по всей земле.

И вот как-то раз пришли к имаму Багауддину купцы, что ходили с караваном на север менять свои товары на драгоценные шкурки разных зверей, и рассказали, что живет в Сибири народ, который имя Аллаха не чтит, а поклоняется разным своим богам, кровавые жертвы им приносит и живет так в своем заблуждении, немало не беспокоясь о душе своей бессмертной.

Опечалился имам Багауддин, ушел к себе в покои, встал на молитву и всю ночь с Аллахом беседовал. Наутро вышел он к народу и объявил волю Аллаха идти в северные края и приобщать сибирские народы к вере мусульманской. А потому призвал имам Багауддин всех правоверных мусульман, кто может в руках оружие держать, садиться на лихих скакунов и отправляться в страну под названием Сибирь и во имя Аллаха обратить те народы в праведную веру.

Услышал народ призыв святого человека, возрадовался. Всякому благоверному хотелось жизнь свою во имя веры положить, чтоб после смерти обрести блаженство вечное. Но, узнав, что путь в те сибирские страны долог и опасен, многие испугались умереть в столь дальнем путешествии и, печально опустив головы, побрели домой, предоставив другим, более сильным и молодым, людям исполнить призыв своего правителя.

Тогда, чтоб людей в вере укрепить, разослал имам Багауддин по всем окрестным селениям гонцов своих, чтоб те собрали правоверных шейхов в разных местах проживающих, и привели их к нему. В короткий срок было выполнено его указание, и вскоре триста шестьдесят шесть шейхов в белых чалмах и зеленых халатах, с саблями стали дамасской, верхом на резвых конях явились к нему. А хан Шейбан им на подмогу еще тысячу семьсот джигитов-конников с колчанами, полными стрел, и длинными копьями в руках направил.

Вышел имам Багауддин к отважным воинам на крыльцо своего дворца и обратился с такой речью:

– Долг правоверного мусульманина повелевает нам, братья мои, нести на остриях своих копий и на клинках сабель мусульманскую веру по всей земле. Да убоятся враги ярости нашей! Да будет прославлено имя Аллаха и пророка его Мухаммеда в сопредельных странах! Не думайте о смерти, поскольку душа ваша принята в рай будет. Долг велит вам исполнить то, что никому до этого не под силу было. Идите на север, и пусть вера ваша крепка будет, как дамасские клинки в ваших руках.

– Да будет так! – отвечали ему шейхи и конники хана Шейбана. – Восславим имя Аллаха и пророка его на земле – величайшего из людей Мухаммеда!

С тем и отправились правоверные воины в дальние сибирские земли. Путь их лежал через горы, через великие реки, через безводную степь, где водились опасные хищники, нападающие на людей. Наконец добрались они до страны, где жили люди, поклоняющиеся истуканам, и приказали им сжечь своих идолов и принять мусульманскую веру. Но те люди рассмеялись им в лицо и велели убираться прочь, иначе они возьмутся за оружие и прогонят их силой. Ничего другого не оставалось шейхам и конникам хана Шейбана, как принять их вызов и выйти на битву. Тех людей со всей сибирской земли собралось в несколько раз больше, чем защитников веры, и они с криками бросились на пришельцев, надеясь быстро покончить с ними. Но правоверные шейхи и конники хана Шейбана приняли неравный бой за веру, и не только не дрогнули их ряды, но одолели они дикий народ, многих закололи своими длинными пиками, посекли крепкими саблями дамасской стали, и уже к вечеру противник их бросился в бегство, укрылся в окрестных лесах. Но и среди шейхов и воинов за веру праведную оказалось много раненых и убитых. Тут же, рядом с местом битвы, схоронили их и возвели временный мавзолей из смолистых кедровых бревен, прочли, как и положено, должную молитву.

После этого шейхи и конники разделились на несколько отрядов и, не опасаясь больше нападения сибирских людей, поехали в разные стороны проповедовать свою веру. Только сибирские воины, что остались в живых, и не думали оставлять их в покое, а нападали из-за деревьев, ставили ловушки, поджигали лес, пускали в них стрелы. Еще много шейхов и воинов хана Шейбана полегло от рук идолопоклонников. Но наконец заняли они все городки сибирские и привели их жителей к истинной вере, взяли обещание никогда больше не поклоняться своим идолам.

Лишь маленькая горстка от отряда вернулась обратно к дворцу имама Багауддина, принеся с собой весть о победе. Но к тому времени не стало уже боговерного имама, а место его занял другой человек, которому дела не было до вернувшихся воинов. И хотя шейхи взывали к нему, чтоб он отправил в сибирские земли другой отряд, который бы следил за неукоснительным соблюдением установленных там законов шариата, но ничего этого сделано не было.

С тех пор прошло еще почти две сотни лет, пока ислам окончательно утвердился среди многих сибирских народов на нашей земле. Тогда и вспомнили о погибших в боях шейхах, принесших впервые к нам эту веру. Люди из всех селений стали разыскивать их могилы, названные астана, устанавливать на них памятники, рубить мавзолеи, вспоминать имена борцов за веру. До сих пор в наших краях стоят те мавзолеи или малые холмики и сохраняется память о тех давних событиях.

Мальчишкой я был, когда о могилах шейхов услышал. Услышал и тут же забыл, верно. Мало ли дел у каждого из нас было: корове сена дать, дров для печки в дом принести, за водой на речку сбегать. Да и поиграть всегда хотелось, когда время свободное выдавалось. О чем там старики говорят-рассказывают, то все сказками казалось. А сказка, она сказка и есть, какая ей вера?

Учились мы в то время в школе, что во Втором Вагае была. Всю неделю в интернате жили, а на выходные нас домой отпускали. Бывало, из колхоза машина грузовая приедет, нас заберет, если какой работой водителя не займут; а случалось, и пешком до дома добираться. Вот однажды, осенью дело было, ждали мы машину, ждали, а потом кто-то и предложил: «Если сейчас пешком не отправимся, темноты дождемся, то придется ночь в интернате ночевать, не попадем домой. Пойдемте, пока не стемнело». Все и согласились, пошли, сумки, ранцы подхватив, за спину закинув.

Ладно, идем себе по дороге, беседуем, травинки на ходу обрываем, вперед поглядываем, авось да машину за нами вышлют. Почти половину пути прошли, а машины все нет. Тогда самый старший из нас, Сафар, говорит:

– Так, если по дороге пойдем, то большой крюк делать придется. Тут можно напрямик пройти по полям, изрядно время сбережем, быстрей до дома доберемся. Что скажете? Согласны?

– Согласны! – все закричали.

– Тогда пошли, – Сафар говорит и первым с дороги свернул, пошел по полю.

А был среди нас один мальчик, внук муллы, его Ришатом звали. Он один на дороге остался, не пошел с нами. Стоит и с ноги на ногу переминается.

– Чего испугался? – мы ему кричим. – Идем с нами, не бойся, не заблудимся, прямо к нашей деревне выйдем.

– Нельзя здесь ходить, – он робко так нам отвечает.

– Это почему вдруг? Разбойники, что ли, в наших краях объявились? – мы смеемся.

– Астана там, – он говорит.

– Ну и что? – Про астана мы все слышали, но почему нельзя рядом ходить, и не знали, впервые об этом от Ришата узнали.

– Нельзя мертвых тревожить зря, – Ришат нам.

– Да мы и не собираемся их тревожить. Мимо пройдем и все.

– Все одно нельзя. – Ришат на своем стоит.

– Раз ты такой пугливый, то иди по дороге, а мы прямиком, – Сафар за всех отвечает и без остановки пошел дальше. Ну, мы постояли, помялись и пошли за ним. Ришат один на дороге так и остался.

Идем, а у самих на душе от слов его нехорошо как-то. Не то чтобы боязно, но неприятно, словно что-то нехорошее сделали и наказания от старших ждем. Но молчим, ни словечка друг другу о том не говорим. А Сафар еще и песенку какую-то веселую затянул, запел, чтоб веселей идти было. Прошли мы картофельное поле, все ботвой пожухлой покрытое, к леску березовому близехонько подошли, вдоль опушки идем. Справа от нас овраг от лога, что к речке выходит, слева поля колхозные, впереди лес хвойный. Как только через него по лесной тропинке пройдем, то опять на поля выйдем, а там через час-другой и до дома доберемся.

Думаю себе: «Может, зря нас Ришат пугал, ничего и не случится. Мы не на худое дело идем, а к себе домой. Кто нас за это наказать может?»

Ладно, только к лесу подходить стали, ребята, что впереди шли, как закричат:

– Кони, кони скачут!

– Где? – мы у них спрашиваем, а сами обрадовались. Наши колхозные кони к себе всегда подпускали, мы на них и на реку, и на покос верхом ездили без седла, без уздечки, пятками управляли. Вот мы и подумали, что сейчас тех коней подманим, взберемся на них и дома через полчаса будем.

– Ой, какие красивые кони, – ребята опять кричат, – белые, как снег. И много их, не меньше сотни будет.

Подбежали мы к ним и видим, как на фоне черного леса скачут галопом кони белой масти один за другим, и топот от их копыт такой гулкий вокруг разносится, будто они по деревянной мостовой бегут, а не по сырой земле.

– У нас в колхозе таких белых коней сроду не было, – кто-то сказал, – откуда им здесь взяться?

– Да кто его знает, – Сафар рукой махнул, – как бы нам их поймать, к себе подманить. Есть хлеб у кого? – Пошарили мы в карманах, в сумках, нашли пару кусков. – Идите, подманите коней хлебом, – Сафар как старший нам велит. И ослушаться нельзя, подумают, что испугались, засмеют.

Трое нас с кусочками черствого хлеба в руках пошли к тем коням, чтоб подманить их, хлебцем угостить. И чем ближе мы к ним под ходили, тем страшнее становилось, страх до самых пяток добрался, и на душе жутко, будто покойника увидели или еще чего пострашнее.

А белые кони на нас и внимания не обращают, бегут себе вдоль опушки и за деревьями скрываются, а вслед за ними все новые и новые выскакивают. Нам бы сообразить, неладное что-то здесь, остановиться, а мы как заводные куклы все идем к ним с вытянутыми руками и слова разные ласковые шепчем. Вдруг один жеребец от остальных отделяется да как на нас поскачет-побежит… Грива у него по ветру развивается, а из ноздрей как будто искры летят. Не знаю, может, мне то со страху показалось, а может, и взаправду было, но остановились мы как вкопанные. Тут жеребец как заржет по-дикому, на дыбки вскинулся, в воздухе копытами бьет, из глаз словно молнии сыплются. Ну, мы и кинулись обратно к остальным ребятам, а они смеются над нами:

– Чего испугались? Он к вам сам подошел, а вы спужались!

– Идите сами коней тех ловить, – мы им, – он чуть не зашиб нас, не пойдем больше.

Ребята вслед за Сафаром побежали к лесу, гляжу, а коней и след простыл, будто никогда их и не было совсем.

– Куда же они делись? – Ребята на опушке стоят, озираются. – И следов от копыт не видно. Странно все как-то.

– Может, показалось нам все? – один у другого спрашивает.

– Как это показалось? Не бывает такого, чтоб всем сразу вдруг одно и то же показалось. Все коней видели? – Сафар к нам повернулся.

– Видели, – отвечаем, а у самих поджилки трясутся.

– Пойдемте в лес, может, они там где на поляне стоят, – Сафар дальше командует.

Деваться некуда, никому не хочется, чтоб его потом трусишкой дразнили, если вдруг со всеми в лес не пойдет, двинулись следом за Сафаром. А в лесу вдруг тишина такая сделалась-установилась, словно вымерло все: ни одно дерево не скрипнет, ни ветерок по кронам не прошумит, никакая птичка голоса не подаст. И сам лес стоит нахмуренный, пригорюнившийся, сумрачный, боязно в него заходить даже.

А Сафару хоть бы хны, впереди идет, палку с земли подобрал, по веткам, вниз склонившимся, ею, как саблей, ударяет, желтые осенние листья на землю сшибает, насвистывает что-то негромко. Ну и мы плетемся, по сторонам озираемся, все ждем чего-то. Впереди полянка показалась, и вдруг туман откуда ни возьмись опустился на землю, белесым паром все покрыл-укутал, да такой густой, что кто впереди тебя идет, и не разберешь сразу, а лишь спину видишь и дыхание его слышишь.

– Вот шайтан, – Сафар крикнул, – как дальше дорогу найдем? Не видно ничего из-за проклятого тумана.

– Может, обратно повернем? – кто-то из ребят спрашивает. – Боязно.

– Кому боязно, тот пусть и обратно идет, а я ничего не боюсь, – Сафар засмеялся, – меня бабушкиными сказками не удивишь, не напугаешь. Вранье все это.

И только он эти слова проговорил, перед ним прямо из земли огненные брызги посыпались, как бывает, когда головню из костра на землю бросишь, только самого огня нет, а искры летят.

Сафар-то и раскрыл рот, палку из рук выронил, остановился как вкопанный. И мы тоже застыли, с места сдвинуться не можем. Вдруг видим, меж искр старик стоит с белой бородой длиннющей-предлиннющей, чуть не до земли она достает, а на голове у него чалма белая, из одежды халат зеленый с узорами. А глаза у того старика такие сердитые-пресердитые, что и передать словами нельзя. Сафар от испуга весь затрясся, упал перед стариком на колени и только одно слово повторяет:

– Мама, мамочка милая. Мамуля.

– Зачем ты меня потревожил? Зачем в мой лес пришел? – старик тут грозным голосом его спрашивает. – Или тебе жизнь не дорога? Отвечай! – да как притопнет ногой, что земля вокруг загудела, будто гром ударил.

– Домой мы идем, – Сафар тихим голоском проговорил, – не знали, что вы, дедушка, здесь живете. Мы больше не будем.

– Разве старики ваши не рассказывали, что в лесу этом святые могилы, астана, находятся?

– Говорили.

– А вы, выходит, не поверили? Плохо, ох как плохо. Что за люди из вас вырастут, если сейчас уже стариков не слушаете и тому, что они рассказывают вам, не верите? Какое бы наказание вам придумать. Ваше счастье, что малы еще, а то бы наказал по заслугам, чтоб другим неповадно было наш сон тревожить, ходить возле святых мест без дела.

– Мы, дедушка, больше не будем. – Сафар ажно заплакал от страха. А как тут не испугаться, когда старец такой сердитый и грозный перед нами стоит.

– Хорошо, – старик говорит, – идите своей дорогой, но в лес без даров, без молитвы больше никогда не заходите. А как домой вернетесь, то всей деревне расскажите и муллу пригласите, чтоб молитву прочел, всех погибших на этой земле помянул. – Сказал и пропал, лишь пар кружится над тем местом, где он только что стоял.

Мы все ног под собой не чуя как кинулись бежать, некоторые даже портфельчики свои побросали. Бежим, и кажется, что старик нам в спину глядит и грозно в бороду усмехается. Промчались через подлесок березовый, лица ветками поисцарапали в кровь и на поле какое-то выбежали. Глянули, а впереди, совсем поблизости, деревня наша огоньками светится, собаки тявкают, и близ околицы табун конский стоит, пофыркивает.

– Опять те же кони, – закричали мы испуганно. – Бежим отсюда!

– Да нет, то наши, деревенские кони, – кто-то, присмотревшись, отвечает, – заправдешные.

– Чего делать-то будем? В деревню пойдем? А вдруг старик тот нас опять где-нибудь встретит?

– Не встретит, – Сафар отвечает. Он вроде как успокоился, отдышался и говорит нам. – Про то, что случилось, молчок. Не хочу, чтоб все потешались над нами.

– А как же старик? Он ведь нам велел рассказать обо всем и муллу позвать, чтоб молитву прочел.

– Да мало ли кто чего сказать может, – Сафар возражает, – здесь мы уже дома, и никто нам не страшен. Молчите, будто ничего и не было.

Ну, мы и послушались Сафара. Он как-никак самый старший среди нас был, уже с девушками встречался, курил потихоньку от родителей, нож складной у него был, которым он частенько хвастался, нас, маленьких, попугивал. Послушались мы его и, вернувшись в деревню, никому ничего рассказывать не стали, ни про белых коней, ни про старика с седой бородой.

Когда мама меня спросила, отчего одежда рваная и лицо поцарапано, то сказал, будто бы в лесу заплутали и в темноте о деревья изодрались-оцарапались. Вроде и правду сказал, только не всю. И остальные ребята ничего родителям о том случае не рассказали, смолчали, чтоб на смех нас не подняли, дураками перед всей деревней не выставили.

Неделя или больше прошло, потихоньку та история забываться стала, как вдруг Сафар потерялся. Учителя в школе всех нас порасспросили, когда его в последний раз видели, а мы с ним и не дружили особо, у него своя компания была из старших ребят. Все решили, что он к кому-то из родни уехал, не сказав о том, думали, скоро объявится.

Только ни через день, ни позже Сафар так и не объявился. Родители его к родне в соседнюю деревню кинулись, в других, дальних, побывали, милицию на ноги подняли, а ничего не помогает. Нет Сафара нигде, и все тут.

Один только Ришат, которому мы под большим секретом рассказали и про коней белых, и про старика в чалме, больше всех волнуется и советует к деду его, мулле, в соседнюю деревню поехать и с ним посоветоваться. Отпросились мы с уроков пораньше и подались пешком к деду его. Тот нас встретил и сразу спрашивает:

– Вы, верно, про Сафара пришли мне что-то рассказать?

– А откуда вы знаете? – мы удивились.

– На то я и мулла, чтоб знать про такие вещи. Ну, рассказывайте.

Мы без утайки всё ему и выложили: и про коней, и про старика в чалме. Про то, как Сафар велел нам молчать, старшим ничего не говорить.

– Да что же вы наделали! – Тот аж в лице переменился. – То-то у меня на душе неспокойно, а почему сам понять не могу. Теперь все понятно. Сейчас, подождите меня чуть, пойдем на то место, где вам святой повстречался.

– А он правда святой? – Мы так до конца тогда и не верили в это.

– Конечно. Иначе и быть не может. Еще от своего деда слышал, что рядом с нашей деревней святой шейх похоронен, но только все позабыли, где это место находится. Дед все обещал сводить меня туда, показать, а потом совсем стар стал, сам ходить не мог, так и умер. А коль он вам, детишкам малым, сам явился, значит, время пришло к его могиле всем народом с дарами, с молитвами идти, прощения просить, что забыли о праведных людях, которые жизнь свою за веру положили.

Ушел он недолго за перегородку, вышел вскоре одетый празднично и толстую старинную книгу в руках держит.

– А книга зачем? – у него спрашиваем.

– То священная книга, Коран называется. Она нам прежде всего понадобится.

Вышли мы за деревню, а земля уже замерзшая, первым снежком припорошенная, следы на ней хорошо видны. Пошли напрямик к тому лесу, где все с нами приключилось, а самим страшно.

– Дедушка, а тот старик на нас не рассердится, что мы опять к нему без разрешения пришли.

– Не должен рассердиться. Я молитву про себя читаю, он знать должен, что мы с добрыми мыслями и чистым сердцем к нему идем.

– А как он узнает про это?

– Вот когда вырастете, большими станете, то все сами поймете. А сейчас голову пустыми разговорами не занимайте.

Дошли мы скоро до того леса, шаг замедлили, озираемся кругом, все нам чудится, что сейчас лошади выскочат, на нас побегут. Но тихо все, дальше идем, на полянку небольшую вышли. И видим под деревом Сафар сидит теплой попоной укрытый и в руках что-то держит. Кинулись было к нему, а мулла, дед Ришата, удержал нас за плечи.

– Погодите, тут спешить нельзя. Сперва я к нему подойду. Мало ли чего случиться может.

Остались мы на краю полянки, смотрим издали. А дедушка книгу Коран раскрыл и начал что-то читать по ней и низко так на все стороны кланяться. Подошел он к Сафару, потрогал его, а тот не отзывается. Мы уж испугались, не умер ли, но встал он, за дедушку держится, тот его к нам повел.

Смотрим, а в руках у Сафара глиняный горшочек с рисом или с чем-то другим, наполовину пустой. Мы его за одежду дергаем, тормошим, а он словно спит, глаза полузакрыты, только бормочет чего-то непонятное.

Так и привели его полусонного в деревню, родителям отдали. Те в слезы, понять не могут, как он столько дней в лесу провел, не замерз и чем питался непонятно. Горшочек тот глиняный мы с Ришатом едва у него из рук вынули, я его у себя оставил. Интересно мне было, откуда он у Сафара в лесу взялся.

Долго так Сафар в забытьи пролежал, ни с кем не разговаривал, ни на один вопрос не ответил. Только одно слово повторял: «Астана». Родители его в город в больницу возили, но и там ничем помочь не могли, хотя целый месяц его у себя продержали, уколы разные ставили. Обратно вернулся грустный, задумчивый какой-то, словно подменили человека. Родители из школы его забрали да вскоре и увезли к родне куда-то далеко, там он и жить остался.

А старики теперь каждый год собираются по осени и в лес к тому самому месту идут с молитвами, с дарами разными, домой уже поздно, под вечер возвращаются. Нас, ребят, с собой не берут. Лишь строго-настрого запретили одним в те места ходить, без старших.

Ришат как школу окончил, уехал в Казань учиться, говорили, потом муллой стал, как и его дедушка. А мне на память тот глиняный горшочек остался, у меня дома на отдельной полочке стоит. Если когда мне особо плохо бывает, то возьму его в руки, подержу, грустными мыслями поделюсь, и, глядишь, много чего меняется, жизнь иначе идет.

Может, именно тот случай заставил меня остальные астана по всему нашему району искать, путешествовать от деревни к деревне, стариков расспрашивать, кто что помнит, в газеты о том писать. А как иначе? Помнить народ должен о тех людях, что их на праведный путь наставляли, от идолопоклонства отучали, истинными верующими сделали. А то придется все сначала начинать, веру отцов наших и дедов обратно на нашу землю возвращать. Без веры жить человеку никак нельзя.

Пэри и мой народ

Раньше люди совсем не так, как нынче, жили: стариков почитали, лес без причины не рубили, без нужды зверя не добывали, злых духов зря не тревожили. А нынче скажи кому, что те духи рядом с нами живут, промышляют, так ведь и не поверит никто, на смех поднимут. А вот старики сказывали, что с теми духами, которых пэри зовут, наш народ раньше в родстве был, общих детей имели, в дружбе с ними жили. Может, и не в дружбе, но с пэри ссориться себе дороже выйдет. Ты его не тронешь, и жизнь спокойнее будет – худой мир завсегда лучше доброй ссоры.

Пэри если захочет, то может и болезнь-лихоманку наслать, скот в лес угнать, ребенка речи лишить, жену от мужа отбить; а может показать, где клад зарыт, от врага защитить, от пожара спасти. А бывает, обернется пэри человеком, да и живет среди людей, сколько ему захочется, и никак его не отличить от остальных жителей, коль повадки его не знаешь, внимательно к нему не присмотришься, не приглядишься.

Вот мать моя рассказывала, что бабушка ее из рода пэри была и многие их секреты знала, хранила, да только детям открывать не спешила, так с собой в могилу и унесла. Значит, не хотела, чтоб дети колдовством занимались, власть над другими людьми имели, а жили как все и ничем от остальных не отличались. И мне моя мать про ту историю рассказала, как все случилось и чем все закончилась.

Жил в нашей деревне охотник один, Карим звался. Молодой, красивый, собой приметный. Ни перед кем не заискивал, гордый был, сильный, выносливый. Мог пешком сотню верст пройти и не присесть ни разу. Как осенью в тайгу уходил, то обратно в деревню лишь по талому снегу возвращался с богатой добычей, с заплечным мешком, полным дорогих шкурок звериных. В том же селении жила в то время девушка именем Камиля, которой тот охотник больше всех других парней нравился. Как завидит его, на улицу выскочит, ведра схватит и будто бы за водой направится к речке. А обратно мимо него пойдет, ведром парня зацепит, словно ненароком, и ждет, что он с ней заговорит, слово скажет. Только тот посторонится, от ведра увернется и дальше себе идет как ни в чем не бывало. И так и эдак она с ним заговорить пробовала, только ничего у нее не получалось, сколько ни старалась.

Подумала, подумала Камиля и решила к старухе одной обратиться, что ворожила для всех в деревне, плату за дело свое черное небольшую брала рыбой, мукой или ягодой. Вот отправилась она к ворожее вечерком, чтоб никто не увидал, не прознал, по селу не раззвонил. Рассказала бабке-ворожее о своей беде, что нравится ей охотник молодой, а как с ним заговорить, словом перемолвиться, и не знает.

– Попроси брата своего старшего, чтоб подружился с Каримом-охотником, к вам в дом на праздник пригласил, а там с ним, глядишь, и сумеешь переговорить, авось дело и сладится, – бабка ей советует.

– Брат мой меня на смех поднимет, потакать не станет, а еще и отцу с матерью скажет, те и вовсе меня в доме закроют, за дверь не пустят.

– Чем же я тебе помочь могу, хорошая моя? – ворожея ее спрашивает. – Приворожить его к тебе, чтоб сам пришел, то можно. Но помни, коль моя ворожба подействует, то начнет он болеть, хворать, а может и умереть раньше времени.

– Неужели другого способа нет, чтоб заметил он меня? – Девушка не унимается.

– Можно иначе сделать, – старуха ей, – удачи его лишить, от охоты отвадить. Если он про лес забудет, без добычи раз-другой вернется, то непременно ко мне придет просить, чтоб поворожила ему, добычу в охотничьем деле послала. Вот тут и расскажу о тебе: мол, такая девушка красивая, Камиля, все глаза проглядела, ждет, не дождется, когда свататься придешь, своей невестой назовешь.

– Ой, стыдно мне такие слова слышать. – Камиля покраснела, платочком румяные щечки закрыла, глазки в пол потупила. – Но делать нечего, поступай, как знаешь, а я тебе через день-другой свежей рыбки принесу за ворожбу твою.

На том и порешили. Ушла Камиля от старухи-ворожеи домой, да и ждет, как дальше дело пойдет-повернется. Вот лето минуло, осень настала, все охотники с их деревни на охоту в тайгу собрались-приготовились. Карим самым первым ушел в свою избушку на лыжах, лосиной шкурой подбитых. И братья Камили через какой-то срок отправились. Зима в тот год студеная выпала такая, что птица на лету замерзала. Все женщины в деревне мужей ждут, на опушку леса поглядывают, не вернутся ли мужья обратно.

Первыми братья Камили пришли, на санках-волокушах тушу медведя тащат, в мешках беличьи шкурки, сестре в подарок на шапку лису-огневку принесли. Стали рассказывать, как трудно нынче зверя добывать, когда в этакий морозище и из избушки лишний раз выходить не хочется. Камиля их рассказы не слушает, а момент улучит, на крылечко выскочит, смотрит, не покажется ли Карим из тайги. А его все нет и нет. Вот уже и другие охотники домой пришли, кто с чем, но пустым ни один не вернулся, каждый что-то да добыл, с достатком вернулся. А Карим все не возвращается.

– Ну, – мужики говорят, – видать, он нынче столько зверя добыл, что лошадь запрягать надо, добро вывозить.

Уже наст рушиться стал, потеплело, когда Карим из леса вышел и, ни с кем слова не сказав, в свой дом незаметно прошел и закрылся там. Соседи к нему наведались, добычей поинтересовались, как то меж соседями принято. А он на пустой мешок показывает, вздыхает горестно:

– Совсем ничего не взял, не добыл. Отвернулась, видать, удача от меня. Может, лесного хозяина обидел, а может, не повезло в эту зиму. Сам не знаю, как год проживу.

Камиля о том услышала, обрадовалась. «Ага, – думает себе, – будешь знать, как меня не замечать».

Лето прошло, осень настала, а там и зима неслышно подобралась. Вновь все охотники в лес пошли зверя добывать, и Карим, как всегда, первый ушел на своих широких лыжах, лосиными шкурами подбитых. И снова последним вернулся исхудалый весь, от голода черный и ни одной шкурки не принес в мешке, даже куропатку лесную и то не подстрелил, чтоб было из чего суп сварить. Чем он там, в лесу, питался никто и не знал. Так ему стыдно перед селянами, что из дома месяц не выходил, двери никому не отпирал, больным сказывался. Ну, друзья его видят такое дело, собрали кто что мог, принесли Кариму рыбы, мяска немного, чтоб не помер, рук на себя не наложил, да и советуют:

– Сходи к бабке-ворожее. Не иначе как кто на тебя порчу наслал, удачи лишил. Пусть она поколдует, поворожит, авось да поможет.

– Не пойду, – Карим отвечает, – не верю в заговоры. Сам виноват, что зверя добыть не мог, на другой сезон все изменится. Надо в другом месте зверя промышлять, где никто до сей поры его не пугивал. Вот отдохну чуть, отлежусь, отправлюсь в дальний лес новую землянку в тех местах ставить, чтоб было зимой, где жить.

Друзья спорить не стали, пошли по домам. У каждого своя голова на плечах, все по своему собственному разумению живут, один другому не указчик.

Как Карим решил, так и сделал: захватил пилу, топор, да и пошел в самый дальний урман новое жилье себе строить-ладить. Шел он сперва вдоль малой речки, потом на полночь повернул, через горелый лес пробрался, на моховое болото вышел, заночевал там в старой избушке, утром дальше отправился. Только на третий день пути вышел на высокий холм, что посреди густого леса стоит от людей сокрытый, никому не видимый. Внизу, близ холма, речушечка со светлой водой бежит-струится, рядом кедровый лес вековой кроной шумит. Урманное место, заповедное. Видать, сроду никто из их селения сюда не захаживал, зверье в лесу не пугивал.

«Вот, – думает, – самое и место для жилья. До холодов, до снега успею себе землянку вырыть, дров наготовить, обживусь, обустроюсь». Принялся за работу, себя не жалея, обо всем забыв. И недели не прошло, как выстроил на вершине холма сухую землянку, крышу из бревен накатал, березовой корой покрыл, сверху дерном обложил. Мимо пройдешь, а не заметишь, что человек тут живет, обитается. Пошел к речке искупаться, пот с себя смыть. Стал обратно на холм подниматься, как налетел неведомо откуда ветер-ураган силы небывалой: столетние стволы к земле гнет, малые деревца с корнем вырывает, песок крутит-вертит, столбом в воздух поднимает.

Остановился Карим, заслонил руками лицо от бури, как слышит вдруг голос тонкий, девичий:

– Что, охотничек, испугался силы моей? Говори, зачем пожаловал, а то засыплю песком, с холма сброшу, в реке утоплю.

– Кто ты? – он спрашивает. Через силу глаза открыл и видит девушку красоты необыкновенной, в черную шаль закутанную, на вершине холма стоящую перед самой его землянкой.

– Или сам не догадался? – та со смехом его спрашивает.

– Откуда мне знать, кто ты?

– А ты подойди поближе, может тогда поймешь.

Шагнул к девушке Карим, руку протянул, а нет никого. Оглянулся, она сзади него стоит, смеется, белые зубы кажет. Он опять к ней тянется, а рука лишь воздух хватает, никак ту девушку зацепить не может. Будто и нет ее вовсе, а снится все молодому охотнику.

– Кто же ты? – он ее опять спрашивает.

– Какой ты недогадливый, Карим. Я и есть, и нет меня. Ты меня видишь, а в руки взять не можешь. Про пэри небось слыхал когда-нибудь?

– Как не слыхать. Каждый про них слышал, да не всякому встречаться с ними приходилось. Неужто ты настоящая пэри и есть?

– На сей раз угадал. Что, страшно?

– Да нет. Не очень пока. А откуда ты знаешь, как зовут меня?

– Все нам, пэри, про вас людей известно, обо всем знаем. Даже сказать можем, о чем вы думаете и что завтра произойдет-случится. Сказать?

– Скажи. Кому не хочется знать, что с ним будет.

– Завтра ты со мной жить станешь, а срок придет, и родится у нас сын, а потом… А что потом будет, то тебе знать ни к чему. Пора придет, и все своими глазами увидишь.

– Как же звать тебя?

– Зови как хочешь. У нас, у пэри, имена на ваши людские не похожие.

– Можно я тебя Бибигой звать стану? Так когда-то мою бабушку звали.

– А почему бы нет? Пусть Бибига будет.

– Только скажи мне, если я тебя лишь вижу, а тела ощутить не могу, то как мы с тобой жить станем? Да и умеешь ли ты женскую работу делать? Наши женщины мужьям своим и пищу готовят, и огонь в доме поддерживают, все хозяйство на них, когда муж в лес уходит.

– О том не беспокойся, не думай. Все будет как надо. Лучшей жены, чем я, во всем мире не сыщешь. Вкуснее меня обед никто не сготовит, хоть сто женщин из своего селения собери. А что бестелесная я, то не беда. Протяни руку. Чувствуешь?

Карим с опаской к девушке подошел, руку ей подал, боится, а вдруг да случится с ним что. То не шутка, с девушкой из рода пэри беседу вести. Но нет, ничего с ним не случилось, а ощутил он и тело ее и по волосам рукой провел – все как у настоящей женщины. Вот только тепла женского нет, что от тела исходит, да и улыбаться Бибига, похоже, не умеет.

«Ладно, – думает он себе, – коль судьба моя такая с пэри жить, то надо покориться, принять как должное. А там посмотрим, как дело пойдет».

– Правильно думаешь, – Бибига ему говорит, – нам, пэри, ни один человек сопротивляться не должен, а то только хуже будет.

Он и забыл совсем, что она мысли людские читать умеет. Призадумался, было. По всему выходит, что несладко придется с такой женой, да деваться некуда. Стали они жить в землянке возле дальнего леса как настоящие муж и жена: Карим с утра на охоту отправляется, а Бибига дома остается, пищу ему готовит, одежду штопает, тепло в землянке поддерживает, чтоб мужу после охоты было где обогреться, отдохнуть, отлежаться.

И такая удача Кариму в охоте в ту зиму привалила, что сколько себя помнил, а ни разу постолько шкурок дорогого зверя не добывал. Тут тебе и белка, и соболь, и куница, и на что лиса хитрая, осторожная, а сама на охотника выскакивает, только что в мешок не запрыгивает. Не нарадуется Карим удаче своей охотничьей. Только все одно что-то гложет внутри, спокойно жить не дает. Рано ли поздно ли, а придет пора к людям в деревню возвращаться, куда же он Бибигу денет. Неужто согласится она с людьми рядом жить?

Вот зима к концу подходит, зверь линять начал, добывать его нельзя. Да и куда еще добывать, когда полные мешки шкурками набиты, едва на охотничьи санки помещаются.

– Что делать станем? – Карим спрашивает Бибигу. – Шкурки, что добыл, продавать самое время, пока цены на них высокие. Не дело, если пропадут они. Пора бы и к людям выходить, да не знаю, как тебя здесь одну оставить.

– То не беда, – Бибига отвечает, – нашел о чем беспокоиться. Собирай что тебе надо, бери в руки и жди, что будет.

Карим плечами пожал, собрал все имущество, пожитки свои, вышел на вершину холма, лыжи нацепил, к дальней дороге приготовился.

– Зря ты лыжи надел, – Бибига ему, – ну да ладно. Закрой глаза и не открывай, пока я тебе не разрешу.

Послушался ее Карим, глаза закрыл и слышит, как вдруг ветер-ураган налетел откуда ни возьмись, завертел, закружил его, от земли оторвал, по воздуху понес и опять на землю опустил. Стоит, а сам боится глаза открыть, вдруг да в худое место попал или вовсе на тот свет его занесло.

– Ну, теперь можешь и оглядеться вокруг, – слышит голос Бибиги. – Узнаешь ли родные места?

Открыл глаза Карим и видит, что близехонько к родному дому посреди своей деревни стоит, а рядом с ним мешки со шкурами и лыжи на ногах. И Бибига тут же стоит, усмехается.

– Как же так? – не успел спросить, как видит, люди к нему бегут, кричат что-то, руками размахивают. Первыми мальчишки подбежали, здороваются.

– А все говорят, будто ты в лесу сгинул, – соседский парнишка, самый языкастый, ему сообщает.

– Сам теперь видишь, что не сгинул. Вот, вернулся.

Тут остальные селяне подошли, кланяются, на мешки его с охотничьей добычей поглядывают, на Бибигу косятся.

– То жена моя, – он им объясняет, – из дальней деревни взял.

– Из чьих будешь? – старик один интересуется. – Что-то не припомню, чтоб жила там такая красавица.

– Приезжие мы, видать, не знаете, – она отвечает.

Ладно, постояли, посудачили, повел Карим молодую жену в дом. А она к тому времени уже потяжелела, ребенка ждала, как и обещала. Стали они в деревне жить, как остальные люди живут, ничем от них не отличные. Никому в голову не пришло, что жена у Карима-охотника из рода пэри оказалась.

Но больше всех Камиля переживала, когда узнала, что Карим с молодой женой с охоты вернулся. В тот же вечер к бабке-ворожее кинулась, чуть не плачет:

– Как же ты, дура старая, ворожила? Как случилось-вышло, что охотник вместо меня другую себе в жены взял? А может, ты специально это все подстроила, чтоб надо мной посмеяться? Так я сейчас тебя живо за патлы седые оттаскаю, чтоб на всю жизнь меня запомнила и другим заказала насмешничать.

– Что ты, что ты, – старуха на Камилю руками замахала, запричитала, – и в мыслях у меня подобного не было. Чем хочешь поклянусь! Сама не знаю, где он ту девку нашел. По моему раскладу выходило, что должен был он с тобой нынче встретиться, только что-то помешало задуманному.

– А мне тем более про твое колдовство ничего не известно. Садись прямо сейчас при мне ворожить, и чтоб девки той пришлой завтра же в нашем селении не было.

– Хорошо, хорошо, милая, как скажешь, то все исполню. Только учти, дорого мое колдовство стоить будет.

– Этого хватит? – Камиля спрашивает и старинный браслет из чистого серебра с камнями, в него вделанными, с руки снимает, перед бабкой кладет.

– Ой, дорогая вещица! – Та обрадовалась, схватила быстрехонько браслет, в сундук заперла и села ворожить.

Налила в миску чистой родниковой воды, опустила на воду свечку горящую, к дощечке прилепленную, взяла клок кудели бараньей, меж ладошек скатала, зажгла от свечи и ну ворожить.

Долго она чего-то шептала, на огонь дула, зерно заговоренное в воду бросала, устала, умаялась.

– Получается али как? – Камиля ее спрашивает.

– Все получится, коль я взялась, – ворожея отвечает, – не сомневайся, а чуть еще посиди, подожди. Сейчас самый главный заговор произнесу, и он сам к тебе сюда придет, бегом прибежит.

Только она это сказала, принялась сызнова шептать заклинание свое, как страшный ветер поднялся за окнами у избушки ее. И такая у него силища неимоверная, что вот-вот избушку на бок повалит, крышу сорвет, по бревнышкам раскатает все как есть. Задрожала колдунья, испугалась, заголосила:

– Ой, что творится, делается! Видать, против меня страшные силы поднялись, мне с ними не совладать, не справиться! Забери свой браслет обратно, но лучше ворожбу нашу на том и закончить, прекратить, а то как бы хуже не было.

– Нет! – девушка ей отвечает. – Коль принялась за дело, то доводи до конца, как уговорились.

Колдунье деваться некуда, стала дальше заговор свой шептать, да только вдруг сильный ветер распахнул дверь в дом, задул свечку, миску с водой перевернул, старуху в угол швырнул, седой головой о стену ударил. А Камилю поднял, закрутил, на улицу вынес и опустил на верхушку самой высокой ели, что подле деревни росла. Просидела она там до самого утра, а спуститься вниз сама не может, потому как непонятная болезнь перекосила ее всю, всяческих сил лишила. Утром ее ребята соседские увидели, людей позвали, едва вниз стащили, в дом принесли. А она ни словечка сказать не может, лишь как рыба, на берег из воды вытащенная, рот открывает да хрипит чего-то непонятное. Так она с тех самых пор и осталась немой и сама даже с кровати подняться не могла, целыми днями лежала, в потолок уставившись. А уж о чем она там думала-размышляла, то нам знать не дано.

А бабка-ворожея вовсе после той ночи и недели не протянула, померла в страшных мучениях. Ну, ее особо никто не жалел, женщины деревенские бабку ту побаивались, дом ее стороной обходили, а вот про Камилю долго судачили, удивлялись, что с ней случилось вдруг, за что так девушка наказана.

У Бибиги к осени сын родился. Карим же все добытые за ту зиму шкурки сдал, деньги немалые выручил и на них новый дом себе выстроил, лучший в деревне, на весь сезон на охоту в лес уходить перестал, а лишь ненадолочко и быстрее обратно домой. Еще через год дочь у них родилась. Все вроде как хорошо в доме, да только стали соседи замечать, что Карим частенько грустный идет, ни на кого не глядит, ничего вокруг не замечает. И в гости они сроду никого не позовут, стол не накроют, живут, словно в лесу, дружбы ни с кем не водят, а все сами по себе, будто мышь в норе, шебаршатся.

Ладно, дети у них подрастать начали, тут Карим и совсем охоту забросил, а купил двух коров, овечек, нанял к себе в хозяйство работников, но и сам без дела не сидит, то в стайке, то в поле самую тяжелую работу работает, рук не покладая. Только стал он замечать со временем, что с Бибигой чего-то неладное творится: молчит сутками, с детьми не играет, одежду не шьет, еду кое-как сготовит и все сидит, в окошечко поглядывает. Он к ней и так и эдак, разговорить пробует, в лавке леденцов накупил, воды сладкой. Нет, не помогает, молчит Бибига и ничего ему объяснить не желает.

Вот как-то вернулся он с поля позже обычного, а жены в доме и нет. Кинулся было к соседям, на речку, с ног сбился, нигде ее отыскать не может. Вернулся в дом, а она на лавке у окошка сидит как ни в чем не бывало. Принюхался Карим, чувствует от нее лесным духом так и веет, будто бы в траве валялась или по лесу весь день бродила. Спрашивает ее:

– Где же была ты? Куда пропала?

– Родичей своих проведывала, – она ему говорит, а глаз не поднимает, – пришла пора обратно мне возвращаться. Пожили, и хватит. Не могу с людьми рядом жить, не по мне это все.

– Как же так? Или ты не жена мне? У нас дети малые растут. Их на кого оставишь?

– И детей с собой возьму. Они моей крови, пусть при мне и будут.

– Не отпущу детей! – Карим закричал и дочку младшенькую схватил, к груди прижал, держит, а у самого слезы по щекам текут, сердце в груди разрывается.

Тут откуда ни возьмись налетел ветер, распахнул двери в доме, закрутил, завертел, дочку от него оторвать пытается. Только Карим все силы собрал, зубы стиснул, за печку одной рукой ухватился так, что хоть топором руби, не отпустит. Сколько времени тот ветер дул, крутил, вертел его, он и вспомнить потом не мог, словно в беспамятстве был, а как в себя пришел, глаза открыл, то видит, что все в доме переломано, перевернуто и ни жены, ни сына нет нигде. Только дочка у него в руках плачет, закатывается, дрожит вся от страха. Успокоил он ее, как мог, в доме прибрал, стал думать, как дальше жить. А что тут думать, когда дочь малая на руках, коровы, овцы из стайки голос подают, значит, дальше жить надо, только уже одному и по хозяйству управляться, и дочь на ноги ставить, в люди выводить.

Люди как узнали, что Карим один живет, без жены, шептаться, судачить начали, но помощи своей никто не предложил, не отважились порог дома переступить, лишь издалека ему кивнут, поклонятся и дальше бегут. А каково мужику одному жить, ребенка растить, дом содержать, того добрый человек и врагу не пожелает.

Но время идет, дочь подрастает, жизнь на месте не стоит. Приноровился Карим к своей беде, только почернел, осунулся весь, а ни разу ни к кому за помощью не обратился, в ноги не поклонился, со всем сам управляется, ни топор, ни лопата у него из рук не выпадают. И дочка в отца пошла, первая ему помощница, наилучшая в деревне рукодельница. А собой хороша, пригожа, Карим как посмотрит на нее, возрадуется и жить, работать веселей, когда месяц ясный в доме светит. А еще замечал он за дочкой, что от любой болезни скотину вылечить могла, стоило ей пошептать над телушкой или овечкой слова какие-то непонятные.

Как-то пошли они с дочкой на покос сено ворошить, в копны метать, запас к зиме готовить. За работой и время незаметно бежит, полдень наступил. Вдруг начало небо тучами затягивать, того гляди, гроза ударит, сено сухое вымочит, перепортит. Подгоняет Карим дочку и сам спешит побыстрее сено сгрести, до дождя управиться. Только голову приподнял, спину разогнул, от работы оторвался, глядь, а перед ним Бибига стоит, жена его бывшая. Он было не поверил, думал, чудится, а она говорит ему:

– За тобой пожаловала, чтоб к сыну нашему на свадьбу позвать. Отец как-никак. Завтра женю его. Так что собирайся, со мной отправишься.

– Не могу, – Карим отвечает, – или не видишь, что сено до дождя убрать надо, а то сгниет все как есть, и скотине на зиму клочка корма не будет.

– То не беда, – Бибига ему, – отойди-ка в сторону, да гляди, что будет.

Тут она руки подняла, взмахнула, и задул ветер, не сказать, чтоб сильный, но порядочный. Поднял тот ветер-дуновей сено с земли, завертел, в одну кучу собрал и ровнехонько на землю прямо перед Каримом опустил. Все, стог готов, и грести не надо, хоть завтра с поля домой вези.

Кариму от того не то чтоб страшно, но не по себе сделалось. А тут дочка к нему подбежала, прижалась, на мать исподлобья глядит, но тоже, видать, встрече не рада.

– Ну, – Бибига усмехается, – принимаете мое приглашение? А то и без вас свадьбу справим, ждать не станем.

Молчит Карим, не знает, что ответить. Вроде как и на сына поглядеть хочется, да только за дочку боязно, а вдруг да Бибига ее к себе переманит, такой же, как сама, пэри сделает, научит, как людям вредить, колдовству разному. Тут вдруг дочка голос подает:

– Не с руки нам на вашу свадьбу ехать, дом бросать. Коль желаете, то в деревне свадьбу справим как-то положено, а нет, так поступайте по-своему.

Удивился Карим таким разумным речам своей дочери. Он ее все несмышленой считал, никогда про мать не рассказывал. Как она обо всем узнала, догадалась и понять не может. А Бибига в ответ засмеялась, захохотала дико и говорит им:

– Коль вам больше нравится спины гнуть, себе пропитание тяжелым трудом добывать, то живите, как знаете, мешать не стану. Хотела помочь вам, неразумным, да зря время трачу. Прощайте, больше не свидимся, – и исчезла, словно ее никогда и не было. Лишь стог сенной стоит шапкой богатырской.

Давно это было, теперь уж никто про то не вспоминает, а расскажешь кому, не поверят. Но стоит ветру большому на деревню налететь, пыль поднять, закружить вихорки, то люди их стороной обойти пытаются, молитву про себя шепчут, верят, что пэри, прежде чем появиться, ветер наперед себя посылают, людям беду, болезни несут.

А дочь Карима-охотника потом замуж за нашего деревенского парня вышла, до старости прожила, много детей родила. Вот она моей матери бабушкой и приходится, много чего та от нее переняла, чего не каждому человеку знать положено. В деревне уважали ее, потому как скотину от всякой болезни вылечить могла и любому человеку сказать-напророчить, чего ему на роду написано. Просил ее и меня научить, да она отвечала, что мне иной дар дан, а какой – не объяснила. Так и живу, не знаю, о чем таком мать мне говорила, про какой дар. Может, кто из вас знает, мне скажет? Уж я того человека отблагодарю как смогу, могу легенды моего народа хоть целый день рассказывать.

Медвежий род

Медведь на земле задолго до человека появился, наперед него хозяином всей сибирской тайги сделался. А когда наш народ на эту землю пришел-поселился, то завсегда с хозяином в мире-дружбе жил, законов неписаных не нарушал, относился к нему с полным почтением, уважением. Даже если разговор о нем в доме или ином где месте зайдет, то звали его не иначе как Бабай, будто старейшину рода, по-особому. Нельзя сказать, чтоб народ особо медведя боялся: коль в лесу с ним случайно встретится, задирать, нахальничать не станешь, то и он тебя не тронет, с миром отпустит. А уважали люди медведя за особые повадки, с человечьими схожие, за то, что мать детенышей своих сроду в беде не бросит, на выручку придет, смерти не побоится, а их отстоит.

Да и медведь, в отличие от многих зверей, человека нисколечко не боится, и если тот в неурочный час в его владения пожалует, то непременно навстречу выйдет, заревет грозно, предупредит, попугает: мол, нечего не спросясь тут хаживать-прогуливаться. Потому человеку лишний раз лучше в темный лес не заходить, не соваться от греха подальше, для себя же спокойнее.

А уж сколько историй разных про медведей в наших краях рассказывают, о том можно неделю слушать и все одно всего не переслушаешь. В нашей деревне, верно, человека не найти, кто бы в лесу на хозяина здешних мест в сенокос или на рыбалке, а особенно когда малина поспевает, случайно не наткнулся. Бывало, как рыкнет он из кустов на ягодников, что малину собирают, до которой он сам большой охотник, то бабы лукошки с ягодой побросают, не помня себя, наутек пустятся, только пятки сверкают.

Может он и корову, а чаще телку или бычка, от стада отбившихся, задавить, а потом валежиной, лесиной привалить, чтоб лежал под спудом дня два-три, подпротух чуть, то его медвежье первое лакомство. Бывает, и человека лапой так по башке двинет, что тот без памяти день пролежит, а потом коль жив останется, то лет десять сам по доброй воле в лес не сунется. Всякое бывает, разное случается на этом свете, но чаще всего сам же человек во всем и виноват: коль смолоду ума не нажил, то и на старости лет грех жаловаться.

И мне случалось с косолапым нос к носу встречаться по собственной оплошности, да расходились каждый раз мирно: он – в одну, а я – в другую сторону, поскольку мне заветное слово известно, которое от соседей наших узнал давным давно. А те его от отца к сыну передают-сказывают, поскольку с медведем в кровном родстве состоят. Вот про эту историю, видать, и расскажу вам сегодня, чтоб и вы знали-помнили: коль со зверем по-людски, по-человечески обойтись, то и он вам добром ответит.

Когда я еще мальчишкой был, по деревне босиком бегал, на палочке верхом скакал, то хорошо запомнил, какая история с соседями нашими приключилась. Они от нас через дом жили, на одной улице, фамилию носили Мирясовы вроде бы. Потом съехали в другую деревню, но народ-то помнит, как все было-случилось.

А вышло так, что старшая их дочь, Танзиля, замуж вышла за молодого парня. Его имени уже и не припомню, да и не в нем дело, а как дальше судьба интересно всем распорядилась, боком к Танзиле повернулась. И года они не прожили, как муж ее утонул на рыбалке в сильную грозу, едва через неделю нашли его в тальнике малые ребята, что купаться отправились. Ладно, схоронили его по нашим обычаям в тот же день, пока солнце за кромку леса не опустилось, а Танзиля уже на сносях ходила, не сегодня завтра родить должна. Только как она мертвого мужа увидела, то по нему так плакала, убивалась, что в тот же день и родила мертвого ребеночка, его вместе с отцом и похоронили, в одной могилке они и успокоились навсегда. Прочел над ними мулла молитву общую, но тем дело не кончилось, а вышло ему продолжение необычное.

Отлежалась Танзиля после родов день-другой, встала едва живая, а родители мужнины и говорят ей:

– Невестушка, дорогая, не хотим неволить тебя, держать в доме заместо работницы. По законам нашим, коль калым отцу твоему сполна уплачен, то и жить ты должна до самой смерти здесь, при нас. Но и так на тебя две беды одна за другой свалились-обрушились. А потому коль пожелаешь, то возвращайся обратно к своим отцу, матери, авось тебе там полегче будет. А коль Аллах даст, то сызнова замуж за хорошего человека выйдешь. Согласна ли ты на такое наше предложение?

– Спасибо вам, люди добрые, – она им отвечает, – как скажете, так и сделаю. Думаю, отец с матушкой меня в дом обратно примут, не чужая им. А коль пособить в поле или по дому надо, то только кликните меня, мигом прибегу и любую работу выполню.

Всплакнули старики на такие ее слова, проводили с миром в родной дом, остались одни горе мыкать, слезы по сыну, раньше срока погибшему, проливать.

Только и Танзиле в родительском доме не сладко пришлось, коли там и без нее братьев да сестер, почитай, десяток с лишком. Всех одеть, обуть, накормить надобно, а тут еще она, вдова молодая. Родители хоть вида и не показали, но у Танзили и у самой глаза есть, видит, как они с утра до вечера по хозяйству бьются, маются, чтоб концы с концами свести, хоть какое-то пропитание себе и детям добыть.

Принялась Танзиля с ними вместе наравне самую тяжелую работу выполнять, ни в чем от отца с матерью не отстает. Встанет раньше всех, когда солнышко еще только собирается на краешек неба взобраться, первый свой лучик пустит, мир земной осветит, росу на траве, на деревьях ночную высушит, пташек лесных пробудит. А Танзиля уже к речке с ведрами бежит, воду в дом несет, скотину поит, с подойником под корову садится, чтоб братьям, сестрам свеженького парного молочка нацедить, как глаза со сна раскроют. Мать с отцом смотрят на нее, не нарадуются, что такую помощницу вырастили, будет кому на старости лет за ними ухаживать, тепло, уют в доме поддерживать.

И все бы ничего, может, так и жили бы они дальше, да только начал на Танзилю деревенский богатей Акрин поглядывать, всякие подарки ей дарить, приглашать на лошади покататься, в город с ним съездить, на людей городских поглядеть. Акрин тот по соседским деревням шкуры скупал, на ярмарку торговать ездил, товары оттуда привозил разные, на том и разбогател. Было у него уже три жены, а все, видать, мало, коль на молодую вдову глаз положил, проходу ей не давал.

Уж Танзиля от него пряталась, украдкой подле огорода с речки домой крадется-пробирается – ан нет, все одно тот ее выглядит, выследит, масляные глазки щурит, улыбается, руки тянет, обнять норовит, слова пакостные разные шепчет. Танзиля вырвется, вспыхнет, как маковый цвет, домой прибежит, в кладовке где укроется и даст волю слезам, а как выплачется, слезинки вытрет, чтоб отец с матерью не заметили чего худого, к ним выйдет и вновь за работу примется как ни в чем не бывало.

Только те примечать начали, что с их дочкой старшей неладное что-то творится-делается, попытались узнать-выпытать, а та молчит: мол, о муже, раньше времени погибшем, ее вдовой сделавшем, плачет-сокрушается. Ладно, те вроде как поверили, но только зорче за ней присматривать начали, не ровен час, как бы с девкой чего худого не вышло, не случилось.

А Танзиля как по хозяйству управится, стала в лес по ягоды одна без подружек хаживать, землянику, что поспела, собирать, все к столу хоть малая, да подмога. Опять же от Акрина подальше, себе спокойнее. Полдня походит и кружечку насобирает, обратно домой спешит.

Только прознал Акрин про то и как-то скараулил ее на опушке, спрятался под березкой плакучей, а как она мимо пошла, выскочил, за руки схватил, к себе прижал, притянул, дышит в лицо жарко, целует Танзилю в щечки румяные, слова нехорошие шепчет:

– Ответь на любовь мою и одену тебя с головы до ног в самые богатые одежды, подарю тебе колечко золотое с камешком заморским, будешь первой красавицей на деревне, станешь жить, ни в чем нужды не знать.

– Отпусти, а то закричу. – Танзиля пробует из его рук вырваться, с ненавистью глядит, все ягоды на землю уронила, просыпала.

– Кричи – не кричи, а никто тебя не услышит, на помощь не придет. Одни мы тут. Попалась, птичка, теперь хоть какую песню запой, а кроме меня слушать некому.

– Отец узнает, отомстит тебе за обиду мою.

– Стар твой отец, а братья малы пока. К тому же он мне, знаешь, сколько задолжал? Откажешь в любви моей и по миру вас, голодранцев, пущу, дом себе заберу вместе со всей скотиною.

– Пощади хоть честь мою! И года не прошло, как муж мой погиб, мне его еще оплакивать положено. Неужели и Аллаха не боишься?

– Хватит неутешной вдовой притворяться, – Акрин злиться начал, – сейчас ты в моей власти, и ни люди, ни Аллах тебе не помогут. Так что лучше соглашайся добром, чем худом, – подхватил он ее тут, как перышко, на руки, понес в глубь леса от людских глаз подальше, чтоб никто не мог черному его делу помешать-остановить.

– Будь ты проклят навек и весь род твой! – Танзиля закричала, в руках его потных забилась, а вырваться силенок не хватает.

И тут вспомнила она древний заговор от всех бед и невзгод, который в малолетстве от бабушки своей слышала и накрепко запомнила. Зашептала его про себя, повторяет слово за словом, поскольку больше ей и надеяться не на кого.

Прошел Акрин шагов сто, притомился, опустил Танзилю на зеленую траву, на мягкий мох, начал ласкать ее, по волосам гладить, платок с головы снимать. А она глаза закрыла и лишь губами шевелит, продолжает заговор бабкин нашептывать.

– Скажи хоть словечко. – Акрин ей в ухо жарко дышит, а пот с него девушке на лицо каплет, а не пошевелишься, не оботрешь, так сильно он сдавил ее, стиснул, словно медведь облапил.

Только Танзиля про медведя вспомнила, как кусты соседние затрещали, валежник хрустнул и злой рык послышался. Открыла она глаза и не поверила сразу тому, что увидела. Вышла к ним медведица величины преогромной, а при ней два медвежонка по бокам стоят, глазками посверкивают.

Акрин, как их увидал, на ноги вскочил, за нож схватился. Знает, что коль побежит, то медведица все одно догонит, заломает, жизни лишит. Видать, не робкого десятка мужик был, решил недешево жизнь свою отдать, а коль повезет, то и медведицу одолеть. А та грозно так зарычала, на задние лапы поднялась, пасть раскрыла, здоровенные клыки кажет да на Акрина и кинулась. А тот, не будь плох, изловчился, ударил ее ножом под самое сердце, вогнал лезвие по самую рукоять, да от звериных когтей защититься не смог, зацепила его медведица по голове, кожу вместе с волосами сняла, глаз выдрала. Упали оба на землю, а Танзиля сидит ни жива ни мертва и что делать не знает: то ли Акрина из-под медведицы вытаскивать, спасать, то ли на подмогу кого звать, в деревню бежать.

И медвежата, что при матери были, заголосили, по-своему заплакали. Один в чащу лесную обратно кинулся, а другой стоит, где стоял, только скулит так жалобно. Танзиля подхватила его на руки и бегом в деревню кинулась, рассказала там отцу и соседям, что на крик ее сбежались, что медведь на человека напал, а обо всем сказывать не стала, промолчала, что за история меж ней и Акримом вышла-приключилась.

Ну, мужики кто вилы, кто топоры, а у кого ружье есть прихватили и в лес всем скопом повалили, только помощь их уже не потребовалась: медведица бездыханная лежит, а Акрин рядом в беспамятстве едва дышит, кровью исходит. Притащили его на руках обратно в деревню, в дом занесли, на кровать положили, жены вокруг хлопочут, ревмя ревут, с мужем прощаются. Да только выжил он, а память как есть потерял, кто он и откуда, забыл, узнавать людей перестал. Торговлю забросил, а все больше сидел на лавочке подле дома, прутиком на земле всякие знаки непонятные рисовал, словно в детство впал, так его медведица помяла-покорежила.

А у Танзили в доме медвежонок остался, жить стал. Она его заместо дитя малого растила, приглядывала и даже потихоньку от людей посторонних грудью кормила. Молоко-то у нее после родов осталось, не отошло, вот она и кормила мальца, как дите родное. Даже имя ему придумала, Нургали назвала, так его потом и другие кликать стали.

Рос медвежонок, подрастал, а через год совсем зверем сделался. Соседи ворчать начали: мол, как бы беды не вышло, да и скотина ревет, беспокоится, на двор идти не желает, медведя чует. Вот отец и говорит Танзиле:

– Зачем нам с людьми ссориться, с соседями в разладе жить? Отпусти Нургали в лес, пусть живет, как иные звери.

– Как же я отпущу его, когда он среди людей вырос и сам себе пропитание добыть не сможет, за себя не постоит. – Танзиля заплакала в голос, до того ей Нургали, собственной грудью вскормленного, жалко стало. Что и говорить, привыкла она к нему, и он ее во всем слушался, словно мать родную.

– Ой, дочка, – отец ей отвечает, – зверь, он зверь и есть. Никак его человеком не сделаешь, по-людски жить не научишь. А в лесу он не пропадет, за то не переживай. Голод – не тетка, он мигом все свои повадки вспомнит, всему как есть научится. Иного выхода нет, а то народ осерчает на нас, разговаривать перестанут, а то еще чего доброго убьют тишком воспитанника твоего.

Делать нечего, поплакала Танзиля незаметно, да и стала прощаться с Нургали. Привязала ему на шее ленту голубую и свела в лес в самый дальний урман, взяла хворостинку с земли, хлопнула его по боку, чтоб он обратно следом за ней не пошел, и говорит:

– Век не забуду, как твоя мать меня из беды выручила, от позора несмываемого спасла. Но и ты не забывай, как я тебя кормила собственной грудью, собакам в обиду не давала, от злых людей берегла. А потому прошу тебя: коль встретишь в лесу кого из моих родственников, то тоже не трогай их. Помни, что ты теперь родня нам, но вот жить вместе мы никак не может. Иная у тебя судьба. Все понял?

А Нургали ее внимательно так слушает, урчит чего-то, по-своему головой лохматой качает, принюхивается к новым незнакомым запахам и словно все ее слова понимает. Повернулась Танзиля и пошла обратно в деревню, а сама думает: «Наверняка он за мной увяжется, обратно в деревню возвернется». И обернуться боится, чтоб тот к ней не кинулся, а то не выдержит, приведет с собой обратно.

Но тихо все сзади, лишь лес шумит, да дятел где-то по трухлявому дереву стучит, а так больше ничего не слышно. Прошла Танзиля полпути, не выдержала, оглянулась. Никого. Хотела крикнуть, позвать Нургали, да вовремя спохватилась. Вздохнула тяжело и потихоньку дальше пошла.

Год прошел, а может, и больше. Несколько раз люди сказывали, что встречали в лесу медведя с голубой лентой на шее. Он от них не убегал, но и на голос не шел, а лишь смотрел внимательно, будто ждал кого. Узнает о том Танзиля, кинется в лес к тому месту, где медведя встретили, зовет: «Нургали, Нургали! Выйди ко мне, дай посмотреть на тебя, какой ты стал». Только никто к ней не выходит, на зов не откликается, так ни с чем и уходила обратно.

А потом посватал ее тоже вдовый мужик из соседней деревни. Родители согласие дали, и переехала она к новому мужу, стала в его доме жить. Начали у них дети на свет появляться, первым сын родился отцу на радость, что помощник вырастет. Танзиля и назови его Нургали, ничего мужу про случай с медведем не рассказав, чтоб лишних пересудов не было. Вырос Нургали, юношей стал и больше всего любил в лесу пропадать, сколько его отец и мать ни ругали, ни наказывали. Никак его не удержишь, все одно сбежит и допоздна бродит где-то, вернется весь в колючках, в иголках хвойных, смолой перемазанный. А однажды и не вернулся ночевать совсем. Подождали до утра, родню с собой позвали, пошли Нургали в лес искать. Ходят, аукают, в колотушку стучат, да он не откликается. Или зашел далеко, или случилось что. Танзиля, понятное дело, в слезы, муж брови хмурит, молчит, что делать, как быть, и не знает. Время уже к вечеру близится, солнце на закат клонится, скоро ночь наступит, а они никак парня сыскать не могут.

Вдруг Танзиля плакать перестала, платок на голове поправила, да и заявляет решительно так:

– Идите все по домам, а меня одну оставьте, сама сына сыщу.

– О чем ты, жена? – Муж к ней кинулся, испугался, не тронулась ли она умом от горя такого. – Где это видано, чтоб женщина одна на ночь глядя, в лесу осталась. Ты как желаешь, а я тебе согласие на то не дам.

– Хочешь, чтоб из дома ночью сбежала? – Танзиля ему отвечает. И такой у нее голос уверенный да решительный, что не стал муж перечить, собрал родню, и пошли они обратно в деревню.

Как Танзиля увидела, убедилась, что никого рядом нет, ушли все, то зашептала негромко то самое заклинание, что от бабки родной когда-то слышала, которое один раз уже помогло ей, от позора спасло, медведицу из леса вызвало. И часа не прошло, ночь еще на землю не упала, как словно шум какой до нее сзади донесся. Повернулась, а из кустов огромная голова медвежья высунулась и точно на нее в упор глядит.

– Ты ли, Нургали? – вскрикнула она радостно. – Признал меня? Подойди ближе, дай погладить, поласкать. – Но стоит медведь и шага не сделает, только голос ее внимательно так слушает да башкой крутит. – Не хочешь? Ну, как хочешь. Помоги тогда мне сына родного найти, что вчера в лесу заблудился. Ты наверняка знаешь, где он есть.

Рыкнул медведь коротко, носом воздух втянул и пошел мимо нее куда-то. Танзиля следом бежит без остановки, не замечает, как ветви ее по лицу хлещут, корни деревьев за ноги цепляются. Сколько она так за медведем бежала, и не помнит. Вдруг остановился он, повернул голову к ней и рыкнул опять. Танзиля глянула, а прямо перед ней ямина, водой промытая, высотой в человеческий рост, а на дне лежит сыночек ее Нургали и жалобно хнычет:

– Прости меня, мамочка, что не послушался тебя с отцом и в лес без спросу ушел. Не заметил эту ямину, провалился в нее, ногу подвернул и наверх вылезти не знаю как.

– Да то, сыночек, не беда, – Танзиля ему отвечает, – сейчас я тебе помогу, и отправимся домой потихонечку.

Сняла она пояс от платья, связала его с платком своим, опустила на дно ямы, а Нургали ухватился крепко, и вытянула она его наверх, к себе прижала, не замечает, как от радости слезы по лицу побежали, потекли ручейком тоненьким.

– А это кто? – вдруг вскрикнул Нургали и рукой на медведя показывает, что рядом стоит, мордой вертит.

– Не бойся, сынок, то брат твой названый. Я его, когда тебя на свете еще не было, своим молоком вскормила, на свободу потом выпустила. А он, видишь, как меня отблагодарил, указал, где тебя искать. Спасибо тебе, Нургали, что добро не забыл. Ступай теперь с миром.

Тот рыкнул тихонько и в лесу скрылся, словно растаял, даже ни одна веточка не шелохнулась.

– А почему ты его, мама, моим именем назвала?

– Да уж так вышло, что одинаковые у вас имена. Ничего в том плохого нет. Пошли лучше потихоньку-помаленьку в сторону деревни, чтоб по свету добраться.

Когда наши деревенские о той истории узнали, то стали Нургали медвежонком дразнить. И впрямь он чем-то на медведя походил: косолапил здорово, ходил чуть руки раскинув, ну, медведь и медведь по всем повадкам. А уж какая у него силища объявилась, когда он в лета вошел! Никто с ним справиться-совладать не мог. Да он и не скрывал, что через мать в родство с медведем вступил, а, наоборот, гордился тем.

И если вам когда придется человека встретить, что ходит вразвалочку, ногами косолапит, а руки так держит, словно два бочонка под мышками несет, то знайте – не иначе как он из того самого рода, с медведями, лесными хозяевами, в родстве состоит. Это и хорошо, когда все вокруг братья и зла друг на друга не держат, а лишь помогают один другому. Вот если бы весь народ на земле так жил. Может, когда и будет так. Как думаете? Доживем мы до такого дня?

Яль-Мамыш и Анима-хромоножка

Трудно человеку жить, когда друзей вокруг него мало, а еще трудней, когда друзья тебя предать, в беде кинуть могут. Потому дружба во все времена дороже золота ценится, на дружбе мир крепится, держится и Земля вертится. Но еще важней, когда жена тебе не только помощница, но и друг, готова за тебя и в огонь, и в воду, лишь бы семью сберечь-сохранить. Но такую жену ох как трудно найти-сыскать. А уж коль нашел, то стой за нее горой, ни на что не меняй, а коль ополчатся против тебя темные силы, то не поддавайся им. Тогда и друга приобретешь, и семью сохранишь, род свой продолжишь.

Жил когда-то давно в сибирском краю человек один по прозванию Яль-Мамыш. Жил, как и все, в труде, в заботах. Старых отца с матерью кормил-содержал, зверя, рыбу для них добывал, чем мог помогал. Был он у родителей самый младший, а старшие братья его давно свои семьи завели, детей имели. У них свои заботы-хлопоты, а на Яль-Мамыше старики немощные остались, за ними, как за детьми малыми, присмотр-пригляд нужен, вот и жил младший сын Яль-Мамыш при них заместо няньки, и самому о себе подумать некогда. Жениться бы надо, а вечером у него и сил нет, чтоб на гулянку деревенскую пойти да там себе невесту присмотреть-выбрать. Хотя он к тому времени уже и в возраст вошел, усы на верхней губе пробились, бородка закустилась, бритву требует – всем хорош, да только холост. Оглянуться не успел, как девки молодые, его ровесницы, все замуж повыходили-повыскакивали, лишь одна хромоножка Анима осталась без мужа в родительском доме. Народ над Яль-Мамышем подсмеивается, только что пальцем в лицо не тычет, в спину насмешничает-дразнится: «Наш Яль-Мамыш один как кукиш! Некому его приласкать-приголубить, еду сготовить, одежду новую сшить. Ходит оборванцем, словно голь перекатная». Молва людская да языки злые кого хочешь доймут-достанут, на всю оставшуюся жизнь припечатают.

Так и шел год за годом, бежало времечко вслед за солнышком: вроде недавно встал, а уж спать ложиться пора, вчерашний день ушел со двора. И родители Яль-Мамыша с каждым годом не молодеют, а все больше старятся, совсем немощными делаются, болезни да хворости разные их одолевают, к земле клонят. Разве от таких уйдешь, свой дом заведешь, их на произвол судьбы бросишь, когда испокон веку завещано всем и каждому: больше всего на свете родителей любить-почитать, в обиду их не давать, а коль нужно, то и о себе забыть накрепко, лишь бы последние годы они в спокойствии да ласке прожили.

Но порой, когда уже совсем сил не оставалось, приходили на ум Яль-Мамышу думы грешные: «Почему только мне доля такая горькая выпала, а братьев моих старших совсем не коснулась? За что мне такое наказание?» Пробовал он со своими братьями разговор завести, чтоб они стариков к себе хоть на время взяли, к своему хозяйству ненадолго пристроили, ему передохнуть дали, помогли чем могли: когда вместе дружно, то оно и негрузно, а врозь – хоть брось. Только братья о том и слышать не хотят, младшего брата не слушают: у одного своих детей трое, у второго четверо, за ними тоже пригляд нужен, женам их вздохнуть-разогнуться некогда, а у каждой всего две руки, больше почему-то Аллах не дал, а если бы и дал, то и их бы не хватило при хозяйстве таком.

– Уж такая судьба у тебя, Яль-Мамыш, отца с матерью на старости лет кормить-ухаживать,

– один говорит.

– Чего хочешь, проси, не откажем, – другой вторит, – а взять к себе стариков не можем. Сам видишь, какое нынче время трудное: рыбы в реке почти не осталось, зверь далеко ушел, чем детей своих кормить, и не знаем.

– Терпи, брат, на том свете воздастся.

– Хорошо вам говорить терпи, а мне каково? Без жены в доме никак нельзя, а кто за меня пойдет? Одна хромоножка Анима в селении осталась, остальные девушки все замужние.

– Вот Аниму и посватай за себя, – один брат советует, – дело не в хромоте, главное, чтоб хозяйкой доброй оказалась.

– Ни за что! – Яль-Мамыш им отвечает, зубы стиснув от злости. – Лучше век бобылем проживу, чем нелюбимую женщину в дом к себе введу!

– Ну, тебе жить, сам и решай-думай, – братья ему.

Год-другой прошел, а там и десять годков пробежало. Живет Яль-Мамыш при родителях, словно каторжник при тюрьме-остроге: и воля близка, да караул не миновать. Совсем он загрустил-запечалился, и белый свет не мил, коль в полон угодил. А народ в селении их не успокаивается, если раньше в спину смеялись, то потом и вовсе не стали ему прохода давать, куда бы он не пошел: смеются над нянькой при стариках, рожи строят.

Терпел Яль-Мамыш все это сколько мог, но все когда-то заканчиваться должно, а потому решил он с жизнью проститься, руки на себя наложить. Взял веревку, пошел в лес, чтоб вдали от людей удавиться-повеситься. Нашел ветку потолще у березы, что к земле наклонилась, стволом низехонько опустилась, привязал к ней веревку, петлю сделал, голову всунул, глаза закрыл. Стоит так, со всем светом прощается. И жалко ему, не пожив совсем, на тот свет идти, родителей старых без присмотру оставлять, да больно насмешки надоели-опротивели. Стоит и шепчет тихонечко: «Простите меня, отец и мать, что бросаю вас, но нет у меня сил так дальше жить, весь белый свет опостылел».

Только он сказал такие слова, как слышит голос чей-то:

– Негоже так, Яль-Мамыш, поступать-делать, когда только еще жить начал. Да и пожившему человеку нельзя на себя самого руки накладывать, а уж тебе-то при старых отце с матерью и подавно.

Открыл Яль-Мамыш глаза, удивился, кто это с ним беседу ведет, разговаривает. Глянул вокруг себя, а никого нет. Решил, что почудилось. Опять закрыл глаза, воздуха побольше в грудь набрал, колени подогнул, а тут вновь кто-то говорит ему:

– Погоди, Яль-Мамыш, из жизни уходить, успеешь еще. Давай лучше вместе подумаем, как твоему горю помочь-пособить, авось да что-то придумаем.

– Кто ты такой будешь? – Яль-Мамыш спрашивает, глаза открыл, по сторонам глядит, никого не видит.

– Наверх посмотри, – голос ему советует.

Глянул он наверх и видит: сидит на верхушке березы старый ворон и на него глядит.

– Ты, что ли, птица древняя, вещая, со мной говоришь, беседу ведешь?

– А то кто же, – тот ему отвечает, клювом щелкает, – я и есть.

– Как же ты человеческому языку выучился? Откуда такой взялся?

– Я предок рода вашего. Но мало кому дано видеть меня, а тем более речь мою слышать. Лишь во время самых больших невзгод появляюсь, чтоб совет дать, на верный путь направить. Все-то мне про тебя, Яль-Мамыш, известно, о всех помыслах твоих ведаю. Потому и явился тебе, чтоб помочь.

– Чем же ты мне, птица, помочь можешь? Как судьбу мою облегчишь?

– Совет дам, как дальше жить, как верно поступить.

– И что же за совет такой дать ты мне можешь, коль живу хуже последней твари земной, горше доли и не придумаешь. Стал я нянькой при собственных родителях. И хоть грех так говорить, но нет сил моих больше участь такую сносить-терпеть да им прислуживать. Никто со мной несчастным породниться не желает, ни один отец дочь свою за меня не отдаст.

– То неправда твоя, – ворон ему отвечает. – Есть в вашем селении такие люди, что согласятся дочь свою за тебя отдать.

– Это кто же? Незамужних девок у нас нынче лишь одна Анима-хромоножка.

– Чем же она плоха, что ты ее невестой не считаешь?

– Известно чем, какая ж из нее работница при хромой ноге будет. Да и известно давно, что Аллах просто так человека не накажет. Знать, есть за ней грех тайный, людям неведомый, почему она хромой сделалась.

– О том не тебе судить. Правильно говоришь, что Аллах ее такой сделал, но не за свой грех покарал, а за проступки родительские она страдает. Коль сможешь полюбить ее такой, то и тот грех простится, и твое горе-печаль развеется.

– Да как мне полюбить хромоножку?! Нет, лучше выполню, что задумал, и обратно голову в петлю вставлю, – Яль-Мамыш говорит, с вороном не соглашается.

– Тогда страшное проклятие на род наш падет, и ни одна женщина не зачнет от мужчины из нашего рода.

– Как же мне ее полюбить, коль сердцу не мила?

– А ты подойди вечером к их дому, послушай, как Анима складно песни печальные поет, может, иначе думать начнешь.

– Только и всего-то?

– На первый раз и этого хватит, – ворон ему отвечает, – а коль печаль-тоска не пройдет, то приходи к этой самой березе в другой раз, еще поговорим-потолкуем.

Открыл Яль-Мамыш глаза и никого не видит. Думает: «Может, померещилось мне все это?» Но и с жизнью прощаться ему расхотелось. Пошел домой как ни в чем не бывало за обычную работу приниматься, за старыми родителями ухаживать. А как вечер пришел, родители уснули, на улице стемнело, то он потихоньку со двора выбрался и отправился к дому, где Анима жила.

Идет, а на улице тихо-претихо, ни в одном окошке света нет, лишь собаки из-за заборов брешут-гавкают да лошади в стойлах копытами бьют. Ладно, что улицу свою хорошо знал, с детства по ней ходил-хаживал, каждая ямка ему известна-памятна, вот ноги его сами и ведут-направляют. Вскоре и до дома Анимы добрался. Глядь, а одно оконце в ночи горит-светится, что во двор выходит. Подобрался он поближе, прислушался и слышит: голос девичий, чистый, тонюсенький, песню печальную выводит-поет, а слова такие горестные, что так за душу и берут:

Как меня мать на свет родила хромоножкой-уродиной,

Анимой назвала, да так и выросла одна-одинешьнька,

Никому не нужна, не мила, нежеланная.

Так и жить мне, мыкаться без любимого,

Детей не родить, в люльке их не качать, не баюкать,

Сын мой невестку в дом не введет.

Дочери косу не расплету, внучат своих не увижу…

Стоит Яль-Мамыш, слушает песню и не замечает, как у самого слезы по щекам текут, сами катятся, до того его песня девичья тронула-разжалобила.

«Ладно, – говорит себе, – завтра же сватов отправлю к Аниме, а там будь что будет». С тем и обратно пошел.

На другой день зашел он к одному старшему брату, от него к другому. Сказал-сообщил о своем решении Аниму сосватать, в жены взять. Те и рады-радехоньки, что коль брат их женится, жену в дом введет, то на нее вся забота ляжет с родителями их управляться, мыкаться. Согласились сами заместо сватов идти, Аниму-хромоножку за младшего брата сватать.

Родители Анимы им сразу и согласие дали, даже калым не запросили, лишь бы дочку замуж выдать. Яль-Мамыш хоть и не лучший жених, но и такой сгодится, когда других сколь не жди, все одно не дождешься.

Ладно, свадьбу сыграли, Анима в дом к Яль-Мамышу перешла, зажили потихонечку-полегонечку, как семейным людям жить положено. Анима хоть и хроменькая, да по дому на удивление хорошо управляется, всю работу ведет, от других не отстает. Смотрит на нее Яль-Мамыш, нарадоваться не может: и сам сыт, одежда справно подшита, скотина накормлена, и старые родители обихожены, за столом рядом с ними сидят, улыбаются.

Только одно плохо, что детей в доме нет. Уже и год, и два прожили, а не дает Аллах ребеночка, никак Анима не зачнет, не родит. А однажды ночью проснулся Яль-Мамыш, глядь, а жены нет рядом. Думал, к скотине пошла, на двор выглянул, покликал жену – не отвечает. Забрался он обратно в постель, решил дождаться, поглядеть, что дальше будет. Слышит вдруг, что соседские собаки, которые каждую ночь брешут от темна до темна, смолкли, а потом и вовсе выть начали, словно медведь где рядом бродит. «Чего бы это такое значило? – думает он. – Неужто зверь лесной в деревню пожаловал?» Через какой-то срок дверь заскрипела и Анима входит. Показалось Яль-Мамышу или нет, но духом лесным по избе повеяло. Сам он лежит в постели, не шелохнется, понять не может, отчего ему вдруг страшно так стало.

Анима по избе походила-побродила и тоже в постель улеглась, не заметив, что муж не спит. А тот нарочно носом сопит, будто бы седьмой сон видит. Решил заполночь с женой не говорить, родителей старых не будить, до утра разговоры оставить.

Вот утром проснулся он, а Анима уже возле печи хозяйничает-управляется, завтракать его зовет, а сама такая ласковая да приветливая, какой он ее сроду не видывал. Сел Яль-Мамыш за стол, а язык никак не повернется спросить у жены, где это она ночью была-шлялась. Может, другой муж и спросил бы строго с жены своей за такие проделки, вожжами али другим чем ее на будущее попотчевал, та бы все ему и выложила. Только Яль-Мамыш другой породы человек был, не любил сгоряча что-то делать-решать, а сперва десять раз подумает, прежде чем слово сказать, на дело какое решиться. Так и промолчал за завтраком, слова не сказал за обедом, а как пришла пора спать ложиться, то решил он чутко лежать, собственную жену сторожить, а случай выпадет, то высмотреть, узнать, куда это она по ночам ходит-шлындает.

Лежит он так час, лежит два, Анима все на кухне чем-то занята, не спешит спать ложиться, а тут уже петух в полночь пропел-прокукарекал. Слышит Яль-Мамыш, как жена к нему подошла, он веки поплотнее смежил, задышал ровно, словно спит крепко, а сам ждет, что дальше будет. Та постояла рядом, послушала, обратно вышла. Слышит он – дверь скрипнула, щеколда на воротах брякнула. Вскочил Яль-Мамыш, первое, что попалось, на плечи накинул, ноги в сапоги вдел и следом за ней кинулся.

Видит, Анима по улочке идет на край деревни. И он сзади крадется. Луна на ту пору полная была, светло, словно в горнице при зажженной лампе, каждую былинку близ тропинки видно. Идут они так друг за дружкой: Анима направо повернет – и Яль-Мамыш туда же; она налево – и он тем же манером, словно охотник дичь выслеживает. Вышли за деревню, вдоль речки по бережку пошли, а там и кладбище вдали завиднелось, страшно Яль-Мамышу стало, жутко сделалось в такую ночь да на кладбище угодить, хотел было обратно повернуть, да сдержался из последних сил. Зубами стучит, весь дрожит, но идет следом за женой-хромоножкой. А та уточкой с одной стороны на другую переваливается, хром-хром, дальше идет, даже не оглянется.

Вот подошла она к кладбищу, но вовнутрь заходить не стала, а остановилась подле старой березы разлапистой, достала из узелочка, что с собой принесла, тряпицу, порвала ее на мелкие полоски, к веткам привязывать принялась, а сама чего-то шепчет, только Яль-Мамышу издалека не слышно: может, заклинания, а может, и молитву творит. Только молитву и дома прочесть можно, а заполночь да еще на кладбище кто за этим делом пойдет.

Вдруг чего-то как зашебаршит да как гукнет, у Яль-Мамыша все и похолодело внутри, в ушах от страха зазвенело, чуть было бежать не кинулся, но видит – из дупла филин вылез весь белый, как снег, на край дупла взобрался-уселся и гукает на весь лес. Зато Анима стоит как ни в чем не бывало, нисколечко филина того не боится, а голову наклонила и как будто слушает и понимает, чего он ей кричит-сказывает. А тут ветер сильный налетел, с головы Яль-Мамыша шапку сорвал, понес. Не стал он шапку свою подбирать, чтоб жена его не увидела, а отправился побыстрей обратно домой, в постель нырк и лежит, трясется, ждет жену обратно. Вскоре и та пришла, улеглась как ни в чем не бывало, уснула быстренько.

На другой день Яль-Мамыш в поле собираться стал, на лавку глянул, а там шапка его лежит, которую он вчера возле кладбища оставил. На жену посмотрел – та молчит. И он ей ни словечка не сказал, отправился делами своими заниматься.

Дела делами, а как дальше с такой женой жить, он и не знает. Спросить боится, а вдруг да она его заколдует, в птицу или в собаку обратит, коль она со всякой нечистью связана-знается, то где ж ему с ней совладать.

С братьями посоветоваться? Те на смех поднимут, слушать не станут. Родители стары, слышат худо, какие из них советчики. К мулле пойти? Тогда все про связь Анимы с нечистой силой узнают, могут ее и вовсе из деревни выгнать, а как ему жить после? Вот и выходит, что раньше, когда один жил, добра не видел, а теперь и того хуже стало, когда собственной жене не веришь, в недобрых делах ее подозреваешь.

Тут он про ворона вспомнил, который с ним тогда в лесу говорил, в жены взять Аниму советовал. Вот к нему и решил Яль-Мамыш отправиться совета просить, коль боле не у кого.

Пошел в лес, нашел то самое дерево, постучал палкой о ствол, ждет, что дальше будет. Через короткое время слышит, крылья захлопали, глянул, а старый ворон перед ним сидит и человеческим голосом вопрошает-спрашивает:

– Какая печаль-кручина тебя ко мне на сей раз привела? Рассказывай все без утайки, и, коль смогу, дам тебе добрый совет.

– Жена моя Анима-хромоножка колдуньей оказалась.

– С чего это ты вдруг решил-вырешил?

Яль-Мамыш обо всем ворону и рассказал: как он ночью за женой на кладбище ходил, как филина белого видел и как тот с Анимой беседу вел-переговаривался. Ничегошеньки скрывать не стал, все как есть выложил.

– Ну, то не большая печаль, – ворон ему говорит. – Колдун не тот, кто добра людям желает, а тот, кто на ближнего злые силы собирает.

– Как это? – Яль-Мамыш слов его не понял, подрастерялся малость. – Сам видел, что тряпочки к веткам привязывала, шептала чего-то там.

– И что с того? Ты, поди, слышал, что раньше весь народ сибирский не Аллаху, а иным своим богам верил, шаманы болезни лечили, идолам все поклонялись, деревьям дары разные приносили. Анима о том от кого-то, видать, и узнала, и пошла на кладбище тех старых богов молить-просить, чтоб ребеночка родить ей помогли. Все-то и дело.

– А филин откуда там взялся?

– Филин?! – Ворон даже на месте подпрыгнул, крыльями забил. – Если филин там был, враг наш извечный, то совсем худо. Ну-ка, расскажи поподробней еще разок.

Яль-Мамыш снова все пересказал, ничего не упустил.

– Надо мне с главным вороном посоветоваться, жди меня здесь, – взмахнул тот крыльями и в лесу скрылся.

Долго Яль-Мамыш его ждал, смеркаться уже начало, а ворона все нет. Хотел было домой идти, а страшно. Вдруг Анима что-то против него замыслила и только удобного часа ждет, чтоб свое черное дело сделать. Наконец вернулся ворон, уселся на то старое место, а у самого перья взъерошены, встопорщены, будто бы дрался с кем, а в клюве кольцо серебряное поблескивает. Прижал он то кольцо когтями и заговорил:

– Все ты правильно рассказал, так оно и есть. Слетал я с товарищами своими к тому дереву близ кладбища, где в дупле филин, которого ты видел, живет-обитается. Худо дело.

– Совсем худо?

– Про то сказать не берусь, а надо тебе осторожно себя вести с женой своей, следить, что она замыслила. Товарищи мои филина из дупла выманили, а пока он за ними гонялся, то я в дупло к нему залез и кольцо там нашел. Возьми его, носи покуда. Не простое оно, а заветное, надо думать.

Взял Яль-Мамыш кольцо, примерил – в самую пору на средний палец подошло, как по его заказу сделано. Присмотрелся, а колечко в виде змейки сделано, что сама свой собственный хвост кусает-заглатывает. И вправду, не простое кольцо, а волшебное.

– Как же мне себя с женой вести? Может, народ позвать и на костре сжечь? Как еще с ведьмами поступать?

– То не ее вина. Родовое проклятие на Аниме твоей лежит. Потому она хромотой и отмечена. Еще когда она ребенком была, то злой пэри украл душу ее, сделал своей пленницей и пометил ее, одну ногу укоротив.

– Я о чем и толкую – колдунья она.

– А я тебе говорю, что не колдунья она, но заколдована. Мой младший брат полетел к самому старому ворону, который один на всей земле знает, как таких женщин расколдовывать. Как узнает, то и тебе скажем.

– Скоро ли он вернется?

– Не раньше чем через семь дней, коль ничего с ним не приключится. Дорога дальняя, так что жди. А теперь ступай домой и будь осторожнее прежнего. Как мой младший брат вернется, то мы тебя сами найдем, известим обо всем.

Поплелся Яль-Мамыш домой с невеселыми думами, а ноги и не идут, одна за другую заплетается. Страшно ему в дом идти, с женой встречаться, которая с нечистой силой дружбу водит, а супротив нее разве в одиночку выстоишь. Тут он про кольцо вспомнил, что ворон дал, крутнул его на пальце и сразу на душе веселей сделалось, другим человеком себя почувствовал.

«Знать, действительно не простое то кольцо, коль на душу человеческую влиять может, грусть на радость менять, – подумал он. – Спасибо ворону, мудрой птицей, что дал мне его. Может, и выстою супротив темных сил».

Домой пришел, а жена его с улыбочкой встречает, на стол накрывает, ужинать зовет. Сели за стол, тут Анима кольцо у мужа на руке и увидела, спрашивает:

– Откуда оно у тебя взялось? Вроде раньше его у тебя не видела.

– Старший брат подарил. – Яль-Мамыш отвечает первое, что на ум пришло.

– Старинное, поди, кольцо?

– Да, очень старое. Никто и сказать не может, сколько ему лет. Из других стран, видать, кем-то завезено.

– Дай поглядеть. – Анима руку протягивает. Яль-Мамыш не долго думая снял кольцо с пальца, ей подает. Она попробовала было примерить и вдруг как охнет, затрясло ее всю, на пол рухнула, бьется, глаза закатились, пена изо рта пошла.

Ну, Яль-Мамыш догадался, в чем дело, стянул кольцо с пальца жениного, себе обратно надел. Та в себя пришла и понять не может, что с ней было-случилось, ничегошеньки вспомнить не может, по сторонам глядит, дико так озирается. Но на ноги все же поднялась, воды глотнула и тихонечко так заговорила:

– Сознание, знать, потеряла. Воду с реки сегодня таскала, может, и проняло меня.

– Может быть, может быть. – Яль-Мамыш соглашается, секрет ей открывать про кольцо волшебное не желает, чтоб жена его чего с тем кольцом не сделала, не сотворила.

Спать легли, Анима первая едва до постели добралась и мигом уснула. Яль-Мамыш рядом посидел, подумал, боится, что жена среди ночи поднимется и опять на кладбище пойдет колдовским делом заниматься. Думал, думал, как бы этому помешать, а потом взял и тихонечко кольцо ей на палец спящей надел, ждет, что будет. А та во сне лишь вздрогнула, но не проснулась даже, только застонала тихонечко и испарина у нее на лбу выступила. До самого утра Яль-Мамыш возле нее сидел, и все ему чудится, что Анима сейчас встанет и сотворит с ним что-нибудь дурное. Но вот и утро, петухи закричали. Снял он тогда кольцо с жениной руки, себе обратно на средний палец надел, поспал чуток. И так он шесть ночей подле Анимы сидел, ждал, когда она уснет, и тихонько кольцо ей на палец надевал. А утром едва живой, не поспавши, на работу уходил.

Пришла и седьмая ночь. Пошел Яль-Мамыш в спальню, но не ложится, ждет, когда Анима следом за ним придет. А та все на кухне своими делами занимается, обещает скоро закончить, да все не идет. Ждал он, ждал и уснул незаметно для себя. Спит, и снится ему сон, что на их кладбище могила древняя разверзлась, а оттуда мертвец белый-белый встает и, обернувшись филином, в небо взлетает да к их дому направляется, в окно бьется, Аниму вызывает.

Открыл глаза, и впрямь белый филин в окно клювом бьет, крыльями машет, желтыми глазищами сверкает. И Анима-хромоножка услыхала, к окну кинулась. Яль-Мамыш вскочил, схватил жену за руку, к себе тащит, а она отбивается, прочь рвется.

– То мой настоящий муж прилетел, – кричит, – пусти меня к нему! Все одно не удержишь, убегу!

– Успокойся, Анима, успокойся, послушай меня. – Яль-Мамыш вразумить ее пытается, объяснить, что филин белый – злой пэри, который прилетел их погубить. Только не слушает его жена, отталкивает, волосы на себе рвет, хочет вон из дома убежать.

– Не желаю с тобой жить, пусти!

– Ах так! – Яль-Мамыш терпение потерял, снял кольцо с пальца и попробовал жене надеть. Только та не дается, извивается, выскользнула из его рук и на порог кинулась.

Яль-Мамыш за ней. Видит, белый филин подлетел к Аниме, крылья свои огромные на нее опустил, словно саван белый накинул, в воздух поднял, от земли оторвал, полетел в сторону черного леса. Вдруг откуда ни возьмись ворон подлетает, а в клюве камень голубой держит, Яль-Мамышу подает.

– На, – говорит, – держи волшебный камень, что от главного ворона мой младший брат принес. Кинь его в филина. Если попадешь, то отступят чары от твоей жены, а нет, то простись с ней навек.

Яль-Мамыш камень схватил и чуть не вскрикнул – до того тот горячий, аж руку жжет, словно уголь из печи. А филин белый с его женой уже над соседним домом летит, собой луну закрыл, свет застил, еще немного, и не достать, не докинуть до него волшебный камень. Собрал Яль-Мамыш все силы, размахнулся, что есть мочи, молитву прошептал и кинул камень в того филина. Полетел камень, будто из пращи пущенный, воздух со свистом рассекает, позади себя свет яркий оставляет, догнал филина и прямо в голову ему угодил. Перевернулся филин в воздухе, вспыхнул ярким пламенем и на землю упал, лишь искры в разные стороны полетели-посыпались. Подбежал к тому месту Яль-Мамыш, а жена его Анима лежит, руки раскинув, и не дышит совсем. Подхватил он ее, в дом понес. Там уже родители проснулись, из своей спаленки выползли, плачут, понять ничего не могут, что случилось не ведают. Положил он Аниму на лавку, родителей старых успокоил, велел спать идти, сам сел рядом с женой и не знает, что делать, как ее в чувство привести. Тут вспомнил про кольцо, снял с руки, ей на палец надел. Она и вздрогнула, глаза открыла, спрашивает:

– Где это я? Что со мной было?

– Ничего, все прошло. – Яль-Мамыш ей отвечает. – Самое страшное позади, слава Аллаху, остальные беды сами как-нибудь переживем, все и наладится.

Встала Анима с лавки, к столу пошла. Яль-Мамыш присмотрелся, а жена-то не хромает больше! Выходит, спало с нее наваждение колдовское, прошла хромота. Обрадовался Яль-Мамыш, засмеялся, закричал на весь дом:

– Спасибо тебе, ворон, что помог со злыми силами справиться, расколдовал жену мою!

А вскоре Анима ему сына принесла, а через год другого. И зажили они не хуже других и были счастливы до самой смерти.

Эту сказку мне еще дед мой рассказывал, говорил, что в родне нашей кто-то был из рода Яль-Мамыша, на которого все несчастья разом обрушились. Но выстоял он и нам завещал от беды не прятаться, не бояться, а стоять против нее до конца, пока не одолеешь. А коль справишься с ней, себя пересилишь, то совсем иная жизнь тебе откроется, и добро, что сотворил, детям твоим передастся. С тем и живем, что слова стариков помним, чужого не желаем, но и свое не отдадим.

Малика, батыр Джафар и сизый голубь

Много красивых девушек среди нашего народа живет-встречается, матур-чибэр величается. За иными с других городов, издалека свататься едут, спешат, себя не щадят. А все почему? Своя жена – своя и краса. Красивая жена в доме, словно ясный месяц светит, сияет, добром и мужа, и детей освещает. С ней и жить радостно, а срок придет, и умереть нетягостно; и самая тяжелая работа не так трудна, коль добрая жена.

И болезней-хворостей меньше пристает, цепляется, коль человек в любви купается.

Только одному с женой радость, другому – горе, а иному и вдвое. Бывает, что красивая жена лишь себя любит-ценит, на мужа искоса глядит, дом худо содержит-ведет, а то и вовсе с постели не встает. Женская работа в доме что ветер в поле: на первый взгляд не видна, да цена велика. Одна хлеб спечет пышный, румяный, что карась икряный. А другая хлеб садит с дрожжами, а достает вожжами. Какой с нее толк-порядок, лишь в дому недоглядок. От такой жены лишь одни хлопоты да по дому топоты.

В давние времена в юртах Кульмаметьевских росла-подрастала у одного человека, прозываемого Фирас, дочь-красавица именем Малика. Личико у нее было круглое, слегка смуглое, кожа чистая, нежная, глаза как две смородины, волос что бархат черный, в косу скрученный, ручки тоненькие, пальчики розовенькие, ножки маленькие, голосок как у пташки лесной щебеток. Старших дочерей отец давно замуж выдал, хороший калым за них взял. А Малике все никак не мог жениха достойного найти-подобрать, за кого можно ее отдать: один шибко старый, другой – молод, а третий хоть собой хорош, обличьем пригож, да гол как сокол, на калым двух овец не найдет. Как с таким Малика заживет? А время тихонько-легонько день за днем, час за часом идет, и все Малика у отца в доме живет, никакой работы ей делать не позволяют, ни к печи, ни на скотный двор ее не пускают. Отцу с матерью красота ее на утешенье, родне да знакомым на загляденье.

Вот прослышал про Малику и ее красоту один знатный Ахмад-бек, что жил в излучине у двух рек. Стада его на полях паслись-ходили, богатство ему в дом возами возили. Числа коням да коровам он сроду не знал, никто их никогда не считал, а если бы и взялись, то за год не управились. Сундуки с добром, с дорогим серебром у Ахмад-бека в дому в ряд стояли, ковры персидские стопкой лежали. Имел тот Ахмад-бек уже шестерых жен, и они не ходили у него голышом: в бархат, в парчу наряжены, в тонкие шелка обряжены. А от каждой жены по десятку детей росло-подрастало, вместе с ним проживало. Только наскучили Ахмад-беку все шестеро его женушек – белых лебедушек, решил он еще одну себе завести, чтоб могла его от тоски отвести. Наказал он своим слугам-гонцам скакать по всей Сибири по разным концам, во все селения-улусы заглядывать-заезжать, молодых девушек привечать да ему о том сообщать. Слуги-гонцы коней оседлали, волю хозяйскую исполнять поскакали.

Нет их неделю, вторая проходит, Ахмад-бек места себе не находит. До того ему хочется в дом ввести жену молодую, что променял бы за нее старую любую. Когда человек богат да знатен, то не всякому его нрав понятен. Иному богатство так голову вскружит, что он забывает, кто кому служит: деньги ему или он деньгам, такой у него в башке случается тарарам.

Наконец первый гонец вернулся, перед Ахмад-беком низко согнулся, рассказал, где чего видал, что слыхом слыхал. Хитро хозяину обо всем сообщает, руками себе в том помогает. Говорит, что проехал он селений сто, да не понравился никто: ни одна девка-молодуха с женами Ахмед-бека сравниться не может ни фигурой, ни лицом, зачем таких заводить в дом? А тут и другие гонцы собрались-вернулись, рассказали, что видали, и по всему выходит, что никто жен Ахмад-бека красотой не превосходит. Только одного гонца все нет и нет, простыл и след, лишь через трое суток после остальных вернулся, весь сияет, Ахмад-беку докладывает:

– Так и так, дорогой хозяин, извини, что опоздал, но зато чудо чудное своими глазами видал.

– Не тяни, рассказывай, все как есть выкладывай. – Ахмад-бек ему говорит, а сам на месте едва сидит, дрожмя дрожит.

– В юртах Кульмаметьевских, где Иртыш-река, живет девушка именем Малика. Краше ее никого в жизни не видел, не знал, хотя б весь свет обскакал. Такую красоту словом не обсказать, а надобно, тебе, хозяин, ее своими глазами повидать.

Ахмед-бека такая горячка взяла-достала, что терпежу совсем не стало. Не стал думать, время тянуть, решил сам на красоту тут взглянуть. Прыг на коня, да и поскакал, как ему гонец-слуга дорогу обсказал. Долго ли, коротко ли он ехал-гнал, того нам никто о том не сказал. Но только добрался куда хотел, дом Малики показать велел. Выходят на крыльцо отец с матерью девушки, ни живы ни мертвы, что знатный господин их видеть желает, а на радость или на горе, то кто знает.

– Правда ли мне слуги сказали, что девушка Малика у вас проживает? – Ахмед-бек их с седла спрашивает, кнутом помахивает.

– Истинная правда, – те соглашаются, низко кланяются.

– Хочу ее своими глазами увидеть, узнать, а коль понравится, могу и в жены за себя взять.

– Твоя воля, господин, да сватались до нашей дочки не ты один, и всем-то она отворот-поворот давала, несолоно хлебавши домой отправляла.

– Мне не посмеет отказать, на порог указать. – Ахмад-бек усмехается, в седле покачивается. – Передо мной ни одна девушка не устоит, всякая ко мне благоволит.

– Как скажете. – Старый Фирас вздохнул, в дом повернул. Через короткий срок выходит, руками разводит. – Не велела пока беспокоить-тревожить, просила сказать, что выйти из дому никак не может.

– Чем же она таким важным занята, что гостя даже не приняла?

– У дочки нашей занятье одно – глядеться в зеркало, собой любоваться, красотой своей восхищаться.

– А кто же за водой ходит, коровку доит?

– То жена моя управляется, со всем сама справляется.

Ахмад-бек совсем интересно стало, что за девушка такая в селе вдруг выросла, что ничем по дому не занята, а лишь собой любуется. «Может, потому она всех женихов отправляла, что работать у них после замужества не помышляла. У меня-то ей работать не придется, на то слуга найдется, но теперь вдвойне любопытно на нее поглядеть-глянуть, душу порадовать». – Ахмад-бек про себя думает, размышляет, как ему поступить соображает.

– Давайте, господин, мы так поступим-сделаем, – старый Фирас ему говорит-предлагает, на дверь посматривает, – как солнышко на закат упадет, то Малика непременно на берег к озеру гулять пойдет, цветы собирать, воздухом чистым подышать. Вот вы ее там и увидите, а коль песни запоет, то и голос услышите. Только Аллахом прошу- заклинаю, к ней не подходите, а то лишь хуже наделаете.

Ахмад-бек так и сделал, как отец девушки велел: поехал к озеру на бережок, спрятался там под ивовый кусток, коня в сторонке привязал, Малику ждать стал. Сидит, травинку крепкими зубами жует, вокруг поглядывает. В небо глянул, а там белый голубь вьется, летает, круги выписывает. Тут вдруг в Ахмат-беке кровь взыграла, вспомнил, что и он когда-то неплохим стрелком был, сорвал лук с плеча, да и пустил стрелу в белого голубя и ранил того в крыло. А знать того не знал, что то пэри – хозяин озера Кульмаметьевского – обличье голубя принял и над владеньями своими летал, за порядком наблюдал. Нельзя приезжему человеку в чужих краях так себя вести, стрелять в кого ни попадя без особой на то нужды, словно конь без узды. Не столько сам грех страшен, сколько то, чем он отзовется, когда обратно вернется. Грешному путь вначале широк, да после тесен, тогда хоть кому станет не до песен. А тягаться с пэри не всякому дано, бывает и дураку на свете страшно.

Осердился пэри на Ахмад-бека, решил ему отомстить за то, что тот рану ему нанес, стрелой поразил, едва жизни не лишил. Обернулся он в голубя сизого, опустился на ветку ивовую в глубине кустов, рану быстро словом волшебным залечил-выправил, принялся за обидчиком своим смотреть-подглядывать, чего тот дальше делать станет.

Тут и Малика на бережок вышла, ни о чем не знает, не ведает, идет себе, легонько ступает, цветы для венка собирает. Ахмад-бек ее как увидел, так обо всем на свете позабыл, от удивления рот открыл: такой красоты он сроду не видал, лишь в песнях слыхал. Малика как раз цветочек беленький нашла, песню завела, запела о своей красоте, о давней мечте найти жениха богатого, родом знатного, чтоб у него во дворце жить, первой красавицей на земле слыть.

Как Ахмад-бек песню ту услыхал, то себя не сдержал, выскочил из кустов без всяких слов, к девушке подбежал, за руку взял, да и говорит, спешит, боится, что она в дом от него убежит:

– Дорогая Малика, приехал я издалека, далеко, где лес стоит высоко, как только о красе твоей узнал, вмиг прискакал. Стань моей женой, живи со мной, не дам на тебя и пылинке упасть, будешь есть у меня всласть, носить наряды царские, сказочные, каких в округе ни у кого и нет. Только дай мне скорей ответ: хочешь ли стать мне женой, поедешь ли в дом мой?

Малика как речи такие услыхала, то вся засияла.

– Давно жду-поджидаю такого жениха, чтоб был богат наверняка. Согласна женой твоей стать, тебя с утра до вечера ласкать. А пока поезжай домой да готовь калым дорогой. А как калым насбираешь, тогда и меня сосватаешь.

– Какой же калым мне готовить-собирать, чтоб тебя поскорее женой назвать, девушка краса, черные глаза?

– Сто голов быков, два гурта коров да три стада коней молодых, половина чтоб была из них вороных, да еще два сундука с серебром, да мне шубку соболью при том. – Много еще чего она наговорила, такой калым заломила, что Ахмад-бек уже не рад, что связался, боится как бы без штанов не остаться. Но делать нечего, коль сам напросился, с тем и в обратный путь пустился.

А пэри, что в кустах спрятался, о всем том подслушал-выведал и думку черную задумал, как обидчику своему отомстить, его враз и богатства и невесты лишить.

Пришел срок, и снарядил Ахмад-бек калым великий, все как Малика просила, ни о чем не забыл. Гонят слуги в юрты Кульмаметьевские сто голов быков, два гурта коров, три стада коней вороных мастей, на телегах сундуки с серебром везут, следом сваты с шубой собольей идут. Добрались они до переправы, решили дорогу узнать, как им лучше идти, чтоб быстрей до тех юрт дойти. Глядь, а откуда ни возьмись на берегу старикашка, рваная рубашка, в засаленном халате у переправы стоит, на них из-под белых бровей глядит.

Ну, один из слуг ему и велел-приказал, чтоб старик им ближнюю дорогу показал. Ладно, вроде все вышло складно, переправились через речку-ручеек, свернули в ближний лесок по старика разумению, по собственному хотению. А того и не ведали, не знали, что самого пэри повстречали. Он их и направил в сторону чужую, совсем другую. Только они в лес зашли, как со всех сторон волки завыли да буря-ураган налетела, начала все вокруг крушить, деревья валить. Пока слуги от непогоды укрывались, быки да кони в разные стороны разбежались, а коровы в болото попали, чуть там не пропали. А шубку соболью ветер-ураган наверх ели поднял-забросил, пусть медведь ее носит. Бросились слуги в страхе врассыпную бежать, ураган проклинать, о добре хозяйском забыли, все в болоте и кинули.

Только и того пэри мало, что погулял всласть, решил он и Малику украсть. Обернулся голубем сизым, к дому Малики подлетел, на наличник сел, слушает, о чем там, внутри, говорят, чего делать хотят. А старый Фирас дочери, как себя вести, наказывает, ни о чем худом не думает:

– Завтра с утра поедешь на лодке к сестре старшей, чтоб она тебе обновку к свадьбе сшила-справила, как положено все обставила. Давно у меня на то доброй материи отрез припасен и мешочек бисера при нем. Пока Ахмад-бек калым соберет, к нам пришлет, ты уж готова будь как-нибудь.

– Лучше бы сестра к нам приехала сама из своего далека. Не хочу на лодке плыть, руки в воде мочить.

Принялись отец с матерью ее уламывать-уговаривать, на поездку настраивать. Едва сговорили, но все миром решили.

Вот утром на день следующий села Малика в лодку вместе с подружкой, соседской девушкой, взялись за веслица тихонечко, погребли полегонечку. Как от деревни чуть отплыли, за мыс крутой завернули, тут пэри вихрем на них налетел, весла из рук вырвал, далеко зашвырнул и погнал лодочку в даль дальнюю, в сторону незнакомую. Девушки плачут, кричат, руки заламывают, а толку никакого, коль не знаешь против врага заветного слова. Гнал пэри лодочку сперва по Иртышу-реке, потом по малой речушечке. Лишь кусты мимо них мелькают да утки серые из камышей вспархивают, испуганно крякают. Наконец в озеро лодка вплыла, въехала, полетела, словно под парусом, озерную гладь режет, девушек все дальше от дома уносит. Пригнал их вихрь к другому берегу, куда люди сроду не заходили, не забредали, судьбу не испытывали. Подняли девушки глаза, глянули, а перед ними на высоком бугре дворец стоит красоты невиданной: столбы, что крышу держат, резные, точеные, двери цветами чудными расписаны, крыша медью покрыта, серебряными узорами изукрашена. Тут сам пэри в молодца статного обернулся, к лодке по мосткам спустился, широко улыбается, низко кланяется:

– Добро ко мне в дом пожаловать, кушанья разные отведать, со мной побеседовать.

– Кто таков будешь, добрый молодец? Отчего мы тебя раньше не знали, в наших краях не видали? – Девушки его спрашивают, приглядываются, не знают, бояться им или радоваться.

– Я хозяин всех здешних озер и речек больших и малых. Один живу, иной родни не знаю, к себе гостей особо не приглашаю. Но вам рад, во дворец мой проходите, со мной трапезу разделите.

– Как же тебя звать-величать? – Малика его спрашивает. И по всему видать, что молодецкая стать ей по душе пришлась, на речи его ласковые сама поддалась.

– Имя мое знать не каждому дано, потому как оно заповедное, для других неведомое. Зовите меня просто Егет-удалец. А время придет, узнаете и имя настоящее, мне от роду завещанное.

Девушки спорить не стали, пошли за ним в дом-дворец, все одно деваться некуда, без весел не доплыть до родительского берега. А во дворце, в круглой зале, стол стоит преогромный, скатертью камчатой покрытый, с кистями золотыми по четырем углам. И уставлен тот стол яствами, кушаньями всяческими, чего и сам хан у себя во дворце не всяк день пробует-отведывает: тут и лепешки сдобные, баурсаки, сахаром посыпанные, изюмом изукрашенные, халва в золотой вазочке лежит, виноград сушеный с потолка висит, лепешки мятные горой насыпаны, хурма румяным бочком светится, арбузы, дыни ломтиками нарезаны, сами в рот просятся. Как увидели девушки такое знатное угощение всем на удивление, то обо всем и забыли, к столу подскочили, стали пробовать, по кусочку от всех кушаний отщипывать, отламывать, себе в ротик складывать. И до того они быстро наелись-насытились, что сами не заметили, как дремота их взяла, и уснули они прямо за столом.

Тогда Егет-молодец, как он сам себя звал-величал, перенес их в спальню, положил на перину пуховую, укрыл одеялом парчовым, а сам обернулся в белого голубя и полетел через озеро прямиком в дом старого Фираса. Девушки спят и знать не знают, ведать не ведают, что попали во дворец пэри, хозяина мест здешних, врага рода человеческого.

Ладно, день прошел, потом другой пробежал. Ждут родители от Малики весточки какой из селения старшей сестры, куда она с подружкой уплыла, да ничего не дождутся. Отправили соседнего мальчика в то селение узнать-разузнать, чем там Малика занята. Вскоре возвернулся он обратно и говорит: мол, сестра старшая дома сидит, младшую сестру в гости ждет, только ни вчера, ни ранее ее там не было.

– Как так? – Фирас вскричал, принялся на себе седые волосы рвать, пеплом посыпать, соседей скликать. И жена его старая на крыльцо выскочила, заголосила-запричитала, громко заплакала. Соседи сбежались на шум, жалеют стариков, а чем им помочь и не знают.

А тут пыль на краю селения поднялась, заклубилась, то Ахмад-бек со слугами скачет, за невестой спешит. Подскакал к крыльцу, грозно спрашивает:

– Больше недели прошло-минуло, как калым великий вам послал, все как Малика велела-заказывала: сто голов быков, два гурта коров, три стада коней вороных мастей, два сундука с серебром да шубу соболью при том. Почему невесту в дом ко мне не везете, а коль не желает, то калым не вернете?

– Какой калым, хороший господин? – Фирас удивился, на Ахмад-бека воззрился. – Мы ничегошеньки не видали, да мало того, и доченьку любимую потеряли.

– Быть того не может! – Ахмад-бека злость гложет. – Сейчас велю слугам все кругом обыскать, а как сыщут, то вас плетьми за обман наказать. Эй, слуги верные, воины примерные! Чтоб мигом невесту мою нашли, ко мне в дом увезли.

Те и кинулись в разные стороны, что черные вороны, Малику искать, кликать, приказ хозяина выполнять, из беды выручать. Но сколько они Малику не рыскали, не искали, а обратно пустые прискакали. Тут Ахмад-бек понял, что старики не врут о своей беде на пустой воде, стал думать-размышлять, с чего начать.

– А нет ли в селе вашем вещуньи, старой колдуньи, чтоб могла судьбу предсказать, на камнях погадать?

– Как не быть, – ему отвечают, с почтением величают, – живет у нас древняя Сарида, обо всем знает всегда. Кто о чем ее не спросит, всю правду сообщит-выложит, как есть выскажет.

– Ведите меня к ней немедля. – Ахмад-бек велит, брови хмурит, витой плеткой себя по сапогу щелкает.

Пошли на край села, где та Сарида жила, постучали в избушку, свели уши на макушку, слушают, что старая ответит, чем приветит. А та в щелку глянула, нос свой крючком высунула, Ахмад-бека зорко так оглядела, внутрь одному зайти велела. Ну, тот не сробел, пошел следом за колдуньей, старой вещуньей, снимает с себя дорогой пояс-кушак, знает, что не гадают за так.

– Говори, что за беда-горе с тобой приключилась, до нас докатилась. Ко мне люди с добром не идут, лишь с худом бегом бегут: у одного лошадь пала, у другого овца пропала. Всем-то старая Сарида помогает, никто от нее отказа не знает. Говори-сказывай, что у тебя вышло-случилось, какая беда приключилась?

– Невеста моя Малика на лодке к сестре поплыла, и не знаю, куда делась-пропала, и никакой весточки не подала. Да калым мой, что родителям ее послать сулился, как сквозь землю провалился. Уж ты, старая, погадай-поворожи да мне правду скажи, где чего мне искать, куда слуг своих слать.

Взяла Сарида в руки камни гадальные, начала их метать, правду-истину вызнавать. А Ахмад-бек рядом сидит, на нее глядит. Вдруг смотрит, а за окном голубь сизый по подоконнику ходит, глаз с него не сводит. «Не тот ли это голубь, в которого стрелу слал, да, видать, не попал?» – подумал про себя и на голубя того глядит-смотрит, чего он тут делает, понять хочет. А голубок подле окна походил, головкой покивал, будто чего примечал, и вдруг р-р-р-а-з, и скрылся из глаз. И сразу вслед за тем избушка Сариды-ворожеи как затрещит да как заскрипит, с потолка земля посыпалась, матица прогнулась, крыша набок съехала, камни гадальные по полу рассыпались, в щели закатились, в подполье попадали-упали да там и пропали.

– Ой, беда великая ко мне пришла, – Сарида-ворожея запричитала, – никак сам пэри в мой дом пришел-пожаловал, меня бедную, несчастную чуть жизни не лишил. Говори-отвечай, чем ты пэри не угодил, чем его вдруг обидел?

– И в мыслях не было у меня с пэри бороться-связываться. – Ахмад-бек от страху ажно затрясся весь, нос потом покрылся, рот слюной забился.

– Не может такого быть-статься, чтоб пэри просто так пришел с кем поквитаться. Не иначе как ты ему поперек дороги встал, коль он на тебя так осерчал. Вспомни-подумай, не было ли с тобой чего такого вроде как необыкновенного, на вид неприметного?

– В прошлый раз когда в юртах ваших бывал, то в голубя близ озера из лука стрелял. Попал, нет ли, не знаю, не ведаю, но давеча он на твое окно прилетал, зерна хлебные возле дома клевал.

– Так что же ты молчишь?! Эх ты, дубина, неумытая образина! То сам пэри и был, за нами подглядывал. Шагай мигом из дома моего, чтоб духу твоего не было.

– А как же мне Малику найти? Калым спасти?

– Тут я тебе не советчица, не помощница. Против воли пэри идти не хочу, а то и себя загублю.

Стал Ахмад-бек ее просить-уговаривать, подарками одаривать. Старуха от соблазна великого не устояла, подарки приняла, да и говорит ему шепотком, тихим голоском:

– Живет на вершине большого холма, где орехов тьма, кузнец, умелец Джафар, собой удал, умом хитер, словом остер. В самой Бухаре не раз бывал, всего повидал. Вот коль он согласится помочь твоей беде, то не надо и ходить к старой Сариде. Ну а, коль он откажет, тут никто не прикажет.

С тем и разошлись: гадалка осталась с барышом, а Ахмад-бек с камешком катышем, что с пола подобрал, в карман себе на счастье засунул. Пошел-побрел он джигита Джафара искать, на помощь звать. Долго ли шел, коротко, то не знает никто. Однако нашел, где тот Джафар жил-проживал, кузню держал. Видит, стоит у наковальни кузнец-молодец, молотом пудовым машет-гвоздит, в горне огонь яркий горит. Кует лемех для большущего плуга-плужища для сильной ручищи. Ахмад-бека увидал, шапку с головы скидывал, заулыбался по-доброму, как другу старому.

– С чем пришел-пожаловал, мил-человек Ахмад-бек?

– Откуда про меня знаешь, что сразу имя называешь?

– Я человек бывалый, много по земле хаживал, разные разности слыхивал. А кто в Сибири про Ахмад-бека не знает, его не почитает? И про беду-горе твою мне известно, коль сказать честно.

– А коль известно, – Ахмад-бек вздохнул, плеткой по голенищу себя саданул, – то чего вокруг да около лисой ходить, лучше сразу скажи, как мне быть, проси в награду чего хочешь, добра отвалю столько, унести сможешь сколько.

– Добра мне твоего, любезный, даром не надо. Берусь без заклада Малику найти, обратно в дом родительский привести. У меня с тем пэри, что ее похитил-украл, свой запал. Давно собираюсь его проучить, пакости делать навек отучить.

– Ну, поступай, как знаешь, коль сам все понимаешь. – Ахмад-бек Джафару отвечает, а сам думу черную думает: как бы самому Малику найти, от пэри к себе в дом увести.

На том и простились-расстались, каждый при своей думе остался. Ахмад-бек от кузницы в лес чуть отошел, остановился, за деревом притаился, стал глядеть-высматривать, чем Джафар занимается, как в путь-дорогу собирается.

А тот взял доспех боевой, железный, собственноручно им откованный из пластин стальных, стрелой не пробиваемых. Да натер его полынью травой, окропил заговоренной волшебной водой, чтоб чары злые-колдовские его не тронули, зла какого не причинили. Еще взял с собой топор боевой на рукояти медной, щит круглый, лук тугой с шелковой тетивой да дюжину стрел каленых, смолой черной намазанных, да сетку от комара-гнуса, из конского волоса сплетенную, в жгут скрученную. С тем и пошел смело на нелегкое дело.

А и не заметил богатырь Джафар, что Ахмад-бек за ним крадется, в тени лесной прячется.

Вот пришел он на берег речной, взял челнок долбленой и погреб себе в сторону ерика вдоль берега, а оттуда, через него, на озеро лесное от людских глаз сокрытое, где пэри озерного дворец стоял, в котором тот Малику держал. Решил он узнать, дома ли сейчас пэри при собственной двери или улетел куда до позднего вечера. Пристал он к бережку в тенечек под ивовый кусточек, затаился, от глаз чужих сокрылся, заложил в лук стрелу со свистулькой-пищалкой, да и пустил ее над водой низехонько ко дворцу лететь прямехонько. Та полетела, запела, засвистела. Пэри услышал тот свист, на крыльцо выскочил, башкой крутит-вертит, а ничего не видит, понять не может. Решил, что то гусь-скрипун мимо пролетел, громко просвистел, вернулся обратно во дворец, не подозревая, что близок ему конец. Джафар-кузнец то видел, рассмотрел, решил чуть повременить, подождать, пока пэри не улетит по белу свету промышлять, злые дела творить, беды разные против людей чинить.

Пождал он чуток, глядь, выходит снова пэри на бережок, обратился в голубя белокрылого, собой красивого, и полетел низехонько над водой в сторону деревни Кульмаметьевой.

Джафар-батыр лук схватил, стрелу заложил, только прицелился в белого голубя и глазам не верит: вместо одного двое голубей летят, крыльями машут, один из них бел, как снег зимой, а другой сиз, что панцирь стальной. В которого стрелять, стрелу пускать, и не знает, не ведает. Пока думал-гадал, голубей тех и след пропал. Подплыл он тогда к дворцу, взошел в покои по высокому крыльцу, прошел в спальню, а там на серебряной кровати Малика лежит, едва слышно дышит, а в ногах у ней служанка сидит, горько плачет.

– Что случилось-приключилось? – Джафар ее спрашивает, рукой по голове поглаживает, успокаивает, ласковые слова выговаривает.

– Злой пэри, что нас украл, на Малику крепкий сон наслал. Пробовала ее будить, шевелить, да ничего не помогает, не выходит, хозяйка моя из сна не выходит.

– Сейчас посмотрим-поглядим да что-нибудь придумаем.

Джафар к постели подошел, подушку приподнял и свиток с магическими знаками там увидал. Хотел его рукой взять, а он жжется на диво, словно злая крапива. Вынул он тогда из колчана стрелу, свиток волшебный ей проткнул, зацепил да на середину озера из лука пустил. Как стрела в воду упала, та ключом вскипела, в алый цвет окрасилась. И в тот же миг Малика встрепенулась, сама проснулась, вокруг глянула, Джафара-батыра увидела.

– Кто ты есть? Откуда взялся? Как здесь оказался?

– Приплыл тебя спасать, от злого пэри выручать.

– Ой, добрый человек, не справиться тебе с пэри тем вовек. Он мне хвастался, говорил, чтоб его никто не убил, он в двух голубей обращается-оборачивается. А в котором из двух его душа живет-находится, того никто не знает, не ведает. Так что уходи подобру-поздорову, поверь моему слову, если жизнь дорога, поспешай, нас не смущай. Мы уж со своей бедой-кручиной останемся, коль в ловушку к пэри угодили, считай, что сами к нему приплыли.

– Нет, так дело не пойдет, умирать пока не мой черед. Не зря я сюда добирался, не уйду, пока с пэри не поквитался. Давай-ка лучше, девица-красавица, так уговоримся-условимся, чтоб мне лучше к битве с пэри приготовиться, ты у него узнай, тайну выведай, в котором из голубей его душа живет-прячется. А я пока на берегу затаюсь, там и твоего сигнала дождусь.

Так и поступили, как порешили: Джафар в лес ушел, скрылся, до поры затаился, а Малика пэри ждет, в оконце глядит, когда тот домой прилетит. Служанке же наказали крепко-накрепко молчать, ни о чем пэри не рассказывать.

Как стало смеркаться, темниться, пришла пора и пэри появиться. Он первым делом сел на кровать, подушку хвать, а волшебного свитка и нет, непонятно куда исчез.

– Кто без меня тут был-побывал, мой покой нарушал? – грозно девушек спрашивает, отвечать приказывает. Тогда служанка и говорит, прямехонько пэри в глаза глядит:

– Я тот свиток нашла да в печке сожгла, за хозяйку свою испугалась, как бы она спящей до конца дней не осталась.

Ничего ей пэри в ответ не сказал, видать, оплошал, поверил по полной вере. А может, худо девушек знал, коль их слову доверял.

Вот на другой день он Малике и говорит, по черным волосам ее гладит:

– Желаю, чтоб ты стала моей женой, не хочу никакой другой. Будешь у меня во дворце хозяйкой жить, а дети родятся, их растить. И никак отказа твоего не приму, так и знай, лучше сразу согласие дай.

А Малике как быть? Куда бежать? Куда плыть? Не по своей воле надо тут жить, покуда Джафар-кузнец на помощь не придет, ее от злого пэри не спасет.

Вот она чуть подумала, умишком своим раскинула, а девичий ум – не мужской, найдет выход из беды любой, и отвечает ласково, покорно, говорит проворно:

– Коль ты меня желаешь в жены взять, то дай кольцо свое на память. И ключи от всех покоев, сундуков, чтоб смогла набрать себе обнов.

Пэри как про то услышал, тотчас заерепенился, замялся, спорить принялся. Да разве супротив такой красавицы устоишь – лишь себе навредишь. Подарил Малике кольцо большое, золотое, по всем статьям дорогое, и связку с ключами вручил, но при том попросил:

– Можешь все сундуки, покои открывать, но этот ключ тебе лучше не трогать никогда, а то выйдет большая беда.

Малика головкой лишь кивнула, кольцо с ключами подальше спрятала, а сама так и светится-радуется, что по ее выходит, все как надо происходит. И пэри на нее поглядел-глянул, решил, что не зря Малику к себе заманил, будет ему женой верной, детям матерью примерной.

Пришел ему срок по белу свету лететь дальше, людям пакостить, козни строить. Он Малике и говорит-наказывает, строгим голосом приказывает:

– Без меня никому не открывай, в дом не пущай, а коль я сам тебе потребуюсь-понадоблюсь, то позвони, брякни в тот колокольчик, что у двери висит, от людей вход сторожит.

Малика и пообещала все сделать-выполнить, как пэри велел-наказал, ей показал. Улетел тот за озеро лесное, прямиком в небо голубое. Малика зовет к себе служанку, просит на крыльцо выйти, проверить, нет ли кого у двери. Та сходила, поглядела, ничего не увидела. А тут и Джафар-батыр заходит, к Малике подходит. Только не заметил, как плечом нечаянно колокольчик задел, тот жалобно так и зазвенел.

– Ой, прячься скорей, а то сейчас пэри обратно прилетит, вернется, с нами расправится.

– Куда ж мне прятаться, деваться? Да и не пристало мне перед каким-то пэри скрываться-хорониться. Будь что будет, а пришла пора помирать, то не полезу под кровать.

– Нет, Джафар-батыр, не пришло наше время с пэри в бой вступить, его тебе пока что не погубить. Прыгай в озеро на дно и дыши, пока он обратно не улетит, через гусиное перо.

Дала ему перышко полое и отправила в озеро. А тут и пэри прилетел, словно на березе рядом сидел, спрашивает, озирается, к чужому запаху принюхивается:

– Зачем звала, в колокольчик звонила?

– А то я тебя проверяла, как быстро вернешься узнавала.

Ничего пэри ей не сказал, никак за баловство не наказал, улетел обратно по своим делам к темным лесам.

Вынырнул Джафар-кузнец из озера лесного, воду с себя стряхнул, на Малику взглянул:

– Ну, говори-рассказывай, чего прознала-вызнала.

– Вот, пэри мне кольцо золотое подарил и ключи от всех сундуков, покоев вручил. Только что мне с ними делать не решила, сколько не думала.

– Давай-ка ключи сюда, пригодятся, для дела сгодятся.

Пошли они по покоям, по палатам, по порядку все сундуки открывают, что внутри лежит, проверяют. Чего только в сундуках тех не было, не лежало, от посторонних глаз схоронено-спрятано, на черный день припрятано: и золото, и серебро и всякое иное добро; драгоценные каменья, и девичьи украшенья, и шубы из мехов дорогих, и вина в сосудах чудных. А как до последнего добрались-дошли, то никак его открыть не смогли – ни один ключ не подходит, в замок не входит. Схватил тогда Джафар топор боевой на рукояти медной и разнес крышку сундука в мелкие щепы-щепочки до малой дощечки. Внутрь заглянули, да с испугу и вскрикнули: там еще один малый сундучок стоит, а на нем змея-гадюка лежит, злобно шипит. Джафар с себя шапку сорвал, на гадюку набросил, крепко веревкой завязал и в карман спрятал. Стали они сундучок тот открывать, ключи подбирать – не те ключи, не годятся, не вставляются. Топором рубить Джафар попробовал – искры из-под топора летят, лицо слепят, а сундучку хоть бы что. Присмотрелся Джафар, а тот из цельного железа кованый, стальными полосами перетянутый. Что же делать?

– Давай утопим его в озере, на середку забросим, чтоб никто не нашел, зла какого не сделал. – Джафар предлагает, на Малику посматривает.

– Нет, так не годится, а то как пэри воротится, то и сундучок свой найдет и нас убьет. Надо его как-то вскрыть, что там лежит добыть.

Долго они так думали-гадали, а ничего и не придумали, не вырешили. Вдруг Малика кольцом по сундучку провела, а он и открылся, крышка сама откинулась, а в нем два голубя сидят, на них глядят: один белый, а другой сизый, как пеплом осыпанный. Джафар к ним руку протянул, а они клюются, в руки ему не даются. Он тогда сетку от комара-гнуса на них накинул, ноги спутал, на берег озера вышел, а тут и пэри летит, грозно кричит:

– Кто смел ко мне без спросу заявиться, меня не дождался? Или жить надоело, что затеял такое дело?

– Это мы еще посмотрим-поглядим, кто здесь господин. – Джафар отвечает и в лук стрелу вкладывает, в пэри прицелился, да то ли перестарался, но так тетиву натянул, лук согнул, что тот пополам сломался. Бросил кузнец его на землю, топором боевым с рукоятью медной на пэри замахнулся, да только и топор в руках у него погнулся.

– Что, – пэри ему кричит, на весь лес хохочет, – сладил со мной своей простотой? Отпусти лучше голубей моих, а я отпущу вас двоих. Коль Малика меня предала, то такая жена мне не нужна.

– Не слушай его, – Малика шепчет, – обманет, лишь хуже станет.

Взял тогда Джафар-батыр тех голубей и свернул им головы без лишних затей. Пэри с неба в воду вмиг упал да там и пропал. И не стало ни дворца, ни резного крыльца, лишь лес шумит, будто что говорит. Посадил Джафар Малику и служанку ее к себе в лодку-челнок да поплыл обратно на восток. Только до середины озера доплыли-догребли, как с правой руки на них другая лодка мчит-летит, а в ней Ахмад-бек сидит, веслом рулит, громко кричит:

– Отдавай мне невесту подобру-поздорову, согласно своему слову. Или забыл, кто за нее калым платил немалый, да тут ты явился незваный!

Джафар, как и быть, не знает, на Малику поглядывает, весла опустил, не спешит, ждет, что она решит.

– Не хочу, не желаю седьмой женой в дом к старику идти, чтоб жить не в чести.

Только Ахмад-бек их не пускает, лодкой путь заслоняет. А Малика не будь плоха – из кармана у Джафара змею в шапке достала да в лодку к женишку своему и кинула. Тот, как змею-гадюку увидал, со страху в воду упал, вплавь до берега добрался, пешком обратно пустился.

А Джафар Малику посватал, от родителей ее согласие получил за то, что освободил ее от пэри злого, людского главного ненавистника. Не тот жених мил, что богатство скопил, а тот, что, жизни не жалея, спас от злодея. Так и зажили они счастливо всем на диво, детей нарожали, свой род продолжили.

Только пэри никуда не пропал, не девался, а на озере лесном жить остался. И голуби, сизый да белый, бывает, что над деревней летают, чего-то промышляют, и коль их кто узнает, пусть молитву читает, она и от беды спасет, и иной всякий грех отведет.

Ат-кашка – конь со звездочкой во лбу

Человек один жить не может. На то он и человек, что ему Аллахом завещано жить при семье, при родне и друзей иметь. Иначе… иначе пропадешь ни за грош, и никто тебе не поможет. Но иному джигиту всех друзей дороже конь верный, который ему и за брата, и за друга. С ним он в дальнюю дорогу пускается, в темном лесу ночует, последней корочкой поделится, от ненастья попонкой укроет, ни за какие деньги не продаст, не поменяет. Старики сказывают, что в древности коль джигит в бою погибнет или от старости умрет, то к нему в могилу коня клали, значит, чтоб и на том свете они вместе были, не расставались. Такой вот обычай у нас издревле был-велся.

А выбрать себе доброго коня, то не камешек через речку кинуть, в этом деле толк знать надо, понимать, что за конь перед тобой, на что он способен, годен, к какой работе более всего сподручен. Бывалочи, копит-копит мужик денежку на доброго коня, чтоб заместо своей заезженной клячи купить, перед соседями ухарем промчать, в город скататься, с девками на ходу перемигнуться. Копит год, копит второй, потом айда на ярмарку за покупкой. День меж рядами ходит, высматривает, выглядывает, торгуется, выбирает милого друга по собственному понятию-разумению. Выберет. Расплатится. Домой пригонит довольный, радостный. Утром запрягать в телегу, а конь или запаленным окажется, или с таким норовом, что и близко к себе нового хозяина не подпустит, брыкается, свечкой встает, того и гляди, постромки поломает, сбрую порвет. Потому, чтоб в лишний расход не пускаться, на бракованную лошадку сгоряча не нарваться, старались селяне наши не у городских или приезжих барышников конька-дружка себе прикупить, а в соседней деревне у знакомцев, сродственников задешево взять годовалого жеребчика или кобылку молодую. Только где дешево, там и сердито: через какой-то срок в наших краях доброй породы не осталось. Оно и понятно, когда свежей крови давно не было, то порода на убыль идет, на нет сходит, вырождается. А без доброго коня и джигит не джигит, а таракан запечный, одно название.

Жил в ту пору в наших краях парень по прозванию Джаузаб. Молодой, горячий, на язык острый. Любил он коней пуще всего на свете. Хлебом его не корми, а дай верхом поноситься, поскакать по полям, по перелескам. Скольких коней он загнал-запарил – и не счесть. Отправят его, бывало, еще когда парнишкой совсем молодым был, с табуном конским в ночь лошадок пасти, чтоб паут, слепыши животных жарким днем не донимали, не жалили. Еще двух-трех таких же малолеток с ним снарядят, чтоб сподручней было с табуном управляться. Вот пригонят они коней к озеру какому, где трава посочней и питья вволю, костерок соорудят, запалят и усядутся один подле другого ночь коротать. Табун тут же близ людей ходит, кони травку щиплют, из озерка чистую водицу пьют, отдыхают от дневной работы, от жары летней. Ребята тоже днем разными делами заняты, умаются, заснут быстренько, ладошки под щеки положив, – завтра-то опять в работу на весь долгий день.

Вот Джаузаб этого самого момента дождется, не спит, поглядывает, когда товарищей его сон сморит. Встанет потихонечку, вытащит уздечку, с собой припасенную, краюху хлеба для примана и айда к табуну. Там подзовет к себе мерина покрупнее или иную лошадку, хлебца солью обсыпанного ей подсунет, взнуздает, на спину вскочит, пятками в бока поддаст и айда пластать вокруг озера, где посветлее от воды, тропка пробита, наезжена. А коль ночь лунная выдастся, то и совсем напрочь от ночевки ускачет. Особливо нравилось ему на холмы безлесные взбираться на самую вершину и оттуда вокруг смотреть, представлять себя древним воином, нукером ханским. Так всю ночь и гарцует, отмахает верст с полста, а как рассветать начнет, обратно к костру потухшему вернется, заезженного конька в табун отпустит и как ни в чем не бывало рядом с остальными караульщиками уляжется, будто всю ночь спал, никуда не отлучался.

Только стали мужики замечать, что иной конь с ночного выпаса возвращается запаленный весь, словно на нем поклажу тяжеленную возили или в иной какой работе пользовали. Поначалу думали, что леший или какой иной бес коней их гоняет-мает, стали ладанки с наговором от нечистой силы им на шеи привязывать, чесночным настоем – самым верным средством от порчи – поить. Нет, ничего не помогает. Тогда пара мужиков сговорились и решили разузнать, в чем дело, отчего кони их с ночной пастьбы едва живые возвращаются. Подкрались ночью к костерку, где мальчишки дрыхли, да Джаузаба на месте с уздечкой в руках, когда он нового коня для утех своих, скачек ловил, и накрыли. Тут же скорый суд-расправу ему устроили: штаны скинули, да и выпороли от всей души той самой уздечкой. Потом еще больше уже для острастки за вихры надергали, уши надрали, урок, значит, на всю жизнь прописали и в ночное его уже более ни разочка не отправили.

Другой бы образумился, понял, что не зря его отходили, для его же пользы уму-разуму учили. А он обиду на тех мужиков затаил, отомстить обещал. Те на его угрозы посмеялись лишь, чего от мальца ждать можно.

Но через короткий срок вдруг и у того и у другого кони с ночного не вернулись. Вот тут-то они и всполошились, кинулись на двор, где Джаузаб при родителях своих жил-обитался. В оконце стучат, требуют парня вызвать для разговора. Тот выходит с виду заспанный, волосы взъерошены, позевывает.

– Где кони наши?! Куда, подлец ты этакий, задевал их? – один грозно спрашивает, кнутом витым в руках поигрывает.

– Говори скорей, а то работа стоит, – второй ему вторит. – Если честно все расскажешь, коней наших вернешь, то больно бить не станем, а так, для острастки, чтоб больше не пакостил.

– Чего вы на меня осерчали? Про каких-таких коней речь ведете? – Джаузаб на них глядит, глаза с удивлением таращит. – Не пойму, о чем речь.

– Ах ты, такой-сякой, разэтакий!!! На, получай за свою неправду!!! – начали они Джаузаба кнутами сечь со всей силы, наотмашь, да на его счастье из дома отец с матерью выскочили, братья старшие, едва отбили парня.

– Мы еще тебя скараулим, всыплем, коль кони наши не объявятся, – мужики, уходя, кричали, грозились.

А Джаузабу хоть бы хны, отлежался дома и вновь ходит по деревне, ухмыляется. Коней в тот раз нашли за рекой к лесине привязанными, гнусом-мошкой изъеденными до самых костей. А чьих рук работа, того не докажешь, коль варнака за руку не словили.

Ладно, время идет, год за годом бежит, Джаузаб в возраст вошел, молодым парнем стал, силы поднабрал, а боле всего дерзости превеликой, отчаянным среди своих ровесников слыл, никто не смел ему слова поперек сказать. А вот к работе никакой он так и не пристал, не приспособился. Зато определился к богатею одному в табунщики, лошадей на продажу в город гонять, по лугам пасти. Отец с матерью, братья старшие отговаривали: мол, стыдно в услужение, в батраки идти, когда свое хозяйство имеется, всего в достатке, только работай рук не покладая, чего тебе еще надобно. Нет, не стал Джаузаб их слушать, так в табунщиках и остался.

Но и там он долго не задержался, не пробыл, а все из-за норова своего поперечного. Не поладил с хозяином, и года не проработав, рассчитал тот его и на все четыре стороны отправил. А заместо расчета упросил его Джаузаб отдать ему жеребеночка гнедой масти со звездочкой на лбу. У нас таких коней так и зовут: «Ат кашка». Вот и стал он его растить-холить, как дите малое. И жеребеночек к нему тянулся, ласку чувствуя, ел с его рук, а вот другого никого не подпускал к себе и близко. И вырос со временем в такого статного конька, что одно загляденье: ноги, что стрелы, прямые, тонкие, шея дугой, голова на отлете, спинка в струночку с малым изгибчиком, копытца рюмочками. Про таких когда-то говорили: конь-огонь, как побежит, то земля под ним дрожит, а из глаз искры сыплются. И точно, одно загляденье было смотреть, как он бежит-скачет, по земле стелется, будто и не бежит, а летит над землей! Глаз не оторвешь! Так бы все и глядел-любовался!

Родители на сына поглядывают, удивляются.

– Куда ты своего конька готовишь? – отец Джаузаба как-то спросил. – Под какую-такую работу он сгодиться может? В телегу он вряд ли пойдет, сноровистый больно, а коль и сумеешь запрячь, то до ближайшего поворота не доедешь – разобьет, опрокинет. А уж пахать на нем и вовсе негоже, ни за что плуг тянуть не станет. В легкие саночки разве что. Но куда нам гонять? Куда спешить? От кого убегать? Ответь мне, сын, коль не понимаю чего.

– А коль не понимаешь, то и помолчал бы, – Джаузаб ему. – Мой конь, мне и решать, на что его направить. Люди не только одной работой живут, есть кое-что, о чем вы и не знаете. А для вашей черной работу любая кляча сгодится.

– Работу черную тоже кому-то делать надо, – отец ответил, в затылке почесал, но не стал больше с сыном спорить. Думает, придет время и сам Джаузаб все, глядишь, поймет, образумится.

Ладно, еще год прошел. Конек подрос, окреп, полную силу набрал. Стал Джаузаб его приучать под седлом ходить. Собственноручно седло для него по мерке сшил-стачал, денег занял и купил самую дорогую кожу для этого и стремена вороненые с узорами к нему приторочил. Каждый вечер садился он на своего конька, со двора выезжал, а там как гикнет, свиснет, по улочке деревенской промчит, за околицу маханет и пошел, пошел по дороге или кромкой поля, словно птица, версты одна за другой считать, только его и видели. И мог он так до самого утра скакать по полям, через речки перемахивая без остановки, без устали. И коньку его хоть бы что, по нему не видно было, чтоб устал или там пеной покрылся, глазами только бешено по сторонам косит, и подойти к нему страшно, не то что кому другому верхом сесть.

Дивятся соседи на Джаузаба, родня насмешничает: мол, иного занятия себе найти не мог, как носиться без дела где ни попадя. Тут большого ума не требуется, а вот кто за тебя домашнюю работу делать станет? Молчит Джаузаб, на насмешки те не отвечает, словно и не слышит вовсе. Джигит, он джигит и есть.

…Раз, как всегда, под вечер поехал Джаузаб в поля конька своего промять, самому поразвлечься. Через поле проскакал, к лесу урманному вплотную подъехал, на шаг перешел. Едет себе, плетку легкую на отлете держит, которая ему больше для вида нужна была, поскольку своего Ат-Кашку он ей сроду не ударил, не охаживал. Тот и без него знал-понимал, где шагом идти, а где рысью скакать, когда нужно, то и на галоп сам без всякой команды или понукания переходил, а в опасных местах ход сбавлял. Такому коню не плетка, а слово доброе нужно, похвала от хозяина. За это он готов был служить сколько потребуется, скакать хоть на край света без остановки, пока силы есть.

Вот ехали они так неспешно вдоль леса, Джаузаб под настроение песню затянул протяжную: о земле родной, о мечтах своих, как бы ему хотелось перед людьми отличиться, настоящим джигитом себя показать, навсегда среди народа своего прославиться, чтоб о нем и через много лет песни складывали, другим молодцам в пример ставили. И Ат-Кашка вроде как к песне прислушивается, тихонько идет и ушами отчего-то прядает, косится в сторону, будто чует что. Джаузаб тоже по сторонам огляделся, но никого постороннего не приметил, подумал, что зверь лесной в лесу где-то близко ходит, вот конь его и учуял. Только хотел подальше от места опасного отъехать, как вдруг краем глаза приметил, что сбоку от него ветка одна дрогнула и что-то меж деревьями мелькнуло. На зверя не похоже, а откуда тут человеку взяться? Крикнул он тогда изо всех сил что есть мочи:

– Эй, кто там есть, выходи! Нехорошо от доброго человека прятаться. Я тебе худа не сделаю.

Только он эти слова сказал-прокричал, как вышла из-за дерева девушка в зеленом сарафане с серебряными монистами в косах, в шапочке красной на голове, в сапогах кожи желтой, в руке березовую веточку держит, улыбается смущенно.

– Здравствуй, Джаузаб, – ему говорит, – давно за тобой гляжу, как ты лихо по полям скачешь-гарцуешь, а познакомиться все случая не было.

– А откуда ты мое имя знаешь? И сама откуда будешь? Местные девушки мне все давно известны, а вот тебе ни разу не видел, не встречал.

– Да я с дальнего селения буду, где тебе и бывать не приходилось, – девушка ему отвечает. – Отпросилась у братьев моих погулять, да и сюда забрела, песню твою услыхала.

– Как же зовут тебя?

– Имя мое простое – Фарида, а рода я древнего. Мои предки здесь жили, когда твой народ еще и слыхом не слыхал про эту землю.

– Давно же это было.

– Да, мой народ с твоим родниться не желает, особняком живем в дальних лесах при больших озерах, куда редко кто из ваших людей заходит. А если кто и зайдет, то ничегошеньки не увидит, поскольку умеем мы невидимыми для людского глаза становиться.

– Шутишь, – Джаузаб засмеялся, – быть такого не может. – Не успел он эти слова произнести, глянул, а девушки и нет, словно не стояла только что перед ним, не вела беседу.

– Эй, где ты, Фарида? – крикнул он во все горло.

– Чего кричишь? – Фарида опять перед ним стоит с веточкой березовой, смеется, глазки щурит. Пригляделся, а глаза у нее голубые-голубые, словно озера на лугах пойменных. Точно, не из его народа девушка.

– Как тебе это удается? – спрашивает он. – Научи меня.

– То не так просто, наука долгая, не один день потребуется.

– А мне спешить некуда, согласен, – Джаузаб ей отвечает.

– Тогда завтра в этот же час приезжай сюда, попробую научить тебя, коль способным окажешься, – сказала и скрылась из глаз, словно легкая дымка, в воздухе растаяла. Джаузабу аж не по себе сделалось, но в душе неожиданно радость какая-то пробудилась-проснулась, какую он давно и не испытывал.

Поскакал он обратно домой, а душа его словно сама песню поет, непонятно чему радуется. Только стал он вдруг замечать, что Ат-Кашка все головой встряхивает, фыркает, удилами звенит, словно недоволен чем.

– Что не по тебе? Почему фыркаешь, словно зверя дикого чуешь? – А конь как заржет ему в ответ, губами к хозяину тянется, словно чего сказать хочет, а не может. – Ладно ржать-то попусту, – Джаузаб ему, – мало ли чего тебе не понравилось. Твое дело – возить меня да не спотыкаться.

Ладно, добрались они до дома, завел Джаузаб коня в стойло, насыпал ему овса, а тот голову воротит, не ест; воды принес, а он и пить отказывается.

– Да что с тобой происходит, что стряслось? – Джаузаб его спрашивает. Отвернулся Ат-Кашка к стене, голову отпустил, копытом бьет. – Ну и оставайся голодным, коль так. Всякая скотина будет мне еще норов свой показывать! – Ушел Джаузаб в дом, спать завалился.

На другой день, как всегда, к вечеру оседлал он коня, поехал к тому месту, где в прошлый раз с девушкой встретился. Едет, песню поет, вокруг поглядывает, жизни радуется. Только Ат-Кашка едва бежит, за каждую кочку запинается, при каждом шаге фыркает, удилами брякает. Разозлился на него Джаузаб да как хлестнет плеткой по спине, что тот и присел от неожиданности, а потом вверх взвился. Сроду его хозяин плеточкой не охаживал, не наказывал и за большие грехи. Поскакал Ат-Кашка со всей мочи, словно гонятся за ним. Джаузаб в поводья вцепился, хочет бег его сбавить, а тот руки не слушается, стрелой летит, несется, дороги не разбирая. Вскоре домчал он Джаузаба до того места, где вчера он Фариду встретил, и остановился как вкопанный.

– Давно бы так, – Джаузаб ему, – у меня нечего кочевряжиться, норов свой показывать. Норов у каждого есть, только негоже когда ни попадя его показывать. А со мной это дело и вовсе не пройдет. В дугу скручу, а своего добьюсь. Так и запомни и не фыркай, ушами не прядай, все одно уломаю, своего добьюсь!

Только конь и дальше головой трясет, копытом землю роет да через себя кидает. Только хозяин на него внимания не обращает, уселся под деревом, ждет, когда Фарида придет, явится.

– Здравствуй, джигит! Здравствуй, Джаузаб, – голос за спиной услышал, оглянулся, а Фарида перед ним стоит, улыбается.

– Думал не придешь.

– Зачем, коль обещала, то уговор держу. Вот и здесь я, как видишь. Так чему же ты научиться хотел? Какие премудрости познать хочешь? Говори без утайки, а я уж посмотрю, какой из тебя ученик получится.

– Хочу, чтоб ты научила меня, как невидимым становиться, – Джаузаб отвечает, не задумываясь.

– Нелегкое то дело. Может с другого чего начнем?

– А чему еще ты меня научить можешь? Расскажи, а я подумаю.

– Могу научить, как любого зверя голосом подманить можно. Расскажу, как следы распутывать. Научу сухим через речку перебираться.

– То мне не надобно, – Джаузаб ей. – Хочу уметь, как и ты, невидимым становиться и обратно обращаться в видимого.

– Твоя воля, – девушка ему, – только потом на меня не пеняй.

И стала она его своей лесной науке учить, тому, что простому человеку неведомо. Неделя прошла, другая, постиг Джаузаб науку трудную, научился становиться невидимым. Только чувствует, что без Фариды он теперь совсем жить не может: и по ночам-то она ему снится, и в каждой другой девушке он ее видит. Не знает, что и делать, а когда Фариды нет рядом, то сердце ноет, готово на части разорваться, пока ее не встретит, не увидит, за руку не возьмет. Вот как-то набрался он смелости и говорит:

– Выходи, Фарида, за меня замуж, жить без тебя не могу.

– Нельзя мне замуж за тебя идти, братья мои старшие не позволят.

– Не страшны мне твои братья. Калым за тебя заплачу, какой скажут.

– Да не в калыме дело, как узнают, что ты человек не нашего рода, то могут тебя и жизни лишить.

– А я невидимым сделаюсь и выкраду тебя.

– Оставь затею свою и прощай на этом, – слабым голосом проговорила Фарида и исчезла.

Кинулся Джаузаб вслед за ней, а ни тропинки, ни былинки примятой не найдет, не знает, куда ему идти, где свою любимую искать. Упал он навзничь на землю, забился, застонал, закричал во весь голос:

– Что же мне делать? Впервые в жизни девушку встретил, которая по нраву мне пришлась, и та отказала! Не хочу жить, руки на себя наложу! – Вдруг чувствует, что кто-то в спину его толкает, поднял голову, а то Ат-Кашка носом тычется, губами мягкими к нему тянется. – Тебе-то хоть чего надо? – закричал зло на него. – Ты, скотина бесчувственная, что в моих делах понимаешь? Пошел прочь, никого видеть не желаю.

Только конь не уходит, а продолжает хозяина донимать, легонько его зубами за одежду теребит, словно с земли поднять пытается.

– Да чего тебе надобно?! Уходи прочь! – Джаузаб на него закричал, руками морду конскую от себя отталкивает, а тот и внимания не обращает, стоит рядом. А потом вдруг конь на колени опустился, словно приглашает верхом на него взобраться.

Подумал, подумал Джаузаб, что неспроста это, да и вскочил в седло. Ат-Кашка с коленей быстрехонько вскочил, поднялся и пошел вначале шагом вдоль леса, а потом на рысь перешел, бежит себе, дорогу выбирает, ему одному знакомую, словно он по ней не впервой бежит и путь этот ему хорошо известен.

Пригляделся Джаузаб, а места вокруг незнакомые, глухие, хотел поворотить конька обратно, только тот вновь хозяйской руки не слушается, а бежит и бежит.

«А, будь что будет», – решил Джаузаб и успокоился. Долго они вдоль леса ехали, через глухие лога перебирались и наконец остановился Ат-Кашка как вкопанный и заржал тихонечко. Присмотрелся Джаузаб, а там, вдали, на бугорке домик небольшой виднеется, в землю чуть не по самую крышу вросший, больше на землянку похожий. Видать, очень старый дом, много лет назад поставленный. Понизу речка чистая журчит, меж топкими бережками, осокой поросшими, течет себе быстрехонько. А вокруг – ни души, тишь да благодать, будто сроду тут не жил никто. Только по тонкому дымку над крышей и можно догадаться, что людское жилье здесь. Джаузаб и понял, что, верно, Ат-Кашка неизвестно как привез его по следу Фариды к этому дому. Похвалил его Джаузаб:

– Вот какой ты у меня молодец, – ему прошептал, поцеловал его в звездочку на лбу. – Оставайся здесь, а я пойду, разузнаю, туда ли мы с тобой прибыли-приехали. И не ждут ли нас здесь люди злые.

Пошел он тихонечко внизу под взгорьем, к речке ближе, чтоб в случае чего в кустах спрятаться. Идет осторожно, низко к земле пригибается. Только никого не видно, не слышно, скотина со двора голос не подает. Решил Джаузаб подождать до тех пор, пока кто не появится, а уж тогда решать, как ему быть-поступить.

Долго ждал. Вдруг слышит, как земля загудела и страшный шум возник. Испугался он, вскочил и видит, как из леса выходит большое овечье стадо, а впереди идет огромного роста воин с белокурыми волосами и такой же бородой, а на плече у него дубина огромная, которую сам Джаузаб, верно, и двумя руками бы не поднял. Пригляделся, а позади стада еще двое таких же великанов ничуть не меньше первого овец в загон направляют.

«Знать, то и есть братья Фариды», – подумал он и спрятался за деревом, чтоб те не увидели его. Братья тем временем загнали овец в большой загон, завалили его деревом в два обхвата и пошли в дом. Тогда Джаузаб подкрался к окну и видит: сидят все трое братьев за столом, а еду им Фарида подает. И тогда решил он, что как только братья уснут, то заберется в дом и похитит Фариду, с собой увезет, а там будь что будет.

Вот настала ночь, вышел он из леса, подкрался к дому, хотел к двери подойти. Как откуда ни возьмись выскочили две огромные собаки и накинулись на него. Едва Джаузаб отбился от них и убежал обратно в лес. Утром братья отворили загон и погнали стадо свое на пастбище, а вслед за ними и собаки убежали. Пошел он к дому, только дверь открыл, а из сеней ворона вылетела и уселась на ветку ближнего дерева. Зашел он в дом, поглядел, а там никого нет, только пустая посуда на столе стоит. Решил Джаузаб, что она во дворе где-то своей работой занята. А тут в окно глянул, Фарида в дом дрова несет. Вспомнил ее уроки, сделался невидимым и встал за печку.

Зашла Фарида в дом с дровами, сложила их в печь и принялась огонь разводить, мелкие веточки поджигает, к ним поленья покрупнее подкладывает. А Джаузаб рядом стоит, смотрит на нее, а сердце в груди так и прыгает, колотится, не может поверить, что рядом со своей возлюбленной оказался: руку протяни – и ее коснешься, а она о том и не догадывается. Стоял, так стоял, решил, что время пришло вновь видимым сделаться и Фариду забирать, к себе домой вести с родителями знакомить, свадьбу играть. Только вдруг видит, что Фарида чему-то улыбается, а потом и вовсе громко засмеялась. Не успел он понять, что к чему, как она из очага ветку горящую выхватила да ей в него и ткнула со всего размаха. Тут на нем одежда загорелась, огнем занялась. Джаузаб со страха и забыл, что сделать хотел, бросился из дома вон огонь тушить, а Фарида вслед ему звонко смеется, кричит:

– Мал еще, чтоб обхитрить меня. Думал, что все наши премудрости спознал, выведал, а самому главному я тебя и не научила: как невидимку узнать. А мне это хорошо знакомо, не пытайся в хитрости со мной состязаться, ничего не выйдет у тебя. Все, что ты делаешь, мне заведомо известно будет. Попробуй доберись до меня, руки коротки. А вот скоро мои братья вернутся, то тогда пожалеешь, что на свет родился.

Джаузаб тем временем одежду потушил, но в дом обратно заходить не стал, а через дверь Фариде отвечает:

– Не тот выиграл, кто последнее слово сказал, а по чьему хотению все обернется. Поглядим еще.

Ушел он опять в лес, чтоб ночи дождаться. Слышал, как братья овец пригнали, в дом зашли. Но, видать, Фарида им ничего про него не сказала, а значит, решил Джаузаб, в душе она на его стороне, но ждет, как он дальше себя покажет-проявит. Делать нечего, нужно что-то придумать как девушку из дома похитить и к братьям ее в руки не попасть.

Как стемнело, подкрался Джаузаб к овечьему загону и попробовал отворить его. Но бревно таким тяжелым оказалось, что он его с места даже сдвинуть не мог, не то что приподнять. Тут Ат-Кашка к нему неслышно подходит и головой мотает, словно помочь хочет. Догадался Джаузаб, привязал дерево к седлу, конь всеми четырьмя копытами в землю уперся, поднатужился и не сразу, но оттащил бревно в сторону. Овцы свободу почуяли, кинулись вон, умчались в лес. Собаки возле дома залаяли, братья на крыльцо выскочили, кричат:

– Кто-то наш загон открыл и овец похитил! Бежим за ним, поймаем!

– Как же мы его в такой темноте найдем? – другой брат спрашивает. – На дворе ночь, хоть глаз выколи.

– Собаки следом за овцами побежали, не дадут их в обиду, – третий брат голос подал, – а утра дождемся, найдем вора, ему от нас через лес не уйти, обязательно заплутает. Никто из здешних проход к нам не знает.

– Кто же это мог быть? – старший брат спрашивает. – Сдается мне, что приходил он не за овцами, а совсем за другим.

– Это за чем же?

Тут старший брат на шепот перешел, и Джаузаб ничего разобрать не мог, но не уходит, знает, что братья его в темноте никак не найдут, не поймают. Они еще пошептались, пошептались и в дом вошли. Слышно, как улеглись каждый на свое место, и могучий храп пошел, да такой, что бревна старого дома застонали, поскрипывать начали.

А Джаузаб сидит за сараем, не знает, что и делать. Уже и светать начало, и решил он в дом потихоньку пробраться и, пока братья спят, крепким сном, похитить ее. Открыл дверь тихонечко, с осторожностью, так что она и не скрипнула, внутрь заходит. А в доме полумрак, плохо что видно, солнышко еще не взошло, не осветило все вокруг. Смотрит он, спят братья вдоль стен на шкурах, что на пол набросаны, а одна лежанка, что в дальнем углу, пустая, никого на ней нет.

«Ага, – Джаузаб догадался, – видать, тут Фарида спит. Наверняка невидимой сделалась и думает, что я не догадаюсь».

Дневной урок ему на пользу пошел, потому взял он уголек малый из очага да на лежанку и бросил. Тот на шкуры упал, тлеть начал, дымок по дому пошел, а Фарида не отзывается, значит, нет ее там, на лежанке. Огляделся Джаузаб вокруг – ничего особенного не приметил. Стол стоит у самого окна, а подле него две лавки и ничего больше нет. Глянул внимательно, а за печкой большой кувшин стоит, в котором воду держат. Подошел ближе, заглянул внутрь, и точно – там Фарида сидит тихонечко, непонятно как забралась туда, и на него смотрит, но молчит, ждет, что дальше будет. Джаузаб с трудом кувшин тот приподнял, понес его к выходу. Только тут один из братьев проснулся, схватил свой сапог с пола, запустил им в Джаузаба, с ног его сбил и к нему кинулся, только по дороге за лавку запнулся и растянулся во весь свой богатырский рост, больно лбом о пол ударившись.

Тут и остальные братья проснулись, громкий крик подняли. Нечего делать, Джаузаб в их сторону кувшин толкнул, тот по полу покатился, и, пока братья его ловили, останавливали, боясь сестру покалечить, он за дверь и выскочил. А Ат-Кашка рядом стоит, ждет его. Вскочил в седло и умчался подальше от дома, затаился в самой чаще, а сам тропинку приметил, чтоб в случае чего по ней подальше ускакать.

И точно. Через какой-то срок слышит он шаги неподалеку тяжелые, сучьев хруст, разговор негромкий. Хотел в седло вскочить, но думает, что так только выдаст себя, а братья в том лесу каждую тропку знают, от них так не убежишь, не скроешься. Наклонился он к конскому уху и зашептал тихонечко, чтоб Ат-Кашка ушел подальше и братьев за собой увел. Без седока конь где хочешь пройдет, через любой овраг перескочит, укроется так, что сроду его не сыскать. Ат-Кашка вроде все и понял, мотнул головой своей со звездочкой на лбу и поскакал вдоль тропинки рысью, стременами позванивая. А Джаузаб быстрехонько влез на дерево, меж ветвями спрятался и стал сверху смотреть, что там внизу происходит.

Видит, что двое братьев с дубинами в руках вслед за конем его кинулись. Быстро бегут, но Ат-Кашку им все одно не догнать, в том можно и не сомневаться.

«А где же третий брат? – Джаузаб думает. – Может, поблизости где притаился, меня высматривает?»

Стал еще внимательнее меж деревьев вглядываться, но никого не увидел, не заметил. Нашел меж деревьев прогал и за ним рассмотрел домик лесной, а подле него один из братьев сидит, видать, его поджидает, Фариду охраняет.

«Не на того напали, – усмехнулся Джаузаб, – нас на мякине не проведешь. Вы хитрецы великие, но и я не промах. Все одно найду способ, как Фариду увести, вас в дураках оставить».

Несколько часов просидел он так на дереве. Видел, как двое братьев из лесу вернулись ни с чем, посовещались недолго с третьим и пошли в ту сторону, где овец пасли, а караульщик в дом вошел, затаился.

«Так-то оно лучше, – Джаузаб подумал, – с одним легче совладать будет».

Спустился он с дерева, свистнул потихоньку, и не прошло и минуты, как Ат-Кашка вылетел по тропинке к нему навстречу. Грива вся всклокочена, хвост в репьях, бока взмокли, но к хозяину подбежал и трется мордой о его плечо.

– Что бы я без тебя делать стал? – Джаузаб его спрашивает. – Пропал бы давно, коль не ты. Спасибо тебе за все, конек мой дорогой.

Взобрался он в седло и сразу на душе спокойнее стало, что не один тут. Знает, что Ат-Кашка не бросит его в любой беде и, что бы ни случилось, выручит. Едут они так неспешно шагом по узкой лесной тропинке, и Джаузаб вспомнил, что уже второй день как голодный, есть ему страшно захотелось. Засунул руку в мешок заплечный, с которым никогда не расставался, нащупал кусок хлеба черствый, который неизвестно с каких времен там лежит. Достал его, но как ни голоден был, а разломил кусок пополам и Ат-Кашке подал. Тот губами взял его осторожно и благодарно на хозяина смотрит.

– Тебе можно было бы и травкой сочной обойтись, вон ее вокруг сколько, но уж ладно, ты большего заслужил, а пока прими что есть.

Едут они так дальше, Джаузаб голову ломает, как брата, что Фариду сторожит, из дома выманить. Знает, что силой с ним не справиться, а никакая хитрость ему на ум не приходит, когда голова только мыслями о еде и занята. Ехали, ехали, и вдруг Ат-Кашка неожиданно остановился возле одного дерева и заржал громко. Джаузаб голову поднял, глянул вверх, а там дупло, а из него одна за другой пчелы лесные вылетают и через какое-то время обратно со взятком возвращаются.

«Ага, – думает Джаузаб, – теперь-то я знаю, как мне поступить и Фаридой завладеть, а все ты, конь мой замечательный, словно мысли мои читаешь».

Пошел он в лес, нашел гриб-трутовик на трухлявом дереве, сломил его и запалил с одного конца. Скоро тот тлеть начал, дым повалил густой и едкий. Взял его Джаузаб в одну руку и полез на дерево, замотав голову башлыком. До дупла добрался, сунул внутрь гриб дымный, заставил пчел дом свой покинуть, наружу выбраться. А сам, не теряя времени даром, наломал пчелиных сот, натолкал их в суму заплечную и вниз потихоньку спустился. Пчелы вокруг него вьются, ужалить норовят, а он на коня вскочил, хлопнул его по шее ладошкой, и помчались они обратно в сторону дома жителей лесных.

Как поближе подъехали, соскочил Джаузаб с коня, подобрался тихонечко к окну, приоткрыл его, соты с пчелами из мешка заплечного вынул осторожненько и кинул внутрь дома, а сам ждет, что будет. Слышит, как брат, что сестру охранять оставлен, закричал, заголосил и выскочил на улицу, руками машет, а пчелы ему в волосы, в бороду набились, жалят беспощадно. Он недолго думая в сторону речки побежал, в воду кинулся, пчел из волос вытаскивает, ругается на чем свет стоит. Следом за ним и Фарида выбежала, голову халатом замотала, ничего перед собой не видит, руками водит.

«Так-то вот, – Джузаб думает, – для пчел невидимой не сделаешься, от них, как от меня, не спрячешься, все одно найдут-достанут. Им все одно, какой человек перед ними: видимый или невидимый. Они не разбирают, какого ты роду-племени, во всех врагов видят, кто на их мед позарился».

Свистнул он, коня своего поближе подозвал, схватил Фариду в охапку, еще крепче голову ей халатом замотал, прыгнул в седло и поскакали они что есть мочи. А Фарида поначалу тихо себя вела, а потом начала его руками бить, вырываться, халат с головы сорвала. Остановил Джаузаб коня, спрашивает ее:

– Чего брыкаешься? Чем не угодил? Разве не хочешь моей женой стать?

– Вот и надо было вначале разрешения моего спросить, а потом уже и забирать меня из дома родного!

– Да как-то времени все не было разрешения у тебя спросить. Хорошо, сейчас тебя спрошу: согласна моей женой стать?

– Тут одного моего желания мало. Пусть братья мои свое согласие дадут.

– Э нет, – Джаузаб ей отвечает. – Не знаю, как у твоего народа, а у нас принято, что коль жених с невестой меж собой сговорились, то так тому и быть. Потому еще раз о том согласие твое спрашиваю: замуж за меня пойдешь? Станешь мне женой верной?

– Мне бы подумать, – Фарида ему отвечает, – так сразу ответить не могу.

– Некогда думать. Слышишь, лес позади нас трещит? То братья твои следом бегут, а коль они нас настигнут, то тебя, может, и в живых оставят, а меня точно не помилуют.

– Брось меня, да и беги побыстрей один, – Фарида ему, – мне они ничего не сделают.

– Нет уж, не могу отступиться от тебя: или с тобой жить буду, или лучше уж смерть приму, но тебя не брошу.

– Как знаешь. Но и я не хочу, чтоб ты из-за меня погибал. Бежим уж лучше дальше.

– Значит, согласна женой моей стать? – Джаузабу сразу радостно стало, обо всех страхах забыл.

– Там видно будет, – она ему, – а пока что поспеши, а то поздно будет, так и умрешь неженатым.

– То еще бабушка надвое сказала. – Джаузаб засмеялся и как свиснет громко да пронзительно. Ат-Кашка, словно только этого и ждал – с места карьером пошел и поскакали они дальше, только ветер в ушах свистит. Летит конь, словно птица, только что крыльев нет. Через поваленные деревья перескакивает, через молодой кустарник перепрыгивает и не спотыкнется, только земля из-под копыт тяжелыми комьями в разные стороны летит, а как в дерево какое попадет, то напополам его перешибает, братьям тем самым дорогу загораживает.

Пока тропинкой ехали – все ничего, только скоро она закончилась, и оказались они перед глубоким буераком, дно которого сгнившими древесными стволами завалено. И никак через те поваленные деревья быстро не переберешься – настигнут братья. И стороной овраг не объедешь, потому как кругом лес густой стоит, не пускает.

– Выручай, Ат-Кашка, конек мой миленький, на тебя вся надежда, – Джаузаб взмолился, – может, одолеешь кручу эту, перепрыгнешь через буерак?

Заржал конь громко, присел на задние ноги, да как вверх взвился и перемахнул через буерак, дальше поскакал. А за первым буераком другой оказался. И его миновали, а там еще один осилили. Остановились только передохнуть, как слышат, позади них опять лес трещит, земля гулом гудит.

– То братья мои, не разбирая дороги, несутся, – Фарида ему говорит, – они с детства научены через любой лес пробираться, не уйти тебе от них, все одно нагонят. Оставь лучше меня, сам спасайся, а то не миновать тебе смерти.

– Ничего, раньше смерти еще никто не умер, поглядим, что будет. – Джаузаб ей отвечает, и дальше поскакали. Но чувствует Джаузаб, что Ат-Кашка уставать начал. Не привык он через лес густой продираться, все бока у него в крови, сучьями острыми поранены, все тише и тише бежит, чуть еще и совсем остановится. Совсем близко треск пошел. Видать, братья вот-вот настигнут их, схватят, сестру свою отберут, а Джаузаба жизни лишат.

– Брось меня, – она ему, – а то хуже будет.

– Молчи, коль взялся за какое дело, то никто меня не остановит, пока не выполню задуманного и своего не добьюсь. И тебя не оставлю, даже не думай.

На их счастье, вскоре лес кончился, на луг открытый выехали, а неподалеку уже и речка виднеется, за которой деревенька Джаузаба стоит, совсем чуть осталось. Доскакали они быстренько до речки, в кустах спрятались Джаузаб назад глянул и видит, что все трое братьев из леса выскочили, по следу в их сторону бегут, над головами дубинами машут, орут что-то по-своему, вот-вот настигнут их, до берега добегут. Только Ат-Кашка совсем устал, выдохся, не перевезет их вдвоем с Фаридой через реку.

В очередной раз крепко задумался Джаузаб, как быть. Глянул вокруг, а подле них коряга сухая лежит. Мигом он сообразил, что делать. Схватил ту корягу, привязал ее к седлу, хлопнул коня по спине: мол, плыви, выручай. Тот все понял и прыгнул в воду, поплыл. Издали кажется, что кто-то у него в седле сидит скрючившись. А Джаузаб Фариде рот ладошкой прикрыл и для верности лицо ей халатом обмотал, поглубже в кусты залез, подальше от братьев спрятался.

Тут братья на берег выскочили, дубинами машут, кого хошь сокрушат, порушат. Ат-Кашка тем временем до другого берега уже доплыл, из воды выскочил и дальше поскакал. А уже смеркаться начало, не разглядеть издали, что у него на спине не человек сидит, а коряга сухая привязана. А братьям некогда разбираться, они с ходу в воду и кинулись, поплыли, а дубины не бросают, одной рукой над водой держат.

Как они до другого берега добрались, из вида скрылись, срезал тогда Джаузаб тонкую камышинку, зубами ее зажал и пошел по дну, а мешок заплечный с Фаридой на руках над водой несет. Так на тот берег и переправился, а там уже и до своей деревни добрался, в дом вошел, невесту с отцом, матерью познакомил, объявил, что женится на ней. А те и рады, что сын невестку в дом привел. В темноте уже слышит, что Ат-Кашка подле ворот заржал, удилами брякает, копытом землю роет, что к хозяину вернулся, погоню далеко в стороне оставил. Вышел к нему Джаузаб, обнял крепко за шею и поблагодарил за все, что тот для него сделал, накормил овсом досыта и с тех пор уже не гонял его без дела по лугам, а лишь по праздникам выезжал погарцевать, перед людьми добрыми удаль свою показать. Не зря люди говорят, что иной конь лучше друга, так оно и вышло. Не тот друг, что слова хвалебные тебе говорит, а тот, кто, себя не жалея, из лихой беды спасет, выручит.

Только вот после свадьбы у Джаузаба жизнь с Фаридой не удалась, не заладилась. Вроде и любовь была, а семьи не получилось. Фариде в доме жениха все не нравилось, не по душе было. И еда не еда, и питье не по вкусу. И года не прошло, как вдруг она исчезла из селения нашего, пропала неизвестно куда. Джаузаб ее искать пробовал, да все без толку. Поначалу горевал, а потом успокоился, но сразу постарел на десяток лет, совсем как старик смотрелся, хотя ему и тридцати годков не набежало еще. И конь его Ат-Кашка из жеребца-красавца в жалкую клячу превратился. Недолго они после того и прожили, почти враз и умерли, так друг друга любили. Вот и думай после этого, что всего в мире дороже: любовь женщины недолгая или дружба вечная? И не важно, кто твой друг, главное, чтоб он верным был и тебя ни на кого на свете не променял, не предал. Только таких друзей нынче, верно, совсем не осталось, перевелись все.

Сихерле – заколдованная девушка

Дед мой часто повторять любил: «Коль родители неправедно живут, то грехи их на детей лягут». Я тогда мальцом совсем был, не понимал, что значит «неправедно», а переспросить, разузнать у того же деда стеснялся. Потом уже разобрался, дошло, что к чему, и часто те дедовские слова вспоминаю. Да и как не вспоминать, когда чуть не каждый день подтверждение им нахожу. А вот про одну историю стародавнюю и вам расскажу, поведаю о том, как в жизни бывает, случается, коль люди не по правде живут.

В одном селе когда-то семья жила. Жена, как водится, по хозяйству управлялась, а муж ее извозом занимался – на подводах разные товары для богатых людей возил, куда им то требовалось. Жену свою он любил пуще всего на свете и никогда из поездки без подарка не возвращался: то платок в цветах дивных ей привезет, то ожерелье бирюзовое или коробку с леденцами-скрипунами сладкими, все-то ей угодить хотел, во всем потакал. Та мужнину обновку на себя приладит-прикинет, в зеркальце глянет, смотрит, не налюбуется на платок новый или ожерелье, рада-радехонька. Потом еще и к соседкам, к подружкам сбегает, похвалится: мол, глядите, завидуйте, как муженек меня любит, балует, разными разностями одаривает. А когда жена довольна, то и муженьку ее приятно, что угодил, усластил женушку-подруженьку.

И все-то в семье у них было хорошо-ладно, кроме одного: деток Аллах не дал. А что за семья, когда в доме смеха-крика ребячьего не слышно, никто тебя из поездки обратно не ждет, навстречу с криком «папа приехал!» не бросается, тебе не радуется. То уже не семья, а название одно, иначе и не скажешь. Потому муж и жена молились часто со слезами на глазах, Аллаха просили послать им ребеночка, обещали, что ни в чем ему отказа не будет, станет как сыр в масле кататься. Видать, услышал Аллах их молитвы и наградил за терпение великое. Как-то раз и говорит жена мужу:

– Жду ребеночка к весне, коль все удачно сложится.

Обрадовался тот, чуть в пляс не пустился, что наследник наконец-то на свет божий родится-появится, будет на кого дом, хозяйство оставить, ради этого и на свете стоит жить. Стал он жену больше прежнего любить, нежить, всю черную работу на себя взял и поднять чего с пола не дает, сам кидается, едва что на руках не носит.

Тут пришло ему время с обозом в дальние края идти, в аккурат посреди зимы. Он перед отъездом своим соседскую девочку попросил, отблагодарить обещал, чтоб она за женой его приглядывала, по дому управляться помогала. Жене говорит:

– Береги себя, хочу, чтоб сына родила крепкого, здорового, мне в помощь, тебе в утешение.

Та его поцеловала на прощание, обещала все как есть выполнить, ребеночка родить здорового и мужа своего тем самым порадовать. С тем тот и отбыл, укатил на долгие недели.

А путь у них на тот раз случился неблизкий – в Казань-город за разными товарами для одного богатого человека по имени Сафи-бек. Долго они ехали, добирались, наконец, прибыли в Казань-город, на постоялом дворе устроились. С ними и приказчик от хозяина был, что покупками ведал, все деньги при себе держал, на товары ему данные. Спали все вместе в общей комнате, чтоб дешевле платить за постой, а потому все друг у дружки на виду были. Вот как ночь наступает, сотворят путники намаз, Аллаху помолятся и устроятся каждый на своей лежанке до утра. А приказчик плошку масляную зажжет, сидит, хозяйские деньги пересчитывает, счет ведет. Вспоминает, куда, сколько за день потратил, сколько еще у него денег тех осталось. Как считать кончит, обратно в кошель все деньги сложит, под подушку подальше его засунет, плошку задует и спать ляжет, как все. И так, считай, каждый день, пока они все требуемые товары не закупили.

И все это время мужику-возчику, у которого жена ребенка ждала, тот кошель покоя не давал. Лежит себе, думает: «Сын родится, надо бы ему коня купить доброго, чтоб, как подрос, было на чем ему в поле выехать. А к коню и санки беговые нужны, чтоб было на чем по селу промчаться, соседям показаться. Да не мешало бы сбрую, в серебро оправленную, разукрашенную, под стать тому коньку иметь. Санки коврами цветными устлать». С такими мыслями он и засыпал, с ними и ото сна пробуждался.

И чем дальше, тем хуже ему становилось от мыслей тех. Уже и спать не может, кошель с хозяйскими деньгами перед глазами стоит. Прознали про мысли его пэри, враги рода человеческого, стали все сильнее подзуживать, подтрунивать: мол, нет ничего проще теми деньгами ночью, когда все спят, завладеть, от посторонних глаз подальше спрятать. И до того они его довели, что однажды решился он. Подполз к лежанке приказчика, вытащил кошель у него из-под головы и во двор кинулся. Там спрятал деньги в торбу с овсом и обратно вернулся. А потом решил так сотворить-устроить, чтоб подумали все на вора, человека постороннего, который будто ночью к ним забрался. Для того собрал у товарищей, спутников своих, у кого шапку, у кого кушак, у кого рукавицы и снес все на задний двор, в снег зарыл поглубже, да с тем и спать лег.

Утром просыпаются все от крика приказчика.

– Горе мне! Горе! – кричит, на себе волосы рвет. – Обокрали меня ночью, хозяйские деньги похитили! Как же я дальше жить буду?! Как людям в глаза смотреть стану?! Каждый может мне в глаза плюнуть, нехорошим словом обозвать, что хозяйское добро не сберег, не уследил!

Мужики-возчики бросились было жалеть его, успокаивать, да только он их не слушает, а кричит что есть мочи, головой о пол бьется. Мужички хватились, а чуть не у каждого чего-то не хватает: у одного рукавиц, у другого кушака или шапки. Обидно им стало, что не усмотрели, когда вор к ним ночью забрался, а делать нечего. Попечалились, посокрушались, да пора и в обратный путь собираться, трогаться, благо, что товары закупить успели и все они лежали в полной сохранности. Ладно, сносили тюки с товарами на возы, перетянули, перевязали их, чтоб в дороге не потерять чего, стали приказчика звать, кликать, а того нет нигде. Искать принялись и нашли – висит он, бедненький, в конюшне на уздечке конской: в петлю голову засунул, сам себя от стыда жизни лишил. Погоревали, за муллой кинулись и в тот же день схоронили по своему обычаю. Мертвым своя дорога, а им, живым, до дома еще ох как далеко добираться надобно.

Вернулись обратно, рассказали Сафи-беку, как дело было, тот только головой покачал. Оно, конечно, денег жалко, но знал он, что приказчик человек честный был, нисколечко в нем хозяин не сомневался и ни в чем бы винить не стал. Выходит, зря он смерть принял, не пожелал, чтоб о нем кто слово плохое сказал. Сгрузили мужики-возчики товары с возов, во двор к Сафи-беку снесли, под навес сложили, как положено. Сами сели возле ворот, расплаты ждут, как то у них испокон веку заведено было. А тот к ним долго не выходит, чувствуют, чего-то не так. И точно, выходит через какое-то время Сафи-бек к ним и спрашивает:

– Чего ждете, работники дорогие? Отчего по домам не расходитесь? Вас, поди, и жены, семьи заждались, сколь времени в поездке пробыли.

– Как чего? – мужики-возчики удивляются.

– Оплаты за труды свои ждем, потому и не расходимся.

– Это за что же я вам заплатить должен? – Сафи-бек тонкие брови на переносье свел, глаза сузил. – За то, что деньги мои не уберегли, не укараулили? Или за то, что приказчика моего верного под смерть подвели? Нет, не видать вам расчета, пока деньги те ко мне не вернутся, с тем и идите по домам, а на меня обижаться нечего…

Пошумели мужики-возчики, а деваться некуда. Супротив силы не попрешь, против правды слова не скажешь. А сами думают: если сейчас с Сафи-беком разругаться, побраниться, то он больше и на работу не пригласит, с обозом не пошлет. Жалко денег заработанных, да, видать, придется согласиться. С тем и разошлись.

Один только мужичок, что кошель с деньгами украл, идет домой радостный, доволен-довольнешенек. Деньги у него в торбе из-под овса позвякивают-побрякивают, боится, как бы кто не услышал. Зашел в дом, а жена едва с лавки к нему навстречу встать смогла, совсем тяжелая стала, не сегодня завтра рожать будет. Он и ей про деньги краденые сказать побоялся, промолчал. А кошель спрятал дома в подполье, землицей на всякий случай присыпал.

И точно, на той же неделе родила его жена, но только не сына, а дочь. Видать, плохо Аллаха молили, коль он вместо желанного мальчика девочку им дал. Но и ей они обрадовались, может, в следующий раз и сын родится. Муллу пригласили, чтоб молитву прочел, дочери имя дал. Тот пришел радость с ними разделить, праздничное угощение отведать. Да только как во двор зашел, хозяйская собака, что на цепи сидела, цепь порвала, на него набросилась, халат в клочья изорвала, покусала до крови. Хозяин из дома выскочил, схватил жердь, собаку ударил изо всей силы, та и окочурилась, сдохла на месте.

Завел он муллу в дом, жена к тому бросилась, кровь отерла, раны маслом смазала, просят у него прощения за недогляд свой. Ладно, мулла посокрушался, что халата нарядного лишился, на раны свои подул, но не затем его звали-приглашали. Подошел к зыбке-колыбели, принялся молитву читать. Вдруг непонятно отчего из печки горящее полено выскочило, на ковер упало, тот и вспыхнул ярким пламенем, едва погасили, из дома полотенцами дым выгнали, проветрили от чада.

Мулла подумал-подумал, а потом и спрашивает:

– Все ли ладно в доме у вас? Чего-то мешает мне обряд совершить, злые силы против меня ополчились-обрушились.

– Да вроде все ладно, – муж говорит, а сам глаза в землю опустил, понимает, отчего все несчастья творятся, делаются.

– Может, день сегодня не ладный? – жена муллу спрашивает. – На другой раз перенести?

Подумал мулла, подумал и решил, что действительно, лучше дело это важное до другого раза оставить, пошел себе домой раны залечивать. А через неделю умер мулла в страшных муках от непонятной болезни. Вся деревня вмиг всполошилась, разговоры пошли, что неспроста это. Видать, кто-то сильно согрешил, что такое несчастье на них свалилось. И вспомнили, что перед смертью мулла ходил в дом, где девочка родилась, с того все и началось. Кто-то и скажи, что без нечистого тут не обошлось, который помог девочке той на свет появиться и теперь ее сторожит, никого к ней не допускает. Кто поверил тому, а кто и нет, но только враз все от ее родителей отвернулись, боятся к ним не то что в дом зайти, а на улице встретят и то, как от прокаженных, шарахаются.

Стали и родители замечать, что с дочкой их неладное творится: месяц-другой прошел, а она как была малюсенькой, с локоток размером, так нисколечко и не подрастает. Год минул, а она все того же росточку махонького в качалке-зыбке лежит, пузыри пускает и нисколечко не растет, хотя мать и кормит-поит ее как положено.

Надо чего-то делать, стали другого муллу искать, чтоб молитву прочел, нечистого от их дочки отогнал. В несколько деревень муж ездил, чтоб зазвать кого. Но только сколько ни звал, ни приглашал и хоть великие деньги им обещал, но никто не решился к ним в дом войти, памятуя, что со старым муллой случилось. Жить-то оно всем хочется, а с нечистой силой не каждый сладить может, тут особый дар нужен. Назвали им одного старика из дальней деревни, поехали за ним было, но только по дороге лошадь ногу сломала, едва обратно вернулись.

Муж к знахаркам кинулся, чтоб травы какой дали, дочку его полечили, попользовали, но и знахарки боятся, отказываются. Доктора из города вытребовали. Тот долго на девочку смотрел, животик мял, через трубку слушал, капельки прописал, деньги взял немалые, с тем и уехал. Да разве в таком деле капли помогут? Так и осталось все по-прежнему на долгие годы.

А надо сказать, в то же самое время у Сафи-бека сынок родился. Нарекли его Умаром, и рос-подрастал он на радость родителям, день ото дня становился все краше и красивее. Пришло время женить его, а он противится, говорит отцу:

– Рано мне еще жену выбирать, время не пришло, ни одна из девушек мне не по нраву.

– Какую же невесту тебе надо? – отец его спрашивает.

– Пока и сам не знаю, но скоро скажу, – тот ему отвечает.

Делать нечего, смирились отец с матерью, ждут, как дело дальше сложится. Только стали они замечать, что сын их по ночам в баню наведываться начал. Бывало, истопит работник баню, вся семья сходит, помоется, а Умар отговаривается, не идет. А когда все спать улягутся, то фонарь возьмет и тихонько один в баньку проберется и чуть не до утра там сидит, не выходит.

Отец его Сафи-бек умным человеком был, всякого в жизни повидал, много по земле ездил, путешествовал, разного от бывалых людей наслушался. Решил он подсмотреть за сынком, отчего он так долго в бане один остается. Как задумал, так и поступил. Сделал вид, что спать лег, свечу задул, а сам лежит тихонечко, ждет, когда Умар в баню отправится. Наконец услышал шаги, встал и следом за ним пошел, у дверей остановился, слушает, чего дальше будет. А тот как в баню вошел, на засов закрылся, фонарь на оконце поставил и принялся тихонечко, шепотком с кем-то говорить, беседовать.

Сафи-бек слушает, ничего понять не может. С кем сын его в такое время в пустой бане разговаривать может? Уж не заболел ли он, случаем, умом не тронулся ли? Подошел он к окошку, заглянул внутрь и… видит девушку красоты необыкновенной, которая напротив Умара сидит, ласково так ему улыбается. И самого Умара не узнать, словно подменили парня, так и сияет весь, как начищенный самовар. Подкосились ноги у Сафи-бека от увиденного. Никак он не ожидал от сына такого! Чтоб тайно от родителей ночью в свою баню девушку привести! Хотел вбежать, накричать на него, плеткой отхлестать, да только что-то остановило его. Шапку снял, вспотевшую голову отер, призадумался. «Нет, – думает себе, – что-то здесь не так. Видать, не простая та девушка в баню нашу заявилась, не буду спешить, торопиться». И потихоньку обратно в дом пошел.

На другой день рассказал он жене о том, что вчера увидел, та в слезы.

– Позор нам на всю деревню, – плачет, – как люди узнают, что мы в своей бане чужую девушку прячем-скрываем, как соседям в глаза глядеть станем?

– Погоди, не шуми, – Сафи-бек ей, – надо с Умаром поговорить, узнать, откуда она взялась, а потом уже думать станем, как дальше быть, что предпринять.

Позвали они сына, да и спрашивают у него:

– Скажи, сынок, а не пришла ли пора жениться тебе? Хочется нам на старости лет и внучат понянчить, на счастье твое полюбоваться. Может пригласить сваху, чтоб поездила по соседним аулам, селениям, поглядела бы, повыспрашивала у кого из почтенных людей дочки на выданье? Или у тебя самого кто на примете есть? – и внимательно так на Умара смотрят, ждут, что он им на это ответит.

А тот насупился, глаз не поднимет, говорит тихонечко так:

– Есть у меня девушка, только говорить вам о ней боюсь, не позволите мне ее в дом ввести, женой назвать.

– Отчего же так? Ты, Умар, знаешь, как дорог нам, и любим мы тебя, добра желаем. Хотим, чтоб счастливым был, прожил жизнь достойно. Расскажи, что за девушка у тебя такая? Почему познакомить с ней не хочешь? Откуда она родом? Кто ее родители? Не верится, чтоб у такого парня да невеста плохая оказалась.

– Нет у нее ни имени, ни родителей, – Умар отвечает, – живет она у нас в бане. Сама ко мне однажды вышла, и сразу мы полюбили друг друга, и никто мне больше не нужен, – сказал и улыбнулся светло, радостно, как давно не улыбался уже.

– Сирота она, что ли? – Сафи-бек спрашивает. – Кто же ее родители были?

– Ничего о ней не знаю и знать не хочу. Одно знаю, что люблю ее пуще жизни своей и до конца дней своих любить буду.

– Коль так, веди ее в дом. Поглядим на невесту твою.

– Спасибо вам, дорогие мои! – Умар, как такое услышал, обрадовался неслыханно и бегом в баню кинулся.

И нескольких минут не прошло, как увидели родители, несет на руках девушку, в простую мешковину завернутую.

– Это что же, у невесты-то и одежды приличной нет, коль он ее в мешковину завернул? – мать удивилась. – Откуда он ее такую взял только?!

– Подожди, сейчас все и разузнаем. – Сафи-бек жену остановил, чтоб раньше времени не наговорила чего.

Заглянул Умар в комнату и просит:

– Мама, дай девушке платье какое из старых своих, а то у нее самой надеть нечего. Неловко ее в таком виде вам показывать. Я ее и так почти что силой сюда принес, а то сама идти в дом никак не хотела.

Повздыхала мать, покачала головой, а деваться некуда, коль сами девушку в дом пригласить сыну велели. Пошла к сундуку, вынула платье из своих старых девичьих нарядов, в котором когда-то давным-давно ходила-щеголяла, протянула Умару.

– Пусть примеряет, может, и впору будет.

Вскоре ввел в комнату сын невесту свою. Мать с отцом как глянули, так и речь потеряли – никогда они такой красавицы в жизни не видели: фигурой стройна, волос как воронье крыло, синевой отливает, волнами по плечам струится, глаза, как камни драгоценные, сверкают, губы цвета вечерней зари алые, сочные, шея точеная, словно у дикой лани, в поясе тонка, что цветок майский. От красоты такой Сафи-бек с женой чуть дар речи не потеряли. Молчат. Умар первым заговорил:

– Вижу, понравилась вам, родители дорогие, невеста моя. Что же вы ее за стол не зовете, не приглашаете? Или поговорить с ней не хотите?

– Проходите, проходите. – Мать засуетилась, взяла гостью за руку, к столу провела, за угощениями кинулась.

Вот сели они вчетвером за стол, Сафи-бек девушку и спрашивает:

– Как гостью нашу зовут? Как обращаться к тебе, красавица? Да сразу расскажи нам, откуда ты родом, чьих родителей будешь, живы ли они, дай им Аллах многих лет жизни.

– То мне, люди дорогие, неведомо. Сама не знаю, как у вас в бане очутилась, где меня сын ваш нашел. Спасибо вам большое, что приветили, одели, в дом пригласили.

– Впервые такое слышу, – Сафи-бек удивился, – чтоб человек о себе ничего не знал, не помнил. А зовут тебя как, скажи.

– И имени своего не знаю, – та в ответ.

Тут мать в комнату вошла, на мужа шикнула:

– Что ты пытаешь-выведываешь? Али не видишь, сколько она натерпелась-намаялась? Время придет – сама все вспомнит, расскажет. Пусть угостится, поест сперва.

Так и осталась девушка у них в доме жить до поры до времени. Все бы ладно, не беда, что имени не знает, о родителях не помнит. Да больше всего перед соседями неловко. А спросит кто: «Что за девушка у вас объявилась? Откуда будет?» Что тут ответишь? На каждый роток не накинешь платок.

Думал Сафи-бек, думал и решил съездить за советом к старому колдуну, что отдельно от людей в глухом лесу один в избушке жил. К нему без особой на то нужны никто не наведывался, боялись покой его потревожить. Может, он чего подскажет про невесту сына их, определит, как та девушка у них в бане появилась.

Собрался Сафи-бек, даже жене ничего не сказал, лошадку запряг и поехал. Долго он в лесу тропинку искал, что к избушке колдуна ведет, место глухое, незнакомое, за каждым деревом волк ли, медведь ли чудится. Наконец выбрался на нужную тропку, отыскал избушку. Подъезжает, а колдун на крыльце стоит, из-под мохнатых бровей на него зорко смотрит.

– Здорово, Сафи-бек, – его приветствует, – рассказывай, с чем приехал, зачем мой покой потревожил.

В дом зашли, и Сафи-бек все как есть ему рассказал, выложил. Колдун слушал, не перебивал, а потом берет с окна книгу толстую-претолстую и принялся ее листать, искать нужное место. Нашел, пальцем по строчкам поводил, губами шевелит, а потом и спрашивает:

– Есть ли у вас в селе девочка, что с малолетства в колыбели-зыбке лежит и сама на ноги ни разу не вставала? Что ты о том знаешь?

– Как не знать, – Сафи-бек ему, – есть такая. Отец ее раньше на меня работал, с обозами ходил, да как несчастье случилось, обворовали их в городе Казани, приказчик мой повесился, то и я торговлю бросил, и человек тот без заработка остался. А дочь его в одно время с моим сыном Умаром родилась.

– Тогда все и сходится, – колдун книгу закрыл, головой кивнул, – тот самый человек, у которого дочь много лет в зыбке лежит, не выросла ничуть, грех большой совершил. Он и украл твои деньги, да только злые силы, что его на то надоумили, взамен дочь его забрали, заколдовали, счастья лишили. Но только это дело поправимое. Коль выполнишь все, как тебе накажу, то и дочь его от колдовских чар очистится, и пропавшие деньги себе обратно вернешь. Слушай, что делать надобно, – и все Сафи-беку рассказал, научил, как поступить.

Как вернулся тот обратно домой, то велел жене взять из хлева соломы, набить ее в старую одежду, смолой обмазать и во дворе к шесту привязать. Жена у него понятливая была, послушалась, все, что муж велел выполнила. Кликнул тогда Сафи-бек сына и девушку, из бани приведенную. Дождался, когда вышли они во двор, чучело, смолой обмазанное, поджег и велел ходить вокруг, заговор повторять, которому его колдун научил. Как только семь кругов вокруг того чучела сделали, то девушка вдруг как вскрикнет, ойкнет и удивленно так вокруг глядит:

– Где я? – спрашивает. – Кто вы такие?

– Ну вот, – Сафи-бек обрадовался, – видать, все и вспомнила. Теперь пошли к родителям твоим.

– К родителям? – Все удивились. – Да откуда ты их знаешь?

– Потом расскажу, – Сафи-бек отмахнулся.

Вот пришли они к дому работника, что когда-то с его обозами ходил, чья дочь ровесница их сыну Умару, постучались. Те вышли к ним хмурые, в дом не зовут, поскольку несчастье у них который год поселилось и никуда не уходит.

– Дозвольте мне к вам в дом зайти, на дочь вашу взглянуть. – Сафи-бек их просит любезно, с поклоном низким.

– Зачем смеяться над нами, – те отвечают, – не время для шуток. Дочь наша неведомой болезнью больна, достопочтенный Сафи-бек, а потому никто к нам не ходит, да и мы к себе людей не зовем.

– Если хотите, чтоб дочь ваша выздоровела, поправилась, то разрешите войти. – Сафи-бек на своем стоит.

– Ладно, заходите, – согласились те.

Сафи-бек с собой кусок от чучела принес, смолой обмазанного, что во дворе жгли. Подошел к кроватке, поджог смолу и вдруг ребеночек из зыбки как выскочит, завизжит, заверещит, кинулась к окну, наружу выскочила и бросилась к лесу бежать.

– Вот ваша настоящая дочь, – Сафи-бек взял за руку девушку, что Умар из бани привел, показывает на нее родителям.

Те на нее глядят и поверить не могут, что такая красавица – их дочь родная. Мать ее без чувств упала, едва в себя привели, а отец крышку подполья открыл, вниз спустился и обратно вернулся, в руках старый кошель держит. Положил к ногам Сафи-бека, на колени упал, руки к тому тянет:

– Прости меня, почтеннейший, великий грех на мне лежит много лет. То я у твоего приказчика деньги украл, нечистый меня попутал, польстился на богатство. Только не на пользу они мне пошли, едва дочери не лишился. Да Аллах милостив, вернул нам ее. Тут все деньги в целости лежат, ничего не потратил, совесть вконец замучила.

– Забудем, что было, – Сафи-бек отвечает, – и на мне вина лежит, что не расплатился с вами в тот раз. А теперь, видишь, как вышло – сын мой Умар дочь твою полюбил, в жены взять хочет. Что скажешь?

– Совет им да любовь, пусть живут и наших ошибок не повторяют.

Через неделю и свадьбу сыграли Умар и Сихерле, как ту девушку все звать стали, что значит – заколдованная. И жили они долгие годы душа в душу без ссор, без попреков, нажили богатство немалое и детей полный дом нарожали. Давно то было, да народ помнит и нам рассказывает, как любовь людей другими делает, к праведной жизни подводит. На то она и любовь, коль на ней до сих пор мир стоит-держится.

Юлташ-бай

Старики сказывали, что раньше люди не в пример нам, нынешним, сильней во много раз были. Один человек мог реку запрудить, а надо, так и вспять ее поворотить; а захочет, разбежится и с одного берега на другой перемахнет. Коль дома огниво забудет, по дереву дубиной брякнет так, что оно пополам переломится, хруст по всему лесу пойдет, до его деревни мигом долетит-донесется, а младший брат услышит, встрепенется, огниво схватит, как кинет на звук и точнехонько под ноги старшему брату его добросит.

Случится, что в доме еды не станет совсем, тогда самого меньшого в поле пошлют, он по перелескам пробежит-промчится и на бегу, без остановки зайцев наловит, сколь в горсть зацепить сможет, и бегом обратно домой, а там и жаркое готово, садись к столу, навались, пока другие не опередили.

На охоту с собой ни ножа, ни топора не брали, а лишь бычий пузырь один. Как медведя встретят, тот пузырь ему к носу приставят, да как жахнут кулаком. Пузырь-то лопнет, медведь от испугу и глохнет, тут бери его хоть голыми руками, вяжи да в деревню тащи. А ежели захотят силой друг с дружкой помериться, то каждый по березе столетней из земли с корнем вырвет, схлестнутся, вдарят комлями, и чья березина выдюжит, тот и победил.

Жили в те стародавние времена люди в наших краях до ста лет, а кто и поболе. Когда уж совсем невмоготу становилось век вековать, то находили в лесу ягоду особую, и кто ее проглотит, не разжевывая, тот засыпал на полста лет, пока срок не придет на небо в последний путь отправляться. И кони тем древним людям под стать были: без передышки могли сто верст одолеть, на любую гору с ходу запрыгнуть-заскочить. И сено, корм не надо им было на зиму заготовлять, ставить, они сами снег копытами разрывали, пропитание себе добывали.

Вот в те давние-стародавние времена жил в нашем селении богатырь один по имени Юлташ-бай. Имел он силу недюжую, непомерную. Никто не решался ему перечить, поперек слово сказать, потому как ежели осердится он, из себя выйдет, то обидчика того мог на вершину дальней горы закинуть или на остров посреди реки, чтоб тот, значит, перед ним не мельтешил, не мешал, злых дум в голове не держал. Дом он себе выстроил из вековых лесин такой, что протопить его целый воз дров требовался. И все-то у него в хозяйстве было, в достатке жил, скотину держал, рыбу, зверя добывал. Казалось бы, чего еще желать?

Да вот была у него одна закавыка, без которой и жизнь не в жизнь: жену он себе найти-сыскать никак не мог! Поскольку боялись девушки за него замуж идти – вдруг силу свою не рассчитает да ненароком и свернет любимой жене голову или придушит в объятиях. Все он селения вокруг объехал, на лошадях обскакал, куда только сватов не слал, а все без толку – нет такой, чтоб за него идти согласилась. Совсем он было надежду потерял, рукой махнул на это дело, мол, и так проживу, не велика беда, коль бабы в доме не будет, хлопот меньше, донимать никто не станет.

Только однажды подъезжает он к переправе через топкую речку, а там как раз воз застрял с поклажей, засела телега по самые ступицы. Лошаденка тощая бьется, тужится и ни с места. А на самой телеге рогожные мешки с клюквой наложены, старик со старухой сидят и девка молодая, что лошадью правит. Юлташ-бай собрался было помочь ей вытащить телегу из грязи, да только смотрит: девка та берет одной рукой старика, во вторую сгребла старуху, родителей своих, вынесла их на сухой бережок, усадила под кустиком, обратно вернулась, мешки перетащила с телеги. Потом схватила телегу за край, да из грязищи ее и выдернула-вывернула, лошаденку хлестнула и мигом на берег выбрались!

Всякое Юлташ-бай видел, но такого не приходилось! Подивился он силе девки той и решил с ней познакомиться, узнать, кто она такая есть, откуда будет, почему раньше ее не видел, не встречал. Перемахнул он через ту речку, поклонился старикам и спрашивает девушку:

– Как тебя зовут-величают? Откуда, красавица, будешь? Почему раньше тебя в наших краях не встречал?

А та на него сердито так глянула, своей работой занятая, мешки рогожные обратно на телегу грузит, лошадку взмокшую травой утирает, да и отвечает:

– Не твоего ума дело, кто я есть и где живу. Иди, куда шел, и мне не мешай, а то худо будет, пожалеешь, что связался.

– Это ты мне грозишь, что ли? – расхохотался Юлташ-бай. – Да я первый силач во всей округе, с такими, как ты, с десятерыми сладить могу, одной рукой справиться.

– Смел ты больно, как я погляжу. – Девушка усмехается, а сама продолжает делом своим заниматься.

Юлташ-бай хотел было к ней поближе подойти, поговорить, разузнать, кто такая, а она тут схватила с телеги кнут да как хлестнет Юлташ-бая по ногам, вокруг колен обвила, со всей силы дернула. Тот не ожидал такого поворота да наземь грохнулся во весь богатырский рост, на ноги вскочил, глаза выпучил от удивления, еще шаг к девушке сделал. А та хвать с воза мешок с клюквой, да и вдарила со всей мочи им по голове Юлташ-бая. Клюква подавилась, сок дала, все лицо Юлташ-баю измазала, перепачкала. Тут он вконец растерялся, не знает, как и быть, смотрит на девушку во все глаза, дивится ее силе и храбрости.

– Зря ты с нашей дочкой силой и смекалкой меряешься, – старик тут проговорил, что молча до того наблюдал за всем, слова не проронил, – не родился еще тот человек, кто бы мог с нашей Зайнап справиться, перехитрить. И ты сил зря не трать, прости ее шалости.

– Точно, правильно он говорит, – старуха ему поддакнула, – брось бесполезным делом заниматься. Зайнап у нас девка своевольная, своенравная, не знаем, в кого и пошла, удалась, послал Аллах испытание.

– Где же вы живете, люди добрые? – Юлташ-бай к ним обращается. – Отчего раньше не знал вас?

– Живем мы на дальнем болоте уже много лет, от злых людей укрывшись, – старик ему отвечает, – поскольку поклялся один недобрый человек извести наш род. Погубил уже и братьев моих и сыновей, вот только одна Зайнап на старости лет утешением для нас и осталась, от бед оберегает, за всем в доме следит. Сама и рыбу ловит, и на охоту ходит, нас кормит, обихаживает. Без нее мы со старухой давно бы сгинули, померли.

– Куда же вы сейчас едете? Далеко ли путь держите?

– В соседнее селение, чтоб клюкву на муку выменять, соли купить, запастись кое-чем, а тут, видишь, застряли, как на грех.

– Приглашаю вас к себе в гости, – Юлташ-бай им говорит, – помогу, чем смогу, может, и подружимся, коль Аллах даст.

– Спасибо тебе, добрый человек, – старик отвечает, – только не знаем, как дочка наша решит, согласится ли.

– Согласна я. – Зайнап отвечает, а сама глаз от земли не поднимает, щеки румянцем зарделись, видать, застыдилась, что так с Юлташ-баем обошлась.

Вот приехали они в селение, зашли в дом-громадину, самим хозяином сложенный из вековых деревьев, огляделись, спрашивают Юлташ-бая:

– Видать, большая семья у тебя, коль такой домину выстроил, отгрохал? Только что-то никого не видно, не слышно. Где все?

– А никого и нет, – Юлташ-бай им отвечает, – один живу. Родители давно как умерли, сестры замуж повыходили, а братья свои собственные дома имеют.

– Как же так случилось-вышло, что такой человек да и один вдруг живет? Неужели жену найти не можешь? Вроде не больной.

– Ко многим девушкам сватался, только ни одна не пожелала женой мне стать. Боятся силы моей. А разве моя в том вина? Коль Аллах меня силой наградил, значит, зачем-то дана она мне. А только из-за нее, видать, одному век вековать придется.

Тут старик со старухой переглянулись и зашептались о чем-то потихоньку, а потом старик и говорит:

– Ты извини нас, что промеж себя посекретничали малость. Только вот какое дело: дочке нашей давно срок подошел замуж идти, только никто ей не по нраву. Случай, видать, вас не зря свел. И хотя не по обычаю нам свою собственную дочь в жены тебе предлагать, но если согласишься, пожелаешь, то мы бы и не против. А ты что, Зайнап, скажешь? – к дочке повернулся.

Та смутилась, покраснела, что зорька ранняя зарделась, отвечает:

– Родительское слово для меня закон. Как вы решите, так и я поступлю, не посмею ослушаться.

– Ну, молодец, за тобой слово. – Старик улыбнулся, Юлташ-баю хитро подмигнул. – Я много лет на земле прожил и сразу могу сказать, что лучшей жены тебе не сыскать. Но чтоб обычай наш не нарушать, сегодня не говори ничего, не отвечай, а коль надумаешь, то засылай сватов к нам в избушку на дальнее болото. Там все и решим.

Переночевали они ночь у Юлташ-бая в доме и по своим делам дальше поехали, попрощались. Через неделю Юлташ-бай сватов к ним прислал, а вскоре и свадьбу сыграли, зажили дружно и в согласии.

И все бы у них хорошо было, как у остальных людей, если бы не возгордился Юлташ-бай самим собой и своею силою, что нет у него во всей округе противника, кто бы рискнул с ним потягаться, силой помериться. Как на праздник выпьет кружку-другую хмельного вина, так начинает перед соседями бахвалиться:

– Эй, если есть среди вас удальцы, кто готов со мной бороться, пусть выходят на честный бой. Кто меня победит, на спину положит подряд три раза, готов тому до самой смерти служить-прислуживать, любую работу делать-выполнять, что ни прикажет. Но ежели кто проиграет, то будет у меня в батраках ходить, по моей указке жить, сколь ему велю.

Молчит народ, парни глаза в сторону отводят, ни один не желает в кабалу к Юлташ-баю идти, все про его силу знают, наслышаны. А он еще для острастки подойдет к воротам соседским, о столб спиной почешется как бы шутя, а тот и треснет, переломится пополам, словно былинка сухая в поле от ветра осеннего. Правда, Зайнап, как его речи бахвальные, хвастливые услышит, из дома выскочит, схватит его за руку и за собой волочет, тащит, строго мужу своему выговаривает:

– Сила у тебя есть, а ума с горошину. Разве можно принародно так хвастаться-бахвалиться? А если пэри услышит, то знаешь, какая беда из того выйти может?

– Ни пэри, ни другой нечисти не боюсь. – Юлташ-бай от жены отбивается, а совладать не может, поскольку хоть силы у него и побольше, но понимает, что спорить с ней не стоит, правда на ее стороне.

И вот как Зайнап говорила, пророчила, так оно и вышло.

Возвращался однажды вечером Юлташ-бай к себе в селение с рыбалки, совсем почти до дому дошел, осталось через мостик перейти. Запел он песню веселую о своей силе молодецкой, что нет ему нигде равных, все-то его, мол, боятся, любого он одолеет. Вдруг, глянь, а на мостике стоит мужичонка в рваной одежонке, тощую бороденку двумя пальцами оглаживает, пощипывает. Видать, нищий-попрошайка к ним в деревню забрел случайно. Юлташ-бай и не остановился даже, на поклон его не ответил, лишь плечом толкнул, чтоб тот дорогу не загораживал, через мосток пропустил. Мужичонка-то с мостика и плюх в воду, словно его и не было. Юлташ-бай даже не оглянулся, руки ему не протянул, чтоб на сухое место вытащить, дальше себе идет, песенку горланит. Только и пяти шагов не ступил, как тот мужичонка опять перед ним стоит и одежда на нем не мокрая, а сухая, словно в воду и не падал совсем.

«Ага, мало тебе, так еще получай». – Юлташ-бай подумал и саданул того плечом посильней, чем в первый раз, дальше двинулся не оборачиваясь. И двух шагов не сделал, а мужичонка вновь перед ним стоит, дорогу загораживает. Осерчал Юлташ-бай, удивился, спрашивает мужичка того:

– Откуда ты такой взялся-выискался? Почему поперек дороги у меня встал, пройти не даешь?

– Хочу с тобой силой помериться, богатырь Юлташ. Слух о тебе по всей округе идет. Вот и думаю себе, а может, слажу с тобой? Мне бы такой работничек в самый раз сгодился. Хозяйство у меня большое, одному с ним никак не управиться, а ты в самый раз подошел бы.

Рассмеялся Юлташ-бай в глаза тому мужичонке громко, издевательски. Стоит, хохочет без удержу и говорит ему презрительно:

– И ты, этакий заморыш, замухрышка, взялся со мной тягаться, силой мериться?! А вот этого не хочешь?! – размахнулся со всей мочи да как заедет тому промеж глаз, тот с мостков и слетел, будто не было его совсем. – Мало каши ел. – Юлташ-бай усмехнулся и дальше себе пошел, а сзади его кто-то за плечо трогает. Обернулся, глядь, опять мужичонка замухрыжистый стоит, улыбается как ни в чем не бывало, бороденку тоненькой ручонкой теребит.

– Чего это, богатырь Юлташ, убегаешь, со мной силой помериться не желаешь?

– Ах ты так! – Юлташ-бай рассвирепел не на шутку, схватил противника своего двумя руками и вверх подкинул, да так, что иной бы через три поля перелетел и в топкое болото по самые уши угодил, зарылся. А мужичонка-то в воздухе крутнулся, кувыркнулся и опять на ногах стоит, хихикает себе тихонечко, бороденку одной рукой сучит, другой Юлташ-баю грозит корявым пальчиком.

– Только-то и всего? А попробуй-ка от меня гостинец прими, выдержи, – да как щелкнет пальцем Юлташ-бая промеж глаз, что у того свет померк, на колени упал, в голове помутилось все.

Но поднялся он с колен, отдышался, ладошкой лоб потирает, спрашивает:

– Не знаю, кто таков есть, будешь, но готов с тобой силой помериться, бороться по нашим правилам, как испокон веку среди моего народа заведено. Боремся до трех раз. И кто три раза подряд другого на землю положит, тот и победил.

– Будь по-твоему, Юлташ, станем бороться по вашим правилам.

Вышли они на бережок, сняли одежду с себя верхнюю, остались голыми до пояса, схватились руками друг за дружку, ногами в землю уперлись так, что вода из нее выступила. Юлташ-бай поднатужился, силится приподнять мужичка, через себя кинуть, как он то не раз с другими делал-проделывал. Да не тут-то было. Словно в гору руки уперлись, и сколько к себе не тянет, а оторвать того от земли не может. А мужичонка еще хихикает противненько так и одной рукой все свою бороденку оглаживает, приговаривает при этом:

– Тащи из земли кол, да сам не останься гол!

И сколько Юлташ-бай ни тужился, ни пыжился, а ни на волосок сдвинуть тощего мужичонку не может, лишь вспотел с головы до ног, да толку от этого никакого. А тут мужичонка как дернет его на себя, он и упал на колени и не заметил, как растянулся во весь рост. Вскочил, поверить не может, что тот победил его.

– Давай снова! – Юлташ-бай говорит. – Во второй раз обязательно слажу с тобой, кину на землю, дух вон вышибу!

– Как тебе угодно будет, дорогой Юлташ, – мужичонка лыбится, – будь по-твоему.

Схватились они во второй раз. Юлташ-бай всю силу, какая у него была-имелась, выказал, ногами в землю уперся так, что уже лужица подними образовалась, жмет мужичка, давит. А тот хоть бы хны, стоит, лыбится и сызнова бороденку одной рукой пощипывает-поглаживает, да как дернет Юлташ-бая на себя, тот опять упал, проиграл и на этот раз поединок-схватку. Поднялся, ничего понять не может, только глазами лупает.

– Ну что, Юлташ, снова схватимся или и так сдашься, в услужение ко мне пойдешь? – Мужичонка хитро так на него щурится.

– Давай третий раз! Будь что будет!

Схватились. Чувствует Юлташ-бай, что сил у него совсем не осталось, чуть не все выложил в первых двух схватках, а мужичонка даже не взмок, не вспотел, стоит, как и раньше стоял, бороденку свою реденькую почесывает. А в это время луна взошла из-за леса, осветила все вокруг, светло стало, как днем. Юлташ-бай вниз посмотрел, глянул, а от мужичка даже тени нет! Все он тогда понял-уразумел – то пэри перед ним, а никто другой. Похолодело у него внутри, руки ослабли, последние силы пропали.

«Нет, – думает, – если я отступлюсь, то он меня до смерти задавит. Никак нельзя поддаться ему. Не возьму силой, так возьму хитростью».

Изловчился, подставил подножку, да как кинет того на землю через ногу и сверху придавил. Мужичонка закричал, заверещал дурным голосом и. сквозь землю пропал, вглубь ушел, как червь дождевой.

Юлташ-бай едва живой до дому добрался, жене все рассказал, какой случай с ним приключился. А та и говорит, головой качает:

– Не я ли тебе советовала помалкивать про свою силу, а ты меня не слушал, бахвалился почем зря. Вот пэри и решил с тобой злую шутку сыграть.

– Так я же его поборол на последний раз.

– Э-э-э… Плохо ты их знаешь. На том он не успокоится, не даст тебе спокойно жить, попомни мое слово.

И точно. Болеть начал Юлташ-бай с тех пор. Уже того здоровья не стало, силушки поубавилось. А по ночам ему все тот мужичонка плюгавенький снится, манит к себе, шепчет на ухо: мол, не честно он у него поединок выиграл, подножку подставил, отомстить грозится. Совсем Юлташ-баю жизни не стало: днем у окошка сидит, согнувшись, на двор выйти опасается, чтоб с пэри не повстречаться, а ночью тот к нему во сне приходит, донимает.

Зайнап видит, что муж ее совсем плох стал, коль дальше так изводить себя будет, то и помереть может. Решила избавить его от беды-напасти. Порасспросила, где он с тем мужичонкой встретился, да однажды вечерком и отправилась к тому мосту, а с собой прихватила куделю и прялку, орехов кедровых полный карман нагребла. Пришла на бережок к мостку, села, куделю прясть начала, меж делом орехи пощелкивает, на две стороны поплевывает, приговаривает: «Куда кожурка упадет, с той стороны ворог ко мне не подойдет; а кто на ту кожурку ступит, тот бит будет». То старый заговор, который ей мать передала, а тому ее мать научила, чтоб от злых духов пэри обороняться.

Проходит короткий срок, вдруг слышит она, как кожурки захрустели и словно холодный ветерок подул на нее. Оглянулась, а перед ней мужичонка стоит, в рваный халат кутается, одной рукой реденькую бородку гладит, ей кланяется, улыбается:

– Здорово красавица. Не разрешишь рядом с тобой посидеть, поболтать?

– Отчего не разрешить хорошему человеку, если он с добрыми мыслями пришел. Садись, не заказано.

Тот сел, а Зайнап как ни в чем не бывало продолжает свою пряжу прясть и орешки щелкать. Вот мужичок посидел рядышком, покрутился и просит:

– Дала бы, что ли, мне, красавица, орешков пощелкать, давно я их не пробовал, не баловался.

– Возьми, – та говорит, – только учти, они у меня заговоренные, не каждому на пользу пойдут, не всякому по нраву придутся.

– Это как же они у тебя заговоренные?

– А кто другому человеку зла желает, то они внутри у него будут не ядрышками кедровыми, а угольями калеными.

– Ну, ты уж скажешь, – он ей, а сам руку тянет-протягивает.

Насыпала Зайнап мужичонке полную горсть орехов и глядит, что дальше будет. А тот только несколько штук щелкнул, проглотил и как поперхнется, закашляется, словно в горло оса залетела кусачая.

– Ай, ай, – кричит, – что за гадость ты мне подсунула? Почему так жжет изнутри?

– Я же тебе говорила, предупреждала, что заговоренные у меня орешки, а ты не поверил. Знать, черные мысли против меня держишь, коль они, орешки, внутри тебя огнем горят, нехорошее дело задумал-замыслил.

– Тьфу на них. – Мужичонка сплюнул и остальные орехи на землю бросил. – Давай лучше тебе помогу пряжу прясть, чтоб без дела не сидеть.

– А умеешь?

– Чего ж тут не уметь? У тебя вон выходит, и у меня получится.

– Ну попробуй, – Зайнап ему веретено подает и кудель на колени кладет, – но уж, коль не выйдет, на меня не обижайся, не серчай, помни – упреждала тебя.

Тот взял веретено, начал меж пальцами крутить, вертеть, в точности как Зайнап то делала. Только у нее то из кудели нитка выходила, а у него узелки одни да клочки рваные. Он и начал злиться, сердиться, дергаться:

– Ой, ты мне, девка, какой-то секрет не сказала.

– Да никакого секрета нет, а умение надобно. Дай-ка клубок сюда, покажу. А ты руки перед собой держи, пальцы растопырь, буду учить тебя как пряжу прясть. – Взяла у него клубок ниток, руки ему развела пошире и начала наматывать да после каждого круга, оборота вокруг головы ему нитки накручивает и бороденку ниткой цепляет, заматывает.

– Чего это ты со мной делаешь? – мужичонка поинтересовался.

– Сейчас узнаешь, – она ему.

Еще чуть помотала, покрутила да как рванет нитку на себя, потянет. И ниткой ему, почитай, всю бороденку и вырвала. Тот как вскочит, закричит, заголосит, кинется бежать! А Зайнап за клубок крепко-накрепко держится, не отпускает.

– Ну, теперь понял, как кудель-пряжу прясть? – приговаривает и тянет его к реке. Он вырывается, голосит истошно, вопит со страха. Да, видать, вся сила у него в бороде была, не может с девкой совладать-справиться, сбросила она его в воду с мостика и страшное заклинание-заговор прочла, горсть каленых орехов сверху высыпала да с тем и домой пошла.

А там и муж ее Юлташ-бай вскоре поправился, в себя пришел, только прежней силы у него уже не было. Зато хвастаться, бахваляться совсем бросил, и зажили они с Зайнап душа в душу всем на зависть.

А деревню ту, где они когда-то жили-поживали, с тех пор Юлташами звать стали и до сих пор так прозывают в народе.

Девичий холм

Самое дорогое, что никакими сокровищами измерить нельзя, то земля отцов и дедов наших, на которой нам жить выпало, собственных детей растить, в свет выводить. Так повелось, что больше собственной жизни ее люди испокон веку ценили, берегли, ворога не пускали, бились до смерти за каждый клочок. А как же иначе? Не нами заведено жить и защищать ту землю, где родился, где могилы предков твоих, где первый раз девушку поцеловал, утреннюю зарю с ней встретил.

Только не всегда на нашей земле люди счастливо жили, бывали времена, когда враг приходил от степной стороны нежданно-негаданно, кого с оружием в руках встречал, тех жизни лишал, а детей малых да девушек молодых с собой в полон уводил. Долго потом селения стояли пустые, только бездомные собаки, без хозяев оставшиеся, по ночам выли, да ветер в пустых домах печальную мелодию высвистывал, словно мертвых оплакивал. И хоть много лет с тех пор прошло, сколько поколений сменилось, а живут в нашем народе те сказания, помнят о страшных временах, когда ни старого, ни малого враг не жалел, изгонял с родной земли.

В соседнем селе родня наша жила, были там у меня и братья, и сестры двоюродные. Как-то летом, когда я только в школу ходить начал, свезла меня мать к родне, на несколько недель погостить оставила. А мне только того и надо! Целыми днями с братишкой Ренатом по деревне носились, на речку плавать бегали, рыбу на самодельные удочки ловили, в войну на лесной опушке играли. И вот однажды, когда я с деревянным ружьем Рената выслеживал, который где-то за деревом прятался, то увидел перед собой холм, каких раньше мне никогда видеть не приходилось. Вечер как раз был, солнце за лес садилось, и лучики его последние холм тот высветили, он и заиграл, засветился весь, будто корона царская. Страшно мне тут стало, сам не знаю почему. Стою перед холмом со своим деревянным ружьем в руках и с места сдвинуться не смею. Так меня Ренат и нашел, за руку тронул, спрашивает:

– Увидел, что ли, кого? Отчего стоишь, как неживой?

– Сам не знаю, – я ему тихонько так отвечаю. Страх первый вроде прошел, но кажется мне, будто бы кто смотрит на меня с того холма.

– Девичий холм это, – Ренат мне поясняет. – Будем дальше играть или пойдем куда?

А я его вопроса и не слышу, спрашиваю:

– А почему он Девичьим зовется?

– Да кто его знает. Назвали так – и все тут. Да и какое тебе дело до холма этого? Если не хочешь играть, то айда на речку купаться, а то скоро домой пора.

Пошли мы с ним на речку, а у меня все одно холм тот из головы никак не идет, о нем думаю. Вечером когда домой вернулись, то спрашиваю тетку Надину, мать Рената:

– Видел я сегодня холм, который Девичьим зовется. Возле нашей деревни таких нет почему-то. А у вас он откуда взялся?

Тетушка Надина только что подойник с парным молоком принесла, разливала из него по крынкам, не до расспросов ей. Вот она неохотно так и говорит:

– Давняя то история. Никто толком и не знает, откуда он взялся, но народ говорит, что когда-то девушки его насыпали, в подолах землю носили. Вот с тех самых пор он Девичьим и зовется.

– А зачем они его насыпали? – не отстаю от нее. – Может, клад там спрятали?

– Ой, совсем уморил меня своими вопросами, – тетушка отмахнулась, – все вам клады разные чудятся. Лучше бы пошли травы для овец нарвали, а то они пастбище все копытами повытаптывали, голодные совсем.

«Ладно, – думаю себе, – что-то тетушка Надина от нас скрывает, коль говорить не желает. Надо будет Рената подговорить, поискать на том холме клад».

Как спать легли (а ночевали мы на сеновале в стайке, где корова стояла и овцы в отдельном закутке жили), то я Ренату и говорю тихо:

– А давай клад найдем.

– Где это его искать надо?

– Как где, да на Девичьем холме. Я сам в книжках читал, что как раз в таких местах клады и находят.

– На Девичьем холме говоришь? – Ренат ажно подскочил на месте. – Да ты знаешь, что с нами сделают, коль узнают? Сперва крапивой выпорют, а потом в чулане закроют и на улицу играть целую неделю пускать не будут. Прошлым летом мы с друзьями пошли в бор шишки кедровые раньше времени бить, а кто-то потом проговорился. Ох и было нам за те орехи! До сих пор вспомнить страшно.

– Мы же не шишки бить пойдем, а доброе дело делать. Я читал, как одни ребята клад нашли в старом доме, так их на целое лето на море отдыхать отправили и подарков разных надарили.

– Ну, то в старом доме, а на Девичьем холме откуда кладу взяться? Да на него сроду никто из нашей деревни не поднимался, а уж тем более разрывать его кто позволит.

– Да мы никому не скажем. Только ты и я знать будем.

– А вдруг увидят?

– Не увидят. Начнем, когда все на поле уйдут, работой займутся. Можно и ночью, если фонарь найдем.

– Нет, ночью страшно, да и хватиться нас могут… – Ренат отвечает, потом помолчал немного, слышу, пыхтит, видать, хочется ему клад найти, да только взрослых боится, а потом шепотком у меня спрашивает. – А рыть-то глубоко надо?

– Откуда я знаю, сколько там рыть придется. Пока клад не найдем. Только не переживай, холм песчаный, а песок рыть проще простого, быстро управимся.

– Расскажи мне, какие из себя клады бывают. – Чувствую, Рената все больше любопытство разбирает, да и кому не охота в жизни хоть раз клад найти, сокровища спрятанные отыскать.

– Если клад пираты или разбойники прятали, то они сверху непременно покойника клали, чтоб он отпугивал всех, кто вдруг на их сокровища наткнется. Специально одного человека, на которого их пиратский жребий падал, прямо на месте и убивали.

– Как покойника клали? – Ренат даже привскочил со своего места. – Нет, я их страсть как боюсь, покойников. Они по ночам потом сниться начнут, что их потревожили. Не буду даже и пробовать, коль там кто есть.

– Да слушай дальше, – похлопал его по плечу, а он весь дрожит, до того ему страшно, – то разбойники мертвецов сверху своих сокровищ кладут, а в наших краях откуда им взяться, разбойникам? Сам посуди. Разве слышал ты, чтоб у нас в округе пираты или разбойники водились?

– Да вроде нет, не слышал, – Ренат отвечает.

– Вот и бояться нечего. Никогда их у нас не было. Они все больше по морям плавают.

– Кто же тогда клад на Девичьем холме спрятал? – спрашивает он недоверчиво. – Откуда ему там взяться?

– Мало ли откуда, – я ему, а сам соображаю, что бы придумать, чтоб и брата не напугать и похоже на правду вышло. – Знаешь, – говорю, – слышал я от своей бабушки, будто раньше здесь хан один жил, а у него сокровищ разных было видано-невидано. Вот он наверняка на вашем холме их и спрятал.

– Точно говоришь? – Ренат шепчет. – И я про того хана тоже слышал. Он умер давно, и клад теперь ничей. Если так, то можно и попробовать. Согласен я.

Тут вдруг внизу что-то как заскрипит, а Ренат со страха как закричит! Я его схватил за шею, рот зажал.

– Чего орешь, будто режут? То корова на половицу наступила, она и скрипнула, а ты чуть в штаны не наложил.

– Да мы как раз про старого хана говорили, а тут слышу – шаги. Вот я и подумал.

– Меньше думай, – я ему, – давай спать лучше, а завтра сходим к вашему Девичьему холму, осмотримся, решим, откуда рыть начнем.

Ладно, утром только позавтракали, перекусили свежим домашним хлебом и молоком парным, сразу и отправились к холму, лопату с собой прихватили. Идем, а сами по сторонам оглядываемся, боимся, как бы кто из взрослых не заметил. Правда, решили, что коль спросят, куда с лопатой в руках торопимся, то ответим: мол, червей для рыбалки копать. Пришли. Никто нас по дороге не заметил, у всех свои дела, не до нас, мальцов. Взобрались на самый верх, огляделись и видим, что кто-то до нас тут уже копать пробовал. Правда, давненько, потому как ямка та травой заросла, дерном затянулась.

– Может, здесь и начнем рыть? – Ренат сразу на ту ямку показывает. – Видно, что копал здесь кто-то, да ему вдруг помешали, вот он и убежал. Нам же легче будет.

– Дурак ты, – я ему отвечаю, – сейчас разве определишь, кто и когда ковырялся. Земля обвалилась внутрь ямы, вот и кажется, что она маленькая совсем.

– Как скажешь, – обиделся Ренат, губы свои толстые сквасил, носом шмыгает, – ты старший, тебе и решать.

– А давай так: кинем стеклянный шарик, и где он упадет, то там и рыть начнем. Я в одной книжке про таких же, как мы, мальчишек читал, как они клады искали.

– Где же мы шарик стеклянный возьмем? Тоже мне придумал. – Ренат даже рассмеялся, про обиду свою мигом забыл.

– Ну, коль шарика у нас нет, то шишку сосновую найдем и кинем ее вверх повыше, а где она упадет, то там и кладу быть.

Нашли мы шишку под ближайшей сосной, стали спорить, кому кидать. Я и предложил Ренату, чтоб он опять не надулся. Кинул он шишку вверх, но не очень высоко. Она подле нас и упала, да прямо в крапиву.

– Нет, так не годится, – я закричал, – не стану в крапиву лезть, а то потом волдыри несколько дней не сойдут. – Ренат плечами пожал, спорить не стал.

Новую шишку нашли, но только теперь я бросил ее высоко, как мог, и подальше от крапивы, едва потом нашли ее. Место как место, ничем от других не отличается, но уговор дороже денег. Беру лопату, втыкаю ее в землю со всего маху, ногой давлю, а она не идет, всего-то самое острие чуть вошло в дерн, и все. Рядом попробовал – еще хуже, то ли на ветку, то ли на корень наткнулся. Никогда не думал, что копать так тяжело. Раньше-то мне червей копать приходилось лишь между грядками или подле картошки, а там земля мягкая, чуть надавишь, и пол-лопаты ушло, а вот тут, на холме, никак. Бился я, бился, земли не больше котелка вырыл.

– На, – Ренату лопату отдаю, – покапай, а я отдохну. – Он схватился, подналег, и вдруг как обо что-то лопата брякнет, стукнет, да так звонко, словно там кувшин медный лежит или иное что.

– Ага, нашли! – Ренатка завопил. И дальше копать принялся с остервенением, откуда у него силы взялись, не хуже взрослого, только комки в сторону летят. И я схватил ветку с земли и острым концом ему помогаю, землю рыхлю.

Часа не прошло, как мы ямку вырыли хоть не очень большую, но видно, что лежит какая-то штуковина в земле из себя полукруглая и с дырками в разных местах, в земле вся. Подсунули под нее ветку, поднатужились и подковырнули, вытянули наверх. Глядим, и понять не можем, что такое мы нашли. Чуть верхний слой счистили, а Ренат как закричит, бежать бросился, я за ним, едва догнал, повалил на землю.

– Чего испугался? Почему бежишь?

– Так то череп, – он мне, – но не человечий, а лошадиный.

– И что с того? Мало их по оврагам валяется, я и то два или три находил. Чего бояться?

– Ага, сперва лошадиный череп, а потом и человечий найдем. Не стану больше копать.

– Да и мне расхотелось, – говорю, – вон какие мозоли на ладошках. Пошли лучше обратно домой.

– Только ты про череп никому не говори, а то насуют крапивы в штаны.

– Даю слово, что молчать буду! – отвечаю ему. На том и порешили, что никому ничего не скажем и всю жизнь про раскопки свои молчать будем.

Может быть, та история ничем бы и кончилась, но кто-то из старших узнал про наши раскопки. В деревне все на виду, каждый шаг известен. Быстренько нас допросили с пристрастием, не обошлось и без крапивы. Мне как гостю меньше досталось, а Ренатик долго выл и на заднее место сесть не мог. Даже мулла с нами беседовал, укорял, что не тем делом занялись, слово взял не рыть больше тот холм и посторонним никому не рассказывать. Только молодо-зелено, быстро я про то слово забыл и когда у нас в школе уроки истории начались, то спрашиваю как-то учителя:

– А почему в соседней деревне холм есть, который Девичьим зовется? Мы там с братом двоюродным хотели клад найти, а нашли конский череп.

– То древний курган, вернее всего, – учитель объяснил, – может быть, там кто-то из воинов или из ханской знати похоронен. А у некоторых народов обычай был коня вместе с хозяином хоронить. Вот, возможно, вы на тот череп и наткнулись.

– А Девичий почему? – не унимаюсь.

– Трудно сказать. – Учитель губами пожевал, очки поправил. – Надо бы стариков порасспрашивать, может, кто из них чего помнит.

Так ничего толком и не объяснил нам.

Когда я уже школу окончил, то поехал как-то в ту самую деревню, где лето у родни проводил. Ренат с родителями к тому времени уже в город перебрались, там он и доучивался. А мне вспомнились наши мальчишечьи игры, я и отправился к Девичьему холму, поглядеть на него. Только теперь он показался совсем небольшим, чуть ли не пригорком невзрачным. Взобрался вверх, попытался найти яму, где мы когда-то череп лошадиный нашли, но кто-то заботливо заровнял ее, засыпал, а может, травой все заросло, и не найти уже ту нашу ямку. Вниз спустился, присел у сосны, травинку жую, о разных пустяках думаю, что осень скоро, в армию идти надо, и задремал, не заметил, как и вечер наступил.

Глаза открыл и в сумерках вечерних вижу, как мимо меня девушка прошла и в корзине что-то тяжелое несет, даже прогнулась вся, до того тяжело ей. Хотел вскочить, помочь, уж больно девушка хороша, в монистах вся, платье, вышитое узорами разными, а вижу, следом еще одна идет, другая. Человек десять или больше прошло, но на меня не глядят, у всех корзины тяжелющие в руках, идут потихоньку. Потом собрались все в одном месте и опрокинули корзины на землю. Присмотрелся я, а там яма, на могилу похожая. Хочу встать, подойти, а ноги не слушаются. Хочу спросить девушек, кого хоронят, а слова вымолвить не могу.

Сколько я так сидел, не знаю. А девушки за это время много-много земли наносили и сверху могилы все сыплют и сыплют желтый речной песок и все молча, глаз не поднимая. Потом топот конский где-то позади нас раздался, свист, крики. Девушки корзины побросали и в лес врассыпную кинулись бежать, а меня сзади словно обухом ударило, сознание потерял. В себя пришел, голова болит, разламывается. Пощупал затылок, а там шишка размером с голубиное яйцо и кровь сочится. Ничего понять не могу. В деревню пришел, а меня уже потеряли, ищут, обратно ехать надо. Никому ничего в тот раз не рассказал, а то еще за полоумного примут, коль такую историю наплету.

Ладно, ушел той же осенью в армию, отслужил как положено, обратно к себе вернулся, работать в колхозе стал. Только история с Девичьим холмом никак у меня из головы не выходит. Охота дознаться, откуда он в наших краях взялся и что за чудный сон мне привиделся с девушками, которые песок речной в корзинах таскали на себе.

Стал стариков наших расспрашивать, кто что помнит, чего они от своих дедов когда-то слышали. Разное они мне тогда про Девичий холм порассказывали. И про богатырей древних, что там захоронены; и о том, будто бы под землю от врагов в старину мой народ уходил, а чтоб в плен не сдаваться, то сами себя и погребли, столбы подрубив, навеки там остались.

Но одна древняя бабушка совсем необычную историю мне рассказала. Насколько помню, то дело, по ее словам, было так.

…Много, много лет назад один из правителей сибирских хотел всех красивых девушек к себе в гарем собрать. А потому отправил специальных людей, чтоб все селения объехали, первых красавиц высмотрели, вызнали и ему лично о том сообщили. Те долго ездили, высматривали, запоминали, в каком селении самые красивые девушки живут, кто их родители, как зовут. Все записали и хану доложили как положено. Он тогда воинов своих во главе с главным евнухом отправил, чтоб они в те селения без предупреждения заявились и от ханского имени забрали сибирских красавиц, а потом к нему их в ханский дворец привезли в короткий срок.

Как коршуны в лебединую стаю, врывались ханские воины в мирные селения, хватали первых красавиц, руки им веревкой связывали и волокли вслед за собой. Никто из мужчин и глазом моргнуть не успевал, как те уже прочь унеслись, а вскоре и в ханский дворец всех пленниц свезли, под тяжелый замок закрыли и повелителю своему доложили, что дело сделано. Тот обрадовался, решил через неделю всем им смотр сделать, наложниц по собственному вкусу для своего гарема выбрать, а пока стражникам велел охранять, сторожить тех днем и ночью.

Только наши сибирские девушки не захотели с участью своей горькой смириться, ханскими наложницами стать. Не так они воспитаны были, чтоб беспрекословно волю даже самого хана выполнить. У нас девушки испокон веку свободными росли, некоторые охотничали с отцами, с братьями с малых лет, с оружием обращаться умели, верхом скакали не хуже парней, могли и за себя в случае чего постоять. Вот среди них и оказалось несколько отважных девушек, которые однажды ночью на стражу ханскую неожиданно напали, связали их, оружие все позабирали и сбежали из дворца, решив обратно домой вернуться.

Много дней они уже в пути были, шли ночью таежными урочищами, хоронились от людских глаз, от ханской стражи, что рыскала вокруг, и день за днем подходили все ближе к родным местам. Но среди людей всегда один найдется, кто на предательство ради денег готов. Вот один рыбак, до денег жадный, девушек на берегу реки, где рыбачил, заметил, донес ханским воинам. Те быстренько окружили их на берегу реки, откуда отступить некуда, только сдаться в плен, покориться воле ханской. Да не захотели девушки на позор, на бесчестье в гарем идти. Взобрались они на высокий холм на берегу речки, взялись за руки и приняли бой неравный с ханскими отборными воинами. И почти все убиты были на том холме. С тех пор и стал он Девичьим называться.

Правда, бабушка та, чуть помолчав, добавила, что некоторым и спастись удалось, а они уже потом обратно вернулись, подруг своих, погибших в бою, схоронили, высокий курган песчаный над ними насыпали, почему старики и запрещают там землю рыть, прах тех отважных сестер наших тревожить.

Вот такая история… Мне бы, неразумному, успокоиться на том, оставить все как есть, но нет, молодым был, книг разных в то время начитался, хотелось, чтоб все люди, что на земле живут, про тот Девичий холм узнали, в научных журналах про него пропечатали. Отпросился как-то с работы и поехал в город. Там отыскал музей, человека ученого, который археологом назвался, сказал, что историю моего народа изучает и про холм тот много слышал, но где он находится, не знает, никто рассказать не хочет. А тут я сам по своей воле явился, все ему и выложил.

Честно скажу, не понравился мне тот археолог, уж больно глаза у него за толстыми очками хитрющие, улыбочка поганенькая, обхождение ласковое. Но деваться некуда, коль сам карась в сетку рыбацкую залез, теперь путь один – на сковородку.

Вернулся обратно в деревню, места себе не нахожу, по ночам спать перестал. Хотя чего бояться, думаю себе, я для других стараюсь, пусть больше о нашем народе люди узнают. А тут слух прошел, что из города большая экспедиция приехала, расположилась у самого Девичьего холма, ковыряются, раскапывать его собираются. Старики наши собрались, меж собой о чем-то потолковали, к мулле пошли, и тот прямо на другой день в город уехал по начальству хлопотать, чтоб раскопки те на священном месте запретили делать.

В другое время, может быть, весь народ, как один человек, поднялся, выгнали бы палками тех археологов. Но только нынче времена иные, боится народ власти, что может за любой проступок в тюрьму посадить, жизнь твою покалечить. Через пару дней приехал из города наш мулла мрачный и дома у себя закрылся, ни с кем разговаривать не захотел. Видать, начальство городское отказало ему, а может, и совсем слушать не стали. На то оно и начальство.

Собрался я тогда, поехал к Девичьему холму посмотреть, что там творится, делается. Гляжу, и впрямь лагерь большой из десятка палаток стоит, незнакомые люди смеются у костра. А поперек холма траншея прокопана, а вдоль нее, сказать страшно. черепа человеческие лежат, из могил выкопанные. Закричал я, бросился на археолога очкастого с кулаками, да оттащили меня, не дали в рожу его поганую плюнуть. Заплакал я от злости, от бессилия своего, побежал в лес подальше, чтоб не видеть безобразия того. А толку что? Слезами горю не поможешь. Впервые в жизни купил тогда водки и напился, как последний пьяница, уснул, не помню где. Только нашли меня, разбудили, сказали, что мулла к себе зовет. Пошел, куда деваться. Мулла на лавочке подле дома сидит, строго так на меня поглядывает.

– Что же, – говорит, – ты наделал? Падет теперь на тебя проклятие и на весь твой род, что допустил поругание могил наших…

– А я тут при чем? – спрашиваю, овечкой безобидной прикинуться пробую. – В чем моя вина?

– Сам знаешь, и Аллаху о том известно. Не хочу больше с тобой говорить, а тебе в наших краях не жить. Уезжай подальше, чтоб никто больше о тебе не слышал.

Откуда он только прознал про все? Но, как говорится, шила в мешке не утаишь, правду рогожей не прикроешь. Не стал ждать, когда люди со мной здороваться перестанут, перебрался в город, работу себе нашел, учиться дальше стал. Потом, через много лет, история с археологами позабылась, мулла старый умер, так никому и не рассказав про тот мой проступок, стал я в свои края приезжать безбоязненно. Однажды и к Девичьему холму подошел случайно, а там, вместо холма яма глубокая с мутной водой. Я так и обмер, встал на колени и молиться начал, хоть раньше сроду молитв не читал. И не поверите, голоса девичьи услышал, из-под земли откуда-то доносящиеся, плач тихий, прислушался, слова разобрал: «За что ты нас лишил могил своих? Что мы тебе плохого сделали?»

Вскочил с колен, побежал обратно в деревню и никогда больше на то место уже не ходил. Честно скажу, боюсь опять тот плач услышать. Но еще добавлю: не стало мне покоя с тех пор и удача, радость от меня отвернулась – за что ни возьмусь, а все не выходит, не получается. Вот так я сам себе жизнь и испортил, а все любопытство человеческое.

Недаром Бог первых людей из рая небесного выгнал, что больно любопытные были, а мы ничему не научились за столько лет, такими же и остались. А теперь кого винить? Только самого себя, больше некого…

Content

Вячеслав Софронов
Сибирские сказания

Книга первая Сибирские сказания

Тобольские сказания про разные названия

Как город Тобольск ставили

Отчего кремлевскую гору Алафеевской прозвали

Как Иртыш с Тоболом боролись

Как река Вагай свое прозвание получила

Про первого кузнеца сибирского и мыс Чукманский

Как купец Сыромятников квасом торговал, свое прозвание получал

Про Панин бугор и Илью-пророка

Про жар, про пар, про лог Банный

Кукуй

Про Казачий взвоз и бороды запретные

Про речку Курдюмку, тетку Агафью и воронье тобольское

Абрамов мост

Речка Помаскинская

Тырковка-Затырковка

Про пушки царские и богатыря Ваню Силина

Как царев бомбардир-солдат шлюз на речке построил

Архиерейская роща

Рентерея Тобольская

Старый Кремль (детская сказка)

Сибирские сказы про разные проказы

Колокольные кони

Хомут

Репа

Тюремная цыганочка

Паромная уха

Про семинариста Платона Петухова и корову Пчелку

Проказы Димы Менделеева

Как Александр Алябьев с собачкой совладать не смог

Кюхельбекер Вильгельм и нищий каторжник

О царевом племяннике, девице Агриппине и купцах Корнильевых

Как Петр Ершов из Тобольска уехать собирался, да в нем и остался

Про старца Распутина Григория и семью царскую

Чудотворье (повествование о Чудотворной Абалакской иконе Знамения Божией Матери и событиях, с нею связанных)

Видения

Видение первое

Видение второе

Видение третье

Видение четвертое

Образ Богородицы

Чудеса исцеления

Прозрение

Исправление непогоды

Исцеление владыки Корнилия

Немощи Андрея Перхурова

Чудотворная икона и Аникита Репнин

Аникита Репнин и Петр I

Книга вторая Блинчики деда Башкура

При-вступление

Блинчики

Запруженье

Ворогуша

Жила

Стерва

Змеиное отродье

Коль хошь

Прошкины яйца

Фалесова банька

Сапоги

Как Маша кунку потеряла

Рыжики

Гы-ы-к…

Книга третья Легенды древнего Карагая

В поисках Мекки сибирской

От автора

Лесной хозяин и его дочери

Сибирские астана

Пэри и мой народ

Медвежий род

Яль-Мамыш и Анима-хромоножка

Малика, батыр Джафар и сизый голубь

Ат-кашка – конь со звездочкой во лбу

Сихерле – заколдованная девушка

Юлташ-бай

Девичий холм