Малатов Алмат

Immoralist. Кризис полудня

IMMORALIST. Кризис полудня

— Нет, нет. Это совершенно исключено. Мы не будем встречаться в семь вечера, потому что в центре пробки, а на метро я не езжу, да еще и в чужом городе. Что значит — зажрался? Да я лучше жрать-то как раз и не буду, но заправлюсь, и поеду на машине. Я тридцать лет строил свою жизнь так, чтобы без лишней надобности не спускаться под землю, не чувствовать себя фаршем, засунутым в разделенный перетяжками поезд-сосиску. Все, все. Давай ближе к ночи.

Что мне не нравится в метро? Там мне не нравится все. Нет, вру, мне нравится перегон московской подземки между Смоленской и Киевской, когда поезд вырывается из туннеля, и летит над рекой, над светящимися стразами магазинов центра, стремительно несется к эркеру странного приречного дома. Кажется, еще чуть-чуть, и можно будет заглянуть в окно, увидеть срез действия без начала и конца, и тело делает стойку в рефлексе охотника за впечатлениями... Но в последний момент окно скрывается за несущейся слева направо стеной туннеля.

У меня проблемные отношения с реками. Мой знак зодиака водный, но эта вода — стоячая. Болота, канавы, эмалированные ванны. Меня завораживает и пугает постоянно меняющийся поток, который нельзя удержать, согреть, обжить. Реки всегда уносили что-то от меня, реки лживы, реки злопамятны.

Днепр только прикидывается обычной рекой, восприятие обманывает другой берег, который отчетливо виден в хорошую погоду. Но стоит въехать на мост, металлическая поверхность реки кажется бесконечной.

В последний раз я видел Днепр больше двадцати лет назад, когда отец, выросший на Западенщине, повез меня через всю Украину, с остановкой в этом городе, который помнится мне почему-то повисшим в воздухе, не опустившимся на землю до конца.

С того момента, как мы вышли из поезда, мне не по себе. Мой родной отец, которому я доверяю больше всех на свете, преобразился, как только мы ступили на украинскую землю.

Он стал выше ростом, что-то изменилось в его движениях — они более размашистые, чем обычно. Обычно тихий, почти не окрашенный тембром голос зазвучал сочнее, полновесным баритоном. Это все было чуть заметно, но — странно, а значит, страшно. Еще год назад я заметил, что эти слова очень близки друг к другу.

Мы садимся в такси, и я замираю от ужаса — это совсем не тот человек, которого я привык называть папой. Он с бешеной скоростью говорит на непонятном мне языке с таксистом, они смеются, и мне больше всего хочется умереть, чтобы только не заплакать, не показать свою уязвимость перед этими двумя чужаками.

За обедом в доме Цирры мне еще страшнее. Она курит в форточку, и даже не глядит на меня, прямая спина в английском костюме выражает ласковое презрение.

— Отлепи жвачку из-под стола.

Я послушно подчиняюсь, не понимая, как она смогла увидеть незаметное, совершенно кошачье движение руки. Мое умение совершать незаметные, быстрые движения всегда было предметом зависти дворовых драчунов, и причиной короткой усмешки Гоги, недавно вышедшего на волю щипача.

Но Цирре не нужно видеть, она просто знает. Движения, интонации, мимика для нее складываются в образ, и она знает, что мой образ наверняка перед обедом прилепит под стол жвачку.

Цирра — последняя из рода моей покойной бабки, она — ее двоюродная сестра. Я у нее в гостях: отец привез меня, восьмилетнего, в Днепропетровск, показать этой старухе.

Мне обещали новую бабушку, но это совсем не бабушка. Я знаю, кто на самом деле эта высокая женщина с орлиным носом, белоснежными волосами и горящими глазами, настолько черными, что в них неразличим зрачок. Это Снежная Королева, у которой хрустят крахмалом и пахнут холодом простыни, все расставлено по своим местам, и которая курит у окна длинные дорогие сигареты, которая живет одна, и всегда жила одна, которой семьдесят лет.

У нее дома нельзя расставлять локти за обедом, нельзя чавкать, нельзя громко смеяться, а спорить с ней бесполезно — она умеет все, что ты скажешь, вывернуть так, что захочется заплакать от бессилия, но не заплачешь: выступающие слезы будут остановлены в глазницах этим насмешливым взглядом.

Она большой ученый, академик, говорит отец. Видимо, поэтому ее жизнь не похожа на нашу. У нас нет машины, а нее есть «Жигули», в которые она усаживает меня на второй день.

Она уверенно жмет на педаль, и везет меня смотреть на Днепр.

— Ты слушай, — красивой, как лапа хищной птицы, окольцованной сапфирами рукой Цирра переключает скорости. — Сейчас все равно ничего не поймешь, но, может быть, когда-нибудь вспомнишь.

Сгорбившись за рулем, Цирра разражается затяжным, лающим кашлем, и говорит. О том, почему пахнут смертью каштаны, о том, как тяжело дойти до середины, и как страшно понять, что пройдена точка возврата, как тяжело быть собой — ей, дочери религиозных родителей, карьера стоила разрыва с семьей.

— Когда долетишь до середины, не смотри вниз, — говорит она странное.

Сейчас я понимаю: она та самая редкая птица, долетевшая до середины Днепра, а редкие птицы не летают стаями. Только в одиночку. Через двадцать лет в семейных архивах я откопаю фотографию пронзительно красивой старухи на похоронах ее коллеги-ученого. Она сделает себе смертельную инъекцию на следующий день после этих похорон — вымыв полы, оставив открытой дверь, положив завещание на кухонный стол.

И когда я, уже тридцатилетний, съезжаю с моста, тонкие губы в розовой помаде шепчут мне из зеркала заднего вида: «Ты долетел».

В горле моем раскрываются стальные крылья Днепра, и я резко торможу, согнувшись в приступе мучительного, режущего кашля.

— Наш самолет набрал высоту. Вы можете расстегнуть привязные ремни...

Я не умею рисовать. Кто-то танцевать не умеет, кто-то петь, а я вот — рисовать.

— Нарисуй кружочек, деточка, — ласково скалилась мне учительница рисования. — Нарисуй кружочек, тварь!

Кружочек у меня не получался. То, что выходило из-под карандаша, было похоже на огурец, ежика, лужицу — но не на кружочек. Кружочек не такой, кружочек — он круглый, это я и сам понимал. Вот только сделать ничего не мог — из-под карандашика лезли на свет огурцы, ежики, а то и жабы, раздавленные паровым катком.

В итоге по рисованию мне поставили «тройку». Но я не расстроился — неумение рисовать, как выяснилось, не означает неумения подделывать оценки в ведомости, а «тройка» так легко переправляется на «пятерку».

Попытки порисовать я оставил надолго. Вплоть до того дня, когда сокурсник оставил мне на хранение краски и холсты. Он был натурой романтической: писал мрачные и пугающие натюрморты. Возможно, это объяснялось тем, что по ночам он подрабатывал в морге.

Но меня, студента второго курса медицинского института, ни моргом, ни натюрмортом, отдаленно напоминающим гниющие овощи, было не напугать. Гораздо больше я боялся экзамена по анатомии, выучить которую был не в состоянии физически.

На самом первом занятии я приставил лопатку к подвзошной кости, в полной уверенности, что так оно быть и должно. Увидевшая мою инсталляцию, преподавательница невзлюбила меня резко и сразу — анатомия была для нее всем. Муж отсутствовал как биологическое явление, дочь-алкоголичка периодически радостно орала под окнами аудитории «выходи, формалиновая сука!», и лишь топография сосудов стопы была для нее радостью и усладой.

Кроме меня, жертвами были назначены две девицы по кличке «монголки». Никакими монголками они не были — просто их перевели к нам с медицинского факультета монгольского университета. Девушки были вполне европейской наружности, имели отцов-дипломатов и совершенно не имели представления о медицине. Одна была красива, другая — ослепительно красива. Врачами они работать и не собирались, четко понимая, что главное — правильно выйти замуж, а диплом медицинского института лишь придаст им флер интеллектуальности.

Красивая монголка никогда не получала больше «тройки», ослепительно красивая — больше «двойки». Свято веря в постулат о том, что красивая женщина — всенепременно дура, учились они обратно пропорционально внешним данным. Вопросы же сессии решались ими под ласковый шелест купюр.

—...Вот это, дорогие мои, женский половой комплекс, — сонным голосом бормотала преподавательница, помахивая в воздухе проформалиненными потрохами.

Май, четвертая пара, все устали, все хотят спать.

— Если отверстие шейки матки большое, с неровными краями, то это матка рожавшей женщины. Если поменьше, и с ровными — то нерожавшей. Если еще меньше...

— То матка мужская! — просыпаюсь я.

Среди общего хохота я вижу, что монголки увлеченно производят подсчеты над календариком.

— Я залетела! — трагически шепчет красивая монголка.

— А когда у тебя были месячные? — деловито спрашивает монголка ослепительная.

— Три дня назад.

— Да, наверное, залетела.

Не поверив в такие головокружительные нюансы монгольской физиологии, я решил поинтересоваться длиной менструального цикла. «Я не знаю», — было мне ответом. Все-таки второй курс мединститута не предполагает такой дремучести в вопросах пола, и вскоре вся группа увлеченно высчитывала монголкин цикл. Тема была мне близка — задержка имела место быть у моей жены.

Убедив страдалицу, что она не беременна, я отправился в свою скорбную конуру. Весна наполняла мою душу неясным томлением, хотелось писать стихи, петь и рисовать... Рисовать!

И я принялся увлеченно размазывать по холсту оттенки красного. Насмотревшись на работы художников девяностых, я решил, что хуже уж точно не получится. Через два часа красными были руки и волосы, а пол пересекали красные кошачьи следы — я умудрился уронить кота в киноварь.

Картина, сохнущая на книжной полке, сияла всеми цветами ада и, на мой взгляд, была прекрасна. Маковый фон пересекали полосы цвета спекшейся крови, на светло-алых волнах качались сгустки чего-то темного и довольно неприятного на вид.

Закончив занятия живописью, я принялся писать стихи. Грустные стихи про любовь, страдание и анальный секс. Дерьмо, и слезы, и любовь, так сказать. По написанию стихов я намеревался их спеть под дверью паспортистки, но тут пришла жена. В то время, как я испытывал порывы вдохновения, она пребывала у друзей на просмотре порнографической кинопродукции.

Фильм, в котором мужчина и женщина занимаются сексом со свиньей, понравился ей чрезвычайно, и она немедленно изобразила мне в лицах его участников. Особенно удалась ей свинья. Отсмеявшись, я гордо продемонстрировал супруге свой дебют в живописи.

Минут пять она рассматривала шедевр, после чего странным голосом сказала: «у меня началось», и раненым степашкой метнулась к аптечке. Я даже не предполагал, что мое творчество может оказать столь серьезное воздействие на зрителя. Но, видимо, долгое обсуждение менструального цикла выявило новые грани моих творческих способностей.

На следующий день слава о менструальной картине разнеслась по общежитию.

— Говорят, ты картину нарисовал? — нервно спрашивала очередная не дождавшаяся в срок ежемесячной порции крови соседка. — Можно на нее посмотреть? А лучше — можно я у тебя ее на ночь возьму? Получше рассмотреть хочется. Очень интересная картина, с глубоким смыслом!

Психосоматика — великая сила, и некоторым моя живопись действительно помогла получить желаемый результат. Картина кочевала с этажа на этаж, и не нравилась лишь подвинутому на религии соседу с пятого этажа.

— Бесовство! — вопил он, вздувая жилы на шее. — Бесовство!!!

Допившись до делирия, он пытался выкрасть мою прекрасную картину и сжечь в очистительном огне духовки. Поняв, что дело худо, я согласился на уговоры монголок продать чудотворный холст. Им было спокойнее иметь подобное средство контрацепции при себе.

Недавно мой сосед-художник уехал на рыбалку, оставив мне на хранение свои краски. Может быть, я опять напишу картину. Например, картину, вызывающую понос. Надо лишь потренироваться в смешивании оттенков коричневого.

Честно говоря, учился я в институте плохо. Можно даже сказать, отвратительно я в нем учился. На «тройки».

Но «тройка» в мединституте — самый емкий балл. Ее могут поставить из жалости, могут из вредности, а могут потому, что на лекции не ходил (при этом предмет можно знать, но главное — ходить).

С «пятерками» все проще — первые два курса прилежно ходишь на занятия и зубришь, а потом зачетка работает на тебя. Кому охота портить зачетку? Вот только многие зав. отделениями почему-то не любят брать краснодипломников. Феномен-то троечника общеизвестен: фактуры в голове мало, а выкручиваться как-то надо. Гибкость ума развивается со страшной силой. Поэтому троечник жизнеспособен в экстремальной ситуации, когда из средств наркоза — только выхлопная труба. Краснодипломник же часто все знает, только применить не может. Не спорю, бывают уникумы. Но редко. Обычно они понимают, что делать, если все, как в учебнике. А если нет — то ой. Да через год после начала работы никто не будет помнить, какой расцветки твои «корочки». Ты либо хороший врач, либо «неоперирующий хирург».

К тому же, программа набита предметами, которые потом, мягко говоря, не понадобятся. А те, которые понадобятся, так вобьются в голову на практике, что захочешь — не выкинешь. Станешь инфекционистом — по ночам будешь во сне кричать: Бордетелла пертуссис! Иерсиния пестис! Ректальный плевок!

А получить хотя бы «тройку» по таким предметам — надо. Иначе из-за «банана» по тем же инфекциям, не быть тебе психиатром, которому инфекции в страшном сне не снились.

* * *

Моя подруга Лена в двадцать семь случайно забеременела. Выяснилось это просто: после очередной вакханалии она позвонила и сказала томным голосом, что поняла, отчего больше поллитры выпить не может, блевать начинает — шесть недель, однако.

— И что? Размножаться будешь?

— Буду. Как раз к сессии живот будет видно. Беременным на халяву зачеты ставят. Да и пора уже. Чай климакс ластой из-за поворота машет.

Все бы хорошо, но живота видно не было. Живот перед зачетами мы ей привязывали за углом. Там же за углом Лена курила, чтоб не нарушать трепетный образ будущей мамаши.

— Слышь, а ежели зелененькой родится?

— В химчистку сдам! О, шевелится! Судороги у него, что ль? — материнского инстинкта у нее явно не наблюдалось.

— Леночка! Ну зачем тебе ребенок? Ты его в трамвае забудешь, или на цацку какую поменяешь!

— В хозяйстве пригодится.

Кафедры инфекционных болезней боялись все. Там царили ужас и запустение. Сквозняки гоняли по полу бутылки из-под портвейна. Портвейн пили преподавательницы — все, как одна, старые алкоголицы. Зав кафедрой была дивная тетенька девяноста с хвостиком лет. Она же составила учебник, по которому мы учились. Я был одним из немногих, кто его прочитал до конца, и мне открылась страшная тайна: каждый абзац повторяется в нем не менее трех раз. Платят-то за авторский лист. Также мадам была знаменита фразой, сказанной на экстренном сборе инфекционистов по поводу первого случая СПИДа:

— Да что тут такого? Это инфекция буржуазная, у нас никогда не будет ее широкого распространения!

Ага. Не будет.

На экзамене можно было пользоваться учебником, лекциями, чем угодно — хоть астролябией. Это не помогало. Давались две задачи, и, если не ориентируешься в предмете, ты просто не знаешь, что и где смотреть. «Тройка» с первого раза — счастье.

Лена поплыла, как туманы над рекой. Я понимал, что она несет чушь. Горделиво и бережно, как простынь с кровавым пятном. Экзаменаторша по слепости и бездетности проигнорировала глубоко беременное чрево и сказала голосом доброй феи:

—Параша, деточка! Па-ра-ша!

Это была последняя Ленкина возможность не вылететь в сессию, как кура из палатки-гриль. У меня же все, кроме инфекций, было сдано. Трусливо молчащая группа, которая рвала рубашки на грудях, пока Лена их поила, меня разозлила до полного неадеквата. Да и меня самого Лена выручала неоднократно. Поэтому я зашипел:

— Вы же видите, она беременная! У нее доминанта! Она ничего не соображает!

— А что она делала весь семестр?

— А весь семестр она на занятия с токсикозом ходила!

— Петрова! Дайте зачетку! А теперь выйдите вон!!!

Я сел отвечать. Причем был морально готов к тому, что меня завалят. Тем более в мозгу по кругу моталось: «Возбудитель ГЛПС? Мышь! Возбудитель ГЛПС? Мышь!». Понимая, что мышь никак не может считаться микроорганизмом, я был в ужасе.

...Собственно, мышь возникла в голове не просто так. Буквально за два дня до судьбоносного экзамена Лена пустила меня пожить в комнату — ей принадлежала часть коммуналки.

За полгода до того у меня была жуткая разборка с соседкой по съемной квартире. Я не люблю, когда посторонние люди трахаются на моей кроватке. Прихожу домой ночью, а они там копулируют. Им там, видите ли, удобней. Попросил освободить койкоместо — меня послали далеко-далеко. Я обозлился, набрал в ведро холодной воды, и вылил в кровать со сладкой парочкой. После чего мы до пяти утра дрались.

В экстренном порядке пришлось снять комнату. По бешеной цене, на окраине, да и еще и заплатить комиссию агентству. Ночевать на улице не хотелось, поэтому особо не выбирал.

Соседи были чудесные. В одной комнате обитала супружеская пара — жена трудилась в налоговой инспекции, муж работал на дому. Варил винт. В другой комнате жили гастарбайтеры из Луганска, которые из экономии пользовались моими средствами гигиены и воровали у меня котлеты.

Но самые жуткие соседи обитали на кухне. Там, на подоконнике, стояла двухъярусная клетка, принадлежащая инспекторше.

Наверху гнездился мерзкий попугай грязно-зеленого цвета. Внизу вроде бы было пусто. Но если присмотреться, то можно было разглядеть несколько десятков карликовых мышей разных цветов. Попугая периодически выпускали на променад, и отвратительно орущее существо гадило в бреющем полете по всей квартире.

Несколько мышей сбежали, протиснувшись между прутьями. Через месяц во сне я почувствовал, как на мне что-то копошится. Я, не просыпаясь, с размаху шлепнул по ноге.

— Какая жирная мандавошка!— подумал я сквозь сон. — А как пищит!

В кулаке отчаянно верещала черная мышь.

Через неделю я нашел голубую мышь в горшке с бегонией, а розовую — у себя в ботинке. Семейство бежевых мышей сожрало мой автозагар.

Зеленое летучее чмо, будучи не в духе, больно клюнуло меня в голову.

Испекторша со скуки рассказывала гинекологические триллеры из своей жизни, на кухне воняло винтом, украинские гастарбайтеры крыли русских на чем свет стоит и выискивали во мне «признаки богатства».

И тут пришел хозяин, заявил, что хочет поднять арендную плату. Я ехидно поинтересовался:

— За что? За пребывание в зоопарке?

— Ррргав! Гав!

Это соседи принесли с улицы собачку. Размером с пони.

На собачке я сломался — и съехал.

Я понял, что, конечно, люблю животных. Но на расстоянии. У меня выраженное чувство территории, и делить ее с ползающими, летающими и лающими существами я не готов.

Тут-то меня и спасла Лена, выдав мне ключи от комнатки с видом на Неву. Въехав, я начал разбирать вещи, и вдруг из подушки раздался едва слышный писк. Из прорехи в наволочке на меня смотрели крохотные глазки мыши цвета норки.

Я вздохнул и пошел в зоомагазин за клеткой и зерном...

Я вышел с «пятеркой». Вслед мне сказали:

— Хоть у кого-то я обнаружила зачатки мозгов. Впрочем, меньше «трех» я бы не поставила. Даже если бы вы молчали совсем.

.Лена стала отличным психиатром, и обожает свою абсолютно здоровую дочь. Дочь, в свою очередь, обожает разноцветных мышей, потомков той самой, норковой — коварная тварь оказалась тоже беременной.

* * *

Нора Андреевна, доцент кафедры дерматовенерологии, была воплощенным Буддой. На ее огромном туловище неясных очертаний, покрытом соболиным мехом и золотом, сияли нирваной большие, добрые глаза феи.

На каждом занятии она садилась перед полутора десятками четверокурсников, подгребала чашку кофе с пепельницей и, довольно урча, открывала нам тайны мандавошек и трепонем.

— Все мы немного сифилитики, — радостно возвестила она на первом занятии и засунула в рот сигару размером с ногу.

— Вы не могли бы не курить? — поморщилась правильная девушка Люба.

— Могла бы. Но — не хочу, — доверительно сказала Нора Андреевна, выпуская дым в Любу. — А вы можете обратиться в деканат с просьбой сменить преподавателя.

Люба притихла. Преподаватели кафедры в целом славились умением выдать такой текст, что жертве оставалось только тихо икать. У одной девочки-стоматолога, возмущенной необходимостью изучать сифилис, тетя Нора поинтересовалась:

— Скажите, милая, вы действительно думаете, что член и рот настолько далеки друг от друга? Сочувствую вашему мужу.

—.Это большая ошибка, полагать, что вензаболеваниями болеют только социальные низы. Бывает, придет дамочка, сбросит шубку, а из нее вши разбегаются. Так что, доктора, если у вас на лобке есть родинка, и она движется, задумайтесь: не вошь ли это? А теперь, под прекрасную музыку Бетховена, вы посмотрите учебный фильм про твердый шанкр. А я пойду смотреть больных. — И фея шанкров величественно выплыла в коридор.

Про учебные фильмы, транслирующиеся кафедральным телецентром, ходили пикантные слухи: говорили, что они перебивают сигнал в ближайших домах, и вместо какой-нибудь безусловной Изауры на экране перед старушками время от времени появляется огромная волосатая елда. А жалоб не поступает исключительно потому, что они принимают елду за художественное решение.

Я «кожу» учил хорошо. Во-первых, мне было интересно, а во-вторых, внутренний голос подсказывал, что пригодится. И пригодилось.

В то время был у меня дружок — Бешеный Борька. Работал он танцором и отличался любовью к дракам, алкоголю и промискуитету. Стоил его номер дорого, и поэтому сначала он в каком-нибудь кабаке несколько ночей подряд кутил, а потом выходил там на сцену отработать. И все были счастливы.

Прогулки с Бешеным заканчивались всегда одинаково: как харизматичная личность, он успевал нагнать полную хату блядей, потом половину из них избить и выкинуть, а с оставшимися мы организовывали сложносочиненный групповой секс.

И, проснувшись одним отвратительным утром, я понял, что на полу валяется Боря с трусами в одной руке и эрекцией в другой, а рядом со мной лежит совершенно незнакомое существо со знакомыми розеолами по всему телу.

Пнув ногой Борю, я помчался в альма матер.

— Мы поедем, мы помчимся в венерический диспансер, и отчаянно ворвемся прямо к главному врачу-уууууу! Здравствуйте, Нора Андревна! Вы меня помните?

— Помню, — ответила носительница сакральных знаний и, на всякий случай, проглотила целиком шоколадку. — А что это с вами такое?

— А что со мной такое?

— Ну, вы были такой декадентски-бледный брюнет, а теперь темнокожий блондин!

— Солярий, краска для волос. Но это не главное. Главное — это схема превентивного лечения сифилиса!

— А, сифилиса. — Будда достала еще одну шоколадку, и отломила мне кусочек. — А точно был контакт?

— Не помню.

— А точно сифилис?

— Обижаете!

— А когда?

— А прямо сейчас.

— И партнера, конечно же, не помните?

— Конечно, не помню. Провал в памяти. От экстаза.

— Записывайте.

Кто бы знал, что два укола бициллина, сделанные со страху перед Люэсом, лишают возможности передвигаться? И кто бы знал, что мне позвонит Борька и сообщит, что отвел блядь на анализы и никакого сифилиса там не нашли? Но — у страха глаза велики, и я с букетом цветов хромаю на кафедру.

Прислоняюсь к двери в ожидании перерыва и слышу, как ровное контральто воплощенного Будды гудит очередным четверокурсникам:

— Вася, вы боитесь гомосексуалистов и сифилиса? Не бойтесь, Вася!.

***

Наш ВУЗ по статистике лидировал не только в прикладной венерологии, но и в поставке клиентов в дурку. В нем было элементарно тяжело учиться. Большинство же иногородних еще и работало — жрать-то хочется, и штаны новые хочется, и много чего еще хочется в районе двадцати годов в обретенном большом городе. Вот психика у некоторых и ломалась. И случай со Светочкой абсолютно не выглядел экзотикой на фоне старшекурсников в белой горячке, закрытия окон «с той стороны» и героиновых овердоз.

Девочка как девочка. Руки, ноги, очки, гитара расстроенная. Шеи нет, талии тоже. Жила девочка в соседней комнате. На первом курсе была просто тихая, на втором стала «с особенностями». То ночью в сортире посреди толчков про изгиб гитары желтой поет, то чертей на кухне ловит.

Светочка, прочная девственница, стала проявлять ко мне интерес — она пробиралась в мою сорокаметровую, полную теней комнату, и застывала в углу каменным гостем, слившись с общим бардаком. Время от времени она издавала ухающие звуки — смеялась. Я к этому быстро привык, а вот гости пугались. Вы бы тоже испугались, если бы вам в лицо неожиданно расхохоталась совой куча тряпья.

И тут пришла сессия. Девочка декомпенсировалась напрочь. Лежу я как-то дождливым утром в тряпках, глазки открыть пытаюсь. Голенький, тепленький, с утренним стояком — все как положено. Тут дверь открывается, с грацией трактора входит мокрая Светочка, в куртке, с бутылкой пива, джинсы насквозь мокрые, псиной пахнут и вечной девственностью. Это только до юности девственность пахнет цветочками. А дальше — псиной, одинокой и неприкаянной.

И вот, как есть, не сняв пинеток, в куртке и с пивом, взяла и улеглась на меня. «Холодовая остановка сердца», — мелькнуло в голове что-то из учебника. Полежала с полминуты, и говорит:

— У тебя в груди стучит, а в животе булькает.

— Ну так если б было наоборот, это был бы отек легких! Спасибо, что разбудила. А теперь слезь с меня.

Оделся я и с подругой на аборт пошел — больше пойти было некому. Прихожу обратно, а там баба моя тогдашняя ходит, маникюр обгрызает. Светочка, говорит, пыталась убить меня учебником по туберкулезу из ревности, а потом все транквилизаторы из тумбочки пожрала. Я, говорит, ей желудок промыла, и положила спать.

— Дура! Зачем промыла? Раз уж все съела, то почто добро переводить?

— Так жалко же!

— Дуууура! Дура. Она же в следующий раз с топором придет!

Ну, и сели мы к экзаменам готовиться. Утречком сдавать идти, а мы еще и учебник не открывали. Открыли учебники — и дверь открылась. Вползла Светочка, помычала и упала. Я ее поднял, отволок на кроватку девичью. Через пятнадцать минут опять вползла и упала. И так еще пятнадцать раз. Потом затихла. Заглянул к ней — а она с початой баночкой блокаторов кальциевых каналов заснула. Ну, думаю, все. Хватит.

Взял баночку, несколько пилюлек по полу раскидал, остальное себе в карман ссыпал, а баночку в кулачок вложил. И «скорую» вызвал.

Расчет был прост, как инфузория: куда повезут после попытки суицида? В дурку. А там мимо симптомов дебюта шизофрении не пройдут — уж больно яркая симптоматика.

В пять утра на безлюдной Петровской набережной появилась «скорая». Оттуда вылезли толстый фельдшер и пьяный доктор.

— Ну, где эта коза?

— Пойдемте же скорее! — Я изобразил тревогу на личике. — А вдруг она уже умерла?!

— Если бы! Травануться еще суметь надо!

Капельница, зонд, попытка уговорить нас посидеть с соседкой.

— Нет, что вы! У нас экзамен в девять! Две попытки суицида за сутки! Мы не можем взять на себя такую ответственность!

Светочка вышла из дурки через год. Как будущего врача, ее пожалели, поставили в диагноз шизоидную психопатию — с шизофренией бы отчислили. Вышла тихая, спокойная, и засобиралась замуж — на психотерапии познакомилась с мальчиком-истериком. Теперь, наверное, на пару венки бритвочкой ковыряют.

.Три года назад я приехал в Питер. Был август. Я стоял посреди институтского городка, напротив доски с результатами вступительных экзаменов. Вокруг кто-то скакал от радости, кто-то плакал. И тут я осознал, что ровно десять лет назад я так же стоял перед грязно-белым стендом, и искал свою фамилию.

— Бедные дети. Во что вы лезете?! — пробормотал я и, ссутулившись, отошел.

— уважаемые пассажиры, через 20 минут наш самолет совершит посадку в аэропорту Пулково города Санкт-Петербург. Просим привести спинки кресел в вертикальное положение...

Боль была пульсирующей, ультразвуковой вопль в висках шел на стремительное крещендо, и обрывался. Крещендо — и обрывался. И еще, и еще.

Я ненавижу декабрьскую грязь. Я ненавижу спальные районы Питера. Я ненавижу себя. С грязью все понятно — ждать. Рано или поздно она сменится на лед, который я тоже ненавижу, но хотя бы по-другому. Со спальным районом, в котором стоит общежитие, неотличимое от таких же серых коробок, сложнее. Я не знаю, почему именно окрестности станции метро «Пионерская» вызывают у меня острое желание завыть, ноющей пустотой ширящееся где-то в животе.

Мне восемнадцать, и полгода назад я начал пить. С места в карьер — без удовольствия, без склонности к алкоголизму. Коньяк, водка, шампанское — ночью. Пульсирующая боль в голове утром, днем, вечером.

Я себя наказываю. За то, что вернулся после академического отпуска на второй курс медицинского института. За то, что не хватило смелости признать, что этот институт был ошибкой, и надо было идти в финансовый, в литературный, на юрфак — но не туда. Но ведь как это круто — поступить в шестнадцать лет в ВУЗ, в который другие поступали по два, три, четыре года подряд.

Вот именно того, что не хватило смелости уйти, я себе простить не могу. И долго еще не буду позволять проигрывать — хоть в мелочи, сколько бы не стоила победа. Но я пока об этом не знаю. Пока я просто пью. Где-то по бутылке водки за ночь. И пить буду еще год — с пьяными драками, нарушением сердечного ритма, реанимацией, пока не увижу как-то в зеркале совершено незнакомого, но на редкость неприятного человека. Нарколог на приеме, хихикая, объяснит, что я играю в алкаша. Довольно талантливо. «Но ты ведь понимаешь, что спиться можно, и не будучи алкоголиком?»

Я пойму и перестану пить в промышленных объемах. Потом, через год.

А сейчас я пытаюсь открыть дверь в комнату. Ключ не поворачивается — так обычно и бывает с открытыми дверьми. Ломишься в нее, ломишься — а она открыта тем, кто роется в стенном шкафу. Это не грабитель, все гораздо хуже — это новый сосед, новая борьба за территорию. Это подарок от начальника всех общаг — надо было ему дать, а не выделываться.

Я молча прохожу мимо, не снимая пальто, сажусь на кровать, смотрю. Жду.

— Я буду здесь жить.

— Живи.

Еврейский мальчик из Ташкента не был. Вернее, был не: некрасивым, необаятельным, неумным. Растущие в несколько рядов зубы, высокий, писклявый голос, узкие плечи, широкая, плоская задница. Манерно оттопыренный мизинец, длинная коричневая сигарета во рту.

Из особых примет также имелись: католическое вероисповедание, знание польского языка и постоянное вязание крючком. От зрелища вяжущего мужчины меня будет трясти всю жизнь. Потом.

По моему глубокому убеждению, подзадержавшаяся девственность — признак того, что в этой голове тараканов хорошо кормят. Мой новый сосед в свои двадцать четыре был дремуче, агрессивно девственен. С обеих сторон. О сексе с женщинами вопрос даже не ставился, а секс с мужчинами, как и дрочку, запрещала римско-католическая церковь.

— Ладно, баб ты считаешь грязными, в очко не долбишься. Но дрочить-то хоть — дрочишь?

— Очень редко. А потом исповедоваться иду.

Поэтому радость и утешение Марк находил в чтении катехизиса по-польски, и вывязывании целомудренных, как платье Амаранты, кофточек. Употреблялись кофточки его тремя подружками, которым я мысленно дал прозвища Жопа, Моль и Пахмутова.

Я с малолетства привык, что все психопаты в радиусе километра выстраиваются «свиньей», и радостно бегут за мной. Но вид страшного, как моя жизнь, еврейского юноши в узбекском халате, вяжущего крючком и бормочущего по-польски «Agnus Dei», пугал меня до икоты.

Еще больше напугало меня признание в любви, сопровождающееся битьем посуды, расцарапками кожи на запястьях и глотанием снотворного. К тому времени я убедился в том, что парень не жилец. Я чувствую таких людей. Они как будто двухмерные, как бы не до конца прорисованные здесь и сейчас. И пахнут они по-другому.

В тот вечер я совершил ошибку, которую делали до меня и будут делать после: трахнул из жалости. Через полчаса осчастливленный Марк храпел на заляпанных свежими и уже побуревшими пятнами крови простынях — вены он резал не первый раз. На следующий день начался кошмар.

Влюбленная нежить принялась осложнять мне жизнь: пить, колоться по вечерам реланиумом, и просыпаться сиднокарбом. В мою будущую жену он запустил пепельницей, и в ответ был связан простынями — она работала медсестрой в дурке, и пепельницей ее было не испугать. Если ночью я отказывал ему в товарищеском сексе, то утро начиналось с того, что перед моим носом разбивалась тарелка с яичницей.

Примерно раз в два дня Марк пытался утопиться в ванне, предварительно распилив себе вены. Акт утопления сопровождался записочкой о том, что помер он от греховной, и к тому же неразделенной страсти. Я вздыхал, снимал дверь ванной с петель, вынимал из ванны склизкое бесчувственное мясо, сваливал его кучей в углу и уезжал пить в ночь. Записочки коллекционировал, что-то мне подсказывало, что они еще пригодятся.

Поняв, что кроме пьяного мата от меня ничего не добиться, Марк сменил тактику и закатил мне феерическую истерику на общежитской кухне, доставив много радости соседям.

Я втолкнул окончательно потерявшего мозг соседа в комнату, и совершенно спокойно сказал: Ты. Мне. Противен.

Он впервые не стал выть и кататься по полу. Отвернувшись к окну, я ждал, когда за ним захлопнется дверь, зная, что она — захлопнется. Больше я его не видел. Записочки пригодились для вручения в подарок уголовному розыску: разбудившие меня следующим утром Жопа и Моль сообщили, что Марк бросился под грузовик. Родных у него не было, и хоронили его вскладчину.

Я никак не могу вспомнить его лицо. Я не вспомнил бы и его самого, и ту зиму 94-го, если бы не найденная при разборе старого хлама подаренная им тюбетейка.

- Закончена регистрация на рейс Санкт-Петербург-КалининграД. Просим пассажиров пройти на посадку в сектор С.

Сколько себя помню, я всегда — уезжал. Подходя к вокзалу, чувствовал запах вагонного кокса, и организм выбрасывал в кровь радостное предчувствие отъезда. Окончание каждого жизненного периода логично оформлялось сменой города. Закончилось детство — и Кишинев сменился Калининградом, юность на моих контурных картах отмечена Питером. Входя с Невского в станцию метро «Маяковская» юношей, вышел уже из московской одноименной станции молодым мужчиной.

И, встретив в Москве зрелость, поймал себя на том, что теперь предвкушаю не отъезды, а недолгие возвращения. В Питер, Калининград, Кишинев.

Солнце вошло в зенит. У меня — полдень. Тени исчезли.

— Перед вами открыты все пути!

Марк Семенович Кац расхаживал перед пахнущими табаком и потом девятиклассниками. Сквозь брюки югославского костюма выпирали огромные, скульптурного вида яйца. Собственно, ради этой загадки природы я и ходил на теоретические занятия Учебно-Производственного Комбината, а если проще — УПК. Выше марковых мудей взгляд мой не поднимался.

— Вы можете стать слесарем, а можете — токарем! — Марк Семенович гордо оглядел подростков.

Сообразив, что иных сюжетных линий он просто не предполагает, я откинул со лба пергидролевые лохмы и громко, непристойно заржал.

— Немедленно выйди вон! — Кац гневно топнул довольно упитанной ногой. Яйца подпрыгнули.

Я вышел, провожаемый завистливыми взглядами одноклассников. Им предстояло еще два часа слушать об особенностях сборки компостеров — именно этим мы и занимались один день в неделю, неплохо экономя заводу фонд заработной платы.

Нас учили трудиться, беря пример со старших товарищей — мастеров участка. Старшие товарищи подавали достойный пример — одно только зрелище пьяного такелажника вызывало отчаянное желание получить высшее образование, а носящиеся в воздухе «пиздокваки с ушами» и «пёзды хохотливые» конкретизировали: высшее филологическое.

Я и Витька Баринов ковырялись в промасленных дырчатых пластинах усердней других. Ничто так не увлекает юных романтиков, как саботаж. А мы занимались именно саботажем: вместо утвержденной инструкцией комбинации гвоздиков, в дырочках выкладывались вполне отчетливые полукружие, палочка, полукружие. Член. olo. 8===о. Елда. Дамский клюв. Херака. Завод очень расширил нашу инвективную лексику.

Акция была посвящена волнующим мои сны яйцам Марка Семеновича.

Зная из родительских рассказов о том, как работают заводские ОТК, можно было быть смело уверенным: пока до контролеров допрет, что именно пробивает продукция завода, как минимум одна партия уйдет заказчику.

Перевыполнив дневную норму и сбегав за пивом мастеру, мы шли в ближайшие кусты и напивались до полного бесчувствия. Дойдя по стеночке до отчего дома, я волевым усилием принимал трезвый вид и, сославшись на больную голову, ложился спать, не забыв открыть окно — иначе перегар от «Трех топоров» погубил бы все папины цветы, а папа — меня. С папой ссориться не хотелось — именно благодаря его общественному положению мне сходили с рук мелкие шалости — от заминированного сарая с серебрянкой до выкрашенных волос и рваных польских джинсов, предварительно замоченных в баке с хлорамином.

Как и следовало ожидать, через неделю контролерша ОТК увидела на просвете пробитой бумажки волнующую диаграмму. Марк Семенович как следует схлопотал по шее от руководства, а нас выгнали с УПК окончательно, без аттестации.

Отца в школу не вызвали — по прошлому опыту знали, что это совершенно бесполезно, кроме моей успеваемости, его больше не интересует ничего.

Через пару лет я уже забыл, как выглядят цех, Марк, и компостер. Я упорно готовился поступать в мединститут и интересовался исключительно задачами по химии и юношеским щенячьим сексом .

Уже после окончания института, приехав к родителям, я встретил на улице высохшего, постаревшего Марка. У него дергался глаз и подволакивалась нога — после смерти жены у него был инсульт.

Он мне обрадовался. Я купил пива, какой-то немудреной закуски, и слушал в приозерном парке грустный однообразный речитатив о долго угасавшей жене, уехавшем в Израиль сыне, пенсии, которой кое-как хватает на жизнь, но точно не хватит на похороны.

— Ты хороший парень, — сказал он мне, — но просто об этом не знаешь.

Я так до сих пор и не знаю. А Марк, говорят, уже умер, как умерли многие, кто были рядом в начале моего пути. Но многие еще живы, и есть шанс вернуться, приглядеться, услышать.

* * *

.Инна Константиновна держала уходящую молодость, как круговую оборону. Впрочем, для нас, младшеклассников, она была недосягаемо, безнадежно взрослой. Классная руководительница, наместник бога и ЦК КПСС в отдельно взятом детском коллективе.

Дети делились на тех, у кого родители «ходят в море», и всех остальных. Первым были доступны радости жвачек из «Альбатроса» и переводных татуировок, вторые рано разделились на подлиз и фарцу. Я скромно торговал марками. По номиналу.

— Злотый — это польский рубль, — гипнотизировал я сына корабельной поварихи, не бывающей дома по полгода. — Все по-честному.

И рубль перекочевывал в мой пенал.

Его мать отрабатывала флотскую зарплату кока, и калым единственной бабы на распираемом похотью судне. Чувство вины перед сыном, воспитываемым соседкой, и росшим, как лебеда на грядке, она искупала заморскими ластиками с запахом клубники (естественно, ластик немедленно сожрали однокласники), модными кроссовками и подзатыльниками.

И кроссовки, и жвачки были для Инны Константиновны классовым врагом «номер раз».

— Каждая купленная вами жвачка оплачивает американскую военщину! — гремела она во время политинформаций.

Военщина в моем представлении была теткой с бюстом — кассовым аппаратом, и костюмом-двойкой цвета хаки. Впрочем, вкуса к жвачке видение злой тетеньки не отбивало.

Агитационное рвение объяснялось просто: сын нашей классной дамы ходил в загранку, и надо было блюсти репутацию морально устойчивой личности. И Инна старалась во всю: начинала урок с прослушивания гимна Советского Союза, искренне рыдала по очередному генсеку — а генсеки дохли с завидной регулярностью, напоминая сакраментальное:

— Мадам, вы усыновляете уже седьмого ребенка?!

— Да, вы знаете, остальные шесть как-то не прижились.

К хорошему привыкаешь быстро и, когда генсеки перестали умирать, я был несколько разочарован.

В день похорон очередного неприжившегося на дряхлом теле империи старца нас делили на группы и вместо уроков отправляли к тем, у кого есть цветной телевизор — насладиться некрофиличеким буйством красок всласть. Телевизор честно включался, и под траурную музыку мы занимались запретным: прикладывались к родительским бутылкам с ликером, читали Библию или рассматривали порнографические картинки, не видя между этими занятиями особой разницы. Все это было — нельзя, а значит, было желанным.

В противовес кроссовкам и жвачкам Инна Константиновна старалась сделать из нас «советских людей». Она действительно нас любила, и действительно желала нам добра. Не потому, что она считала подобную идеологию единственно верной. О, нет. Все было много тоньше.

Я встретил ее во время очередной экскурсии в прошлое. Жизнь всегда дает возможность разглядеть издалека то, что уже видел близко.

Она уже не казалась большой и взрослой — годы сглаживают разницу в возрасте, также неизбежно, как укорачиваются деревья и дома, как исчезают, для того, чтобы позже появиться уже с другой стороны, тени. Полдень дается для того, чтобы успеть увидеть вещи и события такими, какие они есть на самом деле, чтобы потом можно было по памяти обходить в сумерках их углы и карнизы. Можно зажмуриться, можно надеть темные очки. Выбор за тобой. Я смотрю — сдерживая резь в глазах, привыкая к яркому свету.

Сын ее давно перестал ходить в море, выросли внуки, но — лицо ее было ровно таким же, каким запомнилось мне когда-то. Поэтому не она узнала меня — я ее.

— Вы все так же красивы. Как будто не было этих двадцати лет.

— Да, я хочу хорошо смотреться в гробу. А двадцать лет все-таки были. Все стало другим. И паспорт в сумке упорно шелестит — «шестьдесят пять, шестьдесят пять.». Помнишь, как я хотела, чтобы вы верили в идеалы коммунизма? Думаешь, я сама в них верила? Нет. Поэтому я знала, что проще жить — когда веришь.

— Я давно догадался.

— Откуда?

— Вы как-то раз пришли в пиджаке от «Шанель». Странная форма одежды для борца с загнивающим Западом. Вы не спороли бирку, и она висела сзади весь урок.

***

Угадайте, сколько мне лет, если в одиннадцать меня со всем классом водили на «Интердевочку», в двенадцать я ознакомился с пилотным (и единственным) выпуском газеты «Анальные тайны», а первая выпитая водка в тринадцать лет была куплена у таксиста?

Правильно, мне тридцать.

Я принадлежу к самому живучему поколению, которое стало результатом селекции пионерского детства с перестроечной юностью. Я с детства приучен лавировать между советскими секс-комедиями и киноклассикой, финансовыми пирамидами и впервые ненаказуемой фарцой. Мое поколение не видело в обломках империи следов катастрофы, лишь камни странных форм, среди которых можно весело играть в игры разной степени пристойности. По крайней мере, «казаки-разбойники» часто заканчивались жестким групповым петтингом в недрах склада стройматериалов.

В школьные годы мои одноклассники одинаково хорошо знали и имена пионеров-героев, и технику безопасного секса, а особо продвинутые даже мастурбировали на документальные фотоснимки того, что осталось от Зои Космодемьянской. Мы привиты от древнекитайского проклятия «Чтоб вам жить в эпоху перемен!». Мы в эту эпоху выросли.

Прибалтийский портовый город и южный темперамент мало способствовали моему целомудрию. Впрочем, до таких высот разврата, как моя одноклассница, валявшаяся в полдень на газоне возле «Интуриста» в одном лишь лифчике на носу и со ста дойчмарками в руке, я никогда не доходил.

Я был более скромным ребенком — ночевал дома, учился хорошо, фарцевал тихо, презервативами пользовался. Если бы не голова, выкрашенная в цвет мертвых лекарственных растений, ничто не нарушало образ мальчика из хорошей семьи.

Подростковый секс, не отягощенный сознанием нарушенного запрета, по сути своей, секс без осознания. Секс в чистом виде. И поэтому, как ни парадоксально, невинности мы лишились много позже начала половой жизни, когда начали осознавать привязку секса к чувствам, социалке, и секс из цели превратился в средство. А до тех пор — секс был всего лишь сексом.

Мы выросли. «Нам по тридцать уже, и все, что было, не смыть ни водкой, ни мылом.» Я успел поработать санитаром, фельдшером на скорой, моделью, мальчиком по вызову, поваром, врачом, менеджером по персоналу и создать маленькую, но гордую фирму. Периодически был женат. Сейчас, кажется, нет.

Пройдя все этапы большого пути с минимальными потерями, я давно стал жителем больших городов. Родившийся в Молдавии и выросший в Прибалтике, выхожу на Тверскую или Невский, вдыхаю пыль и выхлопные газы — свой «свежий воздух», летом загораю в солярии — некогда ехать на пляж, зарабатываю много по меркам общероссийским и неплохо по столичным.

Жизнь — вроде бы — удалась. Но почему-то вчера вечером я проснулся в одном из своих самых нелепых агрегатных состояний — в дичайшем похмелье. Почему дичайшем? Потому что не надо было запивать виски шампанским. Почему нелепом? Потому что одновременно тошнит и очень хочется половухи.

Аккуратно открыл глаз (правый) огляделся — я в постели (уже хорошо). В своей (просто отлично). Рядом стоит кастрюлька веселой расцветочки. Использовав кастрюльку по избранному назначению, попытался встать — не получилось. Плавно стек на пол, встал на четвереньки, и бодро обежал квартиру. Пробегая мимо большого зеркала, увидел в нем довольно крупного голого мужчину южного типа в коленно-локтевой позе. С щетиной и убедительной эрекцией. Не найдя объекта для секса на территории, на всякий случай заглянул в холодильник, критически осмотрел и обнюхал вареную курицу. Курица показалась не очень свежей, поэтому вступать с ней в сношение не стал, а просто отхлебнул из найденной там же бутылки с виски.

Морской ёж, который собирался размножаться в моем желудке делением, обиженно буркнул и исчез. В мозгу стали проступать контуры вчерашней вечеринки с Гламурными Людьми в Модном Ресторане. Когда воспоминания дошли до мизансцены, в которой я басом выл в караоке (впрочем, я не уверен, что это было именно караоке, а не кассовый аппарат): «Мы в город Долгопрудный идем дорогой трудной, последних три желания исполнит мудрый Гудвин», — я помотал головой и выпил еще. Мне почему-то не хотелось вспоминать, что было дальше. Богатый жизненный опыт подсказывал, что ничего хорошего. По крайней мере, в прошлый раз я заснул, удовлетворяя орально не менее пьяную учительницу младших классов, и чуть не умер от удушья.

Эрекция не проходила; я забрался в душ, кое-как побрил то, что вчера было лицом и, собрав себя в кучу, вывалился в апрельскую темноту. Мне не хотелось звонить знакомым, с которыми можно было отыграть жанр необременительного дружеского секса. Эпилированные зоны бикини, ботокс, трусы от Келвина Кляйна и Шанталь Тома, простыни от Ива Делорма — не сегодня.

.Есть гадюшники, название которым подобрано очень метко. Воистину, «Дары моря». Что может волна вынести на берег? Вздувшихся утопленников, пару-тройку склизких медуз, корягу, использованный гандон. Все это оседает за пластиковыми столиками, и гниет: коряга из дома престарелых, трепещущие жиром медузы, постоянные клиенты Соколиной Горы — все, что можно найти на пляже после шторма. Над этим натюрмортом носятся две-три крикливые чайки-неудачницы: тетки, не реализовавшиеся в гетеросексуальных отношениях и ищущие компенс там, где их не станут оценивать как женщин — в гей-баре подешевле. На этом берегу изредка попадается янтарь, пустые бутылки — чаще. А на стене светится круг из грязно-оранжевых лампочек, смутно знакомый. Вглядевшись, понимаешь — колесо сансары. В общем гвалте на мотив песен Пугачевой ухо ловит полузабытую речь детства, туго вбиваемую в дешевенький мобильник кудрявым цыганистым юнцом. Я ставлю перед ним бутылку пива, и включаюсь в беседу.

— Кыт?

— О мие чинчь суте.

— Ну бате капул, е мулт! О мие дар фаче тот.

— Бине, цининд конт ту ешти ал нострии! Хай, не мерджем1.

— Сколько?

— Полторы тысячи

— Не пудри мозги! Много. Тысяча. И делаешь все.

— Ладно, как земляку! Пошли.

В пахнущем кошками подъезде тысячная купюра хватается красивой, но не слишком чистой рукой. Другая расстегивает мне штаны. Наполовину опрокинув скулящего молдавского гастарбайтера через подоконник над темным двором, крепко держа его за бедра, я вдыхаю запах пота, бензина, апрельского ветра, и чувствую себя шестнадцатилетним.

Живым.

- Объявляется посадка на рейс Москва- Самара...

Если тебя не устраивает ситуация — измени ее, или изменись сам. Если ни то, ни другое невозможно — выйди из нее. Просто выйди.

Поэтому я лечу в гости к Вадику и Анжеле в Самару. Плюс профессии журналиста в том, что можно всегда подогнать командировку под собственные нужды. При крайней степени усталости это помогает — резкая перебивка картинки освежает мозги.

Своего племянника Вадика я знаю двадцать лет и очень его люблю, несмотря на то, что множества наших с ним жизненных ценностей нигде не пересекаются. За убеждения не судят, да и что мне чужие убеждения. Я люблю эту парочку — просто так, по ленивому сродству звуков и запахов. А может быть, по неуловимому сродству судьбы, более сильному, чем дальнее кровное родство.

...Растянув в улыбке влажное золото зубов, Нина смотрела из-под густых бровей настороженно, готовая и нападать, и защищаться. Вдруг осудят или, еще хуже, пожалеют бабьей вязкой и ядовитой жалостью. Кто ее знает, Лизу? Мало того, что дочь до тридцати в девках засиделась, жених когда-то бросил, так теперь еще и без мужа родила. Нет, Светка хорошая дочь, зарабатывает много, машину вот купила, да и на дворе уже семидесятые, нравы стали попроще, но — что скажет Лиза? Тем более, слухи ходили.

И Нина замерла в дверях настороженной росомахой — пожилой, но еще сильной, очень сильной. Узлы в груди — не в счет, до того, как они возьмут над ней власть, еще долго.

За пару лет до того они со Светкой курили на лавке под нарезанным ночной листвой фонарным светом.

— Скажи, а ты замуж больше не хочешь?

— Нет, перегорело как-то. Знаешь, до какого-то возраста одиночество гнетет, а потом срастаешься с ним, как с собственным надгробьем. — Она отвела дым «Стюардессы» рукой.

Пробежавшие по лицу тени на секунду показали будущее — красивая худощавая шатенка без возраста, прямые волосы по плечи, все черты чуть резковаты, ярко-красный, жестко очерченный рот между носогубных складок. Глядя на такую женщину, всегда четко знаешь: в сумке — презервативы, водительские права и дорогие духи, зарплата — хорошая, любовник — неудачник из соседнего отдела.

Светка — моя троюродная сестра, одна из множества самарских сестер. Парни в этой ветке родства — редкость, а вот девки как на подбор — и близняшки, рожденные от мордвина Вадима, и племянница Галка — дочь татарина, и Света-еврейка — высокие, белозубые, «фигуристые кобылы», по выражению Нины.

Близняшки отрывались во всю. Парень одной из них учил всех пить водку — залпом, не морщась, не закусывая. Так было принято в поволжской колонии, где он отдыхал после разбойного нападения. Воздух того лета был насыщен тяжелым, терпким запахом. Так пахнут руки кассира, так пахнут шальные деньги. На руках у самого Юрика-Жмурика синие перстни, на спине — храм с куполами, а ноги у него устали — так на них написано.

Они ездили в палаточный городок на Волге, где компания первокурсников пускалась во все тяжкие — пили трехсемерочный портвейн, пели блатные песни под гитару и, разгоряченные первым неумелым сексом, пылко вколачивали крестцы в мелкий прибрежный песок. Иногда к нам присоединялись и Светка. Она своя в доску, но при ней все почему-то вели себя тише, и даже Жмурик, робея, обращался к ней «на вы».

Родители близняшек — спортивная, подтянутая Лиза и вальяжный красавец Вадим, к роману одной из дочерей относятся с подозрением, но не вмешиваются — пусть сделает ошибки сама. Она и делает, они делают — после палаточных попоек пьяный Жмурик пару раз перепутал сестер, не встретив ни малейшего сопротивления.

Близняшки, все у них всегда общее, что тут скажешь? Лучше не говорить ничего — любое слово — повод для сплетен, любая сплетня — повод для обиды. Бабье царство.

.Родовое гнездо в Самаре огромное, огромен и участок на кладбище. Вадим везет туда родню, хоронить очередную родственницу. Девяносто шесть — вполне приличный возраст для отправки на тот свет. Обратно он проедет только половину пути — мокрая дорога и сломанное дерево не захотят его отпускать.

На его похоронах одна из старух будет бормотать сквозь старческое сплетение прошлого и будущего:

— Что, Светкиного хахаля хоронят? Все ходил к ней, ходил.

Никто не обратит на это внимание — выжила из ума старуха, давно выжила — и газ по ночам норовит открыть, и внучек имен не помнит, путается....

Чуть заметно вздрогнут лишь Лиза и Света, вдова и свояченица.

— Молчи, тетя. Молчи, — сухим шепотом скажет новобранец вдовьего клана и обнимет полуобморочную Свету за плечи, — той плохо, видимо, съела что-то не то — тошнит.

Через пять месяцев, молча поцеловав старую росомаху, Лиза возьмет на руки первого за долгие годы девочкового урожая мальчика.

— Какой же ты молодец, Светка!

— Мне нужно сказать те.

Лиза закроет ей рот сухой, горячей ладонью — рак матки, давний, запущенный, скрытый от всех, выжигает ее изнутри.

— Назови его Вадимом.

— По мне ползают белки. Вот прямо под одеялом и ползают.

— Они всегда там ползают. Ты, главное, не шевелись, они ядовитые.

— Из Вадиковой головы они, что ли, — говорю я и просыпаюсь.

По мне топчется, недовольно сощурив глаза, не белка вовсе, а Виктор — черный персидский кот. Я занял его место. Я хожу, пью кофе, Вадик спит, его жена Анжела курит.

— Как-то все изменилось. Не программу на вечер обдумываем, а — грядущий ремонт или визит к стоматологу

— Просто нам стало — за тридцать. И то, что раньше решали за нас, теперь решаем мы.

— Вадик, вставай, магазин закроется!

— Писечка, я не могу никуда ехать, не поебавшись. Алик, будешь с нами?

— Не-а. Давайте без меня.

Выхожу на крохотный балкон, с него открывается вид — не московский, с неосвоенными кубометрами сухопаро-свежего ноября. Где-то далеко, чуть слышно угадывается —

Осень — это сны листопада

Нет, не надо

Слов не надо.

И вправду не надо. Пора возвращаться.

И через несколько часов я уже иду по Тверской, и помахиваю кофеваркой, как символом того, что жизнь удалась.

Что я делаю среди ночи на Тверской? Я иду в гости. Откуда взялась кофеварка? Вадим в Самаре подарил. Вот как подарил, так я уже в третье место с ней иду.

А в гости я иду к объекту юношеских грез. Объект идет рядом и потряхивает дизайнерскими соболями. Мы лет десять не виделись, и очень друг другу обрадовались.

В девятнадцать лет на выставке работ питерских некрореалистов я познакомился с Аней. Вернее, она на меня напала и зажала в угол. С целью обучить правильным вибрациям прямо под фотографией выпотрошенной курицы. У нее были пухлые губы, прямой нос, высокие скулы, очень пышные формы и светлые волосы, на макушке сбритые треугольником — чтоб чакры не закрывали. Картину портил только отчетливый запах молодого немытого организма.

Поняв, что к вибрации я не способен, Аня решила употребить меня как собутыльника. С этой целью она повела меня в гости к творческим педерастам. Там, как обычно, происходили разные интересные процессы — балетный педераст пел, литературный педераст пытался танцевать, одновременно размышляя о судьбах России, Аня храпела, подергивая во сне грязными пятками, а я уничтожал черную икру и разглядывал объект вожделения: знойного красавца-продюсера. Сочетание общей ухоженности, дорого выстриженной патлатости и густого баса было, на мой взгляд, совершенно неотразимым.

Как гласит народная мудрость, мужчины к определенному возрасту становятся похожи на сортиры — они либо заняты, либо полны дерьма. Этот был занят — вокруг него скакал метаморф с телом атлета, головой пингвина, греческой фамилией и манерами тургеневской барышни. Шансов подобраться к красавцу не было — пингвин совершенно справедливо воспринял меня как потенциально опасный объект и не отходил ни на шаг.

Так что пришлось удовольствоваться икрой и проснувшейся любительницей вибраций, которую после долгих уговоров удалось вымыть.

Дальнейшая история развивалась еще более причудливо — пингвин через год ушел от красавца, а от меня ушел мой любовник. К пингвину. И уже десять лет они вьют гнездо, и трогательно высиживают свои яйца.

Красавец же становился все круче и круче. Мы не пересекались десять лет, но о его карьерных и финансовых успехах я, естественно, знал.

И вот, в обнимку с кофеваркой, я заваливаюсь в бар выпить. Дома ждет холодная постель, пьяная соседка померла, и как-то скучно проводить субботний вечер в компании той самой кофеварки. Не веселит.

Захожу, отдаю на хранение ценный прибор, и кого вижу? Правильно, привет из юности. Веселится, бармена гоняет. Такой же ухоженный, такой же спортивный, такой же импозантный. Выпили и решили ехать пить к нему домой. Дома пообщались с его взрослой дочерью, раздавили втроем бутылку водки и... заснули, договорившись дружить. Никаких глупостей. Мне ведь уже не девятнадцать, а тридцать, с утра я опять еду в аэропорт. А ему — все пятьдесят, и у него с утра съемки. Жизнь удалась.

Впрочем, несмотря на отсутствие глупостей, мы оба проспим, по-другому я не умею. В студенчестве мой вагон всегда был последним, и в него приходилось прыгать. С тех пор ничего не изменилось — я всегда приезжаю на вокзал или аэропорт впритык.

Шереметьево — отвратительный аэропорт. Хуже Шереметьево — только Внуково, а хуже Внуково — только Храброво. Собственно, в Храброво я и нахожусь.

На ручках автобуса, подвозящего меня к корыту, которое почему-то обозначено как бизнес-класс, болтается рекламный слоган страховой компании — «Не волноваться. Застраховаться». О, да. Это так утешает — по статистике, в авиакатастрофах гибнет почти 100 % пассажиров. Несомненно, страховка, полученная родней после того, как кишки застрахованного намотает на сосну, избавит от всех страхов. Я, как многие высокие люди, боюсь высоты и, соответственно, панически боюсь летать. Мне очень, очень приятно обнаружить такое вот memento mori непосредственно перед вылетом. Это именно то, что мне нужно, угу.

Но волноваться я все-таки не буду, я напьюсь. Тут бутылочки из дьюти фри носят. Тем более, меня утешает тот факт, что часть полета проходит над морем, а в нем как-то больше шансов выжить при падении, да и пьяных бог бережет. Дай-ка, мальчик, дяденьке виски! А ну дай синьки немедленно, аэровафля пергидролевая! Я буду его пить и смотреть на ноутбуке веселенький фильм про трансвеститов-беженцев из ЮАР, купленный на распродаже. Тридцать рублей за полтора часа с трансухами — не деньги, поэтому надеюсь, майору на соседнем сиденье он тоже нравится — альтернативы у него все равно нет.

Алкоголь — мой жидкий фотошоп. Он легко помещается в сумку или карман и украшает реальность. Когда-нибудь тетки вместо косметики будут носить с собой маленькую флешку, а на смену тональному крему придет блур. Но пока все не так совершенно, и проглоченные двести граммов концентрируют взгляд на щеке сидящего через проход. Где-то я эту щеку видел. Правда, тогда она не стекала на плечо, а еще противостояла гравитации. Это щека Клауса — я узнаю ее под слоем жира, когда она проплывает мимо меня в сортир.

Эта щека появилась в моем поле зрения пятнадцать лет назад. Латышский писатель (плохой) и поэт (просто отвратительный, розы-слезы, свекровь-морква) был подобран по месту прописки — в Риге. Туда я катался к друзьям на выходные, а в понедельник вываливался из вагона в объятья родному папе.

— Вытри со щеки помаду, — бурчал он, и вез меня в школу.

Я учился в предпоследнем классе, а ему было лет двадцать пять. Он знал три национальности: латыш, русская свинья, и татарин. Я попадал в категорию татар, и все попытки объяснить, что никакого отношения к гордому татарскому народу я не имею, ни к чему не приводили. Остальные национальности просто не помещались в его оперативную память, занятую бесконечным рифмованием малофьи с сиропом.

Эта щека гневно подергивалась над калькулятором, который он достал в кафе — проверить счет, и прижимала к плечу телефонную трубку, когда он гундосил в нее то, что считал словами страстной любви. Послушай, детка, как поют кальмары.

А сейчас щека подрагивает синхронно с приземлившимся самолетом, и жидкими аплодисментами пассажиров. Я обернусь, проходя мимо, и вскользь взгляну в глаза, в которых серой водой застыло обращенное к собственной жизни «за что?». А ни за что, просто так.

Он не удивится нашей встрече: он меня не узнает.

Не удивлюсь и я, потому что давно заметил, что люди ходят по одним и тем же орбитам. Если вы пересеклись с кем-то один раз, то будьте готовы к следующей встрече. При условии, что длины жизни хватит для того, чтобы совершить свой орбитальный виток.

...год 1987. Время стало разухабистым и обильным, как половая жизнь портовой шлюхи. Я учился в седьмом классе, слушал русский рок, был выкрашен в блондина, носил рваные расписанные джинсы и делал вид, что мне нравятся «Биттлз». А в уши населения страны упорно заползал «беспечный розовой вечер».

Ровесники быстренько поделились на «Юра, люблю-не-могу-подмокла-к-парте-присосалась» и «Попса-безголосая-вша-детдомовская». Второй вариант мне был как-то ближе. Времена стояли агрессивные, девочки носили накладные плечи, начес и тени до ушей и вели себя соответственно. Моя соседка по парте, изнемогая от пубертатного напора гормонов, вела со мной войны, ибо не любить Юру Шатунова было в ее представлении никак невозможно.

Девочка была толстая и страшная, как останки Брежнева, а головогрудь ее формой и расцветкой напоминала пиццу. В довершение ко всему она имела смешную азиатскую фамилию.

В перерывах между страстными стонами у фотографии Юрочки она била по голове меня учебником литературы, а я ловил в городском парке тритонов и совал ей в разные места. Они извивалась и кричала. Позже я узнал, что так иногда выглядит оргазм, но тогда зрелище казалось потрясающе забавным. На следующий год я перешел в другую школу, а после выпускного класса рванул в Питер, где, на мой взгляд, было гораздо интересней, чем в маленьком прибалтийском городке.

Через семь лет я зимним питерским утром трясся с перепоя в галерее Новой Академии изящных искусств на Пушкинской, 10. В кресле напротив лежала биомасса, которая еще вчера была Владиком Монро. Биомасса издавала таинственные и пугающие звуки, среди которых отчетливо слышалось слово «кетамин». Хозяин галереи, Тимур Петрович, невозмутимо забил косяк, принес видак и включил запись «Ласкового мая». Меня затрясло еще сильнее.

— Бббляйть, он бы хоть в одну ноту попал для приличия!

— Дружок, вы ничего не понимаете! — Тимур Петрович выпустил облако дыма из орлиного носа. — Если бы он попал хоть в одну ноту, ему бы пришлось попадать во все остальные!

Примиривший с «Ласковым маем», через неделю я летел в Прибалтику на какой-то местечковый фестиваль авангардной моды. Думаю, многие помнят, что такое авангардная мода тех лет — две консервные банки, три использованных гандона, на щиколотку ошейник, в жопу хризантему — и на язык, грёза моя! Между коллекциями юных дарований, напоминавших сон пьяной содержательницы борделя, незатейливо презентовались первые местные бутики. В воздухе носились магические заклинания Gucci, Fendi, Gaultier и почему-то Наоми Кембелл. Три манекенщицы обсуждали целлюлит четвертой, два манекенщика дрались из-за ботинок.

Как обычно, начало показа задержалось на три часа. Хозяин клуба проставился бухлом, и я накачался до состояния плюшевой панды. Остальные были не намного лучше — знойный латышский жеребец Мартин плюхнулся ста килограммами живого веса на шляпу от Армани, превратив ее в симпатичный коврик. Я же воевал со штанами. Штаны костюмчика от Готье были 50-го размера, а задница на тот момент не дотягивала до 48-го. Валютные портки, ничтоже сумняшеся, прикололи к трусам булавками. Кто-то из ребят тем временем разломал дизайнерские солнечные очки. Я завалился в уголок, икнул и сказал, что никуда не пойду.

— Пойдешь, родной, пойдешь. — Потрясающей красоты рука заботливо поднесла мне на конце ногтя кокс.

Сфокусировав взгляд, я увидел точеные ноги, станок 42 размера, высокие скулы, кошачьи абсолютно черные глаза и полотно иссиня-черных волос. Высота конструкции была за метр восемьдесят. Если бы это видела Шер, она вскрыла бы себе вены эпилятором, а потом удавилась париком.

Я вдохнул, чихнул и пошел. Все было хорошо, но на второй проходке задняя булавка расстегнулась и плавно вошла мне в кобчик. Сохраняя пластмассово-унисексовое выражения лица, я кое-как развернулся, и пошел обратно. В голове по кругу вертелось: «Таня нагнулась — в жопе топор, Метко стреляет индеец Егор, Таня нагнулась — в жопе топор, Метко стреляет индеец Егор, Таня нагнулась — в жопе топор, бля, больно-то как, индеец Егор.»

Вытащив металлоизделие из филейной части, я заметил, как благодетельница ловко ввинчивается в кулису, где были припрятаны стратегические запасы алкоголя. Уронив по дороге вешалку, я рухнул в пыльную, пахнущую хомячком темноту.

Общество в кулисе образовалось самое изысканное. Качок Мартин, напялив чей-то парик, передразнивал Лайму Вайкуле, мулат Кузя прятал в сумку подрезанные после показа плавки от Дольче и Габбана, а моя новая знакомая отвинчивала пробку на бутылке Вана Таллина.

— Кузя, ты что, ноги бреешь? — Мартин прекратил выть и похлопал Кузю по бедру.

— Дурак, я в колготках! — обиженно пробубнила жертва дружбы народов.

— Это чтобы целлюлит не было видно, да, Кузя?

— У мужчин не бывает целлюлита! — Укроэфиоп гордо раздул и так широкие ноздри.

— Это у мужчин не бывает, Кузенька! — фыркнул Мартин.

— Ну их на хер, — прошептала красавица, — пойдем отсюда! — И поволокла меня в сторону выхода, попутно пнув толстого дядечку, ухватившего ее за плечо.

В то время мало было уметь правильно ходить — надо было уметь еще и правильно отбиваться от персонажей, не дифференцирующих показ мод на подиуме и показ шлюх в борделе. Хватание идущей по языку модели за ногу было любимым клубным развлечением времен золотых ошейников и малиновых пиджаков. Поэтому зрелище манекенщицы, бесстрастно бьющей во время дефиле носком туфли в лоб очередного пусика, радика или гогу, особенно никого не удивляло.

Прибалтийский декабрь казался после прокуренного клуба чистым, звуки — глухими, а ночь — теплой. Я смотрел, как уже запорошенные следы шин пересекают четкие отпечатки туфель на каблуках, и почему-то боялся сказать хоть слово. Следы обрывались у заброшенной «копейки», капот которой пересекали длинные ноги в черных чулках. У этой загадочной азиатки оказалось еще одно достоинство: она не портила красоты безлюдного заснеженного парка текстом. Все было молча.

После, стряхнув друг с друга налипший снег, мы брели обратно, притормаживая, чтобы поцеловаться, под редкими фонарями.

Мокрый прибалтийский снег размывал остатки грима, и вдруг, чуть задыхаясь после поцелуя, она сказала:

— Помнишь, как ты мне засовывал тритонов под форму? Ты мне так нравился!

Лучше б я не вынимал булавку из задницы. Впервые за девятнадцать лет жизни я почувствовал, что краснею.

— Аварийные трапы находятся в хвосте салона. Спасательные жилеты...

Когда-то я сбежал из этого города, так же, как сбегал потом из других городов, из чужих жизней, из своей судьбы, из себя самого. Вся моя жизнь — это отражение в зеркале заднего вида, череда оставленных змеиных выползков. Я редко бываю дома, мое время — это короткие остановки в разных городах, посадки и взлеты.

Сейчас, выйдя из самолета, я вдыхаю воздух, который неуловимо пахнет морем. Всю жизнь для меня запахи несут зашифрованную информацию. Я проезжаю узкую, извилистую дорогу из аэропорта, перемещаясь не только в пространстве, но и во времени. Я еду в гости к детству. Я еду к родителям.

— Они все испортили — я мрачно тычу пальцем в опубликованный в молодежной газете свой лирический рассказ про первый снег. Зачем они заменили, еще и без спроса, «на хуй» на «на фиг», а «пидар» на «гей»? Политкорректоры херовы.

— И правильно! — оторвалась от газеты маменька. — Русская литература умерла из-за того, что все стали писать слово «хуй»! Она уже разложилась, а все равно все пишут это слово!

— Ну та. Фусская фитифатува, — сквозь камамбер прочавкал папа, — подавилась хуем. И умерла. Вот такая она нежная. Дай мне еще сыра.

— Я не вижу логики. В соседней колонке написано «хуяк!» — продолжаю возмущаться за семейным ужином я. — И ничего!

— А ты видела, что в три часа ночи по кабельному показывают? — постучала клюкой по полу бабушка. — Ты знаешь, что они там вытворяют?

— Мама, мне пятьдесят пять, у меня двое детей! Я прекрасно знаю, что они вытворяют! А вот ты зачем это смотришь?

— Ну так больше нечего, а мне не спится!

Я демонстративно затыкаю уши, но все-таки улыбаюсь.

В последний раз родную маму я видел в Москве с год назад. Вообще-то, есть только две ситуации, которые могут меня вывести из равновесия. Это приезд Чудовища и шопинг.

Сначала приехало Чудовище, по совместительству — родная мама. Мама любит дышать свежим воздухом. Самый свежий воздух, по мнению мамы, встречается на Тверской около шести вечера.

Что такое сыновний долг? Это променад с бодрой красавицей глубоко бальзаковского возраста по центру Москвы. Прогулка сопровождается ораторией на тему «Правильная жизнь, или не пора ли тебе завести пятерых-шестерых детей, я с ними буду играться, у всех моих подруг есть маленькие живые куколки, а у меня нет, еще у меня нет шубы из стриженой голубой норки, нет, не утешай меня, я так и умру без новой шубы, и меня похоронят в старой, нет, я не хочу ловить кошек в парадном, и красить их синькой, сойдись с бывшей женой, я к ней привыкла, мы с ней поедем в Чехию в мае, ты все равно извращенец, а она психиатр, почему бы вам не жить втроем, я хочу подарить Диме запонки, в которых папа на мне женился, они янтарные, в правой есть дохлая вошь, это очень ценно, как это — он не носит запонки?! »

Способ прекратить оживленное щебетание есть только один: шоппинг. Надо завести маму в косметический отдел, и тупо покупать ей все, на что она посмотрит. В течении пяти часов Чудовище будет перебирать новые цацки, и издавать довольные междометия.

Ни в коем случае нельзя кормить Чудовище. Безошибочно выбрав место со средним счетом 300 долларов на двоих, где обязательно встретятся мои самые неприятные знакомые, оно закажет суши, потому что «как заслуженный деятель космонавтики, я просто обязана поймать палками эту рисовую кашу с рыбой, пусть даже не с первого раза».

Весело поиграв с роллами, и попросив завернуть непойманное с собой — «пожилой даме в поезд», — мама приступает к гендерным изысканиям.

— Наверное, тебе надо было родиться девочкой, — окинув меня нехорошим взглядом, говорит родительница.

— Это еще зачем? — я давлюсь соком.

— Ну ты же чувствуешь себя женщиной!

— Мама, какой фильм ты смотрела в последний раз?

— Про принцессу в пустыне.

— Тааааак...

— Я человек старой формации, но очень тебя люблю, поэтому попробую принять тебя таким, как ты есть.

— Мама!!!

— Это я виновата, я хотела, чтобы родился мальчик.

— Мама, но мне нравится быть мальчиком! Ты представь себе девочку с моим ростом, моей длиной ног и моим характером! Ты представляешь, какая была бы сука?

— Ну да, была бы вся в меня, мы бы менялись тряпками. Я назвала бы тебя Айгюль.

— Мама, я мужчина. Причем уже не первой свежести.

— То есть, твой парень — женщина?

— Мама, ты много видела женщин с окладистой бородой?

— Только одну, в цирке. Я ничего не понимаю.

— Мама, мы оба мужчины.

— А как?

— А вот.

Лишившись месячной зарплаты, и лицемерно восхитившись фотографией свежесляпанной троюродной внучки, я вместе с мамой сажусь на экспресс в аэропорт — через два часа самолеты унесут ее — на Запад, меня — на Юг. В Харькове меня ждут друзья, мы едем машинами в Крым.

Когда-то мне дали почитать раритетный самиздат: роман «Симеизская любовь». Роман был ужасный, но описание поселка, в котором резвятся гомосексуалы всего СНГ, меня впечатлило. Прошло несколько лет, и друзья позвали меня прокатиться на авто в описанную в романе местность. Холостяками, без супругов. Я припомнил душераздирающие сюжетные страсти и, обмотавшись гандонами, как матрос Железняк пулеметной лентой, поехал «на разврат». В жизни должно быть место разврату.

...За рулем сидит дядя Фестер. Я зову его так за полное сходство с одноименным членом семейства Адамс, а также за бейсбольную биту, которую он нежно положил в багажник. Едем мы долго, таможня позади, и мне уже как-то не до разврата: украинские дороги имеют довольно своеобразный рельеф — пока доедешь, пять раз кончишь.

В машине воет приемник с автонастройкой. (Приемник не то, что мы, приемник умный. Если бы были умные, как наш приемник, мы не тряслись бы по Запорожью, а ехали бы поездом.)

На всех украинских радиостанциях группа «Виа Гра». Много, много виагры. Просто-таки оптовое количество — хоть аптеку открывай. Приемник в машине находит уже пятую станцию. И уже пятая станция радует нас слаженным хором утопленниц: «Удержи, не отпускай, мое сердце у тебя в руках, ты один меня согрел, лучик мой любимый Л.М.Л.»

— Кто такой ЛМЛ? — злобно интересуется с заднего сиденья Женечка, юноша небольшого роста, ядовитый, как гюрза весной.

— Котлеты есть такие. — Я пытаюсь выкинуть окурок в окно так, чтобы не получить его себе обратно в лоб.

Скорость сто шестьдесят, мимо проносится знак, запрещающий скорость больше пятидесяти. Дядя Фестер флегматично шевелит ушами. Скоростной режим его интересует не больше, чем разведение голотурий в домашних условиях, то есть не интересует вообще.

— Их греют котлеты?

— Да, силиконовые. У каждой по две.

Женечка уже потерял интерес к виагрическому вокалу — он нашел под сиденьем бутылку водки. Я же свою бутылку и не терял, и в Симеиз мы с ним въезжаем во сне под ласковый мат дяди Фестера.

Несколько человек из нашей компании приехали на день раньше и нашли жилье. Встречать нас выходят уже хорошо поддатые и говорят, что у них есть для нас сюрприз. По нездоровому веселью я понимаю, что сюрприз нам не понравится.

И действительно, сюрприз, который обнаружил в своей постели Гоша, заснувший на террасе, не понравился никому из нас. У сюрприза были черные от чифиря зубы, «дорожки» на венах и сильный армянский акцент. Сюрприз каким-то образом пробрался ночью в дом и прилег поспать прямо в кровать к и без того нервному Гоше. Утром Гоша проснулся и обнаружил под одеялом «бонус от заведения». Гоша завизжал, устроил допрос с пристрастием. Но выяснить, каким образом прелестное дитя пробралось в наше логово, так и не удалось.

Сначала с ним было решено поиграть, но вдумчивое перечисление всех инфекций и неприятностей, которые можно получить, играясь с незнакомым наркоманом, отвратило нас от этой идеи. И мы его выкинули.

К девяти утра, когда попойка на террасе был в разгаре, явилась хозяйка. Колоритная и огромная, она могла бы быть внучкой Раневской, но, как все мы помним, у Раневской не было ни дочки, ни внучки — только жучка.

— Что вы уже жрете, сладенькие мои? Инжир? Я сначала хотела срубить этот инжир, все равно он на скале растет, не вызревает. Но потом подумала — пусть будет. Зачем вам видеть, чем я там занимаюсь? Я достаточно деликатно выразилась?

— Да лишь бы мы вам не мешали.

— А вы и не мешаете, котик. У вас мешалка еще так не отросла. Я приемлю все, кроме зоофилии. Тем более, что я всю зиму буду жить на то, что на вас заработаю.

— Здесь, наверное, зимой плохо?

— Да нет. — Катя задумчиво рассматривает баллон с газом, и вдруг внезапно вскидывает голову: — ЗДЕСЬ УЖАСНО!!!

В кустах раздается шорох. С ветки на ветку прыгает белка. Вид у белки очень пассионарный. Не исключено, что именно эта белка устроила революции в Грузии и Украине. На одной из веток она замирает и принимается остервенело мастурбировать. Восемь пьяных кобелей гогочут и предлагают белке посильную помощь. Не рассчитав от ужаса следующий прыжок, белка шмякается в лопухи.

— А вы знаете, что всех белок за зиму съедают кошки? — хозяйка явно соскучилась по общению.

— А что тогда только что дрочило об ветку?

— Белок в Крым завозят каждый год.

— Чтобы покормить кошек?

— Нет. Чтобы белки радовали туристов. Тебя радует эта облезлая прыгучая крыса? Нет? А тебя? Тоже нет? И тебя, судя по кислой роже, белка не радует. Ну а меня так тем более — я же не турист и не кошка.

— Да мы сами как белки. Мозгов у нас примерно столько же. По крайней мере, сегодня.

Мозгов и вправду нет. Пьяные, мы ползем на гей-пляж, воспетый в чертовом романе. Ползем буквально: спуск к пляжу представляет собой осколки скалы, сам пляж состоит из них же.

За моей спиной бухтит Женечка:

— Вот объясни мне, зачем мы ползем полчаса по этим скалам? Камни острые, место опасное, в воде водоросли.

— Погляди на это с другой стороны. Ты получаешь полный фитнес-набор: и силовую аэробику, и обертывание водослями, и загар, и пилинг жопы об скалу. До костей.

Местность сияет красотами дикой природы. Очень дикой: туристы, отдыхающие в палатках, срут на камни. Это заставляет заниматься скалолазанием еще более внимательно: никто не хочет шмякнуться мордой о камни, а уж в дерьмо — тем более.

На камнях происходит съем: среди художественно разложенных пенсионеров гуляют молодые ебливые хохлы. Время от времени они находят себе пару и заползают куда-нибудь в щель.

Лично я уже ни в какую щель не хочу. Я хочу есть. Добравшись до жилья, я вижу под навесом хозяйку, бутылку водки и соседку. Они азартно спорят на неожиданно умные темы. Физическая терминология перемежается отборным матом.

На террасе дядя Фестер одобрительно разглядывает польский порножурнал.

— А кто у нас Катя по образованию?

— Говорит, что закончила музыкальное училище.

— А почему она сейчас сидит под брезентом, пьет с соседкой водку и со знанием дела рассуждает о сопромате? Разве в программу музыкального училища входит сопромат?!

— Ну, может, она там обучалась по классу кувалды. Пойдем жрать, темнеет уже.

Знаменитое симеизское кафе «Ежи» по сути является гей-клубом. Я осматриваюсь по сторонам.

— Судя по контингенту, клофелин здесь льют даже в суп.

— Суп поэтому такой дорогой? — дядю Фестера из равновесия не может вывести ничего.

Ожидающий оплаты вполне московского по сумме счета официант наманикюрен и игрив. Пока дядя Фестер роется в бумажнике, я разглядываю официантовы белые сандалики, белые носки, белые штанишки, белую майку...

— Самка белого мотылька у открытого кошелька, — пою я неприятным голосом на мотив известной песни Меладзе.

Соседние столы грохают хохотом.

...Ночь в сентябрьских горах наступает внезапно — в семь вечера абсолютно темно. Предупрежденные о внезапных нападениях в кустах, мы ходим колонной по восемь человек и с битой. От нас шарахаются. Следующим вечером в кафе за столом напротив сидит троица странного вида. Пожилой юноша гримасничает, поглядывая на нас, девица в спортивном костюме задумчива, парень диковатого вида жрет салат так, как будто это последняя еда в его жизни. Мы подзываем официанта.

— Скажите, а что за контингент в этом кафе?

— Ну... разный контингент.

— Юноша, скажите прямо: дядя за тем столом нас снимает, или у него нервный тик?

Оба предположения неверны: дядя заманивает меня за стол, и выясняется, что вся компания желает побеседовать о гомосексуализме.

— Вам лекцию, или как? — вздыхаю я.

— Лекцию, лекцию! — задумчивая девица оживляется и достает косяк. — Я люблю лекции!

— Хорошо. На данный момент конвенционна полиэтиологическая теория гомосексуальности...

Через пять минут аудитория просит пощады и щедро наливает мне водки — чтоб заткнулся. Диковатый парень, оказавшийся местным грузчиком, отзывает меня в сторонку, и жарко шепчет:

— Слушай, сто баксов, и все будет!

— Что будет, деточка? — я настроен благодушно.

— Будет все. Ну ладно, пятьдесят!

— Парень, я могу дать тебе двадцать гривен. Просто так. Больше ты все равно не стоишь.

— Хорошо, пусть будет двадцать. Но надо купить две бутылки пива и пельменей.

Я заинтригован (эротические игры с пельменями? Открытие пивных бутылок задницей?), и, купив все необходимое, мы оказываемся в соседней халупе. Пельмени и пиво достаются грузчиковой сестре, а сам грузчик честно отрабатывает ядовито-розовую купюру. На выходе я спотыкаюсь о сестру грузчика. Она уныло пьет пиво в кустах, закусывая пельменями из кастрюльки.

...Две недели слились в одну большую пьяную оргию. Пора уезжать, поскольку мы больше не можем столько пить, а при виде очередной белки у нас начинаются нервные судороги.

— Ну, какой сувенир мы привезем домашним из Симеиза? — Дядя Фестер помахивает в воздухе битой.

— Сдадим анализы — узнаем, — отвечает Гоша.

И в самом деле, везти оттуда нечего. Не белку же? Но в день отъезда проблема решается сама собой: возле «Ежей» добрый мальчик из антиспидовской организации раздает всем желающим гандончики и тюбики со смазкой, а также буклет про анальный секс с картинками в болотных тонах. Привезти в качестве крымского сувенира банку смазки — это очень сильный сюжетный ход, и мы набиваем полные карманы.

Мы уезжаем. В Симеизе начинаются дожди. Хозяйка выходит нас проводить:

— Вы мои хорошие, вы мои сладкие. Со всеми ли я попрощалась? Раз, два, три, четыре, семь... А где эта плешивая блядь с битой, которая орала в ночи «суки, мыться по одиночке!»

—... А когда мы приедем, Алмат напишет повесть «Дуры в горах», — Женечка прыгает на заднем сиденье.

— Угу. В финале, на подъезде к Москве, все герои превратятся в огромных облезлых белок, до смерти напугают инспектора ГИБДД и уйдут жить в Филевский парк.

— Нет, на Рублевку!

— Белки, а куда мы поедем в следующем году? Думаю, надо навестить Сочи. Я читал в одном журнале...

На подъезде к Харькову я понимаю, что еще сутки трескотни не выдержу, и решаю ехать поездом. И тут же начинаются косые взгляды пограничников.

— Вы не похожи на свою фотографию в паспорте.

Ну, не похож. Паспорта меня не любят. Как-то раз мы с женой сидели и смотрели интервью с воровкой-щипачкой. А та заливалась соловьихой на тему доли воровской. Вот, говорит, всякое бывает, недавно запустила когти в карман пальто дамского, а там — два презерватива и почему-то гвоздь. И никаких денег. А с виду — приличная дамочка.

О, оживилась супруга, это ж был мой карман! А деньги были в штанах.

Но вот не всем так везет. Мне вот тварь одна лопатничек-то подрезала.

А в лопатничке паспорт лежал и листок убытия из Питера. То есть, я в Москве, документов у меня нет, прописки у меня нет, родился я в другой стране, жизнь активно не удалась. Выпросил у милиции справочку, чтоб в поезд посадили, что я не кусаюсь, что точно человек, а не из дикого леса дикая тварь, и в поезд меня можно в плацкартный вагон, а не в багажный, и в Питер поехал. Паспорт восстанавливать. Как лицо БОМЖ.

Вхожу в паспортный стол для БОМЖей, а там, соответственно, бомжики толпятся. Маленькие, миленькие, серенькие такие, ласковые, ручные почти, как крестьянские дети. И палочки туберкулезные в воздухе — шорк-шорк. Тишь да благодать. Ну, я дверь с ноги, кто, говорю, тут последний? Ага, ты? А первый кто? Ах, пропускаете? Очень хорошо.

И начал я паспортистку по Питеру на такси возить, мартини все паспортные столы милиции, где прописан был, поить. А там, где я пять лет в общежитии числился после приезда, мою учетную карточку потеряли. Вас, говорит, помним, даже слишком хорошо, а вот карточки нету вовсе. Это, несомненно, происки врагов, но в природе вас не существует. И в милиции уже тоже копию сожгли, потому что срок хранения вышел. Развели, как водится, из карточек костер на Ивана Купалу, переоделись в юбки серые милицейские, волками завыли, и давай скакать через костер. А потом свальную содомию под доской «В розыске» учинили. Короче, не существует вас, и все тут. Изыдите, уважаемый призрак, отседова.

Пошел в ментовку, посмотрели на меня с разных сторон, убедились, что не умертвие я, а живой человек с елдой и яйцами, и еще за сто долларов паспорт выписали. Получил, дай, думаю, почитаю. Люблю паспорта перечитывать. А там написано — место рождения — Малдорская ССР. Это, говорю, как? Объединенная Молдавско-Мордовская республика? Не было такой. И города КишЕнев не было никогда. Что, думаете, раз я призрак, так мне можно местом рождения все подряд писать? Страна Хоббитания, град Китеж, национальность — гоблин, пол — побоялись посмотреть?

Ах, ответствуют, это у нас девочка новая, после школы сразу, паспорта выписывает. Почерк у нее, говорят, красивенький. Ну да, а школа была для слепых девочек-даунов? Ну ладно, сейчас перепишем. Переписали, вернулся я в Москву, завтра пойду уже, пропишусь, от греха подальше. А сегодня пойду погуляю со своим другом юности.

Пошли гулять, а навстречу — менты. Три штуки. И цап меня за паспорт. Смотрят они в паспорт гражданина Российской Федерации, и вопросы задают:

— И давно вы к нам из Молдавии приехали?

— Давно. Лет так двадцать с лишним назад.

— А гражданство у вас какое?

— А паспорт какой страны в руках держим?

— А регистрации нет, и прописки нет. Все, в отделение поедем.

А я что, я не против. Сто рублей оставил, а остальное приятелю-москвичу отдаю. Завезли они меня за угол, и говорят:

— Ну что, чурка нерусская, понаехавшая? Думаешь, умный? Бабло отдал? А вот сейчас у нас троих отсасывать будешь по очереди!

— Да нет проблем, мальчики. Концы-то мыли в этом году, или за минералкой заедем? А то у меня язва во рту какая-то, боюсь заразу себе занести.

— Ах ты, пидар. — И из «каблучка» ногой под зад.

Деньги у друга забрал, на следующий день прописался, и с тех пор хоть бы одна тварь документы проверила. Я уж и так перед ними крутился, и так, и с акцентом говорил громко, ан нет — не проверяют. Нет в жизни справедливости. А украденный паспорт я проклял, и теперь тому, кто с ним ходит, наверняка трамваем хрен на жетоны для метро порезало.

Только вот заглянул недавно в военный билет, а там написано: «Место рождения — город КишЕнев»...

***

Телефон звонит, соседка, почти родня — с распределения вместе — принесла плов и фотографии внучки, младший брат напился и блюет в ванной. Я уже забыл, что такое обычный вечер в родной семье. Где не закрываются двери, постоянно кто-нибудь вопит, а обед состоит из пяти блюд. «Вы очень много едите», — сказал я, заглянув в холодильник. «Опять жрать нечего», — вердикт младшего брата.

Для меня южная семья — наказание. Я не выношу шум, гвалт и постоянно хлопающие двери. Днем поспокойней, днем только бабушка бузит. Вечером же наступает оргия гуманизма — меня все по очереди пытаются накормить. Я уворачиваюсь и со словами «ты что, меня к Рождеству откармли ваешь?» демонстрирую жирок на боку.

— Мы завтра все идем на день рожденья к бабушке Соне, — мать обреченно вздыхает. — Ну что, что ей подарить? Что?!

И действительно, проблема подаркодарения — тема вечная, регулярно всплывающая перед национальными праздниками и днями рождения ближних своих. Подарок должен быть оригинальным, так чтоб запомнилось. Что подарить престарелой бабушке Соне на девяностотрехлетие? Электроплиту, чтобы перестала травить всю квартиру газом, или сразу оплатить место на кладбище? Что подарить законной супруге, с которой ты не спишь со дня отказа Ельцина от престола, потому что на Путина у тебя не стоит, а супруга на него похожа «лица необщим выраженьем»? Резиновый член или резинового мужика с лицом того же Ельцина? Не знаю. Зато я «через годы, через расстоянья» помню, что мне подарила на совершеннолетие моя подруга Лия.

Я юбилеи вообще не люблю. На моих днях рождения ничего хорошего отродясь не происходило. На самом первом я добрался до красивеньких таблеточек «Феназепам» и скушал половину пачки. Вместе с упаковкой — я всегда был широкой натурой.

Широкой и живучей: нормальный младенец бы издох, а я — ничего, переварил.

На пятом дне рожденья меня окунули мордой в тарелку с мороженым, было очень липко и обидно. На десятом гости подожгли массовика-затейника, а на банкете по поводу двадцатипятилетия мой тогдашний любовник подавился пробкой от водочной бутылки. На радостях, видимо. Я уж было собрался ему трахеотомию маникюрными ножницами произвести, ан нет — удалось извлечь. Любовника пришлось выгнать: мужчина, который неожиданно давится водочными пробками на протокольных мероприятиях, совершенно не удовлетворяет мое чувство прекрасного.

Но моя подруга Лия переплюнула всех.

Все в ней было прекрасно: и грудь номер шесть, и огромная, как глобус, задница, и смесь иранских и украинских кровей. Работать Лия не находила нужным, номинально числилась художницей-перфомансисткой и проводила дни свои по тусовкам.

Она жила в огромной питерской коммуналке, и центром мироздания у нее была кровать. В кровати она делала все: ела, пила и принимала гостей.

Лия не была шлюхой. У нее просто не до конца был потерян интерес к жизни. Ее modus vivendi характеризовался сакраментальным «Приходи, Петруся, с гусем. В койку ляжем, и закусим».

Гусей ей несли все: и бомжеватые художники, и менеджеры очень среднего звена, и депутаты. Ее любвеобильность была равнодушной: я подозреваю, что весь мужской пол сводился у нее к абстрактному члену, увенчанному не менее абстрактным гусем.

.Мне, сиротке скорбному, справлять день рожденья негде было. К кузине, у которой я жил, на время ремонта переехала Дора. Номинально она являлась нашей двоюродной бабушкой, но по факту это была сатана. Старая, неприятная сатана с мерзким характером.

Знакомясь с невестой сына, она подошла к ней поближе, и, завопив «Ой, какие у нее грудки!» со всей дури вцепилась той в бюст. Обеими руками. Неудивительно, что через несколько лет невестка сбежала от нее настолько далеко, насколько смогла: в Новую Зеландию.

В один ужасный день Дора образовалась на пороге нашей квартиры. В левой руке у нее был чемоданчик с наклеенной на него голой тетенькой, а в правой — живая курица. Пернатую тварь звали Дашей, ее надлежало холить, лелеять и хвалить за снесенные яйца. Все попытки засунуть ее по назначению, то есть, в суп, пресекались на месте — Даша была божеством, волшебной феей яиц.

Справлять восемнадцатилетие в такой обстановке было решительно невозможно: курица орала и гадила повсюду, бабушка — просто орала и ползала змейкой по полу, отыскивая яйца. В довершение всех бед она была глухой.

И взор мой обратился к Лие, вернее, к ее девичьей светелке. Она любила праздники, особенно если они устраивались за чужой счет. Поэтому, получив согласие хозяйки, я принялся сзывать гостей. Я старался, чтобы гости были с одной стороны, забавные, а с другой — относительно спокойные. Мне не хотелось ни поджогов, ни драки, даже мысль о наряде милиции не вызывал у меня никакого энтузиазма.

Поэтому праздновали следующим составом: художник-сквоттер с Пушкинской, 10 (который потихоньку показывал мне член), модель (которую хотел трахнуть я) и московский галерист (трахнувший в итоге модель). Все, кроме хозяйки дома, вручили мне подарки: литр чачи, порножурнал и какую-то поделку высокохудожественного характера.

Когда художник устал показывать мне член (кстати, кривой) и уснул в коробке из-под телевизора «Рубин», а галерейщик поехал трахать модель, хозяйка пьяно икнула и предложила в качестве подарка себя. Ну, дареной кобыле под хвост не заглядывают.

А зря! Зря не заглядывают! С микроскопом надо разглядывать подхвостья дареных кобыл!

Но, завороженный обильными прелестями иранохохлушки, я не думал ни о чем. Лия добродушно подмигнула мне правой грудью, и меня засосало в темные, вязкие воды пьяного дружеского секса.

.Я проснулся следующим вечером. В комнате плавали клубы перегара, ноябрьская темнота постукивала в окно веткой каштана, а художник уютно шуршал в своей коробке.

Идиллия длилась недолго. Ровно до того момента, как я отправился в коммунальный сортир. Все-таки у меня есть почки, даже две, и они работают.

О, питерские коммунальные сортиры! Бачки и цепи, шесть подписанных рулонов туалетной бумаги, график уборки на двери! Пятиметровый потолок, уходящий куда-то в вечность! Глядя в него, обычно остро ощущаешь свою ничтожность в структуре мироздания.

Но в тот момент я ощутил нечто иное. Да еще как ощутил — на мой вопль вылетели все соседи: посреди коммунального быта разыгрывалась жанровая сценка «Ужас с бензопилой в уретре».

Я влетел в комнату с громким матом: на втором курсе мединститута я отлично знал, что означают эти приятные ощущения.

Художник осторожно высунул голову из коробки и незамедлительно был ударен по ней тапкой. Я навис над жрицей членов и гусей и потребовал объяснений и прочей сатисфакции.

— Ну, что тебе сказать. — Лия лениво почесала за ухом. — Эээ. С совершеннолетием, вот! Не ссы, у меня врач знакомый есть!

И мы пошли к врачу. Ну, вылечить триппер — дело нехитрое. Но неприятное. Правда, на Лию я так и не обиделся — как можно обижаться на совершенно невозмутимую девицу с такой потрясающей задницей?

Так что все как-то улеглось. С Лией мы остались друзьями, бабушка Дора нашла новозеландский номер телефона невестки и переключилась на телефонный террор бедной женщины, курицу съел наш кот, а я усвоил две важные вещи. Во-первых, презервативы делают для того, чтобы надевать их на член. А во-вторых — никаких больше подарков натурой! Подарки должны быть простыми и понятными: квартира на Старом Арбате, маленькая скользкая шубка, чтоб ездить в ней в метро, ну и брильянты. Кто сказал, что брильянты лучшие друзья девушек? А вот хрен, брильянты — лучшие друзья кого угодно! А подарочного сексу — не надо.

***

Бабушка и папа ненавидят друг друга давно и изысканно. За десятилетия жизни на одной территории они научились таким колкостям, что светские интриги кажутся деревенским хамством. Оставшись без общения дольше, чем на два дня, они начинают скучать и сохнуть.

Отец приезжает обедать домой, он не ест ничего, что не приготовлено им самим или тещей — кошрут, знаете ли. Увидев из окна его машину, бабушка пожилой антилопой скачет по кухне, сервируя стол. Пока отец не пообедает, к кухне не подпускается никто. Также свято охраняется его послеобеденный получасовой сон.

Отец оплачивает тещиных врачей и, обнаружив, что ее тапочки или халат износились, утрамбовывает бабушку в машину, везет по магазинам.

Бабушка, узнав из телевизора, что ее пенсии в 100 евро явно не хватит на комфортную старость, перестала называть папу сычом. По крайней мере, вслух. И переключилась на дочь.

— У тебя слишком короткая юбка!

— Дай мне хоть перед климаксом показать ноги народу!

Перманентная грызня прекращается моментально, как только оказывается задет кто-нибудь из членов семьи. Это я усвоил еще со школьных лет.

Тут надо сказать, что образование я получил хорошее: кроме трех спецшкол, меня по малолетству также запихивали во все кружки подряд.

Бальные танцы научили меня не стесняться собственного тела и пить водку. Ну, еще танцевать. Оттуда меня выгнали за перерост и блядство — в тринадцать лет я дорос до метра восьмидесяти, и было понятно, что это еще не все. На гастролях же мой член случайно нашли во рту у солистки, что послужило поводом для изгнания развратника. Вольная борьба дала некоторые навыки самообороны и незабываемые эротические переживания (да, я люблю быть сверху, и снизу тоже люблю). В шахматном кружке сказали, что я логический инвалид и варвар (заставил противника съесть ферзя в буквальном смысле этого слова). В кружке юного журналиста научился различать газеты по шрифтам и узнал, что руководитель кружка мастурбирует в туалете Дворца Пионеров.

Но музыкальная школа просто так не сдавалась. Странно, но понимая, как тяжела доля рядового выпускника музучилища, родители упорно мучили потомство сольфеджио и «специальностью». Музыкальные успехи детей были поводом для гордости и хвастовства:

— Ах, я вчера слышу из темной комнаты музыку. Думала, это радио, а оказывается, это Женечка играет в темноте!

— И что он играл, милая? Сигнал точного времени?

Мне не нравится то, что меня заставляют тут делать. Мне вообще тут не нравится. Мама решила, что у меня руки пианиста, и за семь рублей меня продали в музыкальную школу. На самом деле длинная, узкая кисть предполагала карьеру скрипача, на худой конец — гинеколога, но еврейский папа решил, что скрипка в сочетании с половиной еврейских кровей слишком отдает Шолом-Алейхемом.

Взрослые, гляньте,

Взрослые, гляньте,

Как мы рисуем на сером асфальте!

Домик рисуем, и маму рисуем,

Каждым рисунком за мир голосуем!

Пока остальной хор голосует, я угрюмо молчу. Во-первых, мне скучно. Во-вторых, если я запою, будет только хуже — самая низкая партия в детском хоре — альт, а у меня баритон.

Голос сломался рано, и на концертах меня ставили в первый ряд со словами: «ты мальчик красивый, стой тут, только не пой, а просто рот открывай». Рот открывать мне лень, и я просто рассматриваю зал, а когда машущая руками жаба Нина отворачивается, ковыряюсь в носу и корчу залу рожи. Аккомпаниатор Людмила Петровна клацает по клавиатуре длинными красными ногтями, и с неизъяснимым отвращением посматривает на жабу Нину. У них классово-гендерные разборки: сорокатрехлетняя подтянутая, сухопароэлегантная Людмила ненавидит патриотическую песню и пионеров, замужем за двадцатилетним танцором и зарабатывает большие деньги, разводя элитных борзых в своем загородном доме. Жаба Нина, руководитель школы и хормейстер, презирает мировую буржуазию и замужем за пожилым педофилом, руководителем кружка «Юный моряк». На хоровых спевках дамы грызутся в открытую:

— Константин! — визжит жаба Нина. — Если ты солист, это еще не значит, что ты должен подкрашивать глаза! Я сообщу твоим родителям, пусть обратятся к специалисту!

— К вашему мужу, дорогая? — Людмила сочится сладким ядом. — Он у вас большоооой специалист!

И так — на каждом занятии.

Вообще-то, я уже прогуливал спевки, отказывался носить галстук, прилагавшийся к красной хоровой робе, потому что из пионеров меня к тому времени выгнали, был выкрашен в блондина и ругался матом. Не помогло: меня так и не отчисляли (ученик — это не только легкоусвояемый мозг, но еще и семь рублей денег), а вместо галстука выдали жабо страхолюдного вида.

Жабо меня душит, жаба раздражает, и единственная радость — скашивать глаза на девочку, которая недавно пришла заниматься. На мой взгляд, девочка прекрасна. У меня в разгаре первая любовь, мы целуемся на балконе и курим, я отвоевываю право приходить домой тогда, когда считаю нужным, а не когда скажут. Так что гораздо больше, чем патриотическая песня, меня волнует необходимость понравиться маме избранницы — проснувшийся инстинкт политика утверждает, что без этого никак. (Через семнадцать лет мама избранницы скажет, что я всегда ей нравился, и почто дщерь ее кочевряжилась — не понятно).

Других мотиваций ходить на занятия у меня нет, и по мне это сильно заметно. На очередном занятии жаба Нина устраивает разбор моей личной жизни. Я встаю и выхожу вон. Блюстительница нравов пытается вернуть меня из коридора. Я оборачиваюсь, и внятно говорю: «Пошла нахуй, сука». После чего долго всхлипываю в сортире, давясь дымом «Родопи».

Пока я иду домой, в голове зреет жесткое, отчетливое понимание: я сейчас в первый раз изменю свою жизнь. Таких разов будет потом много, но этот был первым. А в первый раз, как известно, больно.

— Мама, мы выносим этот сосновый гроб «Красный Октябрь». Я больше туда не пойду.

Мама смотрит мне в глаза и понимает, что гроб действительно лучше убрать. Одновременно звонит недавно установленный телефон, бабка снимает трубку и через пять минут медленно и внятно, с прорезавшимися лагерными интонациями говорит жабе Нине на другом конце провода:

— Пошла нахуй, сука. — И кладет трубку. — Доча, концертную форму я им сама занесу.

Вообще-то, бабушек по матери у меня было две.

Александра родилась последней, ее матери тогда было уже за пятьдесят. Она была в семье младшей до окончания войны. После войны младшей стала Мария. Как и многие девицы того времени, она воспользовалась неразберихой и слегка подправила себе год рождения, помолодев на шесть лет. Всего в семье было одиннадцать детей. До старости дожили только девочки — мужчины по этой линии живут недолго, и потомства никто из пятерых братьев не оставил.

Потомство же сестер основало семейные кланы по всему бывшему Союзу.

Пана вышла замуж поздно, перед войной, в мае сорок первого начала рисовать маслом портрет мужа. Портрет остался недописанным, он так и стоял на комоде до самой ее смерти

— муж с войны не вернулся. Всего в браке она пробыла три месяца, и второй раз замуж уже не вышла — не было сил отвернуть недописанный портрет лицом к стене.

Александра вышла замуж за военного, выходца из Казахстана, после войны они осели в Кишиневе. Родилась моя мать, которая, в свою очередь, ездила рожать меня и брата в город своего детства.

Дед, как и многие колена его предков, умер в пути: в общественном транспорте, от обширного инфаркта. Ему было сорок два года. Александра, за неделю до этого похоронившая мать, села в угол и просидела, не двигаясь, неделю. Моей матери было одиннадцать, и страшный стеклянный взгляд Александры она запомнила сильнее и ярче, чем смерть отца и бабушки.

Через неделю абсолютно седая Шурочка вышла на работу — она была главным экономистом одного из республиканских министерств. Она пыталась начать курить и пить

— не смогла. Пыталась принять ухаживания друга покойного мужа — не смогла. По ночам выла без слез. Пана обменяла квартиру и переехала в Кишинев, помогать сестре.

Мать с детства очень красива, так, как бывают красивы метисы. Ни на деда, ни бабку похожа не была. Первые поклонники появились еще в школе — самым известным из них был знаменитый телеведущий. Мать носила максимально короткие юбки и шпильки, сзади за ней шла одна из двух бабушек, и шипела:

— Мила, не нагибайся! НЕ НАГИБАЙСЯ!!!

В транспорте бабки садились отдельно, мол, мы не с ней, и зорко следили, чтоб никто не подошел знакомиться. На ночной свист под окнами появлялась опять-таки не рыжая красавица, а злорадно ухмыляющаяся бабка с кастрюлей холодной воды.

Потом мать уехала в Ленинград, учиться на физмате. Вернулась уже с мужем, молодым тощим носатым евреем.

В середине семидесятых родился я. Бабки нервно бегали вокруг кишиневского роддома № 10, и успокаивали отца. «Успокоили» настолько, что бедный папа в итоге напился.

Когда же мать наконец выписали, бабушки, распихав остальную родню локтями, вцепились вдвоем в сверток.

— Как ты ребенка держишь?!

— Отстань, старая дура!

— Нет, дай я первая посмотрю!

— Ну бате капул!

Угол конверта откинули, и на бабуль спокойно уставились длинные, уже начинающие зеленеть глаза. Глаза деда. Александра сдавленно ойкнула и разрыдалась в голос.

На следующий день она написала заявление, и вышла на пенсию ровно в пятьдесят пять лет - наши дни рожденья отстоят друг от друга всего на двое суток. От положенной персональной пенсии гордо отказалась, заявив, что ничего особенного для страны не сделала. Свою подругу Тосю, которая работала в министерстве буфетчицей, и которая себе «персоналку» с трудом выбила, она десятилетиями доставала вопросом «Кому же ты так ловко дала?».

Родители уехали обратно, и моим воспитанием занялись бабушки, кормилица и город Кишинев. Бабушки ссорились, мирились и баловали меня безмерно. Во время землетрясений дежурная бабушка брала в одну руку меня, в другую — деньги и документы, и шла во двор, куда высыпали соседи — больше из желания пообщаться, чем из страха. Я жрал фрукты, обдирал на балконе виноград, обвивавший весь дом и впитывал молдавский колорит. За колорит обычно получал по ушам — говорить по-молдавски мне не разрешали, потому что я говорил на этом языке больше, чем на русском.

Кишинев я вижу во сне до сих пор, и иногда во сне же говорю на забытом языке детства. Я скучаю по абрикосам, свисающим из-за забора, по хуторам, стоящим бок в бок с панельными многоэтажками, по курящим трубку цыганкам на обочине шоссе. По арбузам, которыми мы играли в футбол, по музыке, по равнодушной щедрости своей родины. По детству, которое было счастливым.

Я скучаю по бабушке Пане, которая всю свою долгую жизнь так и прожила одна. Она до глубокой старости сохранила фигуру, и в девяносто ей со спины можно было дать сорок. Она носила каблуки до тех пор, пока могла ходить. Красилась, пока могла держать карандаш в руках. Любимым развлечением старушки было выйти в магазин в сумерках на каблуках, в парике и черном дизайнерском пальто, и на оклик «Девушка, куда спешим?», медленно повернуть расплывшееся в довольной улыбке сморщенное черепашье личико.

Сегодня ей бы исполнилось сто десять. Она умерла, сумев взять в своем жизненном прыжке планку «100». Умерла, как и жила, одна. Меня рядом не было. Я сдавал сессию, и вылететь на похороны не мог. Мать с похорон привезла несколько банок варенья, на этикетках которого было старческим размашистым почерком написано: «ДЛЯ АЛИКА».

Я так и не смог к ним притронуться, и они растворились в бесконечных чаепитиях родителей.

Недописанный портрет красивого брюнета, успевшего немного побыть ее мужем, стоит в комнате у Александры. В одном ряду с фотографиями моего деда и меня. Если бы не очевидная древность одного из снимков, их можно было бы спутать.

— Наш самолет набрал высоту. Сейчас вам будет предложен холодный ланч. Просьба открыть откидные столики на спинках кресел.

Большинство родителей желают видеть своего ребенка укомплектованным набором Жизненно Необходимых Вещей. Если ребенок отказывается от чего-нибудь из этого набора, родители впадают в панику.

Когда мне было пятнадцать лет, мать с ужасом обнаружила, что у дитятки нет плавок. На пляж же я катался почти ежедневно. Мучимая подозрениями, она подошла ко мне и спросила, не занимаюсь ли я под видом поездок на пляж Наркоманией или Очень Черной Магией.

Наркоманией я занимался по пятницам вечером, когда на пляже делать нечего, а вот покурить плану — самое оно. Очень Черной Магией я интересовался, брал уроки у своей знакомой ведьмы, по совместительству — медсестры инфекционной больницы. Она процветала, получая деньги за весьма эффективные заклятья и снадобья, подсыпаемые жертве в еду. К примеру, для заговора на понос она использовала фотографию клиента, несколько волос, толченое крыло мадагаскарского нетопыря, пупок мертворожденного младенца (это были очень, очень дорогие ингредиенты) и... немного стула больного дизентерией. Манипуляции велено было проводить в полнолуние, прочитав заклятье, и после пройти очистительный ритуал (мытье рук и посуды хлоркой). Слава и деньги текли к Черной Ведьме Наташе рекой.

Но в гости к Наташе я ходил по вечерам, поэтому честно ответил, что в обсуждаемые часы езжу именно на пляж. На нудисткий. Меня раздражают белые треугольники на заднице, а повышенной стыдливостью я не страдаю.

Слегка повопив, мама успокоилась и велела не совать конец в незнакомые и грязные места, во избежание заразы.

.Сорок минут на электричке, набитой загорелыми роскошными телами (у жителей Калининграда причудливое смешение кровей, делающее его население одним из самых красивых в мире), полчаса «ножкой босою по бережку», и вот они — «сковородки». На высоченных ярко-зеленых откосах прорезаны неведомо кем плоские островки белого песка. Лежи, подставив задницу безупречно-недоступному северному солнцу, или перевернись — пусть яйца щекочет ветерок. Тебя все равно не видно. Да и на пляже никого.

Вот я и лежу, учебник по биологии читаю. Вникаю в феномен хемотаксиса. Как простейшие к приятному ползут, от неприятного уползают. Тут слышу скип песка, да металлическое скрежетание Софии Ротару — с гор спускается козёл. Двуногий козел, лет пятидесяти. Из одежды на нем только кепочка с надписью «Олимпиада-80», в одной грабке транзистор, обмотанный изолентой, в другой — шортики и сандалики рваные. Топает ножками кривыми, мудями отвисшими поматывает. Вот тебе и хемотаксис. Учуял.

— А можно я тут полежу?

— Полежите.

— А меня Витей зовут.

— А я вас вообще не звал. Лежите молча.

— А пойдем в кусты!

— А не пойдем.

— А почему?

— А не хочу.

Попробуй дядьке в климаксе объяснить, что не хотите. Он будет гундосить еще час-другой. Понять, что ты не обязан решать его сексуальные проблемы за свой счет, он не в состоянии.

А я тем временем чувствую, что не ветерок мне муде щекочет, а мерзкий козёл Витя.

— Послушайте, Витя! — говорю. — Секс, обусловленный не глубокими чувствами любящих друг друга людей, а исключительно преследующий цели получен ия полового удовольствия, безнравственен, и вызывает после соития чувство грустного оцепенения. — (Аккуратно убираю его язык со своих гениталий.)

— Ну пойдем в кусты! Я тут знаю одно место!

— Я тут знаю пару десятков мест, но ничто так не отдаляет друг от друга людей, как похотливое совокупление, не продиктованное ничем, кроме.

И так — час, не открывая глаз, и время от времени убирая с себя разные части тела любителя свежего мяса.

Мой новый знакомый сломался на фразе «вы же мне в бабушки годитесь!» и, пробормотав извинения, ушел. Свисающая с его конца сопля сияла в лучах солнца слепящим алмазным блеском.

Через несколько лет я приехал в город своего отрочества и пошел на Очень Светское Мероприятие. К тому времени я перестал расти и остановился на своих ста девяносто трех сантиметрах. По раздавшимся плечам вились иссиня-черные кудри — результат креативного глумления стилиста, нос стал из семитского римским, а в мочке левого уха висела внушительных размеров металлоконструкция. В целом, вид мой был далек от невинного.

Перед картиной известной прибалтийской художницы, работающей в стилистике «Сделайте мне красиво!» стоял чиновник муниципалитета Виктор Сергеевич М., рассуждал о воспитании Морали и Нравственности у развратного юного поколения.

Мои и без того длинные глаза сузились в щелки, и я громко и отчетливо сказал:

— Да-да. Секс, обусловленный не глубокими чувствами любящих друг друга людей, а исключительно преследующий цели получения полового удовольствия, безнравственен и вызывает после соития чувство грустного оцепенения.

Цвета побежалости, сменившие серо-стальной тон его лица, были мне наградой. Ну что поделать, я злой, и память у меня хорошая.

***

Характеры у всех своеобычные, чувство юмора и прекрасного — тоже. Маменька, приезжая в Москву, приглашает меня отобедать. В Макдоналдс. Это называется «я на диете». За Макдоналдсом на Тверской, как известно, находится панель трансвеститов. Маменька, наколов на коготь гамбургер, вела со мной светскую беседу о гинекологии, и тут появились трансухи. Пописать зашли.

— Мама, смотри, трансухи!

— ГДЕ?! — хищно озирается мама. — Ой, какие страшные! Кстати, ты знаешь, что олигарх Тюбиков женился на твоей однокласснице? На Вике?

— Так ему и надо!

— Он ее тоже отправил в Австралию. Туда же, куда первую жену и дочь. — (Тоже мою одноклассницу.)

— Прекрасно. Можно жениться в третий раз. Так он всю Прибалтику перелопатит. Только вот чем? Он же импотент!

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, мама. Знаю. Я ведь тоже учился в том классе.

— Кстати, Боб хотел зайти.

— Боб?..

***

— Я бисексуал! — гордо сказал Боб, и тряхнул в меру немытой копной пшеничных волос.

Прижатая им к косяку пьяненькая восьмиклассница вынула палец из носа. Слои грима на ее маленьком, обещающем в будущем двойной подбородок личике сложились в осмысленное выражение.

Что такое бисексуал, она не знала, но словообразующий элемент «секс» услышала. В целом, слово было красивое, импортное и приятно щекочущее пубертатный организм.

Через час Боб и девочка зверькового происхождения бодро трахались на продавленном диване. Девочка трахалась, потому что хотелось быть крутой, «ходить» с парнем и обсуждать подробности в школьном сортире за сигареткой. Боб — потому что яйца распирало.

В целом, прием «я — бисексуал» действовал на калининградских девиц в 89-м году почти безотказно. Нравятся девушкам бисексуалы, ой, нравятся.

Боб, Гоша, Леля и я были крепко сбитой секс-группой. Всем нам было около пятнадцати, портовый город располагал к раннему развитию, а общая терпимость — к отсутствию рефлексии.

Леля имела внешность Сенчиной в ее лучшую пору, пышный бюст, тонкую талию и жопу «сердечком». Боб был гибридом Микки Рурка и молодого Гребенщикова, а Гоша — еще не приколоченного, куда следует, Христа с развитой мускулатурой.

Начинался наш школьный групповой роман с обычного юношеского томленья под «вайн и маг», и в итоге мы образовали компанию полувлюбленных друг в друга пылких малолеток. Этакий квадрат, сексуально вписанный в плоскость места и времени. Целый год мы были счастливы. После школы я бежал на работу, а потом — в прокуренную квартиру, доставшуюся Гоше от бабушки.

Я и Леля готовились в институт, а Гоша и Боб — в армию. Институт им не грозил в виду социальной прослойки и общей школьной неуспеваемости. Но кто в таком возрасте смотрит на социальную прослойку и успеваемость? Чувствуешь только горячее тело рядом, пахнущее впитавшимся морем, смотришь только в глаза, которые не опухают еще ни от слез, ни от пьянства.

Вот на море-то как раз все и закончилось. Море и время, как известно, самые страшные враги — они равнодушны и упорны. Я уезжал поступать в институт, и это дело мы решили отметить романтическим сексом на пляже. Распили портвешка и приступили, так сказать, к соитию. Без посторонних. Вчетвером.

Процесс не задался сразу. Для начала на спину коленно-локтевой Лели нагадила в бреющем полете чайка, и с торжествующим криком улетела в дюны. Вероятно, дальше насаждать подобным образом мораль и нравственность (среди людей такие чайки тоже не редкость).

Потом Гоше попала песчинка в гандон. В качестве носителя члена Гоша стал к сексу непригоден. Потом начался дождь. Хоть и теплый, но мокрый и неприятный. Это только в кино и в книжках любовь на пляже под дождем красиво выглядит. А на деле — уносишь в естественных отверстиях пару килограмм оксида кремния.

В итоге уставшие, но злющие дети возвращались домой, наперебой клянясь поймать Барбару Картленд и отодрать ее в песочке поганым веником. Высохнув и выпив водки, я посмотрел на ребят и вдруг понял: это конец. И, обещая звонить, писать и приезжать на каникулы, знал, что не сдержу обещания. Взрослая жизнь растащила всех по своим местам.

Гоша отслужил в армии, женился, работал в ментовке. Много пил. Был зарезан по пьяни любовником жены.

Леля работает учительницей в школе, давно замужем, растолстела, растит дочь.

Боб стал дальнобойщиком, гоняет фуры с цветами из Голландии. От былой брутальной красоты осталась только брутальность. Увешан детьми от прошлых браков.

Я тоже не особо в шоколаде.

Квадрат превратился в крест. У них много общего, у квадрата и символа конца — это всего лишь линии, соединяющие четыре точки.

Но почему-то, когда вспоминаю друзей урожая того года, вижу их не взрослыми. Память упорно подкидывает поляроидный снимок, сделанный летней ночью 89-го на фоне свинцового, всегда холодного моря.

***

— А где здесь проистекает светская жизнь?

— Нигде.

Глупо приехать в город, в котором вырос, и просидеть неделю в четырех стенах. Я вызваниваю знакомую, которой меня десять лет назад подарили на свадьбу. Меня и приправы для глинтвейна. Свадьба удалась — на банкет новобрачные не явились, и пришлось собираться еще раз. Молодая сидела в черном шифоне, а малолетний муж-израильтянин лежал на диванчике с температурой за сорок и жалобно стонал. Я, пьяный в хлам, колол ему по вене хлористый, четко понимая, что будет, если я промахнусь. Не промахнулся, и парень наутро вылетел в израиловку, где у него и диагностировали двустороннюю пневмонию. А моя знакомая, чистокровная полька, прожив несколько лет среди гортанно-широкобедрого Востока, вернулась производить отсчет утопленников. Судьба приправ мне не известна.

Мы идем пить водку. Дешевую местную водку.

Обойдя пять кабаков, я задумываюсь о возрастном составе их посетителей.

Есть знаменитая фраза: «Куда деваются геи после пятидесяти?». Я знаю, куда они деваются — кто дома сидит, блядей с доставкой заказывает, кто по сортирам сосет — никакой тайны в этом нет. Мне же стало интересно, куда деваются после тридцати местные жители. Ни одного тридцатилетнего лица. Ни одного.

Видимо, к этому возрасту срабатывает генетическая программа, и все они переодеваются в куртки из кожзама, отращивают животы и ляжки и приступают к сакральному таинству обрачивания.

Достигшая зрелости особь обитает в трамваях и на рынках и, если даже долбится в очко, то ловко это скрывает.

Особи, которые не хотят соблюдать законы мироздания, погибают. Среда кабаков и квартирных сейшенов начинает активно их отторгать.

— Зуй-то умер. Так глупо умер: решил торкнуться в последний раз, и овердоз. И Юлька умерла, у нее ночью комп загорелся, в дыму задохнулась. И...

— Я понял, все умерли. Давай еще по сто возьмем. И пойдем в пидовню, причастимся порочных благ.

Пидовня в городе есть. Мрачная, красного кирпича, памятник старины, охраняется государством. Государством и местными секс-меньшинствами. Но найти ее с ходу нельзя — конспирология в маленьких городах развивается до степени засекречивания всего.

В приступе наивности звоню в коммерческую справочную службу и спрашиваю, где, мол, у вас гей-клуб.

— У нет в поисковых словах слова «гей», — гордо отвечает мне девичий голос сквозь непрожеванный бутерброд, — и я не имею права давать такую информацию!

Адрес клуба в итоге сообщает младший брат, который прямо оттуда мне звонит. Он, как выяснилось, завсегдатай этого милого места. И нашел себе там жену — чемпионку области по бодибилдингу. Хорошая девушка, воспитанная, умная, чуть шире меня в плечах. Они в вечер знакомства оба туда пришли с целью найти себе однополую любовь, а нашли друг друга. И слава богу — с такой бабой можно смело по ночам шляться, она охраняет братца не хуже, чем местные геи памятник старинного зодчества — если что, всех убьет.

В клубе почти никого, по полу веселыми блохами скачут четыре пожилые женщины. Говорят, что лесбиянки. Выпив как следует, я оказываюсь на хате в компании самозародившейся из местной грязи девочки. Очень тупой, очень светленькой, очень маленькой.

Я смотрю на нее, и понимаю, что ничего не хочу. Вообще ничего. Впрочем, нет — я хочу спрятать подальше кошелек. А девочка щебечет, щебечет. идиотка. И убегает в ванную.

Улучшив момент, как опытный командировочный, прячу остатки денег в морозилку — под пельмени.

Девица, тем временем, вышла из ванной — блеклая роскошь белобрысой юности, уже с животиком, который, разросшись, станет роскошным брюхом, колышущимся при ходьбе и подпрыгивании.

Поняв, что мрачным выражением лица красотку не отгонишь, я, как истинный дикий азиат, начал жрать салат из кальмаров руками. Подумав немного, вытер руки о волосы и рыгнул погромче. Эффект был совершенно обратный — дева вопросительно подергала меня за конец и сказала, что хочет половых игр, а потом хочет в Москву, где станет Великой Певицей. И тут, продолжая дергать меня за торчащие части тела, она начала петь — жалобно и пронзительно, как болотный козлодой.

— Привет, привет, кому минет?! — неслось над прибалтийским туманом.

Я понял, что на минет надо соглашаться. Другого способа заткнуть юное дарование нет.

Тупо уставившись на ее макушку, на розовую кожицу, просвечивающую сквозь белые волосы, я видел мертвого Зуя, который в дыму чинит разъем компа задохнувшейся уже Юли, собственное лицо под равнодушно-глумливым прожектором на очередном приеме у пластического хирурга, первые седые волосы младшего брата. Горько-соленое, неудержимое время плеснуло из меня в два толчка — «До!мой!»

В Москву, где «люди не думают о смерти. Им некогда. Не верите?..»

Мне больше нечего тут делать — от города моего детства не осталось ничего. Меня тянет вернуться сюда, только вот возвращаться больше некуда. Здания, конечно, большей частью на месте, но детство — это не архитектурный план. Это вывески, кафе-мороженое-с-грушевым-сиропом, сарай-в-котором-повесился-курсант, кинотеатр, в котором до икоты напугался мультфильма про космических тварей, выедающих мозг. Ничего этого нет. Все другое.

Запахи. Запахи другие. Целлюлозно-бумажные комбинаты, десятилетиями сливавшие в реку свои фекалии, то ли умерли, то ли научились ходить на горшок. Вонь, накрывавшая потным ватником окрестные микрорайоны, ушла. За ней ушли косяки угрей, каждый год совершавшие свое мрачное паломничество по реке брюхами кверху. Роза ветров больше не распускается коричневым, будоражащим запахом крови — на мясокомбинате провели реконструкцию.

.В стене есть дверь. За ней длинная, заворачивающая за угол кишка, обшитая металлическими листами, дрожащими под ветром, грохочущими в ураган. Я выхожу за дверь, поворачиваю на север и чувствую, как вздрагивают ноздри. Этот запах я знаю. Так пахнет сильный, крепкий, злой самец. В дальнем углу длинного, нелепо спроектированного балкона остался пустой ящик. В нем жил мой умерший год назад кот.

Я принес его в седьмом классе. Рассматривая три мелко шевелящихся куска мяса, я выбрал того, который цапнул меня за руку. Кот стоил денег. Уплаченные деньги и родословная внушали почтение, но, как выяснилось, не гарантировали отсутствия у животного паразитов. Белый, молчаливый котенок с серым пятном на голове был в плачевном состоянии. На руках у меня навсегда останутся чуть различимые рубчики — этот от кормления котика трихополом, этот — от левомицетина, этот — просто так.

Больше всего коту обрадовался младший брат. Он пытался его сжечь, повесить и побрить. С тех пор, как кот чуть не выбил спящему братцу глаза, коту запретили вход в жилые комнаты. На балконе был сколочен крепкий ящик из ДСП, на кухне был выделен отдельный стул — обедающие давились от испуга, когда их крепко и уверенно похлопывали сзади лапой по плечу — «отдай!». Он не мяукал и не мурлыкал, никогда не подходил сам к людям. Соседка, зайдя позвонить, по наивности решила его потискать. Через долю секунды она увидела, как по руке ползет, срываясь крупными каплями с локтя, темный и теплый ручеек крови. Еле заметным движением плоской, похожей на змеиную, головы он прокусил ей локтевую вену. Родословную кличку увеличивающегося с каждым днем монстра выговорить не мог никто, и прозвучавшее «Сатана!» стало его новым именем.

.хек, хек, хек, минтай. В городе счастливого советского детства не было ничего, кроме рыбы. Колбасу и фрукты родители привозили из таинственного города Командировка. Рыба была, но в дефиците. Отец садился за руль и объезжал окрестности в поисках нужных промысловых пород. Других даров Сатана не принимал, небрежно скидывая их со своего пластикового алтаря.

Огромный, пятнадцатикилограммовый зверь проводил большую часть времени на балконе. Когда ему надоедал свежий воздух, он грохотал лапой в стекло. Заглянув однажды в его ящик, я увидел груду костей и перьев — голуби зря соблазнялись разложенными бабушкой на балконе корочками. Но триумфом кота стала поездка на дачу, к морю.

В первый день я вышел подышать воздухом, прогулять кота и проверить, надежно ли спрятана купленные у таксиста водка и сигареты «Monte Carlo»: вечером должен был приехать сосед по даче, семнадцатилетний Рустам, уже третий год соблазнявший окрестных дев зачитыванием отрывков из Крафта-Эбинга. В раздумьях над психиатрическими ухаживаниями осетинского красавца я неожиданно увидел, как в высокой траве совершает странные вертикальные прыжки кот. Когда я подошел поближе, все было кончено: клыки многократного призера выставок с хрустом перекусили беличий хребет. По выражению тлеющих оражевым глаз я понял, что белку лучше не отнимать, иначе я составлю ей компанию, и мы весело будем играть в салочки в иных эонах.

С годами он становился все более угрюмым. «Какое у твоего кота злое лицо» — сказала как-то та самая соседка, раздувшаяся к тому времени от раковой водянки. По странной иронии судьбы, на восемнадцатом году жизни так же раздует ее обидчика, потерявшего слух, красоту белоснежного каскада волос, но не потерявшего того же темными углями горящего взгляда под лысыми веками.

. через пять минут мне надо ехать в аэропорт. Я вышел на балкон, чтобы взять себя в руки — я панически, до холодного студня в животе, боюсь летать. Заходя обратно, захлопываю за собой дверь, оставляя так и не выветрившийся запах биться в стекло, отрывая от себя молекулы, медленно слабея с каждым порывом ветра. Я еду мимо «Якитории», гей-клуба, гипермаркета. Только когда самолет остановится под аплодисменты на московской посадочной полосе, я замечу, что катаю между пальцами невесть откуда взявшийся комок белой шерсти.

***

В моем доме всегда бардак. Посуда моется тогда, когда закончится чистая, впрочем, тут я вру: моется одна тарелка, и одна вилка. Остальное продолжает киснуть в раковине, и, наконец-то подойдя к этой осклизлой фарфоровой куче, я боюсь встретить там новую форму жизни. Грязные носки живут собственной жизнью, их легко можно обнаружить в книжном шкафу — они просто смигрировали туда с целью осуществить спаривание. Да, они размножаются.

Посреди кучи мусора, которая формально называется домом, нахожусь я. Отглаженный, уложенный. Бытовое безобразие не смущает меня ни на секунду. Нет, мне не нравится грязь, но что-то не дает мне создавать уют, поддерживать порядок, гладить занавески — и что там еще?

Говорят, педерасты народ аккуратный, более аккуратный, чем самая аккуратная домохозяйка — чашечки в тон, кухонный стол без крошек, грязные носки — а что такое грязные носки? О, ma petite fleur, мой миленький фикус, сейчас я тебя полью. И ведь польет.

Плохой из меня педераст. Неправильный. Плевать мне, какого цвета чашки, фикус у меня засохнет в корчах и будет выкинут без малейших сожалений, крошек на столе нет по одной простой причине — они все на моих шелковых простынях, я жру в кровати, мне там удобней. Я все делаю в кровати, ем, сплю, пишу. Под беспорядочной грудой простыней и одеял, кроме крошек, можно найти ноутбук, литературные новинки, пепельницу, запчасти от обогревателя и десяток зажигалок.

Это кажется странным — я вырос в доме, который содержался в образцовом порядке, но на самом деле ничего удивительного в моем упоенном свинстве нет. Я боюсь создавать уют, я боюсь привязываться к месту, я боюсь сожалений при потере. Образ родительского дома для меня давно потускнел, гораздо ярче я помню жуткую белую комнату, в которой я жил много лет назад.

Та комната была «с анамнезом». Под семиметровым потолком жильцы когда-то сделали «второй этаж», но пользоваться им так и не смогли, а потом и вовсе попросились в другое общежитие — их преследовало ощущение того, что на надстроенных полатях кто-то есть, и этот кто-то им вовсе не рад.

Въехавший вслед за ними аспирант из Африки умер в грозу от разрыва аорты, я же, впервые открыв дверь, увидел белые подпорки полатей, причудливо захлестнутые густой паутиной бинтов — самую последнюю жиличку санитарам пришлось вырезать из них. Две недели она изводила километры бинтов, чтобы в итоге закостенеть в кататоническом ужасе остро пахнущей безумием мухой.

Что-то ворочалось под потолком, спрыгивало на кровать, чтобы вторым прыжком выскользнуть в открытую фрамугу, убегая по своим потусторонним делам. Сон ушел окончательно, стек за окно, разжижившись до ровного гула белой ночи над набережной, пустынной, но никогда не умолкавшей.

Проблемы со сном были и раньше, заснуть получалось только рядом с Рамизом — в абсолютной темноте, тишине и с ощущением крепко запертой двери. «Тебе надо спать в гробу с защелкой изнутри» — шутил он, удивляясь моей любви к его темной квартире, единственным окном упиравшейся — в стену. До сих пор счастье имеет для меня форму дворницкой, запах зиры, цвет граната на изломе, ощущение присоленной кожи рядом. Я до сих пор вздрагиваю, увидев похожий типаж, почувствовав знакомый запах.

Где бы я не селился после, моя жизнь сосредотачивалась на шести квадратных метрах, оставляя остальное пространство покрываться пылью того оттенка, который бывает только в нежилых помещениях. Всегда готовый подняться и уехать, я так и не научился иметь избыточного, того, что может пригодиться, жестко ограничивая себя тем, без чего нельзя обойтись. Страх потери, страх необходимости уходить, отрывая себя от стен, отрывая от себя запах того, кого любишь, научил вырезать из записных книжек листы, стирать номера телефонов из памяти мобильника, из собственной памяти отработанным до щелчка усилием воли.

Упорство побеждает все, и я научился — не жалеть о потерянном, к моим рукам перестали прилипать вещи и люди, но тогда, после крохотной темной квартирки, спешно полученная комната оказалась неожиданно большой, она не надевалась на ободранные ладони новой кожей. «Позови меня с собой» — каждые пятнадцать минут просил голос из старого приемника, но единственный голос, который мне необходимо было услышать, для меня замолк навсегда.

«Ты для меня слишком умный, ты слишком сильный, ты слишком яркий. Мне нужно что попроще, а ты для меня — слишком. Давай расстанемся друзьями».

Он сказал мне это ночью, в безымянной забегаловке на Васильевском острове. Там полно таких баров-призраков: сегодня ночью над залитым пивом столом сконцентрирована вся твоя жизнь, а завтра не сможешь его найти — питерское болото съело и забегаловку, и все твои переживания.

Алкоголь уже неделю падал в меня, как в дырявое ведро, чередуясь со снотворным, которое все равно не помогало. В голове было светло и абсолютно ясно. Слишком ясно.

Невидимое существо чувствовало, что можно подходить ближе, оно уже дышало в затылок, ласково касалось волос, ходило в полный шаг, не стесняясь. Муха билась об стекло с равномерным упорством сломанного механизма, как душа, вылетевшая из безумной бинтовальщицы. Время вздрогнуло и остановилось. Наконец-то стало темно.

— Во, Юрка, глянь, очухался! — надо мной стояла тетка лет сорока, хорошо одетая, но в целом какая-то неухоженная.

Пьет, подумал я. Такие всегда пьют.

— А я аж расстроилась — думаю, такой красивый мальчик, и сдох.

— Сигарету, — говорю я саднящим горлом.

Взгляд плавает, как джойстик от компьютерной игры в непривычной руке, потолок меняет свое расположение в пространстве, делая невозможное — выскальзывая из собственной плоскости. Я слежу за ним, на большом белом пятне проще концентрироваться, оно подплывает к окну, на окне решетки. Значит, я оттолкнулся от дна не у себя дома. Это больница. Осталось понять, какая и что я здесь делаю.

— А ты чем травился? — Тетка выдает мне курево. — Юрка вот сердечными гликозидами.

Тетка пришла к мужу. Муж, огромный, как горилла, лежит на соседней кровати, и помахивает в воздухе корочками коллегии адвокатов.

Обуви нет, ремня нет, в сортире курят зеленоватые люди, придерживая спадающие штаны. На кровати у окна грязноголовый мальчик ловит гигантских пауков. То на кровати, то под кроватью. Судя по движениям рук, пауки веселые и прыгучие. Водка с димедролом — лучший друг пауков.

Добро пожаловать в предбанник ада — это токсикология, я тут уже трое суток. Горло саднит после интубации. Большинство из тех, кого привезли сюда с диагнозом «суицидная попытка», поедут дальше в дурку. В дурку я не хочу, в дурке плохая еда, да и общество не восторг. В дурке работает моя бывшая жена, и я пару раз наблюдал ее в рабочей обстановке. В полдень обход психиатра, надо понять, под каким соусом меня сюда привезли.

Психиатрическая дама плывет белоснежным китом между коек, смотрит взглядом усталой собаки: ей до смерти надоели ее Ионы — суицидники, наркоманы, жертвы суррогатов алкоголя.

— Вы хотите умереть?

— Нет.

— А хотели?

— Нет.

— Тут написано, что хотели.

Значит, все-таки записали в суицид. Хотел, не хотел — я уже не помню. Но это уже и не важно. Надо выйти отсюда — с каждой минутой я все ближе и ближе к поверхности воды, все дальше от дна, соберись, парень, соберись, рывок — и ты на воздухе.

— Я пьяный был. Может, и была демонстрационка. Я не помню.

— У вас в крови нет алкоголя.

— Как это нет? Должен быть.

— У вас барбитураты в смертельной дозе. Что принимали?

Я честно перечисляю все препараты барбитурового ряда, сообщив, что принимаю их давно — хобби у меня такое. Таблеточки люблю, малышек барби, да, это моя привычная доза, нет, не состою, хочу домой.

— Я в порядке. Выписывайте меня. Под расписку жены. — Мы не разведены, деталей киту знать незачем, бывшая — умница, лишнего не скажет. — Она психиатр, присмотрит.

Жена приезжает в конце дня, да, она все про своего мужа знает, да, токсикоман, да, забирает под свою ответственность.

Обувь, ремень, дверь, холодное питерское лето, я почти выплыл, еще чуть-чуть, еще...

— Ну что, бегом до трамвая? — она улыбается и ерошит мне волосы.

Невидимая водяная пленка разрывается перед моим лицом, и я глубоко и благодарно — дышу.

Вы можете откинуть спинки кресел и отстегнуть привязные ремни.

Иногда я летаю во сне. Не так, как обычно пишут об этом в книгах и дневниках — не видно мне полей и лесов в виде контурной, остервенело заштрихованной карты, не видно мне моря не серым, а синим. Я лечу низко, не выше троллейбусных проводов, не выше крестов на часовнях. Не выше горизонтально расползающегося по болоту серого города, в котором небо белое — летом, белое — зимой.

В этом городе холодно. Холодно не снаружи — изнутри, откуда-то из костей тянет выматывающей, подавляющей желания влагой. В нем уютно — но уютно недолго, как в обоссаной в детстве постели — сначала тепло, а потом — лучше не шевелиться, чтобы не потревожить хрупкий, уменьшающийся с каждой минутой контур тепла. В нем мягко — но это мягкость топи.

Чтобы спокойно жить в городе призраков, надо родиться в нем. Коренные жители тонко, чуть уловимо — другие. В их глаза проваливаешься, их подошвы уверено ходят по зыбкому прошлому города, у них тут есть, кого поминать.

Все десять лет жизни тут я провожу в упорных, тщетных попытках согреть свое нутро. Нет, не любовью — тут нет места любви. Секс, как та самая мокрая простыня, дает иллюзию наконец-то расслабившихся мышц, отсутствия чуть заметной, привычной дрожи. С последующим похмельем, быстро наступающим желанием еще. Со случайными связями, с укрупнением картинки до анонимно дрожащих членов и отверстий, оглушения запахов до низко вибрирующего тона парфюмерной основы.

Здравствуйте, меня зовут Алмат, я сексоголик.

А это мои друзья — Феликс и Карина.

Феликс — антиквар и шизофреник. У него густые и обильные волосы. Везде. Голова его пахнет предвкушением ковровой моли и еврейской кухней, не знавшие бритья подмышки — страхом и одиночеством, лобок цепко держит запах остервенелой юношеской дрочки.

Карина работает в газете эротического свойства, волосы на теле у нее не растут, повинуясь генетической причуде, дающей также вечно-юный вид и бесплодие. Карина любит педерастов, а значит, любит Феликса. Он ее четвертый муж, спутник четвертого десятка ее жизни.

Феликс педераст не настоящий, а эстетствующий. Разбавленная холодной, нечистой речной водой кровь не бурлит выше неясных контуров, случайно обнажившегося живота, мечтаний о крепких мужских ягодицах на пляже, скошенного взгляда в общественном сортире. Он боится своего желания секса с мужчиной больше, чем самого секса. Он хочет касаний больше, чем проникновений. Вся его половая жизнь — ассистирование мужчинам его жены.

Карина, дочь обеспеченных родителей, живет у него в коммунальной квартире, в комнате, торопливо закатанной зеленой масляной краской поверх прилипших к стенам окурков, с молчаливо неодобряющими соседями. Я захожу к ней, пробегая мимо — мне нравится ее почти детское тело, молча, на грани боли и наслаждения, балансирующее на моем бугрящемся венами члене. Мне нравится смотреть ей в глаза, когда я уверенно, по-хозяйски грубовато вхожу в нее. Мне нравится — смотреть.

Меня завораживает ее стремление к глупым, рвущим ткань жизненного сценария поступкам, к нелепым и жутковатым шуткам — вечная нимфетка, наделенная взрослой, расчетливой жестокостью.

Феликс живет на даче.

Он приезжает раз в неделю, и они идут в гей-клуб. Там, у пропитанной неуверенным вожделением стойки, они обязательно встретят меня. Если мой улов неудачен, я уеду с ними

— за неимением лучшего.

.Белое за окном перемежается красным светом неоновых вывесок, прорезающим плотно накуренное пространство между окном и шкафом. Мы с Кариной привычно пьяны и привычно раздеты: для нас тело — членский билет, ставка в игре, в русской рулетке секса со случайным знакомым — если не остановиться, то рано или поздно тебя ограбят, прирежут, заразят.

Но остановиться мы не можем.

Мы такие во всем — напившись у Карины на работе после сдачи номера, мы подкрадываемся к компьютеру верстальщика и подправляем раздел объявлений:

«Ласки пяткой. Дорого. Корпоративные скидки»

«Толстая пожилая женщина выпорет школьника национальным якутским кокошником».

.Через час водка выпита, соседи посланы, и я делаю то, что привык делать для согрева

— смотрю, как почти на весу прогибается надо мной, передо мной, на мне Карина. Феликс, облокотившись, смотрит, как имеют его жену, привычно в мыслях подставляя себя на ее место.

Вот сейчас мне тепло. Упорно тянущая жилы гидра северной воды отступила, пошла пообедать, припудрить разрушающийся от гнилого воздуха фасад.

И вдруг, внезапно я чувствую, что меня схватили за хрен крепкой, мозолистой ладошкой.

— Гандон соскочил! — возбужденно вопил Феликс. — Я спас тебя, о жена моя!

— Да, — злобно сказала Карина. — Спас. От оргазма!

— Ну, ищите гандон, ребятки. Ты, Карина, в себе, а ты, волосатый мешок, в окрестностях супружеского ложа. — Откинувшись на подушки, я закурил.

Гандон нашелся в паре метров от кровати.

Присев в позе бесстыдной, возбужденной гориллы, я сказал:

— Инициатива наказуема. Сейчас, Феликс, ты встанешь в колено-локтевую позу и отработаешь свою провинность.

— Я не хочу, — пробормотала форматированная копия Филиппа Киркова и получила неожиданный, резкий удар в живот, потом в челюсть, потом по шее.

— Стоять, скотина! Блеять по команде! — хрупкие, выпирающие ребра Карины выплескивали мельхиоровыми бубенцами звонкую, площадно-виртуозную брань.

Феликс вскрикнул, когда я вошел в него — но не шевельнулся, лишь комки мышц на плечах наконец-то обозначили свое существование.

Он грыз подушку, Карина с садистским наслаждением писала непристойности на его мелко вспотевшей коже, у соседей зазвонил будильник...

И тут я ощутил, что это — мой «золотой укол», мой секс-передоз, что, если я кончу, то навсегда останусь угасать, спиваясь, в этом конструкторе из каменных коробок, в которых чуть видно небо — белое — зимой, белое — летом.

.Я вытер член о простынь и, пробормотав «Схожу еще за водкой», выбежал на испещренный желтыми струями снег подворотни, поскользнулся на заледеневшем подтеке из дождевой трубы, помня о том, что у меня есть еще двадцать минут, чтобы вскочить в последний на сегодня поезд.

Вывеска пивной на Пяти Углах дрожала забытой на морозе декоративной собачкой, бомж удовлетворенно перебирал содержимое заплечного мешка. Свежий снег покрывал все, приходуя северное болото мягко, тихо, пунктуально.

— Московский вокзал, быстро, штрафы плачу, — выдохнул я в лицо немолодому азербайджанцу, водителю притормозившей рядом со мной «копейки», оставляя позади ненавистные белые ночи, разводные мосты, неудавшийся брак.

***

— Наш самолет совершил посадку в аэропорту Домодедово города Москва. Просьба оставаться на своих местах до полной остановки самолета.

Мы никак не могли развестись. Если ведешь светский образ жизни, то обрастаешь массой ненужного человеческого балласта. А если пресловутый балласт считает твою семейную жизнь общественным достоянием, то можно утверждать, что эта самая семейная жизнь активно не удалась.

Гости — это зло. Через год после свадьбы я знал это совершенно точно. Нас все очень любили, и вывести гостей было сложнее, чем общажных тараканов. Они лезли изо всех дыр и щелей и делились на острых и хронических.

Острые появлялись внезапно и требовали к себе внимания, алкоголя и еды. Особо одаренные приходили по ночам и начинали громко орать под окном. Их приходилось впускать, иначе соседи нас просто бы сожрали. Самым ужасным из них был мой кузен, который пел в хоре Мариинки. Он приехал в Питер из какой-то дыры при химзаводе и был твердо уверен, что экзальтация — главный признак артиста. Он то начинал танцевать в коридоре общаги, то вламывался в комнату к незнакомым людям поиграть на пианино, то просто пел арию Ленского. Я искренне надеялся, что рано или поздно его кто-нибудь убьет, но при его появлении все впадали в такой ступор, что его даже не били. Но посещал нас он редко и в итоге вообще уехал жить в Лиссабон.

Хронические гости были хуже, много хуже. Они норовили остаться пожить. Самой упорной была Наночка. Девочка из питерской семьи по непонятной мне причине обожала общаги. Грязные, вонючие общаги без горячей воды. Выбрав жертву, она вцеплялась намертво. Наночка мыла посуду, готовила еду, и выжить ее было невозможно. Если ее вежливо просили навестить маму, она заболевала. По настоящему — с температурой, сердечным приступом и легкими, ненавязчивыми судорогами.

Когда ее со скандалом изгоняли из одной комнаты, она перебиралась в другую. Через месяц после появления Наночки в нашей жизни и кровати — а она спала с нами, потому что одна она боялась — жена ощутила первые признаки алкоголизма, а я — первые признаки импотенции. Я понимал, что так жили целые поколения наших предков — с тещей за шкапом, но исполнять супружеский долг под чутким наблюдением приживалки мой организм отказывался. Затаившаяся в складках постельного белья, Наночка вызывала у меня стойкие ассоциации с гигантской платяной вшой — ее хотелось погладить, но утюгом в режиме отпаривания.

Дальше так продолжаться не могло — я боялся импотенции, жена — белой горячки. Ничего не боялся только кот — после того, как кто-то из гостей накормил его ЛСД, кот достиг нирваны. Каждое утро Нана находила в своей чашке кошачью мочу — просветленному коту было и не такое под силу.

Клин вышибают клином, и мы пригласили в гости нашу тяжелую артиллерию по кличке Ева Еблонски. Ева была огромной бабищей с личиком куклы Барби. Она любила петь, танцевать стриптиз, выходить замуж и кидаться тяжелыми предметами. Фантазия ее была неистощима, а работа врачом-урологом в поликлинике Октябрьской железной дороги всегда подкидывала новые поводы для веселья.

— Я никогда не была еще так популярна у мужчин, — меланхолично хлебая спирт большими глотками, вещала пани Еблонски, — я говорю ему «Здравствуйте», а он уже стянул трусы! Я держу за яйца всю железную дорогу! Я — богиня простаты! Дай-ка мне водочки, слаааааатенькой такой!

Придя в гости с бутылкой клюквенной настойки, Ева поняла ситуацию сразу. Сделав большой глоток, она резво выбежала вон и появилась через пару часов с огромным дощатым ящиком на голове.

— Наночка, девочка моя! — прогудела Ева, игриво двигая бровями. — Я тебе клетку в подарок принесла! Полезай, моя хорошая, полезай. Лучше сама полезай, а то ведь я тебя бить не буду, я на тебя просто сяду!

Нервно хихикающая Нана залезла в ящик и в таком виде была вынесена на кухню, где вахтерша Шурочка варила «лечебные травки». Судя по характерной вони, лечилась она маковой соломкой.

— Ой! — сказала Шурочка, и понюхала отвар.

— Ай! — сказала Наночка и попыталась вылезти из клетки.

— Хуй! — сказала Ева и села на клетку, кокетливо показав мощную ногу с кружевными подвязками.

— О! — восхитился проходящий мимо аспирант Каха.

— Мужчина, помогите мне отнести мою подругу на работу, — с треском хлопнула накладными ресницами Ева. — Она работает морской свинкой у арабов.

Через пять часов раскрасневшаяся Ева появилась на пороге.

— Я влюбилась, — паровозным гудком прогудела она, и взлохматила волосы. — Я поживу у вас немного.

Мы с женой переглянулись, и синхронно проглотили по стакану настойки.

— У вас перевес. Придется сдать в багаж.

Что у нее в сумках? Ну что может столько весить? Труп? Большая советская энциклопедия? И то, и другое? Нет, дорогая теща, мы не поедем на метро, а потом на трамвайчике. Мы такси поймаем. Шестьдесят кэгэ, а я устал. Я уже вторые сутки всю валюту скупаю, коксом унюхамшись. Днем в Сбербанке стою, ночью за взятку охране — в «Европе». Это только вы, дорогая теща, заехавшая в гости по пути из сельского отпуска, не знаете, что в стране дефолт. Что у вас там в рублях на книжке было? Две шубы и пять «Волг»? Можете про них забыть. Нет, шубку для Барби вы, конечно купите. И путевку в Поволжье. Кстати, можете там остаться навсегда.

Это я про себя вещаю. А так улыбаюсь, и сумку пру. К жене мама приехала. С гостинцами. Как она сама на перекладных с сумкой добиралась — для меня полная тайна. Привез в общагу. А общага у нас знатная — под окном трамвайная остановка, на этаже — танцзал и драки по субботам, в одном сортире бабка живет, в другом малая азиатская народность гадит на пол — им религия не позволяет осквернять унитаз.

Их ловят, бьют, макают мордой в дерьмо, они плачут, размазывают его по личикам, но продолжают гадить на пол. Они — мученики за веру, в рай потом попадут, а пока — гадят.

Так что теща — в контексте. Она всего-навсего нам подарки привезла — швейную машинку, которой больше лет, чем мне, и пятьдесят килограмм помидоров. В июле. Вы же понимаете, в июле помидоры в Питере не купить, откуда они там. Их надо привезти из Украины и предложить их позакатывать. Угу, сейчас. Помидорами закармливаются все соседи до диатеза, мы кидаемся ими в подъезжающий трамвай, я накручиваю пять литров кетчупа — и все равно комната имеет первомайский вид. На полках, на кровати, на креслах

— помидоры.

Когда теща уезжает, я надеюсь, что она заберет их с собой. Ну, в качестве аксессуара, что ли. А нет.

А тут еще Виталик названивает на мобильный. «Оно звонит по телефону и сопит». Виталик мелкий, кукольно красивый, и торгует в ларьке курами. У него это пик развития, акме, так сказать: он доволен собой, доволен курами, он не доволен тем, что я не хочу образовывать с ним ячейку общества. Я его по пьяни поимел и теперь страдаю. Пока звонит

— это семечки, а когда напивается и приходит под окна выть, это уже ягодки. Так мне и надо, нечего хер куда попало совать.

Жена Виталику диагноз выставила: дебил, говорит. У нее в записной книжке его телефон записан на букву «Х»: Хуйкин Виталик. Иногда ему обламывается: жена уходит на сутки в дурку, на буйное отделение. Она дорожит своим местом: оттуда можно таскать еду, фрукты, простыни со штампом «психиатрическая больница № такой-то» и психоактивные препараты. А еще рядом есть стрипклуб, где ночью можно заработать у шеста за счет сорок второго размера в сочетании с грудью четвертый номер. Ну, и разряда по спортивному рок-н-роллу в прошлом. В остальные ночи мы с ней по клубам пляшем, тоже за деньги.

И вот сижу я в темноте и помидорах, уставший после валютных операций настолько, что не могу заснуть, и роюсь в аптечке — снотворное ищу. И тут дверь распахивается, и в проеме контур образуется. По росту метр в прыжке и курице в руках опознаю влюбленного Хуйкина. Пока он не начал говорить о любви междометиями, заваливаю и начинаю уестествлять. Пока его дерешь, он молчит.

А в этот раз что-то не молчит, да еще и брыкается. И парфюм какой-то другой. Черт, и почему он какой-то склизкий. Тут дверь открывается, и на пороге обрисовывается фигура — рост метр в прыжке, а в руках курица. И свет включает. И визжит. И убегает. Вот это как раз был Хуйкин.

А подо мной марокканец с пятого этажа, под марокканцем — помидоры, на марокканце — тоже помидоры. Ровным слоем. Вид у парня — как бритвой покрошили. Хорошие помидоры, грунтовые, сочные. Бедняжка зашел меня на ужин позвать, а тут такой харрасмент.

Я сижу, думаю, чтоб такое сказать, а он помидоры с себя стряхнул, дверь запер, и продолжения требует.

Просыпаюсь от пинка в бок. Стоит надо мной жена, в правой руке у нее тряпка, а в левой совочек. И она ласково так им помахивает. Чую, сейчас огреет. А потом тряпку в грызло зашпаклюет. Ах, говорю, милая, он сейчас уйдет. Куда это он уйдет, добрым голосом спрашивает. Сейчас, говорит, самое веселье будет.

— Ну ты ведь никому не расскажешь? Не расскажешь, поклянись? Земляки не простят, братья проклянут! Позор какой для мужчины — чужая жена заставила голым пол мыть, а сама по заднице веником била, и смеялась! Поклянись, что не расскажешь!

***

В квартире две входные двери. Они рядом друг с другом, но соседи четко их поделили — эта твоя, а это моя, и ключ я тебе не дам. Я открываю ту, от который у меня есть ключ, и крадусь в нашу комнату. В комнате есть антикварная мебель, похмельная, но подозрительно довольная жена и приколоченный к потолку педерастический флаг.

Мы снимаем за две копейки у лесбийской деятельницы комнату. Сама она там жить не может — ее возвышенную душу оскорбляет грубая и циничная обстановка. Помня о том, что мое проживание в коммуналке у знакомых закончилось тем, что соседи сбежали, она пустила нас пожить.

Я преждевременно вернулся со сборов, потому что корыто IV ранга решило слегка дать течь. Со срочниками на корыте плавать можно, а со студентами, которым надо еще звание присвоить после сборов — никак нельзя. Если звание придется присваивать посмертно, общественность не поймет. Поэтому нас быстренько сгрузили на берег и велели сидеть дома тихо две недели, а потом вернуться на присягу.

— Ну, как себя вели наши высокообразованные и гуманные соседи?

— Да все, как всегда. Люба подпилила бритвочкой телефонный провод Фистингу, Фистинг забежал на кухню, злобно пописал ей в суп и убежал на съемки. А почему ты так рано вернулся? Вы же две недели должны были плавать вдоль Финляндии?

Люба — главбух крупной фирмы, она лелеет планы захватить всю квартиру. Пока что у нее есть половина огромной коммуналки на Петроградской стороне, сын-скинхед, приятель сына, сиротка, над которым она оформила опекунство, арахноидит и тихонько подкрадывающийся алкоголизм — профессиональная болезнь топ-менеджмента 90-х.

Фистинг, получивший погоняло за счет созвучия фамилии, режиссер. Он лауреат чего-то там и к Любе испытывает классовую ненависть. Она много зарабатывает (ну конечно, она ворует! Как еще можно заработать столько денег?!), называет Фистинга пидаром и сраным интеллигентом и возмутительно красива.

Раньше войны имели трехсторонний характер, но когда пьяная голая Люба напала на маленькую худенькую лесбиянку, зажав ее в угол и заорав — «ах, ты лесбиянка? Сейчас я тебя отдеру, ковырялочка!» — та предпочла писать стихи про розы и козы в другом жилье.

Теперь Любу и Фистинга никто не отвлекает, и они воюют сладострастно, забыв, из-за чего начали. Они забегают к нам по очереди и жалуются друг на друга. Я делаю лицо сфинкса и говорю что-нибудь умное. Вникать в происходящее бесполезно — у них другая реальность и другие этические системы. Мне туда не надо.

Но в целом мои симпатии на стороне Любы, жених которой сгорел при взрыве баллона с кислородом за день до свадьбы. Люба, учившаяся в ПТУ на кассира, была на сносях. Всю историю деревенской сироты, пробивающуюся в жизни с грудным ребенком на руках, как-то заканчивающую «финэк», неясным путем выгрызающую прописку и жилье, я знаю наизусть. У мальчика, с которым дружил ее сын, родители издохли от лосьона «Свежесть» (на жаргоне скорой помощи — «Нежить»), и она его теперь опекает.

Так что мне они в суп не ссут, телефон не обрезают, и ладно. У меня другие заботы: наш свадебный свидетель Вано, по совместительству мой бой-френд, повадился проявлять свой кавказский темперамент. На мой день рожденья он ныряет под Троицкий мост и плавает там гуппией, покрикивая, что он всех ненавидит и хочет умереть. Я сижу на берегу, подманиваю его тихим свистом и напоминанием о том, что я воду не люблю и спасать его не полезу.

В итоге мы с женой растираем его водкой, всю ночь его греем с двух сторон, заболеваем оба гриппом — а эта абхазская тварь даже не чихает.

Лесбиянка крадет мой дорогущий зонт, сын соседки поет по ночам фашистские марши, а на горизонте рисуется перспектива покупки своего жилья. Вано посылается вдаль после новогоднего погрома.

Собирая вещи перед переездом, мы находим огромный пакет с лесбийскими лифчиками нулевого размера и, жутко гогоча, кидаемся ими из окна машины, везущей нас прочь из студенчества.

Вано задушат шнурками от его же ботинок через полгода. С женой мы разойдемся через год. Весна будет холодной.

***

Брак был дурацкой затеей изначально: долго живя вместе и не планируя никаких штампов в паспорте, в одну ужасную ночь мы напились, а утром, трясясь от похмелья, пошли искать ближайшее кафе. Ближайшее кафе нашлось в ЗАГСе и, как следует похмелившись, мы смеха ради написали заявление.

Заполняя анкету, мы пугали остальных желающих обрачиться спором, как записать в графе «совместные дети» кота — как сына, или как дочь? Я хотел записать кота дочерью, уверяя, что дочь — это социальный, а не половой статус. Невеста утверждала, что работников ЗАГСа обманывать нельзя, и, если у доченьки есть яйца, то никакая это не доченька. Я возражал, что такими доченьками (минус хвост плюс эпиляция) забиты все гей-клубы города. Наблюдавшая спор благопристойная парочка в ужасе пыталась зарыться в кадку с пластиковой пальмой.

Служительница Гименея предложила назначить регистрацию на полдень.

— Ни за что! — хором ужаснулись мы. — Мы так рано не встаем.

— Тогда на шесть вечера. Но будет уже темно, осень ведь!

— И очень хорошо.

Через пару дней мы вообще забыли о том, что нам предстоит образовать крепкую ячейку общества — мозг состоит из жировой ткани, жир отлично растворяется в спирту, а пили мы тогда литрами. Мы не вылезали из клубов, в наших записных книжках не было фамилий, а часто и имен — рядом с кличкой стояло название злачного места, которое осчастливило нас знакомством с очередным гениальным стилистом, певцом или кем-нибудь похуже.

День свадьбы все-таки пришел. Вместе с родителями, которым очень не понравилась наша идея не устраивать торжественную регистрацию с банкетом и мотком белого тюля на невесте.

— Ну какая из меня девственница, — трагически шептала будущая супруга. — Я похожа в этом на капустный кочан! Я не смогу в этом платье танцевать и лазать через забор! Ты же знаешь, я всегда лажу через забор, как напьюсь!

После ожесточенной борьбы с родственниками в качестве компромисса было выбрано шелковое вечернее платье в стилистике «дорого-богато». От куклы на бампере машины и посещения вечного огня удалось отбиться.

В день бракосочетания мы отомстили родителям за все. К моменту регистрации брака мы были смертельно пьяны: в процессе отглаживания костюмов и замазывания следов бурной жизни на фасадах жена сбегала за водкой.

Свидетели были подобраны со вкусом: со стороны невесты выступала наша знакомая по клубной жизни, дважды в год попадавшая в дурку с одним и тем же диагнозом: «Маниакально-депрессивный психоз. Маниакальная фаза. Сопутствующие диагнозы: беременность 10 недель. Гонорея».

Со стороны жениха — мой тогдашний любовник, горный человек Вано, непонятно как и зачем переехавший в Питер.

Пришедшие родители застали пасторальную картину: я сидел в халате на голое тело, в одной руке у меня была кисточка, а в другой стакан с прозрачной жидкостью, имевший приятный запах спирта.

Кисточкой я разрисовывал физиономию невесты, а из стаканчика прихлебывал.

— А что у тебя в стаканчике, сыночек?

— Водочка, мама. Вкуууусненькая!

— Как можно нажираться перед свадьбой, сыночек?

— Я без наркоза не могу, мамочка!

На кухне отец и Вано курили, недобро поглядывая друг на друга: папенька не любил незнакомых людей, а Вано натер себе яйца впервые в жизни надетым костюмом.

Свидетельница чистила мой костюм и истерически хихикала — у нее начиналось осеннее обострение маниакала. Кот, воспользовавшийся неразберихой, нашел под кроватью бумажку из-под кокаина и съел ее. Наверное, не стоило с ним делиться месяц назад — коты тоже любят веселье.

На банкете началось мрачное, неодухотворенное безумие. Помню не все.

Помню, как кидались тортом. Помню, что, когда пил из туфельки невесты водку, мой отец озабоченно спрашивал у тещи про размер ноги невесты. Вано перекинул маникальную свидетельницу через плечо, и носил взад-вперед по залу с неясными целями, приговаривая: «Выпьем за Кавказ!». Новобрачная приклеивала оторвавшуюся бретельку платья суперклеем к пышной груди. Мать флиртовала с тридцатилетним парнем, и довела его спутницу до истерики. Транссексуал Анечка, которая методично посещала все свадьбы, мрачно жрала мартини.

Но самый большой сюрприз ждал всех в полночь. О, вот где проявилось наше коварство! Зал для банкета был арендован в небезызвестном ДК, где в те годы проводились гей-дискотеки. Где-то далеко пробил колокол, тампаксы превратились в тыквы, часть гостей примерила на лицо салатницы, открылись двери, и вошла тусовка, которая очень обрадовалась большому столу и ящикам с водкой...

Посмотрев кассету с записью свадьбы, мы решили, что не покажем ее никому и никогда.

После такой чудесной вечеринки тусовка нас полюбила окончательно: мы хорошо танцевали, работали жилетками для разбавленных кокаином слез и соплей, а также были гостеприимны.

Возможно, именно гостеприимство и сгубило брак: сложно строить семейную жизнь, когда в складках супружеского ложа отсыпается очередной рейвер.

В итоге наша супружеская жизнь была похожа на все, что угодно, но только не на семью. Инстинктивно мы чувствовали, что продолжаться так не может: мы стремительно близились к тридцати, и ни эксперименты с наркотиками, ни групповой секс уже не казались веселым времяпровождением.

Мы ходили в клуб, как на работу: ближе к ночи с унылым выражением лица влезали в брендовые тряпки, замазывали гримом уже появившиеся на лицах последствия разгульной жизни и шли заполнять тусовкой неудавшуюся семейную жизнь.

Живя в общежитии, просили вахтершу вызвать такси к полуночи и гордо отъезжали в ночь. Возвращались под утро, держась за стенки, распевая гимн Советского Союза, прихватив из клуба очередного знакомого — для веселья. Быть вдвоем мы не умели и боялись.

Но и расстаться мы не могли: общие друзья и общий образ жизни держали нас сильнее, чем чертов штамп в паспорте.

Через несколько лет рутинного праздника жизни наступила развязка. От неудачной реплики вспыхнула действительно серьезная ссора.

Сначала в меня полетела пепельница. Потом стакан. Потом тостер. На сковородке я решил унять разбушевавшуюся супругу, и началась молчаливая, ожесточенная драка. Отбирая у жены чугунную утварь, я задел локтем оконное стекло.

Практически беззвучным стеклянным оползнем пятиметровое оконное стекло покрыло осколками пол.

Мы замерли, тяжело дыша, и, вцепившись друг в друга, опустились на груду стекла.

Секс — это самый честный диалог. Все, что мы не высказали за эти годы друг другу вслух, было сказано телами посреди осколков, законспектировано порезами — на долгие годы. Мы трахались так, как дерутся за собственную жизнь — отчаянно, жестоко и грубо.

Утром мы расстались навсегда. По странному совпадению, нас развели в тот же день, и месяц, в которые мы регистрировали брак, вырезав из нашей жизни ровно семь лет.

***

...Мурад ждет меня на стоянке аэропорта. За те полгода, которые он возит меня, мы не сказали друг другу и тысячи слов. У него есть бесценное для водителя качество: он молчалив. В машине пахнет дорогими духами, слишком взрослыми для его ровесниц, вязь ночных заморозков на стекле пересекают то сходящиеся, то параллельные черточки, складывающиеся в имя. Зеркало заднего вида отражает взгляд моего шофера — странный, но очень мне знакомый. Так смотрит рыночный хитрован, в последнюю минуту осознавший, что пытался обвесить профессионального вора. Я не буду ни о чем его спрашивать, я и так все знаю: несколько раз услышанный из его мобильного женский голос, забытая на заднем сиденье визитка с тем же именем, мелкие ситуационные штрихи, чуть заметные, как черточки имени на стекле. Мир тесен до отвращения, и я знаю, чьими духами пахнет в машине. Бедный Мурад.

.Аня стоит в ванной, подставив ладонь под подтекающий кран, и каким-то краем сознания считает капли, оттягивая момент, когда надо будет быстро лезть под душ, быстро краситься, быстро бежать. Аня всегда просыпается долго, не потому, что ленива — просто так устроена.

Потому и будильник у нее звонит — за час до выхода.

На третью трель будильника она экономно приоткрывает один глаз, закуривает и, лишь когда столбик пепла упадет в пепельницу (а то и на грудь), садится в кровати.

Тапки, чайник, кофе-кофе-еще сигарета-кофе — и она стоит в ванной, считая капли, бездумно глядя в зеркало, в суровую реальность утреннего лица женщины на пятом десятке.

Как только она усилием воли запихивает себя под водяную лапшу душа, время ускоряется: прическа-реставрация фасада зимнего дворца — «алкозельцер» — ключи — где опять ключи — в центр-за двести.

Аня пьет. Алкоголя она заливает в себя не больше, чем остальные редакционные дамы, даже меньше, но почему-то сразу видно — они выпивают, а Аня — пьет.

Те выпивают, чтобы снять стресс, за компанию, для куража. Аня пьет целеустремленно — напивается. Потом едет домой. Не всегда — к себе, но к себе — чаще.

...Аня усмехается, вспоминает сон — снилось, что ее обманом заманили в бутик на съемки программы «Последний герой», и заставили жрать маленькое черное платье от Шанель. От поедания на скорость платья зависела командная честь редакции, а Аня не считает должным жертвовать собственным организмом ради некой абстрактной идеи. Вот ради удовольствия — пожалуйста. «Жри сама!» — говорит Аня ближайшей коллеге и только после этого с чистой совестью просыпается — она не любит пускать что-либо на самотек, даже сны.

Аня сидит на редколлегии, лениво ругается с главным, долго и изысканно глумится над молоденькой корреспонденткой за фразу «в шубе от Carrera Y Carrera», выясняя, сколько же весила злосчастная шуба и какой каратности были на ней камни.

В семь вечера она спускается и садится в машину, ждущую за углом.

...Ночью, выйдя от Ани, Мурад еле выезжает со стоянки у ее дома, кто-то перекрыл выезд. Он хочет вернуться, сказать, что она зря боится, что ничего не значит ее возраст, что все получится — но кто-то уже перекрыл въезд во двор, да и язык не повернется — сказать. Ожидая, пока загорится зеленый, он автоматически процарапывает ногтем на заледеневшем стекле — «Анна».

— Не могу, — сказала Аня. — Как только что-то начинает шевелиться в душе, начинаю чувствовать что-то — бац — и все. Привычный выкидыш души. Ни разу не смогла доносить любовь к кому-то до жизнеспособного размера. Найди ровесницу.

...Закрыв за ним дверь, Аня идет на кухню, потом возвращается в разворошенную постель. Пьет большими глотками мартини, ест руками холодную курицу, механически, перевирая слова, подпевает песне, любимой когда-то давно — пятнадцать лет назад, перед разводом с мужем:

Имя всего одно

Схоже с моим так странно

Я повторяю — Анна,

Анна Каренина...

...Кто-то вдоль шоссе поднимает руку, Мурад притормаживает раздолбанные «Жигули». Двести, в центр. Все, как два месяца назад — и маршрут, и сумма. Он искоса смотрит на севшую в машину девицу — нет, в этот раз это не искрящаяся хмельным обаянием Анна. Этой он не предложил бы ее подождать, даже если было бы время. А времени все равно нет — надо ехать в аэропорт.

Мураду двадцать три. Ему нужна женщина с квартирой, а еще лучше — чтоб прописала. Он умеет быть благодарным, хорошо умеет. Чего ей еще надо? Какие выкидыши? Какие ровесницы? Какая душа? Он-то знает, где находится у таких баб душа, отбитая намертво множеством случайных членов, такая же темная, как прокуренные за двадцать лет легкие.

Высадив слишком сильно надушенную девчонку на Тверской, он включает магнитолу и несколько секунд слушает лицемерные страдания землячки: «Этот город наполнен деньгами и проститутками»...

— Врешь, — раздраженно бормочет Мурад и чуть резче, чем стоило бы, давит на выключатель магнитолы. — Врешь.

— Дурак, — равнодушно думает на другом конце Москвы Аня и, допив бутылку, выключает свет.

К утру от надписи на стекле «Жигулей» не останется и следа. Я так ничего и не спрошу, молча проехав ночную Москву насквозь — от аэропорта до аэропорта.

***

Я, кстати, певицу Земфиру не люблю. Она у меня неправильный ассоциативный ряд вызывает. Долгое время мы с женой были уверены, что ее стишок «не взлетим, так поплаваем» написан не про глубокие переживания башкирской дивы, а про нашу газовую колонку. Зачем мы вообще ее включали — было непонятно: воду она почти не грела, зато или норовила взорваться, или давала течь, а то и вовсе травила обитателей квартиры газом. Но — самовнушение великая сила, и при включенной колонке вода казалась не такой холодной.

У нас в августе 97-го не было денег, жилья и представления о том, как строить жизнь дальше. На руках имелись: твердое решение развестись, лесбиянка Маняша и два диплома об окончании мединститута. Как интеллигентные люди, неоднократно пиздившие друг друга бытовыми электроприборами, с разводом решили погодить: сначала жилье с работой, а потом развод, и лесбиянку пополам бензопилой. Что мы, еще несколько месяцев друг друга не потерпим? Потерпим. У нас еще утюг в ход не пошел, да и фен таит в себе новые, не изведанные возможности.

И мы сняли комнатку на Дмитровском переулке. Прямо за «Шератон Невский палас». Это ведь так элегантно: прощаешься с кем-либо у «Шератона», мол, вот я и дома, проходишь его насквозь — и прыг в гадюшник. А что вы хотели за 20 баксов в месяц? Что хотели, то и имеете:

Сортир — 1 шт, телефон — 1 шт, чертова колонка —1 шт, раковина на кухне — 1 шт, ванной нет, потому что нет, соседей — много.

Соседи состояли из тихой богомолки-кондукторши Кати, полупарализованного алкоголика Вовочки и двух азербайджанских семей. Вовочка доползал раз в сутки до сортира, а просветленная Катя ложилась спать в девять вечера, потому что считала электричество сатанинским промыслом. А вот торгующие на рынке азербайджанцы были очень активны. Младшие супруги по-русски говорили хорошо и были более-менее цивилизованы. Со старшими было хуже: супруга не говорила по-русски никак, а супруг говорил, но только две фразы: «пойдем тык-тык», и «не бей, пожалуйста». Именно в такой последовательности. Точное количество детей обеих пар мне так определить не удалось. Но однозначно больше девяти.

Баб стоило большого труда отучить брать мои сковородки и варить хаш, заняв всю плиту на ночь. Младшая баба при этом учила нас жить.

— Вы, русские, развратные, и пьете. А у нас не пьют!

— Пых-пых, — согласно кивал в клубах анашового дыма ее муж Рафик, — не пьют.

— А ты сковородочку-то почто нашу взяла, чушка? Ты поставь сковородочку-то, ковырялочка! Но сначала помой ее, милая, помой. А то можно и по личику сковородочкой-то, — на кухню крабом-тяжеловесом выходила лесбиянка Маняша .

В коридоре тем временем топтался волосатый, как муравьед, Рамик. Никто не хотел идти к нему в комнату на предмет «тык-тык». Жена меланхолично улыбнулась и отодвинула его, как забытый в коридоре велосипед. Маняша предложила поставить ему клизму. Я сказал, что тык-тык у нас есть свой, и в изобилии. Под ногами носились маленькие последствия тык-тыков, богомолка-кондуктор пыталась накормить соседа-алкаша счастливым билетиком. Алкаш отбивался и взывал к силам Зла. И тут раздался звонок в дверь. Силы Зла пришли.

В одной руке у сил Зла был цветочек, а в другой — еле дотащенная таксистом металлокерамическая модель трубопровода в четверть центнера весом. Мама приехала.

— Тык-тык, — Рамик подергал маму за рукав.

— Да, добрый вечер, — рассеянно ответила мама и поставила трубопровод на Рамика.

Рамик взвыл, азербайджанские бабы вытащили его из-под сумки и, опасливо озираясь, унесли к себе.

— Какие милые детки, — мама пощелкала над ближайшим ребенком длинными красными когтями. — Хочешь цветочек?

Ребенок описался, но на всякий случай цветочек взял. Из-за азербайджанской двери раздался длинный шипящий звук, и ребенка втянуло в образовавшуюся щель. Коридор опустел, и мать лучезарно заулыбалась Маняше. Я насторожился — мать считала нашу лесбиянку нефункциональным приобретением и терпеть ее не могла.

— Машенька, ты же девочка! Отчего ты в этой мерзкой фуфайке? — порывшись в сумке, мать вытащила прозрачную шифоновую кофточку, которая на широкоплечей, стриженой ежиком Маше смотрелась, как подвязки на братьях Кличко.

Маменька зря старалась: простодушная лесбиянка поверх кофточки напялила косуху и предложила матери попить пивка. Попив пивка, мать пошла осматриваться. Через час я вышел покурить.

В квартире стояла непривычная тишина. Рамик молча разбирал колонку. Мать, ловко блокировав в углу богомолку Катю, ласково ей что-то объясняла, время от времени давая указания стоящим у плиты азербайджанским бабам. Катя смотрела на нее со священным ужасом и мелко крестилась. Я прислушался.

— .. .сила тока на участке цепи прямо пропорциональна напряжению на этом участке (при заданном сопротивлении) и обратно пропорциональна сопротивлению участка. Ой, сыночка, а мы тут с девочками плов варим. А завтра еще и папа приедет, правда, здорово?

Подслушивающий Рамик выронил разводной ключ и тихонько шмыгнул в свою комнату.

— Регистрация пассажиров на рейс авиакомпании «Пулковские авиалинии» закончена. Просим пассажиров пройти на посадку.

У меня всегда была хорошая память, связывающая воедино случайные оговорки, запахи, слухи.

Я был запланированным и желанным ребенком, к тому же первым, и родители проявили безудержное педагогическое рвение. Вместо погремушек были разноцветные буквы, потом буквы стали магнитами на доске, уже научившемуся читать четырехлетке в новых гостях родители не сразу давали выйти из прихожей к остальным деткам — сначала по виду прихожей надо было описать, что за семья тут живет. Есть ли в доме собака или кошка, сколько в семье детей... Детали, все скажут детали. Смотри на них, сына, они хотят тебе все рассказать. Они просто стесняются говорить с людьми. Но ты прислушайся.

В детском саду меня долго считали дефективным — развивающие игры, утвержденные методистами, я игнорировал. Ребенок, внимательно уткнувшийся в правила пожарной безопасности, производил странное впечатление — мысль о том, что мальчик не тупо пялится в стену, а читает, в голову воспитателям не приходила. Единственное развлечение, в котором было замечено дитя — с упорством толкать друг другу навстречу деревянные шарики. Дитя высчитывало, в какой точке они столкнутся. Но объяснить это не могло.

Однажды воспитательница с заведующей, не особо меня стесняясь, обсудили перспективы перевода ребенка в учреждение для дебилов. Я сидел и размазывал по тарелке комки манной каши. Силы, которая заставила бы меня проглотить этих грязно-белых, холодных слизней, не существовало в природе.

— Он же идиот! — довольно воскликнула нянечка. — Он ведь даже пожрать нормально не может!

Тут-то впервые проявилась хорошая память — придя домой, я пересказал разговор воспитательницы с заведующей родителям. Стремясь максимально воссоздать события дня, я упомянул и про крючок, которым заведующая грозила вытаскивать из детей какашки, перед тем, как «съесть тебя вместе с тапочками», и порку неспящих в тихий час, и прочие незамысловатые карательные операции рядового детского сада.

Все эти сады были примерно одинаковые. И росли, обкатываясь в лизоле и пыли, в этих садах — камни.

— Значит, дебил, — как-то странно повторила за мной бабушка, — крючком, значит.

На следующий день заведующая долго объясняла мне, что она не собиралась меня съесть «взаправду», и что в «дебильник» меня не отдадут. Она пошутила — извинялась за хозяйку бородавка на ее подбородке. Но хищно поджатые пальцы ног в босоножках говорили — нет, она не шутила.

Мои друзья, близнецы Заира и Керим, тоже ей не поверили — я рассказал им про бородавку и пальцы.

Лето пришло через месяц. В сад камней я больше не вернулся: мы переехали в другой район, и родители, подкупив администрацию школы, записали меня в первый класс на полтора года раньше, чем полагалось. Длинная шея Заиры с круто завивающимся под затылком колечком волос, и мягкие, обманчиво бескостные в прикосновении руки Керима ушли куда-то вглубь памяти свернутыми, плотно уложенными холстами быстро, через пару месяцев.

Я не обращал внимания на свою память много лет, как не обращал внимания на привычку слушать и видеть детали, лишь мимолетно удивляясь тому, что другие не умеют с ними говорить. Так не обращают внимания на ежеминутные движения грудной клетки, пока не придется осознавать ожидание мучительного вдоха сломанных ребер.

Ребра памяти хрустнули резко, накатив болью, на кладбище, нелепо воткнутом в горловине дорожной развилки, обе ветки которой обрывались у моря. Я подвозил туда пожилую знакомую.

Обратно она решила добираться сама. Мне же захотелось пройтись в пикирующих на горизонт сумерках среди могил.

Белый прямоугольник формата А1, чуть возвышающийся среди дерна, поглаживала рукой сидящая на земле женщина. «ИБРАГИМОВ КЕ...» — читалось в нижнем правом углу надписи, стилизованной под чертежный штамп. «...РИМ» — додумалось автоматически, когда взгляд уперся в круто вьющийся завиток волос на затылке.

— Здравствуй, Заира, — сказал я, чувствуя, как диким хрусталем прорастают во мне шипы, как шурша расправляются все свернутые и спрятанные холсты.

Я понял резко и сразу, что теперь каждое мое воспоминание, каждая мелочь, цепляющая глаз, будут мной осознанны. Что я буду страдать от внезапно накатывающих приступов памяти, как другие страдают от приступов стенокардии. Созревшие в том давно выровненном бульдозерами саду камни покатились ровным грохотом — вниз...

— Я после этого не могла больше думать ни о чем, — она курит привычно-глубокими затяжками. — Керим круассаны любил, знаешь, их продают замороженными, и можно испечь в духовке самой. Именно самой, не готовые — он любил определенную степень подрумяненности, не меньше, не больше. Он вообще педант был, перед смертью все дела в порядок привел. Я все говорила — ты поправишься, поправишься, рано еще тебе эскиз могилы рисовать, придет весна — и встанешь. Понимала, что глупости говорю, что это СПИД, а не сломанная нога, но говорила, не могла не говорить, себя заговаривала.

Она бегала к духовке, чтоб не пережарить круассаны, изменяющиеся в жаровне резко, как лицо в ванной — перед сном, когда из еще четких линий грима прорастает вниз бесконечно и грязно-красиво — подтек. Только что они были все еще белые, точно такие же, как и до того, как улеглись в двухсотградусное пекло, и вот они вспухают резко, необратимо — и никак не поймать этот момент перехода из одного качества — в другое. Также, как бегая от духовки — к телефону, стиральной машине и раковине, она не смогла поймать момент, когда Керим из живого стал — мертвым.

Она замолкает и, присев на корточки, вглядывается сквозь стекло. С тех пор она печет их каждый вечер, каждый вечер смотрит в миниатюрную модель ада, силясь поймать тот навсегда упущенный момент перехода.

Я сажусь рядом с ней, и, обнявшись, мы молча смотрим, как набухают, темнея, круассаны.

— Подробная инструкция по использовании спасательного жилета находится в кармане спинки кресла перед вами.

Быстрее всего привыкаешь — к смертям, к постепенно разрушающейся ткани жизни — сначала по периферии, потом все ближе и ближе к тебе тяжелые капли рвут тонкую паутину знакомств, дружб, любовных связей. Чем больше страшишься того, что все чаще показывается в зеркале из-за твоего плеча, тем быстрее осознаешь: твоя жизнь отбрасывает ежесекундно удлиняющуюся тень — небытия.

— Поставь меня на место. Я высоты боюсь, — говорю спокойно, негромко.

Пищать нельзя — подо мной семь метров пустоты, а под пустотой — камни. Четыре утра, Таврический сад, меня держат за шкирку над канавой. Именно так и представлял себе всю жизнь идеальные отношения с половым партнером, ага.

Поставил. Вот теперь можно делать якобы скрываемую обиду на личике и с выражением спины «ребенка обидели» плестись на выход. Догонит, куда денется. По-другому с садистами нельзя — покалечит. А он садист. Не игровой, с плеточками и резиновыми хуечками, а самый настоящий.

Нормальный человек сразу при знакомстве бы убежал. Но я-то не нормальный, я люблю, чтоб жизнь со скоростью за двести, и водитель пьяный. Как в том анекдоте, про незабываемый минет: вам, мол, сосут в машине на большой скорости. За рулем — тот, кто сосет.

В этих отношениях и я за рулем, и сосу. Уж больно хряк роскошный, конкретно грек, два метра ростом, сто пятьдесят весом, ни капли жира — тяжелоатлет, фармаколог, четыре года за организацию лаборатории с наркотиками отчалился — самое оно. Но вот садист. Любит, когда смотрю.

А я смотрю. Как он проститутке во влагалище бильярдные шары запихивает — «я сделаю из тебя мужчину», как из кухни на вечеринке со скалкой выскакивает на кого-нибудь из гостей — «думаю, тебе нужна строгая госпожа» — и давай скалкой пороть. А я что — я делаю вид, что мне все равно. Да мне и вправду все равно.

Мне не интересно, хороший он или плохой. Я устал постоянно ходить в обнимку с пальмой первенства. Мальчик вырос, и пальма тоже. И рад бы эту пальму дать кому-нибудь поносить, да никто не берет — кадка с пальмой слишком тяжелая.

Поэтому я крашусь в блондина и завожу себе Костаса. Брюнет — это слишком значимо, а глуповатый на вид блонд с греческим уголовником, читающим Монтеня в подлиннике, в любовниках — самое оно. Как в отпуск от самого себя. Пальму аккуратно подкидываю в карман его кожаного пальто от Версаче. Пусть таскает.

Костас зарабатывает любимым делом: держит несколько борделей и приторговывает наркотой. Пару раз его пытаются пристрелить, один раз — в моем присутствии. Звуковая волна возле уха и запах паленых волос оставляют неизгладимое впечатление. Я учусь ботать по фене, отрывать от пола центнер одной рукой, не нервничать, когда нужно просто выждать, и терпеть боль, не морщась.

Мне с ним спокойно. На день рожденья мне дарят доставленный из Парижа лагерфельдовский костюм и учебник формальной логики. Костюм ношу, учебник читаю перед сном. Учебник живет под кроватью, между разводным ключом и грязными носками.

Мы методично объезжаем все кабаки Питера и мотели ленинградской области. Персонал мотелей и кабаков принимает меня за дорогую шлюху и смотрит со смесью любопытства и осуждения. Мне все равно. Я уже понимаю, что мне на роду написано быть объектом для сплетен, и учусь извлекать из этого пользу.

Наступает 96-й, и время шальных денег заканчивается. Костас пропадает то на неделю, то на месяц. Когда появляется, много и жестко ебется. Так ебутся, когда боятся смерти. Однажды возвращается подрезанный. Говорит, что надо что-то менять.

Мы гуляем ночью по Таврическому саду, листья уже опали, и питерская осень пахнет тем, чего он боится. С тех пор я знаю, что это настоящий запах города. Осень смывает с него всю летнюю косметику и парфюм, и Питер показывает свое настоящее — вода, гранит, черные ветки — трещины неба. И этот запах.

— Я могу их кинуть, и в Квебек. Ты поедешь со мной. Пол-лимона на первое время хватит.

— Что я там буду делать? Дровосекам суп носить?

— Ах ты тварь!

— Поставь меня на место. Я высоты боюсь, — говорю спокойно, негромко.

Я не вижу Костаса неделю, две, месяц. Купив очередную газету, натыкаюсь на криминальную хронику с портретом для опознания. Аккуратно сложив газету, впихиваю ее в ящик с мусором и, выпрямляясь, вижу в зеркале отросшие темной медью и серебром корни волос. Я иду краситься в брюнета.

На следующий день мне исполнится двадцать. Отпуск закончен.

***

— Вам будут предложены алкогольные напитки...

Что такое безудержное, горькое пьянство, я узнал во время первой же сессии: кто-то пил от радости, кто-то от расстройства, а кто-то — чтоб хоть как-то коммуницировать с окружающими, ибо пьяный трезвого не разумеет.

Среди нетрезвых дев особо сильна тоска по брутальному персонажу, хрипловатым голосом сообщающему, что идет по Крещатику на дело. А в общежитии медицинского института и девы, и алкоголь водились в ассортименте.

Слава у общежития была дурная. В огромном неотапливаемом коридоре можно было запросто встретить пьянющую девку в белом халате на голое тело, в темной женской душевой — затаившегося дауна, сына дворничихи, а на кухне — кастеляншу, изготовлявшую отвар маковой соломки.

Греховность обитателей была обратно пропорциональна этажности: на первом этаже жили самые прожженные. Вероятно, это было связано с возможностью принимать гостей через окно, минуя строгий взгляд вахтерши.

По вечерам (а то и средь бела дня) на первом этаже случались миленькие маленькие оргии: в одном углу комнаты под гитару исполнялись истинно медицинские песни Розенбаума, сменявшиеся Шуфутинским и Кругом, в другом происходило по-студенчески бодрое соитие, а в третьем единственная на все общежитие девственница готовилась к зачету по судебной медицине.

Главным песенником общаги был местного разлива кореец, имевший сакраментальную фамилию Цой. У него была гитара, на которой он даже умел играть, и имел приличный голос. Как известно, юноши учатся играть на гитаре не из любви к музыке, а потому, что владение инструментом увеличивает шансы на случайно обломившийся секс. После третьей бутылки начиналось нестройное хоровое пение, и Цой наметанным взглядом прикидывал степень податливости окружающих первокурсниц.

Кроме песен, излюбленным развлечением Цоя была игра «напои Таню» — ту самую единственную девственницу, которая, как всякий запретный плод, манила его невероятно. Таня была с принципами, краснела при слове «Тампакс» и была воспитана бабушкой, членом КПСС с тридцать-лохматого года. Упорно накачивая Таню алкоголем, он надеялся на чудо.

На обмытии сессии третьего, самого тяжелого курса, Таня решительным шагом подошла к столу, скинула со стула уснувшего аспиранта из Конго и налила себе стакан водки «Распутин». Эта водка обладала чудесным свойством: когда степень опьянения переходила критическую отметку, бородатая тварь, изображенная на голографической этикетке, начинала цинично подмигивать.

Таня напивалась не просто так, а по причине глубокого недоумения: в этот вечер она осознала, что преступные соседки по комнате, несмотря на глубокую безнравственность образа жизни, чувствовали себя отлично. Преступление в Таниных глазах предполагало наказание, но кары в лице декана, профкома и беременности никак не хотели настигать блудниц. И профком, и деканат были ничуть не лучше, а первой наукой, которую постигали первокурсники, была наука контрацепции.

Впервые Таня задумалась — а для чего все эти жертвы, и стыдные сны по ночам, и тяжесть внизу живота при взгляде на полуголые мужские торсы, и эта абсолютно никому не нужная перепонка, над которой смеялся весь этаж. Моясь в гостях у тетки, Таня увидела свое отражение в большом, обрамленном потускневшей позолотой зеркале. Увидела — и замерла. Привыкши воспринимать себя, как девочку, студентку, формального носителя женского пола — она испугалась стоящей перед ней молодой бабы с тяжелыми, чуть отвисшими грудями, крутыми бедрами, расплетенной черной, ни разу не крашеной косой, перекинутой на плечо.

Выйдя от тетки, она приняла твердое решение напиться.

Незаметно для себя Таня прикончила стакан. Распутин уже полчаса отчаянно подмигивал ей, и она незаметно заснула под неясный гул, в котором слышалось что-то про Таганку, и ночи, полныя огня.

Тане снился сон. Не просто сон, а идеологический, возвращающий в те прекрасные годы, когда пионервожатая объявила сбор теплых вещей в помощь коммунистам Северной Кореи. То, что эти вещи потом попадались по комиссионкам, пафоса момента не сбавляло, и сознательные пионеры хорошо почистили содержимое родительских шкафов.

Таня перенеслась на волнах водки в Пхеньян и превратилась в очень ответственную корейскую девочку, готовую пожертвовать ради идей чучхе всем, даже любимой бабушкой.

Ответственная корейская Таня вставала рано утром, клеила тысячу-другую коробочек на местной фабрике, писала письмо Саманте Смит, потом бежала в школу, где училась на благо родины, Ким Ир Сена, ну, и идей чучхе, соответственно.

Жила корейская Таня хорошо: у нее было две пары штанов — одни штаны были синие, а другие целые. Время от времени из Советского Союза приходили посылки с необычными, но смутно знакомыми вещами, рис давали по талонам, а бедных не было, потому что не было денег, как таковых.

Так бы и проходило счастливое, идеологически выверенное отрочество, но однажды на перемене к Тане подошли люди в военной форме и велели идти с ними.

Они привели ее в бункер, где на стенах висели портреты Ким Ир Сена, Владимира Ильича Ленина и Валентины Толкуновой в красном купальнике. На столе лежал план подземного хода, ведущего в Сеул, и четыре порнографические открытки с японками.

— Идеи чучхе в опасности! — негромко, с металлом в голосе сказал невысокий худой мужчина, представившийся, как товарищ Цой. — Нам стало известно, что мировой империализм в лице американской шпионки Ким Бессенджер готовится напасть на секретное хранилище, в котором хранится рукописный план развития коммунизма на ближайшие пятьдесят лет. Ты должна спасти мировой коммунизм от засилия пергидролевых блондинок! Для этого ты должна вывезти план из страны и передать его нашим советским соратникам. А чтобы его не нашли при обыске, мы запихаем его тебе в разные естественные и не очень отверстия.

Таня почувствовала, как в нее засовывают свиток с иероглифами. «Это уже слишком» — подумала она и проснулась, обнаружив, что ее совершенно невозмутимо имеет сладкоголосый кореец, а сама она ему в этом активно способствует.

.Мы сейчас редко видимся: с окончанием института кончаются и студенческие дружбы. Но когда я приезжаю в Питер, то обязательно захожу в гости к Татьяне Борисовне Цой, заведующей отделением в одной из питерских больниц. И, отправив спать двух маленьких корейцев, мы поем под гитару про утиную охоту, Крещатик и шансонетку.

Поем те песни, с которыми осталась наша юность.

***

— На борту есть врач?

— Был.

Моя врачебная карьера продлилась недолго — на втором году я решил, что отечественное здравоохранение развалится и без меня. Но разобраться с эпилептиком на месте 14 С я, пожалуй, смогу — по старой памяти.

— Они же нежные! Ты их убила! — стокилограммовый Тагир нависал над рахитичной лаборанткой Леночкой, потрясая пробиркой с безвинно убиенными шигеллами.

— Совсем крышей на своей диссертации съехал, — вздохнула Леночка. — Вот счастье-то у человека: шигелл по горшкам пересчитывать! Хоть бы бабу завел!

— Утро инфекциониста начинается с горшечной, правда, Тагирчик? — сладко потянулся я над утренним кофе. — Ты у нас местная мадам Кюри, в говне ковыряешься, для науки живота своего не жалеешь. А я жалею! Убери со стола посевы немедленно!

Утро на клинической базе начиналось с кофе. Потом пятиминутка, на которой сестры сообщали о непристойном поведении больных.

— Сифилитичка из пятого бокса залезла в кровать к туберкулезнику из девятого за дозу.

— С гепатитного отделения пришел желтый плюгавый урод и заявил, что Наташа, ну, та, которая со всеми гепатитами сразу, обещала ему минет. Приперся на ВИЧ-отделение и требует минету!!!

— Одиннадцатый бокс напился.

— Всех выписать за нарушение режима.

— Мометхаджинов кидался в Тамару Георгиевну ножиком. И ругался матом!

— Посмотрите Мометхаджинова? — сверкает на меня очками зав. — У вас хорошо получается.

Я вздыхаю и иду смотреть парализованного из-за туберкулеза позвоночника матерщинника. Плотно закрыв обе двери и убедившись, что мимо бокса никто не идет, прерываю непристойное приветствие репертуаром пьяного докера, делаю «козу» и обещаю выкинуть парализованного БОМЖа под забор, присыпав сверху хлоркой. Сорокалетний татарин затихает и просит закурить. Закурить не даю, уходя предупреждаю, что если случай с метанием ножей в персонал повторится, вколочу ему ножик в хлеборезку.

Мы оба довольны диалогом — с ним поговорили, не как с умирающим, а вполне полноценным уголовником, я же доволен педагогическим эффектом.

Придурковатый пациент, встреченный в коридоре, пытается со мной флиртовать. Прошу его держать дистанцию. Он идет жаловаться завотделением на мое гомофобное поведение. Зав хихикает.

Время обедать. Я случайно роняю на пол рулет с лимоном. Рулет вкусный, его жалко. Если бы никого рядом не было, я бы просто положил его на стол. Но поскольку рядом доктора, демонстративно пытаюсь стерилизовать рулет в тостере.

Входит пожилая докторица, кривится из-за клоунады с рулетом и предлагает не выделываться, а съесть его так — «у нас же не кишечное отделение».

Иду отрабатывать оброк — смотреть гепатиты. Юнец с гепатитами «В» и «С», понтуясь перед такими же юными торчками, сообщает, что он не колется, а гепатит «С» нарисовался у него половым путем.

— Вот как? — ласково интересуюсь я. — Ты часто практикуешь анальный секс в пассивной роли без презерватива? Этот гепатит редко передается половым путем, в основном при травматичном сексе.

Под дружный хохот палаты малолетка из желтого становится малиновым и начинает «колоться». Уж что-то, а «колоть» на эпиданамнез мы умеем.

За обедом перемываются кости всей больнице и судорожно скидываются на день рожденья Леночки. Замученная круглосуточной работой и безденежьем аспирантка Светлана, сделав прическу, накрасившись и надев сильно декольтированную кофточку, внезапно являет потрясенным зрителям тип яркой нордической красоты. Не вошь в сметане, а натуральная платиновая блондинка. Вот так-то. В три накрывается стандартный медицинский стол: водка и красная икра. Доктора люди нищие, а потому практичные — дарим деньгами. При доходе докторов красная икра выглядит нелогично, но такова традиция — бессмысленная и беспощаднаяНе смотря на висящую на двери табличку «Без стука не входить!», в двери появляется голова пациента. Видимо, табличка не воспринимается всерьез из-за того, что ниже приписано «ЦВЕТЫ И КОНФЕТЫ НЕ ПЬЕМ!!!»

Пациент хочет аусвайс — пропуск на волю. У него кончился героин, а очередного курьера на отделении рассекретили. Не видать ему аусвайса — отдел по борьбе с наркотиками уже всех достал.

Обычно тихая Леночка, разгоряченная водкой, рассказывает анекдот такой степени непристойности, что даже я давлюсь бутербродом.

Потихоньку все рассасываются по домам и подработкам, лишь Тагир, остающийся на сутки, засыпает на кушетке. И снятся ему кишечные палочки, ласковые и игривые, как щенята.

Как ни странно, я бросил медицину не потому, что испугался, столкнувшись с реалиями профессии. С ними-то я как раз столкнулся в нежном возрасте: на втором курсе института я отправился в «академку». Может быть, потому что плохо посещал занятия, а может быть, потому что заведующая здравпунктом проигнорировала новообразование на моем организме. Она искала у меня гепатит — облздрав велел искать, она и искала. А про опухоли лимфоузлов ей команды не давали.

Пчела Майя, как звали чуть ли не в глаза заведующую, была непроходимо, катастрофически глупа. Когда тот самый гепатит В случился у меня на последнем году обучения, она попыталась прогнать весь курс на анализы. «Гепатит — это болезнь грязных рук!» — кричала она, игнорируя факт того, что гепатит В передается исключительно парентеральным или половым путем. Безобразие смогла прекратить деканша, вразумительно объяснившая, что переспать со всем курсом я все-таки не мог, а в расцарапывании студентов инъекционными иглами отмечен не был.

Кончилось все в итоге академическим отпуском по болезни, и я поехал в Калининград, где и устроился на работу честной медсестрой в больницу скорой помощи. Да-да, именно медсестрой, ибо профессии «медбрат» в справочнике профессий нет. Кроме меня, была еще одна такая же честная медсестричка — Коля, по кличке Мясник. Честными мы были по вполне незатейливой причине: украсть в приемом покое было просто-напросто нечего.

Больница была замечательная. Располагалась она в бывшей канцелярии, имела форму буквы «П» и три этажа. Лифт в больнице был один, и вел к главврачу в кабинет. Поэтому носилочных больных таскали вручную по винтовой лестнице. Что может быть приятней, чем взять носилки с дяденькой в центнер весом и отнести их на третий этаж? Только реанимация пьяного санитара, который, вместо того, чтобы нести дяденьку, напился в морге спиртом и обоссаный лежит в кладовке со швабрами. Но сначала надо было санитара из морга извлечь. А покамест взять дяденьку на пару с начмедом и, матерясь на три голоса, двинуться вверх.

Больничный морг был совмещен с моргом судебной экспертизы, и найти его можно было по запаху. Если в больничный морг попадают трупы свеженькие, то в судебный — уж какие найдут. Холодильники были маленькие, трупов было много, и сваливали их штабелями в коридоре. Ближе, чем на двести метров, я подойти не мог — кроме жуткой вони, я боялся собак при морге. Собаки были большие, черные, и в сочетании с ярко-зеленой тетенькой, в резиновых сапожках на голое тело лежащей у входа, великолепно дополняли картину обители зла. Нет, все ничего, если бы собаки не жевали и не облизывались. Думать о том, что именно они жуют, мне как-то не хотелось. Но на всякий случай я держался от них подальше.

Санитары морга делились на просто алкоголиков и алкоголиков-первертов. Ходила душераздирающая байка о том, как два санитара из смены устроили бойкот третьему: они перестали с ним общаться, и называли его извращенцем. Потому что все трахали мертвых девочек, а этот — мертвых мальчиков. Также поговаривали о зашивании ампутированных рук и абортивных плодов в чужие трупы. В общем, гиблое там было место. Гиблое и вонючее.

Днем в больничке было относительно спокойно — ну, инфаркт привезут, ну, шарики, в хер зашитые, вынуть кто попросит. Поэтому с утра я спокойно сидел, читал и пугал носителей шариков до икоты: волосы у меня были рыжие, вид злобный, халат в кровавых пятнах, в одной руке Пруст, в другой — ректальное зеркало, которым я угрожающе пощелкивал на посетителей.

Напарницей моей была Жанна-дурочка. Девушка из хорошей баптисткой семьи, невесть зачем и как закончившая медучилище. На момент трудоустройства Жанна была глубоко беременна, но живота было не видно, а сказать об этом ей не позволили нравственные устои. Проявлялась беременность в основном приступами токсикоза. Особенно, когда надо было делать кому-нибудь ЭКГ или ставить катетр.

Впервые Жанна была отправлена снимать ЭКГ в полном аврале, когда весь приемник был забит сельхозтравмой, а у подъезда стояли еще три скорые.

— Наводки идут. — меланхолично сказала она через минуту.

— Какие наводки? — завопил я. — Аппарат стационарный! С больного часы, кресты, и прочее сняла? — я пытался найти у бабки уретру.

Уретры не было, хоть тресни.

— Сняла, и электроды поставила, как надо, по цветам.

Я дал дурочке бабку, катетр, отдернул штору и увидел больного. Электроды действительно лежали правильно. Но — рядом с конечностями больного. Жанна снимала электрокардиограмму кушетки.

Пересняв ЭКГ, я обнаружил, что бабка выходит из сортира с кастрюлей, в которой мы варили еду. Жанна дала ей подмыться.

Перед полуночью, как всегда, наступило затишье. Живые больные были распиханы по отделениям и вытрезвительной комнате, мертвые лежали в запертом на ночь столе справок.

Я сварил сосисок в банке при помощи кипятильника, положил парочку в кастрюльку, оскверненную бабкой, и поставил перед богомолкой.

— Кушай-кушай, — умильно закивала головами смена. — Тебе надо хорошо питаться. Особенно витамины пить. Групп Е, В, С.

Дежурный хирург принес спирт. Жанна, поняв, что за все надо платить, стала давиться сосиской. Часы сказали, что наступила полночь.

И тут из закрытого окошка справочной, под которым стояла каталка с трупом, раздался стук. Жанна мелко затряслась, санитары перекрестились, доктора выпили залпом, а я открыл окошко.

В темноте, на каталке, встав на труп коленками, стоял пьяный Жаннин супруг с банкой бульона. Кто-то забыл запереть вход в стол справок с улицы.

— Мужик, посмотри, на чем стоишь, — елейно сказал я.

После того, как вдали затихли вопли пьяного баптиста, Жанна гордо сказала:

— Я увольняюсь!

— Слава богу! — ответил ей нестройный хор дежурной бригады.

— Совершил посаДкурейс номер...

.В 95-м безумие достигло пределов. Мобильный телефон означал «жизнь удалась», проститутки в «Доминикосе» носили платья за полтора косаря, а быть в тенденциях означало немедленно стать трансвеститом.

Трансвеститами становились все — от мощно мохнатого Отара Кушанашвили до Сергея Африки, который сыграл Анну Каренину. Каренина в исполнении г-на Бугаева была покоцана дрезиной, пока собирала выпавшую из ридикюля косметику на железнодорожных путях. Над страной распластал кринолин Владик Монро, мрачная рожа которого подмигивала из каждого глянцевого журнала.

Если ты хоть раз не появился в общественном месте в вечернем платье, твоя карьера светского персонажа была окончена. Все. Исчезни из тусовки, заползи под камень — если ты не изобразил трансуху, то ты быдло, чмо и совсем не в тенденциях.

Дилемма была мучительная: с одной стороны, в роли трансвестита я не видел себя никак, с другой стороны — надо. Тем более сестра и друзья, которые уже «отстрелялись», появившись для галочки в платьях на вечеринках, вели психическую атаку под слоганом «Полчаса на шпильках — и спи спокойно. Тебе что, слабо?».

В итоге я вызверился так, что позвонил крошке Наде и сказал, чтобы она «привезла эти гребаные тряпки».

Крошка Надя была ростом чуть повыше меня, днем работала риелтором, ночью маркёром, в сезон показов ходила у Зайцева, а летом уезжала на Колыму, где продавала мимо кассы шоколадки, гандоны и себя саму по спекулятивным расценкам.

Как-то, проходя на каблуках мимо баскетбольной площадки ЦСКА, она услышала за спиной:

— У, какая! Кто ж тебя такую ебет?

— Да такой же как ты, — скривилась Надя, — только хрен подлиннее, да язык покороче!

Узнав, что я готов пройти обряд посвящения в гламур, Надя радостно приволокла черное шелковое платье от Унгаро и шпильки сорок первый номер.

В тот вечер я понял, что гламурная женщина — это глубоко угнетаемое существо, терпящее немыслимые неудобства и унижения. Во-первых, шпильки, которые оставляли вмятины на паркете и вызывали ощущение очень опасной и глупой конструкции. Отциклевав паркет в течение получаса под сатанинский хохот собравшихся, мне удалось научиться ходить на них, не заваливаясь на бок.

Во-вторых, шерсть. Если ноги я отказался брить категорически, мотивируя тем, что мне потом еще с этими ногами спать в одной постели, то грудь пришлось сверху поскрести — платье было на бретельках. С ногами разобрались, надев две пары колготок.

Наконец, был готов вполне молодцеватый трансвестит. Вместе с каблуками высота артефакта составила 2 метра и 5 см. Я почесал под колготками яйца, вытащил из куртки зятя ключи от служебной «Газели» и выскользнул в майскую ночь. На лестнице бормотал что-то про жидов и Россию алкоголик из соседней квартиры. Я как можно тише подкрался к гегемону и заорал ему в ухо «Га!». Через десять секунд под ним растеклась лужа, а я с ключами в одной руке и с сумкой, набитой нормальными шмотками в другой, залез в «Газель». Вы когда-нибудь пробовали водить «Газель» в пьяном виде, в вечернем платье, без прав и на шпильках в пятнадцать см? То-то же.

К счастью, пост ГАИ мне не встретился, и я кое-как припарковался у почившего в бозе клуба «Маяк», сэкономив на входе — трансвеститов пускали бесплатно. Первым, кого я увидел, был абсолютно гетеросексуальный сокурсник Леха в «жутких розочках». За подол его крепко держала жена, и на попытки побега шипела «стоять!». Опознав мою морду кирпичом под могучим гримом а-ля мюзикл «Кошки», он страдальчески спросил: «и тебя тоже?..».

Мы решили напиться и, усевшись на рояль, быстро заглотили бутыль коньяка, почесывая разные части тела. Хорошо набравшись, мы пошли на танцпол, распевая репертуар Розенбаума.

Все бы ничего, но тут меня кто-то больно ущипнул за жопу, которой и так было несладко под двумя парами колготок. Она, знаете ли, потела. Я посмотрел назад и вниз и обнаружил маленького пьянющего мужичонку.

Злобе моей не было предела. Заоравши «ах ты, тварь!», я поднял его за лацканы пиджака и, не удержавшись на шпильках, свалился вместе с ним диджею в пульт. Решив, что это новый формат развлечения, туда же с криком «рятуйте, граждане!» прыгнул сокурсник.

Начался писк, визг и всеобщая драка. Как опытный тусовщик, я прошипел в ухо сокурнику:

— Сваливаем! Берем твою жену, и в тачку!

— Вот уж нет, — размазывая помаду по щетинистой морде, ехидно сказал сокурсник.

— Мы оставим ее здесь, суку!

Щедро раздавая тумаки, мы пробрались к выходу, где охрана сказала:

— Девочки, чтоб вас здесь больше не видели!

— Без проблем, братан! — пропыхтел боевой товарищ, ожесточенно вытирая морду париком.

— У вас тут сволочи одни в кабаке, — басом добавил я уже из окна транспортного средства, и «Газель» зигзагами выехала на мост лейтенанта Шмидта.

С тех пор больше никому и никогда не удавалось взять меня «на слабо», а с Лехой, отцом троих детей от трех разных жен, мы дружим до сих пор.

Я совершенно уверен в том, что все мои проблемы начались с половым созреванием. В двенадцать лет ни о каких трансвеститах и прочей фрико-нечисти я понятия не имел. Какие, прости господи, фрики, дайте нам перестройку с гласностью переварить, середина восьмидесятых все-таки.

Поэтому моя выходка на уроке математики носила характер развлекательный, а не идеологический.

Спрятавшись в школьном туалете, я старательно размешал две пачки гидроперита во флаконе нашатырного спирта и, вернувшись за парту, вылил полученную смесь на голову. Я хотел стать блондином, причем публично. По классу поплыл режущий ноздри запах нашатыря, голову щипало немилосердно, а классная дама снисходительно ухмылялась: сорок пять лет преподавательского стажа подсказывали ей, что на подобные перфомансы просто не стоит реагировать.

Так что акция могла остаться без особых последствий, если бы мне не захотелось посмотреть на результат. Единственное в школе зеркало находилось в кабинете у пионервожатой, и я отправился в пионерское логово.

Пионервожатая была басовита, усата, рост имела гренадерский, а грудь — огромную. К сожалению, слова «трансвестит» я тоже тогда еще не знал, что, впрочем, не мешало мне распространять слухи о наличии у нее огромного волосатого члена. Звали ее Верой Павловной, но мало кто рискнул бы ознакомиться с ее четвертым сном — инсульт хватил бы на первом.

— Вот, покрасил голову, и пришел посмотреться в ваше зеркало, — деловито сказал я.

— Значит, голову покрасил. Прямо, как баба. — Вера Павловна хищно пошевелила под нейлоном щетинистыми икрами. — Может, тебе еще и трусы дать поносить женские? Мои, например?

— Ой, дайте, пожалуйста! Мы их всем классом будем носить. Как знамя.

— Да как ты смеешь! Положи на стол пионерский галстук!

— Ну сами ведь предложили. А галстук — вот, пожалуйста.

Родители, увидев изменения в расцветке ребенка, отреагировали по-разному: маменька забилась в истерике, а папенька взял под мышку и отнес в парикмахерскую.

— Сделайте, как было раньше, — сказал папа, усадив меня в кресло.

— А какого цвета был ваш мальчик?

— Ээээ... рыженький такой!

И меня покрасили в цвет «махагон». Советские парикмахерские в то время переживали глубокий колористический кризис, и выбирать было особо не из чего.

Цвет получился темный, но все-таки очень яркий, и я пламенел, аки факел в ночи. Голова цвета адского пламени в сочетании с изгнанием из пионеров придали мне романтический ореол бунтаря, что поспособствовало росту моего рейтинга в школе.

Так началась моя карьера фрика.

Позже были и пробритые на голове полоски, и полкило металлоизделий в ухе, и котелок в сочетании с пончо, и устойчивый клубный загар от ультрафиолета, подсвечивающего рейвы, завезенные на берега Невы Тимуром Новиковым.

Нас было много. Девочки в смешных платьях и шапочках, выкрашенный в цвет марганцовки Сережа Африка, великий и ужасный Владик Монро, как-то раз открывший мне дверь в платье от Диора и с полудохлым ужом в руках.

Перестал быть фриком я в одно жуткое утро, когда проснулся на подушке, украшенной кроваво-красными пятнами.

Предыдущей ночью мы с друзьями посетили заведение с поэтическим названием «Пегас». Никакого отношения ни к поэзии, ни к лошадям место не имело — там тайно собирались гомосексуалы Питера. Чтобы попасть внутрь, надо было найти нужные ворота посреди забронированной чугуном ночной улицы, отыскать неприметную кнопку звонка и пройти фейсконтроль, который осуществлял пожилой педераст по кличке Таня Ларина.

Внутри мрачноватого подвала прибывшим предлагалось бесплатное угощение: отдающая ацетоном водка, салат из порубленных на четыре части капустных кочанов и почему-то укладка волос. Те, кто воспользовались услугами ночного куафера, выглядели страшнее, чем капустный салат, и я быстро и нервно напился подозрительной водкой.

Кому-то из нашей компании показалось забавным обновить имидж прямо в кабаке. Томный юноша уговорил меня выкрасить волосы какой-то странной субстанцией, которая якобы смывается теплой водой. Впрочем, степень опьянения была такая, что уговорить меня можно было на что угодно. В итоге вошел я в кабак платиновым блондином, а вышел цвета свежей крови.

Коварный парикмахер меня обманул: утром краска не смылась ни теплой водой, ни горячей, ни шампунем, ни хозяйственным мылом. Оставив тщетные попытки вернуть прежний цвет, я стал готовиться к семинару по философии.

Стандартная подготовка сводилась к наполнению семистаграммовой фляжки водкой. Приходя за пятнадцать минут до начала семинара, я усаживался на подоконник, принимал изящную позу и алкоголизировался.

Звенел звонок, меня вносили в аудиторию и для надежности подпирали с боков — я норовил сползти под стол.

При виде преподавателя меня, как обычно, обуяла жажда общения. Икая через слово, я вел с ним оживленную дискуссию о Фромме, не забывая прикладываться к фляжке — видел преподаватель плохо, и на занятии можно было не то что пить — канкан плясать.

Семинар по философии плавно перешел в посещение мастерской художницы по кличке «Никотинщица», потом в поход на рейв, потом в танцы вокруг памятника Екатерине Великой, потом ничего не помню.

...Никогда и никому не пожелаю проснуться в постели, раскрашенной веселенькими кровавыми кляксами. Особенно, если постель чужая, вокруг — строительный пейзаж, а рядом — незнакомая бородатая недвижимость.

Минут пять я боролся с мыслями о том, что я кого-то убил и съел. Потом, осмелев, пнул тело ногой.

Тело замычало. «Слава богу, не доел», — мелькнуло в голове.

— Ковбой, ты кто? — спросил я.

— Леша, — обиженно пробурчал ковбой и, всмотревшись мне в лицо, завизжал.

Было от чего — краска переместилась с волос на личико, постельное белье и руки. Частичная реконструкция событий показала, что нахожусь я в ленинградской области, в ремонтируемой гастарбайтером квартире, и с гастарбайтером же провел ночь. История же перемещения меня на расстояние трех часов езды электричкой так и осталась загадкой.

...Электричка въехала в туннель, и тамбурное окно отразило юнца с взломаченной головой, красными пятнами на лице и причудливой металлоконструкцией, воткнутой в мочку левого уха.

Пока я пытался причесаться, отражение растаяло, и вместо него появился трансвестит моего детства Вера Павловна.

— Наркоман и педераст! — трубным голосом возопила она, и угрожающе помахала огромными дамскими панталонами.

— Э, нет, — ухмыльнулся я. — Ты — моя галлюцинация.

— А Неву в пять утра переплывала галлюцинация? Кота соседского ЛСД галлюцинация накормила? А стриптиз в институтской столовой кто устроил? Тоже — галлюцинация?

И Вера Павловна ткнула мне в морду трусами, на которых мелким почерком были записаны все мои мелкие и не очень проделки...

...Поезд тряхнуло, и я проснулся. Мимо проплывали одинаковые дома Купчина. Я вытащил серьгу из уха и, надвинув поглубже разноцветную вязаную шапочку, приготовился к выходу. Если я поспешу, то успею сегодня вернуть природный цвет волос и засесть за подготовку к зачету. А безбашенный праздник, от вкуса которого немеет язык, пусть продолжается. Но уже — без меня.

Прошло уже больше десяти лет, все почти забылось. Но, когда вижу яркую, как колибри, стайку тинейджеров, я улыбаюсь и трогаю себя за левое ухо, нащупывая три чуть заметные, заросшие дырки.

Из кабаков я в начале 90-х просто не вылезал. Ночью, тяжко вздыхая, приводил себя в порядок и полз тусить. Зачем? А хрен его знает. Видимо, другой альтернативы не было. Дома сидеть, носки вязать — не умею, от песни про «был бы милый рядом» мне сразу случалось видение: слепоглухонемой парализованный милый, а рядом экстатическая идиотка, которая искренне считает, что раз «милый рядом», то судьба удалась. А качество милого — это уже дело десятое.

Я удивляюсь персонажам, для которых самое важное — это «чтоб как у людей». Не счастье, не удовольствие от собственной жизни, не самореализация, а «как у людей». Чтоб семья, дети, дом — полная чаша. Иногда только перед смертью понимают, что постоянный привкус гавнеца в рту после питья из этой самой пиалки. Потому что не были морально готовы ни к семье, ни к детям.

Поэтому я упорно тусовался — мне это казалось пусть не оптимальной, но лучшей альтернативой тупому высиживанию собственных яиц в ожидании счастия, и жил по принципу «ввязаться в драку, а там видно будет».

Моя подруга, оперная певица Оля, женщина широкая как душой, так и в габаритах, находилась где-то посередине между озвученными выше позициями. Тусовалась она весьма активно и после каждого выхода в свет уносила в когтях по жениху, демонически при этом хохоча. Все бы ничего, но она считала мое мнение экспертным и первым делом приносила их мне домой на осмотр. Как правило, в полпятого утра.

Не впустить ее в дом было сложно. Оля начинала петь под окнами оперным меццо что-нибудь из «Хованщины», крепко зажав под мышкой трепыхающегося жениха, и разбуженные волшебной силой искусства соседи грозились отравить меня фуросемидом. Перспектива превратиться в дымящуюся лужицу мочи меня не влекла, и Олю я впускал. Степень омерзительности женихов определялась тем местом, в котором она завершала банкет. В лучшем случае, это был закрытый фуршет в театре, в худшем — ближайшая помойка. Соответственно, юноши делились на театральных педерастов и мелкий криминалитет без определенного места жительства.

БОМЖи обычно сразу выкидывались за дверь, и более не возвращались. Ну, кроме одного, который пытался влезть обратно через форточку и в ней застрял, к большой радости меня и милиции. Я до прибытия милиции не больно, но обидно бил его пластиковой бутылкой по голове, светло и весело гогоча.

Театральный же педераст — более устойчивая субстанция. Если в ответ на угрюмый взгляд исподлобья они не уходят сразу, а начинают ворковать «Какой мужчина!» — все, ты попал.

В одну ужасную ночь, вернувшись из клуба, я сосредоточенно разглядывал подозрительное пятно на коленке. Час назад об нее терся с неясными намерениями похотливый гномообразный субъект. В тот вечер жизнь вообще не задалась — я только-только побрился наголо (напился, пришел в Wella, икнул и сказал: «Под ноль!»), и всю ночь ко мне подходили разномастные уродцы и пытались погладить меня по голове.

Приближаясь к дому, за квартал услышал сотрясающее колодец двора меццо. Оля просилась в гости, крепко сжимая в одной могучей руке театральное попадалово, а в другой — литровую бутыль джина. Испугавшись последствий и обрадовавшись джину, я ловкими пинками загнал их к себе в комнату.

Попадалово звали Пашей. Хорош он был всем, кроме повышенной экзальтированности. Жеманные мужчины на меня оказывают такое же действие, как контрасекс. Мне хочется приклеить их оттопыренные мизинцы к ладошкам скотчем, а в рот быстрее сунуть хер — пусть тренируют дикцию по Демосфену.

Отобрав у Оли джин, я присосался к бутылке, недобрым взглядом посматривая на гостей. С певицей все было ясно: сейчас она будет танцевать, потом плакать, потом уснет. А вот что делать с парнем, было не вполне понятно. Парень тем временем рассказывал про недавно прочитанную повесть, в которой композитору отрезали трамваем голову, и был говорящий кот. Еще в повести была «какая-то дура, которая летала на метелке, и дьявол, не помню, как звали — Волан, что ли?».

— Я хочу играть в этой повести!

— И кого же?

— Дьявола! — торжествующе хлопнул ресницами премьер полей и огородов.

— Кхе-кхе... — подавился я джином.

В пять утра на звуки веселья пришел сосед по коммуналке, угрюмый сорокалетний слесарь. С водкой. Дядя Вова был хрестоматийным мужиком в телогрейке, сморкался пальцами и произносил только три фразы: «Ебать-копать», «В пизду» и «За присутствующих дам». Он был одинок, жена сбежала лет десять тому назад, прихватив дочь и комод. Изредка у него ночевала дворничиха — беженка из Молдовы.

Сочетание персонажей стало совсем причудливым и взрывоопасным: Оля крутила в воздухе лифчиком, пытаясь плясать канкан, Паша и дядя Вова смотрели друг на друга, как солдат на вошь, и я счел за лучшее выгнать всю компанию на кухню, в надежде, что они друг друга перережут. Тщательно запер дверь и заснул.

В час дня, пошатываясь, я с опаской выглянул в коридор. На полу валялся одинокий Олин лифчик. Других биологических следов певицы обнаружено не было. Дверь в комнату дяди Вовы была приоткрыта, и я решил убедиться, что Пашу или убили, или выгнали, а Оля получила свою дозу мужских гормонов.

Мне открылось страшное. Оля спала на столе, завернувшись в слесарскую спецовку, а Паша и дядя Вова, блаженно улыбаясь сквозь храп, слились в позе, которая святыми их не личила.

И я закрыл дверь, потрясенный простым человеческим счастьем Вовы-сантехника.

Кажется, они до сих пор живут вместе.

* * *

Ночная жизнь девяностых была причудлива и промискуитетна. В кабаке можно было встретить и профессионально нищего, и культурную элиту. И собственных родственников, черт бы их побрал.

«Ты меня пригласи в ресторан, я надену все лучшее сразу!» — неслось из телевизора.

— Не взопрей, милая! — буркнул я, прибивая кудри к голове в нужном порядке. — Во всем сразу-то!

Я собирался в Гнездо Порока, клуб, проходивший под кодовым названием «Сухумский обезьянник». Там у меня была назначена встреча с кузеном, сотрудником дипкорпуса одного из среднезиатских государств. Приезды кузена по его дипломатическим делам в Москву всегда заканчивались одинаково: он напивался и, нагнав полную хату блядей обоих полов, исполнял песню про хлопковую коробочку, после чего засыпал в неожиданных местах. В мои добровольные обязанности входило рассчитаться с блядями заранее выданным баблом, выгнать их, достать хозяина из-под раковины и переложить в кровать.

Поэтому особо хорошего настроения перед встречей у меня не наблюдалось, но обижать кузена не хотелось. Как можно обидеть человека с лицом персидского кота, который регулярно привозит тебе аутентичные пряности? Надо идти, родня все-таки. Хоть и про коробочку поет.

Но в этот раз сценарий изменился: потрясенный нечеловечьей красотой огромного трансвестита, Джамшед нажрался прямо в кабаке и пытался танцевать народные танцы. После чего заявил мне, что нашел свой женский идеал всего за двести баксов, и сгрузил чудовище в «вольво» прямо в кокошнике.

— Ну, погоди, тварь плоскомордая! — злобно пробормотал я, оставшийся в кабаке в два часа ночи в состоянии «я стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано».

Пробился с матюгами к стойке, купил побольше бухла и стал озираться по сторонам.

— А что скучаем? — пахнуло на меня ароматами салона красоты, перегара и раздевалки в спортклубе одновременно. — Пойдем к нам!

Носитель запаха был вполне прекрасен, и я переместился за стол, за которым горланила подозрительно фактурная и чем-то знакомая компания.

Через десять минут я понял, что попал на встречу выпускников балетного училища, которых трагически разделила творческая судьба.

— Пппппермский балет! — шипела одна половина стола.

— А в ресторане, а в ресторане, а там гитары, а там цыгане! — передразнивала другая.

Знаменитый закон парных случаев ехидно показал мне сморщенную задницу. Но жопа того, кто облизывал мне ухо, сморщенной вовсе не была, и я принял приглашение «выпить более приватно».

На месте я внимательно осмотрел визави. Тридцатипятилетний танцор выглядел максимум на двадцать три. Ну, как известно, нет мозгов — нет морщин. А мой опыт общения с академическими танцорами показывает, что мозгов там, увы, немного. Начиная с пяти лет их физически загружают так, что развивать мозги не остается ни сил, ни времени. Так, просто утолщение на головном конце спинного мозга. Ну, мозжечок еще по черепной коробке со стуком катается координации ради. Впрочем, в данной ситуации умение давать на шпагате неизмеримо важнее умения логарифмировать в уме.

Все бы ничего, но вдруг эфеб сказал:

— А можно, я принесу свои любимые игрушки?

— Можно, — не заподозрив дурного, сказал я.

Мало ли, может он с любимым мишкой до сих пор спит. Выявленный в разговоре уровень умственного развития позволял предположить именно такой расклад.

ЭТО БЫЛ НЕ МИШКА.

Из полиэтиленового пакета полетели на кровать приспособления веселой расцветочки, и меня чуть не убило жемчужиной коллекции — каучуковым членом жабьего цвета, размером 30х12.

Я понял, что в мединституте мне цинично врали о размерах некоторых отверстий человеческого организма. Я был уверен, что в живого человека такое не войдет. В этого вошло, и еще осталось.

Утро покрасило нежным светом вполне пасторальную картинку: в балетной заднице совершал поступательно-возвратные движения зеленый инопланетный хрен, а из мобильного телефона мне на два голоса исполняли песню про коробочку хлопка Джамшед и трансвестит Корделия.

Честно говоря, трансвеститов я боюсь еще со времен знакомства с Мадонной.

Мадонна был чудовищем. У всех есть такие знакомые — относишься к ним хорошо, но, углядев издалека, стараешься перейти на другую сторону улицы. Общение с ними напоминает секс с таксистом в «Жигулях» — оно мучительно, и небезопасно. Проще расплачиваться не натурой, а деньгами, увидев Мадонну — нырнуть в подворотню. Так оно вернее, и никто не увидит, что ты посреди главной улицы города общаешься с жутко раскрашенным манерным человеком неопределенного пола и возраста.

— Оооой, я тебе из автомата звоню, а все на улице на меня так смоооотрят!

— А во что ты одет?

— Ну, нормально одет! Шортики желтые латексные, топик такой же, может, им черный лак на ногтях не нравится? Или колготки порвались?

— А парашюта за спиной у тебя нет?!

Мадонна пляшет в гей-клубе на тумбе в нижнем белье. В женском, естественно. У Пикассо была девочка на шаре, а у нас — Вадик на кубе. Пока он не задерет в батмане ногу и не явит зрителям спрятанный член, отличить его от девицы невозможно. Он искренне думает, что это стиль «унисекс», хотя, на мой взгляд, это стиль «трансвестит». Вид у него таинственный настолько, что ему даже ни разу гопники не набили морду. Наверное, боялись утонуть в тональном креме «Балет».

На большом кастинге модного феста были все. Как обычно, кастинг начался на два часа позже, все потеют, у всех болит голова, а мы с коллегой по кличке Салоёб пьем за кулисой настойку боярышника, потому что денег у нас нет. Ничего у нас нет, ни совести, ни чести, ни денег. Пьяные мы.

И тут, смотрю, народ расступился, как волны морские, а из волн выходит Чудище с Цветочком аленьким — это за кулисами появляется Мадонна. Кто-то из дизайнеров позвал его на кастинг. В глазах у охотниц на папиков и у студентов института Лесгафта один вопрос — «что это?».

— Это Мадонна, — говорю, — не бойтесь, оно живое.

Пока собеседник осмысливает, я ловко ныряю обратно в кулису, где Салоёб без меня может выжрать весь боярышник. Он тренированный, я его знаю. Его ж не просто так Салоёбом кличут — водку стаканами, сало шматами, и — «нэсла Галя воду...»

В щелочку вижу, как Волшебная Фея виснет на Кирюше. Он на третьем курсе Лесгафта, у него пятьдесят восьмой размер одежды, а вид спорта у него — академическая гребля. Он огромный, нервный импульс по нему идет долго, и, скорее всего, сначала он сольется в экстазе с Мадонной, а потом уже поймет, что это все-таки не девочка. По довольному пению медузы, которое издает Кирюша, я понимаю, что страшная тайна ему еще не открылась.

Но в мои планы не входит мешать простому трансвеститскому счастью, и вообще, Кирюшу я не люблю за бородатые анекдоты, а к нам залезла в кулису Рамиля, которая где-то сперла бутылку «Хеннеси». У Мадонны своя свадьба, у нас своя, и наша краше.

— Правда, я красавишна? — интересуется кожаный мачо Салоёб голосом нашего ведущего моделя, поводя могучим плечом с драконом, и громко рыгает.

— Ты чудовишна! — отвечаю я и делаю большой глоток: мой номер выкрикнули, и чей-то еще.

Двойкой идти.

Смотреть я могу уже только перед собой, и кто идет рядом, мне неведомо. Но зал реагирует как-то странно. Ширинка у меня застегнута, слюни не текут, ботинки не в говне — но что-то явно не так. Я четко помню, что если поднять брови, то глаза станут более раскосыми, и я увижу, кто находится справа. Поэтому я загадочно поднимаю одну бровь и обнаруживаю Чудовище. На конце проходки Чудовище закидывает на меня ногу в лосинах и «Мартинсах», зал хлопает и хохочет, а я шиплю «я сделаю из тебя настоящую женщину! Вот прямо сейчас! Без наркоза!».

Отмучившись, мы едем догоняться к Салоёбу: сверхпредприимчивая Рамиля у кого-то из модельеров выцыганила сто баксов, зажатых за съемку. За нами увязывается Мадонна — Кирюше кто-то открыл глаза на его некоторые анатомические особенности, а зря.

Выслушав рассказ о том, как самый мужественный на фото представитель нашей конюшни был выгнан со съемок рекламного ролика, где не мог нормально нарвать умильно скалящейся Рамиле цветов, потому что моментально превращался в «девочку, собирающую ромашки», я отползаю и вырубаюсь. Мне снится, что мне делает минет кот, а у него тонкие острые зубы, и мне они мешают, а в жопу кот не дает, потому что он может лопнуть, а ему нельзя — это последний в мире говорящий кот-хуесос, доцент кафедры математики, между прочим.

Открываю глаза, а на мне сидит верхом мисс Унисекс, вцепившись когтями в довольно деликатную часть тела. А голос у нее упыриный, и говорит она вещи страшные: сейчас, говорит, я буду тебя задрачивать. Не надо, говорю, меня задрачивать, отпусти меня с миром, и будет тебе счастие. Нет, говорит, не будет мне счастия, пока я не задрочу тебя нааааасмерть! Или, говорит, тебе жена лучше дрочит?

Да не дрочит мне жена, нет у нас такого в сексуальной практике. Связать супружницу ее же колготками, и жестко отыметь — это пожалуйста, это завсегда. Во время месячных совокупиться, а потом за сигаретами спуститься, вахтера вусмерть напугать кровавыми руками да личиком — тоже легко. Подраться, оконное стекло вынести и на осколках трахнуться — нет проблем. А вот задрачивать — не надо, это личное. Да еще и насмерть. Вот, говорю, твоя шляпа, Мадонна, уйди, мавка проклятая.

Отбился кое-как, выполз на кухню, а там уже веселье в полный рост: Салоёб успел съездить на такси за выпивкой, и купил на пятьдесят баксов. настойки боярышника. Мы разводим ее подсахаренной водой и пьем. На вкус она совсем как девяностые — сладкая, дурная, похмельная.

Золотой дождь тех лет привел к гуманитарной катастрофе: общество стало внеиндустриальным и вседозволенным, а экзальтированные школьницы писали в анкетах, что мечтают работать проститутками. В целом, население разделилось на три основные группы: тех, кто продавал себя, тех, кто за это платил, и тех, кто возмущался происходящим развратом, потому что продать себя не мог...

«Уважаемый Борис Николаевич! Мы, жильцы домов по улице Н-ова, категорически возмущены тем, что каждую ночь из окон общежития университета под звуки горна летят использованные презервативы! Ими потом играют наши дети и давятся наши собаки! Мы обращаемся к Вам, как к президенту Российской Федерации, с просьбой принять меры!

Копия письма отправлена в деканат».

Текст был составлен молодящейся пенсионеркой, у которой были три радости в жизни: внучка, болонка и желтая пресса. Во время обсуждения с соседками прочитанной статьи о женщине, изнасилованной шампиньоном-лесбиянкой, она предоставила внучку и болонку самим себе. Внучка занялась изучением веселых картинок в желтой прессе, а болонка вспомнила о том, что порядочные собаки, вообще-то, охотятся, и на самом деле она — волк, только маленький. Через пару минут болонка положила под ноги хозяйке добычу: использованный презерватив. Дальше события развивались стремительно. Пока хозяйка набирала в легкие воздух для праведного вопля, внучка схватила латексное изделие. «Шарик, баба, шарик!» — радостно сообщила внучка и принялась его надувать. Внучка была отшлепана, собака отругана, и, вымыв обеим рты, пенсионерка засела за послание Президенту и деканату, Urbi et Orbi. Деканат трясся от хохота так, что у пожилого вахтера прошел от вибрации простатит. Реакция Бориса Ельцина, к сожалению, осталась неизвестной. Зато письмо, отксерокопированное доброхотами, долго ходило по рукам студентов, проживающих в злополучной общаге.

Горн принадлежал Леночке и являлся ее орудием производства, равно как и школьная форма. Она была профессиональной пионеркой: желающих почувствовать себя Берией было достаточно, и Леночка трубила в горн еженощно, за наличные. Привечая очередного клиента, она трубила ему сигнал подъема. Подъем происходил, как правило, моментально. Леночка минут пятнадцать честно визжала, отбивалась, а потом, беспомощно раздвинув ножки под грубым похотливым насильником, весьма натурально всхлипывала и изображала робкий пионерский оргазм — сквозь стыд и слезы. Закрыв за расплатившимся клиентом дверь, Леночка брала с тумбочки большую куклу производства ГДР и, довольно улыбаясь, откручивала ей голову. Она не была садисткой, у нее не было комплексов, связанных с детскими психотравмами, ее никогда не били игрушками. Она просто хранила в кукле деньги. А также — винтажный пионерский галстук и марихуану. Спрятав заработок в

сберегательную куклу, Леночка трубила сигнал отбоя и ложилась спать — она была очень дисциплинированной девушкой. Примерно в это же время студенты, закончив растрачивать генофонд, выбрасывали презервативы в окно, к радости детей и болонок. Куклу Леночка привезла из отчего дома, а отчий дом располагался в деревне Опочка. Она всегда была способной девочкой и поступила в институт с первого раза. Училась хорошо, и ее ждала бы стандартная карьера учительницы английского языка, замужество на третьем курсе и беременность на пятом. Но тут Леночку настигла любовь. Она полюбила сильно, глубоко, страстно — так, как редко любят юные девы. Она полюбила деньги.

Таких мальчиков и девочек полно в любом мегаполисе мира — умные, цепкие, четко знающие, чего хотят, но не всегда четко знающие — зачем, готовые ко всему, но далеко не на все. Как правило, умеющие эффектно себя подавать. Расчетливые. Отмороженные еще с детства.

Комендант получал свою скромную мзду, вахтерши были обласканы подарками, а соседи ценили девушку за ее чувство юмора и возможность перехватить денег взаймы до ближайшего перевода. Ну, и за горн, конечно. Мне же Леночка нравилась умением ловко изображать дуру — она была из той породы женщин-кошечек, которые могли сожрать кого угодно с кишками и тапками, и когда жертва наконец-то понимала, что происходит, было уже поздно. К тому же Леночка обладала особыми вагинальными навыками — если хорошо попросить, она могла мышцами отбить синкопы гимна Советского Союза.

Мы познакомились с ней на стандартной студенческой подработке тех лет: нас подарили одному чиновнику за тендер по оснащению партами школ Колымского полуострова. Чиновнику хотелось порно-шоу в стилистике «дикий хач насилует пионерку». Вообще-то я специализировался на БДСМ, но обещанная сумма меня прельстила.

После мы с напарницей весело проводили время, употребляя коньяк в модном заведении латинской направленности и обсуждая содеянное.

— Какой же он мерзкий был.— задумчиво выпустила сигарный дым Леночка.

Дорогую сигару она держала во рту, как сочный кубинский член. Обладатели собственно членов сновали вокруг и заинтересованно поглядывали на ее гольфики, туфли без каблуков и ненакрашенное личико — в двадцать один год Леночка выглядела на пятнадцать.

— Дура, — меланхолично ответил я, — по пятихатке грина на нос за час секса с земноводным — вполне неплохо. И, кстати, это на мою ногу оно кончило, и теперь я всенепременно чешуей порасту!

— Будешь дороже стоить. Человек-амфибия, «познай любовь Ихтиандра.». Смотри только, чтоб тебя на суси не порубили. Могут. Клиент пошел — зверь. Позавчера один такой требовал, чтобы я его галстуком душила и пела «Мы пионеры — дети рабочих». Он из дворян, видишь ли.

— Да хрен с ними. Давай кобелька подснимем и трахнемся, как белые люди. В смысле, с негром.

— Нет проблем. Какого?

— Ну. человек обычно трахается так, как танцует. Давай возьмем вон того, он в койке будет ловок и подвижен. И бабло у него, наверное, есть.

Общими усилиями знойный мачо Рикардо был снят, и мы повезли его в гнездо порока — в общежитие. Первым делом латинский гость вцепился в бутылку виски, после чего наконец-то началось веселье. Для начала парень начал бить стеклянные банки. Времени, заметьте, было сильно за полночь. Перебив все банки, гость принялся за кастрюлю. Кастрюля никак не билась — металлическим предметам это не свойственно. Мачо посмотрел на кастрюлю с укоризной и жалобно всхлипнул. Правда, быстро утешился и стал скакать по битому стеклу без обуви. При этом даже не слишком порезался. Выдавил из ноги каплю крови, ловко размазал по себе и завопил, что у него руки в крови, ноги в крови и мальчики кровавые в глазах. Я меланхолично посмотрел на часы, Леночка на всякий случай достала горн и пионерский галстук — так ей было спокойнее. Путем долгих увещеваний латинского любовника удалось склонить к разврату. Но обслуживать меня сексуально он оказался категорически, ссылаясь на Папу Римского, папу родного и почему-то на Деву Марию.

— А ну, не капризничай, — рявкнула Леночка, и для пущей убедительности подудела на Рикардо в горн.

На сигнале отбоя Рикардо сломался и согласился сделать мне минет за . сто долларов. Рассвет окрасил нежным светом хохочущую Леночку, старательно работающего ртом мачо и скучающего меня. Мы еще не знали, что круговорот блядей в природе закончен, и соседи будут писать президенту совсем другие письма. Наступило 17 августа 98 года.

***

— Уважаемые пассажиры, наш самолет попал в зону турбулентности.

На днях я вспоминал другую ветераншу секс-индустрии. Дело в том, что телевизор ни с того, ни с сего убедительно пропел мне в левое ухо:

— Пеееенис большой — это хорошо!

— Конечно, хорошо, — говорю я телевизору. — Это бесспорный факт.

А телевизор опять:

— Пеееенис большой — это хорошо!!!

— Ну, не так уж и хорошо, если подумать. Могут ведь и не дать!

— Курникова, Мыскина.

— А что, у Курниковой большой пенис? Ах, Энрике, ах, проказник! — И в телевизор уставился.

Интересно же. Вдруг покажут пенис какой-нибудь известной теннисистки? А там — жестокое разочарование. Не пенис большой, а теннис восхваляет модная группа.

А чем, собственно, большой теннис лучше большого пениса? Да особенно, ничем. И то, и другое ко многому обязывает. Большой теннис обязывает к режиму, диете и повышенной осторожности: если некая смуглянка-негритянка внезапно делает тебе минет, необходимо убедиться, что она все выплюнула, или, на худой конец, заставить проглотить. А то потом появляются эксклюзивные, ручной работы дети, а вслед за ними — эксперт-генетик и свора адвокатов.

Большой пенис тоже обязывает. По-настоящему большой, а не какие-то двадцать сантиметров. Об обладателях больших пенисов ходят легенды и слухи, им обязательно постоянно иметь эрекцию, которой можно расколоть череп соперника, а вот дают им как-то с опаской. Все помнят анекдот про овдовевшего слона и лопнувшую мартышку? То-то же.

.Леша — сын моего казанского приятеля. Он учится на первом курсе института и очень, очень страдает. Об этом он мне рассказал, когда добрый папа дал ему денег на поездку в Москву, предварительно попросив меня «сделать мальчику культурную программу. Ну, там, в музей сводить, в бордель.»

Мальчика Лешу угнетает именно нежелание окрестных дев поиграть с ним в мартышку. Дело было не в том, что он страшен, как жизнь Жанны Д'Арк, и не в том, что ростом он был метр шестьдесят. Дело в том, что еще в школьные годы измерение штангенциркулем члена показало жутковатый результат: 29 на 7.

Было совершенно непонятно, что делать с этим предметом зависти одноклассников. Можно, конечно, найти члену массу полезных применений. Вешать на него пальто, угрожающе стучать им по столу, забивать им гвозди, в конце концов. Но вот использовать его для секса сложно. Не хотят девочки лопнуть, и даже живая легенда их ВУЗа, педик Вася, не хочет. Увидел Вася хераку размером с ногу и сбежал в ужасе. И вся Лешина половая жизнь сводилась к жесткому петтингу, например, к завязыванию члена узлом.

Выслушав страдания юного Вертера, я понял, что парню надо помочь. Хотя бы потому, что терпеть рядом с собой говорящий волосатый мешок с гормонами было невозможно. И я решил познакомить его со своей давней приятельницей.

Лида — милая женщина средних лет с усталостью в глазах и выраженной жевательной мускулатурой. Таких женщин полно в средней полосе России, они олицетворяют в поле каждый колосок, преподают русский язык в младших классах и работают буфетчицами в вокзальных кафе. Им можно доверить самое ценное. Например, раритетное издание Монтеня или член.

У нее есть квартиры, машины и дачи в Испании. Как и многие обеспеченные люди, первый миллион она заработала еще в советские времена тяжелым и опасным трудом. В восьмидесятых она за смену успевала обслужить половину гостиницы «Москва». Мужскую половину. Она была минетчицей. Несмотря на то, что минет приносил большие деньги именно за счет проходимости — брала она недорого, работала она скорее по велению души, чем за деньги. Всего лишь за несколько рублей она избавляла страждущих командировочных от бремени спермотоксикоза. Маркетинговый принцип, которым она руководствовалась, был незатейлив: «курочка по зернышку клюет, а весь двор в говне». Фрейд ведь считал говно символом богатства? Считал. Вот она и клевала — абсолютно по Фрейду.

Лида прошла огонь, воду и медные трубы (особенно медные трубы) и была абсолютно невозмутима. Единственное зрелище, которое могло заставить ее нервно хихикать, был микрофон в руках сестер Зайцевых. Она вырастила детей, дождалась внуков и всласть предалась своей страсти. А страстью ее были молоденькие мальчики, которые пачками водились в Турции и прочих курортных странах. Она заглатывала их вместе с теннисными туфлями и ракетками. Лучшей кандидатуры, чем Лида, для лишения девственности было не сыскать.

Договорившись о встрече, я взял похотливого гнома под мышку и отправился к богине секса. Перед этим Леша, узнав, что мы «пойдем к даме», долго фыркал в ванной, поливался моим одеколоном и порывался купить цветы с конфетами. Мне с трудом удалось убедить его, что дама цветы и конфеты не пьет.

Лида была приветлива, мила и отпускала багровому юнцу щедрые авансы. Периодически в ее глазах вспыхивали хищные огоньки, отражавшиеся в обильных брильянтах. Выждав положенный промежуток времени, я пошел в соседнюю комнату «посмотреть новости» и углубился в изучение хозяйской библиотеки. Через полчаса я подпрыгнул от жуткого визга. Решив, что сладкая парочка в экстазе придавила Лидину болонку, усидел на месте. Но визг не прекращался, и я бросился спасать животное.

Мне открылось страшное: багровая, как свекла, Лида, целиком заглотив огромный Лешин член, крепко вцепилась идеально выделанными зубами в его основание.

— Разожми челюсти! — визжал эфеб, лупя несчастную по голове журналом для домохозяек.

Лида выпучивала глаза еще больше, мотала в ужасе растрепанной головой, но разжать челюсти не могла — заклинило. Профессиональные болезни — остеохондроз шейного отдела позвоночника и привычный вывих челюсти взяли свое.

— Лида! — укоризненно протянул я. — Ты же профессионал! Немедленно выплюнь подростка! Или придется вызывать скорую!

— Нет! — провыл Леша

— Хрррр! — ответила Лида.

Я тяжело вздохнул, вспомнил, чему учили меня в медицинском институте и, примерившись, ударил незадачливую минетчицу по челюсти. В голове у нее щелкнуло, зубы разжались и выпустили на волю изрядно пожеванный, но все еще эрегированный член.

— Боже, — шептала через час после окончания кошмара Лида, — это знак свыше. Успокоиться бы уже пора, найти себе пенсионера положительного, с огородиком, внуков нянчить, пирожки печь. И никаких больше отсосов. Все, хватит.

— Ну-ну, — скептически хмыкнул я и, обернувшись в сторону кухни, где прятался искусанный юнец, крикнул: — Пойдем домой, индеец!

— А почему индеец?

— Потому что у тебя теперь будет настоящее индейское имя!

— Какое?

— Ты теперь будешь индеец Разожми Челюсти!

— Вы только папе не говорите, — прошептал пунцовый от стыда Леша.

— Не скажу, — торжественно ответил я и, не удержавшись, мерзко захихикал.

***

Во время взлета и набора высоты (снижения и посадки) мы выключаем основное освещение в салоне, поэтому пользуйтесь дополнительным освещением над вашими пассажирскими креслами.

Долбанутым нет покоя, то одно им, то другое — часто говорит моя бывшая жена. Поскольку работает она психиатром, то знает, что говорит. Впрочем, с сексуальными причудами партнеров сталкиваются многие. Немногие выходят из этих столкновений без потерь.

. Ночевать у меня Лиза не оставалась никогда. О, женщина-пингвин, женщина-морж — и в дождь, и в морозы она выныривала в темноту, и ее прощальная улыбка скрывала какую-то тайну.

Да и пожалуйста — мне после секса хотелось спать, а не вникать в секреты профессиональной охотницы на олигархов. Чем меньше людей в квартире поутру, тем меньше ушей услышат мои сложносочиненные матюги в адрес будильника.

Не слишком интересовавшая меня тайна раскрылась сама собой, когда я взял Лизу за компанию в охотничий домик, спрятанный в прибалтийской лесной полосе. В том году в Прибалтике стояла жара, совершенно несвойственная региону. Природа мстила человекам доступными способами: горели газоны во дворах, самопроизвольно загорались лесные массивы, жгло желудки литовское вино, сделанное на литовских виноградниках. Судя по вкусу, лозу прививали на сосну, но она как-то не прижилась. Померла лоза в корчах, благим матом кроя мичуринцев. Честным зеленым золотом лесов отдавало винишко, и глоталось примерно так же, как сосновая доска — с трудом. Но другое в окрестностях не продавалось, и свой ночной приезд наша компания ознаменовала распитием пары канистр, стоя по горло в теплой озерной воде и делая вид, что любуется красотой звездного неба.

Отгоняя комаров, угрюмых и злых, как деревенские собаки, мы вернулись в дом и стали устраиваться на ночлег. Комната для сна была одна, и Лиза несколько занервничала. С легким тиком на лице она заметалась по территории, бросилась к машине и извлекла из нее надувную лодку.

— Вот черт, — пробормотала хозяйка дачи, моя сокурсница по медицинскому институту. — Надо было брать с собой аминазин, или хотя бы резиновую дубинку. Сейчас эта гламурная идиотка устроит регату по кустам, а к утру нас всех колготками передушит в лучшем виде!

Лиза тем временем надула лодку посреди кустов крапивы и ловко нырнула в нее. Ночевать она явно собиралась на улице, в качестве десерта для насекомых и контрабандистов — прямо по озеру шла граница с Литвой. Вспомнив о ее привычке никогда не оставаться на ночь, я решил, что она не любит спать с кем-то в одном помещении. Ну мало ли какие причуды образуются после заучивания наизусть глянцевых журналов, а читала Лиза исключительно их. Я, как человек, больше озабоченный внешним видом одежды, чем ее брендом, относился к щебетанию о стразах и шубах снисходительно — временами сквозь него просвечивала девочка из хорошей провинциальной семьи, мечущаяся между заложенной мамой программой «надо замуж» и заложенной средой обитания потребностью жить «гламурно». В итоге бедняжке хотелось замуж за олигарха, а со мной она спала по велению души — моя скандальная репутация приближала ее к «богеме».

Объяснив друзьям, что девушка «с особенностями», выжрав остатки вина и повспоминавши забавные грешки общей юности, я удовольствием уснул.

.И проснулся от раскатов грома: у природы-матушки наконец-то отошли воды. Вспомнив, что на улице осталась несчастная блондинка, я натянул штаны поверх сонной эрекции и выскочил из дома.

Лиза сидела под надувной лодкой, смотрела в темные окна дома и тихонько выла. Сходство с форматированной мальтийской болонкой, которую бездушные хозяева выкинули вон, было полным.

— Тут тебе не Куршевель, и даже не Давос, — сгребя в охапку жертву наводнения, пробурчал я. — Пошли в дом!

Через пару минут, растерев холеную девичью тушку пляжным полотенцем и прислонив ее в теплый угол, я строго спросил:

— Ты ничего мне не хочешь рассказать?

— Помнишь Авинаша? — проикала бедная Лиза.

Конечно, я помнил Авинаша. Владелец компании по производству какой-то дряни, он доставал Лизе примерно до серьги в пупке, был наполовину индусом и страстно любил советскую эстраду.

Денег и прочих социальных цацок у него было достаточно, и Лиза сделала стойку прямо в момент знакомства. Через две недели, как и предписывали дамские журналы, она ему в лучшем виде дала. Никакой Камасутры в божественном соитии не наблюдалось: разочарованной Лизе казалось, что у нее промеж ног роет нору для спячки хомячок, причем роет без всякого энтузиазма. Наверное, уже спит.

Через некоторое время измученная комплексом половой неполноценности Лиза проснулась от того, что индусский магнат, сопя и похрюкивая, потирался об ее коленку кривоватым жезлом любви.

Лиза посмотрела на него большими глазами и потребовала объяснений. Оказалось, что оргазм он мог получить только со спящей женщиной. Причем не просто спящей, а убедительно храпящей и пускающей слюну, да еще и с открытыми глазами. Иные способы получения полового удовольствия были ему недоступны. Он, видите ли, в прыщавом пубертате мастурбировал на спящую бабушку, и — «кошечка сначала боялась пылесоса, а потом ничего, втянулась».

Решивши всенепременно доставить придурку неземное блаженство, Лиза полчаса честно пускала пузыри и храпела, как рваный насос. Чувства ее при этом обуревали странные: стоило ли со школьной скамьи тренироваться в минете и прочитать всего Коэльо, чтобы сейчас изображать Белоснежку с черепно-мозговой травмой?

Тем временем мерзкая тварь получила свое, обмоталась простынями и стала исполнять песни Марка Бернеса. Услышанную когда-то пластинку он копировал с такой точностью, что несчастной Елизавете послышался скрип граммофонной иглы. Вид маленького волосатого индуса, выглядывавшего из тряпок подобно персонажам с гравюр Бердслея, был ужасен настолько, что Лиза походкой Буратино отправилась к бару и залила в себя стакан коньяка.

На следующий вечер, сидя в одиночестве в апартаментах Авинаша на Кутузовском, она поняла, что пора задуматься о карме. Лиза была девушкой образованной и знала слово «реинкарнация». Судя по всему, она в прошлой жизни разрушила чей-то брак, за что и наказана в этой. За размышлениями над вопросом, можно ли чистить пемолюксом венец безбрачия, она добила бутылку коньяка и задремала. Пробуждение стало самым страшным моментом в ее двадцатидвухлетней жизни: напевая песню про синий платочек, на кровати стоял выряженный в винтажное кримпленовое платье индус и яростно мастурбировал.

— Представляешь, ты просыпаешься, а на тебя дрочит Клавдия Шульженко, — всхлипывала бедная девочка, так и не понявшая, что ни одна шуба и ни один «Крайслер» не приносят счастья сами по себе. — С тех пор я не могу спать, когда рядом кто-то есть! Ну почему я не могу найти нормального олигарха, — жалобно лепетала она, разжимая колени под моей сочувственной рукой, — богатого и нормального, аааах!

Через полчаса, утешившись самым древним способом, она впервые заснула у меня на плече. Когда я проснулся, ее уже не было — попросила кого-то из ребят отвезти ее к электричке.

Я не видел Лизу с той ночи — она стала меня избегать, и я вполне ее понимаю. Через год она вышла замуж за скромного и работящего нефтяника. Говорят, Лиза теперь нервно реагирует на платяные щетки и рожки для обуви. Такая поганая карма.

Собственно, я тоже оказывался в постельной компании с причудливыми людьми. Обычно — в состоянии тяжелого опьянения...

Давно проверено, что после ударных доз спиртного любая компания начинает до хрипоты спорить о политике. Любая — это значит любая. От сотрудников ООО «Степашка» на корпоративной пьянке до пидорасов в общепите. Первоначальный повод для сборища забывается, и все обсуждают монетизацию льгот, суд над Ходорковским и лампочку Чубайса.

Обычно удается сменить тему на более непринужденную. Но на этот раз ничего не получалось — стадия подпития была той, в которой человек постсоветской национальности озабочен исключительно социальной справедливостью.

Действие происходило в бомбоубежище, замаскированном под гей-клуб. За стойкой издавала чарующее карканье хозяйка заведения — главная лесбиянка Советского Союза. Ежик волос цвета спекшейся крови покачивался в такт Земфире. Складывалось четкое ощущение, что тетеньку стукнули лопатой по голове, и с тех пор эта окровавленная голова непроизвольно дергается.

Я сидел и страдал безмерно — мне было скучно. О том, что жизнь несправедлива, я узнал еще в детском саду. Сакральное знание обнаружилось на дне тарелки с манной кашей, куда меня ткнула мордой воспитательница. Гей-клубами и прочей тусней я обожрался еще в юности, и если бы не иногородние гости, в жизнь бы туда не пошел.

Я разглядывал сонных официантов, прикидывая, кто из них изысканнее бы смотрелся с унитазным квачом в жопе.

Тут мы увидели за стойкой мачо. Настоящего аутентичного латинского самца. А мне всю половую жизнь нравятся кареглазые брюнеты южного типа. Но, поскольку латиносы, греки и прочее средиземноморье в средней полосе России — редкость, я утешался хачиками.

— Пьяяяяяный хачик ебет тебя и плачет, — пробормоталось как-то само собой в подпевку Земфире. — Спорим, я его сниму? — сказал я жадно пускающим слюни собутыльникам.

А надо заметить, что весь этот ваш пикап — глупости. Тот, кого необходимо учить съему, круче пэтэушницы ничего не снимет. Школа пикапа, на мой взгляд, ничем не отличается от школы художественной дрочки, ибо любой тусовщик со стажем даст сто очков вперед гуру пикапа.

Помнится, как-то в юности я выдал одному очень лопоухому молодому человеку:

— У вас такие уши! Это так удобно! Поехали ебаться!

Естественно, не обошлось без соответствующего тембра голоса, получасовой беседы о политике с «отзеркаливанием» собеседника и выгодного ракурса подсветки меня, любимого. Уши действительно оказались удобными — я за них крепко держался до утра.

Соответственно, после грамотной психической атаки я утащил мексиканца с собой. Доехав до его апартаментов, я приготовился к мачистким эротическим играм — приглядел табуретку покрепче. Ведь, как известно, как только два мачо встретятся, они начинают друг друга табуретками пиздить. Кто кого запиздит, тот того и ебет. Типа, где твоя табуретка, парень?

Тут меня ждал облом — мексиканец оказался консерваторским. Утонченным, как смычок от контрабаса.

— Besa me, — говорит, — mucho.

— Besa me, — говорю, — macho!

А этот хрен с горы мало того, что табуреткой драться не хочет, так еще и плюшевого медведя в койку третьим положил. Я потом его ощупал, тварь эту плюшевую, у меня была надежда, что он в ней наркоту прячет — хоть какая-то романтика — а нет. Нашел только подозрительные пятна, видимо, он с ним сожительствует с малолетства. Причем без мишки он сексом заниматься почему-то не мог. Вот что значит фетиш.

Через неделю он стал уговаривать меня поехать с ним в Мехико. Работать, говорит, ты не будешь, будешь в гнезде сидеть, яйца вылизывать, весь в шоколаде. У меня, говорит, семья богатая, несколько фабрик держат. А фабрики те сумки производят дизайнерские, эксклюзивные, дико дорогие. Тут я понял страшное: он, небось, из дикой рашки парней вывозит в Мексику, там душит их плюшевым уебищем или буррито травит, а потом сумки из них шьет. Ручной работы. Естественно, они по три косаря стоят!

И сбежал я от Эухенио. Он долго еще звонил, заманивал в рай шоколадный. Но я не Изя Кацман, дипломатом стать не хочу, и сумкой дизайнерской для какой-нибудь Виктории Руффо тоже стать не хочу, и перчаточки для Луиса Альберто — тоже не та инкарнация.

Я хочу реинкарнироваться в гигантского муравьеда, а для этого нужно жить осмысленно, не отягощая карму всякими коварными мексиканцами.

— Экипаж корабля прощается с вами. Будем рады видеть вас снова на борту нашего воздушного судна.

— Вот уж хуй.

Этот город ест людей. И никто меня в этом не переубедит. Чтобы хорошо чувствовать себя в Питере, надо в нем родиться. У меня же настроение испортилось непосредственно по приземлению. Мало мне было кукурузника от Аэрофлота, ржавая обивка крыльев которого зловеще хлопала на ветру во время полета, и воздушной ямы, которая застала меня в сортире, так еще и дождь.

В этом городе не меняется ничего. Шприцы в подворотнях с остатками «снов о чем-то большем», коммуналки, спальные районы, в которых хочется удавиться немедленно.

Я останавливаюсь у родственницы. Ее соседка, сумасшедшая алкоголичка, наконец-то померла, оставив на память стойкий запах ссанины. Зато ее внучок, алкоголик-педофил, вполне себе жив. Предыдущий его амант вырос, покрылся шерстью и прыщом, и Вовочка подсуетился — сдал комнату молодухе с двумя выблядками. Выблядком мужеского пола он перманентно елозит по коленкам. А провинциальная идиотка искренне считает, что Вова на ней женится, пропишет ее и детей. Есть еще такая порода дур: им главное — замуж. А то, что жених пьет запоями, неделями валяется в собственной блевотине, и поябывает ее же выводок, остается за зоной критики.

Идиотка часами висит на коммунальном телефоне, рассказывая таким же убогим, что от автозагара, оказывается, темнеет лицо. Часами в трубку льется ложь про то, что жизнь удалась. Привирание про то, что она выбирает из нескольких женихов, что у нее «теперь своя жизнь, поздно, дорогой!», и прочие фразы, почерпнутые из телевизора.

Вчера на кухне гремел скандал: Вовочка запрещал отдавать мальчика в кадетский корпус (и я вполне понимаю, почему). Но деваха победно настояла на своем. Так что после сдачи дитятки в интернат жилья она лишится: зачем она Вове без нежного, плохо промытого цветка жизни? Половозрелые двадцатишестилетние самки не влекут зассаного любителя настойки боярышника. Ведь они такие грубые.

Семья Вовочки вымерла от естественных причин: помогая родственнице в свое время оформить покупку жилья, я очень смеялся, когда читал их свидетельства о смерти. Прабабушка умерла от отравления суррогатами алкоголя, маменька — тоже, папенька по пьяни попал под трактор, а братик закусывал грибами и отравился. Бабуля, соответственно, соблюла семейные традиции и выпила свою «оверрюмку».

Утомившись коммунальным бытом коренных петербужцев, я иду гулять. В клуб с сомнительной репутацией. Увы, из этого формата я уже выпал. Меня раздражает абсолютно все: и псевдошоумэн, инсталлирующий лапшу в уши студентке кулинарного техникума, и расфуфыренная стайка пожилых визажистов (нет, деточки, ботокс вас не спасет — я-то знаю, сколько вам лет!).

В итоге в клубе я пробыл двадцать пять минут: 4 минуты разглядывал стриптизера (в Питере они похожи на стриптизеров, в Москве же — на официантов, которых в наказание раздели догола и выкинули к посетителям), 20 минут пил пиво и наблюдал все те же рожи, что и десять лет назад.

После чего выполз на улицу. И тут началось.

Из припаркованной ржавой «копейки» высунулся хрестоматийный грязный небритый хач и заорал:

— Кюда ехыть, да?!

Я досадливо машу рукой и иду себе. Но хачик едет за мной, бибикая и вопя:

— Поды суда! Ну падайды на мынуту! Давай ебаться! Ну хоть пасасы!

И так — километр. Как будто никого моложе и дешевле в радиусе километра не было.

Понимая, что подобный эскорт меня не красит, я разворачиваюсь, подхожу к консервной банке «хачок в томате» и с интонациями пятнадцатилетней давности говорю:

— Слушай меня, чмо. Ты, бля, «копейку» продай, почку продай, бабло принеси, потом я на тебя поссать соглашусь, хуйло ферганское!

— Что оскорбляишь, да?! Я на зоне...

— На зоне ты на бродяжьих хуях скакал, пока не смылился. Иннах, животное!

Поняв, что плотских услад не будет, ухажер уезжает, а я спускаюсь к воде. Сидя на ступеньках, уходящих в серую воду, я смотрю на восход и понимаю, что не жалею ни на секунду о гордом северном призраке своей юности. Ни капли.

***

Прошлое должно оставаться в прошлом, не отпущенная вовремя юность разъедает душу, как разъедают тело вечно юные раковые клетки. Прощаясь с городом, расставляя последние точки, чтобы больше не возвращаться сюда, я должен обойти все места, углы и тени которых накатывают на меня deja vue в Москве и Лондоне, обойти всех людей, имена которых саднят в памяти. Я иду к Алле, зная заранее все ее реплики, все повороты головы, все морщины, которые добавили последние десять лет. Она как прилипчивая песенка — глупая, бессмысленная, которая крутится в моей голове много лет, и единственный способ избавиться от нее — прослушать еще раз.

— Жизнь — пьеса, а судьба — плохой драматург. — Алла ходит по комнате раздраженно, извиваясь швом длинной узкой юбки.

Алла вся состоит из длинных линий, чуть изогнутых к окончанию: длинные ногти, чуть загибающиеся вниз, кончики гладких волос, загибающиеся вверх, рот и глаза — удлиненные, как будто хотела улыбнуться, но в последний момент передумала, почти заплакала. Всегда в узком, обтягивающем, закрытом и поэтому — особенно непристойном. Я стараюсь слушать то, что она говорит, и не думать о линии ее тела, идущей параллельно шву на юбке, загибающейся серпом вниз и внутрь. И о розовых рубчиках от одежды на ее белом теле не думать, и — что она там говорит-то?

— Судьба перечитала греческих трагедий и постоянно ставит сюжет в тупик, из которого может вытащить только deus ex machina, и готово все, героиня повержена, хор воет, а машинный бог все не появляется, потому что ему невдомек, что я тут в театр играю, потому что его вообще не существует, его греки придумали, вредные, злые греки.

И вся жизнь у Аллы как прямая, но в последний момент дрогнувшая, изогнувшаяся линия.

Когда мы были студентами, то пили по-черному. То дорогой коньяк, то всякую дрянь, как последние ханыги. Потому что не было денег, зато была потребность в декадансе, в красивом пускании своей жизни под откос: ах, все мне надоело, что конкретно тебе надоело, деточка, в двадцать-то лет? Ах, надоело все, все так бессмысленно.

Только в двадцать лет можно верить в то, что удалось сразу перескочить молодость, и ты уже в зрелости, красивой, с изломом, чтобы седая прядь в волосах, и взгляд трагически в бокал с вином, и жизнь прожита зря. Потому что не понимаешь, как это страшно, знать — что она на самом деле прожита зря. Ничего, потом как-то выравнивались, пить переставали, и седину старательно закрашивали, это только с юным личиком седина эффектно взрослит, а в тридцать — старит.

Есть такая порода — их считают талантливыми, но никогда они не создают ничего значительного, в роли второго плана подают надежды, но дадут им главную роль — заваливают, в самый важный момент чуть заметно, но безнадежно фальшивят, красиво пролетев, приземляются грузно, в раскорячку.

Алла даже пьянствовала в юности как-то не до конца. Все мы периодически пили до пограничного состояния, когда между тяжелым похмельем и следующим опьянением глаза светились нездешним светом, и стихи писались на разрыв аорты, и рвалась она потом у некоторых, заигравшихся в вечную юность, а у нее не рвется, тянется, тянется — и все никак.

Кончалась водка — шли за настойкой боярышника, только Аллу лучше не посылать, она не может просто подойти к аптечной стойке и твердым голосом попросить копеечное пойло, она сначала на сердце пожалуется, попросит экстракт зернышек красного винограда — доктор прописал, гомеопат, ах нету? Ну тогда настойку боярышника, десять флаконов. И стыдно ей, и по спине ее видно, что вот эту можно смело алкашкой называть — не ответит, лишь ссутулится сильнее, и быстрым шагом обратно в общежитие, а по дороге сценку приукрасит, расцветит и нам совсем другое в лицах расскажет.

Ей бы на сцене так выкладываться, а она играет только в жизни, жизнь у нее — пьеса, но другие-то об этом не знают, вот и не клеится у нее ничего. Роли у нее вторые с половиной, личная жизнь дурацкая, потому что проживать надо ее, а не играть по Брехту, не любят этого мужики, не понимают, называют истеричкой.

Нет, Аллочка, не надо, не дури, не сделаю я этого, потому что на таком надрыве можно только с любимыми — или с первыми встречными, а я тебе не первый встречный. Я — декорация из спектакля твоей юности, в котором быть несчастными было так сладко, да, конечно, я приду к тебе завтра — никогда не приду.

***

Питер может стать краем обетованным, но не для всех. Как евреи всего мира знают, что их всегда примет маленький кусочек суши, так и чудаки всей планеты имеют шанс стать своими на зыбкой северной земле.

Свою общажную карьеру Машка начала с фразы:

— Здравствуйте, я ваша новая соседка. Где у вас тут ванна, биде?

Двадцатипятилетняя арабка не могла взять в толк, почему соседи по секции расхохотались.

Через пять минут, осмотрев сантехнику, она все поняла.

Машка относилась к той разновидности иностранцев, которые ассимилируются в России быстрее, чем киборг-мутант в боевике превращается в сисястую блондинку. Через полгода платок с головы был снят, ноги проэпилированы, а в зубах появилась сигарета.

С русским языком проблем у нее не было — она его учила с детства, и могла при виде какого-нибудь вопиющего безобразия заявить, что именно так она и представляла себе «Петербург Достоевского» — как прорвавшуюся во время пьянки канализацию.

Уж чем-чем, а «загадочной русской душой» уроженка Арабских Эмиратов обладала в полной мере. В сочетании с горячими семитскими кровями смесь получилась убойная: когда все дружно включали обогреватели, и вырубался свет, в коридор вылетала разъяренная Машка, и орала: «Суки! Мерзнут они! Или мужиков заведите, или ноги не брейте!».

Сама Машка решительно заявила, что обратно в Эмираты она не поедет, и хладнокровно лишилась девственности с пробегавшим мимо финном.

— Теперь они точно не смогут выдать меня замуж, — выдала она ожидавшему слов любви Мики.

В рамадан, когда днем надо было поститься, Машка влетала к кому-нибудь из нас, шипела «запри дверь!» и бросалась к холодильнику.

Роман с Россией был омрачен приездом двух Машкиных братьев — они решили проконтролировать, в достаточной ли степени блюдет себя арабская «девственница». Два мрачных, не говорящих по-русски упыря ходили за ней по пятам и отравляли существование. Наконец, на приступе табачной абстиненции, Машку прорвало.

На кухне, сделав угодливое выражение лица, она представила братьев общественности.

— Вот этот лысый пидор, — слегка поклонилась она в сторону брата, — мой старший брат Мусса. — Тот, удовлетворенный почтительными интонациями, кивнул. — У него две жены, но он даже одну толком выебать не может. — Мусса еще раз кивнул. — А вот это — мой младший брат Насир. У него нет жены, а дрочить ему не разрешают родители. — Теперь гордо улыбнулся младшенький. — Ему рассказывали, что в России живут одни бляди. Я вас всех очень прошу, не давайте ему, пусть мучается.

Еще раз поклонившись, Машка вылетела с кухни и юркнула в сортир, откуда незамедлительно раздался сатанинский хохот.

Братья так и уехали, довольные тем, что все им при встрече улыбались, и начали подыскивать ей мужа за большой калым — все-таки девица была не слишком юна.

Узнав о матримониальных планах, Машка занервничала. На посиделках за бутылкой усиленно стал обсуждаться вопрос, пришить ли ей на место целку или послать всех подальше.

Проблема разрешилась сама собой в очередной рамадан. В один прекрасный день у меня в комнате сладострастно поедал свиную отбивную Исаич. Его имя по паспорту никто выговорить не мог, и «ибн Исса» превратилось в Исаича. Он был волоокий (от постоянного курения травы) красавец, любитель группы «АукцЫон», и, так же, как и Машка, возвращаться взад не планировал. Обещанная в Йемене папой частная клиника не влекла 1его ни на секунду.

Между второй отбивной и стопкой водки в комнату ворвалась Машка и судорожно закурила. Когда дым рассеялся, она разглядела Исаича, свинину и водку. Композиция сомнений в греховности происходящего не оставляла. Машка томно приподняла крутую бровь и пошла в атаку.

После пяти походов на концерт, двух пьянок и одной драки Машка сообщила родне, что мужа нашла сама, и остается в России навсегда.

Родителей с обеих сторон удовлетворил как финансовый статус семей, так и религиозная принадлежность брачующихся. После свадьбы, охарактеризованной супругами как «пиздец безалкогольный», наступило благоденствие.

.Где-то на Ваське есть двухэтажный особняк, половину которого занимает семья Машки и Исаича. Есть там и ванна, и биде. На первом этаже они ведут частный прием, а их сын Олег гоняет во дворе мяч с другими мальчишками. Их можно иногда увидеть в рок-клубах или гуляющих по ночному Невскому. Они счастливы.

Но, честно говоря, мои отношения с общажными арабами были не слишком идилличны.

«Арабы — наши родственники. Что может быть хуже родни?» — говаривала одна еврейка, приходившаяся мне бабушкой.

Воспитанный в духе постинтернационализма, ни родственных чувств, ни неприязни к арабам я не испытывал. На момент начала самостоятельной жизни мое знакомство с арабским миром сводилось к творчеству Абу Таммама и стишку «Над арабской мирной хатой гордо реет жид пархатый».

В институте мне пришлось познакомиться с ними поближе — те абитуриенты арабского мира, которые набирали наивысший балл на тестах, ехали учиться в Штаты и Европу, те, что поплоше — оставались по месту рождения, а совсем дикие доставались нам. Для начала они год учили русский язык на подготовительном отделении и осваивали Питер.

Как-то в курилке я разговорился с суданцем. По-русски он не говорил вообще, я же по-арабски знал два самых важных слова: «хабиби» и «шармут». Их общежитские арабы использовали чаще всего — пока не дала — хабиби, как только дала — шармут. Если не дала вообще — тоже шармут. Для светской беседы я их использовать поостерегся, и говорили мы по-английски, который знали одинаково плохо.

— how do you spend your spare time?

— with my girlfriend, she is Russian.

— what language you speak with her? 1

— We speak language of sex.1

— Хюй, песьда!

1 — Как ты проводишь свое свободное время?

— С моей русской подружкой.

— На каком языке вы общаетесь?

— На языке секса (искаж. англ.).

По моему скромному разумению, девушки с таким словарным запасом обитали у Московского вокзала, давали за два жетона на метро и к биологическому виду Homo sapiens отношение имели весьма опосредованное. Впрочем, дорвавшимся до секса юнцам было все равно.

В нашей секции арабский мир был представлен Кайтом, маленьким кривоногим опёздалом. Ему недавно исполнилось тридцать три, но, к сожалению, приколотить, куда следует, его забыли, и похотливый краб свободно перемещался по общежитию, щипая клешней все, до чего мог дотянуться. В моем случае он мог дотянуться до задницы. Персонажам, имевшим средний рост, приходилось хуже — Кайт их щипал за все части тела, даже за голову. Били его каждый шаббат — появление первой звезды пятничным вечером совпадало с чьим-нибудь опьянением, и распаленные алкоголем и колесами соседи отрывались за полученный на неделе харрасмент. Но, поскольку на щипковый рефлекс побои не влияли, арабского гостя решено было выжить.

Я вносил свою скромную лепту: к Кайту ходила трахаться скромная украинка Надя, дебелая и работящая. Мне через розетку было слышно все, и даже видно — стены были сделаны из папье-маше. Как только кровать начинала скрипеть под Надей, между покорно разлепившимися ляжками которой едким червем вился Кайт, я засекал время. Услышав победный трубный звук, изданный осквернителем плодов земли украинской, я голосом тетеньки из службы точного времени сообщал в розетку результат. В тот день, когда сосед превзошел сам себя, я изменил текст и проорал:

— Молодец! Мужик! Целых шесть минут и две секунды!

Другие соседи не отставали: флегматичная лапландка с завидной регулярностью выходила покурить к нему под дверь, оставляя под ней горы бычков, кореец из секции напротив порвал на нем майку, оттянул ему шорты и плюнул на член, а нимфоманка Зуля по ночам вешала на ручку его двери использованные гандоны и тампаксы. Естественно, когда он совал в духовку курицу, курица вела себя по сценарию "Леди исчезает". На вопли оставшегося без ужина Кайта все отвечали, что ничего не ели и не брали, не забыв при этом демонстративно выкинуть хорошо обглоданные кости.

Когда же случился рамадан, мы озверели окончательно — днем милый мальчик постился, ночью же включал во всю дурь народные напевы и скакал по этажу, как трипперный кролик.

День исхода начался с того, что Кайт поставил на плиту яйца. К сожалению, не свои. Не выспавшаяся из-за арабских песен и прыжков лапландская мать-одиночка кинула туда окурок. Проходивший мимо кореец увидел окурок и кинул туда грязный носок. Я — два ржавых ключа. Зуля — тампакс. Остальные просто поплевали. Пошедший за яйцами арабский гость при выходе из комнаты был окачен ледяным потоком — чья-то умелая рука прикрепила над его дверью гандон, наполненный до предела водой.

Вечером он обнаружил под дверью дар туземцев — содержимое мусорного бака. Тот, кто видел (а главное, нюхал) общажный мусорный бак — тот поймет Кайта, переехавшего жить в другой корпус.

А я понял, что ничего не имею против арабов. Кроме совместного с ними проживания — «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут».

***

Я брожу вокруг старого общежития. На широких подоконниках проросли хиленькие веточки, пустые окна смотрят в воду. Ровный шум промзоны через какое-то время становится звенящей тишиной места, где больше не живут люди. Огромное, дореволюционной постройки здание давно онемело и ослепло, но я вслушиваюсь — и слышу. Для меня все еще звучит эхо в коридорах.

Цок-цок-цок... Плитки скользкие, шпильки тонкие, Зуля пьяная, Зуля красивая.

Кукла японская — лицо белое, тонкое, фигурка как из слоновой кости вырезана. Пока хавальник не распахнет — не женщина, фея! А распахнет — ой. Даже я таких слов не знаю.

Зато я ее мужа знаю, Рината. Молоденький, смуглый, когда кончает, шею гнет трогательно, мычит удивленно и полведра молофьи — шмяк!

Вот как-то раз шмяк сделал, у них доча и родилась — Лола. Они втроем живут.

Цок-цок-бля-ебанаврот-цок-цок — это Зуля домой идет. Поимела таксиста, и идет. Она все имеет. И таксиста, и бармена, и мента — все, что по пути домой попадется. У нее только две страсти в жизни — обувь и мужики.

У Рината тоже две страсти — обувь и доча. Зуля ему не страсть, Зуля ему рулевой. Он даже сам с мужиком в койку лечь не может — Зулю с собой берет, свингер хренов. А та и рада.

Они смена через две в обувном лабазе пашут, оттуда обувь и носят. Жрать в доме нечего, а тапками валютными все полки заставлены. Обувь они любят, на обувь они молятся.

С Зулей все ясно — у нее наследственность дурная и карма поганая: те родственники, которые еще живы — срока до сих пор мотают. А Ринат сделает так, как жена скажет: «лежать!» — значит, лежать, «Маноло Бланик!» — значит, Бланик. Доча за шкапчиком все видит, все слышит, все знает. Такие дети к сексу нездорового интереса не испытывают — тайн для них нет. Четыре года доче, а матерится — мастер-класс давать может.

— Зуля, а что тебе в садике говорят, когда ты Лолу забираешь?

— Теперь уже ничего.

Ринат вечером бегает, орет, переживает — Зуля нажралась, нехорошо это, не по-татарски.

— Куда она из кабака пошла?

— Домой пошла.

— Одна?

— Одна.

— Что ты ее не проводил?

— Я ее на такси посадил.

— Так она таксисту и отсосала!

— Ну, родной, твоя жена — ты от нее таксистов и отгоняй.

— Ты нас не любишь!

— Люблю, люблю. Пойдем ко мне, покажу, как люблю.

— А Зуля?

— Проснется, придет.

— А Лола?

— А Лола журнал читает.

— Какой еще журнал?

— «Хастлер», вроде.

— ААААААААА!!!!! Я не затем учил читать дочь!!!

И так — каждый день. А в воскресенье был особенный день — сессия, денег нет, поутру на экзамен идти, голодные студенты по общаге шарятся — ищут, у кого б из кастрюльки мясца подрезать.

Мы с Зулей на рынок пошли, курицу украли, а Ринат макароны из татарской заначки достал. Лолочка, девонька, внесла свою кулинарную лепту — в коридоре крысу поймала и задушила голыми руками. Молодец, говорю, ты настоящий фокстерьер, брось каку, пойдем ручки помоем водкою. Крысу не отдает, вопит, на шум родители вышли, Ринат орет:

— Она же заразная!

А Зуля на бэк-вокале подвывает:

— Ты же ее убила! Живое существо! Вернее, было живое.

А я на кухне, слежу, чтоб куру не сперли и в чайник соли не насыпали — это игра такая у нас была, кто ловчее соседу гамна всякого в чайник натрясет.

Заперлись в комнате с курицей, съели ее в тишине, чтоб никто на обед не напросился, и стали думать. Обувь денег стоит, детский сад денег стоит, гандоны тоже не бесплатные — тут у нас не Швеция, хоть и близко.

— Давай Зулю в эскорт работать отправим, все равно ебется со всеми подряд.

— Ты что, жену на панель посылать! Да это последнее дело! Меня Аллах накажет! Я. я лучше сам пойду. Порекомендуешь в свою «контору»?

— А то! Только надо хер померить, и легенду придумать. Сколько тебе лет? Двадцать два? Ну-ка, к свету повернись. Будет восемнадцать. Какой у тебя курс? Четвертый? Будет первый. Какой язык знаешь? Испанский? Хорошо... Ты у нас татарин? Будешь мексиканцем. Сколько раз в жопу давал? Два, и то мне? Так и запишем: «у-ни-вер-сал». И не Ринат, а Рики. По обмену между городами-побратимами учиться Вечным Ценностям приехал. Вот и научился. Умение сосать с заглотом — это вечная ценность.

— А паспорт спросят?

— Какой еще паспорт? Вон, выгляни в форточку. Общежитие фарм. института видишь? Девок в шеренгу видишь? Как их общагу называют, знаешь?

— Ну да. «Пиздохранилище»!

— Так у них если и спросят, то не паспорт, а скидку за два раза! Зуля, хватит ржать! Дай штангенциркуль! Измерение хераки требует точности. Надо же знать, к чему приврать два сантиметра. А ты возбудись, дружок. На что хочешь. Будем производить замер.

— Только ради детей!

— Ну конечно, милый. Только ради них.

Через два дня знойный мучачо поехал работать. Приехал с баксами, бутылкой и в недоумении. Я, говорит, думал, что меня драть будут, или я буду, а там два священника жирных сидят, и какие-то слова непонятные у них — «ветка сакуры», «фистинг». Пойду, руки спиртом протру.

И наступило финансовое благополучие. Мы с Ринатом ездили связывать и пороть питерскую элиту («познай мучительную страсть двух южных парней!»), Зуля принимала заказы и в отсутствие мужа трахала все, что не успевало убежать. Гора коробок с обувью высилась, и в итоге они сняли двухкомнатную квартиру с большой кладовкой для ботинок.

***

Я отсчитываю окна — от левого края. Каждое из них — рамка фотографии из альбома моей юности, вот только лиц в этих рамках больше нет — все разлетелись. 214, 215 — тут жила Пия.

Когда я поступил на первый курс, на шестом доучивались остатки финско-российской дружбы. Больше финны к нам не поступали. Вероятно, правительство страны озер и целлюлозы обиделось на потребительское отношение петербуржцев к их маленькому, но гордому государству — гипермаркетов тогда еще не существовало, и самым большим магазином Питера была собственно Финляндия. Туда ездили на выходные за холодильником, прихватив с собой дозволенное количество водки и сигарет — и то, и другое стоило на местности дорого и моментально сливалось аборигенам по спекулятивной цене. Еще одним способом заработка был древнейший — прибывшие русские тетеньки нападали на респектабельных финнов, неожиданно сунув им под нос ладошку, на которой было написано шариковой ручкой чарующее слово «ПИЗДА!». В финском эквиваленте.

В ответ на бесчинства русских варваров Финляндия посылала в Питер паромный десант из суровых викингов. Викинги ехали провести выходные, вернее, нажраться в мясо по дешевке.

Финны, жившие в общежитии, проявляли все черты национального характера: с понедельника по пятницу их было не видно и не слышно, но с началом уикэнда они активизировались. Скопища натуральных блондов стекались к общежитию, нагруженные пакетами с деликатесами и ящиками с водкой «Распутин».

В одной из четырех комнат нашей общажной секции жила прекрасная лапландка Пия. Она была похожа на Ким Бессинжер, но намного более классического типа. А главное — она была натуральной платиновой блондинкой. Ровное, отливающее металлом полотно волос струилось по точеной спине, и когда она выходила перекурить с учебником патологоанатомии в руках, засранная всеми народами мира кухня превращалась в кадр работы Хельмута Ньютона.

На выходные к ней приезжала мать, посидеть с годовалым внуком. Темно-рыжая, такая же высокая и молчаливо вежливая, но, скорее, Аведон, чем Ньютон — ее поздняя красота тлела углями в палых листьях октября.

Я, по малолетству не подозревавший о потенциях финской печени, как-то вечером пятницы принял соседское предложение слегка выпить. Запихав ребенка спать, торжественно-строгая Пия села за стол, и с легким акцентом сказала:

— Ну, ёбнем!

Не меняя позы и выражения лица, она сосредоточенно поглотила около литра водки. Мне к тому времени было уже «не до грибов»: Распутин с этикетки начал мне подмигивать, вокруг головы собутыльницы организовался отчетливый нимб, а из коридора раздавалось пение ангелов. Ангелы почему-то пели финские народные песни под треск ломаемой мебели. Я издал совершенно зверьковый звук и плавно вошел мордой в блюдо с финской селедкой.

Пия задумчиво рассматривала меня сквозь рюмку около минуты, затем встала, невозмутимо обтерла мое шестнадцатилетнее личико, перекинула мои (тогда еще) семьдесят килограмм через плечо и аккуратно сгрузила на кровать. После чего пошла за следующим. К часу ночи на кровати нас было уже трое, а лапландская сатаница пила с появившимся старшим братом Пеккой, при ближайшем рассмотрении оказавшимся форматированной копией Дольфа Лундгрена.

Пошатываясь, я сполз с кровати и заявил, что мне нужно под холодный душ — ключ от душа хранился у Пии, как у самой ответственной в секции и не склонной терять мелкие предметы.

Постояв под холодным душем минут пятнадцать, я понял, что не запер дверь. Понимание пришло с абсолютно голым Пеккой, который заявил, что беспокоится и решил меня проведать. При этом его конец в два рывка встал, и сквозь шум воды я услышал, как он отчетливо шлепнул по кубикам пресса.

«Овдовел слон, лопнула мартышка», — успелось подумать перед тем, как угорский монстр опустился на мокрый кафель и потянул меня за собой.

Через полчаса, абсолютно трезвый и вздрагивающий крупной дрожью от двух бешеных оргазмов под водопадом ледяной воды, я вприпрыжку ворвался в комнату и хлопнул в один глоток стакан разведенного спирта (водка к тому моменту кончилась).

Хозяйка пикника со значением посмотрела на меня, а потом злобно что-то сказала по-фински брату.

— Сколько тебе лет? — озабоченно поинтересовался секс-комбайн.

— Шестнадцать.

Комбайн замер в глубокой задумчивости. Я, в свою очередь, не менее задумчиво рыскал взглядом по столу в поисках еды. Моральные аспекты содеянного меня волновали в последнюю очередь — очень хотелось жрать.

Через полчаса, когда уже пять жертв финского пьянства лежали аккуратным штабелем на кровати карельской березы, Пекка вышел из астрала и уверенно сказал:

— Я все обдумал. Я приду завтра.

И ведь пришел.

Бойтесь прекрасных скандинавок. За их ледяной, совершенной красотой кроются мощная печень и не менее мощный старший брат, который всенепременно вас выебет.

***

Я медленно обхожу остов бывшего жилища, выискиваю знакомые окна и всматриваюсь в них. Там навсегда останутся мои романы, мои навечно закольцованные сюжеты.

.Марина проснулась и первым делом выпила «Фейри». Не то, чтобы она всегда пила его по утрам, просто кто-то вчера спьяну налил «Фейри» в бокал, а Марина с бодуна не разобрала, что хлебает.

Склонившись над тазиком в рвотном позыве, она извергала радужный пенный поток и думала: «Нет худа без добра. Говорят, он жир удаляет, а у меня пять кило лишних». Опыт Марину не научил ничему — на прошлой неделе она «поправилась» оставшейся с вечера рюмкой, в которую сама же и положила контактные линзы. Минус сто долларов — во столько обошлись новые.

Как следует отмыв желудок от бытовых загрязнений, Марина подошла к дивану и стала ожесточенно пинать лежащее на нем тело.

— Вставай и выметайся! Сейчас мой парень придет!

У нас были свободные отношения — жениться мы не собирались и больше дружили, чем пылали страстью. Но нам вместе было неплохо и в тусовке, и в койке. Поэтому мы приняли джентльменское соглашение — когда одного нет всю ночь, второй может заниматься пьянством и развратом. Но при одном условии: к оговоренному часу посторонних в квартире быть не должно. Меня Марина побаивалась — когда я впервые застал ее с любовником, то улыбнулся и пошел варить кофе. Вернувшись с кофейником, поднял одеяло и вылил кипяток на яйца разомлевшего со сна курсанта.

Верещащему горе-любовнику я объяснил, что пребывание при мне в моей постели и с моей же бабой как минимум повод для драки. А я максималист.

Обнаружив постороннее тело во второй раз, я заставил маленького, хлипкого любителя чужих постелей делать мне минет.

— Какие условности между близкими людьми? — приговаривал я, крепко держа его за волосы.

Третьего раза Маринке почему-то не хотелось. Сожитель в принципе отличался буйным темпераментом, и что он выкинет на этот раз, предсказать было невозможно.

Тело же уходить отказывалось. Тело желало посмотреть, как на моей голове вырастут панты. Элементарная мысль о том, что я вряд ли всю ночь нюхал розы, в голову ему не приходила.

Поэтому герой-любовник ссылался на похмелье, жену, которая выгнала из дома, и отсутствие перспектив на ночлег.

Когда я пришел домой, то застал дивное зрелище: измученную общением с приматом сожительницу и самого примата, который предложил накрыть поляну и выпить водки за его счет, типа, все по понятиям. Парень был крупней меня, и физические методы воздействия не подходили. По виду и социальным маркерам было понятно, что он когда-то шестерил на уровне рэкета ларьков, но мнит себя вором в законе. Начало 90-х породило массу таких несчастных «бойцов», середина 90-х благополучно их погребла под обломками беспредела, а на дворе стоял 96-й.

— Убери его отсюда, — жарко зашептала Маринка. — Такое ощущение, как будто меня преследует использованный тампакс!

Я согласился на водку, затем вышел в коридор и втихаря зазвал по телефону гостей. Через час ввалилась компания из десяти человек, которые очень, очень хотели выпить.

— Ну что, типа, банкуй, — радостно сказал я. — Типа, все по понятиям.

У людей, которые оперируют в общении «конкретными пацанскими понятиями», есть одно слабое место — они очень легко ведутся «на слабо». Поэтому, скрипя зубами, красавчик купил много водки и много закуски. Марина, тем временем, тихонечко слилась из дому. До утра.

Начался пьяный угар, в процессе которого виновник торжества гордо заявил, что у него член размером со стакан. Я картинно грохнул граненой емкостью об стол и сказал:

— Ну, давай. Сравним.

— Да он, это. когда стоит только!

— А ты его кольцами укладывай!

Назревала драка. Но тут проснулась одна из гостей, Вика, до этого тихо пускавшая в уголке пузырики.

Вика была исчадием ада. Трезвой она представляла собой трогательного олененка Бемби, а вот пьяной...

Кроватей, которые она обоссала в отключке, хватило бы на казарму, а избитых ею лиц мужского и не очень пола — на пару боевиков. Поэтому Вику на пьянках всегда складывали куда-нибудь под шкаф. Из соображений гигиены и безопасности.

Вика стала орать, бить посуду, и буянить. Примат не понимал, почему на это никто не реагирует — Вика была красива, и отсутствие попыток утешить хрупкую рыдающую девушку было ему непонятно. Мы же все знали по опыту, что лучше ее не трогать — сама отрубится.

Но настоящий мужчина, у которого понятия и член со стакан, не может пройти мимо женских слез! И, взяв в охапку Вику, он гордо удалился ее провожать до дому.

Марина утром позвонила и спросила с опаской, удалось ли выгнать тампакс. Узнав, с кем он ушел, торжествующе расхохоталась и заявила, что их обоих мы долго не увидим.

И действительно, в ту ночь он остался у Вики и пребывает там до сих пор. Они так и сидят на задворках ленинградской области, проводя время в пьянстве и драках.

На подоконнике моего окна, через который я столько раз лазил по ночам, когда огромная дубовая дверь в общежитие была заперта, проросло тоненькое деревце. Я смотрю на него, и почему-то думаю: «Вова».

— Я хочу, чтобы вдоль позвоночника из каждого остистого отростка вырос хуй. Симпатичный такой хуек, жизнерадостный, не слишком большой.

— А зачем?

— Я наймусь в зоопарк работать пони. Детишек катать.

Под кайфом Вову посещали самые причудливые желания. Мне Вова нравился и без хуев по всей спине — высокий, широкоплечий, с копной пшеничных волос и ярко-синими глазами. Высокие скулы, волевой подбородок, мягкий баритон — идеальная дрочилкина греза. Один в один Мартин Иден, еще не обглоданный слепыми тварями океана.

Он был из тех людей, которым дается счастливый дар неосознания собственной красоты. Им живется легко — внешность их ни к чему не обязывает, они не боятся «плохо выглядеть», и старость для них — пора мудрости, а не одиночества. В год нашего знакомства я учился на первом курсе, а мой сосед по комнате Вова — на шестом.

До этого он был женат на девушке из респектабельной еврейской семьи, за которой маячила стоматологическая клиника ее папы. С точки зрения завоевателя больших городов, такой брак был пределом мечтаний. С точки зрения Вовы — полная хуйня, как и другие буржуазные ценности. Поэтому Вова, презрев тихие стоматологические радости, переехал в общагу, договорившись с супругой о разводе.

Отвязная носатая Нонна приходила к бывшему мужу в гости, и они трахались на огромной кровати, которую мы с Вовой сколотили, чтобы, с одной стороны, не толкать друг друга локтями во время секса со своими посетителями, а с другой — иметь возможность непринужденно перевести парный секс в групповой.

Из-за пьяных безобразий Нонна и Вова все время обламывались с разводом — один раз они его проспали, в другой раз Нонна забыла дома свидетельство о браке, в третий раз Вове было лень на него пойти.

В целом, сосед был идеальный — добрый, ленивый и без патологической аккуратности: мы договорились, что комнату будет убирать тот, кому это больше надо, и комнату убирала Нонна. Ей по жизни было «больше всех надо».

Вова же был равнодушен ко всему, кроме анаши и оперативной хирургии. Он ленив настолько, что когда я полез с домогательствами, ему стало лень отказать похотливому тинейджеру. За всю обширную половую биографию мне повстречалось только пять великолепных любовников, и этот был первым из пяти. Повторять в дальнейшем «божественное соитие» мы не стали, рассудив, что лучше хорошее соседство и сложносочиненный групповой секс, чем неясный по перспективам роман.

Пожив с Вовой на одной территории, я понял, что в сексе являюсь закомплексованным ханжой.

Открыв однажды дверь, я обнаружил голого соседа, который, извиваясь мускулистым телом, мастурбировал о мой обогреватель, обещая на нем жениться. Пересчитав гильзы от «Беломора» и внимательно осмотрев пустой пузырек от кетамина, я решил не удивляться.

Подумаешь, будущий хирург имеет обогреватель. Эка невидаль.

Вечером мы пошли с Вовой в кафе, где на контрастную пару блондин-брюнет запали две тетеньки ювелирторговского вида.

— Вовик, ну они же страшные и старые!

— И что? Им тоже хочется любви.

Тетеньки оказались хозяйками заведения, и через полтора часа мы весело копошились в их кабинете. Тетенька, которой достался я (пергидролевая блондинка, сорок три, взрослая дочь и инженер-муж), сообщила, что у нее месячные, и страстным питбулем повисла на моей верхней губе. Карменистая фея (сорок четыре, детей нет, ходила в молодости в плаванье коком, напахала абортов), отхватившая себе Вову, задрала кургузые ноги на молодецкие плечи и писала бедрами восьмерку...

Усталые и с полной сумкой ресторанной жратвы мы вернулись домой. В воздухе дрожала грязно-белая ночь, утром мы разъезжались — я на каникулы, Вова — в какие-то деревенские края, где выбил себе место единственного на двадцать верст врача.

Между лангетом и восьмой рюмкой «Ахтамара» сосед посмотрел на меня с неожиданным сочувствием, и сказал:

— Ты живешь страстями, а ведь все, что нужно от тебя человечеству — равнодушие.

Вова затерялся где-то в лесах под Выборгом, как и хотел. А я только лет через пять понял, что он хотел мне сказать. И с каждым годом осознаю его правоту все четче. Спасибо тебе, случайный ангел.

***

Перед отлетом мне нужно зайти еще в один дом. Если уж проводить инвентаризацию своих городов, то проводить до конца.

...Тополь растет под окном столько, сколько я помню этот дом. Из-за его ветвей мне не видна старуха, сидящая у открытого окна, но я знаю, что она там сидит — дождя сегодня нет. Я специально крадусь по бетонной каемочке подъезда, чтобы она не засекла меня на мониторе своего радара, заключенном в оконную раму.

Это глупо, это ничего мне не даст, кроме копеечной выгоды минутного превосходства над незыблемым законом природы, который гласит: «тетка Юля видит все», но я крадусь. На полном серьезе, закусив от напряжения губу, я пластаюсь по стене, чтобы не выпасть из зоны слепого пятна цепкого Юлиного ока. Так иногда дети с обращенными внутрь, замкнутыми лицами старательно перешагивают трещинки асфальта, сузив сознание, увеличив масштаб суеверия до единственно важной задачи.

Юля не запирает дверь, и я предвкушаю миг триумфа: сейчас я подкрадусь к ней и скажу в ухо: «Бу!». Но все тщетно: про мою привычку красться под балконами Юля прекрасно осведомлена, в подъезд больше никто не заходил, соседские двери не хлопали, и вот, не поворачивая головы, она опережает мой возглас ровным, глухим голосом, игнорируя такие мелочи, как приветствие.

Не выделяя интонацией вступления, как будто до этого она проговаривала текст про себя, а теперь просто включила звук, она говорит:

— Сначала он был крохотным деревцем, которое муж посадил на субботнике, потом с меня ростом, а теперь эта сволочь добралась до моего окна и портит мне жизнь. — Старуха смотрит на тополь и чихает в его сторону с обреченной ненавистью.

Ей надо кого-то ненавидеть, и жертвой она назначила тополь.

— Кто-то из профессуры говорил, что аллергии на тополиный пух у людей не бывает, а реакция идет на что-то другое. У людей, может, и не бывает, а у меня есть. Уже неделю я чихаю целыми днями, и значит, на дворе — июнь. Мое время упорядочивают болезни, разбивая его на сезоны: весна и осень — ревматизм, лето — аллергия, зима — бронхит. Мой календарь постепенно становится все подробней, в нем уже проглядывают отдельные месяцы. Когда в нем можно будет различить все триста шестьдесят пять дней, я умру — мое время заполнится до конца, в нем уже нельзя будет двигаться, я стану рыбой, застывшей в заливном, намертво увязшими в земле корнями бальзамического тополя, трепещущего листьями прямо перед моим носом. В июне меня спасают только «эти летние дожди, эти радуги и тучи, мне от них как будто лучше» — да не как будто, а лучше. Ливни прибивают пух к земле, но в дождь я не могу сидеть у открытого окна, не могу ощущать себя встроенной в жизнь аквариума нашего двора глубоководной рыбой, видящей лишь ограниченный участок дна, но видящей его подробно, знающей досконально.

Юля поворачивает ко мне свое монументальной лепки лицо со стоящими вертикально бровями. Когда-то она подрисовывала их края чуть приподнятыми вверх, потом — повыше, а сейчас, в восемьдесят, она рисует две круто уходящие вверх черты, придающие ей сходство с огромной циничной бабочкой, придонной рыбой, морской звездой, обволакивающей своих жертв вывернутым наизнанку желудком — снутре. Если существует жизнь после смерти, то Юля обретет свое следующее «я» где-нибудь на дне Марианской впадины, аналоге ее квартиры, в которой изредка, раз в год, появляются другие придонные рыбы, и всех она знает наизусть, и все они плывут по долгим своим орбитам — неотвратимо, вечно.

— Зачем ты целыми днями пялишься в форточку? — спрашиваю я ворчливо. Я обижен на то, что Юля опять меня раскусила.

— Какая разница, куда смотреть, если смотришь внимательно? И вселенная, и этот двор существуют по единым законам. Я хочу усвоить эту закономерность раньше, чем она усвоит меня. Вот, смотри, — она манит меня к окну тлеющей сигаретой, — видишь, идет вьетнамка из швейного общежития? Она живет здесь давно, не выходя лишний раз за пределы двора, кажется простой, как амеба. Зарабатывает свои копейки всеми частями тела, тратит их в лавке в том же общежитии, русского языка не знает, «рота десять, пися пять», ей больше знать и не нужно, а заглянешь ей в глаза — там бездна. Это у нас, как блядь, так сразу — героиня, Соня Мармеладова, топор Мценского уезда. У нашей гулящей женщины в глазах все, что она пережила, а у этой вьетнамки — все, от чего она отстранилась. Ее и гулящей не назовешь: она не гуляет, она работает. Руки — чтобы шить, все остальное тоже идет в ход.

Юля тычет кончиком сигареты в пух, лежащий на цинковом подоконнике, как грязная овечья шерсть. Он тлеет, но никак не хочет загораться. У Юли толстые, уверенные пальцы с длинным малиновым маникюром. Я никак не могу представить эти руки, оперирующие глаз, но ведь оперировала, и хорошо, очередь к ней стояла.

— Ты знаешь о том, что я изменяла мужу? — она цепко ощупывает взглядом мое лицо и, увидев нужную реакцию, злорадно кивает. — Думаю, знаешь.

Знать-то я не знаю, где я, а где Юлина жизнь, но вполне могу это предположить: на матовой, раскрашенной вручную фотографии рядом с холеной полной красавицей Юлей невыразительный муж смотрится совершенно неуместно, изменить хочется даже не ему, а его. Я не помню его имени, в семейных разговорах он всегда фигурирует, как Юлин муж, семейные шепотки добавляют к притяжательному лишь один эпитет — повесившийся Юлин муж. Он удавился в ванной на шестидесятом году жизни, поговаривали, что из-за ее измен и удавился.

— Мы вместе учились, в то время женились быстро, временить со свадьбой в ожидании становления на ноги было незачем — в те годы вставали на ноги рано, а что ноги иногда подгибались, никого не волновало. Вот у него они и подогнулись.

Никогда не знаешь, какой удар ты можешь выдержать, а какой необратимо что-то сломит в тебе. Можно встать и идти после прямого попадания пушечным ядром, а можно умереть от чуть заметного удара в переносицу. Я легко мирилась с тем, что в целом он был подловат, не из выгоды, из мелкотравчатой трусости. Есть люди, которые не подлы изначально, но не в силах противостоять вовлечению себя в подлость чужую, и соглашаются, подписывают, молчат. Это все меня трогало мало: ведь только уважают за что-то, а любят — просто так. Любят и подлецов, и трусов, и самую ничтожную мразь — любят.

Я сломалась на ерунде: тогда как раз родилась Наташа, она болела, плакала целыми ночами, ты заметил, она всю жизнь болеет и плачет, и получает от этого большое удовольствие. Он просто не пришел с работы, его мамаша позвонила и сказала мне с укором, что Марик не высыпается из-за плача и поживет у нее.

Вот тогда я поняла, что не могу находиться с ним рядом, не теряя уважения к себе, и не могу уйти, потому что люблю болезненно, душа в объятьях. И я со временем стала изменять. Как мужик — в командировках, на больничных дежурствах, симпозиумах. Без особого удовольствия, сама не понимая зачем. Только недавно я осознала, что мои измены были единственным, что связывало нас. Меня держало чувство вины, как других держит чувство долга. Чувство вины — страшная сила, деточка. Некоторые не справляются с ним и вешаются на подтяжках...

Под окном внезапно раздаются азартный детский визг и влажный треск ломаемой ветки. Юля вздрагивает, подбирается всем своим массивным телом и басом орет, перегнувшись через подоконник:

— Не трогай тополь, сволочь! НЕ ТРОГАЙ!!!

Я кладу принесенные лекарства на заставленный фарфоровыми статуэтками комод и тихо прикрываю за собой дверь.

Я звоню Ларисе, своей «самолетной» подруге — никому больше я не смогу объяснить, что меня гнетет, зачем я обхожу свое прошлое, раскинутое по множеству городов. Обычный синдром попутчика, когда соседу по креслу рассказываешь все — и еще немножко больше, чтобы больше никогда не увидеть его, в нашем случае перерос в большее. Нет, мы не видимся, но — перезваниваемся. Мы слишком хорошо понимаем друг друга для того, чтобы растранжирить в бесконечных перелетах такое ценное знакомство. Ее, как и меня, съедали сны, вернее, один и тот же сон.

....Этот дом мучил Ларису много лет, заставляя сжимать во сне челюсти, просыпаться от грохота собственного сердца, перекрывавшего к моменту пробуждения тягучие удары гонга, с которых начинался — всегда одинаково — сон.

Без всяких доказательств, тем знанием, которое дает иррациональный, животный ужас, Лариса понимала во сне, что в городе больше нет людей. Не только в городе, а нет — вообще. Они не умерли, не уехали, они просто прекратили быть. С этого момента сна она начинала слышать плывущие по воздуху тяжелые медные удары, доносящиеся из старого, давно заброшенного дома.

Надо сказать, что дом существовал в действительности, хоть и был закрыт от глаз случайного прохожего. Каменный, трехэтажный, когда-то он был жилым и изначально стоял по соседству с больницей. За два века маленький лазарет разросся до республиканского центра, и в результате дом оказался внутри живущего муравьиной жизнью больничного городка.

В любом городе есть такие странные, по инерции доживающие дома, скрытые внутри складов, промзон, а иногда и просто неожиданно разрывающие стеклобетонные проспекты потемневшими низкими крышами.

Когда Лариса впервые увидела этот дом, в нем уже никто не жил, кроме странной, одетой в лохмотья женщины, местной дурочки, которой сердобольные раздатчицы оставляли на подоконнике объедки, — она не выходила на улицу.

Тогда, пятнадцать лет назад, Лариса навещала в неврологическом отделении сестру — рассеянный склероз постепенно превращал ее, двадцатилетнюю, в нелепую мягкую куклу. Она теряла контроль над все большими и большими участками своего крупного тела, чувствуя незамутненным разумом, что оно стало песочными часами, в верней колбе которых все меньше и меньше кварцевых песчинок, а у нижней отбито дно, и обратно песчинки не потекут никогда, никогда.

Тогда, заблудившись посреди больничных тропинок, Лариса и вышла случайно к темно-красному кирпичу, барельефам — листьям каштана, мелькнувшей в окне всклокоченной седой голове. Поняла, что заблудилась, завернула за угол и через минуту опять оказалась на чуть заметно проступающих в траве контурах крыльца. Она несколько раз пыталась выйти к проходной и опять натыкалась на этот чертов дом, пока пробегавшая мимо медсестра не вывела ее на знакомую, живущую привычным ритмом улицу с трамвайной остановкой.

Во сне, который стал сниться ей после того, как сестра последним усилием подтянула себя к открытому окну, она понимала: для того, чтобы попасть в конечную точку своего маршрута, ей придется пройти сквозь этот дом — так было искривлено пространство, что на нем смыкались все дороги.

Она подходила все ближе и ближе к нему, и все громче звучал гонг, ярче было темнокоричневое свечение из пустых окон, и, переступив порог, она видела спину человека в белом халате, измазанном бурыми пятнами, видела темно-коричневый костер и просыпалась раньше, чем повернется к ней этот человек, потому что знала — лица у него нет.

Через пятнадцать лет она возвращалась домой вечером, прихватив халтуру на дом — сумку с чертежами.

Большие листы ватмана били по ногам, нести их было не тяжело, но неудобно, и она решила срезать путь, пройти через больничную территорию, и неизбежно, предсказуемо оказалась у низких окон дома из своих снов, теперь уже пустого — совсем.

Лариса не любила бояться. Еще в детстве, когда по ночам страх темноты становился невыносимым, она заставляла себя обойти все углы комнаты и убедиться, что никто не бросится на нее, как только она закроет глаза. Всю жизнь, чувствуя страх, она разворачивалась лицом к тому, что пугало ее, и шла на таран.

Поэтому она не повернула назад, а подошла поближе, осматриваясь. Что-то странным показалось ей в куче мусора под подоконником — вырванные из книг листы, обрывки газет, даже картонные упаковки из-под яиц были исписаны неразборчивым, размашистым почерком.

Поставив сумку на крыльцо, Лариса села на корточки и подтянула к себе ближайший кусок бумаги. Куча была большой, и два часа она разбирала то, что писала миру сумасшедшая старуха на любом клочке, подвернувшемся под руку — писала и выкидывала в окно, не смея выйти за невидимые границы, очерченные веществом более крепким, чем кирпич — безумием.

Она сама не знала, что пыталась найти в бессмысленных каракулях, размытых дождями, обращенных то к вороне за окном, то к неизвестной Марине, но поняла это сразу, как только нашла последнюю записку, написанную неожиданно внятно и четко.

Она сожгла такую же записку в тот день, когда услышала глухой удар за окном, крик на улице, увидела открытое окно. Сожгла, сказав матери, что сестра выпала случайно. Лариса хотела избавить мать, разрывающуюся между дочерьми и работой, от чувства вины, которое оставляют за собой в наследство близким самоубийцы, и избавила, взяв его на себя, себе — целиком.

Лариса ушла домой, спрятав обрывок картона в карман.

Сны ей больше не снились.

Мы звоним друг другу редко, когда «болит память» — так мы называем накатывающие приступы острой, почти физической боли, суть которых объяснить кому-то еще невозможно, немыслимо.

Сейчас она выслушивает мои сбивчивые речи и, как всегда, говорит коротко, одной фразой:

—У человека идеальные отношения могут сложиться либо с пространством, либо со временем. И с тем, и другим одновременно — никак.

И кладет трубку. Вместе с короткими гудками приходит понимание того, что это правда. Я могу заблудиться в собственном дворе, если меня подвезут не с той стороны, и из всех доступных мне измерений наиболее уверенно чувствую себя в четвертом.

Я ощущаю время, как рыба океан — оно впереди, сзади, вверху, внизу, везде. Оно идет не по прямой, оно вообще никуда не идет. Я помню, где, на какой глубине лежат, чуть сдвигаясь от движения, выражения лиц, цветущие каштаны, всегда напоминавшие мне о смерти, под каким слоем штукатурки осталась жирно-коричневая линия, проведенная соком грецкого ореха по стене подъезда. За каким поворотом моих гольфстримов остались грустить белые потрескавшиеся босоножки моей бабушки, где в последний раз прошли мимо меня их толстые высокие каблуки.

Я назову эту воду — Молдавией. Я назову ее детством, сны о котором затягивают меня неотвратимо-медленно, как затягивает в себя расширяющийся от ужаса зрачок. Я вглядываюсь в них, как в отражение в зеркале — если смотреть долго и пристально, увидишь совсем другое лицо, совсем другого себя, которого можно о чем-то — спросить, и бояться ответа.

Чем старше становлюсь, все больше и ярче помню, все чаще снится город моего детства, все чаще говорю во сне на языке, которого совсем не помню наяву.

Мой Кишинев — это двор, это пятый этаж. Мир конечен, его форпост — это холм с деревянным домом, там живет моя подруга. Куда теперь жизнь занесла ее, потемнели ли светло-желтые кудряшки, поседели ли уже? Кто пьет теперь козье молоко от потомков черной соседской козы? Сносилась ли, заржавела ли та телега, которая оставила рубец на моем левом колене? Каким волосом покрылись, как огрубели тела тех, с кем играл в складских ящиках? Кто нашел мои секретики, закопанные четверть века назад? Нашел ли? Я помню, где они спрятаны от червей и дождей под зеленым стеклом и песком.

Я до сих пор разбиваю абрикосовые косточки камнем — но теперь на московском асфальте. Покупаю вареную кукурузу за углом московской улицы так же, как покупал ее за углом соседнего дома — давно, в городе, имени которого уже нет, в детстве, которого не будет. Мой город звали иначе. Мой мир был конечен.

Как я хочу вернуться. Как я боюсь вернуться.

Но я вернусь.

Когда-нибудь придет май, и я приеду. Я приеду для того, чтобы ты перестала мне сниться, Молдавия.

***

Без одной минуты полдень. Солнечный свет выхватывает из пустоты пылинки — они висят в воздухе и, кажется, не осядут никогда. Но они все-таки оседают — корешки книг потускнели. Может быть, пылинки опускаются, когда солнце перестает светить?

Щелчок — вдох — выдох, тысяча пылинок в бронхи, похожая на самолетный след дымная полоса — в солнечный поток. В ясный день самые обычные вещи видны слишком хорошо. В отблескивающем светло-желтом паркете отражается комната — не просторная, а пустая.

Я не люблю это время с детства — мне всегда становилось тошно, сигнал точного времени распирал меня пульсирующим ожиданием тоски. Я позже узнал, что родился — в полдень.

— А знаешь, все еще будет, — поет в никуда слепой, равнодушной к слушателям певицей радиоточка.

— У тебя все уже было, — цинично шевелит губами под шипение аэратора золотая рыбка.

Рыбку жена забирать не стала. Она вообще почти ничего не забрала, комната казалась пустой и два года назад, до ее ухода. Мы с ранней юности стали жить по углам, наспех, в постоянных переездах, и инстинкт обустройства места не успел развиться, а после и вовсе зачах. И уже в своей квартире так и осталась атмосфера снятой комнаты — обычная для кочевых людей среднего возраста атмосфера жизни «на потом». Новая мебель — потом, забрать у родителей доставшееся от дедушки столовое серебро — потом, поменять плиту — потом, дети — потом, когда...

Мебель обновляется по мере разваливания, из серебряной стопки восемнадцатого века племянник отлил печатку, плита еще работает, поэтому внешний вид ей прощается. В кресле

мнется дорогой костюм, на костюме свил гнездо кот. Химчистка в том же доме, но вытряхнуть кота из костюма не доходят руки. В углу красивыми параллельными рядами сохнут водоросли — кот проявляет интерес к абстракционизму, вылавливая из аквариума зелень и художественно раскладывая ее по полу. К рыбке кот равнодушен. Рыбка равнодушна ко всему. Мои пьяные попытки приучить ее к воздуху ни к чему не привели — она по-прежнему отказывается выбираться из аквариума по утрам и скакать по моей подушке с криками «папа, папа!». Ладно, как-нибудь потом.

Девочка, которая моет мою посуду и умеет обращаться с моей стиральной машиной, убежала в институт. Она опять спросила утром, люблю ли я ее, я опять улыбнулся в ответ. Я отвечу ей «нет» — но потом. Она будет мучиться, плакать в ванной, у меня вырастет чувство вины размером с ногу, а сейчас я не готов. Лучше, как есть — вымытая посуда, минет вечером, моя уклончивая улыбка утром.

Щелчок-вдох-самолетный след. Я слежу за секундной стрелкой. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, полдень, и — тридцать один.

— С днем рожденья, — астматически шипит аэратором рыбка.

Кот, такой же пыльный, как книги, не говорит ничего.

Щелчок — звяканье об стакан — запах можжевельника. С днем рожденья.

Эту погоду называют хорошей. Не знаю, чем хорошо солнце, которое подсвечивает пыль, пустоту в комнате, мое лицо в раме щетины. Разве что, загаром. Сегодня вторник, на пляжах, наверное, никого. Хотя, черт его знает — я не был у моря несколько лет, может, именно по вторникам там теперь аншлаг.

На часах все еще полдень.

— На море? — я слышу свой хриплый после долгого молчания голос.

— Не смеши меня, — вуалехвост смотрит сквозь стекло взглядом, который я уже видел сегодня в зеркале. Моим взглядом.

Я подхожу к аквариуму, и выливаю туда остатки джина.

Все, что нужно взять с собой, помещается в спортивную сумку. Я собираюсь автоматически, как человек, привыкший уезжать.

«Забери себе кота», — пишу я мылом на пыльном зеркале, и через минуту опускаю окно в слишком разогревшейся на солнце машине. Мне тридцать один. Я еду к морю.

В пустой квартире минутная стрелка начинает новый час.

Москва—Санкт-Петербург—Днепропетровск—Калининград—Самара, 2005-2006 гг.

Content

Малатов Алмат Immoralist. Кризис полудня

IMMORALIST. Кризис полудня

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***