Юрий Дмитриевич Торубаров

Охота за Чашей Грааля

Юрий Дмитриевич Торубаров

Об авторе

Современный писатель-историк Юрий Дмитриевич Торубаров родился в городе Барабинске Новосибирской области в семье железнодорожников. По долгу службы семья Юрия часто переезжала с места на место. Из Барабинска перебрались в Новосибирск, потом отца перевели под Кемерово работать на крупнейшем местном железнодорожном узле Топки. Здесь, в Топках, его семью и застала война. Отец вскоре ушел на фронт. Воевал он в железнодорожных частях, держал в рабочем состоянии один из участков Дороги жизни для осажденного Ленинграда.

В Топках Юрий пошел в школу. Мальчик много читал, любимым его уроком стала история. Но своим увлечением Торубаров обязан не столько книгам, сколько преподавателю истории Е.И. Гакову. Это был настоящий энтузиаст своего дела, на его уроках никогда не было скучно. Всем своим ученикам Гаков сумел привить глубокую любовь к родной земле, к прошлому нашего Отечества.

После окончания средней школы Юрий планировал поступить в Московский историко-архивный институт, но обстоятельства сложились так, что ехать далеко не пришлось, Торубаров поступил в Кемеровский горный институт. Получив диплом горного инженера, был направлен в шахтерский город Междуреченск, недавно образованный на юге Кузбасса. Здесь молодой специалист прошел весь трудовой путь горняка – от должности горного мастера в шахте до начальника большого угольного участка.

Карьера стремительно шла в гору, но тяга к истории не пропадала. Оказавшись по долгу службы в Калуге, Торубаров случайно увидел местную карту, где на юге области заметил одно до боли знакомое название – Козельск. И тотчас в памяти всплыл давний урок истории, где Ефим Игнатьевич Гаков весьма эмоционально рассказывал о подвиге жителей этого города. «Еще тогда, в школе, – вспоминает писатель, – для меня Козельск стал иметь какое-то особое значение. Возникло непреодолимое желание побывать на этом героическом клочке нашей земли. Я задержался и на следующий день поехал туда. Трудно передать, какой душевный трепет вызвала во мне короткая надпись на въезде в город: Козельск. Я даже не верил, что попал сюда. Пока я гулял по его улицам, в моей голове созревал план первого романа. Вернувшись к себе, в Сибирь, я засел писать этот роман. Я еще не раз побывал в Козельске, посещал библиотеки, собирал материал».

Роман был закончен в 1991 году и принят Воениздатом. Но тут завертелось неумолимое колесо истории. Полным ходом шла приватизация, а публикация все оттягивалась и затягивалась, пока наконец, после ряда внутренних споров и разбирательств, это издательство не перестало существовать. Узнав об этом, писатель слегка отчаялся, но решил попробовать предложить рукопись в другое издательство. Своей несомненной удачей Юрий Торубаров считает встречу с Д.С. Федотовым, редактором издательства «Вече». Роман был принят к публикации и в 2007 году увидел свет. Доброжелательное и чуткое отношение опытного редактора буквально окрылило писателя, и он снова взялся за перо. Вслед за романом о героической судьбе Козельска последовало продолжение – «Месть Аскольда», события которого развиваются после захвата Козельска татаро-монголами. Некоторым защитникам города все же удалось спастись и укрыться в непроходимых лесах. Аскольд, сын погибшего воеводы Сечи, начинает жестокую партизанскую войну…

Писатель потратил два года на написание этого романа. Но история борьбы русичей против Золотой Орды не отпускала. Еще через год вышел третий роман, посвященный этой теме, – «Таинственный двойник», книга, которую сам писатель на сегодняшний день считает лучшей в своем творчестве. В поисках материала для своих произведений Торубаров много путешествует – Великий Новгород, Суздаль, Можайск, посещает церкви, монастыри, музеи, местные библиотеки. Результатом этих поездок и визитов стали два совершенно новых, не похожих на предыдущие, романа – «Иван Калита» и «Офицерская честь». Первый повествует о «собирателе земель русских» Иване I, действие второго происходит во времена Наполеона Бонапарта. Юрий Торубаров продолжает активно работать. В ближайших планах писателя книга об Иване III и публикация трех уже готовых романов о Василии Донском – сыне князя Дмитрия, Симеоне Гордом – сыне Ивана Калиты, и о далеких предках будущей династии Романовых.

Избранная библиография Юрия Торубарова:

«Тайна могильного креста» (2007)

«Месть Аскольда» (2009)

«Таинственный двойник» (2010)

«Офицерская честь» (2011)

«Иван Калита» (2011)

Действующие лица

Лагет – купец Литвы

Олгерд – великий князь Литвы

Вингольт Андрей – князь полоцкий

Кейстут – князь Литвы, брат Олгерда

Витовт – великий князь Литвы

Гедимин – великий князь Литвы

Ягайло – великий князь Литвы, король Польши

Иоанн – великий московский князь

Дмитрий – великий московский князь, сын Иоанна

Василий – старший сын великого московского князя Дмитрия

Андрей Пожарский – князь

Василий Пожарский – сын князя Пожарского

Дарья – жена Пожарского

Олег – князь рязанский

Андрей Кобыла (Камбила) – боярин

Федор Кошка – сын Андрея Кобылы

Руссинген – брат Кобылы

Девон – отец Камбилы (Кобыла)

Осляби – бояре

Роман Ослябя – боярин

Пересвет – брянский боярин

Иван Вельяминов – боярин

Игнатий Елферьев – купец

Федор – воевода

Иван – воевода

Михаил – тверский князь

Пимен – митрополит

Алексий – митрополит

Сергий преподобный – игумен

Митяй – священник

Роберт де Буа – французский граф

Бланка де Кремен – сестра графа де Буа

Изабелла де Буа – жена графа де Буа

Сен-Поль – французский граф

Суассон – французский граф

Карл – регент Франции

Жизо – аббат, лекарь

Черный принц – английский принц

Чанибек – хан Орды

Бердибек – сын Чанибека

Бельдибек Зарухота – татарский мурза

Тохтамыш – ордынский хан

Мамай – ордынский хан

Конрад фон Вернер – граф, рыцарь Тевтонского ордена

Эренфрид – рыцарь Тевтонского ордена

Молэ – великий магистр

Вольф – рыцарь

Обно – тайный посланник тевтонцев

Глава 1

Осень. Пробежали ее золотые деньки, и она уже не радует глаз разноцветными красками. А наоборот. Сбросив убор, наготой обнажила все свои уродливые места. И грустно становится, глядя на все это. Даже солнце и то стремится поскорее спрятаться за тучу, чтобы не видеть этой отталкивающей наготы. К грусти добавляется еще и уныние, которое несет мелкий, назойливый дождь, заставляя все живое забиваться по разным щелям, только чтобы уберечь себя от этой неприятной мокроты.

Тем удивительнее видеть, как по дороге, наполовину превращенной в лужи, едет какой-то одинокий всадник. У многих его вид вызывает жалость, подогреваемый интересом: кто он, куда и зачем едет в такую погоду, когда добрый хозяин собаку не выгонит. Одет он в дождевик с башлыком да сапоги, носки которых торчат из-под монашеской рясы. За спиной притороченные к седлу колчан с луком да увесистая бильдюга. Слышал, видать, седок, что с затянувшейся болезнью великого князя на дорогах стали пошаливать лихие люди. Да что его дубина против меча! Эх, мил-человек, аль жизнь тебе не дорога!

Да нет, спокойно его заросшее лицо, выглядывающее из-под башлыка. Конь под ним рослый, с крепкими костями, не заезжен. Такой и двести верст спокойно пройдет. И сейчас идет иноходью, легко вытаскивая копыта из дорожной жижи. И вдруг голова его приподнялась, ушки задвигались. Седок понял, в чем дело. И он уловил запах дымка. Тот тянул из ельника, резко встававшего на смену березовой роще.

Не все знали, что это было любимое княжеское место, куда он приезжал пострелять пудовых глухарей да косачей, которые здесь водились тучами. За последнее время поговаривали, что сюда стал наведываться молодой десятилетний княжич. Большим его счастьем и гордостью было зайти в поварню и, отвязав от пояса добычу, небрежно бросить кухарке: «Свари-ка князю похлебку!» – и подать увесистую птицу.

Неведомым для истории останется событие, которое произойдет здесь, главным же участником, не ведая этого, станет этот всадник. А начало этому было положено еще в Орде. Вернее сказать, в Вильно. Вся заварушка началась после возвращения из Московии известного литовского купца Лагета.

Олгерд, отбросив все дела, принял его сразу, когда ему доложили о его появлении. Еще бы! Он знал, что тот ездил торговать ни куда-нибудь, а в Московию, которая у князя была на особом счету. Он и боялся ее, и ненавидел, и желал ей всего, что может пожелать скрытый враг своему сопернику. А главное, он очень желал ее развала. Это бы позволило ему оторвать кусок пожирнее. А может, забрать под свой стяг и всю землицу.

После обычных приветствий и вопросов: как тот съездил, князь, не мигающе глядя на купца, спросил:

– Ну, что нового при княжьем дворе?

– Болен князь, – ответил купец.

Этот ответ оживил лицо князя:

– Мы тоже побаливаем и что из этого.

– Давно болен. Люд поговаривает, что дела пошли худо.

Такой ответ заинтересовал князя. Глаза его заблестели.

– Опасно болен? – спросил он.

– Да, поговаривают, вряд ли выберется.

– Так, так! – ни к кому не обращаясь, проговорил князь, заканчивая на этом прием.

Не успела за гостем закрыться дверь, как он приказал найти старшего сына Вингольта Андрея, князя полоцкого, в эти дни проживающего в Вильно. Он недолюбливал его. Сын казался ему вяловатым, не инициативным. И вот пришел момент проверить его. Вингольта разыскали быстро. Срочный вызов к отцу несколько удивил сына. Что это могло быть? Но подумал, что он все же старший, может быть, что-то хочет намекнуть, пока он здесь, насчет его будущего.

Легко стукнув в дверь, он открыл ее и, переступив порог, произнес:

– Звал, великий князь?

Тот вместо ответа указал ему на кресло, стоящее рядом с его столом. Когда сын сел, Олгерд, наоборот, поднялся. Сделав несколько шагов, он остановился и, опершись на стол, заявил:

– Мне стало известно, что московский князь Иоанн сильно прибаливает, – сказав, он оттолкнулся от стола и стал ходить по кабинету.

Вингольт начинал догадываться, что отец хочет напасть на Московию, чувствуя подходящий момент. Но отцу в прозорливости было не отказать. Он внезапно остановился напротив сына.

– Я нападать на Московию, один, не собираюсь… – сказав, он опять заходил, приставив кулак к губам, словно захотел им заткнуть рот, чтобы не сказать лишнего. Убрав руку, он заговорил: – Я позвал тебя за тем, чтобы объявить, что ты срочно, тайно, едешь в Орду.

От этих слов Вингольт даже приподнялся. Наверное, он хотел возразить. Но отец глянул на него так, что тот невольно опустился.

– Встретишься там с Чанибеком, – голос отца строг и категоричен, – и предложишь ему совместный поход на Московию, пока там немощный князь. Да постарайся на этот раз уговорить его. Тебе день на сборы. Сопровождать тебя будут мои люди.

«Не доверяет», – подумал сын, но отказываться не стал, зная крутой нрав отца. Он поднялся:

– Я пойду готовиться.

– Иди, – сказал отец и, вдруг взяв его за руку, сказал: – Еще раз говорю: никто, слышишь, никто не должен об этом знать. Даже твоя жена. Ей можешь сказать, едешь на переговоры в Магдебург.

Сын, конечно, понял отца.

Внезапное появление литовского посланца в Орде вызвало двойной переполох. Бельдибек, Зарухота и другие ненавистники хана, узнав, с чем тот пожаловал, воспламенились желанием объединиться и ударить по этой зажравшейся Московии. Но вот хан опять был совсем другого мнения. Чувство уважения к Московии у него не остыло. Как ни резко вели себя сын, Зарухожа и другие вельможи, хана сломить не удалось. Литовцам пришлось убираться несолоно хлебавши. Вингольт ехал сумрачным. Этот провал переговоров, как понимал он, еще дальше отделит его от отца и, естественно, от возможности в будущем занять его место.

Бердибек был взбешен:

– Ни Московия под нами, а мы под ней, – говаривал он друзьям.

Нашлись и те, кто ловко подлил масла в огонь, высказав невероятную чушь, в которую поверил воспаленный мозг сына. А эта «чушь» была в следующем: «Тебя, Бердибек, хан не хочет видеть на троне. Он любит твоего сына, своего внука, Кулпоя, и его хочет возвести в ханы». Всю ночь в голове Бердибека, мешая ему заснуть, звенели эти слова. Он даже подумал лишить своего сына жизни. Но вовремя опомнился: «Если я это сделаю, отец прикажет разорвать меня лошадьми».

Выход был один. Под утро, когда даже стража и та порой теряет бдительность, в ханский шатер кто-то проскользнул. Чанибек спал на спине, разбросав руки и подставляя сердце для коварного удара. И он случился!

Весть о том, что не стало Чанибека, быстро долетела до Московии и Литвы. Но если больному Иоанну Иоанновичу от этой вести стало еще хуже, то в Литве это сообщение вызвало холодную улыбку на устах великого князя, родив в тот же час новую идею. Ехать вновь к татарам он не захотел, а приказал вызвать к себе молодого Драйнаса. В свое время князь спас его от разорения и долговой ямы. Тот оказался благодарным человеком и стал служить Олгерду верой и правдой. Вскоре князь заметил такое старание и стал поручать ему щекотливые дела, которые он исполнял превосходно. Еще одна черта, понравившаяся князю, это его молчаливость. Олгерд убедился, что тот никому ничего не рассказывает. А это было очень важно.

Но прежде, чем вызвать Драйнаса к себе, он пригласил Лагета и узнал у него, что за семья у Иоанна.

– Старший сын Дмитрий. Уже сейчас проявляет твердость характера, смелость. Не боится один ездить на охоту.

– В десять-то лет? – подивился Олгерд.

– Да, – подтвердил купец и продолжил: – Второй сын, Иван, пяти лет. Говорят плаксун. И маленький племянник.

Когда купец шел от князя к себе домой, он всю дорогу думал, зачем это понадобилось великому князю. Но так ни до чего не додумался и посчитал каким-то княжеским капризом.

Молодой же Драйнас получил четкое указание:

– Ты едешь в Московию один. Если спросит кто, скажешь – новгородец. Спросят, где живешь, ответишь: на Плотенском конце, улица Ригашица у Борисоглебской церкви. Звать тя Федором Заступой.

Слушая своего князя, Драйнас был удивлен: «Надо же, так все продумать!» А князь продолжал:

– Приедешь в Москву, оглядись. Подбери несколько человек, готовых за золотую монету горло порвать любому. Проведай осторожно. Я знаю, что княжич Дмитрий, еще совсем дитятко, любит охотиться. Узнаешь где. Там выследишь и… сделаешь так, чтобы никто, слышишь, никто не догадался, а погиб якобы он сам. Не то в росщелине застрял. Не то на сук, падая, напоролся.

Тут князь невольно вспомнил давнишний разговор с магистром. И как ловко тот убрал старшего Симеонова сына, что никто до сих пор не разгадал этой тайны. Остается только завидовать: умеют же…

– Так, значит, моя цель – княжич? – спросил Драйнас.

– Да! Не будет его, на Московии многие потянутся на княжье место. А там, где ссора, там драка. А где драка…

– Там и княжество может рухнуть! – проговорил за княза Драйнас.

– Молодец! – Князь потрепал его по плечу. – Для этого понадобятся деньги. – Он выдвинул из стола ящичек и достал мешочек. Подбросив его пару раз, он кинул со словами: – Держи. Не шикуй, не привлекай к себе внимания. Понял? Хочу тебя предупредить: с этой тайной ты будешь жить не хуже князя. Но, если она… – Князь посмотрел на Драйнаса.

Тот опять ответил за Олгерда:

– Тому не жить!

Князь закивал головой.

– И вот еще! – Из другого ящичка он достал маленький узелочек и подал его Драйнасу. – А это, – проговорил он, – когда все сделаешь, угости своих помощников, а в бражку высыпи это, – он показал на узелочек, – только сам не вздумай пить. – Подумав, князь сказал: – Свидетели нам не нужны!

Новгородца Федьку Заступа Московия приняла хорошо. Деньга, хоть небольшая, у него водилась. Был не жаден. Но не дай бог его обидеть. Здоров был детина. Если хряснет, надолго запомнится. Побаивались его, но… липли. Кому не охота задорма пожрать да попить.

Часто слонялся по рынку. Работенку искал. То одному купчине поможет, то другому. Бывали случаи, в кремль посылали отнести полмешка муки, аль круп каких. Встречал пару раз Дмитрия. Князь верно говорил: на охоту ездит. Нашел того, кто знает заветные княжьи места. Брага помогла. И вот, собрав небольшую банду, объявил им, что каждый заработает по паре золотых, если поможет ему выколотить долг с одного купчины. А для этого его надо споймать на дороге. Купца потрясти! Да кто против! Да еще золотых заполучить.

И вот этот еловник. Выбрали погуще место, вырыли землянку. Даже печурку соорудили. Лосенок подвернулся. Мяса – ешь не хочу. На улице-то стыть, а в землянке благодать! Вылезать не охота. Разве по нужде, аль дровишек подсобрать. Так прошло несколько дней. Федьке ждать надоело. Стал посылать следить за дорогой. Но там какой день даже заяц не бегает. И наконец-то в землянку ворвался очередной страж с криком:

– Едить!

– Кто едить? – пытает его Федька.

Тот только пожимает плечами:

– Мужик какой-то.

– Ладноть, пошли! – решает Федор и берет лук и колчан. На всякий случай.

Приблизившись к дороге, Федор схоронился за ель и оттуда увидел всадника.

– Лошадка-то у того хороша! – восхищается Федор. – Ссадите-ка его! – И он махнул своим парням.

Те и рады стараться. Не успел всадник с ними поровняться, как те высыпали на дорогу.

– Стой! – Один из них, преграждая путь, поднял руку.

Всадник натянул поводья.

– Тррр! – остановил он коня.

– Слазь! Приехал! – крикнул тот, кто преградил путь.

Но всадник качает головой:

– Мне в Савво-Сторожевский монастырь.

– Пешочком дойдешь! – ехидничает кто-то.

– Да вы че, ребята! – возразил всадник, не собираясь покидать седло.

– Ну! – грозно крикнул предводитель, отбрасывая полу и вытаскивая из-за пояса топор.

Его дружки последовали его примеру.

Всадник нехотя вытащил ногу из стремя, медленно перенес ее через круп коня и опустился на землю, не выпуская из рук уздечку. И сделал пару шагов им навстречу. Он оказался высоким, с широченными плечами мужиком. Даже его вид внушал страх. Но кто подаст вида.

– Дай сюды! – Предводитель попробовал вырвать уздечку.

Но мужик перехватил его руку и сжал с такой силой, что слышно было, как затрещали кости. Предводитель завопив: «Ой, ой!», опустился на землю. Двое было ринулись на мужика. Но он, опередив их, схватил за шиворот и поднял в воздух. Те беспомощно заболтали ногами.

– Пусти! Ааа!

Но он с такой силой сдвинул их головами, что те повисли в его руках. Мужик отбросил их в стороны. Четвертый, как заяц, сиганул в лес.

И тут в грудь мужика что-то ударило и, упершись в кольчугу, упало на землю. То была стрела. В два прыжка он подскочил к коню, выхватил стрелу и лук. Качнувшаяся еловая ветвь показала, где прячется стрелок. На вскид, не целясь, мужик яростно натянул тетиву. Стрела запела и… Бедный Драйнас! Зачем ты это сделал? Не принеся мужику никакого вреда, а получил стрелу, которая пронзила ему горло, сломала шейный позвонок и пригвоздила его тело к толстому стволу ели. Он захрапел, ноги ослабли, и он, зацепившись воротом за сучок, так и остался пригвожденным к дереву. Мужик спокойно посмотрел по сторонам, поправил на конской спине мешок с овсом и воткнул ногу в стремя. Еще раз глянул в сторону той ели, откуда получил стрелу, оттолкнулся от земли и оседлал коня. Идти смотреть, кто это и что с ним стало, не было никакого желания. Засунув руку за пазуху, он вытащил письмо, которое вез от игумена Сергия владыке Савво-Сторожевского монастыря. В нем он увидел дырку. Покачал головой и спрятал вновь.

Пришедшие в себя помощники Федора, увидели его. Им показалось, что тот стоит.

– Эй, Федор! – позвал предводитель.

Но тот не откликнулся.

– Федор, – во все горло еще раз проревел предводитель.

Если лес ответил эхом, то Федор по-прежнему молчал.

– Да че ен? – возмутился тот и направился к нему.

Схватив его за руку, он почувствовал ее холод.

– Ааа! – завопил он. – Федька-то тово… мертвец!

Подскочили остальные. Кто-то отвел ветку, и они увидели торчащую из горла стрелу.

Вот так, сам того не подозревая, мужик своим выстрелом направил ход истории в то русло, которое в последствии принесло Руси освобождение и единение.

Ну а эти наемники, даже не сняв своего недавнего хозяина с сучка, обыскав его, забрали деньгу и узелочек. Монеты поделили, а предводитель, развязав его, попробовал на язык.

– На мед похожа! – заявил тот.

Потянулись к мешочку и остальные.

– Дай-ка я, дай-ка я… – Так и облизали мешочек.

Ни один из них в Москву не вернулся.

А мужик дальше без всяких приключений добрался до монастыря. Игумен, узнав, кто к нему приехал, встретил Сергиева посланца с добрым сердцем, окружив его заботой и вниманием. Приняв письмо, дивился на дырку. Поднял глаза на инока.

– След от разбойничьей стрелы.

Игумен вздохнул:

– Калита железной рукой их вывел. А ноне… болезня князя сказывается.

Пробежав глазами послание, отложил его в сторону:

– Слава Господу, – он осенил себя крестом, – что жив остался.

И взялся за гостя. Прежде всего, велел топить баньку, чтобы инок мог прогреть косточки и смыть хвори, которые так и липнут к человеку в такую погоду. После этого в едальне его угостили скоромным монастырским обедом, налили и своего монастырского вина из ягод, в изобилии произрастающих в сих местах.

После этого игумен и приехавший инок уединились для беседы. Владыка много слышал о Троицком монастыре, и было интересно, что называется, из «первых уст» узнать о таможних порядках.

– Инок Александр, – заговорил игумен, – как вы там живете, служите? Давно ты там? – спросил владыка.

Игумен был уже не молод, в его бороде седина так и светилась. Грузен телом, отчего имел солидный вид.

– Постригся я недавно, взяв свое имя Александр, – начал повествование инок.

Но тотчас получил от владыки вопрос:

– Ты… боярин?

– Боярином… был. Сейчас инок.

– А что заставило? – спросил владыка, поправляя на груди крест.

Инок отвечать стал не сразу. Пятерней пробежался по волосам, открывая высокий лоб с ровными полосами, глубоко прорезавших кожу. Потом, сдвинув брови, ответил:

– Сердце, – сказав, замолчал.

Владыка больше не спрашивал, а просто глядел на него в ожидании, что же скажет он еще. Глядел, а сам думал: «А что к этому добавить?» Не выдержал, заговорил:

– Вижу, шел ты к этому нелегким путем. Но коль пришел, верным слугой Божьим будешь.

Инок поднял на него глаза. Они были чисты, как родниковая вода. И в них светилась радость. Улыбнулся владыка:

– Суровость нашей жизни не пугает? – спросил он, скосив на него глаза.

– Нет, владыка. Я ведь знал, на что шел. Преподобный отец наш мне сказал: «Знай прежде всего, что место это голодное и бедное, готовсь не к пище сытной, не к питью…» – При этих словах игумен крякнул, последние слова чуть укололи владыку. Но инок, не заметив этого, продолжил: – …не к покою и веселью, но к трудам, печалям, напастям, – сказав, замолчал и поглядел на владыку.

Тот был в задумчивости. О чем-то, видать, забытом напомнил инок.

– Мдаа, – произнес игумен, – во сто крат прав отец Сергий. У всех у нас жизнь одна.

Он посмотрел на окно. Сумерки подкрались незаметно. Может быть, это видение напомнило ему о подошедшем вечере. Он зевнул, прикрыв рот рукой, и промолвил:

– Пошли покажу твою келью. Завтра-то что думаешь делать?

– С рассветом поеду в Любучу. Там старики одни живут. Попроведовать надо.

– Да, – произнес игумен, – старых да хворых забывать грешно, – и, кряхтя, поднялся.– Да хранит тя Бог! – сказав, он осенил его крестом.

Так или нет, но Александру почему-то подумалось, что владыка был чем-то недоволен, так быстро стал отправлять его набоковую.

Утром, отслужив заутреню, владыка тепло простился с иноком и дал ему двух монахов, чтобы те проводили его. Как инок не отказывался, владыка настоял на своем…

Неожиданный приезд Александра встретили Осляби с такой сердечной радостью, что даже смутили его. Они не приняли его извинения, что прошло столько времени, как уехал Роман, а он так и не смог их посетить.

– Да все обустраиваемся, – смущенно оправдывался он. – Ну куда уедешь от прославившегося своей святостью Сергия, который сам строит кельи, колет и носит дрова, воду из колодеза, сам готовит кушанья на всю братию, шьет платья и сапоги. Служит всем, как раб купленный, – заключает Александр.

Старые Осляби слушают Александра, а на их лицах светится такая святость, будто она передалась им от Сергия.

– Не забывает он и тех в своих молитвах, кто с Романом ратует за несчастную Русь, за то, чтобы приблизить день ее свободы.

– Поклонитесь от нас, Александр, – Евдокия смотрит на своего муженька, тот кивает головой, – преподобному Сергию, передайте ему нашу родительскую радость, что он помнит и чтит их. А мы помолимся за него.

– Хорошо, мои дорогие, – отзывается Александр.

– А… може, есть весточка кака? А? – неуверенно, словно извиняясь, спрашивает старый Ослябя.

– Неет, – отвечает Александр, – но, думаю, их поддерживают наши молитвы.

– Дай бог, – они втроем опускаются на колени перед иконой, – вернуться им живым, здоровым и помоги им, Господи, чтоб не пустым было их мучение.

Глава 2

Да, молиться за них надо было. Северная «зараза» жакерии постепенно опускалась. Если там все было ясно: Жак боролся со своим угнетателем, то здесь, на юге, все осложнилось благодаря присутствию англичан. Кто поддерживал их, ожидая для себя лучшей доли, кто поднимался против ненавистного захватчика.

Опасность же была в том, что, нападая друг на друга, они не спрашивали, кто ты такой. Случалось и такое, что бились меж собой те, кто одинаково видел своего врага. Поэтому, нашей троицы приходилось опасаться всех. А это сильно сдерживало их продвижение. Но, наконец, они добрались до заданного района.

Отыскали вблизи небольшую деревушку. Одна семья сильно обрадовалась возможности заработать и переселилась к своим родственникам. Хозяйка вызвалась быть у них стряпухой, а хозяин – проводником. Звали его широко распространенным именем: Жак. Был он среднего роста. Но плотный, кряжистый. Сила так и веяла от него, хотя был и не молод. Быстрый, понимающий взгляд его темных глаз говорил о том, что он лишен ума.

Как выяснилось, в молодости он был в услужении самого тамплиерского Ордена. Служение его закончилось с разгромом ордена королем Филиппом. Его наниматели почувствовали, что он мог оказаться и неплохим помощником. И тогда они решили открыть ему свой секрет. Слушал он их внимательно, сосредоточенно, что говорило о том, что он многое знает, но взвешивает, как ему поступить. И он высказал им свои опасения.

– Дело вы затеяли опасное. Тут много было желающих. Но чтоб найти чашу, я не знаю. Скажу честно, что за время своей работы там я много раз слыхал о ней. Но… ни разу даже глазком не взглянул на нее. Хотя, признаюсь, так хотелось… Знаю, что стерегли ее какие-то монахи. Я видел одного.

Если начало его рассказа сеяло сомнение в душах слушателей, то его сообщение, что он видел одного из тех, кто ее стерег, враз вернула им радость надежды.

– Жак, откуда посоветуешь начать поиск, – спросил Роберт.

– Я… думаю, с замка Монсегюр и развалин на холме Безю. Там была крепость тамплиеров.

Слушатели переглянулись: это же им говорил аббат Жизо!

– А ты нам… помогнешь? – спросил Кобылья.

Жак почесал затылок.

– Дело… тово… опасно… – И он поднял искрящие глаза на Пожарэна, почему-то определив его старшим.

Тот улыбнулся:

– В обиде не будешь.

Жак вздохнул и проговорил:

– Не могу отказать достойным людям.

«Достойные» люди вместе с хозяином рассмеялись. А на завтра определились начать подготовку. Так как, по словам Жака, до Безю от их деревни было не менее трех суток пути, то определились взять с собой палатку. Надо было нанять тех, кто будет копать, носить да и искать тоже. В старые шахты кто полезет. Из продовольствия хозяин посоветовал взять муки, крупы, соли, немного винца.

– А… посолиднее? – спросил Пожарэн.

– Зверья там бей, не перебьешь. Да и рыбешки хватает. А вот оружья надоть.

И, нагрузившись всем необходимым, небольшой караван покинул деревеньку и двинул на северо-восток. Жак, хорошо знавший эти места, предложил занять одну незаметную лесистую лощинку. Еще одно ее достоинство было в роднике, который бил из-под земли и протекал по днищу лощины. Вода у истока ломила зубы и была приятна на вкус. Пожарэн и Роберт сходили посмотрели, и предложение Жака было принято. Прежде чем начать обустройство, так как всем было понятно при беглом осмотре местности, что здесь жить придется ни один день, Жак спросил:

– Жилье вам строить по отдельности?

На что Роберт первый высказал мысль, что он непротив жить втроем. Его дружно поддержали.

Так как смотреть даже на дружную работу наемников было как-то не очень удобно, то по предложению Кобылье было решено подняться на гору. Услышав такое решение, Жак, что-то сказав работникам, подошел к тройке.

– Я слышал, вы хотите подняться… – И он хотел головой показать на вершину.

Но высота горы была такова, что картуз свалился с головы Жака. Да, когда-то магистр, решивший построить свою крепость, долго выбирал место, пока не показали ему эту гору. Его покорила ее высота, крутость стен и, главное, наверху оказался водный слой.

Во время строительства, чтобы легче было доставлять строительный материал, была построена витая дорога вокруг горы. Весь лес вырублен и выкорчеван, чтобы никто незамеченным не мог подойти к крепости. Но за то долгое время, когда по приказу Филиппа крепость была уничтожена, прошло много времени. Склоны заросли и подниматься наверх стало в несколько раз труднее.

Жак также дал совет сменить тяжелые сапоги на легкие чевяки и заланить одежду. Когда все это было проделано, Жак вручил им чекмари, и они тронулись в путь. Сделав всего по нескольку десятков шагов, они поняли, что бы делали они без Жака, который, как собака, чуял, как лучше пробираться в этих зарослях. А шли они налегке. Только Жак что-то тащил на своем горбу.

Пролив семь потов, они оказались на вершине. Как не устали, но та панорама, которая развернулась перед ними, просто захватила их. Прежде всего, бросились в глаза живописные скалы, которые, разрывая зеленый покров, как сказочные паруса выплывали из глубины желтеющего вдали тумана. Это на северо-востоке. На юге и западе картина была совсем другой. Меж веселых, с нежной зеленью лугов, огромными то темными, то светло-зелеными пятнами раскидывались лесные массивы. Все это прорезало, как артериями, серебристые воды рек и речушек. Кое-где, нарушая эту зеленую гармонию, вкрапливались серые силуэты крестьянских изб.

– Красотища! – вздохнул Кобылье.

– Зато под ногами…! – заметил Пожарэн.

Да, под ногами были груды камней, сквозь которые пробились, став почти деревьями, кусты.

– Смотрите! – воскликнул Пожарэн. – Березки!

Все бросились к ним. Роберт узнал их. Они росли кустом, пятерочки нежных, светлых стволиков.

– Надо же! – дивятся Пожарэн и Кобылье. – Куда их занесло!

– Как и вас, – смеется Роберт.

Они рассказали Жаку, что у них на родине целые леса таких деревьев. Тот наклонил голову то вправо, то влево, потом произнес:

– Красивые.

Налюбовавшись красотой, они решили браться за дело.

– Но как искать в этой заросшей груде камней? – засомневался Роберт.

– Даа… тут, наверное, филипповцы все обыскали, – сделал предположение Кобылье.

– Даа, – почесывая затылок, согласился с Пожарэн.

– Да! – сказал и Жак. – Здесь искать нечего!

Все посмотрели на него. Взгляды их были такие, словно Жак убил в них надежду. Это уловил и Жак. Он усмехнулся:

– Я думаю, ее они здесь и не хранили. Эта гора изрыта разными ходами, где делались тайники. Магистры нанимали для этого немецких шахтеров.

Эти слова оживили их.

– Так надо искать выход! – посоветовал Кобылье.

– Да, – задумчиво проговорил Пожарэн, – придется облазить всю гору.

– Домой приедем уже старенькими, – смеется Кобылье.

Рассмеялись и остальные. Посмеявшись, решили спускаться вниз. Люди равнины, они не знали, что спускаться оказалось гораздо хлопотней, чем подниматься. Когда вернулись, лагерь полностью был готов. Его даже окружили плетеной оградой, материалом пошел вырубленный лесок для лагеря. Подивились они и другому. В котле клокотало какое-то варево. По запаху скорее всего уха. А на вертеле жарилось несколько зайцев. Такая встреча подняла настроение.

– Эээ, братцы! Если так будет каждый день, то я вряд ли захочу отсюда уехать, – потягивая носом, сказал Пожарэн, а сам рассмеялся.

– Да, – произнес Кобылья, – сколько Рома теряет!

– Ниче! – подмигивая Роберту, хохоча, говорит Пожарэн. – Его там две хозяйки обхаживают!

– Да, – поддерживает Роберт, – они накормят, так накормят…

Слышал бы их Роман. Ему было не до смеху. Со всех сторон начали ползти слухи, что в округе орудуют какие-то банды. Тревогу начал бить Бланка де Клемен по поводу невозвращения Изабеллы де Буа.

– Кто ее увез и куда? – по нескольку раз в день задавала она вопросы Роману.

Но что тот мог сказать. Только пожимал плечами. Эта неизвестность породила тревогу. Она усилилась, когда какой-то житель ближайшей деревни прискакал в замок сказать, что неизвестные напали на деревню Арно, которая находится в нескольких десятках лье от них, и сожгли ее. Вскоре другой житель сообщил, что подобное произошло и в деревне Монре.

– Господи, – всплеснула руками Бланка, – что же нам делать?

Она так выразительно посмотрела на Романа, что того, бедного, так сильно пробил пот, что он не выдержал и рукавом, как это делает на Руси черный люд, вытер пот с глаз.

– Надо готовить крепость, – нашелся он, – я пойду… – поторопился он поскорее оставить ее.

Но не тут-то было.

– Я с вами! – решительно заявила она.

От этих слов ему стало не по себе. Но… куда деваться.

Он первый полез на стену. Когда поднялся, за ним поднялась и Бланка. Отдышавшись, она, склонив свою прелестную головку, ангельским голоском произнесла:

– Во Франции мужчина подает женщине руку, когда она поднимается.

Краска залила лицо Романа. Взгляды их встретились. Он не выдержал и заторопился вперед, да так сильно, что она крикнула:

– Куда, граф, вы бежите?

Проживание когда-то в тевтонском замке вдруг здесь ему очень пригодилось. Незаметно для себя, наблюдая там, как производили ремонт крепостных стен, он это вспомнил и стал делать довольно грамотные замечания. Это отметила про себя герцогиня, не отстающая от него ни на шаг. После обхода, она собрала людей и дала им указания по тем замечаниям, что сделал Роман.

Затем Роман проверил наличие оружия. Но и тут потребовалось его вмешательство. Он же приказал запирать ворота не только на ночь, но и днем. Прежде чем их открыть, страж должен был залезть на стену и убедиться, что рядом никого нет.

Вскоре очередь дошла и до ратного люда в замке. Каково же его было удивление, что лиц мужского пола оказалось всего несколько человек. Пьер с двумя взрослыми сыновьями, конюх, кучер, садовник да пара подметал. Собрав их, он приказал принести оружие. И тут без удивления не обошлось: топоры, вилы да косы – было их оружием. Пришлось вооружать их из графского арсенала. И немного обучить владению мечом, секирой, шпагой, стрельбой из лука. Глядя на эту, как Роман называл про себя, банду, он невольно вспоминал свои новгородские походы. От них воспоминания перекидывались на Московию. Как там?

Все меньше на Руси слышно о деяниях московского князя. Его врагов это радовало. Долго ждал возвращения своего посланника Олгерд, да так и не дождался. Понял умный князь, что нет в живых его посланца Драйнаса. Видать, уж не узнает… Решил сам попробовать крепость Московии.

Первым его шагом было вернуть Ржеву. Не любил он отдавать назад что-нибудь, раз взятое. Пошел он со своим сыном Вингольтом. И взяли город. Олгерд дальше не пошел. Решил узнать, какова будет реакция Московии. Так ли она слаба, что не заступится за своего смоленского князя. Не заступилась. Это окрылило Олгерда. И в его голове зародился большой поход на Московию. Но какая-то сила хранила ее, спасая от коварных дум великого литовца.

Внезапная кончина магистра Арфберга заставила прервать ход мыслей великого литовского князя. С Арфбергом у него установились доверительные отношения. Это его усилиями он избавился от княжича Василия, открыв дорогу его сыну на великое княжение. Ему не терпелось узнать, как это случилось. Не пожалел денег. Вскоре ему рассказали, что Арфберга видели вместе с Обно после возвращения его из Московии. Что они вновь хотели затеять, тайной останется навсегда. Но доподлинно известно, что после этой встречи магистр, придя к себе, почувствовал себя очень плохо. Вскоре его не стало. Еще узнал Олгерд, что новый магистр с патологической ненавистью относился к литовскому князю. Тут уж не до Московии. Срочный его посланец мчится к Кейстуту. Верный, преданный брат является по первому зову. Решили готовиться к походу не на восток, о котором мечтали, а на запад.

Бердибек начал с того, что послал Мурзу Кошака на северную Русь, от него натерпелись горя. Но терпела Русь, вбирая в себя и накапливая свою скорбь. Не чувствуя противодействия, Бердибек послал сына Мамат-Хожа пока на Рязанское княжество. Мамак, придя в Рязань, направил в Москву к великому князю Иоанну посланца с предложением установить новые границы между Московским и Рязанским княжествами. Но у Иоанна хватило сил выгнать посланца, запретив тому появляться в Московии. Трудно сказать, как бы отреагировал Бердибек на такой поступок Московии, если бы… не смерть Бердибека от руки своего сына Кулпы.

Что-то неспроста небо вдруг стало так опекать Московию. Наверное, первым на Руси об этом подумал Пересвет, придя к преподобному Сергию с таким своим открытием. Тот поднял на него кроткие, лучезарные глаза и тихим, проникновенным голосом сказал:

– Нам надо больше молиться о них. Просить Господа нашего проявить величайшую милость поспособствовать нашим посланцам в их поиске и неустанно благодарить Бога за Его благоволение к нам, грешным, – сказав это, он почувствовал, как в одногласие бьются их сердца.

Глава 3

Графиня Изабелла де Буа ждала своего переговорщика, так она про себя называла Руссингена, стоя посреди комнаты, обнимая прижавшихся к ней детей. Руссинген был ей приятен своей застенчивостью, обходительностью, вниманием и желанием, она это чувствовала, помочь ей. И все же сегодня она хотела решительно потребовать от него, чтобы он выполнил свои обещания насчет Роберта и отвез ее и детей в Буа. Обдумывая, что она еще ему скажет, услышала вдруг властный, резкий стук. И поняла, что это не он. Так оно и случилось. Не дожидаясь ее ответа, дверь отворилась, и вошел незнакомый, уже немолодой человек. По его походке, надменному взгляду серо-зеленых глаз она поняла, что это важная птица, и постаралась сделать независимое выражение.

– Я рад приветствовать графиню Изабеллу де Буа и ее, – тут он постарался улыбнуться, – прекрасных наследников.

– Кто вы? – вместо приветствия спросила она, голос ее прозвучал вызывающе.

Но тот, по всему было видно, не придал этому особого значения и довольно мирным голосом повторил:

– Кто я? Граф Конрад фон Вернер, рыцарь тевтонского ордена, – произнес он довольно гордо.

– Рыцарь? – с удивлением воскликнула графиня. – А я считала, что они остались…

– …только в книгах! – закончил он ее слова на довольно веселой ноте. – Да, вы находитесь под защитой рыцарей тевтонского ордена, которые считают своим долгом ходить за больными, защищать женщин и биться с врагами веры, – глядя вдаль, сказал он.

Произнеся эти слова, а говорил он с выражением, с интересом посмотрел на нее. Вероятно, хотел видеть, какое впечатление произвели его слова. Но она, похоже, не оценила их. Тогда он спросил:

– Может быть, синьора предложит мне сесть.

– Да! Да! – как бы спохватившись, произнесла она. – Прошу! – и указала на кресло.

Но он стоял как вкопанный.

– Садитесь, – пригласила она.

– Только после вас, синьора.

Она направилась к креслу, стоящему у небольшого, но изящного столика. Рыцарь ловко подскочил и подставил ей кресло. Она присела, не отпуская детей. Он сел напротив.

– А где… мой… – Она замялась.

Изабелла до сих пор не знала его имени, а сам Руссинген не осмелился назвать ей себя.

– Руссинген! – назвал он, поняв, о ком спросила графиня.

– Простите, но я не знала его имени.

– Это не страшно, синьора. Главное, что он у нас очень обходительный человек. Или у вас есть к нему претензии?

– Что вы! Нет! Я видела, что он очень старался… услужить мне. Когда я его теперь увижу? – спросила графиня, зачем-то ближе подвигая детей.

– Не скоро! – вздохнул он. – Но я с удовольствием готов исполнять ваши просьбы, если, конечно, смогу их выполнить.

– Я хочу в Буа! – заявила она. – К своему мужу!

– К сожалению, – он сокрушенно покачал головой, – это невозможно.

– Но почему? Ваш… Ру… Русин…

– Руссинген, – подсказал Вернер.

– Да, он, – сказала она, – обещал мою встречу с Ро…

– Простите, – он перебил ее, – обстоятельства сильно изменились.

Она посмотрела на него расширенными глазами.

– Но он…

Граф опять не дал ей говорить.

– Я не хочу сказать, что он обманывал вас, но получаемые нами сведения были довольно противоречивы. Они – то подавали надежду, то рушили.

– Так скажите мне всю правду, – голос прозвучал умоляюще.

И чтобы рыцарь проявил жалость, прижала к себе детей.

Он вздохнул, расправил полы кафтана. Только сейчас она обратила внимание, что рыцарь тщательно одет. Кафтан с золотыми вензелями, на левое плечо наброшена мантия с бархатными скрижалями на груди, ноги в сафьяновых коричневых сапогах. Она посмотрела на себя. «Крестьянка и только!» – мелькнуло у нее в голове. Юбка из шерсти в широкую полосу, светлые чулки, простые кожаные башмаки, полотняная шемизетка да бористая епанча. Она постаралась убрать ноги под кресло.

– Правду? – Он усмехнулся. – За правдой сегодня не угонишься. Вы, французы, сошли с ума. Вас бьют англичане, а вы поднимаетесь против собственного короля, против замков.

Он почему-то последние слова произнес со значением. Изабелла уловила его намек.

– Что, мой… замок взят?

Он поправил аккуратно подстриженные усики, потом провел рукой по седеющим волосам. Графиня не выдержала.

– Ну? – грубовато спросила она.

– Да, – рыцарь облизал губы, – кто-то его захватил.

– А Роберт? Что с Робертом? – Изабелла поднялась, словно тигрица, готовясь к прыжку.

– Роберта, графа Буа, – поправился он, – там не было.

Графиня без сил упала в кресло.

– Слава богу, – тихо произнесла она и перекрестилась. – А где он? – опомнясь, спросила она.

– Да… где-то с королем. Где ему быть!

– Да он же ранен?

– В руку, сеньора, в руку.

Он поднялся. Потом спросил:

– Жалобы, просьбы есть?

– Если что узнаете о графе или о замке Буа, сообщите, пожалуйста, поскорее мне.

– Хорошо, синьора.

Откланявшись, он вышел, а дети насели на мать:

– Когда домой, когда вернется папка?

Что им сказать.

– Скоро, – ответила она, платочком вытирая глаза…

Придя к себе, Вернер решительно направился к столу. Выдвинув кресло, вдруг задумался, опершись на его спинку. «Да. Она прекрасна! – тихо прошептал он. – Теперь понятно, почему так стал защищать ее Руссинген. Нет, мой твердый мальчик, я не дам тебе испортиться до конца. – Он сел в кресло и позвонил. В дверях показался рыцарь, стоявший на чреде.

– Ко мне Руссингена!

Вошедший Руссинген был мрачен, лицо выглядело обиженным.

– Садись, – и он указал на кресло у стола. – Завтра тебе надо ехать в Каркасон. Оплатишь вперед на полгода за проживание. Там поищи знатоков.

– Вернер, да я думаю…

– Думаю я. – Глаза Вернера смотрели холодно, жестко.

Такой взгляд не предвещал ничего хорошего. Руссинген повернулся и направился к выходу.

– Эй, – окликнул его Вернер, – а деньги! – и бросил на стол кисет с деньгой.

Затем он вызвал Вольфа.

– Надо собрать разный сброд и взять замок, – сказал ему Вернер.

– Со сбродом замка не взять! – отчеканил тот.

– Ты бы узнал, кто там, потом говорил. Если не справишься с садовником да кучером, я в тебе ошибся, – назидательно проговорил он.

Вольф понял все:

– Когда я могу приступать?

– Сейчас, – был ответ Вернера.

Вольф, как неглупый человек, не очень-то поверил шефу. Вооружившись главным, деньгой, он отправился в путь. На одинокого всадника никто не зарился. Каждый думал: «Да будь у него деньга, разве бы он ехал один». Расспрашивая по дороге редко встречающихся путников, он через несколько дней был уже у стен Буа.

Опытный военный глаз еще на подъезде определил, что замок в ожидании нападения. Ворота наглухо закрыты. На стене видна стража. «Вот тебе садовник с конюхом, – саркастически улыбнулся Вольф, – нет, тут с кем попало на штурм не пойдешь!» И развернул коня.

Искать себе помощников он знал где. Кабачок – вот прибежище людей, ищущих приключения. И таких людей здесь полно. Торговля замерла, не стало денег. А жить-то надо. Начав прощупывать таких людишек, он понял, что на замок Буа они не пойдут.

– Там хозяева – люди! – ответил ему один полупьяный кандидат на временного воина.

«Ну что, – решил Вольф, – привезу дальних. Еще лучше».

Отъехав от этого места не менее сотни лье, он занялся вербовкой. Она шла довольно успешно, что позволило ему делать отбор. Набрав десятка три более тренированных вояк, Вольф не стал засиживаться, а повел их на Буа, не сказав о цели похода.

После того как Вернер выпроводил Руссингена и отправил Вольфа, он вплотную занялся поиском чаши. Для этого пригласил к себе рыцаря Эренфрида, праправнука альтенбургского командора. Отлично сложен, плечист, грудаст, что говорило о недюженной его силе. У него было приятное тонкое европейское лицо, мало вяжущееся с его фигурой. Он был непобедим на ристалищах и не глуп в делах. К тому же, несмотря на свою молодость, ему не было и тридцати, он дважды котировался на магистра.

– Садись, Эренфрид. – Вернер вышел из-за стола и подставил ему кресло.

И у них потекла неторопливая беседа о том, зачем они сюда прибыли, что уже сделано и что надо сделать. Вернер перед ним поставил пока две задачи: приступить к обследованию и поиску на горе Безю и продолжать разузнавать о тех, кто мог бы помочь в обнаружении чаши. Эренфрид взял себе поиск на горе, а двум своим друзьям с подвешенными языками поручил общаться с местными людьми.

От их замка до Безю было два дня пути. Приехав на место, Эренфрид решил обосноваться на месте, выбрав для этого восточную сторону, поближе к речушке. Привязав лошадь, он решил подняться на гору. Спортивному молодому парню это было не в тягость. Любоваться природой он не стал, а поинтересоваться развалинами захотелось. Эренфрид долго лазил по каменной гряде, не находя ничего возможного для поиска. Все ходы были завалены. Приустав, он присел на валун и вдруг почувствовал какой-то неприятный запах и пошел на этот запах. Чем ближе он подходил, тем острее запах чувствовался. Он нашел. Это было… человеческое испражнение. Здесь кто-то был. Причем недавно. Эренфрид не спустился, а скатился с горы, запрыгнул на коня и погнал его в обратную дорогу.

Когда он, с несколько расширенными глазами, рассказывал об этом Вернеру, тот, на удивление рассказчика, был довольно спокоен. Когда Эренфрид закончил говорить, Вернер, глядя в окно, произнес:

– Они уже здесь!

Эти слова были непонятны Эренфриду, и он не без удивления посмотрел на Вернера. Почувствовав его взгляд, Конрад повернулся к нему:

– Не торопись, ты скоро, мой мальчик, – за последнее время Вернеру почему-то понравилось так называть своих помощников, – все поймешь. А пока установи за ними наблюдение. Знай их каждый шаг, о чем говорят. Но… не вздумай попасть им на глаза.

И вдруг Эренфрид взбунтовался. Он резко вскочил, грохнув сапогами о пол, отчего Вернер даже вздрогнул.

– Я – рыцарь, а не жалкий соглядатай, – заявил он.

Вернер, уже пришедший в себя, усмехнулся.

– Ты знал, зачем мы едем?

Тот кивнул.

– Знал! И не представлял себе, что поиск может предполагать и другое? Как ты думаешь, почему у нас находится графиня с детьми?

Эренфрид, Вернер это почувствовал, стал что-то соображать. Горячность его таяла на глаза.

– Я тебе скажу, – Вернер вышел из-за стола и подошел к нему, – если мы ее не найдем, орден наш не протянет и двух десятков лет!

Такое высказывание Вернера шокировало Эренфрида. На какое-то мгновение он потерял дар речи.

– По… Почему? – наконец произнес он.

– А потому… – Вернер вернулся на свое место. – Я хочу тебя спросить: за счет чего живут государства? – сказав, он склонил голову, на его губах застыла издевательская улыбка.

– Ну… как… живут…

– Да, живут: за счет войны, победной войны, чтобы побежденные платили дань или торговли, на худой конец. Скажи мне, кого мы можем одолеть, чтобы за их счет жить: русских? Нет! Литовцев? Нет! Поляков? Нет! Немцев? Нет! Никого, слышишь, как бы мы не старались, одолеть не можем. Это показали годы наших войн. Тогда что, ты прикажешь заняться торговлей. А? Рыцарь?

У того голова упала на грудь.

– Не все так плохо, – голос Вернера изменился, стал каким-то уверенным, – мой мальчик. Если мы найдем чашу, все будет по-другому. Иди и ищи.

Эренфрид поднялся и побрел к дверям…

У Пожарэна и его друзей работа по поиску чаши сдвинулась с места. Им удалось отыскать тщательно заделанный вход в подземелье. Когда они вошли туда и прошли расстояние, которое позволял попадающий туда дневной свет, их встретила прохлада, затхлый воздух, пропитанный гнилью и еще какой-то гадостью.

– Нужны факелы, – подсказал Жак.

В этот день они больше не работали. Вернувшись на стоянку, принялись за факелы. Что бы они делали без Жака! Хитрец сразу об этом не сказал, но топленого жира взял в достатке.

И вот вновь они на месте. И опять удивил Жак. Все увидели у него на плече моток бечевы.

– Это зачем? – подивился Кобылье.

– Увидите! – загадочно ответил тот.

Развалив замаскированный вход, они вошли вовнутрь. Вскоре пришлось зажигать факелы. Кое-где кровля обвалилась. Приходилось на животах пробираться по упавшей породе. Затем попали под сильный капеж. Пока пробирались, промокли до нитки. Еле спасли факелы. Миновав водную завесу, этот таинственный ход неожиданно разветвился на три выработки. Вот здесь-то Жак, забив в стену железяку, привязал к ней бечеву. Дальше шли, распуская ее за собой. Они тщательно осматривали и обстукивали каждый сажень, ища какое-нибудь укрытие, нишу. Но все было напрасно. А дальше проход, по которому они шли, стали пересекать другие. Заблудиться здесь было легко. Зайдя в один поворот, они наткнулись на человеческий скелет. Кто это был? Теперь уж не узнать. Одежда давно сгнила, цепей ни на ногах, ни на руках не было.

Сзади внезапно что-то загремело. Все замерли. Чего греха таить, стало страшно: а вдруг перевалило проход так, что и не выбраться. Видать, об этом подумали все. Жак вызвался посмотреть. Все ожидали его, затаив дыхание.

– Ничего страшного, – сообщил он.

Невольно у всех вырвалось:

– Ух!

– Слушай, – Пожарэн обернулся к Роберту, – ступай-ка назад. Куда ты с больной рукой. Видишь, что творится.

– Неет! Я друзей не бросаю, – ответил тот.

В этот день они обследовали все выработки, которые позволила их бечева.

– Завтра надо нарастить, – объявил Жак.

Когда вышли на божий свет, солнце уже нежилось на пышных ветвях букового леса. Чумазые, взмокшие, усталые, голодные, вернувшись к себе, они переоделись в сухое, наскоро пожевали и завалились спать.

Незаметно пробежало полмесяца. Результат – несколько скелетов, проржавевшее оружие да шишки и синяки от отваливающейся породы. Все выработки в этом входе они вроде обошли. Теперь надо было искать следующий вход. Работа так захватила их, что Роберт, к стыду,, подзабыл о жене, где она, вернулась или нет домой. И только в наступивший перерыв он вспомнил о своих домашних делах.

– Я с вами совсем закрутился. Нет мне прощенья. Если Изабелла бросит меня, такого мужа, правильно сделает, – со смехом объявил он друзьям.

– А еще ты забыл, что ты капитан мушкетеров. Рука прошла и тебе надо являться к королю.

Роберт серьезно задумался. Но молчал.

– Знаешь что, – к нему подсел Кобылье, – езжай-ка ты домой. Действительно, тебе надо являться к королю и жену повстречаешь. А мы тут без тебя, так Жак. – Он повернулся к нему.

Жак кивнул.

– Вот видишь.

– Правильно, Андрей, ты говоришь, – поддержал его и Пожарэн, – давай собирайся, а мы пока действительно без тебя обойдемся.

Роберт задумался.

– Ваша светлость, – обратился к нему и Жак, – ваши друзья сказали правду. Езжайте.

Роберт вздохнул:

– Я понимаю, ехать надо. Но не могу бросить друзей.

– Друзья все понимают и говорят тебе: езжай! – чуть не в голос проговорили они.

– Ну смотрите…

На следующий день, отказавшись от провожатых, он ускакал, крикнув им на прощание:

– Я постараюсь поскорее вернуться.

Глава 4

Первые шаги Вольфа понравились бы шефу, если бы он смог их увидеть. Хорошо вооруженный, сбитый, он производил неплохое впечатление. К тому же на первых порах жесткие требования Вольфа выполнялись наемниками безукоризненно. Он приучил их не задавать ему вопросов.

– Я плачу вам деньги, а вы делаете то, что мне нужно. Кто не выполняет мои требования, не получает деньги.

Не обошлось и без маленького инцидента, который имел большие последствия. Один из них было взбунтовался, когда Вольф запретил им пьянствовать.

– Я трачу свою деньгу, и ты мне не указ! – заявил тот, когда Вольф застал его в таверне.

– Пшел вон! – процедил Вольф.

Но наемник ядовито усмехнулся.

– Че ты мне сделашь? – бросил тот, демонстративно кладя руку на рукоять шпаги.

Вольф, разъяренный таким поведением, схватил его за шиворот и, как котенка, выбросил на улицу. Разъярился и тот. Обнажив шпагу, он бросился на обидчика. Он был неплохой фехтовальщик. Но Вольф долго не церемонился и проткнул его своим ловким выпадом. Это видели многие и поняли, что их вожак шутить не умеет, да к тому же отлично владеет оружием. И больше никто не пытался нарушить его указания.

Осторожный в военных делах, он подходил к замку Буа, как рысь к своей жертве. Вольф для этого нанимал местных проводников, которые вели его отряд лесными тропами. Замок они увидели под вечер. В лучах заходящего солнца, на вершине холма он производил своей строгостью, высотой зубастых стен, круглыми глазастыми башнями, словно стражами, довольно тягостное впечатление.

– Никак нам его брать? – спросил кто-то из подъехавших воинов, видя, как Вольф внимательно его рассматривает.

– Что, уже испугался? – грубовато-насмешливо спросил Вольф.

– Да мы не такие брали, – отъезжая, обиженно ответил тот.

– Посмотрим, посмотрим, – как бы про себя проговорил Вольф и, повернувшись к отряду, крикнул: – Всем в лес. Костров не жечь!

Аббат деревушки Мутье, что в двух лье от замка Буа, помолившись, укладывался на боковую. На улице давно стемнело, и он, задув свечи, только приподнял толстый шерстяной покров, чтобы нырнуть под него и насладиться его теплом, как в дверь кто-то постучал.

– Кого ето принесло? – произнес аббат, одевая разношенные чувяки. – Кто? – осторожно спросил хозяин.

– Я, святой отец! – Голос был знаком.

Аббат открыл дверь. Перед ним стоял Пьер, его прихожанин.

– Что случилось, мой друг? – тихо, чтобы не разбудить своих, спросил аббат.

– Да я, святой отец, пошел по грибы, их ноне много уродилось, и я…

– Да ты по делу, по делу! – перебил его аббат, боясь, что пройдет сон и тогда ему мучиться до утра.

– Да я… тово… их собираю, слышу вдруг шум. Я присел за куст.

А тут гляжу, мимо меня много люда проходит. Да все мужики вооружены. Я потихоньку за ними. Так вот, они подошли к замку Буа и дальше не пошли. А ночуют в лесу. Кабы…

– Ладно! – перебил аббат. – Утром, на зорьке собирай мужиков.

– Ага, ладно. Я пошел.

– Иди! – ответил аббат.

Заснуть в эту ночь аббат так и не мог. Долго ворочился. Несколько раз молился, но сон упрямо не шел. С петухами он поднялся. Мучила одна мысль: «Не уж на замок хотят напасть?» Ему сказывали, давно это было, один граф пытался его взять…

С петухами поднялся и Вольф. Приказав людям быть готовыми ко всему, он направился к замку, прихватив одного наемника. Не рассеющаяся темень, смешавшись с утренним туманом, прятала землю размашистым покровом. Ворота замка были закрыты. «Ишь, – подумал Вольф, – по-прежнему осторожничают».

– Стучи! – приказал он мужику.

Тот послушно соскочил с коня и постучал в ворота. Через какое-то время сверху раздался бабий голос:

– Че надоть?

– Да мы… заблудились. Сбились с дороги. Всю ночь проблукали. Еле стоим на ногах. Впусти, родная, нам бы отдохнуть. Мы заплатим.

– Проваливайте. Вон дорога, по ней идите. Тама деревня. Они и накормят и спать уложат.

– Покажи, где та дорога!

Баба высунулась из проема:

– Да вон…

Стрела ударила ей в грудь. Та, ойкнув, сползла на проход.

– Быстро наших, – приказал Вольф.

Вскоре вся его шайка-лейка собралась за спиной предводителя. Он окинул их взором. Все были в сборе. Тогда он отвязал суму, притороченную к седлу, и достал из нее веревку с трезубцем на конце. Спрыгнув с лошади, он подошел к стене и кинул трезубец на стену. С первого броска трезубец за что-то зацепился. Чтобы проверить это, он дернул веревку. В этот момент за стеной ударил колокол. Вольф опешил. А колокол бил и бил, поднимая людей. Тогда он понял, что этот звон не его рук дело и надо быстрее подняться наверх и открыть ворота.

Промедлил Вольф, промедлил. Потерял драгоценный момент. На звон колокола бежали люди. Садовник, подбежавший к воротам, увидел сторожиху, из плеча которой торчала стрела. А она, как в забытье, все била и била. Садовник бросился наверх. И вовремя. В проеме меж зубьев мелькнула чья-то голова. Топором, который он схватил, выбегая на звон, он успел рубануть по веревке.

Вольф оборвался и крепко хряснулся задом о землю. Еле поднявшись, он приказал ломать ворота. Зря он сразу не посвятил шайку в задуманное дело. Ломать ворота, легко сказать, а чем это делать? Руками? Помог один умелец. Он срубил дубок, толщиной в руку. Обрубил его, сделав палку, привязал ее к веревке, отошел подальше от ворот и забросил наверх. Бросок оказался удачным. Защитников подвело то, что они собрались вокруг раненой бабы со своими советами и упустили стену.

Несколько человек успело подняться. Кто-то заметил их на стене.

– Эй! – крикнул он. – Глядите! – и показал на этих молодчиков.

– Графа, графа кричите! – заорала толпа.

Графом здесь звали Романа. Временная хозяйка замка, герцогиня де Клемен, очень старалась угодить этому молчуну-медведю, как про себя звала его. Она часто лично готовила для него разные смачные кушанья. Вчера вечером она накормила его запеченным зайцем, смазанным салом. К нему приготовила соус с чесноком. Затем пирог с рубленым мясом и луком. Запивал он все это сладким разведенным медком. Так что, спал он как убитый после такого застолья.

Герцогиня первой в доме услышала тревожный звон колокола. Ей уже приходилось, когда она одна хозяйничала в замке, одевать боевую форму. И теперь она была у ней под рукой. Быстро одевшись, проходя мимо дверей молчуна, она стукнула несколько раз. Но, не дождавшись ответа, махнула рукой:

– Ладно, сама управлюсь!

Когда она выбежала во двор, там уже шла настоящая рубка. Она увидела, что ее жильцы защищают ворота от нескольких человек, нападавших на них. Не раздумывая, Бланка ринулась в бой. Ее появление вдохновило оборонявшихся. Они уже стали нападавших оттеснять от ворот, но те, получив помощь в несколько человек, вновь перешли в наступление. Помощь нападавшие получали постоянно, а ряды оборонявшихся редели.

И тут опять вспомнили о графе. Один раненый, зажимая рану, доплелся до кровати Романа и разбудил его. Увидев перед собой раненого человека, он понял все. Его словно кто-то подбросил. Моментально он ринулся на помощь. Издав воинственный клич, отчего нападавшие даже приостановили нападение, он, как лев, напал на них, разя направо и налево. Силу придавало ему то, что он видел, как нападавшие почти пленили герцогиню. Он расшвырял их с такой неведомой силой, что те бросились наутек. Кто-то из них в каком-то страхе подскочил к воротам и открыл задвижку. Скорее всего, он не думал сюда впускать своих, а видел путь к спасению. Но… дело было сделано, и банда ворвалась вовнутрь.

Своим падением Вольф испортил только все дело. Он, отличный боец, еле держал в руках шпагу. И вдохновлять своих мог только криком. Но и это действовало. Вольф видел, если не уложить этого волка, то все это «стадо» вряд ли их одолеет. И он направил своих на этого бойца. Но тому казалось, что не он является главной добычей, а герцогиня, и защищал ее из всех сил.

Роману с герцогиней пришлось отступать. И вот они уже у крыльца. Воодушевлены приближающей победой, нападавшие усилили натиск. Один нападавший пробрался за спину Романа и, что было сил, замахнулся мечом на… герцогиню. Каким-то чутьем Роман ощутил опасность и, обернувшись, успел отбить этот удар. Герцогиня была спасена. Но оголенная спина Романа сыграла с ним злую шутку. Меч другого нападающего, скользнув по шлему, нашел слабое место в плече. За это Роман проткнул его шпагой. Силы оставляли его. Но он из-за всех сил держался. Собрав последние силы, он убил еще одного храбреца, отчаянно нападавшего на женщину. Но земля зашаталась под его ногами…

И тут вдруг в воротах раздался громкий глас, заставший нападавших обернуться. Они поняли, что на помощь защитникам пришли эти люди. Им оставалось только одно: прорваться. Не всем это удалось. Но удалось Вольфу. Он на этот момент забыл даже о своей боли. Герцогиня, послав за лекарем, не отходила от Романа.

Если перелистать листы истории назад, то можно прочесть, что что-то подобное уже было в этом замке. Вот на этой широкой дубовой кровати лежал когда-то простой русский парень, в жилах которого, не зная того, текла княжеская кровь. Здесь встретил он свою любовь, пройдя через муки ада. Также здесь, на этой земле, спасали владельцев замка крестьяне, которые видели в своих хозяевах людей, а не жадных вымогателей. Неисповедима судьба божья.

Роберт мчался, не жалея ни себя, ни коня. А гнало его вперед ощущение какой-то беды. Но где она… было непонятно. И все же он склонялся, что не все ладно в его замке. И вот уже знакомые места. Браво! Он почти дома. Какой-то день пути, и он обнимет свою дорогую Изабеллу, прижмет к себе ненаглядных детишек.

Его остановила раздвоенность дороги. Ехать по правой – дальше, но надежнее. Мосты отслежены. Встречается и жилье. Мало ли что может случиться. Конь, вон, бедный, как под дождем побывал. Левая – короче, но… «Нет, еду по правой» И он, чтобы дать роздых коню, пустил его иноходью.

Столько времени не спавший, он задремал и видит сон, будто кто-то его догоняет.

– Капитан… – доносится до его сознания.

Что это, сон или явь? Не может он понять.

– Капитаннн, – кто-то трепет его за плечо.

Открывает глаза… Мушкетер. Роберт трясет головой, чтобы прогнать сон. Он не хочет видеть никаких мушкетеров, только Изабеллу…

– Капитан! Да остановитесь вы!

Вновь открывает глаза. Нет, это не сон.

– Капитан, повеление короля, – и протянул ему свернутый в трубочку приказ.

Роберт разламывает печать и разворачивает лист. Там несколько строк, но каких!

– «Капитан, я приношу вам глубокое извинение, что не даю возможности долечиться, но государственные дела обязывают меня срочно потребовать вас для исполнения ваших обязанностей.

П.С. Ваше промедление может стоить безопасности Франции.

Король».

Прочитав, Роберт поднял глаза на вестового.

– У меня конь выбился из сил, – тихо проговорил он.

Все же это была надежда…

– У меня есть для вас лошадь.

Капитан вздрогнул, ругнулся про себя и пересел на другого коня. «Прощай, Буа!»

Пару дней капитан и вестовой ехали молча. Мушкетер, поглядывая на расстроенного капитана, не решался с ним заговорить. А у капитана, голова которого была заполнена мыслями и о семье, с которой не удалось увидеться, и о друзьях, не было никакого желания вступать в разговор.

И все же разговор состоялся. Поводом послужил встретившийся им всадник. Мушкетер не выдержал и произнес:

– Сколько проехали и ни одного человека. Это первый, кого мы встретили. Интересно, куда подевались люди, а куда он-то едет?

Но на свои вопросы от капитана ответа не дождался. А встретившийся им всадник был… Эренфрид.

Что же заставило его оказаться здесь? Выполняя указания Вернера, Эренфрид вынужден был стать соглядателем, хоть он так ненавидел таких людей. Взяв с собой пару надежных человек, они поочередно подбирались к стойбищу неизвестных ему искателей чаши и слушали их разговор. Те не таились, так как считали, что они тут одни. И вот он услышал разговор об отъезде графа Буа. Эренфрид не знал и долго раздумывал, надо или нет об этом сообщить Вернеру. И все же решил: надо.

Через пару дней он предстал перед ним. Вернер, выслушав, приказал немедленно готовиться к отъезду, но ему пришлось рассказать и о Вольфе, который должен был захватить замок.

– …так вот, если он его взял, а туда пожаловал граф, он, безусловно, бросил его в темницу.

– А если Вольф убил его?

– Это очень плохо. Дойдет до короля. Он прикажет найти убийц. Боюсь, докопаются до нас. Тогда… – Он махнул рукой.

– А если граф в темнице? – этими словами Эренфрид вернул Вернера к разговору.

– Если он в темнице, Вольф должен и тебя бросить туда, сделав вид, что вы не знакомы. Он поможет вам бежать. Графу надо в Париж. Ты скажешь, что и ты направлялся туда. Дорогой постарайся с ним подружиться. Когда будете в Париже, спустя с полмесяца, выберешь удобный случай и подольешь ему в питье. – Он встал, подошел к поставцу и достал оттуда крохотный пузырек, поставив перед ним, сказал: – Спрячь подальше. Когда графа не станет, сразу не уезжай. Пусть все успокоится. Вот тебе деньги, – и он достал из ящичка под столом тяжелый кисет.

Дойдя до двери, Эренфрид вдруг остановился.

– А если он, не заезжая в Буа, поехал в Париж?

– Поедешь и ты туда.

Оставшись в одиночестве, Вернер долго ходил по кабинету, что-то тщательно обдумывая. Решение его было таково: продолжать следить за этими искателями, а самому начать поиск в разрушенном замке Монсегюр.

Глава 5

Удача руссам изменила. Если первый вход в подземелье был найден весьма быстро, что породило надежду на скорое исполнение задуманного, то после этого шли дни за днями, недели за неделями, месяца за месяцами, но поиск был безуспешным. Каждый неудачный день порождал все больше и больше неуверенности в начатых поисках. И друзья уже начали поговаривать меж собой о переезде в другое место. Но какое? И все же их ночные рассуждения склонялись к тому, что любой магистр, владеющий этой бесценностью, не мог хранить чашу в каком-то удаленном месте. Здесь была неприступная крепость в неприступном месте. Где, как не здесь, хранит ее.

Безусловно, тайник был тщательно спрятан. Чашу же, в случае какой опасности, можно было быстро из него изъять и перенести в другое место. Была ли до этого угроза? Вроде нет. Даже Жак говорил, что король хитростью заманил Молэ и его помощников. В этом случае они были лишены возможности отдать распоряжение о перенесении чаши в другое место. Да и нужно ли было это делать. Этим мог кто-либо воспользоваться, потому что цепочка передачи была длинной. И они каждый раз останавливались на том, что поиск надо продолжать. С утра у них был оптимизм: ну, сегодня… Но проходило «сегодня», а все было по-старому.

В этот вечер, садясь ужинать, они не досчитались одного работника. Кто-то сказал, что он после обеда пошел проверять заячьи петли. Время шло, а его все не было. Вот и воздух начал терять прозрачность, и все всполошились: «Надо искать! Что-то случилось? Может, тут объявился медведь-людоед?» Вооружившись копьями, мечами и факелами, все двинулись на поиски. Растянувшись лентой, постоянно перекликаясь друг с другом, они стали прочесывать чащу. Темнело быстро. Пришлось зажигать факелы. Вскоре кто-то громко крикнул:

– Стойте!

Все замерли. У многих затрепетали сердечки. Что случилось?

И вдруг точно из-под земли до них донесся какой-то ужасный звук:

– Ууу! Ааа!

– Что это? – переглянулись они.

По коже у каждого пробежал морозец. Один из мужиков все же осмелился и ответил:

– Аааууу!

В ответ так же душераздирающий крик:

– Аааууу!

Все бы ничего, но звук шел, словно из-под земли. Кто-то завопил:

– Бежим! Это дух магистра!

Падая, ползя на карачках, продираясь сквозь чащу, люди рванули назад. Остановить их было невозможно. Но чего греха таить, поддались этому и оба Андрея.

Оказавшись у себя, не раздеваясь, они рухнули на лежаки. Но сон не шел.

– Что это могло быть? Неужели мы впервые в жизни услышали звуки духа? – задавали они друг другу один и тот же вопрос.

Но тут же рождалось сомнение:

– А почему, когда они только начали поиск, он не предупредил их. А вот с потерей работника… Нет, тут что-то не то.

Пожарэн и Кобылье, не сговариваясь, поднялись с рассветом. Не говоря друг другу ни слова, тихо покинули стойбище и пошли вчерашней дорогой. Дойдя до того места, где вчера они услышали этот душераздирающий крик, они подали свой:

– Аааууу!

Не успело улечься эхо, как услышали ответ:

– Аааууу.

Андреи переглянулись. Кобылье сказал:

– Пошли туда! – и махнул рукой в сторону, откуда донесся звук.

Идя, они часто подавали свои сигналы. И им отвечали. Только ответы были странные: глухие, как из-под земелья.

И вот они дошли до места, откуда исходят звуки.

– Нет! Ничего не видно! Лес, кустарник. Эээий! – кричит Пожарэн.

– Аауу! – слышится ответ.

И раздается он где-то рядом. Кобылье начал раздвигать кусты. И тут раздался его крик:

– Андрей, сюда!

Подскочивший Пожарэн увидел у ног Кобылье дыру, в которую свободно мог упасть человек.

– Отойди! – и рукой отодвинул Кобылье, а сам лег на живот и крикнул в эту дыру: – Парень, ты здесь?

– Здесь! – услышали они ответ, который снимал тяжелый груз с их плеч.

Вдвоем они еле выломали стволик какого-то дерева. Ободрали ветки и спустили его вниз.

– Держи.

И вот несчастный охотник за зайчатиной стоит среди них. Цел и здоров. Только вот волосы на голове сединой подернулись. Но какая это мелочь по сравнению со спасением жизни.

Дорогой он им рассказал, что с ним случилось.

– Начал я проверять петли. Одна пустая, вторая. А тут показалось, что в кустах что-то шевелится. Я – туда. А там птица из-под ног фыырр, а я вниз полетел! Вот и все. Благо упал на ноги да на кучу какую-то. Попробовал выбраться, но не получилось, высоко было. Я давай кричать, думаю, что меня будут искать. Обрадовался было, когда услышал ваши крики. А потом вдруг все исчезло.

Когда они подходили к стоянке, увидели, что там царит смятение. Костер для приготовления пищи не горел, а все собрались в кучу и что-то горячо обсуждали. Судя по их одежде, не трудно было понять, что те, скорее всего, собрались в дорогу. Их появление произвело фурор. Они застыли, словно изваяния. Когда во всем разобрались, сколько было смеха. Отсмеявшись, спросили у него, что же это было.

– Скорее всего, потайной ход, – ответил он.

– Слава те, господи! – Пожарэн перекрестился.

Наскоро перекусив, всем не терпелось начать новые поиски, прихватив все необходимое, они двинулись в путь. И вот они на этом злосчастном месте.

– Не подходи, – Пожарэн поднял руку, – нужно разобраться. Дайте-ка веревку!

Он обвязал себя за талию и осторожно пополз к дыре. И тут раздался грохот. Прямо перед его глазами земля провалилась вниз. Обнажившие стены были из бревен. Они сгнили. Лежащий на них грунт продавил их. Помог этот неудачливый зайцелов.

Пожарэн спустился вниз и вскоре раздался его голос:

– Есть ход! – подтвердил он слова зайцелова. – Зажгите факелы и дайте мне, – приказал он снизу.

– Подождите! – остановил их Кобылье. – Я его одного не пущу. Обмотайте и меня.

Взяв в руки факел, спустился и он. Шли они долго, пока не уперлись в перевал. Через него пролезть не удалось. Но было понятно, что он шел под гору.

– Что же делать? – сидя на куче, задали они себе вопрос.

– Надо определить направление, – высказал мысль Кобылье.

Пожарэн ударил его по плечу:

– Молодец! Ты иди к дыре. Я остаюсь здесь с факелом. Ты, глядя на меня, будешь говорить наверх, чтобы пара человек как бы стала надо мной.

Кобылье идею не надо было растолковывать.

Когда они поднялись, наемники с рублеными деревьями уловили направление. Пройдя в этом направлении какое-то расстояние, они увидели перед собой ровно просевшую землю. Было понятно, что отсюда начинался обвал. Дойдя до его конца, они решили здесь копать колодец.

Три дня неустанной работы, и они оказались в потайном приходе. И вновь им надолго предстояла нудная, шаг за шагом, поисковая работа. Но как им не повезло! Пройдя всего несколько десятков шагов, они наткнулись на десяток, если не больше, скелетов. Кое на ком сохранились остатки одежды. Скорее всего, это были королевские воины. Осторожно, чтобы их не задеть, прошли дальше.

О Господи! Перед ними вновь была стена из обрушившейся породы. Теперь стало понятно, что воины попали в ловушку. Обвалы спереди и сзади похоронили их здесь навсегда. Эта весть не очень-то обрадовала наемников. Кое-кто потихоньку засобирался в обратную дорогу. А это грозило срывом поиска. Пожарэн и Кобылье по этому случаю объявили им, что под землю будут спускаться только они. Это успокоило наемников.

Новое место для копки колодца они нашли быстро. Полдня поиска и перед их глазами такой же провал. Рыть колодцы они приноровились. Те же три дня, и вход готов. Но в этот день Пожарэн в честь Покрова Пресвятой Богородицы дал всем роздых, сказав, глядя в голубое небо:

– Покрой нас честным Твоим покровом и избави нас от всякого зла, – и перекрестился, склонив голову.

Глядя на него, это проделал и Кобылье. Наемники тоже крестились, но по-своему.

Придя к себе, Пожарэн бросился на лежак и, положив голову на руки, в задумчивости смотрел вверх. Кобылье, стоя перед другом, тоже о чем-то думал. Потом сел на лежак и спросил:

– Наверное, о Дарьюшке своей задумался?

Пожарэн с ответом не торопился. Потом, не поворачиваясь, задумчивым голосом ответил:

– И о ней тоже.

Больше он ничего говорить не стал. Кобылье поправил изголовник и тоже улегся на лежак. Пролежав молча какое-то время, он вновь заговорил:

– Интересно, а мне ничего в голову не лезет. Разучился за это время думать.

Пожарэн, вероятно захотел проверить сказанное, повернулся к нему:

– Как ты думаешь, где сейчас Роберт?

– Роберт, – зачем-то переспросил он, – а кто его знает. Скорее всего, уже вернулся в Париж. А вот что делает Роман? А? Как ты думаешь?

– Не хитри! – рассмеялся Пожарэн. – Ты думаешь насчет Бланки. Красивая у Роберта сестренка.

– Да и он сам мужик что надо!

– Наша кровь, русская. Ты знаешь, в них течет кровь великих козельчан. И не простых.

Но слова «наша кровь, русская» задели Кобылье, ибо тот произнес их с особой, гордой, интонацией. Кобылье поднялся и сел на лежак.

– Интересно, чем русская кровь отличается от прусской?

Пожарэн уловил в его словах обиду.

– Чем? – Пожарэн поднялся. – А у нас кровь алая, а у вас красная!

Кобылье понял, что друг его разыгрывает, и философски заметил:

– Какая разница, у всех у нас, повинных, кровь – вода, а у невинного – беда.

Пожарэн рассмеялся:

– Это ты точно сказал. А все ж Роме достался счастливый жребий.

– Кто его знает, – мудрено произнес Кобылье.

Какой день Роман то метался по лежаку, то впадал в беспамятство. Рана оказалась серьезной. И все по его вине. Желая показать себя крепким мужиком, он пренебрег первой помощью. А на другой день, когда вошла к нему герцогиня, она больше не выходила из его комнаты. Собрались бабки, и они взялись за лечение. Но не то опоздали, не то не умели, но парню день ото дня становилось все хуже. Бедная Бланка потеряла голову. Она все твердила:

– Это из-за меня. Это из-за меня.

Одна из старух случайно обмолвилась, что хорошим лекарем слывет Жизо, старый аббат.

Ни слова не говоря, она оседлала лошадь и только ее видели. Какая-то старушенция заметила:

– Ну чистая Агнесса.

Так звали мать Бланки. Жизо горячо откликнулся на просьбу Бланки, только попросил дать ему время приготовить нужное лекарство.

Когда она вернулась, то увидела Романа в таком состоянии, что ей стало страшно.

– Господи! – упала она перед иконой. – Спаси его!

Появившийся Жизо приказал убрать со стола все склянки и стал вытаскивать свои. Затем, когда все разложил, попросил раздеть больного. Осмотрев рану, она уже начала гноиться, он, засучив рукава, взял тряпицу и полил на нее какую-то темную жидкость. Она неприятно пахла, этому еще добавлял чесночный запах. Этой тряпицей он выдавил гнойные накопления. Заменил ее другой тряпицей, облитой этой же жидкостью, и приложил к ране. Из другой склянки в ложку налил синеватой жидкости и, подняв его голову, вылил ему в рот. Проделав эту процедуру, он взял банку, вывалил из нее на стол пиявок и рассадил их по всему телу.

Набросив легкую накидку, он спросил у Бланки:

– Кто будет ухаживать за больным?

– Я, – ответила она.

Аббат не удивился и сказал ей, чтобы она вливала больному синюю жидкость, как только просыпятся песчаные часы. И, достав их из сумы, поставил на стол. Попрощавшись, аббат сказал, что завтра приедет. Несмотря на просьбу старух, чтобы Бланка шла отдохнуть, а они справятся и без нее, герцогиня отвечала отказом. Она боялась, что старухи могут сделать что-то не так и может случиться трагедия.

На другой день, когда появился Жизо, он с удивлением посмотрел на герцогиню, как она изменилась: постарела, лицо поблекло и даже появились усталые морщинки.

– Бланка, – ласково позвал он ее, – иди-ка отдохни. Так тебя надолго не хватит.

Она побоялась его ослушаться и нехотя удалилась.

Жизо внимательно осмотрел больного. Снял многие пиявки, оставив всего несколько штук. Затем натер его тело маслянистой жидкостью. Напоил каким-то раствором и, сменив на ране повязку, повернулся к старухам и сказал, чтобы они поглядывали за больным и не будили герцогиню. Показав, чем еще надо поить, попрощался и, шаркая ногами, пошел к дверям. Взявшись за ручку, обернулся и сказал:

– Завтра приеду опять.

К вечеру Бланка была уже на ногах. И сразу примчалась в комнату больного. Он спал. Дыхание его выровнялось. Появились первые признаки, что болезнь отступает. Выполнив все веления Жизо, герцогиня села около изголовья больного и, не спуская глаз, стала смотреть на него. Старухи понимающе подмигнули друг другу и потихоньку удалились из комнаты. Сколько дней и ночей уверенность то побеждала, то отступала, вгоняя в отчаяние Бланку.

Глава 6

Почти месяц прошел после выпада первого снега, а этот лег уже основательно, покрыв землю белоснежным, мягким покрывалом. Каким чудом заиграла природа. Березки больше не стыдились своей наготы. Их ветви, прикрывшись пуховым одеянием, стали похожи на девиц. А ели, как седоусые старцы, задумчиво глядели на окружающий мир. Вот стайка появившихся снегирей, как капли крови на белом покрытии, что-то делят меж собой, подняв невероятный гам.

По дороге в дорогой обшевне, поскрипывающей полозьями, сидел, одетый в теплую медвежью шубе, в мохнатой шапке, надвинутой на лоб, сам митрополит Всея Руси Алексий. Его сурово сдвинутые брови, задумчивый взгляд говорили о том, что своими мыслями он далеко улетел от этой не замечающей им красоты. Да, владыке было отчего задуматься. Когда летом он встретился с великим князем и увидел его восковое, похудевшее желтое лицо, он понял, что тот не жилец на этом свете. Не это ли заставило его совершить такую длительную поездку по северным русским княжествам. На этот раз главной его заботой было положение в Московии.

Дело было в том, что, не дай бог, если это случится, наследник Дмитрий Иоаннович был еще очень мал, чтобы взвалить на свои плечи груз княжения. Но… небо не спрашивает желания землян. Надо было пощупать, как поведут себя другие князья, являясь сегодня на вид верными последователями Московии.

К его глубокой скорби, он увидел, что не все пойдут и дальше за Московией. От них так и перло желанием самостоятельности. Взять хотя бы Дмитрия Суздальского, Константина Ростовского, Дмитрия Галицкого… Много их набирается. Ой как это опасно. Было бы Дмитрию Иоанновичу лет семнадцать, не было бы никакой беды. Он и сейчас в свои десять-одиннадцать лет отличается смелостью, отвагой и трезвым умом для стольких лет. «Но… Нет! – думал он. – Надо бояр готовить к тому, чтобы поддержать Дмитрия. На кого можно положиться, – и начинает в уме перечислять: Алексея Босоволокова, Михайло, княжеского зятя Василия Васильевича, Петра Воркова, сына Бориса Воркова… – Эх, жаль, нет ни Пожарского, ни Кобыла».

Мысли его перебросились на них: «Как дела-то? Это ж не на Руси искать такую ценность. Даа. И есть ли что искать. Ох! Спорный это вопрос. Чаша была, это факт. Но… Да! Ну, дай бог!

– Эй, расступись! – орет кучер.

– Что это он? Где мы? – думает митрополит.

– Владыка, куды велишь ехать. Мы – в кремле.

– К князю, к князю поезжай, – отвечает митрополит, вытаскивая ноги в катанках из-под соломы.

Князь встретил его в проходе. Худой, от этого показался Алексею высок ростом. Они обнялись. Щекой митрополит почувствовал, как горит его тело.

– Пошли. – Иоанн обнял владыку за талию и повел в светлицу. Дорогой сказал: – Благодарен, владыка, тебе за то, что с дороги заехал ко мне. Вот и отобедаем. Я вот… прихвариваю. Все собираюсь, как ты, друзей проведать.

При этих словах митрополит вздохнул.

– Что, – оживился Иоанн, – кое-кто замышляет отсечься от нас. Знаю, владыка, что ждут моей смерти. Но…– он остановился, – не дай, богом прошу! Не позволь рушить им Русь.

Владыке показалось, что князь шатнулся. Он осторожно обнял его за плечи. Так и вошли они в светлицу.

Митрополит подошел к красному углу и опустился перед иконами на колени. Помолившись, он поднялся.

– Пошли! – Владыка указал на стол.

Иоанн взял колоколец и звякнул в него. Тотчас появился служка.

– Будем кормить дорогого гостя? – сказал он и повернулся к усевшемуся владыке.

Сел сам.

– Что хорошего, владыка, привез? Чем порадуешь?

Лицо митрополита посуровело, брови сошлись на переносице.

– Не хочу вводить тебя в заблуждение, великий князь: привез хорошего, да мало. – Владыка замолчал, наверное, обдумывая, с чего начать. – Не удалось мне убедить преподобного быть моим преемником.

Эти слова ошарашили князя.

– Как? Не согласился?

– Ни в какую! – с горечью произнес владыка.

– Да! Святой он у нас человек, – сказал князь.

– Сильно святой! – В этих словах митрополита князь уловил обиду.

– Не серчай, владыка, на него, – сказал князь, – служа Богу, как он, скольких тот укрепляет в вере к нему. Щас вся земля к Богу тянется. А это ли не крепит Русь. Чую, стоит она перед великими событиями. Вот Бог благословил князя да боярина на поиск Христовой чаши. А для чего он ето делает? Все для Руси! Спит и видит ее свободной.

– Для етого, князь, стараемся и мы все, – заметил митрополит.

– Вот общими-то усилиями, бог даст, и будем свободными. Жаль только етова не увижу.

– Бог милостив! – сказал митрополит. – Все могет быть!

– Неет, владыка, неет! Чую… Ты уж мойво Митьку поддержи.

Митрополит ответил:

– Для етова и стараюсь.

Тут стали заходить слуги и заносить разные явства. Выловив момент, когда они остались одни, Алексий сказал:

– Боюсь я, как бы Олгерд, пронюхав про нашу слабость, не попробовал бы гостем нежеланным явиться на Русь.

В это время вновь зашли слуги с подносами. Расставив принесенное на стол, старший посмотрел на князя. Тот, показав глазами на иноземную бутылку, попросил:

– Налей-ка!

Взяв кубок, князь тяжело поднялся.

– Дорогой владыка! – начал он, опустив кубок почти до стола. – Я рад видеть тебя, мое сердце разрывается от счастья, что на Руси такой митрополит, для которого забота о ней – самый его святой долг. За тя… – Князь качнулся, вино слегка выплеснулось за стол.

Но он удержался и молодцом осушил бокал. Присев, князь взял глухариное крылышко, добыча Дмитрия, и обглодал его. Положив косточки на блюдо, полотенцем вытер губы и, показывая на зажаренную птицу, не без гордости сказал:

– Митина добыча.

– Да, – вздохнул митрополит, – Дмитрий будет замечательным князем. Только малость ему надо подрасти.

Иоанн не захотел развивать эту тему, она была ему неприятна, и спросил:

– А как князья?

Владыка и тут не стал юлить:

– Знаешь, Иоанн, по-разному. Ярославский, Тверской, Тверской, – он второй раз это слово произнес с ударением, – да и Костромской, Можайский, они крепко стоят за Москву. Но, не скрою, Суздальский, Ростовский… есть и другие, на которых надежда плоха.

– Даа! Но думаю, твои молитвы, владыка, да если это удастся… – митрополит понял, что князь всерьез надеется на этих духовных посланников, – то Русь устоит. И не только… – Дальше он не договорил, схватился за грудь и уперся головой в стол.

Митрополит как молодой подскочил к князю.

– Тебе плохо, Иоанн? Лекаря крикнуть?

– Не надоть! Щас пройдет.

И точно, через некоторое время он уже выпрямившись сидел за столом. Но митрополит понял, что его скорее надо укладывать в постель. Он поднялся. Князь попытался сделать то же.

– Сиди, сиди, – усадил его митрополит и, подойдя к двери, крикнул: – Эй, есть кто-нибудь?

Точно из-под земли появился служка. Владыка приказал отвести князя в опочивальню. Князьи слуги помогли митрополиту облачиться в его шубу, подали шапку и проводили до саней. Благословив их, владыка сел в сани и поехал к хоромам.

Хоть дорога была короткой, но он думал о разговоре. Поднимаясь на свой крылец, он вдруг вспомнил об Литве. «Эх, жаль, не оговорили, – подумал он, – а противник грозный! Надо ехать туда, – решил митрополит, – туда ехать, как в пасть… Но чем не пожертвуешь ради Руси».

Да, Литва была опасна. Время для нее, чтобы подорвать мощь Московии, приближалось. Олгерд это хорошо понимал. Ума ему было не занимать. Все зависело от нового тевтонского магистра. Время шло, а тот не подавал никаких признаков на установление если не дружеских, то хотя бы каких-то договорных отношений. Как не вспомнить ушедшего Арфберга. Нашел же он с ним общий язык. Это ведь его усилиями не сидит сегодня в княжеском кресле Василий Сименович. Дельный был княжич, внук самого Гедимина. Щас бы мог претендовать и на литовское княжество. А вот приближается время, когда мы можем кой-что урвать у Московии. Но все зависит от Книпроде. Раз молчит – значит готовится. Надо и нам не отставать.

В Магдебурге, в тевтонском замке, новый магистр принимает гостей. Безвозвратно прошло то время, когда рыцарские ордена жили по уставу: жить вместе, спать на твердых ложах, есть скудную пищу. Стены этого зала, в котором должен был состояться прием гостей, видели многое: и строгие суды, и страшные заговоры, и сборы перед очередным походом, но такого обилия явств, которое появилось на столе, видели впервые. Здесь ожидали тех, кто носил громкие фамилии, предки которых внесли в орден заметную лепту. И вот начали подходить внуки, правнуки и праправнуки: Брейтгаузена фон Вернера, магистра Ливонского, Волквина, магистра меченосцев, Генрих фон Зальца, магистра тевтонского ордена…

Магистр Книпроде высок, строен, с волевым лицом и серыми холодными глазами, сидевший во главе стола, поднялся. Приподняв бокал, он посмотрел на него и поставил. Опершись обеими руками о стол, он заговорил:

– Господа, вы все носите знатные фамилии, которые оказали ордену неоценимые услуги. Я не хочу читать вам историю, как великий магистр Генрих фон Зальц, придя в эти земли, сделал многое, чтобы утвердиться в этих местах. Все другие его последователи вкладывали весь свой разум, умение, чтобы умножить силу и мощь ордена. Но сегодня перед орденом встала великая дилемма: что делать дальше. Сегодня наш орден видит угрозу только с юга и востока. На юге: Польша, Чехия, Венгрия. Но сегодня наши интересы с ними почти не перекликаются. Наоборот, с некоторыми, с Польшей, мы по-прежнему имеем достаточно прочные отношения. Хотя сегодня она, как раньше, в нас не нуждается. Но в отдельных случаях нужную помощь мы получаем. Чехия и Венгрия – по удаленности, для нас пока угрозы не представляют. Остается восток. Там Русь, Литва и далекая Орда. Но главные наши враги – это Русь и Литва. Вот наш выбор. Ваши мнения, господа.

Поднялся потомок Генриха фон Зальца.

– Я знаю, что мой предок был приглашен в эти земли, чтобы защищать Польшу от литовских варваров. За это долгое время силы их удесятирились, и я думаю, что это наш главный враг.

За ним поднялся Еренфрид фон Неуенбург, командор Альтенбургского:

– Мне хорошо известно, что в те далекие времена мой предок сражался с русскими и литовцами. Конечно, сейчас сила руссов стала совсем другой, да и интересы их с нашими пока не пересекаются. – Он остановился, слуга рядом с ним ставил жареного поросенка. Поставив, удалился. Говоривший продолжил: – Поэтому я считаю, что наш главный враг на сегодня Литва.

Все последующие выступающие поддержали первых. Враг был определен.

А через несколько дней о решении этой встречи знал Олгерд. Обычно сдержанный, он выругался:

– Слепой дурак, – так он обозвал молодого магистра.

И приказал потихоньку передвигать войска к западным границам. В этом решении, узнав о сборе в Магдебурге, поддержал его верный помощник и брат, Кейстут. Сказав при этом:

– Их боги защищают Русь.

Да, Московия была слаба. Она держалась только инерцией, которую задал Калита, поддержал Симеон и начал гасить Иоанн помимо своей воли. Трудно сказать, чем бы кончился поход Олгерда на Русь, о котором он так мечтал. Ибо он мог столкнуться с другой волей. Волей митрополита всея Руси Алексия, невидимая власть которого росла по мере падения княжества. Трудно в это поверить, но нельзя было сбрасывать со счетов и княжича Дмитрия, доказывающего всем, что у него задатки великого человека.

Глава 7

Утром, вернувшись с улицы, Пожарэн с холодными руками полез под шкуру, согревающую Кобылье.

– Ну ты! – воскликнул тот, стараясь оттолкнуть руки Андрея.

– Вставай, а то зиму пропустишь, – закричал у него под ухом Пожарэн.

– Зима? Какая зима? – спросил он, поднимаясь.

– Французская, – смеется Пожарэн.

Это интригующее сообщение заставило Кобылье выглянуть на улицу. И действительно, кое-где лежал снег. Увлекшись своей работай, они не обращали внимания, что почти оголились лиственные леса, что творится вокруг их. У них была цель. Но пришла зима, она говорила, как быстро летит время. Приехали ранней весной, и вот, пожалуйста, зима. Но восхищаться или клясть свою жизнь времени не было. Надо было спускаться в очередной раз.

И в этот день все шло как обычно. Зажгли факелы перед спуском, проверили запасы жира, веревочный жгут. Жак помог им спуститься, и они пошли, по привычке обстукивая стены. Дорогой разговорились.

– Как ты думаешь, – спросил Кобылье, – после нашего возвращения в следующий они пойдут с нами?

Пожарэн остановился. Ему показалось, что за стеной есть пустота.

– Стой-ка, – вскрикнул он, доставая из-за пояса молоточек с заостренной головкой.

После нескольких ударов Пожарэн пробил дырку. Когда они ее расширили, увидели груду драгоценностей.

– Возьмем с собой? – спросил Пожарэн, держа в горстях сокровище.

– Я думаю, надо взять! – заявил Кобылье.

– Я того же мнения, – сказал Пожарэн.

Разложив еду по карманам – хлеб да вяленое мясо, они в освободившийся мешочек сгребли драгоценности. Настроение их поднялось.

– Глядишь, – бодро шагая, сказал Кобылье, – и чашу так же найдем.

Через пару десятков шагов они услышали странные звуки: как будто падали крупные капли. Когда подошли ближе и подняли факелы к кровле, то увидели, что она как бы шелушилась и от нее отрывались камушки, будто кто-то невидимый делал это нарочно.

– Ой, не нравится мне это! – воскликнул Кобылье.

– Пошли скорее, – предложил Пожарэн, и они ускорили шаги.

Сзади раздался сильный удар, и им на головы посыпалась порода.

– Бежим, – крикнул Пожарэн.

И они ринулись вперед. Сзади грохот догонял их. Но, несмотря на то, что друзья бежали изо всех сил, гром приближался с удвоенной скоростью.

– Ой, – услышал Пожарэн позади крик Кобылье.

Он остановился, оглянулся.

– Боже мой! – Его не было видно.

Пожарэн бросился назад. Он обо что-то споткнулся. Это оказался потухший факел, за ним уже груда породы.

Не помня себя, Пожарэн яростно руками стал разгребать породу. На счастье, он быстро наткнулся на голову Кобылье.

– Я тебя спасу! – заорал Пожарэн и продолжал разбрасывать породу.

Когда туловище было относительно свободно, он, подхватив его за руки, с такой силой дернул друга, что они летели кувырком несколько шагов.

– Ты как? – очухавшись, спросил Пожарэн.

– Да… вроде жив.

Грохот ударил рядом, да так, что до них долетели камни. Удар заставил их вскочить и уносить ноги.

Первым застонал Кобылье.

– Не могу, Андрей, – произнес он, переходя на шаг.

Они остановились и оперлись плечами о стену. Пожарэн сказал:

– Да!.. Обратной дороги нам, наверное, нет. Выход надо искать.

– Легко сказать! А как в этом лабиринте не сбиться с пути и не начать ходить по кругу? – высказал опасение Кобылье.

– Схожу проверю, – ответил Пожарэн, – может, через верх сможем вернуться.

Лазить так им уже приходилось. Но на этот раз их ждало полное разочарование. Вернувшийся Пожарэн с горечью сказал:

– Ни прохода, ни пролаза нет. Проход засыпан полностью. Так что, остается одно – только вперед. Помощи ждать не от кого.

Наемники, вместе с Жаком, собрали инструмент и хотели уходить, как послышался глухой подземный удар. Они побросали вещи и прислушались.

– Неужто погибли? – сказал кто-то тихо.

Жак схватил факел, быстро зажег его и, не слушая наемников, которые отговаривали его этого не делать, полез в дыру. Когда вернулся, измазанный от пят до макушки, тяжело опустился на землю и промолвил:

– Проход полностью завален.

Работяги переглянулись.

– Че, будем откапывать? – спросил один из них.

Другой заметил:

– Ты слышал, как грохнуло? За год не откопаешь.

– Да, ты прав, – согласился Жак, подавая тому руку, чтобы подняться.

– Так че делать будем? – поднимая Жака, спросил он.

– Ждать, – коротко ответил Жак.

– Думаешь, найдут выход? – не унимался тот.

Кто-то бросил:

– Не зная, так заблукаешь, че век дырки не найти.

– Всякое бывает, – согласился Жак, – но я подожду.

– Все подождем, – чуть не враз произнесли наемники.

Темнота украла время. Сколько дней и ночей блуждали, они не знали. Продовольствие давно съедено. Три глотка жира как-то поддерживали силы. Но и он кончался. Факел теперь был не нужен. Его обсосали и выкинули. Хотели выбросить и клад: стал тяжел. Но все же решили нести по очереди.

И вот чувствуют друзья, что остаются последние силы.

– Стой! – воскликнул первый идущий Кобылье. – Тут есть проход!

Пожарэн достал кресало и камень, высек искру. Оказалось, что они дошли до тройной развилки. Куда идти?

– А давай проверим, – предложил Кобылье, – зажжем фитиль, куды дым потянет, туды и пойдем.

– Высекай, сил нет!

Кобылье высек. Оказалось, дым потянуло в правую дыру.

– Туды и пойдем! – сказал Кобылье, пытаясь подняться.

– Посиди, – осадил его Пожарэн, – сил дай набраться.

Он закрыл глаза и увидел свои… Пожары. Новые свои хоромы. Во дворе полно разной скотины. Дарьюшка кому-то кричит с крыльца.

– Вставай, – будит его Кобылье, а то замерзнем.

– Да, – поднимаясь, согласился Пожарэн, – сон я щас видел, будто дома я в своих Пожарах.

– Значит, будешь, – промолвил Кобылье, забирая у него мешочек с кладом.

Сколько они брели, падали, поднимались… Им уже все стало безразлично. Трудно сказать, какая сила толкала их вперед. Они даже не замечали, что подземная темнота, чернее смолы, становится какой-то разбавленной. Этот отдых затянулся дольше обычного. Первым очнулся Пожарэн и не мог понять, что что-то случилось. Но что? Он будит Кобылье. Тот с трудом раздирает веки.

– Че надо?

– Не пойму, толь посветлело?

– В мозгу у тя посвет… – и вдруг он соскочил, – Андрей, че это? – и ловит руками… свет. Свет! – орет он.

Откуда взялись силы! Да! Они дошли до него! Свет бил сверху сквозь какие-то сплетения. Но до него надо добраться.

– Становись мне на плечи! – командует Пожарэн.

Он приседает. Кобылье с трудом, держась за стену, взбирается на Пожарэна. И тот медленно, дрожат ноги, поднимает его.

– Голова не пролазит, – орет он.

– На нож.

Пожарэну пришлось склонить голову: посыпалась земля.

– Попробуй поднять меня выше! – каким-то радостным голосом орет Кобылье.

Поднять? А где силы? И Пожарэн в бессилии опускается на колени. Медленно сползая по стене, рядом примостился и Кобылье. И захлебываясь от радости, начал рассказывать:

– Над нами растет дуб. Это его корни. Но пролезть меж них можно. Мелочь я убрал. Андрей, – он теребит его за плечо, – мы выберемся! Мы спасены!

– Выберемся, – отвечает Пожарэн, – вот отдышимся, свяжем кушат и… будем наверху.

Под дубом земля теплей, а вокруг она покрыта изморозью. Они долго лежали, не веря в свое спасение. Но холод заставил их шевелиться. Они поднялись и начали оглядываться.

– Где же мы? – Кобылье смотрит на Пожарэна.

А тот, задрав голову, старался разглядеть светило. Но лесная густота не давала этого сделать. Лес был в основном вечнозеленый. Пожарэн подошел к дубу.

– Подсоби!

И, поплевав на руки, с помощью Кобылье он полез наверх.

– Ага, вот и светило… гора.

Казацкий навык помог определить, где их стоянка. Когда спустился вниз, рукой показал:

– Нам – туда!

К вечеру они были уже на своей стоянке. Она была пуста. Зола холодна.

– Не дождались, – с сожалением сказал Пожарэн.

– Интересно, сколько дней мы бродили? – глядя на Пожарэна, спросил Кобылье.

Тот пожал плечами, потом ответил:

– Много. Давай проверим: оставили нам что-нибудь или нет.

В первой же плетенке нашли продукты, в другой – теплую одежду да еще кое-что.

– Не пропадем, – подмигнул Пожарэн.

Весть о том, что два главных искателя чаши погибли, дошла и до Вернера. Она вызвала в нем не жалость, не сочувствие, а досаду. Он считал, что хорошо отстроенный им механизм слежения за действиями этих людей, в случае находки ими этого сокровища, позволял ему без особого труда овладеть им. И тут… на тебе. К срыву с Вольфом добавлялся еще один. Но все это не имело такого значения, как то, что задумал он.

В душе он понимал, что найти легче иголку в стоге сена, чем чашу. Королевские стражники все тут излазили, и неоднократно. А разве у какого-нибудь принца, герцога, графа меньше было желания обладать этим сокровищем.

Вот они погибли, погибнут еще многие. А вряд ли кто ее найдет. Эта идея была нужна ему, чтобы быть единственным, кто может осуществить такую находку. Но все показывает на то, что ее либо нет, а если есть, давно найдена и владелец тщательно хранит эту тайну. Не переворачивать же всю Францию. Ну найдет, привезет, похвалят и… забудут! В лучшем случае вспомнят, когда будут ставить ему крест. А он нашел для себя, может, дороже этой чаши…

Графиня де Буа поразила его своей красотой. Он уже не молод. Походы и битвы ему очертенели. «Не лучше ли мне увезти ее в мой замок, что под Кресброним на берегу Боденского озера. Когда она увидит там окружающую красоту, забудет обо всем. Тем более что помнить-то не о ком будет. Граф погиб. Замок… Да, тут подвел Вольф. Надо будет думать. А пока схожу к ней в гости».

Когда раздался стук в дверь, графиня вздрогнула. Давно в нее никто, кроме служанки, не стучался. А этот стук был совсем другим: властным, повелительным. Не дожидаясь ее приглашения, дверь открылась. На пороге стоял Конрад фон Вернер собственной персоной. Руки его были заняты. Дети, как он вошел, бросились к матери. Он подошел, любезно улыбаясь. Склонившись перед детьми, девочке подал куклу довольно роскошного изготовления, а мальчику – детское рыцарское снаряжение. Те посмотрели на мать: можно ли им брать. Она кивнула: мол, берите. Дети взяли. И послышался детский восторг. Графиня улыбнулась. Но на этом его дарения не закончились. Взяв за тонкие, длинные пальцы ее изящную руку, Вернер надел на нее золотой поручь с изумрудными каменьями. От такого дара у нее расширились глаза.

– Я… я не могу взять такой дорогой подарок.

И сделала попытку снять его с руки. Но Вернер придержал ее:

– Не торопитесь, сеньора. Я ничего взамен не прошу. Поверьте мне, я одинокий человек и сделать кому-либо подарок для меня счастье. Так осчастливьте меня. А я для вас сделаю все, чтобы вы были счастливы. Учтите, сеньора, Бог наградил вас неземной красотой. И берегите ее. Учтите, несчастье быстро может лишить вас этого дара.

Графиня чувствовала себя униженной, растерянной, но не знала, что делать. И не нашла ничего лучшего, как спросить:

– Э… э…

Она не то забыла, как звать пришельца, не то ей не хотелось его называть полным именем, но он тотчас подсказал:

– Граф Конрад фон Вернер.

– Да, да… я помню, ваша светлость. Я хочу спросить о графе Буа, моем муже. Вам удалось что-либо узнать?

– Да, графиня. Граф де Буа сейчас в Париже. Но там… – и покачал головой.

– Он жив? – Она вцепилась в его руку.

– Сейчас, – он вздохнул, – не знаю. Месяц тому назад был… жив. Правда, ранен.

– Ранен? – тревожно переспросила графиня.

– Ничего страшного. Слегка поцарапана рука.

У графини из груди вырвался радостный вздох. Тень пробежала по лицу Конрада. Но он тотчас, сделав радостное лицо, заговорил:

– Сеньора, глядя, как радуются ваши дети, поверьте…

Она вдруг перебила его:

– Я хочу в Париж, к мужу!

– В Париж? – Сколько тревоги заложил он в свой вопрос. – А знаете, графиня, хотя я вам уже говорил, Франция вся в огне. Сегодня идет война всех против всех. В Париже некто Этвен Марсель воюет против… короля. А там, где король, там капитан мушкетеров. По моим сведениям, король оставил Париж и бежал в неизвестном направлении. Нашелся предводитель и среди крестьян: Гильом Каль. Тот воюет и с королем, и с его знатью. Сам король воюет или делает вид, что воюет с англичанами. Дороги наполнены разбойным людом. Неужели вы хотите подвергнуть этих прекрасных крошек опасности. Да и себя лично. Я боюсь, что волна беспредела докатится и до нас. И нам придется бежать с этого тихого, спокойного места. Так что, в Париж?

Графиня подняла на него глаза. Они были заполнены слезами.

– Я… я не знаю, что и делать… – и, схватив детей, выскочила из комнаты.

Вернер потоптался какое-то время, усмехнулся и пошел вслед за ней.

Глава 8

– Спит? – повернувшись к Бланке, спросил Жизо, пришедший проверить своего больного.

– Спит! – ответила герцогиня.

– Давно?

– Да вот третий день не просыпается.

Выслушав ее, он пощупал его лоб, сбросил покрытие, осмотрел тело. Оно уже приобрело нормальный вид. Закрыв больного, Жизо сказал:

– Ну, милая Бланка, готовь ему еду. Учти, – и помахал ей пальцем, – он начнет есть за семерых. Здоровый же он – мужичище. А сложен как! – и почему-то вновь посмотрел на тело.

Бланка, покраснев, опустила голову.

Предсказание аббата сбылись среди ночи. Открыв глаза, больной увидел, что комната погружена в полумрак. Повернув голову, он разглядел на столе горящую свечу, а рядом, навалившись на него, спала какая-то женщина. Приглядевшись, он узнал Бланку. В голову ударила догадка: она не отходила от его постели. Это он обязан ей своей жизнью. О господи, она… она его спасла! И он почувствовал, что лед, столько лет хранившийся в его груди, стал быстро таять. Полежав с открытыми глазами, не зная еще, радоваться ему или нет, он вдруг почувствовал, что сильно хочет есть. На какое-то время это чувство затмило все другое. Он осторожно поднялся и пошел на кухню. По мере того как он ел, аппетит нарастал с удвоенной силой.

– Молодец! – послышался чей-то голос.

Он оглянулся. В дверях стояла Бланка. От неожиданности Роман даже поперхнулся. Она подошла, села рядом и ласковым, проникнутым дружелюбием голосом сказала:

– Ешь, ешь! Здоровей будешь.

Он застенчиво улыбнулся. В другой раз, конечно, Роман перестал бы есть. Но у него аппетит был такой силы, что он вновь принялся за еду. Она невольно сравнила его со своим Шарлем, который в еде ковырялся, как капризный ребенок. И у женщины родилась мысль: «Вот такому попасться бы в руки…» Наелся он до отрыжки. Когда, поднявшись, он чуть качнулся, она была тут как тут, подхватив его за талию.

– Тебе надо еще лежать и набираться сил. Я тебя провожу.

Наверное, в любой другой раз он отказался бы от ее услуги, но ему почему-то было приятно ее соприкосновение. И он шел медленно, чтобы продлить это удовольствие. Остановившись у кровати, он повернулся к ней:

– Я благодарен вам за все, что вы для меня сделали. Вы… спасли мою жизнь.

– Не забывай, – игриво произнесла она, – что ты спас и мою.

– Нет! – воскликнул он. – Ваши усилия не идут ни в какое сравнение. Что сделал я? А вы не отходили все это время от меня. Я – ваш вечный должник…

– Ладно! – перебила она. – Ложитесь-ка лучше спать. Спать пойду и я.

Она шагнула, потом в какой-то нерешительности остановилась.

– Моя мама перед сном меня всегда… целовала.

И она вздохнула так трогательно, что Роман не выдержал, обнял ее и… поцеловал. Они долго так стояли, и если бы ни чьи-то шаги в коридоре…

– Ну я пошла…

Чмокнув его в щеку, она выпорхнула из его спальни. Когда за ней закрылась дверь, он лег на спину, закинул руку за голову и стал глядеть в потолок, не находя себе ответа: что же произошло и как ему поступать дальше. Он не заметил, будто кто-то замечает, как заснул.

Проснулся, когда солнышко весело заглядывало ему в окно. Роману показалось, что Бланка, зная о его ночной думе, немного посмеивается над ним. Он даже покраснел. Но стоило в проходе послышаться чьим-то шагам, как он весь обратился в слух. «Нет, не она», – разочарованно подумал он. На солнце он больше не смотрел, а лежал и слушал, когда… В ожидании Роман даже задремал. Разбудил его ее радостный голос:

– Хватит спать. Пора обедать.

Он открыл глаза. Перед ним, вся светящаяся от счастья, стояла Бланка. Он взял осторожно ее руку. Она не выдернула ее. Поднявшись, он, не отдавая себе отчета, в каком-то порыве обнял ее за талию и приблизил к себе. Она не сопротивлялась. И он впился губами в ее алые, жаждующие любви губки.

С этого момента жизнь понесла Романа по неизведанному ему руслу. Он даже не пытался сопротивляться. Единственным его желанием было быть рядом с Бланкой, ощущать ее присутствие, слушать ее голос. Скорее всего, и это страстное чувство, вскипевшее в его груди, помогало ему набираться сил. Они стали выходить на прогулку. И с каждым днем походы их удлинялись, создавая уединение. А оно, как масло в огне, раздувало пламень любви. Прыгая через ручеек, герцогиня слегка повредила ногу. Роман подхватил ее на руки и донес до кровати.

Когда он повернулся, чтобы уйти, она нежно взяла его за руку. Глаза ее горели каким-то необычным огнем.

– Не уходи! – тихо произнесла она.

Он повернулся и опустился на колени. В нем появилось желание целовать ее. И вдруг он вскочил:

– Грех! Грех! Не могу! Ты же – жена!

Бланка вдруг рассмеялась:

– Я – жена? Открою тебе тайну: я – девственница.

– Как? – заморгал он глазами.

– Какие вы, мужчины, дурные и слепые. Мой муж – глубокий старец. А я хочу иметь детей! Это наше призвание. Так какой это грех, если на свет появится человечек и будет прославлять Бога! Я хочу от тебя дитя!

Воля его пропала, как и понятие о грехе…

Разворот на полдороге от дома не мог не расстроить капитана. Он даже, чертыхнувшись про себя, подумал хлопнуть дверью и укрыться в своем замке от всего бурлящего мира. Но дорога до Парижа не близка. Пока он увидел грозные крепостные стены, многое уже улеглось в нем. Теперь дума была одна: что поручит регент. Тот встретил его с потеплевшим взглядом холодных, недоверчивых глаз. Невысокого роста, щупленький, он производил впечатление человека весьма разумного, твердого, не подвергнутого страху.

– Как добрались, капитан? – спросил он своим сухим, деловым голосом.

– Сир! Жив, здоров и без царапины! – бодро ответил капитан.

Регент на эти слова среагировал улыбкой.

– Тогда к делу. Капитан, – регент поднялся, – я получил доношение, что граф Дир ле Дюк хочет собрать баронов в замке Беллели, это старое место сборища врагов королевской власти. Так там они будут готовить вопрос о незаконности моего регенства.

– Но, сир, – капитан по привычке так называл регента, – вас провозгласил епископ по законному желанию короля!

Карл вышел из-за стола. Он головой не доставал до плеча капитана и ему приходилось смотреть постоянно вверх.

– Хм, – усмехнулся он, – когда в стране царит такое… многое может остаться безнаказанным. Люди становятся дерзкими. Тут важно всякую заразу вовремя уничтожить, чтобы она не растеклась по стране.

Роберт понял, что хочет от него Карл.

– Сир, вы хотите, чтобы я доставил вам графа Дюка?

Карл улыбнулся одной стороной своего худого лица.

– Капитан, ты правильно меня понял. Бери полк мушкетеров и…

– Сир, простите. Но я возьму не больше десяти человек. Если я двинусь с полком, это будет в два-три раза дольше. Они раньше об этом узнают и успеют подготовиться. Тогда полка будет мало. Да и он вам здесь ой как нужен.

Карл посмотрел на капитана пронзительно. Но видно было, что он одобрил такое решение, что и подтвердилось словами:

– Хорошо, капитан. Решайте сами. Главное, чтобы он был у меня.

– Сир, клянусь честью, он будет у вас.

– Хорошо! Идите, капитан. Нет, стойте. Вы тем, кого возьмете, можете доверить графа?

– Сир! – Капитан расплылся в улыбке. – Вы хотите наградить меня возможностью увидеть жену и моих детей!

Карл рассмеялся:

– Прозорливый вы человек, капитан. Да! Можете задержаться. Идите.

– Слушаюсь, сир.

Ранним утром следующего дня из мушкетерской казармы выехал небольшой, человек десять-двенадцать, отряд. По виду это были не мушкетеры, а какой-то рыночный сброд. А по посадке – конная рать. Хорошо, что в этом мало кто разбирался. Это позволило им очень быстро двигаться на юг. С конями проблем не было. Надо – брали любых, кто будет спорить с бандитами. Забирали и из табунов. Иногда покупали.

И вот через несколько недель такой скачки они увидели издали темные стены замка. Да, королевские враги недаром выбирали этот замок. Его высокие зубастые стены казались неприступными. Много тысяч мушкетеров потребовалось, чтобы взять его штурмом. Если нельзя силой, оставалась хитрость. Роберт во все стороны разослал людей, чтобы они купили и доставили сюда несколько возов сена.

На дворе была глубокая осень. Впереди зима. Сено нужно везде. Тем более не дорогое. И вот у ворот замка появилось несколько возов прекрасного сена. Один из возниц, рослый, плечистый мужик, кнутовищем стучит в ворота.

– Чего надо? – слышится изнутри.

– Графу сено привезли. Недорого. Ступай доложи.

Служка почесал затылок и решил все же доложить. Граф, практически не занимающийся хозяйством, от такого внезапного предложения растерялся. Жаль, что нет дворского. Нужно сено или нет, он не знал. Но решил хоть раз похозяйничать.

– Спроси, сколько стоит.

Служка сбегал и доложил:

– Пистоль воз.

– Пистоль воз?

Что такое «воз», он не знал. Но один пистоль – деньги небольшие.

– Сколько возов? – спросил он.

– Пять, – был ответ.

Граф отсчитал пять пистолей. Заехав во двор, рослый мужик, постукивая кнутовищем по руке, деловито спросил:

– Куда валить?

Служка подумал и показал на конюшню:

– Тама!

Получив пять пистолей, мужик удалился.

В середине ночи дверь в графскую спальню потихоньку отворилась и в нее осторожно вошли человек пять каких-то странных людей. В руках у них горели свечи, а сами были одеты в черное. Лица прятали низко опущенные капюшоны.

– Граф! – Один из них тронул его за голое плечо.

Тот замычал и повернулся на бок.

– Граф! – уже громко позвали его.

Дир ле Дюк открыл глаза и при виде страшных «гостей» попытался укрыться от них покрытием. Но его грубо схватили за руку и сдернули с лежанки. Не успел он открыть рот, как чья-то ладонь прикрыла его.

– Тихо, граф, – раздался все тот же голос, – если хочешь жить.

Вырванная из-под полы шпага, уперлась в его грудь.

– Одевайся, – приказал тот, кто держал шпагу.

– Ага!

Все поняли, что граф сдался.

Когда он оделся, они вышли в проход, окружив хозяина. Они так и шли со шпагой, упершейся в спину. Во дворе их ждала карета. В нее посадили графа. С ним вместе сели трое неизвестных. Ворота были открыты, и карета неслышно покатила по ночной дороге. Только слышно было, как цокали конские копыта.

– Что вы хотите? – спросил граф, немного пришедший в себя.

– Это вы спросите у регента, – был ответ.

Граф понял все и сник. Отъехав на приличное расстояние от замка, один из сидящих в карете выглянул из нее и скомандовал:

– Вперед!

В воздухе засвистели плети, и отряд, словно подхваченный вихрем, помчался вперед.

Глава 9

В замке Буа дней не замечали. И только однажды счастливая жизнь этой пары была нарушена тем, что от герцога прибыл нарочный с известием, что Шарлю стало плохо. Как не хотелось Бланке ехать и оставлять любимого, но все же пришлось это сделать. Роман провожал ее чуть ли не до замка. Они еще долго, оставив карету, не могли расстаться.

– Я буду тебя ждать здесь! – заявил Роман.

– Милый, я не знаю, сколько здесь пробуду. Но вернусь при первой возможности. Так что поезжай и жди меня.

Что оставалось тому делать.

Без нее он не находил себе места. Но шли дни, она не возвращалась. И он решил ехать за ней, приказав к утру приготовить коня. А под вечер за воротами раздался шум. Роман схватил было шпагу, но счастливые голоса: «Сеньора! Сеньора!» – дали понять, что она вернулась. Стрелой вылетел он во двор и подскочил к подъехавшей карете. Забыв обо всем, как только она появилась, Роман схватил ее на руки и понес в дом. Он даже не заметил, что герцогиня была в черном.

– У меня траур, – сказала она скорбным голосом, – я осталась вдовой.

Это известие несколько охладило пыл Романа.

– Светлая ему память. Да будет ему земля пухом, – проговорил он и перекрестился.

Но печаль длилась недолго. Ночной покров накрыл ее своей невидимой тканью. Скоро для них жизнь вошла в желаемое русло.

В этот день Жак все же решился идти в замок и сообщить Бланке о случившемся. Он долго откладывал этот поход. Боялся, что его могут в чем-то обвинить. Но думал, если не сообщит, то и тут могут заподозрить его, задав простой вопрос: «Почему не сказал? А потому, что ты виновен в случившемся!» Оделся получше, как никак идет к герцогине, для чего достал из сундука кафтан, штаны, чулки и башмаки, которые приберегались для особых случаев. И вот он у ворот замка. Там по-прежнему, оберегаясь налетов, закрыты ворота. Достучавшись, он назвал себя и сказал, что должен сообщить сеньоре что-то важное. Но прежде чем их открыть, страж сбегал к Бланке. Та велела впустить, узнав, кто это такой. Сердце ее забилось в предчувствии какой-то беды.

Вскоре вошел Жак. Остановившись, едва переступив порог, он, переминаясь с ноги на ногу и теребя в руках вязаный колпак, заикаясь, растягивая слова, заговорил:

– Я, сеньора, пр…пришел ссс… сказать, что они… по…по… гибли, – наконец выдавил он последнее слово.

– Кто погиб? – недоуменно спросила Бланка.

– Ну… ну… те.

– Да скажи ты ясней.

– Ну, брата вашего… э…

Она поняла:

– Пожарэн?

– Да, да, – этот ответ прозвучал как-то обрадовано.

Ей стало даже неприятно.

– А Кобылье?

– Да, да.

– А Роберт? – испуг выдал ее.

– Нее. Он давно уехал.

«Слава тебе», – подумала она и спросила:

– У тебя все?

– Да, да! – торопливо ответил он.

– Если все, ступай. Я закажу поминальную молитву.

– Ага! – облегченно вздохнул Жак и юркнул в дверь.

Оставшись одна, герцогиня задумалась, что ответить Роману. Но, вспомнив его встречу, улыбнулась, решив про себя, что любые вести не оторвут его от нее.

– Милый, – она подошла к Роману и поцеловала его, – твои э… спутники…

Он непонимающе посмотрел на нее:

– Какие спутники?

– Да герцог Пожарэн, граф… э… Кобылье…

– Что с ними? – голос его мгновенно переменился.

Она поняла, что это роковая ее ошибка. Но отступать было нельзя.

– Они… они погибли!

– Как… погибли?

– Не знаю. Это мне сказал Жак.

– Где он?

– Пошел к себе в деревню.

– Прсти!

Он отступил на несколько шагов и вдруг резко повернулся и бросился вон.

Жак шел с легким сердцем. Он выполнил то, что так долго его мучило. Герцогиня приняла это известие довольно спокойно. И у него гора с плеч. Правда, он укорил ее: «Ишь, она закажет поминальную молитву… Ну что… это чужие ей люди». Его рассуждения прервали довольно громкие шаги. Он оглянулся и увидел, что его догоняет какой-то мужик. Страх родился внезапно, и он посчитал лучшим для себя спрятаться в ближайшем лесу. И юркнул туда, притаившись за кустами.

– Жак, где ты? – услышал он голос. – Не бойся! Я те ничего не сделаю. Я, Роман, друг Кобылье Пожарэна. Расскажи, что с ними случилось.

Тот подумал и вышел из кустов.

Когда Жак закончил свое повествование, Роман не выдержал и, схватив его за грудь, укоризненно произнес:

– Почему вы их не спасали?

Жак осторожно отцепил его руки и проговорил:

– Спасать? А как там можно спасать? Ты был в этом подземелье?

Роман покачал головой.

– То-то! – поправляя кафтан, произнес он и добавил: – Побыл бы там, сам понял.

– Вот и пойму. Завтра поедем. Покажешь дорогу.

Жак было забрыкался. Но Роман, взяв его за грудки, приподнял и, дыша ему в лицо, сказал:

– Если ты откажешь, я тя удушу, понял? – Поставив Жака на землю, произнес: – Поедем завтра. За это я тебе заплачу. Хорошо заплачу.

– Ладно, – махнул он рукой.

Роман вернулся в замок совсем другим человеком. Встретив Бланку, он, глядя ей в глаза, сказал:

– Я не могу бросить друзей.

Она все поняла и с горечью спросила:

– Ты… поедешь?

– Да! – глядя куда-то в сторону, ответил Роман. – Завтра! Помоги мне собраться.

– Хорошо! – ответила она.

Глаза ее были наполнены слезами. Бланка поняла, что разговор о бесполезности его поездки ничего не изменит. И не стала его в этом убеждать.

На следующее утро, когда к дому Жака подъехал Роман, тот его уже ждал. Был он о двуконь. На втором – снаряжение и припасы. Жак понял, что его новый наниматель неопытен в этих делах, и сам собрал всю надобность. Ехали они молча. Жак напрасно ждал, что тот будет его расспрашивать. Роман даже ни разу не посмотрел на него, а ехал и думал. Он почему-то не верил в гибель друзей. И тут Роман вспомнил вдруг о морской встрече. «Никак тама объявился Конрад. Не ен ли все подстроил? Ну если ен… берегись гад!»

Жак, видя задумчивость и чувствуя, что у того плохое настроение, тоже не лез к Роману с разговорами. Все общение сводилось: «Пора на ночлег», Роман кивал. Но через несколько дней пути высказывание Жака было длиннее: «Скоро будем на месте!» С общей дороги они свернули на едва заметную стезю. А когда-то это была главная рыцарская дорога. Но время для кого лекарь, для кого уничтожитель. Здесь оно было вторым явлением. Дорога потихоньку зарастала.

Жак, ехавший впереди, вдруг воскликнул:

– А там что еще за чертовщина? – и остановил коня.

Подъехавший к нему Роман увидел в луже что-то, похожее на человеческое тело. Когда подъехали поближе, Ослябя соскочил с коня и подбежал к луже. Да, это был человек. Скорее всего монах. Ибо на нем было монашеское одевание. Правда, изрядно изношенное, выцветшее, неоднократно штопанное. Роман поднял его голову. Глянув на лицо, понял: это был старик весьма преклонных лет. Он открыл глаза и что-то пробурчал. Роман не стал слушать, а поднял его. Со старика потоком хлынула вода вперемежку с жидкой грязью. Так пропиталась его одежда.

– Да че ты с ним возися? – крикнул Жак. – Поди напился.

Но Роман его не слушал. Положив на сухое место, он спросил:

– Ты где живешь?

Губы старика зашевелились, по всей видимости, он что-то сказал, но Роман не расслышал и попросил повторить.

– Недалеко, – расслышал он.

– Я тя щас отвезу туда, – поднял и посадил старика на своего коня.

– Один! – весьма громко проговорил старец.

Жак, услышав это, сказал:

– Я поеду на стойбище. А ты вернешься суды и по етой дороге езжай до горы. Она виднеется впереди, там, за ней, мня найдешь.

Роман кивнул, что, мол, понял, и спросил деда:

– Куда ехать, – и махнул рукой прямо на лес.

Лес выглядел диким, заросшим и с конем трудно было передвигаться. Когда лес сгустился так, что коню не продраться, Роману пришлось ссадить старика и в обнимку пробираться дальше. Поняв, что ему придется возвращаться одному, Роман тщательно запоминал дорогу. К вечеру они зашли в такие дебри, что, казалось, вперед нельзя сделать и шагу. Старик попросил помочь ему встать на колени, после чего развернул ветви, за ними скрывался ход. Но пройти по нему можно было только на коленях.

Они долго ползли, пока не уперлись в толстейшее дерево. Меж его корней зияла дыра.

– Спускайся! – Старик показал на эту дыру.

Она вела вниз. Заглянув туда, Роман увидел лестницу. Спустившись по ней, он крикнул старику, чтобы тот начал спускаться, а он его поддержит. Старик послушался.

Когда спустился, опершись о стену, отдышался и, держась за нее, заковылял вглубь. Вскоре дневной свет потерял свою силу. Старик подал Роману свечу, сказав:

– Зажги, сынок.

Роман не мог сказать, сколько они прошли, когда вышли в довольно солидное помещение. Свеча слабо его освещала, и хозяин взял факел, стоящий в углу, и подал Роману. Роман его зажег и огляделся. В глаза бросилась печь у дальней стены. На Руси ее чаще ставят ближе к входной двери. Посередине дубовый стол грубой работы, но сделан на века. Около него видны три спинки ослонов. У одной из стен несколько бочек. В одну из них проложен желобок, по которому течет вода. Бочонок стоял на решетке, туда уходила вода при его наполнении. У стен много разных поставцев, меж которых висят, как снопы, разные сушеные травы. Романа удивило, почему у стола три стула, и не выдержал, спросил.

– Здесь всегда должны были жить три монаха, – ответил старик, пытаясь стащить мокрую одежду.

Роман, видя, как дедок старается это сделать, подскочил к нему и помог разоблачиться. Перед ним предстал высокий, с широкой костью старец. Видать, в молодости был удивительно силен. Кожа на нем свисала, как стираное белье на веревке.

– Дедусь, накось оденься, – и подал висевшую на стене шубейку, – а я разведу огонь, нагрею воды да помою тебя.

– Бог наградит тебя, добрый человек, – сказал старец.

Спросив, где дрова, Роман быстро раскочегарил печь, нагрел большой медный бак и вылил из него воду в бочку.

– Дед, какую тебе запарить траву? – спросил он у него, терпеливо дожидавшего обещанного мытья.

Старику так хотелось помыться, что он забыл даже гостю предложить чем-нибудь перекусить. Роман, опустив в бочку травы, через какое-то время попробовал пальцем воду, сказал:

– Пойдет! Дай-ка, дед, я тебе помогу.

Он взял его на руки и опустил осторожно в бочку. На лице старика столько счастья было написано.

Услышав бульканье, Роман подскочил к бочке. Там старец, ушедший с головой под воду, пытался подняться. Роман подхватил его. Сколько благодарности было в глазах деда.

– Задремал, – начал оправдываться он.

– Пора, наверное, вылазить?

– Неет, нет, – замахал старец руками, – дай напоследок насладиться.

Эти слова удивили Романа.

– Какой еще последок? – недовольно произнес он.

Старик не ответил, сделал вид, что не расслышал. Потом запросился сам.

– А где я возьму утиральник, чистую одежду? – спросил Роман.

Старец показал на поставец. Там были чистые, полинявшие и выцветшие рясы и утепленные подрясники. Вытащив и обтерев старика, Роман помог ему одеться. Тот, дойдя до ослона, бухнулся на него. Он несколько раз переводил дух, шевеля губами. Скорее всего творил молитву. Когда Роман увидел, что дед отдышался, он спросил:

– Еда-то у тебя найдется?

– Найдется! – ответил тот и пальцем показал на поставец.

Роман, открыв его, увидел внизу в несколько рядов какие-то темные бутылки. На полках лежало вяленое мясо, засохший хлеб. Посуду Роман разыскал сам, догадавшись, что она стоит в одном из поставцов. Хлеб деду он хотел замочить в чаше, но старик показал, что зубы у него сохранились. Нарезав мяса, Роман показал на бутылку. Дед кивнул и пододвинул бокал. После обеда да такой мойки деду захотелось спать.

– Где те постелить? – глядя на груду одежды, висевшей на стене, спросил Роман.

Старец отрицательно покачал головой. Поднялся, подошел к печи, сунул за нее руки, и вдруг стена отошла. Роман такое видел впервые и был крайне удивлен.

– Ну, монах, удивил! Че там у тя?

– Пошли! Бери факел.

Когда туда вошли, Роман остолбенел. Ему показалось, что он вошел в какой-то сад на берегу моря. Все стены были выложены поливанной цветной лещадью. Они-то и составили эти картины. Все было выполнено с таким искусством, что казалось живым. Не хватало только прохлады морского воздуха. Наглядевшись на эту красотищу, Роман оглядел и само помещение. Посреди инкрустированный круглый стол с тремя подобными ослонами. У стен три лежака. Дубовые, массивные и тоже с инкрустацией. Ничего не скажешь. Не хуже королевских.

– А где те два монаха? – оглянувшись на старика, спросил Роман.

– Бог забрал. Скоро и меня позовет.

– А что, монахи вывелись во Франции? – спросил Роман, явно намекая на вопрос, а почему сейчас он один остался. Монах его понял. Он подошел к одной из кроватей, сел и о чем-то задумался. Видать, решил тайну выдать.

– Здесь хранится то, что есть самое дорогое на земле. Давно это было. Вначале она хранилась далеко отсюда, на родине Иисуса Христа. Потом ее перевезли сюда.

Слова, сказанные старым монахом, возродили в памяти кое-что из его прошедшей жизни. «Что-то подобное говорили рыцарь Конрад и его друг Камбила. Неужели это… здесь? В это трудно поверить».

– А почему ты остался один? – поинтересовался Роман.

– Годы меняют все, – ответил старец и завалился на боковую.

– Монах, я могу лечь? – спросил Роман.

– Ложись, – ответил он, закрываясь с головой шкурой.

Когда Роман проснулся, монах на коленях молился перед иконой Иисуса Христа. Он перебивать его не стал. Монах молился долго, потом несколько раз ударился лбом о пол. Затем тяжело поднялся. В тишине его кости скрипели так, словно колеса плохо смазанной повозки.

– Монах, я пойду. И так у тебя задержался. Ишь, даже соснул. А у меня друзья в беде. Надоть выручать.

Монах медленно повернулся и заговорил:

– Никого не надо выручать. Твои друзья живы, здоровы. Но они ищут не там. Да, сказать, это сокровище стараниями не найти. Кому его найти, предназначается свыше. Я не спрашивал, отрок, твое имя. Но по всем предначертаниям Божьим ты тот, кому Он ее посылает. Он и дни мои продлил, чтобы мы встретились. И что ты тот, он испытал. Ты его прошел. Сейчас я тебе вручу то, что Всевышним тебе предназначено. Разверни эту кровать, – и показал на средний лежак.

Роман подошел, тронул ее. Она была словно врыта.

– Сильнее! – приказал старец.

Роман налегся сильнее, лежак стал поворачиваться, а стены расходиться. Образовалась достаточная щель. Монах движением руки призвал его идти за ним.

Помещение это было небольшое. Посреди стоял столик, на нем неопределенного цвета чаша. Но что поразило Романа: он не увидел ни свечей, ни факелов, а комната была озарена неизреченным светом. Роман упал перед ней на колени. Молитв он еще многих не знал, но благодарил Господа нашего Бога от всей души. Наверное, монах счел его поклонение достаточным и положил свои костлявые пальцы на его плечи. Роман понял и поднялся. Монах подошел к чаше. Трепетным движением он взял ее в руки и подал Роману, который с благоговением на лице принял этот святой дар.

Глядя на чашу неотрывным взглядом, Роман не нашел в ней ничего необычного. Он слышал, что она якобы украшена дорогими каменьями, сама из чистого золота. Ничего подобного. Он поднял удивленные глаза на монаха. Тот понял его, усмехнулся:

– Многие представляют себе, что это весьма дорогая чаша. Она бесценна. Тебе известно, как Христос относился к богатству?

Роман покраснел и ничего не ответил. Монах не без нравоучительного тона заговорил:

– Христос, встретив богатого юноша, сказал ему: «Если хочешь быть совершенным, продай свое имение или раздай его нищим и будешь иметь сокровище на небесах. Тогда ты можешь следовать за мной».

Этим Христос показал, что он чурается разного богатства, показывая миру свою скромность, невзыскательность, кротость.

Другими глазами после этих слов посмотрел Роман на эту чашу.

– И что мне с ней делать? – держа в руках, боясь сделать шаг, стоял он с этой чашей, вопросительно глядя на монаха.

– А с ней ничего не надо делать. Главное, беречь в строжайшей тайне.

Роман понял.

– А могу я об этом рассказать друзьям, с которыми я приехал ее искать?

– Им – можешь. Но их предупреди о тайне. Я дам тебе одну вещицу, ты ее туда и положишь.

Он подошел к кровати и вытащил из-под подголовья свернутую в квадрат какую-то материю неопределенного, даже отталкивающего, цвета. Когда развернул, то материя оказалась мешком.

– Ложь, – приказал монах, раздвигая борта этого мешка.

Роман осторожно опустил туда чашу и принял мешок из рук монаха.

– А отчего за ней такая охота? – спросил монах. – Но им надлежит знать, еще раз скажу, что в руки она попадет только тому, кого выберет сам Господь.

Роман улыбнулся.

– А как он узнает?

– Узнавать не надо, сам Господь выберет того, кто ему угоден.

– Нет, – не согласился Роман, – искать надо. Если бы я не поехал искать, кто бы ее нашел.

– Тот, кому она предназначена! – повторил монах и сказал: – А теперь ступай. Сюда не приходи. Знай, отсюда дорогу ты найдешь, а сюда – нет, как бы не искал. И помолись завтра за меня, ибо меня не будет.

– Да нет, – махнул рукой Роман, – ты еще поживешь.

– Помолись, – требовательно произнес монах, а потом добавил: – Ступай. Да хранит тебя Всевышний! И помни: строжайше береги тайну.

Глава 10

Вернер, узнав о гибели соперников, подумал и решил, посчитав, что те избрали более подходящее место для поиска, перебросить своих людей на их место. Человеку, которого он ранее посылал следить за соперниками, поэтому знавшему хорошо дорогу, приказал вернуться и посмотреть место, где можно будет разбить лагерь.

Каково же было удивление Вернера, когда тот неожиданно быстро вернулся и рассказал ему, что те оказались живыми и продолжают поиск. По мере его рассказа Вернер сильно раздражался. Здесь, во Франции, ему сильно не везет с первых шагов. Откуда взялся этот капитан? «Кстати, где же мой Эренфрид? Если и он будет неудачником, то просто беги отсюда. Этот Вольф взял бы замок… все было бы по-другому. И эти, не кстати, ожили. Надо им помочь вернуться в тот, внезапно ими покинутый, мир. Но прежде всего, требуется узнать, что им удалось за это время накопать. Если их не напугало временное заточение, значит, что-то заставило их остаться. Скорее всего, они почувствовали, что подбираются к находке. Надо осторожно за ними следить. Не дай господь их спугнуть. Подберу людей понадежнее. С двумя труда не будет расправиться. Ладно, хорошо, – думал он, – если удасться завладеть этой чашей, как же мне поступить с графиней? Можно отвести ее в мой замок. И это сделает Руссинген. Ей же подсыпать сонного порошка, когда она окажется в замке и узнает, что ее мужа нет в живых. Я думаю, она не сильно будет упираться и требовать своего возвращения. А я тем временем, сдав чашу, получу свою долю награды и, ссылаясь на ухудшение здоровья, сниму с себя рыцарские обязанности. Почетные проводы и конец жизни будут самыми счастливыми. Обладать такой женщиной – это высшее счастье на земле». И он немедля послал назад своего соглядатая, а сам стал потихоньку готовиться к исполнению задуманного. Для этого приказал вернуть Руссингена, а Вольфу – готовить людей, которые по первому приказу привезли бы ему драгоценную чашу. После такого продуманного, как казалось ему, намерения, помешать выполнению ничего не может.

Первым шагом его неудачи было возвращение Эренфрида. Он был усталым и злым, поэтому рассказывал о своих похождениях нервно, порой резко. Вернер тоже злился, покусывая губы. Мимо ушей пролетали его слова, как он караулил графа у замка Буа, куда тот не явился. Узнав, что капитан по приказу Карла направился в Париж, он ринулся за ним. Пока его там отыскал, тот снова, выполняя указание регента, умчался на юг. Но куда? Никто не знал.

– Напрасно я вновь ждал его у Буа. Он там так и не появился. Где он сейчас, никто не знает, – сказав это, он посмотрел на Вернера.

Лицо того было бледным. Глаза грозно сверкали.

– Я сильно ошибся в тебе, – сквозь зубы проговорил он, – ты не рыцарь, ты… тряпка!

От этих слов кровь ударила в голову Эренфрида. Рука легла на эфес шпаги.

– Я, – тяжело дыша, сказал он, – никому не позволю унижать мое достоинство. Я – рыцарь, а не отравитель. Если угодно вашей милости, я готов принять от вас вызов.

Вернер понял, что перегнул палку. Здесь, на чужой земле, далеко от ордена устраивать ристалище… себе погибель. Прощай его сладкие мысли.

– Успокойся, смелый и отважный. Эренфрид, мы оба погорячились. Наши неудачи не должны нас разъединять. Мы должны собраться и… победить. Я приношу извинения за свою горячность. Негоже так вести предводителю. Вот моя рука, – и он протянул ее.

Эренфрид неохотно пожал.

– Отдохни с дороги. Скоро тебе и Вольфу предстоит ответственная работа. Если мы ее выполним, наш орден будет спасен.

Роман, простившись с монахом, легко прошел через лес. Вот и оставленный им конь. Целехонек. Почуяв своего седока, встретил его радостным ржанием. Без особого труда он выбрался на дорогу. Жак говорил, что надо ехать к горе. Лошадь заставил пробежаться. Не заметил, как оказался у подножья горы. Задумался, куда ехать: вправо или влево. «А, поеду вправо», – решил он. Проехав какое-то расстояние, почувствовал запах дымка и понял, что выбрал правильную дорогу. Хотел было их напугать и соскочил с лошади. В этот момент ему показалось, что в ближайших кустах промелькнул человеческий силуэт. «Кто это? – подумал Роман. – Наверное, Камбила» – и крикнул:

– Эй, Кобылья, выходи!

Но никто не отозвался. «Померещилось, что ли?» Но, чтобы проверить, свернул в кусты. Там никого не было, только следы. В другое время он бы тщательно их обследовал, но, думая, что здесь они одни, не стал этого делать, а поехал дальше, придерживаясь запаха костра.

Он привел его в лощинку, где увидел две времянки, посреди которых горел костер, а над ним висел котел, от которого исходил довольно вкусный запах.

– Эй! Принимай гостя! – зычно крикнул Роман.

На его возглас из одной времянки выглянул Жак. Даже ему обрадовался Роман.

– Жак, дорогой, а где они?

Тот махнул рукой на гору: мол, там где-то.

– Ты их не видел? – спросил он, соскакивая с коня.

Жак выразительно, но скорбно покачал головой.

– Так что, их нет?

– Да откуда им взяться? – был ответ.

Роман по очереди заглянул во времянки. Пусты. Если в большой времянке воздух был затхлый и живым не пахло, то в малой ощущалась какая-то живинка. И тут он вспомнил слова старого монаха.

– Ничего, скоро придут, – убедительно сказал Роман, опускаясь у костра.

Стало смеркаться. Послышались чьи-то голоса.

– Тсс, – произнес Роман, а сам поднялся и спрятался за времянку.

Вскоре показались двое.

– Костер? – удивленно произнес один из них.

Это был голос Пожарэна.

– Жак? Ты?

Жак не знал, что и делать. Не то бежать: мертвецы ожили, не то выдавать поток радости. Победило второе. Он соскочил и бросился обнимать их, твердя одно слово:

– Живы! Живы!

– А ты как здесь оказался? – после объятий спросил Кобылье.

– Да… – Он вспомнил предупреждение Романа и ответил: – Да вот решил проверить, че, как.

Пожарэн черпаком зачерпнул варево, понюхал, попробовал:

– Вкусно, давно такого не ел.

Опустив черпак, на четвереньках присел напротив Жака:

– Так че вы удрали.

– Мы… не удирали. Ждали, полезли туды, а тама нет прохода. Ну подумали… Тово. Еще пождали и… поехали.

– Так бросили, значит, нас здесь. Спасибо, что хоть еды оставили.

– Да, еды тута… зашел, а здеся коза пасется. Щас варится, – заулыбался он.

– Так корми, – сказал подошедший Кобылье.

Жак соскочил и побежал в большую времянку.

Вернулся с горой посуды. Снял варево, стал разливать по мискам.

– А это для кого? – подозрительно глядя на Жака, спросил Кобылье, показывая на четвертую миску.

– Ой, обжегся, – промолвил Жак.

– Это мне! – выходя из-за угла строения, объявил Роман.

Друзья онемели.

– Роман?! – неуверенно, медленно поднимаясь, произнес Кобылье.

– Он! Он! – смеется парень.

– Роман? – вскочил и Пожарэн.

После горячих объятий, посыпались расспросы: как ты здесь оказался? Что случилось? Как Буа?

– С Буа все в порядке. Были какие-то людишки. Напали было, да аббат людей собрал и послал на помощь. А оказался я здесь… – Он посмотрел на Жака.

– Да откуда я знал, че они живы. Мы тут сколь сидели, ждали, туды лазили. Тама все засыпано. Ну, думали… все, – оправдывался Жак.

– Не ругай его, – заступился Кобылье, – он не виноват. Мы действительно долго выбирались. Думали, уж и белый свет не увидим. Да вот он, – Кобылье кивнул на Пожарэна, – одну хитрость придумал, она и помогла отыскать правильную дорогу. А вы как добрались? – Кобылье смотрит то на Жака, то на Романа.

– Да ни че, – ответил Жак, – только вот он, – и кивнул на Романа, – с одним дохлым монахом…

– Нельзя так о нем, – перебил его Роман.

– Че случилось? – почти враз Пожарэн и Кобылье задали вопрос.

Пришлось все рассказать, за исключением о найденной чаше. Роман хорошо помнил наставление монаха и считал Жака чужим. Это молчание сберегло чашу. Ибо их подслушивал посланец Вернера. На непонятный мешок, который оставил Роман около времянки, тот почти не обратил внимания. Правда, он заглянул в него. Увидел, как ему показалось, какой-то ржавый сосуд и брезгливо оттолкнул его в сторону.

Утром, когда Пожарэн и Кобылье стали готовиться к очередному спуску, Роман вдруг объявил, что и он пойдет с ними, а Жак немедленно должен уехать в Буа, так как там Бланка осталась одна.

– Как одна, почему одна, а разве не вернулись Изабелла и Роберт.

Ответ ошарашил и Кобылье, и Пожарэна.

– Изабелла до сих пор не вернулась, а Роберта не было совсем. Так че же нам делать? – Пожарэн посмотрел на Кобылье

Тот только пожал плечами. Вмешался Роман.

– Пущай Жак мчится туда. Все узнает. Если ф что, мы немедля вернемся.

Друзья опять переглянулись.

– А че, это верно! – сказал Кобылье. – Мы за это время окончим осмотр. Если придется ехать в Буа, то после него будем начинать с другого места. Это предложение приняли и Пожарэн, и Кобылье.

Жак быстро оседлал лошадь и ускакал. Когда они остались одни, Роман со смешком спросил:

– А меня возьмете?

– Возьмем! – серьезно ответили они. – Давай собирайся.

– Щас! – и направился к выходу.

Вернулся с мешком в руке.

– Че ето? – брезгливо спросил Пожарэн.

Ибо мешок имел неприглядный вид. Рукой Роман сдвинул на столе миски и поставил на их место мешок.

– Роман, убери это, – жалобным баском попросил Пожарэн.

– Щас! Щас! – смеется тот и торжественно вытащил из мешка чашу, победоносно глядя на друзей, поставил ее на стол.

Взгляды их непонимающие, потому что вид чаши ничего необычного не представлял. Широкая круглая опора переходила в ножку, удобную для руки. И емкость, венчающая ее. Стенки неопределенного цвета: ни желтые, ни зеленые, ни голубые… По всей округленности какие-то загадочные знаки. Видно, что чаша древняя.

– Ну? – спросил Роман.

Это его «ну» ничего им не говорило.

– На рынке, – заметил Пожарэн, – любитель древности может и даст золотой. Мне и за ломаный грош не надо.

Отвернулся от чаши и Кобылье.

– Собирайся! – позвал Романа Пожарэн, выбирая факел.

Подошел за ним и Кобылье.

– Стойте! Друзья! – воскликнул Роман. – Да это то, что вы ищете!

– Это? – с какой-то опаской Пожарэн подошел к ней.

Небо вдруг потемнело, невесь откуда набежала туча, а чаша вспыхнула непонятным огнем и тотчас погасла. Друзья, словно по команде, упали на колени и давай славить Бога и креститься. Туча пробежала, и чаша опять выглядела как прежде.

– Она! Ей-богу, она! – воскликнул Пожарэн. – А мы-то… вот грешные!

– Прости нас, Господи! – подключился к нему Кобылье.

– Это дело так оставить нельзя, надо идти к монаху и отблагодарить его, – предложил Пожарэн.

– Дорогу-то помнишь? – Кобылье повернулся к Роману.

– Вроде помню, – ответил он, – но монах сказал, чтобы я не возвращался. А если, мол, вернусь, все равно дороги не найду.

– Ерунда! – отрезал Пожарэн. – Собирайся и пошли.

И они втроем двинулись к дороге.

– Ой! – воскликнул Кобылье. – А чашу-то оставили! – И он бегом вернулся за ней.

– Да кто тут ее возьмет, – сказал Пожарэн.

– А знаете, когда я подходил к вам, мне показалось, что мелькнул в кустах какой-то человек, – сообщил Роман.

– Показалось, – уверенно решил Пожарэн, – сколько уж мы здесь, и никто не встречался.

Больше никто ничего не сказал и какое-то время шли молча. Дорога сильно обросла с боков кустами, и Пожарэн через некоторое время, обращаясь к Роману, сказал:

– Ты посматривай, чтоб не пройти.

– Смотрю, смотрю, – ответил тот, тщательно вглядываясь в окружающую местность. – Стоп! – крикнул он. – Вот в этой луже я и увидел старца. Вот и наши следы.

Да, место здесь было истоптано, это хорошо было видно.

– Отсюда я повез его в лес.

И они вошли в него. Какое-то время были видны конские следы. Потом они куда-то затерялись. И сколько друзья не бродили, могучего дерева так и не нашли. Попадались подобные, но не оно. Так проискали до сумерек. Пришлось возвращаться назад.

То, что рассказал Роман, встревожило все же его друзей.

– А вдруг кто-то действительно все это время следит за нами и ждет, чтобы потом воспользоваться найденным, – забеспокоился Кобылье.

Пришли они к себе, когда стемнело, и смотреть следы чужака было уже поздно. Оставили это до утра. Теперь вдруг встал вопрос: в таком случае, куда девать чашу? И решили по очереди ее караулить. Бросили жребий. Первым выпало дежурить Кобылье. Он сел в угол. Мешок положил на колени и прикрыл полами шубейки. Посидел так, посидел и начал ворочаться.

– Ты че спать не даешь, – проворчал Пожарэн.

– Те хорошо! А я тут с этой ношей… куды ее деть?

– К ноге привяжи, – тихонько шепнул тот.

Подсказка понравилась. Кобылье нашел кусок веревки, привязал ее к ноге за угол мешка.

Ночь брала свое. Тем более в усталом теле. Как не старался Кобылье уберечься от сна, он его все равно подкараулил. Разбудил его резкий рывок за ногу. Быстрее молнии в его голове мелькнула догадка: хотят украсть чашу, и он с ревом: «Ааа!» – бросился вперед, подминая под себя мешок. Прямо перед самым носом мелькнула чья-то фигура. Выскочив из времянки, она шмыгнула в кусты. Бежать с «гирей» на ноге было бесполезно. Но его крик поднял друзей. Расспросы, что да как, только затянули время. Но они наглядно убедились в том, о чем только днем догадывались: за ними следили. И теперь они, кто они – неизвестно, знают, что чаша у них. Надо срочно уходить. Но тут же появилась дюжина вопросов. Прежде всего: куда идти. В Буа? Но там из защитников одна герцогиня. А вдруг у неизвестного противника хватит сил, чтобы их там осадить и захватить? Еще вопросы: знают те или нет вообще про Буа? Какой дорогой, если надумают идти туда, воспользоваться? А где Роберт и Изабелла? Вопросы, вопросы…

Они проговорили до утра. Когда рассвело, вооружившись, решили осмотреть окружающую местность. То, что они увидели, поразило их. Оказывается, к их стоянке была протоптана целая тропа! Как же они не заметили ее. Вернулись к стоянке, так и ни к чему не придя.

– Надо сообразить еду, – сказал Роман, – тогда легче будет думать.

Он взял лук, стрелы и пошел поохотиться. Идя по дороге, вдруг увидел, как на обочине коза с двумя малюсенькими козлятами щипала траву. Роман поднял было лук и тотчас опустил.

– Ну убью я мать, с кем останутся козлята?!

И хлопнул в ладоши. Козу и козлят только и видел. Он даже рассмеялся, видя, как ловко козлята сиганули за матерью. Пустым не вернулся, принеся не зайца, а зайчину и годовалого олененка. Романа ждали, и все давно было наготове. Зайца – на вертел, козла – в котел.

Когда поели, Пожарэн сказал:

– Друзеки, а уходить надоть. Думаю, все же сыскать надобно монаха. Отблагодарить надоть старца.

– Да не отыщем его, – ответил Роман, – вчера столь лазили, и что?

– Но быть того не может, не волшебник же он, – не согласился Пожарэн.

Его поддержал и Кобылье.

Вернерский слухач, который едва не добыл долгожданную чашу, после своей неудачи, гнал коня день и ночь. Оказавшись в замке, еле волоча ноги от усталости, он просто ввалился в кабинет Вернера, у которого собрались его ближайшие помощники, среди которых был и вернувшийся Руссинген, со словами:

– Они нашли ее. – Слухач упал на пол.

Весь его вид доказывал правоту сказанных слов. Как они его не трясли, чтобы узнать подробности, слухач только мычал в ответ. Но главное было ясно: чаша существует! Стоя над ним, Вернер произнес:

– Очнется он только завтра. Столько времени мы терять не можем. Я думаю, они будут возвращаться, скорее всего, в Буа. Но могут пойти прямо на Париж. Как ты думаешь, Руссинген? – неожиданно спросил у него Вернер.

Этот вопрос застал того врасплох. Да и за время своего длительного отсутствия он как-то отошел от этого дела. Но и показать себя пустоголовым, тоже не хотелось. И он ответил:

– Думаю… они… думаю…

Вернер, не мигая, терпеливо ждет ответа.

– …думаю… вернутся в Буа в надежде встретиться с капитаном. Под его шпагой им будет безопаснее.

– Если там будет десятка два-три его мушкетеров, – съязвил Вернер, – но ты, наверное… прав. Поэтому поступим так, – и ткнул пальцем в грудь Вольфа, – я даю тебе двенадцать рыцарей, ты следуешь в Буа. Придя на место, все разузнай. Если их нет и они не были, терпеливо жди. Кто появится, тихонько хватай.

– А капитана?

– Тем более! Узнаешь, что были, но уехали, узнай – куда. Если не узнаешь, езжай назад. Ты, – Конрад повернулся, к Эренфриду, – поведешь десяток рыцарей на Париж. Если их догонишь, сразу в драку не лезь. Оцени силы. Если не осилишь всех, выслеживай по одному. Ты, – он указал пальцем на Руссингена, – вновь займешься графиней. Она по тебе скучает, – язвит Вернер, – и готовь ее к отъезду.

– В Буа? – вырвалось у того.

– В Буа, ни в Буа, здесь вечно жить не будет, – загадочно ответил Вернер. – С богом!

Охота началась.

Глава 11

Весна в этом году запаздывала, радуя этим московского купчину Игнатия Елферьева. Прошлогодняя, такая неожиданная поездка в далекую Францию принесла ему немыслимый доход. Правда, он скромно помалкивал, а когда кто из его братий пытал, Игнатий морщил свое мясистое лицо, делал скорбными глазки и говорил упавшим голосом, что почти ничего не заработал. Дорого, мол, нанимать лодии стало. Да и там добра всякого завались. Еле свое сбыл. Ох, хитрил молодой купчина. Хитрил. Не хотел с кем-то делиться. Раз возьмешь одного, на другой – хоть не езжай. С десяток объявятся. Тогда какая там торговлишка будет.

Собирался тихо, исподтишка. Скажи одному, и понесется… До моря не доедешь, обдерут как липку. Зимой еще, когда завывало да снег горстями в лицо летел, умудрился съездить к морю. Нашел прошлогоднего капитана. Узнал он Игнатия сразу. Да кто такую фигуру забудет. Спрашивал и о тех мужиках, которые с ним плыли. Что о них Игнатий знает. Да ничего. Так и ответил. А на предложение Игнатия: вновь сплавать во Францию, охотно согласился. Договорился Игнатий и со складом. И потихоньку начал гнать туда свой товар.

Вот подошел и день отъезда. На улице в нескольких шагах ничего не видать. А ему это и надо. Пора в путь. Присели, по обычаю, на дорожку. Игнатий шевелит губами. Знать, какую-то молитву на дорогу читал. Закончив, поднялся.

– Ну, с богом! – сказал, глядя на образа, Игнатий, осеняя себя крестом.

Молодая жена взвыла.

– Цыц! Ты! – Игнатий грозно прикрикнул на нее. – Че орешь! Не помер! – и, не оглядываясь, вышел, хлопнув дверью.

Но это не остановило ее. Накинув на плечи, что попало под руку, она кинулась за ним. А он уже нырнул в возок. Кучер хлестнул кнутом. Застоявшиеся кони понеслись по заснеженной улице. Жена увидела только темное пятно возка, который выезжал за ворота. Она плюнула на крылец и погрозила ему вслед пальцем:

– Ну смотри!

О чем, интересно, она подумала? Для всех осталось тайной.

Проезжая мимо кремля, ворота которого широко были раскрыты, Игнатий увидел в не успевшие еще застыть окошки светящееся окно княжеских хором.

– Ишь, – машинально отметил про себя купец, – князь, а так рано подымается.

Перед этим днем, когда Игнатий, как тать какая, крался по заснеженным московским улицам, в Суздале к Андрею Константиновичу приехал его младший брат Дмитрий. Хоть и родные они были по крови, но сильно отличались как внешне, так и нравом. Андрей был холенным, полнеющим мужчиной, у которого заметно было брюшко, да и второй подбородок, прятавшийся в гуще рыжеватой бороды. Взгляд серо-зеленых глаз спокойный, неторопливый. Дмитрий был его противоположностью. Суховатый, чуть сгорбленный, взгляд темных глаз быстр, но какой-то воровской. Худое лицо скрашивала чернокудрая, коротко стриженная борода.

Предлогом для приезда был щенок, которого тот привез старшему брату. Ощенившаяся сучка была той породы собак, которая без страха шла на волка и одолевала его. Андрей, небольшой любитель охоты, почему-то очень захотел иметь у себя такого пса. Вот младший брат и решил ему угодить. Тем более что у него давно зрело одно желание. Но без Андрея исполнять его он не решался.

Дмитрий нашел брата в светлице, который, сидя в кресле-качалке у чувала, не то дремал, не то читал. Раскрытая книга лежала поверх шерстяного платка грубой вязки, наброшенного на ноги. Желая произвести нежданное впечатление, от дверей он прошел на цыпочках и опустил щенка на пол у ног Андрея.

Щенок был крупным, с толстыми ногами, с широкой мордой, с черными злыми глазками. Все говорило о том, что он пойдет в свою породу. Он первым делом напрудил лужицу. Потом, подойдя к креслу, обнюхал ноги хозяина. Ему что-то не понравилось, и он громко тявкнул, чем до слез рассмешил Дмитрия и пробудил Андрея.

Увидел щенка, который, поворачивая головенку, с интересом рассматривал хозяина.

– Какая крошка! – вскочил на ноги Андрей, роняя книгу на пол.

Она хлопнулась в лужицу. Разлетевшиеся брызги заставили хозяина ее поднять. Посмотрев на ее мокрую обложку, Андрей не нашел ничего лучшего, как обтереть ее утиральником, висевшим на спинке кресла. Затем, швырнув его в угол, а книгу на стол, подхватил щенка. Тот зарычал и попытался укусить Андрея за палец. Это рассмешило обеих и наполнило комнату какой-то ребячьей радостью.

Наигравшись с подарком, он колоколцем вызвал дворского и вручил ему подарок, наказав следить за ним денно и нощно. Потом хозяин, обняв брата за плечи, предложил ему спуститься в поварню и там чем-нибудь перекусить. Дмитрий знал, что Андрей еще с детства, как говорила мать, почему-то полюбил это место. Перешагнув порог, они очутились в удивительном мире. Здесь вкусно и аппетитно пахло, было тепло, и какая-то истома навалилась на Дмитрия.

Поварня была большой и светлой. В углу стоял княжеский стол с ослонами. Повариха, плотная, широкоплечая баба, пекла блины. Андрей не удержался и схватил его прямо из рук кухарки, которая сняла со сковороды, чтобы положить в стопку.

– О! – воскликнула она. – У нас гость. Митя, – запросто обратилась она к Константиновичу, – а ты блин хошь?

Тот кивнул. Вскоре и он получил свою порцию.

– Милантьевна, покорми нас чем-нибудь. Да и… – князь улыбнулся, – не забудь.

– Щас. Я мигом!

Несмотря на свои габариты, она была быстра и подвижна.

Вскоре на княжеском столе появились стопка блинов, мед, топленное масло, жареное, в крапивном отваре, мясо. В больших чарках прохладная медовуха.

– Ну… будем! – Андрей поднял чарку и стал пить.

Не допив, выдохнул, обтер рукавом усы и бороду и принялся за блины. Дмитрий – за мясо. Насытившись, он засобирался домой.

– Я тя провожу, – сказал брат.

Одевшись, они вышли на крылец. Было пасмурно, хлопьями шел снег и после теплой, уютной поварни здесь показалось как-то все серым, неприглядным.

Подойдя к первой ступеньке, Дмитрий, взявшись за витой столб, повернулся к брату.

– Ты знаешь, что Иван-то московский тово… может вот-вот душу богу отдать.

Андрей насторожился. О том, что великий князь побаливает, знали все. Но каким тоном тот сообщил это, Андрей понял, что за этим-то и приехал его брат. И что-то хочет ему предложить. Андрею это не понравилось. В душе он ценил московских князей, начиная с Калиты, которые не гнались за величием, а берегли деньгу, народ свой не морили и войнами не мучили. Умели дружить и с Ордой, да и с соседями тоже. Но кто наступал на мозоли, гнули в бараний рог. «Что ты задумал, братишка?» – глядя на него, подумал Андрей.

– Уж не на великого ли метишь? – Это он сказал в шутку.

Но она обернулась… правдой.

– А что? – Дмитрий ухарски сдвинул шапку на макушку. – Хватит нам, Константиновичам, в холуях ходить!

Андрей усмехнулся:

– Мы, в холуях? Неет, брат, ты плохо знаешь, что такое холуй. Да, дань с нас берет московский. Но для кого?

Дмитрий недовольно посмотрел на брата, поняв, куда тот клонит.

– А я думаю, – с вызовом произнес он, – приходит наша пора. Не уж ты, опытный…

Андрей не дал ему договорить:

– Ты мня оставь. Ссориться с Московией я не буду.

Дмитрий от одного столба перешел к другому.

– Я ссориться с ней не собираюсь. Но быть великому пацану… все дело губить!

– Послушай, брат, – Андрей подошел к нему и спустился на одну ступеньку, – то, о чем ты думаешь: не по отчине и не по дедине.

– Ну и что? – И он тоже опустился на ступеньку, став вровень с братом. – Вспомни-ка, Андрей, московский князь Юрий Данилович разве не нарушил этот обычай? И что это ему дало?

– Не о том говоришь, брат! – Андрей застегнул шубу. Разгоряченный на кухонном сиденье, он начал остывать. – Поверь мне, доискаться ярлыка – это трата денег впустую. Вырастит законный наследник Дмитрий московский, ты че, воевать будешь с ним? А не боишься ли ты, что этим нарушишь клятву, данную нашим отцом Ивану?

Дмитрий ничего не сказал. Быстро сбежал по ступеням и, не прощаясь, оседлал коня и стрелой вылетел со двора. С укором посмотрев ему вслед, Андрей поднял ворот, ветер усиливался, и вернулся в хоромы.

Через несколько дней после этого разговора суздальских князей погода сильно поменялась. Тучи рассеялись, выглянуло солнышко. Хоть холод и не прошел, но, глядя на светило, всем казалось, что на улице стало гораздо теплее. В один из таких дней в опочивальню великому московскому князю Иоанну вбежал его старший сынок Дмитрий. Одет он был по-зимнему: в нагольной овечьей шубке. Расстегнутая на груди, она выдавала вязаную шерстяную поддевку. На голове – мохнатая шапка с поднятыми ушами. На ногах мягкие, оленьи сапоги. Шубка на поясе была опоясана ремнем, на котором болтались нож и колчан со стрелами, в руках – лук.

– Никак охотиться собрался, сынок? – встретил вопросом князь появление Дмитрия.

Князь Иоанн сидел в кресле у стола, перебирая какие-то бумаги.

– Я, князь, за тобой. Ты обещал мне съездить со мной на охоту. Обещал? – Дмитрий подступил к отцу, заглядывая ему в глаза.

– Обещал, – усмехнулся тот.

– Тогда… поехали! – Глазки Дмитрия загорелись.

Отец посмотрел на счастливое лицо сына и ему просто было жаль его обижать.

– Поехали! – Он поднялся. – Вели одежонку подать.

Энергия в Дмитрии била ключом. Он рвался вперед. Отец любовался, как уверенно сидел сын в седле, правил конем. «Воин!» – думал он, и на его лице появилась жалостливая улыбка. Вот и любимый лес, где княжич частенько охотился. В глубину леса ехать было без надобности. Глухари, видать, тоже соскучились по солнцу, сидели на ветках гроздьями.

– Князь, – Дмитрий подъехал к отцу, – выбирай!

Тот вновь посмотрел на сына. Глазенки Дмитрия так и горели, а сам, казалось, вот-вот выпрыгнет из шубейки. Иоанн прицелился, спустил тетеву.

– Мимо! – почему-то радостно воскликнул сынок.

– А ну ты пробуй! – Отец продолжал улыбаться.

Сын тщательно прицелился. Стрела запела, и одна из птиц кубарем полетела вниз.

– Есть! Есть! – прыгал в седле Дмитрий.

Видно, как глухари склонили головы: интересно, что их собрат там, внизу, делает.

Князь достает вторую стрелу. И опять мимо. Стреляет Дмитрий в цель. Князь загорается. Чувствует неудобство перед сыном. Видно, как старается изо всех сил. Старание приводит к дрожанию рук. И стрела впивается в ствол выше птицы. Дмитрий, захваченный такими победоносными выстрелами, не замечает, как неудобно чувствует себя отец, и в третий раз поражает цель.

– Ну хватит, – говорит отец, – что-то морозить стало.

Княжич одним взмахом соскакивает с лошади и, проваливаясь по пояс в снег, подбирается к своим трофеям. Двоих достал быстро, а третий упал куда-то за ельничек. Раздвигая сучья, он лезет туда и вдруг отчаянный крик:

– Князь, князь!

Отец встревожился:

– Что случилось?

– Иди сюда, князь! – зовет сын.

Князь неохотно слазит с коня. Ему трудно идти по такому снегу, но не хочется обижать сына. Наконец он добрался. О Господи! У ствола, пригвозденный стрелой, человеческий скелет! Если что-то и осталось из его одежды, то все под снегом.

– Пошли, Дмитрий! – Отец взял сына за руку.

– А… глухарь? – спросил Дмитрий.

– Пошли! – настойчиво произнес отец.

Когда подошли к лошадям, князь, повернувшись к дожидающей его охране, сказал:

– Там… тово… скелет. Велите по-человечески его похоронить.

Вечером, когда кухарка приготовила глухариное мясо, ни отец, ни сын есть его не стали. Идя из едальни по проходу, князь остановился у дверей своей опочивальни и, положив руку на плечо Дмитрия, сказал:

– Тверда твоя рука, сын. Вижу, в надежные руки передам я княжество!

После вчерашней поездки с сыном он вдруг почувствовал прилив сил, а главное, появился аппетит. Увидев вошедшего в поварню князя, что было крайне редко, повариха так растерялась, что не знала, что ей делать. Князя эта растерянность немного развеселила.

– Да не хлопочи ты… Пироги-то с осердием имеются?

– Имеются! Имеются! – обрадовалась стряпуха. – Щас я те, батюшка князь, их разогрею. Те, батюшка князь, с чем подать: с маслом, сметаной, топленкой аль варенцом?

– Варенец так выпью, пироги дашь со сметаной. А запить – медоушкой прохладненькой, – ответил князь, глядя, где можно присесть.

– Батюшка князь, ты тута есть будешь? – полюбопытствовала стряпуха.

– Тута, – ответил князь, отодвигая в сторону разные склянки, банки.

Давно так аппетитно князь не едывал. Пирожки были с хрустинкой от горловины, рубленной вместе с печенью, легким. Видя, как князь с аппетитом убирает пироги, стряпуха предложила ему отведать еще гусятину, тушенную с капустой. Князь тоже любил это кушанье.

– А, давай! – махнул он рукой.

Из кухни он вышел в хорошем настроении. Но, проходя мимо двери княжича, вспомнил вчерашний случай со скелетом и велел вызвать к себе посадника Василия. Тот ехал к князю с какой-то тревогой на душе. «Че ето с ним, – думал он, – никак кто нажаловался?» Хорошо помня, как Симеон выставил его за дверь, по сути, нищим, замашки перечить князю в нем вмиг исчезли. Когда Василий, тихо шагая по проходу к светлице, где был князь, разбирая накопившуюся писанину, он перекрестился и осторожно постучал в дверь.

– Входи! – услышал он голос князя.

И как показалось Василию, был он крепким, здоровым. «А говорят болен», – подумал он и осторожно приоткрыл дверь.

– Входи! Входи! – бодро пригласил он Василия.

Тот вошел осторожно, озираясь по сторонам. Не думал ли он, что у стен стоят воины, которые должны были его схватить. Но в светлице, кроме князя, никого не было.

– Садись! – и указал на ослон, стоявший у стола.

Василий сел осторожно, на краешек. Князь из-под лба посмотрел на него. Усмехнувшись, сказал:

– Ты че, как нашкодивший кот…

Василий чуть привстал и пододвинулся к спинке.

– Хотя, – продолжил князь, – вот писулька. Купцы жалуются на тя. Непомерную плату берешь с них, – и поднял грамотку.

Василий поднялся и протянул руку, думая, что князь хочет дать ему почитать.

– Нее, – произнес Иоанн, откладывая письмо в небольшую стопку, – пущай им займется Нестерко.

Василий хорошо знал этого дотошного дьяка. Все зависело от князя. Взяток дьяк не брал и этим был страшен. Василий заерзал на ослоне. Глаза князя чуть сощурились.

– Я тя, посадник…

«Он не назвал мня ни по имени, ни по отчеству, это – плохая примета», – подумал Василий и согнулся в три погибели, готовый упасть на колени и вымаливать себе пощаду. А князь продолжал:

– Позвал вот зачем: пошто разбойному люду гулять позв…

В это время в горло князю вроде что-то попало. Он сильно закашлялся. А тут что-то заболело под ложечкой. Причем боль нарастала с каждым мгновением. Лицо князя посерело. Он привстал и махнул Василию рукой, еле выдавливая сквозь кашель:

– Иди!

Скоро сбежались лекари. Пошептавшись меж собой, решили ставить пиявки, сказав:

– Вредная кровь осиливает здоровую.

– Да пошли вы… – ругнулся князь, – и так всю кровь высосали. Пошли! Пошли! – замахал князь рукой.

Повел он себя так, потому что боль как внезапно пришла, так внезапно начала уходить. Когда совсем полегчало, князь походил по светлице, а потом приказал позвать Нестеренко.

– Звал, князь? – с порога спросил он.

Голос его был сильным, как у человека, уверенного в себе и у которого чисто на душе. Князь не стал отвечать, а махнул рукой, боясь, наверное, чтобы в рот опять не попала какая бяка.

– Щас, великий князь, встретился мне боярин Василий. Уж больно морда у него была напугана.

Иоанн усмехнулся, подвинул на край стола стопку бумаг.

– Заберешь, разберешься. А щас скажи мне, че в Орде делается. Тут со своей болячкой, – признался он, – упустил я ее.

Нестеренко деловито, постукав о стол, выровнял стопку и засунул ее в свою тряпичную сумку. Потом сел на ослон и заговорил:

– Великий князь, Орда на глазах слабеет. Сыновья убивают отцов!

Иоанн знал, что Чанибека убил его сын Бердибек. А Бердибек тоже был убит своим сыном Кулпом.

– Даа, – протянул князь, поглаживая бороду, – не завидую я Орде. Но… это хорошо для нас.

Нестеренко поддакнул, улыбаясь. И продолжил:

– Сейчас у них появился весьма энергичный, хитрый и коварный темник Мамай. Его сила в том, что женился на ханской дочери. Он пристал к хану Абдуле. Тот по своей лености, да и глупости тоже, все доверяет этому темнику. Боюсь, князь, что Абдулу ждет плохой конец.

После услышанного Иоанн задумался.

– Говоришь, Абдулу ждет плохой конец?

На серьезном лице Нестеренки не дрогнул ни один мускул.

– Думаю, великий князь, Мамай может прибрать власть к своим рукам. Может.

– А в нем есть Чингисова кровь? – спросил князь.

Нестеренко задумался, потом ответил:

– Скорее всего нет. Он всего-навсего темник. Но и у них наступает время, когда власть берут не по отчине и не по дедине.

Услышав эти слова, Иоанн поморщился, но ничего не сказал своему правдивому дьяку. Потом, подняв голову и, глядя на Нестеренко, сказал:

– Нам надо тогда… Мамая… тово.

– Я понял, великий князь, постараюсь ему подсластить жизнь.

– Только чтоб… ни… ни. – Князь помахал пальцем.

– Не беспокойся, великий князь. Ни одна мышь о том не проведает.

Князь улыбнулся и отпустил дьяка.

Глава 12

Старая пословица говорит: «Обжечшись на молоке и на воду дуют». Вольф хорошо понимал, что Конрад дает ему возможность искупить провал со штурмом замка Буа. Поэтому вел небольшой отряд глухими тропами, чтобы сохранить в тайне свое появление. И он своего добился. Выйдя на дорогу к замку Буа, он велел отряду зайти в гущу леса и там ждать его. Из элегантного рыцаря с модными усиками и бородкой клинышком он за это время превратился в местного бородача. В ближайших деревнях он купил кобыленку с жеребенком и полуразваленный тарантас. На нем он мог разъезжать, не привлекая внимания. Так он оказался вблизи замка Буа. Его ворота были наглухо закрыты. Сколько он не ждал, стоя в пролеске, никто не входил, как и не выходил.

Прошло несколько дней. Замок таинственно молчал. Тогда в голову рыцаря пришла счастливая мысль: в замке, кого они ищут, нет. Но они не могут не побывать здесь. И привел свою дружину. Ждать пришлось недолго. Под вечер одного из дней на пустынной дороге показался одинокий всадник. По его виду, покрыт грязью с ног до головы, да и по усталости тяжело дышащей лошади можно было понять, что этот человек издалека. А по его безразличному взгляду нетрудно было догадаться, что он местный и уже не чувствует опасности.

Вольф приказал приготовиться. Всадник спокойно подъехал к воротам, удивленно покачал головой и несколько раз громко ударил кулаком. Никто не отозвался. Тогда он стал колотить по воротам ногами и кричать:

– Да откройте, наконец, ворота! Я Роберт!

Как только Вольф услышал это имя, у него забилось сердце, а в голове застучала мысль: «Только бы не ушел, только бы не спугнуть». И дал тихонько команду, схватить этого человека.

Постучав какое-то время и поняв, что навряд ли достучится, он встал напротив ворот и что-то начал обдумывать. И так увлекся этим делом, что не почувствовал, как за его спиной зреет опасность. А почувствовал ее, когда очутился в… сети. Сеть для ловли людей использовалась еще со времен Римской империи, когда в нее ловили сильно взбунтовавшихся гладиаторов. Накинув на капитана сеть, на него враз навалилось несколько человек. Да, Вольфу не откажешь в предусмотрительности. Если бы не сеть, трудно сказать, осилили бы его тамплиеры или нет. Даже в сети он находил в себе силы отшвыривать нападавших, как котят.

Тяжелый удар по голове помог выключить его из борьбы. Тело капитана быстро погрузили в телегу, забросали разным тряпьем и, пользуясь наступившей темнотой, погнали кобыленку, что было сил. Когда Роберт очнулся, в первое мгновение он не мог понять, где он и что с ним. Но связанные руки и ноги сами говорили о случившемся. Кто-то выследил его и захватил в плен. Что это: месть за захватившего им графа? Если это так, у него будет время все обдумать и попробовать найти способ к бегству. «Вероятнее всего, они предложат меня обменять на графа. Пойдет ли на это Карл? Конечно, он будет думать, что ему выгоднее: верный капитан или весьма опасный заговорщик. Скорее всего, он выберет… заговорщика. Отпускать его весьма опасно. Значит, у меня есть надежда на самого себя и какой-нибудь случай. А где мои друзья? Вероятнее всего, их нет в замке. Иначе, зачем бы так запирали ворота в замке. Где они? Конечно, если бы они узнали о случившемся, безусловно, примчались бы на помощь. Но кто им скажет об этом? Надо выяснить, прежде всего, кто взял его в плен.

Наступивший рассвет показал ему, что эти незнакомцы, по всей видимости, неплохие воины. Чьи они? Он попробовал было заговорить, но один из них, бородатый, подошел к нему, выразительно потрогал свой нож у ремня и приложил палец к губам. Было ясно, – это предупреждение, чтобы он молчал, иначе…

Тогда он решил выяснить, кто они такие, другим способом. Слушать каждое их слово. Но вскоре понял, что имеет дело с весьма организованными, дисциплинированными людьми. И здесь у него облом. Радовало только то, что Изабелла с детьми, как он думал, в замке надежно защищена.

Вскоре они оказались в ложбинке. Их здесь ждали какие-то люди с лошадьми. Незнакомцы оседлали их. Досталась лошадь и Роберту. Ему связали ноги и, заломив руку, привязали ее к поясу. И отряд двинулся в путь уже пройденной дорогой.

Через несколько дней они оказались у подножья какой-то горы, на вершине которой возвышался замок. Роберт подумал, что все-таки его взяли за графа. Поднявшись на гору, всадники въехали во двор замка. Роберта ссадили, завязали глаза и куда-то повели. Когда стали спускаться вниз, он понял, что его ведут в темницу. Он не ошибся, услышав щелканье замка, грохот засова, скрип двери. Его грубо толкнули туда и закрыли за ним дверь.

Роберт огляделся. Все подземельные камеры мало чем отличались друг от друга. Каменные, как правило, сырые стены. Под потолком лампадка дает такой свет, что можно только видеть силуэты. В углу куча соломы. Он подошел к ней. Взял пригоршню. Сырая. Значит, давно на ней никто не спал. Он сел и хотел облокотиться о стену, как почувствовал какой-то выступ. Это оказался стержень с цепью. «Да, – промелькнуло в голове, – пока не посадили, но, очевидно, посадят. Так что думать о побеге не приходится. Приходится ждать, но чего?»

Тем временем наверху Конрад фон Вернер, подставив кресло к окну, облокотясь на подоконник слушал стоящего перед ним Вольфа. Рыцарь выглядел гордо, как же быть по-другому: он схватил самого капитана королевских мушкетеров, и сейчас он, брошенный в темницу, как последний тать, ждет своей участи. Слушая Вольфа, Конрад представлял, какая борьба завязалась между ними.

– Капитан дрался как лев. И если бы не я, капитан обязательно сумел бы отбиться. Не родился еще человек, который бы смог…

– Я понимаю, – перебил его Конрад, поднимаясь и подходя к столу, – ты, Вольф, достоин награды, и ты ее получишь. Но… имей в виду, что он нам без чаши не нужен! Я думаю, – Конрад посмотрел на рыцаря, – ты зря поспешил, оставив Буа. Я думаю, что те, у кого чаша…

Услышав это, Вольф перебил его:

– Что, чаша нашлась?

Конрад посмотрел в окно. Потом ответил:

– Я имею сведения, что она у той, – и кивнул в сторону, – троицы.

Этот кивок Вольф понял. У него внутри закипело желание и здесь стать первым.

– Где они могут прятаться? – спросил Вольф.

В его понятии было одно, что не прятаться они не могли. Вернер усмехнулся.

– Если бы я знал. Думаю, где-то в районе Безю.

– Конрад, – обратился Вольф, – дозволь мне с моими людьми взять их.

Вернер исподлобья посмотрел на него. На лице того так было и написано: «Я хочу быть первым!»

– Ну что, Вольф, – проговорил Конрад, – свою ошибку тебе и исправлять.

Но каким тоном были сказаны эти слова. Его ошибка.

– В чем? – не удержался тот.

– Я уже говорил, тебе надо было ждать тех в Буа. А щас думай, где они. Если в Буа, то, наверное, замок набит воинами.

Вольф сник. Его победное настроение растаяло. «Ишь, как повернул!» – не без зла подумал он.

– Так что? Мне готовиться?

Конрад опять повернулся к окну и пропел:

– Готовиться, готовиться!

Вольф удивился, но сдержался

– Готовым надо быть всегда. Не Забывай, Вольф, кто ты. А пока отдыхайте. Я послал людей в те места. Как они вернутся, так я скажу, что надо будет делать.

Троица, о которой говорил Вернер, в это время сидела под огромным деревом, пробившись сквозь густой кустарник. Точь в точь, о каком рассказывал Роман. Не было только входа в подземелье. Лицо парня было расстроено. Сколько они нашли таких деревьев, и все… без толку. Заметив такое состояние парня, Кобылье сказал:

– Да брось, Роман, че-то думкать. Раз взялись найти, найдем. А че пумаемся, так сколь здесь их одинаковых, – и ударил по стволу, – запутаешься.

– Да, запутаешься, – подтвердил и Пожарен.

Он лежал на земле, подложив руки под голову. И, что-то вспомнив, неожиданно поднялся:

– Братаны, а у нас вода-то кончилась. Чья очередь?

– Моя! – неохотно ответил Кобылье.

– Ну так коромысло на плечо, а мы… – Он повернулся, взял лук и стрелу.

Пристав на колено, прицелился и спустил тетеву. Через какое-то мгновение все услышали звук падающего чего-то тяжелого.

– Эхма! – кладя лук на место и поднимаясь, сказал Пожарэн. – А это моя очередь.

Вскоре он вернулся с весьма увесистым глухарем. Стрела, пробив его насквозь, торчала из груди. Чтобы не сбиться с дороги на обратном пути, Кобылье делал едва заметные отметины.

Наказ предусмотрительного Вернера находчивому посланцу сыграл для троицы злую «шутку». Вернерский соглядатай, раскинув своим умишком, сообразил, что место для ночлега они могут найти в любом месте дикого леса. А вот водицей, кроме этого ручья, не было, где разжиться. Поэтому недалеко от ручья он сделал в густом кустарнике себе лежку и стал наблюдать. И не ошибся.

Вскоре с бадьей в руках появился человек. Он явно чего-то опасался. Прежде чем зачерпнуть водицы, он внимательно огляделся, явно чего-то опасаясь. «Он один из тех, кого ищет Вернер!» – сделал соглядатай для себя вывод. Он не пошел за ним, чтобы нечаянно себя не выдать. Главное, он узнал, что они здесь.

Вернер внимательно слушал соглядатая, про себя отмечая, как плохо он знает своих людей. Тот под конец своего рассказа посоветовал не искать их по лесу, а дождаться у ручья. Совет был принят.

А троица упрямо продолжала поиск. Но «команда» потихоньку стала бастовать. Вначале недовольство высказал Роман:

– Да не найдем, – проговорил он, – монах же ясно сказал.

– Быть такого не может, – возразил Пожарэн, – да какие мы будем люди, если бросим старца в этом диком лесу.

Ненадолго ропот затих. Но вскоре голос подал и Кобылье:

– Андрей, Бог видит, как мы хотим найти его. Но… Роман, наверное, правду говорит…

Пожарэн закряхтел. Он тоже внутренне был недоволен этим безрезультатным поиском. И совесть его заколебалась.

– А, – сказал он, – завтра не найдем, уходим в Буа.

Кобылье и Роман переглянулись, довольные.

Пролазив в поисках какое-то время, они остановились у подобного дерева. И опять как все предыдущие разы.

– Пить хочу! – проговорил Пожарэн.

Но бадейка оказалась пустой.

– Я схожу, – беря ее в руки, сказал Кобылье.

Спорить никто не стал. Только в след крикнул ему Пожарэн:

– Заметки сделай, а то без водицы останемся, – пошутил он.

Прошло уже достаточно времени, а Кобылье не было. Роман и Пожарэн заволновались. Даже пробовали кричать, но в ответ только эхо.

– Че случилось? – глядя на Пожарэна, высказал опасение Роман.

– Да, ты, пожалуй, прав. Пошли-ка, – сказал Пожарэн, подбирая оружие. – Барахлишко схорони в кустах, – подсказал он Роману.

Спрятав сумы, он оставил в руках мешок с чашей и вопросительно посмотрел на Пожарэна.

– Возьмем с собой. Это пропадет, – он кивнул на кусты, – не жаль.

Когда до ручья осталось, как говорится, рукой подать, Пожарэн вдруг остановился и стал смотреть по сторонам, раздутыми ноздрями ловя воздух.

– Да ты че, ни…

Но Пожарэн прикрыл ладонью рот Роману, а потом поднял руку с пальцем вверх. Наклонив голову парня, шепнул:

– Если че, беги! – и показал ему глазами на мешок с чашей.

Тот понял, хотя вначале хотел заявить решительное несогласие.

Впереди что-то треснуло. Они метнулись в кусты и присели. Но было тихо.

– Показалось, – выждав некоторое время, произнес Пожарэн, приподнимаясь.

Не обнаружив ничего опасного, он вышел на дорогу. Она по-прежнему была пуста. Он махнул Роману, мол, идем.

Тут Вольф поторопился. Или не понял сигнала вышедшего на дорогу человека.

– Хватай, – выскакивая из кустов, заорал Вольф.

– Беги, – раздался голос Пожарэна.

Битва на дороге оказалась не шуточной. Этот рус бился как зверь, положив уже не одного рыцаря.

– Сеть, давай сеть, – орет Вольф.

Да, эта дьявольская сеть и здесь сыграла роковую роль.

В пылу битвы Пожарэн не заметил, как за спиной, прокравшись кустами, оказалось двое противников. Выбрав удобный момент, когда тот, отбиваясь от трех рыцарей, тихонько отступал к лесу, они выскочили и набросили сеть на своего противника. Пожарэн успел выдернуть нож, но воспользоваться им уже не мог. Нападавшие повисли на его руках. Кто-то упал сзади ему под ноги, и те повалили Пожарэна на землю. Несколько человек наставили на него шпаги. Пришлось покориться. Повязав Пожарэна по рукам и ногам, нападавшие перебросили его на лошадиную спину.

И вот Вольф вновь стоит в кабинете Вернера. Теперь он не выглядел таким победителем, как первый раз. Но и побежденным себя не считал. Сказав, что вернулся с двумя пленниками, но третий успел скрыться, он замолчал. Потом, вспомнив, спросил:

– Куда их бросить?

Вернер вышел из-за стола. Прошел к окну. Постучал по стеклу пальцами.

– Сколько у нас темниц? – не поворачивая головы, спросил он.

– По-моему, одна, да и та занята.

– Ничего, там места всем хватит. Брось их туда.

Затем вдруг резко повернулся:

– А чашу удалось взять? – тон был таким, что кольнул в сердце.

– Нет, – опустив голову, ответил Вольф.

Вернер опять повернулся к окну и вновь застучал по стеклу пальцами. Постучав какое-то время, он вернулся к Вольфу.

– Вот видишь, Вольф, опять у тебя неудача. Чаша-то скорее всего у третьего. Зачем мне эти без чаши? Ты хоть догадался оставить там людей?

– Догадался. – Зло начало разбирать Вольфа.

«Командовать и я могу. А ты вот попробуй сделать, что хочется», – чуть не сказал он Вернеру.

Не уловить этого неудовольствия Вернер не мог. И ссориться с ним было опасно. Вольф в Ордене считался одним из уважаемых рыцарей. И чтобы как-то сгладить обстановку, Вернер улыбнулся и почти веселым, дружеским тоном проговорил:

– Тут ты молодец. Куда он денется. Послал людей на дороги. Так что он от них не уйдет. Пойдем-ка пообедаем, думаю, ты проголодался.

Тот кивнул.

– Да и я тоже, – признался Вернер.

Роман долго бежал и остановился, когда совсем выбился из сил. Каково же его было удивление, когда он узнал знакомое еще с первого захода в этот лес «сбежавшее» дерево. Пробравшись сквозь кусты, он увидел вход в подземелье.

– Господи! Да сколько мы тебя искали! – не удержавшись, воскликнул Роман.

Он сел, спиной опершись о дерево, поставив на колени мешок с чашей, задумался. Ему было ясно, что его друзей кто-то выследил и схватил. Пожарэн, жертвуя собой, дал ему возможность уйти. Но может ли он принять этот «дар» и бросить своих друзей. Нет, не может. Но Пожарэн, спасая его, думал о другом. Он думал о чаше, он думал о своей земле, ради которой они оказались здесь. Точно так же поступил бы и Кобылье. А он? Да, и он, тут думать нечего. Но… но сердце, сердце заставляет думать о том, как их спасти. Что же делать? Он сидел какое-то время с закрытыми глазами, не находя ответа.

Когда отдышался и почувствовал, что силы вернулись к нему, полез в подземелье. Он шел по нему, одной рукой держась за стену. И вдруг она оборвалась. Он понял, что вышел в первый зал. Зная, где хранятся огневые принадлежности, он без труда раздул огонь и зажег свечи. Когда зал осветился, он увидел посреди гроб. Подойдя к нему, нашел в нем монаха. Тот точно спал, надев на себя новую рясу. Рядом стоял заступ и крест. «Ишь, все приготовил», – подумал Роман.

– Ну что, друг, – глядя на его пожелтевшее лицо, проговорил Роман, – Господь привел меня к тебе, чтобы я отдал тебе свой последний земной долг.

Взяв заступ, он пошел на поверхность копать могилу. Похоронив монаха, поставил над ним крест и, прочитав пришедшую на память молитву, еще долго стоял со склоненной головой. Богатства тамплиеров, о котором столько слышал, искать не стал. И оставаться там не хотелось. Задув свечи и прихватив мешок с чашей, он вышел наружу. Вздохнув полной грудью свежего воздуха, он вновь опустился у дерева. Его мучили вернувшиеся к нему мысли: куда идти, как спасать друзей?

Глава 13

Регент Франции Карл уже собирался отойти ко сну, он подошел к иконостасу, чтобы помолиться на ночь, как вдруг в дверь постучали. Неслыханная наглость! Регент запрещал тревожить его перед отходом ко сну. Стоило его перебить, как ночь оказывалась бессонной. А днем он был вареным, раздражительным, вялым. Он даже зло промычал. Но стук повторился. Карл подскочил к двери и рывком открыл ее. Перед ним стояли его слуга и какой-то офицер, с ног до головы покрытый грязью.

– Что, что случилось? – зло бросил Карл.

– Ваше Величество, – бойко произнес слуга, – вы приказали, когда граф будет пленен, немедленно сообщить вам.

– Граф? Какой граф? Ааа, – лицо его изменилось, – так вы пленили его?

– Так точно, Ваше Величество. Он – в Лувре.

Карл знал, что он больше не заснет и, взяв офицера под руку, провел в кабинет и приказал ему все подробно рассказать. Еще бы, главный враг повержен! Тут можно ни одной ночью пожертвовать.

Повествование офицера он внимательно слушал, когда речь дошла до выдумки капитана купить несколько возов сена и, посадив в них мушкетеров, продать сено графу, Карл смеялся до упаду.

– Сено? Ха! Ха! А ночью вылезли? Ха! Ха!

И вдруг регент нахмурился. Повернувшись к слуге, приказал:

– Завтра же отправь сотню мушкетеров для защиты капитана. Бароны могут узнать, где их противник, и схватить его. Офицер, вы дорогу знаете?

– Так точно, Ваше Величество.

– Не устали, сможете завтра повести отряд.

– Так точно, Ваше Величество!

– Тогда я вас назначаю главным. – И, обратясь к слуге, сказал: – Дайте ему путевой лист.

Королевский путевой лист означал, что сенешалы должны выполнять все требования представившего лист офицера. Спасать своего любимого капитана вызвались все мушкетеры. Им пришлось тянуть жребий, кто поедет.

И вот отряд сформирован, и он незамедлительно, пугая бешеной скачкой прохожих, заставляя убираться с дороги кареты с гербами и без них, понесся на юг. Офицер скакал и улыбался себе, представляя, какое удивление вызовет его появление у капитана. Мог ли он подумать, что его капитан, правая рука короля, валяется в темнице у неизвестных людей, прикованный к сырой бессловесной стене.

Наверное, капитан задремал и не слышал, как за дверью грохотали замком, как открылась дверь и кого-то с такой силой толкнули вглубь, что он налетел на пленного капитана, заставив его открыть глаза.

– Ну ты! – грозно произнес он. – Смотреть надо!

Вскоре до их кучки добавился еще третий. Наткнувшись на два тела, он, убирая с усов солому, спросил:

– Кобылье, где ты?

– Че ты сказал, – гремя цепями, завопил неизвестный.

– Я здесь, Пожарэн, – раздался его голос.

– Братцы, вы мня не разыгрываете? – спросил до чертиков знакомый голос.

– Кто, кто ты? – посыпались вопросы.

– Я? Ха! Ха! Капитан королевских мушкетеров!

После этих слов в камере воцарилась тишина такая, что упавшая капель с потолка по силе удара сравнялась с кувалдой.

– Ро… Роберт, это… ты? – неуверенно спросил один из прибывших.

– Я! Я! Мои друзья!

– Вот так встреча! – Они принялись обниматься.

Когда прошел первый пыл, Роберт пошутил:

– Предлагаю отметить нашу встречу в трактире «Веселый дровосек».

– А че будем пить? – в тон ему спросил Кобылье.

– Я… думаю, бордо, – хохочет Пожарэн.

Других названий он просто не знал, а это где-то слышал.

– Я… думаю, лучше Сент-Эмильтон, – сказал Роберт.

– А пошто? – не сдается Пожарэн.

– А его пил еще Иоанн Безземельный, почти двести лет назад, – серьезно пояснил Роберт.

– Тогда будем его! – подвел итог Кобылье.

Их хохот чем-то всполошил стражу. Загремел замок, щелкнула задвижка, и через порог ввалилось с факелами несколько человек. Увидев, что пленники сидят кучей и никакой опасности не представляют, один из них сказал по-немецки:

– Вы смотрите! – и погрозил кулаком.

Когда они удалились, Кобылье, глядя на дверь, сказал:

– Друзья, а это немцы.

– Немцы, говоришь. – Пожарэн пододвинулся ближе к Кобылье.

– Немцы! – подтвердил тот.

– Значит, это…

– Да… тевтонцы! Они тоже охотятся за чашей! – высказал догадку Кобылье.

– Таак! – протянул Пожарэн. – Значит, борьба не кончилась. Мало им досталось от Александра. Ну что… повоюем, – закончил он.

– Повоюем, – произнес Роберт и загремел цепями.

Потом спросил:

– А чашу-то нашли?

Если было бы посветлее, Роберт по лицам друзей понял, что она нашлась. Но разве можно было это разглядеть от огненной головки, способной пролезть в игольное ушко.

– Ну и молчите! – не выдержал Роберт.

– Да нашли, нашли, – произнес Кобылье, – да только что-то она не помогает, – добавил он, намекая на то, что все они брошены в яму.

– Ничего, поможет, – уверенно сказал Пожарэн, – а щас надо думать, как выбираться отсюда.

– Выбраться отсюда…? – скептически проговорил Роберт.

– А люди выбираются. – Пожарэн подтолкнул Кобылье.

– Да, было дело. Спас меня Роман.

Роберт подполз к нему:

– А ну, расскажи.

Выслушав Кобылье, Роберт задумался.

– А Роман-то на воле?

– Был на воле. Не знаем, как щас, – ответил Пожарэн.

Ночь быстро накатила, и Роман вернулся в обиталище монахов. Переночевав там и подкрепившись их кормами, он открыл мешок, посмотрел на чашу:

– Милая, выручай.

Чаша промолчала. Он вздохнул, перекрестился, забросив чашу за спину, двинул из леса. Ругнув себя, что вчера не догадался выследить, куда те увезли его друзей, он стал искать их следы. Найдя, пошел по этим следам. Дорога не езжена, и каждый лошадиный шаг был хорошо виден. Пройдя несколько шагов, ему вдруг в голову ударило: а не оставлена ли засада. И поспешил юркнуть в лес.

Трудно сказать, что ему помогло: не то действие чаши, которая направила его мысль, не то простое везение, но через несколько десятков шагов он вдруг увидел в кустах чью-то спину. Понаблюдав за неизвестным, Роман понял, что тот тщательно смотрит на дорогу. Осторожно шагая, он навалился на него сзади, зажав ему рот.

– Жить хочешь, – спросил Роман.

Тот закивал головой.

– Тогда расскажи, кто тебя послал.

Неизвестный, почувствовав силу, с которой он был скручен, не стал запираться и все рассказал.

– Где этот замок?

И из этого тот не делал тайны. Заломив ему руки, он связал их, пропустив меж их дерево.

– Два дня потрешь и освободишься, – сказал Роман ему на прощание, подняв упавшую с головы свою шапку и надев ее вновь.

Несколько дней осторожного пути, и он увидел на горе замок, о котором ему рассказал неизвестный. Два дня пришлось ему затратить, чтобы обойти его. После обхода, Роман расстроился. Таившаяся в душе надежда, что он сможет незаметно перебраться через стену, рухнула. Они были весьма высоки. Нужна была кошка, веревка, чего у него не было. Да и взять их здесь было не у кого. Ни жилинки, как говорится, ни былинки. Но Роман не отчаивался. Как заметил он, в замке шла весьма деятельная жизнь. Люди мотались туда-сюда довольно часто. Задача была подобрать кого-то по росту.

Но прежде чем начать операцию, он решил спрятать получше чашу. Для этого он выбрал на крутом откосе брошенную каменоломню. В нее страшно было заглядывать, а не только заходить. Куски породы угрожающе нависали над головой. Роман осторожно пробрался, взял две породины, а между ними решил спрятать мешок. Но прежде чем это сделать, он оголил чашу и заговорил с ней, как с живой:

– Ты прости меня. Иду друзей выручать. Помоги мне, богом прошу тя. И не сердись.

Он поцеловал ее, спрятал вновь в мешок, а мешок положил среди этих глыб и накрыл такой глыбой, что далеко не каждый мог бы ее поднять.

Роман пробрался к дороге и на подъеме, где лошади сбавляли скорость, выбрал скромное местечко. Несколько дней изнурительного ожидания результата не дало. То ехали большими группами, то была мелкота. Он уже стал подумывать, придумать что-то другое, как показались выехавшие из крепости несколько всадников. Такая группа интереса не представляла, но лицо одного всадника привлекло его внимание. Оно показалось ему знакомым. Вглядеться ему не удалось, они довольно быстро промчались мимо него. Но Роман мог покляться, что они где-то встречались. Но где? Убей, но вспомнить он не мог. «Раз уехали, значит, приедут», – решил парень. Это дало ему силы продолжить наблюдение. И оно его не подвело.

Они возвращались через несколько дней. На подъеме, придержав коня, один из всадников спросил:

– Руссинген, как думаешь, они нашли чашу?

– Приедем узнаем, – ответил тот.

Роман торжествовал! Да, он вспомнил: это был Руссинген! И по голосу он! Теперь надо было его перехватить. Задача не из легких, ибо ездил он не один.

Но на этот раз его сопровождал только один человек. Но чувствовалось, что был он не из слабаков, что ростом, что видом. Все говорило, что это умный и сильный воин. И Роман все же решился. В качестве первой цели он выбрал все же Руссингена. Для этой цели у него была припасена знатная бельдюга. Он обежал уступ напрямую, а тем надо было делать крючок. Всадники, десятки раз проезжавшие здесь, уже привыкли к тому, что в этом месте все спокойно, и вели меж собой какой-то разговор, поочередно улыбаясь или хохоча.

Появление перед ними огромного парня с дубьем в руках на мгновение парализовало их волю. Сильный удар получил Руссинген и свалился с лошади. А второго нападавший сбросил на землю. Но, как и ожидалось, тот был не робкого десятка. Выхватив нож, он двинулся на наглеца. Но Роман не зря брал уроки у старого Варлама. Ребром ладони он успел отбить его удар, да так, что у того нож вылетел из руки. Схватив за грудки, Роман, падая, перебросил его через себя. Он так грохнулся спиной о землю, что на мгновение отключился. Этого времени хватило Роману, чтобы подвернувшейся галькой так двинуть ему по голове, что тот только дернулся и застыл. Оттащив его в кусты, он быстро раздел его. Облочась в эту одежду, он подошел к стонущему Руссингену.

– Че, больно?

Тот поднял на него глаза, не понимая, кто перед ним. По одежде – свой, по обличию – чужой.

– Хто ты? – спросил он, поглаживая ушибленное плечо.

– Не узнаешь?

Тот покачал головой.

– А ты вглядись, вглядись. Кто спас твойво брата Камбилу?

– Камбилу? – Он даже бросил растирать плечо.

– Да, Камбилу. Иль забыл братца?

– У нас пути разошлись, – сказав, он отвернулся.

– Только Бог указывает путь, то разводя, то сводя. Щас он вас свел.

– Как свел? – не понял Руссинген.

– А так. Что он с другами в крепости, а я иду их выручать.

– В какой крепости? – Руссинген пока ничего не мог понять.

– Да в твоей, – Роман показал на гору, – да вот так. Кто над тобой стоит? Уж не Вернер ли?

Услышав это имя, Руссинген все вспомнил:

– Егор?

– Был Егор. Щас Роман. Хочу напомнить тебе, что тогда Камбила ради тя попал к тевтонцам, желая тя спасти. И еслиф ты настоящий брат, то поможешь мне это сделать.

Тот удивленно посмотрел на него.

– Как можно, там столько людей!

– А у вас там… разве было меньше? Скажи, ты будешь мне помогать или… – Он не договорил, глядя на прусса.

Руссинген задумался. Вероятно, навеялось былое.

– Ну, – не вытерпел Роман, – я жду. Иль грех возьмешь на душу?

Ни о каком грехе Руссинген не думал. И пока еще в его душе не закипели братские страсти. Внезапное появление этого уруса путало ему все задуманное.

Его сердце было переполнено нежной страстью к Изабелле. Сколько он жил на белом свете, такой прекрасной женщины не видел. Ее доброе к нему отношение стал относить к тому, что он ей нравится как мужчина. Но тут вмешивается Вернер. А любящее сердце обмануть нельзя. Он почувствовал в Вернере своего сердечного противника. Эти его отсылки или странные намеки помогли Руссингену сделаль вывод, что Вернер пытается завладеть Изабеллой. Когда-то тот ему проговорился, что у него на юге Германии есть прекрасный замок и много земли. «Не туда ли он задумывает отвезти Изабеллу?» – подумал прусс. И вдруг, как снег на голову, здесь, в плену, мучается его братец. «Да, тогда он, рискуя своей жизнью, явился, чтобы меня спасти. Но кто просил его об этом? У меня там, у тевтонцев, открывалась прекрасная жизнь. Меня прочили сделать главным наместником Пруссии. Если бы я им стал… от нее до королевства, при умном подходе, один шаг. И не исключено было, что этот самый граф Конрад фон Вернер у меня бы вымаливал себе службу… Пока не получается… Пока… И вот внезапное появление Камбилы. Что ему здесь нужно? Если русские хотят завладеть этой чашей, это их дело. А причем здесь он, Камбила. Даа…»

– Ну! – раздался резкий голос уруса. – Я жду!

Руссинген покосился на него. «Нет, с ним мне не справиться. Уж больно здоров. Да и ловок. Сказать нет – удавит и бросит в овраг… Поминай, как звали. А если ему помогу? Эх, жаль, что Эренфрид до сих пор не разделался с этим графом Буа…»

– Хорошо!

Это слово Роман расценил как не очень желанное его предложение. Роман взял Руссингена за ворот и подтянул к себе.

– Вот што, голубчик, я вижу, что братские чувства в тебе давно остыли. А у меня к нему – нет. И я их спасу. Но если ты мне помешаешь… мы тя будем судить. И повесим тя прямо на стене замка. Понял? – и тряхнул его как следует. После такой встряски Руссинген заговорил по-другому.

– Я тебе помогу, – заявил он, – но помоги и ты мне.

Роман не без удивления посмотрел на него.

– В чем я тебе должен помочь?

После этих слов Романа было видно, как прусс заволновался.

– Не знаю, как тебе это объяснить. Дело в том, что у нас в замке находится жена графа Буа.

Сказав это, Руссинген заметил, как удивился урус.

– И што? – спросил Роман, сверля глазами Руссингена.

– Я… полюбил ее, – заикающе произнес он эти слова.

– У ней есть муж. Славный малый.

– Нет, нет, его Вернер приказал убить!

Роман рассмеялся.

– Глуп ваш Вернер, если захотел убить капитана королевских мушкетеров. Да он твойво Вернера сотрет, как солому под ногами.

– Не сотрет! – высокопарно заявил тот. – Он у нас в плену!

Если гром ударил бы средь ясного неба или осень сменилась весной, эти явления меньше бы удивили Романа, чем такое сообщение. Руссинген понял это.

– Все началось из-за чаши, – проговорил он, – кстати, вы нашли ее?

Роман усмехнулся. Потом отстегнул на груди застежку, посмотрел на ее иголчатый конец и спокойно всадил себе под ноготь. Руссинген от страха попятился. А Роман так же спокойно ее выдернул, обтер о рукав и вонзил на место. Потом заговорил:

– Да, мы нашли ее. Она у меня. Спрятана. Но если вы вздумаете меня пытать, то знайте: на куски резать будите, я вам ничего не скажу. Но ты слышал, что случилось с тамплиерами, когда они нарушили Христову заповедь. То, если не хуже, будет с вами, если задумаете какое черное дело! А в отношении Изабеллы. Никого твой Вернер не казнит. Король послал мушкетеров на спасение своего капитана!

Руссинген, услышав это сообщение от уруса, побелел. Он ясно представлял, что с ними сделают эти люди. Это их земля. Слова, сказанные Романом, удивили и его самого. Как они могли прийти ему в голову. Да откуда он знает, что делает французский король. Он посчитал, что это чаша шлет помощь.

– Так что, оставь ее в покое! Мало ли кого мы любим, – и Роман тяжело вздохнул.

Никто из них не ожидал, что эти слова их сблизят. Оба они, оказывается, несчастны!

Вечерело, когда к замку подъехали двое всадников.

– Эй, – громко застучав, крикнул Руссинген.

– Кто, – послышалось из-за ворот.

– Победоносные тевтоны! – ответил Руссинген.

Ворота заскрипели, и всадники въехали на территорию замка. Отдав коней подскочившему служке, они направились к зданию.

– Я тебе покажу твою камору. Порядок тевтонский ты знаешь.

– Надо узнать, где сидят узники, – перед расставанием сказал Роман.

Руссинген кивнул и пошел дальше.

Утром следующего дня Вернер пригласил к себе всю верхушку своих помощников. Поглядев на припоздавшего Руссингена, Вернер уловил, что тот словно подмененный. Поманив его пальцем, он вполголоса спросил:

– Что-нибудь случилось?

Руссинген посмотрел на него угрюмым взглядом:

– Да нет, – рассеяно, даже скорее задумчиво ответил он и пошел на свое место, провожаемый недоверчивым взглядом Вернера.

Когда все собрались, Вернер, осмотрев присутствующих, проговорил:

– Мы проделали огромный путь, прежде чем оказаться у цели. Но, когда мы к ней подошли, то споткнулись на ровном месте. Поэтому я хочу спросить, где тот, кто владеет чашей? – сказав, он замолчал, вновь глядя поочередно на каждого присутствующего.

Дойдя до Руссингена, Вернер увидел, что тот склонил голову, явно избегая его взгляда.

– Руссинген, – назвал он его, – ваш вид выдает вас. Вы что-то узнали о чаше?

– Граф, если бы я что-то об этом знал, я бы сразу известил вас.

Вернер еще посмотрел на него, но Руссинген собрался и выдержал на этот раз его взгляд.

– Хорошо, поступим тогда так: я думаю, пленники что-то могут сказать. Если будут упираться, у нас нет больше времени с ними заниматься. Они – наши враги, и мы будем поступать, как с врагами. Вольер, я прошу тебя остаться, остальные могут идти.

Но не успели они оставить кабинет, как вдогонку раздался голос Вернера:

– Руссинген, задержись.

Сердце прусса дрогнуло: «Неужели что узнал?»

Он подошел к Вернеру.

– Слушаю, граф, – сказал он.

– Готовь графиню к отъезду.

Это удивило и обрадовало прусса.

– Как, граф, готовиться?

– Что ты имеешь в виду?

– Дальний ли предстоит путь и что брать с собой? От этого зависит подготовка.

Вернеру ничего не оставалось, как сказать:

– Ты прав. Они, то есть вы, поедете в мой замок. Как доехать, расскажу перед отъездом. Да, кстати, чтобы она не мучила дорогой вопросами, куда мы все же едем, вот тебе, – он подошел к столу, вытащил из одного ящичка небольшой кожаный мешочек, – здесь, – он потряс им, – сонный порошок. Подсыпь в воду и пои ее.

– А если она спросит о графе Буа?

Вернер усмехнулся:

– Скажешь ей, что погиб, защищая своего короля.

– Так он пока жив. – не сдавался Руссинген.

– Именно пока!

Он взял прусса за локоть и подвел к окну:

– Смотри.

Руссинген глянул и отпрянул от окна. Там сооружали несколько висилиц. Чтобы как-то сгладить свой испуг, он спросил:

– Сколько дней пути ожидает нас?

– Я… думаю, недели две, – ответил тот.

– Граф, я все понял. Пошел готовиться, кое-что надо закупить. Но какие причины отъезда я должен сказать ей.

– Скажи… что вы едете… в Буа.

Выйдя от Вернера, Руссинген задумался. И тут у него впервые защемило сердце. «Брат, родной брат, который чуть не отдал свою жизнь за мое спасение, завтра будет болтаться на висилице? Нет! Нет! Нельзя этого допустить! Но почему он так решил с ними расправиться?» И тут вспомнил, как урус засадил себе под ноготь иглу. «Ага, Вернер понял, что они ему ничего не скажут. Значит, для них сегодня последний день. Не скажут – завтра повесят. Но, даже если урус скажет, все равно их повесят», – к такой невеселой мысли пришел прусс, и его ноги сами понесли к двери уруса.

Когда Руссинген открыл дверь и вошел, Роман вскочил, готовый к бою.

– А, это ты! – опускаясь вновь на ложе, проговорил парень. – Говори, с чем пришел?

И тот обо всем поведал ему. Урус задумался.

– Знаешь что, Руссинген, – и он положил руку ему на колено, – ты готовь. Готовь карету, несколько оседланных лошадей. В карету спрячь оружие. Все это должно быть готово до утра. Как приготовишь, сразу ко мне.

– Пойдем освобождать пленников?

– Да, пойдем освобождать… – ответил Роман, поднимаясь.

Днем к Вернеру, по его приказу, привели трех пленников. У всех связаны руки и за каждым вооруженный рыцарь. Вернер указал им на стулья, сам прошел и сел за стол.

– Я не буду скрывать, – начал он, а поглядев на Кабылье, усмехнулся, – да вы понимаете, что мне нужна чаша. Я хорошо знаю, что вам удалось ее найти. Если вы мне ее отдадите, я дарую вам жизнь. Если нет… подведите их к окну, – приказал он рыцарям.

Там они увидели известную уже картину. Когда, как посчитал Вернер, они достаточно насмотрелись, он кивнул рыцарям, и те усадили их на прежние места.

– Жду ответа.

– Граф, – зашевелился Кобылье, – не надо нас, как детей, пугать этими игрушками. Да, ты прав, мы нашли ее. Но меня, – он задергал руками, наверное, хотел ударить себя в грудь, – ты хоть режь на куски, я тебе ничего не скажу, – и демонстративно отвернулся.

Вернер пока сдерживался, только сурово посмотрел на Пожарэна. Тот усмехнулся и зашевелил руками. Рыцарь испуганно выдернул меч. Конрад махнул головой, мол, убери оружие, дурак!

– Ты что-то хочешь сказать, князь? – спросил Вернер, удивив Пожарэна знанием его сана.

– Да, граф, хочу. Прежде всего хочу, чтобы ты освободил графа де Буа, капитана королевских мушкетеров. Ибо ты отлично знаешь, что он к поиску чаши никакого отношения не имеет. А вот такое твое самоуправство грозит тебе и вам всем жестокой карой.

Тут вскочил Роберт:

– Я не согласен, граф, с ним. – И кивнул на Пожарэна: – Я все сделал для них, чтобы они ее нашли. И я своих друзей не брошу, – сказав, он сел и испепеляющим взглядом уставился на Вернера.

– Я вам даю срок до утра. Хорошо все обдумайте. В случае отказа, вы знаете, что вас ждет. Уведите!

А Руссинген активно взялся за подготовку отъезда. Подобрал карету, тщательно ее осмотрев, сделал ряд замечаний. Затем отобрал лошадей. Отдал перечень необходимых продуктов на дорогу. После этого зашел к графине.

– Вы чем-то расстроены, Руссинген, – спросила она, как только тот вошел к ней в комнату.

– Да, сеньора. Дело в том, что завтра рано утром мы выезжаем.

– Куда? – был ее быстрый, тревожный вопрос. – В Буа?

– Да. – Он тяжело вздохнул.

Рухнули все его мечты. «Ну так пусть если она не достанется ему, то уж никак ни Вернеру» – таково было его внутреннее решение.

– Как бы не хотелось так рано будить детей.

– Сеньора! Дороги опасны. Раньше выедем, целее будем.

– Да… это так! – вздохнула она.

– Я пошел. – Он посмотрел на нее.

Но какой у него был взгляд! Графиня не выдержала, подошла к пруссу и поцеловала его в щеку.

– Пусть это будет моей наградой вам за то, что вы сделали для меня и моих детей.

Да, эту награду он никогда не забудет!

Замок крепко спал, не ожидая врагов, зная о том, что далеко за его пределами никакая опасность им не угрожала. Дверь тихонько приоткрылась в комнате Романа. Тень проскользнула и остановилась у кровати.

– Я здесь! – раздалось за спиной Руссингена.

– А… у меня все готово! Пошли.

Они, осторожно ступая, миновали коридор и опустились в подземелье. На последней ступени, опустив голову на колени, страж крепко спал. Она так и осталась лежать на его коленях.

Тускло освещенный проход позволял все же что-то видеть в нескольких шагах. Два воина, опершись плечами о стену, стояли друг против друга и о чем-то беседовали. К ним пришлось подползти. Остальное доделали кинжалы. Дальше проход был хорошо освещен и около двери сидели аж три стражника. Они не спали, но, по всей видимости, во что-то играли. Доносились их голоса:

– Ты кидай… Я кидал… Давай я…

Это их погубило. В кармане одного из них нашли ключи. Замок щелкнул, задвижка загремела. Арестанты забеспокоились. И вот дверь открыта.

– Роман!!!

– Гланда!

– Скорее друзья! Скорее!

Забрав у охраны оружие, они направились к выходу.

– Я за графиней, – шепнул Руссинген, – веди их к лошадям.

Графиня на удивление Руссингена была собрана. Дети стояли рядом сней.

– Скорее! – тревожно воскликнул Руссинген.

Эта тревога передалась и ей. Она схватила дочь на руки, а Руссинген мальчика. И они устремились к выходу.

Во дворе недалеко от кареты гарцевали какие-то люди. Но предрассветная мгла скрывала их лица. Сунув по очереди детей вовнутрь кареты и подсадив графиню, Руссинген скомандовал:

– Вперед!

Ворота оказались запертыми. Пришлось Руссингену вмешиваться в это дело. Страж, узнав его, стал открывать ворота. И вдруг от крыльца раздался чей-то крик:

– Стой!

Крик невольно заставил беглецов оглянуться. Из здания высыпало несколько десятков вооруженных человек. Силы были неравны. Руссинген недолго думая выхватил кинжал и всадил его в стражника. Тот, падая, своим телом открыл ворота.

– Вперед, друзья, – крикнул Руссинген, – я их задержу. Прощай, брат!

Глава 14

Вильно. На святцах весенний день. А по погоде – осень. Улицы пустынны. Кому хочется высовывать нос из теплого, сухого помещения. Но, оказывается, есть такие. По мощеным улицам, гремя подковами, несется небольшой отряд воинов. Впереди предводитель, внушительного вида человек. Плащ спасает его от изнурительного дождя. Из-под капюшона, надвинутого на глаза, видна одна густая борода, вся в дождевых каплях, как утренний лист в росе. Предводитель хорошо ориентируется в этих улочках и переулках, уверенно ведя свою команду к цели. А ею является замок великого литовского князя.

Предводитель, скорее всего, давненько не посещал этот замок и не знал о маленьком новшестве, которое там завели. А именно: у ворот с копьями стояли два воина. Когда предводитель уверенно свернул с дороги и направился к воротам, перед въездом в них ему вдруг преградили дорогу два скрещенных копья. Если бы ни капюшон, можно было бы увидеть, каким гневом загорелось его лицо. Кто смеет ему, родному брату великого князя, здесь преграждать дорогу. Огромный сапожище вырывается из стремени и со всего маху бьет в грудь копьеносца. Этот громила показал свою ловкость и в другом. Его свинцовый кулачище, с телячью голову, опускается на второго стража.

Но на этом злость его не кончилась. В кабинет Олгерда ворвался самый настоящий бора. Хорошо зная своего братца, Олгерд спокойно спросил:

– Что на этот раз, дорогой Кейстут?

– Ты че поставил всяких молокососов? Они не знают даже, как встретить брата, родного брата, великого князя.

– Ааа, я велю их казнить, – спокойно, но серьезно заявил Олгерд.

Эти слова великого князя были ушатом холодной воды, вылитым на голову Кейстута. Да, он был вспыльчив, даже бешен. Иногда простая ерунда могла вызвать в нем такую бурю, что было неизвестно, как замок еще не развалился. Услышав такой приговор, в мгновение ока у Кейстута ничего не осталось от его бешенства.

– Ты че, – вдруг накинулся он на брата, – нельзя так разбрасываться жизнью людей. Не позволю! – и грохнул кулачищем по столу так, что все, что на нем находилось, подскочило кверху.

– Успокойся, – сказал Олгерд, расставляя принадлежности стола по местам, – я велю их наградить за бдительное несение службы.

– Только не очень, – проговорил Кейстут, сбрасывая на ослон пропитанный влагой плащ. Рукой обтер мокрую бороду, сел за большой стол у окна и начал разговор.

– На днях у меня был небезызвестный тебе Лагет.

При упоминании этого имени Олгерд насторожился. Обычно этот купец приносил часто бесценные сведения.

– Что на этот раз? – спросил он. – Опять что-то о Московии?

– Умен ты, брат. О Московии.

– Поди, сказал, что Иоанн опять крепко болен.

– А ты откуда знаешь! – удивился Кейстут.

– От тебя, – серьезно ответил брат.

Тот вытаращил на него глаза:

– От меня?

– Да, от тебя.

– Что-то, брат, ты не то сказываешь. Как от меня, когда я еще и рта не раскрывал по этому поводу.

– А ты и не раскрывай его. Я сразу догадался. По пустяку ты бы в такую погоду вряд бы куда показал свой нос. Так?

– Так, – неохотно согласился тот.

– А раз вылез, так что-то только важное может заставить тебя это сделать. А что важное? Это наши враги. От тевтонцев мы вроде защищены. С юга – Польша, да она сама в себе не может разобраться. Куда ей до нас. Остается восток. Московия. Она может быть слаба только в случае кончины Иоанна. Кто там его преемник? Мальчик! Московия в этом случае ой как слаба. Так что, скончался Иоанн?

Кейстут покачал головой и ответил:

– Пока жив. Но это может случиться в любой момент.

Олгерд, верный своей привычке, вышел из-за стола и заходил по кабинету. Кейстут знал, что его умный брат все взвешивает. Потом Олгерд остановился против брата.

– Так ты хочешь, чтобы мы тайно вернули свои войска от границ тевтонцев и подготовились для успешного похода в Московию?

Кейстут вскочил:

– Умница же ты у меня! – и слегка ударил его в грудь.

Они обнялись. Когда этот порыв восторга прошел, Олгерд спросил:

– Кого там оставим?

Кейстут понял, что речь идет о западной границе.

– Давай-ка попробуем твоего Владислава и моего Витовта, пусть крепнет их дружба.

Великий князь согласился. Так, ни для кого незаметные, над Московией стали сгущаться зловещие, черные тучи.

После того как Кейстут, весьма довольный, покинул Вильно, Олгерд начал обдумывать принятое решение. И пришел к старой мысли: как бы заманить татар. Вообще, слухи ходят разные, а что делается на самом деле, никто не знает. Вызывать подозрение даже у больного московского князя он не хотел. Старая наука пошла на пользу.

А вот купцам дорога везде открыта. И если есть такой проверенный, как Лагет, то великий князь может только радоваться этому. Купец с первого взгляда на него не произвел впечатления делового, оборотистого человека. Но стоило с ним заговорить, то мнение быстро менялось. Он был не кичлив, но цену себе знал. После недолгого разговора он хорошо понимал того, с кем имеет встречу. Ему уже было ясно, что и где надо уступить и чем компенсировать свой уступок. И кто после этого не раскроет объятия для такого человека. Вот так не навязчиво, умело вытаскивал он для своего князя интересующие его вопросы. Зная несколько языков, мог встретиться со многими. И все оставались от встречи весьма довольны, видя в нем толкового, гибкого человека, который не только за копейку, но и за рубль давиться не будут. Хотя, как было уже сказано, свое возьмет, и его партнер даже этого не заметит или останется весьма доволен его предложением, о котором сам почему-то не догадывался.

И на этот раз путь в Орду лежал через Московию. Купец полюбил бывать здесь, потому что его радовал емкий ее рынок. С некоторыми потомственными купцами, как Капица, Ковырье, Висяков, Саларев, он установил хорошие деловые отношения. Да и других не обходил. Нравился ему своей хваткой Игнатий Елферьев.

На этот раз он остановился у Висякова. Привез ему по заказу железные немецкие изделия. Они на Руси пользовались спросом из-за отличной стали. Как положено, после расчета хозяин накрывал стол. Жилистый Лагет был крепок на питие. Голову не терял. А поэтому все знал, что творится в Московии. Не знал только того, кого возил Игнатий во Францию, или так, на свой страх и риск, держал туда путь. Убедил Висяков, что хитрит Игнатий, куш хороший привозит.

– К татарам ноне хочу проехать, – говорит Лагет, а сам хитровато посматривает на подвыпившего купца.

– Ээ! – машет рукой тот. – Дела ноне там плохи. Орда делиться начинает!

– Во как! – удивился литовец.

– И скажу те, друг, растет там один человечек, умница, хитрюга. Темник пока. Мамаем обзывают. Но… Абдула без него и шагу не сделат. Будешь там, с его начинай. Наш-то больной, больной, а его-то обхаживает.

У Лагета на лице написана скука, мол, не купеческое енто дело. А душа… душа ликует. «Ишь, прав наш Олгерд, ой как прав и умен, собака, умен».

– Ладноть, – поднимается Лагет, – завтра спозаранку хочу двинуться на Орду. Ладьи загружены, вода большая.

– Да, – соглашается хозяин, – вода большая. Но… смотри… держись середочки.

Они обнялись. Лагет шел от него, чуть не приплясывая.

Совет Висякова ой как пригодился. Хотя речники бывалые, но глаз за ними был нужен. Особенно когда река делала понятные только ей изгибы. Чтобы сократить расстояние, они пытались резать угол. Вот тут Лагет был на месте. И, несмотря на их ворчание, им приходилось выполнять требования купца. Так, без происшествий, они добрались до Сарая.

Лагет здесь уже бывал и знал, что купечеству отведен участок. Пока купец до него добирался, города он не узнавал. Ему бросились, прежде всего, в глаза следы пожарищ. И сразу в голову пришли слова Висякова, что Орда начинает делиться. И эти следы – результат спора двух противоборствующих сторон. Да и купеческий удел встретил его глухим молчанием. Резко поубавилось сейчас смельчаков везти сюда свое добро.

Но дело сделано. Выбрав себе хоромы за сходную цену, он велел перевозить сюда свой товар, а сам стал пытать, как найти темника Мамая. Дело это оказалось простым. Огромный Сарай хорошо знал, где проживает этот темник. Его шатер возвышался, где некогда стоял шатер Узбека, племянника хана Золотой Орды Тохты, после смерти которого Узбек занял его место. Шатер темника мало отличался от ханского. Одна многочисленная охрана о многом говорила.

Узнав, что к нему просится литовский купчина, темник приказал немедленно его впустить. Купца встретил татарин, который несколько отличался от своих собратьев. Роста он был выше среднего, худощав, быстр и легок в движениях. Лицо приятное. Черные как смоль волосы, зачесанные назад, обнажали высокий лоб. Темные, с искринкой, глаза смотрели живо и наблюдательно. Широким жестом он пригласил к одному из двух низких кресел, стоявших перед таким же низким столиком.

Но, прежде чем сделать к нему шаг, Лагет склонился в низком поклоне и, прижав руку к сердцу, сказал:

– Я рад приветствовать повелителя, чье имя уже сейчас внушает Европе большую надежду в том, что этот несправедливый мир, несущий угрозу и жертвы, будет поделен во имя счастья наших народов.

Сказав, еще не разгибаясь, Лагет повернул голову и глянул на темника. По его засверкавшим глазам, тонкой улыбке, заигравшей на губах, можно было понять, что эти слова ему пришлись по душе.

– Ты назвал меня повелителем, чужеземец. Но так у нас зовут только великих ханов.

– Чтобы им стать, о великий, тебе надо сделать один шаг. И мой господин тебе поможет.

Темник оживился. И хотя он видел купца впервые, но, только услышав, откуда он, понял истинный смысл его прихода. И в том, что он не ошибся, были сказанные гостем слова. Лагет не посчитал странным, что тот без утайки спросил:

– Как же твой господин собирается это сделать?

– Деньгами! – был короткий и ясный ответ.

Темник ничего не сказал, только опустил и поднял веки. Внезапно у купчины созрело сомнение: понял ли он, какой мир делить? И его стало мучить: спросить или нет? Но от зоркого глаза темника не ускользнула тревога, вдруг появившаяся на лице гостя. Нет, не зря темник рвется к власти. С его умом ходить с полусогнутой спиной не пристало. Он понял гостя и не без улыбки, чувствуя свое торжество, сказал: Московию. «Да он мало чем уступает Олгерду», – был вывод Лагета. И это сняло у купчины все колебания.

– Вы, великий, не хотите взглянуть на мой товар? Я бы очень хотел, чтобы вы посоветовали, что мне лучше подарить хану.

Темник с достоинством оценил и этот ход купца. Отбор был сделан в пользу темника, а что осталось, с тем пошли к Абдуле.

Хан встретил гостя, возлежав на стопе мягких шкур, обложенных огромными подушками. Его тело напоминало огромный пузырь, налитый расплавленным жиром, складки которого колебались при каждом его движении. Это огромное тело венчала маленькая головенка с лобиком, на котором трудно уместить два пальца. Глянув на него, Лагет невольно подумал: «И это… животное правит чуть не полмиром!» Но приветствовал он его такими словами:

– Великий и венценосный, да будут и дальше твои деяния радовать мир. Да принесет оно счастье народам, над которым простирается твоя длань!

Маленькими, тупыми глазками посмотрел Абдула на темника.

– Мамай, – бабьим голосом проговорил он, – я что-то не понял, что сказал тот, кого ты привел.

– Это наш друг, почтейнейший из почтейнейших, он сказал, что тебя любят все, где твои кони топчат их земли.

Маленькая головка затряслась, а бабий голос промолвил:

– Мамай, что он хочет?

– Он хочет тебе, почтейнейший из почтейнейших, сделать подарки.

Рука хана с маленькими толстыми пальцами приподнялась, и они зашевелились. Это означало, что он поручает принять подарки темнику. На этом аудиенция была закончена.

Распродав товар, Лагет перед отъездом был вновь принят Мамаем. Теперь их встреча напоминала встречу друзей. Темник угостил его кумысом. Страстные узбечки усладили глаза гостя зажигательными танцами. Когда прощались, Мамай сказал:

– Не лучше ли тебе возвращаться нашими степями. Я дам проводника и стражу. А то на Итиле вновь объявились новгородские ушкуйники. Нынешний московский князь, – эти слова он произнес несколько пренебрежительным тоном, – распустил их.

– Да… нет. Когда шли сюда, никого не встретили, – ответил Лагет.

– Тогда тебе, купец, повезло. Надеюсь, что это случится и на этот раз.

Они обнялись и потерлись щеками. А Мамай был прав. Чувствуя слабость московской руки, вновь зашевелились ушкуйники. По Волге понеслось имя молодого Прокопа. Так жили к востоку от Вильно.

Глава 15

Призыв Руссингена оказался каким-то магическим. Вся четверка и карета за ними, нахлестывая коней, ринулись в открытые ворота. Внезапно Роман развернул коня и с криком:

– Я вас догоню, – поскакал куда-то в сторону.

Это заставило всех остановиться. А в карете эта гонка, внезапная остановка только напугали Изабеллу и ее ребятишек. Они сбились в кучу, прижавшись друг к дружке, боясь пошевелиться.

– Ты куда? – крикнул вдогонку Кобылье.

В ответ услышал:

– Я быстро.

«Он за чашей», – догадался Пожарэн и приказал:

– Едем!

Роберт оглянулся назад.

– Рыцарей не видать! Подождем Романа!

– Они седлают коней, – догадался Пожарэн, – нам с каретой от них не уйти. А Роман знает дорогу.

– А кто в карете? – поинтересовался Роберт.

Но Пожарэн не успел ответить: в воротах показались силуэты всадников.

– Они, – заорал Кобылье, показывая на замок.

– Вперед! – зычный крик Пожарэна заставил всех ему подчиниться.

Роман скакал так, сколько мог выжать из лошади, поднимаясь по этой крутизне. Поняв, что последние силы оставляют коня, он остановил его и, привязав к стволу молодого деревца, сам, что было сил, бросился кверху. В этом царстве зелени он случайно заметил, что в одном месте было какое-то светлое пятно. Оно то тускнело, то разгоралось.

– Она! – радостно вырвалось из груди Романа.

И он не ошибся. Это была та пещера. Он узнал ее по надломленной веточке. Ворвавшись вовнутрь, Роман внезапно оказался в густой темноте. Он щупам дошел до глыбы, прикрывавшей доступ к чаше. Напрягая все силы, Роман поднял глыбу и отбросил в сторону.

И тут… Он вдруг почувствовал, что под ногами задрожала земля. Роман даже усмехнулся: неужели от брошенной им глыбы. Но тут сверху на него посыпались камни. Схватив мешок, он, под градом падающих камней, успел выскочить наружу. Как тут вдруг что-то грохнуло так, что качнуло землю. Роман, прижав чашу к груди, покатился вниз. Зацепившись за дерево, он поднялся и оказался недалеко от своего коня, который в испуге старался вырвать узду и ускакать подальше от этого места. Развязав уздечку, Роман, как мог, успокоил лошадь и, оседлав ее, устремился к друзьям, карету и спины которых с трудом видел на дороге, подернутой легким туманом.

Эта невероятная качка горы напугала и преследователей, которые в первое мгновение не знали, что и делать. Да и лошади, перепуганные до смерти, не слушались своих хозяев.

– Что, что случилось?

У всех рыцарей испуг на лицах. Но все быстро, как и началось, улеглось. Первым опомнился Вольф.

– Чего стоим! – заорал он.

Его поддержал Вернер:

– Вперед, за беглецами!

Но тех и след простыл.

Вернер понимал, куда те держат путь, и пустился за ними в погоню. Беглецы знали, что тевтонцы ни перед чем не остановятся, чтобы догнать их. Если этого не случится, то они осадят их в замке, куда те и направлялись. А куда еще? В Париж? Чтобы туда добраться, надо иметь деньги. Они были. Но Пожарэн и Кобылье, почувствовав опасность, найденный клад и деньги надежно спрятали в лесу. Заезжать за ними, когда враг висит на «хвосте», равносильно убийству. Так что выбора у них не было. Оставалось одно: всеми силами добираться до Буа.

Вернер помнил, что Вольф как-то пробирался до Буа скрытными тропами и, дав ему людей, приказал мчаться изо всех сил по своим следам и, если удастся, захватить замок до появления там беглецов.

– Вот будет здорово, если ты встретишь их в воротах с поклоном, а сзади появимся мы! Вперед! – и Вернер махнул ему рукой.

«Да, Вольф, вперед!» – сказал он сам себе. Теперь у него появился большой интерес. Его конкурент и любимчик самого Вернера Руссинген вдруг восстал против Ордена и израненный брошен в темницу. Скоро его ждет суд.

Вольф старался. Не щадил ни себя, ни выделенных ему рыцарей. А что они могли сказать против этого? Они давали клятву: …когда хочешь спать, должен бодрствовать… Вот и бодрствуют.

Беглецам тяжело. Даже нельзя остановиться, ибо топот коней их преследователей так и бьет по ушам. Как мешает им эта карета! Она еще к тому и след оставляет. Так бы свернули в лес и… концы в воду. Из-за этой торопливости Роберт даже не может узнать, кто в карете.

У Вольфа не было кареты, и Вернер все правильно рассчитал. Когда до замка осталось не больше одного лье, Вольф, мчавшийся лесной тропой, выехав на дорогу, увидел впереди телегу, груженную дровами. Он умерил бег и проследил, что она направляется к замку. Когда в замке узнали, что им привезли дрова, ворота заскрипели, впуская повозку. Но… вдруг как из-под земли появилось несколько конных всадников, которые, опередив нерасторопного возчика, ворвались в замок.

Жильцы схватились было за оружие, но, когда увидели, что враг имеет явное преимущество, разбежались по своим щелям. Одна Бланка со шпагой храбро встретила непрошенных гостей. Но как бы она ни была храбра и изощренно ни дралась на шпагах с рыцарем, который в своей жизни, кроме ложки да оружия, ничего в руках не держал, драться было бесполезно. Вольф поиграл с отважной защитницей, а когда ему это надоело, ловким выпадом выбил у ней шпагу. Она бросилась кусаться и царапаться. Тогда на нее набросили сетку, связали руки и отвели в ее опочивальню.

Расправившись с хозяйкой, они устроили себе сытный обед, обобрав хозяйские склады. А затем по приказу Вольфа они, раскрыв ворота, попрятались кто где может и стали ждать появления беглецов. Вольф был очень доволен ловко проведенной операцией. Он так себе представлял их встречу: появляются беглецы, усталые, изнуренные. Но вид родных стен придает им силы, и они, оставив коней, радуются, как малые дети, что избавились от опасности. И тут выходит он, Вольф, и приветствует их появление. Они изумлены, но, когда это проходит, они вновь седлают коней, чтобы снова бежать. А за воротами их ждет улыбающийся Вернер!

И все шло к этому. Беглецы выбивались из последних сил. Преследователи уже дышали им в спину. И только вид родного замка заставил напрячь все силы. Они оторвались! Какие-то шаги остались до спасения. Еще усилие. Еще! Все! Они спасены. Но тут видят… стоящего перед ними, невесть откуда взявшегося, улыбающегося Вольфа. Беглецы враз лишились сил, понимая, что он не один и что они оказались в мешке. И действительно, в воротах показался, тоже сияющий, Вернер. Мышеловка захлопнулась.

Но… что это за топот! Он грозно, точно лавина с гор, нарастает. И вот, сметая все на пути, в замок врывается отряд… мушкетеров, посланный Карлом. Что за наваждение! Никто из беглецов не может поверить в случившееся. Откуда они? Кто их послал? Более реально повели себя рыцари. Увидев трехкратное преимущество мушкетеров, Вернер швырнул шпагу на землю. За ним последовали и другие рыцари. А лейтенант мушкетеров, соскочив с коня, предстал перед Робертом:

– Монсеньор капитан, я прибыл по приказу короля охранять вашу светлость, – доложил он.

Услышав такие слова, Вернер сник совсем. В голове закрутилось: «Ничего себе, прислать такой отряд для защиты… и кто: сам король!»

Между тем пришедший в себя Роберт стал командовать:

– Этого и этого, – он показал на Вернера и Вольфа, – в темницу. Я их буду судить. А эти, – кивнул на рыцарей, – пускай убираются. Оружие и лошадей – изъять.

Услышав на улице шум, во двор выбежала Бланка. Увидев огромное количество людей, она оторопела. И вдруг в этой толпе показалось знакомое лицо.

– Господи! Он!

И она, забыв обо всем, бросилась к нему:

– Роман!

Сделав навстречу неуверенный шаг, он вдруг бросился к ней и на виду у всех схватил ее в объятия.

– Жив, жив! – радостно повторяла она.

– Эй, сестра, – не выдержал Роберт, – я что-то не вижу Изабеллу.

– А ее увезли… – чуть не плача, воскликнула сестра.

Роберт в два огромных шага подскочил к ней.

– Кто увез? – взревел он.

– Да, наверное, они, – и кивнула на Вернера.

Роберт подскочил к Конраду. Схватив его за грудки, встряхнул его так, что у того чуть не отлетела головенка.

– Где? Где моя жена?

Тот испуганно пожал плечами.

– Я… здесь! – вдруг он услышал дорогой голос.

Роберт оглянулся. Из кареты вылезла она и ребятишки. Капитан глянул на Пожарэна. Тот не мог сдержать улыбки. Роберт шутя погрозил ему кулаком и бросился к жене и детям.

Но испытания Вернера не кончились. К нему подступил Кобылье:

– Где мой брат?

Тот опустил голову и пролепетал:

– Брошен за измену в темницу.

– Роберт, Андрей, – воскликнул Кобылье, – я возвращаюсь в замок. Мне надо спасти брата!

Услышав такие слова, все трое в один голос сказали:

– Мы с тобой!

– Нет, други мои, – Кобылье поднял руку, – дайте мне возможность доказать брату глубокое уважение к нему и что я простил его.

Роберт понял.

– Тогда, лейтенант, – обратился он к своему подчиненному, – дайте ему, – и кивнул на Кобылье, – для охраны десять мушкетеров.

– Слушаюсь, монсеньор капитан.

Перед тем как Кобылье уехать, Пожарэн напомнил ему, чтобы тот на обратном пути забрал клад и деньги.

Кобылье с охраной ускакал в замок. Бланка, без всякого стеснения увела Романа к себе. Роберт не мог наиграться с детьми. А Пожарэн, предоставленный сам себе, невольно стал обдумывать дальнейшие шаги. Он понимал, что Роберт может спокойно повесить Вернера и его помощника за то, что они подобным образом хотели поступить с ними. И будет прав. Но надо ли это делать? Может быть, оставив их в живых, использовать в будущем для решения каких-нибудь сложных и опасных проблем? Подумав об этом, он не мог уже отступить от своей идеи.

Выбрав удобный момент, когда Роберт был относительно свободен, Пожарэн стал с ним обговаривать эту идею. Но капитан не согласился:

– Похитители жены и детей, да еще нас собирались вздернуть, нет, мой дорогой Андрей. Нет! Я их повешу.

Но Пожарэна нелегко было сбить с пути. И он решил зайти с другого конца. Встреча супругов, которую он видел, дала ему понять, как Роберт любит свою жену. И задумал этим воспользоваться. Когда Роберт уехал в деревню, где квартировали его мушкетеры, он как бы нечаянно решил встретиться с Изабеллой.

Был прекрасный теплый, солнечный день, что редко можно встретить на исходе осени. Изабелла, проведя столько времени практически взатерти, потянулась к свету. Выйдя на крыльцо, она села, как простая русская баба, на ступеньку и, бездумно наслаждаясь своей свободой, глядела на белый свет. Пожарэн увидел ее. Более удобного случая не дождаться.

– Разрешите, – обратился он.

Она поняла его и кивнула в знак согласия. И он сел рядом. Помолчав какое-то время, он тихо промолвил:

– А как прекрасна жизнь!

Графиня вспыхнула: он понял ее. Они разговорились. От любви к жизни Пожарэн перешел к любви той земли, которая «родила» тебя. Как она была с ним согласна! Ей, например, больше ничего не надо, как тихо жить в этом замке. Незаметно Пожарэн перевел разговор о том, что, вернувшись к себе, вот так спокойно он жить не сможет, так как его земле грозит большая опасность.

– Отчего это? – удивленно спросила она.

– Понимаешь, дорогая Изабелла, наше княжество со всех сторон окружено врагами. На востоке – Орда, на севере – шведы, на западе – литовцы. Да и ближние русские княжества тоже смотрят, как бы оторвать от нас кусок пожирнее. Это тверское княжество да и другие.

– Что же надо сделать? – спросила она.

А ее глаза говорили, что она сочувствует и разделяет его тревогу. Он вздохнул.

– Надо спасти тех, кто сидит в вашей темнице.

– Но они тоже враги, – заметила она.

«А ты не только прекрасна, но и умна», – подумал Пожарэн и ответил:

– Да, ты Изабелла права. Они тоже наши сильные враги. Но тем больше будет наша победа, если мы сумеем переманить их на свою сторону, – ответил Пожарэн.

Изабелла подняла на него лучистые глаза и, улыбнувшись понимающе, сказала:

– Ты хочешь, герцог, – она назвала его так, как называл его Роберт, – если будет грозить что-то опасное для вашего княжества, использовать их, чтобы они смогли помочь ликвидировать ее.

– Милая Изабелла! – воскликнул Пожарэн. – Ты умница! Какой счастливый Роберт…

– Не надо… – застеснялась графиня, перебивая Пожарэна.

Появление Роберта прервало их разговор. Подойдя к ним, он всплеснул руками:

– О, сидят, как два голубка. О чем воркуете?

– Да… так. О разном, – ответил Пожарэн. – Как там твои мушкетеры?

– Ничего! Наслаждаются деревенской жизнью.

Эти слова напомнили Пожарэну о его далеких Пожарах. «Как там? Что с Дарьюшкой?»

– Ты что-то, герцог, погрустнел, – сказал Роберт.

– Домой хочу, – ответил тот.

– Вот дождемся графа и все двинем в Париж. А там рукой подать и до моря, – успокоил его Роберт и спросил: – Тут чем-нибудь кормят?

– Нет, – шутливо произнесла Изабелла, – ты же из гостей.

– Буду я объедать своих, – рассмеялся капитан.

Прошло несколько дней в ожидании Кобылье. После обеда, когда Пожарэн зашел к себе, чтобы прилечь, к нему пожаловал Роберт.

– Не спишь? – спросил он.

– Храплю, – смеясь ответил тот.

Они сели рядышком. Посидели молча. Пожарэн понимал, что капитан зашел неспроста, но разговора не начинал. Наконец, Роберт ударил его по коленке:

– Ладно, быть по-твоему. Пусть живут. Только как ты хочешь это сделать? У нас, например, если мы хотим с кем-то из врагов иметь дело, тот пишет расписку, что будет служить нам. Ну, вроде дает слово извещать нас об опасности или выполнять наши поручения.

Пожарэн подумал и сказал:

– А это умно вы придумали. Если захочет, не отвертится.

– Говори с ними. – Он опять ударил его по коленке и поднялся.

– Роберт, не торопись. Мне нужен только Вернер.

– Тогда другого я повешу.

– Нет. Нельзя. Чтобы Вернеру верили, я думаю, им надо как бы бежать от нас. Понял?

– Понял, – согласился Роберт, – тот будет подтверждать. Ладно, твоя взяла. Делай.

Все эти дни ни Вернера, ни Вольфа никто не тревожил. И вдруг потребовался Вольф. С ним был короткий разговор. Пожарэн объявил, что за хищение капитана он будет повешен. Тот вдруг упал на колени и обхватил ноги Пожарэна.

– Я выполнял приказ… – лепетал он, – прости меня.

Пожарэн разнял его руки и велел увести. Вернувшись в темницу, он слезным голосом объявил Конраду, что их ждет висилица.

Вскоре вызвали и Конрада. Когда он вошел, то видок у него был такой, как будто его уже вели на виселицу.

– Жить-то хочешь? – с этого вопроса начал разговор Пожарэн.

Вернер даже не поверил. Он ждал кучу обвинений, а тут раз… уж не подвох ли какой.

– А кто не хочет, – буркнул он.

– А тот, кто начинает глупить, думая, что этим он кому-то что-то докажет и не согласится с предложением.

Вернер начал приходить в себя. Похоже, все же ему хотят сохранить жизнь.

– Что я должен сделать?

– Ты. Выполнять наши поручения.

Вернер почему-то долго смотрел на Пожарэна, точно хотел выведать у него тайну.

– Я… не могу быть… предателем, – наконец промямлил он.

– Тогда виси честным человеком. Эй! – крикнул Пожарэн, глядя на дверь.

– Подожди, князь, – торопливо сказал Вернер.

Но дверь уже открылась. Пожарэн махнул рукой, мол, потом позову. В то же время у него мелькнула мысль: «Откуда он узнал, что я князь?», но расспрашивать не стал.

– Я слушаю тебя, – и в упор поглядел на Вернера.

– Что я должен сделать? – густо покраснев, понимая, какой в жизни шаг он совершает, спросил он.

– Написать, что ты будешь соучаствовать в наших делах.

– Это как?

– А вот так. Литовцы захотели напасть на нас. Начнут стягивать на восток войска. А мы, узнав об этом, дадим тебе знать. Вы нападете на них. Они же этого не ожидают. Будет богатая у вас добыча. Или, узнав, что литовцы готовятся напасть на нас, а мы не знаем, заблаговременно предупредишь нас. Мы за это еще тебе заплатим.

Тот подумал и спросил:

– А если наш магистр захочет на вас напасть, тоже сообщать?

От этих слов у Пожарэна раскрылись широко глаза:

– Вы? Аль забыли слова: кто с мечом к нам придет… Нет. Вы уже, думаю, не очень-то захотите. А если вдруг захотите, ты отговоришь, не получится, нас предупредишь. Напомнишь им былое. Ты только спасешь своих. Понял?

– Вы… будите платить? – спросил Вернер.

– Будем. И хорошо будем. Не бойсь. Но об этом никто век не узнает.

Вернер еще какое-то время о чем-то подумал, потом сказал:

– Давай бумагу, – сел за стол и написал.

Пожарэн через плечо посмотрел и подсказал:

– Подпиши, кто ты есть.

Тот послушно подписал. Пожарэн забрал ее, сложил и спрятал в карман.

– Как я отсюда выберусь?

– Не ты, а вы.

– Не понял.

– Возьмешь своего Вольфа, он будет свидетельствовать. А сделаем мы так…

Назавтра их обеих вызвали к Пожарэну. Он объявил им, что капитан приговорил их к повешенью… Слышите....

За окном раздавался стук топоров. Пожарэн открыл окно… В этот момент Вернер ринулся на него. Схватив подсвечник, он ударил Пожарэна по голове. Тот упал.

– За мной! – крикнул он Вольфу и спрыгнул в окно.

За ним последовал и Вольф. Во дворе конюх держал почему-то двух оседланных лошадей. Они подскочили к нему, отбросили его в сторону и прыгнули в седла. В замке никто опасностей не ожидал, ворота были открыты. Погоня долго собиралась и результата не дала.

Глава 16

Регент Франции Карл принимал графа де Сен-Поля, главу делегации на переговорах с англичанами по поводу выкупа короля Иоанна Доброго, плененного ими при Пуатье. Как бы в насмешку, они назначили переговоры в этом городе.

Слушая графа, Карл нервно покусывал губы. И было отчего.Те заломили за короля невиданную цену. Помимо нескольких миллионов ливров, они требовали отдать им практически весь юг Франции. Карл был любящим сыном. Но еще сильнее он любил… Францию и согласиться на такое он не мог.

Выслушав графа, он, задумчиво глядя куда-то вдаль, машинальным взмахом руки отпустил графа. Тот, пятясь задом и беспрерывно клянясь, дойдя до двери, неслышно выскользнул в коридор. Там он тяжело, но радостно вздохнул, огромной тряпицей вытер вспотевшее лицо и, раскланиваясь по сторонам, направился к выходу из дворца.

Регент больше никого не принимал, а расхаживал по кабинету, топча своими маленькими ножками толстый ковер. «Что делать? Что делать?» – шептали его губы. И вдруг он остановился как вкопанный. На цыпочках, словно боясь кого-то спугнуть, подошел к столу, осторожно взял колоколец и в раздумье, держа его в руке, застыл на месте. Потом как-то неуверенно тряхнул им. Потом неожиданно так заколотил, что слуга ворвался в кабинет, думая, что что-то случилось с регентом. Но тот, опираясь одной рукой на стол, стоял в ожидании вызванного слуги. Увидев стоящего Карла, слуга застыл в почтении.

– Слушаю, Ваше Величество!

– Скажи, капитан вернулся или нет?

– Нет, Ваше Величество. Если бы вернулся, то непременно в первую очередь он был бы у вас.

– Тогда пошли за ним, пусть немедленно скачет в Париж.

– Слушаюсь, Ваше Величество.

Регент долго думал. Денег таких не было в пустой казне. Да и столько земли отдавать… да еще какой. Нет! Это немыслимо. А что, если… ведь получилось у него так ловко с мятежным графом. Пусть попробует, может, и это ему удастся.

А в замке Буа, посмеявшись над шишкой Пожарэна, которую он заработал, так и не сумев задержать преступных беглецов, стали собираться в дальнюю дорогу. На этот раз Роберт решил больше с семьей не расставаться и забрать ее с собой. Какая радость воцарилась в семействе, когда он объявил им об этом. Никто, правда, ничего не говорил Роману, но все думали, как тот поступит: останется с Бланкой, любовь между ними невозможно было скрыть, или уедет на родину. Роберт все же по этому поводу решил переговорить с Пожарэном. Если он останется, то, имея титул графа, может обвенчаться с Бланкой, и она из герцогини станет графиней. Поместье у них неплохое. Будут жить в счастье и добре. Пожарэн подумал, подумал и выдал:

– Прости, Роберт. Сердцу не прикажешь. Но… боюсь, у Романа, хотя видно, как он сильно полюбил Бланку, русская душа, а за свою землицу какой русский и жизни не пожалеет.

– Даа, – протянул Роберт, – пусть сами решают.

– Скажи, Роберт, – Пожарэн прищурил один глаз, – а если, наоборот, он позовет ее с собой. На Руси она будет боярыней. Удел у него не хуже твойво. Да старики у ейво там живут. Он их не бросит. Так что, пусть-ка она с нами собирается. Мы ее в обиду не дадим. Да и Роман кого хошь успокоит.

Роберт почесал голову.

– А… – махнул он рукой, – пущай сами решают, – и добавил: – Че-то граф Кобылье долго не возвращается.

– Думаешь, что-то случилось? – быстро спросил Пожарэн.

Роберт пожал плечами:

– Подождем пару дней, не будет – поедем на помощь.

На помощь ехать не пришлось. Он появился на другой день. Все сразу обратили внимание на его весьма печальный вид.

– Что случилось? – С этим вопросом все бросились к нему, едва тот спрыгнул с коня.

– А… – горестно махнул он рукой, – похоронил брата.

Дав ему с дороги передохнуть, все собрались в зале, чтобы послушать об этом трагическом происшествии.

– Приехав на место, – начал он рассказывать, – я нашел Руссингена в темнице, куда он был брошен по приказу Вернера, который обвинил его в измене. Я должен сказать, что если бы он не задержал тевтонцев у ворот, те бы перестреляли нас из своих арболетов. Разъяренные, что он помешал им это сделать, они накинулись на него, как звери. Кто-то даже всадил ему в бок нож. И вот истекающего кровью брата бросили в темницу и никто к нему столько дней не подходил. Когда я появился там, он попытался подняться, но силы оставили его. Когда пришел в себя, я увидел его, каким он был счастливым и только повторял: «Брат, мы опять вместе». Сколько я не боролся за его жизнь, мотаясь по округу в поисках лекарей, но и те не могли ничего сделать. Помощь пришла слишком поздно. Он умер на моих руках. Я… я требую немедленного суда над Вернером, убийцей моего брата.

Присутствующие переглянулись.

– Что? Что? – заволновался Кобылье.

К нему подошел Пожарэн. Положив на его плечо руку, заговорил:

– Мы все разделяем твое горе. Нет ничего печальнее и страшней, как потерять близкого тебе человека. Прими, дорогой Андрей, от всех нас слова глубокого сочувствия, мы разделяем с тобой твое горе.

– Благодарен вам всем, мои други, – ответил он.

– Но я должен сказать тебе, мой друг, что никакого суда над Вернером не будет.

– Почему? – вскочил Кобылье.

– Потому, – ответил Пожарэн, рукой усаживая его, – что ему удалось бежать!

– Ах, мерзавец. Но я найду его. Он мне за все ответит.

Все не знали, что делать: сказать правду и пока оставить так это дело. Пожарэн оглядел всех присутствующих. Их лица выражали скорбь и какую-то благостную неуверенность.

– Я думаю, друзья мои, что Андрей Кобыла настоящий русский мужик, который не боится правды.

Кобылье поднял голову и как-то тревожно стал смотреть на Пожарэна.

– Да, правда. Дело в том, Андрей, что мы… я решил его отпустить.

– Отпустить?! – опять вскочил тот.

– Сядь и послушай…

И он начал рассказ, который услышала от него Изабелла. Когда Пожарэн закончил и с тревогой в глазах посмотрел на Кобылье, тот поднялся и протянул ему руку:

– Ты, Андрей, истинный друг, спасибо тебе. И как бы мне не горестно было, не скрою, слышать это, но я полюбил свою новую родину, готов жизнь отдать за нее. Ты поступил верно. И я бы на твоем месте поступил так, – проговорив, он обнял Пожарэна, и они троекратно расцеловались.

Какими глазами смотрел на него Роман! Бланка скосила на него глаза, сердце ее екнуло. Поднялся Роберт:

– Друзья мои, предлагаю, как это по вашему, – он посмотрел на Пожарэна, – едальня?

Тот улыбнулся:

– Как бы не называли, лишь бы наливали.

– Тогда пошли помянем душу раба божьего.

Столы были накрыты. Когда уселись, Роберт опять посмотрел на Пожарэна. Тот понял его взгляд, взял наполненный кубок, поднялся:

– Помяни, Господи, во царствие Твоем представившегося раба твойво Руссингена. Спи, раб божий, спокойно! Да будет ему земля пухом!

Он осушил кубок. Все молча последовали за ним.

После обеда, когда кое-кто уже собирался подняться, Роберт попросил задержаться. Все поняли, что он хочет что-то сказать.

– Друзья мои, – заговорил он, – мой долг перед королем быть подле него. Тем более в такое беспокойное время. Поэтому мне, конечно, и… – он посмотрел на Изабеллу, – пора отправляться в Париж. Сейчас там зима. Холодно! Поэтому я предлагаю вам, – и поочередно обошел взглядом русаков, – еще пожить здесь, в тепле.

Русаки загудели. Не все. Роман молчал.

– Кто как, – проговорил Пожарэн, – а я еду с тобой… с вами, – поправился он.

– Я тоже, – заявил Кобылье.

Роман опять промолчал.

– Ну, друзья мои, кто со мной, послезавтра в путь. Завтра – подготовка к поездке.

Все стали подниматься. Роберт искоса посмотрел на Романа. Лицо того было черным.

И вот наступил день отъезда. Когда отъезжающие вышли во двор, то увидели оседланных лошадей и две кареты. А за открытыми воротами толпились, в ожидании отъезда, мушкетеры.

– А эта колымага зачем? – спросил Кобылье у Роберта.

– Для вас, дорогие мои, – ответил тот.

– Не, я как ты, – сказал Кобылье.

Услышав их разговор, об этом заявил и Пожарэн.

– Тогда пусть стоит, – решил Роберт.

Началось прощание с дворовыми людьми. Роман не появлялся. Кобылье было ринулся, чтобы найти его, но Пожарэн, поняв, что он хочет, придержал его за локоть и покачал головой. Тот кивнул в знак согласия. Последний взгляд друзей на приютившие их стены. Изабелла из повозки помахала дворовым, и отряд тронулся в путь.

Бланка, не увидя Романа, зашла к нему в комнату. Тот ходил, как тигр в клетке. Она хотела было его успокоить и порадовать, что она… ждет ребенка! Но… сдержалась. Ей не хотелось какой-то жалостью к себе удерживать дорогого ей человека. «Пусть сам выбирает и не корит в будущем».

И вдруг он подошел к ней, упал на колени, взял ее руки и страстно стал их целовать, приговаривая: «Прости, прости меня. Я люблю тебя. Больше никто не войдет в мое сердце! Но… но я не могу… Поехали с нами…» Он поднял голову. Глаза ее были полны слез.

– Любимый, – сказала она, – я… я понимаю тебя. Не убивай себя. Иди той дорогой, которая зовет тебя.

Он рывком поднялся, прижав ее к себе.

– Прости! – проговорил он и, резко повернувшись, сорвался с места. Во дворе одиноко стоял оседланный конь. Конюх не успел отвести его в конюшню. Роман вскочил на него и, яростно нахлестывая, словно боясь, что кто-то может его остановить, помчался прочь. А в окне, махая ему на прощание рукой, стояла прекрасная, как богиня, женщина и по ее нежному личику текли крупные, горькие слезы.

Роберт там, в Буа, говорил правду, что в Париже зима. Да, здесь была зима. Почти такая, как в Московии. На обочинах дороги снежные сугробы. На Сене ребятишки катались по серебряному льду на вымороженных котяках. Пожарэн улыбнулся. Припомнилась Москва-река, где ребятишки тоже катались на подобных изделиях.

Париж красив и зимой. На улицах много народа. Пестрота одежды поражает. Кто в шубах, кто в чисто русских охабнях. Так, наблюдая по сторонам, подъехали они к графским хоромам. Дети рады снегу. Надоело им в карете трястись.

– Вы тут бывали, – обращается к русакам Роберт, – все знаете. Устраивайтесь, а я во дворец. Мигом вернусь.

И поскакал с мушкетерами.

Как-то само собой получилось, что в ожидании хозяина они собрались у Пожарэна. Кобылье, стоя у окна и наблюдая, как резвятся ребята в снегу, проговорил:

– А нам, видать, долго придется ждать, когда мы сможем сесть на корабль.

– Да! – поддержал его Роман. – Чем же мы будем заниматься? А? Пожарэн. – Он повернулся к нему.

– Поступим в мушкетеры, – пошутил он.

– А че? – Роман поглядел на Кобылье. – Я, пожалуй, соглашусь. А то с тоски тут сдохнешь.

– Не сдохнешь. Думаю, Роберт не даст! Боюсь, он ее нам уже нашел.

Оба друга одновременно посмотрели на Пожарэна.

Карла Роберт нашел в Сите. Почему он его выбрал, трудно сказать. Но до него короли его не очень любили. Приход капитана сильно удивил Карла:

– Как? Ты уже здесь?

– Так точно, сир! – склонил голову и преклонил колено, добавив: – Я только появился в Париже и сразу к вам.

– Ты встретил моего посланца? – спросил король.

– Посланца? – Роберт выпрямился. – Простите, сир, но никакого посланца я не встречал.

– Разминулись, – сделал вывод регент.

Капитан только пожал плечами.

– Роберт, ты мне нужен, – произнес король, подходя к окну.

Внизу, под окном, было удивительно красиво. На белой скатерти ровными рядами зеленел кустарник, на занесенных снегом клумбах видны цветы. Дворники широкими лопатами чистили дорожки.

– Роберт, – король оторвался от окна и повернулся к нему, – спускайся в сад, я хочу там с тобой поговорить.

– Слушаюсь, сир, – ответил капитан и направился к двери.

Король появился вскоре. Он был одет в черную овчинную шубку с соболиной опушкой. На голове шапка с длинными ушами, закрывающими его худые щеки. На ногах мягкие меховые сапоги. Увидев ожидавшего его капитана, он снял рукавицы, сунул их в карман. Подхватив снегу, скатал его в комок и бросил в капитана. Тот на лету поймал его и стал подбрасывать, не зная, что с ним сделать. В это время подошел Карл. Он взял капитана под руку, хотя был на голову ниже его.

– Роберт, – начал он, – я хочу поговорить с тобой об одном важном деле. А пригласил я тебя сюда потому, что во дворце все стены имеют уши. Дело вот в чем…

И он рассказал ему о торгах англичан по поводу выкупа короля.

– Как понимаешь, таких денег казна не имеет. Да и отдавать столько земли, не простит меня история.

Роберт уже догадывался, чего хочет регент, но пока молчал, слушая Карла.

– …так вот, ты блестяще схватил графа, может, попытаешься… похитить короля, – произнеся эти слова, он остановился и, подняв голову, стал смотреть в лицо капитана.

Капитан заговорил не сразу. Когда заговорил, голос его как-то изменился. Он как бы сел. Стал сипеть.

– Сир, – произнес он, – я думаю, это дело невыполнимо. Посудите сами. Вы им отказываете. Значит, они усилят его охрану. Они тоже могут подумать, что вы попытаетесь каким-нибудь способом освободить короля. А потом другое. Летом, когда его пленили, он наотрез отказался бежать, заявив…

– Не надо… я знаю, – перебил его Карл.

– На этот раз, если бы удалось, я думаю, он бы больше церемониться не стал. А если вновь заупрямится, я разрешаю вам применить силу.

Сказанные последние слова капитан расценил как приказ.

– Сир, я попробую, – заявил капитан.

Карл явно обрадовался, услышав эти слова.

– Да, капитан, попробуй. Я тебе дам людей, сколько назовешь.

– Сир, сколько надо людей для его освобождения, в королевстве нет. Иначе бы он не попал в плен. Идти с тысячей, даже сотней – это раскрыть себя на первых шагах. Тут надо три-четыре смелых, отважных и верных человека.

– Бери тех, кто тебе нужен.

– Сир, они у меня уже есть.

Карл усмехнулся.

– Не твои ли друзья?

– Да, сир! Мои друзья.

– А вдруг они откажут?

– Тогда они мне… не друзья.

Карл опять усмехнулся.

– Я… капитан, надеюсь.

– Сир! Вы понимаете трудность этого дела. Поэтому обещать не могу. Одно скажу, что не пожалеем собственной жизни для выполнения такой важной миссии.

– Жизнью ты не рискуй. Она еще мне нужна!

Роберт вернулся домой и рассказал о разговоре с королем, но остановился на том месте, когда Карлу предложил использовать своих друзей. Тут он вздохнул:

– Да, тяжко мне будет найти таких людей. Но… у меня их три тысячи. Кого-нибудь подберу, – сказал он.

– Зачем тебе кого-то искать. А мы? Я, например, – то говорил Кобылье, – иду с тобой. Правда, может, я поторопился, сказав о других.

– Нет, не поторопился, – почти враз произнесли Пожарэн и Роман.

Лицо Роберта засияло от счастья.

– Друзья! Признаюсь: я другого и не ожидал. – Капитан обошел каждого с дружеским объятием. – Давайте продумаем, как нам лучше подобраться. Если выступить как… торговцы?

Но Кобылье и Пожарэн покачали головами:

– Не… Да какие мы торговцы. Нас на первых шагах раскусят. Мы и кричать так не умеем, цену товара не знаем.

– Да, – согласился Роберт, – тогда что?

– Я думаю, – сказал Роман, – давайте станем дровосеками. На улице зима. Всем тепла хочется.

– А что, молодец Роман, – похвалил его Кобылье, – я думаю, это разумно.

Все согласились.

Как-то незаметно в небольшой деревушке Жиру, к юго-западу от Пуатье вблизи Крутеи, появились незнакомые дровосеки. По всей видимости, они обосновались надолго, если не насовсем. Купили у молодой семьи Илер их старую, доставшуюся от бабушки, избенку. Сами Илер отстроили себе новый дом, а этот никак не могли продать. Но нашелся покупатель.

Мужики, сразу видно, были деловые, серьезные, но компанейские. И как-то быстро втерлись в доверие сельчан, которые и подсказали им, как лучше решить их дела. А они объявили, что хотят подзаработать продажей дров, так как с измальства занимались этим делом.

Они быстро отладили свой домишко, с сельской властью порешали лесной отвод. Местные посоветовали, что лучше всего платят за лес англичане, лагерь которых был в двух-трех лье от деревни. Но для этого надо получить пропуск. А он дается только по ходатайству местных властей. За этим дело не стало. Скоро во дворе появились лошади, повозки, новое точило, на котором они точили топоры.

Англичане, прежде чем выдать пропуск, долго расспрашивали этих мужиков: откуда, зачем, где живете. Ответы их удовлетворили, и они получили право торговать дровами по территории английского лагеря. Англичане даже потребовали, чтобы те пошустрее работали. Мороз поджимал. А по воскресеньям они ходили в местный кабак, который был набит не только французами, но и англичанами. Свежий глаз заметил, что между этими враждующими народами в кабаке было установлено что-то в виде дружбы. Они частенько угощали друг друга. У кого в кармане было, тот и вершил дело.

Новички быстро разобрались в ситуации. И скоро их появление в этом заведении вызывало восторг как у французов, так и у англичан. Но к последним у них тяги было больше, что, порой, вызывало справедливую ревность французов. Но бутылка бургундского быстро мирила стороны.

Чтобы не вызвать у кого-нибудь из англичан подозрение, они не торопили события. И зачастую те сами высказывали свои тайны. Так им удалось узнать, что французский король еще находится в лагере, что он каждый день в сопровождении десятка английских воинов совершает конные прогулки. Это было уже кое-что. Узнали, где и королевский шатер. Но охрана там была весьма серьезна. И что-то придумать, как это было раньше, не представлялось возможным.

Когда начались переговоры по выдаче короля, англичане знали, что французы, испытывая финансовые затруднения, сделают попытку освободить своего короля. Черный принц был не дурак и удесятерил стражу. И друзья убедились, что тут что-то предпринять бесполезно. Оставались королевские прогулки. Постепенно они выяснили и это.

В воскресенье, на рассвете, они проехали по этому участку. Он был открыт со всех сторон и с лагеря могли за ними наблюдать. И только одно место можно было использовать. К востоку от этой прогулочной дороги находилась достаточно глубокая, лесистая ложбина, убегающая далеко на восток. Причем она делилась на множество рукавов. Все подходило. Только здесь можно было сделать засаду и расстрелять охрану.

Они в ближайшее воскресенье, до рассвета, заняли места в этой ложбине, чтобы проверить. Все происходило, как они и предполагали из услышанных рассказов. Впереди ехал король. Погода стояла ветреной, и он поднял воротник шубы. Стража была не очень внимательна. Какой раз они едут этой дорогой, все примелькалось, чувства притупились. О, если бы сейчас при них находились хотя бы алебарды да привязанные в ложбине кони, считай, король был бы в их руках. Увиденное ободрило друзей. Но… опять же, события они не стали торопить. Один неверный шаг – и дело пропало.

За алебардами в Вьенну жребий выпал ехать Роману. Уже купив нужное оружие и сложив его в повозку, он решил зайти в кабачок и подкрепиться на дорогу. Заказав зайца по-французски и бокал молодого вина, он в ожидании заказа тихонько потягивал винцо. Как вдруг к нему подсел… англичанин. Но, как оказалось, это был немец в английской одежде. Роман его вспомнил, тот угощал их у королевского шатра.

– Гутен таг, – произнес немец с улыбкой. – Вот когда встречаются старые друзья.

– Ты, малый, ошибся, – ответил по-французски Роман и, бросив на стол монету, поднялся и ушел.

Все это он рассказал по приезде на место. Друзья обдумали и решили, что эта встреча не должна сыграть какую-нибудь роль. Роман сделал все правильно. Но решили действовать более осторожно. Романа, по мере возможности, не брать. А свою акцию наметили на следующее воскресенье. Тут намеревались поторопиться. Но чему быть, того не миновать. Положено соломке ногу сломать, сломает.

Это была последняя ходка в этот день. Они разгружали дрова недалеко от шатра Черного принца. Вдруг полог откинулся, и из шатра вышли Черный принц и французский граф Сен-Поль. И надо же такому случиться, что Роберт в это время поднял упавшую дровину, и, как говорится, их лица встретились глаза в глаза.

– Граф! – воскликнул Сен-Поль.

Роберт швырнул дровину и, сказав громко: «Ты ошибся», сел на повозку спиной к ним и, взяв вожжи, ими ударил по лошадям.

Но Черный принц был не только способным вое-начальником, но и умным политиком. Случай в Вьенне, в кабаке, дошел до ушей Черного принца, но он этому не придал никакого значения. А когда французский переговорщик узнал в дровосеке графа, ему стало все ясно. Французы обложили его. Но какими силами? И он решил не рисковать, приказав в субботу отвести плененного короля в Ла-Рошель, чтобы отправить его в Англию.

Напрасно друзья лежали под снегом и даже дождем. Время незаметно пролетело, и уже появились первые весенние дожди. Король в этот день на прогулке не появился. Думали и гадали, почему его не было. Вывод был один – приболел. Как-никак король был уже старик, а болезнь, как известно, ранги не останавливают. Оставалось одно: ждать следующего воскресенья. Правда, Роман предложил не ждать этого дня. Но против, почти одновременно, восстали и Роберт и Пожарэн.

– Нельзя, – заявили они, – если мы не привезем дрова, у них это может вызвать подозрение. Мы же ни одного дня не пропускали. Не будем торопиться.

А в субботу, когда вернулись с последней ходки и сели за ужин, на дворе раздался какой-то шум. Роман выглянул в окно и воскликнул:

– Друзья, а к нам гости. Хватайте оружие!

И действительно, около их дома остановился небольшой конный отряд англичан. Один из всадников спрыгнул с коня, отстегнул шпагу и, растопырив полы своего охабня, прокричал:

– Я без оружия! Хочу с вами переговорить. Не бойтесь, вам ничего не будет.

Друзья узнали, что перед ними…Черный принц.

– А мы и не боимся, – открывая ему дверь и приглашая войти, ответил Роберт.

– Я, – объявил он, войдя в комнату, – Эдуард Четвертый, наследный принц английского короля.

Роман подставил ему ослон. Он сел и оглядел всех по очереди. Потом спросил:

– Еще кто-нибудь с вами есть?

– А зачем это тебе знать, Эдуард? – спросил Пожарэн.

– Я люблю смелых, находчивых, умных и храбрых людей. Вы все из их числа. Я знаю, зачем вы здесь. Больше не беспокойтесь. Король Иоанн уже на корабле и плывет в Англию. Так что освобождать вам больше некого.

Друзья переглянулись.

– Скажите, ваше высочество, а как вы об этом узнали, – опять задал вопрос Пожарэн.

– Не скрою, – ответил принц, – что вас выдал граф Сен-Поль, узнав… – и, посмотрев на каждого, остановил взгляд на Роберте, – что вы граф. Для меня стало все ясно. Я приказал проследить за вами. И вот… я у вас. Я даю честное королевское слово, что с вами ничего не случится. Вы получите мой приказ не задерживать вас. Вот он, – и положил на стол лист исписанной бумаги, – но скажите мне, как вы хотели это сделать? Скажу сразу, вы поступили весьма мудро, приехав вчетвером. Будь вас больше, вы давно бы висели на реях. Но решить вчетвером это сделать… я, например, не могу догадаться, сколько бы я не думал. И мне интересно знать… получилось бы у вас или нет.

Роберт переглянулся с друзьями. Каждый кивнул в знак согласия. И он рассказал принцу, как они хотели это сделать.

– Да, это просто здорово, – он ударил себя по ногам, – вы не только молодцы. Вы – герои. Жаль – не мои. Но вот вам моя рука, если возникнут какие проблемы и я могу их решить, обращайтесь, герои!

Пожав каждому руку, он удалился. Вскоре послышался конский топот удаляющегося отряда.

– Вот так, – сказал Роберт, садясь на ослон, где только что сидел принц, – эх, жаль не получилось. А получилось бы… Это точно!

Глава 17

По залитым солнцем улицам Парижа ехало четверо всадников. По их одежде, забрызганной с ног до головы грязью, усталым лицам можно было сразу догадаться, что эти люди издалека и проделали не одну тысячу лье. И все же весна сделала свое дело. Один из них не выдержал и воскликнул:

– Покидали город с сугробами, а вернулись почти к лету.

– Да, целая зима пролетела незаметно. А кто-то боялся, че делать зимой будем, – проговорил другой голос.

– Ээ! Кто старое вспомнит, тому… – послышался третий голос.

– Оставь глаз при мне, – ответили ему.

И почему-то все рассмеялись. Они не могли не радоваться, что остались живы и кто-то из них уже на пороге дома, где ждет его любимая… Эх…

И опять молчание.

– Не печальтесь! И вы скоро сядете на корабль, и подуют ветры в ваши паруса, и он быстро доставит вас на родную землю, – голос замолчал, через какое-то время он раздался вновь: – Братцы, кажись, добрались! – и сняв шапку, начал молиться на церковь, скромно стоявшую в стороне.

На нее помолились и его друзья, сказав: «Бог у нас един!»

Да, печаль от этой поездки осталась. Не будь этого графа… Но хорошо, что Черный принц с ними так обошелся. Роберт расценил это, как действие чаши.

– Вот увидите, – проговорил он, глядя на мешок в руках Романа, – когда сядете на корабль, вам не встретятся ни англичане, ни пираты. Доберетесь до дома как миленькие. Но вначале, братцы, отмоемся и отоспимся, а тогда уж и за поездку возьмемся.

Их возвращение вызвало в доме целый фурор. Изабелла сообщила, что Карл уже трижды присылал осведомиться, вернулся или нет капитан.

– Да я щас грязь смою и к нему полечу, – ответил Роберт.

– А еще, – она глянула быстро на Романа и перевела взгляд на мужа, – приезжала Бланка. Я заметила, что ей как-то не по себе. Спросила, что с ней, говорит – ничего. Ну, и сестра у тебя, – и посмотрела на Роберта, как показалось, осуждающе.

– Хорошая сестра, как и я! – ответил он, сгреб белье и кивнул друзьям: – Пошли.

Романа вновь как подменили. Насупился, стал молчалив. Не принимал участия в шутках троицы, которые и брызгались, и хлестались дубовыми веткам. Он самый первый, молча, оделся и ушел к себе. Друзья хорошо его понимали и не трогали.

Когда оделись, Пожарэн, глядя на Роберта, сказал:

– А ты баню сделал, как у меня.

– Ты знаешь, твоя баня мне так понравилась, что я решил сделать такую.

– Друзей-то, наверное, водишь сюда?

Тот отрицательно покачал головой:

– Таких, как вы, здесь у меня нет.

Когда вошли в дом, Роберт сказал:

– Вы отдыхайте, а я к Карлу.

Он надел мушкетерскую форму и поглядел на себя в зеркало. Пожарэн с усмешкой изрек:

– Хорош, хорош. Изабелла, ты… за ним следи!

– Не буду, – и любовными глазами глянула на мужа…

Король принял его немного суховато. Это задело капитана, но он постарался скрыть свое раздражение.

– Сир, я не выполнил вашего поручения! Готов нести любую ответственность, – и склонил голову. Но сказанные им слова с твердостью, какой-то внутренней уверенностью в своей правоте умным проницательным Карлом были поняты правильно. И чтобы исправить положение, он сказал:

– Мне Сен-Поль рассказал, как он встретил тебя, и даже назвал. Ни это ли испортило задуманное тобой дело? – проговорив, Карл уставился на капитана проницательными, немигающими глазами.

– Если граф вам сказал это, то я добавлю. Через два дня нас посетил… И кто бы вы думали?

Карл, видно было, старался подобрать какой-то ответ, но он ему не давался.

– Не мучай, генерал, говори.

Услышав такое звание, он набрался смелости и заметил:

– Сир, прошу прощения, но я капитан.

– Мне лучше знать, кто ты, – ответил он и спросил: – Так кто вас посетил?

– Черный принц.

– Черный принц? – переспросил Карл.

– Да, сир, Черный принц.

– И что же он сказал?

– Да… Ваше Величество, ничего путного.

– Так ты не хочешь мне сказать! – удивился Карл.

– Да… сказал, что таких смелых, отважных воинов у него нет.

– А не хотел переманить вас на свою сторону?

– Сир, он тоже умный человек и понимает, что мы… то есть я, никогда не изменю своему королю.

– А твои друзья?

– Они… своей земле и своему королю тоже.

– Ладно, генерал, я доволен твоей поездкой. Черный принц прислал мне письмо, где все рассказал. Да, не встреться вы с графом, он пишет, вы бы точно похитили короля. Так что, считай, генерала тебе помог получить… Черный принц.

И, подойдя к столу, вручил Роберту свой регентский указ и нашивки.

Недаром Карл говорил, что стены имеют уши. Выйдя от регента, Роберт не узнавал придворных. Они готовы были стать перед ним на колени. Радость этого сообщения, перемешанная с горечью невыполненного задания, что случилось впервые в его жизни, взаимно гасили друг друга, и на его лице было полное безразличие к происходящему.

После встречи с королем Роберт направился к мушкетерам. Весть о решении Карла долетела и до казарм. Встреча там была бурной. При его виде мушкетеры так рявкнули, что вороны, облепившие ветки окружающих деревьев, в испуге взлетели, подняв испуганный крик. А полк приветствовал его словами:

– Поздравляем, генерал, поздравляем, генерал!

Вот такая встреча и растопила его сердце, заставила забыть и горечь, и радость, осталось только счастье. Роберт расчувствовался, неизвестно откуда появилось бургундское.

Домой генерал вернулся навеселе. Но и здесь его ждал сюрприз. Все домашние и гости, зная о регентском решении, бросились его качать. Но, опустив на пол, объявили ему еще об одном Карловом решении. Он устраивает бал в честь новоиспеченного генерала. Услышав эту новость, Роберт заявил:

– Надеюсь, друзья, вы не оставите меня одного на съедение этим дворцовым гиенам.

На что те ответили:

– Друзья не бросают ни в счастье, ни в горе.

Назавтра в доме Буа появились портные.

И вот настал день этого бала. Зал был набит до отказа. Не было только виновника торжества и регента. Наконец появился Роберт с супругой и друзьями. Громила-шталмейстер стукнул тростью о мраморный пол и громко объявил:

– Генерал, граф де Буа с супругой, герцог Андреа де Пожарэн, граф Андрео де Кобылье, граф Романэ де Ослябэ!

Каждое такое представление вызывает в зале шепот восторга. Генерал с женой – шепот быстро погас. На герцога смотрят с интересом и восхищением. Статен, красив. Подстать ему и граф Кобылье. А вот когда объявили Романа, то женская половина заволновалась. «Вот это мужчина!» – слышался несдержанный шепот. Высок, почти на полголовы выше всех. А взгляд! А лицо! Мужественное, волевое. Аккуратно подстриженные бородка и усы делали его еще более моложавым. А широкие плечи, узкая талия делали его фигуру неотразимой.

Бросая своих мужей, а молодицы – строгих мам, все старались попасться ему на глаза. Если не удавалось из-за его ледяного взгляда привлечь к себе внимания, никто не брезговал и его друзьями, которые превосходили многих придворных щеголей. Но, к их глубокому разочарованию, и они, как каменные, оставались холодны к их вниманию. Тогда среди француженок родилось что-то в виде спортивного азарта: кто из них все же добьется у этой тройки быть замеченной. Особенно выделялась из них Алеонора, молодая жена графа де Суассон. Она слыла первой красавицей Парижа. До замужества у ней было бесчисленное количество поклонников, но граф, отъявленный дуэлянт, добился через шпагу своего. Она стала его женой. Сам повеса, он вдруг оказался нестерпимым ревнивцем.

И вот, когда Алеонора начала охоту, одна из подружек шепнула ее муженьку, что его-то неприступная женушка хочет завести шашни с этим никому не известным графом де Ослябэ. Тому только скажи!

Алеонора, заметив, что скучающий граф с романтическим именем Романэ, уставший от этой непонятной для него толкучки страдающих девиц, вышел в сад, оставив друзей на попечение Изабеллы. Алеонора, увидя, что ее муж увлекся спором с двумя старыми друзьями, незаметно оставила его и удалилась вслед за Романом из зала. Но она сильно ошиблась в муже, думая, что он ослабит наблюдение за своей ветреной женушкой.

Романэ, оказавшись в саду, с таким облегчением прогуливался по скрипящим дорожкам среди векового леса, что, наверное, вновь почувствовал себя лесорубом, когда жизнь представлялась простой и ясной. И только внезапный истерический женский крик: «Помогите!» – заставил расстаться его со своим пребыванием в прошлом. Тигриными прыжками помчался он на помощь. Подбежав, он увидел женщину, пытавшуюся подняться с колен.

– Что с вами? – участливым голосом воскликнул он.

Та, со слезами на глазах, объявила ему, что подвернула ногу и не может идти. Но что оставалось делать мужчине: подхватить, как перышко, страдающую женщину и отнести во дворец, чтобы лекарь оказал ей помощь. Но почему-то спросил ее, держа на руках:

– Куда вас, сеньора?

Говоря эти слова, он имел в виду, куда женщину отнести: или к лекарю, или к карете. Другого у него и в голове не могло быть. Но в ответ услышал довольно странный ответ:

– Несите меня, куда скажет ваше сердце.

Его сердце ему ничего не могло сказать. Он его закрыл на надежный замок, поэтому не понял и переспросил:

– Куда-куда?

– Не будь болваном! – услышал он. – Несите меня, куда хотите! Я – ваша!

И вдруг они услышали страшный рев:

– Ах ты! Несчастная куртизанка!

– Это он заставил сказать эти слова!

– Да я убью его!

Выхватив шпагу, он ринулся на Романа. Тот, ничего не понимая, повернулся к нему, держа на руках его Алеонору.

– Ах ты, трус! Прячешься за женщину!

Эти слова были для Романа оскорбительными. Он поглядел вокруг, увидел скамейку, посадил туда искательницу приключений и двинулся на ее муженька.

– Шпагу, шпагу бери! – орет тот.

– А, шпагу! – проговорил Роман и выхватил ее из ножен.

Шпагу заставил взять с собой Роберт, мол, там ты, Роман, будешь выглядеть настоящим мужчиной.

– Защищайся, стервец, – орет де Суассон.

В это время все узнали о случившемся. Роберт побледнел. Он знал, что граф Суассон прекрасный фехтовальщик и как бы не устроил Роману какую-нибудь скверну. И стрелой помчался вниз. Когда-то Роберт давал своим друзьям несколько сеансов владения этим оружием. Но это было так давно.

Суассон сделал выпад и больно уколол Роману больное плечо. Теперь де Суассон увидел перед собой даже не льва, а зверюгу пострашней. Боль заставила собраться. Реакция проснулась мгновенной. Второй выпад де Суассона окончился для него полным поражением. Удар по его шпаге был силен, и она вылетела из его рук.

Когда подбежал Роберт, все было кончено. Суассон валялся на тропе с проломанным черепом. Это происшествие дошло до регента. Он вызвал обеих на свой суд. Разобравшись, смех одолел Карла так, что он несколько минут не мог прийти в себя. Потом объявил графу де Суассону свое решение: «Месяц домашнего ареста». А Роберта он поблагодарил как настоящего мужчину, пришедшему на помощь женщине. Кое-какие детали были опущены. Под утро они вернулись в особняк Буа, и еще долго там продолжались пирушка и смех, как Роман наказал ревнивца.

Через несколько дней троица поймала занятого делами Роберта и объявила о своем намерении ехать в порт.

– Простите, други, что бросил вас. Тут накопилось, – и жестом провел рукой выше головы, – потерпите два дня, и я ваш.

Два дня для Роберта пролетели, как миг, а для его друзей – как длиннющие дни.

– Едем!

И он, взяв с собой конвой, повез друзей, после сердечного прощания в доме, в порт.

И вот из-за поворота показались стены Гавра.

– Вроде подъезжаем, – кивает на городские постройки Кобылье.

– Да. Даже не верится. Неужели конец нашему похождению! – это уже голос Пожарэна.

– Было бы здорово, если бы еще там был корабль в нашу сторону, – молвил и Роман.

– Многого хочешь! – смеется Пожарэн. – Еще тут поживем.

Но в порту увидели мачты какого-то корабля.

– Есть! Есть! – закричал Роман.

– Да, есть, – кислым голосом подтвердил Роберт.

– Ты че, не рад? – смотрят на него друзья.

– Сам не пойму: рад или нет. Жаль ведь расставаться.

– Ладно, пошли уговаривать, если по пути, капитана, – предложил Пожарэн.

– Пошли! – почти разом ответили друзья.

Им и тут сказочно повезло. Корабль, как оказалось, был застрахован русским купцом, как потом выяснилось, это был… Игнатий Елферьев. Родных так не встречают горячо, как они встретили Игнатия. Да и Игнатий от радости потерял дар речи. Только и твердил:

– Не могет быть! Не могет быть!

Когда прошел жар встречи, они узнали, что купец распродал товар и назавтра намечалось отплытие. Беспокоили только англичане: а вдруг появятся.

– Чаша поможет вам! – уверенно на прощание проговорил Роберт.

И вот поднимаются паруса, и корабль медленно отходит от причала. Печально машет им Роберт. И вдруг они увидели еще одного человека. Он, или она, соскочил с коня и присоединился к генералу. Попутный ветер надул паруса, и корабль весело заскользил по волнам, оставляя за собой эти расплывающиеся фигурки. Вскоре они совсем растворились в морской дымке. Прощай, Франция! Встречай, Московия!

Глава 18

– Ой! Димка! Вода холоднюща! – кричит худощавый пацан лет десяти-двенадцати, держа в тонких руках палку с концом бредня и ногой пробуя воду.

– Че трусишь, Васька? – подбегая к нему, орет Димка, вырывая из его рук бредень, и смело бросается в реку.

– Конец-то бери! – кричит он, подгребаясь одной рукой.

Васька, глядя на Димку, лезет в воду, натягивая бредень.

– Да ты глыбже, глыбже! – командует Димка. – Под кусты лезь, тама щуки стоят!

Васька старается из-за всех сил. Димка давно верховодит такими ребятами и бывает не по возрасту строг. Если выгонит, обратно не берет. А с ним хорошо. Он сам везде первый.

– Ой, – орет Васька, – зацепило.

– А ты нырни!

Тот ныряет. Выныривает, морда радостная.

– Отцепил! – орет он, а изо рта вместе со словами летят брызги.

В этот момент Димка сам уходит с головой в воду. Попал в яму. Конец бредня всплывает, за ним показывается голова предводителя.

– Держи, зараза, конец бредня! – теперь орет Васька.

Димка в три броска догоняет его и опускает в воду.

– Васька, иду на тя! Приостановись.

Димка решил, что в этом месте берег был удобный для вытаскивания бредня.

– Федька, – орет Димка, который остался на берегу, – че уши развесил, помогай.

Тот, точно подстреленный, бросается на помощь.

Улов был хорош. Пара крупных щук. Одна, правда, чуть не сбежала. Лежит как палка. Только Мишак, еще один мальчонка, пришедший с ними, к ней, она как сиганет, тот даже отлетел в сторону. Не будь рядом дрожащего от холода Димки, который бросился на нее, как ястреб на цыпленка, только бы и видели эту щуку.

– Ишь, зараза, хитрючая, – произнес он, кидая рыбину подальше от берега.

– Пущай они, – Димка кивает на ребят, жмущихся к костру, – подбирают рыбешку, а мы пошли греться!

Подбежав к огоньку, Димка скомандовал:

– А ну бегом рыбу собирать! – а сам, протягивая к огню руки, стал греться у костра.

Мишак, прежде чем бежать, кивнул Димке:

– Глянь, хтой-то скачет.

Димка посмотрел наверх берега и увидел, как по тропе несется всадник.

– Че ему надо? – глядя на Мишака, спрашивает Димка.

Парнишка пожимает острыми плечиками. Подскакивая, всадник орет:

– Митрий, беда, князю плохо!

Осадив лошадь, всадник скатывается с нее и подбегает к Димке.

– Че ты сказал? – Димка выпученными глазами смотрит на вестового.

– Князь богу душу отдает! – выпалил тот.

Дмитрий подскакивает к лошади и хватает узду.

– Эй! – орут ребята. – Портки-то одень!

Васька подбежал к нему со штанами. Засунув ногу в одну штанину, Димка никак не мог попасть во вторую. Наконец, надев портки, он вскочил на коня и погнал что есть силы.

В опочивальню Димка ворвался как вихрь. При виде его, люди, окружившие княжеское ложе, расступились. Отец лежал бледный, с закрытыми глазами.

– Батяня, – упал ему на грудь Дмитрий, – батяня!

Князь открыл глаза.

– А… сынок… ухожу… я.

– Не уходи, батяня, – плаксиво просит сын.

– Береги… Русь!

Глаза его закрылись, голова упала на бок. Монах что-то начал петь, а бабы, толпящиеся у порога, завыли. Кто-то успел сбегать до ближайшей церкви, и тревожно загудел колокол. Его подхватила соседняя церковь, и понеслось по всей Москве, чтобы перекинуться на всю Московию. Тревожный звон колокола долетел до Пожар, где какой год проживал князь Андрей Пожарский.

Неудачное было их возвращение. Не стало великого князя Симеона Иоанновича, благословившего их на трудный и опасный поход. Но черная смерть не спрашивает… Она взяла не только самого князя, но и оставшихся его детей. Великое княжение упало на плечи тихого, милостивого и слабого здоровьем князя Иоанна Иоанновича. Он был далек от дел своего старшего брата. Никогда даже не мечтал занять это кресло. И оно свалилось нежданно-негаданно. Поэтому тихое возвращение князя Пожарского, боярина Кобылы и боярина Осляби ничего ему не говорило. Да и винить его нельзя. Дело было весьма деликатным, таинственным, скрытным. Знавший об этом преподобный Сергий, понимая всю ответственность за разглашение этой тайны, молчал, как рыба, не посвящая в тайну даже митрополита.

Но добытчики чаши, зная, какой глубокой тайной окутана их поездка, понимали, что без зова к великому князю и без благословения преподобного открыть ее не имели права. Ни благословения, ни зова не было. И, прождав первые месяца, дальше жизнь пошла по домашнему руслу.

Давно Пожарский не слышал такого тревожного звона: «Что это? Татары напали, аль князь тверской?» О Иоанне Иоанновиче почему-то он не подумал. Знал, что князь слаб здоровьем, но что так рано может уйти из жизни, не допускал. Он хотел послать старшего сына Василия, узнать, в чем дело, да вспомнил, что тот только что уехал в Москву погостить несколько дней у своего друга Димки, княжича Дмитрия. Пришлось кликать Федора. Когда тот появился, запыхавшийся, отец попросил его:

– Сбегай, Федя, узнай, что стряслось.

Боярина Кобылье колокольный звон застал в светелке, где он, держа на коленях дочку Аню, играл с ней. Рядом любимая Айни что-то вязала, бросая нередкие любимые взгляды на них. Поглядывая на супруга, она заметила в его темных волосах седину и подумала: «А он стареет». Тревожный звон нарушил их домашнюю идиллию. Отец снял с колен дочь и колокольчиком вызвал дворского. Когда тот появился, он сказал ему:

– Ступай, любезный, узнай, че стряслось.

И почему-то вспомнил о чаше и как они поступили с ней после своего возвращения. Он хорошо помнил, что еще на корабле решили ехать вначале к преподобному Сергию и сдать это бесценное сокровище. Преподобный, увидев внезапно появившуюся в монастыре троицу, сразу узнал их и, подхватив длинные полы рясы, бегом ринулся им навстречу:

– Живы! Живы! Слава Те, Господи! А я уж и себя стал ругать, посчитав, что послал вас на погибель. А вы живы! – и с каждым лобзался, как это делают простые русские мужики, выражая сердечную радость. Излив свои чувства, он повел их в монастырь. По дороге Роман спросил про Пересвета.

– Да он в Любутске, – поворачиваясь к Роману, ответил тот, – Пересвет часто бывает там. Твои старики молодцы, ждут тебя.

Такое было приятно слышать, и Роман даже повеселел.

Когда Роман достал из мешка чашу и поставил на стол перед священником, они увидели, как изменилось его и без того чистое, непорочное лицо. Надо иметь внутри то, что дает понимание, даже скорее ощущение, святости стоящей перед ним чаши. Что видит обычный глаз, глядя на нее. Чаша, как чаша. А преподобный, исполненный мудрости, увидел в чаше лик невидимой связи земного поклонения предмету высшего почитания божественной деятельности. Он распростер перед ней ниц и долго так лежал. Гости посмотрели друг на друга и тоже легли. Когда он поднялся, чтобы молиться, поднялись и они. И стали молиться.

Наконец, эта процедура была закончена. Сергий спросил:

– Кто первый взял чашу в руки?

Пожарский и Кобыла указали на Романа. Преподобный посмотрел на него и мягким голосом произнес:

– Бери святость и иди за мной.

Они вернулись нескоро. Когда пришли, преподобный сказал:

– Вы совершили великое чудо и вам воздастся. Но отныне, кроме меня и его, – и указал на Романа, – никто не будет знать, где она хранится. Всевышний послал ее нам. Это великое счастье. Но счастье перестанет быть счастьем, если мы будем на каждом шагу кричать об этом. В священной жизни положены требы. Поэтому заклинаю вас все хранить в глубокой тайне. Бояться о том, что она попадет в чьи-то руки, не надо. Бог все видит и знает, кому она достанется или где ей храниться. Положимся на него. Все заверили, даже поклялись, что так и будет. Как показала жизнь, то были люди слова.

Вернувшиеся Федор и дворской принесли горестную весть. Федор крутнулся на месте и со словами: «Побегу к Димке!» – был остановлен резким голосом отца. Федор испуганно оглянулся. Отец уже спокойно пояснил:

– Ты бежишь не к Димке, а к великому московскому князю Дмитрию Иоанновичу. Усвой это, сын мой!

Тот кивнул и исчез за дверью.

Не сговариваясь, Пожарский и Кобыла встретились в палатах почившего великого князя. Там уже толклись воеводы Федор и Иван, бояре Алексей Босоволоков, Иван Рыбкин, Борис Семенов, Федор Хлебович, Михаил Александрович, Василий Окатьевич, Аманий Окольничий. Потолкавшись у постели, они перешли в светлицу. Разговор начал старейший боярин Федор Хлебович.

– Жаль, нет митрополита, – проговорил он, – думаю, пошлем за ним нарочного. Он в Твери.

Все закивали головами.

– А что будем делать с великим князем? – сказав, оглядел всех присутствующих.

Поднялся Кобыла:

– Не знаю, може, что и нарушаю, не по чину може, – и тоже оглядел всех.

– Говори, – кивнул Хлебович.

– Я считаю, надоть собрать хорошую деньгу и ехать в Орду. У нас есть великий князь Дмитрий.

– Он прав, – поднялся Пожарский, – я поддерживаю.

Поддержал и Босоволоков.

– Хто не хотит… – подал голос Хлебович.

Таких не оказалось.

– Кто поедет в Орду? – спросил Хлебович.

– Те да князь Пожарский, – раздался голос Михаила Александровича.

– Други, – поднялся Федор Акинфович, – Пожарский пущай отдохнет. Он только откуда-то вернулся. Есть и другие. Могет ехать Василий Окатьевич, – сказал и сел, даже не взглянул в сторону Пожарского.

За Пожарского заступился подошедший Василий Васильевич:

– И че, он князь, пущай едить.

Чтобы не зародить спора, встал Пожарский:

– Я думаю, Федор прав, пущай едет Окатьевич.

Спорить не стали.

За митрополитом посылать не надо было. Он вернулся ночью. А утром, побывав у гроба великого князя, направил стопы к князю Пожарскому. Его приход не мог не удивить князя. До этого князь плохо знал митрополита. Видались. Целовал он его руку. А вот по душам поговорить не доводилось. Владыка был человеком деловым. Кроме своих священных обязанностей, хорошо знал и обычную жизнь со всеми ее перепитиями.

Поприветствовав пришедшего, Пожарский его проводил в светлицу, где они сразу приступили к отнють не религиозным вопросам. Начал митрополит:

– Я знаю, что вы вчера решили собрать деньгу и ехать в Орду добиваться для Дмитрия великого княжения. Я одобряю это решение. Да, мал еще Дмитрий… но… такова воля Всевышнего. Хотя… он довольно тверд и смел не по годам. Иван еще малолетка, так что споров об уделах не будет. Я боюсь другого. Литовцев, – сказав эти слова, митрополит посмотрел на Пожарского.

А тот в это мгновение думал, какой прекрасный им достался митрополит. Как печется о Московии.

– Ну, – раздался митрополитов глас.

– Да… Литовцы давно зарятся на наши земли. Мне пришлось их прогонять с Можайска.

– Знаю, – коротко бросил митрополит, – но что будем делать сейчас. Войско собирать? Боюсь, не успеем. Ведь не секрет, кое-кто сейчас думает, как бы перехватить корону. Сила и тут нужна.

Пожарский слушает его внимательно. В то же время раздумывая: «Почему он ко мне обращается с этим вопросом. Может, что знает? От кого?»

– Как ты думаешь, князь?

Пожарский встрепенулся:

– Ты, владыка, прав. Сила сейчас нужна здесь. А с литовцами… – Он собрал бороду в кулак, покрутил и продолжил: – Надо попробовать отвлечь их… найти им других врагов.

– Что предлагает князь? – Алексий не спускает глаз с Андрея.

– Неплохо бы их столкнуть с тевтонцами.

– Да, – проговорил Алексий, – но это надо делать быстрее, чем до них долетит весть о кончине великого князя.

Князь покашлял в кулак и так посмотрел на владыку, что тот только кивнул головой.

– Перекусим? – предложил хозяин.

– Не откажусь, – повеселевшим голосом ответил тот.

Они вошли в княжескую едальню. Все, как у всех, увидел митрополит здесь, но было и отличие в роскошном убранстве. Бросился в глаза посудник из дорогого дерева с цветными стеклами. Под стать им просматривались через аксамитовые шторы стекла и на окнах. Стены покрыты серебристой парчой. Стол и ослоны такие же, как и поставец. Все заморской работы. Даже умывальник, лохань с кувшином и те особенные. Рядом утиральник на деревянной подвеске.

Митрополит помыл руки, подойдя к столу, перекрестился и сел напротив хозяина. Начал князь:

– В тяжелое время мы собрались. Но помянем великого князя Иоанна. Добрым, милостивым и кротким был князь. Вечная ему память.

Они приголубились и принялись за еду.

– Не вовремя, ой не вовремя ушел князь, – проговорил Алексий.

– Бог не спрашивает, когда и что Ему надоть делать, – ответил Пожарский.

Алексий поднял на него глаза. В них так и было написано: прописную истину сказал ты, князь. Но промолчал.

– Долго я отсутствовал, – вновь заговорил Пожарский, – какие у нас отношения с Ордой. Не полезет ли сейчас к нам.

– У них там самый настоящий бедлам. Сыновья режут отцов, не думая о грехе. Им сейчас не до нас.

– Хоть это радует, – вздохнул Пожарский и добавил: – А с Литвой, владыка, попробуем решить.

– Это было бы хорошо. Окрепнет князь, еще вторым Калитой станет.

– Ты, владыка, имеешь в виду, что тот семилетним стал княжить в Новгороде? – спросил Пожарский.

– И это! – Владыка поднялся. – Поблагодарим Господа нашего Иисуса Христа, что послал нам хлеб насущный! – Губы его зашевелились, а перстами он осенил князя, потом себя.

– Я, владыка, тя провожу, – сказал он ему, когда тот стал прощаться.

После проводов князь направился к реке. Увидя лодочника, подошел к нему и попросил переправить его на другой берег. Расчитавшись с перевозчиком, он поднялся на верх и скорым шагом пошел к Кобыльим хоромам. Боярин был дома. Гостю он широко улыбнулся:

– А я только к те собрался.

– Уж не к Роману хотел позвать? – спросил князь.

– К нему! А как ты догадался?

– Да я за этим к те пришел, – ответил Пожарский.

– По моим сведениям, он еще в Любутск не уехал, а в Успенском монастыре у Стефания, брата преподобного, – сказал боярин.

– Тогда срочно к нему, – заторопил князь, – а то придется ехать к нему в Любутск.

Боярин приказал подготовить ему колу, и они вдвоем поехали в монастырь. Им здорово повезло. Роман уже прощался с игуменом, когда вошли Пожарский и Кобыла. Роман, увидя вошедших, повернулся к Стефанию и сказал ему:

– Не видать мне моего Любутска, как своих детей.

– Если это для дела, радуйся, сын мой, – ответил игумен.

– Для дела, владыка, для дела. Московию спасать надобно! – серьезно произнес Роман.

– Э, – показывая на Романа, сказал Пожарский, – он уже знает, – и подмигнул ему.

Снаряжать Романа к тевтонцам вызвался Пожарский, дав ему в сопровождение своего служку, крепкого, здорового парня, сказав:

– Вдвоем вам и черт не страшен!

Провожали их Пожарский и Кобыла. На прощание сказали:

– Парешки, от вас зависит, нападет на нас литовец или нет. Если он узнает первым о смерти нашего князя, царство ему небесное, чем тевтонцы, он тотчас нагрянет на нас. Надо…

– Я знаю, – перебил Роман, – бог не выдаст, свинья не съест. Прощайте!

И пыль, появившаяся на дороге, поднялась под копытами их коней.

Они не зря торопились. В своем дворе купец Висяков тоже снаряжал человека к Лагету, чтобы тот забрал у него долг и за одним сообщить о большом горе на Руси.

Глава 19

В последние дни великий литовский князь Олгерд чувствовал себя неважно. У него появился плохой сон, чего раньше за ним никогда не наблюдалось. И днем чувствовал себя разбитым человеком. Вскоре стал догадываться о причинах такого плохого состояния. Это – раздвоенность его политики. Поддавшись на уговоры своего неумного брата Кейстута, что вскоре с уходом из жизни больного московского князя, а наследник еще совсем мальчик, от Московии можно отхватить изрядный кусочек. А такая победа вольет только силы, и они, наконец, смогут одолеть этих тевтонцев, которые за последние годы принесли им столько неприятностей. Он согласился, и тайная переброска войск с западной границы началась и проходила довольно успешно. Тевтовцы пока не беспокоили.

И все же, все же… до конца быть уверенным в начатое дело он не мог. Когда это случится? Князь может болеть еще год, два… А тевтонцы тем временем пронюхают о переброске литовского войска и нанесут неожиданный удар. Что же делать? Этот вопрос мучил и среди ночи, когда он внезапно просыпался. Иногда ему даже чудилось, что те напали на него. И он каждый день хотел принять решение оставить Московию в покое. Но что-то мешало ему это сделать. В душе Олгерд побаивался своего крикливого, напористого братца, который, узнав о его такой трусости, плюнет ему в лицо, заберет своих воинов и один постарается отхватить себе жирный кусочек. Если это ему удастся, его княжество укрепится и тогда… Да, об этом не хотелось думать.

В кабинете Олгерда в углу, у стены, стоял лежак, покрытый тонкой пуховой накидкой, сверху которой лежала мягко выделанная шкура. Поставили его недавно, когда великий князь стал чувствовать, как усталость стала овладевать его телом. Вот и сегодня, пересматривая отчеты сборщиков, прерывал работу, думая то о западе, то о востоке. Потом устало поднялся с кресла, прошелся по кабинету, а затем просто свалился на лежак и не заметил, как веки, помимо его воли, упали на глаза, и он почувствовал, как блаженство овладело его телом. Но оно продолжалось недолго. Кто-то позволил себе ворваться без спроса к нему в кабинет. Не раскрывая глаз, он подумал, что это опять неуемный Кейстут ворвался со своей очередной идеей. Но где же гром? Его не было! Что-то с ним случилось? И Олгерд открыл глаза. Невдалеке стояли Ягайло, его сыночек, и племянник, Витовт Кейстутович

– А… это вы! – проговорил, поднимаясь, Олгерд. – Че вас сюда привело, Владислав?

– Я не Владислав, а Ягайло! – не без зла ответил сын.

Это было давно, когда в Литве прочно вынашивалась мысль принять христианскую веру. И родившегося тогда сына Олгерд и назвал Владиславом. Но по мере роста княжича, когда он незаметно превратился в вельможу, сыночек сам себе выбрал имя – Ягайло. Это говорило о многом и была главная боль отца. Старший сын… оказался дряблым, неуверенным князем. И как не натаскивал его отец, сын подводил отца. Невольно на первое место выплывал Ягайло. И когда отец был чем-то недоволен сыном, он звал его Владиславом. А может, хотел все же приучить сына к этому имени.

Услышав такой ответ, Олгерд усмехнулся. Видать, раздражение от того, что ему прервали отдых, прошло, и он, милостиво улыбаясь, сказал:

– Раз зашли, садитесь.

Князь поднялся и прошел к столу, садясь в кресло.

– Отец, – начал Ягайло, – мы, – он кивнул на Витовта, – проехали под самый Магдебург и нигде не видели тевтонских сил. Мы, – он опять кивает на Витовта, – думаем, что самая пора ударить по Московии. Говорят там, Иоанн не жилец.

Олгерд ответил не сразу. Сыну и племяннику не верить он не мог. Ему понравился их обстоятельный осмотр, прежде чем прийти к нему с предложением. Он подошел к окну. На улице ярко светило солнце. Редкие облака, как сказочные корабли, плыли на восток. «Не уж небо указывает ему путь?» – подумал он и ответил:

– Пошлите гонцов к моим братьям: пусть собираются в поход.

Роман понимал всю меру ответственности, которая была возложена на него. Поэтому он не поехал в Любутск к своим старикам, к которым прикипел душою, решив выполнить свой долг, а затем уж больше их не покидать. Хорошо зная дорогу, они быстро добрались до Новгорода, а от него до берегов Балтии. Там, наняв лодию, добрались до конечного пути.

Вот и серые стены Магдебурга. Солидный вид посланца и его слуги сделали свое дело. Рыцари беспрепятственно пропустили их в город. Роман выбрал один из лучших заезжих домов и снял его для проживания. Франция его многому научила. Надев костюм попроще, он отправился в город. У него была одна цель – встретить, если удастся, кого-нибудь из старых знакомых. Первый выход оказался неудачным.

После обеда Роман отправился в другой конец города. Магденбург в тот период был небольшим, по сравнению с Парижем, городом. Дома сплошь каменные, в два-три этажа. Улицы мощенные. Много разных лавок. Но все же, как казалось Роману, он был каким-то средним меж Новгородом и Парижем. Правда, в лавках, или, как здесь называют, гамазиях, был широкий выбор товаров, не уступающий парижским.

Так незаметно дошел он до ворот, за которыми оказался базар. Дело шло к вечеру и на нем уже почти никого не было. Только в одном месте Роман увидел, как какой-то мужик грузил на повозку какие-то мешки. Делать ему было нечего, и он машинально направился к нему.

– Помочь, – спросил Роман, видя, что тот вытирает пот со лба, а в куче оставалось еще несколько мешков.

– Помочь-то помоги, да вот расплаты не жди, – и вывернул карманы.

Роман стал к нему присматриваться. «Он или не он?» – думал он. Потом убедился: «Он!» Они вместе пасли рыцарских коней. Это он тогда принес весть, что в замке собираются казнить Камбилу.

– Не узнаешь? – Роман подошел поближе.

Мужик как раз поднял мешок и на слова Романа посмотрел на него. Мешок упал из его рук:

– Никак… Егор?

– Узнал! – обрадовался Роман, и они обнялись.

– Эй, вы! – послышался чей-то голос. – Рынок закрывается! Грузите быстрее.

Они вмиг скидали мешки и выехали за ограду. Там хозяин остановил коня и повернулся к Роману:

– Ты как здеся оказался?

Роман, смеясь, показал на дорогу.

– Ааа! – что-то поняв, протянул тот.

– Ну, как там у нас? – Роман кивнул в сторону, где возвышался замок.

– А все так! Я из пастухов ушел. Вот, развозом занимаюсь. Платют тута мне два гроша в день, – с важностью в голосе произнес он.

Роман ничего не сказал, а спросил:

– Как там… Конрад фон Вернер?

– Ооо! – многозначительно произнес он. – Ты знаешь, где он был? – с каким-то величием в голосе спросил мужик.

Роман покачал головой: мол, не знаю.

– Во Франции! Понял!

– Ну и как он щас? – допытывался Роман.

– Уу! Таким важным стал, на кобыле не подъедешь.

– Да ну! – хитровато воскликнул Роман.

– Да! – важно ответил он, будто сам бывал с ним.

– А знаешь… – Роман силился вспомнить его имя, да так и не смог. И решил обратиться прямиком, – хошь заработать… золотой?

– Золотой? – Мужик даже поперхнулся.

– Золотой! – важно ответил Роман.

Тот хотя подозрительно посмотрел на него, но спросил:

– Че сделать-то надоть?

– А скажи, че боярин Роман Ослябя хочет с ним встретиться. И ждет его завтра к обеду на заезжем дворе «Храбрый рыцарь».

– Ух ты! – вырвалось у мужика.

Эта гостиница славилась тем, что в ней останавливались, как правило, только великие гости магистра. Ее стены помнят такие имена, здесь бывавшие, как Вернера фон Брейтгаузена, Гедимина, великого литовского князя, Генриха, князя Силезского, шведского короля Магнуса Эрихсона и многих других.

– Ох, богат твой хозяин! – воскликнул мужик и спросил: – А сколь он те платит?

Роман ответил, не подумавши:

– Тридцать рублев.

Парень отчего -то поперхнулся, а потом спросил:

– А он… не надует мня?

– Не бойсь, не надует. Так ты Вернеру…

– За золото-то! Да я самому, тьфу, тьфу, черту скажу. Только смотри… – и погрозил ему кнутом.

– Не бойсь, езжай! – и толкнул его в спину.

Услышав такую цену за простое сообщение, мужик с этой мыслью ехал всю дорогу, обдумывая, как лучше это сделать. Решил об Егоре не говорить: «Того тогда тоже за помощь, если бы поймали, вздернули. Тама пущай он сам выкарабкивается. А надо жить, встретил такого боярина: тридцать рублев ему платит. Господи! Да я за свой век их не заработаю».

Вернера удивил приход к нему этого служки. Обычно у них это не практиковалось. Но, поняв, что тот принес ему какую-то важную весть, разрешил зайти.

– Че у тя? – не приглашая садиться спросил хозяин.

– Да я… это…

– По делу говори! – рявкнул Вернер.

– Я… гружу… подходит мужик и это… спрашивает, знаю ли я вас, – и замолчал.

Вернер скосил на него глаза:

– Что дальше? – не выдержал он его молчания.

– Да, отвечаю. А тот и говорит, чтобы я передал вам…

Вернер морщится, понимает, что подходит тот к главному:

– …что его боярин…

От услышанного слова Вернер даже встрепенулся, поняв, что час расплаты подходит, и уже как-то безразлично произнес:

– Что его боярин?

– А, да тот сказывал, чтобы вы к нему пришли в… в… «Храбрый рыцарь», завтра, к обеду.

«Храбрый рыцарь», – подумал Вернер и что-то его воодушевило.

– На, – пошарив в кармане, он нашел двухгрошевую монету, – только…! – и приложил палец к губам.

– Что вы, господин, – держа во вспотевшей ладони монету, ответил тот, – буду нем как рыба!

Жизнь так сложилась у Вернера, что ему до сей поры так и не удавалось побывать в этом заведении, хотя столько о нем слышал. И вот какой-то боярин принимает его там. Скорее всего, княжеский посланец. Интересно, сколько же он мне пожалует.

Вернер точно, к обеду, был у гостиницы. Его встречал у входа слуга. «Разодетый, как попугай», – подумал о нем Вернер. Тот повел его на второй этаж. Здесь все выглядело богато. Мягкий ковер на весь коридор. Каждая дверь из красного дерева. Стены обиты шелком. В позолоченных люстрах свечи ярко освещали помещение.

Подходя к одной из дверей, слуга осторожно постучал. Услышав голос, приоткрыл дверь и весьма деликатно произнес:

– К вам пришли.

Слуга широко распахнул дверь и, склонившись, сказал:

– Прошу.

Когда Вернер перешагнул порог, то удивился от той роскоши, которая предстала перед ним. Сразу за порогом на полу лежала шкура белого медведя невероятных размеров с разверзанной пастью. Ее клыки как бы предупреждали: человек, не ходи сюда с злыми мыслями. Впереди круглый стол с изящными и инструктированными золотом изогнутыми ножками. Часть стола загораживала фигура какого-то человека, из-за бившего в глаза солнца его лица не удалось сразу разглядеть. На стенах дорогие восточные ковры, цену которым гость знал хорошо. Привлек внимание и дорогой посудный повставец из красного дерева с цветными стеклами. Одна дверца была приоткрыта и виднелась хрустальная посуда. В комнате вкусно пахло. И та часть стола, которая открывалась, представляла собой выставку деликатесов. Можно представить себе, куда попал рыцарь из скудного своего замка. Но богатство этого номера было еще и во второй комнате, сквозь раздвинутые бархатные шторы виднелась широкая кровать с позолотой. Разглядывая все это, он невольно задержался на какое-то мгновение. Когда подошел ближе, просто остолбенел: перед ним стоял… Егор. Он был в шикарном костюме, шитым во Франции для королевского приема.

– А мне сказали… боярин! – с нескрываемым разочарованием в голосе произнес Вернер.

– Тебе… Вернер, сказали правду. Я и есть боярин. И имя мое уже не Егор, а Роман.

– Вот как! – несколько удивленно произнес он. – Но я знаю, что жизнь порой делает удивительные зигзаги. И она научила меня на все смотреть любомудренно.

Этого слова Роман не понял, но промолчал.

– Скажи, – Вернер с легкой улыбкой на устах смотрит на Романа, – кто тебя провозгласил… боярином?

Роман усмехнулся.

– Рыцарь не верит. Но я скажу: Дивон, отец боярина Камбилы, за спасение его сына. Между прочим, я дважды его получил. Второй раз от великого князя Симеона Иоанновича. Он-то дал мне имя Роман Ослябя, брянским боярином. Там моя вотчина.

Рыцарь развел руками:

– Можно поздравить. Зачем, боярин, звал.

– Ты знаешь, граф, время обеденное. Я, признаюсь, проголодался, не отобедаем ли?

Граф косит глаз на стол. Заманчиво выглядит зажаренный поросеночек, а рядом банка с хреном. От одного этого вида можно проглотить язык. А там, дальше: дичь, рыба.

«О Господи! Да скорее за стол!» – так и рвется у рыцаря с языка.

Вино, как и все прочее, было прекрасным.

Выпив пару бокалов, закусив, лицо графа подобрело.

– Скажи мне, Роман, – новое его имя он запомнил, – вам… тогда во Франции, правда удалось найти эту волшебную чашу?

Роман хорошо помнил слова преподобного.

– Да нет. Мы знали, что и вы ее ищете, и решили вас… разыграть!

– Я так и подумал, – с каким-то внутренним облегчением произнес он, – а то чаша, чаша Грааля! Да была бы она, разве такая судьба ожидала бы тамплиеров, владей они ею. Ладно! Забудем. Я знаю, зачем ты здесь! – вдруг объявил он.

Но Романа его слова не удивили. Он только сказал:

– Как и договаривались.

– Мы еще договаривались и об… – Он замолчал.

Роман понял:

– Князь тебе сказал, не обидим. Так и будет, – сказано было твердо, убедительно.

– Сейчас полностью обещанное выполнить не могу. Скажу, только по секрету: мы сейчас в Селезии по просьбе местного герцога помогаем ему расширить границы. Те силы, что остались, они в состоянии только напугать литовцев. Что ваш великий князь… отдал богу душу?

– Да, случилось такое несчастье. – Роман не стал хитрить, узнав, что их войска ушли в Силезию. – Но вам надо своего соседа припугнуть. Не скрою, у нас сейчас… ну, как обычно при смене правителя.

– Понимаю, сделаю, что могу. А… – и он пристально и довольно нахально посмотрел на боярина.

Тот понял, усмехнулся. Поднявшись, подошел к суме, лежавшей на лежаке, развязал и достал что-то завернутое в тряпицу и положил ее перед ним.

Когда тот развернул тряпицу, увидел золотой поруч с огромным алмазом. Глаза рыцаря хищно блеснули. Он быстро завернул вещицу и сунул ее в карман.

– Не бойсь, – поправляя карман, проговорил он, – сегодня же двинем рыцарей на границу с Литвой.

– Вы сделайте это так, чтобы те заметили, – попросил Роман.

– Конечно. Не изволь, боярин, сомневаться.

Прошло после этой встречи несколько дней. По пустынным ночным улицам Вильно вскачь несется какой-то всадник. Путь его лежит к дворцу великого князя. Поднятый средь ночи, князь сразу не может врубиться:

– Какие тевтонцы? К какой границе?

Из-за плохого сна он на ночь выпил густой замес сон-травы, поэтому был в таком состоянии. Подойдя к рукомойнику, он зачерпнул из бадьи воду и вылил себе на голову. Сознание быстро вернулось к нему.

– Что ты сказал? – вытирая утиральником голову, спросил он, подойдя к вестовому.

– Да, говорю, тевтонцы двинули силы к нашей границе.

– Чтооо? – отшвырнув утиральник, он схватил того за грудки.

– Да, говорю, тевтонец подходит.

Оттолкнув вестового, он, повернувшись к двери, заорал:

– Ко мне этих олухов.

Молодой служка, дежуривший у двери, открыл дверь и спросил:

– Кого, князь?

– Олухов, олухов, – иступлено завопил он.

От такого крика служка хлопнул дверью и задумался: кто эти олухи. Когда вышел вестовой, служка осторожно спросил у него:

– А кто ети олухи?

– Пойди да спроси, – не очень дружелюбно ответил тот.

Князь, терпеливо прождавший приглашенных и немного успокоившись, выглянул в коридор. Напротив двери сидел паренек и плакал.

– Ты че ревешь? – спросил князь.

– Я… я не знаю, хто ети… о… олухи!

Князь внезапно рассмеялся.

– Да мои Ягайло да Витовт Кейстут.

– Аа! – вытирая подолом рубахи лицо, ответил служка. – Тохда я мигом!

Вернувшись к себе, князь прилег, но сон уже улетел из головы, и он невольно стал анализировать случившееся. «Так, – стал князь рассуждать про себя, – почему именно сейчас тевтонцы вдруг решились на такое? Неужели они узнали, что… да нет, не может такого быть. Я должен узнать вперед. У меня там свои люди. А вдруг случилось… и те, прознав про это, понимают, что для меня это счастливый случай, хотят ударить по моим беззащитным городам. Кто-то, значит, у них есть в Московии, и он предупредил их раньше. Вот те и готовятся к нападению. Ну, кто…», но на это он не успел себе ответить, сон-подлец подкрался незаметно. А утром к нему нежданно-негаданно заявился Лагет, чтобы сообщить о кончине московского великого князя.

Не успела за ним закрыться дверь, как явились… олухи. Они подошли к пробудившемуся Олгерду. Увидя вошедших, он вскочил с ложа как ужаленный и схватил их за горло, стал трясти, как груши.

– Вы что мне, олухи, сказали? – орет он.

Те ничего не могут понять.

– Ты что, отец! – рявкнул осмелевший Ягайло.

– Молчи, Владислав, молчи. Кто мне сказал, что тевтонцев нет у наших границ?

– Мы, – стараясь отцепить его руку, ответил Ягайло.

– Нет! Так стали!

– А мы при чем? – отбивается Ягайло.

– Когда мы были там, их не было.

– Немедля отзывайте назад войско. Немедленно! – повторил он.

Видя, что они еще все не поняли и стоят в раздумье, он рявкнул:

– Марш!

Первая опасность для Московии миновала. Но сколько ее еще осталось!

Глава 20

Вслед за тем, как к тевтонцам был отправлен Ослябя, Пожарский собрал у себя бояр, воевод. Среди них были Андрей Кобыла, Василий Окатьевич, Алексей Босоволоков, Федор Хлебович и другие. Решали срок отбытия и к кому ехать в Орду, так как там установилось двоевластие. Правителями были: хан Мюрит и хан Абдула со своим темником Мамаем. Судили, рядили и решили ехать к Мюриду. Тут ему одному надо дары дарить. А если ехать к Абдуле, который без Мамая ничего не решал, то двоим. А их грамоты по силе влияния были равны.

– Сколь собрано, Василий Окатьевич? – спрашивает Пожарский.

– Без сотни десять тыщ.

– Сотню доберем, – заявил Кобыла и тут же подал пример. – Вот двадцать рублев, – сказал он.

Собрали больше сотни.

– Ты, Василий, – обратился к нему Пожарский, – еще купцов подергай. Тыщи три в запасе надоть иметь. Эх, жаль, – вырвалось у него, – нет Чанибека.

– Да, любил хан Московию, – послышались голоса.

– Ладно, князь, пощупаем и купцов, – заявил Окатьевич.

– С выездом надоть торопиться. Слыхивал я, че неймется Дмитрию Суздальскому.

– Етот давно в великие метит, – сказал кто-то.

Решили трогаться через пять ден.

– Дадим те, Василий, – сказал Пожарский, – сотни три воинов.

– С сотню надоть добавить, – подал голос Федор Акинфович.

– Ну как? – спросил Пожарский.

– Пущай даеть, – сказал Хлебович.

На этом и порешили.

Как не хотел Пожарский отправлять большую команду, все равно потребовалось десять чаек. Несмотря на ранний час отбытия, проводить их на берегу собралось пол-Москвы. На что Пожарский заметил:

– Смотри, Василий, как народ ждет твойво возвращения. С богом, Василий. Мы ждем от тя хорошей вести, – проговорил Пожарский.

Заскрипели уключины, весла забили по воде. Ребятишки с криком побежали за ними по берегу.

Василий Окатьевич мужик был серьезный. Гнал и гнал людей вперед, помня слова Пожарского: народ от тя ждеть хорошие вести. Окатьевич, когда учуял Орду по запаху: густой конский отстой да щекочащий ноздри дух жареного мяса, остановил свой караван и послал в столицу сметливого Семенова, чтобы тот разузнал, где стоянка Мюрида. Хитрый и ловкий Мамай не сумел пока объединить ханство под одной тюбетейкой, но зато сумел выпроводить Мюрида из города, и тот разбил свой стан в верстах десяти вниз по реке. Туда и поплыли москвичи.

Их приезд хан встретил чуть не с объятиями. Его удаление отрицательно сказалось на его состоянии. Многие прибывшие, по старой памяти, останавливались в столице, там и попадали в руки мамаевцев. Мюрид, узнав, зачем прибыли москвичи, да еще с такими дарами, чваниться не стал и быстро выдал ярлык на великое княжение молодому московскому князю Дмитрию. Гости в тот же день взяли курс на север.

Темник Мамай долго не мог вырваться из липких рук Абдулы. Хан боялся остаться один, без своего всезнающего советника. Но вот, наконец, темник с нукерами поскакал в степь. Как он был рад этому. Степь еще не потеряла своей прелести, хотя на возвышенных местах она уже показывала желтую, высохшую плешь. Застоявшиеся кони как будто ждали этого момента. Они резали обжигающий воздух, превращая его в спасительную прохладу. Темник решил объехать свои многочисленные стада. Хитростью, напором ему удалось вырвать себе лучшие пастбища. А это нагул, хороший приплод.

Подъезжая к одному из табунов, темник уловил запах махана. На свежем воздухе он так подействовал на Мамая, что он завернул на огонек. Старик-татарин, увидя темника, не повел и глазом. Тот соскочил с коня и, играя нагайкой, спросил:

– Чей это табун?

Старик, потеребив реденькую выцветшую бороденку, взял черпак, помешал им в котле. Почерпнув для пробы, подул на варево, затем чуть отпил. Он долго ворочал во рту языком, потом сказал:

– Готов.

Снял котел и поставил на землю.

– Ты хто будишь? – закрывая рукой глаза от солнца, спросил старик.

– Ну, старик… – Мамай что-то не договорил, с силой хлестнул себя по сапогу. – Я – Мамай, – не без гордости произнес он.

– Слыхивал я, слыхивал. К власти рвеся…

– Ну, старик… – Мамай тяжело задышал.

– А ты… не серчай. Ето не я говорю. Люди сказывают.

– Да каких ты здесь людей видишь?

Старик ухмыльнулся.

– Ты че, моими конями торгуешь? – взревел Мамай и схватил деда за ворот его шубейки, которую тот не снимал круглый год.

– Мне деньга не нужна. Куды мне она, старику. Вот у мня юрта есть, одежонка тож, – и поднял плечи, демонстрируя свою рухлядь.

Внезапно откуда-то выскочил огромный пес и замер в двух шагах от Мамая, грозно рыча.

– Руку убери, – проговорил дед.

Мамай, точно обжегшись, одернул руку.

– А ну, пшел! – застрожился было Мамай на псину.

Но у того на хребте поднялась шерсть, обнажились клыки.

– Уйми псину! – взвизгнул Мамай.

– Пшел! – Дед махнул рукой.

И пес, виновато опустив голову, отошел в сторону.

– И много у тя таких? – Мамай кивнул на пса.

– Не считаю, счета не знаю.

– Волчару-то одолеют? – спросил Мамай.

– Если ф не они, были бы у тя коняки, – ответил старик и, повернувшись, пошел к юрте.

На пороге повернулся и спросил:

– Естить буш?

– Буду, буду! – торопливо ответил тот.

Когда сели, а к «столу» старик позвал и нукеров, раздал всем по старой, с трещинами, пиале. Мамаю он достал солидный кусок жирного мяса, а в пиалу налил отвар. Крепкие зубы темника рвали мясо с волчьим усилием. Наевшись, он повалился на пожухшую траву. Полежав, он вдруг рывком поднялся.

– Дед, а дед! – позвал Мамай пастуха.

Тот, свернувшись калачиком и накинув шубейку на голову, сладко посапывал.

– Че надоть? – пробурчал он.

– Кумыса… не найдется? – спросил Мамай.

Дед заворочался, встал. Протер свои узкие глазки и заковылял куда-то в степь. Вернулся не скоро, держа в руке бирдюк. Прежде чем развязать горловину, стряхнул перед Мамаем толстых червей. Тот знал, что это доказательство зрелости кумыса. Мамай с жадностью набросился на это питье, приятное и вкусом и прохладой. Поглаживая от удовольствия живот, он спросил:

– Вот ты вроде все знаешь, а можешь предсказать, что ждет меня впереди.

Дед сощурил глазки, посмотрел на нагайку. Мамай понял и улыбнулся:

– Не трону, не бойсь.

– А я и не боюсь. У мня кожа так иссохлась, че ни че не чувствует. Но скажу.

Дед подполз к нему и стал пристально его рассматривать.

– Че ты ищишь? – заволновался Мамай.

– Будешь велик, но… упадешь, – проговорил дед.

Мамай ничего не сказал, поднялся. За ним поднялись нукеры.

– Прощай, дед!

Он дал коню по бокам нагайкой. Конь рванул, за ним поскакала охрана. Мамай скакал долго, солнце уже село, луна со своим круглым татарским лицом улыбалась сверху, глядя на эту скачку. Ее остановила… река Итиль, которая преградила ему путь. Мамай остановил коня. И тут на серебряную речную дорожку один за другим стали выплывать струги. Мамай удивился: «Кто это может быть?» И повелел одному из нукеров, вернувшись домой, узнать, что это были за люди на лодках. Откуда они.

Это были русские посланцы, получив от Мюрида ярлык на великое княжение молодому московскому князю Дмитрию, Василий Окатьевич торопился. Поэтому не стал ждать, когда тучи спрячут луну, а приказал выезжать средь ночи, надеясь проскочить не замеченными. Похоже, это им удалось, огни спящего града остались позади.

– Кажись, Бог миловал, – перекрестясь, произнес Окатьевич.

Но тут же услышал голос боярина Амания.

– Глянь, а ето че за всадники?

На высоком берегу Волги, хорошо освещенном лунным светом, стояло несколько всадников.

– Ох… ты! – в сердцах воскликнул Василий. – Будем надеяться, пронесет, – проговорил он, заворачиваясь в кафтан. Ночь на реке давала о себе знать.

Ликует Московия: она по-прежнему главенствует. Митрополит Алексий решил это событие провести величаво, пригласив не только северных князей, посадников Новгорода и Пскова, но и великого литовского князя, великого магистра тевтонского Ордена. Когда он сказал об этом Дмитрию, князь, как показалось владыке, чего-то испугался.

– Може, владыка, не надо?

– Надо, сын мой, надо. Пусть знают, что мощь Московии не убавилась. И князь, посланный нам Богом, смел и уверен в себе. Этим мы покажем, что у нас ни на кого нет обиды, мы хотим мира.

Дмитрий по-мальчишески шмыгнул носом:

– А что, владыка, може, мы им и силу покажем. Полки построим, пусть видят.

– Молодец, – похвалил его митрополит.

К назначенному сроку, как не удивительно, собрались все. Даже были посланцы от Литвы, воевода Юрий Витовтович, внук князя Кейстута, а от тевтонцев граф Конрад фон Вернер. Венчание на великое княжение происходило в Успенском соборе. Началось оно с торжественного шествия. Впереди митрополит Всея Руси Алексий с епископом да преподобным Сергием, далее князь Дмитрий и его брат Иван. На Дмитрии одежда наподобие той, в которую для таких событий одевались его предки: синее корзно с красным подбоем, застегнутое на плече красною запоною с золотым отводом. Опоясан золотым поясом с четырьмя концами. Воротник, рукава, подол кафтана и края корзно наведены золотом. На ногах красные востроносые сапоги. На голове шапка с красными наушниками и зеленоватым подбоем. Дмитрий старается держаться важно, с достоинством, как учил митрополит. Но он еле сдерживался, чтобы не схватить гальку и запустить ее в ворону, каркающую с соседнего дерева. За ними северные князья, приглашенные гости. Далее бояре и представители мастеровых людей. А сколько тут народу. Радостного, торжествующего!

Алексий начал с молитвы Святой Троицы и Пресвятой Матери Богородицы. Закончив молитву, митрополит уступил место солидному дьяку с голосом, от которого дрожали стены собора. Он зачитал содержание ярлыка, переведенного на русский язык. Когда кончил читку, митрополит благословил Дмитрия на великое княжение иконой Пресвятой Богородицы, писанной некогда Лукой с живой еще Богородицы. И, взяв ярлык у дьяка, подал его великому князю. А князь Пожарский опоясал Дмитрия мечом. Тот, преклонив колени, принял его и, подойдя к иконе, прочитал молитву благодарения Богу. Потом церковный хор пропел несколько молитв и, казалось, на этом все было закончено. Выход из собора так же по очереди, как и при входе.

Но площадь на улице за это время неузнаваемо изменилась. Вместо людского моря, которое все ожидали увидеть, великого князя встречали строго выстроенные конные и пешие полки. Зрелище было впечатляющим! А когда они грянули хвалу великому князю, у некоторых на глазах показались слезы. Вот тебе и Московия. Такое на Руси было впервые. Улыбается митрополит, радуется молодой великий князь. А дальше… все по-русски. Полки покинули площадь. Служки быстро расставили столы и началась… не попойка, здравница в честь молодого князя. На пир были приглашены и гости. Тевтонец, чувствующий себя одиноким, был пригрет своими недругами: Кобылой и вернувшимся Ослябем. А напротив их угораздило сесть Юрию Витовтовичу, который знавал Конрада фон Вернера. Потом, вернувшись к себе, рассказывая своему великому князю о московском событии, он не забыл упомянуть и о тевтонце. Так Олгерд понял, кто у тевтонцев держит руку Московии.

Отрадовалась Московия. Но, как говорится: ни печали без радости, ни радости без печали. Само звание сразу величия не сделает. Только обрусев с годами, юноша начинает понимать свое величие. У Дмитрия эти годы были впереди. А пока ему хотелось и в омут с головой нырнуть, кто дольше продержится под водой и дальше выплывет, и с бреднем побродить, проваливаясь в ямы, обдираясь под кустами. Или в кости поиграть. А то и сестрицу Любашу чем-нибудь напугать. Особенно она боялась мышей. Вот поймает он полевку и ей под дверь. Визгу, на все хоромы!

На этот раз он выбрал рыбалку. Сказал, чтобы пришли его дальние брательники по матери Иван да Микула Вильяминовы, родной брат Иван, Федька Кошка, да Васька Пожар. Все собрались, а брата Ивана нет. Не выдержал Дмитрий и к нему в опочивальню. А тот мечется, весь в поту. Ну, тут не до рыбалки. Поднял крик. Прибежали лекари. Как глянули на Ивана, набросились на Дмитрия:

– Уходи отсель и не приходи, пока не позовем.

А не говорят почему. Черная болезнь неслышно, по змеиному, опять вползла на северную Русь. Не спасли Ивана. А тут началось… Подхватил чернуху ростовский князь Константин. Один за другим поуходили тверские князья: Семен Константинович, Андрей и Владимир Александровичи. Бежал из Твери в свой Холмск и Всеволод Александрович. Но… догнала костлявая и его.

Слух о кончине Всеволода достиг и Пожары. Молча собрался Андрей Пожарский, ничего никому не сказал. Там, на могиле Всеволода, встретились вновь он и Мария. Если она тогда догадывалась, кем ему приходился ее братец, то теперь поняла – он, Пожарский, его отец. Да, она постарела, но так, что хорошо сохранились ее прекрасные черты. Как они напомнили ему ту далекую дождливую ночь…

Пока он ездил, не стало и Андрея Константиновича суздальского. Все это породило споры живых наследников за выморочные уделы. Первыми начали тяжбу суздальские князья. Сам Суздаль уже давно стал терять свое значение, как и Городец. Их обогнал Новгород-Нижний, где бойко развивалась торговля, благодаря выгодному своему географическому положению. Дмитрий, средний из Константиновичей, решил перебраться в Новгород-Нижний на правах старшего. Но его опередил младший Борис Константинович. Переговоры между братьями результата не дали. Дмитрий стал ломать голову, кого позвать на помощь, зная, что дружина новгородска гораздо сильнее его, суздальской.

Мыслишки были позвать Орду. Но ему рассоветовали. Там шла своя война. Ханы не могли поделить власть. Звать тверичей… У них у самих почти своя Орда. Осталась… Московия. Но что может сделать четырнадцатилетний князь. Но умные люди сказали: «Ты на молодость не смотри, а смотри на его деяния».

Да, великого князя трудно было узнать, кто знал его три года тому назад. Это уже был деловой, чем-то напоминающий своего деда, правитель. А помог ему таким стать один случай…

Вдовая княгиня Александра проснулась поздно. Сквозь занавеску бил яркий солнечный луч. Она еще полежала какое-то время, потом, поднявшись, подошла к зеркалу и села на сиделец, обитый мехом. Княгиня долго всматривалась в свое довольно приятное лицо. Что она там выискивала, трудно сказать. Скорее всего, какие-то думы заползли в голову тридцатилетней вдовушки. Рано выданная замуж, она успела родить князю троих детей. Но ее женское нутро горело желанием иметь их еще больше. Но…

В этот момент в дверь кто-то, как показалось княгине, лениво постучал. Не дождавшись ответа, дверь скрипнула, и на пороге появился ее братец Василий Вельяминов. Княгиня только мотнула головой, повернулась и сняла со спинке кровати накидку. Накинув ее себе на плечи, она сказала:

– Проходи, коль вошел.

Тот посмотрел по сторонам, увидел ослон, поднес его поближе к хозяйке и сел.

– С чем пришел? – спросила она, не отрываясь от зеркала и массажируя наметившиеся морщинки.

– Наш род идет еще от Протасия, который приехал в Москву с князем Даниилом Александровичем, тот сделал Протасия тысяцким и дал ему имя Вильямин. Отсюда пошли мы, Вильяминовы, которые всегда были тысяцкими. А твой муженек, царствие ему небесное, нарушил клятву, данную Симеону, когда тот прогнал Хвоста, наказывая братьям больше никогда к нему не возвращаться. А что сделал твой, Господи, прости, мужинек, князь Иван, пользуясь, что он брат Симеона, вновь вернул ему тысяцство. Мы, – он ударил себя в грудь, – Вильямины, столь сделали для возвышения Московии, а он… Эх!

Княгиня повернулась к нему:

– Что ты хочешь, брат?

– А то! – воскликнул он и поднялся. – Не рушить наше Вильяминово достоинство. Мы не какие-нибудь Акинфы, к тверцам не убегаем, а служим Московии верой и правдой. Неужели не заслужили того, чтобы за нами оставить то, что принадлежит по праву?

– Прости, брат, но я не пойму, о чем речь. Что не рушить? – спросила она, не без удивления глядя на брата.

Тот поближе к ней подвинул свой ослон и зашептал:

– Дошла до мня молва, че Митька хочет… убрать звание тысяцкого.

– Не знаю, брат, не слыхивала. – Александра покачала головой.

Княгиня задумалась. Она хорошо помнила своего отца, те походы, в которых он был не последним.

– Ну что, позову Дмитрия. Ему решать.

Великий князь тотчас явился на зов матери. Но, увидя дядю, вдруг остановился. Лицо, на котором была написана радость, внезапно окаменело. Дядю он знал хорошо. Часто слушал его хвалебные рассказы, из которых можно было сделать вывод, что ни Даниил, ни Калита, ни недавно ушедший Иоанн столько не сделали для Московского княжества, сколько они, Вильямины. Он понял, зачем позван, и ему сразу стало неприятно на душе. Они потребуют, чтобы он не рушил поста тысяцкого. А мысль такая у него появилась, когда ему напомнили о деле Хвоста: «Да убери ты тысяцкого. Зачем он те». Да, такой разговор с некоторыми боярами был. Им уж кто-то донес. Но ему почему-то не хотелось этого делать. И вот к этому делу подключилась мать. Он насупился и, подойдя к дяде, неожиданно сказал:

– А ну встань! Перед тобой стоит великий князь!

Дядьку словно ударили кулаком по голове. Он медленно поднялся, недобрыми глазами глядя на племянника. Великий князь сел на его место и спросил у матери:

– Чего изволите, матушка княгиня?

– Сы… Великий князь, – поправилась она, – я думаю, пришло время подумать о тех честных боярах, которые еще со времен Даниила праводушно служат нашему княжеству.

Дмитрий усмехнулся.

– Пусть служат и дальше. Кто мешает? – проговорил он и посмотрел на дядю.

Тот почти крикнул:

– Разные слухи. Вишь, те тясяцкие не нужны.

– А, вот о чем речь! – произнес Дмитрий. – Я… подумаю.

– Тут думать не надо, не рушь, че не делал, – не вытерпел Василий.

– Обязанность князя, прежде чем делать, он должен подумать. Так, по крайней мере, учил меня мой отец.

Василий не сдавался:

– А не учил он тя быстро думать… хотя, что тут думать: что старо, то крепко!

Дмитрий скосил глаза на дядю и сказал:

– Старо да гнило! – Дмитрий поднялся. – Не надо мне навязывать чью бы то не было волю. Прости, матушка, я сейчас не отвечу, – и пошел к двери, слыша, как зашипел дядя:

– Вырастила же ты сыночка!..

Этот утренний разговор испортил настроение Дмитрию. От матери он вышел во двор и отправился на конюшню. Оседлав своего любимого Каряя, это был жеребец черный с темно-бурым отливом, не сказав никому ни слова, куда-то ускакал.

Дорога шла в гору, и конь стал спотыкаться. Заметив это, Дмитрий перевел его ход на спокойный. Вскоре он заметил, что рядом с дорогой движется что-то непонятное. Когда подъехал поближе, разглядел: это была солидная вязанка хвороста, из-под которой виднелись полы монашеской сутаны. Обогнав, он спрыгнул с лошади и посмотрел на монаха. Его лицо напоминало высохшую, сморщенную тыкву. Седая бороденка да такие же выбившиеся из-под колпака волосы говорили о долгих годах его жизни. Дмитрию стало жаль старого монаха.

– Подожди, святой отец, – произнес он и поднял вязанку.

Взгромоздив ее на седло, сказал:

– Ты веди коня, а я буду ее, – и кивнул на вязанку, – держать.

Так они добрались до ворот. Это оказался Петровский монастырь.

– Куды вязанку? – спросил Дмитрий.

– Тута и брось, – ответил старичок, вытирая рукавом потное лицо.

Невдалеке лежало толстое сосновое бревно. Монах подошел к нему и сел.

– Садись отдохни, – позвал он юношу.

Дмитрий охотно присоединился к нему. Двор был чисто выметен и погружен в тишину. Только иногда порывы ветра заставляли вершины вековых сосен за оградой ворчать на того, кто нарушал их спокойствие.

– Как тут хорошо! – воскликнул юноша.

Старый монах посмотрел на него. Глаза старика выцвели за долгие годы жизни, но не потеряли доброты и участия.

– Кто ты будешь, мил человек? – спросил он.

Голос у него слегка сипловат, но не растерял еще своей мягкости.

– Да… Дмитрий я, – ответил тот.

– Никогда здесь не бывал, – добавил он, глядя на рубленную церковь, хозяйские постройки.

– Вроде не бывал, – ответил он.

– Монастырь этот заложен еще великим Калитой. Был и такой митрополит Петр… – начал монах рассказ. – Москва ему приглянулась, но особенно ее князь Калита, и он свое сидение из Владимира в Москву перенес. Большое дело, – старик выразительно посмотрел на Дмитрия, – умнейший был князь. О русской землице у него душа болела. Ой как болела! Людишек разных сюды звал. Всех привечал. Они потом ему давали и мастеровых, и воинов. Делал многих земцами. Брал и смердов. От етого всего Московия только богатела. С Ордой он по умну вел дело. Деньгу платил, добился самому собирать подать с других земель. И тут копейка к руке липла. Но не жаден он был, не жаден. Я еще мальцом был, перед праздником, бывало, выйдет на крылец с Калитой и давай деньгу швырять простому люду. А стража его глядит, чеп хилова не обижали. Так на праздник у каждого была деньга. Ой, любил его народ за ето. Любил. Много не воевал. Народ берег. А каки церкви настроил: камены. Не хуже, чем в Киеве аль в Новгороде Великом. Камень, он на века. И землицы много к рукам прибрал. Че купит, че у татарина выпросит. Силу он собирал, чеп Орду одолеть, да не успел. Богу душу отдал. Ладить с соседом старался. А че понапрасну-то ся рвать, но если ф хто поперек шел, он строго поступал. Вот тверской князь Михаил, как старался Москву подмять. Да ни че не вышло Калита-то умней был, татарина настроил, тот его и порешил. Вот он какой был… А Петра любил. Как митрополита не стало, он-то здеся сам перво дерево срубил. Оно в той церкви и щас лежить. – Дед говорил не торопливо, изредка посматривая на парня и внутренне радовался, видя, с каким серьезным видом слушает он его повествование.

Вроде все знакомо, а монах так говорит, что слушать хотелось. Да многое и открыл.

– Исть-то хошь? – внезапно спросил дед.

– Хочу! – бесцеремонно ответил Дмитрий.

Старик сходил в избу, принес молока и хлеба.

Когда Дмитрий вернулся домой, разговор со старым монахом не выходил из его головы. Монах простыми, доходчивыми словами донес до его сердца то, что долгое время старались сделать бояре-наставники, которых отец посылал ему. Но как-то стирались из памяти их слова, а эти как врубились. Вскоре все стали замечать, что юного великого князя точно подменили. И вот первое испытание.

Дмитрий Константинович суздальский приехал в Москву искать защиты от родного братца. Тот думал, что Дмитрий тотчас даст ему войско и он двинет с ним на Нижний. Но молодой князь поступил по-другому, чем очень удивил суздальца. Он не отказал ему в помощи, а послал своих бояр, чтобы те убедили князя Бориса помириться с братом и поделиться вотчиной. Но князю Борису как шлея под хвост попала. Удила закусил и ни к какую.

Вернулись бояре сумрачные, доложили Дмитрию. Узнал об этом и суздалец, махнул рукой:

– Э, че ето за великий князь. С моим братом справиться не могет. Сделал вид, че хотел помочь, да и все.

Но Дмитрий не отступал. Встретился с митрополитом Алексием, обсказал все. Тому очень понравилось, что князь не ринулся туда с войском, кровушку русскую пускать. Алексий решительно вступился за Дмитрия суздальского, отняв у суздальского владыки Алексея епископию. Но и это не подействовало. Тогда митрополит по просьбе великого князя посылает в Нижний преподобного Сергия. Тот стал убеждать Бориса, чтобы он ехал в Москву, к великому князю на разбор. Князь Борис отказался. Тогда преподобный Сергий затворил все церкви в Нижнем. Вернувшись в Москву, Сергий об этом поведал Дмитрию.

– Преподобный Сергий, раз тот так ся видеть, посылаю полки московские. Игумен одобрил решение князя, и Дмитрий послал московские полки. Когда объединенные силы приближались к Нижнему, Борис испугался, вышел навстречу с поклоном и покорением. Дмитрий взял себе Нижний, а ему отдал Городец.

Так начинал править великий московский князь Дмитрий Иоаннович. Узнав о таком исходе, все северные князья увидели в молодом князе правителя. Это было уже кое-что. А правителю не было еще и пятнадцати лет. Но не до всех это, видать, доходило. Некоторые бесились от того, что такой молодой, а уж ими правит.

Как владыка тверской не отговаривал своего князя Василия Михайловича не начинать войны с Микулинским, племянником Михаила Александровича, нет, не послушался и двинулся на него полками. Тот только узнал об этом, на коня и к Дмитрию Иоанновичу, так, мол, и так, выручай. Снарядил тот свое посольство во главе с князем Пожарским.

Встреча прошла в палатке тверского князя. Пожарский объяснил ему:

– Великий князь не хочет проливать ни чьей крови и просил тя вернуться к себе. Если ты не послушаешь, окажешься меж двух огней. С одной стороны будет князь Микулинский, а с другой – полки московского князя. Да он еще прикажет пожечь и Тверь. Выбирай, князь.

Тот подумал и выбрал: развернул свои полки назад.

Не успел Дмитрий Иоаннович погасить этот пожар, как возник через пару лет новый. Тверской князь Семен Константинович, умирая, завещал Дорогобужский удел не Василию Михайловичу тверскому, его дяде, и не родному брату Еремею, а своему двоюродному брату Михаилу Александровичу. Дело закрутилось.

А тут новая беда. Мамай все же узнал, чьи это были ладьи и зачем они побывали в Орде. Он рассказал хану Абдуле. Этот жирный кабан пришел в ярость и потребовал, чтобы Мамай собрал войско и проучил этого «мальчишку». Но умный темник рассудил иначе. Если он уйдет с войсками на Московию, чего ждет Мюрид, он несомненно нападет на Абдулу. Высказав это хану, тот долго думал, а потом спросил:

– Че ты предлагашь?

– Я… думаю, что и мы дадим ярлык на великое княжение Дмитрию.

– Че это даст? – спросил хан.

А то! Он у нас примет ярлык. А мы сделаем так, чтоб Мюрид об этом узнал. Вот он, оскорбленный, и пусть нападет на Московию.

Хан обрадованно закивал. Мамай тотчас снарядил посольство в Москву. Оно нашло великого московского князя во Владимире. Он делал объезд подвластных ему земель. Дмитрий с честью принял этого посла, одарил его щедро дарами.

После возвращения посла Мамай постарался, чтобы об этом узнал Мюрид. Тот, узнав, взбесился и решил отомстить Дмитрию Иоанновичу. Но мчаться туда с войсками побоялся. По той же причине, что и Мамай. И он, подражая этому темнику, с князем Иваном Белозерским послал ярлык на великое княжение Дмитрию суздальскому. Тот, забыв о помощи Московии, отблагодарил тем, что принял этот ярлык и приехал во Владимир. Дмитрий Иоаннович, узнав об этом, тотчас с полками, а в них насчитывалось двадцать тысяч постоянного войска, явился под стены Владимира. Князю пришлось бежать в Суздаль. Но и там тот не спасся от московского князя, осадившего город. И тому пришлось со склоненной головой просить пощады, давая клятву быть под его волей.

Чтобы окончательно помириться со своим тезкой, Дмитрий суздальский приглашает его к себе на обед. Там московский князь увидел младшую дочь Дмитрия Константиновича Евдокию. Они взглянули друг на друга, и их чистые, нетронутые страстью сердца воспылали нежными чувствами. Евдокия относилась к тому типу русских женщин, которые помимо притягивающей женственности, обладают приятным, если не сказать, красивым лицом: большие серо-голубые глаза под бровями дугой, почти прямым, слегка вздернутым носиком, алыми, четко очерченными губами. От нее веяло добротой, заботливостью. И главное – преданной верой.

Хорош был и он. Темные, вьющиеся волосы, прямой нос, мужественное выражение лица. Из-под его широкого чела смотрели внимательные, добрые и ласковые глаза.

Вскоре, когда в Москве бояре, во главе с Александрой, поставили вопрос перед князем о его женитьбе, причем предлагая в жены одну из дочерей Олгерда, а для этого тайно провели с ним переговоры, и тот с радостью дал согласие, молодой князь послушался не умных советов, а прислушался к зову своего сердца и назвал для себя невесту: младшую дочь Дмитрия Константиновича. Теперь еще и князя Новгорода Нижнего. Что ж, выбор князя был одобрен. Этот союз шел на укрепление роли Московии. Новгород Нижний рос на глазах, вызывая у многих зависть.

Будущий тесть, чтобы как-то компенсировать те унижения, которые ему пришлось терпеть за свое великое княжение, назвал Коломну городом, где предложил сыграть свадьбу. В Москве подумали и согласились. Была ничья. Но одна беда чуть было не расстроила свадьбу. В этом году лето было засушливым. Все, кто мог, оставили города, селясь на природе поближе к воде и лесу. За город со всем семейством уехал и великий князь. К нему из Серпухова приехал тоже с семьей его двоюродный брат Владимир Андреевич. У них была тесная дружба.

Молодой князь еще не расстался с юностью и пригласил погостить своих друзей Василия Пожарского и Федора Кобылу-Кошку. В этот день они с утра по прохладной непуганой воде пошли побродить с бреднем, любимым занятием великого князя. Рыбалка удалась. Когда они, довольные, возвращались в княжеский дом, начал подниматься ветер. Обед с ухой намечалось провести на открытом воздухе. Там уже стояли столы, на них расставлялись кушанья. Но сила ветра росла с невероятной скоростью. Со стола поползла посуда. Пришлось перебираться домой.

В Москве, в церкви Всех Святых закончилась служба. Поднявшийся ветер заставил народ бегом разбегаться под свои крыши. Невдалеке от церкви строился дом для священника. В ящик был собран строительный мусор, и он от чего-то загорелся. Кто видел, что ударила молния, кто говорил потом, что искра вылетела из трубы соседнего дома, но… мусор вспыхнул, а ветер стал разносить огонь. Вмиг загорелись рядом стоящие дома. И… пошло. Выгорел кремль вместе с кремлевской стеной, посад и заречье.

Весть дошла до Дмитрия, когда пожар уже утихал. А успокоил его… дождь, начавшийся вслед за промчавшимся ветром. Ворвавшись в кремль, Дмитрий его не узнал. Вся территория была черна. Почему-то было много народа. Кто дотушивал местами появляющийся огонь, бабы ревели, мужики стояли, склонив головы. Он осадил коня и пошел прямо, глядя по сторонам. За ним шли Владимир Андреевич, появившийся здесь князь Пожарский, бояре: Кобыла, Василий Виниаминов, Владимир Акинфович, друзья князя: Василий и Федор.

Остановившись посреди ада, Дмитрий с сарказмом произнес:

– Как собираюсь уху есть, так что-нибудь случится, – потом, повернувшись к Владимиру сказал: – Смотри, каменные церкви стоят.

– А ты смотри: и крепостные стены погорели! – показывая на них, сказал серпуховский князь.

– Ты че, хочешь сказать, что и стены надо делать камены?

– А че! – ответил Владимир. – Думаю, надо!

– Надо! – поддержал Пожарский и Кобыла.

Виниаминов промолчал, опустив голову.

– Дим! – воскликнул Василий Пожарский.

Но оказавшийся рядом Владимир Акинфович назидательно произнес:

– Здесь нет «Дим», есть великий князь Дмитрий Иоаннович, княжич.

В нем давно кипела зависть к преуспевающим Пожарским. И, желая раздуть этот промах молодого Пожарского, добавил:

– Привыкли вы, Пожарские, не очень-то уважать других.

Андрей Пожарский встрепенулся.

– Кого это мы не уважаем? – глядя на Акинфовича довольно грозным взглядом, произнес он.

– Да… – начал было что-то говорить Акинфович.

Но его одернул Дмитрий:

– Не надо, боярин. Князь прав.

Тот замолчал, не очень любезно посмотрев на Пожарского.

Вокруг уже собралась толпа. Послышались голоса:

– Князь, че же нам делать?

В голове Дмитрия всплыли слова монаха: «Всем помогал».

– Помощь будет! – сказал он твердо и, повернувшись к Нестерко, успевшего присоединиться к ним, приказал: – Созови, кого можешь, бояр и купцов.

Услышав эти слова, люди успокоились, поняв, что он с них потребует денег.

Глава 21

Золотая Орда расползалась, как сгнившая кожа. Начало положил Мюрид, отошедший от Абдулы. По военным силам они были равны, поэтому скрипели зубами, но терпели друг друга. Хитрый же Мамай выжидал, выбирая время, чтобы покончить с обеими. Но пока этого не случилось, деление Орды уже нельзя было остановить. Мурза Тагай тихой сапой увел своих людей и основал ханство в Мордовии. Другой ордынский князь Булат Темир утвердился в стране камских болгар. В самом Сарай-Берке тоже прошла перемена. На охоте один из воинов Мюрида выпустил стрелу ему в спину. В результате этого убийства на его место встал хан Азис.

Этим новоханским образованиям надо было жить. Кроме захвата и грабежа, других путей обогащения они не знали. Булат Темир двинулся на суздальское княжество, зная, что по отношению других, московского, тверского, оно гораздо слабее. Тогда Дмитрий Константинович, попросив помощь у Дмитрия, и совместно с братом Борисом на реке Пьяне встретили Булата и разбили его наголову. Тот бежал в Орду к Азису. Хан, испугавшись, что беглец мог позариться на его место, приказал его убить. Тем временем в Болгарском ханстве к власти пришел племянник Булата Гасан. Он стал собирать войско, чтобы отомстить Азису. Для своего усиления он тайно провел переговоры с Мамаем, чтобы заручиться его помощью.

Хан Азис, узнав об этом, заметался, не зная, что ему делать. С двумя противниками он понимал, ему не совладать. И тогда ему, первому из татар, пришла мысль просить суздальского князя помочь ему. Дмитрий суздальский, вместе с братом Борисом, вдвоем не решались оказать тому помощь, не заручившись поддержкой своего будущего зятя. И они ее получили. Даже больше. По их просьбе он тайно направил к ним князя Пожарского. Гасан, так и не дождавшись помощи от Мамая, выступил против них. По совету Пожарского, они разделили войско на три части. И, взяв Гасана в тиски, вынудили сражаться. Гасан был разбит и бежал. Азис, преследуя его, догнал и уничтожил.

Русь должна радоваться. Наступило такое время, когда татары начали просить у нее помощи. Но время полного торжества еще не настало. Эти три ярлыка на великое княжение поставили вопрос, кто же все-таки должен быть единоличным владетелем ярлыка. Этот вопрос взялся решить митрополит Алексий. Для этого он выехал в Орду. Огромным терпением, мягкостью и личным влиянием ему удалось достигнуть цели. Московия опять торжествовала.

Но на востоке события заставляли приковывать к себе внимание. Новая звезда востока в лице Тамерлана начала посматривать на запад. Хитрый и умный правитель, видя, как дробится некогда могучее государство, решил этим воспользоваться. Но делать это он захотел руками самих татар.

Далекому потомку Чингисхана Тохтамышу не находилось места в родной Орде. И Тамерлан помог ему стать кипчатским ханом. Дальновидный Тамерлан сделал это вовремя. Ловкий, хитрый и умный темник Мамай стал ханом, и это не могло не встревожить самаркандского владыку. По совету Тамерлана и обещав свою помощь, он велел Тохтамышу объявить, что Мамай не имеет права на ханский трон, так как не является потомком рода Чингизова. В Орде завязывался новый узел противостояния.

Неспокойно было и вокруг Московии. Все началось с Твери. Отказ своего удела князем Семеном Константиновичем помимо брата Еремея и дяди Василия двоюродному брату Михаилу Александровичу заставил Еремея и Василия обратиться к владыке Василию. Епископ, не посоветовавшись с митрополитом, сам этот вопрос решать не хотел. И Алексий решил узнать мнение молодого великого князя. У того душа была переполнена делами по дальнейшему возвеличиванию Московии, заботе о нуждах простых смертных. И, не желая соседям ничего плохого, он с юношеской наивностью, узнав, что из всех троих князей Михаил Александрович самый деятельный, меря его по себе, высказался за него.

Мудрый Алексий не сразу ответил великому князю. В его душе шла борьба. Он понимал хорошо молодого князя, который хотел, чтобы у всех было хорошо, но иметь под боком храброго, делового князя было опасно: могло кончиться, как бывало раньше, и… войной. Сказать об этом великому князю? «Конечно, – думал митрополит, – он со мной согласится, но в душе у него останется неудовлетворенность. Ему долго править. Он должен “набить себе шишек”, чтобы стать действительно великим и мудрым князем». И… поддержал его. В Твери, где проходил суд, епископ, узнав мнение митрополита, предпочел Михаила Александровича, решив дело в его пользу.

А пока что Дмитрий собрал у себя князей, бояр, мастеровых людей и даже смердов. Случилось так, что ветер, раздувший огромный пожар, вдруг, когда огонь стал подбираться к княжеским хоромам, переменил свое направление, и поэтому они почти не пострадали. Дивился на это народ, говоря о хорошем предзнаменовании.

На этом сборе Дмитрий объявил о том, что хотел бы получить от них помощь, дабы передать ее погорельцам. И еще: он сказал, что решил вместо деревянных стен кремля делать их каменными. Вот тут собрание загудело. И гул этот был не осуждающим, он приветствовал такое решение.

Первым поднялся Кобыла. Он подошел к княжескому столу и положил кисет с деньгой, сказав:

– Великий князь! Ты начинаешь великое дело. Я жертвую на все на это сто рублев.

Собравшие зашептались меж собой: сумма была великой. Но задел был сделан и теперь каждый уж рублем не откупится. У кого не было с собой денег, принесли потом. Набралось около пяти тысяч рублей. С учетом княжеского вклада, теперь денег хватало и погорельцам, и на начало каменных стен. Князь, подсчитав, вздохнул, понимая, что его казна затрещит, и крепко.

Но где брать мастеров. Те, кто был при Калите, давно ушли в иной мир. А после Калиты наследники мастеров не успели ничего сделать по-крупному. Помог митрополит. Алексий подсказал, что такие мастера есть в Пскове, Новгороде Великом и на севере.

Пока решались все эти вопросы, в Коломне сыграли свадьбу. Тесть для такого зятя приготовил подарок, который поразил всех. Он опоясал жениха золотым поясом «на чепех с каменьями». Принимая такой подарок, Дмитрий рассмеялся. Когда несколько удивленный тесть спросил, отчего тот смеется – подарок не нравится? – жених ответил:

– Да я вспомнил, как надо мной совершали постриг: отстригли прядь волос, надели кожаный пояс и усадили верхом на коня.

Услышав это чистосердечное признание, все рассмеялись. Кто-то даже крикнул:

– Жить вам счастливо!

Пояс был настолько хорош, что дядя тысяцкий Василий Вильяминов его… подменил. Это выяснится после. А пока свадьба гудит…

Женитьба отнюдь не помешала Дмитрию заниматься делами. Благодаря его упорству и требовательности, нашлись три мастера: Федор Свибл, Тимофей Вельяминов и Федор Собака. Они втроем обошли, замеряя шагами погоревшие кремлевские стены, и, придя в хоромы, которые дал им князь, на белой скатерти начертали, каким они видели новый кремль. Там они решили поставить и три угловых стрельницы с тремя воротами.

Когда они это все продумали, пригласили Дмитрия. Он долго рассматривал их творение. Спрашивал, почему так стоят стрельницы. Те объяснили. Но что-то не понравилось князю. Он решил на совет позвать воевод и… подумав, еще и Пожарского с Кобылой. Все долго спорили, но убедил их Пожарский, предложив несколько переместить стены и увеличить внутреннюю площадь кремля и спустить их ниже к реке, чтобы врагу негде было сосредоточиться. Что это будет лучше, первыми признали мастера. Князь посмотрел на них и махнул рукой:

– Быть по сему!

А через несколько дней был совершен крестный ход во имя заложения кремля. И Федор Свибл по жребию первым капнул землю для закладки фундамента. Это был 1367 год.

И закипела работа. Каждый мастер получил по стрельнице. Их потом назвали: Свиблова, Тимофеевская и Собакина. Строительство шло денно и нощно. Задор подавали мастера, молодые, энергичные. Князь не слезал с коня, мотаясь меж стройкой и поставщиками материалов. Благодаря этому, стены росли на глазах. Но князь не забывал и другую жизнь, бившуюся вокруг. Строительство требовало людей, продуктов питания, в конце концов, не хватало и денег.

Все князья были послушны. Но энергичный и смелый князь тверской Михаил Александрович скрытно взбунтовался. Понимая, что своими силами ему Московию не одолеть, он тайно отправился в Вильно к своему зятю Олгерду. Прослышавши об этом, Василий и Еремей приехали в Москву и стали требовать от Дмитрия и митрополита, чтобы те вызвали тверского епископа Василия и наказали за неправильный его суд. За то, что тот не предсказал о последствиях такого решения и не предупредил их, они понесли большие убытки. Дмитрий, понимая свою вину, помог им военной силой. Князья осадили Тверь, но взять крепость не могли. Пограбив и пленив множество людей, они вернулись к себе. Вскоре появился Михаил с литовскими войсками. На этот раз Олгерд, помня свой промах, дал тестю войска. Нападение его было таким стремительным, что ему удалось захватить в плен женщин Еремееву и Васильеву, а также множество бояр. На Москву идти он не решился, а выбрал путь к Кашину. Дойдя до села Андреевского, там его ждали посланцы тверского епископа. Владыке удалось утешить ярость Михайлову. Они помирились. Потом к ним присоединился и Еремей. Жены были возвращены.

Но мир длился недолго. Михаил Александрович понимал, что, перейдя «порог» поклонений московскому князю, у того не может не появиться желание подорвать его силы, а затем и расправиться с ним. Чувствуя ненадежность договора со своими родственниками, он решил поприжать им хвосты. Начал с Еремея. На того посыпались разные требования: то оказать помощь сотней пудов овса или ржи, то прислать полсотни мечей, кольчуг… и так без конца. Еремей понял, что хочет от него Михаил. Он сложил с себя крестное целование Михаилу и уехал в Москву.

Что тот рассказал Дмитрию, осталось неизвестным. Но великий князь немедля встретился с митрополитом, и они решили вызвать Михаила в Москву на третейский суд. Выслушав от посланника такое предложение, он усмехнулся:

– Началось…

И хотел было отказаться. Но передумал: «Узнаю к себе их отношение», – решил он и согласился ехать.

Суд состоялся. Князя Михаила объявили нарушителем старого договора о мире, схватили и бросили в темницу. Как он себя там ругал, что доверился их лживым словам. И все помыслы его были бежать отсюда. Но стража верно служила своему делу. И он понял, что все его потуги бесполезны. И от отчаяния готов был наложить на себя руки. Но пришла помощь, которую он никак не мог ожидать. В Московии внезапно появились три ордынских князя. Ссориться с Ордой у Дмитрия пока не было желания, кремль не достроен. И он подумал, что они появились, чтобы заступиться за Михаила.

И решил их упредить и отпустил того. Правда, выдвинув ему условия: отказаться от Городка и части удела умершего князя Семена Константиновича. Куда тому деваться. Не гнить же в темнице. И он согласился.

Каково же было удивление Дмитрия, когда татары, оказывается, даже не знали о суде над тверским князем. Но что сделано, то сделано. Татары, увидев, какой Дмитрий возводит кремль, поинтересовались:

– Уж не готовишься ли ты к борьбе с нами.

– Что вы! Сколько лет мы дружим. И этим мы дорожим. А возводим мы стены от литовцев, которые часто наведываются в нашу сторону. Вот не прошло и года, как их полки топтали нашу землю.

Татары кое-что слышали об этом и поверили князю.

А тем временем Семен Константинович, вернувшись к себе, стал непримиримым врагом Дмитрия. Чтобы ему отомстить, он тотчас отправился снова в Литву, вновь просить помощи. Олгерд, выслушав тестя, ничего не сказал. Он был верен своей привычке: ничего никому, ни своим, ни чужим, не говорить о том, куда он собирает свое войско. Но войско он стал собирать, думая, как себя обезопасить от тевтонцев. Он решил предпринять один шаг. Для этого вызвал к себе воеводу Юрия Витовтовича, как он считал, одного из наиболее толковых родственников. Когда он явился, великий литовский князь сказал:

– Ты тевтонского графа Конрада фон Вернера знаешь. Встречался с ним в Московии. Так вот, это для русов главный исполнитель их задумок. Его надо убрать. Сделаешь так. Езжай в Магдебург. Там осторожно выясни, где останавливался русский посланец. Остановишься там же. Потом пошлешь в замок своего человека, чтобы тот представил себя посланцем якобы от русского князя, попросил того приехать в эту гостиницу. По моим данным, она, кажется, называется: «Храбрый рыцарь». Проверь. Тогда тевтонцы спугнули нас. Их войска, оказывается, были где-то в Силезии. Еще раз повторяю тебе: все проверь. Когда тевтонец придет к тебе, ты ему скажи, что мы собираемся напасть на Литву. Затем угости его, как следует. Незаметно высыпи ему в бокал вот это, – он подал ему кольцо, сильно утолщенное сверху, в виде львиной головки, – пальцем нажмешь на этот рычажок, и из пасти высыпится зелье. Понял?

Тот кивнул и спросил:

– Как быстро оно действует?

– Ему плохо станет по дороге к себе в замок. Только сильно не засиживайся. Расплатись и уезжай. Да, – Олгерд встал, подошел к поставцу, вытащил один из ящиков и достал золотую цепь с бриллиантом, – подаришь ему. Я думаю, русские приезжают не с пустыми руками.

Возвращаясь к себе, Витовтович всю дорогу думал о том, что он должен свершить. Он понимал, что, как воевода, должен убивать своих врагов. «Но такое убийство не достойно князя. Неужели великий не мог поручить это дело кому-нибудь другому. Или он считает, и на самом деле так, что тевтонцы его главные враги. Их завязывающаяся скрепа с Московией может больно ударить по Литве. Иметь с обеих сторон таких врагов… Да… тут он прав. Но… почему я? Или… если меня схватят, он, если ему предъявят обвинение, отопрется и скажет, что у него князья самостоятельны. Я ведь еще и не выдам. Он это хорошо знает. Или он просто боится, что кто-то другой может это и не выполнить. Даа…» Так ни к чему не придя, он подъехал к своим хоромам. А на следующий день он внезапно куда-то собрался. Как не расспрашивали его домашние, он им ничего не сказал. Видать, кое-что перенял от Олгерда. Взяв с собой своего верного слугу, они отбыли в неизвестном направлении.

Магдебург встретил его спокойствием и хорошей погодой. Чтобы не мелькать перед глазами магдебургцев, он заехал на рынок и послал слугу все разузнать. Тот был толковым малым. Побывав, для вида, в паре гостинец, отправился в «Смелый рыцарь». Там он завел разговор, мол, хозяин его интересуется, кто из знатных здесь проживал.

– А зачем это ему? – спросил хозяин.

– Да он у мня… малость… тово, помешан на знатных фамилиях и хочет потом перед друзьями прихвастнуть.

– Ааа! – понятливо протянул тот.

И начал перечислять. А закончил словами:

– Здесь был даже граф Конрад фон Вернер. Правда, он с кем-то здесь встречался…

Это-то и надо было услышать слуге. Он сказал, что хозяин остановится здесь и в том же номере, в котором бывал и граф Вернер.

Заселив его, Витовтович как бы невзначай встретился с хозяином, завел разговор о великолепии его заезжего двора. Хозяин, как гусь, раздувался от такой оценки. Потом постоялец спросил:

– Правда или нет, что здесь бывал граф Вернер?

– О! – воскликнул он. – Бывал, а как его угощали!

– Вот и хорошо. Если он приедет ко мне, вы постарайтесь, чтобы мой стол был еще лучше.

– Будет исполнено, мой господин, – умирая от счастья, произнес хозяин.

Теперь проблема, как пригласить этого рыцаря? Но слуга, пронырливый парень, сумел проникнуть в замок и там найти графа. Когда Вернер узнал, что его вновь приглашают, он обрадовался: «Зовут, значит, не с пустыми руками». И дал сразу согласие, не спросив даже, кто его зовет.

Он вошел в знакомый номер. Навстречу поднялся высокий, стройный, сравнительно молодой человек. Граф сделал шаг и остановился: «Он где-то с ним встречался… но где?

– Проходите, – голос был мил и приятен.

Такое убранство стола заставило забыть о многом.

Граф с удовольствием согласился. Хозяин разлил вино и попросил разрешения сказать тост. Граф не возражал. Тот начал:

– Пусть вас не удивляет наша с вами встреча. Хотя мы уже встречались…

– Где? – не удержался граф.

– В Москве, – просто ответил тот.

И Вернер вспомнил: «Точно, за столом. Сидели напротив. Но кто он, я не знаю».

– Вы русский? – спросил Вернер.

– Да, ваша светлость! Во мне течет и русская кровь. Но что я хочу сказать: я много наслышан, граф, о ваших благородных поступках и мне хочется от всей души выпить за вас, за ваши успехи. Вы принесли Ордену немало пользы.

– Да, взять хотя бы мою поездку во Францию. О, знали бы вы, сколько мне пришлось перенести… И все во имя нашего Ордена.

– Так за вас! – и хозяин осушил бокал.

Через пару бокалов графа прорвало. Его было не остановить в хвастовстве. Когда граф совсем завеселел, хозяин, подарив ему цепь, отправил его домой. А сам, щедро расплатясь, последовал за гостем…

А Московия жила одним: строительством кремля. Его еще не было, а они уже им так гордились: каменные стены! Сам князь мотался как челнок. Похоже, другие дела его особенно не интересовали. Да и когда: то каменоломни, то кузнецкая слобода, то гонит Нестерко за пшеном да мясом… Одним словом, на думы не оставалось времени. Митрополит хорошо это видел, но понимал и другое: вражина не дремлет. Если за Орду он не беспокоился, то опасался, и сильно, Литвы. Он даже немного каялся, что не воспрепятствовал вхождению на княжение в Твери Михаила Александровича. «Ишь, как тот повернул дело. Надо как-то Литву припугнуть», – решил он и пригласил Пожарского и Кобылу, зная все о их поездках и связях.

Когда они вышли от него, переглянулись. Кобыла спросил:

– Завтра?

Пожарский понял его и ответил:

– Завтра.

Это было решение опять ехать в Любутск. Хотя Роман у них и не появился после своего отъезда в Магдебург, но молчание Литвы было расценено, что поездка тому удалась.

Три дня пути, и показались стены Любутска. Когда подъезжали к Романовым хоромам, удивились: что-то до странности много народа толпилось у ворот. Подъехав ближе, узнали: умер старый Ослябя.

– Даа! – вырвалось у Пожарского.

Роман встретил друзей, и горестное его лицо расплылось в радостной улыбке.

– Как вы узнали? – спросил он.

– Это… потом, а сейчас прими наши соболезнования.

– А он мня дождался! – тихо, но радостно произнес он. – Жаль, мало вместе пожили. Вчера был жив, здоров, а утром – уже похолодел. Пойдемте к матери, – попросил он.

Старушка сидела над гробом и, не спуская глаз, смотрела на дорогое ей лицо. Глаза ее были сухи, все выплакала. Но весь ее удрученный вид говорил, что она не переживает, нет, она хочет единственного: лечь рядом с ним. Такая трогательность расстроила москвичей. После похорон, побыв с Романом несколько дней и увидев, что тот немного успокоился, ничего не сказав, зачем приезжали, они, распрощавшись, отправились в обратный путь.

Когда они оставили Любутск позади, Кобыла сказал:

– Да… бывает. А посылать надоть. Вот только кого? Може, сами? – и посмотрел на Пожарского.

– Не найдем, самим придется, – ответил тот.

Они долго не искали. Подвернулся Игнатий. Они расцеловались. После обычных вопросов: как здоровье, как дела, купчина спросил, не собираются ли они куда?

– А че? – попытал Кобыла.

– Да купцу не пристало, как курице, сидеть на яйцах. Ехать надоть.

– Вот и поезжай, – проговорил Кобыла.

– Куда? – поинтересовался тот.

– В Магдебург! – ответил Пожарский.

– Вы… серьезно?

Они, зная его преданность, все рассказали и предложили съездить туда поторговать и встретиться с тевтонцем.

– А в помощь, – сказал Пожарский, – я дам те свойво парня. Он там бывал и тебе хорошо поможет.

– Лады, – ответил купец, – а че, и поеду!

В Магденбурге купец быстро распрощался со своим товаром и подумал: «Везет мне с ними». Это он о Пожарском и Кобыле. Послав Пожарского парня в замок за графом, сам стал ждать его в гостинице, которую посоветовал тот снять. Но посланец вернулся с горестной вестью: уж несколько месяцев назад графа похоронили. Тяжело вздохнул Игнатий и стал собираться в обратную дорогу.

Лодка бежала легко, свободно. Такое путешествие просто радовало. Скоро и знакомый, ставший родным, берег. Но незаметно усилилось волнение моря. Тревожно крича, куда-то понеслись чайки. Заволновался капитан.

– Че ето? – показывая на мчащуюся стаю птиц, спросил Игнатий.

– Боюсь, бурю накричат, – ответил тот.

Усиливающийся ветер принес черные облака, которые заволокли небо, превратив день в сумерки. Где-то запылыхали молнии, доносились раскаты грома. Крепеж на лодке застонал так, словно ему выкручивают руки.

– Крепи паруса, – заорал капитан, поняв, что бури не избежать.

– Купец! – орет капитан, перекрикивая вой ветра и шум разбушевавшегося моря. – Забирай парня и быстрее в свою нору! А то ненароком смоить! Давай, давай быстрее, – кричал он, видя, что те не торопятся.

Там, в этом ящике, оказалось страшнее. Светильник погас, зажечь его не было никакой возможности, их швыряло, мотало. Игнатий чувствовал, что какая-то тяжесть навалилась на судно. «Все! Конец!» – мелькнуло в его голове. Но вдруг неизвестная сила выбросила судно вверх, потом повалило набок, и вновь поставила «на ноги». Он перестал обращать внимание на свои ушибы и ранения, а только молил Бога, помочь ему остаться в живых. Но страх овладел им так, что он решил выглянуть и посмотреть, что же там делается. Не успел купец открыть ляду и высунуться по грудь наружу, как какая-то сила ударила его так, словно обрушилась на него огромной колотушкой. Сваливаясь вниз, он каким-то чудом потянул ляду за собой. А то пиши пропало. Вода залила бы трюм, и корабль пошел бы ко дну. Падая, он головой о что-то шарахнулся так, что выбило память.

Когда пришел в себя, все было тихо. Над головой в какую-то дыру сияло небо. Он увидел парня, лежавшего в неестественной позе. Он словно хотел куда-то бежать. Игнат подполз к нему и пощупал его тело. Оно было холодным. Он с трудом открыл ляду и выбрался наружу. И увидел страшную картину: их корабль выбросило на сушу. Игнат посмотрел наверх. Там, над берегом, тянулся сосновый лес на всю видимость глаз. И ничего живого он не обнаружил. «Где я?» – был его первый вопрос. Но кто ответит ему. Чайки? Спокойно бегавшие по берегу.

Как-то Кобыла заехал к Пожарскому.

– Твой-то не вернулся? – спросил он. – Время-то много прошло.

– Не вернулся, – ответил он, голос его был достаточно холоден, – ты знаешь, – признался он, – мня это уже несколько дней тревожит.

– Может, че случилось, – произнес Кобыла.

– Может, – ответил Пожарский и предложил: – Давай к митрополиту сходим. Посоветуемся. Князь-то наш, словно беду чувствует, денно и нощно кремлем занимается. Ему не до нас.

Кобыла вздохнул:

– Давай.

Митрополит их встретил любя. Ему нравилось, когда князья да бояре идут к нему за советом. Слушал он их внимательно, а говорили они о том, что строительство кремля отнимает у князя все время.

– Мы перестали следить за Олгердом. Орде, слава богу, самой кто бы помог разобраться, а Олгерд хитер и скрытен, его люди все ему доносят. Как бы опять в «гости» не пожаловал.

Митрополит задумался. Потом проговорил:

– Что ему неймется. Православный руку поднимает на православного.

– Этому, владыка, нечего удивляться. И у нас не лучше, когда дядя на родного племянника руку поднимает, – сказал Пожарский.

– Отец на сына или наоборот, – вздохнул митрополит, – а все от того, что Бога забывают. Об Олгерде я скажу: он целиком предался христианству. Храм в Вильно Пресвятой Деве построил. Я его освещал.

– Я думаю, – произнес Пожарский, – надо послать еще своих людей, дабы они разобрались.

– Надобно, – поддержал его и митрополит.

Но… было поздно.

Оборвав связь, как Олгерд считал, убрав с дороги Конрада фон Вернера, можно было смотреть и на восток, тем более к нему вновь заявился тверской князь с одной и той же просьбой: помоги тестю! И Олгерд, как обычно в своем таинственном стиле, задействовав брата Кейстута, его сына Витовта, других литовских и русских князей: Михаила тверского, воинов князя смоленского, скрытно стал перебрасывать войска на свою восточную границу.

Под утро, когда начало светать и сон особенно сладок, Романа разбудил непоседливый Тимоха. За это время он подрос, стал посерьезнее.

– Боярин, боярин, – затряс он его за плечо, проникнув свободно в опочивальню.

– Ааа! – спросонья раздался его голос.

– Боярин, слышь, пошли на двор. Там творится такое.

– Че там? – недовольно, еще не расставшись со сном, спросил Роман.

– Да пошли, боярин! Скорее.

Почувствовав что-то неладное, Роман, зевая, поднялся и пошел вслед за пареньком. Выйдя во двор и подойдя к воротам, он увидел, как стройными рядами проходили чьи-то войска.

– Литовцы? – повернувшись к Тимохе, спросил Роман.

Тот согласно кивнул.

– Готовь мне коня! – приказал он парню, а сам бросился в хоромы.

Быстро собравшись в дорогу, он заскочил к матушке, чтобы проститься. Та заголосила:

– Как помру, ты тогда езжай куды хошь. Останься!

– Не могу, матушка. Враг на родну землю идеть.

– Какой такой враг, – сквозь слезы слышится ее голос.

– Да Литва, будь она неладна, прет на Московию.

– Скачи, сыночек, скачи. Только скорей возвращайся.

Не зря говорили об Олгерде, как о скрытном, умном и хитром военачальнике. Он все предусмотрел, чтобы на Московию нагрянуть внезапно. Поэтому он выслал вперед небольшие переодетые отряды, которые должны были ни в коем случае не пропустить в Московию осведомителей.

Да, Роман был опытным воином, но не настолько, чтобы перехитрить Олгерда. Зная тайные тропы, которые короче приводили к границам Московии, он выбрал одну из них. Но не хуже его об этом знали и литовцы. Где-то в полдень ему встретились три лесоруба, которые возились с застрявшей в заболоченной лужице телегой. Увидя всадника, один из них остановил его и попросил помочь. Роману не хотелось задерживаться, и он попробовал было как-то отговориться, чем еще больше вызвал к себе интерес.

– Парень, – мужики стояли на дороге, – ну пособи. С утра тут паримся, пособи! – в последнем слове прозвучала угрожающая нотка.

Он посмотрел на них. Здоровые да с топорами.

– Ладно! – бросил он.

Подойдя к телеге, Роман поплевал на руки, нагнулся, чтобы схватиться за ось, как они навалились на него. Быстро и ловко пропустили ему под руки веревку и крепко стянули ее. Повязав Романа и по ногам, они посадили его на пень и стали допытываться: куда он так шибко скакал.

– Да… в Баевку, на свадьбу.

– На свадьбу? – переспросил один из них.

– На свадьбу, – подтвердил Роман.

– А че с пустыми руками?

– Да… ето… мои туды приедуть и привезуть.

– Ну, дождемся твоих. А то те с пустыми-то руками неловко появляться. Свадьба жить.

– Ждать, так ждать. Руки-то развяжите, а то комар заест. Добром прошу.

– А то? – один из них подошел, стуча обухом топора себе по руке.

– Да ни че. Я так, – ответил Роман, косясь на топор.

– То-то, – и он отошел.

Телегу-то они и не думали вытаскивать. Оставив одного следить за дорогой, они бросили шубейки и улеглись на них. Роман понял, что его никто освобождать и не думает, он догадался, что это за люди. Надо пытаться освободиться самому. Воспользовавшись тем, что наблюдатели отошли от него, он стал усиленно тереть веревку, которой перевязали руки об острый край пня. И… чуть не крикнул от радости. Труды даром не пропали, и веревка в этом месте была как бы пережевана. Небольшое усилие – и она лопнула. Дергая руками, он потихоньку от нее освобождался. Наконец, руки оказались свободны. Да, беспечность его сторожей была феноменальной. Освободив руки, он уже быстро освободил ноги.

Тот, кто должен был следить за дорогой, сидел под деревом, упершись в него спиной. Роман тихо подошел сзади, схватил его за волосы и так тряхнул голову о ствол, что тот свалился без признаков жизни. А эти двое крепко, похрапывая, спали. Он забросил их топоры, взял свое оружие. В саженях ста были привязаны их лошади, куда поставили и его коня. Их лошадей Роман отвязал и прогнал в глубину леса.

Оседлав своего коня, двинулся дальше в путь. Теперь он был весьма осторожен. Смотрел на дорогу, нет ли каких следов. Нюхал воздух, не жгут ли костры. Прислушивался, не услышит ли чьих голосов. Но все было в порядке. Видать, тот, кто посылал перехватчиков, их не дублировал. Такова ошибка.

Москва беспечно спала, и Роман спокойно миновал ворота. И тут его стала терзать мысль: к кому идти с этой страшной вестью. «Сразу к великому князю? Или, может, к Кобыле?» И решил к последнему. Тот, узнав с чем прибыл Роман, посчитал, что удобнее будет поднять Пожарского.

Так они втроем оказались у ворот княжеских хором. Ночная стража отказалась их пропустить, ссылаясь на то, что их не знает.

– А у троих… Какие у вас мысли?

– Я – князь Пожарский. Пропустите меня одного.

Стража о Пожарском слышала, посоветовавшись меж собой, открыли ворота.

Молодой организм, измотавшийся за день, спал беспробудным сном. И только ковш холодной воды, вылитый на голову, разбудил князя. Обтирая голову утиральником, великий князь, сидя на лежаке, сказал:

– Дурную весть, князь, ты принес! Эй! – крикнул он.

В дверях появился служка.

– Слушаю, великий князь.

– Вели поднять Нестерко. Пущай собирает думу. Вот так, князь, не дают спокойно пожить, – и отшвырнул от себя утиральник, – как думаешь, князь, скоро он здесь будет?

– Надо срочно выслать заградительный отряд и посылать за помощью, – другого ответа не знаю.

– Да, – Дмитрий соскочил с лежака и босиком заходил по опочивальне, – а все этот Михаил. Я знаю. Он убег туда и там все просит своего зятя напасть на нас. Скажи, – он вдруг остановился перед Пожарским, – а митрополит знает?

– Так его же нет, – ответил Пожарский, – боюсь, ни в Коломну ли умотал?

– Да, да…

В этом торопливом «да, да» Пожарский вдруг почувствовал, что князь и растерян и… напуган. И тут же нашел ему оправдание. Занимаясь кремлем, он как-то упустил другие, в том числе военные, дела. Что-то надо было срочно делать. И великий князь, собрав думу, потребовал от воевод, чтобы они, соединившись, двинулись на литовцев.

Поднялся Федор Акинфович.

– Великий князь, ты требуешь от нас, чтоб мы со своим войском пошли на литовца. Но хде оно, войско-то? Хде деньга на его прожиток? Все в стенах кремлевских.

Дмитрий не понял: не то тот съехидничал, не то просто хотел открыть ему глаза. Но, что он хотел, в равной мере озлило князя. Что, он их пропил, иль безумно пустил их по ветру? Все же решали – строить кремль. Глаза Дмитрия сузились:

– Устал ты, Акинфыч. Давай отдыхай.

Тот, услышав эти слова, сменился в лице. У него так и рвалось с языка сказать: «Прогоняя меня, ты, князь, ничего не изменишь», но сдержался, ничего не сказал, только зло посмотрел на князя и вышел. За него захотел было заступиться Александр Иваныч.

– Великий князь, воевода Федор Акинфович, не жалея себя, служил и при Симеоне, при Иоанне, да и при тебе тож. Он от ворога не бегал.

– Зато щас побежал, – рявкнул князь, – иди утешай Федора.

Тот не понял. Что это, отстава? Не поняли и другие, глядя вслед удаляющемуся Александру Ивановичу.

Бояре притихли. Уж больно крут оказался князь. Свою вину на других свалил. Но молчат. Как оказалось, князь может быть и горяч. Но все же поднялся Кобыла:

– То, что ты сейчас, великий князь, свершил, давно напрашивалось. Войны сейчас усложняются. Вон Олгерд подошел, словно кошка. Я думаю, надо таких воевод, кто умеет встретить ворога. Князь, предлагаю тебе Пожарского, – сказал и сел.

– Да, Пожарский сколько раз доказал свою военную способность, – поддержал Кобылу боярин Ослябя, успевший побывать у Пересвета и вернуться.

Князь покосился на него. Но ничего не сказал.

– Еще хто что предложит? – произнес князь.

– Бобра, – раздался голос Бренка.

Михаил Андреевич Бренк был немного старше Дмитрия. Но многие знали, что он был в любимчиках у великого князя. Когда-то спас ему жизнь. Его поддержали еще голоса.

– Ну что, – растянуто произнес Дмитрий, – оба предложения хороши. Жаль, что князь мало живал в Московии, пусть приглядится. А Дмитрий Михайлович Волынский-Боброк, я думаю… достоин.

Дмитрий Михайлович Боброк, выходец из Волыни, за что получил прозвище Волынский. Был там большим боярином. Имел военный опыт. Переехав в Москву, женился на сестре Дмитрия, Анне. Ему позволяло имя и «карман» быть воеводой.

– Ну и, – продолжил Дмитрий, все знаете Дмитрия Минина.

Дума поняла и поддержала.

– И так, мы порешали с воеводой. Но что завтра делать?

– Князь… э, великий князь, – поправился поднявшийся Боброк, – коль такое дело, дозволь слово молвить.

– Говори, – разрешил князь.

– Я думаю, надоть посыльных за помощью посылать, – сказал и сел.

– Ты, Дмитрий Михайлович, прав, но я уже послал.

Дума одобрительно зашумела. Поднялся один из бояр:

– Мы не знам, кака у Олгерда сила, придет помощь иль нет. Да и кремль еще не испытывал осады… ступай-ка ты, князь… в Кострому, что ли, неча иттить на авось.

– Да, да, – подтвердили другие бояре.

– Князь, великий князь, – поднялся Пожарский, – я думаю, бежать те не след. Новый кремль, благодаря твоим заботам, выдержит любую осаду. Только, чтоб противник какой бы хитростью не понужил его сдать. Мне известно, что брат твой Владимир Андреевич с войском стоит в Перемышле. Олгерд не дурак, чтобы позволить зажать ся с двух сторон. Если он попробует осадить кремль, то у него ниче не выйдет. Сила, защитить кремль, у тя есть.

– Как я понял, ты, князь, советуешь мне остаться в кремле.

Пожарский уже было сел, но вновь поднялся:

– Да, великий князь.

Этого совета Дмитрий послушался и приказал готовить войска к защите кремля.

Когда Пожарский вслед за всеми выходил из княжеских хором, то увидел, что его поджидают Кобыла и Роман. Пожарский подошел к ним, и они пошли вместе. Остановившись на углу Успенского собора, Кобыла, глянув на оставшиеся позади великокняжеские хоромы, повернулся к Пожарскому:

– Че ето он, Андрей, – и кивнул на хоромы: – Князь-то как-то… не очень… Кому, как не те, быть воеводой. Че ты прошел, а сколь давал разумных советов. А он… мало живал в Московии, – как бы передразнивая, произнес он, – а че его Боброк больше?

– Э, друг, брось ты об етом. Боброка я знаю: хороший будет воевода. Тут князь не ошибся. А нащет мня: князь прав, я мало живал в Московии.

– Да брось, Андрей! Мало, много! Скажу, че толку было от…

– Не будем об этом, – махнул рукой Пожарский, перебивая боярина, – скажу только, есть на Руси у многих бояр одна черта: зависть. Вот и поют в уши князю: то ивонный сыночек Димкой назвал… тьфу. Они ж друзья были. Малы годами. Так нет, подметят, на ухо поют. Тьфу… Брось, друг, об этом. Скажи-ка лучше, что случилось с Игнатом. Ему давно пора вернуться. Знать, не получилось. Ишь, как Литва поперла.

– Ето вы о чем? – глядя поочередно на обеих, спросил Роман Кобыла.

Рассказали.

– Да, жаль, че так получилось, но… – Роман развел руками, – а я-то думал… да, ладно. Все понимаем.

– Забудем, други, – сказал Пожарский. – Приходите-ка лучше ко мне в баню. Завтра суббота.

– Придем, – коротко бросил Кобыла.

Поддержал и Роман, и они пошли вместе в новые Сибловы ворота. Выйдя из них, Пожарский, обегая глазами видимую часть кремлевской стены, произнес восхищенно:

– Красива и мощна. Такую-то не очень возьмешь.

На следующее утро в едальню к Пожарскому, где он завтракал с семьей, вошел служка и сообщил ему полусогнувшись на ухо, что прибыл гонец от великого князя.

– Не сказал зачем? – спросил, не поворачиваясь, князь.

Тот опять зашептал:

– В баньку приглашает вечерком.

– Скажи, буду. Но не один, а с друзьями.

Служка поклонился и неслышно вышел в проход.

Под вечер, когда солнце во все глаза смотрит, где ему выбрать ложе на ночь, к хоромам великого князя подъехали три всадника: Пожарский, Ослябя и Кобыла. Встретив гостей, служка проводил их до бани. Дмитрию сообщили, и он вышел на крылец их встречать.

– Здрав будь, великий князь Дмитрий Иоаннович, – сказали они в один раз и поклонились.

– Здравы будьте и вы, проходи, спаситель, – шутливо толкает князь Романа в спину, проходите. Рад таким гостям, – и открыл перед ними дверь, откуда клубами повалил пар. Идя, Пожарский сказал:

– Великий князь, вчера, когда вышли от тя, залюбовались кремлем. Хорош! Ох, хорош!

Кобыла и Роман поддержали:

– Такого, пожалуй, не только на Руси, но и у литовцев не найти.

Князь счастливо заулыбался, дружески подталкивая каждого в проходе.

Глава 22

Неожиданная смерть Конрада фон Вернера сильно расстроила великого магистра Винриха фон Книпроде. Конрада он считал деятельным, умным рыцарем. Его угрожающий поход к границам Литвы, когда он, магистр, со своими рыцарями сражался в рядах селезского герцога, помогал ему раздвигать границы, Конрад, напугав соседа, отбил у него охоту в это время двинуть свои войска на тевтонские земли.

Но Вернер дал как бы знак, что забывать о Литве нельзя, и магистр решил, вернувшись к себе, продолжить поход, начатый фон Вернером. Тем более магистр получил известие, что Олгерд с войсками пошел на восток.

Пока в Москве решали, что делать, Олгерд приближался к Московии. Но его продвижение оказалось не таким победоносным, как он ожидал, тщательно скрывая свои намерения. Первым яростное сопротивление оказал ему Семен Дмитриевич Крапива. Но был убит. Под Оболенском его встретил князь Константин Юрьевич. Но тоже пал в неравном бою.

Эти сражения позволили Москве собрать и направить навстречу Олгерду сторожевой полк. Командовал им воевода Дмитрий Минин. На реке Тросне Олгерда встретили московские сторожевики. Битва была жестокой. Русские погибли, но не отступили. Дорога на Москву была открыта. Не имея больше на своем пути никаких преград, Олгерд быстро пошел на Москву.

Деятельность великого князя, которую он вкладывал в строительство кремля, теперь пошла на его оборону. Он приказал пожечь посады, а сам с вернувшимся митрополитом, присоединившимся к нему его двоюродным братом Владимиром Андреевичем, боярами и со всеми людьми, затворился в кремле.

Подошедший к кремлевским стенам Олгерд был так удивлен и расстроен, что попросил у лекаря чего-нибудь… Неприступные стены были облеплены грозными воинами. Олгерд понял, что штурм ничего не даст. Только положит своих воинов. И решил взять их умором. Трудно сказать, чем бы все дело кончилось, не получи Олгерд сообщение из Литвы, что на ее землю вторглись тевтонцы, взяли Ковно…

Хитрый литовец стал действовать быстро и решительно, пока Москва не знает о нападении тевтонцев, предложил Дмитрию мир, по которому тот должен быть отдать Тверь, захваченный им город Городок и другие земли. Дмитрий согласился, а Михаил торжествовал. Олгерд возвращался обратно, опустошая окрестности, захватывая в плен всех, кто попадался на его пути. Сорок лет Московия не испытывала ничего подобного. А Олгерд, вернувшись к себе, начал собирать новые силы против тевтонцев. Но, понимая, что его сил недостаточно, он даже привлек татар. И вот войско, состоящее из литовцев, жмуды, Руси и татар под предводительством Олгерда, его брата Кейстута и их сыновей, вторглось в тевтонские земли, которые вновь стали называться Пруссией. Тевтонцы встретили их под замком Рудавою и наголову разбили.

Результат этой битвы принес в Московию… Игнатий, буря которого забросила на остров Санден. Израненный, с многочисленными синяками и шишками, он выбрался из того, что недавно называлось кораблем, и был несказанно рад, оказавшись на твердой земле. Он сел тут же, протянув ноги к морю, которое к этому времени стихло и ласково, словно извиняясь, набегало на берег, стараясь лизнуть обидевшего им ноги купчины.

Он долго так сидел, наслаждаясь тишиной, спокойствием, радуясь спасению. Сколько бы он так просидел, неизвестно, если бы не услышал чей-то стон. Он доносился со стороны корабля. Собрав силы, Игнат побрел к нему. На палубе он нашел капитана, который привязал себя к обломку мачты, чем себя спас. Только нога его была удивительно вывернута, часть которой находилась под углом другой половины. Увидя такую картину, Игнатий… напугался. Хотел было даже сбежать. Но застонавший капитан выдавил из себя:

– Спаси!

Оно было сказано таким голосом, что оставить его без своей помощи он не мог. Отвязав его от мачты, Игнатий осторожно, собрав все свои силы, спустил его на берег. Капитан попросил, чтобы тот обыскал судно, где было много вина, и принес ему пару бутылок. Капитан был прав. Вино там было, но половина бутылок оказалась разбитой. Принося вино, он поставил его рядом с капитаном, не зная, что дальше делать. Тот, превозмогая боль, сказал, что, как он выпьет это вино, тот должен сложить его ногу, используя доски с корабля, обвязать крепко. Купец понял. Когда капитан свалился пьяным, Игнатий принялся его «ремонтировать». Перелом был открытым, что позволило сложить кости. Приставив досточки, закрепил положение ноги. Сам он догадался принести еще вина и облить место сложения.

Капитан очнулся на второй день, и первое, что он попросил: пожрать. Игнат обрадовался:

– Жрать хошь – будешь жить. Только где взять жратву?

– Поищи на лодии, – посоветовал капитан.

Игнатий много чего там нашел. Столярный инструмент, гвозди, сушеную рыбу, вяленое мясо, сухари, разную посуду, рыбацкие снасти. Но главное: кресало и трут. Это обрадовало купца.

Утолив голод, капитан попросил пить. Жажду испытывал и сам купец. Обойдя остров, он нашел помимо родничка еще и лес с низкими коренастыми деревьями. Набрав в пустые бутылки воды, он вернулся к капитану. Тот стонал и метался от боли. Увидев вернувшегося купца, заорал:

– Вина, вина!

Глядя на развалины корабля, Игнатию пришла мысль построить из него что-то в виде домика. О лодке ему почему-то мысль не пришла в голову. Вероятно, оттого, что сам он не морской человек, поэтому куда плыть и как плыть он не знал. На капитана пока надежды почти не было. Надежда была только на счастливый случай: кто-нибудь пристанет набрать воды.

Недалеко от ручья, разбирая потихоньку выброшенную на берег разбитую посудину, он соорудил небольшое жилище. Смастерил в нем даже печь. Сделал два лежака. А капитан все это время ел, напивался и так каждый день. Кончилось вино, но оказалось, что к этому времени прошли боли. Наступать он не мог, но срубленные палки помогали ему двигаться.

Придя в себя от перепоя, он вначале накинулся на купца: зачем тот сломал его корабль.

– Я его не ломал, – ответил Игнатий, – надо было тебе управляться с ним, чтоб я тут не сидел.

Услышав такие слова, капитан смирился:

– Да ладноть, я пошутковал.

А через некоторое время, когда похолодало и этот домишко стал единственным очагом спасения, капитан каждый день, словно помешался, стал просить прощения. Он уже начал ходить и часто шел к берегу, все намеревался увидеть какое-нибудь судно. «Раз есть здесь вода, значит, кто-нибудь обязательно за ней заедет», – думал капитан.

И вот однажды, скача на одной ноге, он ворвался в жилье с криком:

– Корабль! Разжигай костер!

Дым привлек капитана. Судно причалило к берегу. Его капитан сообщил, что он идет в Эльблонг, а это была тевтонская земля. Но куда было деваться.

Они прибыли как раз в тот день, когда тевтонцы праздновали победу над литовцами. А через несколько дней оказалась оказия на восток. Так Игнатий оказался на родной земле. Обросший, загорелый до черноты, он даже не сразу был принят дома. Потом, когда разобрались, радость в доме царила непомерная. Через несколько дней Игнатий поехал проведать друзей и рассказать о своих мытарствах. Через Кобылу и Пожарского Дмитрий узнал о том, что тевтонцы крепко побили литовцев.

Москва, пришедшая в себя после литовского набега, стала готовиться нанести «ответный визит». Прежде всего, Дмитрий обрушился на Смоленск за то, что тот был с Олгердом за одно. Послал он рать и в Брянск, чтоб помнили, под чьей рукой они должны ходить. Побывав под носом у Олгерда, который где-то забился, как мышь, и не давал признаков жизни, Москва поняла свою силу и обрушилась на главного своего обидчика. Михаила тверского.

Прослышав, что Москва пошла на него, он бежал уже известной дорогой: в Литву. Но вначале Олгерд и слышать не хотел о походе в Московию, куда опять позвал его Михаил. Тогда тот направил было стопы в Орду. Но его московские люди успели перехватить и предупредить, что Дмитрий везде расставил людей, думая, что Михаил может позвать Орду на помощь. Ему пришлось вернуться.

Весть о том, что его княжество сильно пограблено и Московия продолжает по-прежнему хватать его людей и везти к себе, Михаил скрепя сердце опять поехал к Олгерду. На этот раз его не надо было уговаривать. Дело в том, что на собственной земле многие князья начали терять веру в Олгерда и искать пути своего освобождения. Только победа над давним, сильным врагом могла спасти его славу. И он решился. Как обычно, тайно, скрытно собрав войска, повел их совместно с Кейстутом и Михаилом тверским в Рожденственский пост.

Теперь он пошел более северным путем, где его не могли ждать, и вышел на город Волок-Ламский. Их никто не ожидал. Когда об их появлении доложили князю Василию Ивановичу Березуйскому, он быстро собрал дружину и встретил литовцев на мосту к граду. Там князь был тяжело ранен. Воины подхватили Василия Ивановича и успели скрыться за крепостными стенами города. Внезапный налет у Олгерда не получился. Он три дня осаживал город, но защитники бились насмерть.

Чтобы не терять время и обрушиться внезапно, Олгерд оставил Волок и двинулся на Москву. Выставленные Олгердом оградительные посты схватили около десятка посланцев. На этот раз сохранилось в тайне нашествие Олгерда. Но, что заставило поехать в пуржистую погоду в свою далекую деревню окольничьего Тимофея Васильевича, трудно сказать. Приехав спокойно в деревню, он увидел там множество людей. У него даже мелькнула мысль: «Уж не Дмитрий ли тут хозяенует?». А услышав чужую речь, допер. Тихонько развернулся и погнал коня во всю мочь.

Ворвавшись в кремль, он бросился к Дмитрию. Тут же кремлевские колокола, перебивая завывание пурги, подняли Москву, и народ, похватав барахлишко, ринулись прятаться за надежные кремлевские стены.

Дмитрию повезло в том, что на этот раз его двобродный брат с войсками стоял в Перемышле. Сообщить ему о нападении Олгерда на Москву вызвался Кобыла. Другие посланцы помчались в Пронск, Рязань. Оттуда пошли войска в Перемышль. Олгерд не на шутку испугался, когда узнал, что войска собираются в Перемышле.

Но эта вторая отсидка за кремлевскими стенами для Дмитрия была каким-то ударом. Подумать только, сколько лет вражья нога не вступала на землю Московии, а тут второй раз ему приходится прятаться от вражины. Его сердце сжималось от той мысли, что это допустил он, великий князь. До него ни дед, ни дядька, ни отец не допускали этого. Что он? Никчемный князь? Дмитрий взошел на стену. Лицо его было хмурым. Он ни на кого не глядел. Встав меж стеновых зубьев, он сделался хорошей мишенью для врага. Наверное, вражьи воины были заняты чем-то другим и не глядели на высокие кремлевские стены. А так бы он мог стать легкой добычей стрельца. Заметив это, к нему подошел Пожарский и оттеснил Дмитрия в сторону.

– Не пойму, великий князь, – глядя вниз, показывая этим Дмитрию, что и он захотел посмотреть, что там делается, – че они выжидают. Но, похоже, пока к штурму не готовятся.

Там, внизу, вражина жгла костры, кучами собираясь около них и греясь от ночного мороза.

– Все же, великий князь, – повернулся к нему Пожарский, – ты остерегайся, нечего перед вражиной храбрость свою показывать. А то какой-нибудь стрелок невзначай стрельнет… что тогда делать будем? Этих-то мы прогоним. Не сумневайся. А сил подкопим, кланяться нам они еще будут. Верь мне, Дмитрий.

Великий князь посмотрел на него и через силу улыбнулся.

– Пошли? – спросил Пожарский, потом сказал: – Седня на штурм не пойдут. А те силу беречь надобно.

Дмитрий кивнул, и они спустились вниз.

– Как люди устроились? – спросил великий князь у попавшего ему на глаза дьяка.

– Да, великий князь, все устроены. Никого на улице нету. Впервой, что ли.

Эти два последних слова ножом по груди прошлись. Дмитрий дернулся и широким шагом зашагал к себе.

Время, когда обычно приходил Дмитрий домой, прошло, и Евдокия нервничала: «Чей-то он?» Она поглядела в окно. На улице было тихо, она услышала, как князь зашел в свою опочивальню. «На другой день пойду узнаю». Так она откладывала свой поход несколько раз. И… не выдержала. Тихо, на цыпочках, подошла к его двери. Прислонила ухо. Вроде в опочивальне тишина. Это отчего-то напугало Евдокию. Она решительно открыла двери и ворвалась в опочивальню.

– Митя, – позвала она шепотом.

Тот лежал к ней спиной и не ответил. Она подошла к нему и тронула за плечо. В ответ молчок.

– Митя! – почти крикнула она.

– Что? – Он повернулся к ней.

И о господи! Что с ним? По его лицу текли слезы.

– Митенька! – Евдокия обняла его голову. – Че с тобой?

– Я… я… никчемный князь! Я не хочу жить!

– Митенька, – она села на лежак и положила его голову к себе на колени, – да что случилось?

– Они… они пришли второй раз. Я… Я не могу защитить! Ни дед, ни дядька, ни отец, никто вражину не пускал на родную землю. А я… да какой я князь, Евдокиюшка!

– Хороший князь! Хороший! Смотри, какой кремль отстроил. А ето пройдеть. Ну, че, пришла вражина. Ты ее прогонишь? Прогонишь. В жизни всяко быват. Вот мой батька. Ты знашь… то великий князь, то никто. А щас живет и радуется. Так и у нас. Все уладится. Ты сил набереся. Да еще они те кланяться будут. А я те лучше весточку хорошу скажу. Слышишь меня?

– Слышу.

– Так вот, сынка ты скоро получишь.

– Чтоо?! – Он как ужаленный вскочил на ноги. – Ребеночек у нас скоро будет. Ой, мила моя! – И поцеловал ее несколько раз.

А на другой день князя нельзя было узнать. День он начал, когда солнце только протирало глаза. А он был уже у воинов, справлялся, как их кормят. Да и сам с ними отутренечал. В обед к нему запросились вдруг от Олгерда переговорщики. Князь, в душе обрадовавшись, не сразу открыл им ворота. Пусть видят, мы-то не очень хотим вести с ними переговоры.

Олгерд с утра, когда Дмитрий уплетал кашу со своими воинами, собрал Кейстута, оба их сына и Михаил тверской. Олгерд объявил, что он не думает штурмовать кремль:

– Только людей погубим. А возьмешь его или нет, только Богу известно. За спиной у нас стоит его братец с войском. Вот и окажемся мы между молотищем и… как… ее?

– Наковальней, – подсказал Ягайло.

– Да, да! – и поглядел на Кейстута.

Тот потянул воздух своим здоровенным носищем, но ничего не сказал. Все молчали. Не выдержал Михаил:

– Великий князь, Олгерд! Что ты делашь! В твоих руках навечно лишить Московию ее мощи. А ты… нет. – Он вскочил.

– Сядь! – грозно прикрикнул Кейстут.

– Это ты его толкнул прийтить суды! Обещал помощь других князей. Мол, придет рязанец! А где он? У братца! Понял! Ты прав, Олгерд. Надо уходить. Уходить красиво!

Олгерд усмехнулся:

– Уйдем красиво. Его братец, как мне известно, холост. Вот я отдам Елену за него. А ты, Михаил, мирись с ним. Хватит нас стравливать. У нас своих забот полон рот.

– Эти рыцари чертовы спать не дают, – вставил слово Кейстут.

Решение было принято.

Великий князь Дмитрий Иоаннович на переговорах вел себя так, как будто он победитель.

– А земли, – глядя на Михаила, сказал Дмитрий, – которые ты у мня забрал, верни.

Тот было хотел открыть рот, но его перебил Олгерд.

– Вернет и заключит с тобой мир, – сказал он твердым голосом.

Михаил только поморщился.

– Насчет женитьбы Владимира Андреевича, запросим его согласие. Я… думаю, он согласиться, – добавил он, увидя, как сник Олгерд. – А насчет вечного мира, что скажу: ничего вечного не бывает. Давайте его заключим до Петрова дня. А там посмотрим.

Олгерд отъезжал от Москвы не как победитель. Это чувствовалось по его раздражительному голосу, когда он приказал Кейстуту и сыновьям разбиться и тщательно следить, как бы московитяне не вздумали догнать.

Как только последний литовский воин скрылся за горизонтом, к хоромам великого князя повалил народ.

– Князь! Князь! – как эхо грома неслось по улицам кремля.

Князь вышел на крыльцо и приказал открыть ворота. Вскоре обширный двор заполнила толпа. Она скандировала:

– Князь! Слава те!

Когда, наконец, торжествующий народ удалился, к князю пришли бояре: Михаил Бренка, Дмитрий Боброк, Окатьевич и другие. Не было только князя Пожарского. Бояре подметили, шепчась меж собой: «Князь-то… смотри… не узнать. Молодец!» Да, великий князь Дмитрий Иоаннович выглядел уверенным, главное – повзрослевшим. Испытания выковали из него великого. Разговор был с боярами теплый, задушевный. Но все же чувствовалось, что Дмитрий словно кого-то ожидает. Так, в этом ожидании, и прошел вечер. Князь приказал накрыть стол. И подвыпившие бояре лезли к князю целоваться и клялись в своей преданности.

Но когда все разошлись, князь послал к Пожарскому дьяка, чтобы тот объявил, что Дмитрий ждет его завтра в баню. Не мог великий забыть, кто в то трудное для него время готов был грудью защитить своего князя. Он только один понял состояние великого.

На другой день, несмотря на вчерашнюю попойку, Дмитрий поднялся рано. Полураздетый, он вышел в сени, ковшом в бочке пробил лед и, почерпнув ледяную воду, окатил себя. Проделал эту процедуру несколько раз и явился на кухню.

– Чем, хозяйка, угостишь?

Повариха обернулась и ахнула, увидя перед собой князя.

– Да, да…

Князь помог ей.

– Каша есть? – спросил он.

Та кивнула.

– Давай каши, вижу мясо. Режь хлебушек.

Поев и запив все клюквенным, на меду, квасом, пошел в светлицу. Там его ждал предупрежденный накануне дьяк со всеми бумагами. Настал обед, а они все сидели и разбирались. Оказалось, что недоимка была немалой. Закончив, Дмитрий сказал:

– Бери людей, вон боярина Кочеву, его отец здорово умел собирать дань, еще, кого сам найдешь, и…

Дьяк понимающе кивнул. Уходя от князя, Нестерко подумал: «Ну, взялся князь за дело! Будем мирно жить, так, пожалуй, и Калиту обойдем!»

Но мирно жить не давали старые соседи. Тверь! Сколько она попила московской кровушки. Да и сама, сколько свою спустила… Вот и теперь обиженным вернулся к себе Михаил. Было понятно, что он так дело не оставит. Обдумывая свое начало, он понимал, что больше к Олгерду нечего обращаться. Под стенами Москвы он повел себя, как подлый трус, решив даже породниться. Кто остался? Пробежался по княжествам, кто часто ссорился с Москвой. Рязань. Но ее князь только что пришел ей на помощь. Не подходит. А об остальных и думать нечего. Остался кто? Орда! Поскребя у себя по «сусекам», он набрал изрядную сумму. И, как заядлый плут, отправился в Орду.

Прибытию тверского князя в Орду были рады. За последние годы, когда в Орде началась чехарда с правителями, она как-то ослабила дисциплину, реже приходила дань. Поэтому Михаил тверской как бы вернул старые порядки, за что татары отблагодарили его в полной мере, выдав ему ярлык на великое владимирское княжение.

Эта весть точно на ласточкиных крыльях долетела до Москвы. Дмитрий тянуть не стал. В тот же день во все города и веси он отправил своих людей с наказом взять у них присягу на верность Москве и не передаваться тверскому князю, а сам с братом Владимиром и войсками встал в Переяславле. Михаил был не дурак, понимая, в какую бучу он ввязывается, и попросил помощи у Мамая. Тот в душе обижался на Дмитрия за его молчание и для поддержки дал тверскому владыке своего князя Сарыхожа.

Дмитрий хорошо понимал, что клятву надо подкрепить силой. За то время, когда Олгерд в последний раз ушел ни с чем от стен кремля, Дмитрий восстановил и даже добавил численность своих войск. Позвав на помощь брата Владимира, серпуховского князя, они собрались в Переяславле и стали ждать развития событий. Дмитрий сделал так, что Михаил узнал о действиях московского князя, но это его не остановило. Он считал, что ссориться с Ордой тот не будет, прикрываясь Сарыхожей. Татарин даже послал Дмитрию бумагу, в которой говорилось, чтобы он явился во Владимир к ярлыку. На что Дмитрий ответил: «К ярлыку не еду, Михаила на княжение Владимировского не пущу, а тебе, послу, путь чист». Это письмо он сам продиктовал дьяку.

Владимировцы Михаила не впустили, и тот, подогрев татарского посла, мол, Дмитрий вас не признает, заставил того заскрипеть зубами и, отдавши в Мологе, где они стояли в ожидании, ярлык Михаилу, помчаться на встречу к ослушавшемуся князю. Михаил в предчувствии победы потирал руки. Но Дмитрий был уже не тот, которого знавал ранее Михаил.

Он встретил посла так, устраивая пир за пиром, сгоняя для веселия скоморохов, одаривая его дорогими подарками, что тот просто влюбился в Дмитрия. Они стали друзьями. Новый друг настойчиво рекомендовал Дмитрию приехать в Орду, где он подготовит хана так, что тот тоже станет его другом. Дмитрий, посоветовавшись с митрополитом, дал согласие. Владыка был рад, глядя на князя, как тот меняется на его глазах, становясь подобным своим великим предкам.

Они поехали вместе. Но на Оке распрощались. Митрополит должен был вернуться в Москву, чтобы обручить Олгерда дочь Елену с серпуховским князем.

– Это тоже твоя победа, – мягко ткнул Дмитрия пальцем в грудь митрополит.

Благословив его на дорогу, они расстались.

Сарай Берке встретил московского князя просыпающимся утром. Кричали петухи, ревели верблюды, лаяли собаки, слышался и злобный татарский говорок. Дмитрий легко перемахнул через борт, одной ногой попав в воду. Чертыхнулся и весело взбежал на высокий берег. Он был почти пустынен. В единственной коле, стоявшей невдалеке, дремал какой-то татарин.

– Эй, – толкнул его в плечо Дмитрий.

Тот встрепенулся и спросонья поднял было руку с кнутом. Но князь ее легко перехватил.

– Довези до города, – сказал он по-татарски.

– Каласо, княж, садыс! – согласился он.

Дмитрий уселся рядом, и тот хлестнул кобылу. Татарин почему-то догадался, куда надо везти приезжего.

– Масква будэшь? – спросил он.

Дмитрий, улыбаясь, кивнул и подтвердил:

– Москва, Москва. Скажи, – он повернулся к татарину, – как ваш новый хан? Хорош?

– Холос? Моя не знай. Кому холос, кому… – и, вздохнув, стегнул кобыленку.

В хоромах оказалась в это утро одна Макаровна. Главная стряпуха почти не изменилась за столько лет. Разве волос, выглядывающий из-под платка, был похож на иней.

– Княже! – ударила она, увидя вошедшего Дмитрия, по своим толстым ляжкам. – Во горе! – вдруг заголосила она. – А у мня, у дуры старой, и кормить-то нечем!

– Так уж и нечем, – садясь за стол, проговорил Дмитрий, глядя на печь, где жарился кусками порезанный осетр да парила из котелка каша. – Что есть на печи, на стол мечи! – со смехом сказал Дмитрий.

Отдохнув после длинного пути, он спустился к Макаровне и спросил:

– А Хадырь-то жив?

Старуха блеснула на него глазами.

– Я щас пошлю за ним, – просто ответила она.

Завидя князя, Хадырь широко заулыбался. Разве земля здесь такая, но Хадырь выглядел молодцевато. Вот бы удивился, будь жив Калита, увидя татарина.

– Здорова, княж, – сказал он и низко поклонился.

– Садись. – Дмитрий указал ему на сиделец.

Когда тот уселся, князь начал расспрос:

– Как тут новый хан?

Хадырь ответил не сразу. Подумав, сказал:

– Много не верь. Хитрая шакал. Умная. Ханов ссорит. Потом те помират. Щаса боица кипчаткого хана Тохтамыша.

Дмитрий слышал о таком хане, но не знал, кто он такой.

– А кто он такой? – спросил Дмитрий.

Сразу было видно, как он заинтересовался, услышав, что у Орды есть враг.

– Мамая ни Чингис, а он Чингис.

Дмитрию стало все понятно. Хорошо заплатив, он отпустил довольного татарина.

Мамай встретил его так, как будто они были старыми друзьями. Побывал он у ханов и ханш, которые теперь жили при Мамае. И все остались весьма довольны от встречи с московским князем. При прощании Мамай вручил ему ярлык на великое княжение и ознакомил с письмом, которое он написал тверскому князю Михаилу. «Мы тебе дали великое княжение… и ты говорил, что сядешь одной своей силою, так сиди теперь с кем хошь, а от нас помощи не жди».

Дмитрию приятно было слышать такие слова, и они расстались почти друзьями.

Выходя из ханского шатра, к Дмитрию вдруг подбежал юноша и упал перед ним на колени:

– Спаси, князь, мня! Богом нашим Иисусом Христом прошу!

– Кто ты будешь? – спросил удивленно Дмитрий.

– Иван, тверский княжич, отец направил меня в Орду спасать положение, но все напрасно.

– Ты сын Михайла?

– Даа!

– Что надо?

– Десять тыщ.

Дмитрий на мгновение задумался и вернулся к Мамаю.

– Хан… великий хан, прости, – поправился он, – я хочу забрать княжича.

– Десять тыщ! – прищуря и без того узкие глаза, ответил хан.

– Хорошо. Я щас их тебе пришлю!

Мамай понял, что он выбор сделал правильный. Что взять с тверца, который не может заплатить за собственного сына, а московит без всякого платит эти деньги. И еще сильнее прищурил глазки.

Глава 23

Айни проснулась рано. В окно еще глядела темень. Кричали первые петухи. А проснулась она от того, что, как она считала, ей приснился плохой сон. Она давно, вслед за мужем, стала христианкой, но языческие корни, заложенные в ней с детства, остались. Она верила в приметы, во сны. Однажды в лесу, когда собирали грибы, она увидела такой огромный дуб, что в ней замерла душа. Она поняла, что это дерево обиталище богов. И тайком, когда в семье происходили какие-то значительные события, как когда Кобыла куда-то уезжал надолго, она бегала к этому дубу и просила у богов спасти ее мужа. И они слышали ее просьбу. Она даже сохранила несколько языческих божеств. Среди них хранился и Перун. Хоть был он и крохотный, но смотрелся внушительно: ноги железные, тело деревянное, голова серебряная, усы золотые. Хранился и Коляда, солнечный божок с круглым, приветливым и улыбающимся лицом. Бог дружбы и мира. Был и Баган – бог домашней скотины. Человек с головой барана. Так что она верила во многое. А сон этот был такой: в каком-то незнакомом ей помещении сидела голубка. Не то она была больна, не то стара. И вдруг, откуда ни возьмись, явилась черная птица и, схватив голубку, улетела с ней прочь. Думая о сне, сердце ее екало. По ее раскладу смерть ждет какого-то человека старого, скорее старую. «Кто это может быть», – думала она. И ничего не могла придумать, кроме одного: в ее далекой Пруссии что-то случилось с каким-то близким человеком. Не выдержав, она разбудила Камбилу, так иногда звала его по-домашнему. С просонья он ничего не мог понять. Но когда ее слова дошли до его сознания, он вскочил и начал одеваться. В разгадку снов Айни он верил. Это она ему доказала не раз.

– Ты куда? – удивилась она такой резвости мужа.

– Я знаю, с кем это случилось. У Романа не стало матери!

И вот он у Пожарского. Такое раннее появление Кобылы удивило князя. Тот недавно поднялся и прохаживался по двору, поглядывая, как скотники управляются с живностью.

– Ты че заявился? – удивился тот. – Уж ни луна ли на землю скатилась?

– Хуже, Андрей, хуже. Мать у Романа Бог забрал.

– Да ну? Кто сказал?

– Айни сон видела!

Он слышал от Кобылы в умении его жены, но принимал это не очень, чтоб серьезно.

– Может, ето у кого другого. А? – сказал князь, не очень желая верить в сказанное.

– Нее, – протянул Кобыла, – у ейво.

– У ейво? Мн даа… Так че делать-то будем? – как-то неуверенно спросил Пожарский.

– Герцог! – шутливо обозвал он его. – Ехать надоть!

– Слушаюсь, граф! – в тон ему ответил Пожарский.

– Тогда я к се. Собираюсь. Заезжаю к те и в путь.

Князь набрал воздуха и, выдохнув, сказал:

– Ладнушки!

Да, сон Айни, к сожалению, оказался «в руку». Когда они прибыли в Любутск, Романа застали в трапезной, где он сидел один. Стол был убран, люди разошлись. А он остался и вспоминал, как ему было хорошо, когда они сидели за этим столом втроем.

Появление друзей оживило парня. Он вначале буркнул:

– Как вам появиться, так с родными надо проститься.

– Э, нет! – сказал Кобыла. – На этот раз мы знали, что здесь беда. Жаль, не успели!

– Что, сорока на хвосте принесла? – не поверил Роман.

– Не, сон Айни сказал, че у тя беда. Вот мы и здесь.

– Да, беда, так беда. Седня схоронили.

На его глазах выступили слезы.

– Крепись. – Каждый подошел и прижал его к своей груди.

– Делать-то что думашь? – спросил Пожарский.

– Я-то… Да… уже надуманно. Землю со строениями и живностью отдаю почти все в наше епископство. А вот луг да лес Тимохе. Пущай парень здеся корни пускает. За могилками следить будет. Сам жить еду к Пересвету. Как и он иноком хочу быть. Преподобный одобрил.

После этих слов никто из друзей советовать ему ничего не стал. А было хотели. Женить, известно дело. Даже невест уж обдумали. Но…

Обратно возвращались втроем. По дороге Роман признался, что у него было так тяжело на душе, что хоть давись. Думал даже в Новгород податься да уйти куда-нибудь с их лихим народом. Думаю, не перевелся он еще там. Да вот преподобный силу имеет. Перетянул.

В какой-то мере Роман был прав. Не перевелись там лихие людишки. А этому способствовала неопределенная ситуация в годы правления молодого Дмитрия, которому было не до Новгорода, когда литовцы стояли у стен его дома. Тогда новгородские бояре говорили: «Зачем нам Москва, когда она вот-вот падет перед Олгердом». Но и под него идти не хотели, знали, что драть он их будет нещадно. И тогда у кого-то из них родилась мысль: «А что, если отдаться под руку Михаила тверского». Даже призвали его наместников.

Но не все хотели рвать с Москвой. Поднялась буча. Тогда решили: если хан даст Михаилу ярлык на великое княжение, то их наместники остаются. Если нет – пусть уезжают прочь. Не получил Михаил великого княжения. Многие новгородцы стали требовать, чтобы тот забрал своих наместников. Но, как часто там бывает, одной стороне это надо, другой нет. Разгорается сыр-бор. И вот причина была, она всегда вела к кулакам. А поджигателем становился тысяцкий. В это время был им Осип. Чтобы изгнать наместников, он поднял Плотенский конец.

В этом конце жил один новгородец и был он хорошим сапожником. Недорого брал, хорошо шил, и все плотницкие шли к нему с поклоном. Все у него было хорошо. Деньга водилась. Изба мало уступала боярской. Вот одна беда, был у него сынок, Прокоп. Вырос детина на голову выше отцовской. А плечи, что боярские ворота. Кулачищи – с телячью голову. Как не заставлял, просил и умолял он сыночка учиться его отцовскому мастерству, все было бесполезно. Его тянуло к другому. Туда, на Софийскую или Ярославскую площадь, где частенько дело доходило до кулаков. Прокопу было все равно, на чьей стороне быть. Лишь бы помахать кулаками. Его приметили, начали рассказывать о другой жизни, жизни ушкуйников: свободной, удалой, раздольной. Он спал и видел стать им.

И вот, когда на призывы тысяцкого поднялся Плотницкий конец, Прокоп был во главе. Но три других конца сумели противостоять. И здорово бы досталось Прокопу, если бы ни чей-то призыв: «Айда, ребята, до ушкуев…»

Призыв был понят. И вот десятка два молодцов, в числе которых оказался и Прокоп, вышли в разбойный поход. Мечта парня сбылась. Шли они на Волгу по Мсте, Тверце. Первым городом, куда они напали, была Молога. Ничего не ожидавшие жители не могли оказать им сопротивления. Пограбив боярские и купеческие дворы, двинулись дальше. Попробовали было грабануть и Ярославль. Да не повезло. Ярославский князь собрал дружину, время было не спокойное, и он хотел с ними заняться. Не ведали они об этом и напоролись. Еле ноги унесли. Вот тут и показал себя Прокоп. Ярославцы их окружили. Все, хана! Хошь складай оружие да падай на колени. Ан нет, нашелся смельчак. Схватил оглобли да как попер на ярославцев. Те, не ожидая такого выпада, бросились врассыпную. Дорога к ушкуям была открыта.

Отбили им ярославцы охоту двигаться дальше. Завернули они лодии в обратную сторону. По дороге все же дернули Углич да еще кое-что по мелочи. Но главное, с чем они вернулись, – родился у них вожак. Эта неудачная вылазка их многому научила.

Такое поведение новгородцев дошло и до Дмитрия Иоанновича. Великий князь, занятый борьбой то с Тверью, то с литовцами, не мог сам обратить внимание на этот город. Но он разорвал с ними мир и велел своему посланнику сказать им: «Зачем вы ходили на Волгу, города и гостей моих пограбили?» Те ответили: «Ходили люди молоды на Волгу без нашего слова, но твоих гостей не грабили, били только мусульман, и ты не любы отложи от нас».

Видя скрытое упорство новгородцев, Дмитрий тогда посылает в Вологду отряд, где находились новгородские бояре Василий Машков и его сын, а также Прокопий Киев. Они шли со своими людьми с Двины, и был при них большой обоз. По новгородским меркам это были весьма большие и достойные люди. И они вынуждены были заключить с Дмитрием мир. Сюда же подключился и двоюродный брат Дмитрия Владимир Андреевич. Князья обязались помогать Новгороду в войне с Литвой, Тверью и немцами, а те – помогать князьям в войне с Тверью и Литвою. Подписание этого малозначимого договора позволило Дмитрию вздохнуть и радостно сказать: «Наконец-то мир!» Не рано ли были сказаны эти слова?

Медленно тлея, разгорался восток. В одну из ноябрьских ночей перед ханским шатром появился странный всадник. Его трудно было разглядеть. Мохнатая шапка, надвинутая до глаз, скрывала верхнюю часть лица, а поднятый воротник дождевика, на улице шел мелкий, холодный дождь, скрывал другую часть лица. Но весь его облик, начиная с прекрасного коня с дорогой упряжью и кончая самим всадником в дорогом дождевике, говорило, что это не простой человек. Так оно и вышло. На вопрос старшего охранника, кто он, тот ответил:

– Кипчатский Мурза Ятвин. Доложите хану, что я хочу сообщить ему страшную тайну.

– Но сейчас ночь. Стоит ли будить великого хана. Может быть, подождем до утра?

Всадник ответил не сразу. Но, подумав, сказал:

– Я прибыл сюда тайно. Хочу, чтобы меня никто не видел. И мне надо срочно возвращаться назад, чтобы не заметили моего отсутствия. Поэтому ждать я не могу.

– Тогда скажите мне, что вы хотели сообщить великому из великих. Я ему передам.

– Нет! – отрезал Мурза. – Если нельзя, я возвращаюсь.

– А мы тебя не выпустим.

– Если вы это сделаете, то принесете своему повелителю большое несчастье. Хотите? – его голос звучал решительно, и это убедило старшего в какой-то мере подчиниться ему.

– Ладно, – неохотно произнес он и двинулся к шатру.

Перед тем как откинуть полу, он какое-то время стоял в нерешительности. Потом шагнул во внутрь. Вернулся относительно быстро.

– Идем!

Всадник соскочил с коня, бросил одному из стражников узду и пошел вслед за старшим.

Мамай принимал его в спальне, только приказал зажечь светильники. Мурза перед входом в ханскую опочивальню снял остроносые мягкие сапоги, верхнюю одежду и остался в дорогом, с позолотой охабне. Он упал перед ханом на колени и проговорил:

– Тысячу лет мудрому из мудрых, великому из великих…

– Говори, – бросил хан, зевая.

– Не вели, великий из великих, казнить. Но весть моя плоха. Хан Тохтамыш собирает против тебя войско.

– Когда его можно ждать, благородный?

– Следующим летом, великий из великих.

– Кто ему помогает? – спросил Мамай.

– Великий Тамерлан!

Это была уже не шутка. Мамай посмотрел по сторонам, увидел на столике с крошечными ножками золотую цепь, подарок смоленского князя, взял ее и подал Мурзе.

– Ступай и пусть великий Аллах сбережет тебя в дороге. Я буду ждать твоих новых вестей.

– Слушаюсь и повинуюсь, – пряча цепь в карман, проговорил Мурза.

Вскоре был слышен чей-то конский топот.

Эта весть прогнала сон у Мамая. Что у него не все ладно с этим чингисовцем, ему было ясно с первых шагов его восшествия. Но дело пока до открытого сражения не доходило. И вот на тебе! Но тут ему пришла внезапно другая мысль: «А если его хотят натравить на Тохтамыша? Это надо проверить». Но этим своим словам он верил мало. Что на него Тохтамыш точит зубы, ему известно давно. И он свое решение отбросил: «Надо собирать силы. Жаль, Орда уже не та!» – подумал он.

Так до утра, не сомкнув глаз, он пролежал, ворочаясь средь многочисленных подушек с боку на бок, но ничего путного придумать не мог. И решил собрать совет. На нем он не сказал, кто им угрожает. Но дал намек, что враг есть и надо готовиться, если тот вдруг вздумает напасть. Узнав, что им кто-то угрожает и надо удвоить, если не утроить, силы, мурзы наперебой стали предлагать свои решения. Были разные, некоторые предлагали заключить договор с… Тохтамышем и вместе отбиваться от врага.

Но были и дельные. Одни предлагали занять денег у генуэзских купцов и на них нанять воинов. Другие – заключить договор с московским князем, чтобы он помог отразить врага им, а они – его. Отпустив мурз, Мамай стал обдумывать предложения по генуэзским купцам и по Московии. Чем больше он об этом думал, тем чаще останавливался на Дмитрии. О том, что тот поможет, он не сомневался. «Но даром князь этого делать не будет. Нет, в этом я убежден».

Встал перед ним вопрос: кого послать на переговоры. Надо человека, который знает московского князя, был с ним связан и оставил о себе неплохое мнение. Перебрав всех, он остановился на Сарыхоже, хотя тот и подвергнут болтливости, а он хотел, чтобы об этом никто не знал, если вдруг князь увильнет от договора. Но ничего, когда он вернется, надо ему сказать, чтобы он никому ничего не рассказывал. Чтобы не делать видимость боязни и торопливости, Мамай своего посланца пригласил через несколько дней. Выслушав наставления, тот через пару дней, тайно, отбыл в неизвестном направлении.

Давно великий князь не занимался любимым делом: побродить с бреднем по Московушке-реке. Старые друзья собраны. Здесь и Федор Кошка. Прозвище это, между прочем, дал он. У Федора была мягкая, кошачья походка, суховатое, гибкое тело. Он один был такой из всех своих братьев. Но братья тоже имели прозвища: Семен – Жеребец, Александр – Елка, Гаврила – Гавш. А вот почему-то на Федьку у князя «пал глаз», нравился ему из всего рода Пожарских только Василий. Пришли еще Иван Наговице, Давид Палецкий и Михаил Бренка.

Вода была уже холодна. Михаил подошел к реке, весь дрожащий, и ногой пощупал воду.

– Дмитрий, ты че каждый раз выбираешь морозную воду. Где ты летом был, когда вода была парная.

Дмитрий рассмеялся:

– Ну че, я опять первый. Ты, Михаил, огонь разжигай. Да никак тот раз. Пошибче.

У Дмитрия, видать, душа горит, он хватает бредень и, гогоча, лезет в воду. Чтобы не было холодно, с головой окунается в воду.

– Эй! Васька! Давай!

Куда Ваське деваться, не хочется, а надо. Лезет.

– Ты поглыбж… – Дмитрий с головой исчезает под водой.

Вскоре он выныривает. Василий орет на него:

– Давай тяни.

– А ты под кусты, под кусты. Да ногой пугани.

– Зацепила, зараза! – дергает бредень Василий.

– Може, попалось че? – кричит Дмитрий.

– Бревно! Черт, не вытащишь! Давай к берегу.

Навстречу, от костра, раскрасневшийся, бежит Михаил. Когда бредень появляется на берегу, он подхватывает его за низ и поднимает повыше. Вот они вытащили его на берег и, задыхающиеся от напряжения, валятся на жесткую траву.

– Че там? – кричит Дмитрий Михаилу, видя, как тот осторожно заглядывает вовнутрь бредня.

– Трава, – ответил тот, – не видать. Кажись, бревно вытащили.

Бревно вдруг ожило, да как даст, чуть бредень не порвало.

– Держи! – Рыбаки вскакивают.

Кошка бежит первым и, подбегая к бредню, вдруг заорал:

– Сом! Сомище!

– Эй, – кричит Дмитрий, – Мишка, бей его топором по башке!

Наконец рыбина успокоилась. Ее пытаются вытащить из бредня. Но это не так просто. Здорова рыбина.

– Давай. – Дмитрий сует руку к жабрам.

В этот момент слышится конский топот.

– Опять, – в сердцах восклицает Дмитрий.

На этот раз подъехал ханский посол Турюк. Это уже был старый и, вопреки всему, добрый татарин. Он ни во что не вмешивался. Живя в кремле, его не слышно было и не видно. Иногда Турюк делился какими-нибудь секретами с Иваном, затем с его сыном, Дмитрием. Князь его уважал. Завидя посла, Дмитрий подбежал к нему.

– Что случилось, Турюк?

– Естя, естя, – ответил он.

Одев порты и накинув на плечи теплую вотолу, князь обнял за плечи Турюка, и они пошли к дороге, идущей от города до деревни. Дмитрий понял, что, если посол нашел его на рыбалке, значит он ему очень понадобился. А раз там не завел разговора, значит, хочет его вести с глазу на глаз. Князь иногда морщился, когда наступал босой ногой на какую-нибудь колкость. Когда отошли на приличное расстояние, князь остановился и посмотрел вопросительно на посла. Тому стало понятно, и он заговорил:

– Моя пришла сказать, кназа, чет я жидэт Сарыхожа.

– Он прибыл в Москву?

– Нэ, – закачал головой посол, – он жидэт тя, кназа, в Коломонэ.

– В Коломне? – переспросил Дмитрий.

– Да! Да! В Коломонэ!

– Что случилось? – Князь пристально посмотрел на Турюка.

Тот только пожал плечами:

– Нэ знай, кназа, нэ знай. Толко… – Он прижал палец к губам.

– Понятно! Встреча будет тайной, – произнес князь.

– Да, кназа! Да! Таинэ! – подтвердил посол.

– Еду завтра. А щас на уху пойдешь? – спросил Дмитрий.

– Нээ! Моя рыба нээ, махан моя надо!

– Сделаем и махан!

– Ладно, ладно, – кланяется посол и направился к коню.

– Эй! Вы там! – орет друзьям Дмитрий. – Сбирайтесь!

Не доезжая версты две до Коломны, Дмитрий увидел на дороге двух татарских воинов и понял, что они ждут его. Подъехав ближе, они его узнали, спрыгнули с коней и встретили низким поклоном. «Если так татарин кланяется, ему что-то от меня нужно», – подумал князь и спросил:

– Мня ждете?

– Тя, кназа, тя! – ответил один из них, приподняв голову.

– Показывайте дорогу.

Отъехав с полверсты, Дмитрий увидел на холме шатер. У его подножия лежали и сидели десятка два-три воинов. Увидя подъезжающего князя, они вскочили и склонили головы.

– Эй, кто старший, – крикнул князь.

Выпрямился один из воинов. Глядя на него, князь сказал:

– Ступай доложи, что я прибыл.

Стены шатра пропустили голоса, и Сарыхожа вышел сам его встретить. Эта встреча напоминала встречу старых друзей. Они обнимались, целовались. Потом татарин, обхватив за талию князя, повел его в шатер.

Войдя вовнутрь, Дмитрий сразу понял, что его ждут. Стол был накрыт довольно богато. Хозяин указал на место князю, и они сели. Подошла рабыня и подала миску с водой и утиральником. Князь обмыл руки, вытер их и посмотрел на Сарыхожа. Тот налил ему в миску кумыса, потом себе.

– Э! – сказал князь. – Хороший напиток! Жажду утоляет! – и большими глотками выпил напиток. – Плесни еще… – подставляя чашу, попросил князь.

Сарыхожа расцвел. Не все русские уважают кумыс. А этот…

После пары выпитых чашек, князь посмотрел, чем бы закусить. Сарыхожа понял его и подал вяленное конское ребро.

– Молодец, – беря его, сказал князь и зубами, как голодный зверь, вцепился в закуску.

Насытившись, он отбросился на подушку.

– Хорошо у тя! – сладко потягиваясь, проговорил князь, потом спросил: – Зачем звал?

Сарыхожа поднялся, прошелся по шатру и выглянул наружу. Удостоверясь, что там все в порядке, он поплотнее сдвинул полу, вернулся назад и заговорил:

– Моя хана, великий из великих, зовет тя с войском в своя похода.

«Вот те раз!» – чуть не вырвалось у князя.

– И куда? – спросил он.

Сарыхожа покачал головой и поднял плечи. И тут в голове у Дмитрия быстро заработала мысль: «Раз зовет меня, то он боится своего врага. Это ни Рязань, ни Тверь. Литовцы? Вряд ли. Мамай умен, понимает, что хотя те враждуют с тевтонцами, но стоит ему подойти к границам литовцев, как те вмиг забудут вражду и соединятся со своим соседом, этим спасая и себя. Тогда с кем? И он вдруг вспомнил слова Хадыря, когда был в Орде, о том, что Мамай боится Тохтамыша. «Вон куда тянет!» – подумал он и ответил:

– Я согласен!

Услыша эти слова, Сарыхожа обрадовался как ребенок.

– Только, – поднял руку князь, – у меня такие условия.

Сарыхожа чуть приблизился:

– Моя слушат!

– Так вот. Мамай… великий из великих, вернет мне великого князя Всея Руси. Еще хан Узбек дал его моему деду Калите. Но их ранние смерти, как бы смыли сделанное ими. Так пусть вернет, причем навечно мне и моим потомкам. Неча хорошую лошадь на клячу менять. А также даст мне и моему роду ярлыки на Рязань, Новгород Нижний и Смоленск. Почему я это прошу. В этих княжествах по нескольку семейств имеют право на княжение. И постоянно бьются друг с другом. Страдают люди. А чтоб русские люди не подумали, что я забочусь только о себе, пусть хан освободит мня от дани… на десять лет. Ты, великий Сарыхожа, – тот при этих словах расплылся в улыбке, – знашь, что Олгерд дважды грабил мое княжество, а Орда не заступилась. Чтобы помогать хану, надо иметь хорошее войско, так, Сарыхожа, – он в знак согласия покачал головой, – так вот, за это время я восстановлю свое княжество, наберу людей. Да еще не все. Когда будем осуществлять походы, то добыча делится пополам. Потом хан себе будет брать с их дань. Считай, он ниче не потеряет, только выиграет. Ты, Сарыхожа, считаешь, я прав? – и посмотрел на татарина.

Князю показалось, что тот как-то съежился.

– Ты че?

Татарин встрепенулся:

– Да…

– Э! – воскликнул князь, поняв, что хочет тот сказать. – Надо брать яйца, пока курица несется! Так, Сарыхожа?

Татарин, не думая, сразу подтвердил правоту его слов.

– Вот видишь, и ты согласен. У тя хан от этого только выиграет. Ну, что потерял Узбек, когда дал Калите великого Всея Руси. Ничего. Даст мне ярлыки, мы не будем грызться меж собой, а станем только сильнее. Больше поможем Орде. Так?

Татарин кивнул.

– А дань, – продолжал князь, – мы возьмем с других. Так что, хан твой ничего не потеряет. А не согласится, ему будет только хуже. Я думаю, его враг очень опасен. Ну, – поднимаясь, Дмитрий проговорил: – Мы обо всем договорились.

Тот в подтверждение опять кивнул.

– Тогда прощивай. Ты все запомнил? – вдруг спросил князь.

– Моя не забиват, – гордо ответил тот.

– Да, на, возьми, – и достал из кармана золотое изделие.

Глазки татарина загорелись радостью. Они обнялись, и князь пошел на выход из шатра.

По дороге в Москву князь обдумывал свои предложения и находил, что было все, как надо. «Ладно, – сказал он себе, – восток вроде спокоен, что на западе?»

Глава 24

В Орде Мамай тайного посланца Сарыхожа ждал с нетерпением. Он думал, что Дмитрий ухватится за его предложение, тем самым укрепляя свое положение. Соединив свои силы с московскими, он считал, что разгром этого возомнившего себя великим полководцем чингисовца будет неминуем. Присоединение же к Орде кипчатского ханства только усилит его.

И вот, наконец, его посланец прибыл. Ласковой и доброй была эта встреча. Не раз из рук хана принимал он пиалы с арзой. А это развязывало язык. Сарыхожа, видя, как добреют глаза хана, рассказывал с упоением о том, что Дмитрий радостно встретил его предложение и готов явиться к нему по первому зову. Правда, князь кое-что для себя попросил. Многое уже давалось, но забылось. Дал ведь Узбек Калите ярлык на великое княжение по всей Руси.

– Ну, ну, – качает головой Мамай, начиная понимать, чего вдруг захотелось этому урусу, – значит, захотел ярлыки на три княжества… Не платить дань десять лет? А ты бы как, Сарыхожа, согласился? – спрашивает хан.

На лице хана исчезла уже улыбка. Но хорошее арзу слепит узкий татарский глаз.

– Конечно, великий из великих!

– Согласен и на то, чтобы делить добычу?

– Конечно, великий из великих! Он же оставляет нам право взимать с них дань в нашу пользу!

– Значит, оставляет нам право… – повторил Мамай.

– Да! И это прекрасно! Нет, этот русский князь просто для нас, великий из великих, находка.

Хан поднялся и вернулся с двумя пиалами, наполненными прекрасным итальянским вином.

– За успех твоей поездки, Сарыхожа! – произнес хан и выпил вино.

За ним последовал и Сарыхожа.

– Так что тебе сказал московский князь? – повторно спросил хан.

– Да, надо брать яйца, пока курица несется!

Хан понял эти слова по-своему. Поблагодарив посланца за прекрасно исполненное поручение, он отправил его к себе. Ночью вдруг Сарыхожа почувствовал себя плохо. Давила грудь. «Это от вина», – сказал он сам себе. Больше он уже ничего никогда сказать не мог.

А в Московии, после встречи с Сарыхожей, особых надежд не питали. Дмитрий не думал, что Мамай согласится с такими его запросами. Но напрямую отказать было бы глупо. А, если примет, считай, долгая борьба будет окончена. И Русь станет свободной. Только не верил князь, что это случится.

Но пока Мамай будет думать, Дмитрий решил кое с кем посчитаться. По договору тверский князь должен был оставить Бежецкий Верх. Но он там продолжал держать своего наместника. Это было нарушение договора и согласно ему, Дмитрий имел право силой вернуть себе эти земли. Что он и сделал, послав туда войско. Наместник был убит, но… продолжить там прибирать эти земли помешало одно обстоятельство. Оно возникло, даже трудно подумать, в Рязанском княжестве, с которым Московия плечо в плечо гнали литовцев.

Дмитрию вдруг стало известно, что рязанский князь Олег собирает против него войско. Сколько он ни бился, узнать причину такого шага ему не удалось. Но и не ответить на вызов он не мог. И вот Дмитрий посылает воеводу Волынского на Рязань.

Было в Рязани такое купеческое семейство Буроки. Укрепил его Микита Бурок. Он торговал и с донским казачеством, приобретал у них зачастую почти задаром дорогие вещи. А сбывать их частенько возил в Орду. Там у него появились друзья. Все это он передал сыну, тоже Миките. Тот пошел дальше. В Орде он добрался до самого хана, который частенько приобретал у него по дешевке дорогие вещи, за это дал ему грамоту на право торговли там, где Буроку захочется.

Любой князь, видя ханскую грамоту, оставлял купца в покое. Купец часто приносил разные вести. И на этот раз было ему что сказать своему рязанскому князю. Услышав о том, что Дмитрий запросил у хана на Рязань ярлык, эта весть привела Олега в бешенство. Видя его такое состояние, Микита предупредил, что его просили, чтобы князь держал это в строжайшей тайне.

– А то получишь второго врага, – предупредил купец.

Князь понял и, держа язык за зубами, стал готовиться наказать злодея. Но еще древние говорили, что шила в мешке не утаишь. Решение князя Олега дошло до Московии.

Да, хан действовал тонко, умно, решив наказать зарвавшегося князя, при этом сохранял с ним свою «дружбу». Но обиженным оказался не только рязанский князь, но и Михаил Александрович тверской. Убийство его наместника его сильно возмутило. У этого энергичного, деятельного князя сильно «загорелся зуб» на Дмитрия. Но куда сунуться с его силенками. Подавляя гордость, опять пришлось ехать к своему зятю.

Олгерд сильно болел. Когда Михаил появился в Вильно и поехал представиться великому князю, он нашел его лежащим в постели. Войдя в его опочивальню, он застал там и Кейстута, чему был весьма рад. Тот чаще Олгерда поддерживал его, Михаила. Порой заставлял великого князя исполнять просьбу тестя.

Они о чем-то беседовали. Вернее, рассказывал что-то смешное Кейстут. Его мощный голос был слышен в проходе. А Олгерд потихоньку смеялся. Когда они увидели на пороге Михаила, как-то непроизвольно переглянулись. Потом Олгерд болным голосом сказал:

– Проходи, князь. С приездом! Бери кресло.

Михаил увидел его у окна, взял и поднес к кровати. Затем они поочередно потерлись щеками и тверчанин сел.

– Извините, что перебил, – промолвил Михаил.

– Да ниче, – тихо сказал Олгерд, – он рассказывал, как когда-то его пленили.

Михаил не без удивления посмотрел на гиганта.

– Да, да! – весело подтвердил он.

– Расскажи, – попросил Олгерд, заметив сильное удивление прибывшего.

Рассказывать эту историю просить князя не надо было.

– Так вот, – поглядев на брата, Кейстут сказал: – Я начну сначала.

Брат кивнул.

– Так вот, – повторил он, – это было не так давно, у тевтонцев магистром стал Книпроде, – Кейстут заулыбался, глядя на Олгерда, – великий князь решил испытать нового магистра и уговорил мня напасть на него. Я согласился и взял с собой Патрикия. Магистр, узнав, что мы двинулись на него, вышел навстречу. Мы столкнулись. На завтра – бой. Олгерд переоделся в простолюдия, заставил и меня это сделать. Поехали смотреть, как лучше расположить свои полки. Едем. Видим лесок, перед ним трясина. Непроходимое место. Он, – Кейстут кивнул на Олгерда, который не то спал, не то просто закрыл глаза, – говорит мне: «Отсуда магистр нас ждать не будет. Занимай этот лесок и ударим его в бок». Я ему говорю: «А вдруг тот так посчитает и поставит вон в том лесу своих, то че будит?» А Олгерд с такой уверенностью произнес: «Он не настолько умен, чтобы это сделать». Так вот, когда пришла наша очередь вступить в бой, мы пошли в атаку, думая, что мы сейчас им покажем. Только вступили в трясину, как на нас обрушились стрелы. Их было тучи. Мои люди гибли, словно их кто-то косил. Спасение было только впереди. Мы выбрались на крепкую землю, а на нас налетели рыцари. Стало ясно, что их магистр не дурнее его. – Он кивнул на Олгерда. Тот зашевелился: «Ты че сказал?» «Да сказал, какой ты был умницей», – и засмеялся. И дальше. Насели на нас со всех сторон. Мои не выдержали и повернули назад. Я бросился, чтобы их вернуть. Но страх сковал людей. А рыцари тут как тут. Окружили они мня. Я с ними сражался как лев. Патрикий увидел, что я окружен, бросился ко мне на выручку. Но я вернул его назад, прикрыв отход. Я-то, – он ударил себя в грудь, – бывалый. Со мной даже врагу не просто. Ну а сынок, есть сынок. И так мня… пленили! Привезли в Мариенбург и засадили в тесную тюрьму, поставив у дверей многочисленную стражу. А обслуживал мня когда-то плененный ими литовец. Он знал мня и, не без гордости скажу, знал мня как великого литовца, – он покосился на брата, – героя. В один из приходов он принес мне меч. Я постучался, те думали, что выходит их слуга, открыли. Но я им показал… Ползамка, може, чуть меньше, сбежались рыцари. Я их расшвырял, как котят. Так я добыл себе свободу.

– Вот такой он у нас герой, – подал голос Олгерд. – Ты скажи, зачем прибыл.

Тот все рассказал, немного приукрасив. Кейстут громко шлепнул себя по коленям.

– Ишь, какой ушлый! Надо его проучить. Больно заносист. Я те помогу, – объявил Кейстут.

К себе, в Тверь, Михаил вернулся с радостным сердцем: Литва от него не отвернулась! А тут еще одна радостная весть: рязанцы вступили в борьбу с Дмитрием! Получив помощь, он тотчас послал племянника Дмитрия Еремеевича с войском на город Кистму, который тот взял его. Эта победа вдохновила самого Михаила, и он, послав извещение Кейстуту, сам напал на Дмитров и тоже взял его.

Дмитрий, получивший весть о падении Кистмы, а затем и Дмитрова, был в растерянности. Неизвестно, чем кончится дело под Рязанью. Появление нового, внезапного врага сильно расстроило молодого князя.

– Ну что им неймется! – вдруг рявкнул он за столом, да так вдарил кулаком, что подпрыгнула посуда, заливая скатерть содержимым.

Он вскочил и оттолкнул ослон так, что тот докатился до стены. Громко топая сапогами, князь выскочил из едальни. Евдокия бросилась за ним. Она нашла его в спальне. Дмитрий лежал на кровати, глядя в потолок, закинув руки за голову. Она, как обычно, села рядом, повернув его голову к себе, поцеловала и посмотрела на него таким ласковым, добрым взглядом, что князь тоже ее поцеловал.

– Не знаю, – сказал он, – чтобы я делал, не будь тебя. Все мня бросили, бояр не вижу. Вот только одного Ваську Пожарского и встретил. Я его сильно напугал? – вдруг спросил он.

– Да нее. Он парень крепкий. А насчет бояр. Они ж разъехались по уделам. Глядят за уборкой.

– Вот время летит… – князь поднялся, – и мне надо этим заняться.

– Да Нестерко справляется,– сказала Евдокия.

Тем временем подошел Кейстут с сыном Витовтом, Андреем Олгердовичем, князем полоцким и князем Дмитрием друцким. Князь Михаил встретил их и тайно привел к Переяславлю. Они его взяли, взяли и Кашин. От него пошли к Торжку и взяли его.

Дмитрий Иоаннович молчал. Он ждал весть от Дмитрия Волынского. И она пришла. Воевода разгромил рязанцев. Пришедший домой княжич Василий все рассказал отцу, только что вернувшемуся со своего Пожара, где был занят уборкой урожая. Урожай в этом году был отменный. Люди говорили: «Бог увидел нашу маяту, решил помочь. У Пожарского амбары полны от пшеницы, ржи, проса, овса… В медушках бочки с медом. Вежи забиты вяленой рыбой. Грибами сушенными полны мешки, грузди в бочках просаливались в погребах. А репы, редьки, моркови… Не счесть. Одним словом, зима не страшна».

Услышав от сына, в какой тревоге великий князь, он тотчас собрался. Хотел было ехать прямиком в кремль, да раздумал. Не бросать же друга. Заехал к Кобыле. На счастье, он оказался на месте. Только что вернулся. Хотел похвалиться и показать, как на зиму запася. Да Пожарский рассказал о положении Дмитрия. Отбил всю охоту. Быстро собрался, и они вместе вскоре объявились у великого.

Какая радость была на его лице. Верят в него князья да бояре. А тут еще как сговорились, подошли Бренка, Олешенский, Шуба… Нет! Не брошен князь! Не брошен. Есть опора, да еще какая. Что другое может вернуть уверенность.

Сам рязанский князь еле спася бегством. Вернувшийся в Москву воевода рассказал:

– Шли они на нас уверенные, говорили: «Мы не возьмем с собой ни доспехов, ни щитов, ни коней, ни сабель, ни стрел. Возьмем только ремни да веревки, перевяжем и выпорем боязливых и слабых москвичей».

Дмитрий, бояре схватились от смеха за животы. Дмитрий сказал:

– Господь низложил гордых в своем высокоумии, сделав их полуумными людишками, как чудище.

Победы тверского князя, пришедшего ему на помощь Кейстута, вдохновили выздоровевшего Олгерда, который не знал еще о полном разгроме рязанцев, идти на Московию. На этот раз, получив весть о выступлении против Московии великого литовского князя, войско возглавил сам Дмитрий Иоаннович. Он пошел навстречу с Олгердом. Уж больно у него «чесались руки» отомстить за его походы на Московию. И он этого добился. Высланные Олгердом навстречу войска, были разбиты. С остатками войск великий литовский князь вынужден был с позором бежать. Спас его от преследования огромный глубокий овраг с крутыми склонами. Дмитрий не стал губить людей, и было заключено перемирие, по которому тверский князь возвращал все захваченное. Вернувшись с похода, Дмитрия ждала горькая весть: скончался тычяцкий Василий Васильевич Вельяминов. Высказав соболезнование семье покойного, он объявил, что на этом деятельность тысяцких в Москве прекращается. Сын же покойного Иван, надеявшийся получить этот пост, возненавидел великого князя и решил ему отомстить. Тут ему под руку подвернулся купец Некомат Сурожанин, тоже обиженный Дмитрием за невыплату налогов. Они бежали в Тверь.

Таких беглецов Михаил Александрович встретил с распростертыми руками. Тем более они пообещали сделать его великим князем. Когда они сказали ему об этом, он спросил:

– Что вы решите с ярлыком?

– Сделаем! – уверенно подтвердили они.

– А как же Дмитрий?

– А что Дмитрий! Привезя тебе ярлык, мы привезем и помощь ордынскую. С рязанским князем он в ссоре. Да многие другие глядят, как бы от него освободиться. Взять князей стародубских, брянских, белозерских… Да всех не перечтешь. Разве они князья? Были, а щас – никто. Вот и хотят они воли. Или под твою руку. Думаешь, они не видят, как ты умеешь водить полки! Да, сладки слова. Голова может закружиться. «А что, попробовать надо. Они все вроде верно говорят», – решил он. И попробовал. Отправил их в Орду. Вернулись они быстро. И не с пустыми руками. Мамай дал им ярлык для Михаила тверского. Не забывает хан Дмитрова условия. Мстит потихоньку.

Михаил Александрович был на седьмом небе. Он – великий князь! Наконец-то! Когда опустился на землю, вспомнил, чтобы им стать в самом деле, надо идти во Владимир на посвящение. Но кто его туда пустит? Оставалось одно: взять силой. К этому решению его подтолкнули слова Некомата: «Орда даст войско». На Литву он рассчитывал твердо. Раз так – война! И послал объявить об этом к Дмитрию московскому. После этого он отправил своего наместника в Торжок, а рать – в Углич.

Узнавши об этом, Дмитрий быстро собрал войско. Выглядел он решительным, деятельным. Один его вид говорил, что такому князю такая война не страшна. Это вдохновляло бойцов. Со всей своей силой он двинулся к Волоку Ламскому. Туда начали приходить другие князья: тесть Дмитрий Константинович с двумя братьями и сыном, двоюродный брат Владимир Андреевич, князья ростовский, ярославский, смоленский…

Когда собрались все, это огромное войско двинулось на Тверь. Узнав об этом, Михаил ожидал татар. Но напрасно. Направившиеся было к нему литовцы, узнав о собранной Дмитрием силе, повернули назад. Последняя надежда рухнула. Оставалось два выхода: или нож себе в сердце, или просить помилование. Михаил пригласил к себе владыку Емфимия и, дав ему своих больших бояр, отправил просить мира к Дмитрию. Перед уходом владыка нарочно, чтобы не злить Михаила, не назвал московского князя великим, а просто спросил:

– Дмитрий потребует от тебя главного: стать тебе и всему твоему потомству младшим братом. Ты готов на это?

Обсуждая поездку, почему-то никто из присутствующих не задал этого вопроса. Или не хотели расстраивать князя, или боялись взять на себя такую ответственность. И вот владыка не выдержал. Все понимали правильность поступка Емфимия, потому что московскому князю надо было только это. Старец взглянул на него пронзительным взглядом. Бояре переглянулись. Настала тишина. Она, как показалось некоторым, была какой-то зловещей. Тверь навсегда должна была проститься с самостоятельностью.

Князь, сидевший в кресле, поднялся, подошел к владыке.

– А как ты сам, Емфимий, думаешь?

Владыка провел рукой по длинной седой бороде.

– Думаю… тебе никуда от этого не деться.

Князь поглядел на бояр. Те стояли, понуро опустив головы.

– Я понял, – проговорил князь и подошел к окну, словно прощаясь со свободной тверской землей, – да… у нас нет больше сил, – произнес он, глядя по-прежнему на улицу.

Бояре загудели. Князь резко повернулся:

– Недовольны! Так берите мечи и идите бейтесь за свою свободу. А я не хочу лишних жертв, которые, к сожалению, ничего не принесут. Я подчиняюсь своей судьбе быть тем, кто ставит княжество на колени! Ступайте с богом! Люди ждут от вас хороших вестей.

– Ты праведный князь! – произнес старец. – Да благословит тебя Бог!

И он осенил его крестом.

Да, переговоры трудные и жесткие окончились полной победой Дмитрия. Тверцы на одном моменте было заколебались. Московский князь потребовал дать полную свободу кашинскому князю. А это означало деление тверского княжества пополам. Тверчане было заупрямились. Тогда Дмитрий немедленно привел войска в движение. Запылали предместья. Тверский князь, потерявший города Зубцов, Белгород и Городок, по сути остался в одной Твери. Уничтожать Тверь Михаил не решился. Договор был подписан. И все же Михаил был не тем человеком, который, сдавшись, уж не думает о возвращении былого могущества. Все же он надеялся на Литву, женив своего сына на дочери Кейстута Марии.

Но в Литве началась своя перетруха. Скончался великий князь Литвы Олгерд, взяв перед смертью христианское имя Алексей и постригшись в монахи. Великим князем стал Ягайло, в православии Яков. Но он взял старшинство не по праву, оно принадлежало старшему брату Андрею, полоцкому князю. Он возмутился и объявил свои притязания на старшинство.

В этот момент все зависело от Кейстута. Кого тот поддержит. Наверное, на несгибаемого богатыря подействовало то, что к нему явился Ягайло с матерью и на коленях умоляли его. Он поддержал Ягайло. Андрей вынужден был бежать. Его принял Псков. Но велел взять согласие у московского князя. Да, Москва стала командовать по всем северным русским княжествам.

Дмитрий воспользовался литовской смутой и послал брата Владимира и воеводу Волынского в литовские земли. Те присоединили к Руси города Трубчевск и Стародуб.

Москва, набирая силу, торжествовала. Великий князь по поводу этой победы собрал у себя некоторых князей, бояр и мастеров. Были там Пожарский и Кобыла. Когда окончились эти поседки, выйдя во двор, Кобыла, глядя, как какой-то мужик загонял в овчарню табун овец, сказал Пожарскому:

– Сколь шуб пошить можно!

– У тя не меньше, – заметил тот.

– Слышь, князь, – повернулся Кобыла к Пожарскому, – а не посетить ли нам Романа?

На лице князя появилось удивление. Но, видать, подумав, ответил:

– А чего, давай! Монахам кое-что привезем. С преподобным повстречаемся. Ишь, как на Руси дела пошли, – каким-то повеселевшим тоном произнес он.

– За пару дней соберемся? – спросил Кобыла.

– Соберемся, – ответил тот.

Через пару дней, после рассвета, по переяславско-залесской дороге от Москвы на север двигался обоз, груженный зерном, овощами, живностью. Его путь лежал до Радонежского монастыря игумена Сергия.

Переехав Клязьму, они решили заночевать. Время было осеннее. Если днем солнце еще изредка баловало землю своей лаской, то ночами лужи покрывались тонкими льдинками.

– Где будем ночевать? – глядя на Пожарского, спросил Кобыла.

– А здеся! – ответил тот, испытующе глядя на друга.

– По-казацки, – съехидничал Кобыла.

– По-казацки. Разведем костерок, закутаемся в шубы и до утра с храповцой, – смеясь, сказал Пожарский.

– Ладноть, – согласился тот, – стану казаком и я.

– Это хорошее дело! – заметил Пожарский и подмигнул.

Отужинав и пропустив по паре чарок медоушки, завернувшись в шубы, завалились спать. Это было так здорово, что Кобылу еле добудились.

Встречать нежданных, но дорогих гостей вышел почти весь монастырь. Преподобный, занятый молитвой, решил ее не прерывать. Романа трудно было узнать. Монашеская ряса, обросшее лицо меняли облик парня. Но вот его глаза серо-зеленые не изменились. От них, как и прежде, исходил огонь радости при встрече с друзьями. Тут же был его друг инок Пересвет.

Вчетвером они зашли в Романову келью. Недавно рубленная, она встретила гостей приятным запахом дерева и светлостью помещения, несмотря на маленькое оконце. У стены одр, крытый шкурой. Под оконцем столик с ослоном. У стены поставец. В восточном углу икона и лампадка. Все на нее перекрестились и расселись.

– Как ты, – глядя на Романа, спросил Кобыла.

– Я? Я благодарен судьбе, что встретился с ним, – и поглядел на Пересвета, – он помог мне выбрать правильную дорогу в жизни.

Пожарский качнул головой, явно показывая, что он не очень согласен с Романом. От Романа не ускользнул его кивок, и он, глядя на Пожарского, спросил:

– А ты, князь, думаешь по-другому?

– Думаю по-другому, – ответил тот и пояснил: – Роман, представь себе, что все мужики и бабы выбрали, как ты сказал, правильную дорогу. Что получается. Мужики в одном монастыре, бабы – в другом. А кто будет продолжать род людской, кто будет славить Бога?

Роман с Пересветом переглянулись.

– Что задумались, – раздался чей-то тихий, но доброжелательный голос.

Все оглянулись и увидели на пороге преподобного. Друзья вскочили, а гости подошли и поочередно поцеловали его руку. Отдав ему единственный ослон, они все уселись на одре.

– Ну, – игумен поочередно смотрит на своих иноков.

Это «ну» как бы вызывало продолжить начатый разговор. Но он почувствовал, что его присутствие как-то всех смутило и даже сковало. А желающих продолжить разговор не находилось. Тогда преподобный заговорил сам.

– О правильности дороги может судить только Господь Бог. И не надо дерзать проникнуть в промысел божий. Молитесь, и Господь даст вам ответ.

Интересный разговор затягивался. Начитанного, наблюдательного, с острым умом игумена было интересно слушать. Но пора было кончать разговор, ибо Сергий уже притомился да время позднее. Друзья переглянулись, поняли друг друга. И Пожарский выбрал момент, когда преподобный закончил начатую мысль, встал:

– Дорогой игумен, отец ты наш, прости мня, грешного, я бы тя слушал и денно и нощно. Но, по себе знаю, сила в человеке не беспредельна. Нам хорошо известно, что завтра, еще до петухов, ты, преподобный, будешь уже на ногах. Дозволь нам проститься с тобой.

При этих словах все поднялись. Преподобный от такого внимания засмущался и стал походить на ребенка, в чем-то чувствующего свою вину. Глядя на него, у любого сердце забьется в радости, что ему удалось пообщаться с таким милым, добрым и безотказным человеком. А в душе любовь к нему, зародившись, никогда не погаснет. Он было заупрямился, но дружный хор голосов заставил его подняться.

– Да и вам пора отдохнуть. Вы ведь с дороги, – глядя на гостей, сказал он. – Кельи вам отведены, так что ступайте с богом к себе, пусть будет спокойным ваш сон.

– Нет! – дружно воскликнули они. – Мы вас проводим!

Он спорить не стал. Его келья была относительно близко, и они быстро дошли. Подойдя в своей двери, он широко раскрыл ее.

– Проходите! – пригласил он.

Но все опять дружно, на этот раз, отказались. Но заглянуть глазком в келью гостям захотелось. Она ничем не отличалась от Романовой кельи. Единственным отличием были книги, множество книг, стоящих в углу. Они попрощались, поцеловав его узкую с длинными, как у женщины, пальцами руку. А он, благословив их, еще долго смотрел им вслед, пока они не скрылись.

По дороге Пересвет, понимая, что друзьям хочется поговорить наедине, пожелав им удачи, свернул к себе. Когда они зашли к Роману, Пожарский воскликнул:

– Какой чудесный человек, этот преподобный! Да, святостью своей не зря он покоряет мир. Я не знаю другого такого священника, чтобы тот мог сравниться с ним своей непорочностью, духовной чистотой и таким глубочайшим почитанием истинной веры.

– Да, особый человек, – поддержал его Кобыла.

– Мы рады, Роман, что ты здесь, в этом раю. Бог наградил тебя за все твои мучения, – проговорил Пожарский.

Выговорившись по поводу встречи с преподобным, они стали вспоминать время своего знакомства друг с другом, те события, которые тогда проходили. Так незаметно они дошли и до Франции.

– Даа, – загадочно протянул Пожарский, – интересно, как там Роберт, наш генерал. Служит иль уехал к себе в Буа.

– К своей ненаглядной Изабелле, – добавил Кобыла.

– А у него ведь прекрасная сестра, – сказал Пожарский, – как ее… а… вспомнил, Бланка.

И вдруг с Романом что-то случилось. Он вскочил, сел, низко опустив голову.

– Не надо… – тихо произнес он.

Кобыла и Пожарский понятливо переглянулись.

А что во Франции. Роберт продолжал служить. Он стоял почти рядом, когда Карла, после смерти отца, провогласили королем. Но еще одно важное событие произошло в роду Буа. Бланка… родила. Мальчика, крепкого такого бутуза.

Роберт пустил шутку, которая быстро разлетелась по Парижу. «Герцог так хотел иметь наследника, что, стараясь, отдал последние силы. Старания его были ненапрасны! Мужественный человек».

Долгое время Бланка жила жизнью, словно кого-то ожидала. Но шли дни, месяца, годы… Ее неувядаемая красота сделала свое дело. В нее по уши влюбился молодой граф Пьер де Куси. Говорят, его мать чуть не сошла с ума, братья отказались от него. Но, назло всем, брак их был счастлив. А умная, с добрым сердцем Бланка, сумела со временем их всех покорить. Когда не стало их матери, она заняла ее место. А ее первенец Роман де Клемен остался с титулом герцога. Когда он дорос, чтобы служить, его дядя взял племянника в ряды своих мушкетеров. Он не был повесой, но женщины по нем сходили с ума. Он не был драчуном, но был лучшим фехтовальщиком. В дни войны он первым шел в атаку, последним уходил с поля боя. Судьба его берегла, и он вскоре стал капитаном мушкетеров. Говорят, на него положила глаз сама молоденькая графиня де Валуа. Но это только говорят. А не говорят, что все де Куси искали у него защиты.

Глава 25

На великокняжеском дворе целый переполох. Пришло письмо от константинопольского патриарха. Дмитрий Иоаннович в светлице вместе с дьяком и окольничим читают письмо. В нем патриарх извещал, что смоленский князь Святослав жаловался на то, что митрополит Алексий предал его проклятию, а он считает себя ни в чем не виновным. Патриарх же считает, что митрополит поступил правильно, ибо Святослав помогал Олгерду против Москвы. Была жалоба и от тверского князя Михаила на то, что митрополит благоволит Москве, а Тверь постоянно порицает. Патриарх же считает, что неприлично князю судиться с митрополитом пред послом патриаршим. Прочитав эти строки, Дмитрий, беря бумагу из рук дьякона, положив ее перед собой, бьет рукой по этому месту надписи и радостно восклицает:

– Каково! Во, молодец-то какой наш митрополит. Смотри, как патриарх пишет! Недаром мой покойный дядька Симеон говорил: «Братья, не слушайте лихих людей, слушайте Алексия!» Во! – Он опять ладонью стучит по письму.

– Надо дочитать, – говорит дьяк.

– На, – подает князь письмо, – читай.

Там говорилось, что все люди смертные и неплохо бы было, чтобы Алексий назначил себе приемника.

Дьяк оторвался от чтения и сказал:

– Так он, по-моему, разговаривал с преподобным Сергием и тот вроде отказал.

– Даа, – проговорил князь, – буду разговаривать с Алексием, пусть еще попробует. Время прошло, человек может изменить свое мнение.

– Дай-ка мне письмо. Пойду к митрополиту. Оказывается, и тот получил письмо от патриарха. В нем он извещал его, что по настоятельной просьбе польского короля Казимира, который пригрозил в противном случае обращать там русских в латинскую веру, счел возможным поставить нам особого митрополита. В его митрополите входят: Холмское, Туровское, Перемышлевское и Владимирское на Волыни княжества.

Прочитав эти строки, митрополит взглянул на князя. Лицо того посуровело:

– Но это не все, – и прочитал дальше.

А в нем говорилось, что для южных русских Константинополь назначил еще митрополита Киприяна. Кончив читать, он вновь взглянул на князя.

– Но это дудки. Ни одно северное княжество его не примет, – твердо сказал Дмитрий и посмотрел на Алексия.

По его лицу было видно, что тот несколько подрастроился. Князь счел нужным его успокоить, сказав:

– Не отчаивайся, владыка, щас всей Руси, разбитой на столько самостоятельных княжеств, весьма трудно. Я думаю, настанет время, мы будем жить воедино, и они вернутся в наше лоно. А я хочу те почитать другое письмо, тоже патриарха.

Митрополит взглянул на князя с каким-то недоверием. Но князь положил его перед ним, и Алексий сразу узнал подлинность руки патриарха. Его вызвался читать князь. Прочитав, он положил его на стол и опять хлопнул по нему ладошкой.

– Вишь, как за тя стоит патриарх. Владика, патриарх хочет знать преемника. Окажи ему эту услугу и мне. Поговори или давай поговорим вместе с преподобным Сергием.

Алексий вздохнул. Отвел взгляд от письма и посмотрел на иконы.

– Ты знаешь, Дмитрий, я не хочу его уговаривать. Он – божий человек и ему в его монастыре место. У мня на примете есть один священник.

– И хто ето? – спросил князь. – Уж не Митяй ли коломенский, этот речистый грамотей, заядлый книжник и знаток старинных писаний. А голос-то у него какой громкий и приятный!

Митрополит рассмеялся.

– Однако, князь, глаз у нас с тобой одинаков. Знаю, что взял за все за это ты его себе в духовники. Ты знаешь, я не против и буду с ним говорить. Но прежде чем это совершить, он должен постричься в монахи.

Князь задумался. Это ему надо отказаться от создания семьи. Пойдет ли он на это?

– Хорошо, – сказал князь, – он постригется в монахи. Дальше что.

– А дальше, – ответил митрополит, – в Спасском монастыре свободно архимадричье место. Вот туда я его и определю.

– Владыка, я должен скоро ехать в Коломну, там я с ним поговорю.

Митрополит не возражал.

Если честно сказать, ни в какую поездку в Коломну князь не собирался. Но иметь митрополитом Сербе Киприана, которого навязывает патриарх, он не хотел и считал, что митрополит должен быть таким, как Алексий. Ему приходилось не раз разговаривать с Митяем, он думал, что тот достойно может продолжить деяния Алексея. И решил дело не откладывать в дальний ящик. На это он получил к тому же благословение митрополита.

Митяй жил при монастыре в старом, почерневшем от времени доме. Когда он услышал лай собаки, то вышел на крылец. Увидя подъезжающего князя, понял, что что-то должно случиться. Он не так давно был в Москве и встречался с князем. Князь, молодой и энергичный, легко, даже изящно, спрыгнул с коня, набросил узду на кол и поприветствовал хозяина. Тот ответил и пригласил его в дом.

Небольшая, чистая комнатка, с окнами во двор, напоминала по убранству монашью келью. Деревянное ложе у стены. В красном углу, над головой, иконы да мерцающая лампадка. Стол у окна с подсвечником да двумя ослонами. При входе в одном углу бочок с черпалом да утиральником. С другой стороны, поставец. В переднем, свободном, углу стопы книг. Одна из них, развернутая, лежала на столе. Князь подошел и открыл первую страницу. То было сочинение Иллариона, первого русского митрополита. Пробежав написанное, там говорилось о вере латинской или варяжской. Митрополит писал, что вера их зла и закон не чист: они икон не целуют, в пост едят мясо. Больше князь читать не стал и захлопнул книгу.

– Все прочитал? – кивнул князь на книги, выдвигая для себя ослон.

Митяй улыбнулся и ответил:

– Там на разных языках написано. Я не все еще изучил.

– Изучишь. Память у тя хорошая. А каки знаешь, – спрашивает князь.

Митяй стал перечислять: латинский, греческий, татарский.

– Татары книг еще не пишут, – вставил князь, – я, по крайней мере, об етом не слыхивал.

– Да я тоже. Но у них есть китайцы, узбеки. Среди них встречаются письменники.

– Умен ты, Митяй! Садись-ка.

Князь выдвинул ему ослон. Тот сел и отчего-то опять улыбнулся.

– Э, браток! – Князь хлопнул его по колену. – Неча те здеся штаны протирать. Поедем в Москву! Тама твои знанья больше прикладутся.

Митяй ухмыльнулся:

– Это ты, великий князь, за мня решил?

Дмитрий понял, что сильно нажимает.

– Да нет, – и поднялся, – тама и книг поболе приобретешь. Купцов в Москве сколь быват. Они и книги привозют. Я к етому.

– Ааа, ну а место-то есть? – Митяй испытующе смотрит на князя.

– Да… думаю, владыка чей-то найдет.

– Князь, не обится, вот найдет владыка Алексий место, сам мне и скажет.

Дмитрий заходил взад и вперед. Потом остановился перед Митяем.

– Ты мой духовник и печатник, ни тебе ли русску церковь возглавить?

С лица Митея сбежала улыбка.

– А как ба ты видел это, князь?

– Видишь, Алексий митрополит уже стар, и ты, я очень хочу, как и бояре, да и люд простой, будешь после него митрополитом Всея Руси.

Лицо Митяя сделалось задумчивым. Потом он заговорил:

– Без монашеского сана вход туды закрыт.

– Знаю я. Долго ли это сделать, – сказал Дмитрий, садясь на свое место.

– Не долго. А дальше?

– В Спасском монастыре есть место архимандрида. Я оставляю тебя по-прежнему быть моим отцом духовным.

Теперь встал Митяй. Прошелся по келье. Лицо его сосредоточенно. Отвечать не торопится. Это нравится Дмитрию. «К власти церковной не рвется. Зато, став митрополитом, будет служить верой и правдой», – подумал князь.

– Ну что, великий князь, я… – он вздохнул, – согласен.

Тут же было организовано его пострижение, а под вечер, вернувшись в Москву, Дмитрий и Митяй зашли к митрополиту. Узнав о его согласии и постриге, Алексий благословил его на архимандритство. Последовательный в своих делах князь не любил оставаться на полпути. Через пару дней он пришел к прихварывающему Алексию и попросил, чтобы тот благословил Митяя к себе в преемнике. И вдруг всегда покладистый и учтивый митрополит не согласился, сказав:

– Он только что стал монахом, а ему надобно поискуситься, как положено в нашем митрополичьем деле, облечься благими делами и нравами.

Митрополит, конечно, взял эту мерку в первую очередь с себя. На этом он стоял твердо, сколько его не упрашивали. Наверное, чтобы к нему не приставали, Алексий сказал:

– Кому даст Господь Бог, Пречистая Богородица, патриарх и вселенский собор, того и я благословлю.

Но Алексий не смог выполнить ни того, ни другого, внезапно оставив этот мир. Дмитрий был в замешательстве, понимая, что без благословения митрополита в Константинополе сложнее будет решать этот вопрос. Выйти из этого положения помог Митяй. Недаром он слыл книжником. Если раньше он колебался, идти или нет ему в митрополиты, то сегодня его мнение резко переменилось. Оно было одно: идти.

Порывшись в книгах, он пришел к Дмитрию и сказал:

– В правилах писано, что два или три епископа поставляют епископа. Пусть и теперь сойдутся русские епископы и поставят меня в митрополиты.

Князь задумался. Ему не хотелось ругаться с Константинополем. Он собрал бояр, те согласились.

Но против Митяя восстал суздальский епископ Дионисий. Колесо закрутилось. Дмитрий предложил было Митяю не обращать на это внимания, но Митяй не согласился, сказав, что все надо решать в патриархии.

Узнав о том, что Митяй собирается в Константинополь, туда собрался и Дионисий просить себе митрополичью митру. В свою очередь, Митяй, узнав о намерениях Дионисия, просит Дмитрия воспрепятствовать его отъезду. Тот посадил Дионисия под крепкую стражу. И тут неожиданно за него заступился… преподобный Сергий. Митяй понял все и сказал князю:

– Сергий уговорил и митрополита не утверждать меня.

Дионисий, освобожденный из-под стражи, тайно уехал в Константинополь. Дмитрий захотел узнать, почему преподобный так сделал. Но сам ехать не захотел, а послал Кобылу, зная, что тот там бывает и имеет неплохие отношения с Сергием. Кобыла такой привез ответ: «Молю Господа Бога сокрушенным сердцем, да не попустит Митяю исполнить свою угрозу – разорить место это святое и изгнать нас без вины». Услышав такой ответ, князь удивился: «Где и когда мог Митяй что-то сказать подобное». Но спросить его он уже не мог. Тот несколько дней тому назад отправился в Константинополь. Оставалось только ждать возвращения Митяя. Но… когда показался во всем своем великолепии на горизонте Константинополь, Митяй вдруг схватился за сердце и повалился на палубу. Капитан заорал, сбежались лекари, но уже ничего сделать не могли. Сопровождавший его архимандрит горицкий Пимен тихо сказал:

– Да, небо прислушалось к голосу преподобного.

Откуда-то он знал эти слова.

Митрополичье место на Московии сильно зашаталось. Узнав о том, что Митяй умер, а Пимен, сопровождавший его, получил митрополичье место, восстал Дмитрий. Он заявил:

– Я не посылал Пимена в митрополиты… Я не приму его и видеть не хочу.

Когда Пимен, возвращаясь, доехал до Коломны, там стража сняла с него белый клобук и отправила в заточение.

Но великий князь невзлюбил и Киприана. Ему казалось, что тот сильно тяготеет к Твери. Киприана для себя испросили юго-западные русские князья. Патриарх их просьбу удовлетворил и обещал новому южному митрополиту, что после смерти Алексия он займет и его место, став таким образом митрополитом Всея Руси.

Взбунтовавшийся в свое время Дионисий, тоже получивший митрополичий сан, возвращаясь на Родину, в Киеве был схвачен князем Владимиром Олгердовичем. Дионисий был суздальским епископом. По понятиям южных князей в случае его утверждения митрополитом, он будет тяготеть к северу. Поэтому, как выход из положения, и был арестован Дионисий.

Тогда по приказу Дмитрия из заточения вернули Пимена. Скорее всего, эту протекцию сделал не кто иной, как преподобный, которого Дмитрий сильно уважал и ценил, не придав значения его участию в противодействии Митяю. Высшие интересы княжества взяли у него верх над мстительным желанием.

Глава 26

В природе можно наблюдать, но не по временным датам, а по реальному состоянию погоды, когда люди говорят: «Ни весны, ни лета, ни осени, ни зимы». Так и в Московии наблюдался этот временный, такой неустойчивый «климат»: ни войны, ни мира.

Дмитрий, когда Андрей Олгердович прибыл в Москву для получения согласия на проживание, хорошо принял беглого князя, отдав ему Переяславль со всеми пошлинами. Освободившееся Андреевское княжество Полоцкое Ягайло отдал своему брату Скиригайло. Кейстут только скрипнул зубами. По ранней договоренности еще с Олгердом, в случае освобождения этого княжества, его должен был занять сын Кейстута, тоже Андрей. Отец, хорошо помнивший этот договор, отправляет к Ягайле своего сына Андрея, по прозвищу Горбатый.

Ягайло промолчал, но затаил злобу. Он не любил, когда кто-то пытался изменить его решения. Еще при Олгерде в доме великого князя появился слуга-паробок по имени Войдылло, обязанности которого были постель слать да пить подавать. Но парень был с головой, давал князю дельные советы, что тот даже дал ему в управление город Лиду. Ягайло, по натуре противоположность своему отцу, был ленив, любил удовольствия, не очень хотел работать. Подвернувшийся Войдылло с удовольствием исполнял его обязанности, предоставляя князю не утверждать себя княжескими делами.

Вот этот Войдылла подсунул Ягайло мысль прогнать Андрея Горбатого, а отдать княжество родному брату Скиригайло. И тут впервые Ягайло, зная мощь своего дяди, тайно заключил договор с немцами, собрав огромное войско. Но полоцкий князь отбил все атаки. Кейстут не стерпел и пожаловался сыну Витовту на эти действия великого князя. Но сын ответил, что он не верит в коварство Ягайлы. Они считались друзьями. Отцы часто брали их в походы.

Чашу терпения переполнило событие, когда Ягайло отдал за Войдылло родную сестру. Тут вскипел неукротимый Кейстут, снова сообщая Витовту о коварстве его друга.

– Как можно было отдать сестру за холопа, – рычал великан.

Войдылло, узнав об этом, начал настраивать Ягайло против дяди. И не без пользы Войтылло тайно съездил к тевтонцам и заручился их поддержкой. Но у Кейстута среди немцев был кум, Куно Либштейн, командор Остеродский. Он-то и сообщил об этом Кейстуту. Тогда тот, собрав войско и, тайно, как он умел это делать, молниеносно явился с войсками перед Вильно и овладел городом, взяв в плен племянника с его документами-договорами, направленные против Кейстута. Сам же стал великим князем. Наконец-то, к своему глубокому разочарованию, Витовт увидел, какой на самом деле был его друг.

Но Кейстут пожалел Ягайло во имя его отца, потребовав от него, чтобы тот никогда не вооружался против дяди и не выходил из его воли. Выдав все эти заверения, Ягайло послал брата Скиригайло, узнав, что Кейстут повесил его любимца Войдыллу, к Дмитрию Олгердовичу, князю северскому, слезно прося не дать погибнуть Олгердовичам. Тот понял просьбу и, собрав войско, выступил против великого князя Кейстута, велев выступить и Ягайле. Он выступил, идя якобы на помощь, внезапно свернул на Вильно и овладел городом, тут же обратясь к немцам за помощью, которую незамедлительно получил.

Они встретились у города Троки. Немцы, увидя силы Кейстута, зная его военный талант и уважение воинов, решил убраться. Узнав об этом, Ягайло бросился к магистру и рассказал о своей задумке. Выслушав его, магистр развеселился, сказав, что это замечательно. Но поставил одно условие. Ягайло сразу на него согласился.

Ягайло обратился к Витовту, вспомнил их старую дружбу и просил, чтобы тот помирил с его отцом. Витовт все рассказал отцу. Тот подумал и согласился, сказав только, что он туда не поедет, а пусть они приезжают к нему. Тогда Ягайло послал брата Скиригайло, и тот именем брата поклялся, что с ними ничего не случится. Кейстут, воспитанный на святости княжеского слова, согласился поехать.

Как только они там появились, были схвачены. Витовта бросили в тюрьму, а Кейстута отдали злейшим его врагам – тевтонцам. Те увезли князя в Крево и на пятую ночь удавили.

Такие события властвовали на западе. И молодой московский князь не мог упустить такую возможность, когда запад на время стал ему безопасен. С первых дней своего юного княжества Дмитрий начал с борьбы. Не раз ему приходилось ходить и отбирать великое княжение. А это же было неповиновение Орде! Так что он с юных лет закалялся в борьбе с татарами, тем самым преодолев психологический барьер страха перед этим сильным и коварным врагом.

Раздробленная Орда хотела жить, а жить она могла только набегами да грабежом. Мордовский князь Тогай неожиданно напал на Переяславль-Рязанский, взял его, сжег, захватив много богатств и пленников. Русские, преодолев извечный страх перед татарами, стали ходить на них войной. Дмитрий Константинович, князь нижегородский, с братом Борисом и сыном Василием ходили на хана Асана, и тот вынужден был бежать. Русские, русские!!! Посадили на ханский трон своего татарина Салтана.

Мамай тоже было включился в нападение на русские земли. Он опустошил Рязанское княжество. Они сделали бы больше, но приход московских войск во главе с великим князем Дмитрием заставил их бежать, бросая награбленное.

Надежно прикрыв южные границы, Дмитрий решил сам напасть на татар. Для этого он подготовил войско и, отдав его воеводе Дмитрию Волынскому, отправил его на Казань. Впервые ханы Асан и Магомен-Солтан вынуждены были платить русским деньги. Все это не могло не встревожить татар.

Мамай хорошо понимал, что владычеству Орды приходит конец, если они не образумятся и не соединят свои силы. И он решил предпринять невиданную для ханов одну попытку: встретиться с гордым чингисовцем Тохтамышем.

Тайно, переодевшись в дервиша, он добрался до заяцкого хана Тохтамыша. Узнав, кто стоит у его шатра, тот не поверил. Но когда ему представили ханскую пайцзу, он принял столь странного гостя. Но принимал его так, чтобы подчеркнуть свое чингисовское положение. Он сидел на троне, дозволив Мамаю стоять перед ним.

– Слушаю тебя, – произнес Тохтамыш.

– Я скажу тебе, хан, пока мы выясняем, кому из нас надо править, травим и убиваем себя, урусы создают свою крепнущую Орду, не позволяя многим жить самостоятельно, с другими укрепляют мир. Скоро, если мы не поймем этого и будем нападать друг на друга, они придут сюда. И уже не мы будем получать от них дань, а нам придется ее платить победителю.

Тохтамыш слушал его внимательно. Он понимал, что Мамай, как никто, видит будущее Орды и хочет протянуть ее конец, если не удастся укрепиться. «Слова его правильны! Но кто это предлагает?! Эх, будь он чингисовцем! А то, что скажут о нас другие? Мы изжили себя! Нет!» Но все же жест милости он решил сделать.

– Садись! – и указал на кресло, стоявшее сбоку, внизу, от его трона.

Мамай сел, внимательно глядя в его сторону. Тохтамыш одернул свой позолоченный халат, скосил глаза. В голове зашевелилась мысль: «Приказать схватить его и свернуть ему шею». Но тотчас подавил в себе эту мысль: «В Орде остались ханы, преданные Мамаю. И они еще сильны. Где-то задерживается помощь, обещанная Тамерланом. А без нее рисковать… Нет, не стоит. Пусть он сражается с руссами и выпускают друг другу кровь. На их издыхание приду я». Эта мысль понравилась хану, и он ответил:

– Я пока не могу тебе помочь. У меня у самого появились опасные соседи. Но я тебе не буду мешать, – это были его последние слова.

Они простились, и Мамай удалился. Но что-то не может успокоиться чингисовец: «Нет! Зря я его отпустил!» Хлопнул в ладоши. Появился глава стражи.

– Догони, – и кивнул на выход из шатра, – и сломай ему шею.

– Дервишу? – удивился страж.

– Он не дервиш, – ответил хан.

Но сколько стражники ханские его не искали, он как сквозь землю провалился. Видя, как его ищут, Мамай усмехнулся и понял, что хотел Тохтамыш.

– Бездельники, – сказал он, спокойно оседлав коня, – разве так ищут.

Дорогой у него созрел план из-за поступка Тохтамыша: «Он хотел меня уничтожить, так лучше это сделаю я!» Вернувшись к себе, тайно Мамай начал готовиться к войне. Но тут вмешались русские беглецы Иван Вельяминов да Некомат Сурожанин, которым не удалось дело с ярлыком для Михаила тверского, задумали другое: послать кого-нибудь в Московию с отравою для Дмитрия. Искали и нашли беглого попа. Не удалась и эта задумка, тогда они стали наускивать Мамая идти на Московию, убеждая его в том, что недовольные Дмитрием русские князья немедленно подымутся против него.

Скупка оружия, лошадей, наем воинов – все это красноречиво говорило о подготовке Мамая к военным действиям. Слухи докатились и до Московии. Они, конечно, не очень удивили Дмитрия, но хотелось бы знать, против кого… Чтобы узнать, надо послать туда человека. И он вспомнил о Пожарском. Но, подумав, отказался от этой мысли. Он там бывал, его знают. Выбор остановился на… Кобыле. Чтобы сообщить ему о своем решении, князь воспользовался одним событием. По случаю рождения четвертого сына Дмитрия Петра собрались ближайшие князья: Василий Михайлович Кашинский, Борис Константинович нижегородский; бояре: Дмитрий Волынский – Боброк, Иван Родионович Квашня, Андрей Иванович Кобыла со своим сыном Федором Андреевичем Кошкой и другие. Не было только Андрея Пожарского с сыном Василием, так как проживал в Пожарах и не знал о рождении сына у великого князя. Не было и митрополита. Но был никому не известный монах.

Дубовый стол прогибался от обилия всевозможных яств. Тут и тели запечены, да кабаны, гуси, осетры пузатые… а еще заморские кушанья… да все не перечислить. А питье: от медовухи до вин заморских.

Поднялся монах после кивка Дмитрия.

– Благослови, Господи, – заговорил он приятным, крепким голосом, – сына твойво нареченного, – и посмотрел на Дмитрия.

– Петром, Петром, – подсказал князь.

– Петром, – продолжил монах, – Господи, сподоби его любити тя от всея души его и помышления и творите во всем волю Твою. Аминь!

Все перекрестились вслед за монахом. Он сел. Поднялся князь Дмитрий с бокалом в руке. Высокий, плечистый. Тряхнул черными волосами, провел свободной рукой по черной же бороде, сверкнул черными очами и заговорил:

– Выпьем, други мои верные, за то, чтобы Петр мой был верен делам нашим. Бояр любил, как я люблю, честь им достойную воздавал, как я воздаю, без воли вашей ничего не делал.

Бояре шумно поднялись:

– Слава те, великий князь! Да будет дитятя подобен те!

После первого бокала поднялся Боброк. В росте да могуществе не откажешь. Провел своей лапищей по начинающим седеть волосам, кашлянул и заговорил:

– Великий князь Дмитрий Иоаннович! Твои слова зажигают в моей груди, – и стукнул по ней кулачищем, – любовь и желание делать для тя все, что угодно воле твоей.

– Моей воле угодно служить вам да народу нашему, – вставил Дмитрий.

– Слава те, великий князь! Да будет сын твой те подобен!

После нескольких таких величаний, гости громко заговорили, Дмитрий, уловив момент, когда Кобыла посмотрел на него, дал знак ему, чтобы он вышел в проход. Вскоре появился там и Дмитрий. Они вышли на улицу и остановились на крыльце под крышей. Шел мелкий неторопливый дождь.

– Великий князь прими и от мня поздравление. Хочу повторить слова Боброка: «Да будет сын подобен отца!»

Князь улыбнулся. Но улыбка быстро сбежала с его лица.

– Вот знаешь, Андрей, детей мы рожаем, гульбище творим, а на душе не спокойно. А пошто? Да потому, что не ведаем, что наша вражена замышляет. Литва щас не страшна, у ней свои загадки. А вот что затевает притихшая Орда, знать бы надо.

Кобыла понял, что хочет от него князь. Мудрить не стал.

– Великий князь, я готов побывать в Орде. Насколько смогу, все разведаю, – ответил он.

– Вот и хорошо! – хлопнул он его по плечу. – Потом я те все расскажу, а щас пошли в светлицу.

Идя по проходу, князь вдруг остановился:

– Мне кажется, что ты подумал о Пожарском.

Но боярин отрицательно замотал головой.

– Я об ем не думал, – сказал и опустил голову.

– Я к нему ничего не имею. Только вот: его-то в Орде знають, а туды нужон человек, с ней незнакомый, – объяснил Дмитрий.

Встреча с князем состоялась через пару дней. Он все рассказал, даже назвал своего человека Хадыря:

– Но не знаю, жив аль нет он. Если ф жив, он много знат. Встречайся с ним осторожно, чтоб никто не выследил.

В дверь постучали.

– Входи! – откликнулся князь.

Вошел Борис Семенов с тяжелым кошелем. Князь взял его и подал Кобыле:

– Там деньга да разны штуки. Языки развязывать.

Через несколько дней, обняв плачущую Айни, под видом купца, Кобыла отправился в Орду. Его сопровождали два настоящих, знающих Орду, купчины Родион Коверя и Федор Онтонов. Их выбрал сам Дмитрий. Это означало, что поездка Кобылы для великого князя имела огромное значение.

Отправляли их буднично, на трех учанах. Кобыла старался никому не попадать на глаза. Да и, признаться, на берегу в такую рань никого и не было. На каждом учане команда состояла из шкипера, его помощника и десятка гребцов. Они же и стражники. Везли альляные полотна, масла, мед, кожу, шкуры. А также железные поделки: топоры, сверла, тесла, скобели, долота.

С погодой им повезло. Северо-западный ветер упруго надувал их четырехугольные, серые паруса. Шкипер, сидевший на носу, только и покрикивал: «Правее давай! Левее давай». Хотя дожди и подняли уровень реки, но все равно плешины земли частенько мелькали по руслу. Шкипера и гребцы радовались: «Если ф так дело пойдеть, скоро и в Орду доберемся». Но…

Рязанский князь Олег проснулся в хорошем настроении. Рана, нанесенная ему несколько лет тому назад под Скорнищевском московским воеводой Волынским, затянулась. Да, тогда он чудом спасся. Но… время излечивает и не от такого, только бы не сыпали соль. Утром, после молитвы и завтрака, Олег хотел съездить в Николо-Заразск, где у него была большая прядильня. Уже садясь на коня, он увидел, как от ворот бежит к нему навстречу Федор Степанович Васильев, боярин. Это был такой вредно-пакостный человечешко, в противоположность своему мастистому и увесистому отцу.

Запыхавшись, он приветствовал князя, стоявшего у лошади.

– Будь здрав, князь Олег. Я жду твойво суда.

Речь шла о маленькой деревушке, затерявшейся где-то на одном из притоков Цны. Еще при князе Федоре Романовиче эта земля принадлежала боярину Шетневу. Рядом землю получил предок Васильева, границей и была эта речушка. Один из Шетневых основал там деревушку. Время стерло из памяти, кто стал строиться напротив, через эту речушку. Раньше бояре и не думали, где, чья полонива. Было ясно. А вот какой петух клюнул Федьку Васильева: он вдруг стал требовать, чтобы вся деревня с угодьями отошла к нему. Князь Олег, разбираясь, вынес решение: все остается по-старому. Но неугомонный Федор настаивал на своем.

Вот и теперь он пришел за ответом. Когда Федька спросил князя о решении князя, тот не выдержал, взял его за плечи, развернул в сторону ворот и поддал коленом.

– Пошел… дурак! – в сердцах воскликнул он.

Отлетев на несколько шагов, боярин, развернувшись, крикнул:

– Чеп у тя всегда были Скорнищевские победы! Хи! Хи!

Под Скорнищевым Олег был разбит московскими войсками. А ведь шли они в полной уверенности в своей победе. Олег еле спасся в постыдном бегстве. Это напоминание перевернуло все в груди самолюбивого князя. Он вскочил на коня, так хлестнул невинное животное, что то замерло на мгновение, а потом сорвалось, точно им выстрелили из огромного лука. Олег чуть не задавил, а может, и хотел еле увернувшегося боярина, на день испортившего настроение своему князю.

Подъехав к Николо-Заразску, князь с высоты холма, гдядя на просторы Оки, увидел на середине реки чьи-то учана.

– Никак ушкуйцы, – сказал кто-то из княжеской стражи.

– Да не… Ето москвичи на учанах. Никак в Орду идуть.

Слова эти принадлежали московскому бегуну Ивану Вельяминову. А оказался он у рязанского князя по договору с Мамаем. Послал тот его подбивать Олега на вражду с Московией. Увидя, как заблестели глаза Олега, добавил:

– Вижу я тама одного московского боярина. Точно, в Орду послан, чеп тя, князь, с двух сторон уничтожить.

Услышав эти слова, князь прикусил губу. Сердце его еще не остыло. Он повернулся и рукоятью плети подозвал старшова.

– Вертайся назад и возьми етих ушкуйцев, – и плетью показал на реку.

Миновав поворот, Кобыла, сидевший впереди, услышал, как шкипер сказал:

– Вона, впереди Переяславль-Рязанский.

Кобыла поднял голову и увидел справа позолоченные церковные купола.

– Никак, нас встречают, – проговорил шкипер, повернувшись к Кобыле.

Тот отвел взгляд от города и глянул на реку. Выстроившись дугой, на них шли несколько десятков ладей. О том, что у сидевших там людей были не очень хорошие замысли, можно было понять, так как все они были вооружены.

– Чего им надо? – спросил Кобыла.

– Скоро узнам, – ответил шкипер каким-то неуверенным голосом.

Кобыла насторожился и посмотрел на Ютона. С ним Кобыла не расстался, покидая Пруссию. Это был верный, готовый отдать за хозяина жизнь работник. Причем он был и отличным воином, умевшим достойно постоять за себя. Ютон был спокоен. Он сидел за веслом, подменив гребца.

– Ютон! – позвал Кобыла его.

Услышав зов, он вернул гребцу весло и подошел, придерживаясь за плечи гребцов, к Кобыле.

– Вишь, – Кобыла кивнул на реку, где к ним приближалась вереница ладей, – если что, добирайся до Москвы. Найдешь князя Пожарского, понял?

– А что будет, Камби… Андрей? – поправившись, спросил он.

Кобыла пожал плечами.

– Я так… на всякий случай.

Случай состоялся. Рязанские лодии, охватив их кольцом, приказали направляться к берегу.

Кобыла мигнул Ютону. Тот вдруг поднялся, вскочил на борт и нырнул в реку. На рязанских лодиях сразу вскочило несколько воинов с луками в руках, тщательно оглядывая речной простор. Они уже садились, посчитав, вероятно, что тот погиб, как кто-то крикнул:

– Да вон он!

Не верилось, что человек так долго может держаться под водой. Но это было так. Все увидели его голову над речной гладью. Пока воины хватали луки, голова исчезла. Кобыла, радостно вздохнув, сел, поняв, что Ютон ушел.

А они причалили к берегу. Их заставили оставить свои лодии и, отобрав оружие, повели в город. Их ждала темница. Кобыла успокаивал своих, говоря, что их приняли за каких-то врагов Рязани. Он встретится с князем, и тот отпустит безобидных московских купцов. Но ни на его требование встретиться с князем, ни сам князь никак не реагировали. Скоро страх начал вкрадываться в их сердца: «Они брошены, никто не придет им на помощь. А рязанцы, помимо того что их ограбили, еще продадут в рабство». А дни бежали за днями.

И вдруг в темнице появился… Иван Вельяминов. Подошел к Кобыле, взял его за бороду:

– Ну ты, пес московский, сказывай, зачем Митька тя в Орду послал.

– Ты мня спутал, я… купец.

– Купец, – ухмыльнулся тот, – подожди, прижгу коленкой, все скажешь, – стегнул плетью и ушел, оставив Кобылу в замешательстве: че делать?

Под вечер в княжеские ворота кто-то несмело постучал. Дворский, командовавший во дворе, посмотрел на ворота, потом сказал кому-то из служак:

– Сходи посмотри!

– Да че смотреть, какой-то попрошага, – буркнул тот.

Но стук повторился. На этот раз он был настойчив.

– Ступай! – грозно приказал дворский.

Тот в сердцах воткнул топор, он тесал бревно, и вразвалку пошел к воротам. Открыв, увидел перед собой чистых кровей оборванца. Голова непокрыта, всколоченные волосы давно не чесаны. Да и взгляд горящих глаз какой-то голодный, как у зверюги.

– Пошел! – замахнулся на него служка и хотел было закрыть ворота.

Но тот подставил ногу.

– Мне нужен князь Пожарский!

Услышав эти слова, к нему подошел сам дворский. Отстранив служку, спросил:

– А зачем те князь?

– Я – от Кобылы. Ему нужна помощь.

После этих слов он взял пришельца за руку и повел за собой. Служка, глядя им вслед, буркнул:

– Ишь ты… – и стал закрывать ворота.

Оставив странного незнакомца на крыльце, дворский вошел вовнутрь. Он быстро вернулся с князем. Хозяин тщательно стал всматриваться в оборванца. Его заросшее лицо все же показалось князю знакомым.

– Ты…

– Я – Ютон, – ответил тот.

– Ютон? От Андрея?

– Да!

Князь в каком-то порыве обнял его.

– Что случилось с Андреем? – спросил он.

И не дожидаясь ответа, взял его за плечи и повел вовнутрь. Привел его прямо… в поварню.

– Есть… поди хошь? – спросил князь.

Тот стыдливо кивнул.

– Ну-ка, девки, накормите етого молодца.

Утолив в какой-то мере голод, Ютон рассказал о случившемся. Пожарский задумался.

– А знаешь что, – он положил ему на колено руку, – поживи-ка ты у мня. Не надо Айни расстраивать. Эй. – Князь повернулся к двери.

Она тотчас открылась, и на пороге стоял дворский.

Он будет жить у мня. Помыть, одеть и… откормить! – последнее слово князь произнес в каком-то веселом тоне. – А мне – коня.

Пожарский тотчас поехал к Дмитрию. Но оказалось, что он уже третий день в отъезде.

– Вроде хотел побывать и в Новгороде, – сообщили ему.

Пожарский постоял в раздумье, потом быстро вышел из княжеских хором, вскочил на коня и, пришпорив его, помчался к себе.

– Ты хде ето был? – видя его суровое выражение лица, тревожным голосом спросила Дарьюшка.

– Кобыла в беде. Я еду ему на помощь.

Больше ничего не стал объяснять, а принялся собираться в дорогу. Вызвав дворского, он приказал подготовить с десяток лучших воинов и послать за Захаром.

Захар, старый его друг, еще по донской жизни, как прилип к нему, так и остался при нем. Князь выделил ему хороший кусок земли, дал деньги на обустройство. Тот оказался хозяйственным мужиком, женился, пошли дети. Но всегда считал Андрея своим старшим другом. Утром, ни свет ни заря, он уже был во дворе Пожарского. Там сборы шли в полную силу. Объяснив в нескольких словах причину его вызова, спросил:

– Захар, я давно тя не беспокоил. Но щас мой друг в опасности. Я еду его спасать. Как ты?

– Я с тобой! – не раздумывая, ответил тот.

А в ночь небольшой, хорошо вооруженный отряд о двуконь покинул Москву.

Глава 27

Давно на Руси было известно, что восток – это туманная даль, где ничего не разглядишь. А не разглядев, не поймешь. Вот пойми их. Мамай испугался Тохтамыша и ждал его нападения. Однако… его не было. И Мамай стал думать, что тот его боится. А это развязывало руки. И тут из этого тумана внезапно выскакивает татарский царевич Арапша, зародившийся в посурских землях.

Эта весть донеслась до Москвы. Вот и поехал Дмитрий собирать войско. Куда нагрянет царевич? Может, это посланец Тохтамыша? Но что-то не чувствовалось, что в Орде царит паника. И Дмитрий подумал, что если царевич осмелится пойти на Русь, то ближе всего на его пути будет нижнегородское княжество. И решил помочь своему тестю.

Долго он стоял на южных границах нижегородских, но царевич как сквозь землю провалился. Великий князь решил вернуться в Москву, оставив часть своего войска. Объединенные силы: московские, нижегородские, владимирские и другие, потолкавшись на одном месте, решили перейти реку Пьяну, чтобы дальше от границы встретить ворога.

Узнав о том, что Арапша где-то далеко на Волчьих Водах, князья и воеводы обрадовались и не то от сильной жары или от радостной вести, но теряли энергию и силы. Одним словом – ослабели. И, предавшись пьянке, хвастались друг перед другом, что один побьет сто татар.

Арапша подкрался, как кошка. Разделив свои силы на пять полков, он внезапно ударил со всех сторон. Разгром был полным. Арапша, не будь дураком, двинулся на Нижний, взял и сжег его, затем захватил Рязань.

Взбешенный Дмитрий собрал войско и отправил его под началом воеводы Свибла. К нему присоединился и нижегородский князь. И они с боями, громя татар, вошли в мордовские земли, где «сотворили пустоту».

Татары, несмотря на разгром на мордовской земле, но ободренные победами Арапши, через год вновь осадили Нижний и снова взяли его. Это был удар по престижу великого князя. А взбодренный Мамай, чтобы проучить самого Дмитрия, отправляет князя Бегича на Московию.

Встреча произошла на берегах реки Вожи. Татары, уверенные в своей силе, как бывало раньше, смело переправились через реку и ринулись на русские полки. Но не все стало, как бывало. Русские полки не дрогнули. Дмитрий бился в центре. Слева князь Пронский Даниил, справа окольничий Тимофей. Отбив несколько вражеских атак, русские перешли в наступление. Татары дрогнули и бросились бежать за реку. Сколько их было перебито, сколько утонуло! Спасла татар ночь да сильный утренний туман. Среди пленных оказался и какой-то беглый русский поп. С отравой. Руки не дошли его сразу допросить, но в темницу бросили.

Узнав о таком разгроме, Мамай был в полной растерянности. Понимая это, Дмитрий направил к нему боярина Кочевина Олешенского. Сын мало отличался от отца. Своей неукротимой настойчивостью, умением преподносить обстоятельства с выгодой для своей стороны, он добился того, что Мамай вынужден был уменьшить дань, которую татары получали при Чанибеке, почти вдвое.

Такая громкая победа Московии не могла не докатиться до границ мечущейся Литвы. Расправившись со своим дядей, который встал на его пути, Ягайло решил отправить вслед за ним и его сына Витовта, своего друга, который столько раз спасал его от отцовского гнева. Ягайло понимал, что, пока будет он жив, ему тот постоянно будет угрожать. И приказал приготовить отраву, которую ему должны дать вместо лекарства: плененный Витовт был сильно болен.

Жене Витовта, постоянно навещавшей мужа, было приказано посетить его последний раз и уезжать в Моравию. К мужу она пришла, как обычно, в сопровождении двух служанок. На этот раз она задерживалась. Когда об этом доложили Ягайло, он с таким удовольствием произнес:

– Пусть полюбуются в последний раз.

Наконец, она стукнула в дверь. Стража открыла дверь и беспрепятственно пропустила княгиню и ее служанок, заглянув в камеру. Витовт лежал лицом к стене, укрывшись с головой одеялом. Стража всполошилась только на третий день. Когда сдернули одеяло, то увидела служанку, которая, жертвуя собой, решилась на спасение своего князя.

Узнав об этом, Ягайло рвал и метал. Больше всего он боялся, что Витовт может позвать себе на помощь Дмитрия, слава о котором уже тихонько кралась по европейской земле. Свое спасение он видел в одном: соединить свои силы с Ордой. Для этого тайно снарядил посольство к Мамаю.

Жизнь Московии была наполнена разными событиями, но они как бы выключили из нее Пожарского и Кобылу. Кобыле было тяжко в глухом холодном помещении. Вначале он был бодр и полон надежд, что его вызовет князь и во всем разберется. Но или у того и без этого было много забот, или он просто… забыл о них, их никто никуда не вызывал, кормя от случая к случаю. У него начала пропадать и надежда на Пожарского.

А напрасно. Пожарский торопился, не щадя ни себя, ни людей. Но он понимал, что завалиться вот так, своим отрядом в Рязань, это что самому накинуть петлю на шею. У него была задумка. Они добрались до деревни, где когда-то проживала Дарьюшка. После того татарского нашествия, когда деревня была дотла сожжена, она восстановилась. По улицам бегали ребятишки. На месте сожженного дома Макара стоял новый. Хозяин был приветливым, добрым мужиком. Когда узнал, что Андрей не прочь бы здесь обосноваться, разрешил пожить ему в старой, полуразвалившейся избушке.

– А чем ты хошь заниматься?

– Да… попробую покупечить, – со смешком ответил тот.

– Ну че, у нас кой-че есть.

– А че? – поинтересовался Пожарский.

– Да… кожа, шкуры, холсты, мед.

– Вот и хорошо. Надоть купить пару повозок. Нагружу товар и повезу в Рязань, – объявил Пожарский.

– Тя как кличут? – спросил мужик.

– Андрей. А тя?

– Семен. Хошь, я те помогу. Я в Рязани живал. Кое-че знаю. Пригожусь. Только сколь заплатишь?

– Ладноть. Два рубля хватит? – спросил Пожарский.

– Да ты че! И рупь – хорошо! – радостно воскликнул тот.

Пока готовились повозки, время бежало. Но вот, наконец, повозки готовы, товар собран. И Семен, Андрей с Захаром выехали в Рязань. Когда отъехали от деревни версты две, их догнал отряд Пожарского. Семен было напугался.

– Казаки пошаливают, – объяснил он.

Пожарский улыбнулся в пышные усы. Знакомо дело!

– Семен, это мои люди. А едем в Рязань спасать мойво друга, – признался Пожарский.

– Ето хорошо. Я знаю, хде темница.

Когда добрались до Рязани, Пожарский разбил отряд пополам. Одни должны были ждать за городом, другие шли с ним. Семен оказался просто удачной находкой. Он помог быстро найти жилье. На другой день выбрал дорогу так, что она пролегла вблизи темницы. Пожарский определил, что охрана небольшая, человека четыре. Они с ними легко справятся. Но только надо сделать все без шума. И посмотреть, как лучше им будет уходить.

– Ну, ты мужик дотошный, – заметил Семен, – ладноть, я покажу, – пообещал он.

А рынок оказался неплохим. Первую повозку разобрали до обеда. Вторую Пожарский оставил назавтра. Вырученные деньги отдал Семену и отправил его назад. А сам с Захаром пошел по городу. Андрей глядел на город и узнавал его или не узнавал. Да как его можно было узнать, если он горел ни единожды. «Вот на этом месте, – он смотрит на упавшую ограду, – был дом писарчука Якова», – отметил Андрей про себя. Это место он узнал по огромной раскидистой березе, на нижнем толстом суку висели детские качели.

– Господи, прошло столько времени, а они висят, как ни в чем не бывало, – удивился Пожарский.

А на месте дома валялись заросшие травой обгорелые бревна. Рядом был дом купца Васильева. Он стоит. Только он ли это? Тот вроде был поменьше. Значит, отстроился купчина. Дальше пройти – хоромы рязанского князя. Бревна за высокой оградой отливали золотистой новизной. Ниже по улице – темница. Но не идти же туда с пустыми руками.

– Эй, мужик, – крикнул он какого-то согбенного человечишка.

Тот повернул голову.

– Чаво те?

– А хде тута у вас кабак?

– А нальешь?

– Налью.

– Да вон за етим домом вертай, враз упреся в него.

– Пошли!

Пожарский, угощая мужика, для запаху выпил чарку бражки. Закусив соленным огурцом, купив пару бутылок браги и закуску, он кивнул мужику на прощание, вышел.

Подойдя пьяной походкой к темнице, стуча громко в ворота, он заорал:

– Ето че?

– Ты че? – с заспанной мордой, держась за рукоять меч, спросил появившийся страж.

– Мине? – Он ударил себя в грудь кулаком. – Да я… торгонул… но потерял Ваську… напарника. Сказали… ен у вас. А мне с кем… а? – и потряс бутылями. – Ваську кричи, – а сам не сводит глаз с бутылей, – душу залить надоть.

Страж поглядел кругом. Дорога была пустынна.

– Заходь! – приказал он.

Пожарский вошел во двор. Страж закрыл за ним ворота.

– Шагай! – кивнул он.

Проходя мимо низенькой в земле двери, страж крикнул:

– Сема!

Дверца с трудом приоткрылась.

– Чего? – спросила растрепанная голова.

– Айда!

Тот выполз и поднялся наверх.

– Эй, мужик! – окликнул его страж. – Ты куды?

– Да Ваську ищу.

– Ты давай суды бутыли. Закус-то есть?

– Ести!

– Ходи суды. Ставь, – страж показал на пенек, – а сам ступай, ищи Ваську. Тута их много! Ха! Ха!

Мужик поставил на пень бутыли, разложил закуску. Запах жаренного ударил в нос. Поглядев, как те раскупоривают бутыли, он отправился в темницу.

Спустившись вниз, попал в длинный темный коридор, освещавший парой свечей. Здесь было несколько дверей на засовах. Открыв первую, ему пришлось, оттолкнув мужиков, тотчас закрыть ее. Они готовы были сбить его с ног. Он почесал затылок: «Как быть? Кричать через дверь? Не услышит, двери толстые». И тут его взгляд упал на еще одну маленькую дверцу, расположенную на уровне головы. Он приоткрыл ее. Коледники бросились к ней.

– Жрать! Жрать! – орали они.

– Тише вы, – заорал и Пожарский.

Грозный голос успокоил на мгновение эту массу. Воспользовавшись тишиной, он крикнул:

– Камбила, ты тут?

Но никто не ответил. Не ответили ни за второй, ни за третьей. Четвертая дверь была последней.

– Если нет и здесь, че делать? – сам у себя спросил Пожарский.

– Эй, Камбила, ты тут? – крикнул он, уже не ожидая ответа.

– Здеся! Здеся! – вдруг услышал он радостный голос.

Он еле протолкнулся к окошку.

– Андрей! – вырвалось у него радость из самого сердца.

– Как же не бросил!

– Ночью будь ближе к дверям, – успел сказать он, как Камбилу оттолкнули.

И опять один и тот же крик рвал душу и кричащему и слушающему:

– Жратвы!

Пожарский вышел наружу. Солнце ослепило глаза.

– Эй, где вы? – крикнул он стражников, стараясь разглядеть.

От пня, который был на самом солнцепеке, они переместились под ограду, где рос густой ивняк, дававший тень.

– Ну, нашел свойво Ваську, – спросили они, когда он подошел.

– Неа, – ответил тот, – куда запропастилси.

– Ладноть, найдется. Куды денетса. Если што, завтра приходи.

– А ночью-то вы будите? – спросил он.

У подвыпившей стражи его вопрос не вызвал подозрения.

– Да кто знат. Если ф смена не напьется, она придет.

– А их сколь? – как бы невзначай спросил Пожарский.

– Если ф придут, четыре бутылки надоть. Ха! Ха!

– Да ты на, допей! Твоя доля, – подавая недопитую бутылку, сказал один из них.

– Ладноть, пейте, – махнул рукой Пожарский, – Ваську найду, мы с ним и выпьем. Пока бывайте, сторажи!

– Бывай и ты, добрый человек!

А ночью стражу опять поднял знакомый голос. Те хоть и ругнулись, а пришли сразу двое, ждали, что ли, спать-то хочет, но выпивка, конечно, дороже. Поспать и потом могут, а выпить на дарма ой как их брату редко приходится.

– Че, Ваську свойво не нашел?

– Не нашел. Вот, гад, ну погоди, всю мордяку разобью. Тута душа пылат, а ен…

– Да ты… мужик, пошли с нами.

Они хотели было пойти вниз, да мужик запротестовал:

– Там у вас дышать нечем.

– Че есть, то есть. Пошли под кусты, тама у нас колода.

Когда подходили, мужик вдруг залаял. Да так здорово, словно чисто собака.

– Да ты че, мужик? – подивились охранники.

– Да я кошек выгнал. А то они, стервы, еще в темноте бросются да глаза повыдират.

– Да каки тута кошки! Они от такого запаха задохнутся. Ха! Ха!

– А вы?

– Да мы… привычны! Давай наливай.

Вино забулькало в чарки, которые заботливо прихватили стражники. Вскоре раздалось мяуканье.

– Э, – поднялся мужик, – я че говорил, есть у вас кошки. Пойду прогоню.

– Иди! Прогони! Ха! ха!

– Пойду.

Они не слышали, как щелкнула задвижка и три человеческих тени выскользнули на улицу. Там их уже ждала пара всадников, придерживая за повода еще лошадей. Вскоре эта пятерка, не торопясь, оставила город. Только там, оказавшись в безопасности, Пожарский и Кобыла обнялись. Когда прошли восторги первой встречи, Кобыла уныло сказал:

– Ты знашь, Андрей, рад, что на свободе, но не рад тому, че не выполнил просьбу великого князя.

– Че же он тя просил? – поинтересовался Пожарский.

Тот, не таясь, рассказал.

– Да, – задумался Пожарский, – купцы-то с тобой сидели? – спросил он.

– Нет. Куды их дели, не знаю.

– Но вот вишь. Щас нам вертаться нельзя. Утром переполох будет страшный, – проговорил Пожарский, – да, если их найти, с чем в Орду ехать. Товар-то разграблен.

– Да, – упавшим голосом произнес Кобыла.

– Ладноть, не горюй. Как у нас Захар… говорят? – Он повернулся к заднему всаднику: – Кстати, Андрей, это он тя спас. Я-то в это время со стражниками бражничал. Но ты здорово мяукаешь, – и толкнул в бок Кобылу.

– Как ты, атаман, лаешь, – со смешком в голосе ответил тот.

– Так ты че, – Кобыла глядит на Пожарского, – хотел, чтобы Захар сказал, – напомнил он.

– А, Захар, скажи, как у нас говорят казаки?

– Что будет, то будет. А будет, что бог даст! – проговорил Захар.

– Слышал, Андрей? Так что не горюй. А щас пришпорим коней. До рассвета нам надо подальше убраться, чтобы сбить погоню с толку.

Пожарский разделил свой небольшой отряд на два. Второй отряд повел Захар. Встреча была назначена на развилке, ведущей к деревне.

Встретились на другой день. Ни тот, ни другой отряды погони не обнаружили. Зато Захар обрадовал тем, что впереди, согласно свежим следам, на запад идет немаленький отряд.

– Немаленький, говоришь, отряд? – глядя на Захара, переспросил Пожарский.

– Немаленький, – повторил тот.

– Странно, в Рязани мы никого не видели, – заметил Пожарский, – на Москву? – подумав, спросил он.

– Думаю, нет! – ответил Захар. – Зачем им так колесить? Это мы прячемся. А те, видать, идут не таясь.

– Може, брянский или смоленский князья? – как бы рассуждая, говорит Пожарский.

– Вряд ли. И у них есть путь попрямее, – ответил Захар.

– Интересно, как думаешь, далеко ли они ушли, – глядя на Захара, поинтересовался Пожарский.

– Да я видел, как конские отходы еще дымились.

– Тогда за ними! – воскликнул Пожарский.

На след неизвестного отряда они вышли сравнительно быстро. Пожарский, взяв Захара и запросившегося с ними отощавшего Кобылу, они осторожно двинулись вдогонку. Чувствовалось, что неизвестный отряд неплохо знал этот путь и продвигался неторопливо, делая довольно частые остановки.

– Значит, им предстоит долгий путь, они берегут коней, – сделал вывод Пожарский.

– Как бы это были ни литовцы или тевтонцы, – высказал предположение Кобыла.

Под вечер запахло дымом костров. Оставив привязанных лошадей в лесу, они подкрались на такое расстояние, что хорошо была слышна их речь. Да, Кобыла прав, то были литовцы. И стало понятно, что те возвращаются из Орды. В Рязани они не были, это точно.

– Думаю, – сказал Пожарский, – это посланцы Ягайлы. Интересно, о чем они договорились.

– У них есть бумаги, – высказал свою мысль Кобыла, – неплохо бы ими завладеть.

– Мдаа, – вырвалось у Пожарского, – их почти в десять раз больше, чем нас. А что, если… – Он прикусил губу и повернулся назад.

На следующий вечер, когда литовский отряд остановился на очередную ночевку и кашевары принялись за дело, к ним подошел какой-то парень. Объяснив, что он из деревни Проклы, но, попав в незнакомые места, заблудился. Хочет сильно есть. Вот за эту ободранную птицу он, с этими словами парень кинул ее в котел, хотел бы получить чашку похлебки. Все это произошло так быстро, что литовские кашевары даже не успели сказать и слова. Один из них черпаком с длинной ручкой залез в чан и вытащил птицу. Оглядев ее со всех сторон, убедились, она была жирна. Он ухмыльнулся и швырнул ее обратно, сказав только:

– Ладно!

Получив в последнюю очередь свою чашу похлебки, парень пошел за кусты. Оглянувшись, что за ним никто не смотрит, он вылил похлебку на землю.

После похлебки всех литовцев потянуло… ко сну. Даже сам посол, ехавший в карете, и тот, забыв о стоящей перед ним шкатулке, откинулся на спинку и захрапел. Кто-то осторожно пробрался в отряд и, убедившись, что все они спят, замяукал как кошка. Ему ответил собачий лай. Этот человек заглянул в карету, осторожно взял шкатулку и быстро исчез. Его ждали. В шкатулке оказалась грамота. Печать осторожно вскрыта, и грамота развернута. Но грамотеев ее прочитать не нашлось.

– Переписать! – послышался твердый голос Пожарского.

Захар и Кобыла переглянулись: на чем и чем писать? Пожарский это понял, разоблачился и, сняв с себя нижнюю рубаху, сказал, глядя на Захара:

– На ней будешь писать.

– Аа? – Он хотел спросить чем.

– Будет! – воскликнул князь. – Чаша есть?

Ее не было. Пришлось бежать за ней к литовцам.

– Спят? – спросил князь, доставая нож.

– Спят!

Он срезал ветку, заострил конец, а затем разрезал руку и кровь слил в чашу.

– Пиши! – приказал он Захару.

Крови Пожарского не хватило. Порезал руку Кобыла, потом и Захар. Но письмо было переснято! Разогрев печать, поставили ее на место, и Захар вернул шкатулку в карету. Под утро первым проснулся посол. Он понял, что произошло что-то такое непонятное. Он сразу заволновался о шкатулке. Но она была на месте. Остальное его не интересовало.

Вернувшись в Москву, рубаху, исписанную кровью, к великому князю отнес Кобыла. Так распорядился Пожарский. Когда написанное прочитали, то узнали великую тайну: Литва и Орда объединяются против Московии! Великий князь, узнав эту страшную новость, поблагодарил боярина, сказав:

– Не зря, ой не зря я те послал. Вишь, что привез.

Кобыла хотел было пояснить, что не он все это придумал, а Пожарский, который к тому же спас его из темницы. Но великий князь или куда торопился, или, услышав эту мерзкую новость, не захотел больше никого слушать, сказал:

– В другой раз.

Так и ушел удрученный Кобыла, оставив желание все же при удобном случае рассказать о заслуге его друга. А Дмитрий, глянув еще раз на писанину, приказал сжечь рубаху и запретил что-либо об этом говорить. Враг должен оставаться в неведении.

Вернувшийся от князя Кобыла рассказал о встрече с великим князем и посетовал, что князь не позволил ему рассказать о великом поступке его друга. Пожарский махнул рукой:

– Я думаю, и ты бы поступил так же. А дальше, как говорит казацкая мудрость, – что Бог пошлет.

– Да! – Лицо Кобылы сияло. – Андрей, – обратился он к князю, – а как это произошло, что они все уснули?

Князь понял, что Кобыла не все знает, усмехнулся и рассказал:

– Когда я узнал от Ютона, что ты в беде, взял с собой порошок, который мне изготовил когда-то дед, мой лекарь. Щепотку порошка проглотишь и спишь как сурок. Когда встретились с литовцами и поняли, что это посольство, решили завладеть грамотой, а что она у них была, сомнения не было. Напасть – силенок не хватало. Да и те, узнав, что грамота у нас, заключат новый договор, а о нем мы не будем знать. Вот я и решил использовать это зелье. Думаю: получится или нет. Получилось. А Захар придумал заложить его в… гуся! Так кто тебя бы подпустил к чану.

Кобыла расхохотался.

Глава 28

Узнав о сговоре, который заключили Орда и Литва, князь Дмитрий сильно задумался. Он понимал, Вожская битва показала, что Московия набирает сил, а Орда на глазах слабеет. Об этом говорит и то, что они вынуждены были отказаться от значительной части дани. «И если бы у меня впереди было бы десяток лет мирной жизни, тогда твердо можно было сказать, что Русь окончательно освободится от Орды. Но вот этот договор. Мамай хорошо понимал, если он сейчас Русь не зажмет, в дальнейшем у него уже ничего не получится. Вот и торопится. Может быть, пока Литва не встала на ноги, тряхнуть ее, лишить Мамая союзника?

А не поднимется ли за Литву Пруссия? Сейчас тевтонцы сильны, и они могут объединиться с Литвой. Сильная Русь им не нужна. Что же делать? Может… послать человека к Тохтамышу. Да так, чтобы татары его схватили. Вот он и скажет, что Московия желает заключить союз с ханом Тохтамышем. Мамая напугать? А вдруг тот озлится, да сам заключит мир, чтобы вдвоем одолеть Московию. Неет. Неподходяще. Звать на помощь пруссов? Но те же потребуют отказ от своей веры. Не подходит. Да…Так что делать? Не съездить ли к Сергию? К митрополиту не хочу. Сердце что-то к нему не лежит. Эта странная смерть Митяя… Был бы он, был бы совет. Нет, поеду к Сергию. Хотя он тоже приложил руку. Смотри, как сложилось. Мой дед, дядя, да и отец, как хорошо с митрополитами жили. Они были за одно. Правда, когда дядя захотел третий раз жениться, Алексий был против. И был прав. Ты разведись, а потом решай вопрос с женитьбой. Когда дядька это все сделал, все встало на свое место. И митрополиты были первыми защитниками интересов христианства, а значит, и Руси. А щас? Митрополит меня обходит. Считает себя оскорбленным. Я тоже хорош. Точно не знаю, а приговорил… Да, народец есть у нас дрянненький, сразу шепнули мне на ухо. Да, и с ним надо мириться. Не портить же общее дело. Но вначале поеду к Сергию. На душе что-то не спокойно. Толь к беде какой… Пущай-ка этот святой старец меня надоумит».

Князь выехал, когда росы покрыли землю. Кричали петухи, лаяли собаки, мычали коровы. Кое-где раздавались бабьи крики. На одинокого, просто одетого всадника никто не обращал внимания. Он ехал с ощущением в груди чего-то непонятного: «Да, как все осложнила неожиданная смерть Митяя. Неужели преподобный имеет такую силу и что ему она даст? Уж не чаша ли, о которой раньше говорил мой отец? И что же он не знал о Митяе? Скажет ли ему об этом преподобный». И тут следовал другой вопрос: «Если что-то знал, почему ему не сказал. Ведь он же был его наставником».

Он ехал не спеша, как люди, которым куда-то не очень хотелось попасть. Дорога была пустынна, хотя поднялось солнце, роса незаметно исчезла, как, между прочим, и появилась. А в душе почему-то возникла потребность, кому-то излить свою душу. Тут он ругнул себя: «Надо было взять Бренка. С ним можно было говорить обо всем. Да и умный совет его мог бы помочь. Но не ворочаться же мне!»

За поворотом дороги он вдруг увидел впереди чью-то согбенную фигуру. По тому длинному следу, который оставляли на пыльной дороге его лапти, сразу можно понять шарканье старца. Дмитрий догнал его и приостановил коня.

– Доброго здоровица, мил человек! – приветствовал он старца.

Тот остановился, переложил посох из правой руки в левую и, согнувшись еще сильнее, ответил:

– Доброго здоровица и те.

– Далеко ли шагаешь? – спросил князь.

– Божий путь неисповедим. А пока думаю к божьему человеку притить.

– Уж не к преподобному ли Сергию? – догадался князь.

– К ему, сордешнему, к ему.

– Сам-то новгородец? – продолжал допытываться князь, слезая с коня.

– Не знаю, мил человек. Може, и новогородец, а може, и нет, – ответил старик, продолжая шаркать ногами.

Ведя коня в поводе, князь почему-то заинтересовался дедом и пошел с ним рядом.

– А кого из старых князей помнишь-то?

Старик остановился, оперся на посох и на мгновение задумался. Потом как-то странно посмотрел на незнакомца:

– Ивана помню. Голова у его кудрява была. Брови антиресны, как крылышки у перепела: коротки и вразлет. Нос токой длинный.

Князь хохотнул:

– Брови, как крылышки у перепела.

Смех незнакомца заставил улыбнуться и старца. Отвислые, морщинистые щеки его затряслись вместе с жиденькой бородкой.

– Да, – проговорил старец, – был такой князь. Любил народ, и народ за ето его благоволил.

Последнее слово как-то насторожило князя.

– Скажи, отец, хто ты будешь?

– А зочем те, сын мой?

– Да… так, – князь пожал плечами, – думаю, ты не из черных людей.

– Эээ! – протянул старец. – У Бога все люди ровны. Нет у его ни черных, ни белых. Сам-то я, дай бог помять, из Кутузовых буду. Мой дед боярин Федька Кутуз у Алексашки Невского постельничим был.

– О! О! – удивился князь. – А ты что… так? – Он глазами остановился на его латаной-перелатаной одежонке.

– Я-то… да душа слободы хочет. Я-то захотел к Богу поближе быть. Вот хожу по землице, людев антиресных встречаю, об жизни да Боге говорим. Он-то все видить.

– Ну шел бы… в монастырь. Там все Богу служат.

Старик странно усмехнулся:

– Бывал я тамо. Стена давит, стена…

Не понял его князь.

– Зато за ней зимой-то тепло! – заметил Дмитрий.

– Зима – божье посланье, мил человек, – ответил старец, – оно посылает да теплом укрывает.

«А старик-то мудрец», – подумал князь.

– Слушай, отец, ты сказал мине, что идешь к Сергию.

– Да так тоть.

– Давай я тя на коня посажу, он у мня здоровый, двоих выдержит, и поедем к Сергию.

– Нее, мил человек, к етому преподобному на коленях надоть иттить.

– Ты тута, отец, не прав. Да, Бог наградил его многим. Он заслуживает того, чтоб стоять перед ним на коленях. Но чтоб идтить столь верст… разве великому грешнику…

– Да мы все грешны.

– Грешны! Согласен! Но мы ходим в церковь, а не ползем на коленях. А идтить в церковь, ето идтить к Богу.

Старец повернулся к нему и улыбнулся:

– А умен ты, мил человек, твоя правда. Чей-то у мня живот свило. Однако… еды просить, так ты уж прости, а я пойду. Тута недалече водничек ести, пойду туды, хлебец пожую да водицей запью.

– А мня че не зовешь, корочки жалко? – князь с улыбкой спросил.

– Пошли, коль не привиледлив.

Старец, чувствуется, даже обрадовался этим словам.

Свернув с дороги, они попали в высокую траву. Князь заметил, что старцу тяжело раздвигать ее и, поравнявшись с ним, предложил:

– Добрый старец, ты кажи дорогу, а передом пойду я.

– Че, не любишь вторстовать? – Старец остановился, явно уступая дорогу, его лицо было все в поту.

Они вышли к роднику. Место здесь поменялось. Высокие травы куда-то исчезли. Им на смену пришел низкий, плотный разнотравник. И он преобразил землю, накрыв ее бархатным цветным ковром. А вокруг, в задумчивости, стоял могучий, нетронутый лес. На опушке дубы-великаны, как грозные воеводы, охраняли своих воинов. Они были разные: стройные золотистые сосны, хмурый, молчаливый ельник. А напротив них веселые, улыбающиеся березы, как бы разбавляли их суровость.

Князь, испытывающий жажду, приник к звонким, прозрачным струям серебристой водицы. Заломило зубы, ударило в виски. А он пил эту сладостную жидкость, наслаждаясь холодом. Потом, напившись, вскочил и вдруг крикнул во всю мощь его здоровых легких:

– До чего ты прекрасна, матушка Русь!

От его мощного голоса старец вздрогнул, но по заслезившимся глазкам можно было понять, как он был доволен услышанным.

– Пущай во здраву те идеть. А те ой как оно нужно, – он смотрит в его глаза, – кока-то дума тя гложет. Боисся ты чего-то. Не бойсь. Все у тя сладится. Те помощь придет. А вот опосля… – Старец замолчал.

– А что опосля-то? – не выдержал князь.

– А вот опосля… чей-то темно у тя.

– Ээ! Отец! – Князь махнул рукой. – Ты, как стара бабка…

– Дык, я старый дед. Хи! Хи!

Он взял свою котомку, разослал на травушке-муравушке и, свернувшись калачиком, положив сложенные ладони под голову, тут же тихо стал похрапывать. Князь лег на спину, руки под голову. На него сверху глядело чистое голубое небо. Запах разнотравия так и бил по ноздрям. Где-то кричал перепел: «Спать пора, спать пора!» Когда кончалась его песнь, наступала удивительная тишина. И только, порой, неугомонный сверчок о чем-то пытался ему поведать. Князь не заметил, как сон одолел его. Он не знал, сколько проспал. Только, открыв глаза, увидел, что старец по-прежнему лежал на своем месте. Было не понятно: спал он или нет. Пора было подниматься.

– Ну, – поднимаясь, спросил князь, – отец, ты дальше пешком потопаешь, аль коня оседлам.

Дед подумал, потом ответил:

– Я чей-то брюхо, глядя на тя, набил. Пожалуй, на коняге лучче.

Князь легко поднял деда и усадил его впереди себя.

Проехав несколько саженей, князь заметил, что голова старика, прикрытая ветхим колпаком, заболталась из стороны в сторону. «Надоть, вот дедусь! Уж опять спит!» – с какой-то завистью подумал князь. Со сном, от великих забот, у него были проблемы. Спокойный ход коня прервала какая-то речушка с крутыми берегами, преградившая им путь. Натянув узду, князь хотел медленно спуститься вниз, но глинистый берег оказался скользким, конь подскользнулся и рванулся вперед. От этого тряса старец проснулся. Посмотрев вокруг, он князю сказал:

– Ну, вота скоро на месте будем. Давай ссаживай.

Князь попытался его уговорить. Но было бесполезно.

Слова, сказанные старцем, озадачили князя, оказав пока еще не очень понятное влияние. Да и сам старец как-то пришелся по душе и оставлять его князь не хотел. И они пошли рядом. Глядя, как старец шлепает босыми ногами, а он, в сапожищах, еле успевает за ним, князь остановился, сказав:

– Постой-ка, милый старец!

И стал стаскивать сапоги. Перекинув их через плечо, он босыми ногами стал ощущать теплоту матушки-земли, а ее пыль делала дорогу словно усланную бархатом.

– Так, значит, – заговорил князь, – ты сам боярских кровей Кутузов.

– А че тя так удивляет, – остановился старец и почесал одну ногу другой, – разве мало таких случаев. Знашь, мил человек, чо еще при хане Берке его племянник бросил все, раздав свое богатство, чоп увидеть храмы русской земли, ее чудеса, свершаемые святыми. А сколь можно встретить разных людей. Вот взять тя. Ты ж не тот, за кого выдаешь.

– А за кого я ся выдаю? – Князь прищурил глаза.

– Може, ты у князя оружничий?

Князь рассмеялся.

– А може, я… смерд какой. А? – Князь заглянул в глаза старца.

Тот махнул рукой.

– Кажи руки!

Князь показал.

– Мозолив маловато! Хи! Хи! – заявил старец. – А кака разница, хто ты. Все к Богу идем. У ийво мы все равны, только вот Ен смотрит по-разному: хто сколь нагрешил. Ето у его главное.

– А може, я хочу просить не только грехи мои простить, а чеп он мне помощи противу супостату оказал.

– Ето можно, – утвердительно произнес старец, – наш Бог сильней всех других, – заявил старец, – хошь я те расскажу одну быль?

– Расскажи, – попросил князь.

– Пошли сядем вон на ту стволину, – старец указал на дерево, лежавшее на земле и вывернутое с корнем.

Они присели.

– Так вота. Жил да был хан Берке.

– Слыхивал о таком, – заявил Дмитрий.

– Так вот, у ийво сильно заболел сын, а был он один у хана. Хто его не лечил. Ничего не полечили. Каких шаманов не звал. Нет. На глазах сын таял. В ето время в Орду приехал епископ ростовский Кирилл. Посетовал ему хан о своем горе. Святейший владыка осветил воду, провел в русской церкви молебен и исцелил етой водой царевича. Все ето наблюдал ханский племяш. Я уже об нем те говорил. Когда владыка засобирался домой, племяш пришел к Берке и говорит: «Шаманы обращались к нашим богам солнцу и месяцу, к звездам и огню, но вот христианский Бог оказался сильнейшим. Я хочу уйти со святейшим.

– И хан отпустил? – спросил князь.

Старец закивал головой:

– Отпустил. Владыка крестил его, дав имя Петра. До старости дожил Петр в мире и спокойствии, при глубоком уважении христианского мира. Где его погребли, возник монастырь. Так-тоть.

– То ли мне с тобой податься, – сказал князь. – Бросить все, раздать как етот Петр, что есть. Только вот, хто тя защитит. Ходишь ты щас по землице и не встречаешь злых людишек, хто ни в Бога, ни в черта не верит. Как, а? – Князь с интересом посмотрел на старца.

– Услыхал я твои слова и понял: нет, ты не оружничий. Не уж… сам князь?

Дмитрий ничего не ответил. Но это не смутило старца.

– Я по лицу твойму вижу, глаза тож говорят: ты вроде ни в миру с преподобным.

– Ну, старец! Тя не проведешь. Да, в разладе я с преподобным. Вот еду, а сам думаю: простит ли ен мня.

– Простит! – уверенно ответил старец. – Я за тя помолюсь. Вижу я, не о себе твои заботы, а о нас, грешных. Пошли! – уверенным голосом позвал старец.

Когда они подошли к монастырю, старец сказал:

– Ты ступай в церковь, молись. К те придеть… – Он не сказал кто.

Въезд в обитель преподобного произошел не так, как он представлял себе. Хотя он был без охраны, но решил, въехав на территорию монастыря, первому попавшему иноку сообщить о себе. Далее он знал, как будут развиваться события. А тут какой-то неизвестный ему старец скомандовал так, что вся встреча оказывалась какой-то скомканной. Но, не понимая почему, он подчинился словам старца.

Церковь была рублена несколько лет тому назад. В ней была прохлада. Пара свечей, тускло освещавших помещение, делали его каким-то таинственным, одухотворяющим. Большая икона Иисуса Христа в позолоте привлекла внимание князя. Он подошел к ней, опустился на колени и начал:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа… Боже, милостив буди мне, грешному.

– Он буди к те милостив, – вдруг Дмитрий услышал рядом чьи-то слова.

Он повернул голову. Господи, как он не слышал, рядом с ним на коленях стоял… преподобный Сергий. И хоть в полумраке трудно было разглядеть лицо игумена, все равно князь скорее почувствовал, чем увидел, что преподобный был расположен к нему весьма милостиво. И это сняло с его груди тяжелый камень.

Закончив молебен, они вместе прошли в игуменову келью. Усадив князя на единственный ослон, сам преподобный сел на краюшек своей весьма скудной одрины.

– С прибытием тя, великий князь, в нашу обитель. Я хочу предложить те вначале пройти в нашу трапезную отведать, что Бог послал. Потом, отдохнув с дороги, и проведем разговор.

Князь склонился в сторону Сергия:

– Знаешь, преподобный, дорогой я повстречался с удивительным старцем…

– Это Лука! Его вся Русь знает, – вставил Сергий и добавил: – Он те сделал предсказание. Прими его. Он не любит его делать. Но, если сделает, как в зеркало глядит. Сказал, как ты шлепал с ним босым.

Князь расхохотался.

– А ты знашь, преподобный, как это здорово. Идешь по родной, а она в тя силы вливат. Вот так-то! – Он посмотрел на ноги Сергия.

Он был бос.

– Знашь чо, до трапезной потом пойдем. Скажи мне, Сергий, пошто те не пришелся мой наставник и печатник Митяй. Ты же знашь, каку он се славу добыл за свои труды. Ведь многим он был люб. Вспомни, как выступил против его Дионисий, собравшийся сам ехать в Константинополь искать се митрополичью митру. Ты ж был за его поручителем, че он не поедет в Константинополь. А че получилось? Поехал! Я думаю, без твойво благословения он бы не решился.

Сергий чуть отодвинулся.

– Знаю, князь, че ето давно у тя на сердце. Ты говоришь, любили Митяя. Хто любил? Ты! А, глядя на тя, и другие делали вид. Да, был он грамотен, мох красиво говорить. Да и сам прихож собой.

– Вот видишь, – князь поднялся, прошелся до двери и сел, – сам его расхвалил!

– Не, князь, я сказал, че ты о нем думал. Ловок он был, хитер. А знашь ты, князь, скольких молодых дев он ввел в греховное падение. Глупый не соблазнит, а соблазнит умный.

Лицо князя вытянулось. Сам чистый душой, он терпеть не мог таких «соблазнителей».

– Но… пошто я ниче не знал? – голос князя наполнен гневом.

Сергий посмотрел на князя серыми глазами, чистыми, как слеза:

– Он ловко распихивал их по монастырям. Но все ето было, князь, до поры до времени. Как бы ты ся чувствовал, когда эта лавина грехопадения обрушилась бы на тя?

– Но пошто я не знал? – повторил князь.

– Скажу, князь, Ты был слеп, любил ты его.

Лицо князя неожиданно расплылось в улыбке:

– От кого я слышу таки слова! Но ты, преподобный Сергий, прав. Прости! – Он встал на одно колено и поцеловал его руку, поднявшись произнес: – Ты снял с моей души камень. Теперь веди в свою трапезную!

Дмитрий возвращался в Москву в приподнятом настроении. Даже его конь и тот почувствовал это, бежал резво, без устали. Евдокия тоже была поражена видом вернувшегося муженька. Увидя жену, он подхватил ее на руки и крепко поцеловал.

– Да ты че, бесстыжий! Чай, не молоды! – пытаясь вырваться из его рук, шутливо и радостно произнесла она. Радостное настроение у него не проходило и на следующий день… до появления Внука, боярского сына, правой руки Нестерко. Тот последнее время сильно прибаливал, и его дьяковы обязанности исполнял Внук.

Утром князь с семьей сходил в церковь. После завтрака он хотел проехать к оружейникам да иконописцам, как к нему на прием запросился Внук. Князь о помощнике Нестерко только знал, но, обремененный разными делами, он встречу с ним откладывал. А тут он заявился сам.

– Пусть войдет, – милостиво согласился князь, – хошь посмотрю на его.

Когда он вошел, пытливый глаз князя определил: ему где-то тридцать. Значит, опыт жизненный имеет. Понравился он и своим обликом. Лицо приятное, выглядит озабоченно, по-деловому. Роста выше среднего, крепок.

– Ну, садись, Внучек, – добрым голосом сказал князь, указывая на кресло.

Тот, прежде чем сесть, произнес:

– Здрави буте, великий князь! – и низко поклонился.

– Садись, садись! – повторил князь и уселся сам. – С чем пришел? – спросил он, голос его по-прежнему звучал приподнято.

– Нехороши вести, великий князь, – не очень громко проговорил тот.

– Что, Мамай на нас идет?! – полушутливо сказал Дмитрий.

– Великий князь, речь идет об Иване Вельяминове и его гадких делах.

Князь весь преобразился. Куда делось его веселое настроение. Казалось, его черные глаза еще сильнее потемнели.

– Говори! – приказал он.

Тот заговорил. Речь его была обстоятельной, но в то же время только по делу.

– После вашей победы на Воже было захвачено много пленных. Среди них оказался… поп.

– Кто? Кто? – переспросил Дмитрий.

– Поп, – твердым голосом ответил Внук.

– И что… ни в митрополиты ли метит?

– Он, великий князь, преступник.

– Преступник? – не выдержал Дмитрий и спросил.

– Да. По научению Ивана Вельяминова…

Это имя насторожило князя: какую еще подлость надо ждать от этого человека.

– …поп должон был отравить… вас!

Князь рывком поднялся:

– Чем докажишь?

– При нем нашли ядовитые коренья, и он сознался, что хотел… – Понимая, что князю не очень приятно слышать повтор его слов, он замолчал.

– А ты не допытывал, где могет быть Иван.

– Допытывал, великий князь. По договору с ханом, он поехал на Ряань. Оттель его путь должон лежать в Серпухов. Он тама хочет… отравить князя Владимира.

Дмитрий нервно заходил по комнате.

– Не спросил, хде тот должон остановиться.

– Как жить, спросил: у боярина Черепни.

– Так, так, – защелкал пальцами князь и остановился напротив Внука, – ты, однако, молодец! Прав Нестерко. Ступай, но держи язык за зубами.

– Великий князь, я свою службу знаю, – дерзковато ответил тот.

Князю это понравилось.

– Ступай, – милостиво повторил он.

Весть, что хотят отравить его двоюродного брата Владимира Андреевича, напугала князя. Хотя они были двоюродными, но жили лучше, чем многие родные. Боязнь потерять его заставила князя лихорадочно искать выход. «Надо срочно посылать людей, разыскать там Ивашку, заковать в цепи и везти в Москву. Откладывать это дело нельзя. Кого послать?» – пронеслась мысль у князя.

В это время служка доложил князю, что к нему просится боярин Кобыла. Тот явился к нему рассказать о том, что в Рязани он встретил Ивана Вельяминова, который хотел его пытать. Но главное не в этом. Тот находится там, чтобы понудить рязанцев вновь напасть на Московию.

– Заходи! – почти крикнул князь.

Не успел тот перешагнуть порог, как Дмитрий ястребом налетел на него:

– Бери моих людей! Скачи в Серпухов и схвати там Ивашку Вельяминова!

Кобыла заморгал глазами от удивления: «Он хотел о нем рассказать и на тебе… тот уже, оказывается, в Серпухове.

– Ты че так на мня смотришь? – спросил князь.

– Да… я хотел рассказать…

– Рассказывай, да быстрее, – заторопил князь.

Дмитрий был искренне удивлен, узнав, что рязанцы схватили его людей. А там этот самый Ивашка пытал его, Кобылу, зачем он едет в Орду. Каленым железом хотел пытать.

– Вот мы тута его и попытаем, – заявил князь.

– Князь! – обратился Кобыла к Дмитрию. – Дозволь нам ето сделать с Пожарским.

Князь первый раз улыбнулся.

– Делайте.

Уже в дверях он остановил Кобылу:

– Забыл те сказать: ищите его у боярина Черепни.

Кобыла только кивнул головой.

Когда князь остался один, он еще раз мысленно повторил рассказ Кобылы: «Ай да Пожарский. Спасать друга ринулся в Рязань! Вот молодец! А ведь уж не молод».

А Кобыла от Дмитрия сразу направился к Пожарскому. Тот после обеда спал. Но Кобыла велел его поднять. Зная их отношения, служка выполнил его требование. Позевывая, Пожарский встретил друга, сидя на кровати. Когда Кобыла все рассказал, Пожарский недолго думая сказал:

– Завтра выезжаем.

– Сколь возьмем воинов? – спросил Кобыла.

– Ни сколь. Сами справимся. Ты да я, да Захар.

– Иван здоров! – заметил Кобыла.

– Ты че, его знашь?

– Да не. Он в Рязани мня хотел пытать

– А! – только и сказал князь, потом добавил: – Мы еще не настолько стары, чеп с одним не справиться.

Глава 29

Когда-то Протасий, от которого пошел род Вельяминовых, вместе с князем Даниилом Александровичем приехал в Москву. С ним приехал его сосед и друг боярин Череп. Свое название он получил за лысую продолговатую седловидную голову. Так пошел род Черепных. Но в Москве Черепу что-то не понравилось, и он переехал в Серпухов. Но дружбу с Протасием сохранил. Она как-то передалась и их сыновьям.

Вот почему Иван Вельяминов, ведя нещадную борьбу с великим московским князем, переселился в стан своего друга, чтобы оттуда нанести смертельный удар человеку, который был так дорог Дмитрию.

Боярские хоромы Черепных расположились не в самом городе, а невдалеке, на высоком берегу реки Нары. Когда-то шумевший здесь грозный лес или выгорел, или был вырублен, и это место стало открытым. Так что подойти к боярским хоромам незамеченным было очень трудно. Сами хоромы со всеми хозяйственными постройками защищены высокой бревенчатой оградой с рвом. Настоящая крепость.

Отсиживаясь там, Иван выбирал путь к исполнению своего злодейского замысла. Он попробывал было намекнуть об этом хозяину, но тот решительно отказался, сославшись на хорошее отношение с Владимиром. Превратив все это в шутку, чему хозяин поверил, он стал искать людей среди княжеского окружения. И такой нашелся. Это был один из псарей князя Владимира. Трудно сказать, кто был виновен в гибели любимого княжеского пса, но Владимир посчитал виновником псаря, который оказался выпившим. Князь долго не думал и велел пороть нещадно псаря. Тот затаил обиду.

В одном из серпуховских кабаков они познакомились. Крепкая брага развязала языки. Незнакомец, назвавший себя Иваном, сказал, что у него есть порошок, от которого нападает такой понос, что хоть караул кричи.

– Вот, пусть он побегает, – сказал Иван.

Такая месть пришлась по душе псарю, и он даже рассказал, как он это сделает.

– По утрам я забегаю в кухарню, беру жратву для собак. Пока бабки будут готовить, я незаметно высыплю в княжеское блюдо этот порошок.

– Вот здорово! – восхитился Иван. – Пущай побегает. Знать будить, как нашего брата обижать!

За это пришлось еще выпить, тем более платил Иван. И они договорились о новой встрече.

– Вот посмеемся! – заметил Иван.

Псарь шел домой, переполненный радостью мщения. Жаль только, что его новый друг, Иван, назначил новую встречу через пару дней. Иван знал, что князь должен вот-вот вернуться из поездки по деревням.

Князь Владимир Алексеевич вернулся под вечер. Получилось, как и рассчитывал Иван. На завтра, пообедав с хозяином, Иван, отрыгивая, сказал:

– Да я выеду, засиделся я у тя тута.

Тот только кивнул: мол, давай, твоя воля.

Ивану из конюшни вывели коня. Он медленно обошел его, подтягивая сбрую. Провел рукой по его холке, потом, пощупав карман и поправив саблю, тяжеловато вскочил в седло.

– Бывай! – поднял он руку хозяину, стоявшему на крыльце.

Дорога от боярского двора до города была не больше двух верст. И почти вся проходила по открытой местности. Только в одном ложке молодая поросль осины, густо окружившая дорогу, прикрывала ее от чужих глаз. Жизнь заставила Ивана быть осторожным. Подъезжая к этому месту, он остановил коня, тщательно осматривая местность. Все было спокойно. Листья молодняка под легким ветром резали глаза серебряным отливом. И Иван легко хлестнул коня и предался мечтаниям. Считая, что князя Владимира уже ничего не спасет, он начал думать, как все же отомстить и Дмитрию. «Попробую еще, как и Владимира», – решил он. И мечты унесли его в Орду: «После гибели двух таких князей Русь ослабнет, и я буду у Мамая просить се наместничество». Эту сладкую мысль все же прервал ложек. Какое-то туманное чувство диктовало ему о возможной опасности, и он положил руку на эфест сабли. Но вот лесок остался почти позади. Груз опасности свалился с плеч, и Иван расслабился. В это мгновение что-то непонятное, прошуршав по листьям, схватило его за горло. От неожиданности Иван вонзил шпоры в лошадиные бока. Конь рванул, а Иван полетел на землю, на мгновение теряя сознание. Этого хватило, чтобы на него кто-то навалился. И, прежде чем прийти в себя, он оказался повязанным по рукам и ногам.

Когда он открыл глаза, то увидел стоящих над ним Пожарского, Кобылу и какого-то мужика.

– А ну, развяжите! – грозно произнес он.

На что Кобыла съехиднячал:

– Щас я тя буду пытать каленкой!

Понимая, что Пожарский здесь как бы за главного, он начал его просить:

– Князь, я те ниче плохого не делал. Отпусти с богом. Я тя отблагодарю.

Князь отрицательно покачал головой и добавил:

– Только великий князь волен делать над тобой, че захочет.

– У-у-у! – заскрипел пленник. – Пусть я пропаду, но мой род будет знать мойво мучителя. Он отомстит не только те, но и всему твойму роду!

Князь презрительно улыбнулся и, повернувшись к третьему мужику, сказал:

– Захар, посмотри, че ето у него в кармане.

Тот наклонился и вытащил маленький мешочек. Развязав его, он показал: там было что-то, напоминающее дорожную пыль.

– Че ето? – спросил Пожарский, показывая мешочек.

Иван отвернулся.

– А мы щас и попробуем. Давайте насыпем ему в рот.

Стоило Кобыле произнести эти слова, как тот всполошился.

– Не надо, не надо. То… отрава! – сознался он.

– Кого же ты, собака, хотел отравить? – спросил Пожарский.

– Князя, – буркнул он.

Под вечер из города выезжала повозка, на которой сидели три мужика. За их спинами лежал огромный мешище

– Че ето у вас, – спросил стражник.

– Да… кабана везем! – ответили те хором.

– А как в мешок загнали, – допытывался стражник.

– Сам залез. Поставили там кормушку, – нашелся Захар.

Стражник рассмеялся:

– Я бы никогда не додумался!

– Ну, бывай, – махнул Захар.

Стражник только кивнул головой.

Перед Москвой тройка остановилась в глухом лесу и стала гадать: «Че делать?» Ехать в Москву, а вдруг… у него же действительно много сильной родни. Как бы… И они решили послать Кобылу к князю, чтобы тот распорядился, куда доставить поенника. Выслушав опасения Кобылы, князь снисходительно улыбнулся:

– Везите ко мне в темницу.

Да, помощник Нестерки был не заменим. Ему удалось вытрясти из Ивана все его тайны. Когда Внук обо всем доложил князю, лицо того побелело. И он гневно сказал:

– Будем судить!

И вот через всю Москву, на грязной телеге, в грязной, порванной одежде, закованного в цепи, везли Ивана Вельаминова на судилище. Народу столько высыпало на улицу, что если бы не многочисленная стража, то вряд бы они проехали.

– Дорогу! Дорогу! – кричали они, щелкая плетями.

А народ орал:

– На князя руку поднял! Собака! Русь Орде хотел продать! Смерть ему, смерть душепродавцу!

Огромная княжеская светлица казалась маленькой комнатушкой от забившей ее народа. У дальней стены в центре княжеское кресло. По обеим от него сторонам князья и бояре: серпуховский Владимир Андреевич, тверской Михаил Александрович, кашинский Василий Михайлович, Андрей Пожарский, Андрей Кобыла, Василий Пожарский, Федор Кошка, Николай Вельяминов, Дмитрий Волынский и другие. Много и простого люда.

И вот вводят преступника. Волком глядит он по сторонам. Скребет зубами. Внук зачитывает преступления, совершенные злодеем, и готовящих их. Когда закончил читать, князь взял из его рук бумагу. Дмитрий поднялся и сделал шаг к стоящему на коленях Ивану Вельяминову:

– Что здеся, – и ткнул пальцем в бумагу, – неверно?

Тот злобно посмотрел на князя и хотел было плюнуть, но страж, стоявший рядом, успел заслонить князя. Дмитрий вернулся к креслу и спросил:

– Что заслуживает етот вероломец?

Светлица дыхнула разом:

– Смерти.

Тогда князь, сев, поглядел на Волынского:

– Смерть.

Так он дошел до Николая Вельяминова:

– Смерть! – ответил тот и отвернулся.

Все другие опрошенные произнесли единственное слово: «Смерть»». Великий московский князь Дмитрий Иоаннович провозгласил:

– Смерть!

Казнь была назначена на следующий день. Первая русская казнь. Место для этого отвели на Кучковом поле. За ночь воздвигли помост. На нем поставили огромную колоду. Народ начал собираться еще с рассвета. Как же: первая казнь! И кого казнят! Сына первого московского сановника! К обеду по толпе понеслось:

– Везут!

Многие, особенно бабы, стали прикладывать к глазам платочки: как же, говорят, был добрым человеком! Другие злобят: «Крамольник!» Да, действительно везут. Он ни на кого не смотрит. Голова упала на грудь. На помост поднимается огромный детина в черном одеянии. На голове шапка, на лице платок с дырками для глаз. За ним поп и Внук с бумагой в руке. Ивана ведут под руки два здоровенных воина. За ними еще воины, они оцепляют помост. Ивана вновь ставят на колени у колоды. Внук читает какую-то бумагу. Но голос дьяка тонет в шуме толпы, которая старается себя успокоить. Отчитав, дьяк отходит в сторону. Очередь за батюшкой. И того никто не слышит. Но толпа мгновенно смолкает, когда палач, подхватив расслабленное тело приговоренного, подтаскивает его к колоде, на которую кладет его голову. Поплевав на руки, берет огромный топорище. Взмах и… голова покатилась по помосту. Близко стоящие люди увидели, как его широко раскрытые глаза с ужасом глядели на толпу. Люди шарахались в стороны. Так закончилась первая московская казнь.

Весть об этом долетела и до Орды. Хотя Мамай не очень возлагал надежду, что Иван Вельяминов сможет ему сильно помочь, но, когда он узнал о казни, пришел в бешенство: «Почему так везет этому москвичу! Я уже сделал почин, разбив его войска на Воже. Так дело оставлять нельзя». И он собрал своих мурз, чтобы обсудить с ними, как поступать дальше. И многие заявили ему:

– Орда твоя оскудела, сила твоя изнемогла, но у тебя много богатства, пошли нанять генуэзцев, ясов да и других».

На что хан ответил:

– Оскудела Орда не силою, а богатством!

– Тогда, – сказали мурзы, – займи деньги у генуэзских купцов.

Это предложение Мамаю понравилось. В Крым срочно была отправлено посольство. Купцы хорошо встретили посольство, зная мощь и богатство Орды. Но когда узнали, что хан просит у них деньги взаймы, враз охладели. Дело бы, наверное, сорвалось, если бы ни один старый и мудрый генуэзский купец Филот. Он, подумав, посоветовал им деньги занять. Но с условием, чтобы хан добился у русских право без пошлины им торговать на Русском Севере.

Когда вернулось посольство с таким сообщением, Мамай обрадовался. Он считал, что Дмитрий возражать не будет, и написал ему письмо такого содержания: «Я дал тебе великое княжение, а ты мне дай право, чтобы генуэзские купцы могли у тебя торговать без пошлины на всей твоей земле».

Получив такое письмо, Дмитрий задумался. Как бы там ни было, но воевать ему не хотелось. Жизнь своих предков он знал хорошо. Они, почти не воюя, а копя богатства, день ото дня набирали силу. А кто воевал… И уже решил было дать согласие. Но приезд митрополита, с которым не складывались отношения, вмиг поломал решения князя. Владыка объяснил, что, проникнув к ним, купцы займутся не только торговлей, но и станут подбивать людей на смену религии. Деньги у них есть, и они нас возьмут не силой оружия, а силой своего богатства. Дмитрий подумал и пришел к выводу, что митрополит, скорее всего, прав. Но все же решил в этом убедиться и написал письмо преподобному Сергию, которого после их последней встречи ценить стал сильнее прежнего.

Его ответ подтвердил опасения митрополита. И Дмитрий, понимая, что он рушит то, последнее, что как-то держало мир, дал ответ, в котором явственно было сказано, что этих купцов на свою землю он допустить не может. Мамай понял это, как объявление ему войны. И он решил проучить зарвавшегося князя. Но Вежа пугала. И он решил попробовать еще раз надавить на Дмитрия, направив послов в Москву, которые потребовали, чтобы тот платил дань, как при Узбеке. Многие советовали согласиться, но князь оказался крепким и не поддался их требованиям, сказав:

– Уступим, он еще потребует.

С ответом князь послал боярина Захария Тютчева. Услышав такой ответ, Мамай сказал, что проучит строптивого князя. Тютчев срочно послал гонца в Москву, где сообщал, что Мамай пойдет на них. Гонец нашел Дмитрия у боярина Николая Васильевича Вельяминова на пиру. Услышав ответ Мамая, димитрий немедленно уехал к себе.

Вернувшись к себе, Дмитрий начал обдумывать, как ему поступить, вспоминая кровавую рубашку. И решение было принято. Пригласив Евдокию, он усадил ее в свое кресло, а сам заходил по одрине, рассказывая о том, что произошло за последнее время. Не утаил он и сведения на окровавленной рубахе.

– Че ты хочешь, милый? – спросила она, понимая, что ее ждет сейчас весьма тревожное сообщение.

– Даа… хочу. – Он тяжело вздохнул.

– Говори же! – голос ее добр и участлив.

– Хочу… отдать Софию за Ягайло.

Чтобы как-то успокоить ее, а лицо Евдокии сразу изменилось, стало жалким, постаревшим, он сказал:

– Да все мои предшественники, считай, дядька Симеон женился на Анастасии Гедиминовне, а князь литовский Олгерд на дочери тверского князя. Этим, мать, – он так стал называть свою жену, – княжества крепили узы дружбы. А нам щас надо их крепить с Ягайлой.

– Но Софьюшка… она совсем ребенок!

– Не такой она и ребенок. А старуха кому нужна. Пойми, Евдокиюшка, мне мир нужон. Вон Мамай вновь грозится напасть, да еще с Ягайлой.

– Решай сам, – вздохнула Евдокия.

И послы отправились в Вильню.

Таинство – двигатель истории. Приезд московских посланников в Вильно взбудоражил княжеский замок так, словно туда ворвался отряд варваров. Ягайло то прыгал, как ребенок, от радости, то вдруг становился мрачнее тучи. Радовался он тому, что, приняв христианство и получив имя Яков, он понимал значение сближения с Московией. У него даже появлялись надежды увидеть себя великим литовским и русским князем: «Вот тогда я буду непобедим!»

А мрачнее тучи он становился от того… Но, чтобы узнать об этом, надо вернуться на многие лета назад. Польша, еще начиная с Конрада Мазовецкого, сильно враждовала с литовцами. Чтобы защитить себя от них, Мазовецкий пригласил на свои земли тевтонцев, которые, покинув Иудею, не знали, где остановиться, найдя временный приют на юге Франции. Но там уже были тамплиеры, а жить под одной «крышей» двум сильным орденам было не гоже.

Вот тевтонцы с радостью этим воспользовались. Но со временем они начали бороться не только с теми, с кем обязывал договор, но и поглядывали на другие земли. Таким образом Польша оказалась меж двух огней. Укреплялись литовцы, укреплялись и тевтонцы. Польше все труднее было жить между ними.

И вдруг… предан великий князь Кейстут. А не почину получивший власть Ягайло был не готов к управлению своей державой, еще после такого предательства. У оказавшегося на свободе Витовта, сына Кейстута, месть за убиенного отца не пропала. Литва гибла, как когда-то погибла Пруссия. Ей нужна была помощь. И она могла прийти в лице Софушки, дочери великого русского князя.

Был солнечный, яркий день. Литва отмечала праздник окончания посевной. Он напоминал что-то среднее между язычеством и христианством. Одной из новинок была Ярмонка. Княгиня Иулиания, не выдержав долгого одиночества, чтобы как-то развлечься, решила сходить на это новое чудо. Раньше при Олгерде она могла тратить деньги, но при сыне-скупердяе была сильно стеснена в средствах. Там она увидела одно золотое украшение, которое сильно понравилось ей. Когда узнала его цену… Но расстаться с этой вещичей не могла. И вдруг рядом с ней оказался мужчина, по возрасту явно моложе ее.

– У княгине отличный вкус, – произнес он.

На его лице играла простая, подкупающая улыбка. Она-то и размягчила сердце забытой всеми вдовы.

– Вам… нравится? – заигрывающим тоном спросила она.

– Да. Тем более что она делает вас еще более прелестной.

О, эти слова для женщины средних лет! Княгиня улыбнулась и с тоской призналась, что с ней не оказалась нужная сумма, потому что она ничего не собиралась преобретать.

– Редко так встречается, – заявил он, – чтобы это украшение так подходило к вашему лицу. И, чтобы вы потом не огорчались, примите от меня этот скромный подарок.

– Что вы! Что вы! – запротестовала она.

Но если не хотите его принять от меня, то… возьмите в долг. Потом отдадите. Мне не к спеху.

Его слова звучали так искренне, так доверчиво, что подумать о чем-то просто не было возможности. И она… взяла. Они договорились о встрече. И пошло…

Умирающий польский король, узнав о такой нелепой кончине великого Кейстута, промолвил:

– С головой Литву можно скоро взять голыми руками!

Эти предсмертные слова короля зародили у шляхов давно погасшее желание иметь великую Польшу.

Несмотря на королевскую чехорду: Казимир умирал бездетным, оставив трон племяннику Людовику, королю Венгрии, который почти не управлял Польшей, тоже не оставил сыновей. Но в Польше находились умы, которые заботились о своей земле. Узнав о том, что великий русский князь предлагает Ягайле свою дочь в жены, их эта весть сильно напугала. И было решено воздействовать на Ягайла через его… мать. В одной из встреч незнакомец княгини посетовал на то, что если ее сын женится на Софии, ему придется уехать из Вильно. Влюбленную женщину не интересовали причины. Ее интересовало одно: чтобы тот, кому она отдала свое сердце, был рядом.

Она долго обдумывала, как подойти к сыну. Ведь вначале, еще до знакомства с этим замечательным человеком, она внушала сыну, что это прекрасное предложение и ему надо соглашаться. Ни она ли зародила в его дремлющем уме, что это путь в великие князья Литвы и Руси.

И вдруг после завтрака она задержала сына и сказала, что кто-то ей сказал, что якобы Дмитрий Иоаннович, желая отдать дочь за Ягайла, сам имеет намерение стать великим князем Руси и Литвы. А ему выделит маленькое каширское княжество, где он и будет прозябать со своей женой. А насчет наследников – у него растет сын Василий. Такая «исчерпывающая» информация вмиг переменила желание на соединение его уз с русской княжной.

Польша торжествовала. Пока тихо. Она понимала, что это всего лишь маленький шажок. Но великий путь начинается с малого. Ягайло поспешил подтвердить Мамаю, что их договор остается в силе. Это была последняя точка, поставленная Мамаем. Он стал собирать войско.

Глава 30

Был послеобеденный час. Солнце пекло невероятно. Люди искали прохладу, где кто мог. Воротная стража, глянув на опустевшую дорогу, пошла под тень росшего невдалеке дуба, оставив молодого воина, так, на всякий случай, наказав ему, если чего… чеп будил. Стеречь пустые ворота парню надоело, и он полез на стену посмотреть, как это иногда делал главный страж. Только он поднялся и глянул в поле, как увидел, что по нему скачут какие-то всадники. Приглядевшись молодым зорким глазом, ахнул: «Татары!» Кубарем скатившись вниз, он побежал к дубу. Старшой, закрыв лицо от мух тряпицей, в которую жена заворачивала краюху хлеба и кусок мяса, легко похрапывал. Страж в нерешительности остановился: «Че же делать-то?» Тот умел страшно ругаться. Но все же… решился.

– Че те? – стаскивая тряпицу с лица, сонным голосом спросил старшой.

– Татары! – рявкнул парень.

– Да пшел… ты! – И страж повернулся на бок.

Не то это оскорбило парня, не то он до конца понял опасность, но он пнул его под бок, да так, что тот вскочил, махая кулаком:

– Я те!

– Татары! – бросил он ему в лицо.

Тот замер с поднятой рукой.

– Татары? – еще не веря услышенному, переспросил он.

– Татары! – парень даже не крикнул, а завопил.

Такой резвости от стража парень не ожидал. Тот точно на крыльях взлетел на стену. Да, действительно, в поле он увидел мчавшихся татар.

– Ворота на запор! – завопил он, сбегая.

– Ты, – он ткнул пальцем в грудь молодого стража, – к князю! Бегом!

Рязанский князь Олег Иванович только лег в своей прохладной одрине, как его поднял крик:

– Татары! Татары!

Он выскочил в проход и натолкнулся на молодого стража.

– Татары? – крикнул князь.

Парень только кивнул.

Князь, вернувшись к себе, быстро надел портки, накинул тельницу и ринулся вслед за парнем. Подбежав к воротам, он увидел на стене несколько человек. Проверив на воротах запор, князь поднялся на стену. Действительно, приближались татары. Их было человек около сотни. Князь понял, что это едет к нему ханский посланец.

– Открывайте ворота, – вздохнув, сказал князь, медленно спускаясь и направляясь к себе.

Да, это был ханский посланец Мурза. Он был немолод, тепло одет. Поэтому жара его так не донимала.

– Мне велено спросить тя, князь, – произнес Мурза, – ты на чьей будешь стороне: нашей аль московской? – сказав, он прищурил свои черные глазки, не спуская их с князя.

– А че, хан идеть войной? – зевнув, спросил Олег.

В этот момент в голове князя возродилось воспоминание о последнем набеге татар на Рязань, когда он еле от них спасся. Те, пограбив, что могли, пожгли город и угнали к себе многих горожан. Повтора ой как не хотелось. А если признаться, он просто боялся.

– Да, – выдавил из себя Мурза.

Почесав затылок, Олег ответил:

– Да. Я с вами.

– Тогда хан хочет, чтобы ты встретился с Ягайлом и договорились о совместном походе. Хан ждет вас в сентябре.

– Передай хану, что я желаю ему победы и выполню все, что он велит. А щас, достопочтенный, отдохни с дороги. А я прикажу готовить тебе отличный махан.

Мурза улыбнулся.

Пока Мурза отдыхал и готовился махан, Олег снарядил гонца к Ягайле с предложением о встрече. Второго, тайно, отправил в Москву, к Дмитрию, с сообщением, что хан готовится на него напасть. Узнав об этом, Дмитрий немедленно стал собирать войско, послав за своими полками и кподручным князьям: ростовским, ярославским, белозерским. Узнал и тверской князь Михаил, что Мамай готовится напасть на Москву и снарядил свое войско под командованием князя Ивана Всеволодовича. А Ягайло назначил Олегу Ивановичу встречу в Любутске, так как считао его своим, построенным отцом Олгердом.

Некогда подручный Романа Тимоха превратился в Тимофея. Умело ведя хозяйство, пригляделся в свое время пацан, он стал довольно зажиточным человеком. Многие бояре, видя его дарования, имели желание породниться с ним. В это утро, проводив пастуха вместе с стадом, он возвращался к себе, как вдруг увидел на большой дороге довольно внушительный отряд воинов. Прячась лесом от них, Тимофей не только узнал, кто они, но и куда едут.

Войдя в Любутск, отряд остановился. Молодой предводитель, встреченный любутскими боярами, вошел в один из дворов. Тимофей решил задержаться, что же будет дальше. Вскоре появились и другие воины. По их говору, он сразу узнал: то были русские. Их старший, высокий светловолосый человек вошел туда же, куда вошел литовец.

Свою мальчишью сноровку он не потерял. Обежав ограду, нашел лаз. Выглянув из него, увидел, что эта часть двора до дома была густо заросшая смородинными кустами. Из-за такой жары все окна были раскрыты. Медленно ползя, он прислушивался: из какого окна услышит голоса. И нашел такое окно. Хоть долго пришлось лежать, но то, что услышал, стоило этого. Два князя, как догадался Тимофей, вели разговор, чтобы соединиться с Мамаем вначале сентября и совместно ударить по московскому княжеству. Этот голос принадлежал русскому князю.

Другой же сказал: «Я думаю, давай поступим так: когда Дмитрий услышит, что Мамай двигается на него и мы в союзе с ним, то от страха убежит в дальние места или в Великий Новгород, если он его примет, или на Двину. А мы с тобой, до хана, войдем и сядем в Москве и Владимире. Когда придет хан, мы встретим его с большими дарами и упросим, чтоб он возвратился домой и поберег войско для другого своего врага. А мы с его согласия разделим московское княжество на две части – одну к Вильно, а другую к Рязани. И возьмем на них ярлыки для нашего потомства.

Оба князя расхохотались.

– Ну что, пошли отобедаем! – пригласил литовец.

И были слышны удаляющиеся шаги и хлопанье двери.

Тимофей осторожно вернулся к дыре. Выглянул на другую сторону. Никого. Он вперебежку побежал к лесу. А вечером он уже скакал по московской дороге. На третий день Тимофей был в Троицком монастыре. Отыскал там Романа и все ему рассказал.

– Пошли к владыке! – взяв его за руку, сказал Роман.

Преподобный внимательно выслушал и сказал:

– Мы будем молиться, чтобы нам помогли Бог и Святая Богородица. А ты, инок, и Тимофей, – он посмотрел на Романа, – скачите в Москву.

В Москве у Романа прямая дорога была к Кобыле. Тот, выслушав их, немедля двинулся к Пожарскому. Узнав о проишедшем, князь сказал:

– Ступайте к великому князю и все расскажите. А я – к Захару.

Кобыла все понял. А Роману и Тимофею, которые, судя по их глазам, ничего не поняли, он сказал:

– Пошли. Дорогой все расскажу.

Захар оказался дома. Он только что вернулся из Торжка, куда отвозил шкуры, мед, мешки с зерном.

– Как торговля, – спросил Пожарский.

– Я прикинул, думаю, раза в два выгоднее возить туда.

– Ты молодец! – похвалил его Пожарский. – А теперь слушай, зачем я к тебе пришел.

И рассказал то, что только услышал от Тимофея.

– Так че мне делать? – моргая глазами, спросил Захар, понимая, что просто так к нему бы Пожарский не приехал.

– Да, ступай на Дон. Расскажи казакам, какая Руси грозит опасность. Надо, чтобы они задержали литовцев. Понял?

Тот кивнул.

– Тогда немедля выезжай. Я приеду позже. А им скажи, что умрем, но Московию не отдадим!

– Русь не отдадим! – поправил Захар.

– Верно, брат! – ударил его по плечу Пожарский.

В кремле, в княжеских хоромах, когда Дмитрий услышал рассказ Тимофея, рассмеялся и, сделав дулю, потряс ею в воздухе:

– Вот вам, а не мое бегство!

И приказал позвать к нему Боброка.

Когда появился боярин, Дмитрий сказал ему, чтобы он отправлял все полки в Коломну.

– Да не забудь, – наказал он ему, – чтоб направили сторожей в степь, следить за всеми передвижениями Мамая.

Вернувшийся к себе, Олег Иванович не находил себе покоя. Такому соседу, как Ягайло, предавшему своего дядю, а об этом стало известно «всему миру», верить нельзя. Получалось, он попадал в клещи. Если с Москвой он мог договориться, как-никак свои, русские. То с литовцами, особенно с таким, как Ягайло… «Что же делать?» И тут он вспомнил, что у него в темнице сидят москвичи. Он приказал вызвать начальника стражи. Когда тот явился, князь спросил:

– Ну как там…

Он даже не успел договорить, как страж, опустив голову, сказал:

– Один… московик… убег.

Князь опешил:

– Как убег?

Тот был вынужден все рассказать. Князь в ярости схватил его за уши и так начал трясти, что его головенка, казалось, вот-вот отлетит. Добавив еще хорошую оплеуху, князь приказал:

– Всех их отпустить, лодии вернуть!

– Буде сделано, князь, – пятясь задом, проговорил страж и проворно нырнул за дверь.

Выпроводив стражника, Олег велел позвать к нему дворского. Когда тот явился, он наказал ему послать надежных людей в Москву, чтобы они сообщили, что там творится.

А там… На другой день после прихода к Дмитрию Кобылы появился на княжьем дворе серпуховский князь Владимир Андреевич. Братья обнялись и так в обнимку пошли в хоромы. Там Дмитрий рассказал брату, что услышал от Кобылы.

– Хорош и Олег, – произнес Владимир, – то нашим, то…

– Ты знаешь, я думаю… не от хорошей жизни он это делает. Меня-то он предупредил. Но боится все же. Последний раз ему от них здорово досталось. Вот и крутится, как вошь на гребне.

– Ты, брат, наверное, прав, – согласился Владимир, – Ягайло – это продажная шкура. Он, думаю, только обещает. Если дело дойдет до сражения, я оставлю часть своих людей, и мы его встретим. Но с татарвой надо кончать. Щас самое время. У нас силенка есть. Его мы уже били. Да еще, брат, побьем! Эх, руки даже зачесались! – Владимир трет руки. – Я, как чувствовал, полки свои собираю.

– Пущай в Коломну идут, – сказал Дмитрий.

– А что, удобное место? – заметил Владимир.

– Даа… – как-то задумчиво произнес Дмитрий.

Владимир это заметил.

– Что с тобой, брат?

– Да… понимаешь, боюсь, соль забыли отправить! Эй!

Дверь отворилась.

– Внука ко мне! – приказал Дмитрий.

Когда дверь закрылась, он сказал:

– Жаль мне Нестерко… уж сильно болен. Но хорошего себе подобрал помощника.

Дверь отворилась, просунулась голова дьяка:

– Звал, князь?

– Соль-то отправили?

– Отправили, извольте не беспокоиться, князь. Я еще велел сто мешков муки отправить.

– Давай следи! – довольный ответом, проговорил князь.

– Готовишься, вижу! – заметил Владимир.

– Готовлюсь, – ответил Дмитрий. – Вот, думаю к преподобному съездить.

– Это обязательно нужно, – поддержал Владимир.

В это время в светлицу с улицы стали врываться какие-то звуки, точно море шумит. Затем они переместились в проход.

– Не пущу, – слышен визг дворского.

Князь открыл дверь.

– Ето еще что?

– Да…

Но дворского оттолкнул здоровеный мужик. Сняв шапку, он низко поклонился и загудел, как эрихонова труба:

– Чей-то он не пущат, князь. Мы хотим пойтить матушку свою Русь защищать. Мы, смерды, окломя топоров да кос, у нас ниче нет. Дай нама оружие, князь!

– А много вас?

– А ты глянь во двор, – хитровато произнес мужик.

Владимир подскочил к окну.

– Полон двор, – сообщил он.

Дмитрий чешет затылок:

– Мндаа! Хде я вам возьму столь оружия? А? – и посмотрел на Владимира.

– У татар будем брать! Так, мужики?

Мужики переглянулись.

– Ну, че, – сказал один из них, – надоть – возьмем!

– Вот и хорошо. А щас… – Дмитрий подошел к мужикам, обнял их за плечи. – Пошли к народу! – сказал он.

Его выход был встречен криками радости:

– Князь! Веди нас на супастатов!

Дмитрий поклонился народу.

– И поведу! Всю Русь поведу на врага.

– Все и пойдем! – орет народ.

Князь подымает обе руки, толпа стихает.

– Благодарю, дети мои, за то, что любите землю свою. Не отдадим ее вражине!

– Не отдадим! – опять орет народ.

– Хватит пить с нас кровушку!

– Хватит! – подхватывает толпа.

– Князь! – раздается чей-то громовой голос. – Мы все пойдем! Все!

– Слава князю! Слава Дмитрию!

Придя в хоромы, Владимир заметил:

– А ведь придут!

– Да, – с радостью в голосе ответил Дмитрий, – с таким народом нельзя не победить!

– Любят они тебя, князь! – смеется Владимир.

А в хоромах Пожарского и Кобылы и плач и напутствие: «Не посрамите, дети, рода нашего славного!».

– Цыц, вы, бабы! Че орете, как на похоронах!

Это провожают старших Василия Пожарского и Федора Кошку.

Расставшись с Федором, Кобыла заспешил к Пожарскому.

– Андрей, проводил я свойво, – говорит Кобыла, стараясь сделать голос бодрым.

– И я свойво, – отвечает Пожарский.

– А мы-то че? А? – Кобыла смотрит на друга. – У ся в хоромах отсиживаться будем?

– Нет, друг, я еду… – Пожарский замялся.

– Куды, не спрашиваю, знаю, по делу. И я с тобой!

– Тогда, дружбан, собирайся. Завтра в дорогу!

А у Мамая – смотрины. На высоком холме со своими мурзами стоит хан. А внизу, от края и до края, протянулись ряды его войска. Да кто одолеет такую силу! Не было ее такой даже у самого Батыя. Довольный, теребит бородку старшина генуэзских купцов. Несмотря на жару, на нем черный аксамитовый костюм с приколкой на груди из огромного сверкающего бриллианта. Хан косится на этот камень. Еще бы! За него можно купить половину армии, что сейчас стоит перед ними. Старшина гордится, что и их деньги влились в эту армаду. Он – почетный гость, стоит рядом с ханом.

– Ну, – довольный, смотрит на него хан, – видишь?

– Вижу. Все могучий! Но… для нас, купцов, не важен звон монет, важно, чтобы они были в твоем гамаке.

Хан намек понял и не без высокомерия произнес:

– Русские упадут передо мной на колени, как только увидят эту мощь, – и обвел войско рукой.

А смотрины продолжались. Теперь очередь была за шаманами. Их было столько, что из них получился бы хороший конный отряд. Главный шаман, толстый, медлительный татарин с шапкой из волчьей, с оскалом, головы. Это означало, что они, воины, как волки, могучи, бесстрашны и стремительны будут в нападении на своих врагов. В его руках огромный бубен. Он ударил в него и началось: кто поднимает руки к нему, кто катается по земле, кто бьет ее кулаком, кто целует… Закончилось все это принесением жертвы. Это был белый конь. Считалось, что, если конь, после того как главный шаман чиркнет по его горлу острейшим ножом, упадет на колени, а потом свалится на бок, то это означало полную победу над врагом. А если конь не упадет, а сделает попытку убежать, это плохо.

Конь сделал попытку убежать. Хан нахмурился. Опечалились и мурзы. Но Мамай решил на этом не останавливаться. Он что-то сказал стоявшему рядом мурзе. Тот кивнул, вскочил на коня и куда-то ускакал. Скоро он вернулся, и не один. С ним был человек-гора. Таких огромных людей генуэзец никогда не видел. Это был знаменитый на весь восток богатырь Челубей. Вот он должен был показать, за кем останется победа.

Начал он с того, что, потрясая копьем, ехал вдоль выстроенного войска и вызывал на бой любого желающего. Таких не нашлось. Тогда он вызвал… десятерых богатырей. Они нашлись. Но он расправился с ними, как со щенятами.

Настроение у хана и мурз поднялось. Вот он подымет еще раз настроение у хана, когда вызовет русского богатыря. Но… вряд ли кто из них решится схватиться с этим человеком-горой. Татары торжествовали.

В Москве об этом ничего не знали. Там были свои заботы. Приходили князья, бояре со своими людьми. Всех отправляли в Коломну. Текли туда московитяне сами по себе: ремесленники, смерды, земцы… Пора было и Дмитрию отправляться в путь. Но, прежде чем это сделать, он решил посетить Троицкий монастырь.

Глава 31

Весть о том, что Мамай собрал огромное войско и готовится напасть на Московию, долетела и до далекого заяцкого хана Тохтамыша. И ему сразу припомнился тайный, но отважный приезд ордынского хана. Разумом Тохтамыш понимал, что, если сейчас он соединит свои силы с ордынскими, никакой Москве не устоять. Но как мог Джучиевич допустить, чтобы безродному правителю досталась слава победителя. Нет! Лучше погибнуть, чем преклоняться перед псом. Вот когда Мамай положит половину своего войска, он не успеет насладиться победой, придет он, истинный чингисовец, и будет торжествовать от своей победы. И приказал готовить войско.

А в Москве прощались со своим князем, который собрался заехать в Троицкий монастырь, а оттуда в Коломну. Семья Дмитрия оставалась в Москве. Чтобы кто-то поддерживал в ней порядок, князь выбрал воеводу Федора Андреевича. Уже садясь на коня, князь внезапно спросил у дьяка:

– А что рязанец?

Внук опустил голову, точно это была его вина, и тихо сказал:

– Его… пока нет. Не слышно и об Ягайле.

Князь ничего не сказал, вставил ногу в стремя и вскинулся в седло.

Князь Дмитрий не любил пышных встреч, поэтому не сообщил заранее игумену о своем приезде. Он застал его за… шитьем сапога. Услышав скрип отворяющей двери, игумен повернулся на шум. И… обомлел. В дверях стоял улыбающийся Дмитрий. Преподобный отложил недошитый сапог, поднялся, стряхнул рукой с фартука мусор и снял его. Посмотрев, куда его положить, повесил на спинку одра. Подошедший князь, пригнув колено, взял его руку и поцеловал. Потом они обнялись.

– Собрался? – глядя на него снизу вверх, спросил игумен.

– Собрался, святой отец. Да вот заехал… Хочу, чтобы благословил ты мня на дорогу.

– Благословляю, благословляю, – произнес он, подходя к бочонку с ковшом.

Преподобный обмыл руки, вытер их утиральником, потом сказал:

– Пошли в церковь, помолимся.

– Пошли, – охотно согласился князь.

Выйдя на улицу, им встретились двое иноков, несшие куда-то огромный ствол дуба.

– Однако… – глядя им вслед, удивился князь, – каки богатыри. Мне бы таких.

Сергий улыбнулся:

– Да, иноки, люди бывалые. Знают и воено дело. Я те их дам. Пущай призывают к победе над вражиной.

Увидя, что те бросили бревно на землю, Сергий окликнул их. Они подошли, поприветствовали князя. Затем игумен сказал:

– Братья мои дорогие, наступило время постоять за русскую землю, за веру христову.

– Мы готовы, преподобный отец, – почти в один голос заявили они.

– Тогда собирайтесь, – промолвил игумен.

Лица у иноков засветились.

– Такие не только призывать будут, но и покажут, как надо бить вражину, – с улыбкой молвил князь.

Преподобный ласково глянул на князя. Они долго молились перед иконой Иисуса Христа, потом перед иконой Пресвятой Богородицы. Затем князь получил благословление:

– Благословляю тя, раб божий Дмитрий, на святое дело. Верю, что сумеешь одолеть супостата. Вижу, жалеешь, что прольется много русской крови. Но твое дело правое, и ты победишь.

Преподобный проводил Дмитрия до коня. Положив руку на холку, князь повернулся к Сергию.

– Преподобный, скажи, а что молчит… святая чаша?

По лицу преподобного пробежало что-то наподобие тени. Он ответил:

– У святой чаши языка нет… но она скажет. Я верю. Как только получу знак, немедля сообщу те, князь. Помни ето!

Князь легко вскочил в седло. Потом вдруг склонился и поцеловал преподобного. Тот на дорогу осенил его крестом.

Прибыв в Коломну, Дмитрий начал разбираться, кто находился здесь из князей и воевод. Все они были расставлены их по местам: Николай Вельяминов – у коломенского полка, Тимофей Валуевич – у владимирского полка, Иван Родионович – у костромского полка, Андрей Серкизович – у переяславского. Прибыли со своими полками и два Олгеодовича: Андрей и Дмитрий. Не давал о себе знать Олег рязанский. Но, что он примкнул к Мамаю, пока сообщений не было.

Вскоре посланные сторожа сообщили, что Мамай находится в пойме реки Воронеж и поднимается на север. После такого сообщения Дмитрий выступил со своими войсками и достиг реки Оки, остановившись при устье Лопастны. Там, по договору, к нему присоединился Владимир Андреевич серпуховский. Туда же с воеводой Тимофеем Вельяминовым подошли оставшиеся московские полки.

Когда все собрались, Дмитрий приказал переправляться через Оку. Переправившись, Дмитрий решил не останавливаться на этом месте, а продолжить движение навстречу Мамая. И вот перед ними батюшка Дон. Одни говорили: «Ступай, князь. За Дон!» Другие были против: «Не ходи, князь, за спиной у нас еще есть враги: литовцы, рязанцы». Князь не знал, что делать. И те вроде правду говорят и эти. А от преподобного ничего нет.

В эту ночь Сергий проснулся еще до петухов. Глянул в окно: темень. До утра еще далеко. А не спится что-то. Лег на один бок, на другой, все одно: голова ясна. А чувство такое, как будто кто-то его куда-то тянет. Поднялся Сергий. Посидел. А потом решил выйти на улицу, дыхнуть свежего воздуха. Вышел, глянул на церковь и удивился. «Что-то в ней окно светится. Да и свет какой-то особый: нежный. А по цвету вроде с синя. Кто там что делает?» – заинтересовался преподобный. Заходит и… падает на колени: на алтарьском престоле стоит святящаяся чаша. Огонь ее то усиливается, то гаснет, как в костре, который надо раздувать. И тут она вспыхнула, словно говоря, что это в последний раз, и медленно, медленно стала гаснуть.

Все это время преподобный неустанно молился. Когда он закончил молиться, потухла и чаша. Какая-то сила заставила его выйти. Он оглянулся. Света в окне не было. Был знак. Знак был! Прибежав к себе, Сергий срочно написал: «Иди на татар, чтоб еси господине, таки пошел, а поможет те Бог и Святая Богородица». Запечатав послание, он зашел к одному иноку и, вручив его, сказал:

– Срочно доставь его великому князю. Пусть тя не остановят ни ветры буйные, ни воды глыбоки… Скачи!

Дмитрий получил послание средь ночи. Прочитав, подошел к иконе и, встав на колени, благодарил всевышнего. А утром отдал приказ наводить мосты через Дон и искать броды. И русские полки начали переправляться на другой берег.

А в это время с запада на восток двигался Ягайло с войском, получив от Олега Ивановича сообщение, что князь Дмитрий во главе своего войска идет навстречу Мамаю. О себе он ничего не сказал. Но Ягайло это уже не интересовало: не будет его, ему больше достанется. Судя по темпам продвижения, к сроку он поспевал. И был спокоен: «Никто не может мне теперь помешать соединиться с Мамаем. Московию мы разделим».

Все было в движении. На Дон прибыл и Пожарский с другом. Бывшего казака встречали, как героя, помня его старые заслуги. Из них уже складывались легенды. У казаков почти ничего не изменилось. Порядки были не рушимы. В честь его был праздничный обед. Всех приятно шокировало, что Андрей сел на свое старое место, с которого у него начиналась казацкая жизнь. Все же князь! А, вишь, место свое знает. И пошла чарка по кругу. Говорил атаман, вспоминая услышанные им байки о подвигах, тогда казака Андрея. Бурно приветствовали его казаки. Затем взял слово Пожарский:

– Друзеки мои дорогие! Зазря я бы вас не беспокоил. Карачун идет на нашу мать-землю, махалиты клятые. И хочу молить вас ноне, не пустить отпадчиков на родну землю. Давайте вдарим в сполох, да спасем Русь от ига татарского. Братья будут биться с татарами, а мы с Литвой, идущей им на помощь. Ну, так постоим?!

– Постоим!

Жара заставила Ягайло снять тяжелый шлем. Уж сильно печет он голову.

– Ты че, князь, – подскочил к нему воевода, – одень! Земля здесь опасна.

Послушался нехотя князь, надел шелом. Не успел руку опустить, как что-то звонкое ударило в этот шлем. Глянули. О Господи! Да это чья-то стрела! И тут полетели стрелы, закрывая небо. Обомлели литовцы, давай строить оборону. Сделали в одном месте, а на них напали в другом. Расстроились стройные литовские ряды. Ягайло начал сбивать воинов в кулак, чтобы атаковать нападающих. Когда увидел, что это плохо получается, выпустил свой ударный отряд, чтобы они порубали этих трусливых нападающих. И те, набирая скорость, ринулись на безвестного врага. Но на них самих навалились невесть откуда появившиеся конники. Рубаки они были умелые. Особенно один, немолодой, здоровенный, темно-русый воин. Он налетал, как зверь, рубя направо и налево. Но литовцев было больше, и они стали их окружать. Тогда из ближайшего леса вырвался новый, свежий отряд. Бравые литовцы кавалеристы дрогнули и начали отступать. Много литовцев положили. И враз исчезли. Ждали-пождали их литовцы, да двинулись дальше. А те словно их ждали. Опять град стрел. Опять неуловимые конники. И опять этот темно-русый предводитель. Смотрят на него его люди, и сами дерутся, как звери.

– Убейте его! Убейте! – с холма показывает на него Ягайло.

Навалились литовцы кучей. Трудно, ох трудно стало ему. Ягайло видит, как одолевают его литовские всадники, радуется. Да не один он в поле. Есть кому помочь. Отбили вожака. Правда, всего в крови. Открыл он глаза, увидел склоненного над ним Кобылу с перевязанной головой.

– Ты… – только сказал он.

– Быстро его в повозку, – завопил Кобыла.

И в один миг домчались до стана. Там был один старик-врачеватель. Дал ему какого-то настоя, присыпал и перевязал раны. Закончив, сказал:

– До дому довезете, а тама лекари нужны.

За день Ягайло не продвинулся ни на фунт. Да и на другой, полдня был в ожидании нападения. Но их никто не трогал.

После переправы через Дон на другой день русские полки стали строиться при устье Непрядвы. К обеду показались татары, спускаясь с холма на широкое куликовское поле. Закончив построение, от них отделился воин, настоящий великан. Потрясывая копьем, он звал смельчака с ним сразиться. Дмитрий смотрит на него и дивится:

– Где такого взяли? Нет у нас смельчака сразиться с ним! А это плохо! В войсках мужество может пропасть.

– Есть такие! – в один голос заявили Пересвет и Ослябя, находившиеся при князе.

Князь обрадовался:

– Кто из вас пойдет?

– Я! – в один голос ответили они.

Князь растерялся: «Кого посылать?»

Да они помогли. Ослябя сказал:

– Каждый здесь готов сложить свою голову за святую Русь. Пусть жребий нас рассудит.

Пересвет согласился и сорвал желтый цветок.

– Отгадаешь, в какой руке, ты идешь, нет – я.

Он долго за спиной перебирал цветок из рук в руки, потом выставил вперед кулаки. Не выбирая, Ослябя ударил по правой. Цветок был в левой. Пересвет стал готовиться к схватке. В это время к князю подъехал его старый друг Михаил Бренко и сказал:

– Князь, убьют меня, только ты обронишь слезу, убьют тебя, будет плакать вся Русь. Дай мне свою одежду, и я встану под твое знамя.

И выполнил Дмитрий просьбу друга. Переодевшись, он вытащил меч, сказав:

– Силою Господа нашего Иисуса Христа и помощью Пречистой его Матери пусть бегут татары! – Пришпорил коня.

И битва завязалась!

Бренка был прав. Когда начался бой, Мамай показал на знамя московского князя. Отряд тургаутов ринулся исполнять волю хана. Вскоре они приволокли тело. Хан взглянул на него, затопал ногами и сжал кулаки:

– Московский князь опять меня надул.

Битва кипела, татары в центре начали теснить русских. Тогда Дмитрий ввел в бой резерв. Сам он сражался во главе полков. Татары, не желая упустить победу, бились изо всех сил. Рядом с князем, одним глазом следя за ним, сражались его друзья, Василий Пожарский и Федор Кошка. Настал такой момент, когда, казалось, Дмитрию конец: его окружило несколько татар. Не раздумывая, Василий ринулся на них, призывая Федора помочь. Но тот крикнул:

– Я – за помощью.

Помощь Дмитрию в лице Василия подошла вовремя. Молодой Пожарский принял основной удар на себя. И тогда на него обрушились обозленные татары, считая, что этот отчаянный воин будет их добычей.

Схватка была неравной. Василий погиб. Но тут подоспела еще помощь, и князь на этот раз отделался несколькими легкими ранами. Но не обращая на них внимания, он продолжал остервенело сражаться. Его потом нашли под деревом, случайно. Жизнь в нем еле теплилась. И это только благодаря князю Владимиру Андреевичу, который со слезами на глазах просил всех искать великого князя. Когда счастливый серпуховский князь подскочил к Дмитрию и поднял его голову, объявив о победе, тот тихо прошептал:

– Сказала…

Ничего не понял Владимир. До и понимать не было времени, главное – великий жив. Его сильный организм победил.

Нашли и Пересвета и Ослябя. Оба оказались мертвы. Смотреть-то внимательно не было времени. Все поле было устлано телами. Подошли, глянули, решили. Какой-то священник позаботился о том, чтобы их отвезли и похоронили в обителе. По дороге возница вдруг услышал чей-то стон. Он подумал, что ему показалось. Но стон повторился. Возница остановил коня и стал их ощупывать. Ослябя оказался теплым. Он-то и вновь застонал. Тогда возница погнал коня и довез их до Семеновского монастыря. Там похоронили Пересвета, а Ослябя выздоровел. Позднее он даже был послан в Константинополь. В конце своей жизни Ослябя завещал похоронить его рядом с другом Пересветом.

История не знает, чтобы на Руси до этого была такая битва. А в мировом масштабе разве несколько битв, таких как Каталонская, когда римский полководец спас Западную Европу от гуннов, или побоище Турское, где вождь франков спас Европу от аравитян. А не в Куликовской ли битве, в какой раз, была спасена Европа? Но дряхлеющая Европа не хочет этого помнить.

В этой битве русские не только одолели татар, но преследовали их до реки Мечи, овладев всем их станом. Мамай, сумевший ускользнуть от погони, вернулся в Орду. На него страшно было смотреть, таким злым было его лицо. А в душе кипела жажда мщения. И он начал лихорадочно собирать новое войско.

Москва почти не праздновала свою победу. Ибо эта радость была плачевной, жалостивой. Многие, ой многие москвичи, да и не только они, сложили головы на Куликовом поле. А кто и остался, то многих эта битва так изменила, что их было трудно узнать. Когда Владимир привез Дмитрия в его хоромы, навстречу выскочила радостная Евдокия. Но, увидев мужа, всплеснула руками:

– Ты ли это?

Перед ней стоял почти старик. Побелели его пышные черные волосы. Исхудало лицо, аж щеки впали. Да и сам он, из уверенного, энергичного превратился в противоположность. Посмотрев на любимую жену, вяло улыбнулся. Она и Владимир помогли подняться ему на крылец. Родные стены, видать, придали ему сил. Дальше пошел сам. Дойдя до одра, торопливо опустился на него. Дыхание его, тяжелое, со свистом, немного успокоилось. Наверное, почувствовав прилив сил, проговорил:

– Мать, мы ийво одолели!

– Да чтоб ему, бесу… – дальше она не договорила.

Подошла к нему, подняла рубаху и ужаснулась: все тело его было в ранах. Повернувшись к дверям, крикнула:

– Ейка…

Дверь открылась, вошел паренек.

– Быстро за лекарями.

Не лучше был и другой москвич, Пожарский. Его друг Кобыла изо всех сил гнал лошадей. Ехали день и ночь. Увидев в таком состоянии мужа, Дарьюшка чуть не лишилась сознания. Кобыла еле стоял на ногах. Ему самому нужна была помощь.

– Дарьюшка, – тихо сказал Кобыла, – срочно вези его в Пожары. Тама есть дед. Пущай лечит, – проговорил и повалился на пол.

И во многих московских домах была подобная картина. Но еще больше было слез и стенаний. Не вернулись мужья, братья, дети… Спят они вечным сном на поле куликовым, на кровавом поле.

Кажется, но что вражине надо. Столько принес горя и себе и другим людям. Ну успокойся, пусть зарастут раны. Нет… Надо мстить. Но когда мысли заняты местью, глаза не видят, а уши не слышат.

Заяцкий хан Тохтамыш потирает руки, а душа его поет от восторга. Как же, этот выскачка, возомнивший о себе черт знает что, захотел владеть миром. Неет, не позволят тебе это сделать чингисовцы. Тохтамыш послал людей в Орду, чтобы следили за Мамаем. Когда Тохтамыш узнал о том, что Мамай собирает войско отомстить Московии, он принял свое решение.

Как только Мамай выступил, выступил и Тохтамыш. Но если заяцкий хан следил за ним, то оглохший и ослепший Мамай даже выкинул его из головы. Нет бы послать человека… тогда история могла пойти по другому пути. Но… нет. Путь истории неисповедим, и по заказу он не делается.

Тохтамыш решил встретить своего врага на реке Калке, где когда-то непобедимый и великий Чингисхан разбил строптивых русских князей. Он не случайно выбрал это место. Оно напоминало о величии чингисовцев, начавшемся с этих мест. Спрятав войско в логах и ложбинах, он терпеливо дожидался приближающегося Мамая. Войско ему удалось собрать изрядное: оставалась еще сила в Орде. Но кто мог ожидать, что тебя встретят на полпути.

Взяв его в полукольцо, как ураган, неожиданный и мощный, налетел Тохтамыш на Мамая. Неожиданность сыграла свою роль. Еще нося моральную травму от разгрома на Куликовом поле, войска Мамая не могли выдержать внезапной атаки свежих сил. Битва оказалась жестокой, но короткой. Мамаевцы бросились спасаться бегством, а кто перешел на сторону Тохтамыша. Наконец для него, чингисовца, дорога в Орду оказалась свободной, но для полного счастья недоставало одного: пленение Мамая. Для его поимки Тохтамыш отрядил своих тургаудов.

Но не зря этот безызвестный мурза сделался ханом Орды. Он ускользнул от погони. Когда Тохтамыш узнал об этом, то стал думать: «Где он может найти себе убежище. К русским не побежит, это ясно. На запад, в Литву. Вряд ли. Те же ему не помогли. Скорее всего, ринется в Кафу к генуэзским купцам». И пришел к выводу, что его можно найти только у генуэзских купцов в Кафе, у которых начнет клянчить деньги, чтобы попытаться вернуть свое могущество. Тохтамыш понял, что этого недьзя было допустить. Он вызвал писаря и продиктовал ему для купцов следующее послание: «Если вы пригреете этого шакала, я, Тохтамыш, приду к вам со своим войском». Как только писец запечатал послание, гонец тотчас «полетел» в Крым.

Мамай с приходом в Крым, кочуя с оставшейся с ним горсткой людей по необъятным южным просторам, задерживался. Он тогда подумал, что Тохтамыш пошлет за ним отряд, чтобы схватить его там. И стал выжидать. Но степь молчала. Одинокий всадник внимания не привлек: пастух, спешащий к себе за продуктами.

Выждав достаточное время и не заметив никакой опасности, только тогда Мамай двинулся в Крым. Купцы приняли его с достоинством. Это сразу зародило в нем глубокую надежду. Через несколько дней они назначили ему встречу, чтобы обсудить его предложения.

В этот день купцы были особенно внимательны. За Мамаем прислали карету, а его людям дали вина и мяса. Он сел в непривычный для него тарантас с большой надеждой и даже уверенностью. Рассуждал так: «Они не могут не занять ему еще раз денег. Если они этого не сделают, им никто не вернет то, что они давали». Убедив себя в том, что он получит запрашиваемую сумму, Мамай уже начал думать, как ею распорядиться: «Первое, что я сделаю, подкуплю мурз, пообещав им удвоенную цену. За такие деньги они продадут и мать. Затем прикажу им убить Тохтамыша. Жаль, надо было его разорвать лошадьми. Вернувшись в Орду, соберу войско и уж так отомщу Мос…»

– Приехали, – доложил кучер.

Как ему не хотелось вылезать, прерывая свои рассуждения.

Купцы пообещали собрать нужную сумму. После этого они пригласили его с ними отобедать. Стол был шикарный. Были на нем даже кумыс и арза. Он покидал их довольный. Выйдя, Мамай не обнаружил кареты. «Неужели идти пешком?» Он вернулся, чтобы напомнить, что они забыли о карете. Но двери были уже закрыты. На стук никто не ответил. Он потоптался на месте и решил идти пешком. А в этот момент какие-то люди, одетые в черное, дорезали последних его телохранителей.

Был вечер. С моря несло приятную прохладу. Идти было легко. Правда, только пыль, порой как песок, уходила из-под ног. В душе было легко и приятно. «Ничего, через несколько дней я забираю ден… что-то сильно зарезал живот. Так внезапно, словно в него вонзили нож». Боль поднялась выше и стала перехватывать дыхание. Он дыхнул раз, другой. В голове закружилось, он еще сделал шаг и упал на дорогу лицом прямо в пыль.

Все, кто проезжал, видя лежащего на дороге человека, не останавливались и следовали дальше, рассудив, что пьяница не рассчитал своих сил. Прошел мимо него и нищий старик с пацаном. Этого мальчишку он когда-то нашел в степи, умирающего от голода и безводия. Кем он был брошен или оставлен, бог его знает. Старик, христианин, спас его. А он, понимая, что ему некуда идти, так и остался со стариком. Старик работать не мог, мальчик был еще весьма юн, так что жили они только на подаяние. Ночевали, где угодно, лишь бы не было злых собак. А утром, возвращаясь в город, они увидели, что человек как лежал, так продолжал лежать, никому не нужный. Старик подошел к нему и пощупал его. Он был холодный.

– Ступай, привези нашу тележку и заступ, – обратился старик к мальчику, – надо его похоронить. Человек все жить.

Они с трудом погрузили его и отвезли подальше от города. Устав от жары копать, дед сказал:

– Хватит.

Они перетащили его в могилу. Дед перекрестил его и засыпал землей.

Глядя на мальчика, дед сказал:

– Пошли, помянем. Все ж был человек!

Тохтамыш торжествовал. Отрубив головы двум мурзам, он почувствовал себя в Орде полновластным хозяином. Но ему этого было мало. И он решил направить во все княжества послов, чтобы они возвестили их о его воцарении.

В Москву Тохтамыш отправил царевича Ахкозя, который, доехав до Нижнего Новгорода, не посмел ехать дальше. Великий страх владел им. И Тохтамыш понял, что, если он не преодолеет этот страх в своих людях, ему не быть правителем. Но он отлично понимал и другое, что действовать, как раньше действовали ханы: собрались и двинулись на Русь, он не может. Для такой открытой борьбы у него нет сил. Да вряд ли она появится в будущем. И он решил действовать хитро, осторожно.

Великий князь, проснувшись, прислушался. В приоткрытое окно с улицы доносились лай собак, куриный крик, ржание лошадей, чья-то ругань… Была простая, обычная жизнь. Но как прекрасно ее почувствовать еще раз. Даже не верилось, что это возможно. Дмитрий открыл глаза и повернул голову к окну. Солнце, улыбающее солнце, уместилось в фрамуге. Князь подмигнул ему и сбросил с себя покрытие. Он поднялся, подбородком уперся в колени. Посидев так какое-то время, опустил голые ноги на пол. Его прохлада как бы добавила ему сил. Он встал. Ничего не болело! И по телу прошлось какое-то тепло.

Сделав несколько не очень уверенных шагов, он остановился у вешала, где висела его одежда. Не раздумывая, не спеша оделся и направился к двери. Послушав, что за ней тишина, толкнул ее. Вышел во двор, постоял какое-то время. Увидев конюха, который чистил лошадь, князь осторожно спустился вниз и подошел неслышно к нему. От его прикосновения конюх вздрогнул и резко обернулся.

– Князь?! – Глаза его расширились.

– Ты вот что, Кузьма, – проговорил князь, – потихоньку оседлай мне коня, – и провел рукой по его крупу.

– Нее, князь! Не могу. Мне княгиня убьет.

Князь рассмеялся:

– Не убьет. Она у мня добрая.

– Добрая-то, добрая. Но за тя, князь, любому глаза выцарапает. А я не хочу слипым ходить.

– Не выцарапает, не бойся.

– Вы о чем тута спорите? – раздался голос.

Они обернулись. Перед ними стоял Василий, княжич. Отец вроде впервые увидел его и залюбовался. Высокий, на полголовы выше отца, широк в плечах. Да и так видно, крепок. Волосы материнские: темно-русые.

– Да вот… – начал Кузьма.

– Давай седлай, – проговорил княжич, – ему и мне. Я князя одного не отпущу.

– Ладноть, – ответил Кузьма, косясь на окно.

Наверное, он надеялся, что княгиня увидит и запретит ему это делать. Но… окно молчало.

Когда Кузьма подвел к князю оседлого коня, он, поставив ногу в стремя, как бы задумался.

– Помочь? – спросил сын.

– Я сам.

Он оттолкнулся и оказался в седле. Надо было видеть его лицо. Оно выражало победу над каким-то неведомым гигантом.

Выехав из ворот кремля, Дмитрий, повернув голову к сыну, ехавшему рядом, сказал:

– Заедем на рынок. Посмотрим, как живет народ, чем торгует.

Сразу, за воротами рынка, с незапамятных времен обосновался один мужик. Он был сапожник. Все его звали дядька Конрад. Он уже стал белым как лунь, но все продолжали так его называть. Когда-то он был здоровенным мужиком, грудь колесом. Но года брали свое, хотя что-то еще осталось. Лицо его, без единой морщинки, не потеряло здоровой красноты. Сохранился и голос. Он мог перекричать весь рынок.

Когда князь въехал на рынок, Конрад, согнувшись, чинил кому-то башмак. Но конский топот заставил поднять голову.

– Князь? – удивился он.

Дмитрий усмехнулся:

– Князь, дядька Конрад. Дела-то как?

– Дела, – он поднялся, снял кожаную накидку, – дела идуть. Дай-ка я на тя гляну, Донец! – проговорил он и, вздохнув, рявкнул на весь рынок: – Слава князю-донцу!

На его крик обернулся народ. Увидев князя, все бросились к нему.

– Князь-донец! Слава донскому победителю!

– Слава князю Донскому! – чуть переиначил Конрад.

Так эта кличка пошла гулять по Москве, а отсюда… по миру.

– Как живы-здоровы? – спросил князь, когда крики несколько стихли.

– Да живем! – был ответ. – Как ты?

– Как видите!

– Дай бог те долгой жизни!

Возвращался князь, а лицо его сияло. Его настроение не испортила даже поджидавшая их княгиня, которая орлицей было напала на него и на сына.

– Пошто позволил князю сестить на лошадь? – обернувшись к Василию, гневно спросила она.

Отец заступился:

– Я все ж отец, мать. Не забывай, – говорит, а сам подмигивает сыну, – ты луче зови-ка нас в едальню, а то в животе чтой-то сосет!

Здоровье возвращалось в сильное тело князя. Но все равно, был он каким-то не тем, как раньше. Пришедший проведать его митрополит, уходя, сказал княгине.

– Да… сколь сил отдал князь, – говорит, а сам качает головой, – одному Богу известно. Ты уж, матушка, береги его. Немыслимо дело ен совершил. Ярмо с русских плеч сбросил! Век ему русский народ етого не забудет. Дай бог ему здоровья. – Он перекрестился и пошел к выходу.

Да, ему бы набираться сил, отодвинув на время заботы. Но кто об этом думает. Вражине даже выгодно.

Через несколько дней после первого выхода князя в «свет», когда народ, под звон колоколов, повалил на вечерню в церковь, в кремль ворвался какой-то всадник. У княжьего крыльца он свалился с лошади и бросился наверх. Два стража преградили дорогу.

– Братцы, – взмолился он, – татарня Оку переходить! Пустите к князю.

Те переглянулись, и один сказал:

– Пошли.

И закрутилось колесо. Гонцы полетели во все концы, звать на новую битву князей. Собрались князья да бояре. О! Сколько мест было пустыми.

– Как жить, – злился князь, – Оку переходят, а мы не знаем! Почему молчит Нижний, где Олег?

Бояре только пожимали плечами.

Если бы знал князь, что его тесть послал своих сыновей Василия и Семена навстречу к Тохтамышу, чтобы скрытно провести его войско до границ Рязанского княжества. А там его встретил сам Олег, князь рязанский, который указал броды на Оке.

– Ну что, бояре, – он осматривает их жидкий ряд, – встретим супостата?

Но молчат бояре. Вздохнув, приподнялся Иван Родионович:

– Великий князь, с кем выходить-то будем. Сколь их положили на Кулике.

– Да и князья чей-то молчат, – поддержал Ивана Александр Плещей, меньшой брат митрополита Алексия.

Понимает это и Дмитрий, сжимает кулаки. А в голове стучит: последних добивать, а у Тохты силы-то свежие.

– Уезжать те, князь, надоть. Да поскорее, – раздались голоса бояр, – в Кострому, иль куды дальше. Там собирать полки.

Князь, распуская бояр, ничего им не ответил, взяв ночь на раздумье. Скорее всего – на ожидание: может, придут князья с полками. Но утро ничего не принесло. Посланные наблюдатели быстро вернулись: передовые отряды Тохтамыша уже недалеко от Москвы. Евдокия набросилась на мужа:

– Уезжай, уезжай!

– А ты?

– Я все соберу и за тобой.

Князь и сам понимал, что надо уезжать. И дал команду к сбору. Перед отъездом он приказал найти ему Александра Белеута. Но того не нашли. Медлить было нельзя, и Дмитрий сказал Внуку:

– Найдешь Белеута, скажешь: он остается старшим, и сразу догоняй меня.

Кострома встретила Дмитрия сдержанной радостью. Народ знал о великой победе Дмитрия, а вот его приезд, скорее бегство, по-видимому, осуждалось или не понималось. Как так, такой победитель и вдруг… бежал. А что, если татары придут сюда? Воевода Костромы князь Федор Андреевич ринулся было к Дмитрию. Но, приехавший с ним боярин Федор Андреевич Кошка не пустил его к князю, сказав:

– Князь занемог.

Федор Андреевич постоял, потоптался у порога и вернулся к себе. Его помощники набросились на него.

– Что сказал князь?

Федор Андреевич обвел их тяжелым взглядом, потом сказал:

– Собирайте воинов крепить стены.

Как только народ увидел воинов на стенах крепости, он понял: жди татар. С ближайших сел потянулся народ.

Княжеские хоромы в Костроме по убранству намного уступали московским. Своей убогостью как бы напоминали князю о его непонятном положении беглеца. Эти хоромы вместе с хозяйственными постройками были приобретены еще Иваном Калитой у местного боярина. Умный, дальновидный князь приобретал эти строения, решая для себя несколько важных вопросов. Расположенные на левом берегу Волги, на впадении в нее реки Костромы, они представляли большую трудность для наступающих. И еще: имея здесь собственность, он закреплял свою власть над этим уделом. Ими редко пользовались, поэтому как снаружи: почерневшие бревна, просевшие одной стороной, так и внутри: старые убогие вещи, никто ничего не делал.

Услышав за дверью шум, Дмитрий дождался, когда он стихнет, и позвал Кошку.

– Слушаю, великий князь, – с поклоном произнес вошедший боярин.

– Кто это там шумел? – спросил он, тяжело поднимаясь с постели.

– Да… воевода.

– А че ему надоть? – зевая, поинтересовался князь.

Кошка махнул рукой:

– Ничего, так… хотел с тобой встретиться.

– Ты скажи мне, Федор, почему так получилось, что мне пришлось бежать из Москвы. Мне, победителю татар. Не могу ся простить. – Князь встал и нервно заходил по одрине.

– Ты не убивайся, великий князь.

– Да какой я великий… трус! Бежал, как заяц.

– Ты не бежал, а выехал. И ты вовсе не трус, а умный князь. Не стал подставлять голову сильной вражине. Вот здесь, в Костроме, соберем силу да вдарим, как на Куликах.

– Силы! – скептически произнес князь. – Они остались на Куликах! Эх! – вздохнул он.

– Вот вишь, князь, ты правду сказал: сила осталась на Куликах. А там ты дрался за всю Русь. Но была ли она, вся Русь, с тобой? – сказав, Федор тоже вздохнул.

Князь только нахмурил брови. Ответил за него Кошка:

– Не была. Даже Нижний с Рязанью и те не пошли. А Орда еще сильна! Но победил-то ты! Вот в чем твое величие! Ты подрубил им корни. Дерево еще стоит, но без корней… ты знашь, что быват. Простоит и рухнет. Вот че ты наделал. А это… – Он махнул рукой.

А вечером в Кострому вошел князь суздальский, а с ним восемь тысяч воинов. Русь стала собираться. Настроение великого князя менялось, но оставалась еще тревога за семью его и митрополита. Вскоре пришла и еще весть: двоюродный брат князя Владимир с дружиной стоял в Волоке Ламском.

Слух долетел, что Тохтамыш взял Серпухов. До Москвы рукой подать. Внук не мог найти Белеута и не знал, что делать: князь велел догонять. Пометавшись, он пошел к княгине и ей сказал, что не нашел Белеута.

– Ступай догоняй, я Белеуту передам, если его увижу.

Да, Москва много дала героев. Сколько сложили головы на Куликовом поле. Но были в Москве и те, которым приход вражины, как праздник. Волнение началось с того, что не было старшего в городе. Митрополит и Евдокия с детьми, собравшиеся покинуть Москву, были остановлены народом. Послышались даже выкрики: «Князь-то сбег, как трус. Хто нас защитит! Не пустим!

И не пустили. Более того, бросились грабить оставленные боярами хоромы.

Что дальше было бы, трудно сказать. Но в городе появился князь Остей, внук Олгерда. В отличие от своего дяди, он очень уважал Московию, которая дала приют его отцу. Узнав, что Ягайло пошел помогать татарам против русских, он не выдержал такого позора и ринулся в Московию, чтоб хоть чем-то скрасить такое поведение дяди.

Когда он оказался в Москве, то диву дивился, что там происходило. Он въехал в кремль, хотел найти старшего. Но, узнав, что его там нет, не раздумывая, объявил себя им. Его воинственный, решительный вид да и отряд, хоть небольшой, но хорошо вооруженный, сопровождавший князя, помогли быстро навести порядок.

Первое, что он сделал, – выпустил Евдокию и ее детей, да и митрополита, сопроводив их до безопасной границы. Но дальше пути Евдокии и митрополита разошлись. Митрополит, обиженный на великого князя, что тот покинул Москву, не обеспечив защиту кремля, повернул в сторону Твери. Через несколько дней пути Евдокия увидела костромские купола церквей.

Во дворе княжеских хором раздался шум. Князь и бояре ринулись к окну. Во двор въезжали повозки.

– Никак Евдокия с митрополитом! – воскликнул князь.

Да, Дмитрий не ошибся. Но только в одном: митрополита он не увидел. Князь ринулся во двор. В это время из повозки вылезла Евдокия и стала помогать ребятишкам. Подбежавший князь, расцеловав ее и ребятишек, тихо спросил:

– А где митрополит?

Она отвернулась.

– Уехал… В Тверь? – догадался Дмитрий.

Та кивнула головой.

– Эээ… он не Алексий. Нее. А как Москва? – нетерпеливым тоном спросил князь.

– Пущай те расскажут, – и она кивнула на молодых воинов, стоявших скромно в стороне.

Князь узнал их. То были Федор Старобудский, сын Пожарского, и Захарий, сын Кошки. Они-то и рассказали, что творилось в Москве и об Остее.

Распрощавшись с княгиней и митрополитом, Остей, вернувшись в кремль, занялся его укреплением, и вовремя. Вскоре появились передовые татарские отряды. Узнав, что в кремле нет великого князя, они повернули назад. Подвыпившие защитники кричали им:

– Испугались! А-то мы бы вам показали…

На другой день к кремлю подошел сам Тохтамыш, и началась осада. Татары стрелы выпускали тучами. После чего пошли на штурм. Каково же было их удивление, когда осажденные встретили «гостей», помимо всего, стрельбой из тюфяков и пушек.

Три дня татары старались изо всех сил, но захватить кремль им не удавалось. Тохтамыш понял, что кремль им не взять. Тогда он пустился на хитрость. Собрал своих ближайших мурз и спросил:

– Возьмем кремль или нет?

Мурзы, стараясь не глядеть на хана, молчали. Но один молодой мурзенок, явно стараясь отличиться перед ханом, заявил, что обязательно возьмем. Но мурзы зацыкали на него, и хан все понял.

– Надо сделать вот что… – сказал он.

Мурза, правая рука Тохтамыша, велел, чтобы к нему привели Василия и Семена, нижегородских князей. Те, недоуменные, вошли в шатер. Мурза посадил их перед собой и сказал:

– Великий хан решил больше не штурмовать город. Но хочет, чтобы вы обратились к защитникам и сказали, что хан только осмотрит кремль, и мы уйдем.

Василий посмотрел на Семена, тот покачал головой.

– Нет! – враз сказали они. – Мы не верим.

Мурза усмехнулся и хлопнул в ладоши. Тут же появился воин. Мурза кивнул ему, тот повернулся и вскоре зашел с русским пленным, у которого руки были связаны за спиной.

– Ты из кремля? – спросил мурза.

Мужик кивнул.

– Тогда покажи, где тайный ход в кремль.

Глаза москвича налились кровью:

– Вам, собакам, никогда, – и даже заскрипел зубами.

Мурза опять усмехнулся и кивнул воину. Тот быстрее молнии выхватил саблю, и голова мужика покатилась к ногам мурзы. Он презрительно ее оттолкнул и посмотрел на князей. Те поняли его взгляд: он красноречиво говорил, что их ждет, если не согласятся. И они согласно закивали головами.

На четвертый день хан снял осаду, и к кремлевским воротам подъехали ордынские мурзы и с ними князья нижегородские Василий и Семен, шурья великого князя Дмитрия. Они заявили:

– Хан хочет жаловать вас, потому что вы не виновны, поэтому хан хочет, чтобы князь Остей и бояре поднесли ему небольшие дары. И он хочет поглядеть ваш город, и вы получите мир и любовь.

При этом нижегородские князья дали клятву, что хан не думает делать какое-нибудь зло.

Им Остей не поверил и не хотел открывать ворота. Но доверчивый народ, поверивший в клятву князей, настоял, чтобы Остей разрешил открыть ворота. Тогда Остей с боярами и духовенством с крестами и дарами вышли навстречу. Татары набросились на них и ворвались в кремль. Церкви были разграблены, как и многие хоромы, взяли княжескую казну, пожгли множество книг. Многих поубивали.

«Аппетит приходит во время еды», – говорит пословица. Тохтамыш распустил свои войска, чтобы грабить Московию. Были взяты города Юрьев, Звенигород, Можайск, Боровск и другие. Тверский князь, узнав об этом, послал своих знатных бояр с подарками. За это хан не тронул его города.

Но солнце Тохтамышего счастья закатилось мгновенно, когда он узнал, что Дмитрий собрал в Костроме много полков, а его брат Владимир стоит с войсками у Волока. Образовались клещи, которые напугали Тохтамыша. Хан стремительно отозвал войска, и они откатились в свою Орду, как волны во время отлива.

Некоторые русские князья взятие Москвы рассчитали, как если не падение, то потеря прежнего могущества Москвы. И они этим решили воспользоваться, понимая, что до конца от ордынского влияния Русь пока не отказалась. Тверский князь Михаил, вместе с сыном Александром, поехал в Орду просить у хана ярлык на великое княжение Владимирское и Новгородское. Причем поездка эта была окружена огромной тайной.

Но все же Дмитрий узнал об этом. Он хотел ехать сам, но… не пережив еще Куликовскую битву, он получил падение Москвы. Это резко ухудшило его здоровье. Лекари, бояре да Евдокия были категорически против, говоря:

– Князь, ты не доедешь до Орды. Оставайся здесь и копи силы.

– Я поеду, великий князь! – вдруг раздался голос Василия.

Все переглянулись. Потом их взоры уставились на Дмитрия. Тот ответил не сразу.

– Ладно, реки откроются, и ты, сын мой, поедешь.

Порешав с поездкой в Орду, Дмитрий не мог оставить без последствий тех князей, кто в трудную для него минуту попросту предал его. Первым за это должен был поплатиться рязанский князь. После ухода из Москвы татар, они шли рязанским княжеством и сильно его пограбили. На голову Олега вскоре свалилось новое несчастье. На этот раз от Москвы. Московские полки пограбили то, что не сумел сделать Тохтамыш.

Разозленный Олег, собрав силы, через пару лет напал на Коломну, взял ее, пограбил и сжег. Дмитрий отправил против Олега своего брата Владимира. На этот раз Владимир, несмотря на свою удаль, недаром его звали Удалым, сражение проиграл. И, по сведениям, Олег начал набирать силы для решительной борьбы с Москвой. Этого Дмитрий не хотел и послал послов заключить мир. Но все было бесполезно. Олег стоял на своем и готовился к решительной битве.

Дмитрий, похоже, растерялся. И было от чего. Разгром серпуховского князя говорил о многом. «Что делать?» – ломал голову Дмитрий. В один из дней у него объявился Федор Кошка. Услышав на свой стук ответ: «Входи!», он осторожно приоткрыл дверь. Нерешительно замялся на пороге:

– Разрешит ли великий князь Дмитрий Иоаннович Донской пересечь порог? – мягким, просительным голосом произнес Кошка.

– Да входи. Где тя черти носили?!

Кошка вошел. Теперь он мало напоминал того юного паренька, тонкого, гибкого. Он погрузнел. Одно плечо было выше другого.

– Чей-то у тя? – Князь кивнул на плечо.

– Да… куликова отметка! – ответил он, выбирая, где бы ему присесть.

Князь подошел к нему. Они обнялись. Выдвинув кресло, он подставил его Федору:

– Садись.

Сам сел напротив.

– Вот так, – начал Дмитрий, – из всех моих старых друзей, только ты осталси.

– Жаль Василия Пожарского, – проговорил Кошка, – он тя защищал.

– Да? – удивился князь. – Ты знашь, не видел… – признался тот.

– А че там увидишь. Иной раз свой на своего нападает.

– Да, – поддержал его князь, – дорого Кулики нам достались, – печально произнес Дмитрий, – как жаль Михаила! Это я и ему своей жизнью обязан.

– Только настоящие друзья так поступают! – заметил Федор и добавил: – Но не надо, великий князь, убиваться. Ты сделал то, чего до тя да и после… вряд ли кто сделат. Да, хитростью и подлостью Тохтамыш взял Москву. А как бежал из нее! А!

Князь улыбнулся.

– Нет, великий князь, цены те нет.

– Ладноть, расхвалил. Тута ще одна забота сердце грызет.

– Че такое? – спросил Кошка, внимательно глядя на князя.

– Да… етот Олег рязанский. Все успокоиться не могет. Сам блудлив, как кошка, – сказал и виновато заулыбался, – потом продолжил: – Вырвалось, извини. Дважды мня предавал, а клятву верности давал злодей.

– А щас че он?

– Да… силу собират. Послал я было князя Владимира, чтоб успокоил. Так Олег… тово… побил Владимира. Я думаю, не время нам бодаться. Послал ему послов, чеп мир заключить. Он – ни в какую. Силу, говорят, собират. Вроде на нас иттить хочет. Че делать, ума не приложу.

– А ты, великий князь, преподобного попроси. Ему он не откажет.

– Ну. – Князь вскочил и хлопнул Кошку по плечу.

Тот сжался и сморщился.

– Ух ты… прощевай, забылся. Но мысли твои, я скажу, дороги. Вот ты терь и будешь при мне. Такие мне нужны. А к Сергию я сам съезжу. Отблагодарю. Если ф ты бы знал, то славу надоть с ним делить. Да и ты со мной поедешь. Батька-то как?

– Выздоравливает, – ответил Кошка, – а вот дружок батяни, князь Пожарский, сильно прихварывает.

– А что с ним, – поинтересовался князь.

Кошке пришлось рассказать. Когда закончил, глаза у князя были широко раскрыты:

– Значит, Пожарский поднял казаков и те задержали литовцев?

– Да, – ответил Кошка, – там и батяню зацепили, а князь Пожарский, батяня сказывал, он весь удар литовцев принял на ся, щас сильно болет.

– Щас жить еду к нему. Вишь, как жизнь устроена, я бы и не знал, кому еще обязан победе, если ф ты бы не рассказал.

– Да, мы многого не знаем… так жизнь устроена, – повторил он, улыбаясь, слова князя и продолжил: – А Пожарский не в Москве. Он в своих Пожарах.

– Ах, жаль, – искренне сказал князь.

Великий князь вновь появился в Троицком без предупреждения. И опять застал игумена за работай. На этот раз он нашел его в валяльне, где тот делал катанки.

– Князь! – воскликнул Сергий, увидев сквозь пар вошедшего Дмитрия, держа в руке зубчатую доску. – Щас я, погоди, а то простынет, не укатаешь.

Вскоре он, вытирая рукавом потный лоб, подошел к князю, и они, как старые друзья, расцеловались.

– Все те, игумен, не неймется. Да скажи ты мне, я те столь накатаю.

– Нее, князь, дело не в том, чтобы нам помощь у кого-то просить. Мы не просим. Что дадут, тому и рады. А ждать, когда кто-то догадается… а зима-то еще лютует. Так извиняй, что принимаю не по чину. А он у тя щас ой как высок. Я рад за тя. Да, сумел одолеть супостата.

– А ты знаешь, владыка, в етом помог ты. Вернее… – князь заулыбался, – все ж у ней язык есть, она те верно сказала.

И оба счастливо засмеялись.

Выйдя на свет, преподобный глянул на князя и… остановился.

– Ты че, владыка? – спросил князь.

– Да… ниче. Дорога она те досталась.

Князь промолчал. Они пришли в ту же келью, в которой до этого он был. Здесь ничего не изменилось, и князю показалось, что он отсюда и не уходил. Они сели. Разговор начал князь:

– Ты знаешь, преподобный наш Сергий, как пришло твое сообщение, в моей груди появилась такая уверенность, такое желание сразиться, что я сам себе диву давался. А то стоял я перед рекой, думал – переходить, аль нет. Впереди грознее черной тучи сила вражья. А вот как прочел твое послание, понял его, сразу отпали все сомнения. Поклон те мой. – Князь встал и опустился перед ним на колени.

– Ты че, князь, – вскочил игумен, – мы вместе за Русь болеем. И кому перед кем на коленях стоять, трудно сказать. Все ж, – он поднял князя, – и мой поклон те от всего нашего христианского народа. – Игумен опустился на колени, и лоб его коснулся пола. Поднявшись, проговорил: – А все мы обязаны Богу. Он, Всевышний, принял тако решение. Пойдем-ка помолимся, отблагодарим за помощь.

Вернувшись из церкви, они продолжили разговор.

– Не знаю, как и сказать, – заговорил князь.

– А ты скажи, как есть.

– Как есть? – повторил князь.

Игумен кивнул.

– Хорошо. Хочу просить тя об одной помощи.

И он рассказал о своих взаимоотношениях с рязанским князем Олегом. Игумен слушал его внимательно. Когда князь закончил говорить, он сказал:

– Какой все же мы народ. Нам бы радоваться, Бога хвалить, а мы – за мечи беремся, – тоскливым голосом произнес Сергий.

Он еще раз каким-то пристальным взглядом посмотрел на князя. Его, видать, сильно тронули те изменения в облике князя, которые он увидел после Куликова поля. И невольно у него мелькнуло в голове: «Князь отдал ради победы самого себя».

– Хорошо, великий князь, – несколько казенным голосом, что трудно было ожидать от преподобного, ответил он, – я поеду.

Когда Олегу резанскому доложили, что к нему едет преподобный Сергий, он сказал себе: «Да пусть хоть сам…!» – дальше говорить не стал. Но было понятно, что князь настолько зол на Дмитрия, что никакие посланцы не уговорят его отступить от своих намерений.

Олег сидел в светлице, одетый по-дорожному, в ожидании сообщения с заставы о приближении преподобного, чтобы выехать и встретить его. Раздался неуверенный робкий стук в дверь. Несколько нервно Олег поднялся и, подойдя к двери, рывком открыл ее. И… обомлел. Перед ним, в смиренной позе, стоял святой Сергий.

– Святой отец?! – вырвалось у князя с каким-то неверием и удивлением.

– Я, сын мой, – тихо ответил он.

– Но я хотел тебя встретить.

Сергий тихо вздохнул и, подняв по-детски наивные глаза, опять тихо сказал:

– Кто хотит встретить, тот встретит.

– Да нет, вот видишь, – и потряс подолом кафтана, – оделся в дорогу. Ну я… – Он ударил кулаком по косяку. Видать, пригрозил тем, кто ему не сообщил.

– Зачем тя отрывать от дел, – сказал преподобный и добавил: – Пошто пройти не приглашаешь?

– А, с почтением, – и поклонился, – прошу пройти. Подрастерялся я малость. Вы ж, преподобный, у мня впервые, – подумав, продолжил: – Чую, приехали за Дмитрия просить.

Преподобный поднял на него глаза, в них было удивление.

– Князь, позволь заметить, ты слышал когда-нибудь, чтобы священник просил. Он может с кем-то поделиться своими трудностями, а последнему решать. Но, чтобы просить… Нет, я не за этим приехал. Я хочу позаботиться о душе твоей, дабы не попала она в ад, о котором Иов говорил: «Там и мрачно, и вечная тьма, жизни человеческой там не видно, ибо света там нет». Вот где находятся души грешников и нечестивых.

Олег очень внимательно слушал Сергия. А тот продолжал тихим, проникновенным голосом:

– Трудно для постижения, трудно для уразумения понять, что ты собираешься делать. Ты же гордостью наполнился и забыл о любви к своим единородным. Я же призываю тя забыть о гордыне, отбросить страсть и укрепиться верою и любовью к ближнему. Хочу напомнить те одну из заповедей: «Не пожелай жены ближнего твоего, не пожелай дому ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ни всего, елика суть ближняго твоего», – сказав эти слова, преподобный облизал языком губы и поправил крест на груди, как бы напоминая этим движением несказанные слова, что все под Богом ходим.

Олег почесал голову и, улыбнувшись, несколько просительным тоном проговорил:

– Не я, святой отец, начинал нарушать эту заповедь. Кто послал Владимира в мои земли?

Теперь улыбнулся Сергий:

– А чем дело закончилось, коль несправедливо оно началось. Как наказал Господь Бог виновника?

Усмехнулся довольный Олег:

– Убег он постыдно, подхватив порты. Ха, ха!

– Вот видишь, как распорядился Господь наш Бог, как покарал того, кто поднимает руку на соплеменника. А что говорит наш Господь: «Не убивай». А мы че делаем. Режемся, греша, меж собой, силу свою подрываем. Вот и приходят к нам враги, пытаясь веру нашу порушить. Глумятся над нами, рабами делают. Ни вам ли сказать: «Владычица-дева, госпожа Богородица, твоим жребием управляю я княжеством по твоему завету, вручив мне власть над своим достоянием, править княжеством. Обязуюсь я жить в мире и братстве со своими соседями, любить и заботиться о своем народе. Но уж, если кто придет ко мне с мечом, не дай, госпожа, попрать врагом твое достояние. Устремись, владычица, на врагов, приди скорее на помощь к нам, даруй мужество моему воинству, сокруши врагов своих и покори их под ноги тех, кто верует в тебя…»

Слушает Олег, как зачарованный, тихую, кроткую речь Сергия.

Они еще долго беседовали. И князь, покоренный обоянием и смирением преподобного, менялся на глазах. Когда они расставались, Олега трудно было узнать. Вид его был стыдлив и в то же время, можно было понять, как умилилась душа его. Заключать мир с Дмитрием Олег выехал не один, взяв с собой старшего сына Федора. Дмитрий по чину встретил своего недавнего обидчика. Тут же был и Владимир. Но… забыв о прошлом, под влиянием обожаемого преподобного, встретились они, как друзья.

Пока они решали свои дела, Софья, занимая Федора, почувствовала женским чутьем, как таяло сердце княжича. Родители были рады этому и скоро сыграли свадьбу. Олег был не против сыграть свадьбу в Москве, тем самым показывая, что он признает первейшее положение Москвы.

И вот, казалось, для Московии вновь наступили мирные дни. Быстро стирались с лица земли очаги тохтамышского нашествия. Но не тут-то было. Пришла беда откуда и не ждали… От новгородских ушкуйников. Этот разбойный люд собачьим нюхом почувствовал слабость Москвы после такого сражения и нашествия татар.

Известный предводитель ушкуйников Прокопий собрал две тысячи оторви голова и двинулся на Московию. Внезапность и стремительность были залогом его побед. Так он добрался до Костромы. Комстромской воевода Плещеев встретил его с пятью тысячами войска. Прокопий, есть же таланты среди простых русских мужиков, своих людей разделил на две группы. Одну послал в засаду.

Плещеев, видя пред собой такой отряд ушкуйников, раздумывать не стал и двинул войско на новгородцев, считая, что он их раздавит, как бык куриное яйцо. Но не тут-то было. Бойцы там бывалые и, имея такого предводителя, становились сильнее в два раза. Прокопий был смелый, умелый и зоркий. К тому же отличный боец. Он полками валил нападавших.

Плещеев, видя, что победа ускользает из его рук, выхватив меч, ринулся в схватку. Это подействовало. Ушкуйцы стали отступать. Прокопий понял, что настало время, и подал сигнал. Выскочившие из засады ушкуйцы заставили костромичей постыдно бежать с поля боя. Город был взят и разгромлен.

Дмитрий и Кобыла прибыли в Пожары проведать князя Пожарского. Да, старик вытащил из мертвых Пожарского. Князь уже начал ходить и стал подумывать о том, чтобы вернуться в Москву. А тут, как снег на голову, приезд Дмитрия Донского, его этим именем стали звать повсюду, и Кобылы обрадовал Пожарского.

Великому князю он представил свою семью. Княгиня Дарья, как говорится в народе, обабилась. Пополнела. Но эта полнота как-то ее не очень изменила, наверное, из-за ее лица. Оно стало каким-то добрым, милым бабушкиным личиком. А глаза, понимающие, просто покоряли. Дмитрий трижды расцеловался с хозяйкой.

– Федор Стародубский, – назвал князь второго сына, который хотя был вылитый Пожарский, – в честь деда, – пояснил отец, – Иоанн Наговица, в честь другого деда, и последний, Давид Палецкий. А это, – он показал на мальчика лет двенадцати от роду, – Андрей Васильевич Пожарский, внук.

При слове Васильевич Дмитрий как-то вздрогнул. Потом сказал, положив руку на голову мальчика:

– Твой отец спас мою жизнь. Я и мои дети этого никогда не забудут.

После знакомства Пожарский пригласил гостей в трапезную. Когда уселись за стол, Дмитрий посмотрел на Пожарского и проговорил:

– Так вот кто не пустил Ягайло. Поднял казаков. Смотри, мы их разбойниками считали, а они…

– Великий князь, – ответил Пожарский, – там тоже русские люди. И свою землю они тоже любят, – говоря, он таким взглядом посмотрел на Кобылу, что у того на лице появилось выражение: «Я при чем?»

В разгар пиршества прискакал посланец из Москвы и известил о том, что ушкуйцы взяли и разгромили Кострому. Обед был скомкан, и Дмитрий Донской заторопился назад.

Князь решил наказать новгородцев и отправил своих бояр во главе с Федором Свиблом, чтобы они взяли черный бор. Новгородские бояре начали тягаться с москвичами, высказывая друг другу обиды. Дело кончилось ссорой, и тогда Дмитрий решил военным походом идти на этот свободный город.

Войско получилось огромно: собрано оно было в двадцати девяти волостях. Новгородцы, узнав о походе на них Донского, отправили ему навстречу послов с челобитием о мире. Но Дмитрий отпустил их без мира.

Когда до города осталось пятнадцать верст, к нему поехал новгородский владыка Алексий. Князь вначале не хотел его принимать, такая обида была на новгородцев. Но Кошка, зайдя к князю, сказал ему:

– Великий князь, ты прими владыку, послушай его. Если тя не устроит, че тот те скажет, отправь его назад.

Дмитрий подумал и согласился.

– Ладно, завтра пополудни.

Представ перед Донским, владыка сказал:

– Великий князь, я благословляю тебя, а Великий Новгород всем челом бьет. Чтобы ты заключил мир, и кровопролития бы не было. За виноватых же людей Великий Новгород челом тебе бьет восьми тысячами рублей.

Дмитрий топнул ногой:

– Вы, Великий Новгород, распустили своих людей. Я уже предупреждал вас об этом. Но вам не ймется. Сожгли Кострому, Нижний Новгород. Сколько похватали людей, чтоб продать их мусульманам. Нет вам моего прощения. Так, владыка, и передай городу.

Вернувшись, опечаленный владыка сказал:

– Великий князь мира не дает, хочет идти к Новгороду. Берегитесь!

Тогда новгородцы начали жечь все постройки за городом. Не обошли и монастыри. Но Дмитрия это не напугало. И он хотел с утра двинуть войско на штурм. Но ночью ему стало плохо. Что-то сильно заболело в груди. Воеводы не знали, что делать. Спрашивали лекарей, как он. Те только махали руками.

Новгородцы, почуяв что-то неладное в русском стане, быстро собрали посольство и во главе архимадрида Давыда, Алексий отказался идти второй раз, с семью священниками и пятью человеками житых с пяти концов, отправили к князю. Он принял их, но слушать не стал, а объявил, что все ему они будут платить по старине и восемь тыщ вдобавок. Сказав, махнул рукой, тяжело поднялся и пошел в опочивальню. Это был его последний поход. Домой Дмитрий вернулся больным. И он уже не так энергично мог следить за тем, что происходило на Западе.

А там шла борьба, что спасало Русь от литовского поползновения. Бежавший из плена своего двоюродного брата Ягайло, Витовт начал с ним борьбу. Вот такая обстановка на западе способствовала, после тяжких испытаний, быстрее восстанавливаться Московии. Наверное, дела бы шли более успешно, если бы не болезнь Дмитрия Донского. Куликово поле дало толчок этому, и что он наследовал от своего болезненного отца.

К концу зимы Дмитрию полегчало до того, что он собрался в Новоторжек. До князя донеслись слухи, что новгородцы тайно сносятся с некоторыми новоторжскими боярами, подбивая их отойти от Московии. Появление в городе великого князя было огромной поддержкой тех, кто держал руку Москвы.

Князь был там недолго. Совершил свой суд да встретился с боярами, которые в его честь устроили ему пир. Боярам не хотелось отпускать его, победителя татар, в Москву. Всем понравилось его мягкое обхождение, рассудительность и умение находить простые решения в их, казавшихся сложных вопросах. Но он настоял, ему не терпелось вернуться домой, где осталось еще много забот. Поэтому ни уговоры, ни крепнувший мороз его не остановили. А погода стояла наихудшая. Холод, ветер со снегом.

Дороги были пустынны. Кому в такое время хотелось куда-нибудь ехать. Откладывались даже важные дела. Князь надеялся до темноты добраться до родных стен. Плотно застегнута шуба, шапка надвинута до глаз, а ворот закрывает лицо, оставляя только щель для обзора.

Не хотелось слезать с теплой лошадиной спины. А пришлось. Мчавшийся отряд вдруг накрыл душераздирающий крик:

– Спасите!

Князь натянул поводья, повернувшись к воину, сказал:

– А ну узнай, в чем дело?

Тот развернул коня и поскакал к одинокой фигуре человека, стоявшего на дороге. Подскакав, спросил:

– Тебе чего надоть?

– Там мой хозяин Егор Елферьев, купец! – показывая на лес, сказал человек, дрожа от холода.

Всадник склонился и увидел, что перед ним стоит… высокий, похожий на ката, человек.

– Чего надоть, бандитская морда? – грубо повторил он вопрос.

– Там купец! – грубостью на грубость ответил тот.

– Дожожди, князю скажу! – и взмахнул плетью.

– Ну че? – спросил Дмитрий.

– Да… – махнул тот, – тама какой-то, похожий на татя, что-то плел о купце.

Не успел тот произнести эти слова, как Дмитрий, подняв на дыбы коня, поскакал назад. Дорога оказалась пустынной, но место он запомнил. Убрав воротник, князь крикнул во всю силу:

– Эй, где ты?

– Я тута, тута, – услышал Дмитрий голос.

И из ельника выскочил, закутанный в тряпье, человек.

– Купчина тама, – показал он на лес.

Князь соскочил с коня, шагнув с дороги, увидел валявшегося коня, припорошенного снегом. Обойдя его, по следам, он вошел в ельник. Там горел костер, который с дороги из-за ельника не был виден. У костра, спиной к нему, лежал какой-то человек.

Дмитрий подошел и услышал его тяжелое дыхание. Человек явно был болен. Он нагнулся к нему, отодвинул ворот и удивленно воскликнул:

– О Господи! Да это ж Егор! Егор! – закричал он.

Подсунув под тело руки, князь поднял его и понес к дороге. Купец потихоньку стонал. Незнакомец раздвигал кусты, помогая тем самым выносить Егора. Вдвоем они подняли купца на коня. Князь запрыгнул сзади. Крикнув незнакомцу, чтобы он держался за стремя, пришпорил коня.

Дмитрий торопился, не останавливаясь, проскакал мимо отряда, крикнув на ходу:

– Мужика подберите!

Те так и скакали за князем, не зная, кого он везет. А князь только говорил:

– Потерпи, Егор, потерпи, Егор.

Подскакав к крыльцу, Дмитрий заорал во все горло:

– Ко мне!

В это время его догнала охрана. Воины подскочили и осторожно приняли тело незнакомца.

– Скорее, скорее, – командовал князь.

Когда оказались в проходе, крикнул:

– Лекаря, лекаря!

На голос мужа выскочила напуганная Евдокия, думая, что случилось что-то с ним.

– Дмитрий, что с тобой? – тревожным голосом спросила она.

– Не со мной, мать, не со мной. С купчиной.

Прибежал лекарь. Осмотрев, сказал:

– Сильная застуда. В груди шум.

– Надоть в бане прогреть, – решил князь.

Лекарь поддержал, добавив:

– Со мной.

Баню натопили так, что туда трудно было зайти. Истопник проговорил:

– Може, заздря?

– Простуду потом выгоняют, – ответил князь.

Он сам парил купца. Закрывая его тело горячей соломой, выносил отдышаться. И снова принимался за веник. Потом Егора натирали разными мазями, салом, медом. Затем, завернув купца в шубу, мужики бережно донесли его до одра. Лекарь, с силой разжав рот, вылил ему снадобье.

Да, Егор потел так, что белье приходилось менять несколько раз в сутки. Спал он, не просыпаясь, около двух дней. Когда проснулся, то первый вопрос:

– Где я?

– У мня, у мня! – ответил Дмитрий.

– У тя, князь? Как я к те попал?

– Я рад твоему спасению, выздоравливай. Потом расскажу.

– Мои-то знают?

– Знают, твой человек им рассказал.

– Я, князь, перед тобой в долгу.

– Оставь, Егор, мы, христиане, должны помогать и выручать друг др

А жизнь продолжалась. Великий князь, кажется, забыл о своих болячках. Он вновь в заботах. Дошла очередь и до завещания. Для его подготовки князь пригласил Внука, Федора Кошку и вернувшегося из Константинополя Кочевина Олишенского, знатока законов. Давая им наставление, Дмитрий сказал, что в завещании должны быть слова… Когда он их назвал, все переглянулись. На их глазах была радость: дожили.

Когда те ушли заниматься порученным делом, у Дмитрия неожиданно появился митрополит Пимен. Судьбе этого человека не позавидуешь. Он чувствовал к себе холодность великого князя, который обвинял его в гибели Митяя, а поэтому избегал с ним встречи. И вдруг он появился. Дмитрий вышел к нему навстречу. Тот было протянул руку для поцелуя, но князь сделал вид, что не заметил и сказал:

– Прошу владыка! – демонстрируя приглашение еще и жестом руки.

Войдя в светлицу, митрополит сказал:

– Я пришел к тебе, князь Дмитрий, спросить, правда или нет, что ты хочешь отправить в Орду княжича Василия.

Лицо князя подобрело, когда митрополит произнес эти слова.

– Проходи, святой отец, – пригласил князь и подставил ему кресло, – да, проиходится его отправлять по весне, – сказал он, поглядывая на митрополита, – а виной всему князь тверской Михаил, который за нашей спиной хочет выпросить у ордынца ярлык на Владимир.

Лицо того было все во внимании. Никакого лживого отблеска в глазах князь не заметил.

– А мне сказали, что ты отправляешь сына Василия в Орду. Ну, думаю, пойду узнаю, хоть сердит ты на мня.

– Что скажу, святой отец, что было, то было. Но когда я встретился с преподобным, он мне все и рассказал. Вот чего не люблю, так ето… прелюбодейство.

– Знаю, великий князь Донской, – и Пимен улыбнулся, – что ты ведешь строгу жизнь, имешь отвращение от забав, благочестие, незлобие, целомудрие до брака и после брака.

– Уж ты, мня, владыка, в святого превратил, – застеснялся князь.

– Неет, мой великий князь, седня не многие этим могут похвастаться. Ты извини, что напомнил, но Митяй, он, конечно, был умен, начитан… но ум свой направил не на благие дела. Так что прости… но я вины не несу… Бог его забрал, Бог. Не хотел Он, святой князь, чтобы тя кто-то подвел. Вот и забрал его душу. Да ладно, что об етом. Было да прошло. Как ты, князь мой батюшка.

– Да знашь, владыка, то вроде, как щас, все хорошо, то откедова-то боль появляется.

– А че лекаря говорят? – Пимен внимательно смотрит на князя.

– Да че они говорят, всегда одно и то же. Беречься, мол, надо. А вот как, не говорят. – Он рассмеялся.

Улыбнулся и Пимен.

Перед расставанием Пимен спросил:

– Слышал я, что ты завещание готовишь.

Князь рассмеялся.

– Ниче утаивать нельзя! Готовлю, святой отец, готовлю. Как будет готово, прошу тя прийти и благословить его.

– Я обязательно буду, – ответил Пимен, поднимаясь и благословляя князя.

Тот поцеловал ему руку.

И вот настал день, когда выбранная Дмитрием тройка для подготовки текста завещания явилась к нему и доложила о его готовности. Федор дважды прочитал его. Князь слушал с большим вниманием. Не сделав замечаний, он сказал:

– Завтра соберите митрополита и бояр, князей.

Пришли: Пимен, Федор Кошка, Пожарский, Кобыла, Дмитрий Боброк, Иван Михайлович, Дмитрий Александрович, Симеон Васильевич, Александр Всеволодович и другие. Читал завещание Федор Кошка. Голос у него чистый, крепкий. Начал внятно:

– «По благословению отца нашего митрополита всея Руси… – И так он дошел до главных слов, прокашлялся, посмотрел на князя и стал читать громче, выделяя каждое слово: – Я, великий московский князь, благословляю старшего своего сына Василия великим княжением Владимирским!»

Прочитав эти слова, Кошка остановился. Бояре переглядывались меж собой. Взгляды их были радостно-напуганные. Поднялся старый князь Андрей Пожарский и пробасил:

– Эти слова мы ждали сто пятьдесят лет. Слава великому князю Дмитрию Донскому!

Эпилог

В большом, если не сказать огромном, кабинете царил полумрак. Освещенный единственной настольной лампой под зеленым абажуром, стоявшей на письменном столе в дальнем углу, производил гнетущее впечатление. Тщательно задрапированные окна красноречиво говорили о том, что те, кто был как-то связан с ним, не то что не хотели, но боялись, чтобы, не дай бог, луч света мог оказаться по ту сторону окна.

За столом человек в поношенном френче. Верхняя пуговица на нем расстегнута. Оттопыренные борта открывали свитер грубой ручной работы, и от одного его вида исходило тепло. А если добавить, что он был связан узловатыми, но любимыми руками матери, то каждому было понятно, каким теплым и желанным был он.

На плечах этого человека была наброшена простая солдатская шинель. Перед ним на столе разбросаны исписанные листы бумаги. Какой раз он просматривает их. И по его сурово сдвинутым бровям можно было понять, что ему что-то не нравилось в этой писанине.

Много раз он проводит машинально рукой по своим неухоженным усам. Явный признак его досады. Он берет первый лист. И все в нем вроде как надо. Начинается он знакомым словом: «Товарищи!» Но что-то в нем ему не нравится. Кажется, что оно не в полной мере отражает тот исторический момент, для которого он предназначен.

Он поправляет сползшую с плеч шинель. Встает с кресла. Неторопливо проходится несколько раз по кабинету. Толстый, потертый местами ковер скрадывает шаги его полурастоптанных сапог.

Возвращается к столу. Подвигает поближе к себе лампу. Берет листок. И опять его взгляд упирается в слово: «Товарищ».

– Нэт! – вырывается из его груди.

В это время часы бьют полночь, извещая о том, что родился новый день: седьмое ноября.

Опершись обоими кулаками на стол, он с досадой смотрит на него. И вдруг почувствовал, как внезапно появившаяся усталость, точно ему на плечи взгромоздили несколько мешков, заставила его опуститься в кресло.

Сложив перед собой руки, положил на них голову и провалился в какую-то бездну. Он видит себя сидящим за столом. Вдруг дверь открывается и появляется старец с клобуком на голове, в белом одеянии. На груди тяжелый крест. Неслышно он подходит к нему и берет его руку тонкими костлявыми пальцами и тянет его за собой… От этого видения он очнулся, испуганно поднял голову. «Какой час?» – мелькнуло в его голове. И как бы в ответ на его молчаливый тревожный вопрос часы пробили три раза.

– Три часа ночи! – каким-то радостным вздохом произнес он.

Рука невольно потянулась к этому заклятому листку. И вновь какой-то преградой встало перед ним это роковое слово: товарищ.

– Нэт! – вновь произнес он и потер пальцами невысокий лоб, словно желая выдавить из него нужную мысль.

Но… в голову ничего не приходило! Он решительно поднялся. Надел шинель. Подойдя к вешалке, снял с нее шапку и, напялив ее поглубже на голову, вышел в коридор. И первое, что ему бросилось в глаза: это спящий часовой. Молодой человек, опершись плечом о стену, стоял с закрытыми глазами. Он хотел было его одернуть, но, вспомнив, как и его свалил сон, улыбнулся в свои рыжие усы и, неслышно ступая на носках, прошел мимо. К его удивлению, спал и другой, третий.

Человек в шинели вышел на улицу. Там царила сплошная темень. Она усугублялась еще и довольно густой метелью. Снег, падающий на лицо, освежал его. И ему показалось, что он поможет ему найти нужное выражение. И он уверенно шагнул вперед. Шел медленно, стараясь отдистанцироваться от своих мыслей, чтобы затем сконцентрировать их на нужном ему направлении.

Что-то заставило его насторожиться. Он знал по наитию, что где-то рядом должен быть Успенский собор. И, как бы в подтверждении, он вдруг увидел в его окнах слабый свет! Но был он каким-то необычным: легким, нежным, ласкающим и зовущим. Он-то заставил подойти ближе. Дверь оказалась приоткрытой. И из образовавшейся щели тоже струился свет. Причем он был таким, словно кто-то играл на реостате: то усиливался, то почти погасал. Звать кого-то на помощь было бесполезно. Кроме завывания ветра, ничего не было слышно.

Интерес преодолел осторожность: кто-то посмел в такое время, нарушая строжайший приказ об освещении, нарушить его. Тяжелая дверь на удивление поддалась легко, и он вошел вовнутрь. Но там никого не было! На его удивление, царские врата были распахнуты, и на престоле стояла какая-то чаша. От нее-то и исходил этот волшебный свет!

Его неудержимо потянуло к ней. Но чем ближе он подходил к ней, тем сильнее погасал ее свет. Что-то заставило опуститься его на колени. И он увидел перед собой икону Пресвятой Богородицы. Она смотрела на него ожившими глазами.

– Господи и Пресвятая Матерь Богородица! – крестясь и низко клянясь, произнес он. – Помоги моему народу одолеть ворога! Спаси его от погибели! Дай ему силы!

Он трижды повторил эти слова. Когда поднялся, чаши на престоле не было видно. Она словно растворилась. Державшийся еще внутри свет позволил ему выйти наружу.

Идя к себе по коридору, он застал солдат в той же позе. Войдя в кабинет, снял шапку и вернул ее на вешалку, шинель вновь набросил себе на плечи. Прежде чем вернуться за стол, он подошел к двери и осторожно приоткрыл ее. Солдаты, словно ничего не случилось, бодро несли службу. Ухмыльнувшись в усы, он вернулся к столу и поднял первый лист. И тотчас вместо слова «товарищи», над которым он столько бился, легко легли слова: «Братья и сестры! Друзья мои! К вам обращаюсь я…»

А в восемь часов утра на Красной площади зазвучали, сквозь пелену снега, густо посыпающую усталую русскую землю, его слова:

– Братья и сестры!..

Это было седьмого ноября тысяча девятьсот сорок первого года. Их услышали на Красной площади, услышала страна, услышал мир. А вскоре мир услышал и другие, торжествующие слова:

– Враг под Москвой разбит и отброшен… Наше дело правое, мы победим… Братья и сестры! Не забывайте никогда, не забывайте тех, кто, не жалея своей жизни, спасал святую Русь! Во имя нас. Да живет Русь! Аминь!

Старинные слова

Бильдюга – дубина

Еловник – хвойный лес

Чевяки – башмаки

Поварня – столовая

Покрытие – одеяло

Заблукаешь – заблудиться

Проход – коридор

Поставец – шкаф

Ослон – стул

Дворский – слуга

Лещадью – обтесанный камень

Одр – ложе

Одрина – спальня

Клобук – колпак

Порты – штаны

Тать – вор

Гамазия – магазин

Едальня – столовая

Кола – дроги

Кисет – кошель

Роздых – отдых

Content

Юрий Дмитриевич Торубаров
Охота за Чашей Грааля

Об авторе

Действующие лица

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Старинные слова