Геннадий Сорокин

Скелет в семейном альбоме

© Сорокин Г. Г., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глава 1. Потерпевшие

В четверг телефон, смиренно молчавший весь день, проснулся ровно в четыре часа дня. Я неприязненно посмотрел на него. В кабинете заместителя начальника городского уголовного розыска телефон может звонить с одной-единственной целью – сообщить какую-то неприятную новость. У меня порой закрадывается ощущение, что в мой телефонный аппарат вставлен специальный приборчик, который отсекает всю позитивную информацию. Позвонит приятель в конце недели с предложением попить пива – телефон ему в ответ даст длинные гудки, наберет мой номер дежурный по управлению – линия всегда свободна.

Зловредный аппарат на столе разразился новой, уже более настойчивой трелью. Надо отвечать.

Год назад министр внутренних дел СССР издал специальный приказ – как сотрудник милиции обязан представляться при ведении телефонных переговоров. По мнению министра, я, подняв трубку, должен вежливо и культурно сообщить неизвестному собеседнику: «Капитан милиции Лаптев Андрей Николаевич слушает!»

Ага, разбежался! Пускай министр сам так по телефону отвечает. Я буду более скромен.

– Да! – раздраженно бросил я в микрофон.

Позвонивший мне человек, кто бы он ни был, с первых же слов должен понять, что своим звонком он отрывает меня от важных государственных дел. Любой начальник так поступает, иначе тебе будут звонить все подряд.

– Что ты дакаешь, мать его, приказ министра не читал? – прорычала телефонная трубка голосом моего начальника Малышева. – Собирайся и давай на выезд. У нас три трупа на улице Герцена.

Я вернул аппарат на место. Мой сосед по кабинету Далайханов Айдар осторожно, чтобы не накаркать неприятности, спросил:

– У нас ЧП?

– Три трупа на улице Герцена. Собирайся, съездим, посмотрим, что к чему. Если это бытовуха, то вернемся назад, а вот если началась новая война…

– Быстро что-то для новой войны. Трех месяцев не прошло с разгрома «Борцов». Кто бы новую войну начинал? В городе нет реальной силы, чтобы противостоять Лучику[1].

– Лучик с прошлой пятницы лежит в коме. К нему даже «Скорую помощь» вызывать перестали. Никто из воров уже не верит, что он сможет прийти в себя.

– Свежо предание, да верится с трудом! Его уже полгода хоронят, а он все никак помереть не может. Андрей, почему они своего вожака в больницу не положат? В тубдиспансере уход, медсестры, аппаратура для реанимации, а он все дома лежит.

– Вор в законе должен умереть среди друзей, а не в больничной палате. Ты собрался? Поехали.

Погода на улице была отвратительная. С самого начала месяца стояли холода, а на День Победы вовсе повалил снег. Похоже, в Небесной канцелярии перепутали времена года и вместо майского тепла впустили в Сибирь арктический холод.

– Весна в этом году какая-то учебная, все никак начаться не может, – проворчал Айдар. – Уже середина мая, а ни одного теплого дня не было. Андрей, как бывший сельский житель, скажи, картошку высаживают по числам или по погоде?

Ответить я не успел. Хлопнув дверью, на крыльцо вышел дежурный эксперт-криминалист.

– Меня ждете? – нарочито бодрым голосом спросил он. – Я готов. Что обсуждали? Погоду или убийства? В эти выходные я в деревню к родственникам ездил, там все в телогрейках ходят, как в марте месяце. На первомайские праздники теща думала грядки вскопать, да куда там! Земля все еще промерзшая стоит.

Дребезжа изношенными внутренностями, к нам подъехал автомобиль дежурной части.

– На улицу Герцена, – сказал я, усаживаясь на переднее сиденье «уазика».

– Маршрут знаю, – недовольным тоном ответил водитель.

– Все-то ты знаешь, – взъелся я на ровном месте, – все-то вопросы вы уже в гараже обсудили! Чего ни коснись, у вас уже на все готов ответ. Скажи нам, Герцен кто такой был?

– Друг Ленина, – не задумываясь, ответил шофер. – Мы в школе про него изучали. Герцен ударил в колокол и разбудил Ленина. Потом они вместе революцию сделали, но рассорились, и Герцен уехал в Лондон.

Опровергать оригинальную версию водителя никто не стал, и до самого места происшествия мы ехали молча.

Улица Герцена располагалась в Машиностроительном районе. В начале семидесятых годов микрорайоны в этой части города считались благоустроенными и благополучными. Построены они были по одному типовому проекту: по краям микрорайона жилые панельные пятиэтажные дома, в центре – школа с прилегающим к ней стадионом. Детские сады располагались вокруг школы. Продовольственные и промтоварные магазины занимали первые этажи пятиэтажек. Отдельных зданий для предприятий торговли не строили. В целом все микрорайоны в Машиностроительном районе были похожи друг на друга как близнецы-братья, но каждый имел какую-то свою «изюминку»: большой гаражный массив, кинотеатр, поликлинику или детский городок.

С началом перестройки Машиностроительный район стал приходить в упадок. Оборонные заводы, на которых работала большая часть жителей района, перестали получать гарантированный госзаказ на производство вооружения, уровень зарплаты рабочих пополз вниз, о премиях за перевыполнение плана пришлось забыть. Модное словечко «конверсия» приводило заводчан в ярость: «На кой черт такая конверсия нужна, если на зарплату новые штаны купить невозможно?» Все чаще и чаще в заводских курилках вспыхивали ожесточенные споры между немногочисленными сторонниками перестройки и обычными работягами: «Засунь свою конверсию в одно место! Ее болтуны придумали, которые ничего не понимают в производстве. Легко сказать: выпускайте вместо пушек товары народного потребления! А как ты это на практике видишь? Как ты на расточном станке будешь сковородки выштамповывать? Афера эта конверсия, по-другому не назовешь!»

Местом тройного убийства был второй подъезд давно не ремонтированного пятиэтажного дома. На крыльце и у подъездных лавочек нас ожидали сотрудники районного отдела милиции, немного в стороне от них стоял кинолог с безучастной ко всему служебно-разыскной собакой, немецкой овчаркой.

– Что, дружище, – обратился я к кинологу, – опять никого не нашли? Лужи, грязь, собака след не берет? Ни разу не помню, чтобы от ваших ищеек толк был.

Проводник служебно-разыскной собаки, молодой, недавно вернувшийся из армии парень, заступился за овчарку:

– А куда тут идти, если преступники у самого подъезда сели в поджидавший их автомобиль?

Мы с Айдаром переглянулись. Начало было настораживающим. Если преступники не подготовились к скрытному отходу, то это действовали или взбесившиеся отморозки, поступки которых непредсказуемы, или дилетанты, высчитать логику которых так же непросто.

Из подъезда к нам вышел начальник уголовного розыска Машиностроительного РОВД Вячеслав Сергиец. Я знал его с начала восьмидесятых годов, когда мы вместе работали в милиции Заводского района. Оперативником Сергиец был отменным, и если бы не его постоянные залеты с выпивкой и рукоприкладством, был бы Слава большим начальником, а так, к сорока трем годам, он все еще не продвинулся дальше районного звена.

– Привет городскому начальству! – крепко пожал мне руку Сергиец. – Быстро вы примчались, как будто за углом стояли. Пойдем, перекинемся парой слов.

Мы отошли на детскую площадку напротив дома.

– Кто-то живой остался? – кивнул я в сторону отъезжающей «Скорой помощи».

– Когда налетчики ворвались в квартиру, в ней была девчонка лет двенадцати. Как я понял со слов врача, в нее один из бандитов выстрелил из пистолета, но у него произошла осечка. Андрей, наплюй на девку! Врачи ее транквилизаторами обколют, она в себя придет и все расскажет. Тут не в этом суть! Здесь какая-то чертовщина творится. Я ничего подобного в своей жизни еще не видел. Ты знаешь, кого тут завалили?

– Надеюсь, не продюсера группы «Мираж»? – мягко сыронизировал я.

– А что он плохого сделал? – искренне удивился Сергиец.

– Собрал деньги за концерт, а накануне выступления сгреб своих певичек в охапку и отбыл в неизвестном направлении. Областники стали трясти Госконцерт, а там отвечают, что московская группа «Мираж» в Сибири в этом году выступать не планировала. До сих пор никто не поймет, что за чувихи на афишах по всему городу расклеены.

– Нынешние певички все на одно лицо – поменяй местами, разницы никто не заметит.

– Слава, хрен с ними, с певичками. Ты разобрался с преступлением? Кто потерпевшие?

Сергиец, прищурившись, задумчиво посмотрел на гаражи, заполнившие пространство между школьным забором и трансформаторной будкой, неспешно достал из внутреннего кармана куртки мятую пачку «Примы», закурил.

– Слава, – подстегнул я коллегу, – ты не Станиславский, паузу не выдерживай.

– Налет был совершен на квартиру гражданки Желомкиной.

– Мать его! – с досады я сплюнул под ноги. – Да лучше бы всю группу «Мираж» в этих гаражах расстреляли, проблем бы меньше было. Слава, ты не ошибся, Веронику Гавриловну завалили?

– Ее, родимую. Сходи, сам посмотри. Она на кухне вся изрезанная лежит.

– Ушам своим не верю! Не родился еще на свете псих, чтобы на Шахиню руку поднять. За Веронику Гавриловну братва без базара голову от туловища отделит. Кого еще убили?

– Племянника и соседку по подъезду. Соседку случайно грохнули. Она приоткрыла дверь, чтобы посмотреть, что этажом выше происходит, и схлопотала пулю в лоб.

– Ну и дела! – развел я руками.

– Это еще не все. – Сергиец чиркнул спичкой, прикурил. – Тут, на детской площадке, с самого утра местные алкаши кучковались, ждали, когда винно-водочный магазин откроют. К обеду они набрали денег, похмелились, стали промышлять на новый пузырь, трое пошли в гаражи поискать пустые бутылки, а один, по фамилии Грачев, остался на лавочке. У него ноги больные, с палочкой ходит. Я знаю этого Грачева, лет пять назад он у нас по краже проходил, год отсидел и вернулся. Короче, Грачев божится, что за рулем «Жигулей», на которых приехали налетчики, был адвокат Машковцов.

– Откуда он его знает? – усомнился я.

– Машковцов был у него защитником на суде. Это еще не все. Я позвонил знакомым, они подтверждают, что у Машковцова в личном пользовании был автомобиль «ВАЗ-2105» вишневого цвета. На точно таком же автомобиле налетчики приехали на дело.

– Где Грачев?

– Он слегка пьяненький. Я велел его в отдел отвезти. Посидит в клетке, протрезвеет, к вечеру продолжим беседу.

– Слава, пока областные боссы не приехали, обрисуй в двух словах, что удалось установить?

Сергиец щелчком отправил окурок в гаражи, тыльной стороной кисти отер уголки губ.

– В половине четвертого к подъезду подъехала «пятерка» вишневого цвета. Адвокат Машковцов остался за рулем, а двое его пассажиров, парни лет двадцати пяти, вошли в дом. Вернулись назад минут через десять, у одного в руках была большая спортивная сумка. Убитых трое: любопытная старушка, Шахиня и ее племянник. Денег в квартире нет. Обрез налетчики оставили на месте преступления.

Пообщавшись с местными операми, к нам подошел Далайханов.

– Я все правильно понял: у нас Шахиню завалили? – спросил он.

– Ее, голубушку, – саркастически усмехнулся Сергиец. – Прикинь, с утра была жива-здорова, а сейчас в луже крови лежит.

– Офигеть! – Айдар сделал вид, что не услышал неуместную колкость. – Как я понимаю, денег в хате нет? Во дела! На какие шиши теперь Лучика хоронить будут?

– Он что, совсем плох? – спросил у меня Сергиец.

– При смерти. Муха ему уже место на Центральном кладбище приготовил и кусок мрамора для памятника заказал… Западло, конечно, конкретное – единственный вор в законе готовится предстать перед Создателем, а деньги на его похороны какие-то проходимцы свистнули.

– За воров не переживай, деньги они найдут. – Сергиец закурил новую сигарету, но поперхнулся дымом и отбросил ее в сторону.

– Я послал людей к адвокату, – продолжил он. – Чем черт не шутит, может быть, и вправду это он налет на Шахиню организовал.

– Слава, адвокат не мог не знать, что Шахиня являлась хранительницей воровского общака. Кто поднял на нее руку – тот покойник, а кто посмел прикоснуться к общаковским деньгам – тот покойник трижды и четырежды. Ни один человек в здравом рассудке на убийство хранительницы общака не пойдет.

– Кто-то же пошел, – логично возразил Сергиец.

– Не будем зря терять время, – предложил я. – Пока сюда не слетелись все, кому делать нечего, давайте начнем работать. К приезду областников мы должны четко представлять, чем занималась Шахиня в последние минуты жизни и как действовали преступники.

Глава 2. Место преступления

Мы – я, Айдар и Сергиец – гуськом вошли в подъезд, где жила Вероника Гавриловна Желомкина. Дверь в одну из квартир на первом этаже была открыта, в прихожей виднелись следы крови. Из глубины квартиры раздавались мужские голоса. Я решил зайти внутрь, посмотреть, кто из следователей прокуратуры приехал на осмотр места происшествия.

В зале у распростертого на полу трупа пожилой женщины на табуретках сидели двое мужчин: следователь прокуратуры Хомутов и незнакомый судебно-медицинский эксперт. Покуривая сигарету с фильтром, эксперт диктовал: «Подвижность конечностей сохранена. Кожные покровы чистые, на ощупь теплые».

– Привет! – Я за руку поздоровался со следователем и экспертом. – Решили начать с первого этажа? Трупы на втором еще не осматривали?

– Мельком глянул, – ответил эксперт. – Тебя кто из них интересует? Женщина? У нее пять проникающих ножевых ранений: два в живот, два в грудь и одно, полосовидное, в шею. Навскидку дело было так: женщина открыла дверь и получила два удара ножом в живот, но осталась на ногах и попыталась закрыть дверь. Преступники оттолкнули ее и ворвались в квартиру. Следующие два ранения она получила в грудь. Убийца метил в сердце, но оба раза взял ниже, и клинок ножа до сердца не достал, жировая ткань правой груди сработала как буфер. Последний удар пришелся в шею. Женщина умерла на кухне от обильной кровопотери. Из всех ранений смертельное только одно, в области сонной артерии.

– Сколько она прожила после ранений?

– Минут пять-шесть, не больше.

– Ого! Забавная ситуация: Шахиня истекает кровью на кухне, а в это время налетчики шарят по квартире. Интересно, она могла им пару слов сказать?

– Исключено, – заверил эксперт. – Рана на шее у потерпевшей глубокая, кровь из нее шла ровным стабильным потоком. Обычно такое состояние сопровождается рефлекторными действиями травмированного лица – он пытается ладонью зажать рану и остановить кровь. Но все усилия напрасны. Кровь идет, потерпевший впадает в неконтролируемую панику, хрипит, слабеет и теряет сознание. На этом активная фаза, когда человек способен членораздельно говорить, закончена. На все про все – не больше двух минут.

– Так-с. – Я наклонился к телу пожилой женщины, осмотрел рану на лбу.

– Мелкашка, – тоном знатока прокомментировал ранение следователь. – Убойная сила была невелика – пуля осталась в голове.

Оставив следователя и судмедэксперта трудиться над составлением протокола осмотра трупа, мы поднялись на второй этаж. Двухкомнатная квартира Вероники Гавриловны была с левой стороны лестничной площадки. На стене, ведущей от дверей Желомкиной вверх, кто-то выцарапал на известке крупными печатными буквами «Батон козел». В ответном послании, написанном фломастером ниже, Батон написал всего три слова, два из которых были нецензурными.

– Велик и могуч русский язык, – сказал Далайханов, показывая на стену. – Вся экспозиция в одном предложении. Тут тебе и пожелание заняться извращенным сексом, и краткая характеристика личности обидчика, и даже запятая поставлена в нужном месте!

Сергиец взглянул на переписку:

– Эти надписи – верный признак того, что в подъезде живет как минимум один подросток, к которому в гости ходят его ровесники.

– Коллеги, обобщая ваши исследования наскальной живописи, хочу высказать свое мнение: в этом подъезде давно не было ремонта, а жильцам его наплевать, как выглядят места общего пользования.

– Логично, – согласились со мной Далайханов и Сергиец.

Пустопорожние разговоры перед началом работы на месте убийства – это своеобразный ритуал, которым оперативники отсекают мир живых людей от безмолвного царства мертвых. Сколько бы убитых ни видел опер на своем веку, как бы с годами ни зачерствело его сердце, но каждая новая смерть – это стресс, а болтовня на отвлекающие темы – защита от чужой всепроникающей боли.

В узкой прихожей квартиры Желомкиной все было забрызгано кровью, одежная вешалка сдернута со стены, обувная стойка перевернута.

– Да тут целый бой шел! – воскликнул Айдар. – Крепко Шахиня за свою жизнь цеплялась.

Из комнаты, которая по замыслу проектировщиков была залом, к нам вышел участковый инспектор милиции, лейтенант лет двадцати восьми.

– Ты знал, кто здесь жил? – спросил я.

– Нет, – ответил он тоном человека, не чувствующего за собой никакой вины. – Я совсем недавно на этом участке. Жильца с пятого этажа знаю. Выезжал к нему на семейный скандал. На эту квартиру жалоб в опорный пункт не поступало.

– Андрей, почему здесь пол деревянный? – встрял в разговор Далайханов. – В обычных пятиэтажках деревянный пол должен быть только на первом и пятом этажах, на остальных стелют линолеум.

– Этот дом построили в микрорайоне самым первым, – пояснил Сергиец. – Старая серия, здесь даже встроенная кладовка нестандартная.

– Давно тут Желомкина жила? – спросил я.

Участковый глянул в свои записи:

– Почти шесть лет.

– Как раз после второй отсидки заехала, – проявил знакомство с биографией потерпевшей Сергиец.

– Она была судима? – как-то неохотно уточнил участковый.

– Два раза, – ответил я. – И оба раза за нож. Имела покойница обычай своих сожителей насмерть резать. Лейтенант, у тебя не написано, чья это квартира была изначально? Не Желомкиной же? Ей, дай бог памяти, сорок девять лет, два раза по восемь отсидела – на отдельную квартиру ей зарабатывать некогда было.

– Будем выяснять, – открестился от назойливых вопросов участковый.

Мы прошли на кухню. Шахиня лежала на спине, руки вдоль туловища. При первичном осмотре судмедэксперт расстегнул халат у нее на груди и оставил его едва запахнутым, так что мы могли видеть фрагмент обвисшей женской груди, покрытый жировыми складками живот и темного цвета плавки, порванные у резинки. Халат, плавки и тело потерпевшей были обильно залиты кровью.

На вид Веронике Гавриловне было лет шестьдесят, не меньше. Годы, проведенные в зоне, преждевременно состарили ее, но в то же время закалили характер Шахини. Властные складки вокруг тонких старческих губ свидетельствовали, что эта женщина умела постоять за себя и была скора на расправу. Убийцам пришлось немало помахать ножом, пока Шахиня, обессилев, не свалилась на пол.

– Зловредная была тетя, – сказал Айдар, показывая на кривую ухмылку, исказившую лицо потерпевшей в момент смерти.

Я закурил, пробежался взглядом по интерьеру кухни.

Под раковиной стояло наполовину полное мусорное ведро, не прикрытое крышкой. Сверху в нем лежали картофельные очистки, смятая газета, вскрытая консервная банка. Водопроводные краны раковины были объединены воедино самодельным смесителем, на днище раковины – следы ржавчины. Между кухонным столом, покрытым порезанной во многих местах клеенкой, и наружной стеной разместилась целая батарея пустых винных бутылок. В посудном шкафу дверцы просели, одна из ручек была сломана. Холодильник «Бирюса» стоял в углу кухни. В нашем присутствии он перестал рычать, задергался в смертельной агонии и стих, словно умер вслед за своей хозяйкой.

– Убого здесь, как в бичевнике, – вполголоса сказал Айдар. – Я думал, хранительница общака должна жить покруче.

Я усмехнулся:

– Она была хранительницей общака, а не его распорядителем. Сейф, в котором хранятся драгоценности, не обязан сверкать свежим лаком. Он должен быть прочным и надежным, а вот с этим у ребят возникли проблемы. Кто-то их сейф ломанул.

– Странное дело, – продолжил Айдар, – у нее наколок нет. Шестнадцать лет в зоне, и ни одной отметинки.

– На правое плечо посмотри, – предложил Сергиец.

Далайханов стянул отворот халата вниз. На правой руке Желомкиной красовался крестообразный шрам, расплывшийся от времени.

– Круто? – насмешливо спросил начальник Машиностроительного ОУР. – Это она во время первой отсидки раскаленным прутом выжгла. Как гласит легенда, после добровольного крещения раскаленным добела железом весь барак стал ее панически бояться. Представь, ей всего двадцать четыре года, в зону заехала за убийство и сразу же всем показала, что жизнь человеческую, ни свою, ни чужую, ни в грош не ставит. Шахиня! Повелительница слабых душ и тел!

– Слава, – прервал я коллегу, – тот, кто ее резал, должен быть весь в крови.

– Ну и что с того? У них машина у подъезда стояла. Приедет домой, переоденется. Или ты на ГАИ намекаешь, могли по дороге тормознуть, а там окровавленный пассажир сидит?

– Я не о том. Смотри сам: два удара в живот – у нападавшего гарантированно брюки в крови. Еще три удара, и он весь в крови, с головы до ног. Все в брызгах: руки, лицо, куртка. После такого кровопролития он так салон в поджидавшем автомобиле перепачкает, что никаким стиральным порошком не отмоешь. Отсюда мораль – машина у них была левая, одноразовая, скорее всего, угнанная.

– Андрей, да после убийства Шахини им все равно в городе не жить. Если нападение на нее организовал адвокат, то ему по-любому пришлось бы подаваться в бега, а на машине далеко не уедешь: не менты, так бандиты вычислят.

– Ты опять не уловил мою мысль. Адвокат – человек опытный, он знает, сколько крови будет на человеке с ножом, а значит, он изначально жертвует автомобилем. Своим или чужим, без разницы. Заляпанный кровью автомобиль – это голимое палево, передвигаться на нем по городу нельзя. После нападения прошло больше часа. Даю гарантию, они уже скинули «Жигули», и если хорошо поискать, то можно найти эту «жигу» где-нибудь в городе.

– Машину могли поставить в съемный гараж, и теперь ты ее долго искать будешь.

– Переодеваться убийца тоже в гараже будет?

– Ведро воды, свежая одежда, и привет! Бери билет на поезд до Сочи и жди встречи с теплым ласковым морем.

– Они могли в салоне клеенку на сиденья постелить, – предположил Айдар.

– Не пойдет, – возразил я. – Преступники садились в автомобиль впопыхах, тут никакой целлофан не поможет, где-то да мазнешь кровью. Я считаю, что сейчас надо искать автомобиль, а уж от него выстраивать цепочку к убийцам.

– Андрей, чего ты привязался к этим «Жигулям»? – возмутился Сергиец. – Скинут они тачку, и что с того?

– Тогда вернемся к началу разговора, – продолжал упорствовать я. – На кой хрен адвокату свою «пятерку» палить, если на один раз машину просто угнать можно?

Со стороны могло показаться, что я и Сергиец играем в «глухой телефон» – он говорит одно, я – другое, и вместе мы не слушаем друг друга. Но Айдар, не вмешивавшийся в наш спор, быстро вычленил из него здравое зерно. Тезис-антитезис-синтез. Далайханов синтезировал мысль, витавшую в воздухе, в здравое предположение:

– Я вам вот что скажу, мужики. Давайте предположим, что был у нас адвокат, который решил круто поменять свою жизнь. Он нашел двух отморозков и организовал налет на Желомкину. После убийства отвез их в гараж и убил обоих. Переоделся, изменил, как мог, внешность и – на вокзал! А можно на автобусе доехать до Новосибирска и пуститься в путешествие по Транссибу. Хочешь, на юг мотай, а хочешь – на Дальний Восток. Весь мир у тебя в кармане! Денег с собой – полная сумка, в любой точке Союза можно осесть и новую жизнь начать.

– И что с того, что он грохнул подельников? – не уловив нового поворота событий, спросил Сергиец. – Ты кого предлагаешь в первую очередь искать: людей или машину?

– Кончай диспут, пошли в зал! – приказал я.

Я и Сергиец вышли из кухни первыми, а участковый на выходе остановил Далайханова и тихо спросил:

– Так кого убили-то?

– Хранительницу воровского общака.

– А кто она такая?

– Идиот, – обругал его Айдар. – Газеты перед сном читай, может, немного умнее станешь. Сейчас даже первоклашки про общак знают, а ты – ни в зуб ногой. Иди в медвытрезвитель работать, там служба попроще – шмонай пьяных да выходи на службу сутки через трое.

Гостиная квартиры Желомкиной была обставлена как спальня, а смежная с ней, тупиковая, комната была залом. В гостиной-спальне вместо дивана стояла двуспальная кровать, в углу, у выхода на балкон, на тумбочке с растрескавшейся полировкой, красовался новенький японский телевизор. Судя по расположению подушек и вышарканной побелке, Шахиня любила просматривать телепередачи лежа на кровати. Вторая кровать, узкая односпальная, была аккуратно заправлена. Рядом с ней стоял стул, на спинке которого висели хлопчатобумажные колготки с вытянутыми коленками, поверх них – атласный пионерский галстук. Остальную одежду вернувшаяся из школы девочка убрала в шкаф.

На стене, над кроватью девчонки, был приклеен липкой лентой плакат фальшивой группы «Мираж» – две длинноногие девушки в коротких юбках, волосатый клавишник и два гитариста. Девицы с плаката весело улыбались, мол, ловко мы обули вас, граждане?

Во второй комнате, рядом с входом, лежал труп парня неопределенного возраста. Как у всех пьющих людей, лицо его было отечным, испещренным рано появившимися морщинами. Племянник хранительницы общака был убит выстрелом с близкого расстояния. Кучный заряд картечи оставил в его грудной клетке входное отверстие размером с детский кулак. Смерть племянника была мгновенной и безболезненной.

Само орудие убийства, обрез одноствольного охотничьего ружья, валялось в правом углу комнаты.

Я сделал шаг вперед, прикинул, как было дело.

Услышав шум в прихожей, племянник бросился в зал. Убийца опередил его, вскинул обрез и выстрелил. Второй раз, по девчонке, он стрелять не стал, а отбросил обрез в сторону. Почему он так странно действовал? Пока неясно. Возможно, у него был всего один патрон, а может быть, он просто не хотел упускать время на перезарядку оружия. Что дальше? Судя по словам девчонки, этот же преступник стреляет в нее из какого-то другого оружия, скорее всего, из того мелкокалиберного пистолета, из которого они при отступлении убили старушку на первом этаже. Но все это только предположения. Пока понятно только одно – после единственного выстрела из обреза преступник выбрасывает его. Обрез, как и автомобиль, был в налете вещью одноразовой.

Я обошел труп, остановился на середине комнаты. Стоявший за моей спиной Сергиец, независимо от меня, предположил:

– В момент нападения племянник лежал здесь, на диване. Услышав вопли Желомкиной, он вскочил, бросился на помощь, но наткнулся на бандита с обрезом. Где, интересно, в этот момент была девчонка?

Его вопрос остался без ответа. Лично я даже предположения не стал строить, где стояла или сидела девочка в момент нападения. Комната, где убили племянника Шахини, была просторной и вытянутой в длину. Здесь не одна девчонка, здесь пять школьниц встанут на расстоянии метра друг от друга, и еще на пару человек места хватит.

Диван, на котором лежал племянник, имел выпуклое днище. Обычно в этой нише хозяева хранят постельное белье для того, кто спит на диване.

Я приподнял сиденье дивана. Ниша была пуста. Айдар распахнул дверцы платяного шкафа, к ногам его вывалилась подушка в засаленной наволочке.

– Похоже, – я вернул диван в исходное положение, – племянничек спал на общаке. Здесь, в этой диванной нише, воры и хранили сумку с деньгами.

– Смотри, Андрей, остатки былой роскоши. – Сергиец показал на книжный стеллаж, одну из полок которого занимали фарфоровые фигурки.

– Что читал покойный?

Я пробежался по книжным полкам. Приключения, фантастика, два исторических романа, продававшихся исключительно в обмен на макулатуру. Томик стихов Есенина, книга Шолохова «Поднятая целина», материалы XXV съезда КПСС, школьные учебники за пятый класс. На стене, рядом со стеллажом, изолентой синего цвета был прикреплен большой плакат – Арнольд Шварценеггер в образе Конана-варвара. Между стеллажом и наружной стеной стоял черно-белый телевизор на длинных ножках. Сверху телевизор был накрыт льняным полотенцем.

«Девчонка мечтала стать популярной певицей, а племянник Шахини мнил себя героем фантастических боевиков. Каждому свое, у каждого свой кумир для подражания. Но если у девчонки все еще было впереди, то племянничек явно упустил шанс накачать могучие мышцы. Дешевое вино – это не анаболики, портвейном мышечную массу не нарастишь».

– Андрей, подойди сюда, – попросил Айдар.

Он стоял у письменного стола, на котором были разложены учебники и тетрадки.

– Смотри. – Далайханов показал на раскрытую тетрадь в клеточку. – Девчонка в момент налета делала уроки по математике. Она начала решать задание и бросила на полдороге.

– Аккуратная девочка, – заметил я. – Она резко вскочила, но стул не перевернула.

Я закрыл тетрадку, прочитал на обложке: Кислицына Лена.

– Слава, у племянника Шахини как фамилия была?

– Желомкин. Он сын ее брата.

– Черт возьми, а девчонка-то тогда кто такая?

И участковый, и Сергиец пожали плечами – понятия не имеем.

Я открыл ящик письменного стола, порылся в нем и нашел то, что искал, – песенник. Толстая общая тетрадь, украшенная цветочной аппликацией и нарисованными от руки котятами. На внутренней стороне обложки тетради красивым девичьим почерком было выведено: «Песенник Лены К. Только для друзей».

– Чего нашел? – заглянул ко мне через плечо Сергиец. – У моей дочки такой же есть.

– У всех девочек в этом возрасте есть песенник – душа и сердце любой школьницы, хранилище сокровенных тайн и любовных мечтаний.

Я вышел на середину комнаты.

– Итак, господа, что мы имеем? Ваши версии, догадки, предположения?

Сергиец вышел в зал, вытянув вперед руку, вернулся.

– Бах! – Он изобразил выстрел. – Племянник Шахини падает. Девчонка вскочила из-за стола и бросилась в угол к стеллажу. От стола бежать ей больше некуда. Преступник отбрасывает обрез, достает пистолет и стреляет в девчонку. Осечка! Он решает не добивать ее, а идет к дивану, в котором хранится сумка с деньгами.

– Позволю предположить, – сказал Айдар, – что девчонка упала в обморок, вот он и не стал больше с ней возиться. Следов ее падения нет, но она могла плавно опуститься на колени, а потом уже распластаться на полу.

– Отлично! – согласился я с коллегами. – Вся обстановка в комнате говорит о том, что в ней ничего не искали: все вещи на месте, не разбросаны, дверцы в кладовку и одежный шкаф закрыты. Отсюда мораль: преступники совершенно точно знали, где у Шахини хранится общак. Они действовали в одно касание – пришел, увидел, победил.

– А еще они точно знали, – дополнил Сергиец, – сколько человек находится в квартире и кто они такие.

– Шахиня сама открыла дверь, – продолжил я. – Первый из нападавших был ей знаком, она не боя-лась его.

– Она его не боялась, а он пришел ее убивать, – подвел итог нашей реконструкции событий Айдар.

В прихожей громко хлопнула входная дверь, раздался шум, послышались властные голоса. Судя по шагам, большая часть приехавших пошла на кухню – посмотреть на убитую Шахиню, а один человек, не останавливаясь, сразу прошел к нам. Это был начальник уголовного розыска городского УВД Малышев.

– Ничего не нашли? – спросил он. – Я так и думал. Не для того налетчики на убийство Желомкиной пошли, чтобы общак на месте оставить.

Я отвернулся к окну, незаметно для всех сунул песенник за пояс. Пригодится!

– Андрей Николаевич, ты чего там увидел? – спросил раздраженно Малышев. – Хватит в окно глазеть! Поезжай в управление, бери Ключникова и садись за аналитическую справку. Примерная картина преступления тебе ясна? Чтобы к вечеру справка была у меня на столе!

– Николай Алексеевич, а вечер у нас во сколько наступает?

– Часам к восьми сделай. До восьми я смогу держать оборону, а там придется на вопросы отвечать… Слава, Сергиец, сгребай всех своих людей – и давай на поквартирный обход. Если кого не застанете дома, выведите отдельную справку, завтра участковых пошлем. Айдар, останешься со мной. Да, еще, Андрей Николаевич! Вернется Клементьев, пусть собирает всех свободных оперов – и на отработку территории. Всех сюда, всех! Нынче здесь работы привалило – непочатый край. До утра не разгребем.

На выходе из подъезда я столкнулся с прокурором города Воловским. Мы сухо поздоровались и разошлись, каждый своим путем.

Глава 3. Меморандум

Работать над составлением справки-меморандума я и оперуполномоченный Ключников сели в моем кабинете. На Веронику Желомкину у Ключникова оказалось всего две карточки.

– Ничего не понимаю, – сказал я, повертев одну из карточек в руках. – Она – хранительница воровского общака, а на нее в наших учетах почти ничего нет?

– Андрей Николаевич, давай разберемся, что и как.

Ключников сел напротив меня, поправил на носу очки в тонкой оправе.

– Кто такая хранительница общака? Да никто по большому счету. Она не имеет никакого права прикасаться к общаковским деньгам. Она даже не имеет права расстегнуть сумку с деньгами. Ее дело – содержать общак в целости и сохранности. Хранительница общака не принимает никаких финансово-управленческих решений в отношении хранящихся у нее денег. Как я помню, у тебя по оперативным учетам числится содержатель конспиративной квартиры. Ты же не посвящаешь его в свои оперативные дела. Содержатель конспиративной квартиры даже не знает, с кем ты встречаешься у него дома. Тут то же самое. Не дело Желомкиной знать, что хранится в сумке у нее дома. Ее прямая обязанность – в любое время суток у себя дома представить распорядителю общака возможность пополнить кассу или изъять из нее требуемую сумму денег. На этом – все!

– Кто сейчас распорядитель общака? – уточнил я.

– Ключар, он же, по паспорту, Самуил Иосифович Кац.

– Еврей, что ли?

– У воров нет национальностей.

– Я много слышал о Желомкиной и думал, что она более видная фигура в преступном мире. Так, в порядке консультации, давай-ка пробежимся по общаку. Кто его пополняет?

– Все до единого представители преступного мира. Каждый вор, бандит или мошенник обязан ежемесячно делать взнос в общую кассу. Уважительной причиной не пополнять общак считается полное отсутствие денег.

– Сейчас власть в преступном мире фактически принадлежит Почемучке. Он имеет право изъять из общака некую сумму денег и распорядиться ею по своему усмотрению?

– Нет. Общак – это общие деньги, а не личный кошелек лидеров преступного мира. Чтобы принять решение об оплате неких услуг из общака, Почемучка должен собрать сходняк из уважаемых авторитетов преступного мира. Бесспорно, если он предложит выделить десять тысяч на подкуп нужного чиновника, то возражать никто не будет. Даже интересоваться, зачем нужно подкупать этого чиновника, никто не станет, но обычай должен быть соблюден. Андрей Николаевич, Ключар по личному указанию Почемучки деньги из общака брать не станет. Он головой отвечает за них.

– Вернемся к Шахине.

– Шахиня, она же, по паспорту, Вероника Гавриловна Желомкина, тысяча девятьсот сорокового года рождения, уроженка города Искитим Новосибирской области. У меня записи в отношении нее начинаются с тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года.

– Примечательный год: Брежнев пришел к власти, Желомкина начала действовать.

– В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году Вероника Желомкина, в возрасте двадцати четырех лет, зарезала своего сожителя. Причина конфликта – ревность. В карточке по ее учету ничего не сказано, кто кого приревновал. Наверное, Желомкина своего хахаля с бабой застукала. За убийство на почве личных неприязненных отношений она была осуждена по статье 103 УК РСФСР к восьми годам лишения свободы. Срок отбыла от звонка до звонка. При освобождении поменяла имя на Вероника.

– В смысле, поменяла?

– При рождении ей дали имя Вера, но она всегда себя называла Вероникой. Отбыв срок, она попросила начальника колонии изменить ее имя в документах с Веры на Веронику.

– И что дальше?

– По выходу из колонии Желомкиной выдали на руки справку об освобождении, где ее имя было записано как Вероника. На основании этой справки она получила паспорт и официально стала Вероникой.

– А если бы начальник колонии ее Прасковьей записал или Акулиной?

– Была бы Акулина. Здесь вот в чем суть, Андрей Николаевич. Как я думаю, начальник колонии и Желомкина имели между собой определенные договоренности: она не поднимала смуту, не мешала работе лагерной администрации, а он шел ей на уступки в мелочах. При освобождении Шахини в административно-учетной части колонии в ее личное дело вложили справку, что паспорт Желомкиной утерян, и выдали ей документы на имя Вероники. Тут ничего особенного нет. Жизнь за колючей проволокой имеет свои особенности.

– Давай дальше!

– Один момент! В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, во время отбытия наказания, Желомкина родила девочку. Ребенка у нее изъяли и поместили в дом малютки, а позже перевели в детский дом. О дочери Вероники Гавриловны у меня только одна пометка – она была убита во время пьяной драки в тысяча девятьсот восьмидесятом году.

– Никто не интересовался у Желомкиной, от кого она родила?

– Андрей Николаевич, рождение ребенка в женской колонии – это ЧП! Руководство колонии пойдет на все, чтобы замять инцидент.

– От кого она могла забеременеть?

– Скорее всего, от кого-нибудь из работников лагерной администрации родила. Причем родила целенаправленно. Ее ведь могли заставить аборт сделать.

– Пошутил, что ли? Она себе крест на плече каленым железом выжгла, кто бы ее к аборту принудил? Забавная сложилась бы ситуация, если бы она от самого начальника колонии родила.

– Все может быть. У меня есть фотография из ее личного дела тех лет. Показать?

Ключников вытащил из конверта черно-белую фотографию, протянул мне. Я посмотрел на оборотную сторону фотки. 1970 год. Желомкиной было уже тридцать лет, но выглядела она неплохо: приятные черты лица, волнистые темные волосы до плеч. Обычная женщина, по виду не скажешь, что опасная преступница.

– Александр Лукич, а как там, в зоне, мужики, зэчки…

– Я тебя понял, сейчас расскажу. Был у меня знакомый. Он раньше работал начальником штаба в женской колонии. Он говорит, что за все время службы ни к одной осужденной не прикоснулся, а мог бы каждый день женщин менять. Сам посуди, любой начальник в колонии может облегчить условия отбытия наказания. Например, вместо работы на промзоне назначить вечной дневальной по штабу. Посылки, свидания, новое нижнее белье. Все ведь от человека зависит. Если начальник отряда похотливый малый, то все новенькие женщины через его кровать пройдут.

– Вернемся к Желомкиной.

– В тысяча девятьсот семьдесят пятом году, в возрасте тридцати пяти лет, Шахиня осуждена во второй раз. Срок – восемь лет, статья 108 УК РСФСР, часть вторая. Во время пьяной ссоры зарезала своего нового сожителя. Освободилась в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году. В тысяча девятьсот восемьдесят шестом году Ключар предложил ей стать хранительницей общака. С тех пор она нигде не работала, вела праздный образ жизни.

– В чьей квартире она жила?

– После освобождения она встретилась с Лучиком. Похоже, что они были давно знакомы, и он обеспечил ее жильем.

– Блин, что у нас за страна! Вор в законе квартиры распределяет, сотрудники женских колоний свой личный гарем содержат…

Тут я на полуслове прикусил язык. Мне-то квартиру тоже левым путем сделали. Если бы не Валентина Павловна Журбина, ютился бы я в семейном общежитии до самой пенсии.

– Александр Лукич, в момент нападения в квартире Желомкиной находилась девочка двенадцати лет. Зовут ее Кислицына Лена. По всем признакам девчонка жила у Шахини и была членом ее семьи. О ней есть какие-либо сведения?

– Ничего нет. Племянник Желомкиной тебя интересует? У меня на него отдельная карточка. Тут, правда, три строки. Племянник – это сын ее родного брата. Брат помер в местах лишения свободы, сам племянник судим за воровство. Освободился в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году и переехал к тетке на постоянное место жительства. В тысяча девятьсот восемьдесят шестом году получил вторую группу инвалидности.

– Как я понимаю, у племянника была хорошая работа – день-деньской валяйся на диване, сторожи сумку с деньгами. Справку об инвалидности ему тоже Лучик сделал?

– Конечно. Если бы не инвалидность, его надо было бы сажать за тунеядство. Он же после освобождения ни дня не работал.

– Желомкина была хранительницей общака на платной основе?

– Двести рублей в месяц ей и пятьдесят – на племянника.

– Хорошие деньги, а в хате, там, веришь, хаос и разруха. Ну, не совсем хаос, а так, ниже среднего. Единственная ценная вещь в квартире – японский телевизор. Еще надо отметить, что Шахиня на девчонку денег не жалела. Письменный стол у нее практически новый, в шкафу хорошие платьица. Черт возьми, у хранительницы воровского общака в квартире живет неизвестная девочка, и никому нет дела, чей это ребенок!

– Сейчас выяснится, кто она такая.

– У тебя все? Оставляй все материалы, я сяду за текст меморандума.

– Малышев сказал, чтобы ты сам на печатной машинке не долбил, а шел к машинистке.

– Какая машинистка, ты на время посмотри! Она уже давно домой ушла.

– Николай Алексеевич велел ей быть на работе до тех пор, пока ты меморандум не составишь. Иди к Татьяне, будешь ей диктовать, а она будет печатать.

Я сгреб все бумаги и пошел к нашей машинистке Татьяне Кузнецовой.

Секретарь-машинистка уголовного розыска, допущенная к работе с секретными документами, имела в нашем управлении отдельный крохотный кабинет. Кузнецовой было двадцать шесть лет, из них она лет пять работала у нас. Татьяна была девушкой невысокого роста, с фигурой «песочные часы» – грудь четвертого размера, ярко выраженная талия, плавно переходящая в крутые бедра. Светлые волосы немного ниже плеч она закалывала за уши, что придавало ей вид провинциальной девушки-простушки. С мужчинами Татьяна была осторожна. Как-то Малышев на работе справлял свой день рождения. Улучив момент, я затащил Кузнецову к себе в кабинет, где стал пылко целовать ее, но не продвинулся дальше расстегнутой блузки. Словоохотливая после спиртного, Татьяна откровенно объяснила мне свои принципы: если у меня серьезные намерения, то она готова хоть завтра переехать ко мне домой, а если нет, то и начинать не стоит.

– Ты меня ждешь? – спросил я, войдя к Кузнецовой.

Машинистка обернулась.

– Андрей Николаевич, – обиженно сказала она, – где вы ходите, давайте работать! Если мы станем время тянуть, я только ночью до дому доберусь. Вы готовы?

– Погоди, что значит «готов»? Я же не автомат по производству меморандумов. Я живой человек, мне надо сосредоточиться, собраться с мыслями. Сегодня я полдня по трупам ходил, а ты хочешь, чтобы я сел рядом и начал диктовать, как Лев Толстой своей жене.

Я зашел Кузнецовой за спину, положил руки ей на плечи.

– Вставляй в машинку листок, печатай: «Совершенно секретно, экз. единств».

Лист у Татьяны уже был вставлен. В два касания она отпечатала текст.

Мои ладони, прижимаясь к телу девушки, скользнули с ее плеч под блузку.

– Андрей Николаевич! – Она, не оборачиваясь, прижала мои ладони к себе. – Давайте не будем отвлекаться! Мне домой надо, а Малышев меня работой нагрузил.

– Вот и я про то. – Мои ладони скользнули ниже, под чашечки бюстгальтера. – Если мы будем отвлекаться, то к назначенному сроку не успеем… Невинный массаж поможет мне сосредоточиться. Таня, печатай дальше.

Выбор у машинистки был невелик: либо бороться с моими руками, либо печатать. Она выбрала меньшее из зол и застучала по клавиатуре. Так мы и работали: я, стоя у Татьяны за спиной, диктовал текст, она, не обращая внимания на мануальный массаж грудей, печатала.

«По имеющимся у нас сведениям, преступников, совершивших нападение на квартиру гражданки Желомкиной В. Г., было трое. Они прибыли к дому потерпевшей на автомобиле «ВАЗ-2105» вишневого цвета… Нападавшие были вооружены холодным и огнестрельным оружием. На месте происшествия был изъят обрез одноствольного охотничьего ружья… Дверь в квартиру нападавшим открыла сама потерпевшая, что позволяет сделать вывод о ее личном знакомстве с одним из бандитов».

Невинным приставанием к машинистке я ничего добиться не хотел. Как только меморандум будет готов, мне надо будет нести его к Малышеву. Пока я буду ходить туда-сюда, Татьяна сбежит домой. Спрашивается, зачем я приставал к девушке? Ответ: так же интереснее диктовать, чем сидеть рядом с ней, уткнувшись в бумаги.

«Внутренняя планировка квартиры гражданки Желомкиной соответствовала безопасному и конфиденциальному хранению денежных средств, собранных в общее пользование преступным миром нашей области. Когда распорядитель общака Ключар (Кац С. И.) приходил пополнить или изъять наличные средства, то он оставался с деньгами наедине в непроходной комнате, что исключало появление посторонних лиц в момент его работы с деньгами. Перенесение спальной комнаты в гостиную, судя по всему, было так же продиктовано мерами безопасности: и бодрствующая, и отдыхающая, Желомкина всегда могла контролировать перемещение людей к месту хранения общака».

Закончив печатать, Кузнецова встала, всем своим видом показывая, что она больше ни минуты не останется в управлении. Но я-то не спешил! Я обнял девушку, прижал к себе.

– Таня, давай один раз поцелуемся, и я пошел! – прошептал я.

– Андрей Николаевич! – Машинистка, защищая свою неприкосновенность, уперлась ладонями мне в грудь. – Забирайте бумаги и идите к Николаю Алексеевичу, он уже давно вас ждет.

– Таня, я сейчас вспомню, что надо допечатать три абзаца, и мы снова сядем за работу. Таня, один раз – и я пошел!

– Какой вы настырный, Андрей Николаевич!

Она убрала руки и позволила себя поцеловать. Теперь, с чувством выполненного долга, можно было идти к начальнику, отчитываться о проделанной работе.

Ознакомившись с меморандумом, Малышев запротестовал:

– А где здесь об адвокате Машковцове?

– А что я о нем буду писать? Что некий пьяница опознал в одном из налетчиков своего бывшего адвоката?

– Вот черт, ты же не знаешь последних известий! – Малышев глубоко вздохнул, посмотрел мне в глаза. – Адвокат Машковцов исчез. Вышел утром из дома на работу и пропал. В юридической консультации не появлялся, в суде сорвал уголовный процесс. Его автомобиль в гараже отсутствует.

– Обалдеть! Чудны дела твои, Господи! Неужели у нас адвокаты стали свои банды создавать? Тут что-то не так. Не мог адвокат засветиться на месте совершения преступления. Он же не дурак сам на дело идти. На своей машине. Без алиби.

– Как бы то ни было, Машковцов исчез. Обыск у него дома ничего не дал. В гараже также ничего противозаконного нет. Родственники клянутся и божатся, что понятия не имеют, где их глава семейства может находиться.

– Я завтра поработаю со свидетелем Грачевым, уточню, по каким приметам он опознал Машковцова.

– Андрей Николаевич, я думаю, что завтра с тобой захотят встретиться наши «друзья». Ты от встречи не отказывайся. Со свидетелем и без тебя найдется кому поработать, а вот к Почемучке у нас, кроме тебя, выходов нет.

– Николай Алексеевич, раз на раз не приходится! Кто сказал, что они со мной на контакт выйдут? В прошлый раз Муха напустил мути с «Белой стрелой», и так совпало, что я был в теме. Сейчас разговор идет об общаке, а я к нему ни малейшего отношения не имею. Надеюсь, вы не предлагаете мне поехать на кладбище и поинтересоваться у Мухи, как мне с Почемучкой встретиться? Муха на меня за свою девчонку жабу таит, у меня с ним разговор не получится.

– Я тебя никуда не посылаю, но по городу уже пошла волна. Ты представляешь, какой удар по авторитету Почемучки нанесен? Где это видано, чтобы на воровской общак было совершено вооруженное нападение? Кто Почемучку короновать будет, если у него в области бардак? Представь, что Лучик сегодня помрет. На какие деньги они его хоронить будут? Со всей страны воры съедутся, а местная казна пуста. Позор на весь мир! При таких обстоятельствах Почемучка не побрезгует с нами в одну дуду дудеть. Я думаю, он предложит нам сотрудничество в плане обмена информацией. До сего дня, – Малышев, подчеркивая важность момента, постучал пальцем по столу, – Почемучка выходил на контакт только с тобой. Сейчас он пойдет по проторенной дорожке. Он не меня и не Клементьева позовет на встречу, а тебя.

– Николай Алексеевич, я же не против встречи…

– Вот и хорошо! – перебил меня начальник. – Завтра будь на телефоне, жди, когда они на связь выйдут.

– Николай Алексеевич, вы помните о моей просьбе?

Уловив в моей интонации жесткую нотку, Малышев насторожился:

– Напомни, о чем ты просил?

– Завтра мне надо забрать дочку из детского сада и до воскресенья побыть с ней. У Натальи билеты на пятницу куплены, она уезжает черт знает куда, а дочь на меня оставляет.

– Как же все это не вовремя! – поморщился начальник.

– Николай Алексеевич, если бы не дочь, я бы ничего не стал просить. Но здесь ситуация патовая: я не отказываюсь от работы завтра вечером и в выходные, но и дочь бросить не смогу. Если Почемучка выйдет со мной на контакт, я с Ариной на встречу поеду.

– Оставишь ее в управлении, а сам поедешь. Что мы, женщину не найдем с ребенком посидеть? Я сам с ней посижу!

– Завтра вечером я забираю Арину из садика, – ультимативным тоном повторил я свои требования.

– Забирай. Я предупрежу начальника инспекции по делам несовершеннолетних, чтобы она на всякий случай держала одну сотрудницу в резерве, с твоей дочерью нянчиться.

– Надеюсь, что до этого не дойдет.

Глава 4. Просьба

Новый, 1989 год я и Наталья собирались встретить вместе, но в самый последний момент планы ее поменялись, и я оказался на улице, никому не нужный, трезвый и злой.

Тридцать первое декабря, половина десятого вечера. Знаковый день! Я чуть было не встретил наступающий Новый год один, в пустой квартире, без спиртного и достойной закуски. Но коварная синусоида была милостива ко мне, и в последний момент меня пригласил вместе встретить Новый год Евгений Ковалик, владелец кафе «Встреча».

Первое января я провел в обществе его дочери Альбины. Незабываемые часы! Альбина – это женщина-шампанское, это ежесекундный и ежеминутный праздник, фейерверк шкодливых идей и любовных утех.

Сразу же после Нового года Наталья как ни в чем не бывало предложила встретиться. Я отказался. Даже настойчивые просьбы проведать дочь на меня не подействовали. Я понимал, что по отношению к Арине веду себя неправильно, но Арина еще ребенок, и я, честно говоря, для нее никакой не папа, а некий дядя, изредка приходящий с подарками, а вот для Натальи я бывший возлюбленный, отец ее единственного ребенка.

Как я и думал, мой отказ уязвил Наталью до глубины души. Она, желая восстановить отношения, выждала время и обратилась ко мне с невинной просьбой посидеть вечер с ребенком. Я подумал и согласился. Так, шаг за шагом, наши отношения вошли в прежнее русло, но былой искренности между нами уже не было. Я перестал доверять Наталье, но был на нее не в обиде: молодая симпатичная женщина, мать-одиночка, имеет право бороться за свое счастье любыми способами.

По-хорошему, мне и Наталье надо было бы сесть и выяснить отношения, расставить все точки над «i», но взаимное недоверие не давало нам сблизиться. И тогда Наталья прибегла к помощи посредника. В конце апреля к ней в гости приехала моя несостоявшаяся теща, ее мать Клавдия Алексеевна.

Между мной и тещей (про себя я называл мать Натальи именно так) всегда были прекрасные отношения, хотя она имела полное право ненавидеть меня. Подумать только: то с одной ее дочкой жил, то с другой и ни на одной не женился! Но Клавдия Алексеевна с самой первой нашей встречи относилась ко мне с пониманием и уважением.

Посидев немного за столом, Наталья собрала Арину и пошла с ней гулять. Я и теща остались вдвоем.

– Что, Клавдия Алексеевна, – с улыбкой обратился я к ней, – не может Наташа без вашей помощи со мной общий язык найти? Сама виновата. Я наши договоренности не нарушал.

– Рассказала она мне про ваш Новый год…

– И что она рассказала? Про меня или про то, что у нее с новым мужиком ничего не получилось?

– А чего это ты про мужика речь завел? – сделала бровки дугой теща. – Может, и не было никакого мужчины между вами. Обидела она тебя на Новый год, спору нет. Но, может, причина в другом была, а ты сразу – «мужик»!

– Клавдия Алексеевна, не в обиду будет сказано, я в городе родился, не в деревне. Я знаю, что к чему. Если женщина по линолеуму в собственной квартире ходит на каблуках, то это она мужика охмуряет, хочет красоткой перед ним предстать. Пойдемте в зал, посмотрим на пол, я там найду парочку отметин от каблуков.

– Да ладно тебе. Ну, был мужчина, и что?

– Вот и я про то! Она что, не могла мне все по-человечески объяснить? К чему весь этот туман? Я бы понял ее, если бы она меня про запас держала. Ищет она себе мужика, не получилось – ко мне вернулась. Но тут-то все не так! Мы же давно с ней решили и все обговорили – мы не будем жить вместе. Мы разные люди, мы – не пара. Неужели она не может мне все откровенно рассказать?

– А ты сам, что, не можешь поговорить с ней на эту тему? Зачем вы меня в ваши отношения впутываете? Ты мне претензии высказываешь, она на тебя жалуется, Марина – на мужа, Петя – на жену. Что за молодежь нынче пошла, все какого-то совета ищут. Веришь, у меня с Михаилом Ильичом тоже не все гладко было, но я никогда по поселку не бегала и на жизнь не жаловалась.

– Это я бегаю и жалуюсь? – начал злиться я.

– Остынь, Андрюша. Мне свой норов показывать не надо. Ты про Наташу плохо не думай.

– Клавдия Алексеевна, если Наталья на меня всякую напраслину возводит, то пускай это останется на ее совести. Я к ней претензий не имею и зла на нее не таю. Я ведь понимаю, в каком она положении оказалась. Она ищет себе нового мужа, я ищу жену. Обычная житейская история, ничего в ней замысловатого нет. Если она завтра заявит, что нашла Арине нового отца, я восприму это как должное. Кстати, она еще никого не подыскала?

– Вроде нет. Она же, Андрюша, как в город переехала, так с шилом в заднице живет. То сюда прыгнет, то туда. Она же хочет все сразу: и мужа хорошего, и отца для Арины, и работу денежную. Был у нее на примете мужчина, да что-то, видать, не срослось.

– Клавдия Алексеевна, вы скажите Наташе: надо – я ей всегда помогу. Найдет себе нового мужа – пусть будет счастлива с ним. Арина еще маленькая, она к новому отцу быстро привыкнет и будет его считать своим настоящим папой, а про меня со временем забудет.

– Жалко, что у вас ничего не получилось. – В глазах у тещи блеснули слезинки, но она быстро взяла себя в руки. – Михаил Ильич, Царствие ему небесное, только тебя своим зятем видел… Сидим мы как-то за столом, он говорит: «Укатила Марина в город, словно ее и не было в поселке. Так дела семейные не делаются. Поговорю-ка я с Андреем Николаевичем, пускай он на Наташе женится». А Наташа тут же сидит, рядышком. Глаза в пол опустила и молчит. Я ее потом спрашиваю: «Предложит тебе Андрей Николаевич замуж, пойдешь?» Она мне отвечает: «Не предложит – сама его к рукам приберу».

Клавдия Алексеевна глубоко вздохнула, грустно улыбнулась мне:

– Видишь, Андрюша, как получилось: не так и не так.

– Клавдия Алексеевна, я вам все сказал. Пускай Наташа хвостом не крутит, я ее в любой ситуации пойму.

Не прошло и недели, как Наталья позвонила мне и попросила в выходные посидеть с дочерью.

– Андрей, только ты можешь мне помочь. Посиди с Ариной.

– Когда?

– Мне надо девятнадцатого мая, в пятницу, уехать… до воскресенья.

– Чего-чего? Ты хочешь на все выходные мне Арину оставить? Наташа, у меня работа. Меня в любой момент могут вызвать. Вечер я посидеть смогу, а почти двое суток – нет.

– Андрей… – Слова, доносящиеся до меня по проводам, по пути замерзли и превратились в кусочки льда. Из телефонной трубки, как из открытой в лютый мороз форточки, повеяло арктическим холодом. – Андрей, объясни мне, что ты за человек? Ты говоришь маме, что всегда готов помочь мне, а как только я обратилась к тебе с просьбой, так ты тут же в кусты! Ты будь хозяином своему слову. Я тебя за язык не тянула.

– Наташа, ты не передергивай, – поставил я на место зарвавшуюся подругу. – Я помочь тебе не отказываюсь, и ты мне по телефону нравоучения не читай. Я Клавдии Алексеевне совершенно четко сказал, что если тебе надо… Тьфу, черт! Наташа, что ты воду мутишь? Ты что, не можешь мне по-человечески все объяснить?

– Что мне тебе объяснять? – дернулась Наталья. – Что я поеду в Новосибирск новую работу смотреть? Тебя это интересует?

– Давай дальше! – поощрил я. – Ты развей мысль до конца, чтобы мне весь расклад стал понятен. С кем ты едешь? С новым кандидатом в мужья?

– А если и так, то что? Тебе-то какое до этого дело?

– Значит, так, – жестко и бескомпромиссно заявил я, – сейчас ты мне расскажешь всю подоплеку дела или я занят по службе и помочь тебе не смогу.

– Господи, зачем ты навязался на мою голову! Никого ни о чем попросить нельзя.

– Наташа, я слушаю, я весь внимание.

Мгновенно причитания сменились деловым тоном:

– Андрей, есть один мужчина, он ухаживает за мной, у него серьезные намерения. В Новосибирске у него друг работает в конструкторском бюро на авиационном заводе. Им нужен программист. Просто так они меня взять на работу не могут. Мне надо пройти тестирование и показать, что я не просто программист, а высококлассный специалист. Начальник отдела программного обеспечения согласен встретиться со мной в субботу. Теперь тебя все устраивает?

– Наташа, если они предложат тебе работу, ты переедешь в Новосибирск?

– Да я хоть к черту на рога согласна переехать! У нас НИИ все, не сегодня-завтра сдохнет. Не нужна никому нынче оборонная промышленность. Ты, надеюсь, не хочешь, чтобы я осталась у разбитого корыта?

– А твой жених, он что, с тобой на новое место жительства переедет?

– Разведется с женой, разменяет квартиру и переедет.

– Как мы встретимся? Как ты мне Арину передашь?

– Мы не будем встречаться. Я утром уеду, а ты вечером заберешь Арину из садика.

– Наташа, а чем мне ее кормить? Я кашу варить не умею.

– Я все вам оставлю. Придешь, разогреешь, покормишь. В обед сводишь Арину в столовую. Она гречневую кашу с котлетой ест с удовольствием.

До меня не сразу дошел смысл сказанного, но когда я понял, что она говорит о своей квартире, то стал возражать:

– Наташа, может, как-то по-другому все сделаем?

– Ты опять за свое? – начала злиться она. – Что ей у тебя дома делать? На пустой холодильник смотреть? Или ты думаешь ребенка двое суток бутербродами с колбасой кормить? Даже не выдумывай!

– Спасибо за идею! О колбасе я как-то не подумал.

– Не издевайся надо мной!

– А ты зачем про холодильник сказала? Приезжай и посмотри, что там есть. Ты думаешь, у меня в холодильнике мышь от голода повесилась?

– Андрей, извини, я была не права, – быстро и охотно пошла на попятную Наталья. – Но ты сам, рассуди, где будет девочке лучше: у себя дома или у тебя в гостях? Давай возьмем самый крайний вариант: приболеет Арина, ты даже врача вызвать не сможешь. Тебе же еще телефон не поставили? Андрей, я оставлю вам еду на завтраки и ужины. Я напишу тебе подробную инструкцию, что где лежит… Ты посидишь с ребенком или нет?

– Когда ты ключи от квартиры завезешь?

– Ничего я не буду тебе завозить. Я ключи у воспитательницы в детском саду оставлю, придешь за Ариной и заберешь.

– Наташа, ты со своим женихом меня познакомишь? Ты не бойся, я с ним драться не буду.

– Придурок! Как я только с тобой жила?

– Надеюсь, счастливо.

После разговора с Натальей я пошел к Малышеву и объяснил ему сложившуюся ситуацию.

– Да в чем вопрос, Андрей Николаевич! Не будем тебя дергать в субботу, посидишь с дочкой, почувствуешь себя отцом. Научишься попу ребенку вытирать, узнаешь, как кукол у нее зовут.

В понедельник я напомнил начальнику о договоренности. Он заверил, что все остается в силе.

Кто бы знал, что в четверг Шахиню грохнут! Не раньше, не позже. Как специально подгадали.

Глава 5. Главный подозреваемый

В пятницу утром Сергиец привез ко мне Грачева. Невысокого роста, худенький, пропитый мужичонка вел себя настороженно. Он не знал, чем закончится беседа – поездкой в ИВС для отбытия наказания за мелкое хулиганство или словами, подобными божественной музыке: «Иди домой. Ты нам больше не нужен».

– Рассказывай! – приказал я.

– Закурить дадите? – мрачно спросил Грачев.

Сергиец без лишних слов выложил на стол початую пачку «Примы». Грачев вытащил сигаретку, попросил прикурить, глубоко затянулся, выпустил толстую струю в потолок.

– Че рассказывать? – осмелевшим тоном спросил он.

– Как на убийстве был, – ровным, спокойным голосом ответил я.

– Я не был на убийстве. Меня ни одна прикентовка[2] с собой не возьмет. Кому я, хромоногий, нужен? На дело идти надо здоровые ножки иметь.

– А про что тогда ты мне хотел рассказать? – вкрадчиво спросил я. – Про то, как ты портвейна напился и, ссаный, на лавочке спал? Ты мне про это хотел поведать?

Грачев сжался – он понял, что доверительная часть беседы закончена.

– Ты что, сукин сын, – заорал я, – глумиться надо мной приехал? Ты еще не понял, куда попал?

– Я, это… – Мужичонка, ища защиты, повернулся к начальнику Машиностроительного ОУР, но тот сидел, потупив взгляд, всем своим видом показывая: «Я в ваши дела вмешиваться не буду. Андрей Николаевич – большой начальник, я поперек его воли не пойду».

– Я же не против рассказать, – запричитал Грачев. – Про че говорить-то? С самого утра начинать?

– С самого утра? – делано удивился я. – А что ты делал утром? Блевал с перепою, отрыгивал вчерашней бормотухой? Ты думаешь, мне это интересно? Грачев, я вижу, что по-хорошему ты не понимаешь. Придется поговорить по-другому.

Я поднял телефонную трубку, стал набирать номер телефонного аппарата, с которого звонил.

– Андрей Николаевич, – примирительным тоном обратился ко мне Сергиец, – не надо никуда звонить. Грач – нормальный мужик. Он все расскажет.

– Все, все расскажу! – с готовностью поддержал его задержанный. – Я тут немного смутился, не знал, с чего начинать. А так-то че, так-то я всегда – за.

Я вернул телефонную трубку на место.

– Рассказывай все про адвоката, а там посмотрим.

Сергиец за спиной Грачева показал мне кулак. Это означало: «Ты чего мой авторитет подрываешь? Я должен быть «злым полицейским», а ты меня в добряки записал».

– Адвоката этого зовут Юрий Эдуардович, – начал Грачев. – Фамилия Машковцов. Про это, про кражу, вы знаете? Короче, ну, так получилось, что взял я сумочку у одной гражданки и попался. Следствие, арест. Приходит адвокат на предъявление обвинения и говорит: «Я пришел по вызову следователя, буду тебя защищать. У тебя есть родственники, которые со мной соглашение заключат?» Это значит, он пришел как бесплатный адвокат, а без денег че, без денег ему работать в лом. Я говорю Машковцову, что у меня ни родни, ни денег нет. Он поморщился, прочитал обвинение и говорит: «Давай подписывать». Я стал возражать. Объясняю, что в сумочке у гражданки не было губной помады за пять рублей тридцать копеек. Я говорю ему: «Она врет! Она меня оговаривает». Он тихо так, по-змеиному, прошипел: «Подписывай! Полностью признаешь вину, на суде меньше дадут». Я следователю говорю: «Там не было помады!» Следак в ответ: «Да мне по фигу! Сумочку у тебя нашли, значит, ты – вор. Преступление доказано, а была там помада или нет, это никого не волнует». Я еще закурю?

– Кури, – разрешил я.

– Потом ознакомление с делом. Машковцов зашел и следователю говорит: «Дай я подпишу ознакомление и пойду, у меня на сегодня дел полно». Реально вам говорю: зашел, не читая дело, подписал и вышел. Три минуты побыл в комнате для допросов, дал мне две сигаретки и ушел.

– Так он же у тебя был бесплатным адвокатом, – усмехнулся я. – Ты что, хотел, чтобы он за тебя рубаху на груди рвал?

– Не! – скривился Грачев. – Оно так-то понятно, что бесплатный, но мог бы он посидеть, дело почитать. Может, там следователь какие-то ошибки допустил? А так че, так каждый может – забежал, расписался и убежал. Не по-людски это.

– Как он выглядел? Опиши Машковцова, – велел я.

– Роста он невысокого, примерно сто шестьдесят пять сантиметров. Полноватый, мордастый. Густые усы, кончиками вниз. Очки в толстой оправе. Прическа обычная, челка набок. Все вроде… Да, еще один момент! Он ходит как-то странно, с ноги на ногу переваливается. Я когда в армии служил, у нас в роте был парень по фамилии Тельканов. Нерусский – мордвин или чуваш. Так вот он бегал и никогда не уставал. Он так же, как адвокат, косолапил, с боку на бок переваливался.

– Ты какого-то человека-утку нам описываешь, – с недоверием сказал я.

– При чем здесь утка? Он немного так переваливается, но это заметно. Я не знаю, как вам объяснить… Знаете, блатной танец «Мы повстречались в подворотне»? Там надо идти вперед, а самому плечами вверх-вниз, бедрами влево-вправо. Вот если сильно не кривляться и на плечи внимания не обращать, то снизу получится походка, как у Машковцова.

– Понял я, как он ходит, – сказал Сергиец. – Зыбина помнишь? Он к концу дня так же косолапил.

Грачев выудил из пачки очередную сигаретку, закурил. Я кивком головы велел ему продолжать.

– Потом суд. Он зашел ко мне в клетку и говорит: «Вину признавай полностью, про помаду молчи». А мне че, мне терять нечего, я в суде спрашиваю потерпевшую: «Откуда у вас в сумочке помада взялась, если ее там не было?» Короче, начали спорить. Естественно, судья потерпевшей поверил и дал мне год зоны. Я говорю адвокату: «Давай кассацию писать. Приговор несправедливый. Помады в сумочке не было». Он мне отвечает: «Тебе надо, ты и пиши. Я свое отработал». Три раза пришел, на суде два слова сказал – и все!

– Что ты про общак можешь нам рассказать? – спросил я.

– А че общак? Общак по зоне. Я не вор и не авторитет, чтобы на воле про общак говорить. А по зоне дело было так. С воли поступал грев: папиросы, табак, чай, конфеты, сало. Но все шло через авторитетов, через терки между ворами и лагерной администрацией. Короче, мне с этого общака один раз пачка папирос досталась и раз табака рассыпного дали грамм триста. Все. На этом весь грев. Нет, вру. Еще раз досталась нам пачка чая на четверых. Высыпали мы эту пачку в железную кружку, заварили чифир. Че получается? В кружке по восемь глотков на брата. Вот и весь общак. За год зоны – восемь глотков чифира. А рядом, в конце отряда, там воры гужуют. У них чифир каждый день да через день. Им грев достойный идет, они вторяки не заваривают. Это мы чифирнули и еще раз заварили, а у них не так. Одна заварка – и все, нифеля[3] шестеркам скидывают. И чай-то, чай! Грузинский. Его по воле только нищие пьют, а в зоне – там да, там и грузинскому чаю рад будешь. Воры, значит, хороший чай пьют, индийский, со слоном. А мы так любому рады… Еще раз дело было: пришел вечером в отряд Голубь, авторитет. С собой у него полбутылки водки, а сам он пьяный, еле на ногах стоит. Вызвал меня к себе и говорит: «Ты, Грач, как и я, крылья за спиной имеешь. Иди к Воробью, он тоже из нашей шайки. С ним распейте пузырь за племя наше птичье». Я нашел Воробья и с ним остатки бутылки приговорил. Это как, за грев из общака считается? Голубь и так мог водки достать. Его с воли сам Муха-цокотуха поддерживал. Голубь всегда при деньгах был. Он как-то раз жене начальника отряда на день рождения настоящие французские духи подарил. Говорит: «Передайте Елене Семеновне от нас, с наилучшими пожеланиями». Отрядный улыбается. А чего не лыбиться? В магазине такие духи не продают.

– Негусто тебе с общака досталось, – согласился я. – Теперь давай про вчерашний день. Конкретно, про адвоката.

– Они подъехали на вишневой «пятерке». Два фраера зашли в подъезд, а адвокат остался в машине. Я думал подойти, закурить спросить, сделал два шага, присмотрелся: ба! Да это Юрий Эдуардович собственной персоной. Не, думаю, не пойду. Разговор не получится. Я на него обиду имею. Шутка ли сказать, за какую-то помаду год зоны огреб? Думаю, без курева обойдусь, а то ведь как получится: я попрошу закурить, там суд вспомню, начну ему за кассацию предъявлять, а тут эти двое вернутся и мне шейной мази выпишут. Я отвернулся, стал мужиков с магазина ждать. Слышу, машина завелась и уехала. Все вроде бы. Стрельбы я не слышал, парней этих, что были с Машковцовым, не рассмотрел.

– Слава, – обратился я к коллеге, – он с какого расстояния адвоката видел? С той лавочки, возле которой мы у дома Шахини разговаривали?

Сергиец встал, взял у меня со стола лист бумаги, набросал план двора Желомкиной.

– Грач, покажи точно, ты где сидел, вот здесь или у детского грибочка?

– Две лавочки и столик. Че я буду у песочницы сидеть? Там шпана все окурками закидала. У столика мы были. Культурное место. Никому не мешали.

– Ты уверен, что за рулем был адвокат? – еще раз обратился я к Грачеву.

– Да он это был! Я метров на десять к машине подошел. Присмотрелся: он! Усы его, очки. Куртка его!

– Какая куртка? Ты почему про куртку молчал? – строго спросил Сергиец.

– Запамятовал.

– Опиши нам эту куртку.

– Японская куртка с подкладкой из искусственного меха. У меня же уголовное дело по осени было, так Машковцов в этой куртке в следственный изолятор приходил. Такая же точно куртка была у одного моего знакомого. Ну, как знакомого, мы с ним в одном подъезде жили, здоровались иногда. Темно-синяя куртка с капюшоном, японская. В холодную погоду в такой куртке самое то ходить. Зимой, конечно, рыбий мех не поможет, а вот осенью или как сейчас холод стоит – самое то.

Я сходил в соседний кабинет, взял куртку у оперуполномоченного Симонова, вернулся к себе.

– Такая куртка у него была? – спросил я у Грачева.

– Точно такая же, только темно-синего цвета. Мех изнутри белый. Капюшон. Вместо пуговиц – заклепки. Два накладных кармана сбоку.

– Ты хочешь сказать, что адвокат в одной куртке пять лет ходит?

– А че не ходить-то? – стал упорствовать Грачев. – Куртка добротная, японская. Ей сто лет сносу не будет. А потом, он же по тюрьмам в ней ходит, по изоляторам. Короче, эта куртка у него как рабочая одежда. Я в зоне в фуфайке ходил, а он – в куртке заграничной. Каждому – свое!

– Скажи, Грач, а что, адвокат за прошедшие пять лет нисколько не изменился? Ты только глянул в машину и сразу его узнал?

– А че ему меняться, он че, мальчик, что ли? Какой был, такой и остался. Ему лет пятьдесят, куда ему меняться?

– Как по отношению к подъезду стояла машина?

– Пассажирскими дверцами к лавочкам. Я адвоката не через сиденье видел, он ко мне лицом сидел.

Закончив с Грачевым, я зашел к Малышеву.

– Я думаю, что Грачев не врет. Другое дело, кого он видел: адвоката Машковцова или человека, похожего на него? Через стекло, в профиль, Грачев мог ошибиться.

– Он не ошибся, Андрей Николаевич. Автомобиль адвоката исчез. Ключей от машины и от гаража у него дома нет… Странная история, малоправдоподобная, но факт есть факт – вчера утром Машковцов пошел на работу и исчез. Вышел в девять утра и как в воду канул.

– Обыск у него провели?

– Провели. Ничего не нашли. Ни в квартире, ни в гараже, ни в юридической консультации – ничего нигде нет. Ни одной зацепки.

– Грачев утверждает, что адвокат был в темно-синей японской куртке. Вчера утром Машковцов в ней на работу пошел?

– Уточни у следователя. Я в такие детали не вдавался.

От Малышева я спустился в экспертно-криминалистический отдел.

– Какой улов? – спросил я у начальника отдела. – Что удалось установить?

– В квартире Желомкиной был изъят обрез одноствольного охотничьего ружья модели «ИЖ-18» шестнадцатого калибра. В стволе осталась латунная гильза. В морге из тела племянника Шахини извлекли войлочный пыж и картечь. На обрезе остались отпечатки пальцев. По нашей картотеке они не проходят. Дактоформулу направили в Москву. Ответ придет через месяц, не раньше. Что тебя еще интересует? Пуля в голове старушки с первого этажа?

– Можно и про старушку поговорить.

– Пуля калибром 5,6 миллиметра, стандартная, свинцовая, безоболочечная. При ударе о кости черепа пуля смялась в комок и застряла в правой доле мозга потерпевшей. Я говорил с экспертом, который вскрывал старушку. Лобная кость у нее тонкая, но, пройдя эту преграду, пуля утратила кинетическую энергию, а это значит, что она была выпущена из оружия, которое не обеспечивает должную силу выстрела. Я думаю, что в нее стреляли из самодельного револьвера. В кустарных условиях невозможно точно подогнать барабан револьвера к стволу – между ними останется зазор, миллиметр или полтора, в зависимости от оборудования, на котором вытачивали ствол. При выстреле из револьвера пуля из барабана попадает в ствол, но часть пороховых газов прорывается через зазор, и дульная энергия заряда падает. Сложив все вместе, дистанцию выстрела я бы определил в метр или около того.

– Согласен. Гильзы в подъезде мы не обнаружили. Похоже, что стреляли из револьвера. Больше ничего нет? Следы обуви, микрочастицы, нож?

– Нож имел ширину лезвия восемнадцать миллиметров, толщину – примерно миллиметр. Максимальная длина раневого канала – одиннадцать с половиной сантиметров. Андрей Николаевич, Желомкину зарезали обычным кухонным ножом.

После обеда мы собрались у начальника уголовного розыска на совещание. Первым выступил Клементьев.

– Единственным подозреваемым у нас является адвокат Машковцов Юрий Эдуардович. Ему сорок восемь лет, работает в юридической консультации Центрального района, специализируется на делах уголовной направленности. Среди коллег пользуется уважением. С лидерами нашего преступного мира связей не имел. Нам удалось установить только один случай, когда Машковцов был защитником у более-менее значимого авторитета – десять лет назад он защищал по делу о разбойном нападении некого Алясева по кличке Эскимос. В основном Машковцов брался вести дела о спекуляции, растрате или мошенничестве. С ярко выраженной уголовщиной старался не связываться. Вчера утром в девять часов Машковцов вышел из дома и пропал.

– Что родственники говорят, – спросил Малышев, – он взял с собой ключи от машины и гаража или нет?

– На ключи родственники внимания не обратили, но обычно Машковцов до работы ходил пешком. Там идти-то одну остановку. Вчера же у него был процесс в суде, но на судебное заседание он не явился. Суд и юридическая консультация находятся в одном дворе. Если у адвоката не было других планов, то автомобиль ему брать было незачем.

– Андрей Николаевич, что у нас со свидетелями? – обратился начальник ко мне.

– Три свидетеля, независимо друг от друга, подтверждают, что налетчики прибыли к дому Желомкиной на автомобиле «ВАЗ-2105» вишневого цвета. Один из свидетелей работает автослесарем и, как профессионал, утверждает, что автомобиль был именно «пятерка», а не «семерка». Свидетель Грачев в водителе уверенно опознает адвоката Машковцова.

В дверь кабинета постучались, заглянул Айдар:

– Прошу прощения, Андрею Николаевичу звонят из детского сада.

– Что случилось? – дернулся я.

– Что-то с дочерью.

Я поднялся с места.

– Николай Алексеевич…

– Иди, иди! – махнул рукой Малышев.

Я пулей домчался до своего кабинета, схватил телефон:

– Это Лаптев! Что случилось?

– Андрей Николаевич, это воспитатель Арины Татьяна Федоровна. Вы не волнуйтесь, ничего особенного не произошло. У Арины немного поднялась температура, и наш врач советует вам забрать ее домой. Вы сейчас сможете подъехать?

– Еду. Ключи ее мама для меня оставила?

– Да-да, ключи у меня. Подъезжайте, мы вас ждем.

Я вернулся к начальнику:

– Дочь заболела. Я поеду, заберу ее из детского садика и буду в квартире ее матери. Телефон оставлю в дежурной части.

– Поезжай, – разрешил Малышев, – но помни: если Почемучка выйдет на тебя, придется дочь оставить на наше попечение и ехать на встречу.

Глава 6. Загадочная болезнь

На служебной машине я домчался до детского сада. Воспитательница, виновато отводя глаза, позвала Арину из группы.

– Андрей Николаевич, у Арины еще немного температурка поднялась. Наш врач считает, что вам надо вызвать врача на дом. Давайте мы сами позвоним в детскую поликлинику. Вам на какой адрес врача вызвать: где Арина прописана или где живет?

– Вызывайте врача по месту жительства… Так, в двух словах, динамика развития событий?

– В обед я заметила, что Арина стала какой-то вялой, малоподвижной. Пригласила нашего врача, она измерила температуру – тридцать семь и два. Я позвонила вам. Лекарства мы никакие Арине не давали.

В раздевалку вошла женщина в белом халате.

– Здравствуйте. Вы папа Арины? Я врач детского сада. Вы сильно не тревожьтесь, я думаю, что девочка немного простыла вчера, а сегодня вся простуда вылезла наружу. Приедете домой, напоите Арину сладким чаем и до прихода врача уложите в постель.

– Ключи ее мама оставила? – спросил я воспитательницу.

– Ах да, конечно! – Она сходила в группу, принесла ключи от квартиры.

Я взял дочку на руки, спустился к ожидавшему автомобилю, и мы поехали домой. Всю дорогу я мысленно костерил Наталью: «Подкинула мне больного ребенка, а сама умчалась черт знает куда, хвостом вертеть!»

Дома у Натальи я разобрал не детскую кроватку, а большую двуспальную кровать. Раздел дочку, уложил ее под одеяло.

– Арина, чай будешь?

Она едва заметно кивнула головой. Я посмотрел дочери в глаза. Возможно, я не самый лучший папаша на свете, но каким-то образом я научился угадывать желания Арины по ее глазам.

– Давай, пока я чай наливаю, смерим тебе температуру. Где у вас аптечка?

Арина рукой показала на мебельную стенку. Я поставил ей градусник, пошел на кухню, налил чай. Больше всего на свете в этот момент мне хотелось жахнуть залпом стакан водки и немного расслабиться. Болезнь ребенка свалилась на меня как снег на голову. Я был совершенно не готов к такому развитию событий. Что делать, когда у тебя на руках больная дочь? Чем ее лечить, чем кормить? А если ей еще хуже станет? Надо будет «Скорую» вызвать? Ну и не сволочь ли после этого Наталья? Тешится сейчас в объятьях какого-то женатого проходимца, а я должен с больным ребенком сидеть. Черт с ним, я согласен сидеть, если бы меня этому научили.

– Что там у нас? – Я взял градусник.

«Мать его! 37,9! Температура ползет вверх. Надо что-то делать, а что? Аспирин ей дать? Или детям нельзя аспирин? Позвонить в «Скорую», спросить, можно ли трехлетнему ребенку давать аспирин? Стоп. Арине еще нет трех лет».

Дочь допила чай и протянула кружку мне. Я погладил ее по голове, прикоснулся губами ко лбу. Арина была вся горячая, вспотевшая, от нее просто несло жаром.

«Нет, это не простуда, – с ужасом подумал я. – Если в течение часа врач не придет, я вызову «Скорую». Я не могу смотреть, как она мучается».

– Ариша, девочка моя, что у тебя за мамаша? Повела тебя больную в детский сад.

Дочка отрицательно помотала головой.

– Ты в садике заболела? А вчера ты себя нормально чувствовала? Тебе сейчас холодно или жарко? Холодно? Давай я тебя еще одним одеялом укрою.

Оставив дочь трястись от температуры, я пошел на кухню, нервно закурил. Звонок в дверь раздался неожиданно. Я отложил сигарету в пепельницу, открыл дверь. На пороге стояла незнакомая девушка.

– Вам кого? – недовольным тоном спросил я.

Немного смутившись от такого приветствия, незнакомка ответила:

– Я детский врач. У меня вызов на этот адрес. Антонова Арина здесь живет?

Теперь смутился я.

– Да-да, здесь, конечно. Проходите, пожалуйста. У меня был трудный день, так что не обращайте на меня внимания. Я, честно говоря, в первый раз в жизни в такой ситуации – ребенок заболел, а я не знаю, что делать. Раздевайтесь, давайте я уберу ваш плащ в шкаф.

Девушка достала из сумки белый халат, накинула на шею стетоскоп.

– Где можно руки помыть?

– В ванной, конечно. Полотенце берите любое, какое вам приглянется.

Пока врач мыла руки, я пошел на кухню, затушил догоревшую почти до фильтра сигарету.

«Почему всегда врачи спрашивают, где можно помыть руки? Забавный был бы диалог: “Где можно помыть руки?” – “Пожалуйста, на кухне. Ванная у нас пока занята – мы в ней в прошлом году капусту засолили, все никак не можем доесть”».

– Пойдемте к ребенку, – предложила вышедшая из ванной врач.

«Молодая она какая-то, – подумал я, украдкой рассматривая девушку. – Детский врач должна быть в меру упитанной женщиной лет сорока, с добрыми ласковыми руками, а эта, похоже, только-только мединститут закончила».

Девушка-врач села на край кровати, ладонью потрогала лоб ребенка.

– Ну, что у тебя болит? – ласково улыбнувшись, спросила она.

– Арина еще не разговаривает, – пояснил я.

– Совсем не разговаривает? – уточнила врач.

– Молчит как рыба, ни одного звука не произносит. Все понимает, но молчит. Теща считает, что придет время, и она заговорит сразу целыми предложениями.

– Сколько девочке лет?

– В июле три года будет.

– Арина, вставай с кроватки, давай я послушаю тебя. Вот так, задери маечку, вздохни.

Врач стетоскопом послушала Арину, постучала пальцами по ее груди.

– Покашляй, – предложила она.

Дочь с удовольствием согласилась. Ей, к моему удивлению, понравилось «играть» в больницу. А может, просто новый человек заинтересовал ее? Пришла участливая тетя в белом докторском халате, как не поиграть с ней в новую интересную игру под названием «Больница»?

– Принесите мне чайную ложечку, – попросила врач. – Арина, высуни язык, скажи «а-а»! Ляг на спинку, я посмотрю у тебя животик. Вот здесь не болит? Теперь расскажешь мне, что с тобой случилось.

Дочь вопросительно посмотрела на меня. Я прочитал в ее глазах: «Объясни тете, что я не разговариваю».

– Арина, давай я тебя укрою и буду спрашивать. Если я угадаю, то ты кивнешь головой, а если это не так, то отрицательно помотаешь. Хорошо?

Дочка согласно кивнула. Я, заинтересовавшись этой необычайной диагностикой, остался в зале, хотя думал воспользоваться моментом, забежать на кухню и хоть пару раз затянуться сигаретой. У меня от свалившихся невзгод во рту пересохло, курить хотелось – не сказать как.

– Ты сегодня в садик пришла здоровой? Играла с детьми, и все было, как обычно? Потом тебе стало холодно. Ты легла на кровать, пришла воспитательница, а потом тетя доктор. Все так? Тетя доктор к тебе приходила, градусник ставила? Арина, честно скажи, ты железо в рот брала? Не смотри на папу. Было дело, обсасывала монетки из маминого кошелька?

Дочка отрицательно покачала головой. Наверняка обманывала. Все дети в рот монеты тащат, но не все в этом признаются.

– Хорошо, давай я тебя об этом по-другому спрошу. Когда тебе стало холодно, то во рту появился неприятный привкус, такой кисловатый и противный, как жареный лук?

Арина, обрадовавшись удачному сравнению, радостно закивала.

– Тебе сейчас холодно? А если еще одним одеялом укрыть, то теплее будет? Так, папа, идите в ванную, намочите полотенце теплой водой, возьмите банный халат и возвращайтесь, будем готовить девочку к приступу болезни.

– Чего-чего? – испугался я. – К приступу?!

Доктор, не обращая на меня внимания, раздела Арину, уложила обратно в кровать.

– Вы еще здесь? – иронично спросила девушка. – Ребенку сейчас будет становиться все хуже и хуже, а вы стоите, словно не о вашей дочери речь идет.

«Какой еще приступ? – в смятении думал я, намачивая полотенце. – Что с дочерью? Может, пора «Скорую помощь» вызывать? Эта докторша одними загадками говорит. Пока мне все не разъяснит, я ее из квартиры не выпущу… Халат. Где я возьму банный халат? У Наташки ни черта в ванной нет».

Я с мокрым полотенцем вернулся в комнату.

– Вместо банного халата ничего больше не подойдет?

– Все подойдет, – ответила девушка, обтирая Арину мокрым полотенцем. – Сейчас я возьму девочку на руки, а вы застелите постель свежим бельем. Это уже совсем мокрое.

Она завернула Арину в одеяло, освободила мне поле деятельности. Я вспомнил, где у Натальи хранится постельное белье. Достал первую попавшуюся простыню, застелил кровать. Пододеяльник я менять не стал, просто перевернул одеяло на другую сторону. Врач уложила Арину в кровать, села за стол, стала заполнять медицинскую карточку Арины.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Елизавета Владимировна.

– Очень приятно. Меня – Андрей Николаевич. Елизавета Владимировна, вы перед уходом расскажите мне, что с Ариной и к чему мне готовиться.

– Все расскажу, – ответила девушка, не отрываясь от бумаг.

Теперь, когда наступила временная передышка, я смог рассмотреть гостью.

На вид ей было лет двадцать пять – двадцать семь. Ростом девушка была ниже меня почти на голову. Навскидку я бы сказал, что она не выше 163 сантиметров. Под просторным больничным халатом фигуру ее разглядеть было трудно, хотя когда она сняла плащ, то показалась мне немного худой. Волосы у девушки были светло-русые, прическа – «итальянка». На самом деле никакой прически «итальянка» не существует в природе. Это выдумка парикмахеров. Есть безымянная женская прическа с волосами до плеч или немного ниже плеч. Точно такую же прическу в конце семидесятых годов носил каждый третий парень в городе, и никому не приходило на ум сказать: «О, у тебя прическа «итальянка»!» Представляю ответ: «Угу, «итальянка»! Подставляй челюсть, сейчас я тебе покажу, итальянка я или русский мужик!» Так что прическа у девушки была самая обычная, вполне соответствующая ее возрасту и профессии.

Черты лица девушки были приятными, но обычными. Настолько обычными, что, описывая ее, невозможно было выделить какую-то присущую только ей индивидуальность или особую примету. Глаза у Елизаветы Владимировны были голубыми и, как и у моей дочери, «говорящими». Когда она смотрела на меня, то я успевал догадаться, о чем она попросит.

На правой руке поблескивало тонкое обручальное кольцо.

Закончив записи, врач убрала медицинскую карточку Арины себе в сумочку, выписала рецепт.

– Скажите, Андрей Николаевич, ваш скептицизм вызван моим возрастом или я что-то делаю не так? – Ожидая ответа, она с интересом посмотрела на меня.

Я не смутился ни от вопроса, ни от ее пристального насмешливого взгляда.

– Боже упаси, Елизавета Владимировна! Возраст тут совершенно ни при чем. Количество прожитых лет не всегда переходит в качество знаний. Расскажите, что с моей дочерью?

– У Арины нарушение теплообмена с окружающей средой.

– Это опасно? – встревоженно спросил я.

– Это не опасно, потому что это не болезнь.

– Елизавета Владимировна, в силу своей профессии и образования я изучал судебную медицину и хорошо представляю, где у человека находятся почки, а где печень. Я знаю, чем проникающее ранение в брюшную полость отличается от непроникающего и какую роль в заживлении ран играет сальник. Я изучал судебную психиатрию, я много раз был в морге на вскрытии. Я имел честь быть знакомым с лучшим специалистом в нашей стране по внутренней энергетике человека. Рассказывайте, я постараюсь все понять.

– Приятно иметь дело с таким образованным человеком, – сыронизировала она. – У меня нет таких глубоких познаний в медицине, как у вас, но я защищала дипломную работу как раз по нарушению теплообмена с окружающей средой. Вам в некотором роде повезло, что на вызов пришла именно я. Если бы сейчас девочку осматривал другой врач, он бы потребовал немедленной госпитализации. У Арины сегодня температура будет только расти, и сбить ее ничем невозможно. В больнице вашу дочь продержали бы дня два и выписали, не поставив точный диагноз. Нарушение теплообмена – явление специфическое, до конца еще не изученное. – Она посмотрела мне в глаза, слегка улыбнулась: – Андрей Николаевич, вы поверите мне на слово или после моего ухода вызовете «Скорую»?

Я сел на кровать рядом с Ариной, потрогал ее лоб. Девчонка вся горела.

– Я верю вам и поступлю так, как вы скажете.

– Тогда слушайте. Организм человека – саморегулируемая система. На подсознательном уровне мозг человека отдает команды каждому из внутренних органов и всему человеческому организму в целом. Независимо от воли человека бьется его сердце, легкие дышат, желудок переваривает пищу. То же самое происходит с теплообменом тела человека с окружающей его средой. Наш организм сам настраивается на нужную теплоотдачу. Представьте ситуацию: вы выходите зимой на улицу. Температура вашего тела – тридцать шесть и шесть градусов. Температура окружающей среды – минус десять градусов. На морозе ваше тело стремительно охлаждается, и, чтобы поддержать нужную температуру, организм наращивает внутреннюю теплоотдачу. Вы чувствуете холод, но температура вашего тела остается неизменной – тридцать шесть и шесть. Потом вы входите в помещение, и организм мгновенно перестраивается, на подсознательном уровне мозг понижает внутреннюю теплоотдачу до нужного уровня. Я понятно рассказываю?

– Даже очень.

– У Арины произошел сбой в регулировании теплообмена с окружающей средой. Сейчас ей кажется, что в квартире очень холодно, и ее организм ошибочно наращивает теплоотдачу. Пик роста температуры условно называется приступом. Потом пойдет спад, и девочка сама по себе выздоровеет. У Арины пологий рост температуры, а это значит, что еще несколько часов температура будет расти, потом замрет на одном уровне, а потом плавно пойдет на спад. Сбить рост температуры невозможно. Никаким внешним воздействием нельзя объяснить организму, что температура окружающей среды гораздо выше, чем он считает. Крепитесь, Андрей Николаевич. Когда температура у Арины поднимется до сорока одного градуса, не пугайтесь и не паникуйте. Это пик, после него начнется спад.

Я молча взял градусник, поставил Арине под мышку.

– Сейчас семь часов вечера. Это последний вызов у вас?

– Да, последний, – вздохнула она. – Пора домой.

– Елизавета Владимировна, будьте милосердны! Посидите еще немного. Поверьте, я в первый раз в жизни остался один с больным ребенком. Я, честно говоря, не представляю, что мне дальше делать. «Скорую», как я понимаю, вызывать не стоит?

– Если вы мне верите, то не вызывайте. Если не доверяете, то позвоните. Посоветуйтесь с супругой, послушайте, что она скажет.

– У меня нет супруги, – на автомате ответил я.

Вот это «на автомате», оно ведь стоит пояснения! Если бы женщине-врачу было лет сорок, то я бы пропустил ее слова о жене мимо ушей. Но передо мной сидела молодая симпатичная девушка, и я, ни на секунду не задумываясь, запротестовал: «Нет, нет! Какая, к черту, жена! Я холост. Перспективен. Готов к интересным отношениям».

Елизавета Владимировна с сожалением вздохнула. Я обернулся и прочитал в ее глазах: «Разве я спрашивала о вашем семейном положении?»

Мы помолчали. Переход от здоровья ребенка к отношениям между его родителями требовал небольшой внутренней подготовки. Лиза, скептически улыбнувшись, начала первая:

– Вы не женаты, но это ведь ваша дочь? Вы в разводе с ее мамой?

– Я никогда не был женат на ее матери. Черт, температура уже тридцать восемь и девять! Чем мне помочь Арине?

– Намочите полотенце и положите ей на лоб, чтобы пот не стекал в глаза. Приготовьте сухое белье. У девочки есть пижама?

– Откуда я знаю, что у нее есть! – с раздражением бросил я.

– Вы не знаете, какая одежда есть у вашего ребенка? – с сомнением спросила Лиза.

– Конечно, не знаю! Я не живу в этой квартире.

– Ну, ладно, – не веря ни одному моему слову, согласилась врач.

– Черт возьми! – взорвался я. – Посмотрите, в этой квартире нет ни одной мужской вещи. Здесь ничто не указывает, что у девочки есть папа, а у ее мамы – муж. Или сожитель, или хрен знает кто!

– Андрей Николаевич, – испуганно стала оправдываться Лиза, – я ничего не хочу сказать…

– Смотрите! – Я подошел к одежному шкафу, решительно распахнул дверцы. – Где здесь мужская одежда?

Повисла неловкая пауза: в шкафу, на самом видном месте, висел на плечиках мужской костюм. Я уставился на него, как баран на новые ворота.

– Вот черт, глупо-то как получилось, – пробормотал я.

– Андрей Николаевич, ну… – Лиза не знала, что ей сказать по поводу моего конфуза.

Профессиональный рефлекс у меня сработал быстрее, чем я нашел объяснение наличию мужской одежды в квартире Натальи. Я вытащил костюм, посмотрел на этикетку.

– Это пятьдесят второй размер, – сказал я, показывая девушке на подкладку. – У меня размер одежды сорок восьмой. Меня за год так не раскормить, чтобы этот костюм стал подходить мне по размеру.

– Андрей Николаевич, – успокаивающе сказала Лиза, – я же ничего вам не говорю. Вы сами открыли этот шкаф…

Она посмотрела мне в глаза, потом – на раскрытый шкаф.

– Андрей Николаевич, вы расстроились? – мягко спросила она.

– Что вы, Лиза! Чужой костюм – это ерунда, дело в другом. Мне дико неприятно, что я перед вами выгляжу полным идиотом. Глупо ведь выглядит со стороны – я убеждаю вас, что не живу здесь, потом всплывают черт знает чьи вещи. Я не хочу перед вами выглядеть болтуном, который сам не знает что несет.

– Андрей Николаевич, поверьте, мне так неловко, что вы из-за меня открыли шкаф…

– Давайте попьем кофе, и я вам все объясню. Арина, ты полежишь одна?

Дочка никак не отреагировала на мои слова. Она спала.

– Пойдемте на кухню, Лиза.

– Пойдемте, если ненадолго.

На кухне я с удовольствием закурил. Девушка поморщилась, но ничего не сказала. Я открыл навесной шкаф, где обычно хранился кофе, достал начатую банку.

– Андрей Николаевич, – вспомнив что-то, сказала Лиза. – Если вы не были женаты на маме Арины, то почему вы ее бабушку называете своей тещей? Или женщина, которую вы назвали тещей, вовсе не бабушка Арине?

– Сейчас я все объясню, – ответил я, а про себя подумал: «А ты ведь, девочка, не замужем. Мы с тобой играем в одну игру. Называется она «Узнай побольше о понравившемся тебе человеке». Я к такой игре готов. Елизавета тоже. Иначе она бы просто фыркнула и пошла домой. Если бы я ее не заинтересовал, она бы не стала провоцировать меня разговорами о жене».

Я поставил на плиту чайник, сполоснул чайные чашечки, поставил кофе и сахарницу на стол.

– Лиза, посмотрите на мою руку. – Я положил на стол перед ней правую руку, пошевелил пальцами. – С виду в моей руке ничего необычного нет. Но это не так. Меня в эту руку клевала птица марабу. У вас есть знакомые, кого бы клевал аист марабу? Вполне возможно, что во всей Сибири я единственный человек, кого клевал марабу. Клюв у него – вот такой длины – с метр. Марабу – аист-падальщик. Он своим могучим клювом способен продолбить дырку в шкуре сдохшего носорога. Представляете огромного африканского носорога? У него такая толстая кожа, что ее нельзя пробить выстрелом из ружья, а марабу проклевывает. И вот это чудовище клевало меня.

– Где вы его встретили? – изумленно спросила девушка. – Вы были в Африке?

– В Африке я, к сожалению, не был. Марабу я встретил здесь, в Сибири. Когда мне было девять лет, я, родители и старший брат поехали в Новосибирский зоопарк. Походили, посмотрели на зверей, остановились возле птичника. Родители на птиц не смотрели, стояли в сторонке, какие-то свои дела обсуждали. Брат за страусом наблюдал, а я… Я смотрю – ба! У самого ограждения лежит перо павлина. Как же тут в стороне остаться? Пока до меня никому дела не было, я быстренько встал на колени и просунул руку за заборчик. Я так увлекся пером, что не заметил аиста марабу. Он стоял у самого ограждения на одной ноге. Глаза закрыты. Спит. Только я дотянулся до пера, аист как долбанет меня клювом по руке! От неожиданности я вскрикнул.

Что тут началось! Прибежали служащие зоопарка, стали укорять моих родителей, что они за детьми не смотрят. Какая-то тетка стала всех уверять, что она сама видела, как я хотел аиста марабу за ногу схватить. Ага, нашла дурака! Марабу был с меня ростом. Клюв у него – как моя рука. Я же не придурок, чтобы птицу с таким клювом за ноги хватать. Просто так получилось. Короче, нам пришлось уйти из зоопарка. Родители за это перо надавали мне затрещин, брат обиделся, что я ему весь поход в зоопарк испортил. Через час рука опухла, пальцы перестали двигаться. Родители сгоряча еще раз отлупили меня до слез, и мы поехали домой. Через неделю опухоль прошла, и даже шрама на руке не осталось.

– А если бы он до крови вас клюнул? – вполне серьезно спросила Елизавета. – Это же опасно. Если этот аист – падальщик, то у вас могло начаться заражение крови.

– Бог миловал, все обошлось. Хотя забавно бы получилось… Представляю: старухи возле подъезда шепчутся: «Отчего мальчонка-то у Лаптевых помер, здоровый же вроде был, ничем не болел?» – «А, так это, его аист марабу клюнул, вот он и скончался, сердечный».

Лиза осуждающе вздохнула:

– Как вы можете про себя так говорить, Андрей Николаевич?

– Ай, ерунда! Главное – никого в Сибири аист марабу не клевал, а я отличился.

– Андрей Николаевич, а зачем вас аист клюнул, вы же ничего плохого ему не сделали?

– Наверное, он принял мою руку за змею, хотел пообедать, да не получилось. – Я разлил кипяток по чашкам, предложил гостье насыпать растворимый кофе. – Я вот к чему все это рассказываю, Лиза. В моей жизни происходило много необычного, и, как бы это сказать… некоторые моменты моей биографии могут вызвать изумление. Но если вы оценили по достоинству мою историю с марабу, то, я думаю, поймете и все остальное.

– Если вдуматься, то в ваших приключениях с марабу нет ничего необычного, – по-доброму улыбаясь, сказала она. – Я даже представляю себе картину: взрослые говорят о чем-то своем, оставленный без присмотра шустрый сорванец полез под ограждение клетки. Коварный аист, притворявшийся спящим, клюнул озорника в руку.

– Отлично! – согласился я. – У нас с вами, Лиза, установилось взаимное доверие. Я безоговорочно верю в ваши познания о теплообмене, вы – верите в марабу. Не знаю почему, но я хочу, чтобы вы знали, какие отношения были между мной и мамой Арины.

– Хорошо, я послушаю, – согласилась она.

– Значит, дело было так…

В прихожей зазвонил телефон. Я бы с удовольствием разбил его о стену, но телефон не виноват, что кто-то не вовремя набрал номер Натальи и прервал мое общение с Лизаветой.

Я поднялся с места.

– Вы будете брать телефон в чужой квартире? – с легким укором спросила Лиза.

– Конечно, буду! – заверил я. – Отчего бы не взять? Во-первых, я здесь оказался не по своей воле, а во-вторых, мне могут с работы позвонить.

Я поднял трубку, но рявкать, как в кабинете, не стал.

– Алло?

– Андрей, это Айдар! Звонил этот, сам знаешь кто. Спрашивал театр драмы, сказал, что через полчаса еще раз перезвонит.

– Айдар, дай ему этот телефон, я с ним из дома поговорю. От наших друзей звонков не было?

– Если бы они позвонили, я бы тебя даже под землей нашел. Андрей, что у тебя с дочкой?

– Нарушение теплообмена с окружающей средой.

– Офигеть! А что это такое?

– Встретимся – расскажу!

Положив телефон, я заглянул в комнату – дочь спала. Самое время откровенно рассказать незнакомой женщине о крутых поворотах своей судьбы.

– Прошу прощения, Лиза, с работы звонили. Так на чем я остановился? На маме Арины? Перед мамой Арины была ее сестра…

Глава 7. О прошлом и настоящем

– …Весной тысяча девятьсот восемьдесят третьего года я жил в общежитии хлебокомбината. У меня была своя отдельная комната. Удобства на этаже, но это не важно: любое собственное жилье – это каркас, на базе которого можно свить уютное семейное гнездышко. Мужчина без собственного угла и мужчина, имеющий свою собственную жилплощадь, – это совершенно разные люди.

В этом же общежитии жила Антонова Марина. До поры до времени мы не замечали друг друга, так, здоровались при встрече, сталкивались в общем коридоре, но не более того. В конце мая месяца меня обвинили в превышении служебных полномочий. Обвинение было шито белыми нитками, но наша правоохранительная система так устроена, что если тебя в чем-то обвинили, ты уже виноват. В качестве наказания меня сослали в поселок Верх-Иланск. Официально ссылка называлась «перевод на новое место службы». Переехав в Верх-Иланск, я потерял комнату в общежитии и лишился перспектив в ближайшие годы вернуться в областной центр. Так получилось, что перед моим отъездом мы с Мариной сошлись. Я много раз потом думал, зачем Марина вцепилась в меня, и пришел к такому неожиданному выводу: она застолбила меня на всякий случай, а вдруг пригодится?

– Вы говорите о себе как о какой-то вещи, – неуверенно сказала Лиза.

– Нет-нет! Аналогия с вещью тут не очень подходит. Скорее ситуация напоминает уход парня в армию. Девушка обещает его ждать, а сама два года осматривается вокруг: нет ли кого-то более подходящего? Лиза, вам доводилось ждать парня из армии?

– Нет. Я никогда не брала на себя обязательств, в исполнении которых не была уверена.

– А как же любовь? После окончания школы девушки раскрепощаются, влюбляются в парней и обещают им хранить верность два долгих года.

– Я ни в кого не влюблялась и хранить верность никому не обещала. Рассказывайте дальше, Андрей Николаевич.

– Осенью того же года Марине от хлебокомбината предоставили комнату в общежитии. По иронии судьбы она заселилась в мою бывшую комнату. В сентябре Марина приехала в Верх-Иланск и открытым текстом сказала мне, что если я к весне перееду в город, то она согласна стать моей женой, а если нет – она найдет себе другого мужа.

– Ужасно, – возмутилась Лиза. – Она так и сказала?

– Дословно, наверное, не так, но смысл был такой: «Я в поселок возвращаться не собираюсь». Так, пожалуй, о Марине все. Теперь о ее сестре Наталье, маме Арины.

– Они родные сестры? – уточнила Лиза.

– Конечно, родные. Внешне и по характеру не похожие, но родились от одной матери и одного отца. Так вот, Наталья жила в Верх-Иланске и прекрасно знала о теневой стороне отношений между мной и Мариной. Поняв, что у меня с ее сестрой нет никаких перспектив, она стала решительно… Как бы сказать-то… В общем, она довольно откровенно предложила взять ее в жены вместо Марины. Но это еще не все. Отец Натальи раньше всех разобрался в ситуации и сказал Наташе, чтобы она не мучилась сомнениями, не искала неизвестно чего, а выходила за меня замуж.

– А вы, Андрей Николаевич? Как вы отнеслись к замене сестер?

– Честно говоря, положительно. Синица в руках всегда лучше журавля в небе. К тому же Наталья была девушкой симпатичной, хозяйственной, из приличной семьи. Чем не жена?

– А любовь, о которой вы только что упоминали?

– В небольшом неблагоустроенном поселке быт стоит выше любви. Цинично, но это факт.

– Две сестры, – иронично улыбнулась Лиза, – обе бегают за вами…

– Намек понял. Разъясню. Я никогда не считал себя писаным красавцем, за мной не стояла и не стоит финансовая мощь родительской семьи. Я – сам по себе. В городе я – один из тысяч холостяков, которые в принципе относятся к одной ценовой категории. Но это в городе. В поселке же все не так. В Верх-Иланске холостой непьющий мужчина с собственным жильем – это завидный жених. Есть такая поговорка: «Мужчина чуть-чуть симпатичнее обезьяны – уже красавец». Ее стоило бы дополнить: «А с собственным жильем – уже принц». Быт, жилье – в поселке более приземленные нравы: есть где жить, детей родить сможете? Ну и живите.

– А кроме сестер в Верх-Иланске больше не было симпатичных девушек?

– Были, конечно, и я ловил на себе призывные взгляды, но семья Антоновых так все обставила, что я фактически ни дня не был свободным мужчиной. Вначале весь поселок был убежден, что я со дня на день женюсь на Марине, а потом появилась Наталья. Верх-Иланск – это небольшой обособленный социум. Кому надо лезть в чужие дела? Соседи не поймут. Если бы в меня какая-то девушка влюбилась пылко и страстно и пошла наперекор общественному мнению, вот тогда – да, тогда бы ситуация изменилась, и сестры Антоновы, скорее всего, отступили бы. Но я уже говорил, что в Верх-Иланске «любовь» – понятие довольно абстрактное. Корова, огород, прополка, поливка – где здесь место для любви?

– Все шло к вашей свадьбе с Натальей, но вы так и не женились на ней?

– Дальше все будет еще круче и запутанней. Я не зря рассказал вам про марабу. Не зная истории с марабу, невозможно будет понять логики дальнейших событий. Итак, в октябре того же года Наталью захватил в заложники один полусумасшедший тип. При ее освобождении он взорвал гранату. Отец Натальи погиб на месте, меня посекло осколками, а с самой Наташи наполовину сорвало скальп. Выглядела она вот так: здесь есть волосы, а здесь – голый череп.

– Ужас! – Елизавета прикрыла рот ладошкой. – Вы рассказываете чудовищные вещи.

– Итак, вот здесь в меня вошел осколок гранаты. – Я бесцеремонно задрал футболку и показал шрам на груди. – Пневмоторакс! Перед тем как потерять сознание, я велел Наталье сидеть рядом со мной и зажимать дырку руками. Если бы не ее самоотверженность, я бы сейчас не сидел перед вами. Наталья спасла мне жизнь, за что я всегда буду ей безмерно благодарен.

– А что было с ней с самой, с Наташей?

– От взрыва у нее произошла встряска мозгов и, как следствие, появились небывалые способности к математике. Была Наталья скромной поселковой библиотекаршей, стала талантливым программистом.

– Я не о том. Как она стала выглядеть после скальпирования черепа?

– Шрамов у нее на лице практически не видно. Все изменения во внешности Натальи коснулись только цвета волос на голове. На той половине, где кожа была оторвана, волосы навсегда стали седыми, а на остальной части головы остались прежними. Теперь она если не подкрасится, то наполовину будет брюнеткой, а наполовину блондинкой. У ее матери, кстати, с рождения один глаз голубой, а другой карий. Но это так, к слову.

Вернемся к быту. После ранения меня и Наталью перевезли в город. Я лежал в одной больнице, она – в другой. Марина, узнав о моем ранении, стала выхаживать меня. После выписки я переехал к ней жить.

– А как же Наталья? – изумилась Лиза.

– Старшая сестра была более активна, и все вернулось на круги своя. Наталья, как бы сказать, была не в претензии… Пожалуй, все не так. Что-то слишком негативно я выгляжу во всей этой истории. Дело было вот в чем: Наташа никогда не говорила мне, что любит меня или что хочет за меня замуж. Все это как бы подразумевалось, но вслух не произносилось, а Марина конкретно сказала: «Переезжай ко мне!» Кого я должен был выбрать: синицу в руках или журавля в небе?

– Не знаю, – с сомнением покачала головой Елизавета. – Вы, Андрей Николаевич, какой-то попрыгунчик – туда-сюда, от одной сестры к другой и обратно.

– Слушайте дальше, на этом моя история еще не закончена. После выписки из больницы мои дела пошли на лад: я получил комнату в семейном общежитии и перевелся на работу в милицию Кировского района. С Мариной, не расписанные, мы прожили практически год, и наступил момент, когда я понял, что нам надо расстаться. Я и Марина – совершенно разные люди, у нас нет общих интересов, а жить ради условностей, без любви – это пошло.

– В далеком поселке вы были почему-то другого мнения.

– И в Верх-Иланске все закончилось бы точно так же. «И опыт, сын ошибок трудных»! Вот опыта-то мне, по молодости лет, не хватало. На каком-то этапе своей жизни я проявил слабину и пошел на поводу у обстоятельств, потом спохватился и вернул все в соответствие со своими внутренними убеждениями. Но перед этим я сделал еще один необдуманный поступок – от Марины перешел жить к Наталье.

– С ума сойти! И она вас приняла?

– Ненадолго. Через три месяца совместной жизни Наталья выгнала меня, и правильно сделала. После взрыва у нее появилась повышенная внутренняя энергетика. У меня же с рождения энергия брызгала через край, и марабу тому наглядное подтверждение. Мужчина и женщина с повышенной энергетикой нормальную семью создать никогда не смогут. Они будут находиться в состоянии перманентной борьбы за доминирование в семье – а это что угодно, только не семья в общепринятом смысле слова. В данном случае внутрисемейная борьба разрушит любой быт, и я это, слава богу, вовремя понял.

– Вы же только что сказали, что это мама Арины выгнала вас, а теперь утверждаете, что все было наоборот?

– Наталья первая сказала то, что готовился ей сказать я. Итак, на этом мое метание между сестрами закончилось. Марина вышла замуж и родила девочку. Наталья нашла себе подходящего мужчину и подала с ним заявление в ЗАГС. Накануне свадьбы она пришла ко мне в общежитие и предложила в последний раз заняться любовью. Плод этой ночи спит в соседней комнате.

– А как же ее муж? – прошептала изумленная Елизавета.

– Он считал, что Наталья беременна от него. Если бы он дожил до рождения Арины, то тут мне трудно сказать, как бы он повел себя. Наталья, как и ее муж, кареглазые, а Арина голубоглазая. Согласно закону Менделя, у кареглазых родителей не может быть голубоглазых детей.

– Ну, это как сказать! – возразила Лиза.

– Скорее всего, муж Натальи пошел бы по пути отрицания закона Менделя, но до рождения дочери он не дожил. Запутался в нехорошей истории с кочевниками-люли и покончил жизнь самоубийством.

– А как сейчас… Вы? Арина?

– После рождения дочери я и Наталья заключили устное соглашение. Я признал Арину своей дочерью. Здесь дело вот в чем: юридически никто и никогда не смог бы доказать мое отцовство: в момент зачатия Арины ее мать была замужем, а закон Менделя в нашем семейном кодексе не прописан. Я не стал подличать и признал Арину своей дочерью, а Наталья не стала подавать на меня на алименты. Вот так мы и живем. Я – приходящий отец, Арина – моя временная дочь.

– Почему временная? – серьезно спросила Лиза.

– Наталья активно ищет себе нового мужа. Подозреваю, что мужской костюм, который мы видели, предназначен для ее нового избранника. Как только Наташа выйдет замуж и ее новый муж удочерит Арину, я исчезну. У девочки должен быть один отец. Я в новой пьесе буду лишним персонажем.

– Мне пора. – Гостья поднялась с места, поправила юбку. – Крепитесь, Андрей Николаевич, вас ждет трудная ночь. Арина будет метаться от высокой температуры, будет стонать, но к утру состояние ее улучшится, и температура сама по себе пойдет на спад.

– Елизавета Владимировна, я благодарен вам за дочь и за то, что вы выслушали мою короткую исповедь. Человеку иногда надо выговориться.

– Андрей Николаевич, вы были так откровенны со мной, что мне, право, неловко. Я не представляю, как встречусь с мамой Арины…

– Эффект купейного знакомства. Пассажиры в поезде пребывают в замкнутом пространстве. За сутки-другие они успевают рассказать друг другу самые сокровенные тайны. Их откровенность базируется на простом постулате: они живут в разных городах, сойдут на разных станциях и больше никогда не увидят друг друга. Временный попутчик – лучший собеседник.

Мы прошли в комнату, врач поставила спящей Арине градусник.

– Елизавета Владимировна, не могли бы вы прийти завтра утром, посмотреть, как у Арины дела? Я без вас как без рук. Я могу в точности выполнить любые указания, но сам лечить ребенка не возьмусь.

– Ее не надо лечить. Нарушение теплообмена пройдет само собой. – Она посмотрела градусник, протянула его мне. Температура была уже 39,5.

– До скольких градусов температура будет расти? – Мой голос вновь стал тревожным. В присутствии врача я был защищен от принятия самостоятельных решений, а вот с ее уходом я буду обречен на борьбу с теплообменом один на один.

– На пике роста температура может подняться до сорока одного градуса или немного выше. Звучит, конечно, чудовищно, но вы должны пережить это.

– Елизавета Владимировна, придите завтра! – начал нервничать я. – Ей-богу, я не последний человек в нашем городе, я всегда найду, чем отблагодарить вас за помощь и участие. Я могу помочь пройти техосмотр для вашего автомобиля, могу вытащить вашего приятеля из вытрезвителя…

– Андрей Николаевич, – рассердилась Лиза, – у меня нет знакомых, которые попадают в вытрезвитель!

– Каюсь! – прижал я руку к сердцу. – Чушь сказал, не подумал. Прошу прощения. Но, Лиза, вы же не бросите меня? Представьте, какие удары преподносит мне судьба: то марабу клюнул, то у ребенка теплообмен нарушился. Вы же врач, Лиза, вы земное воплощение древнегреческой богини доброты… Запамятовал ее имя, но она такая женственная, красивая, на вас похожа. Она врачевала древнегреческих детей, когда они перегревались на солнце. Лиза! Будьте милосердны, придите завтра утром. В воскресенье приедет мама Арины, и все бремя заботы о ребенке перейдет к ней, а пока я за малышку в ответе, а я без вас беспомощен. Я даже… Вот черт!

Я перестал упрашивать доктора и пошел на кухню, открыл холодильник. Так и есть! Наталья ничего не оставила нам на обед. Она рассчитывала на столовую, а с больным ребенком куда я пойду?

– Что случилось, Андрей Николаевич? – пришла за мной следом Лиза.

– Мамаша Арины перед отъездом попрекала меня, что в моем холодильнике только колбаса для бутербродов есть. А у самой? Чем мне завтра девочку кормить? Вариант со столовой отпадает. Манную кашу я варить не умею.

Лиза посмотрела в холодильник, проверила морозильную камеру.

– Здесь курица есть, – сказала она.

– Что курица, что кирпич – для меня все едино. Я не умею ни жарить, ни варить, ни запекать.

– Как же вы один живете? – удивилась врач. – Если жить на одних бутербродах, то можно желудок испортить.

– У всех ментов к сорока годам появляются проблемы с пищеварением. Профессиональная болезнь. У шахтеров силикоз, у нас – гастрит. Но суть не в этом. Я-то на подножном корме проживу, а вот Арина…

– Вы хотите, чтобы я пришла завтра и сварила девочке манную кашу?

– Хочу! Елизавета, я могу на колени встать. Придите завтра и спасите моего ребенка от голодной смерти. Лиза, я вижу по глазам, что вы согласны.

– Я, право, не знаю, – неуверенно сказала она. – Не подумайте, что…

– Лиза, – я вновь картинно схватился за сердце, – маленький беззащитный ребенок нуждается в вашей помощи. Пожертвуйте субботой, сварите девочке манную кашу!

Гостья вздохнула, посмотрела мне в глаза.

– Хорошо, я приду, – негромко сказала она. – Ждите меня часам к десяти. Ночью не забывайте менять белье и давать девочке пить. Обтирайте ее мокрым полотенцем и не смотрите каждую минуту на градусник, от этого температура не спадет.

Глядя на Елизавету, я подумал: «А не поцеловать ли ее на прощание? Так, по-дружески, в щечку?» Она что-то прочитала в моих глазах, смутилась, стала торопливо обуваться.

– До свидания. – Она протянула мне мягкую теплую руку.

– До свидания, – легонько, чисто символически, пожал я ее ладонь.

После ухода врача я взял выписанный ею рецепт. Название лекарства мне ничего не сказало. Скорее всего, Лиза выписала Арине какие-то общеукрепляющие микстуры. Меня интересовал оттиск личной печати врача. «Кононенко Елизавета Владимировна». Отлично!

Я ладонью проверил температуру у дочери, сходил на кухню, покурил.

Классик советской детективной литературы Юлиан Семенов писал, что шеф гестапо Мюллер всегда доводил любое начатое им дело до конца. Даю гарантию, что Юлиан Семенович не был лично знаком с Мюллером и не мог знать его привычки. Давая характеристику шефу ведущей немецкой спецслужбы, писатель Семенов наделил его теми качествами, которыми должен обладать настоящий контрразведчик. Не враг, но профессионал, мастер своего дела.

– Юлиан Семенов плохому не научит! – сказал я телефону и набрал номер областного адресного бюро. На удивление, дежурная по картотеке ответила довольно быстро.

– Здравствуйте! «Север», – назвал я пароль. – Меня интересует Кононенко Елизавета Владимировна.

Минуты две или три дежурная искала нужную карточку.

– Алло? – проверила она связь. – У нас в области две Кононенко Елизаветы Владимировны. Одна тысяча девятьсот сорок девятого года рождения, другая – тысяча девятьсот шестьдесят второго. Вас какая из них интересует?

– Тысяча девятьсот шестьдесят второго. Она в областном центре прописана? Диктуйте, меня интересуют все данные на нее.

– Кононенко Елизавета Владимировна, пятого июня тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения…

Сотрудница адресного бюро зачитала мне все сведения с адресной карточки от начала до конца. Даже номер паспорта продиктовала, но я не стал его записывать. Такие тонкости меня пока не интересовали.

– Все или еще что-то? – поинтересовалась дежурная.

– Она не меняла фамилию? – как бы между делом спросил я.

– Нет. Как в шестнадцать лет получила паспорт на фамилию Кононенко, так с ним и живет.

Поблагодарив дежурную, я вернулся на кухню, заварил себе крепкий чай, закурил.

«Колечко на правой руке Елизавета носит для того, чтобы отпугивать излишне ретивых ухажеров. Слава богу, что я не полез к ней целоваться! Ничего бы страшного не произошло, но к чему эта поспешность? Никого у нее нет, и у меня никого нет… Странно, что Итальянец не перезвонил. Не завидую я ему. Представляю, какая в воровских кругах сейчас нервозная обстановка – Лучик при смерти, хоронить не на что, общаковские деньги неизвестно где».

В комнате зашевелилась проснувшаяся Арина. Я затушил сигарету и пошел к дочери. Ночь испытаний наступила.

Глава 8. Испорченный выходной

Лиза пришла в десять часов, минута в минуту. Похвальная пунктуальность. Я сам всегда стараюсь быть точным, а людей, постоянно опаздывающих на встречу, считаю разгильдяями, не способными разумно распорядиться своим собственным временем.

– Как погода? – спросил я гостью.

– Когда я выходила из дома, шел легкий снежок. Что за весна в этом году? Давно пора теплу установиться, а на улице то холод, то слякоть.

Я принял у Лизы пальто, повесил в шкаф. Она подошла к зеркалу, привела в порядок прическу. Прошлый визит начался с мытья рук, этот – с наведения марафета.

– Как у нас температура? – спросила она.

– Пять минут назад была тридцать семь и восемь. Ночью, часа в три, доходила до сорока одного градуса.

– Принесите чайную ложечку. Посмотрю, не обметало ли у малышки горло.

Из женской сумочки Лиза достала стетоскоп, прошла в комнату. Арина, уставшая от ночных кошмаров, встретила тетю-врача с улыбкой.

– Тебе уже легче? – спросила Елизавета Владимировна. – Как у нас лобик, горячий? Ничего, скоро температура спадет, и ты сможешь покушать. Арина, противный вкус во рту прошел или все еще отдает кислинкой?

Лиза осмотрела у Арины горло, послушала, как бьется сердце.

– Андрей Николаевич, приготовьте девочке сухое белье и застелите кровать свежей простыней. Пошли, Арина, примем водные процедуры.

Доктор взяла дочку на руки и унесла в ванную. Через несколько минут оттуда донеслось протестующее мычание.

«Наверное, это не очень приятно, когда ты температуришь, а тебя обтирают прохладным, мокрым полотенцем, – подумал я. – Мычит Арина громко, так и говорить скоро начнет».

Уложив дочку общими усилиями в кровать, я и Лиза пошли на кухню пить кофе.

– Я хотела по дороге купить молоко, – сказала она, – но в магазины еще не завозили молочную продукцию. Обещали часам к двенадцати выставить.

– Ничего, я сбегаю.

В прихожей зазвонил телефон.

«Наверное, Итальянец», – подумал я и снял трубку.

– Алло?

– Здравствуй, Андрей Николаевич!

Я замер. Это был Малышев. Это была катастрофа, крушение всех моих планов на сегодняшний день. Вторжение жестокого внешнего мира в уютную квартирку Натальи состоялось.

«Почему, почему именно сегодня? – промелькнула мысль. – Синусоида, ты что, не могла изогнуться завтра? Какого черта ты препятствуешь мне побыть вдвоем с этой милой, отзывчивой девушкой?»

– Что ты молчишь? – спросила трубка.

– Жду неприятностей, – ответил я.

– Как здоровье у дочки? – Николай Алексеевич старался выглядеть заботливым начальником, но это у него плохо получалось. – Андрей Николаевич, у нас новое ЧП. В садовом массиве, между городом и аэропортом, нашли два трупа.

– Николай Алексеевич, я понимаю, два трупа – это серьезное происшествие, но нельзя ли сегодня как-то без меня обойтись?

– Оба трупа обнаружены в садовом домике, принадлежащем адвокату Машковцову. Его автомобиль стоит там же. Андрей Николаевич, собирайся, поедешь на место, возглавишь нашу бригаду.

– Николай Алексеевич, а нельзя вместо меня Клементьева направить? – с легким раздражением спросил я.

– Когда ты станешь начальником городского уголовного розыска, тогда и будешь принимать решения, кого куда отправить. – Малышев отбросил участливые нотки и перешел на командно-повелительный тон. – Собирайся, минут через десять машина будет у подъезда. Тебе на замену я пришлю идээнщицу. Случись что, «Скорую помощь» вызвать у нее ума хватит.

– Она умеет манную кашу готовить? – мрачно спросил я.

– Все женщины умеют манную кашу варить, – парировал начальник. – Собирайся, машина уже вышла.

Я постоял с телефонной трубкой в руках, выругался от избытка чувств, пошел на кухню.

– Лиза, – я сел напротив девушки, аккуратно положил свою руку на ее ладонь, – в четверг в нашем городе убили трех человек. Преступники, убив взрослых, стреляли в девочку лет двенадцати, но у них оружие заело, и она осталась жива. Сегодня в доме человека, который организовал эту кровавую бойню, обнаружили еще два трупа. Начальство требует, чтобы я выехал на место происшествия.

Она молча смотрела на меня. В глазах Лизы я прочитал целую гамму чувств: изумление, восхищение, недовольство и недоумение. Если перевести ее мысли в слова, то она хотела сказать примерно следующее: «В нашем городе происходят такие чудовищные преступления? Андрей Николаевич, так вы, оказывается, интереснейший человек: мужественный, талантливый, рискованный. Без вас ваши коллеги как без рук. Только при чем здесь я? Мы договаривались кашу ребенку сварить, но не более».

– Лиза, моим начальникам наплевать на мою больную дочь. Сами слышали, мой босс посылает сюда идээнщицу. Он считает, что лейтенант в юбке с педагогическим образованием – это лучшая сиделка для больного ребенка. В другой обстановке я бы согласился с ним. Но когда речь идет о моей дочери, я – против.

– Андрей Николаевич, а кто такая идээнщица?

– Инспектор по делам несовершеннолетних. Специалист по трудным подросткам. В уходе за больными детьми она так же соображает, как я в разведении свиней йоркширской породы. Лиза, я не могу оставить ребенка с посторонним человеком. Мне не на кого больше надеяться, кроме как на вас. Посидите с Ариной. Я постараюсь быстро управиться, взгляну на трупы, прикину, что там к чему, и рвану назад. Лиза, я компенсирую вам эту испорченную субботу. Я буду ваш должник на веки вечные.

– Если бы не вчерашний рассказ о птице марабу, то я подумала бы, что попала в театр абсурда. Мы с вами знакомы второй день, и вы уже оставляете на меня квартиру, которая вовсе не ваша. Вы хотите уехать по служебным делам и убеждаете меня, что мы настолько близкие с вами люди, что я с радостью должна согласиться сидеть с вашей дочерью, которая со дня на день перестанет быть вашей дочерью. Вы всегда живете в таком запутанном мире?

– Нет. Сегодня просто стечение обстоятельств. Мама Арины поехала искать свое счастье, а я, по ее воле, остался в дураках. Коварная синусоида испытывает меня на прочность. Вместо того, чтобы наслаждаться обществом симпатичной умной девушки, она посылает меня в мир грязи и смерти.

– Как все загадочно! – Лиза с сомнением покачала головой. – Андрей Николаевич, пока за вами не приехали, объясните, а при чем здесь синусоида, да еще коварная?

– Синусоида, – нравоучительным тоном сказал я, – это не только математическая фигура, но еще и социально-философское понятие, объясняющее динамику развития человеческой жизни. Я имел честь лично знать старика Кусакина, величайшего философа нашего времени. Именно старик Кусакин первым объяснил взаимосвязь между синусоидальностью жизненного пути человека, его жизнью и смертью, полетом души человека к звездам либо низвержением ее в ад, в пустоту. Будет время, я расскажу вам об учении старика Кусакина. Оно верно в своей сущности, потому что опровергнуть его невозможно.

Пока я разглагольствовал, Лиза смотрела на меня по-детски широко раскрытыми глазами. Представляю, какой сумбур сейчас творился в ее голове: «Старик Кусакин, синусоида, больной ребенок, полет к звездам и трупы где-то на окраине города. Черт знает что!»

«Ничего, девочка, крепись! – подумал я, наблюдая за ее реакцией. – Ты еще не такого от меня наслушаешься. Бог даст, я тебе еще и ложку старика Кусакина покажу… А пока, как я вижу, ты готова принять мое предложение».

В дверь позвонили. Я посмотрел девушке в глаза и прочитал в них внезапно появившееся веселье. Оно и понятно! Любое приключение – это азарт, кураж, легкость мыслей и действий.

– Лиза, я уезжаю. Арина остается на вас. Я постараюсь приехать как можно быстрее.

Не дожидаясь ее ответа, я пошел в коридор и открыл дверь. Первым в квартиру вошел оперуполномоченный Максимов, шустрый парнишка невысокого роста. За ним – инспектор ИДН Валиахметова, габаритная женщина лет сорока.

– Привет, Андрей Николаевич! – Максимов рукой изобразил «салют». – Замену тебе привез!

– Где больная девочка? – строго спросила идээнщица.

– Андрей Николаевич, – не выходя из кухни к гостям, сказала Лиза, – мы же договорились, что с Ариной я посижу.

Опер и идээнщица переглянулись.

– Ну, мы это, вниз пошли, – смущенно сказал Максимов.

Я взял телефон, по памяти набрал номер домашнего телефона оперуполномоченного Симонова, моего непосредственного подчиненного.

– Привет, это Лаптев. Записывай адрес… Теперь слушай меня внимательно. На место происшествия я тебя с собой не беру, а даю тебе особое задание. Сейчас пойдешь в магазин, купишь там бутылку молока и манную кашу… В чем продают манную кашу? Вова, мать твою, откуда я знаю, в чем ее продают? Ты что думаешь, я когда-то в жизни манку покупал? Вова, скажи мне, ты опер или водитель троллейбуса? Почему тебе постоянно все надо разжевывать, почему ты не способен сам принять оперативное решение? Послушай, если ты и дальше будешь проявлять пассивность в оперативной работе, я крепко задумаюсь: «А не пойти ли тебе набираться опыта в районный отдел милиции?» Ты меня понял? Принесешь манную кашу и молоко по адресу, который я продиктовал. Все, действуй!

– Лиза, – позвал я. – Мне пора. Закройте за мной дверь.

Девушка, улыбаясь, вышла в коридор.

– Если я кому-нибудь расскажу, что меня оставили сидеть с ребенком в чужой квартире, мне никто не поверит. Андрей Николаевич, это вы сейчас со своим подчиненным так разговаривали? Вы его заикой сделаете. Сидел человек дома, отдыхал, а тут ему на голову манная каша свалилась.

– Лиза, забыл сказать – Арина молоко не пьет. Вообще не пьет, как и я.

Настал миг, когда мне на прощание надо было чмокнуть ее в щеку и выйти за дверь. Я уже всем телом двинулся к Лизавете, но на полпути остановился, как-то глупо и бессмысленно кивнул ей и поехал на место происшествия.

Глава 9. Садовый участок

Утром в субботу теплее не стало. На улице шел снег, но долетающие до земли снежинки не ложились на нее ровным покровом, а тут же таяли. Тяжелые снежные тучи медленно проплывали над домами. Было пасмурно, темно. Такая погода больше напоминала конец октября, чем середину мая. Сибирь! Край с непредсказуемой погодой, зона рискованного земледелия.

У дежурного автомобиля идээнщица попрощалась с нами и пошла домой. Я в составе «сборной солянки» (эксперт-криминалист, оперативник и следователь УВД) выехал в садовый массив, раскинувшийся от окраин города до самого аэропорта.

– Нынче с погодой какой-то бардак стоит, – прокомментировал природные катаклизмы водитель. – Помнится, в прошлом году в это же время мы на природу выезжали, шашлыки жарили. Верите, я даже искупаться пробовал!

– Сколько выпил? – подколол следователь.

– Немного, раза три по сто, не больше.

Водитель вывернул со двора, прибавил газу.

– На природе под хорошую закуску водка пьется по-другому. Шашлычок, лучок маринованный, свежий хлеб – сколько ни выпьешь, хмель не берет. Зато потом так торкнет, что сразу же в сон тянет. Нет на природе переходного периода, когда ты ходишь пьяный, шатаешься, всякую чушь несешь. Обычно сидишь у костра, рюмочки пропускаешь, а потом – бац! – и прилег спать в кусты.

«От хорошо прожаренного шашлыка с маринованным луком и я бы не отказался, – с тоской по летнему теплу подумал я. – И водки бы выпил, и хлеб на прутике над костром подрумянил. Пройдет эта слякоть, надо будет подкинуть идею Малышеву, мол, мы успешно закончили пять месяцев, процент раскрываемости держим, не выехать ли нам на природу, выпустить накопившийся за зиму пар?»

На ухабе автомобиль тряхнуло. С асфальтовой дороги мы свернули на проселочную. Город остался позади. Впереди, от края до края горизонта, раскинулся садовый массив. Назвать это скопище домиков и сараев дачным поселком язык не поворачивается, а именовать шесть соток неплодородной земли мичуринским участком – как-то уж совсем глупо. В моем понятии дача – это добротный дом с садом, ухоженные газоны, цветочки под окном. Название «мичуринский участок» наводит на мысль об экспериментальном поле, где вдумчивый агроном скрещивает с антоновской яблоней морозоустойчивые сорта «ранетки сибирской», растения несъедобного в принципе. Хотя нет, лет до десяти шпана обрывает ягодки-ранетки, пожевывает их с умным видом, поплевывает деревянной кислятиной.

Садовые участки стали массово появляться в начале семидесятых годов. По задумке правительства, горожане, уставшие от всевозрастающего дефицита продуктов, должны были сами обеспечивать себя свежими овощами и ягодами. Отчасти эта идея удалась, отчасти – нет. Сыграло свою роль количество земли, предоставляемой под садовый участок: на шести сотках было где развернуться, а на трех сотках смородину уже не высаживали – негде.

У моих родителей был садовый участок – клочок земли, который я с детства ненавидел всеми фибрами моей души. Каждое лето по несколько недель безвылазно я «дышал свежим воздухом» вдали от городских друзей, окучивая картошку и пропалывая грядки. Еще приходилось поливать рассаду из лейки, колоть дрова, вырывать сорняки за забором, ходить с канистрой на родник за водой и сдыхать от вселенской тоски! Городскому подростку пребывание на садовом участке противопоказано: оно отупляет и вселяет чувство собственной неполноценности. В неплодородную сухую землю уходят жизненные силы, и созидательная энергия организма растрачивается почем зря.

Проехав с километр вдоль садовых участков, водитель остановился. Справа от нас, на еще не засеянном овсом поле, торчал геодезический знак. Слева отсыпанная щебнем дорога вела в глубь садовых участков.

– Малышев сказал: «От геодезического знака три аллеи вперед – и в сады». А как считать аллеи, если знак напротив дороги стоит? – Водитель озадаченно осмотрелся, включил рацию: – Сто первый, Сто первый, ответь Сто пятому. Сто первый, ответь! Мать твою, здесь никакая радиосвязь не работает. Как поворот искать будем? Если промажем, то домик адвоката до ночи не найдем.

Я невесело вздохнул. Места мне были знакомые. Садовый участок моих родителей располагался в этом районе.

– Малышев называл еще какие-нибудь приметы? – спросил я.

– Там, говорит, лог есть, а под горой родник течет.

– Поехали прямо, я скажу, где поворачивать.

У приметного домика, похожего на старинную сторожевую башню, мы свернули на неширокую аллею. Справа и слева от нас, защищая участки от воров и любопытных прохожих, потянулись разномастные заборы. Людей за заборами не было. Холодно. По факту погода середины мая соответствовала концу апреля.

– Помнится, – сказал я, – идешь в детстве вдоль этих заборов, а вокруг, как кочки на болоте, торчат задницы, обтянутые трико синего цвета. Все до единого дачники, и мужчины, и женщины, все в синтетическом трико. Как униформа какая-то: сверху – обноски, которым дома не место, а снизу – трико. На ногах резиновые сапоги, в руках – грабли. Как вспомню, так вздрогну!

– Андрей Николаевич, – подал голос эксперт, – у тебя где-то здесь участок был?

– Аллей шесть вправо и через гору наверх. От трамвайной остановки до участка ровно полтора часа пешком. Если с поклажей, то пока дойдешь, все на свете проклянешь. Родителям-то что, они дойдут до участка, перекусят, водочки выпьют, и силы восстановились. А мне, пацану, каково? Меня водкой не угощали… А я бы выпил. Залил сорокоградусной тоску по городу.

Пейзаж за окном автомобиля был наглядной иллюстрацией моих слов о тоске. Все вокруг, куда ни посмотри, было уныло, серо, безрадостно. На дорогах – лужи и грязь, на деревьях и кустарниках – ни листочка. Жизнелюбивые сорняки только-только начали пробиваться вдоль заборов. Вороны, не найдя пропитания, покинули эти места. Редкие садоводы, черт знает зачем приехавшие в такую погоду на участок, сидели безвылазно в своих домиках-избушках, топили дровами круглобокие печки-буржуйки.

У спуска в лог мы остановились. Вдоль дороги с правой стороны рядком стояли легковые автомобили. Первый из них – «девятка» Малышева.

– Приехали! – сказал водитель, выключая двигатель.

Я вышел из машины, обошел лужу, вскинул руки к небу и, обращаясь к свинцовым тучам, громко продекламировал выдуманную мной строку из Священного Писания:

– И сказал Бог: за грехи ваши тяжкие я заставлю вас работать на участках мичуринских! И будете вы в поте лица своего выращивать на них кривой огурец и побитый проволочником картофель, и будете зарабатывать ревматизм и радикулит. Аминь! Да будет так.

– Хватит орать! – вышел из калитки Малышев. – Я тебя сюда не за этим позвал.

– Николай Алексеевич, – я за руку поздоровался с начальником, – откройте секрет: на кой черт вы меня дернули из дома, если сами выехали на место происшествия?

– Я хочу, чтобы ты осмотрел место убийства и высказал свое мнение. Если оно совпадет с моим, то мы на верном пути.

«Ого! – подумал я. – Мои акции растут, а Геннадия Александровича Клементьева – падают. Раньше он был главным советником Малышева. Не случилось ли чего? Может, раскодировался и снова запил?»

– Начнем с машины, – предложил я.

«ВАЗ-2105» вишневого цвета стоял на обочине дороги между вспомогательной пешеходной аллеей и логом. Машина была забрызгана грязью, государственные номера не читались. Все дверцы автомобиля были открыты, у водительского места работал кисточкой эксперт.

Я заглянул в салон автомобиля. Заднее сиденье было вымазано потемневшей от времени кровью. На стекле и правой дверце отчетливо просматривались отпечатки окровавленных пальцев.

– Они специально так наследили? – спросил я у Малышева. – В первый раз вижу, чтобы убийцы отпечатки пальцев со стекла не стерли. В машине ничего не нашли?

– Андрей Николаевич, мне такие поверхностные суждения не нужны, – строгим тоном выговорил мне начальник. – Ты глубже к вопросу подходи, а руками разводить, как базарная баба, любой постовой сумеет.

– Николай Алексеевич, не требуйте от меня по ботве определить плод! Осмотрю дом, вынесу суждение.

– Пошли! – Малышев, как радушный хозяин, жестом предложил войти в калитку.

Садовый участок адвоката Машковцова оригинальностью планировки не отличался. Слева – дом, справа, в конце участка – туалет-скворечник. Между ними – вытянутый вдоль дороги участок земли, на котором просматривались осевшие после зимы грядки и еле заметные лунки из-под картошки. Вдоль внутреннего и внешнего забора высажены плодовые кустарники.

Садовый домик адвоката состоял из центрального шлакозаливного куба и жилой деревянной мансарды. Со стороны огорода к основной постройке были пристроены единая с домом веранда и летняя терраса. У моих родителей и дом, и планировка участка были точно такие же, но у адвоката на участке была одна приметная деталь – большая строительная бочка. В таких огромных емкостях на стройке греют гудрон перед заливкой крыш.

– Видать, с водой здесь не очень, – сказал я, кивая на бочку. – Хорошая вещь. Если воду не подадут, то можно из бочки поливать.

– Здравствуйте. – От террасы отделились мужчина и женщина, подошли к нам.

Мужчина показался мне знакомым, а вот женщину я точно видел впервые. Внешность у нее была примечательная, и если бы мы раньше сталкивались, то я наверняка бы вспомнил ее. На вид незнакомке было лет двадцать пять. Глаза карие, рот узкий. Нос у девушки был карикатурно большим, с горбинкой посредине. Со стороны лицо незнакомки выглядело по-птичьему: небольшая голова и выдающийся вперед мощный клюв.

«Ее папа – Буратино, – решил я. – Зря деревянному мальчику приписывают любовь к Мальвине. У него другая избранница была».

– Вы меня не узнаете? – спросил мужчина, при близком рассмотрении оказавшийся ровесником девушки-птицы. – Вы к нам на завод в прошлом году приезжали и объяснение у меня брали.

Сквозь остатки дурмана после бессонной ночи с больным ребенком я припомнил: было дело! В шестом цеху завода «Сибтеплотехника» подрались двое рабочих, один из них пустил в ход отвертку и проткнул обидчика.

– Я – Виктор Торпенко, – пояснил молодой человек, – а это моя супруга Бронислава, дочь Юрия Эдуардовича.

«Ну и имечко! – отметил я. – У меня началась неделя редких и вычурных имен: Вероника, Лиза, Бронислава. Кто следующая будет? Феодора?»

– Как вся эта история началась, – продолжил зять адвоката, – мы места себе не находили, а про мичуринский совсем забыли. Холода же стоят, делать тут нечего. Пока пешком до участка дойдешь, в грязи по колено вывозишься. Машины в гараже нет, так бы на ней доехали.

– Вчера вечером мы решили съездить на участок, – вступила в разговор Бронислава. – Приехали, а тут…

– Ну что же, – взял я инициативу в свои руки, – пойдемте, посмотрим, что тут есть, кроме автомобиля на обочине. Кстати, промозглая погода сыграла всем нам на руку. Людей на садовых участках нет, по дороге никто не шмыгает. Если бы было тепло, то за две ночи колеса с беспризорной машины точно бы сняли.

Через веранду мы вошли в дом. В небольшой квадратной комнатке слева от входа стояла печка-буржуйка. Дымоход из нее вел на второй этаж, в мансарду. В комнате было одно окно, прикрывающееся двухстворчатыми ставнями. Рядом с окном стоял обеденный стол, напротив него – панцирная кровать. Матрац на кровати на зиму был свернут в рулон, постельное белье хозяева забрали домой. Рядом со столом было два стула: на одном из них сидел, уткнувшись головой в стол, мертвый мужчина, второй стул валялся на полу. Тут же лежал труп второго незнакомца. Судя по позам покойников, они сидели за столом и умерли с разрывом в несколько секунд: один из них остался на месте, второй, откинувшись на спинку стула, рухнул вместе с ним на пол.

На столе стояли початая бутылка водки «Пшеничная» и три восьмидесятиграммовые граненые стопки. Закуски не было. Сбить водочную горечь мужчины собирались водой из большой металлической кружки.

– Хоть бы щавель у веранды сорвали, – задумчиво сказал я.

– Какой, к черту, щавель! – эмоционально возразил Малышев. – Ты сам представь, они только что приехали с налета. Нервы на пределе. За ними три трупа и девчонка, которая их могла запомнить. Они, рискуя всем на свете, проехали через весь город, а ты о закуске толкуешь! У них с собой целая сумка с деньгами – дело выгорело! Масть пошла. Тут в самый раз опрокинуть по стопочке и расслабиться.

– Мощное зелье в этом пузыре, – показал я на водку. – С метилового спирта они бы так резко не окочурились.

– Теперь посмотри в угол, – предложил Малышев.

За кроватью лежал окровавленный молоток, пол возле него был залит засохшей кровью. К металлической части молотка прилипли два коротких волоска.

– Выводы? – спросил начальник.

– Как минимум три человека вошли в дом. Один из них, по всей видимости, хозяин, принес с веранды три стопки, достал водку. Отвлекся и получил удар молотком по голове. Пока он валялся без чувств, его соучастники раскрыли бутылку, выпили по стопке и мгновенно умерли. Вопрос – куда делся третий человек?

– А куда делись деньги, спросить не хочешь? – усмехнулся Малышев. – Теперь тебе понятно, почему им было наплевать на следы крови в машине? Тот, кто отравил двух подельников…

– …намеревался машину сжечь, – продолжил я за начальника. – Потом он бы сжег садовый домик и налегке, с одной сумкой денег, ушел бы в туман. Если третьим был адвокат, то где он? Или их было четверо? Свидетель Грачев видел в автомобиле только одного человека – адвоката Машковцова. Предположим, в этом деле был четвертый участник, он дожидался подельников здесь или подсел к ним в автомобиль по дороге… Хотя на кой черт им четвертый человек? Дело они втроем провернули, четвертого человека в долю брать как-то ни то ни се.

– Если в деле был четвертый человек, то он – самый умный из них: и отравленную водку пить не стал, и от адвоката избавился, – сказал Малышев.

– Почему мы взяли за аксиому, что адвоката убили? Может быть, это он всех троих грохнул и скрылся с деньгами? Одно понятно – распивать водку они собирались втроем.

– Я вижу картину так, – обобщил начальник уголовного розыска. – В этом помещении было четыре человека. Одного из них убили или оглушили ударом молотка по голове. Избавившись от соучастника, трое остальных налетчиков решили выпить. Разлили водку в три рюмки, двое отравились, а третий только поднес рюмку ко рту и пить не стал.

– Они бы спросили: «Чего это ты вдруг не пьешь?»

– Ничего подобного! В водку подмешан яд мгновенного действия. Посмотри на их позы: они где сидели, там и рухнули.

– Допустим, все так и было. Третий человек, отравитель, ушел отсюда своими ногами, а куда делся раненый или убитый?

Ответить Малышев не успел. В садовый домик вошел один из наших оперативников.

– Николай Алексеевич, я свидетеля нашел. Будете с ним разговаривать?

– Как ты его вычислил?

– У него у одного, во всей округе, дым из трубы шел. Его домик на горе, обзор через лог прекрасный.

– Пошли, Андрей Николаевич, на улице с ним поговорим.

Свидетелем был мужчина лет шестидесяти, одетый в телогрейку и резиновые сапоги.

– Ей-богу, вы зря меня тормошите! – возмущался свидетель. – Я ведь практически ничего не видел. Человека только видел, и все. Дело было в четверг часов так в семь, а может, и позже, на часы я не смотрел. Погода нынче сами видите какая: тучи, пасмурно. Что тебе полдень, что вечер, все едино мрачно, как в сумерках… Так вот, вечером я вышел во двор, дал собаке корм. В дом я ее не пускаю, на цепи держу. Собака моя – одно название, беспородная, но ночью тявкает, а больше от нее ничего и не надо. Так вот, покормил я собаку и посмотрел в эту сторону, через лог. В калитку вот этого садового участка входил мужчина. Больше я ничего не видел.

– Как он выглядел? У него что-нибудь было с собой в руках?

– Ничего я не рассмотрел! У меня и так зрение не ахти, а тут еще сумерки, так что я ничем вам помочь не могу. Одно точно скажу: это был мужчина.

– Больше ничего необычного не заметили?

– Заметил. Хозяин этого участка, где мы сейчас с вами стоим, обычно свой автомобиль ставит прямо напротив калитки, у соседского забора. В четверг он поставил машину ближе к логу, на спуске.

– Почему вы решили, что это хозяин участка поставил машину в другом месте?

– Ничего я не решил. Я же не видел, кто на ней приехал.

– Вас не удивило, что всю пятницу автомобиль простоял на улице? А хозяев на участке видно не было?

– Я же не любопытная баба, целый день в окно пялиться. Мне какое дело до чужого участка? Может, они выпивают да спят целый день. На огороде-то делать нечего: ни грядки вскопать, ни рассаду высадить. Холод, слякоть. Самое то печку натопить да настойку домашнюю попивать.

– Вы давно сезон открыли? – спросил я тоном опытного садовода-мичуринца.

– Я сюда из города первого мая перебрался. Старуха там осталась, а я тут кукую, жду, когда погода наладится. В прошлом году в это время тепло стояло, так люди мимо меня целый день в сторону аэропорта шли, а нынче редко-редко человек пройдет.

Мы поблагодарили свидетеля и вернулись в дом.

– Что мы имеем? – задал Малышев риторический вопрос. – Два трупа. Это те налетчики, которые входили в квартиру к Желомкиной. Еще у нас есть молоток со следами крови и волосами с головы человека. Ударить третьего человека по голове налетчики могли только до того, как выпили спиртное… Черт возьми, куда этот человек делся? Два трупа на месте, третий исчез.

– Может быть, он очнулся и ушел? – предположил я.

– Пешком далеко не уйдешь, а у забора автомобиль стоит. Если бы раненый очнулся, он бы сел в машину, доехал до города и бросил ее недалеко от остановки.

– Версия хорошая, только автомобиль на месте остался. Мое мнение: третий человек или пешком отсюда ушел, или его труп унес четвертый соучастник.

– Надо будет проверить все больницы и отработать всех лиц, кто поступил с травмой головы в четверг-пятницу. Главный объект поисков – адвокат Машковцов. Я думаю, что налет организовал он.

Я промолчал. У меня не было уверенности насчет адвоката, но и противопоставить рассуждениям начальника я тоже ничего не мог. Пока все сходилось на Машковцове: к дому Желомкиной бандиты приехали на автомобиле адвоката, на нем же они скрылись с места происшествия. Деньги делить налетчики приехали в садовый участок Машковцова. У дома Шахини адвоката уверенно опознал его бывший клиент Грачев.

– Николай Алексеевич, я поеду домой? У меня ребенок больной с чужим человеком сидит.

– Поезжай, но будь на телефоне. Я договорился с начальником управления, он велел организовать круглосуточное дежурство в ИДН. Как только наши «друзья» выйдут с тобой на связь, ты поедешь на встречу, а идээнщица посидит с девчонкой.

– Как они узнают, куда мне звонить? У Почемучки только номер моего рабочего телефона есть.

– Далайханов подскажет, где тебя искать. Я его на казарменный режим перевел. Пока звонок не поступит, он из управления не выйдет. Дело прежде всего!

Глава 10. Тихий субботний вечер

Дома у Натальи царила идиллия: с кухни доносился божественный запах горячего куриного супа, дочь, сидя в кровати, расчесывала куклу, Лиза в кресле читала книгу. Первое ощущение было, что я вернулся к себе домой, в свою семью. Сейчас Лиза встанет и скажет: «Как дела, дорогой? Мы уже соскучились по тебе. С дочкой все в порядке, температура спала».

Я подошел к Арине, потрогал лоб. Она была еще горячей, но уже не такой, как утром. Девочка выздоравливала.

– Теперь я могу идти? – поднялась с кресла Лиза.

– Пока нет. Нам надо поговорить. Пойдемте на кухню.

Гостья не стала возражать. Что толку возмущаться, если выходной потрачен зря?

– Вы успешно съездили, Андрей Николаевич? Всех преступников поймали?

– Ни одного. Весь улов – два трупа. Но к черту эту грязь! Позволю себе спросить, а вы манную кашу варили? Мой человек принес молоко?

– Ваш сотрудник принес даже две бутылки молока, наверное, про запас, чтобы завтра не бегать. Будете есть суп?

– Арине на вечер хватит? Тогда буду, но немного попозже. Лиза, у меня к вам вопрос: вы как работаете? День с утра, день после обеда, суббота, воскресенье – выходной? Следующий понедельник вы выходите с утра? Откинем вторник – начало недели всегда суматошное. Четверг – сам по себе неудобный день. Остается суббота. В следующую субботу я приглашаю вас в кафе. Я хочу реабилитироваться за сегодняшнюю отлучку.

– Андрей Николаевич, а я не устала. И я бы не сказала, что сегодняшний день потратила впустую. – Лиза загадочно улыбнулась: понимай как знаешь! – У вас очень спокойный ребенок, – продолжила она. – Если бы Арина умела говорить… Она рисует забавные кругляшки с лучиками, это солнышки?

– Не знаю. Похоже на бактерий, но откуда ребенку знать, как выглядят инфузории-туфельки? Во сколько и где мы встретимся?

– Андрей Николаевич, если вы приглашаете меня в кафе, то вначале я должна дать согласие пойти с вами, а то получается, что вы за меня все решили, и теперь нам осталось только согласовать детали. Куда вы хотите меня пригласить?

– Кафе «Встреча» вас устроит?

– Там же безумно дорого! Я была там, на дне рождения подруги – мне не понравилось.

– Хозяин кафе – мой хороший знакомый. Если куда и идти, то к нему. Так где мы встретимся?

– Я должна подумать. Давайте я вам перезвоню. Вы дадите мне свой рабочий телефон, и я наберу вас среди недели.

Я закурил, сел напротив девушки, с минуту пристально рассматривал ее, словно увидел в первый раз.

– Андрей Николаевич, вы меня так всю прокурите…

– Родители будут ругаться? Вы уже взрослая девушка, и нет ничего удивительного, что проводите свободное время в обществе курящего мужчины.

– Почему вы решили, что я сегодня увижусь с родителями? – с легким недоумением спросила она.

– Лиза, я знаю ваш домашний адрес, знаю номер телефона, который установлен у вас в квартире. Вы не меняли место прописки с шестнадцати лет. Логично предположить, что вы до сих пор живете с мамой и папой. Я сыщик, Лиза. Мной подчас движет профессиональный интерес, и я ничего не могу с этим поделать. Скажу честно, меня заинтересовало обручальное кольцо на правой руке. Я позвонил в адресное бюро и узнал всю вашу биографию. Так где мы встретимся или мне лучше зайти за вами в субботу?

– Я никуда не пойду с вами, – тихо сказала она.

– Хорошо, – согласился я. – Я зайду за вами в субботу ровно в три часа дня. Если вас не устроит «Встреча», то мы можем пойти в другое место.

– Я пошла домой. – Лиза поднялась, вышла в коридор. Скрипнула дверца одежного шкафа.

Я затушил сигарету и вышел следом.

– Откройте мне дверь, – все так же тихо попросила она.

Я, не встречая сопротивления, обнял девушку и зашептал, словно нас кто-то может подслушать:

– Есть такая поговорка: если женщина после свидания не скажет мужчине, что он наглец, то она будет считать, что он дурак. Я знаю таких поговорок сотню, они все об одном – иди напролом и ни о чем не думай. Я умею идти наперекор обстоятельствам и людям, я умею добиваться своего, но сейчас не тот случай. Мы знакомы меньше суток, но расстаемся уже в третий раз, и каждый раз мне выпадает подходящий случай хотя бы коснуться вас губами, но я не делаю этого. Не обижайся на меня за адресное бюро. Я просто хотел знать, к чему мне готовиться. К встрече с ревнивым мужем? Или муж – это фикция, призрак, отпугивающий мужчин от загадочной неприступной женщины? Я обещаю тебе, что не буду назойлив и не перейду раньше времени ту грань, что не дает мне поцеловать тебя.

– Андрей Николаевич, – так же перейдя на шепот, сказала Лиза, – мы уже перешли на «ты»? Как мне понимать вас? Вы приглашаете меня на свидание?

– А сейчас мы чем занимаемся, сейчас у нас не свидание? Мы вдвоем. Арина – не в счет. Цветочки и столик в кафе – это условности, проявление непонятно чего. Признаюсь тебе честно, я бы не отпустил тебя сейчас ни за что. Я бы нашел сто тысяч поводов задержать тебя и побыть с тобой вдвоем, но у меня жизненные силы подходят к концу. Я не спал практически всю ночь. В четверг мы столкнулись с преступлением, которое неизвестно как аукнется по всей Сибири. У меня заболела дочь, я лично видел, как у нее температура перешагнула все мыслимые пределы. На меня одномоментно обрушилось столько событий, что другому их бы хватило на месяц. Я держусь из последних сил. Еще час, и я буду выглядеть как выжатый лимон, а я не хочу, чтобы ты видела меня вялым и сонным. Лиза, когда и где мы встретимся? К черту субботу, давай увидимся завтра, в понедельник – когда захочешь. Давай я провожу тебя с работы до дому или, наоборот, из дома до поликлиники.

– Я пойду. – Она сделала попытку отстраниться, но только для виду и только для того, чтобы показать, что она приличная девушка и не намерена начинать отношения на такой ноте.

Я медленно приблизил свои губы к ее губам и чувственно, нежно поцеловал Лизу. Она не сопротивлялась, не отталкивала меня, но и не проявляла никаких ответных чувств. Хотя какие между нами были чувства? Меня влекло к ней, а ее…

– Самое ужасное, – прошептала Лиза, – что если бы ты предложил, я бы осталась. Я бы слушала твои рассказы про птицу марабу, про синусоиду, про старика Кусакина. Ты, как водоворот, затягиваешь с каждой минутой все глубже и глубже. Ты переходишь на «ты», и я иду следом. Это ужасно, Андрей Николаевич… Я пошла. Отдыхай, набирайся сил. Арина к вечеру будет совершенно здорова.

Она отстранилась от меня, перед зеркалом поправила прическу, на секунду призадумалась и неожиданно засмеялась:

– Если сейчас было наше первое свидание, то закончилось оно оригинально – ты даже не можешь проводить меня до дому. Какие уж тут цветы! Одни условности… После шести часов вечера постарайся мне домой не звонить – я не хочу объясняться с родителями раньше времени.

После ее ухода я лег на кровать и прикрыл глаза. Арина перелезла через меня, достала из ящика с игрушками еще двух кукол, посадила их у кресла, каждой вставила под мышку карандаш. Потом принесла из прихожей забытый Лизой стетоскоп и стала слушать биение моего сердца. Что-то в моем дыхании показалось дочери подозрительным, требующим дальнейшего обследования. Она сходила на кухню, принесла чайную ложечку, заставила меня открыть рот и сказать: а-а-а!

– Арина, – предложил я, – давай я буду лежать с температурой, а ты будешь лечить кукол. Где у мамы пуговицы хранятся? Арина, пуговицы – это таблетки. Измеряй куклам температуру и давай им таблетки. Арина, у меня началось нарушение теплообмена. Я полчаса полежу, потом покормлю тебя.

Дочка беззвучно запротестовала: «Нет, так не пойдет! Если ты температуришь, то должен положить на лоб мокрое полотенце». Пришлось смириться. Я нарезал из тетради листочков для рецептов, достал Арине ручку, карандаши, намочил полотенце и лег спать. Но сон не шел. Мои мысли носились по кругу: Шахиня, трупы в садовом домике, умирающий вор в законе Лучик, адвокат Машковцов и, конечно же, Лиза! Женщина с пониженной энергетикой.

«Желомкина сама открыла налетчикам дверь. Того, кто постучался к ней, она знала и не опасалась его. Шахиня вообще никого не опасалась, у нее даже мысли не было, что кто-то осмелится покуситься на воровской общак. Со стороны ситуация с нападением выглядит дико, но если вдуматься и распределить роли, то логику событий можно понять. Предположим, что из дворца спорта «Динамо» вышла группа мужчин. Все они спортсмены: боксеры, борцы, штангисты. Навстречу им шестиклассник с тощим портфелем в руках. Должны спортсмены его бояться? Нет, конечно. Любой из них щелчком из пацана дух вышибет. Но у паренька с собой припасен пистолет, и он в два счета всех борцов на тот свет отправляет. Бах, бах! И только трупы на крыльце.

То же самое с Желомкиной. Она жила под непробиваемой защитой воровского братства, но кто-то наплевал на страх и пошел в атаку на квартиру, где защитников оказалось всего двое – немолодая грузная женщина и далеко не спортивного вида мужчина. Оборона, основанная больше на словах, чем на деле, оказалась мнимой. Налетчики пробили ее в одно касание, и тут начинаются странности.

Во-первых, состав преступной группы. Я совершенно уверен, что два трупа в садовом домике – это убийцы Шахини и ее племянника. Организатором нападения был адвокат Машковцов… Или не он? Хорошо, предположим, что это был адвокат. У него съехала крыша, и он решился совершить налет на воровской общак. Адвокат по роду своей профессии общается с преступниками, как бывшими, так и настоящими. Он вполне мог среди своей клиентуры найти двух отморозков, способных пойти на любое преступление. Нужен ему кто-то четвертый? Пожалуй, нет. Чем меньше людей будет участвовать в налете, тем проще потом замести следы.

И тут – тупик. Адвокат действует в открытую: он не прячет лица у подъезда Желомкиной, не пытается изменить свою внешность. Он приезжает на преступление на собственном автомобиле! Что за странности? Он что, специально подставляется, показывает всем: «Это я, адвокат Машковцов! Не вздумайте перепутать меня с каким-нибудь дядей Васей». Единственная логика в его действиях – это похоронить «адвоката Машковцова» в ближайшее время и возродиться в новом обличии.

Оставим это предположение на потом и вернемся к Желомкиной.

Средства нападения у налетчиков примитивные и разнородные. Тут тебе и кухонный нож, и обрез одноствольного ружья, и самодельный мелкокалиберный револьвер. Гильз на месте происшествия не обнаружено, значит, в девчонку и старушку с первого этажа стреляли из револьвера, а не из пистолета. Состав вооружения у бандитов наталкивает на мысль, что они не готовились к нападению и взяли с собой на дело то, что подвернулось под руку. Например, одноствольный обрез. Случись осечка при выстреле, и одному из налетчиков пришлось бы схватиться с племянником Шахини в рукопашной схватке.

Сложим оружие и автомобиль и получим налет как спонтанное решение – сидел адвокат со своими клиентами и говорит им: «А не совершить ли нам нападение на квартиру хранительницы общака Шахини? У меня есть обрез с одним патроном, револьвер, который стреляет через раз, и нож, которым колбасу режут».

Версия о внезапном решении ошибочна. Адвокат заранее приготовил отравленную водку. Если обрез и самодельный револьвер достать сложно, но реально, то с ядом все наоборот. Мгновенно действующий яд на «черном рынке» не купишь. Я вообще не представляю, где можно достать яд. Цианистый калий, например. Где-нибудь в промышленности или химическом производстве используют цианид или им только врагов травят?

Пока я размышлял о преступлении, Арина раскрутила автоматический карандаш, вставила в него стержень и стала тормошить меня.

– Что такое, Арина? Что случилось? Это шприц? Доченька, тебя же без уколов лечили… В руку коли, в плечо. Арина, взрослым дяденькам уколы ставят в плечо, а маленьким деткам – в попу. Куклам коли куда хочешь, а мне – только в плечо. Мамане завтра в попу вколи, чтобы знала, как больного ребенка бросать. Арина, иди, поставь уколы всем игрушкам: собачке, медведю, пупсикам. Всем вколи, проведи поголовную вакцинацию. А я пока полежу, подремлю.

«У Лизы под кофточкой прощупывались ребра. Она худая, и грудь у нее небольшого размера. Девушку таких габаритов удобно заносить в ЗАГС – подхватил на руки и неси, хоть на второй этаж, хоть на третий. С Натальей на руках я бы сейчас даже на крыльцо ЗАГСа не поднялся, пришлось бы ее через плечо перебрасывать. Странно получается: Маринка родила и осталась такой же худой, а Наталья располнела. Нет, нет, все не так. Наталья стала полнеть после ранения, беременность и роды тут ни при чем…

Помрет Лучик, на какие шиши они будут гроб полированный покупать? Естественно, ворам никто не откажет, и гроб взаймы дадут, и поминальным обедом бесплатно накормят, но это же позор! Как только станет известно, что Почемучка проворонил общак, так его авторитет тут же упадет ниже плинтуса. Гроб взаймы – это нонсенс, за это адвоката Машковцова они живым закопают и креста на его могиле не поставят… Куда он делся? Жив ли? А если мертв, то зачем два трупа оставлять на видном месте, а третий прятать? Четвертый человек… Нет, не было никакого четвертого, трое их было. Четвертый человек вошел в садовый домик, когда там уже все были мертвы. Адвокат отравил подельников, а они ему голову проломили молотком.

Скорее всего, дело было так: от дома Желомкиной налетчики выехали на объездную дорогу и по дворам, по околоткам добрались до садоводческого товарищества. Отравленная водка была у адвоката с собой. Машковцов оставляет машину на дороге, открывает своими ключами садовый домик, бросает на кровать сумку с деньгами. За ним следом входят подельники. Нервы у всех на пределе, зато настроение – отличное! Налет прошел без сучка без задоринки. Машковцов говорит сообщникам: «Выпьем, ребята, снимем стресс. А потом в тихой, спокойной обстановке посчитаем денежки, поделим их, как договаривались, и – кто куда!» Подельники: «Да будет так» – и бац! – адвоката молотком по темечку. Рискованно играл товарищ Машковцов. Его самого и его автомобиль все приметили, а вот подельников адвоката никто не запомнил. Откачают врачи девчонку, вряд ли она их опознает…

Кстати, кто эта шестиклассница? Может, в школе смогут объяснить, что у них за девочка училась? Приходили к девочке домой друзья? Где она с ними играла? В спальне, под носом у лежащей на кровати Шахини или в комнате, где хранился общак? Скорее всего, Желомкина друзей девочки к себе в квартиру не пускала…

Предположим, в садовом домике лежат три трупа. Приходит сосед, видит пачки денег на столе. Деньги он забирает, а труп адвоката прячет. Зачем? Надо сравнить группу крови на молотке и волосы».

Я поднялся, открыл шкаф, где висел мужской костюм, осмотрел пиджак. Он был совсем новый, без малейших следов перхоти или выпавших волосков. А вот у Натальи на платье один черный волос зацепился. Дома у адвоката, на одежде и на внутренней стороне головных уборов, можно собрать волоски и сравнить, его ли это огрели молотком по голове? Если не его, то история получится совсем запутанной.

– Пошли, поедим, – предложил я Арине. – Тетя вкусный суп сварила? Тете замуж пора, своих детей иметь. Сегодня она возилась с тобой и представляла, что это ее дом, а ты – ее дочь. Когда я вошел к вам, то у меня было ощущение, что я вернулся к себе домой. Специфическая аура семейного комфорта и уюта! Родовое понятие «дом». С твоей мамой у меня никогда такого ощущения не было. С ней я всегда возвращался в ее дом, где я не хозяин, а всего лишь приложение к хозяйке. С тетей Мариной, кстати, было точно так же – где бы я с ней ни жил, никогда себя не чувствовал счастливым семьянином… Знакомство со случайной тетей как повод призадуматься и вспомнить: кто из знакомых мне женщин так терпеливо выслушивал про птицу марабу? Пожалуй, никто. Одна тетя Лиза не фыркала и не морщилась, и в этом есть свой смысл. Умение выслушивать собеседника – не только дар, но еще и способ выказать ему свое расположение… Арина, ты маме ничего рассказывать не будешь?

Дочка пожала плечами, потом отрицательно помотала головой, потом подумала и кивнула в знак согласия. Вся вместе эта пантомима расшифровывалась примерно так: «Я чужие секреты хранить не обещала, но и рассказывать-то особенно не о чем».

Глава 11. Неожиданное известие

Телефонный звонок поднял меня с постели в шесть утра. Еще не очнувшись ото сна, я взял трубку.

– Андрей Николаевич, – раздался встревоженный голос моего лучшего и самого законспирированного агента Итальянца, – надо увидеться. Срочно. Без шифровок. Андрей, у меня всего час времени. Назначай любое место, я приду.

Я назвал адрес Натальи. В ожидании агента я нервно закурил, поставил на плиту чайник.

«С самого первого дня нашего сотрудничества Итальянец никогда не звал меня по имени, только по имени-отчеству. Что могло случиться, неужели его разоблачили? Тогда придется принимать экстренные меры и эвакуировать агента в соседнюю область».

Итальянец пришел минут через двадцать.

– Что случилось? – с порога спросил я.

– Лучик помер.

– Да ты что?! Когда?

– В пятницу утром.

– Мать его! А почему про это никто не знает?

– А хоронить его на что, на какие рубли? Общак-то тю-тю! Был, да сплыл.

– Рассказывай все подробно, что вы решили делать?

– Поутру Лучик преставился и тут же примчался Почемучка. Он с ходу говорит: о смерти Лучика никому ни слова! Пока деньги на похороны не найдем, о его смерти объявлять не будем. В обед привезли бальзамировщика. Решили так: для всех – Лучик лежит в коме, а для нас, для пятерых, наступает бессменный караул. Ты знаешь, как покойников бальзамируют?

– Никогда не задумывался над этим вопросом. Наверное, снаружи обмазывают тело бальзамом, а в вены вместо крови закачивают формалин.

– Хрен-то там, друг мой! Покойника потрошат, как рыбу перед засолкой, и только потом тело формалином пропитывают.

Итальянец согнулся от спазмов в животе, зажав рот, бросился в туалет. Несколько минут из-за дверей санузла раздавались характерные звуки, потом агент вышел, попил воды из-под крана, отер рот.

– Фу, мать его! – выдохнул он. – Как вспомню, так вздрогну. Зрелище – не приведи господь! Я на своем веку много повидал, но такое… Короче, бальзамировщик напихал внутрь Лучика тряпок, зашил его и оставил в комнате на полу. Мы с Лаптем всю ночь с пятницы на субботу внутренности Лучика по мусорным контейнерам разносили. Тебе на заметку: найдут где-нибудь человеческое сердце – это наше.

– Закопали бы где-нибудь запчасти от Лучика, а то в мусорку – как-то не по-христиански.

– О чем ты говоришь! – раздраженно бросил Итальянец. – Все скрытно надо было сделать да побыстрее… Слушай дальше. Хата, где помер Лучик, трехкомнатная. Он лежит в зале, в спальне разместился бальзамировщик, а мы в маленькой комнате на полу разлеглись. У тела оставили в карауле одного мужика. На хрен его оставили, сам не пойму, но Почемучка сказал: «Пускай бдит!» Ночью этот мужик как завопит: «Он шевелится!» Вот тут-то я крепко пожалел, что никогда в жизни не принимал Святого причастия. Прикинь: ночь, в квартире тишина, темнота – хоть глаз коли, и тут раздается нечеловеческий вопль. Мы все бросились в комнату. Меня трясет, я думаю: сейчас Лучик восстанет из мертвых, превратится в зомби и всех нас насмерть загрызет. Видел фильм «Живые мертвецы»? Зомби никакое оружие не берет. Пока ему голову с плеч не снесут, он всех кусать будет.

– Весело у вас было, – задумчиво сказал я.

– Еще как! У нас один парень штаны обмочил, а Лапоть, он за мной в зал бросился, в спину мне говорит: «Никто из нас до утра не доживет, всех Лучик прикончит». Прикинь ситуацию: обороняться от нечисти нечем – все ножи на кухне, а чтобы туда попасть, надо через зал пройти, а в зале – Лучик! Если он в зомби превратился, то – все, всем нам хана! В окно прыгать – тоже не вариант. Третий этаж, все кости переломать можно. Мне потом Лапоть, корешок мой, говорит: «Я решил: как только Лучик в тебя вцепится, я успею лыжи смазать и на улицу выскочить». Я ему, паскуде, за это в глаз двинул, с фингалом теперь ходит.

– Вы фильм про зомби вместе смотрели? Чувствуется, прониклись содержанием.

– Короче, прикинь, включили свет, а там – страх господень! Раньше Лучик лежал на спине, руки вдоль туловища, а теперь одна рука в потолок указывает, согнулась под прямым углом. Из спальни вышел бальзамировщик и говорит караульному: «Ты чего орешь? У покойника внутренний баланс нарушился, мышцы на руке сократились, вот она и поднялась». Потом, прикинь, ногой руку в пол вжал, она как хрустнет! Сломал, значит, конечность. Мы у караульного спрашиваем: «Ты зачем, сволочь, свет в зале выключил?» Он говорит, что так ему спокойнее было с покойником сидеть. Дебил, по-другому не скажешь. Мы всей толпой чуть инфаркт не схватили, а ему без света комфортнее дежурить было… Потом Лапоть позвонил Мухе, он нам десять бутылок водки подогнал. Тут же, ночью, мы по пузырю хлопнули, и ни одного хмель не взял. Сидим на кухне, ни жрать, ни спать неохота. Одна мысль: скорее бы утро! Баланс мышц, конечно, дело нужное, но чем черт не шутит, в первый раз у Лучика не получилось, а ночь-то, она о-го-го какая длинная! Ты не смотрел этот фильм? Обязательно посмотри. Твой приятель Ковалик его у себя в видеосалоне крутит.

– Давай дальше: наступило утро, за окном запели петухи, ночные страхи отступили.

– А чего дальше? Приехал Почемучка, всех обматерил, как мог, велел дальше с покойником сидеть да за бальзамировщиком приглядывать. Тот домой стал проситься, но мы решили: будет с нами сидеть, пока мы о смерти Лучика не объявим. По ходу замечу: если бы не бальзамировщик, мы бы все из хаты ломанулись, кто куда. Андрей Николаевич, ты сам прикинь: ночь, темень, с пола покойник поднимается… Я тебе клянусь, у меня мысль была: останусь в живых, приду в церковь, встану на колени и попрошу у священника на меня ковш святой воды вылить.

– Теперь, как я вижу, идея с церковью отпала?

– Не в церкви дело! Хоронить Лучика не на что, вот где засада!

– Сколько человек знает о его смерти?

– Считай сам: из авторитетов – Почемучка, Муха, Ключар и Новосибирец. Бальзамировщик. Его семья не знает, кого он бальзамировать выехал. Потом из нас: я, Лапоть и еще три парня, которых в квартире оставили. Из фраеров только двое в курсе дела, но им сразу же сказали: как только шепот пойдет, обоим языки отрежут.

– Что бальзамировщик говорит? Сколько тело может пролежать непогребенным?

– Две недели, потом – хана, сушите весла! Через две недели будем сдаваться – в долг хоронить придется. Андрей Николаевич, Христом Богом прошу: помоги общак найти! Не дай смуте начаться. Сам посуди, если ворам в Москве и Грузии станет известно, что Лучика похоронили в долг, то ни Почемучку, ни кого другого из наших авторитетов не коронуют. На место вора в законе к нам придет чужак. Кого нам из Москвы назначат? Да кого бы ни было, новый вор в законе первым делом начнет свои порядки наводить, а это на хрен никому не надо. Почемучка, конечно, не ангел, но он хоть свой, умеет братву в руках держать. Грубо говоря, порядок в области только на нем и держится.

– Почемучка пойдет на сотрудничество с милицией?

– О чем ты говоришь! Да если сам Сатана из ада восстанет и скажет: «Продайте мне ваши души за общак!» – то никто и размышлять не станет. Ситуация безвыходная. Тут или-или, тут все на кон поставлено.

– Как ты думаешь, если Почемучка решит пойти на контакт, кого он выберет?

– Тебя. Ты, Андрей Николаевич, у Почемучки в авторитете. Это Муха на тебя зуб точит, но он нынче не в фаворе, сидит, как паук, на кладбище, порошок нюхает да по девке своей слезы льет.

– Ты это серьезно? Он о Стелле со слезами на глазах вспоминает?

– Отчего бы нет? Ты сам нюхни смесь кокаина, промедола и еще одной дряни – тоже плакать от любой ерунды начнешь. Таракана на полу раздавишь и заплачешь от жалости.

– Стукач из нашего управления с вами на связь не выходил?

– Не знаю, он мог напрямую с Почемучкой переговорить. Ты вычислил, кто против вас работает?

– Сергей Матвеев. Помнишь такого? По Заводскому райотделу должен помнить. Лучший опер у нас был, правая рука покойного Вьюгина Сергея Сергеевича[4].

– Ты уверен, что это он? Матвеев авторитетным ментом был, неужели скурвился?

– Сам лично запись телефонных переговоров прослушивал. Это он зимой Почемучку об обысках предупредил. Да черт с ним, пока он мне дорогу не перешел, а там видно будет.

– Андрей Николаевич, мне пора, время выходит. Я всего на час у братвы отпросился, сказал, что к надежному человеку за травой сгоняю.

– Ты уже травой затариться успел?

– У меня с собой с той недели кулечек был, на две самокрутки точно хватит. Мне эта дурь ни к чему, а ребята пускай раскумарятся, стресс снимут.

– По дороге не попадешься? – с улыбкой спросил я.

– Ты пошутил, Андрей Николаевич? Семь утра, все менты еще спят, второй сон видят. Только мы с тобой бдим, приключения на свой хребет ищем… Поможешь с общаком?

– Есть у меня одна наметка, где деньги искать. Выйдет на меня Почемучка, поговорим. Нам-то, сам понимаешь, смена власти в городе на фиг не нужна. Мы – за порядок. Не дай бог, новая смута начнется, все кровью перемажемся, никто в стороне не останется.

Проводив агента, я вернулся к Арине и лег спать рядом с ней.

Наталья приехала вечером, хотя обещала появиться не позже полудня. Я рассказал ей о нарушении теплообмена у дочери, но она слушала меня вполуха, равнодушно и безучастно, словно речь шла о постороннем ребенке, а не о нашей Арине. Как видно, поездка у Натальи не удалась, слишком уж она была погружена в свои мысли.

– Наташа, я пошел. Рецепт на лекарство на столе.

Ни словом не поблагодарив меня, Наталья пошла на кухню, загремела кастрюлями.

– Что это? – воскликнула она, увидев остатки куриного супа. – Кто посмел хозяйничать на моей кухне? Ты что, сюда женщину приводил? Отвечай, откуда здесь суп взялся?

– Я сварил, – огрызнулся я.

– Не ври! – Уперев руки в боки, Наталья вышла в коридор. – Если бы ты сварил куриный суп, то отравил бы им ребенка. У тебя руки из задницы растут, ты готовить ничего не умеешь.

– Сказал тебе: я сварил, значит – я! Чего тебе непонятно? Я нашел курицу в холодильнике, позвонил на работу. Дежурная идээнщица меня по телефону инструктировала, в каком порядке продукты закладывать и сколько варить. Пока ты по стране советской скакала, я о ребенке заботился. Ты меня перед отъездом холодильником попрекала, а у самой-то – шаром покати! В столовую я Арину сводить не смог, так что пришлось нам питаться супом да манной кашей.

– Откуда ты молоко взял для манной каши? – подозрительно прищурилась хозяйка.

– Позвонил оперу, он принес. Мы целую бутылку молока тебе оставили. Попей на досуге.

– Издеваешься? Или забыл, что я молоко не пью? Ладно, пригодится…

– Я пошел!

– Погоди. Ты талоны на спиртное уже получил?

– Получил, и что с того? – неприязненно спросил я.

– Один талончик мне отдай. Найди время, занеси.

– Наташа, а почему бы тебе этот талон мне не оставить? Я с ребенком в такой трудный час сидел, мне стресс снять надо. Ты приехала вся отрешенная, а я в прошлую ночь глаз не сомкнул. Ты представляешь, что я чувствовал, когда у Арины температура за сорок один градус зашкаливала? Она металась, как в бреду, а ты: отдай талончик!

– Арина – такая же моя дочь, как и твоя. Ты не с чужой девочкой сидел. Андрей, давай не будем спорить. Мы как с тобой договаривались? Талоны на Арину делим поровну. Она прописана у тебя, талончики ты получаешь, Арине водка ни к чему, а мне пригодится.

– Давно ли ты такой любительницей спиртного стала? – съязвил я. – Тебе уже двух бутылок на месяц не хватает? Хорошо, принесу я тебе талончик. Только смотри, чтобы у этого хряка пузо от моей водки не лопнуло.

– Ты это про кого сейчас сказал? – нахмурилась Наталья.

– Полез я пижаму ребенку искать, а нашел мужской костюм необъятного размера. Не выходи за него замуж, Наташа. Ты его не прокормишь. Этот мужик куриный суп, что я сварил, за один присест через бортик из кастрюли выпил бы и только косточки куриные сплюнул. Худого себе найди, тогда курицы на два раза будет хватать.

– Андрей, – устало сказала она, – зачем ты хамишь? Мы же договаривались, что не будем вмешиваться в личную жизнь друг друга.

– Это я-то хамлю? Наташа, ты приехала потерянная, как Аленушка без братца Иванушки, и даже не поинтересовалась, что мне врач о теплообмене рассказывала. Это же не насморк, Наташа, не ангина. Поблагодари Бога, что у Арины теплообмен нарушился сейчас, когда ей почти три года, а не когда ей было месяца три. Представь, что у младенца температура вверх прет, и остановить ее ничем нельзя. Вот бы ты попрыгала тогда вокруг телефона.

Услышав упоминание о себе, аппарат зазвонил. Наталья подняла трубку.

– Это тебя. – Она оставила телефон мне и пошла на кухню.

– Алло? – осторожно спросил я.

– Андрей, это Айдар. Звонил какой-то мужик. Короче, это они. Телефон продиктовать?

– Конечно.

Не откладывая в долгий ящик, я перезвонил по указанному номеру.

– Да! – с вызовом ответили на том конце провода.

– Что ты дакаешь! – обрушился я на незнакомого собеседника. – Других слов больше не знаешь? Культурно надо представляться по телефону, вежливо.

– Ты кто? – прорычала трубка.

– Спокойно! Это Лаптев. Позови к телефону Сергея Игнатовича.

В далеком помещении послышались мужские голоса.

– Почемучка, в натуре, что за отморозок звонит? Лаптев какой-то. Ты ему скажи, я за такой базар жало ему поприжму.

– Заткнись, ради всего святого! – приказал Сергей Игнатович. – Этот Лаптев тебе самому жало сломает и в глаз воткнет… Алло!

– Добрый вечер! Это я.

– Слышу, что ты. Разговор есть. Через час, во «Встрече», устроит? Приезжай без хвостов, переговорим с глазу на глаз.

– Сергей Игнатович, если я приеду в кафе, а меня, как в прошлый раз, повезут на кладбище, то разговор не состоится. И еще! Возьмите с собой сына Буратино, у меня к нему есть несколько вопросов.

– Кого взять? – удивился глава областного преступного мира. – Ты о ком сейчас говоришь?

– Буратино в сказке «Золотой ключик» что искал? Ходил он по Израилю, ходил, а там у всех еврейские фамилии. Даже Карабаса-Барабаса по-ихнему зовут Бен-Гурион аль Карабас. Теперь понятно?

– Ты про Ключара, что ли, толкуешь? С ним, конечно, приеду. Я, кстати, с чистого телефона звоню. Щелчков же на линии нет?

– Если нас прослушивают, то никаких посторонних звуков на линии раздаваться не будет. Сергей Игнатович, я в общий зал не пойду.

– До встречи! – Собеседник положил трубку.

«Если Почемучку прослушивают, – подумал я, – то телефон Натальи автоматически поставят в разработку. Вот весело-то будет! Пускай контрразведчики ее треп послушают. Наталья, если сядет за телефон, может час беспрерывно трещать. Когда вместе жили, я как-то засек время: сорок минут беспрерывного общения с коллегой, с которой рассталась на работе полчаса назад. А если бы с момента расставания прошла пара часов? Тут и до утра можно трубку не класть».

– Наташа! – позвал я. – У меня появилось двадцать минут свободного времени. На улице холодно, посижу у тебя. Ты как съездила? Толк был?

Глава 12. В гостях у Ковалика

В кафе «Встреча» все места в обеденном зале были заняты. В левой кабинке веселилась разношерстная компания с бритоголовым амбалом во главе; правая, директорская, кабинка пока была свободна.

«Если воры предложат совещаться в директорской кабинке, я откажусь от встречи, – решил я. – Уж лучше на кладбище толковать, чем у всего города на виду».

Увидев меня, со своего места поднялся директор кафе Евгений Викторович Ковалик.

– Андрей Николаевич, сколько лет, сколько зим! Давненько не виделись. У меня есть к тебе один разговор. Закончишь с этими, – Евгений Викторович кивнул в сторону лестницы на второй этаж, – найди меня, перетрем один вопрос.

– Меня ждут на втором этаже? – спросил я. – А где? Там же сесть негде.

– У нас небольшие перестановки, – пояснил Ковалик. – Сейчас наверху есть отдельный кабинет для конфиденциальных переговоров. Спрос рождает предложение! Все больше деловых людей приходят в кафе не кушать и веселиться, а обсуждать коммерческие вопросы.

Евгений Викторович подозвал официантку, велел ей проводить меня наверх.

Под кабинет для переговоров директор кафе переоборудовал комнату, где в прошлом году работающие на Ковалика проститутки обслуживали клиентов, желающих получить удовольствие «не отходя от кассы». Выпил, закусил, поднялся наверх, расслабился с девочкой и вновь вернулся за стол. Отличный современный сервис. Как я думаю, решение разместить «комнаты для свиданий» рядом с обеденным залом Ковалик принял под воздействием творчества Александра Новикова. В песне Новикова «Извозчик» неизвестный страдалец сокрушается: «А что это за сервис, если нету баб?» Действительно, как-то не по-людски получается. В ХХ веке живем, а у нас все по старинке: женщины отдельно, котлеты отдельно.

Теперь, в свете последних перестановок, все будет еще круче: посовещался, снял в соседней комнате нервно-физическое напряжение – и за стол, отмечать удачную сделку!

Официантка открыла кабинет для переговоров, включила свет.

– Присаживайтесь. Ознакомьтесь пока с меню. Я приду минут через пять.

«Пользуясь случаем, надо плотно поесть, – подумал я, изучая меню. – Почемучка – мужик не жадный, любое застолье оплатит… Забавно было бы его спросить: «Сергей Игнатович, как себя чувствует человек, у которого воровская корона в руках, а надеть ее он никак не может?» Вот бы у него челюсть отпала от неожиданности».

– Ты думаешь, что я не смогу удовлетворить тебя три раза подряд? – спросил в коридоре гнусавый голос.

«Это открылась дверь в видеосалон, – автоматически отметил я. – Воры решили прийти на совещание не через общий зал, а с другого входа».

Так и есть. Дверь в кабинет распахнулась, вошли Почемучка и мужчина, которого я раньше видел только на фотографиях. Это был распорядитель общака Ключар, он же, по паспорту, Кац Самуил Иосифович.

«Черт возьми, как мне Ключара называть? – промелькнула мысль. – По кличке как-то не то, а по имени-отчеству слишком вызывающе получится. Его уже много лет Самуилом Иосифовичем никто не зовет…»

– Ключар, знакомься, это Андрей Николаевич, – показал на меня Почемучка.

Вопрос об имени собеседника был снят.

Распорядителю воровского общака было около шестидесяти лет. Самыми приметными в его внешности были кустистые брови и крупный крючковатый нос. На гладковыбритом упитанном лице Ключара густые черные брови смотрелись неестественно, как приклеенные.

– Что будете есть? – спросил я, протягивая ворам меню.

– Какая жратва, ты пошутил, что ли? – поморщился Почемучка. – Какой день кусок в горло не лезет. Закажи нам бутылку минералки, горло прополоскать, а сам заказывай что хочешь.

До прихода официантки разговор не клеился. Когда она пришла, я заказал ужин на одну персону, но попросил подать его не раньше, чем через час.

За столом, рассчитанным на шесть человек, напротив меня сел Почемучка, а Ключар занял место во главе стола, как председательствующий. Разговор начал я:

– Сергей Игнатович, я знаю ваши проблемы и готов помочь в их разрешении. У меня два условия. Невыполнение любого из них автоматически означает немедленное прекращение наших отношений. Условие первое: сейчас я буду задавать вам вопросы, а вы станете отвечать на них правдиво и развернуто. Если я почувствую в ваших словах фальшь или вы попытаетесь уйти от ответа, то разговор на этом будет закончен. Второе условие я скажу в самом конце встречи. Если вы согласны, тогда приступим?

– Валяй, спрашивай, – разрешил Почемучка.

– Сколько денег было в общаке на момент нападения?

Ключар украдкой посмотрел на своего босса. Сергей Игнатович поморщился, что означало: «Говори! Чего теперь темнить, денег-то все равно нет».

– Сто двадцать тысяч, – ответил за обоих Ключар.

– Не густо, – удивился я.

– Сколько бы ни было, все ушли, – усмехнулся Почемучка. – Знать бы, что за падла нас на бабки обула, я бы его велел двумя джипами пополам разорвать.

– Шахиня сама открыла налетчикам дверь, – не отвлекаясь на ремарки и замечания, продолжил я. – Мы считаем, что она знала одного из нападавших. Что вы по этому поводу думаете?

– Вероника кому попало не открывала, только своим.

– Она вас в этот день не ждала? – спросил я Ключара.

– Я всегда приезжал в разное время, – уклончиво ответил распорядитель общака.

Я, требуя более подробного ответа, вопросительно посмотрел на Сергея Игнатовича.

– Андрей Николаевич, мы уверены, Вероника открыла дверь своему личному знакомому, к нам этот человек отношения не имеет.

– Как я понимаю, вопрос о внутренней измене вы даже не рассматриваете?

– Чисто технически измена в данном случае невозможна, – пояснил лидер преступного мира. – По нашим делам Вероника открывала дверь только Ключару. Если бы вместо него приехал другой человек, она бы даже разговаривать не стала. Если бы Ключар вышел из игры, то приехать должен был или я, или двое других авторитетов одновременно. При таких условиях внутренняя измена не прокатит.

– Сергей Игнатович, почему вы ей телефон в квартиру не провели? Прослушки опасались?

– Не, наши разговоры слушай не слушай – ничего не поймешь. Ты сам посуди, зачем телефон в квартире, где две бабы живут? Ты до них сроду не дозвонишься. То одна начнет подруг обзванивать, то другая. Девчонка у Вероники общительная была, если бы ей телефон дали, она бы на нем часами висела.

– Хорошо. Поговорим о девчонке. Кто она такая?

Воры переглянулись. Им не хотелось отвечать на этот вопрос, но отступать было некуда.

– Девчонка – это дочь Шахини, – ответил Почемучка.

Я даже не попытался скрыть своего удивления:

– Шахиня от всех скрывала, что девчонка – ее родная дочь? Зачем, какой в этом смысл?

– Вероника не хотела, чтобы Лена пошла по ее стопам. Сам посуди: у девчонки мать два раза за убийство отсидела, старшая сестра погибла в пьяной драке, родной дядя помер на зоне. Двоюродный брат, тот, что с ней в одной квартире жил, дегенерат в чистом виде.

– Наследственность – не позавидуешь, – согласился я.

– Коли пошел такой разговор, я не буду темнить. – Почемучка достал сигареты, закурил. Помолчал, взвешивая все «за» и «против», и продолжил: – Хочешь узнать все о девчонке – слушай. Когда Вероника заехала в зону второй раз, мы перетерли с кем надо и решили, что она родит в колонии и подаст на условно-досрочное освобождение. Ребенок – хороший повод по УДО выйти. Вначале все шло как задумано. К Веронике на «долгую» свиданку приехал наш человек, типа ее брат родной. Настоящий брат к тому времени уже скопытился, но мы подмазали, где надо, и он «воскрес». За пять суток длинного свидания они зачали девчонку, и Вероника в положенный срок родила. Ребенка сразу же отдали в дом малютки, а потом в детдом. Ты говоришь – наследственность… Вот она-то все и подпортила. Так получилось, что мой кореш сидел вместе с братом Шахини. Я спрашивал его, что это был за человек. Он отвечает: баклан[5]. Реальный баклан. Глоток водки сделает, и крыша едет, за нож хватается. У Вероники та же натура была, так сказать, бакланистая. И влюбчивая в то же время. Она, между первой и второй ходками, ни одного мужика мимо себя не пропускала и всех любила «пылкой девичьей любовью». В колонии с мужиками не ахти, но свинья всегда грязь найдет. Уже после рождения дочери влюбилась Вероника в прапорщика из хозяйственной части, а тот с другой зэчкой миловался. Шахиня говорит сопернице: «Уйди!» Та бабенка отказалась. Вероника ее больше не упрашивала, а взяла и по лицу ножичком чиркнула, так сказать, товарный вид испортила. УДО накрылось.

– Дело замяли?

– Естественно. В зоне сор из избы не выносят. Составили акт, что осужденная такая-то сама напоролась на острую проволоку… Короче, Вероника освободилась и говорит: «Костьми лягу, но дочку от вкуса баланды уберегу». Нет, не с этого дело началось. Ты в курсе, что у нее с Лучиком всегда были прекрасные отношения? Когда Вероника поняла, что ее УДО накрылось медным тазом, она написала Лучику в зону: «Отдали девчонку от меня». Дело это было году так в тысяча девятьсот восьмидесятом. Лене тогда исполнилось года три или четыре, не больше. Лучик связался с кем надо, в детдоме поменяли документы, и Лена Желомкина стала Леной Кислицыной. Откуда такая фамилия взялась, я не знаю, но она всех устроила. Так вот, после освобождения Вероника забрала девчонку из детдома и стала воспитывать ее как свою внучку, но не родную, а как бы сказать-то… Короче, девчонка считала, что ее родители погибли в автодорожной катастрофе, а Шахиня была близкой подругой ее матери.

– В личном деле осужденной Желомкиной нет ни слова о рождении ребенка во время отбытия второго срока.

– Она же не в зоне рожала, а в городской больнице. Когда решили девчонку отдалить от матери, главврач больницы выписал справку, что роды закончились мертворожденным ребенком. В личном деле Шахини поменяли свидетельство о рождении на справку из роддома, и дело сделано!

– Как девчонка называла Шахиню?

– Тетя Вера. Вероника же долго выговаривать, вот она ее Верой и звала.

– Кому теперь Лена Кислицына достанется – вам или нам?

– В детдом пойдет.

– От судьбы не уйдешь! – философски заметил Ключар. – С детдома начала и в него же вернется, а там как на роду написано будет. Или ты не согласен?

– Позволю оставить свое мнение при себе, – ответил я.

– Теперь мы ждем твой расклад, – сказал Почемучка.

– Про два трупа в садовом домике адвоката Машковцова вы уже знаете?

Бандиты одновременно кивнули. Информированность у них была отличная. Наверное, не один Сергей Матвеев на них работает, а кто-то еще. Ничего не попишешь! Большие деньги любую слабую душонку с пути истинного собьют.

– После налета на Шахиню, – начал я, – адвокат Машковцов и его подельники приехали в садоводческое товарищество. Адвокат выставил на стол отравленную водку и предложил выпить за успешное окончание мероприятия и здесь же, в садовом домике, поделить добычу. Как только он отвернулся, один из его подручных ударил Машковцова молотком по голове. Потом они раскрыли сумку, начали считать добычу, а между делом пропустили по стопочке и скопытились.

Итак, у нас три трупа. Наступает вечер, и в садовый домик приходит неизвестный мужчина. Он видит: все мертвы, а на столе лежит куча денег. Недолго думая, этот мужик забирает сумку и уходит восвояси. Сейчас общак у него.

– Кто это мог быть? – нетерпеливо спросил Ключар.

– Единственный свидетель, который видел этого мужика, ничего о нем сказать не смог. Он не запомнил его внешность, не смог описать его одежду. То есть для свидетеля этот незнакомец был фоном, а не раздражителем. Сведите концы вместе: на кого не обратит внимания обычный дачник? На такого же субъекта, как он сам. Этот похититель общака – обычный садовод, а не четвертый соучастник нападения на Шахиню. Далее! Дело происходит в четверг. На садовом участке в такой холод делать нечего, на промерзшей и раскисшей земле не поработаешь. Как я думаю, этот незнакомец приехал в четверг, чтобы остаться в саду до понедельника или еще дольше, до самого начала лета. Моя логика вам понятна? Летом садоводы приезжают на участок на час-другой, чтобы полить грядки, а сейчас такой необходимости нет.

– Мужик приехал с ночевкой, решил попросить у соседа соли или спички, – отрешенным тоном, как бы про себя, проговорил Почемучка.

– Вот именно! – поддержал я. – Он видит: у соседского забора стоит автомобиль адвоката, пошел проведать его, а там три трупа и куча денег! Вокруг, в садах – никого, свидетелей нет.

– Как нам его найти? – спросил Ключар.

– Вот тут я выдвигаю второе условие. Мне этот воришка нужен живым. Деньги себе забирайте, а человека оставьте мне. Согласны?

Почемучка и Ключар, не задумываясь, согласились.

– Садоводы «дружат» участками и заборами. К Машковцову в гости мог заглянуть или сосед по садоводческому обществу, или сосед по «улице», то есть член другого садоводческого товарищества. Приедете на место и все поймете. Вам надо будет отработать «квартал», где находится садовый домик Машковцова и все садовые участки с другой стороны дороги. Больше незнакомцу появиться неоткуда.

– Все перетряхнем, но крысу найдем, – заверил Почемучка.

– Если он прав, – ткнул пальцем в мою сторону Ключар, – то этот мужик еще не потратил наши бабки. Сейчас он запрятал их в укромном месте и ждет, чем дело кончится.

– Напомню еще раз, мне он нужен живым!

– Оставим, оставим, – отмахнулся Почемучка.

– Теперь у меня просьба, – сказал я.

– Валяй, – усмехнулся Сергей Игнатович.

– Нисколько не сомневаюсь, что вы в ближайшее время будете обладать полной информацией о подельниках Машковцова. Я хочу знать о них все, абсолютно все: биографии, пристрастия, пороки, положительные черты, всех родственников и всех женщин, с которыми они поддерживали близкие отношения.

– Это не вопрос, – поднялся с места Почемучка, – сделаем.

– Тебе сколько причитается? – спросил распорядитель общака.

– Нисколько, ни рубля, – жестко ответил я. – Я за идею работаю, и мне ваши деньги не нужны. Серьезно говорю – даже не пытайтесь меня отблагодарить.

– Как скажешь! – засмеялся Ключар. Настроение у него поднялось, в глазах засверкал охотничий азарт. Скоро, скоро денежки вернутся на место! И тогда можно будет приступать к организации пышных и торжественных похорон безвременно почившего Лучика.

После их ухода появился Ковалик, следом за ним – официантка с подносом.

– Я твой заказ переиграл и велел накрыть стол по своему вкусу. От телячьей отбивной в сливочном соусе не откажешься?

– Я и без соуса отбивную проглочу. Мои друзья заплатили за визит или я зря губу раскатал?

– Кушай, Андрей Николаевич. Мультяшный человек[6] столько отстегнул, сколько ты за неделю не съешь.

– Отлично, отлично! В субботу я могу привести сюда гостью?

– Хоть трех гостей… Ты с женщиной прийти хочешь? На тебя кабинку резервировать?

– В пятницу позвоню и все уточню.

– Андрей Николаевич, – Ковалик на правах хозяина разлил по рюмкам коньяк, жестом предложил выпить, – у меня ведь к тебе дело есть.

– Я весь во внимании! Кстати, общался я как-то с москвичами, и они убеждали меня, что я неправильно говорю. По их мнению, надо произносить: «я весь внимание». Чушь какая-то. Всех знакомых расспросил, ни у кого язык не поворачивается так выговорить.

– О чем ты, Андрей Николаевич! Возьми наше сибирское слово «че» и попробуй его заменить словами «что» или «как». Ничего не получится. Речь от казенных, но литературно правильных слов станет только тяжелее, а смысла не прибавится. Это так же, как с матерными словами – нужный матерок в нужном месте заменяет целое предложение.

– Евгений Викторович, вы о чем-то хотели поговорить со мной?

– О Машковцове. Наслышан я об этом деле и хочу предупредить тебя: не иди по ложному следу. Не имеет Юра отношения к нападению на воровской общак, не такой он человек.

– Не буду спорить о его личности, но факт есть факт – куда-то Машковцов исчез.

– Мы тут собирались со знакомыми, обсуждали этот вопрос и не пришли ни к какому мнению. Никто не знает, куда мог Юра потеряться. Но все уверены, что Шахиня – не его рук дело.

– Как-то быстро весть об общаке пошла в народ, – недовольным тоном заметил я.

– Ты меня и моих друзей со всеми не путай, – мягко возразил Ковалик. – У меня в приятелях не бомжи ходят, а уважаемые информированные люди. Кому надо знать про общак, все уже давно знают. Шила в мешке не утаишь!

– Евгений Викторович, а вы откуда знаете Машковцова?

– Он, как и я, любитель на гитаре побренчать. Мы пару раз пересекались на фестивалях бардовской песни, вместе выступали… Ты слышал балладу «Палестина»?

Я, прожевывая мясо, отрицательно помотал головой. Ковалик откашлялся и пропел:

В краю, где зимой не трещит мороз,

Спустился на землю Иисус Христос.

Он счастье и радость людям нес,

Никто не заметил, что был Христос.

– Когда Юра эту песню исполнял, все вокруг плакали, настолько у него проникновенно получалось передать трагизм последних дней Спасителя. Я думаю, что человек, который так обостренно чувствует чужую боль, не способен пойти на убийство. Придешь в гости, я прокручу тебе видеозапись его выступления, и ты сам все поймешь.

– Как сказать! – запротестовал я. – Знаю я одну девушку, зовут Стелла. С ее ангелоподобного личика можно иконы писать. Снаружи она, как фея доброты, а внутри – исчадие ада. Сам Сатана содрогнется, когда ее мысли прочитает. Форма не определяет содержание.

– Давай оставим этот разговор до субботы. Приедешь, посмотришь видео с фестиваля, и у тебя сложится свое мнение о Машковцове.

– Представительный был фестиваль?

Ковалик, поняв, о чем я спрашиваю, засмеялся.

– Очень представительный! Три десятка дураков с гитарами да их подружки разбили палатки на берегу реки и пели, пока все не выпили и друг другу не надоели.

– Машковцов, как я понимаю, на фестивале был без жены?

– В Тулу со своим самоваром не ездят… Что-то у нас в рюмках опустело. Не пора ли выпить?

– За то, чтобы лето в этом году было теплым и солнечным! – предложил я.

– За предстоящий фестиваль! – поддержал Ковалик.

Глава 13. От поликлиники до песенника

В понедельник в половине восьмого утра я был у детской поликлиники. На улице было холодно, но сухо. В ожидании Лизы я прохаживался вдоль больницы и, не теряя из виду автобусную остановку, почитывал наглядную агитацию. Официальные власти на ниве популяризации идей построения социализма с человеческим лицом были представлены скупо – только один транспарант на доме напротив поликлиники. На мой взгляд, этот плакат был двусмысленным и подходил едва ли не к любому повороту в общественно-политической жизни страны: на нем был изображен Ленин с протянутой вдаль рукой, под ним – колонны трудящихся, идущих неизвестно куда под алыми стягами. Ленин напутствовал трудящихся: «Верной дорогой идете, товарищи!» Забавная композиция. Все в ней здорово и понятно, кроме одного: куда же идут одетые в заводские робы мужчины и женщины? На работу? Или в видеосалон?

На мысль о заграничных видеофильмах наталкивала надпись прямо у ног Ленина: «Голосуйте за Ивана К.! Он культурист, каратист, друг Брюса Ли!» Судя по потускневшей краске, этот призыв был намалеван еще в марте, когда в стране проходили первые свободные выборы депутатов в Верховный Совет СССР.

«На месте властей, – подумал я, – я бы создал специальную комиссию по изучению надписей на стенах. Это «народное творчество» очень точно отображает настроения в обществе, особенно в молодежной среде. Если проанализировать надпись под Лениным, то можно сделать следующий вывод: молодежь восприняла выборы в высший законодательный орган страны не как пустую формальность, а как интересное, веселое мероприятие, где можно, не таясь, честно и открыто высказать свое мнение. Далее, депутатом от подрастающего поколения выдвинут не передовик производства и не ученый, а спортсмен, занимающийся боевыми искусствами, день и ночь качающий бицепсы и трицепсы. Как мощный стимул проголосовать за Ивана К. указывается его личное знакомство с Брюсом Ли. Не с бунтарем Ельциным и даже не с Горбачевым, а именно с китайским каратистом, кумиром советской молодежи. На месте Михаила Сергеевича я бы призадумался: куда страна идет, что дальше будет? А впрочем, ему ли думать? Пускай скажет спасибо законам физики, не позволяющим словам материализоваться в дела… Если после каждого пожелания «да пошел он!» Горбачев делал бы шаг вперед, то за последний месяц он бы дотопал пешком от Москвы до Владивостока».

Изучая надписи, я краем глаза заметил, как от остановки отделился знакомый силуэт. Пора на перехват!

Увидев меня, Лиза замедлила шаг, пропуская вперед спешащих на работу коллег. Мы поравнялись. Широко улыбаясь, я сказал:

– Здравствуй, Лиза! Ты забыла у нас стетоскоп. Спешу вернуть орудие производства в твои надежные руки.

– У меня другой на работе есть, – с легким раздражением ответила она.

– Лиза, сейчас подойдет еще один автобус, из него выйдут врачи-педиатры и пойдут мимо нас, соблюдая равнение направо. Может быть, нам отойти в сторону, а то мы как-то вызывающе встали посреди дороги. Мне-то все равно, а вот на тебя уже несколько человек обернулись.

Мы отошли к лавочке, где, по задумке архитекторов, родители с больными детьми должны были ожидать своего приема у врача. Или, наоборот, выйдя из поликлиники, присесть, перевести дух. «Ну-ка, открой рот! Какие еще гланды эта врачиха у тебя нашла? Закрой рот, дай горло пощупаю. Это что за утолщения, гланды или миндалины?»

– Зачем ты пришел? – Лиза с каждой минутой начинала злиться все больше и больше. Оно и понятно: мой визит не останется незамеченным, по поликлинике поползут слухи: «Это что за мужик к ней с самого утра наведался? А такую недотрогу из себя корчит!»

– Лиза, мы так и не договорились, во сколько и где встретимся в субботу. Столик в кафе я заказал, меню согласуем на месте. Так где мы встретимся?

– Давай созвонимся на неделе, и я скажу.

– Лиза, или ты сейчас дашь мне четкий и вразумительный ответ, или я в субботу в девять утра приду к тебе в гости. Я не шучу.

– Только не это! – Она в порыве чувств прижала руки к груди. – Давай, давай как-нибудь…

Лиза повернулась к остановке. Из подошедшего автобуса дружно вывалил десант из врачей, медсестер, родителей и захворавших детей. Минута-две, и они будут рядом с нами.

– Позвони мне домой в пятницу после четырех часов, – бросила она и быстрым шагом заспешила на работу.

Довольный произведенным эффектом, я поехал в управление. Едва переступив порог родной милиции, я попал в водоворот текущих дел и событий. О смерти Лучика пока никто не знал.

Во вторник Малышев провел совещание о ходе раскрытия убийства гражданки Желомкиной В. Г. Первым выступил Геннадий Клементьев:

– Нами установлены личности двух мужчин, убитых в садовом домике, принадлежащем семье Машковцовых. Это некий Здрок Андрей, тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения, и его ровесник Петр Степанов. Оба нигде не работали, вели паразитический образ жизни. Степанов ранее был судим за кражу, получил условный срок. Защитником в суде у него выступал адвокат Машковцов. Суммируя полученные в ходе расследования доказательства, мы пришли к следующим выводам…

– Не будем спешить, – остановил его Малышев. – Я предлагаю изменить порядок совещания и заслушать начальника экспертно-криминалистического отдела. Товарищ Акишин, прошу вас.

Начальник экспертного отдела, невысокого роста лысый полный мужчина, стал подниматься с места, но Малышев жестом усадил его обратно.

– Нами проведены дактилоскопические экспертизы следов пальцев рук, изъятых на месте происшествия, – поглядывая в свои бумаги, начал Акишин. – Экспертизами установлено: след пальца, изъятый с обреза в квартире гражданки Желомкиной, принадлежит гражданину Здроку. В автомобиле «ВАЗ-2105», зарегистрированном на имя гражданина Машковцова Ю. Э., обнаружены и изъяты множественные следы пальцев рук – как Степанова, так и Здрока. С места работы адвоката Машковцова нами были изъяты следы пальцев рук, совпадающие со следами в его квартире. Иными словами, не имея самого человека, мы получили в свое распоряжение пять отпечатков пальцев рук, принадлежащих Машковцову. В автомобиле, на котором перемещались преступники, отпечатки пальцев Машковцова есть, но когда они оставлены, в день нападения или раньше, установить невозможно. На бутылке с отравленной водкой отпечатков пальцев нет, а на стопке, из которой отравленную водку не пили, есть следы пальцев неустановленного лица. Этот же гражданин оставил свои следы и в автомобиле Машковцова.

Акишин перевернул лист в блокноте, вопросительно посмотрел на Малышева:

– Судебно-медицинские экспертизы мне зачитывать?

– Конечно, – согласился начальник уголовного розыска. – Начнем с молотка.

– В квартире Машковцова нами изъяты образцы волос с его одежды. Волосы, изъятые с ударной части молотка, Машковцову не принадлежат. Исследуя волосы с молотка, эксперты пришли к выводу, что они были частью волосяного покрова головы мужчины в возрасте до тридцати лет. Цвет волос – русый, следов окраски нет. Кровь экспертам сравнить не удалось – у нас нет группы крови гражданина Машковцова. Болел он редко, кровь на биохимическое исследование ни разу не сдавал. Во всяком случае, в его медицинской карточке нет анализов с указанием его группы крови. Про пулю, извлеченную из головы старушки с первого этажа, докладывать?

– Достаточно, – распорядился Малышев. – Вы свободны, товарищ Акишин.

После ухода начальника ЭКО Николай Алексеевич продолжил совещание:

– Какие будут мнения после ознакомления с экспертизами?

– Здесь явно прослеживается четвертый человек, – заявил Клементьев. – Это его свидетель принял за убитого адвоката. Судя по всему, этот четвертый человек дожидался налетчиков в садовом домике. После их приезда он получил удар молотком по голове, а потом исчез.

– Давайте исследуем порядок событий в садовом домике, – предложил я. – Здрок и Степанов стали распивать спиртное только после того, как обезвредили всех конкурентов. Неизвестное лицо они ударили по голове, а вот куда делся адвокат?

– На третьей стопке отпечатки пальцев неизвестного человека, а не Машковцова, – заметил Малышев. – Адвокат спиртное с подельниками распивать не собирался.

– Он был за рулем, – неуверенно предположил Геннадий Александрович.

– Ерунда! – возразил начальник розыска. – Здесь я полностью согласен с Андреем Николаевичем. Автомобиль после приезда в садоводческое товарищество они намеревались сжечь, а сами с деньгами уйти пешком. Кстати, у нас ведь нет ни ножа, ни револьвера?

– По дороге из окна машины выбросили, – предположил я. – Нож больше им не нужен, а револьвер оказался оружием аховым, ненадежным.

– Угу, – согласился Клементьев. – Я тоже об этом думал. В квартире Здрок не стал добивать девчонку. В револьвере у него был еще как минимум один патрон, но он после осечек стрельбу прекратил. Старушка с первого этажа погибла случайно. Если бы у Здрока вновь была осечка, он бы просто прошел мимо нее, а так – щелкнул револьвером и уложил на месте. Сам, наверное, не ожидал, что пушка выстрелит.

– Девчонка опознавала налетчиков? – спросил я.

– По нулям, – ответил Малышев. – Она не запомнила человека, стрелявшего в нее. Что вы хотите – ребенок! У нее на глазах убили одного из членов семьи. Для детской психики это серьезная травма.

– А где она сейчас?

– Пока в больнице. Завтра ее переведут в центр содержания беспризорных детей и подростков. Думаю, через неделю-другую она получит направление в детский дом.

Обсудив еще пару вопросов, связанных с убийством Шахини, Малышев переключился на текущие дела. В конце совещания он объявил:

– В пятницу подведем итоги и вынесем решение: будем мы принимать полномасштабные меры по розыску Машковцова или спустим это дело на тормозах. Фактически преступление раскрыто. Лица, непосредственно участвовавшие в нападении на Желомкину, установлены. Личность четвертого человека для нас какого-то особого интереса не представляет, так как его роль в преступном деянии не ясна.

На прошедшем оперативном совещании я практически не выступал. Все, что нужно, я еще в понедельник доложил Малышеву с глазу на глаз. Официального рапорта о моей встрече с главарями преступного мира мы решили не писать. Да и как бы это выглядело со стороны: сотрудник милиции дает ворам наводку, где искать похищенный у них общак? Нет, уж лучше о встрече вообще нигде не упоминать.

В пять вечера я набрал номер домашнего телефона Лизы.

– Алло, – ответила она.

– Это я. Мы так поспешно расстались, что у меня осталось чувство какой-то недоговоренности.

– Андрей, ты теперь каждый вечер будешь мне звонить? Мы обо всем договорились. Звони в пятницу.

– Лиза, а если я просто хочу тебя услышать? Хочешь, я завтра приду к тебе до начала работы?

– Не надо, Андрей, прошу тебя! – взмолилась Елизавета. – Сегодня и так половина поликлиники на меня косо смотрела. Представляю, что они обо мне подумали.

– Обалдеть! А что можно подумать, увидев меня? Я вроде бы на бомжа не похож, не кривой, не беззубый. Лиза, тебе же не пятнадцать лет, чтобы перед всеми оправдываться. Вот что, если ты чувствуешь себя неловко, то скажи всем: бегает один чувак за мною, не знаю, как отшить. Скажешь, а сама потом посчитай, сколько человек у тебя ненавязчиво поинтересуются, где со мной можно познакомиться. Ты проведи такой эксперимент и убедись, что слова – это одно, а дела – совсем другое.

– Андрей, у меня сейчас мама должна прийти.

– Мама же не видит, с кем ты разговариваешь. Спросит: «Кто?» Ответишь: «Подруга».

– Я не хочу ей врать.

– Тогда познакомь меня с мамой.

– Не буду я тебя ни с кем знакомить! – твердо заявила она. – Андрей, если не хочешь, чтобы мы поссорились, до пятницы мне больше не звони. В пятницу я тебе скажу, какие у меня планы на субботу.

– Твои планы – это я. Пока есть время, подготовь маму с папой к моему появлению. Ты им сразу же скажи: Андрей – человек необычайный! Его птица марабу клевала. Даю тебе гарантию, как скажешь про марабу, так все вопросы сразу же отпадут. Ко мне отпадут. К тебе – появятся.

– Андрей! – застонала она.

– Погоди, дай высказаться. Марабу – это как визитная карточка…

В телефоне послышался звук дверного звонка.

– Все, Андрей, мама пришла. – Лиза поспешно положила трубку.

Я улыбнулся и посмотрел в окно. На улице шел дождь, было мрачно и темно. В стеклах окна отражался удивленно смотрящий на меня Айдар.

– Ты это с кем? – осторожно спросил он.

– Эта девушка – детский врач. Она в выходные лечила Арину.

– А, тогда понятно, – протянул он.

Вечером я взялся изучать тетрадь, похищенную мной в доме Шахини.

Песенник Кислицыной Лены представлял собой «общую» тетрадь в твердой обложке. Структурно он состоял из вводной части, стихотворений, шуток и анекдотов, рассказа и дневниковых записей.

У каждой школьницы в Советском Союзе был такой песенник – сборник стихов и собственных мыслей. Обычно девочки начинали вести песенник в четвертом-пятом классе. В шестом-седьмом стихотворения в тетрадках уступали место дневниковым записям. В восьмом классе большинство песенников уходило на «отстой» в дальний ящик письменного стола. В этом возрасте девушкам некогда излагать свои мысли на бумаге – наступает пора реализации тайных помыслов и мечтаний. Примерно в десятом классе школьницы вспоминают о песенниках, читают собственные дневниковые записи и приходят в ужас: «Боже, какая же дура я была!» В зависимости от степени откровенности, с которой велись записи, песенники к окончанию школы либо уходят на вечный покой, либо предаются огню. Один мой приятель, доморощенный философ, как-то сказал по поводу песенника своей младшей сестры: «В тот день, когда она сожгла песенник, для нее открылась дверь во взрослый мир». Я хорошо знал его сестру и могу с уверенностью утверждать: «дверь во взрослый мир» она открыла гораздо раньше, чем решила уничтожить компромат.

Я открыл песенник дочери Шахини и углубился в его изучение. Начинался он традиционным стихотворением о маме. Далее следовали стихи и песни о «большой и светлой любви», которая существует только на бумаге, а в реальной жизни не встречается. После произведений известных поэтов следовали тоскливые вирши безымянных авторов. В этих нравоучительных произведениях события всегда развиваются по одному сценарию: девушка полюбила юношу, лишилась с ним невинности, а он, коварный, бросил ее, растоптал былую любовь и нашел себе новую подружку. Классикой этого жанра является песня «Мы гуляли с тобой по аллеям тенистого сада».

Помнится, помнится! Теплый летний вечер, родители уже увели детишек из детского сада, и на их место пришли подростки. Возрастная сторожиха запирает здание детского сада на ключ и до утра не подает признаков жизни. На верандах, тут и там, сидят школьники старших классов, курят, треплются о жизни и, конечно же, бренчат на гитарах. Темнеет. Парни обнимают девушек. Наступает пора исполнить «Мы гуляли с тобой». Проникновенная история, берущая за душу любую девушку, заканчивается решительно и жестко:

Посмотри на меня, вот есть сын у меня,

А отцов-подлецов нам не надо!

В песеннике у Кислицыной Лены после этой песни шли шутки: «Если мальчишка в дружбе клянется, плюнь ему в рожу, пусть облизнется».

Ну а дальше – незабвенный «Фараон»! Рассказ страниц на двадцать. В первый раз я прочитал это произведение, когда учился в шестом классе. За прошедшие пятнадцать лет, кочуя по десяткам тысяч песенников, рассказ нисколько не изменился, даже имена героев остались те же. Впрочем, героиня произведения немного помолодела: во времена моей юности она училась в девятом классе, а у Кислицыной Лены – уже в восьмом. Эмансипация! Котята больше не рождаются глупыми и слепыми. Они уже в утробе матери знают, что к чему.

На уроках психологии в Высшей школе милиции преподаватели, анализируя тексты в девичьих песенниках, всегда останавливались на рассказе «Фараон».

«Запомните, – говорили они, – все записи в песенниках девочек и девушек предназначены для мальчиков, а не для подруг». Рассказ «Фараон» – не исключение. Девушка, давая читать этот рассказ понравившемуся ей юноше, как бы говорит: «Я готова к таким отношениям, но сам видишь, как может получиться! Пока я не почувствую, что ты по-настоящему любишь меня, запретную черту мы переступать не будем».

Рассказ «Фараон» неотрывно связан с последующими дневниковыми записями. Дав прочитать юноше это произведение, девушка обязательно отметит в дневнике реакцию парня на прочитанное. Итак, смысл рассказа «Фараон» не только в том, чтобы показать молодому человеку свою осведомленность в вопросах половой жизни, но и в изучении его реакции на эту «поучительную» и незамысловатую историю.

Девушка-школьница полюбила юношу-хулигана по кличке Фараон. Они гуляли, дружили, клялись друг другу в вечной любви. На Новый год парень и девушка остались в квартире вдвоем. Поддавшись чувствам, она уступила ему и вступила во «взрослую жизнь». Забеременела. Парень исчез, девушка осталась одна. Родители, узнав о беременности, потребовали сделать аборт, но девушка решила рожать. Примерно треть последующего текста посвящена мучениям и страданиям обманутой героини, ее слезам и разочарованию в любви как в светлом и чистом чувстве. Девушка рожает сына. На пороге роддома ее встречает Фараон, и выясняется, что он по-прежнему любит ее и готов быть отцом их общего ребенка. Отсутствие Фараона объясняется происками лучшей подруги главной героини: та, чтобы отбить Фараона, оклеветала девушку, а наивный хулиган во все поверил, но вовремя разобрался, что к чему.

Бегло пролистав рассказ «Фараон», я приступил к изучению дневниковых записей Кислицыной. Вначале девочка очень робко изливала свои чувства на бумагу, потом стала смелее. Начало дневника было посвящено некоему Сереже Д., который учился с дочерью Шахини в одном классе. С Сережей ничего не получилось, и Лена переключилась на парня из своего подъезда Олега Н. С Олегом ее дела пошли успешнее. «Когда он первый раз поцеловал меня, я думала, что сгорю со стыда». Это событие Лена зафиксировала летом прошлого года. Рассказ «Фараон» уже был написан, осталось только дать его почитать Олегу. Так и есть. Сентябрьская запись: «Олег не смог дочитать рассказ до конца, сказал, что все это ерунда и на самом деле так не бывает». Через два месяца у Лены появился новый возлюбленный, потом еще один.

«Девочка влюбчивая, как ее мамаша, – подумал я. – Генетика! Ничего не попишешь. Она пойдет по стопам своей матери и неизвестно чем закончит. Примечательно: уже в одиннадцать лет Лена хорошо осведомлена о половой жизни. Переписать от руки такой длинный рассказ и не понять, что в нем к чему, просто невозможно».

Последние записи в дневнике Кислицыной были посвящены ее отношениям с моим тезкой Андреем В. Кто он такой, из дневника было не понять, но чувствовалось, что годами он немного старше Лены и желает более конкретных отношений. «Он зовет меня к своим друзьям, но я боюсь оставаться с ним один на один в чужой квартире», – пишет Кислицына.

И наконец, вот оно! «Я объяснила Андрею, почему не могу пригласить его к себе домой. Он все понял».

Как я и думал, информация о месте хранения воровского общака пошла от дочери Шахини. Осталось установить, кто такой этот Андрей В. и как он связан с налетчиками. Наверняка дело было так: Лена рассказала возлюбленному семейную тайну, а паренек, без всякой задней мысли, поделился ею с близкими друзьями. Те по секрету шепнули другим друзьям, и тайное стало явным. Нет, не так. Андрей В. еще любит Кислицыну. Он не станет разбалтывать ее секреты всем подряд. О тайнике в диване он мог поделиться только с самым близким другом, а еще вероятнее, со старшим братом. Другу страшновато рассказывать про воровской общак, а вот брату – можно.

Уже засыпая, я подумал: «Интересно, у Шахини в молодости был песенник? И что она в нем писала? Неужели и в ее годы был рассказ «Фараон»? Или девочки тридцать пять лет назад рыдали над другими душещипательными историями?»

Глава 14. Богач на час

В четверг ко мне подошел незнакомый молодой человек:

– Андрей Николаевич, вам письмо.

Незнакомец протянул мне неподписанный запечатанный конверт и ушел, не оглядываясь. В управлении я вскрыл послание.

«Дело сделано. Крысятник в третьей городской больнице. Зовут Лобов Евгений Сергеевич».

– Айдар, готовься на выезд, – велел я Далайханову, а сам пошел к начальнику.

– Николай Алексеевич, в третьей городской больнице лежит человек, укравший воровской общак в садовом домике адвоката Машковцова. Я съезжу, переговорю?

– Вчера звонил прокурор города. Он недоволен, что мы перестали делиться с ними оперативной информацией. Воловский так и сказал: «Вы что, перестали нам доверять?» Сейчас ты без ведома прокуратуры отработаешь свидетеля, и поднимется вой: «Почему на первом допросе не присутствовал наш следователь? Где взаимодействие между правоохранительными органами?»

– А кто сказал, что этот Лобов – преступник? Предположим, я от нечего делать обхожу всех больных в третьей городской больнице. Зашел в отделение травматологии, и мне первый встречный выложил всю правду-матку. Я, кстати, не знаю, чем разговор закончится. Денег-то у Лобова уже нет.

– Андрей Николаевич, давай подстрахуемся. Оформи поездку в больницу как отработку анонимного звонка. Напиши рапорт на мое имя, если что, им и прикроемся.

В больнице, перед тем как встретиться с Лобовым, я зашел в ординаторскую, переговорил с его лечащим врачом.

– Евгений Сергеевич поступил к нам вчера вечером, – сверяясь с историей болезни, начал врач. – Из травм у него выявлено: перелом пяти ребер справа и шести ребер слева, переломы трех пальцев рук, множественные гематомы по всему телу. На наши вопросы пациент пояснил, что упал с лестницы, катился кубарем вниз и все переломал.

– А как вы видите картину? – спросил я.

– Больного били ногами, били твердым предметом по кистям рук, тушили об него сигареты. На левой руке у пациента два характерных округлых ожога. Он говорит, что пьяный дважды промахнулся мимо пепельницы и сам о себя окурки затушил… Вы не подскажете, кто этот человек? Его ведь не с улицы подобрали, а прямо в приемный покой привезли. Не успели мы осмотреть больного, как прибежал завотделением с глазами по пятьдесят копеек и дал указание поместить пациента в отдельную палату. Кто он?

– Никто. После моего ухода можете перевести его в общую палату.

Врач равнодушно пожал плечами: «Не хотите говорить – не надо. Мне-то до этого больного и дела нет. Я уже сообщил о его травмах куда надо».

– Айдар, – повернулся я к Далайханову, – пока я буду у Лобова, узнай, кому передали сообщение о поступлении в больницу человека с криминальными травмами и какое решение будет принято по этому сигналу. Доктор, проводите меня к пациенту.

– У него скоро прием лекарств.

– Ничего страшного. При мне пилюли выпьет.

Евгений Лобов оказался смуглым пятидесятилетним мужчиной небольшого роста, щуплого телосложения. От внутренних болей черты лица его заострились, густые черные брови сомкнулись на переносице, словно мужчина однажды поморщился и не смог обратно разгладить лицо.

– Здравствуйте, Евгений Сергеевич, – приветливо сказал я. – Как вы себя чувствуете? Я из милиции, меня зовут Андрей Николаевич Лаптев. Расскажите, пожалуйста, что с вами вчера произошло?

Я придвинул к кровати больного табурет, присел на самый краешек.

– У меня уже были из милиции, и я им все рассказал, – недовольным тоном ответил Лобов. – Оставьте меня в покое, я плохо себя чувствую.

Я обернулся, проверил: не открылась ли дверь в палату? Все в порядке. Дверь закрыта, можно работать.

– Позвольте, Евгений Сергеевич, немного помочь вам. – Я взял пациента за подбородок, поправил его голову на подушке. – Вот так будет лучше.

Довольный внесенными изменениями, я улыбнулся больному и со всего размаху влепил ему звонкую пощечину. Голова Лобова метнулась в сторону, он негромко вскрикнул. Я вскочил с табуретки, схватил мужичонку за грудки, приподнял над кроватью:

– Что ты, гнида, ментам рассказывал, как с лестницы упал? А про спортивную сумку, полную денег, рассказал? Про трупы в домике Машковцова все выложил? Запомни, ублюдок, ты до сих пор живой только потому, что я об этом попросил. Ты украл воровской общак, и по законам преступного мира тебя положено казнить.

– Я ничего не знаю, – прохрипел Лобов. – Отцепись от меня, сволочь! Я на тебя жаловаться буду.

– Жаловаться? – Я разжал руки, выпрямился, отряхнул ладони о штанины. – Жалуйся. Сегодня же прокурору на меня заявление напиши. Тебя где уму-разуму учили? На кладбище? После выписки съездишь туда еще раз, только обратно уже не вернешься. Я снимаю табу на твое убийство. Ты мне больше не нужен. Денег у тебя нет, а как свидетель ты не хочешь сотрудничать. Желаю тебе всего наилучшего!

– Погоди, – запротестовал мужик. – Какое табу ты снимаешь?

Я вышел из палаты, прикрыл за собой дверь, но уходить не стал. Пациент должен созреть для раскаяния. Он должен прочувствовать, что остался один на один с коварным и безжалостным миром.

К палате подошла симпатичная медсестра с подносом в руках. Я предупредительно открыл ей дверь, пропустил девушку внутрь и вошел следом.

– Давайте примем лекарство, – обратилась медсестра к Лобову. – Сядьте на кровать, откройте рот.

Больной инстинктивно поднял руки, чтобы самому взять таблетки, но кисти рук у него были загипсованы, так что он ни есть, ни пить самостоятельно не мог.

– Вот так, хорошо. – Медсестра с ложечки скормила пациенту таблетки, дала запить водой из мензурки. – Куда укольчики поставим? Давайте в плечо, чтобы лишний раз не переворачиваться.

Поставив два укола, медсестра вышла из палаты. Столкнувшись с ней в дверях, вошел Далайханов.

– Андрей, давай выйдем, я расскажу, что узнал.

– Говори при нем, – велел я.

– Сигнал отрабатывала оперативная группа Центрального РОВД. Этот тип, – Айдар показал рукой на Лобова, – сказал им, что упал с лестницы, покалечился сам и ни к кому претензий не имеет. Завтра центральщики откажут в возбуждении уголовного дела. Что тут расследовать, если он сам ничего не хочет?

– А что он может хотеть? – нехорошо усмехнулся я. – Гражданин Лобов попал впросак. Куда ни кинь – всюду клин. По нашим советским законам за кражу денег и недонесение об убийстве ему светит лет пять. Он этого хочет? Нет. С другой стороны, за кражу общака его в первой же зоне придушат. Только ни до какой колонии он не доедет. Как только выпишется из больницы, так тут же и исчезнет… Пошли, Айдар. Мне с живым трупом разговаривать не о чем.

– Подождите, – заерзал на кровати Лобов. – Я же не знал, что вы в курсе этих денег. Мне на кладбище сказали, что если разболтаю ментам о садовом домике, то мне тут же язык отрежут.

– Не ври, – не скрывая презрения, сказал я. – Бандиты знали, что я приду к тебе с расспросами, и не могли так сказать. Даю гарантию, что они тебе даже фамилию мою назвали.

– Откуда я знаю, что вы – это тот самый Лаптев? – стал оправдываться Лобов. – Вы же удостоверение мне не показывали.

– Слушай меня, убогий, – я вновь присел на табурет, – или ты сейчас мне все подробно расскажешь, или мы уйдем. Я не собираюсь на тебя зря тратить свое драгоценное время, у меня других дел полно. Итак, начнем. В прошлый четверг ты приехал к себе на мичуринский участок. Что было дальше?

Лобов поморщился, повозился в постели, попросил прислонить подушку к спинке кровати, с нашей помощью попытался сесть, но ничего не получилось. Переломанные ребра не позволяли ему находиться в вертикальном положении.

– Я так, лежа буду говорить, – морщась от боли, пробурчал он. – В четверг я смотрю: приехал сосед, адвокат Машковцов. Дай, думаю, схожу, проведаю, поболтаю за жизнь. Одному-то скучно вечером сидеть, а так, может, по рюмке выпьем, все веселее будет. Подхожу к его домику – машина адвоката стоит немного не там, где обычно. Я еще подумал: «Может, Юра пьяный приехал да с местом постоянной стоянки промазал?» Он как-то раз приехал на участок чуть тепленький, так машину вообще в лог загнал, по самые передние колеса в болоте утопил. Трактором потом вытаскивали… Так что же потом? А потом я вошел в ограду, смотрю, хозяина ни в огороде, ни на веранде нет. Прошел в дом, а там – мать честная! – три трупа и все в крови!

– Не ври, – жестко перебил я. – Я был в садовом домике. Где ты там «все в крови» увидел? Лобов, я тебя предупреждаю в последний раз: если у нас разговор не состоится, то готовься к встрече с Создателем. Завещание напиши, место на кладбище присмотри. Ты понял меня?

– Понял. Дальше рассказывать?

– Как лежали трупы? – Я решил взять инициативу в свои руки. – Подробнее, кто где был?

– Двое окочурились у стола. Один сидел, другой на полу лежал. Я потрогал того, что за столом сидел, – он уже холодный был. На улице-то снег шел, в домике не топлено, вот он и остыл, закоченел. Адвоката я не трогал. Чего его трогать, если и так понятно, что он уже не поднимется? Голова вся в крови, рядом молоток валяется… Сумка с деньгами была на кровати, а на столе, на столе тоже деньги были! Много денег. Я сгреб их в сумку и ушел. На улице как раз снег повалил, потемнело, так что меня никто не заметил.

– Вернемся к адвокату, – предложил я. – Ты уверен, что это был именно он?

– А чего не он-то? Куртка его, домик его, тачка у забора – тоже его. Я к нему близко не подходил, он в крови лежал, чего я буду зря ноги марать? Видно же, что мертвый, не шевелится.

– Какое освещение было в домике, ты свет включал?

– Чтобы у него электричество включить, надо рубильник повернуть, а где в его доме распределительный щиток, я не знаю. У меня с собой фонарик был, я им светил. Я всегда по вечерам из дома с фонариком выхожу. Мало ли что, засидишься в гостях, обратно без фонарика как возвращаться? Лужи кругом, грязь. Было бы сухо – другое дело.

– Давай дальше.

– Я принес деньги к себе, пересчитал. Наутро к первому трамваю вышел, приехал домой, тысячу оставил на мелкие расходы, а остальные за город увез, закопал в приметном месте.

– Не хило ты жить начал, – хмыкнул Айдар. – Тысячу – на мелкие расходы! А на остальные домик у моря прикупить хотел?

– Ничего я не хотел. Каждую ночь лежал и думал, куда такую прорву денег можно деть.

– Сколько ты потратить успел? – спросил я.

– Пятьдесят три рубля. Эти, что били меня, сказали: «Выйдешь из больницы – отдашь». Могли бы и простить, ан нет, крохоборы, над каждой копейкой трясутся. Я теперь на лекарства больше потрачу…

– Кто же тебя заставлял чужие деньги брать? – усмехнулся я. – Ты там, в садовом домике, не подумал, что у этих денег может быть другой хозяин? Скажи спасибо, что живой остался.

– Родственникам про деньги говорил? – поинтересовался Айдар.

– Промолчал. Как я им объясню, что у меня откуда ни возьмись сто двадцать тысяч объявилось? Жена бы нашла, куда их деть, а я так и не придумал. Даже в руках толком не подержал.

Мне представилась картина: ночь, под потолком в садовом домике тускло светит электрическая лампа без абажура, окна прикрыты ставнями, шторы задернуты. Двери заперты на все замки и все задвижки. За столом сидит немолодой сгорбленный мужичонка и дрожащими руками пересчитывает пачки денег. Делит их на кучки, раскладывает по номиналу: десятки к десяткам, полтинники к полтинникам. Время от времени вздрагивает и прислушивается: не идет ли кто, не пора ли спрятать деньги под кровать?

«Коварная синусоида, – подумал я, – дала ему насладиться вкусом богатства, а потом разом все отняла. Она такая, синусоида: одной рукой тебе пирожное протягивает, а другой может под дых врезать».

– Когда мы в субботу осматривали садовый домик Машковцова, то самого адвоката в нем не было. Куда он делся? – спросил я.

– Не знаю. Я его вообще не трогал, может, он живой еще был?

– Ты же только что утверждал, что адвокат был мертв, а сейчас уже юлить начал из стороны в сторону. Так куда делся третий труп? Ожил и своими ногами ушел?

– Я ничего не знаю! – занервничал свидетель. – При мне он лежал и не подавал признаков жизни. Что было потом, я не знаю… Может быть, после меня кто-то пришел и забрал его тело? Этих двух оставил, а адвоката унес.

– По вашей аллее этой ночью проезжали автомобили?

– Не было такого. Холодина же на улице, в саду делать нечего. Я-то поехал на участок от жены отдохнуть. Мы повздорили с ней в тот день, я психанул – и на мичуринский, пар выпустить. А тут сосед приехал. Отчего бы не зайти, не проведать его? Юра, к слову сказать, без бутылки на участок не приезжал, а родня у него вся непьющая была.

– Вы часто встречались?

– Было дело, выпивали. У него же участок от меня совсем рядом: через сад и через дорогу. Пять минут ходьбы.

– Лобов, объясни мне одну вещь. Ты приятельствовал с Машковцовым, звал его по имени, нахлебничал, пил его водку. И вот настал момент, когда ты мог спасти ему жизнь. Ты вошел в домик и увидел, что адвокат лежит весь в крови, и не понять, жив он или мертв. А если он только ранен и находится без сознания? Ты же, Лобов, даже не наклонился к нему, не пощупал пульс. Ты увидел деньги, побросал их в сумку и убежал. Скажи, тебе не было жалко соседа?

– А чего его жалеть, если он мертвый был? Сами-то на моем месте как бы поступили?

В коридоре зазвенела, задребезжала тележка с лекарствами – это дежурная медсестра пошла обходить лежачих больных. Одноместная палата Лобова – третья с краю. Минут через десять медсестра заглянет к нам, за ней придет санитарка, сменит под пациентом утку. Пора уходить. Работа со свидетелем окончена. Больше он ничего интересного не расскажет. Ему просто больше нечего вспоминать. Одиссея гражданина Лобова в прошлый четверг была коротка: пришел, увидел, украл, убежал.

– Сегодня к тебе приедет следователь прокуратуры, – сказал я, поднимаясь с места, – расскажешь ему, как дело было.

– Меня не посадят? – заворочался на кровати несостоявшийся богач.

– Не думаю. Если будешь молчать про деньги, а скажешь только про трупы, то отделаешься годом условно. Миг позора, и ты свободен.

– У меня вопрос есть, можно спрошу?

Я молча кивнул головой.

– Когда все это началось, бандиты выволокли меня из дома и отвезли в лес, стали бить, но я держался. Я говорю им: «Вы ошиблись, нет у меня никаких денег!» Они били, били меня, сигареты об руку тушили, а потом привезли на кладбище. Вечер, народу никого нет, по могилам вороны скачут, кругом кресты – жутко, словами не передать. Подводят они меня к свежевырытой могиле и говорят: «Сегодня состоятся твои похороны, но если деньги отдашь, то живым оставим». Я взмолился, говорю: «Нет у меня никаких денег!» И тут к нам подходит человек-обрубок, ростом где-то метр сорок, не больше. Лысый, глаза навыкате, в зубах окурок сигары, на голове шляпа с широкими полями. Этот карлик посмотрел мне в глаза, усмехнулся и говорит: «Долбите эту падлу, пока все не расскажет. Деньги – у него!» Бандиты потащили меня к зданию администрации, положили руки на колоду и стали молотком по пальцам бить. Тут я сдался и все рассказал.

– Стоило ли так упорствовать, убить же могли? – спросил Айдар.

– Понятно, что могли, – отмахнулся Лобов. – Я вот что хочу спросить: кто этот карлик? Он как глянул на меня, так мурашки по телу пошли.

– Этот человек – известный карточный шулер, тонкий психолог, мошенник экстра-класса. Он по твоим глазам понял, что ты врешь.

Дребезжание тележки с лекарствами приблизилось. Пора уходить.

– Выздоравливайте, гражданин Лобов! – сказал я. – Нам пора. Ждите следователя.

– Это все? – приподнялся с кровати свидетель.

– Нет. Напоследок я хочу дать тебе один совет. В другой раз, если увидишь сумку с деньгами, не поленись, понюхай купюры – они иногда кровью пахнут, а кровь невинных жертв имеет обычай мстить за себя. Всего тебе наилучшего!

…Мои пожелания не сбылись. Московские и грузинские воры в законе отказали Почемучке в коронации, и он, взбешенный до предела, приказал покарать всех, кто имел отношение к похищению общака. Адвоката Машковцова бандиты не нашли, так что отыгрались на Лобове. Его убили ударом ножа в сердце. При осмотре трупа милиционеры обнаружили в кармане потерпевшего жирную крысу, задушенную капроновой нитью…

Покинув больницу, мы с Айдаром пошли на остановку.

– Что ты молчишь? – спросил он. – Об этом воришке думаешь? Мерзкий тип, скользкий. Такой за деньги мать родную продаст и угрызений совести испытывать не будет.

– Плевать мне на этого Лобова, я об адвокате думаю. Труп, который он видел, – это не Машковцов, волосы на молотке не его. Спрашивается: куда делся Юрий Эдуардович? Он как фантом: появляется то тут, то там, а потом исчезает. У меня такое ощущение, что нас водят за нос, дурачат, и я не пойму в чем.

– Если тебе наплевать на Лобова, то наплюй и на адвоката, – посоветовал Далайханов. – Преступление раскрыто, налетчики установлены. В пятницу Малышев прикажет объявить Машковцова в розыск, и на этом все закончится.

– До тебя не доходили слухи, что Клементьев снова стал прикладываться к бутылке? В субботу почему-то Малышев меня дернул в садоводческое товарищество, а не его. У меня ребенок больной, оставить не с кем, а у Геннадия Александровича дети взрослые, жена не больная, почему бы ему не съездить на место происшествия?

– Я так думаю, что если бы Клементьев раскодировался, то наверняка бы ушел в запой. В понедельник я его видел. Бодренький такой, не опухший. Андрей, ты всякую ерунду в голову не бери и за Малышева решений не принимай. А если тебе Клементьев не дает покоя, то спроси у Николая Алексеевича напрямую: запил его второй заместитель или нет?

– Больно мне надо в чужие дела лезть! Я о Клементьеве так, между делом поинтересовался. Если он раскодировался, то скоро узнаем.

На работе нас ждал сюрприз: посреди кабинета на полу лежал запечатанный конверт.

– Под дверь сунули, пока никто не видел, – догадался Айдар.

Я вскрыл послание. Текст начинался с биографии участвовавшего в нападении на квартиру Желомкиной налетчика по фамилии Здрок. Воры славно потрудились! Они установили всех родственников Здрока, включая двоюродных братьев и сестер, живущих в Томской области. Сведения о втором бандите, Степанове, были такие же подробные.

Для себя я отметил одного человека: Андрей Вешняков, сводный брат Степанова.

«Андрей В. из дневника Кислицыной Лены – это наверняка Андрей Вешняков. Ему пятнадцать лет. Он хоть и не живет в одной квартире со своим братом, но поддерживает с ним родственные отношения. Проболтался паренек братику про общак, вот они и не искали, где деньги спрятаны».

Часов в шесть в коридоре поднялась беготня, захлопали двери, раздались не то выкрики, не то команды.

– Айдар, выгляни, посмотри, что случилось. Может, пожар начался, а мы тут сидим в полном неведении.

Далайханов вышел в коридор и тут же вернулся:

– Лучик помер!

– Да ты что?! – вскочил я с места. – Когда?

– Два часа назад. Андрей, пошли в актовый зал. Большаков срочно весь личный состав управления собирает. Будем готовиться к похоронам.

Глава 15. Конец расследования

Кислицына Лена оказалась упитанной девочкой с пухленькими щечками и короткой стрижкой. Она совершенно не соответствовала тому образу, который я мысленно представлял. Мне почему-то казалось, что дочка Шахини должна быть худенькой, длинноволосой, с огромными глазами. Но мало ли что я ожидал! Какая есть, такая есть.

Судя по поджатым губам, Лена не была настроена на доверительную беседу. Оно и понятно, у девчонки своими мыслями голова забита. Скоро ее переведут в детский дом, а там жизнь не сахар. После домашнего уюта да на казенные харчи – врагу не пожелаешь. Но, несмотря на ее замкнутость и отрешенность, мне надо поработать с девчонкой, сплести обрывки логических нитей в единый канат.

«Запомните, – говорили преподаватели в Высшей школе милиции, – инициативный и смекалистый опер любую корову в стаде разговорит, а у тупого и пассивного сыщика даже пастух будет мычать. К каждому человеку нужно найти свой подход».

Я улыбнулся девочке, выложил на стол перед ней песенник.

– Откуда он у вас? – встрепенулась Лена.

– Из твоего стола забрал. Признаюсь честно, я перечитал твой песенник от корки до корки и сделал вывод: ничего не изменилось с годами! Что во времена моей юности девушки рассказ «Фараон» переписывали, что сейчас, что тогда про картошку писали…

Кислицына с интересом посмотрела на меня.

– «Любовь не картошка, не выкинешь в окошко», – напомнил я.

– Когда вы учились в школе, девочки давали вам свои песенники читать? – В Лене стал пробуждаться интерес к жизни. Она встретила взрослого человека, с которым можно поговорить на понятные ей темы.

«Мы идем в верном направлении, девочка, – подумал я. – Больше всего сейчас тебе необходимо выговориться, почувствовать, что мир вокруг тебя не замкнулся в стенах детского приемника-распределителя».

– Ты знаешь, Лена, я не встречал ни одной девочки, которая бы хранила свои записи в тайне. По-моему, вся суть песенника в том, чтобы на нужной странице написать: «Мне нравится Вася К.» – и подсунуть тетрадочку Васе, пускай узнает о девичьих чувствах. Не всякая девочка решится первой сказать: «Ты нравишься мне», – а так – прочитает Вася запись в дневнике и вроде бы сам обо всем догадался.

– Почему обязательно Вася? – улыбнулась Лена.

– Не хочешь Вася, пускай будет Феофан или Лев. Ты не встречала мальчика по имени Лев? Со мной в классе учился Лев. Скажем прямо, жилось ему с таким именем несладко.

Минут двадцать мы говорили на подростковые темы, обсуждали дворовые стихи и песни. Постепенно Кислицына разговорилась, оттаяла.

– Вот смотри, – объяснял я, – в половине этих стихотворений несчастная любовь заканчивается беременностью и рождением ребенка. В жизни ведь так не бывает: что ни любовь – то ребенок!

– Почему, бывает! – замахала руками девочка. – Еще как бывает! У нас одна десятиклассница забеременела. Я сама у нее живот видела… Теперь не узнаю, кого она родила.

Лена, вспомнив об ожидающем ее детдоме, мигом погрустнела.

– Не горюй ты так! – подбодрил я Кислицыну. – Через два года закончишь восемь классов и забудешь о детдоме. Поступишь в училище или техникум и начнешь новую, практически взрослую жизнь.

– Я тоже об этом думала, но как два года прожить?

– Лена, а ты помнишь тот детдом, где ты была совсем маленькой?

– Так, чуть-чуть. Меня же тетя Вера к себе еще до школы забрала… Могу я вас попросить… Заберите эту тетрадь себе и сожгите ее. Я с собой этот песенник в детдом не повезу.

– Лена, ты не узнавала, в детдоме девочки песенники ведут?

– Там все по-другому. Я не хочу, чтобы этот песенник кто-то еще видел.

– Тогда давай поступим так: я заберу твои записи себе, запечатаю их в конверт и положу на хранение в сейф на работе. Когда ты поступишь в училище, тогда придешь и заберешь свой песенник в целости и сохранности. Я не хочу уничтожать частичку твоего детства. Она принадлежит только тебе.

– Как я вас найду?

– Придешь в любой отдел милиции и спросишь у дежурного: «Как мне найти Лаптева Андрея Николаевича из уголовного розыска?» Я записал для тебя свои данные, держи.

Девочка, прочтя записку, спрятала ее в кармашек домашней кофточки. В приемнике-распределителе дети ходили в своей одежде. В детдоме все поменяется: переоденут Лену в казенные вещички, и от домашних платьишек-юбочек останутся только воспоминания.

– Скажите, вы ведь не только из-за песенника приехали? – спросила девочка. – Вы же из милиции – значит, хотите что-то у меня узнать.

– Когда у тебя был следователь?

– Позавчера. Он мне все рассказал…

Лена всхлипнула, вытерла платочком глаза. Я налил ей из графина воды, подождал, пока девочка успокоится.

– Ты права, Лена, я хочу кое-что узнать. Есть одна деталь, которую знаешь только ты. Я уверен, ты много раз думала об одном разговоре, корила себя, что проболталась о семейной тайне. Поверь мне как профессионалу, ты ни в чем не виновата. Нападение на вашу квартиру бандиты совершили бы в любом случае. От тебя ничего не зависело.

– Следователь сказал мне, что тетю Веру…

– Да, ее убил сводный брат Андрея Вешнякова. И я уверен, что и Андрей-то не виноват. Он, как с близким человеком, поделился с братом твоей тайной, а тот решил воспользоваться информацией по-своему. Лена, когда ты рассказала Андрею про деньги в диване?

Она вздохнула, поднесла стакан с водой к губам, но пить не стала, поставила его на место. Я не спешил. Я уже все узнал.

– Зимой, после Нового года, мы с Андреем были у его друга дома. Тут пришли родители этого мальчика и всех выгнали на улицу. Мы пошли в подъезд, где всегда собирались, но оттуда нас тоже выгнали, и мы пошли в мой подъезд. Тогда-то я и рассказала, почему не могу позвать его к себе в гости.

– А ты была у Андрея дома?

– Нет. У него бабушка больная, а квартира маленькая, всего две комнаты. Он меня к себе никогда не звал… Так мы и встречались: то у наших друзей, то по подъездам стояли. Вы не подумайте, Андрей – хороший парень, если бы он знал, что все так получится…

– Давай больше не будем о грустном. У тебя дома не осталось каких-нибудь вещей, которые ты хотела бы взять с собой в детдом?

– Нет, я не хочу ничего с собой забирать. – Девочка посмотрела мне в глаза, приняла важное для себя решение и продолжила: – Я не все рассказала следователю. В тот день тетя Вера подошла к двери, спросила: «Кто там?» Потом стала открывать замки и крикнула мне: «Лена!», – и тут же раздался грохот, крики, потом все кувырком полетело, в комнату забежал мужик с ружьем… Тетя Вера, когда открывала дверь, хотела сказать: «Лена, к тебе пришли!»

– И кто это мог быть? – осторожно спросил я.

– У Андрея и его брата очень похожие голоса. Тетя Вера думала, что это Андрей пришел вызвать меня в подъезд, а оказалось… Тех, кто на нас напал, их правда убили?

– Оба мертвы.

– Так им и надо! – с ненавистью сказала девочка.

«Кровь, – подумал я. – Рано или поздно в ней проснется кровь Шахини, и тогда неизвестно, куда ее заведут вскипающие по любому поводу эритроциты и лейкоциты. Если она станет бригадиром маляров на стройке, то быстро выведет свою бригаду в передовики социалистического труда, а если попадет в тюрьму, то в точности повторит судьбу матери».

Попрощавшись с девочкой, я поехал на работу.

Вечером меня, Малышева и Клементьева вызвал к себе начальник областного уголовного розыска Шмыголь.

– Пора подвести итоги расследования нападения на гражданку Желомкину, – сказал он.

С подробным докладом выступил Малышев. Выслушав его, Шмыголь уточнил:

– Как я понял, ни в одну из больниц города не поступал человек с характерной травмой головы? Тогда куда же делся третий человек?

– Андрей Николаевич, – Малышев кивнул в мою сторону, – считает, что он очнулся и ушел из садового домика своими ногами.

– Мало ли что считает Андрей Николаевич! – отмахнулся Шмыголь. – У нас пока нет никаких объективных данных, что третий участник нападения остался в живых.

– Тогда где его труп? – дерзко заявил я. – Трудно предположить, что в этом деле был еще один человек. Странно ведь получится: этот четвертый, вместо того чтобы скрыться с деньгами, прячет труп третьего участника. Да так хорошо прячет, что никаких концов не найти.

– Лаптев, – строго сказал начальник областного розыска, – если ты еще раз встрянешь со своими замечаниями, я тебе выговор объявлю. Ты меня понял? Что за манера такая – старших перебивать? Скромнее надо быть, выдержаннее. Спросят тебя – ответишь, а пока помолчи.

Шмыголь достал сигареты, закурил, задумчиво посмотрел на входную дверь. Большие начальники любят смотреть на двери. Стану полковником, пойму, в чем секрет молчаливого созерцания двери.

– Коллеги, – продолжил совещание Шмыголь, – нам надо принять принципиальное решение: раскрыли мы разбойное нападение на семью гражданки Желомкиной или нет? Сразу же оговорюсь, это дело стоит на контроле в Москве. Если сегодня вечером мы не направим шифротелеграмму в МВД, что все виновные установлены и больше искать некого, то к нам пожалует министерская инспекция с проверкой.

– Только не это! – хором воскликнули Малышев и Клементьев.

Я промолчал. Начальнику областного розыска это не понравилось.

– А что у нас уважаемый Андрей Николаевич свое мнение не выскажет? – с издевкой спросил он. – Когда надо, он молчит, когда не надо – старших перебивает. Что скажешь, Лаптев?

– У меня еще после прошлой проверки печень не восстановилась, и девочек я обеспечить не смогу. Я – за прекращение расследования.

– Я предлагаю поступить так, – объявил свое решение Шмыголь, – мы сообщим в Москву, что все участники нападения установлены. Двое из них мертвы, третий, адвокат Машковцов, скрылся.

– Прокурор города откажется объявлять его в розыск, – уверенно заявил Малышев. – Он уже намекал, что без веских доказательств не подпишет заочное обвинение.

– А это уже не наше дело! – отрезал Шмыголь. – Мы установили преступников и материалы в установленном порядке передали в следственные органы. Как прокуратура ими распорядится, нас не касается. Это не наша компетенция. Все! Решение принято: оперативное дело по факту разбойного нападения на семью гражданки Желомкиной прекратить, материалы на розыск адвоката Машковцова передать в следствие. Теперь, что у нас с Лучиком?

– Его похороны состоятся послезавтра на Центральном кладбище, – ответил Малышев. – Воры объявили предстоящее воскресенье днем общегородского траура. Вчера вечером их представители проехались по всем ресторанам и кафе и предупредили: если где-то будут веселиться, то в понедельник это заведение вдребезги разнесут, а его директору руки-ноги переломают. Мы подготовили оперативные группы сопровождения: ни на кладбище, ни на поминках с воров глаз не спустим.

После совещания у начальника областного розыска я поднялся в следственное управление и попросил знакомую девушку позвонить на квартиру Кононенко.

– Спроси Лизу, а как она ответит, передашь трубку мне.

– А почему сам не можешь позвонить? – заупрямилась знакомая.

– Я с ее мамашей в контрах, – соврал я. – Она как услышит меня, так вся трясется от злости.

– Ладно, позвоню. – Моя сообщница набрала номер.

Ответила Лиза.

– Это я! – перехватил я трубку. – Лиза, я только что освободился. Наш договор в силе? Когда и где мы встречаемся?

Елизавета вздохнула, но ничего не ответила.

– Лиза, я сейчас заеду в управление, сдам дела и приеду к тебе. Ты подготовь родителей к моему визиту.

– Во сколько ты хочешь встретиться? – спросила она.

– Завтра в два часа дня я буду сидеть на лавочке около первого подъезда твоего дома. Если в два десять ты не выйдешь, то я зайду за тобой. Могу сразу зайти. Выбирай.

– Мне как одеваться? Мы куда-то пойдем?

– Я приглашаю тебя в кафе, на Луну и в пустыню Кара-Кум. Лиза, куда захочешь, туда и пойдем. В кафе, в кино, в театр или давай пойдем на мост через реку, будем камушки в воду бросать. Я хоть куда с тобой готов пойти, но думаю, что в кафе будет лучше всего.

Она снова вздохнула. Я уже набрал воздуха в легкие, чтобы выдать очередную тираду, но тут Лиза ответила:

– Договорились. Завтра, в два часа, у первого подъезда.

Елизавета, не попрощавшись, положила трубку. Я в знак благодарности одарил знакомую воздушным поцелуем и поехал в УВД. Из своего кабинета я позвонил Ковалику:

– Евгений Викторович, завтра, часа в четыре, я приеду к вам с одной очаровательной девушкой. Приготовьте для меня отдельный кабинет. Моя подруга очень стеснительная, в общем зале сидеть не будет.

– Приезжай! – лаконично ответил Евгений Викторович.

Глава 16. Первое свидание

С вечера пятницы холодные арктические массы отступили из Сибири на Север, и на смену им пришел теплый воздушный фронт из Средней Азии. За одну ночь пейзаж за окном изменился: небо стало ясным, впервые за много дней появилось солнце, на деревьях проклюнулись почки, зазеленела трава на газонах, раскрылись первые весенние цветы – одуванчики. Настало время сменить теплую куртку на легкую ветровку.

До обеда я был в управлении, подготавливал группу наблюдателей на похороны Лучика, потом быстро перекусил в столовой и пошел на первое в своей жизни серьезное свидание. Все, что было до этого, – не в счет.

А до этого, если не считать мимолетных связей, у меня были серьезные отношения с тремя женщинами. С Ларисой Калмыковой я познакомился на хлебозаводе, свиданий ей, естественно, не назначал. Я в любой день мог спуститься из общежития на проходную к концу смены и проводить ее домой. Марину Антонову я после грандиозной пьянки обнаружил в своей кровати. Как она туда попала, это не важно. Суть в другом – после пробуждения в одной кровати свидания не назначают. С Натальей было еще проще: пришел к ней в библиотеку в ДК, вот и повидался.

С Лизой все будет не так. С ней надо быть осторожнее. Если я не ошибаюсь в ней, то Лиза – это бриллиант, шлифовать поверхность которого надо мягкими тканями своего сердца. Никакой другой материал для такой тонкой работы не подойдет.

В назначенное время Елизавета Кононенко вышла из подъезда, посмотрела по сторонам и уверенно подошла ко мне.

– Привет! Я не опоздала? Куда пойдем? Как здоровье Арины?

– Отвечаю на заданные вопросы по порядку. Ты вышла вовремя. Сейчас мы воспользуемся прекрасной погодой, прогуляемся по городу, а потом зайдем в кафе «Встреча». Об Арине. Как у нее здоровье, я не знаю, но, судя по тому, что ее мамаша не звонит и не предъявляет мне претензий, у Арины все хорошо. Как у тебя дела? Устала за неделю?

Мы вышли на проспект и пошли в сторону вокзала. Как только отчий дом скрылся из виду, Лиза взяла меня под руку. Почувствовав ее внутреннее напряжение, я захотел сказать: «Лиза, расслабься, черт возьми! Тебе не пятнадцать лет, кого ты стесняешься? Держи себя увереннее. Ты прогуливаешься с прилично одетым мужчиной, высоким, физически развитым, симпатичным, умным, знающим юридическое значение термина «конклюдентная сделка»[7]. Кто из прохожих сможет внятно объяснить, что такое конклюдентная сделка? То-то!»

– Лиза, – я решил не распылять время на нравоучения и сразу же перейти к интересующим меня вопросам, – я сегодня не оторвал тебя от важных дел?

– Да нет, какие там важные дела. На сегодня я ничего такого не планировала.

– Лиза, чем ты обычно занимаешься в свободное время?

– Я? Андрей, ты ставишь меня в неловкое положение. Я не могу вот так сразу сказать, чем я занимаюсь в выходные и по вечерам. Дай подумать минуту… В выходные я прибираю дома, хожу в гости к подругам. Иногда с подружками мы ходим в кино, но это редко. У меня все меньше подруг, которые не замужем, и все больше тех, кто просит: «Посиди вечером с ребенком, мы с мужем по магазинам пробежимся». А так… Мне трудно сказать, как проходит мой досуг, у меня нет хобби. Я не вышиваю крестиком, не пишу картин маслом, не сочиняю стихи. Я – такая же, как все.

– О нет, Лиза, ты и близко не такая, как все!

– А ты, Андрей, чем занимаешься?

– Львиную долю моего времени поглощает работа, а когда выпадает свободная минутка, то я или читаю, или слушаю музыку. Еще я рисую корабли. Я с детства обожаю сесть, набросать на листе бумаги крейсер, прикинуть, где бы на нем установить артиллерию главного калибра, а где – зенитные пушки. Но в последнее время кораблей на моих «верфях» «строится» все меньше.

– Ты ходишь с друзьями на футбол?

– Нет. Я не хожу на футбол, не смотрю хоккей по телевизору. Я абсолютно равнодушен к спорту. Как-то приятель позвал меня на стадион посмотреть хоккейный матч. Он говорит: «Бутылочку раздавим на трибунах, поорем». Я предложил ему распить бутылку у меня дома, не ходить никуда, не морозить нос. Приятель обиделся и пошел на стадион один. А еще, Лиза, я не езжу на рыбалку, не хожу в турпоходы и не умею играть на гитаре.

– С футболом звучит обнадеживающе, – серьезно сказала она.

– Лиза, у меня есть один необычный вопрос. Представь, что я твой муж. Сегодня у тебя день рождения. В нашем городе продают только два вида товаров: огурцы и цветы. Все! Больше ничего в продаже нет, все магазины и все рынки закрыты. У меня есть сто рублей. На них можно купить или букет цветов, или килограмм огурцов. Других вариантов нет: или огурцы, или цветы. Что я должен купить тебе на день рождения: букет цветов или килограмм огурцов?

– Огурцы, – не задумываясь, ответила Лиза.

– Это значит, что ты – человек-огурец.

– Это плохо? – В ее голосе промелькнула нотка неприязни, словно я поймал ее на неправильном, предосудительном ответе.

– Это не хорошо и не плохо, это жизненная позиция каждого человека. Я тоже человек-огурец. Мы, огурцы, более прагматичны в жизни, мы не любим шараханий из стороны в сторону, не впадаем в крайности. Наш девиз: «Стабильность, расчетливость, забота о будущем». А люди-цветы живут днем сегодняшним, им по фигу рутина быта, им необходимы яркие, запоминающиеся события. Их девиз: «Хоть день, но наш!» Классический пример человека-цветка – Виктор Цой. Здоровый умный мужик работал в кочегарке, вел полумаргинальный образ жизни, бренчал на гитаре, а потом – оп! Как черт из табакерки, выпрыгнул из своей котельной наружу и стал самым известным человеком в стране. Сейчас он пальцем щелкнет, и за ним любая женщина побежит, а вот когда он был кочегаром и зарабатывал три рубля за смену, вот тогда не всякая женщина рискнула бы с ним свою судьбу связать.

– Я бы за ним ни тогда, ни сейчас не побежала, – заверила Елизавета.

– Лиза, не надо утрировать, я же абстрактно говорю.

– Где ты услышал эту теорию об огурцах и цветах?

– Сам выдумал. Дело было так. Есть у нас в управлении одна уважаемая дама. Лет ей много, сын у нее женат. На день рождения он подарил своей жене букет цветов, а та воскликнула: «На что ты последние деньги потратил! Лучше бы килограмм огурцов купил». Так вот, рассказывая эту историю, наша дама просто задыхалась от гнева: «Как так, он к ней со всей душой, а она про какие-то огурцы думает!»

– Странно, – заметила Лиза, – что сын рассказал матери об этой истории. Наверное, ему больше некому было пожалиться.

– Есть такие мужчины, у которых мама – главный советчик. Им по сорок лет, женаты, дети, а в душе все за материнскую юбку держатся.

– А как у тебя с родителями?

– Никак. Мы живем в одном городе, редко видимся и с каждым годом все меньше и меньше понимаем друг друга. Я знаю, что родители не бросят меня в беде, и я не брошу их, но пока час суровых испытаний не настал, мы живем каждый своей жизнью. Мои родители, кстати, очень прохладно относятся к Арине. Детей моего брата обожают, а ей лишний раз конфетку не купят. Временная внучка! У меня временная дочка, у них временная внучка.

– Странные у вас отношения.

– Зато достаточно откровенные. Лиза, а ты, как я понимаю, живешь под диктатом родителей?

– Андрей, ты невыносимый человек! Я понимаю, что ты – враг условностей, но не до такой же степени. Как ты можешь такие слова говорить?

– Вещи надо называть своими именами, – отчеканил я.

– Я ведь обидеться могу и уйти.

– Я не пущу тебя. У нас разные весовые категории. Ты не сможешь вырваться и убежать.

– Я закричу на всю улицу, и ты меня отпустишь.

– Ничего подобного! Я подожду, пока вокруг нас соберется толпа, предъявлю всем удостоверение сотрудника уголовного розыска и скажу, что я задержал опасную преступницу. Мне поверят, и, даю гарантию, найдутся законопослушные граждане, которые помогут мне доставить тебя в любую точку города. Лиза, мы подошли. За этим поворотом кафе «Встреча». Его директор и хозяин – мой хороший знакомый. Для нас у него заказана отдельная кабинка.

– Я не пойду в кафе, – твердо заявила она.

– Как скажешь! Куда пойдем?

– Твой заказ пропадет? – с интересом спросила она.

– Общение с тобой для меня дороже любого заказа. Так куда мы пойдем?

– Андрей, если я не хочу в кафе, ты даже настаивать не будешь?

– Лиза, к черту кафе! Не хочешь так не хочешь. Пошли в горсад, погуляем, мороженое поедим. А еще лучше, пошли ко мне домой, я покажу тебе свое жилище. Пойдем? Купим по дороге бутылочку шампанского, посидим вдвоем. Послушаем музыку.

– Ага, к тебе домой! Не успели познакомиться, и уже к тебе домой.

– А что в этом такого? Я же не в притон тебя зову. У меня вполне приличная квартира, моя собственная. Лиза, ты должна увидеть, как я живу.

– Почему должна?

– Потому что я так считаю.

Лиза укоризненно посмотрела на меня. В ее взгляде читалось: «Он так считает! Какой самонадеянный молодой человек!»

– Лиза, я приглашаю тебя на романтическое свидание в моей квартире.

– Когда мы останемся вдвоем, ты будешь ко мне приставать? – полушутя-полусерьезно спросила она.

– Конечно, буду! Но так, в меру.

– Давай сразу же договоримся: как только я скажу, что пошла домой, ты не станешь меня силой удерживать. Хорошо? Посмотри мне в глаза, я хочу видеть, что ты меня не обманываешь.

– Лиза, пускай это будет выглядеть глупо, но я со-гласен.

Изучив радужную оболочку моих глаз, Лиза решилась:

– Пошли, но учти: если ты меня обманешь, я тебе этого никогда не прощу.

До моей остановки мы доехали на троллейбусе. За шампанским я предложил зайти в гастроном на углу.

– Иди в магазин один, – сказала Лиза. – Я не буду в винный отдел заходить. Я тебя здесь, на лавочке, подожду.

– Лиза, я мигом! Одна нога там, другая здесь.

В винном отделе народу было немного. Конец месяца. Все уже успели отоварить свои талоны на спиртное. Шампанское продавалось без талонов. Еще без талонов продавалось бутылочное пиво, но его выбрасывали не чаще раза в месяц. В городе работали три пивзавода, но бутылочного пива в продаже не было.

Купив бутылку «Советского шампанского», я вышел на улицу. Лизы на лавочке не было. Ее не было нигде. Она убежала, оставив меня с носом. Я прошелся вдоль магазина, заглянул во двор и убедился: мое первое свидание закончилось более чем оригинально.

Мне почему-то стало весело. Я засмеялся и вслух сказал:

– Так вот ты какая, девушка Лиза!

Проходящая мимо старуха злобно огрызнулась:

– Сам ты сволочь!

В другой ситуации я бы так ответил старушке, что у нее бы уши в трубочку свернулись, но сегодня… сегодня мне не хотелось портить настроение ни ей, ни себе.

«Лиза побоялась остаться со мной один на один. Ничего, я не спешу».

Придя домой, я вспомнил, что не сообщил Ковалику об отмене моего визита.

«Пойти позвонить, что ли? Или одному поехать в кафе, посидеть с Евгением Викторовичем, посмотреть видеозапись фестиваля местных бардов?»

Еще ничего не решив, я вышел в коридор, и тут раздался дверной звонок. От неожиданности я вздрогнул.

«Кого это черт принес? – недовольно подумал я. – Наверняка ведь с работы. Ни на минуту в покое не могут оставить. А если бы у меня Лиза была в гостях?»

Я открыл дверь. На пороге стояла Альбина в темных солнцезащитных очках.

– Заходи! – радушно предложил я. – Кто это тебе в глаз въехал?

– Как ты догадался? – нахмурилась она.

– Альбина, в такую погоду солнцезащитные очки смотрятся на девушке как на корове седло.

– Солнце же светит, – неуверенно возразила она.

– Зимой солнце тоже светит, но темные очки никто не носит. Раздевайся, рассказывай, кто тебя так приложил?

– Муж, сволочь, руки распустил.

– Было за что или так взбесился, на ровном месте?

– Сейчас расскажу.

Альбина разделась, прошла на кухню, увидела бутылку шампанского на столе.

– Ты гостей ждешь? – озадаченно спросила она.

– Никого не жду. Бутылку купил просто так, на всякий случай. Шел с работы, думал талончик отоварить, а там водка кончилась, вот и пришлось шампанское взять.

– Тогда ладно, – протянула она. – Смотри, я ужасно выгляжу?

Альбина сняла очки. Вокруг правого глаза у нее расплылся синяк темно-лилового цвета. От внутреннего кровоизлияния верхние и нижние веки у Альбины опухли, превратив глаз в узкую щелочку.

– Знатный фингал, – сказал я тоном знатока. – Такой синячище до понедельника не спадет.

– Я уже договорилась – с той недели на больничный пойду. Андрей, я жутко выгляжу?

– Терпимо, но я бы не советовал тебе в ближайшие дни на людях показываться. А так синяк как синяк. Замажь его кремом «Балет», не так заметно будет. Анестезию примешь? – кивнул я на шампанское.

– Давай, – обреченно согласилась она.

Я поставил бутылку в холодильник, намочил холодной водой полотенце.

– Приложи к глазу, легче будет. Альбина, ты рассказывай, рассказывай, не тяни кота за хвост. Что у тебя приключилось? Муж явился не вовремя и застукал тебя с любовником?

– Если бы так! – сокрушенно вздохнула она. – Все по-другому было. Стал мой муженек приходить с работы веселый, в приподнятом настроении. Я почуяла неладное и решила вчера проверить, что у него в карманах. Пока он в ванной мылся, я нашла у него записку от какой-то М. Прикинь, эта сволочь пишет, что любит его и все такое: мур-мур, я твоя! Пока я думала, что да как, он вышел из ванны, увидел в моих руках записку и как заорет: «Ты еще по моим карманам смеешь лазать!» – и бац мне кулачищем в глаз. Я в чем была, в том на улицу и убежала. Сделала пару кругов вокруг дома, вернулась, позвонила родителям от соседки. Отец приехал с двумя парнями, я собралась и ушла из дома. Ночь у родителей провела, а сегодня решила найти компанию повеселее.

– Мужики, что с твоим папашей были, муженьку на орехи не подкинули?

– Нельзя его трогать, нужен он нам.

– Лиза, тьфу, черт, Альбина, а твой муж не догадывается, что вы его держите за китайского болванчика в старинной карточной игре? Я бы на его месте давно ноги сделал. Он, кстати, не интересовался, куда вы кредит, полученный на его имя, дели?

– У него нынче другие интересы: друзья, выпивка, автогонки да ветреные женщины. Мне кажется, он каждый день баб меняет. У него уже на меня сил нет.

– Какая, однако, насыщенная жизнь у твоего мужа, – подколол я.

– Ничего, пускай веселится! В ближайшие дни мы на него еще пару кредитов оформим, и тогда он за все мне ответит… Папа говорит, пока надо потерпеть. В начале лета мы один кооператив, оформленный на Сергея, закроем и начнем из двух других деньги выводить. Андрей, объясни мне как специалист, как профессионал, что ждет моего мужа? Вот смотри, сейчас он числится директором и владельцем трех кооперативов. Кредиты банкам он отдать не сможет, куда делись средства со счетов, он не знает. Не получив своих денег, банки потребуют провести ревизию, и выяснится, что мой муж растратил все средства неизвестно куда. Скажи, его посадят за растрату?

– Вряд ли, скорее всего, условно дадут. Кооператив – это же не государственная собственность.

– Условно – не надо, я хочу, чтобы он сел и исчез из моей жизни навсегда.

– Жестокая ты, Альбина! – засмеялся я. – Могла бы просто его выгнать.

– Ага, а кредиты на кого оформлять? На меня, что ли? Андрей, что надо сделать, чтобы он сел?

– Да ничего не надо делать. Я думаю, Евгений Викторович договорится, чтобы зятьку отмерили на полную катушку. Посадить – не отмазать, ума много не надо.

Я достал шампанское из холодильника, полез в шкаф за бокалами.

– Теперь ты рассказывай, – предложила Альбина. – Какую это Лизу ты вспоминал?

– О, я встретил интересную девушку! Сегодня у меня было первое свидание с ней.

– И как, успешно? – ехидно спросила Альбина.

– Она сбежала.

– Видать, умная девчонка, сразу тебя раскусила.

Я открыл шампанское, разлил по бокалам. Мы чокнулись, выпили, я закурил.

– Ты хочешь жениться на этой Лизе? – спросила Альбина. – По глазам вижу, ты млеешь при упоминании ее имени. Она симпатичная?

– Она не такая яркая, как ты, не искрометная, а, как бы это сказать… – Я замялся, подыскивая нужные слова.

– Понятно, – не стала дослушивать меня Альбина. – Если эта Лиза – хорошая девушка, так женись на ней. Чего тебе ждать принцессу на белом коне?

– Ты прекрасно знаешь, что я в принцессах не нуждаюсь.

В дверь позвонили. Мы с Альбиной переглянулись.

– Это Лиза пришла! – восторженно прошептала Альбина. – Сейчас-то ты попрыгаешь, как уж на сковородке! Иди, иди, открывай дверь, не держи девушку в подъезде.

– Она не знает, где я живу, – неуверенно ответил я.

Раздался второй звонок. Кому-то очень не терпелось увидеть меня. Дай бог, чтобы это приехали с работы! Оставлю Альбину дома, а сам поеду в управление.

Я открыл дверь. На пороге стояла незнакомая женщина с толстой тетрадкой.

– Лаптев Андрей Николаевич? – строго спросила она. – Распишитесь вот тут, напротив номера своей квартиры… Андрей Николаевич, я уведомляю вас, что после первого июня вы можете получить в ЖКО талоны на продукты и изделия химической промышленности.

– Какие талоны я могу получить? – переспросил я, ставя подпись в тетрадке.

– Все мужчины такие! – осуждающе сказала представительница ЖКО. – Как за талонами на водку, так первого числа очередь стоит, а как на стиральный порошок талоны ввели, так это им неинтересно. Вы что, правда, не знаете, что вводятся талоны на некоторые дефицитные виды товаров?

– Я расскажу про талоны! – крикнула Альбина с кухни.

– Вот видите, – удовлетворенно сказала строгая дама, – женщины всегда в курсе, а у мужчин только развлечения на уме. Андрей Николаевич, ждем вас и Арину Андреевну после первого числа. Приходите, получайте талончики, отоваривайтесь… Так, не подскажете, ваши соседи когда дома бывают?

– Ничем помочь не могу, сам редко их вижу.

Я закрыл дверь, вернулся на кухню.

– Перепугался? – спросила довольная Альбина. – Вот бы сейчас картина была: пришла Лиза к тебе мириться, а тут я с фингалом на пол-лица! На столе открытое шампанское. Комментарии, как говорится, излишни.

– Чему ты радуешься? – недовольно спросил я. – Тебе охота, чтобы у меня были неприятности? В кои веки я встретил девушку, к которой испытываю необъяснимое влечение, а ты сидишь и злорадствуешь. Альбина, я не узнаю тебя.

– Глупый ты мальчик, Андрюша! Если бы сейчас пришла твоя Лиза, ты бы только выиграл от этого. Ты бы завел ее на кухню, а тут я сижу, рыдаю. Мы бы остались с ней вдвоем, и я пожалилась бы девушке на свою несчастную судьбу, на синяк, на мужа-тирана. Лиза бы стала успокаивать меня, а я бы сквозь всхлипывания причитала: «Почему мне так не везет? У тебя Андрей есть, лучший парень на свете, а мне какой-то урод достался. Мы с Андрюшей знакомы сто лет, но он никогда на меня как на женщину внимания не обращал. Счастливая ты, Лиза! Такого мужика себе отхватила!» Вот так-то, Андрей Николаевич! Хочешь, сейчас заплачу? Я с детства умею реветь, когда надо.

– Альбина, тебе бы в театре играть, а ты на базе сидишь, бумажки заполняешь. Я бы такую речь, как ты сейчас двинула, никогда бы не придумал.

– Придумать – фигня! Правдоподобно исполнить – вот это не каждому дано. Андрей, ты правда ничего про новые талоны не знаешь?

– В первый раз про них слышу.

– Обалдеть! Ты как будто в лесу живешь! Весь город уже который день только про талоны говорит, а ты о них ничего не знаешь.

Альбина, не вставая из-за стола, сладко потянулась, игриво посмотрела на меня:

– Андрюша, твоя Лиза точно сегодня не придет? А то заявится в самый неподходящий момент, и никакой синяк выкрутиться не поможет.

– Если она придет, ты спрячешься на балконе и будешь сидеть там тихо-тихо, как мышка за печкой.

– Фигушки! Сам на балконе сиди. Я никуда прятаться не буду.

– Альбина, успокойся, никто ко мне не придет.

– Если так, то мне надо переодеться. Принеси фланелевую рубашку, в которой я обычно хожу. Тебя на работу не вызовут?

– Завтра к двум часам сам пойду.

– Позже никак? Я думала у тебя до вечера остаться.

– Оставайся до понедельника. Пока я буду в управлении, посидишь одна.

– Посижу. – Альбина, как и ее отец, умела отвечать емко и лаконично.

Глава 17. Суматошная неделя

– Андрей, здравствуй!

Услышав голос Лизы, я невольно заулыбался. Мне приятно было услышать ее, а еще приятнее было от того, что она позвонила первая. Знает кошка, чье мясо съела! Поставила меня в неловкое положение – пора повиниться.

– Ты обиделся на меня?

– Боже упаси, Лиза! О чем ты говоришь? Мне ли на тебя обижаться? Это я повел себя как последний профан. Надо же было додуматься, на первом свидании оставить девушку одну, да еще возле винного магазина! Ты правильно сделала, что убежала. Впредь умнее буду.

– Ты это серьезно говоришь? – с недоверием спросила она.

– Лиза, как ты меня нашла?

– Позвонила «ноль-два», и мне сказали твой телефон.

– Лиза, между нами не произошло ничего такого, что потребовало бы выяснения отношений. Ты пошутила, я воспринял шутку адекватно. Давай больше не будем об этом.

– Как хочешь, – прохладным тоном ответила она.

– Как я хочу, я сейчас тебе объясню. В эту субботу, если ничего сверхъестественного не случится, мы повторим наш маршрут и дойдем наконец-то до моего дома.

– Я не пойду к тебе домой, – твердо заявила девушка.

– Это почему же? Что изменилось за два дня?

– Я боюсь тебя.

– Классно! Ты двое суток разбиралась в своих чувствах и поняла, что боишься меня?

– Я боюсь, что приду к тебе домой, ты скажешь: «Оставайся», – и я останусь. Ты действуешь на меня как удав на кролика. Я ведь сбежала не потому, что захотела поиздеваться над тобой, я просто испугалась, что приду к тебе и на этом моя свобода закончится.

«Ха-ха! – засмеялся во мне мой веселый циничный двойник. – Она «боится»! Ха-ха-ха! «Свежо предание, да верится с трудом». Где это видано, чтобы кролики сами напрашивались к удаву в гости? «Эй ты, удав, выползай из леса, гипнотизировать нас будешь!» Ты, Лизонька, как Кашпировский, даешь мне установку: «Не отпускай меня от себя, не отпускай!» Не отпущу. Можешь не сомневаться».

– Лиза, в субботу я буду ждать тебя на том же месте, в тот же час. До субботы я просто не смогу вырваться, но если ты скажешь, что хочешь видеть меня, я плюну на все и примчусь к тебе.

Лиза вздохнула так, чтобы я отчетливо услышал ее грустный вздох: «Я так и знала, что ничего хорошего не получится!», что в переводе с языка вздохов означает: «Какой вы наглый, молодой человек! Приятно сознавать, что я в вас не ошиблась!»

– Лиза, в кафе будем заходить? Я в субботу снял заказ, так что нас там ждут в любое время.

– Не хочу я в кафе! – капризно заявила она. – И к тебе домой не хочу. Ты ко мне приставать будешь.

– Жуть какая! Лиза, а почему это я только у себя дома к тебе приставать буду? Так дело не пойдет. Сегодня вечером жди меня. Я вызову тебя в подъезд и начну там приставать. Ты целовалась в подъезде? Классное местечко. Главное в подъездных поцелуях – это не потерять бдительность и не собрать спиной всю побелку со стен. Ты чего замолчала? Прикидываешь, как это будет выглядеть?

– Я сегодня работаю допоздна, не вздумай ко мне приходить.

– Приду-приду! Сяду на лавочке у подъезда и буду тебя поджидать. Пускай все соседи видят, что ты стала взрослой девочкой.

– Андрей! Ты…

– В субботу я буду ждать тебя у первого подъезда, – безапелляционным тоном заявил я. – Лиза, всю неделю у нас в городе будет сложная оперативная обстановка, и я буду весь задерганный, весь на нервах. Я не могу, а вернее, не хочу разрываться между тобой и работой. К концу недели напряжение спадет, и я буду весь твой. Захочешь, пойдем ко мне домой, а не захочешь, будем до утра на лавочке сидеть.

– Андрей, кого вчера хоронили? – понизив голос, спросила Лиза.

– Встретимся, я тебе все расскажу. По телефону нельзя государственные секреты выбалтывать. Товарищ майор, последнюю фразу записать успели?

– Какой майор? – не поняла Лиза.

– Не могу объяснить почему, но у нас считается, что телефонные переговоры сотрудников милиции прослушивает некий майор КГБ. Чушь, конечно. На всех ментов никаких майоров не хватит, но кто его знает!

– Ты это серьезно говоришь? Андрей, мы сейчас с тобой разговариваем, а кто-то сидит и нас подслушивает?

– Конечно, слушает. Ему за это зарплату платят.

– Ужас какой! Я с тобой откровенничаю, а посторонний человек…

– Да наплюй ты на майора! Ты что думаешь, он придет к тебе мораль читать? Если придет, я ему в зубы дам. Это шутка, товарищ майор! Шутка.

– Андрей, я уже ничего не понимаю, когда ты серьезно говоришь, а когда – нет.

– В субботу, Лиза, в субботу! Я приду к тебе измученный и усталый, упаду к твоим ногам и прошепчу: «Лиза, вдохни в меня жизненные силы!» И ты улыбнешься мне, и солнце засияет, и птички запоют. Но до субботы, Лиза, пусть каждый день дождь идет, не так обидно будет.

– Какой дождь, мне по участку всю неделю ходить.

– Пускай дождь идет только над моей головой, а над твоей просто будет пасмурно. Целую тебя, – чмокнул я трубку.

– Прямо в ухо! – возмутилась Елизавета. – Мог бы предупредить. Все, пока, до субботы.

Я положил телефон, довольно улыбаясь, посмотрел в окно.

– Ровно полчаса, – сказал Айдар. – Рекорд нашего кабинета. Это ты с лечащим врачом своей дочери столько разговаривал?

– Будь моя воля, я бы сейчас забросил все служебные дела и помчался к ней. Сегодня Лиза работает с обеда, так что парочку часов я мог бы… мог бы… мог бы я. М-да, вот так работа пожирает личное счастье.

– Съезди к ней, если так хочешь. Малышев будет искать, я скажу, что ты выехал на срочную встречу с агентом.

Я потянулся на стуле и поморщился от боли.

– Что с тобой? – удивился Айдар. – Спина болит?

– Простыл где-то или радикулит начинается. Вот тут покалывает, – показал я на поясницу.

На самом деле жгло у меня гораздо выше, в районе лопаток. Это Альбина вчера специально расцарапала мне всю спину сверху донизу.

«Я хочу, чтобы ты запомнил меня такой», – заявила она.

В качестве ответной мести я попытался поставить ей засос на шее, но Альбина взмолилась: «Андрюша, только не это! Муж убьет меня».

Я счел ее доводы разумными и мстить не стал.

От мыслей, летающих между ногтями Альбины и свиданием с Лизой, меня оторвал телефонный звонок.

– Привет, мой мальчик! Ты весь в делах? – спросил меня приятный женский голос.

– Здравствуйте, Валентина Павловна! – обрадовался я. – У меня все нормально, а как у вас?

– С твоим приездом будет еще лучше. Андрюша, пятого числа у меня освобождается хороший номер. Бери свою девчонку и приезжай, погостишь у меня недельку.

На несколько секунд я был сбит с толку: «девчонку» – это кого: Лизу или Арину? Конечно же, Арину, про Лизу Журбина ничего не знает.

– Надо подумать, Валентина Павловна. Начальство меня просто так не отпустит…

– Андрюша, начальство, дай ему волю, вообще бы все отпуска отменило, но ты будь настойчив! Если выпал шанс, то его надо использовать. Ты объясни своим полковникам, что у меня номера на все лето расписаны, а ребенку надо поправить здоровье в сосновом лесу. Хочешь, я справочку из детской поликлиники организую?

– Не надо. Если меня отпустят, то и без справки отпустят, а если упрутся рогом, то никакая поликлиника не поможет. Валентина Павловна, я все уточню и завтра перезвоню.

– Давай, до завтра. – Журбина замолчала, но первой трубку не положила. Я насторожился.

– Андрюша, – вернулась на линию Валентина Павловна, – Юра Машковцов не нашелся?

– Пока нет, – заинтересовавшись вопросом, ответил я.

– Приезжай, я тебя жду. – На сей раз в трубке раздались гудки отбоя.

Следуя совету Журбиной, я написал рапорт на отпуск и пошел к Малышеву. Николай Алексеевич, выслушав трогательную историю о больной дочери, отпуск разрешил, но поставил условие:

– До конца недели пашешь как вол, а там поезжай, отдохни… дней десять.

– Маловато что-то, – запротестовал я.

– Конец полугодия на носу, а у нас процент раскрываемости хромает.

– Николай Алексеевич, я что, один за весь город проценты подниму? Давайте по-честному: три недели я отдыхаю, выхожу на работу и до ноября месяца больше об отпуске не вспоминаю.

– А не жирно будет все лето бездельничать? Давай так: две недели сейчас, неделю в сентябре и неделю в ноябре.

Мы поторговались еще немного и остановились на моем варианте.

В тот же день вечером я встретился с Натальей. Она вначале не хотела отпускать Арину, но потом передумала. С отъездом дочери ей выпадала неделя свободного времени, которое можно с толком и весело использовать.

– Андрей, – очень серьезно спросила Наталья, – не получится так, что ты заберешь Арину на неделю, а привезешь назад через пару дней?

– Наташа, о чем это ты? – нахмурился я.

– Да так, к слову сказала. Андрей, в воскресенье Арина будет готова. Приезжай, забирай. В садике я договорюсь.

В среду меня вызвал на встречу Итальянец.

– Плохи дела, Андрей Николаевич, – без вступления начал он. – Сразу же после похорон Лучика московские воры собрали сходку и объявили, что Почемучку короновать не будут.

– Вот это номер! – помрачнел я. – Они что, хотят нам на область поставить чужака? А как же прежние договоренности?

– Общак, общак все испортил! Если бы не эта история с Шахиней, все было бы тип-топ! А сейчас, мать его, все через задницу пошло.

– Кого москвичи планируют прислать?

– Какого-то Дато Батумского, грузинского вора в законе. Этому Дато всего лет тридцать. За какие заслуги его короновали, никто из наших не знает, но у него все честь по чести: в Златоустье обряд прошел. Но не это, Андрей Николаевич, главное! Ты послушай, что дальше было. Собрались наши авторитеты и говорят: мы против законов и обычаев не пойдем и примем нового вора в законе, как положено. Короче, наши смирились и успокоились. Даже Муха-цокотуха в пузырь не полез, хотя раньше кричал: «Я над собой чужака не потерплю!» Но все, выдохся Муха, сдулся.

– Надолго ли? – усмехнулся я. – Нанюхается кокаина и начнет бузить.

– Ничего не начнет. Муха против воли преступного мира не пойдет. Он, как ни крути, старой закалки, чтит наши традиции, а вот Гера…

– А это кто такой? Я никогда раньше такой клички не слышал.

– По ходу, это имя его, а не кличка. Есть же такое имя – Герман? Гера – это, скорее всего, сокращенный вариант Германа. Или Герасима. Герман и Герасим – не одно и то же? Да хрен с ними с обоими. Слушай, как дело было. Закрылись на кладбище у Мухи Почемучка, Ключар, Новосибирец и сам Муха. Базары за жизнь трут, то-се, маляву к братве готовят. Мы с Лаптем сидим в предбаннике, ждем, когда они вердикт вынесут. Тут заходит пацан, лет двадцать пять на вид, чернявый такой, челка набок, на шее вместо креста череп с костями. Медальон у него такой – на эсэсовскую «Мертвую голову» похож. По всем внешним признакам пацан этот – несидячий, не был он в зоне, не нашего он мира, но Почемучка велел его впустить.

– На совещании высших авторитетов области присутствовал неизвестно кто? – поразился я. – Если на сходняк даже Гутю и Психа не пригласили, то кто этот пацан? Внебрачный сын Япончика, что ли?

– А хрен его знает, кто он такой, – с неприязнью ответил Итальянец. – Мы с Лаптем прислушались, что за базар там идет, а там все тихо, вполголоса разговаривают. Потом дверь распахивается, этот щенок выходит на порог, оборачивается и говорит: «Приедет сюда кавказский вор, я его возле Лучика положу».

– Да ну, на фиг! – усомнился я. – Как он на вора в законе руку поднимет? Его самого за это к смерти приговорят. Или у вас что-то поменялось?

– Ничего не поменялось: за смерть вора в законе положено только одно наказание – страшная мучительная казнь, но дело-то тут в другом! Приговорить любого можно, а ты пойди приведи приговор в исполнение! Если за этим Герой стоит сила, то кто с ним связываться будет? Зимой мы «Борцов» в два счета погромили и еще бы с десяток таких группировок в распыл пустили, а тут какой-то пацан авторитетам свою волю высказал, а они только руками развели. Я не знаю, кто этот Гера, но одно тебе скажу: я – пас! Я, Андрей Николаевич, выхожу из игры. Пока Лучик у власти был, пока на Почемучке вся область держалась, я был в теме. Сейчас дело пахнет большой кровью, и у меня нет никакого желания пулю под старость лет схлопотать. Грузинский вор со дня на день в область приедет и начнет свои порядки устанавливать. Что дальше будет, одному богу известно.

– Татуировки у Геры есть?

– На правой руке, на запястье, выколот крылатый меч, а под ним буквы «БСК».

– Крылатый меч – символ вечной непримиримости. Аббревиатуру БСК я бы перевел как «бесчестие смывается кровью».

– Буквы у него готическим шрифтом выколоты, – уточнил Итальянец.

– «Бесчестие смывается кровью» – это девиз боевого крыла американской ультраправой организации «Общество исходного порядка», а крылатый меч, по-моему, является гербом американских сил спецназначения…

– Андрей Николаевич, зря ты в его татуировках смысл ищешь! Молодежь нынче не соблюдает лагерный символизм. Естественно, воровские звезды на коленях никто не рискнет наколоть, а вот череп с костями – запросто. Сам лично видел: фраерок, две ходки всего сделал, а у него на предплечье череп красуется. В былые времена такая татуировка означала замену смертной казни лишением свободы, а сейчас? Срамота! Ни смысла, ни чести в наколках нет.

– Что у вас говорят про адвоката Машковцова?

– Одни считают, что это он налет организовал, другие – категорически против. Я с Мухой толковал на эту тему, он говорит, что Машковцов – умный мужик и так подставляться не будет. Где это видано, на разбойное нападение на собственном автомобиле приезжать? Он бы еще свой автограф на асфальте оставил, чтобы сомнений ни у кого не было.

– Свидетель Грачев…

– Да забудь ты об этом уроде! – перебил меня Итальянец. – Вызвали мы его на кладбище и предъявили: «Как ты, кривоногий пропойца, с расстояния в двадцать метров человека срисовал?» Он отвечает, что опознал Машковцова по куртке, очкам и усам. Ты тему уловил? Грач видел человека в машине только в профиль, как Ленина на сторублевой купюре. Надень на Ленина спортивную шапочку, сбрей бородку, водрузи на нос очки – вот тебе и адвокат Машковцов собственной персоной!

– Логично. Про Ленина я как-то не подумал.

– Андрей Николаевич, ты в школе учебники разрисовывал? Вспомни юношеские годы, возьми любой портрет Ленина и нарисуй ему спортивную шапочку и очки в толстой оправе. Кто у тебя получится?

– Приеду на работу, поэкспериментирую. Скажи, Итальянец, как ты хочешь выйти из дела? Я могу чем-нибудь помочь?

– Я уже давненько всем на печень жалуюсь, периодически табак жую, чтобы лицо желтушный оттенок имело. Сейчас пена спадет, я скажу Почемучке, что у меня врачи обнаружили цирроз печени, и попрошусь на покой, в деревеньку, коровам хвосты крутить. Отпустит. Ему скоро не до меня будет.

– Деревенькой ты Верх-Иланск называешь? Напрасно. Вполне приличное место: две улицы асфальтированные есть, свой ДК, автостанция.

– Заранее не нахваливай. Приеду, сам во всем разберусь.

После встречи с Итальянцем я обдумал полученную информацию и решил, что не буду рисковать отпуском и докладывать начальству о появлении в преступном мире нашей области загадочного Геры.

«Как только я о нем заикнусь, – подумал я, – тут же последует распоряжение немедленно взять фигуранта в разработку. Что за жизнь – есть ценная информация, но ее надо хранить в тайне! Откроешь рот – сам себе хуже сделаешь».

Вечером я дозвонился до УВД города Новосибирска.

– Петя, брат, как жизнь? – поприветствовал я бывшего однокурсника Курочкина.

– Андрюха, у тебя что-то случилось или ты к нам в командировку собираешься?

– Петя, у меня к тебе совершенно невероятная просьба: мне нужно перо птицы марабу.

– А перо жар-птицы тебе не надо? – съязвил приятель.

– Братан, я все продумал. Съезди в зоопарк и купи мне одно длинное перо из крыла аиста марабу. Петя, служители зоопарка рублей за десять тебе не то что одно перышко, они тебе всего аиста ощиплют. Петя, у тебя, капитана милиции, проблем в зоопарке не будет. Приедешь, сделаешь суровое лицо – и дело в шляпе!

– Андрей, зачем тебе перо марабу? В индейцев играть будешь?

– Хочу сделать подарок любимой девушке. Петя, мне без пера никак! Если бы у нас в городе был зоопарк, я бы сам договорился, но у нас аисты марабу не водятся. Поможешь?

Приятель засмеялся:

– Андрюха, чего с перьями мудрить? Давай я тебе живого аиста куплю. Один раз его магазинными пельменями накормишь, у него все перья сами собой выпадут… Где мне тебе перо передать?

– В воскресенье к тебе гонца пошлю. Петя, ты, главное, перо купи, позвонишь мне в пятницу, и я все расскажу, как дальше сделать.

Глава 18. От талонов до марабу

Первого июня наше городское УВД гудело как растревоженный улей: все обсуждали введение талонной системы на некоторые виды товаров. Мне кажется, что если бы в этот день СССР объявил войну блоку НАТО, то эта новость осталась бы за кадром. НАТО как военно-политическая сила – организация серьезная, но она находится где-то далеко, а талоны – вот они, уже пошли по рукам, они уже жгут ладони и сердца. Талоны на мыло и чай касаются каждого, а НАТО в Сибири не касается никого.

С начала лета нормированию подлежали мыло, стиральный порошок, колбасные изделия, мясо, чай, сахар и кондитерские изделия. Введение талонов на мясо в городе восприняли как откровенную издевку. Никакого мяса в магазинах не было в продаже уже лет пятнадцать. Это раньше, во времена Хрущева или раннего Брежнева, в гастрономах были мясные отделы, а при Горбачеве их закрыли за ненадобностью.

– Черт возьми, – с самого утра шумели мужики, – как понимать политику партии на данном этапе? С водкой подлянку нам Лигачев придумал. Он, говорят, бывший алкоголик, сам пить завязал и народу рот заклеил. Ввел Лигачев талоны на водку – хрен с ним, переживем. А вот с остальным-то как?

– А как нам все объясняют? – вступали в диспут друг с другом негодующие сотрудники. – Водка по талонам, потому что в стране введен «сухой закон». Сахар не достать – его самогонщики весь скупили. А чай куда делся? Весь чай в стране зэки на чифир пустили? Шут с ним, пусть будет так. Но куда в таком случае мыло пропало? Кто его все измылил? Или наше мыло братским социалистическим странам отдали? Пусть они, сволочи, подавятся нашим стиральным порошком, пускай его себе в суп вместо соли сыплют!

– О, соль! – в отчаянии застонало управление. – Надо сегодня же солью и спичками запастись. Исчезнет же все из продажи, а потом только по талонам выбрасывать будут. От них теперь чего угодно ожидать можно.

К обеду большинство кабинетов в городском УВД были закрыты, зато в окрестных магазинах кипел ажиотаж: народ сметал с прилавков соль, муку, крупы и вообще все, что подворачивалось под руку. Я в магазин смыться не успел – начальник городского управления милиции собрал весь руководящий состав УВД на экстренное совещание.

– Коллеги, – начал свое выступление Большаков, – на повестке дня один вопрос: собирать нам общее собрание личного состава УВД или нет? Будем мы проводить общегородскую разъяснительную работу по поводу введения талонов или поручим это дело руководителям подразделений и служб? Прошу высказываться, товарищи.

– Смелее, смелее, товарищи! – подбодрил офицеров начальник политотдела управления. – Сейчас на дворе новые времена, за правду не наказывают.

В зале засмеялись. Правда и милиция с ее процентной системой раскрываемости преступлений – понятия несовместимые. Это на заводе можно бригадиру правду-матку в глаза рубануть, а у нас лучше промолчать, погоны целее будут.

– Товарищи, – поднялся с места представительный мужчина, второй секретарь горкома КПСС, – я понимаю настроение, царящее в зале. Я понимаю ваш скепсис и чувство растерянности, но от объяснений с народом нам никуда не уйти. Я предлагаю собрать весь личный состав управления городской милиции и разъяснить сотрудникам, что талоны – это временная мера и надо немного потерпеть, подождать, пока наша экономика не нормализуется. От вас, от каждого из сотрудников, позитивная информация пойдет в семьи, а из семьи – в народ. Не надо вести себя как африканские страусы – зарыл голову в песок, и проблемы исчезли.

В зале поднял руку начальник следственного отдела Бондаренко. До пенсии ему оставалось совсем немного – он мог дерзить, ему уже никаким выговором личное дело не испортить.

– Прошу вас, Сергей Степанович, – пригласил Бондаренко на трибуну Большаков.

– Как следователь, – начал Бондаренко, – я обязан быть логиком, и логика подсказывает мне, что никакое общее собрание проводить нельзя. Категорически нельзя. Сейчас я постараюсь объяснить, почему разъяснительную работу надо проводить каждому в своем подразделении, а не выносить этот вопрос на общее обсуждение. – Сергей Степанович откашлялся и продолжил: – Мы все знаем, как трудно жилось нашему народу после войны. Тогда все основные продукты были нормированы, даже хлеб продавался по продуктовым карточкам. В стране были голод, холод, нищета, но партия твердо заявила: покончим с послевоенной разрухой, восстановим разрушенные фашистами заводы и фабрики, и тогда продуктовые карточки будут отменены. Что мы видим сейчас? Войны нет, оккупанты не топчут нашу землю, а карточки на продукты вновь появились. Давайте проведем логическую линию между причиной и следствием и выясним, что же породило талоны? Перестройка. До начала перестройки нормирования товаров народного потребления не было, а сейчас оно вновь возродилось, словно страна стоит на грани выживания.

– Я думаю, вы не правы, – заметил с места представитель горкома.

– Позвольте, я продолжу! – повысил голос Бондаренко. – От первой логической посылки перейдем ко второй. Закончилась перестройка? Нет! Кто же нам поверит, что нынешние талоны – это временное явление? Марксистско-ленинскую диалектику в школе не я один изучал. Развитие общества идет от малого к бо́льшему, от талонов на водку – к талонам вообще, на все подряд. Это, товарищи, не временные трудности, это – навсегда.

В президиуме зашумели, но начальник следствия только отмахнулся от них:

– Есть в Брянской области городок Унеча. Там живут мои родственники. Они пишут: «Сергей, поедешь к нам в отпуск, хоть землицы грузинской привези! Второй год чай морковный пьем, а как настоящая заварка выглядит, уже позабыли». Это к нам, в Сибирь, талоны только сейчас дошли, а в России они уже давно. А где, как в Унече, талоны не ввели, там и товаров никаких нет.

– Сергей Степанович! – выкрикнул кто-то из зала. – Да в Новосибирске на колбасу талоны с начала тысяча девятьсот восьмидесятых годов были!

– А ты в Новосибирске в те годы в магазины заходил? – парировал начальник следствия. – Я туда в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году в гости к друзьям ездил, так мне ни один человек не поверил, что у нас в свободной продаже датские куры есть.

– Уже нет! – загалдели собравшиеся. – Уже ни хрена нет, одни талоны на закуску оставили.

– Вот о чем я говорю! – ткнул рукой в зал Бондаренко. – Здесь собрались одни начальники, а порядка уже никакого нет. Давайте обсуждение талонов проведем по подразделениям. Каждый начальник в своем отделе сможет подчиненным рот заткнуть, а на общем собрании бардак начнется. Никто же не поверит, что талоны – это временные трудности. Читать-то наши люди умеют, и не только между строк. Что нам партия каждый день в газетах пишет? Производство мяса в стране с каждым годом увеличивается. Полно у нас мяса, только где оно? Одними процентами сыт не будешь.

– Ну что же, поговорим о процентах. – Представитель горкома прошел к трибуне, занял место спустившегося в зал начальника следствия. – Если судить по вашей официальной статистике, то раскрываемость преступлений в городе неуклонно растет и составляет на сегодняшний день что-то около девяноста пяти процентов. Отличный показатель, ничего не скажешь. Только вы со своими процентами попробуйте пройтись вечером по городским окраинам, попробуйте заглянуть в частный сектор, в «нахаловки» Машиностроительного и Кировского районов. Что, нет смельчаков – без милицейского удостоверения с народом пообщаться? Вы это кому очки втираете, что у нас в городе полный порядок и нет разгула преступности?

С началом его речи в зале установилась тишина. Партию не переспоришь. Хорошо, если миром разойдемся, а то еще нас, ментов, обвинит во введении талонной системы.

– В воскресенье, – распаляясь с каждым словом, продолжил партийный босс, – в нашем городе лидерами преступного мира был объявлен траур по умершему вору в законе Лучику. Все рестораны и кафе в центральной части областного центра были закрыты, их директора и владельцы не рискнули нарушить запрет, наложенный бандитами. Так кто у нас в городе реальная сила: вы или лидеры преступного мира? Что стоят ваши проценты перед словом какого-то Почемучки? Что, не ожидали, что в горкоме знают бандитов по именам? Теперь, как нам посоветовал товарищ Бондаренко, перейдем от малого к большему. Как у нас в городе обстоят дела с молодежью? Провально, другими словами не скажешь. То тут, то там, словно грибы после дождя, появляются неформальные объединения: панков, металлистов, рокеров и еще черт знает кого. Но это-то половина дела, даже не половина, а так – верхушка айсберга, видимая невооруженным глазом. А в подводной части айсберга растет количество молодежных преступных группировок. Наш горком завален жалобами на бездействие милиции, на то, что подростку из одного района невозможно пройти в другой район города. Вы куда смотрите, товарищи? Это же ваш фронт работы, а не горкома. Или вы решили все пустить на самотек и пойти по казанскому сценарию? Если кто не в курсе, я поясню: в Казани молодежные преступные группировки поделили город между собой, и теперь фактическая власть в городе принадлежит главарям молодежных банд, а не милиции или райисполкомам. Мы к этому идем?

Он бушевал еще минут двадцать, потом успокоился и занял свое место в президиуме. Большаков, не рискуя принять на себя решение о проведении общего собрания, предложил голосовать. В зале, в пику официальной власти, все подняли руки «против». Представитель горкома что-то злобно высказал начальнику УВД и покинул совещание.

Пока в зале шумели и обменивались мнениями, к трибуне, никем не приглашенный, поднялся Малышев.

– Товарищи, – жестко начал он, – вместо навязываемого нам словоблудия я предлагаю вернуться к делам. Мое предложение: вопрос с введением талонной системы обсудить в коллективах и на общее собрание не выносить. Это раз. А теперь – два: нам надо перейти на усиленный вариант несения службы и быть готовым к любым провокациям.

– Вот это дельное предложение! – похвалил моего начальника замполит управления. – Кто у нас отвечает за расстановку личного состава по усиленному варианту?

Как только началось обсуждение служебных вопросов, в зале вновь установилась тишина и стало скучно. Рутина – она и есть рутина, каждый раз одно и то же.

Посовещавшись об усилении охраны общественного порядка, мы разошлись по кабинетам. По дороге на свой этаж Клементьев спросил меня:

– Ты чего такой мрачный? Расстроился, что талоны только в своем районе отоваривать можно?

– Меня другой вопрос мучает: пельмени будут по талонам или нет? Пельмени – это же не колбаса и не мясо в чистом виде, это комбинированный продукт.

– Как будет с пельменями, мне шепнул один осведомленный человек, – заговорщицки сказал Геннадий Александрович. – С сегодняшнего дня их станут продавать раздельно: фарш по талонам, а тесто – сам сделаешь.

– Понятно. Накрылись мои пельмешки, придется одной яичницей питаться.

Вечером нам объявили, что в пятницу на главной площади города состоится разрешенный властями митинг.

– В двенадцать часов все в гражданской одежде должны быть на площади! – объявил Малышев. – Оружие и спецсредства не получать. Если начнутся массовые беспорядки, действовать будем по обстановке.

Митинг прошел мирно, без эксцессов, и посвящен он был вовсе не введению талонной системы, а охране памятников старины. Городским властям удалось ловко сбить народ с толку, хотя о талонах на митинге тоже говорили.

– Товарищи, – начал митинг какой-то активист общества защиты памятников старины, – в нашем городе хотят расселить дом номер шесть по улице Халтурина. Этот дом, товарищи, построен еще в XIX веке, и он является объектом культурного наследия. Наш долг отстоять памятник старины! Не дадим покуситься на святое!

В толпе перед трибуной загудели:

– Какие еще памятники старины? Жрать нечего, а он о культурном наследии беспокоится!

– Товарищи, давайте послушаем Клавдию Мефодиевну! – прокричал в мегафон ведущий митинга. – Она с рождения живет в этом доме, и ей есть что сказать!

На трибуну решительно поднялась старушка в платочке. Она постучала пальцем по микрофону, проверила, как работает звукоусиливающая аппаратура.

– Товарищи! – звонким, совсем не старушечьим голосом выкрикнула она. – Я живу в этом бревенчатом доме с самого рождения и хочу вам сказать: снесите его на хрен! Мне семьдесят лет, и мне надоело зимой по морозу в нужник бегать! Снесите эту хибару и дайте нам нормальные человеческие квартиры!

– Молодец, Клава! – закричали из толпы. – Выдай им, сволочам, по первое число! Придумали, гады, какие-то памятники старины, а народу талоны всучили!

На трибуне наступило замешательство. Организаторы митинга не ожидали, что старушка начнет нести отсебятину. У Клавдии Мефодиевны отобрали микрофон и выпроводили ее с трибуны.

– Товарищи, – вновь обратился к собравшимся организатор митинга, – это частное мнение неграмотной гражданки, но мы-то с вами знаем, что не в уличном туалете дело…

– В заднице твоей дело! – перебили оратора мужики. – Папаша твой мало тебе, бестолочи, ремня давал, вот ты и вырос таким тупым!

Два молодых человека, не обращая внимания на охранявших трибуну милиционеров, прикрепили к ней большой портрет Горбачева.

– Это тебе, Миша, от рабочих завода «Сибстроймаш»!

Парни наклеили на лоб Генерального секретаря талоны на дефицитные товары и скрылись в толпе.

– Кучеряво живут на «Сибстроймаше»! – загалдели митингующие. – Или им по другой сетке талоны выдают?

– Туфта это! – закричали от трибуны. – Талоны эти ненастоящие, от руки нарисованные!

С самого начала митинга я ходил по толпе и здоровался со знакомыми. К концу мероприятия я убедился, что не менее половины собравшихся были сотрудниками милиции, согнанными на площадь со всего города.

«Если сейчас в сторонку отойдут все менты и все кагэбэшники в гражданской одежде, то у трибуны останется человек двадцать, не больше, – подумал я. – Жалкая кучка горлопанов. Они без поддержки масс сами через пять минут разойдутся».

– Андрей, – выцепил меня в толпе Сергиец, – как дела? Убийство Шахини закрыли?

– Списали в архив, как пишут газетчики.

– А что с адвокатом?

– Малышев ездил к прокурору города, тот его послал куда подальше. Не будет Воловский адвоката в розыск объявлять. Не за что.

– А разве нельзя его объявить в розыск как без вести пропавшего?

– Слава, кому надо, тот пускай его в розыск и объявляет. У тебя-то как дела?

– Неважно. Влетел по пьяному делу, выговор схлопотал. Начальник райотдела предупредил, что еще один залет, и он меня попрет из уголовного розыска. Если что, у тебя местечко найдется?

– Посмотрим, – уклончиво ответил я.

В субботу мы гуляли с Лизой по городу. Погода стояла, как по заказу: солнечная и безветренная. С наступлением первых теплых дней природа, уставшая от затянувшейся зимы, пробудилась. В одночасье зазеленело и расцвело все вокруг. Цветы, нарушая порядок очередности, раскрылись все разом, и городские клумбы и газоны запестрели яркими красками.

– Пошли в горсад, – предложила Лиза, – посмотрим, может, колесо обозрения заработало.

– В кафе не пойдем? – уточнил я.

– Я не хочу ни в кафе, ни к тебе домой. Давай просто погуляем. Зачем обязательно куда-то идти, если на улице стоит такая прекрасная погода?

Я не стал возражать. Прогулка так прогулка. Главное, что она перестала стесняться держать меня под руку и дергаться при виде знакомых.

– Ты знаешь, что я собиралась замуж? – спросила Лиза. – Я даже свадебное платье в ателье сшила, а потом передумала.

– Правильно сделала. Твой жених был никчемным человечишкой, нормального мужа из него бы не получилось.

– Зачем ты так говоришь о человеке, которого никогда не видел?

– Лиза, твой жених был настолько туп, что даже не научил тебя целоваться. Ты губы держать не умеешь. Как ты, целуются девочки в пятом классе. К шестому они уже набираются опыта…

– Перестань! – мягко прервала меня Лиза. – Мой жених был хороший парень, он не преследовал меня, как ты, и не диктовал свою волю по каждому поводу.

– Ну и дурак! Мужчина должен иметь свое мнение.

– Ты даже не хочешь спросить, почему я передумала?

– Ты чувствовала, что встретишь меня.

– А почему ты ничего не чувствовал? – сыронизировала она.

– Я? Да я столько женщин бросил ради встречи с тобой! Ни с одной не мог ужиться, все тебя ждал. – Я привлек Лизу к себе и поцеловал. Она брыкалась, пыталась вырваться, но тщетно – не с ее хрупким телосложением противостоять моему натиску.

– Ты с ума сошел? – прошептала она, освободившись из объятий. – Тут людей полно ходит, а ты ведешь себя как хулиган. Что люди о нас подумают?

– «Как она голову держит, ему же неудобно!» Лиза, пошли в кафе.

– Отстань ты со своим кафе! Тебе рассказать, почему я не пошла замуж? Я поняла, что не люблю этого мужчину, а идти в ЗАГС только для того, чтобы знакомые перестали надоедать с вопросом: «Когда?», я не захотела. Мои родители были в шоке. Им мой жених нравился.

– Твои родители будут в шоке, когда со мной познакомятся. Они еще ничего про меня не знают? Ты подготавливай их морально. Я же не твой бывший жених, как забитая овечка себя вести не буду.

Поздним вечером я проводил Лизу до дому. У своего подъезда она неожиданно прижалась ко мне, чмокнула в губы и прошептала:

– Приезжай скорее, я буду тебя ждать.

Пока я в секундной растерянности соображал, что произошло, Лиза юркнула за дверь и как ветер пронеслась до своей квартиры.

«В детстве от мальчиков не набегалась, – подумал я. – Кто бы мне сказал, что есть девушки, которые в двадцать шесть лет целоваться не умеют, я бы не поверил. Но ничего, я ее всему научу».

В воскресенье утром ко мне пришел Саша Клементьев.

– Поезжай на автовокзал, – инструктировал я его, – купишь билет до поселка Лесной, сойдешь на остановке и будешь ждать транзитного автобуса из Новосибирска. Нужный тебе человек будет одет в красную куртку, в руках – дерматиновый дипломат черного цвета. Ты скажешь ему: «Я от Андрея Николаевича». Он отдаст тебе дипломат, а ты передашь ему деньги, на любом попутном автобусе вернешься в город и привезешь дипломат мне.

– Дядя Андрей, что-то мне не светит весь вечер по городу круги наматывать. Давай я с автовокзала сразу домой поеду, а завтра подарю перо твоей девушке.

– Ты адрес не потерял? – требовательно спросил я.

– О боже, – Клементьев театрально закатил глаза к потолку, – какая проблема – не потерять бумажку с адресом! Не оставлю я твою Лизу без подарка. Не волнуйся ты так! Завтра в четыре часа дня я постучусь к ней в дверь и вручу это сказочное перо. Дипломат потом куда девать?

– Выброси, если он тебе не нужен.

– Дядя Андрей, может, цветочки купить, а то как-то неловко получится: у девушки день рождения, а я с одним пером приду?

– Цветы – это условность. Роскошный букет любой дурак подарить может, а вот перо птицы марабу – это настоящий подарок, со смыслом! Ни у одной девушки на свете пера аиста марабу нет, а у Лизы будет. Ты знаешь, сколько мне пришлось договариваться, чтобы это перо в зоопарке купили?

– Дорого слупили?

– За бутылку водки отдали. Все, Саша, поезжай на автовокзал, а я за Ариной поехал.

– Жалко, что у тебя, дядя Андрей, цветы в горшочках не растут. Я бы поливал их, пока ты в доме отдыха был, за квартирой бы присматривал… Может, оставишь ключики на недельку?

– Саша, ты еще здесь? Странно, я думал, ты уже за билетами стоишь.

Глава 19. Арина в «Изумрудном лесу»

В доме отдыха меня и Арину поселили в двухместном номере нового корпуса. Завтракали мы в отдельном зале, компанию нам составляли Журбина и Касим.

За столом Валентина Павловна пустилась в рассуждения о взаимосвязи будущего Советского Союза и наполняемостью номеров в «Изумрудном лесу».

– Представь, что на нас летит огромный метеорит, – размышляла вслух Журбина. – Он врежется в Землю через сутки и гарантированно уничтожит все вокруг, во всей Сибири не останется ни одного живого человека. Ни спрятаться, ни улететь от метеорита нельзя. Что ты будешь делать, если тебе жить осталось всего сутки?

Я посмотрел, как Арина вяло возюкает ложкой по тарелке с манной кашей, и не нашел что сказать. Откуда я знаю, чем буду заниматься в свой последний день?

– Не смотри на дочь, ты забудешь про нее, – ответила за меня Валентина Павловна. – Свой последний день ты захочешь провести в безумствах и веселье, ты захочешь наверстать все упущенные удовольствия и заполучить те, что ожидали бы тебя в будущем. Чего может добиться молодой здоровый мужчина в обстановке всеобщего хаоса, когда деньги не будут играть никакой роли? Бес сомнения, ты постараешься воплотить в жизнь свои самые дерзкие сексуальные фантазии. Ты овладеешь женщиной, к которой в обычной обстановке побоялся бы приблизиться, ты займешься групповым сексом или мужеложством – я понятия не имею, какие низменные пороки проснутся в тебе и вылезут наружу. Насытившись сексуальными утехами, ты станешь пьянствовать, ты ограбишь с дружками винный магазин и упьешься до бесчувствия, а потом снова станешь рыскать по городу в поисках приключений и удовольствий. И все вокруг тебя будут заниматься тем же самым: метеорит вывернет наше общество наизнанку, и все человеческие пороки из тайных станут явными. Стесняться-то некого, близкая смерть всех уравняет. Не будет ни богатых, ни бедных – все люди будут равны, а деньги как всеобщий эквивалент свободы потеряют свое значение – свободными станут все… Арина, солнышко мое, ты не притронулась к каше, а ее ведь специально для тебя сварили. Скажи, тебе что, не нравится манная каша или ты не хочешь кушать? Андрюша, девочка завтракала утром?

– Нет, конечно. Когда бы мы успели поесть, если приехали сюда на первом автобусе?

Арина отодвинула от себя тарелку с кашей, всем своим видом показывая, что завтракать манкой она не намерена.

– Арина, – ласково сказала Журбина, – здесь, в «Изумрудном лесу», сказочное королевство, а я в нем единоличная хозяйка. Меня здесь все слушаются: и люди, и звери, и даже мухи с комарами. Если ты не хочешь кушать мою кашу, то я велю отдать ее собаке, а ты останешься голодной. Арина, запомни: здесь тебе не детский сад и упрашивать тебя за столом никто не будет. Не хочешь – не ешь! Рита!

В зал впорхнула свободная от смены администраторша, привлекательная девушка лет двадцати пяти.

– Да, Валентина Павловна! – с готовностью отозвалась она.

– Рита, найди Рашида, оденьте девочку и идите на задний двор, скормите эту кашу собаке.

Арина посмотрела на Журбину и поняла, что тетя Валя не шутит. Изумлению моей дочери не было предела: «Как? Мою кашу – собаке? Скормить?»

С серьезным видом дочь слезла со стула и пошла к выходу из зала. Рита, чтобы не возиться с одеждой, закутала ее в свою куртку и взяла на руки. Рашид, младший сын Касима, забрал со стола тарелку, и они пошли на задний двор дома отдыха кормить Полкана, огромного цепного пса. Я хотел пойти с ними, но Журбина велела мне остаться:

– Андрюша, собаку покормят без тебя. Сиди где сидел, и не дергайся, и, самое главное, не мешай мне воспитывать ребенка. Она у вас девочка избалованная, растет в неполной семье, а я не собираюсь потакать всем ее прихотям… Так, на чем я остановилась? На деньгах. Деньги в последний день существования жизни на Земле утратят свое экономическое и смысловое значение… Теперь – суть: метеорит – это Горбачев, только никто не знает, когда он ударит по Советскому Союзу и что из этого получится. Горбачев может сказать, что с завтрашнего дня мы будем жить при капитализме, а может повернуть все наоборот. Выступит Михаил Сергеевич по телевизору и заявит, что хватит, поиграли в демократию, пора и честь знать! Вернутся старые времена, и будем жить как при Сталине. Суть понятна? Метеорит летит, все ждут крушения человеческой цивилизации, и все начинают думать: а все ли я успел в этой жизни?

– Лично я не жду вселенского апокалипсиса со дня на день, – воспользовавшись паузой, возразил я.

– Ты, Андрюшенька, голодранец. У тебя, что с метеоритом, что без него, в карманах ветер гуляет, и речь совсем не о тебе, а о мужчинах состоятельных, с положением в обществе. Естественно, завтра космическая катастрофа не наступит, но она приближается, и все это чувствуют и бегут ко мне, в «Изумрудный лес»… Так, твоя дочь вернулась.

Я обернулся к дверям. В зал вошли Рита и Рашид. Администраторша поставила Арину на пол, сняла с нее куртку. В огромных глазах дочери я прочитал: «Собака все съела! Всю мою кашу проглотила!»

Поглощенная своими мыслями Арина забралась на стул, протянула руку к хлебу, но дотянуться до него не успела. Валентина Павловна громко хлопнула в ладоши:

– Завтрак закончен! Таисия Егоровна, уберите продукты со стола. Буфет – на ключ! Никакого печенья, никакого чая. Андрей Николаевич, через час приготовь девочку к прогулке.

Официантка Таисия Егоровна бесцеремонно отодвинула от дочери вазочку с печеньем, убрала со стола хлеб, масло, поставила на поднос чашку с чаем, до которого Арина не успела даже дотронуться.

– Пошли, – сказал я обиженной Арине. – Не надо было выделываться с кашей. Здесь тебе не в детском саду, упрашивать за столом никто не будет.

По пути в наш номер я забежал в общий обеденный зал, умыкнул с раздачи два куска хлеба и спрятал их в карман. Оставшись с дочерью вдвоем, я протянул ей хлеб:

– Ешь! Что смог, то достал.

Арина жестом показала: «Дай чай».

– Чая нет. Надо было за столом кушать, а не ложкой узоры по тарелке выписывать. Воды могу из-под крана налить. Будешь воду пить?

В глубокой задумчивости Арина сжевала оба куска хлеба, выпила полный стакан воды. День для нее начинался более чем необычно.

Через час Валентина Павловна повела дочь в сосновый бор, а я остался в доме отдыха. К обеду мне стало скучно, и я пошел их искать.

– В беседке посмотри, – подсказал Касим. – Валя в это время белок кормит.

По лесной тропинке я быстро дошел до отдаленной беседки. Еще на подходе к ней я услышал веселый детский крик: «Иди сюда!»

«Боже мой, не Арина ли это кричит?» – подумал я и прибавил ходу.

Картина, открывшаяся мне, благостным елеем омыла мою душу: звонко, на весь лес, кричала моя родная дочь. Она заговорила! Наконец-то! Вот и настало время, которого мы так долго ждали!

В беседке Валентина Павловна читала книгу. Рядом с ней лежал мешочек с орешками. Моя дочь на коленях стояла на скамеечке в противоположном углу и стучала по поручню беседки кулачком:

– Бека, иди сюда!

Выдрессированные белки Валентина Павловны охотно играли с Ариной. Услышав ее стук, большая рыжая белка взобралась на противоположный край беседки, перебежала по поручню к Арине и аккуратно лапками взяла из ее рук орешек. Щелчок – и от угощения остались только скорлупки. Прыжок с беседки – и белки нет.

Арина, не замечая меня, проворно слезла с лавочки, подбежала к Журбиной, взяла из мешочка орех и заняла прежнюю позицию. Вновь стук по перилам беседки:

– Бека, иди сюда!

– Валентина Павловна, – в восхищении сказал я, – как вам это удалось?

Журбина закрыла книгу, достала сигареты, закурила. Я присел рядом с ней, отодвинул орехи в сторону.

– Андрюша, я еще за столом увидела, что девочка от возмущения вся негодует. Как же так, ее кашу отдали собаке, а саму девчонку оставили голодной! Ребенка переполняли чувства, и нужен был только один небольшой толчок, чтобы она заговорила.

– Папа, иди сюда! – позвала Арина.

– Классно! – ликуя всеми фибрами души, воскликнул я. – Первое слово не «мама», а «папа»! Это папа привез ребенка в лес белок кормить, а мама в городе осталась, личную жизнь налаживает.

С этого дня у Арины началась эпопея под названием «Иди сюда!». Говорила дочка много и непонятно, многие буквы проглатывала или коверкала, но призыв «иди сюда» у нее всегда получался отчетливо и громко. «Иди сюда» Арина использовала во всех случаях жизни.

– Рита, иди сюда! – вечером позвала она администраторшу.

– Сама подойдешь, не маленькая, – отозвалась девушка от стойки.

– Хлеб, иди сюда! – потребовала Арина за столом.

– Арина, у хлеба нет ножек, и он не может к тебе сам подойти, – нравоучительным тоном объяснила правила поведения за столом Журбина. – Надо сказать: дайте, пожалуйста, хлеб.

– Дай хлеб, иди сюда! – мгновенно отреагировала Арина.

У одного моего приятеля жил в клетке большой красивый попугай. Дружок мой уверял, что этот попугай умеет говорить. Сколько я ни прислушивался к его шипению, щебету и клекоту, ни одного слова не мог разобрать, а приятель просто млел от счастья:

– Ты слышал, он сказал: «Кеша хороший!» Молодец, Кеша, молодец!

С Ариной было примерно то же самое. Она выдавала длинные предложения, о смысле которых можно было только догадываться. Я дочку почти всегда понимал, остальные – не очень.

Еще Арину понимали с полуслова белки. Когда она стуком по перилам подзывала их, то на беседку запрыгивали обе белки и, усевшись на задние лапки, ждали, кого она позовет.

– Муся, это тебе. – Арина протягивала орешек, и белка Муся бежала к ней.

Вторую белку звали Бармалей. Дочь никак не могла выговорить это сложное имя, но стоило ей произнести набор условных звуков, как Бармалей первым бежал за угощением.

Освоившись в доме отдыха, Арина стала сама придумывать себе развлечения. По вечерам она садилась за стойкой администратора и выводила каракули в тетради – заполняла журнал регистрации постояльцев. У каждого человека, подходившего к стойке, Арина строго спрашивала: «Фамилия?» Потом шел длинный набор непонятных слов.

– Что она говорит? – спросил я у Риты.

– Сто второй номер, – пояснила администраторша. – Она всех отправляет в сто второй номер.

Пока Арина занималась своими делами, я проводил время в обществе Журбиной.

Очень давно, когда мне было пятнадцать лет, двоюродная сестра познакомила меня со своей подругой. Об этой девушке я не помню вообще ничего, кроме ее вопроса: «У тебя есть друг, с которым можно поговорить обо всем: о жизни, об учебе, о сексе?» После упоминания о сексе я почувствовал, как кончики моих ушей предательски покраснели. Не сказать, что я был таким уж стеснительным пареньком в то время, но мимоходом услышать от незнакомой девушки таинственно-запретное слово «секс» – это нонсенс. Тут невольно покраснеешь.

Шли годы, я стал более крепким на уши и уже не краснел при разговорах на запретные темы, но, оборачиваясь назад, могу точно сказать: если бы я в пятнадцать лет услышал хоть один из монологов Журбиной, то не покраснел бы, а сгорел в физическом смысле слова. Валентина Павловна, описывая свои теории, была предельно откровенна.

– Году так в пятидесятом, – рассказывала она, – две студентки познакомились с мужчинами лет сорока и пошли с ними в ресторан. Легкое вино, музыка, танцы, отличный выбор блюд. После закрытия ресторана студентки и мужчины пошли продолжить веселье на съемную квартиру. Наступила ночь. Девушкам пришла пора отрабатывать ресторанные развлечения. Свет выключается, и тут одна из студенток говорит, что у нее неожиданно начались женские проблемы. Представь ситуацию: деньги потрачены, все этапы знакомства пройдены – а одна из студенток вышла из строя. Что делать? Девушки переругались между собой и решили, что одна из них переспит с двумя мужчинами и таким образом отработает потраченные на них средства. Эта история в реалиях сегодняшних дней выглядит нелепо. Спрашивается: почему бы второй девушке не удовлетворить выбранного ею мужчину другим, неклассическим видом секса?

Ответ на этот вопрос лежит в пуританизме той эпохи. Насаждаемые обществом запреты и ограничения создавали у советских людей стойкое убеждение, что сексуальные отношения между мужчиной и женщиной могут быть только в классическом виде и исключительно в одной позе – мужчина на женщине. Все другие виды и формы секса считались извращением. Даже само слово «секс» было под негласным запретом, и мало кто знал его значение.

– Валентина Павловна, – осторожно заметил я, – когда вы рассказываете о пятидесятых – шестидесятых годах, я невольно вспоминаю своих родителей. По их словам, это были очень строгие и нравственные времена, когда женщины до брака и думать не смели о половых отношениях.

– Я тебе уже объясняла, что говорить и делать – это разные вещи. Но доля правды в рассказах твоих родителей есть. Не все студентки искали развлечений по ресторанам, и были мужчины, которые годами ухаживали за понравившейся девушкой. Об этих мужчинах я и хочу поговорить. Вспомни мой случай со студентками. Девушка, у которой начались проблемы, сейчас бы не сидела без дела – нынешний секс технологически расширился, обогатился новыми видами и способами, а строгий пуританизм стал считаться формой замшелого ретроградства. Американская культура расширила наши горизонты, и все больше мужчин стало задумываться: «Что я упустил в прошедшей жизни и можно ли это наверстать?»

В твоем возрасте мысли об упущенном времени не возникают, у тебя все еще впереди, и если ты не реализовал свои сексуальные фантазии с одной женщиной, то легко и без проблем реализуешь их с другой. По моим прикидкам, лет так до тридцати пяти сексуальная энергия мужчины совпадает с его жизненной энергией. Ближе к пятидесяти годам у мужчины происходит раздвоение внутренней энергии на два самостоятельных потока разной наполненности: сексуальная энергия потихоньку угасает, а роль жизненно-прикладной энергии возрастает. Мыслей о половых приключениях все меньше, а о работе и положении в обществе – все больше.

Теперь представь, что тебе пятьдесят лет, у тебя есть хорошая во всех отношениях жена, взрослые дети, своя квартира и высокооплачиваемая работа. У тебя есть деньги – твой личный капитал, который ты можешь потратить по своему усмотрению. Всю свою прошлую жизнь ты прожил, как все, – скучно и правильно. По молодости лет ты пошаливал: украдкой изменял жене, выпивал, играл в карты, но все это так, от случая к случаю, на волне обстоятельств. Но вот грянула перестройка, в обществе повеяли ветры свободы, в сердцах людей поселилась надежда на перемены, стала доступна ранее запрещенная информация. Американская культура, потоком хлынувшая в наше общество, победила советскую мораль по всем фронтам. Советские люди, особенно молодежь, единодушно взяли равнение на западные ценности, одной из которых является половая свобода.

– Социальная и сексуальная революции всегда идут рядом, бок о бок, – согласился я.

– Сексуальная свобода многогранна: для кого-то она заключается в новом партнере каждый день, а кому-то достаточно сделать жене фривольное предложение – и все, он уже сексуальный фрондер, якобинец… Так, ты сбил меня с толку. – Валентина Павловна подозвала дежурную администраторшу, велела приготовить ей зеленый чай.

– Мы остановились на раздвоении внутренней энергии, – напомнил я.

– Я помню, на чем мы остановились, – недовольно фыркнула Журбина. – Старческий склероз еще не превратил меня в старуху. Мои шестьдесят два года – это не приговор, а объективный возраст физиологической оболочки, в которой живет моя нестареющая душа… Так, мы опять пошли не туда. Вернемся к нашим баранам: тебе перевалило за полтинник, и ты в один прекрасный день попадаешь на подпольный сеанс в видеосалон и видишь там немецкий порнографический фильм. Перевод к таким фильмам не нужен, там все понятно без слов: похотливая красотка изнывает от скуки, звонит в местный ЖКО, и к ней приходит сантехник. Или два сантехника. Я видела фильм, там сразу два мужика пришли кран на кухне менять… Так вот, они «меняют кран», а ты смотришь на экран и чувствуешь, что в тебе, как в молодости, пробуждаются жизненные силы. Сексуальная энергия, которая много лет прозябала на задворках, начинает тебя теребить: «Вот ведь как надо!», – а жизненная энергия сомневается: «Остались ли силы на дерзкие эксперименты или все уже в прошлом?» Ты выходишь из видеосалона, трезво взвешиваешь свои возможности и приходишь к выводу: смогу, есть еще порох в пороховницах! Тут же встает вопрос: с кем реализовать пробудившееся желание? С кем проверить свою мужскую силу?

Классический кризис среднего возраста заключается не во внутренних терзаниях мужчины: так ли я прожил предыдущую жизнь? Сомневаться в прожитом можно и в тридцать лет. Кризис среднего возраста – это кризис противоречий: ты хочешь, ты можешь, но не с кем. У тебя невиданный прилив сексуальной энергии, ты готов на все, но не можешь воплотить в жизнь свои сокровенные фантазии. С женой экспериментировать не получится – ей даже разговоры на интимные темы неинтересны, а уж менять что-то в постели она ни за что не согласится. Жена как объект новизны отпадает, но как же тогда наверстать упущенное, окунуться в мир страстей и не нарваться на проблемы в семье? Что делать? Снять проститутку? Продажная женщина – это не лакмусовая бумажка, она никогда не даст ответа на вопрос: чего ты стоишь как мужчина на данном этапе? Для проститутки ты всегда будешь половым гигантом: были бы деньги, она тебе любую песню споет. Заводить молодую любовницу – еще более неверный вариант. Любовница – это всегда скандально, опасно и в денежном выражении всегда очень затратно.

В поисках разрешения кризиса среднего возраста современные мужчины должны ответить на два вопроса: «Что я упустил?» и «Как это можно наверстать?». Первый вопрос сугубо индивидуален, а со вторым вопросом можем помочь мы. «Изумрудный лес» – идеальное место для уединенного отдыха с интересной женщиной.

Теперь вспомни утренний разговор – стоит ли жалеть денег, когда метеорит все ближе и ближе? Вторая молодость наступает один раз, а третьей молодости даже в сказках не бывает.

– Я присматривался к постояльцам. У некоторых подозрительно молодые спутницы, а другие, на мой взгляд, обычные отдыхающие.

– Естественно! «Изумрудный лес» – это не вертеп разврата. Старый корпус предназначен для семейного отдыха, а вот новое здание мы изначально проектировали для состоятельных клиентов. В новом корпусе даже вход отдельный, чтобы никто никому не мешал.

Официантка из вечерней смены принесла чай, расставила чашечки перед нами, пожелала приятного аппетита и скрылась в обеденном зале. С лестницы, ведущей в апартаменты Журбиной, спустился Касим. Он проверил записи у администраторши и присоединился к нам.

– Какие вести о нашем друге Машковцове? – спросил бывший контрразведчик.

– Исчез, – равнодушно ответил я.

– Андрюша, – Журбина вновь взяла инициативу в разговоре в свои руки, – Машковцовым интересуюсь я, и мной движет чисто женское любопытство, а не какие-то меркантильные интересы. Когда-то давно я и мать Юры Машковцова работали в облсовпрофе. Я знала Юру еще молодым начинающим адвокатом, меня даже приглашали быть крестной его дочери Брониславы, но я побоялась связываться с церковниками. Сейчас он исчез, и я в недоумении: что же произошло?

– Валентина Павловна, как вы думаете, способен Машковцов организовать жестокое разбойное нападение?

– Он – рохля, Андрюша. Машковцов – это человек, который предпочтет сбежать от проблем, а не решать их с пистолетом в руках.

– Когда вы в последний раз видели его?

– В феврале месяце он приезжал к нам отдохнуть на недельку.

– С женой приезжал?

– Его жена так поглощена воспитанием внуков, что не может их покинуть даже на день. Юра приезжал к нам с женщиной примерно тридцати лет.

– Они жили в одном номере?

– Мы поселили их в одноместных номерах на разных этажах. Юра был очень осторожным человеком. Скандалы в семейной жизни – это не для него. Андрюша, если тебя не затруднит, ты сможешь держать нас в курсе дел?

– Постараюсь, – ничего не обещая, ответил я.

В первый же день моего пребывания в «Изумрудном лесу» я дозвонился до Лизы.

– С днем рождения, Лиза! Тебе доставили мой подарок?

– Андрей, ты не обидишься, если я выброшу его? Я просто не представляю, как объясню родителям, зачем я принесла домой перо какого-то облезлого аиста.

– Как жаль, что меня не клевал павлин! Красивое павлинье перо всегда ко двору.

– Хорошо, оставлю я твое перо, спрячу куда-нибудь. Ты когда приедешь?

– Успела соскучиться?

В ответ она громко чмокнула микрофон. В ухе у меня зазвенело, потом раздались гудки отбоя.

Глава 20. Сказка

Едва научившись говорить, Арина стала требовать рассказать ей сказку перед сном. Я призадумался и сделал вывод: сказки, которые я знал, для Арины не подходили.

«Сказкой для детей младшего возраста считается «Курочка Ряба», – размышлял я. – Более абсурдное повествование трудно придумать. Даже Льюис Кэрролл до такого сюжета не додумался бы. Понять логику «Курочки Рябы» невозможно: дед с бабкой весь день пытаются разбить куриное яйцо. Прибегает мышь и делает за них всю работу. Вопрос: какого черта плачут дед с бабкой, если они сами колошматили это яйцо о стол?

Если рассказывать Арине сказку «Колобок», то придется объяснять, что колобок – это хлеб, выпекаемый в форме шара. Спрашивается: почему дед с бабкой решили испечь хлеб такой замысловатой формы? Почему при выпечке колобка он остался круглым, а не растекся по противню? Далее. Колобок катится по дороге. Он весь пыльный, грязный, и все пытаются его съесть. Как ребенка после этой сказки к гигиене приучать?

Немаловажный момент: в сказке ничего не говорится о размерах Колобка. Представим момент: вышел зайчик из кустов, а навстречу ему, распевая на весь лес песни, несется Колобок величиной с футбольный мяч. Я бы на месте зайчика спрятался обратно в кусты – мало ли что у этого говорящего хлеба на уме.

Сказку «Иван-царевич и Серый Волк» надо не детям рассказывать, а изучать на уроках уголовного права. В этой сказке герои совершают все мыслимые преступления: убийства, похищение человека, кражи, разбои, грабежи. «Положительный» Иван-царевич, по меркам любого государства, является особо опасным преступником, и место ему в тюрьме, а не на царском троне.

Мораль: если подходящей сказки нет, то ее надо выдумать самому».

Итак, «Сказка о злом Крокодиле и умном Жирафе». Автор – Андрей Лаптев.

В далекой Африке протекает река Замбези. Течет она через пустыни, леса и саванну – безбрежную тропическую степь. В дождливый период Замбези разливается так, что у нее не видно берегов, а в засуху она мелеет и становится похожа на нашу сибирскую реку Обь в районе города Новосибирска. Река Замбези дает жизнь всем обитателям саванны. На ее берега выходят на водопой огромные стада антилоп, слоны, жирафы, хищные львы и мерзкие гиены. Много лет животные в саванне жили в мире и согласии, но вдруг в реке поселился злой и коварный Крокодил. Он стал охотиться на зверей, когда они приходили на водопой. Прикинется Крокодил бревном, плывущим по течению, подплывет к антилопе, схватит ее за ноги и утащит под воду. Никакой управы на Крокодила не было, так как никто из обитателей саванны не умел плавать и нырять, а сам Крокодил на сушу редко выбирался. На суше Крокодил был неловок: у него короткие лапы, толстое брюхо и огромный, волочащийся по земле хвост. Любой слон мог бы затоптать Крокодила, но он всегда был осторожен, и если выбирался на сушу, то только на пустынном отдаленном участке берега.

Крокодил был известным лицемером и притворщиком. Он не только умел прикидываться бревном, но еще и пускал слезу перед тем, как кого-нибудь съесть. Однажды на берег реки пришли Слониха со Слоненком. Слоненок увидел, что Крокодил лежит возле берега и плачет, подошел к нему, хотел пожалеть, протянул к Крокодилу хобот, а тот – хвать! И откусил кончик хобота у слоненка.

Один только злой аист Марабу не боялся Крокодила. Как-то раз зашел Марабу в реку, встал в воду по колено и уснул, поджав под себя одну ногу. Крокодил обрадовался легкой добыче, подплыл к аисту, но попал в ловушку. Марабу только прикидывался спящим. Как только Крокодил оказался рядом с Марабу, аист тут же открыл глаза и нанес мощный удар своим крепким клювом Крокодилу прямо в кончик носа. От боли коварный хищник взревел и уплыл на середину реки. Крокодил хотел нарвать целебных водорослей и приложить их к кровоточащему носу, но лапы у него короткие, и до своего собственного носа Крокодил не достает. Тогда он подплыл к берегу и закричал: «Проклятый аист, я тебя все равно съем!» Марабу в ответ засмеялся противным голосом: «Крокодил, ты что, бегать по берегу научился или у тебя выросли крылья? Как ты, коротконогое чудовище, сможешь меня догнать?» Крокодил уплыл в тростники и там отлеживался до позднего вечера. А как стало темнеть, подплыл к берегу и съел сразу трех мартышек, пришедших на водопой.

Звери саванны, устав от ежедневных нападений Крокодила, собрали представительную делегацию и пошли с петицией к своему царю – Льву. Выслушав подданных, Лев пошел разбираться с Крокодилом. Услышав рык царя саванны, Крокодил подплыл к берегу и почтительно замер. Отругав Крокодила, Лев повернулся к зверям и сказал: «Все, теперь Крокодил будет хорошим!» Как только Лев отвернулся, Крокодил тут же сделал стремительный рывок, откусил у Льва кончик хвоста с кисточкой и уплыл на середину Замбези. Лев от боли запрыгал по берегу, а Крокодил сплюнул львиный хвост и захохотал: «Лев, это ты на суше царь зверей, а в реке главный владыка – я!» Раненый и опозоренный, Лев убежал под баобаб залечивать рану, а Крокодил снова стал охотиться на зверюшек.

«Если царь нам ничем помочь не может, тогда пойдемте, спросим совета у мудрецов», – решили звери.

Самыми мудрыми в саванне были Удав и большой серый попугай Жако. С Удавом разговор не получился. Как только звери собрались вокруг него, Удав тут же загипнотизировал одну обезьянку и проглотил ее. Насытившись, Удав уполз в густую траву и уснул на целый месяц. Попугай Жако сказал зверям: «Идите, спрашивайте совета у Жирафа. Я с Крокодилом связываться не буду».

Пришли звери к Жирафу и стали жаловаться на Крокодила: «Проходу нам это чудовище не дает! К воде страшно подойти – в каждом бревне Крокодил мерещится». Жираф согласился помочь зверям и помчался в верховья Замбези, туда, где река брала свое начало. В верховьях Замбези, в густых лесах, жили бобры. Они строили из стволов деревьев плотины, а под плотинами устраивали свои хатки.

«Бобры! – обратился к ним Жираф. – Помогите жителям саванны избавиться от злого Крокодила. Постройте огромную дамбу».

«Мы бы рады помочь, – отвечают бобры, – но у нас сил не хватит столько деревьев повалить».

Жираф велел бобрам ждать подмоги и вернулся в саванну. Первый, к кому обратился за помощью Жираф, был Лев.

«Надо организовать субботник и отправить отряд валить лес», – сказал Жираф Льву.

«Ты что, длинношеий, – зарычал Лев, – какой субботник? Забыл, где живешь? У нас в саванне монархия, так что никаких субботников мы проводить не будем».

Жираф пришел к зверям и рассказал им, что Лев самоустранился от своих обязанностей и решение о проведении субботника надо принимать без его участия. Звери загалдели:

«Зачем нам такой правитель нужен! Давайте свергнем его и позовем на царство Тигра из Индии: у него и шуба покрасивее, и жена всего одна – легче царский двор содержать будет».

«Нельзя этого делать! – запротестовал Жираф. – Новый царь свои порядки устанавливать будет, еще неизвестно, как все повернется. Пусть нашим монархом остается Лев. Он уже старый, бездеятельный, валяется целыми днями под баобабом и никому не мешает».

Тут вперед выступил Главный Слон и сказал:

«Веди нас, Жираф, в верховья Замбези! Мы и без Льва субботник организуем».

Пришли звери в лес, где жили бобры, и работа закипела! Слоны вырывали деревья с корнем, антилопы обламывали на них ветки, и даже обезьяны принимали участие в субботнике – собирали в кучу опавшие с деревьев плоды.

Заготовленные бревна слоны принесли на берег реки и передали бобрам. Главный бобр осмотрел будущее место работы и сказал, что необходимо построить временную земляную дамбу. Жители саванны вновь взялись за работу. Вначале обезьяны и лемуры сплели из гибких веток большие корзины. Потом носороги и дикие кабаны взрыхлили землю. Обезьяны наполнили землей корзины и погрузили их на антилоп и зебр. Всю землю перевезли к указанному главным бобром месту и соорудили там прочную дамбу. Бобры из заготовленных зверями бревен возвели новую плотину и запрудили реку Замбези. Некогда полноводная река стала мелеть. Увидев, что план Жирафа удался, звери побежали в родную саванну. Когда они пришли на место бывшего водопоя, то увидели, что река отступила от берегов и превратилась в узкий ручей. Злой Крокодил на мелководье стал беспомощным. Он барахтался в грязи, пытаясь найти место поглубже, но у него ничего не получалось.

«Сейчас я тебя затопчу!» – протрубила мать обиженного Слоненка.

Крокодил не стал рисковать, уплыл вниз по течению, зарылся в ил и стал ждать сезона дождей. Но не тут-то было! Жираф предусмотрел эту его хитрость. Он вернулся к бобрам и велел открыть плотину. В одно мгновение воды Замбези вырвались наружу и мощным неудержимым потоком понеслись по пересохшему руслу. Набежавшей могучей волной Крокодила вымыло из ила и унесло далеко в океан, где его съели акулы.

Тут выяснилось, что бобры плохо усвоили уроки гидротехники – их бревенчатые хатки также смыло наводнением и унесло вместе с бобрами в море. Но бобры не растерялись, они построили из бревен плот и приплыли на нем в Азию, где остались навсегда. Без бобров в лесу стало скучно жить белкам. Они собрались и совершили дальний переход из саванны в наши леса.

Изгнав злого Крокодила, звери хотели поблагодарить Жирафа, но не успели. Он ушел к подножию горы Килиманджаро, где жила самая красивая Жирафиха на свете.

Сказка «О злом Крокодиле и умном Жирафе» понравилась Арине, и мне пришлось рассказывать ее дважды в день: после обеда, перед дневным сном и вечером. С каждым новым прочтением сказка увеличивалась, в ней прибавлялись новые персонажи, о жизни некоторых зверей я делал длинные отступления, объяснял Арине, почему звери терпели власть Льва и не желали перемен в саванне. Аист Марабу в сказке раз от разу становился все более деятельным. В одном из вариантов он летал над Крокодилом и угрожал выклевать ему глаз, в другом варианте написал Крокодилу письмо на папирусе: «Жирное чудовище! У тебя избыточный вес. Питайся одними лягушками и тогда сможешь догнать меня. Доктор Марабу».

К сказке пришлось рисовать иллюстрации. У меня животные получались не очень: главный действующий герой, Жираф, был похож на тощую лошадь с длинной шеей, а обезьяны напоминали хвостатых алкашей. Узнав, что Рита когда-то училась в художественной школе, я попросил ее нарисовать пару персонажей. Рита, чтобы не сидеть над рисунками все свободное время, поступила умно: она нарисовала контуры зверей, а раскрашивать их предоставила самой Арине. Дочери участие в иллюстрировании сказки очень понравилось. Высунув от усердия кончик языка, она тщательно закрашивала Жирафа желтым, а Крокодила – красным цветом. Я объяснил ей, что Крокодил должен быть зеленым, но дочь по поводу моей сказки имела свое мнение: Крокодил красный потому, что он злой.

Узнав о сказке, рассказать ее попросила Валентина Павловна. Выслушав сокращенный вариант, Журбина сказала:

– Отличная сказка! Что из нее девочка запомнила?

– Птичка клюнула Крокодила в нос; у Жирафа на голове есть маленькие рожки.

– Неплохо для трехлетнего ребенка.

– Валентина Павловна, почему вас моя сказка заинтересовала?

– Как зовут девушку, которая живет в окрестностях горы Килиманджаро?

– О, у нее дивное имя – Лиза! Она детский врач, лечила Арину от нарушения теплообмена.

– У тебя с ней серьезно?

– Похоже, что да. Мне без нее тоскливо, безрадостно. Арина научилась говорить, мне бы скакать от восторга, а я уже который день хожу расстроенный, потому что до города дозвониться не могу.

– Не можешь дозвониться – поезжай! В пятницу вечером уедешь в город со служебным автобусом, а в субботу утром вернешься. Девчонка у тебя спокойная, без папы капризничать не будет.

Я вопросительно посмотрел на Журбину.

– Что ты уставился на меня, как аист Марабу на Крокодила? Забирай свою Лизу из города и привози сюда. Отдохнете вдвоем, по лесу погуляете, белок покормите. Арина на выходные у меня поживет. Я найду, чем ее занять.

Глава 21. Лиза в «Изумрудном лесу»

В пятницу я оставил Арину на попечение Валентины Павловны и отправился в город. По дороге я мысленно представил календарь и высчитал, что Лиза сегодня должна выйти на работу после обеда, то есть когда она вернется с участка – неизвестно.

«Что же делать? – прикидывал я. – Дождаться ее возвращения у подъезда или позвонить?»

Сидеть у подъезда мне не хотелось. Одинокий мужчина, неизвестно чего выжидающий на лавочке, вызовет подозрение у жильцов: «Какого черта он тут уселся? Что высматривает? Квартиру обворовать хочет?»

Если позвонить по домашнему телефону, трубку может взять мать Лизы, и тогда придется объясняться, кто я такой и что хочу от ее дочери. Свести дважды два в четыре проще пареной репы: звонок – незапланированный отъезд – «Лиза, ты где была прошлой ночью?».

К восьми вечера я был у дома Кононенко, обошел его пару раз и принял решение: позвонить!

Ближайший телефон-автомат был на проспекте у овощного магазина. Я нашел в кармане двушку, встал у телефонной будки и стал выжидать. Подходящая мне девушка появилась минут через десять.

– Девушка, здравствуйте! – Я шагнул вперед и преградил ей дорогу. – Помогите мне, пожалуйста! Моя подруга снимает квартиру, и я никак не могу ей сам позвонить. Квартирная хозяйка – злющая ведьма. Если она услышит мужской голос, то устроит такой скандал, что мало никому не покажется.

– Набирайте номер, – спокойно сказала незнакомка. – Кого спросить?

На звонок ответила Лиза. Моя случайная помощница протянула мне трубку, заговорщицки улыбнулась и пошла вдоль проспекта.

– Лиза, вопрос жизни и смерти! Через десять минут выходи к первому подъезду своего дома, я буду тебя там ждать.

– Ты в городе? – встревожилась Елизавета. – Андрей, что случилось?

– Лиза, выходи на улицу, я все объясню.

В ожидании ее я выкурил две сигареты подряд, продумал с десяток фраз, с которых начну разговор, раз сто посмотрел на часы, поздоровался с незнакомой гражданкой. Лиза запаздывала.

«Господи, – мысленно возмущался я, – какая проблема накинуть ветровку и выйти во двор? Нет же, будет стоять перед зеркалом, расчесываться, губы помадой подводить. Хорошо быть мужчиной: руками по волосам провел – прическу поправил».

Лиза вышла на улицу одетая, как для прогулки.

– Пройдемся? – предложил я. – Как тебе мой подарок? Отличное перо! Ивану-царевичу было проще достать перо жар-птицы, чем мне добыть подарок для тебя. Представь, во всей Сибири живет один-единственный аист марабу, и того ощипали по случаю твоего дня рождения.

– Андрей, ты вернулся в город пораньше, чтобы мне снова рассказывать про марабу? – недовольно спросила она.

– Нет, конечно же. Я приехал по делу. Лиза, завтра мы с тобой уезжаем в дом отдыха «Изумрудный лес». Уедем рано утром, вернемся в город в воскресенье вечером.

– Куда мы поедем? – поразилась Елизавета. – В дом отдыха? А что мы там будем делать?

– Лиза, что делают люди в доме отдыха? Отдыхают. Гуляют по сосновому бору, кормят белок орешками. Наше пребывание в «Изумрудном лесу» оплачено. На выходные Арину к себе забирает хозяйка дома отдыха, так что мы будем предоставлены сами себе. Лиза, у нас будет отдельный номер, в нем две кровати. Тебя этот вопрос интересовал? Или ты не знаешь, как объяснить свой внезапный отъезд родителям? Скажи им, что подруге достались две «горящие» путевки и она предложила составить ей компанию.

– В подругу не поверят, – уверенно заявила она.

– Тогда скажи родителям, что лучшая подруга – это друг. Друг – это я. Пошли к тебе домой, и я отпрошу тебя у мамы с папой. Тебя в детстве подружки на улицу отпрашивали? Не будем мудрить, пойдем проторенной дорожкой.

– При чем здесь родители? Ты у меня спросил, хочу ли я в дом отдыха на все выходные?

– Лиза, выбора нет! У меня к тебе серьезный разговор, и я хочу, чтобы он произошел в соответствующей обстановке: свечи, лакеи, шампанское, паюсная икра в запотевшей вазочке, интимный полумрак… Всего этого не будет, но разговор состоится, и нам никто не будет мешать.

– Ужасно, это просто ужасно! Ты постоянно тащишь меня куда-то. Скажи, Андрей, что бы ты подумал о девушке, которая едет отдыхать…

Мимо нас прошла группа парней, по виду – начинающие уголовники. Чтобы казаться бывалыми арестантами, они активно жестикулировали при разговоре и смеялись противным надтреснутым смехом. Есть такая зэковская манера смеяться, когда человек выдавливает смех из себя и всем своим видом показывает: шутка твоя несмешная, но из приличия я посмеюсь: ха-ха-кха!

Лиза инстинктивно прижалась ко мне.

– Не бойся, – вполголоса сказал я.

– Во сколько ты завтра хочешь поехать? – тихо спросила она.

– Рейсовый автобус до ближайшей деревни отходит с автовокзала в восемь утра. Следующий – только вечером. Нам надо успеть на утренний рейс. Лиза, ты не шепчи, говори нормальным голосом и на шпану внимания не обращай.

– Да мало ли, что у них на уме. – Она обернулась, опасливо посмотрела вслед парням. – Не понравится, как мы на них посмотрели, придерутся. Их четверо, а ты один.

– Лиза, эти щенки еще не стали бандитами. Их удел – смеяться и пугать прохожих. С родителями сама объяснишься или нужно мое участие? Я вполне серьезно говорю. Если надо, то пошли к тебе, я им все объясню.

– Что ты им объяснишь, если они о тебе ничего не знают? Сама разберусь. Как у Арины здоровье?

– С ней все в порядке. Говорить научилась. Лиза, завтра я жду тебя на автовокзале в восемь часов. С собой ничего не бери, там все есть.

На другой день, едва мы переступили порог дома отдыха, к нам из глубины холла бросилась Арина. Она обхватила ноги Лизы, попросилась к ней на руки и, захлебываясь словами от избытка чувств, стала рассказывать про белок, жирафа и птичку, которая клюнула крокодила.

«Знакомая приехала! – оценил я ситуацию. – Целый день вместе куковали. Как не поделиться впечатлениями со свежим человеком?»

Лиза, выслушав сбивчивый рассказ дочери, поставила ее на ноги и растерянно посмотрела на меня:

– Андрей, я ничего не понимаю, что она говорит. Арина, ты мультфильм про жирафа смотрела?

– Она тебе хочет сказку пересказать. Мою сказку. Я ее сочинил.

Елизавета с уважением посмотрела на меня: «Так ты не только шпаны не боишься, но еще и детские сказки сочиняешь! Какой талантливый у меня кавалер».

– Андрей Николаевич! – позвала меня дежурная администраторша. – Девушку на вашу фамилию записываем?

– А зачем ее вообще записывать? – удивился я.

– Из милиции паспортный режим проверить могут.

Тут я удивился еще больше:

– Какая милиция? Меня, что ли, кто-то осмелится проверять?

– Нас проверят и оштрафуют. К вам вопросов у милиции не будет, а вот на нас протокол составят. Разве вы не знаете, что в одном номере могут проживать только супруги или родители с детьми?

– Записывайте: Кононенко, тьфу, черт, еще не привык! Лаптева Елизавета Владимировна, пятого июня тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения. Адрес места жительства мой перепишите. Место работы надо указывать?

– Нет. Только паспортные данные.

Первый день в «Изумрудном лесу» пролетел незаметно. Мы гуляли с Лизой по лесу, кормили белок, сходили на реку. Вечером Журбина пригласила нас на ужин, который прошел в спокойной, почти семейной обстановке. Перед сном мы пошли с Лизой прогуляться по двору дома отдыха.

– Андрей, – спросила она, – ты правда Валентине Павловне жизнь спас?

– Когда это она успела тебе рассказать?

– Я же не все время с тобой была. Так это правда?

– Как бы тебе сказать, чтобы самому не возгордиться? Дело было так: Валентина Павловна попала в трудную ситуацию, и ей светил приличный срок. Я помог ей скрыться до поры до времени. Потом все выяснилось, и сейчас Валентина Павловна в фаворе: всяк ей друг, товарищ и брат.

– Ты сильно рисковал?

– К чему ты это спрашиваешь? Рисковал, не рисковал – дело прошлое. Валентина Павловна была в загоне, на нее объявили самую настоящую охоту. Ей пришлось и квартиру бросить, и все имущество. Все друзья и знакомые отреклись от нее, остался один я. А я друзей в беде не бросаю. У меня свои понятия о чести и порядочности, и если мои понятия пойдут вразрез с законом или мнением других людей, то я поступлю по-своему.

– Вот это она мне и сказала.

– Что сказала? – с внутренним удовлетворением спросил я. – Что я друзей не бросаю?

– Что тебя не переделать и ты всегда поступишь по-своему… Андрей, ты позвал меня в «Изумрудный лес» для серьезного разговора. День прошел. Ты оставил все на завтра?

– Пошли в номер, а то комары начали кусаться.

– Не увиливай от разговора. Хотя пошли, может, там смелее станешь.

В номере я открыл припасенную заранее бутылку вина, разрезал пару яблок. За окном темнело, но комната немного освещалась стоящим во дворе фонарем. Наступил обещанный мной интимный полумрак.

– Представь, – начал я, – что к Земле несется огромный метеорит. После его удара все живое на нашей планете вымрет. До удара метеорита остался всего один день. Так вот, этот день я хочу провести с тобой.

– Ты хочешь провести со мной всего один день или ты делаешь мне предложение? – серьезно спросила она.

– Лиза, я хочу, чтобы ты переехала ко мне и мы стали жить вместе. Если тебе что-то не понравится, ты сможешь уйти в любой момент. Насильно я тебя удерживать не буду.

– Ага, уйти! Кто меня потом назад возьмет?

– Так ты согласна или нет?

– Нет, не согласна.

– Почему? Я делаю вполне здравое предложение. Мы поживем вместе, присмотримся друг к другу поближе, прочувствуем друг друга. Лиза, я с женитьбой дважды обламывался и не хочу повторения в третий раз.

– Андрюша, я-то не в третий раз вступаю в серьезные отношения и не хочу, чтобы все было с бухты-барахты. У тебя как-то все просто: приходи ко мне жить, а если не задастся, соберешь вещички и пойдешь восвояси. Так дело не пойдет. Я не против проверить наши отношения. Но только не так, как ты предлагаешь.

– Лиза, буду с тобой откровенен: у тебя нет выбора. Я от тебя не отстану и считаю, что не надо зря тянуть время, все равно мы будем вместе. Даже не так. Это у меня нет выбора. Ты – моя вторая половинка, и я не собираюсь упускать свой шанс быть счастливым. Предлагай свои условия, я на них заранее согласен.

– Нет у меня никаких условий, – каким-то безразличным тоном ответила она.

Я замолчал, прикидывая, как дальше построить разговор.

– Андрей, я боюсь тебя, – серьезно сказала Лиза. – Ты делаешь все по-своему, и я иду у тебя на поводу. Это ужасно. Это просто ужасно и необъяснимо. Ты оставляешь меня сидеть в чужой квартире с чужим ребенком, и я соглашаюсь, ты зовешь меня в дом отдыха, и я покорно еду. В твоем присутствии я теряю самостоятельность и ничего не могу с собой поделать.

– И ничего не сможешь. Сейчас все объясню. Как-то один очень умный человек, самый крупный специалист по энергетике человека, разъяснил, почему мне так не везет с женщинами. Зовут этого человека Альберт Львович. Фамилию и где работает – не знаю, но думаю, что он связан с секретными исследованиями внутренней энергетики человека. Так вот, Альберт Львович на пальцах объяснил мне, что между супругами должен быть энергетический баланс: если у одного – избыток энергии, то у другого внутренняя энергетика должна быть пониженной. Теперь объясню с другого конца. Я всю неделю был лишен твоего общества, стал испытывать физическую тоску и до последнего нерва в организме понял и осознал: моя половина – это ты. У меня дочка начала разговаривать, представь, какие чувства переполняли меня, и я хотел немедленно поделиться этой радостью, но не с ее матерью, а с тобой, хотя Арина тебе совершенно чужой человек.

Я вновь замолчал на полуслове. Лиза тоже молчала.

«Или сейчас мы до чего-то договоримся, или завтра разойдемся кто куда, – подумал я. – Тут или-или, третьего не дано».

– Дикость какая-то, – вполголоса сказал я. – Я несколько дней продумывал каждое слово, которое скажу тебе, но вот миг объяснения настал, а у меня нет слов. Я объясняю тебе про энергетику человека и сам же понимаю, что это не то и не о том. Что делать? Пойти простым путем – начать объясняться в любви? А что такое любовь, кто-нибудь знает? Лиза, ты кого-нибудь любила? А вот я любил. И любил, наверное, с десяток женщин. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что все это не любовь, а так, мимолетное чувство, которое проходит, не оставляя следа в душе. С тобой же все не так. Меня влечет к тебе непреодолимая сила, и я не представляю своего существования без тебя. Лиза, ты отказываешься жить вместе?

– Пока – да. Я предлагаю не спешить. Нас же никто не гонит? Познакомимся с родителями…

– Ну, началось! – всплеснул я руками. – При чем здесь родители? А что будем делать, если я не понравлюсь им? Быть может, твои отец с матерью мечтают о зяте-сантехнике или, наоборот, о докторе наук, а тут появлюсь я со своими взглядами на жизнь и принципами. Лиза, тебе не пятнадцать лет, хватит уже к родителям прислушиваться. Пора самой все решать.

– А если я не понравлюсь твоим родителям? – тихо спросила она.

– Это их проблемы. Я не собираюсь ни у кого спрашивать благословения на брак.

– Нет, Андрей, я так не хочу.

– Я же не настаиваю. Давай сделаем так, как ты считаешь нужным. Я подожду.

В комнате вновь повисло молчание. Я встал, пошел к двери.

– Ты обиделся? – встревоженно спросила Лиза.

– Нет! – Я вытащил из кармана ветровки запасные ключи и положил их перед Елизаветой. – Это ключи от моей квартиры. Они – твои, квартира – твоя, я – твой.

– Дай мне неделю подумать, – попросила Лиза.

– Ключи раздумьям не помеха! Брось их в сумочку, будешь в ней искать помаду и вспомнишь обо мне.

– Андрюша. – Лиза повернулась ко мне. В отблеске уличного освещения ее глаза озорно сверкнули, на губах появилась лукавая улыбка. – Андрюша, с ключами ты здорово придумал, только адрес своей квартиры назвать забыл. Я же не в милиции работаю и не могу по телефону всю подноготную о человеке узнать.

На этом серьезный разговор между нами закончился. Спать мы легли уже за полночь, на разных кроватях. Полежав в одиночестве минут пять, я перебрался на кровать к Лизе.

– Ты же обещал! – Она попыталась столкнуть меня, но в итоге уступила мне место, и сама отодвинулась к стене.

– Я ничего не нарушаю! – зашептал я. – Полежим вместе пару минут, и я уйду к себе на кровать. Две минуты, Лиза, всего две. Давай я поцелую тебя перед сном. Один раз… Не, не так. Лиза, ты расслабь губы, не сжимай их… Давай еще раз попробуем… У тебя упругая бархатистая кожа. Ты до глубокой старости будешь оставаться очень привлекательной женщиной. Закрой глазки, я поцелую их… Лиза, не крутись ты так! Я же не вампир, я не собираюсь тебя в шею кусать. Лежи спокойно. Я только один раз поцелую тебя вот сюда… и сюда… и сюда…

К утру мы подошли к той грани, за которой начинались новые отношения. Оставалось сделать всего один шаг, но мы оба, не сговариваясь, остановились.

– Только не здесь! – устало прошептала Лиза. – Я не хочу, чтобы кто-то видел, что между нами было.

– Скажи: «Я – твоя», и оставим все до следующего раза, – согласился я.

– Конечно, твоя, чья же еще? – обняла меня Лиза. – Стала бы я лежать раздетая с мужчиной, который мне не нравится.

– Я тебя больше не отпущу от себя.

– Не отпускай, только не будем спешить. Не все так быстро. Мне надо привыкнуть, что в моей жизни появился человек, с которым все будет по-другому. Ключи я твои брать не буду, сам в гости приведешь.

– Когда?

– Когда скажешь, тогда и пойдем.

– На сей раз не сбежишь? – без малейшей иронии уточнил я.

– Чего бегать? – не менее серьезно ответила Лиза. – Все и так понятно. Отбегалась.

После обеда настала пора уезжать. В фойе нас провожали Валентина Павловна и Касим.

– Андрей, это наш скромный подарок. – По знаку Журбиной дежурная администратор принесла большого надувного жирафа. – Бери, Ариночка, вспоминай, как с тетей Валей белок кормила. Ты еще приедешь ко мне в гости?

Арина, не отвечая на вопросы, схватила жирафа, крепко прижала к себе. Игрушка была большая. Если поставить на ноги, то ростом как раз с Арину.

– Валентина Павловна, – сказал я, рассматривая подарок, – в наших магазинах я таких жирафов не видел. У нас вообще никаких игрушек нет. Под Новый год я Арине куклу искал, так проще автомат Калашникова купить, чем хорошую игрушку.

– Этого жирафа из Москвы привезли. Для милого дружка – сережку из ушка! – Журбина ласково потрепала Арину по голове. – Сын Касима в пятницу слетал в Москву и нашел в «Детском мире» подходящего жирафика. Ты довольна, девочка моя?

Арина закивала головой. Она была так рада подарку, что забыла все слова благодарности.

– Всего хорошего, Андрюша. – Валентина Павловна пожала мне руку на прощание. – Лиза, приятно было с тобой познакомиться. Приезжайте с Андрюшей, всегда будем вам рады. Арина, не скучай!

Знакомый Журбиной довез нас до города. Я оказался в положении паромщика из загадки про волка, козу и капусту.

«Если пойти провожать Лизу, то куда девать Арину? Если вначале завести дочку домой, то Лиза что будет делать, в подъезде меня ждать или вместе со мной к Наталье пойдет? Куда ни кинь, всюду клин!»

Выход из положения нашла Елизавета.

– Вези Арину домой. Завтра позвонишь мне на работу, и я скажу, где мы увидимся.

Наталья была дома одна. Встретила она нас неласково, как видно, дела ее на личном фронте шли неважно.

– Где это ты такого жирафа купил? – безразличным тоном спросила Наталья. – Раздень Арину, у меня каша варится, не могу от плиты отойти.

Она пошла на кухню. Дочка внимательно посмотрела ей в спину и отчетливо сказала:

– Мама, иди сюда!

Наталья замерла в дверном проеме, медленно-медленно, как в замедленной киносъемке, повернулась к нам.

– Мама, жираф! – Арина протянула Наталье игрушку. – Он мой друг.

– Андрюша, Арина разговаривать начала? – потерянным голосом спросила Наталья. – Давно? Ты почему мне ничего об этом не сказал?

Тут до нее дошло, что дочка не просто начала разговаривать, а стала сразу же говорить осмысленными предложениями.

– Арина, доченька моя! – Наталья бросилась перед Ариной на колени, стала целовать ее в щеки, в лоб, в растрепавшиеся волосы. – Андрюша, что ты стоишь, как неродной? Разувайся, проходи. Я сейчас стол накрою, выпьем по рюмочке, расскажешь мне, как все произошло.

– Наташа, я, пожалуй, пойду, – неуверенно сказал я.

– Не будь сволочью! – перебила меня Наталья. – Оставайся и расскажешь, как Арина начала говорить. У нас такое событие, а ты хочешь увильнуть? Ты, Андрей, как был эгоистом, так и остался им. Скажи, у тебя что, много срочных дел? Тебе уже дочка совсем безразлична стала?

С кухни потянуло сгоревшей манной кашей. Наталья оставила дочь на меня и побежала устранять аварию. Я скинул туфли и стал раздевать Арину.

За столом, под коньячок, рассказывая Наталье о приключениях Арины в «Изумрудном лесу», я вдруг отчетливо понял, что Наталья стала неинтересна мне как женщина. С появлением Лизы она стала мне чужой.

«Вот так все кончается, – подумал я. – Была любимая женщина, а стала просто женщина, и по воле случая мать нашего совместного ребенка. Дочка у нас общая, а мы – навсегда чужие».

Глава 22. Частное предложение

В понедельник двенадцатого июня рейсом из Москвы в наш город прилетел вор в законе Дато Батумский с сопровождающей свитой. Его встречала представительная делегация местных преступных авторитетов. По их требованию администрация аэропорта разрешила автомобилям встречающих подъехать за гостем к трапу самолета.

На двух «девятках» и двух «Волгах» кортеж нового теневого правителя области двинулся в город. На трассе из аэропорта попутные «Жигули», идущие впереди головной машины кортежа, резко затормозили и остановились посреди дороги. Одновременно второй автомобиль, идущий по встречной полосе, блокировал оставшийся участок дороги.

Из «Жигулей» вышли два молодчика с автоматами Калашникова наперевес. За ними следом – высокий парень, одетый во все черное. Поблескивая медальоном-черепом на шее, незнакомец громко сказал:

– Внимание, недоноски! Запоминаем мантру: один рыпнется – всех положим!

Сопровождаемый одним из автоматчиков парень в черном прошелся вдоль кортежа, заглядывая внутрь автомобилей. У «Волги» с Дато Батумским остановился.

– Вот этот, на заднем сиденье! – Незнакомец показал на высокопоставленного гостя.

Трое дюжих молодцов выволокли Дато Батумского из машины и стали избивать его ногами и милицейскими резиновыми дубинками, с размаху пару раз приложили лицом о капот «Волги».

– Я же по-человечески сказал, чтобы никаких иноземцев в области не было. – Незнакомец подошел к Дато Батумскому, брезгливо осмотрел его разбитую в кровь физиономию. – Ты, джигит, русский язык понимаешь? Я даю тебе ровно сутки. Если завтра ты мне встретишься, то я прикажу повесить тебя на первом же фонарном столбе. Ты меня понял, уважаемый?

– Смотри, падла, как бы ты сам на перо не наскочил, – огрызнулся Дато.

– Чего-чего? – засмеялся незнакомец. – Ты мне угрожаешь? Может, подеремся один на один, как двое мужчин, или ты в штаны от страха наложил? То-то я чую, запах от тебя неприятный идет.

Дато Батумский оскалился, выпрямился, резким движением выбросил вперед руку с ножом-выкидухой. Щелчок. В лучах полуденного солнца сверкнула шлифованная сталь клинка.

Дальше представление не состоялось. Незнакомец в черном отработанным ударом карате – ногой в висок – отправил вора в глубокий нокаут.

– И этот сопляк вздумал меня ножом пугать! – Незнакомец сплюнул на поверженного врага. – Все слышали про завтрашний день?

Столпившиеся у автомобилей сопровождающие Дато Батумского согласно закивали.

– Если завтра я узнаю, что этот человек не покинул пределы области, – готовьтесь к новым похоронам. Я слов на ветер не бросаю.

Рассказывая мне эту историю, Малышев не переставал возмущаться:

– Представь, на трассе, со стороны аэропорта и из города, встало не меньше двух десятков машин. Водители и пассажиры вылезли, глазели на автоматчиков, на драку, и ни один из них не повернул машину назад и не позвонил в милицию. Вот так и живем! На трассе сто человек, а «ноль-два» набрать некому.

– Кто тогда про Геру рассказал? – неосторожно спросил я.

– Про кого? – нахмурился Малышев. – Откуда ты знаешь, как этого каратиста зовут? Ты же за городом жил? Андрей Николаевич, ты никак что-то от меня скрывать надумал?

– Ничего я не скрываю! Николай Алексеевич, перед отъездом ко мне поступила информация, что некий Гера публично заявил, что не пустит в город нового вора в законе из другого региона. Все! Больше я про этого Геру ничего не знаю.

– Почему раньше не доложил?

– А что я буду про него докладывать, если я даже фамилии его не знаю? Кстати, автоматы-то у его людей настоящие были?

– С автоматами вот какая история. За день до приезда Дато Батумского в сорок первой школе неизвестные преступники ночью отключили сигнализацию, взломали кабинет начальной военной подготовки и украли два учебных автомата «АК-47».

– Так у них же стволы расточенные! Эти автоматы только собирать-разбирать можно, а выстрелить из них не получится.

– Ты сам-то понимаешь, какую чушь несешь? – усмехнулся Малышев. – Автоматы хоть и учебные, но вполне себе настоящие, а что у них лишняя дырка в стволе… На тебя такой автомат наставят – ты будешь умничать, целостность ствола проверять или на слово автоматчику поверишь, что он в тебе дырок понаделает?

– Автоматы могли украсть для прикрытия, – предположил я. – Кража – это хорошая легенда, чтобы до поры до времени настоящие стволы не светить. Если Гера задумал устроить в области глобальный передел, то с учебными автоматами много не навоюешь. Кстати, куда после разборок на дороге делся Дато Батумский?

– В Новосибирске раны залечивает в санатории. На это воскресенье у воров намечена грандиозная сходка. Будут решать, что делать дальше.

– Они к нам десант из отборных бандитов не пошлют?

– С кем им разбираться, кого убивать, если про Геру ничего не известно? Он появился из ниоткуда и исчез в никуда. Ты точно о нем больше ничего не знаешь?

– Человек, который его видел, заверил меня, что Гера – выходец не из преступного мира, что он не уголовник и он не сидел… Вот еще что. Гера был на кладбище у Почемучки и заявил нашим ворам, что он не потерпит чужака. Ни Почемучка, ни Ключар ему возражать не стали – значит, они не сомневались в его боевых способностях и решительности. Я так думаю, что до встречи на кладбище они уже видели Геру, и он им продемонстрировал свою силу. Не руками-ногами у них перед носом махал, а что-то такое показал, что у Почемучки пропало желание ему перечить.

– Поживем – увидим, что за фрукт нарисовался в нашем саду, – подвел итог Малышев.

Вечером в пятницу меня пригласил поужинать Ковалик. Я вначале хотел позвать с собой Лизу, потом передумал. Мало ли что хочет обсудить Евгений Викторович, да и Альбина может во «Встрече» нарисоваться. Дочка у Евгения Викторовича еще та стерва, на слово ей верить нельзя. Столкнется с Лизой, наговорит колкостей, оправдывайся потом, что эта расфуфыренная девица вовсе не твоя любовница, а так, обычная знакомая.

Ужинали я и владелец кафе в отдельном кабинете на втором этаже. Выпили коньячку, закусили, поговорили о городских новостях. Перед подачей горячего Евгений Викторович ненавязчиво поинтересовался:

– Андрей Николаевич, а что у вас с делом адвоката Машковцова? К какому выводу вы пришли?

– Господин Машковцов пребывает в двух ипостасях: с одной стороны, с него до конца не сняты подозрения в соучастии в нападении на квартиру Шахини, с другой стороны – он исчез.

Я внимательно посмотрел на Ковалика. Он перехватил мой взгляд, многозначительно ухмыльнулся.

– Умен ты, батенька! Сразу же обо всем догадался. – Хозяин «Встречи» достал сигареты, откинулся на спинку стула, закурил. – Не буду скрывать, я пригласил тебя поговорить о Машковцове.

– Очень популярная тема в последнее время, – съязвил я.

– Машковцов интересует не только меня. Есть люди, властные и могущественные, которым небезразлична его судьба.

– Вот здесь же, в этом кабинете, я встречался с ворами и с самого начала поставил им условие: или они выкладывают мне всю правду, или беседа не состоится. Намек понятен?

– Спрашивай, буду отвечать.

– Кто истинный инициатор поисков Машковцова?

– Фамилия Полюцкий тебе что-нибудь говорит?

– Александр Федорович Полюцкий, директор завода «Сибстроймаш»? Сильная фигура, ничего не скажешь. Видел я его. Представительный дядя, на актера Ланового чем-то похож.

– Дочь Полюцкого и Машковцов несколько лет были любовниками. Сейчас она теребит папашу, а он дергает за все нити, за которые только может. Ко мне Александр Федорович обратился по-дружески, как к старинному знакомому. Мы с ним когда-то вместе работали в райкоме партии.

– Честно говоря, я не заметил какого-то особого давления на следствие. Уголовное дело по нападению на Шахиню прекращено, о Машковцове в нем ничего такого нет. Тут что-то не то. Я знаю, как директор крупного завода может надавить на следствие и уголовный розыск. Позвонит в обком партии, куратор по правоохранительным органам щелкнет пальцами, и мы все дружно запрыгаем, забегаем и напишем сто томов справок, из которых сам черт ничего не поймет.

– Полюцкий не будет звонить в обком партии. Чем он объяснит свой интерес к какому-то адвокату?

– Дочка его замужем?

– Конечно. Ей лишняя огласка на фиг не нужна.

– Тогда понятненько, – протянул я.

– Это еще не все, Андрей Николаевич. Мы, барды, тоже хотим знать, куда пропал один из нас. Машковцов участвовал во всех бардовских фестивалях последних лет. Он видная фигура в нашем сообществе, один из популярных исполнителей патриотических и религиозных песен.

– С дочкой Полюцкого все в порядке, она жива-здорова, семейных бриллиантов не лишилась?

– Дочь Александра Федоровича в шоке – любимый человек внезапно исчез, да еще при таких странных обстоятельствах.

– Ну что же, поговорим об обстоятельствах. Мне свое мнение рассказать или официальную версию? Официальная версия такова: хрен его знает, куда он делся! В разбойном нападении то ли принимал участие, то ли нет. Если Машковцов появится, то к нему у следствия будет много вопросов, а пока его нет, то и спрашивать некого. Мы хотели объявить Машковцова в розыск, как подозреваемого в нападении на Желомкину, но прокурор города с нами даже разговаривать не стал. Он считает, что нет никаких прямых доказательств, указывающих на соучастие Машковцова в разбое и убийствах.

– Есть такой известный поэт, Виктор Октябрев. Не слышал?

– Поэзия – не моя стезя. Кроме поэтов, которых изучали в школе, больше ни одного не знаю.

– Ты сам себе противоречишь, Андрей Николаевич! – повеселел Ковалик. – Кто меня уверял, что знает наизусть чуть ли не все песни Шандрикова?[8] Кто на Новый год морщился при его упоминании?

– Какой, к черту, Шандриков – поэт? Он – автор слов к своим песням. «И так всю жизнь, с похмелья – как впотьмах!» Конечно же, гениальная строфа, но это не поэзия.

– А что это, проза, что ли? – возмутился Ковалик. – Ты Высоцкого за поэта считаешь? Он ведь по большому счету кроме текстов своих песен больше ничего не написал.

– Согласен. Высоцкий – поэт, Шандриков – поэт, а Октябрев-то кто такой? Что он написал?

– Несколько песен на его стихи исполнял Машковцов.

– Ну и что с того? – пожал я плечами. – Пел Машковцов его баллады, и в чем суть?

– Октябрев – это творческий псевдоним Воловского.

– Какого Воловского? Прокурора города?! Мать его, в каком культурном пространстве я живу! – От избытка чувств я сделал руками несколько бессмысленных пассов перед собой. – Наш прокурор пишет стихи для бардовских песен? Обалдеть! Он же черствый, как сухарь. Какой из него поэт?

– Включим видеомагнитофон, послушаешь одну песню на его стихи.

Довольный произведенным эффектом, Ковалик озорно подмигнул мне: «Вот так-то!», разлил по рюмкам коньяк, предложил выпить.

– «Как причудливо тасуется колода!» – процитировал я булгаковского Воланда. – Прокурор города пишет стихи, адвокат Машковцов поет, потом он исчезает, и наступает бардак. Дочка директора завода лишилась любовника, в семье адвоката исчез кормилец, и никто не хочет его искать… Теперь понятно, почему Виктор Константинович отказался объявлять Машковцова в розыск. Воловский сам свои песни не исполняет? Что-то я не представляю его с гитарой в руках.

– Виктор Константинович начисто лишен вокальных данных. Чувство ритма у него есть, а голосовые связки слабые. Если Воловский запоет, то его никто не услышит.

– Наш прокурор участвовал в ваших фестивалях?

– Воловскому должность не позволяет присутствовать на неформальных мероприятиях. Он поэт-затворник. Тайный поэт. Я надеюсь, тебе не надо разъяснять, что о творчестве Воловского не должен узнать ни один человек на свете? Виктор Константинович очень болезненно воспримет огласку своего хобби.

– Плескать бензин в огонь – развлечение не по мне. У меня с Воловским в последнее время прохладные отношения, так что портить их до конца я не намерен.

– Андрей Николаевич, что за странное упоминание о твоих отношениях с прокурором? Если бы я не был уверен в твоей порядочности, я бы никогда не начал этот разговор.

– Евгений Викторович, я умею хранить чужие тайны. Какие бы у меня ни складывались отношения с Воловским, о его тайной жизни от меня никто не узнает. Будем считать, что ваш приятель поэт Октябрев – это один человек, а надзирающий за мной прокурор – другой.

– Посмотрим видео? – предложил Ковалик.

– Обязательно! Любительское видео – это зеркало нашей жизни.

Ковалик вставил в видеомагнитофон кассету, сел рядом со мной и стал комментировать происходящее.

Вначале оператор видеозаписи снял панораму летнего берега реки, палаточный лагерь, стоянку автотранспорта на поляне. Потом пошли отрывочные съемки участников бардовского фестиваля. Кроме Ковалика и Машковцова, которого я видел на фотографии, ни одного знакомого лица не промелькнуло. Все-таки барды – замкнутый круг, посторонних в свое общество не допускают.

– Фестиваль состоялся в августе прошлого года, – пояснил Евгений Викторович. – Участников и гостей было человек восемьдесят. Гости – все наши друзья, никого лишнего на фестивале не было.

– К чему такая секретность? – спросил я.

– Бардовский фестиваль – это праздник души. На празднике принято выпивать. Представь, какой-нибудь уважаемый человек напьется до бесчувствия, упадет у палатки, а тут посторонние болтуны ходят. Некрасиво получится, слухи разные поползут. А так, когда все свои, напился – и спи, пока не протрезвеешь. Друзья сунут под голову рюкзак, и отдыхай, смотри сладкие сны.

– Откуда на фестивале видеокамера? С первого кадра понятно, что аппаратура классная, не то что у нас в управлении.

– Видеокамеру мы позаимствовали в горкоме комсомола. Всего пленок с записью этого фестиваля три. Все хранятся в надежных руках… Вот это Машковцов.

– Я узнал его. Что за девушка с ним?

– Помолчи минутку, потом объясню.

На экране телевизора, одетый в свитер и джинсы, Машковцов устроился поудобнее с гитарой, перебросился парой фраз с публикой и запел. Ему подпевала миловидная девушка лет двадцати или чуть больше. Одета она была в легкий свитерок и потертые джинсы, на голове, наподобие венка, была закручена толстая коса.

– Блеклая у него подружка, – сказал я, когда Машковцов на экране уступил место другому исполнителю. – Кто такая?

– Представь, ты сел исполнять свою песню. К тебе подсаживается девушка и начинает подпевать. Душа твоя мироточит. Поверь, это сладостное чувство, когда кто-то знает твои песни. Это признание твоего таланта, это публичный успех. Потом ты идешь с этой девушкой по берегу реки, болтаешь с ней о том о сем, читаешь ей свои стихи, обнимаешь ее, целуешь, укладываешь спать в свою палатку. Занимаешься любовью. Утром трогательно прощаешься и через некоторое время чешешь в затылке: «С кем это я время на фестивале проводил?» У меня такое знакомство было. Через неделю спохватился, хотел позвонить фестивальной подружке и с удивлением обнаружил, что фамилии ее не знаю, где живет и чем занимается – понятия не имею, а телефон куда-то пропал. Девушку, что подпевала Машковцову, зовут Олеся. Скорее всего, это ее псевдоним. Мы, когда началась вся эта катавасия, стали наводить об Олесе справки, но ничего толком не выяснили. На фестиваль ее пригласил один мой друг. К сожалению, в январе он скончался от инфаркта.

– Она местная?

– Похоже, что из Новосибирска. Мой приятель в августе прошлого года жил там.

– Свободные у вас нравы, ничего не скажешь.

– Ты это про спиртное или про женщин? Если про водку, то зеленый змий – не всегда зло. Иногда он помогает достичь единения душ, скрепляет общие интересы. Это же здорово, Андрей Николаевич! Выпил на природе, блеснул своими новыми песнями, приятно провел время с красивой девочкой. Скажи, на кой черт тебе ее фамилия, если вам и так хорошо?

– Как Машковцов относился к спиртному?

– Как все – выпивал, но в меру. У нас есть любители заложить за воротник – до вечернего костра не доживают. Юра не такой. Я лично его ни разу пьяным не видел.

– Можно еще раз прокрутить выступление Машковцова? Я хочу запомнить их обоих.

После повторного просмотра избранных моментов фестиваля я спросил:

– Евгений Викторович, объясните мне, как вы, человек столь прогрессивных взглядов и свободных нравов, работали в райкоме партии? Замшелая контора, ретроград на ретрограде сидит и ретроградом погоняет. Все в пиджаках, лица скучные, глаза усталые, и тут вы, поклонник творчества запрещенного властями Шандрикова. Как-то в моем понятии одно с другим не вяжется.

– Зря ты так. В райкоме нормальная работа: хорошая зарплата, уважение в обществе, власть. Есть, конечно, свои издержки, но это все в привычных рамках. Ты говоришь не то, что думаешь, а тот, кто тебя слушает, – тому наплевать, какую ахинею ты несешь. Андрей Николаевич, ты запомни одно – в душу в райкоме никто ни к кому не лез. На людях ты должен быть пламенным коммунистом-ленинцем, а что у тебя за броней официоза скрыто – это твое личное дело. Хобби, разговоры с женой на кухне, воспитание детей – все это остается за кадром. В райкоме одна жизнь, в быту – другая. Главное, чтобы они не пересекались и не мешали друг другу.

– Мы живем в обществе тотальной мимикрии, – невесело заметил я. – Мы говорим не то, что думаем, а делаем не то, что хотелось бы сделать.

– Ты прав. Мы – ничтожные винтики в системе, от которых ничего не зависит. Мы плывем по течению, и куда нас вынесет, одному Богу известно.

– Евгений Викторович, до перестройки вы проводили бардовские фестивали?

– Собирались на природе под видом турслетов, бренчали на гитарах. Узнало бы начальство, какие песни мы распеваем у костра, – всех бы с работы вышибли. Бардовская песня – это свобода, а свобода и «застой» несовместимы.

– Еще вопрос. На фестиваль приезжают с подругами или среди бардов есть семейные пары?

– Перед Машковцовым пару видел? Они – муж с женой. Творческий дуэт. Она пишет стихи, он подбирает к ним музыку.

– Что сказать? – Я отодвинулся от стола, промокнул губы салфеткой, закурил. – С тайной жизнью прокуроров и адвокатов мне все понятно. Теперь перейдем к делу. Как я понимаю, у вас есть ко мне какое-то предложение?

– Найди Машковцова. Узнай, жив он или мертв, участвовал в нападении на Шахиню или нет. Воловский негласно создаст тебе условия максимального благоприятствования. От себя скажу: мы поработали с семьей Машковцова. Они ответят на любые твои вопросы. Если ты спросишь любую женщину из клана Машковцовых, в какой позе ей больше нравится заниматься сексом, – она ответит. Если промолчит, пускай на себя пеняет.

– Я думаю, что до такого натурализма дело не дойдет. Как с розыском Машковцова, что-нибудь изменится?

– Воловский не даст объявлять его в розыск ни как преступника, ни как человека, пропавшего без вести. Мне трудно сказать, в чем тут первопричина, но серьезные люди приняли решение – розыск Машковцова должен быть проведен в частном порядке.

Ковалик достал из кармана пиджака конверт.

– Это тебе на представительские расходы.

Я, проявляя нездоровое любопытство, заглянул в конверт.

– Сколько здесь? – спросил я, перебирая купюры.

– Пятьсот рублей. Я думаю, этих денег тебе хватит. Тебя же не сына миллионера просят найти, а всего лишь адвоката. Обычного адвоката. Даже не самого известного в городе.

Прощаясь, я спросил у Ковалика:

– Как у Альбины дела? Она помирилась с мужем?

Евгений Викторович засмеялся:

– У нее все прекрасно. Она вернулась в лоно семьи, конфликт с мужем улажен. А как у тебя дела? Что мне ей передать?

– Влюбился. Нашел женщину своей мечты.

Глава 23. Как с умом потратить деньги

Кожаная куртка, о которой я мечтал, стоила девятьсот рублей. Полученных от Ковалика денег на обновку не хватало, тратить собственные сбережения было жалко.

«Не буду трогать накопления, – решил я. – Оставлю их на непредвиденные обстоятельства. Деньги всегда могут пригодиться. Куплю-ка я на «левые» рубли подарок любимой женщине».

В субботу я позвонил Лизе.

– Завтра в восемь утра жду тебя у первого подъезда твоего дома. Поедем на базар, купим тебе красивый летний плащ.

– Какой плащ? Мне не надо никакого плаща. Ты знаешь, сколько он стоит?

– Если меньше миллиона, то я куплю его. Лиза, давай не будем диспутировать и переливать из пустого в порожнее. Если ты не хочешь на базар, я могу купить плащ без тебя. Проблема вот в чем: а вдруг он тебе не понравится?

– Ты серьезно собрался купить мне плащ? Без меня ничего не делай. В восемь я буду у подъезда. Андрюша, а почему так рано? Давай встретимся на час позже. Воскресенье же, я хотела отоспаться.

– Лиза, наша «барахолка» начинает работать в восемь утра. После десяти часов торговцы качественным товаром разъезжаются, и на базаре остаются только мелкие спекулянты, старухи с самодельными плетеными ковриками и продавцы негашеной извести. Мне известь не нужна. В восемь, Лиза, в восемь! Кто рано встает – тому Бог подает.

На другой день я мог убедиться в противоречивости женской натуры. По дороге на базар Лиза уверяла меня, что никакой плащ ей не нужен, но как только мы переступили «порог» «барахолки», настроение у нее изменилось, и начались сложности.

– Сколько ваш плащик стоит? – спросил я у одинокой торговки. – Триста рублей? А что так дорого? Из Турции знакомые привезли? Понятно, что из Турции, у нас такие плащи не шьют. Лиза, примеряй. Плащ – загляденье.

– Он короткий, – заявила Лиза, померив обновку.

– Как короткий? Он совсем немного выше колен, смотрится очень элегантно.

– Девушка, на вас этот плащ смотрится просто идеально, – заворковала торговка.

– Хороший летний плащик, – поддержала ее соседка. – Девушка, сейчас все короткое носят. Длинные плащи уже не в моде.

– Я сказала, что этот плащ короткий, – отрезала Лиза. – Пошли дальше.

Мы отдали отбракованный плащ хозяйке и двинулись в соседний ряд.

– Лиза, этот плащ на тебе классно сидел. Зря ты от него отказалась.

– Я не буду ходить в коротком плаще с голыми ногами. Тебе это понятно?

– Молчу, молчу. Вот этот плащ тебе подойдет?

– У нас в таком же плаще Тамара Петровна ходит. Я не могу прийти на работу в таком же плаще, как она.

– Кто такая Тамара Петровна?

– Врач, со мной на одном этаже работает. Представь, что получится, если мы заявимся в поликлинику в одинаковой одежде.

– Погоди, Лиза. Здесь все женские плащи одинаковые, давай обговорим, что мы ищем.

– Я не знаю… Твоя была идея плащ покупать, вот и ищи то, что мне подойдет.

– Хорошо, пойдем другим путем. У Тамары Петровны голубой плащ с зеленым подкладом. Если мы купим такой же, но с красным подкладом, она не облезет? Объясни мне, одинаковые плащи с разной внутренней отделкой – это разные вещи? Или надо искать плащ другого фасона? Ты учти, здесь все тряпки турецкие, а у турок модельный ряд раз в году меняется.

– Я видела красивый плащ с интересным воротником. Такого у нас ни у кого нет.

– Если видела, то почему не сказала? – возмутился я.

– Ты же плащ ищешь, не я, – надула губки Елизавета. – Получится еще, что я тебя заставляю себе наряды покупать.

– Тьфу ты, мать его! – Я бы сплюнул со злости, но плевать было некуда. Плотный людской поток – человек к человеку, плечо к плечу – нес нас вдоль торговых рядов. Не зря городской базар называют «толкучкой». Пока пройдешься из конца в конец, все кости изомнут, все ноги оттопчут.

– Привет, Андрей Николаевич! – остановил меня знакомый оперативник из отдела БХСС[9]. – Чего ищете?

– Летний женский плащ. Как у тебя улов? – спросил я, намекая на спекулянтов.

– Мелочь одна. Нынче же все умные стали, с собой только по одной вещи носят. Чуть что, сразу отговорки: «Себе купил, да размер не подошел». Плащик на девушку присматриваете? Пошли за мной.

Оперативник, как ледокол, врезался в толпу и повел нас в дальний угол базара. У забора, где торговали турецкими шалевыми свитерами, он ненадолго оставил нас и вернулся с мрачной женщиной лет сорока.

– Вот, померьте. – Она, опасливо озираясь по сторонам, достала из пакета женский плащ.

– Ты что вся трясешься? – спросил ее оперативник.

– Нынче знаешь, как бывает? – ответила женщина. – Померит человек вещь, сунет тебе за нее полцены и скроется в толпе. У меня знакомую в прошлый базар так кинули.

– Ты что, Таня, с утра «Дихлофос» нюхала? – набычился на торговку опер. – Ты мне, что ли, не доверяешь? Смотри, а то я могу обидеться на такие слова.

– Нет-нет, что ты! – запротестовала женщина. – Это я так, к слову сказала. Девушка, на вас этот плащ просто идеально сидит! Хоть у кого спросите – лучше не придумаешь.

Лиза не могла посмотреть на себя со стороны и прибегла к моей помощи:

– Что скажешь? Как он на мне сидит?

– По-моему, немного длинноват.

– Да что вы говорите, мужчина! – замахала руками обиженная хозяйка плаща. – Где же он длинный? Сейчас короткое никто не носит. Что это такое – женский плащ выше колен? У вас девушка будет как подстреленная ходить. Этот плащ нормального размера, самой модной длины. Себе бы оставила, да размер не подошел. Плащ просто отличный! Знакомый из Турции привез, да с размером промахнулся.

– Берем? – вопросительно посмотрела на меня Лиза.

Я отсчитал торговке деньги, положил плащ в пакет и, прижимая его к груди, стал пробиваться на выход. Уже у самых ворот базара я разобрался в тревожном чувстве, преследовавшем меня с самого выхода из дома.

«Это посторонний взгляд, – догадался я. – С самого утра я чувствую, что нахожусь под наблюдением. Кто-то устроил за мной слежку. Зачем? Решили проверить, куда я потрачу деньги, полученные от Ковалика? Ерунда. Евгений Викторович не побежит с доносом в КГБ. Невыгодно ему меня подставлять, не те ставки на кону. Но взгляд-то я чувствую! Кто-то же пасет меня».

– Ты что нахмурился? – встревоженно спросила Лиза. – Я тебе говорила, давай никуда не поедем.

– Не обращай внимания. Это я так, о работе подумал. Лиза, обновку надо обмыть. Поехали в одно место, посидим, поболтаем.

Отказываться Елизавете было неудобно. В другой раз она бы заупрямилась, но – плащ! Тут ничего не попишешь: если согласилась принять подарок, то иди, куда зовут.

Единственным местом, где с утра можно было достать спиртное, было кафе «Встреча». Мне, как другу хозяина, в бутылочке шампанского не откажут.

Во «Встречу» мы пришли через минуту после ее открытия. В фойе нас встретил Евгений Викторович.

– Какие гости спозаранку! Вы что, под дверями стояли, ждали, когда мы откроемся? У меня еще кухня не работает, столы не накрыты.

– Евгений Викторович, у вас найдется пара яблок и бутылка шампанского? Мы с Лизой хотим спрыснуть покупку.

– Что купили? – поднялась из-за барной стойки Альбина.

Она подошла к нам, поздоровалась, бесцеремонно, по-свойски, заглянула в пакет с плащом.

– Давно хотел Лизе хороший летний плащ купить, да все руки не доходили, – прокомментировал я покупку.

– А-а-а, плащ, – «разочарованно» протянула Альбина.

Краем глаза я видел, как Лиза гордо выпрямилась, на губах у нее появилась премилая улыбка, как у кобры перед броском. Плащ – это ведь не просто тряпка, это железобетонная стена, которая оградила меня от всех женщин на свете.

«А ты как думала? – говорила сама за себя поза Лизы. – С кем-то Андрюша флиртует, а для меня последнего рубля не пожалеет. Это мой мужчина, и плащ – тому наглядное свидетельство».

– У меня такой же в прошлом году был, – поморщилась Альбина. – Сейчас голубой цвет не в моде.

– Здесь есть большое зеркало? – спросила Лиза.

– Конечно, есть. Пошли, провожу.

Альбина повела мою подругу в дамскую комнату, а я и Ковалик пошли наверх.

– Угощу вас из своих запасов, – сказал Евгений Викторович. – До шести часов выносить в зал спиртное запрещено. Представь, из БХСС могут без пяти шесть приехать и проверить, начал работать буфет или нет. Вроде бы антиалкогольный психоз спал, а законы те же остались, ничего не поменялось. Девушка, которая с тобой…

– …моя невеста, – предупредил я возможные вопросы о статусе Лизы.

– Да я понял, что невеста. Подружкам плащи не покупают.

– Евгений Викторович, у меня такое ощущение, что за мной сегодня целый день хвост ходит. Это никак не может быть связано с Машковцовым?

– В пятницу мы говорили с тобой один на один, и я еще никому не сказал, какое решение ты принял. Если за тобой установили слежку, то это ветер не с нашей стороны. Может быть, тебя, в порядке профилактики, ребята из КГБ пасут?

– Черт с ним, потом разберусь.

Из «Встречи» я, Лиза и Альбина вышли через запасной выход. Ничего подозрительного я не заметил, чужого взгляда в спину больше не чувствовал. Слежка, если она была, либо потеряла нас, либо прекратилась.

– Пока, пока! – помахала нам рукой дочь Евгения Викторовича.

– Интересная девушка, – сказала Лиза. – Она с тобой раньше встречалась?

– Ну, как тебе сказать… Она вообще-то замужем.

– Андрюша, ты меня за дурочку не держи, я же вижу, как она на меня посмотрела. У тебя с ней что-то было? Андрюша, ты не юли, не увиливай от ответа. Признавайся, у вас было что-то?

– Ну, было, и что с того? – с вызовом спросил я.

– Ничего. Ты не нервничай. Я просто спросила, ты ответил. Андрюша, постарайся сделать так, чтобы я больше за одним столом с твоими бывшими любовницами не сидела.

– Она никак не могла быть моей любовницей. У меня жены нет.

– Андрюша, ты не прикидывайся, что не понял, о чем я говорю. Мы договорились? Больше никаких бывших знакомых: ни замужних, ни разведенных – никаких. Куда теперь? К тебе?

– Куда скажешь, туда и пойдем.

– Я вижу, у тебя настроение испортилось. Андрюша, ты сделай выбор: или я, или всякие проститутки, которые на чужих мужиков вешаются. У Альбины этой на лбу написано, что она – гулящая девка, а ты с ней любовался-миловался?

– Ты хочешь поссориться?

Мы остановились посреди дороги, посмотрели друг другу в глаза.

– Поедем к тебе домой или будем выяснять отношения по телефону? – мягко спросила Елизавета.

– А чего выяснять? Ты сказала, я понял. Мне просто обидно, что я ни за что ни про что…

– Андрюша, – перебила меня Лиза, – ты не води меня по местам своей бурной молодости и выслушивать ничего не будешь. Мы едем к тебе или нет?

– Едем!

Глава 24. Явление новой силы

В понедельник вечером начальник УВД Большаков вызвал к себе меня и Малышева.

– Я был у прокурора города, – сказал он. – Виктор Константинович попросил нас возобновить поиски адвоката Машковцова.

– Он наконец-то решился объявить его в розыск? – уточнил Малышев.

– В том-то и дело, что нет. Воловский хочет, чтобы мы занялись расследованием исчезновения Машковцова в частном порядке, неофициально.

– Сам пусть ищет его, – отрезал начальник уголовного розыска.

– Николай Алексеевич, – нахмурился Большаков, – ты что, хочешь вдребезги рассориться с надзирающим прокурором? Меня Воловский по-дружески попросил помочь, а ты в позу встал? Ты что, по внезапным прокурорским проверкам соскучился?

– Кому я поручу его розыск? – пошел на попятную Малышев. – У меня все опера заняты.

– Андрей Николаевич отпуск не догулял, вот ему и поручим. Недели, я думаю, хватит. Если через неделю он ничего не накопает, то я так и доложу Воловскому: искали, не нашли.

– Может, поступим так, – предложил Малышев, – Андрей Николаевич в отпуск не пойдет. До обеда будет заниматься своими делами, а после обеда Машковцовым?

– Николай Алексеевич, когда ты станешь начальником управления, тогда и будешь диктовать свои условия. Андрей Николаевич, пиши рапорт на отпуск. В следующий вторник, – Большаков полистал перекидной календарь, – в следующий вторник, двадцать седьмого июня, мы тебя отзовем.

– Хорошенький отпуск – адвоката искать! – запротестовал я. – Целую неделю коту под хвост.

– Коллеги, – примирительно обратился к нам Большаков, – хотите, я вам обоим по выговору влеплю?

– За что? – хором спросили мы.

– У кого показатель раскрываемости квартирных краж упал на ноль два процента? У вас. Как я должен реагировать на то, что вы оба работаете спустя рукава?

– Да это временное падение! – дружно возмутились мы. – К концу месяца наверстаем.

– Конечно, наверстаете, – согласился Большаков. – Если мы останемся на сегодняшних показателях, то по итогам полугодия областное управление с нас со всех три шкуры спустит и на барабан натянет.

– Пиши рапорт, Андрей Николаевич, – велел Малышев. – Отдохнешь, сил наберешься и в конце месяца выправишь процент по кражам.

– За три дня? – искренне возмутился я.

– Три дня и три ночи! – бодрым тоном разъяснил Большаков. – Ты по ночам что делаешь? Спишь? Я в твои годы о постели не думал, а пахал как вол. Что за опера нынче пошли – повадились по выходным на печи сидеть, пузо чесать! Работать надо, тогда по процентам в середине месяца падать не будешь.

На другой день, поздним темным вечером, я возвращался домой. На лавочке возле подъезда меня поджидал незнакомый парень в рубашке с закатанными рукавами.

– Здравствуйте, Андрей Николаевич! – поднялся он с места. – Мы можем переговорить?

Я посмотрел на его запястье, освещенное светом из квартиры на первом этаже: крылатый меч, русские буквы готическим шрифтом «БСК».

– Здравствуй, Гера, – поприветствовал я самого таинственного человека в городе. – Это твои люди меня пасли в воскресенье?

– Был грех. Хотел присмотреться к вам поближе.

– Ну и как, много узнал? – с ехидцей спросил я.

– Вы оторвались от нас в кафе «Встреча». Почувствовали слежку? Приятно иметь дело с профессионалом. Мы здесь поговорим или найдем местечко получше?

– Пошли ко мне, чего на улице торчать.

– Польщен вашим доверием.

– Это не доверие, а предосторожность. Тебя вся милиция области ищет, так что не будем лишний раз светиться на людях.

Дома я усадил гостя за стол на кухне, поставил чайник на плиту.

– Гера, буквы у тебя на руке означают «Бесчестие смывается кровью»?

– Да нет вообще-то, – призадумался гость. – Это я в армии наколол.

– Как твоя татуировка расшифровывается?

– Уже никак, – размышляя о чем-то своем, ответил Гера.

Я пожал плечами: «Не хочешь говорить – не надо!»

Пока я разливал по кружкам чай, гость внимательно изучал собственную руку. Придя к какому-то решению, он встрепенулся, поднял на меня черные, как уголь, глаза:

– «Бесчестие смывается кровью» – это чей девиз? Итальянской мафии?

– Это девиз боевого крыла американской ультраправой организации «Общество исходного порядка».

– Обалдеть! – поразился Гера. – Вот это название! Класс. Ничего лучше в своей жизни не слышал. «Общество исходного порядка», – смакуя каждое слово, произнес гость. – Андрей Николаевич, какой порядок они считают исходным? За что борются? Вообще, что это за контора? Если я у них подрежу название, они не обидятся?

– Глубоко сомневаюсь, что они о тебе узнают.

– Узнают, – заверил гость. – Дайте срок, все о нас узнают. Даже американцы. Так чем эта организация занимается?

– Хочет сделать Америку белой, протестантской, англо-саксонской.

– Какой путь они считают исходным? Впрочем, фигня! Начало пути мы придумаем сами. Главное, чтобы название звучное было. Мне видится, что исходный путь на заре человечества был единым для всех, а потом народы рассорились между собой, и каждый пошел своим путем. Или, наоборот, каждый человек брел куда-то, не видя ни цели, ни смысла, а потом появился мессия и указал единственно верный путь. Решено, я назову наше движение: «Общество исходного порядка»! Коротко, емко, с глубоким философским смыслом. Андрей Николаевич, вы – крестный отец моей организации.

– Дернул меня черт поговорить с тобой о наколках! Ты какую организацию хочешь создать? Экстремистскую? Смотри, плохо кончишь.

– Все мы когда-нибудь закончим свой грешный путь, а хорошо или плохо – это смотря с какой стороны посмотреть. Вы наслышаны об обществе «Память»?

Я поморщился:

– Не мой профиль. Никогда по-настоящему не интересовался ими. Но одно могу сказать точно: все националистические и ультраправые движения начинают свою деятельность либо как защитники экологии, либо как борцы за сохранение старины.

– Этой осенью «Память» ждет раскол: из московской организации выйдет Александр Баркашов со своими единомышленниками. Он создаст движение «Русское национальное единство». Мы здесь, в Сибири, организуем аналогичное общество, но с другим названием. Я изначально был против упоминания какой-то одной национальности в названии нового движения. Что значит «Русское единство»? Другим национальностям вход в движение априори запрещен? В Москве, может быть, все русские, а у нас каждый третий – татарин, а каждый пятый – немец. Любой, кто поддерживает цели и задачи нового движения, должен иметь возможность вступить в него.

– Гера, если не секрет, какие идеи ты собираешься продвигать в массы?

– Пока еще не определился. У группы «Секс-пистолс» есть песня со словами: «Я не знаю, что надо делать, но я знаю, как этого добиться – надо разрушать». Я понимаю, что надо что-то разрушить, а вот что и зачем – это вопрос.

– Чтобы не сидеть без дела, ты взялся за верхушку нашего криминалитета?

– А почему бы нет? – ответил он вопросом на вопрос. – Надо же на ком-то попробовать свои силы. Мне их разборки – кто будет главным в области – даром не нужны, но, коли настал подходящий момент, почему бы не воспользоваться?

– В первый раз слышу, чтобы авторитеты преступного мира стали разговаривать о своих делах с человеком со стороны.

– Как говорил незабвенный Аль Капоне: «Добрым словом и пистолетом ты сможешь достичь большего, чем просто добрым словом». Я вызвал их на сходку, но разговор сразу же не заладился. Они начали кричать: «Да кто ты такой, чтобы нам свои условия диктовать?» Я без лишнего словоблудия выстрелил из «макарова» в того, кто был рядом, и они успокоились.

– Мать его, ты кого подстрелил? – напрягся я.

– Откуда я знаю, кого? Я же у него паспорт не спрашивал. Он стоял, ухмылялся, я ему выстрелил в ногу, он упал. Лежит на земле, корчится, как футболист на поле. Я ему говорю: «Ты, гнида, или сейчас заткнешься, или я добью тебя, чтобы не мучился». Волшебные слова! Мы потом целый час препирались, а раненый лежал и улыбался, как младенец в люльке.

– Гера, у нас по сводкам в последние месяцы не было ни одного огнестрельного ранения из боевого оружия.

– Так я же стрелял наискосок, так, чтобы не задеть ни большую берцовую кость, ни артерии. Никакого особого лечения такая рана не требует. Кровотечение остановил, повязку наложил – и все, жди, когда раны зарубцуются. Они этого раненого в больницу не возили, сами с кровотечением справились.

– Опиши мне человека, в которого ты стрелял. У него были наколки?

– Восходящее солнце на кисти правой руки, на левом запястье – змея, обвивающая кинжал. Во рту все зубы золотые, волосы редкие, как у древнего старика.

– Это Псих. То-то я смотрю, он в последнее время пропал. Гера, вопрос некорректный, но откуда у тебя столько оружия?

– Секрет фирмы, – улыбнулся гость.

– Ладно, проехали, – не стал настаивать я.

– Андрей Николаевич, скоро в стране огнестрельного оружия будет как грязи. Поверьте мне, процесс разграбления воинских складов только начался. Я расскажу вам одну небольшую историю. Наш великий гуманист с родимым пятном на лбу решил в одностороннем порядке вывести из Германии несколько боевых частей. В немецком городе Магдебурге в вагоны загрузили воинское имущество, взяли состав под охрану и поехали. В Саратове, в конечной точке передислокации, вагоны вскрыли и выяснили, что в одном из них не хватает пятнадцати ящиков с автоматами. Пломбы на месте, а автоматов нет. Чудеса, правда? Весь караул, что охранял состав, отдали под суд, несколько офицеров выгнали из армии, а генералы подсчитали свой законный барыш.

– Искусственная недостача? – предположил я. – В вагон изначально загрузили меньше имущества, чем по накладным? Как же они неучтенные автоматы из Германии вывезли?

– Нынче мятый рублик открывает любые двери и сердца, и таможенники тому не исключение. Эпоха идеалистов и борцов за всеобщее счастье закончилась, наступили времена поклонения золотому тельцу. Сколько лет наша пресса травит армию? Оплеванные солдаты и офицеры уже не гордятся службой в армии, а стыдятся ее. Жить ради идеи, когда сама идея дискредитирована в глазах общества, – это абсурд. Личное благосостояние куда весомее, чем присяга и уставы.

– Красиво ты сказал: «Оплеванная армия»! Нас, милицию, гораздо раньше вояк начали в грязи полоскать, и ничего, служим, ловим воров и убийц. Кстати, об идее. Если ты собрался создать новое движение, то без идейной платформы ты далеко не уедешь.

– Фигня! Главное – название есть, а все остальное потом выдумаем.

– Вернемся к твоим наколкам. Так что они означают?

– «БСК» – не означает ничего. Татуировщик должен был выколоть «КБС» – название части, где я служил. «Калачевская бригада спецназначения».

– Татуировщик буквы перепутал? Обалдеть! Куда он смотрел?

– Ему до дембеля оставалась пара дней. Все мысли о доме, о женщинах. Я когда увидел, что он мне наколол, взбесился, хотел ему челюсть сломать, потом успокоился, стал прикидывать, что бы эти буквы могли означать, но так ничего путного и не придумал. Теперь-то, с вашей помощью, я могу гордо заявить: «Бесчестие смывается кровью!» Девиз на все времена.

– Гера, – я посмотрел на часы, – время позднее, давай выкладывай, зачем пришел.

Гость выложил на стол пачку сигарет «Родопи», допил остывший чай, закурил.

– Андрей Николаевич, вы сказали, что меня ищет вся милиция области. За что? Что я противозаконного сделал?

– Вот тебе здрасте! – развел я руками. – А на трассе в аэропорт ты с Дато Батумским о погоде диспутировал?

– На трассе на меня бросился человек с ножом. Я в порядке самообороны ударил его и ушел, чтобы дальше не провоцировать конфликт.

– Вот ты как решил все обставить! – весело сказал я. – Давай дальше. Каждая версия имеет право на существование.

– Никаких версий выдумывать не надо. – Гость одарил меня улыбкой уверенного в себе человека. – История на трассе была проста, как наш исходный путь. В тот день я поехал в аэропорт, решил посмотреть, как взлетают самолеты. С детства обожаю смотреть, как авиалайнер разгоняется по взлетной полосе и уходит в небо.

– Очень веская причина съездить в аэропорт, – согласился я.

– На трассе образовался затор, – продолжал Гера. – Я вышел из машины и пошел посмотреть, что случилось. Вдруг авария какая и людям требуется помощь? Иду я вдоль машин, и тут на меня набросился нерусский мужик с выкидным ножом. Я десять лет занимаюсь карате, так что реакция у меня сработала быстрее, чем я понял, что происходит. Я ударил мужика с ножом, обезоружил его и ушел.

– А твои автоматчики? – серьезно спросил я.

– Какие еще автоматчики? – не менее серьезно переспросил гость. – Там кто-то был с автоматом? Я лично никого не видел.

– Все свидетели видели двух мужчин с автоматами Калашникова, а ты – нет?

– Ваши свидетели что, все поголовно эксперты-криминалисты? Как они смогли определить, настоящие это автоматы или нет? Быть может, эти мужики выпилили автоматы из дерева, покрасили их половой краской и поехали поиграть в «Зарницу»?

– Твои люди… – начал я, но Гера не стал дослушивать вопрос.

– Какие люди, Андрей Николаевич? Я один на трассе был. Ехал на попутной машине, номер ее и как выглядит водитель – не запомнил. С вашими мифическими автоматчиками не обнимался, указаний им не давал. Свидетели? Мало ли, что им могло показаться? День жаркий был, головку напекло, вот и появились посреди дороги мужики с автоматами наперевес. Вопрос ребром: Дато Батумский на меня заявление написал?

– Ему воровская честь не позволит в милицию обратиться.

– Если нет заявления потерпевшего, то на каких основаниях меня в розыск объявили? – жестко спросил Гера. – Вы обижаетесь, что милицию ни за что ни про что грязью обливают, а сами беспредел творите, как в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. На меня уголовное дело возбудили, а потерпевшего нет, заявления нет, справки о причиненных телесных повреждениях нет. Что вы мне собрались предъявлять, какие-то автоматы Калашникова? Найдите их, проведите криминалистическую экспертизу, а потом уже объявляйте меня в розыск.

– Я понял твою мысль, – остудил я разгорячившегося гостя.

– Андрей Николаевич, знающие люди шепнули мне, что вы – самый здравомыслящий человек в городской милиции. Доложите своим начальникам, что пока на меня заявление от потерпевшего не поступит, то искать меня – это произвол, нарушение моих конституционных прав и свобод.

– Я поговорю с руководством, постараюсь объяснить им твою позицию. Потерпевшего-то действительно нет!

– И никогда не будет! – заверил Гера.

Я, не таясь, еще раз внимательно рассмотрел гостя. На вид ему было лет двадцать пять, худощавый, но под одеждой чувствовались стальные мышцы. На шее, на тонкой серебряной цепочке, медальон-череп.

– Гера, на входе в наше управление висит твой фоторобот. На нем ты гладко выбрит, а сейчас у тебя усы, которые надо полгода отращивать. Как тебе удалось так изменить свою внешность?

– На проспекте Ленина, у вокзала, открылся кооперативный театральный магазин. Усы, брови, парики, сценическую косметику – все можно купить. Захотите перейти на нелегальное положение – рекомендую.

Гость поднялся с места, забрал со стола сигареты.

– Рад был познакомиться, Андрей Николаевич! Как мне с вами можно будет связаться?

– Я выйду на работу через неделю. Позвони.

– Нет-нет! – запротестовал Гера. – Все ваши телефоны на прослушке в КГБ стоят. Давайте, я вам напишу телефончик одной безобидной старушки. Скажите ей: «С племянником дело улажено» или «Ничего не получилось», и она передаст информацию мне.

После ухода Геры я выключил свет, понаблюдал за двором, но ничего подозрительного не заметил.

«Завтра доложу Малышеву о Гере и займусь Машковцовым, – решил я. – Жив он или мертв, скрывается от всех в городе или уехал за тридевять земель – не важно. Какие-то следы он оставил. Главное – найти ниточку, за которую потянешь, и пряжа распустится».

Глава 25. Семья адвоката Машковцова

Перед тем как начать работать с членами семьи пропавшего адвоката, я на отдельном листе бумаги набросал сведения, которые могли пригодиться.

«Машковцов Юрий Эдуардович, сорок восемь лет, рост примерно 165 сантиметров, крепкого телосложения, склонен к полноте. Голова крупная, лицо широкое. Носит очки в толстой оправе. Отличительная примета – пышные усы, опускающиеся книзу. При ходьбе немного косолапит. Скрытен, неконфликтен. Настоящих друзей нет. Длительное время поддерживал любовную связь с замужней женщиной.

Объективно: ушел из дома в девять часов 18 мая 1989 года и пропал.

Жена адвоката: Людмила Васильевна, пятьдесят лет, работает в проектном институте.

Сын: Валерий Юрьевич, двадцать семь лет, женат, двое детей, проживает в том же подъезде, что и родители.

Дочь: Торпенко Бронислава Юрьевна, двадцать четыре года, работает секретарем-машинисткой в управлении пожарной охраны, проживает с родителями.

Зять: Торпенко Виктор Викторович, проживает с родителями жены».

«Начнем с сына», – решил я.

В панельном доме трехкомнатные квартиры площадью сорок пять квадратных метров обычно имеют следующую планировку: большая комната налево – гостиная, вторая большая комната – родительская спальня, маленькая комната – детская. Если один из детей женится и остается жить со своей семьей у родителей, то ему либо уступают родительскую спальню, либо оставляют жить в детской. Если маленькая комната превращается в жилье для молодоженов, то остальные дети перебираются спать в гостиную. Распределение комнат при увеличении числа жильцов наглядно свидетельствует об отношении родителей к молодой семье.

Валерий Машковцов с женой и двумя детьми ютился в маленькой комнатке в квартире тещи. Я разговаривал с ним вечером, когда Валерий пришел с работы. Увидев, что я достаю сигареты, сын адвоката замахал руками:

– Вы что, здесь курить нельзя! Эльвира Карловна ругаться будет.

– В вашей семье нельзя курить на кухне? – удивился я. – А где можно?

– На балконе, если за собой дверь плотно прикрыть.

– А зимой?

– С наступлением холодов я выхожу курить в подъезд или к родителям забегаю. Эльвира Карловна не переносит табачного дыма. – Последние слова Валера произнес шепотом.

На кухню зашла его теща, Эльвира Карловна. Строго посмотрев на нас, она бросила:

– Идите к себе, мне пора ужин делать.

В комнате у Валерия было не протолкнуться: одна взрослая и две детских кровати, письменный стол, одежный шкаф, полки с книгами. Детский уголок с игрушками отсутствовал.

– Сколько вас здесь человек живет? – спросил я. – У Эльвиры Карловны есть еще дети?

– Нет, моя жена – ее единственная дочь.

– Так они вдвоем с мужем занимают большую комнату, а вы вчетвером – в маленькой? Зал у вас пустует?

Валерий, не глядя на меня, грустно кивнул головой. Жить в одной квартире со строгой, властной тещей – не сахар.

Беседа с сыном пропавшего адвоката мне ничего не дала.

– Скажи, Валерий, – терзал я неразговорчивого Машковцова-младшего, – так ты считаешь, что Юрия Эдуардовича убили?

– Наверное, куда еще ему деться? Связался с бандитами, вот они его и грохнули. А вообще, я не знаю, куда он мог пропасть. У родителей своя жизнь, у меня своя. Поговорите с Брониславой, она же с ними живет, должна быть в курсе отцовских дел.

Я склонился к уху Валерия и тихо сказал:

– Признайся честно, ты хозяйского кота на «вы» называешь?

– Нет, – отодвинулся от меня Валерий. – У нас нет кота, у Эльвиры Карловны аллергия на кошачью шерсть.

– Да, с чувством юмора у тебя проблемы, – сделал я заключение и пошел обуваться.

Валерий Юрьевич вышел за мной. Заслышав голоса в прихожей, из кухни выглянула Эльвира Карловна.

– Я расскажу вам анекдот, – сказал я. – Едут в такси на заднем сиденье два мужика. Один говорит: «Представляешь, я вчера в гостях пил чай из кофейных чашек!» Второй мужик отвечает: «Это ерунда! Я вчера пил кофе из чайных чашек, вот где позорище». Водитель поворачивается к ним и говорит: «Мужики, а ничего, что я к вам спиной сижу?»

Эльвира Карловна смерила меня уничижительным взглядом и вернулась готовить ужин. Зять ее, мгновенно оценив настроение тещи, поспешил открыть передо мной дверь. Над анекдотом он не смеялся.

От сына Машковцова я поднялся в квартиру его родителей. Супруга пропавшего адвоката, как мы и договаривались, ждала меня.

– Я осмотрю квартиру? – попросил я.

– Конечно. Дома больше никого нет, а скрывать нам нечего. Дочь с Витей еще на работе, детей пока не привели. В комнате у Брониславы, пожалуйста, ничего не трогайте. Она вредная такая, настоящая выдерга. Если увидит, что кто-то прикасался к ее вещам, такой скандал закатит, что хоть святых выноси.

– Пойдемте вместе, я не собираюсь один по чужой квартире ходить.

Адвокат Машковцов проживал в угловой четырехкомнатной квартире, состоящей из трех маленьких комнат и большого зала. Одну из маленьких комнат занимала его дочь с мужем, вторая была отведена под кабинет. Средняя, если так можно выразиться, комната была родительской спальней. Никакой особой роскоши я в квартире не заметил. Бросалась в глаза импортная мебельная стенка с полками, уставленными хрусталем, но по нынешним временам польская или румынская стенка – не бог весть какая диковинка. У моего брата такая же стоит, а он обычный инженер, не кооператор и не высокооплачиваемый юрист.

В рабочем кабинете адвоката я задержался. Мое внимание привлек письменный стол, заваленный документами.

– Перед исчезновением Юрий Эдуардович много работал? – кивнул я на разбросанные по столу листы с рукописным текстом.

– Не знаю, – пожала плечами жена адвоката. – Я в его дела не лезу. В этом кабинете работает только муж, наверное, он готовился к процессу. Я сюда редко захожу, здесь его вотчина.

– У вашего мужа было две гитары? – спросил я, показывая на музыкальные инструменты, примостившиеся в углу между письменным столом и книжным стеллажом.

– Вон та, которая слева, очень дорогая, – тоном экскурсовода в музее народного творчества ответила Людмила Васильевна. – Муж, когда сочинял музыку, играл только на ней. Закроется в кабинете и перебирает струны, ищет мелодию. Я к музыке совершенно равнодушна, но к его хобби всегда относилась с пониманием. У других мужья на рыбалку ездят, с друзьями по баням ходят, а мой дома сидит, баллады пишет. Говорят, у него был дар сочинять прекрасные песни, но так это или нет, я сказать не могу. Для меня все песни под гитару на один мотив.

В дверь позвонили, хозяйка пошла открывать. Из прихожей донеслось:

– Мама, мне в садике замечание сделали. Где Славик слово «шлюха» услышал? Хорошо, что воспитательница шум поднимать не стала. Представь, он девочке из своей группы говорит: «Ну что, шлюха, как дела?»

– Таня, – начала оправдываться Людмила Васильевна, – разве мы дома матом ругаемся? Славик, наверное, от других детей в детском саду слышал это слово и запомнил.

– Я зайду за ними, как обычно.

«Это жена Валерия Машковцова детей из детского сада к бабушке в гости привела, – догадался я. – То-то здесь, в зале, стоит целая коробка с игрушками».

– Вы посидите немного на кухне, – зашла ко мне Людмила Васильевна. – Я сейчас с детьми управлюсь и к вам приду.

В зал, опасливо посматривая на меня, вошли мальчик и девочка лет четырех-пяти. Поздоровавшись, они скромно сели на краешек дивана и стали ждать, пока я освобожу им пространство для игр.

– Вы не стесняйтесь, – напутствовала меня Людмила Васильевна, – можете курить, налейте себе чаю. Сахар в шкафу возьмите, заварник на плите стоит. Печенье, если захотите, тоже в шкафу, в вазочке.

Пока я наливал себе чай, в зале начался допрос.

– Славик, ты где нехорошее слово услышал? Баба Эльвира так говорит?

– Я больше так не буду, – заныл мальчик.

– Баба, он, знаешь, еще какое слово сказал? – стала ябедничать сестренка. – Давай, я тебе на ухо скажу.

После короткой паузы до меня донесся полушепот Людмилы Васильевны:

– Леночка, ты маме не говори, что Славик такое слово сказал, хорошо? Славик, я тебя по губам отшлепаю, если еще раз такое про тебя услышу. Ты меня понял?

– Я больше так не буду, – заученно ныл мальчишка.

«Дети в квартире бабушки чувствуют себя как дома, – прислушиваясь к разговору в зале, подумал я. – Вернее, не так: дети у бабушки Эльвиры в гостях, а у бабы Людмилы – дома. Жена Юрия Эдуардовича им и заботливая нянька, и лучший друг. Они доверяют ей свои секреты, они тут живут, а в квартиру Эльвиры Карловны только спать приходят. На кой черт сыну Машковцова такая жизнь? Он ведь наверняка утром до туалета в трусах пройти побоится. Отпочковался бы от тещиной семьи, снял отдельное жилье да жил бы себе, бед не знал».

Закончив воспитательную беседу, Людмила Васильевна привела детей на кухню.

– Садитесь за стол, будем чай пить, – сказала она детям.

– Баба, дай печенье, – попросил мальчик.

Людмила Васильевна тут же выполнила его просьбу.

– Что вы ели в детском саду? – спросила она у девочки. – Рассказывайте, во что играли? Славик, ты больше с Пашей не дрался? Не дерись, так нехорошо поступать.

Набив рот печеньем, мальчик стал рассказывать бабушке, как провел день. Девочка, прихлебывая чай, с интересом посматривала на меня. Кого-то я ей явно напоминал.

Закончив чаепитие, Людмила Васильевна выпроводила детей в гостиную, а сама стала чистить картошку на ужин. Обстановка для серьезной беседы никак не складывалась.

«Детей фактически воспитывает бабушка Люда, – решил я. – Валерию Юрьевичу отвели роль отца-созерцателя. Он не самостоятельный субъект. Судя по всему, сын адвоката – рохля, которым понукают все, кому не лень: теща, жена, мать. Есть такая порода мужчин, которые всегда остаются в стороне от принятия решений и ни на что не влияют».

Поставив картошку вариться, Людмила Васильевна налила нам чай, присела за стол.

– Ребятишки часто у вас бывают? – спросил я, кивая в сторону зала.

– Каждый день. – Людмила Васильевна даже удивилась такому странному вопросу. – Скажу по секрету, разве Эльвира их чему-то хорошему научит? Вы у них были? Там как в концлагере: шаг влево-вправо – расстрел. Я говорила Валере: «Не женись на ней! Она с годами станет такая же, как ее мать». Нет, не послушался. Думал, там, у тещи, ему все будет медом намазано, а вот выкусил фиг! Я Эльвиру много лет знаю, мы лет двадцать в одном подъезде живем. Она двуличная: на людях радушная хозяйка, а как дверь захлопнется, так все должны по струнке ходить.

– Что-то я особого радушия у Эльвиры Карловны не заметил, – вставил я.

– Это значит, что вы хороший человек. Я давно заметила: если Эльвире кто-то не нравится, то это порядочный человек. Дочка у нее такая же: в лицо улыбается, а сама фигу в кармане держит.

– Людмила Васильевна, как вы думаете, куда мог пропасть ваш муж?

Ответить она не успела. В зале что-то грохнулось на пол, послышался детский плач, бабушка Люда, бросив меня, рванула на помощь детям.

– Славик, как ты мог со стула упасть? – запричитала Людмила Васильевна. – Леночка, ты-то что заревела, не ты же упала. Славик, ты больно ударился?

– Я испугалась, – сквозь слезы жалобно пролепетала внучка. – Это все он, баба! Я ему говорила, чтобы не крутился, а он специально стал на стуле раскачиваться. Он в садике так же делает.

«С Людмилой Васильевной мне надо было встретиться у нее на работе, – запоздало подумал я. – Дома у адвоката каждый вечер внуки, и им посвящено все внимание. Толком здесь не поговорить».

Успокоив детей, Людмила Васильевна вернулась ко мне.

– Я думаю, – продолжила она прерванный разговор, – что мужа уже нет в живых. В его участие в вооруженном нападении я не верю. Не такой он человек, чтобы чужую кровь проливать. Да и зачем? В деньгах мы особенно не нуждались, на жизнь хватало. Машина, мичуринский участок, японский телевизор – что еще надо? Звезд с неба? Дети уже взрослые, живут самостоятельно.

– Простите за нескромный вопрос: у вашего мужа не было увлечений на стороне?

– С другой женщиной? – Людмила Васильевна сделала скептическую мину. – Не знаю, я как-то об это не задумывалась. Юра не давал мне повода для ревности… Вряд ли у него кто-то был. Он целыми вечерами дома, когда бы ему с любовницей встречаться?

Я промолчал.

– Если у Юры и была интрижка на стороне, – жена адвоката внимательно посмотрела на меня, – то не велик грех. На семье это никак не сказывалось… Нет, не было у Юры любовницы. В его ли годы за молодухами бегать?

«Не такой уж он и старый, – мог бы возразить я, но вновь промолчал. – Если Людмила Васильевна считает своего сорокавосьмилетнего мужа старичком, то это ее дело. Сама-то она с рождением внуков так вошла в роль заботливой бабушки, что наверняка напрочь позабыла об интимных радостях жизни».

Дальше наш разговор прервался. В дверь позвонили, и тут же раздался детский вопль из зала:

– Сама ты дура! Это моя машинка!

– Сейчас подерутся, – решил я.

– Откройте дверь, я все улажу. – Людмила Васильевна пошла к внукам, а я – в прихожую.

– Ого, не ожидал вас здесь увидеть! – обрадовался мне пришедший с работы Торпенко Виктор. – Мама с ребятишками занята? Что у них? Опять подрались? Каждый вечер игрушки делят. Как говорится, вместе – тесно, порознь – скучно.

«Какая-то у него странная реакция на меня, – подумал я. – Мы встречаемся второй раз, и каждый раз он радуется мне, словно увиделся с близким другом после долгого расставания».

– Давно пришли? – спросил Виктор. – Голова еще не болит? У меня поначалу от Валеркиных детей ум за разум заходил. Они не могут спокойно играть, вечно что-то делят, спорят, дерутся.

– А где им еще энергию выпустить, у Эльвиры Карловны дома?

– Исключено, – согласился Торпенко. – У Валеркиной тещи если тараканы заведутся, то будут строем ходить по строго отведенным маршрутам.

Помирив внуков, Людмила Васильевна вернулась на кухню, предложила мне поужинать. Я отказался. Она быстро собрала зятю на стол и ушла к детям, с которыми ей было интереснее, чем с нами.

Как я и думал, Виктор Торпенко по поводу исчезновения своего тестя ничего пояснить не мог.

– Мы жили в одной квартире, но каждый своей жизнью, – повторил он уже слышанный мной монолог. – Я в дела Юрия Эдуардовича не вмешивался, а он меня в них не посвящал.

Следом за мужем вернулась с работы Бронислава Юрьевна.

– Андрей Николаевич, – спросила она, – почему вы решили со всеми членами нашей семьи говорить у нас дома, а не в своем служебном кабинете?

– Я хочу понять, в какой атмосфере жил ваш отец перед исчезновением. Бронислава Юрьевна, я хочу встретиться с вами завтра, в четыре часа. Вам повестку выписать?

– С самого утра можете мне время назначить? На работу неохота идти. Посплю, пока дома никого не будет.

– По выходным внуки тоже здесь? – догадался я.

Она картинно закатила глаза:

– С самого утра Содом и Гоморра! В выходные мы живем как в детском саду: писк, визг, «Баба, дай чаю!», «Славик, дай я тебе нос вытру!», «Леночка, не заходи в кабинет, дедушка ругаться будет!».

– Договорились, Бронислава Юрьевна. Завтра я приду с повесткой, отмеченной на весь день.

Глава 26. Дочь адвоката

Второй раз я пришел в квартиру Машковцова в точно оговоренное время. Бронислава встретила меня в коротком домашнем халатике. Мы прошли в зал, остановились посреди комнаты.

– Ты хотел меня о чем-то спросить? – многозначительно улыбнулась дочь адвоката.

– Бронислава, тебе нос целоваться не мешает?

– Хочешь, покажу, как это делается?

– Конечно, хочу!

Она прильнула ко мне, и мы слились в долгом страстном поцелуе. Не знаю, о чем она думала, а у меня в голове крутилось:

«Один раз не считается. Никто же не узнает. Она замужем, рассказывать обо мне никому не станет. Я не виноват, что все так получилось. Это же не от похоти, не для куража, это для работы, для установления доверительного контакта со свидетельницей… Лизка сама виновата, говорил ей: «Переезжай ко мне», нет же, все чего-то выжидает».

Отстранившись от меня, Бронислава села на диван, запахнула полы халата.

– Хорошего понемногу, а то так зайдем неизвестно куда, – сказала она, застегивая верхние пуговки. – Ты не мог раньше прийти? Я же тебе намекнула, что с самого утра буду одна дома.

– С утра я был на работе, – выдал я заранее приготовленный ответ.

– Бросил бы все на фиг и пришел, а то получилось ни то ни се, ни два ни полтора. Только зря раззадорил меня на ровном месте.

– Нам кто-то мешает продолжить?

– Мама в любое время может с работы вернуться. Она сразу же догадается, чем мы тут занимались.

– Мама тебя палить не станет. Тебе выговорит один на один, а Витя мимо проедет.

– Пошли на кухню, посидим, покурим. – Она встала с дивана, потянулась. Верхние пуговицы халата, как по команде, расстегнулись, обнажив покрытую конопушками грудь. Готовясь к визиту гостя, Бронислава обременять себя бюстгальтером не стала.

«Приди я на час раньше, кто-то из нас не устоял бы, и мы бы уже были в кровати. Контакт бы мы установили отменный, только зачем поддаваться сиюминутному влечению? С Брониславой все понятно: ее сама обстановка толкает в руки крепкого мужчины, а мне-то это зачем? Даже случайные связи иногда могут выйти боком».

– Дай сигарету, – попросила Бронислава на кухне. – Ты женат?

– Пока нет, – после секундного раздумья ответил я.

– Ты правда не мог зайти до обеда?

– Бронислава, кто меня с работы раньше времени отпустит? Конец полугодия: справки, отчеты, нераскрытые преступления. Я целый день голову от бумаг оторвать не могу. Если захочешь встретиться, всегда можно найти время и место. Я клятвы вечной любви и верности никому не давал.

– Я тоже, – выпуская дым, ответила она.

– Как это? – полушутя-полусерьезно удивился я. – А муж?

– О, муж! – Она рукой разогнала перед собой сигаретный дым, встала, открыла форточку. – С моим мужем была вот какая история… Скажи честно, ты смеяться не будешь?

– Пока не вижу повода. Бронислава, я вообще-то не смешливый человек, умею сдерживать свои эмоции. Рассказывай про мужа, может быть, это мне пригодится.

Она села напротив меня, дотянулась до плиты, включила подогреваться чай.

– В шестом классе… Не смотри на меня так, все началось в шестом классе. Фигура у меня тогда была так себе, плоская, угловатая, а нос – такой же здоровый, как сейчас. Ни у кого в родне такого носа нет, а на мне природа отыгралась. Из-за этого носа я всегда сторонилась мальчиков. Я считала себя уродиной, посмешищем. В шестом классе все поменялось. Первого сентября к нам в класс пришел новенький – Васьков Олег. Учительница посадила его со мной за одну парту. После уроков Олег пошел меня провожать до дома. Я не знала, что мне делать – принять его робкие ухаживания или прогнать. Решила: будь что будет. Надо же когда-то начинать с мальчиками дружить. Потом появился Витя Торпенко. Мы с первого класса учились вместе, но он меня в упор не замечал. Как только я начала гулять с Олегом, так он тут же к нам накрепко приклеился, и мы стали дружить втроем. До самой армии мы были неразлучной троицей. Я, конечно, с обоими по отдельности перецеловалась, но дальше дело не зашло. Ухаживал бы за мной кто-то один из них, я бы отдалась ему, не задумываясь. А когда их двое, то кому отдать предпочтение?

– Вопрос серьезный.

– Издеваешься? – игриво нахмурилась она.

– Бронислава, я не женщина, я не могу сказать, как бы поступил на твоем месте. Наверное, выбрал бы из них того, кто получше, поумнее, покрасивее.

– Они – одинаковые! – воскликнула дочь адвоката. – Ты пойми, с самого начала: они – как близнецы-братья! Они даже чем-то внешне похожи, а уж характеры и привычки – у обоих одинаковые. Я с обоими валялась в кровати. Они даже раздевали меня одинаково, одними и теми же движениями. Целует меня Олег, я закрою глаза и вспоминаю, что вчера меня точно так же Виктор целовал. Бред какой-то, но это было так.

– Когда вы от невинных прогулок перешли к эротическим играм?

– Классе в восьмом, но я их обоих дальше, чем надо, не допускала.

– Бронислава, а как они между собой тебя делили?

– Олег с Виктором договорились так: кого я из них выберу, тот на мне женится.

– В восьмом классе вы уже о женитьбе думали?

– А что такого? Они меня оба любили. Ты войди в мое положение: все девочки как девочки, а у меня нос на полметра вперед торчит. Если я их обоих пошлю, то с кем останусь? Я с самой школы знала, что за одного из них замуж пойду.

– Логично. От добра добра не ищут.

– Они привыкли к тому, что я ими рулю. Когда родители были на работе, я одного из них к себе приглашала, а второй даже не рыпался, ждал своей очереди. У нас был прочный треугольник, нерушимый. До самой армии мы были втроем. После школы Виктор поступил в машиностроительный техникум, а Олег – в химический. Я пошла на курсы секретарей-машинисток. Вроде бы пути наши разошлись, но ничего не поменялось: как мы гуляли втроем, так и продолжали встречаться. Наступила пора идти в армию. В апреле Олег и Виктор получили повестки из военкомата. Ты не поверишь, но им предписали явиться на призывной пункт в один день! Я думала, что их в одну часть заберут, но Виктора отправили служить на Урал, а Олега – в Томск, совсем рядом. Настала пора прощаться. Мы встретились вот здесь, у меня дома. Я сказала им: «Мальчики, вы столько лет хранили верность мне…» Нет, как-то не так. Слово «мальчики» я им точно не говорила, они бы обиделись. Какие они мальчики, если повестки из военкомата получили? Короче, сейчас я уже дословно не вспомню, что им говорила, но смысл был такой: «Я хочу, чтобы в армию вы пошли мужчинами, познавшими все прелести интимных отношений. Один из вас сегодня станет моим первым мужчиной, а другой – вторым. Чтобы между нами не было никаких обид, давайте бросим жребий». Мы подкинули монетку. Выпала решка. Моим первым мужчиной стал Олег.

– А Виктор что в это время делал?

– Сидел на кухне и ждал своей очереди. Олег закончил, зашел Виктор. Я по-честному отблагодарила их за преданность. Монету, кстати, я бросала.

– Бронислава, а тебе было все равно, кому из них жребий выпадет?

– Веришь – абсолютно по фигу! Они – одинаковые. Разницы, с кем девственности лишиться, – никакой. Что один пыхтел, не знал, что делать, что другой.

– Оригинально ты их в армию проводила.

– А что такого? Зато все по-честному, никаких интриг или обид. Понятно же было, что я им рано или поздно уступлю, так зачем мне двух любящих меня парней между собой стравливать?

– Действительно, зачем? – не меняя полушутливого тона, согласился я. – Ты бы еще двух мужей завела, чтобы после армии голову не ломать: кого же из них выбрать? Захватывающая история! Бег на длинные дистанции. Каким образом в лидеры выбился Виктор?

– Не спеши, сейчас я тебе расскажу, что дальше было. Ушли они в армию, мы стали переписываться, но я для себя ничего конкретного не решила. Потом думаю: «Кто первый из армии придет, за того и замуж пойду». Первым пришел Олег, а через неделю Виктор. Я объявила им свое решение, и Олег перешел жить к нам. Сразу тебе объясню: Виктор не стал скандалить, сплетни распускать или в драку лезть. Он принял мое решение, пожелал мне счастья и исчез из моей жизни.

– Как благородно, однако!

– Ты издеваешься? – начала сердиться Бронислава.

– Молчу, молчу! Давай дальше.

– До августа Олег жил у нас. Брат в это время уже женился и переехал к жене, а нам родители уступили комнату, где мы сейчас с Виктором обитаем. Прошла пара месяцев, не больше, и отец говорит: «На меня в подъезде стали косо смотреть, так что вы кончайте блудом заниматься и расписывайтесь, если решили жить вместе». Пошли мы в ЗАГС. Ты был в городском ЗАГСе?

– Бог миловал.

– Ничего, побываешь! Слушай дальше. Зал приема заявлений в ЗАГСе находится на втором этаже. Зал – это большая такая комната, в ней стоит восемь столов и сидит женщина, которая принимает заполненные заявления. Ты меня внимательно слушаешь? Так вот, значит, пришли мы в ЗАГС подавать заявление. Оба нарядились, я укладку сделала, маникюр. Заходим в зал. Там занято шесть столов, шесть пар заявление пишут и анкеты заполняют. Мы входим в зал, женщина-регистраторша поворачивается к нам, все женихи с невестами писать перестали, подняли головы – посмотреть, кто пришел. И тут Олег как двинет! Все, блин, это был конец! Большего позора я за свою жизнь не испытывала. Ты не смеешься?

– Повторюсь: пока не вижу повода. Не сдержался человек, что такого? Конфуз, конечно…

– Да ты только представь! – От возбуждения Бронислава вскочила с места. – В зале тишина. Входят двое, и парень с такой силой выпустил газы, что занавески на окнах закачались! Секунду тишина стояла, потом до них дошло, откуда такой звук прорвался, и вся толпа как захохочет! Один мужик схватился за живот и со стула сполз, а девицы – те натурально визжали от избытка чувств. Регистраторша за голову схватилась, не знает, что делать. Ты представь ситуацию, когда в зале двенадцать человек ржут до слез! До колик в боку. Я впала в оцепенение, потом развернулась и – бежать. Олег нагнал меня у выхода из ЗАГСа, но я вырвалась, прилюдно надавала ему пощечин и убежала куда глаза глядят. Не помню, как очутилась дома. Собрала все его вещички и выбросила их с балкона. Сижу, реву. Приходят родители с работы. Я объясняю им, что так и так, опозорил меня Олежек на весь белый свет, и я его больше видеть не хочу. Родители меня успокаивают, и тут приходит мириться мой несостоявшийся жених, пьяный вдрабадан. Отец его выгоняет, а он – ни в какую! Шум, гам на весь подъезд, ругань, мат. Отец кое-как уговорил его успокоиться на пару минут, забежал домой и вызвал милицию. Приехал наряд, и Олега прямиком из нашего подъезда в медвытрезвитель увезли. На другой день у меня появился Виктор. Спрашивает: «Ты все? Свободна?» Я ему на шею бросилась и поняла, что он для меня самый близкий человек и я поначалу ошибалась, когда Олега выбрала. С тех пор я и Виктор не разлучались.

– А как с ЗАГСом, не стыдно было туда второй раз идти?

– Стыдно, еще как! Но мы же не успели заявление подать, фамилий наших в ЗАГСе никто не знал. Чтобы все незаметно прошло, я коротко подстриглась, надела джинсовый костюм, регистраторша даже не узнала меня.

Забегая вперед, скажу, что я спросил у Лизы, как бы она поступила в такой ситуации. Елизавета, не задумываясь, ответила: «В другой бы раз пришли заявление подавать. Я бы, конечно, ревела неделю, месяц бы на тебя обижалась, потом простила, и подали бы заявление в тот же ЗАГС. Что нам, кто-то замечание стал бы делать? Понятно, что у парня от волнения такая оплошность вышла. Если во всех мелочах жизненную катастрофу видеть, то и замуж идти не надо».

– От твоего замужества давай перейдем к отцу, – предложил я. – Как ты думаешь, куда он пропал?

– Сбежал на фиг от всего этого дурдома.

– Ты это серьезно?

– Вполне. Мы как-то стояли на балконе, курили: я, отец и Виктор. Под окнами шла девушка в короткой юбке. Отец ее таким взглядом сверлил, ты бы видел! Витька стоит, покуривает, мне что-то рассказывает, а у отца глаза горят. Будь его воля, он бы за этой девкой рванул, не задумываясь. Ты же сам видишь, что у нас происходит. Мама сама себя превратила в бабушку. Ей, кроме внуков, ничего не надо, а отец – он еще мужик хоть куда, к женскому полу совсем даже не охладел.

– Как ты думаешь, у него была любовница?

– Скорее всего, была, и не одна. Но если под словом «любовница» ты имеешь в виду женщину, с которой бы он поддерживал длительные отношения, то такой любовницы у него, наверное, не было. Мимолетная связь: раз-два, и разбежались, и никто никому ничего не должен – этого я не исключаю, а что-то постоянное – вряд ли.

– Бронислава, с временной любовницей можно потерять голову и пропасть на денек-другой, а твоего отца уже второй месяц нет. Здесь дело явно не в любви. Он же взрослый человек, опытный, рассудительный. Если бы он нашел себе другую женщину, то, ни от кого не скрываясь, ушел бы из семьи. Мало ли людей на свете разводятся! Сейчас партия ослабила вожжи – разводись хоть каждый день. Ни на карьере, ни по партийной линии развод никак не скажется.

– Как-то я искала нужную книгу, залезла в стеллаж в отцовском кабинете и нашла у него в томике Пушкина заначку. Знаешь, сколько там было? Десять сотенных купюр между листов лежали. После его исчезновения я проверила книгу – денег в ней уже не было.

– Это еще ничего не значит! – возразил я. – Паспорт его на месте? Военный билет, водительское удостоверение, диплом об окончании института – все дома лежит? Какой смысл бежать навсегда с деньгами, но без документов? Без паспорта новую жизнь не начнешь, на работу нигде не устроишься. Ты же не думаешь, что твой отец решил бомжевать?

– Может быть, он повесился с тоски? – серьезно предположила Бронислава.

– По Юрию Эдуардовичу было заметно, что он впал в депрессию?

– Да нет, все было как обычно… Ты только маме мои предположения не рассказывай. Она виду не подает, а по ночам слышно, как плачет. Столько лет вместе, и на тебе – любимый муж пропал бесследно! Мне тоже его жалко. Чует мое сердце, не увижу я больше папаню.

– Бронислава, а чем сейчас Олег занимается? После скандального расставания вы больше не виделись?

Она засмеялась.

– Ты не поверишь, мы даже встречались одно время! Витя как мужик, скажу тебе честно, так себе, третий сорт – не брак, а у Олежки все получалось уверенно, ласково, а иногда с нужной перчинкой грубости.

– Он не женился?

– Нет. Год после ЗАГСа мы не виделись, потом полгода встречались и потом уже разбежались окончательно. В какой-то момент я почувствовала, что муж стал о чем-то догадываться, и подумала: «Все, пора рубить канаты! Былого не вернешь, а отдушину в жизни я всегда найти сумею».

– Чем он сейчас занимается?

– На химзаводе работает, что ли. Точно не знаю. Одно время он пил, связался с плохой компанией, потом бросил дурью маяться, остепенился и исчез из моего поля зрения. Хотя нет, вру! Одна общая знакомая сказала на той неделе, что Олег в больнице лежит, в дорожное происшествие попал.

– Здорово покалечился?

– Голову пробил, грудную клетку о руль сломал. Я сильно в его проблемы не вникала. Он для меня – пройденный этап. Пройденный и забытый.

– Как твои родители отнеслись к истории в ЗАГСе?

– Мама плакала от обиды, что мне такой подонок достался, а отец Олегу сказал: «Не можешь задницу в кулаке держать – к моей дочери близко не подходи». Витя разговаривал с Олегом, тот пообещал, что забудет обо мне, но так получилось… В общем, я сама его нашла и предложила встречаться. Потом одумалась и окончательно бросила.

– Сколько он у вас прожил?

– С мая по август.

– У него были свои ключи от квартиры?

– Были, конечно, но потом он вернул их.

– Вы замки не меняли?

– А зачем? – не поняла вопроса Бронислава. – Олег же не вор, он к нам не полезет.

– Вспомни тот день, когда отец ушел из дома и не вернулся. Все ли вещи после его ухода остались на месте? Ключи от гаража не пропадали?

– Ключи от гаража висят в прихожей. Забирал ли их с собой отец, когда пошел на работу, я не знаю, но вечером они были на месте. Из квартиры у нас ничего не пропадало.

– Темная японская куртка, в которой отец ходил на работу, она на месте?

– Мы ее выбросили давным-давно. Она у отца так на рукавах засалилась, что даже в химчистке отстирать не могли. Хотя нет, опять вру. Вначале мы эту куртку на мичуринский увезли, там отец ее прожег, когда печку растапливал, и уже только потом выбросил.

– У тебя есть фотография Олега?

– Все порвала. Скажи, а зачем тебе его фотка, ты его в чем-то подозреваешь?

– Бронислава, мне просто любопытно: что за парни от тебя с ума сходили? Одного я видел, хотелось бы на второго посмотреть.

– Издеваешься? – обиделась она.

– Привет, приехали! – возмутился я. – Ты что-то одно выбери: или у нас с тобой откровенный разговор, или давай перейдем на язык дипломатии, будем выражения подбирать, намеками обмениваться.

– Когда мы расстались с Олегом, – смягчилась Бронислава, – я порвала все его фотографии и выбросила все его подарки. Даже школьные фотографии, где мы были всем классом, и те в клочья изорвала, чтобы его рожу не видеть. Но ты о нем плохо не думай. Он не способен ни на воровство, ни на убийство. Он чем-то моего отца напоминает: мягкий, неконфликтный. При расставании, конечно, он буянил, но это так, всплеск эмоций… Сколько времени? С минуты на минуту мама придет. Мы еще встретимся?

– Созвонимся. Вот мой рабочий телефон, позвони мне на той неделе.

– Созвонимся, – весело улыбнулась Бронислава, – это вежливая форма слова «никогда». Ладно, дело твое. Приятно было познакомиться. Если что-то узнаешь об отце, сообщи мне. Маме не надо, я решу, что и как ей преподнести.

Глава 27. Нить найдена!

Всю пятницу я проработал не покладая рук, а в субботу предложил руководству провести секретное совещание. Каждая суббота в милиции в последний месяц полугодия традиционно является рабочим днем, так что в моем предложении встретиться в выходной день не было ничего необычного.

После обеда, когда у руководства появилось время выслушать меня, в кабинете начальника городского УВД встретились я, Большаков, Малышев и Клементьев. Не откладывая дела в долгий ящик, я попросил слова:

– Уважаемые коллеги, я должен признаться, что с самого начала расследования нападения на гражданку Желомкину мной допущен досадный промах, из-за которого мы в течение месяца топтались на месте. С двадцатого мая мы искали по всем больницам и травмпунктам города человека, получившего удар молотком по голове в садовом домике адвоката Машковцова. Наши поиски ни к чему не привели и не могли привести, так как мы изначально отбросили в сторону всех потерпевших, травмированных в дорожно-транспортных происшествиях. Мы искали человека с криминальной или бытовой травмой, а надо было проверить абсолютно всех, кто был травмирован в это время. Мы сработали по старинке, по инструкциям, а интересующий нас человек, опасный и дерзкий преступник, пошел другим путем.

– Андрей Николаевич, – перебил меня Большаков, – давай опустим длинную преамбулу. Не надо перекладывать общий промах на себя одного. Мы все допустили оплошность. Как ее исправить? Ты нашел человека, исчезнувшего из садового домика Машковцова?

– Вот он. – Я выложил перед коллегами фотографию Олега Васькова. – А вот это фотография адвоката Машковцова. В ходе моего рассказа нам понадобятся обе фотографии. Итак, интересующий нас человек – это Васьков Олег, двадцать четыре года, работает водителем в областном аптечном управлении, холост, не судим.

Теперь я позволю себе отвлечься на небольшую аллегорию, без которой мой рассказ будет сумбурным и вязким, а я хочу донести до вас динамику событий и их логическую суть. Итак, есть некий абстрактный человек, мужчина лет так сорока. Он пьянствовал день, или два, или неделю, это не важно. Наш герой просыпается в своей квартире и проклинает тот день, когда он впервые взял в руки стопку с водкой. Наш выдуманный мужик болеет с похмелья так сильно и мучительно, что жить неохота. Руки трясутся, во рту – сушняк, голова раскалывается, в животе выжженная спиртом пустота. Собрав последнюю силу воли в кулак, мужик идет на кухню попить холодной водички из-под крана и что он видит? На столе стоит запотевший граненый стаканчик с ледяной водкой, рядом нехитрая закуска, пачка папирос, спички. Вот оно, лучшее и незаменимое лекарство от похмелья! Мужик залпом выпивает водку, закусывает, закуривает папироску и начинает размышлять: откуда появилась водка, почему она, простояв всю ночь на столе, осталась запотевшей? Потом он вспоминает, что делал вчера, и прикидывает, что будет делать дальше. Его размышления и воспоминания – это блоки, а действие – выпить водку. В своем рассказе я буду выбрасывать целые блоки. Оставим эту работу для следователей прокуратуры, а сами займемся сутью, то есть водкой в моем примере.

– Как ты натуралистично описал состояние похмелья, – воспользовавшись паузой в моем рассказе, вставил Малышев.

– Кто не болел с похмелья, тот не знает вкуса холодной воды, – согласился Клементьев.

– Итак, – не обращая внимания на колкости, продолжил я, – после прихода из армии Васьков собирается жениться на дочери адвоката Машковцова. На правах будущего зятя он переселяется к Машковцову. С момента переселения к адвокату Васьков становится одним из членов его семьи. По некоторым причинам свадьба с дочерью адвоката срывается, и Васьков уходит жить к своим родителям.

Момент первый: Васьков был членом семьи адвоката, и у него были свои ключи от его квартиры, он знал, где находится гараж Машковцова и какой автомобиль там стоит.

После расставания с несостоявшимся зятем адвокат Машковцов и его семья живут своей жизнью, а Васьков – своей. Он живет тихо и неприметно, одно время пьянствует и где-то в этот период знакомится с уже известными нам начинающими бандитами Здроком и Степановым. Как он с ними познакомился, кто верховодил в их компании – совершенно не важно. Отбросим этот блок, оставим его, а для себя вычленим один штрих – от бандитов Васьков узнает о Шахине, у которой хранится воровской общак. Нападать на Шахиню – это верх безумия. Воровской общак – это общие деньги всех преступников нашей области. Да что я вам объясняю! Любой, кто покусится на общак, может заранее считать себя покойником. Но происходят некие события, которые подталкивают Васькова на организацию нападения на Шахиню. Какие это были события, я не знаю, да и не столь это важно. Главное – в мае месяце Васьков решается пойти на преступление.

Я перевел дух, жестом попросил у Большакова разрешения закурить и продолжил:

– Кто бы только знал, как мне охота выбросить весь блок, касающийся подготовки к нападению на Шахиню, но без некоторых разъяснений вам будет непонятен ход моих мыслей. Итак, Васьков задумал совершить в некотором роде идеальное преступление. Он решил подстраховаться со всех сторон: и от нас, и от мести со стороны преступного мира. Своих сообщников Васьков решил отравить, а самому принять участие в нападении, замаскировавшись под адвоката Машковцова. В магазине театральных принадлежностей он покупает накладные усы, в аптеке приобретает очки с массивной оправой. Он даже достает куртку, точно такую же, как у Машковцова. В назначенный день Васьков открывает гараж адвоката и на его автомобиле едет к дому Шахини. По пути он забирает сообщников, а может быть, они ждали его у гаража – это не важно и несущественно. Опустим этот блок. Далее все происходит по плану Васькова: Здрок и Степанов совершают налет и с деньгами возвращаются в машину. Я думаю, что Васьков, ожидая сообщников, пережил один неприятный момент. Совершенно случайно в том же дворе, где он припарковал автомобиль, оказался некий пьяница Грачев, бывший клиент Машковцова. Васьков наверняка видел, как к нему уверенно направляется нетрезвый мужчина, и понял, что этот человек – знакомый Машковцова и идет с ним поговорить… Что сказать, повезло нашему алкашу, вовремя он отказался от беседы с мнимым адвокатом! Сам бы Васьков его убивать не стал, а вот сообщники расстреляли бы Грачева, не задумываясь.

На автомобиле Машковцова Васьков, Здрок и Степанов приехали в садовый домик адвоката. Какие планы были у сообщников Васькова, я не знаю. Предлагаю пропустить этот блок, а на действиях Васькова остановиться поподробнее. Мы с самого начала не могли понять, почему преступники оставили так много следов в автомобиле Машковцова. Ответ прост – у Васькова был еще один автомобиль. Это «Жигули» отца. За день до нападения Васьков перегнал отцовскую машину в садоводческое товарищество Машковцова. Погода в те дни стояла холодная, садоводы сидели по домам, так что чужая машина ничьего внимания не привлекла.

В садовом домике адвоката все пошло не так, как задумал Васьков. Сообщники перед тем, как выпить отравленной водки, нанесли ему удар молотком по голове. Совершенно не важно, что они хотели дальше сделать с Васьковым и как распорядиться похищенными деньгами. Пропустим это все. Остановимся на Васькове. Пока он лежал без чувств, его сообщники насмерть отравились приготовленной им водкой. Сосед Машковцова по садоводческому обществу, некий Лобов, пришел к адвокату в гости и украл воровской общак. Наступила ночь. Васьков очнулся. Денег нет, все его планы полетели коту под хвост. Мало того, он ранен, а в больницу обращаться нельзя. Теряя сознание, Васьков идет к отцовскому автомобилю и на нем выезжает на трассу. Отъехав от города двадцать километров, он съезжает с дороги и на приличной скорости врезается в столб. Машина в хлам, сам он получает переломы ребер и грудной клетки. Его, бесчувственного, обнаруживают на трассе проезжающие мимо водители. Они вызывают сотрудников ГАИ и «Скорую помощь». Далее Васькова доставляют в ближайшую больницу. В сопроводительных документах наши коллеги из госавтоинспекции указывают: «Не справился с управлением и совершил наезд на препятствие». Никакого расследования по факту ДТП не проводилось, так как само происшествие было очевидным, и повинен в нем был сам травмированный Васьков. Врачи о его травме сообщили в милицию так: «Пострадал во время дорожно-транспортного происшествия». Мы, когда шерстили все больницы и травмпункты, пострадавших в ДТП отбрасывали, мы искали человека с характерной травмой головы, а он поступил с множественными травмами, среди которых было сквозное ранение черепа.

– Почему врачей не заинтересовало совершенно нехарактерное для ДТП ранение? – спросил Большаков.

– Предлагаю отбросить этот блок, – ответил я. – Сейчас врачи чухнутся, что допустили халатность, и выдумают целый воз версий, объясняющий их непрофессионализм. Предположим, скажут так: «Пациент мог везти в салоне легкового автомобиля опасные травмирующие предметы. Например, металлические уголки на дачу. В момент столкновения с препятствием уголки слетели с креплений и пробили ему череп в самом необъяснимом для ДТП месте». Врачи, когда их прижмут, умеют выкручиваться.

– Заранее скажу, как будет, – вступил в обсуждение Клементьев. – Они скажут так: «Наше дело – лечить, а не устанавливать причинно-следственную связь полученных пациентом ранений».

– К тому же, – дополнил Малышев, – претензий-то ни у кого не было. Васьков, по версии Андрея Николаевича, травмировал себя сам.

– Чем мы его привяжем к нападению? – спросил Большаков.

– О, тут у нас полный порядок! – оживился я. – В автомобиле Машковцова остались следы пальцев рук неизвестного мужчины. Даю гарантию, это отпечатки пальцев Васькова. Он планировал после нападения сжечь машину адвоката, вот и наследил в ней. В садовом домике мы обнаружили молоток. На нем волосы раненого мужчины, а на полу – его кровь. Сравним отпечатки пальцев, волосы и кровь с образцами, изъятыми у Васькова, и дело в шляпе! Материально Васьков привязан к машине адвоката и его садовому домику так, что лучше не придумаешь.

– Предположим, что он скажет, что все это совпадение, – задумчиво произнес Большаков. – Шел он мимо садового домика адвоката, от любопытства залез к нему в машину…

– Прекрасная версия! – эмоционально возразил я. – Этот номер имел бы право на существование, да одно «но» мешает. Васьков был членом семьи Машковцовых и прекрасно знал, на каком автомобиле ездит его несостоявшийся тесть и где находится его мичуринский участок.

– Скажет, что потерял память после ДТП, – упорствовал Большаков.

– Пускай он говорит что хочет, – забыв о субординации, перебил я начальника. – Кто ему поверит? Да и жить-то ему осталось совсем ничего. Как только в нашем преступном мире узнают, что это он организовал налет на общак, так его тут же прикончат. Коллеги, давайте оставим все пропущенные нами блоки для следователя. Васьков сейчас – живой труп. Мне надо успеть допросить его и узнать, куда они дели адвоката Машковцова. Я лично уверен, что они его заманили в ловушку и убили. Перед исчезновением Машковцов прихватил с собой крупную сумму денег. Как я думаю, он хотел откупиться от Васькова, да прогадал. У его бывшего зятя были совсем другие планы.

– Я с самого начала ждал, когда же мы подойдем к этому моменту, – сказал Малышев. – Не мог Васьков спокойно разъезжать по городу на автомобиле Машковцова, не избавившись от его владельца. Представим: идет адвокат по городу и видит, что кто-то на его машине рассекает. Если Васьков все так четко просчитал, то об адвокате он просто не имел права забыть. Нейтрализация Машковцова – первейшая задача перед нападением на Желомкину.

– Об адвокате все так же ни слуху ни духу? – спросил Клементьев.

– Ни малейшей зацепки, – ответил я. – Юрий Эдуардович исчез, растворился, рассыпался на атомы. Если мы не расколем Васькова, то тайна исчезновения адвоката Машковцова останется тайной века.

– Еще вопрос, – обратился ко мне Большаков. – Как ты думаешь, а зачем Васьков вообще стал гримироваться под адвоката, под конкретного человека?

– Блок мести и личной ненависти Васькова к своему бывшему тестю я предлагаю оставить и рассмотреть вот что. – Я выложил перед коллегами еще одну фотографию Васькова. На ней я авторучкой нарисовал опускающиеся книзу усы, очки, поправил челку набок.

– Похож! – воскликнул Малышев.

– Определенное сходство есть! – согласился Клементьев.

– На расстоянии – сгодится, – сравнив фотографии, заявил Большаков. – Пышные усы Машковцова любого с толку собьют.

– С Грачевым этот номер прошел на ура! – напомнил я. – Мне лично Грачев клялся, что видел в автомобиле именно Юрия Эдуардовича Машковцова, а не человека, похожего на него. Васьков с адвокатом все правильно рассчитал: вспомните, мы же искали именно Машковцова, а не некоего третьего безымянного участника нападения.

– Кого-то мне Машковцов напоминает, – сказал Большаков. – О, догадался! Такие же усы носит руководитель ансамбля «Песняры» Мулявин.

Малышев, повертев в руках фотографию Машковцова, высказал свое мнение:

– Носил бы адвокат усы «бабочка», он бы Гитлера напоминал. Усы – самая запоминающаяся деталь внешности мужчины.

Большаков отодвинул к нам фотографии, посмотрел на часы.

– Подведем итог, – сказал он. – Андрей Николаевич, мы тебя внимательно выслушали. Какой ты предложишь нам план действий?

– В понедельник надо ударить по всем фронтам одновременно. Первое: задержать Васькова в качестве подозреваемого и поместить его в отдельную камеру в ИВС.

Начальник УВД сделал пометку в перекидном календаре. Изолятор временного содержания подчинялся ему. Освободить целую камеру в переполненном изоляторе для одного человека – неслыханное дело! Но прикажет Большаков – выполнят, остальные камеры уплотнят под завязку.

– Второе, – продолжил я. – Два одновременных обыска: у Васькова дома и в гараже его отца. В автомобиле отца можно найти что-то интересное, например засохшие кусочки грязи, совпадающие по своему составу с образцами почвы садоводческого товарищества. В жилище подозреваемого надо будет изъять всю его зимнюю одежду. Сейчас, после операции, Васьков лысый, так что образцы его волос можно заполучить только с его шапок и воротников.

Третье: в понедельник мы подключим к расследованию следователя прокуратуры. Он назначит необходимые нам экспертизы. Как только мы получим заключение, что в автомобиле Машковцова следы пальцев рук Васькова Олега, его можно будет брать голыми руками. Я предлагаю продержать Васькова сутки в полном неведении. Пусть он поломает голову, за что задержан и почему он в камере один.

И последнее. Я хочу отойти от привычной схемы работы и переложить первый допрос Васькова на следователя прокуратуры. Для нас Васьков как преступник или особо опасный преступник интереса не представляет. До суда он не доживет. Даже если в СИЗО его поместят в отдельную камеру, то долго он не протянет. Если Олег Васьков изначально «скоропортящийся продукт», то я хочу успеть раскрутить его на адвоката Машковцова. Куда-то же он его дел?

– Тяжко тебе придется, – посочувствовал Малышев. – Посчитаем трупы: два в квартире Желомкиной, случайная старушка в подъезде плюс два сообщника. Вышак! Никакой адвокат не спасет его от смертной казни. Васьков, пока будет в камере один, прикинет, что он уже дважды труп, и замкнется в себе.

– Я найду к нему подход, – заверил я. – А если сработаю впустую, то мы ничего не теряем. Доложим Воловскому: искали адвоката, не нашли. Куда он исчез, мы не знаем.

– На Луну улетел, – пошутил Клементьев. – Будет лунатиков консультировать по особенностям земного законодательства.

После совещания Малышев пригласил меня к себе.

– Ты не почувствовал от Клементьева легкого запаха перегара? – спросил он.

– Почувствовал, – неохотно подтвердил я.

– Если он раскодировался, я его покрывать не стану. Лучше себя заранее обезопасить, чем потом вместе с ним под раздачу пойти.

– Произошли некие события, о которых я не знаю?

– Ты знаешь о них, но не осознаешь их истинную сущность. Ты не забыл, что в сентябре пройдут выборы в городской совет народных депутатов?

– Ну и что? – пожал я плечами. – Каждый год кого-то выбирают. Нам-то до этого какое дело?

– Как объявили в горкоме партии, выборы будут свободными – кто наберет при голосовании больше голосов, тот и будет избран в горсовет. Тебе фамилия Воропаев ничего не говорит? Есть такой пустобрех, бывший профсоюзный деятель. Он уже сейчас заявил, что как только его изберут в горсовет, он инициирует полномасштабную проверку нашего УВД. Представь, что будет, если депутаты расчухают, что у меня заместитель на работу с глубокого похмелья приходит?

– Если Клементьев запьет по-настоящему, ему не до работы будет.

– Вот и я о том. Запьет Геннадий Александрович – депутаты моей крови потребуют. Новоизбранному депутатскому корпусу нужно будет проявить свою силу, показать всему честному народу, что они – это истинная власть, а партия – так, сбоку припеку. Ты бы намекнул Клементьеву, что он зря решил за старое взяться.

– Я?! Ни-за-что! Пусть пьет, пускай пьяный в коридоре валяется – я к нему с «добрыми» советами подходить не буду. Николай Алексеевич, Клементьев – ваш заместитель. Вот вы его и учите уму-разуму, а я даже близко к этой теме подходить не буду.

Глава 28. Игра в две руки

Расследование уголовного дела по обвинению Васькова Воловский поручил самому опытному следователю городской прокуратуры – сорокапятилетнему Ивану Ильичу Владимирову. Весь понедельник я и Владимиров готовились к допросу подозреваемого, распределяли роли и порядок предъявления доказательств. Прощаясь со мной, Владимиров сказал:

– Андрей Николаевич, мы знаем друг друга не первый год. Не подскажешь, что за странное отношение прокурора города к этому делу?

– Пять трупов, разбой, покушение на убийство, угон автомобиля – по-моему, это ваш уровень. Не начинающему же следователю расследовать нападение на Желомкину?

– «Пять трупов» звучит солидно, только карта эта бита. Непосредственные исполнители преступлений установлены, дело в отношении их прекращено за смертью лиц, подлежащих привлечению в качестве обвиняемых. Третий человек в этом деле ничего нового нам не добавит, так, детали уточнит… У Воловского свой интерес в этом деле?

– Я где-то краем уха слышал, что председатель областной коллегии адвокатов попросил Виктора Константиновича принять исчерпывающие меры к розыску Машковцова. Васьков – это ниточка к Машковцову. Не будь его, я бы завтра с вами не работал.

– Значит, Машковцов… – задумчиво проговорил Владимиров.

– Иван Ильич, я совершенно уверен, что вы расколете Васькова, как спелый орех. Я вступлю в дело только тогда, когда речь зайдет о Машковцове.

– Тебе не обидно будет, что Васькова ты на чистую воду вывел, а все лавры я соберу?

– В первый раз, что ли? Мой номер – два, мое место – тень. Я привык работать в тени и ничего не хочу менять. Получите солидную премию за Васькова, разопьем бутылочку и будем квиты.

Во вторник, в десять утра, мы вызвали Васькова из камеры. Войдя в следственный кабинет, он прошел к столу, попытался подвинуть табурет, но ничего не получилось. В следственных кабинетах ИВС столы и табуреты намертво вмонтированы в пол.

«Все совпадает, – отметил я. – В делах тюремных Олег Васьков новичок. Опытные урки табуреты не двигают и руку следователю для приветствия не протягивают».

Увидев Васькова вживую, я убедился, что никогда не стоит верить свидетелям на слово. Бронислава убеждала меня, что Васьков и Торпенко Виктор внешне очень похожи. Ничего подобного! Васьков был круглолицый широкоплечий малый, а Виктор Торпенко – худощавый, с заостренными чертами лица. Быть может, в школьные годы они были похожи, а сейчас – нет.

– По какому поводу меня задержали и бросили в камеру? – с вызовом спросил Васьков.

– А сами вы не догадываетесь? – спокойно и миролюбиво спросил следователь. – Сейчас мы изучим с вами ряд документов, и я расскажу вам, в чем суть возникших в отношении вас подозрений.

– Мне нужен адвокат! – потребовал Васьков.

– Адвокат вам будет предоставлен после предъявления обвинения, а пока давайте ознакомимся с заключением дактилоскопической экспертизы.

Вслед за экспертизой, установившей наличие в автомобиле Машковцова отпечатков пальцев рук подозреваемого, следователь предъявил Васькову заключение судебно-биологической и судебно-медицинской экспертиз.

– На молотке, изъятом в садовом домике гражданина Машковцова, обнаружены ваши волосы. На полу – кровь, полностью совпадающая по биологическим признакам с вашей кровью. Полученная вами травма головы характерна для удара предметом, имеющим ту же ограниченную поверхность, что и молоток, изъятый в садовом домике.

– Где вы взяли мои волосы? – нахмурился Васьков. – Я же лысый после операции.

– Образцы ваших волос в ходе обыска у вас дома были изъяты с вашей верхней одежды и зимних головных уборов.

– Чепуха! – неуверенно заявил Васьков. – Я давал поносить шапку одному своему знакомому. Это его волосы.

– Я допускаю, что на вашей шапке – волосы вашего знакомого, – спокойно ответил следователь. – Но точно такие же волосы мы изъяли в автомобиле вашего отца, на котором вы попали в автокатастрофу. И точно такие же волосы через две недели вырастут у вас на голове. Называйте вашего знакомого, мы направим образцы его волос на экспертизу.

– В чем меня обвиняют? – посерьезнев, спросил Васьков.

Следователь подробно разъяснил суть возникших в отношении Васькова подозрений. Описывая предполагаемый ход событий после совершения убийства Шахини, Владимиров вкратце повторил мою версию с двумя автомобилями, с гримировкой под адвоката и таинственным исчезновением денег из садового домика.

– Я ничего не буду отвечать, – выслушав следователя, заявил Васьков. – Вы арестовали меня до окончания лечения. Я требую перевести меня в больницу.

– Зачем? – спросил я. – Тебя все равно расстреляют. Какая разница, получишь ты пулю в затылок больной или здоровый?

– Кто это? – ткнув в мою сторону пальцем, злобно спросил Васьков.

– Я – тот человек, который разоблачил тебя. Меня зовут Лаптев Андрей Николаевич. По должности я заместитель начальника городского уголовного розыска. Занимаясь расследованием дела по нападению на семью гражданки Желомкиной, я беседовал с дочерью адвоката Машковцова Брониславой, и она натолкнула меня на интересные мысли. Скажи мне, Олег, ты не задумался, почему ты целые сутки просидел в камере один? ИВС переполнен, а ты в одиночестве прохлаждаешься?

– В армии я служил во внутренних войсках. По закону, если я нахожусь под следствием, то должен содержаться отдельно от уголовников.

– Какие похвальные познания в советской юриспруденции! Это тебя в армии научили? Тебе в армии никто не разъяснил, что в ИВС, кроме подозреваемых в совершении преступлений, содержатся мелкие хулиганы? С ними-то ты можешь в одной камере находиться, а мы, для того чтобы содержать тебя в отдельном помещении, двадцать шесть человек разбросали по другим хатам. Прошлую ночь они спали на полу, на голом бетоне.

– Ну и что? – неприязненно спросил задержанный.

– Да ничего! – бодро ответил я. – Если мы тебя посадим в общую камеру, то тебя той же ночью задушат. Ты украл воровской общак. По законам преступного мира такой проступок карается смертью. Твои дружки Здрок и Степанов разъяснили тебе один из главных законов воровской жизни?

– Я не знаю, о ком вы говорите.

– Да и знать не надо! – весело подхватил я. – За пять трупов тебя хоть так, хоть этак расстреляют.

– Откуда пять-то трупов взялось? – серьезно спросил Васьков.

«Отлично! – подумал я. – От тупого отрицания Олежек решил приступить к активной обороне. Ну что же, начнем!»

– Пять трупов – это Желомкина, ее племенник, двое твоих подельников и старушка, в недобрый час выглянувшая в подъезд.

– Старушку на меня вешать не надо, – уверенно заявил Васьков. – Они ее убили…

На полуслове он прервался, опасливо посмотрел на следователя.

– Андрей Николаевич, – Владимиров сделал вид, что встал на сторону подозреваемого, – старушка – это явно эксцесс исполнителя.

– Вот-вот! – поддержал его Васьков. – Эксцесс!

– Согласен. Старушку временно откинем. Остаются еще четыре покойника. На два вышака гарантированно хватит.

– Так-с. – Васьков откинулся было на спинку стула, но под ним был не стул, а табурет, так что не упал он по чистой случайности – успел в последний момент ухватиться за столешницу.

– Ты решил жизнь самоубийством покончить? – ехидно спросил я. – Олег, тебе вместо части черепной кости пластину вставили?

– Видно же, что пластина стоит. – Васьков показал пальцем на вмятину в подстриженной наголо голове. – Если сильно по пластине ударить, то мне все, кранты.

– Мы остановились на четырех трупах. Два в квартире Желомкиной, два в садовом домике твоего несостоявшегося тестя.

– В гробу я видал такого тестя! – огрызнулся Васьков. – А насчет садового домика, так я без чувств валялся, когда они отравленную водку выпили. Я про эту водку ничего не знаю. Они ее с собой привезли.

– Отличная версия! – похвалил я. – Перед расстрелом расскажи ее палачу. Он посмеется.

– Кто из вас главный? – спросил Васьков у следователя. – Этот человек сидит и издевается надо мной, расстрелом меня стращает, а вы молчите? Это беззаконие. Я требую адвоката!

Я показал Владимирову условный знак. Он молча встал и вышел.

– Адвокату звонить пошел? – с надеждой спросил Васьков.

– Да ну на фиг! – засмеялся я. – Кому ты нужен, Олежек? Адвокаты – ребята дружные. Ты, загримировавшись под Машковцова, бросил тень на все адвокатское сообщество нашего города. Мы ведь в первый день вполне серьезно думали, что налет на Желомкину организовал адвокат Машковцов. Ты облил грязью всех до единого адвокатов и теперь хочешь, чтобы они ради тебя рубаху на груди рванули? Надейся и жди.

– Куда следователь пошел? – занервничал подозреваемый. – Почему он оставил нас вдвоем?

– То, что я тебе сейчас скажу, является примером полнейшего беззакония. Следователь, как процессуалист и законник, слышать этого не должен. Я предлагаю тебе заключить сделку. Не конклюдентную сделку, а незаконную. Сделку по формуле «дашь на дашь».

– Что такое конклюдентная сделка? – серьезно спросил Васьков.

– Когда будешь сидеть в камере смертников и ждать расстрела, попроси у тюремщиков Гражданский кодекс. Не помню, в какой главе, там ты найдешь все о конклюдентной сделке.

– Где следователь? – нервно спросил Васьков.

– Олежек, ты будешь меня слушать или после ареста заедешь в общую камеру?

– У меня в военном билете записано, что я служил во внутренних войсках. В общую камеру меня не посадят.

– Твой военный билет лежит у меня в столе. Я его «потеряю», получу выговор за утрату важных для следствия документов, а ты об этом даже не узнаешь. В первый же день в тюрьме тебе уголовники так по черепушке въедут, что твоя пластина с головы до печени провалится. Тебя ни одна тварь в тюрьме не пожалеет. Ты хотел ограбить весь преступный мир нашей области. Всех до единого урок, всех воров, бродяг и арестантов. Ты на воровском жаргоне – крыса. Из-за тебя не короновали в воры в законе Почемучку, из-за тебя едва не сорвались похороны Лучика. Слышал о таком? Ты воров в момент смерти Лучика без денег оставил. За это они тебя на куски разорвут и по улице разбросают. Ты будешь слушать мое предложение или в камеру пойдешь?

– Я на себя все эти убийства брать не буду, – мрачно изрек Васьков.

– Веришь – нет, мне раскрытие этого дела на фиг не нужно! По нашим отчетам оно раскрыто еще в мае месяце. У меня в этом деле другой интерес. А предложение мое двоякое.

– Это как понять?

– У меня два предложения. Одно – незаконное, второе – совершенно незаконное. Первое. Ты ответишь мне на вопросы, которые касаются дела Желомкиной, но твоего процессуального положения не ухудшат и твою вину не усугубят. За это я гарантирую тебе «ментовскую» хату в СИЗО. Как только тебя в тюрьме поднимут с карантина, тут же поместят в камеру с бывшими сотрудниками милиции. Менты, содержащиеся в СИЗО под следствием, законов воровского мира не соблюдают. Здесь, в ИВС, я гарантирую тебе отдельную камеру.

– Разве следователь не может меня направить в «ментовскую» хату? – усомнился в моих полномочиях Васьков.

– Может и даже обязан это сделать, – согласился я. – Вот только твой военный билет у меня. На слово тебе верить никто не обязан. Следователь, естественно, сделает запрос в военкомат. Ответ он получит на будущей неделе. К тому времени ты уже будешь мертв.

Военный билет Васькова находился у следователя, но мы заранее договорились, что я с самого начала начну шантажировать подозреваемого именно военным билетом.

– Второе предложение? – мрачно спросил несостоявшийся зять Машковцова.

– Ты расскажешь мне одну историю. Она имеет исключительно косвенное отношение к нападению на Желомкину. В обмен я расскажу тебе один секрет, который поможет тебе избежать высшей меры наказания.

– Следователь подтвердит ваши слова?

– Открыто он ничего не может подтвердить, но все вопросы тебе я задам в его присутствии. Брониславе привет передать?

– Будь она проклята, эта сука, и ее папаша в особенности!

– О ее папаше я и хотел поговорить. Мне позвать следователя?

Васьков вместо ответа кивнул головой. Психологически он сломался. Теперь оставалось подвести его к вырытой ловушке и в нужный момент столкнуть вниз.

– Ну что же, начнем, – сказал я после возвращения Владимирова. – Почему ты решил загримироваться именно под адвоката Машковцова? У тебя к нему была личная неприязнь?

– Этот козел мне всю жизнь сломал, – с ненавистью в голосе ответил Васьков. – Будь моя воля, я бы убил его и никогда бы об этом не пожалел. Дочка его, Бронислава, про ЗАГС рассказала? Эта мразь, Бронислава, – еще та сука! Случилось со мной такое западло в ЗАГСе, так она на другой день всем об этом растрепала. Даже подружкам своим, с которыми после школы не общалась, и тем позвонила, меня грязью облила. Да еще так все преувеличила, переврала! Но это еще полдела. Папаша ее – вот кто ублюдок! Выродок, а не человек. Пришел я к ним пьяный отношения выяснить, так папаня ее говорит: «Минутку подожди, я Брониславу успокою, и тогда обо всем переговорим». Я поверил ему, сел на ступеньки в подъезде, закурил. Заходят менты, заламывают мне руки и – в вытрезвитель! Это он так дочку «успокаивал»! Позвонил в милицию, вызвал наряд и всех успокоил. Ну не козел ли он после этого? А дальше еще хлеще! Наступило утро. Всех алкашей из вытрезвителя отпустили, а меня – нет. Я спрашиваю: «Когда отпустите? Мне на работу надо». Они смеются, ничего не отвечают. Час прошел, второй, приезжает за мной наряд из дежурной части райотдела, и везут меня прямиков в РОВД, сажают в клетку. Я спрашиваю: «Что за беспредел? Мне на работу надо!» Менты отвечают, что задержали меня для установления личности. Я в осадок выпал. Как же я в вытрезвителе содержался, если мою личность к утру не установили? Потом, задним числом, я понял, что это ее папаша все подстроил. Адвокат же, договорился с ментами, вот они меня и продержали несколько лишних часов. Есть закурить?

Следователь угостил Васькова папиросами. Задержанный жадно задымил, собрался с мыслями и продолжил:

– После обеда прихожу я на работу, а работал я тогда на «Химзаводе» заместителем начальника смены, так меня тут же вызывают в отдел кадров. Начальник отдела вручает мне трудовую книжку и велит валить с завода, пока охрану не вызвал. Я глянул в трудовую и обомлел. Там причиной увольнения названа тридцать третья статья. Я спрашиваю: «На каких основаниях вы меня по этой статье уволили?» Кадровик мне сквозь зубы отвечает: «Ты без уважительной причины отсутствовал на рабочем месте свыше трех часов». Я как взбесился, как заору: «Да я в ментовке был, ни за что ни про что в клетке сидел!» Кадровик меня матом послал: «Где шлялся в рабочее время, туда и иди. Был в милиции, справочку оттуда принеси, а мы подумаем, брать тебя назад или нет». В милиции мне никакой справки не дали. По документам меня вообще в райотдел не доставляли. Получилось, что я из медвытрезвителя ушел в десять часов утра и неизвестно где болтался весь день. «Два горбатых»[10] в трудовой! Меня на работу никто с такой статьей брать не хотел. Что делать, пошел разнорабочим на стройку, потом… Потом я пил, нигде по специальности устроиться не мог. В последнее время немного повезло, взяли водителем в аптечное управление. Не получил бы перед армией права, до сих пор бы бетон на стройке месил.

– Жестоко с тобой Машковцов обошелся, – посочувствовал я.

– Бронислава говорила, что после ЗАГСа она со мной снова терлась? Хотел я ее муженьку стукнуть, что она со мной спит, а потом подумал: «Он-то в моих несчастьях не виноват, а с Брониславы – как с гуся вода. Встрепенется, брызги отряхнет и останется белая и пушистая, а Витька – весь в дерьме. Друг же когда-то был, почти брат». Пожалел я его и не стал про эту шлюху ничего рассказывать.

– Теперь давай уточним детали, – предложил я. – Как ты загримировался под Машковцова? Как завладел его автомобилем?

Васьков вопросительно посмотрел на следователя.

– Рассказывай, – согласился Владимиров. – В машине адвоката обнаружены следы твоих пальцев, так что хуже ты себе не сделаешь.

– Рассказывать, собственно говоря, нечего. Я жил у Машковцовых, у меня были свои ключи от квартиры. Потом мы с Брониславой разбежались, и она потребовала вернуть ключи. Я, перед тем как выполнить ее требование, сделал дубликат ключей. Вы не подумайте, что я решил обворовать их. Нет, я решил отомстить и сделать им такую западлянку, чтобы запомнили меня на всю жизнь. Пришел бы к ним, когда все на работе, открыл бы краны в ванной на всю мощь и ушел. Потоп, соседи, а главное, ничего же не докажешь! Но пока я обдумывал варианты мести, злость прошла, и я успокоился. Потом…

Васьков замялся, не зная, стоит ли быть откровенным до конца или попробовать схитрить. Я предвидел такой вариант и не дал ему замкнуться.

– Олег, ты не юли и не пытайся обелить себя. У нас пока неформальный разговор. Ты же видишь, следователь ничего не записывает. Будешь давать показания под протокол, опустишь все неприятные моменты, а пока давай все начистоту.

– Мне говорили, что здесь в стенах микрофоны вмонтированы.

– Найди хоть один, я лично тебя на свободу выведу. Ты поменьше слушай всяких «бывалых» сидельцев. Что ты так на меня уставился? Встань, посмотри на стены. Встань, встань, убедись, что на этих стенах даже трещин нет. Посмотри под стол, нет ли там проводов. Если тебе не нравится этот кабинет, давай перейдем в другой.

– Да ладно, не надо, – поморщился Васьков. – Расскажу дальше. Решили мы «обуть» Шахиню. Стали думать, где взять автомобиль. И тут меня осенило: Машковцов! Одним ударом можно убить двух зайцев: и машиной завладеть, и его под подозрение поставить. Пришел я рано утром к их дому, дождался, пока все на работу уйдут, своими ключами открыл дверь и сделал слепки с ключей от гаража и машины. Здрок по слепкам выточил ключи. Я сходил к гаражу, проверил – все подходит! Потом Степанов купил в театральном магазине усы и специальный тональный крем, чтобы лицо казалось серым, возраста мне добавляло. Я даже курточку такую же с рук купил, чтобы на него полностью походить.

– С курточкой ты пролетел, – заметил я. – Машковцов ее давно выбросил.

– Андрей Николаевич, – вмешался следователь, – не надо парня перебивать.

– Да все нормально! – отмахнулся Васьков. – Я вам вот что хочу рассказать. Когда мои подельнички меня по голове приголубили, я сознание потерял и отключился. Очнулся – ночь, я на полу, а по домику кто-то ходит, фонариком себе подсвечивает. Я лежу и думаю: «Все, отбегался! Сейчас меня этот дядя прикончит, чтобы свидетелей не было». Мне пошевелиться охота, ноги-руки затекли, а шевелиться-то нельзя! Увидит, что я еще живой, и прикончит меня на месте.

– Почему ты решил, что он тебя обязательно убьет? – спросил я. – А вдруг этот человек тебе бы помощь оказал?

– Ха-ха-ха! – изобразил смех Васьков. – На столе куча денег, никого нет – бери, не хочу! Тут кто-то на полу шевелится… Кто будет помощь оказывать, когда можно денежки хапнуть и стать богатым на всю жизнь? Вы бы сами в такой ситуации что сделали? Ткнул ножом в спину – и иди, подсчитывай купюры.

– Отцовскую машину разбивать не жалко было?

– Другого выхода не было. Я, когда сил поднабрался, встал, увидел, что денег нет… Не до жиру, быть бы живу! Кое-как дошел до тачки, завел, выехал. Остальное вы знаете.

– Знаем, да не все. Теперь у меня к тебе главный вопрос, в обмен на который я гарантирую тебе жизнь. Где труп адвоката Машковцова?

Глава 29. Тайна осталась тайной

Васьков удивленно посмотрел сначала на меня, потом на следователя:

– Чей труп? Юрия Эдуардовича Машковцова? А я-то откуда знаю, где он? Я месяц в больнице пролежал, мало ли кто мог его за это время убить?

– Олег, Машковцов исчез в день нападения на Желомкину. У меня есть все основания полагать, что его убийство – твоих рук дело.

– Вы хотите повесить на меня еще одно убийство и при этом говорите, что поможете мне избежать смертной казни? Вы меня что, за дурака считаете?

– Успокойся. Посмотри на ситуацию со стороны. У тебя два подельника – трупы. На них ты сможешь свалить все, что угодно, любые преступления. Что касается Машковцова, то меня интересует только его труп. Его тело. Мне совершенно безразлично, где и как его убили. Решайся, Олег. В обмен на информацию о Машковцове я гарантирую тебе жизнь.

– Он о чем говорит? – спросил Васьков следователя.

– Я в вашем разговоре не участвую, – объяснил свою позицию Владимиров. – Представь, что меня здесь нет.

– Еще раз повторите, что вы хотите от меня узнать?

– Охотно поясню, – ответил я. – Ты продумал многоходовое преступление. Во время нападения на Желомкину ты был загримирован под адвоката Машковцова, по городу вы перемещались на его машине, с награбленными деньгами приехали в его садовый домик. Если бы твои подельники не опередили тебя, ты бы мог уехать далеко-далеко и чувствовать себя в полной безопасности. Кстати, ты куда думал податься?

Васьков невесело вздохнул:

– В Сочи или в Крым. Там, говорят, классно. Купил бы себе домик у моря, женился и забыл бы про эту проклятую Сибирь, где летом приходится в куртке ходить.

– Все почему-то хотят в Сочи, и никто не задумывается, что там каждый новый человек на виду. Местная милиция тебя бы в два счета вычислила. Но это так, к слову. Вернемся к нашим баранам. Для успешного исполнения твоего замысла тебе просто необходимо было нейтрализовать Машковцова. Согласись, ерунда бы получилась: ты пошел открывать его гараж и столкнулся бы нос к носу с Юрием Эдуардовичем. А вот еще вариант: через час после нападения мы задерживаем Машковцова и выясняем, что он не имеет никакого отношения к налету на Шахиню. Тогда ниточка сразу же привела бы к тебе.

– Почему ко мне?

– Потому что ты был его зятем, знал, где лежат ключи от гаража, и все такое прочее. Если бы Машковцов был жив, то мы бы искали не адвоката, а кого-то из его окружения. Так где он?

– Кто? Машковцов? Понятия не имею. Он что, до сих пор не объявился?

– Я вижу, наш разговор зашел в тупик. Что ж, давай прощаться. Я дважды свое предложение повторять не буду. Не хочешь говорить – не надо.

– Подождите, давайте проясним ситуацию. Почему вы вообще решили, что Машковцов мертв? Как я понимаю, тело его не нашли?

– Юрий Эдуардович пропал без вести восемнадцатого мая. Утром он пошел на работу и исчез. Перед уходом он забрал из дома крупную сумму денег. Куда, по-твоему, он делся? Из всех людей на Земле в его исчезновении были заинтересованы только ты и твои подельники. Я тебя еще раз призываю: посмотри на ситуацию со стороны. Все нити ведут к тебе. Я предлагаю тебе уместный торг: мне – труп, тебе – жизнь. Я же не спрашиваю, как вы его убили, где и зачем. Мне нужно только его тело. От убийства Машковцова ты с легкостью открутишься. Скажешь, Здрок со Степановым его убили, а ты рядом стоял и не мог им помешать, так как сам боялся за свою жизнь. За недонесение об убийстве тебе дадут полгода, которые растворятся в сроке за разбой.

– Вот черт, – занервничал Васьков. – Сейчас вы уйдете, а через неделю мне предъявят обвинение в убийстве Машковцова, и я никому не смогу доказать, что не имею к его исчезновению ни малейшего отношения. В суде меня даже слушать не будут: четыре трупа есть, пятый прицепом пойдет. Вам звездочку за раскрытие дадут?

– Если бы мне за каждое раскрытое убийство давали очередное звание, я бы уже маршалом был. А если бы медаль давали, то у меня наград было бы как у Брежнева. На спину бы их вешать пришлось.

– Тут что-то не то. – Васьков поерзал на табурете, почесал подбородок, посмотрел на зарешеченное окно. – Трупа нет, а вы так уверенно говорите об убийстве. Когда я видел Машковцова в последний раз, он был жив и здоров. Месяц я о нем ничего не слышал, и вот теперь выясняется, что он исчез, а виноват в этом я. Так дело не пойдет.

– А как пойдет? – вкрадчиво спросил я.

– Вы меня ставите в безвыходное положение. – Васьков указательным пальцем потрогал выемку на черепе, поморщился. Любое прикосновение к имплантированной пластине доставляло ему физическую боль. – Давайте так: я расскажу вам о моем последнем свидании с Машковцовым, а выводы вы сделаете сами.

Мы со следователем переглянулись. «Сейчас он нам наврет с три короба», – прочитал я в глазах Владимирова и молча с ним согласился.

– Дело было так, – начал Васьков. – В начале мая, число точно не помню, я приехал на вокзал, хотел перекусить в буфете. На втором этаже, там, где кассы, я чуть нос к носу не столкнулся с Машковцовым. Не знаю зачем, но я пошел за ним следом. Он меня не заметил, остановился у телефона-автомата и позвонил. Я стоял за его спиной и весь разговор слышал от начала и до конца. Он говорит: «Любимая, я взял билеты на четверг восемнадцатого мая. Будь готова, утром уезжаем». Пока он не обернулся, я отошел в сторону. Машковцов, довольный такой, спустился на улицу, а я пошел в зал ожидания, сел на лавочку и продумал весь план нападения на Шахиню от начала и до конца. Если бы я не услышал этого разговора, я бы даже пальцем не пошевелил, а тут удача сама шла в руки. Мой несостоявшийся тесть уезжает с любовницей в командировку, почему бы мне не замаскироваться под него? Не на один же день он едет! Пока вернется, пока даст объяснения, где он был и что делал… А поехал-то он с любовницей! Дураку понятно, что на первых допросах юлить будет, туман напускать.

– Почему ты решил, что он собрался поехать с любовницей? – спросил я.

– Он обратился к ней по телефону или «любимая», или «милая», как-то так. Жене же он не будет говорить «любимая». Кто жену по телефону любимой называет? Никто. Жена она и есть жена, чего с ней церемониться, нюни разводить?

– А с чего ты взял, что он едет в командировку, а не в отпуск?

– Кто его в отпуск одного отпустит? В командировку, в соседний город – самое то! Прихватил с собой чувиху и балдей, наслаждайся жизнью. Днем в суде, вечером – с симпатичной девушкой в ресторане. Будет что вспомнить на старости лет.

– Почему ты сразу нам про этот разговор не рассказал?

– Я же по вам вижу, что вы не верите ни единому моему слову. Какая разница, сразу бы я вам все рассказал или промолчал? Машковцов что, до сих пор не объявился? Ищите его в другом городе. Может быть, его там убили. Я к нему отношения не имею, и не вздумайте на меня его убийство повесить. Мне чужой труп даром не нужен.

– В день исчезновения у Машковцова был запланирован судебный процесс, на который он не пришел. В юридической консультации нам дали справку, что ни в отпуск, ни в командировку Юрий Эдуардович не собирался.

В комнате для допросов повисла напряженная тишина. Момент истины настал. Или он сейчас выложит всю правду, или я сработал впустую.

– Олег, мое предложение остается в силе. Хорошенько подумай и отвечай: где Машковцов?

– Да пошел ты на хрен! – вскочил он с места. – Я не убивал его, мать вашу! Ты понял? Я его пальцем не тронул! Он куда-то со своей бабой сбежал, а вы меня на нераскрытое убийство подписываете? Ни слова больше не скажу! Режьте меня, пытайте, буду молчать, как партизан на допросе. Что вы привязались ко мне со своим адвокатом? Сейчас я признаюсь, что его убил, а потом вы еще десяток трупов на меня навешаете?

К нам в комнату заглянул встревоженный конвоир:

– У вас все в порядке? Чего задержанный орет на весь изолятор?

– Нервы сдали, – сказал я и вышел в коридор.

По уговору со следователем, я остался дожидаться его в ИВС. Пока Владимиров допрашивал Васькова, я пил чай у начальника изолятора временного содержания. Хозяин ИВС развлекал меня разговорами.

– Вот смотри, Андрей, как будет дальше. Сейчас талоны на все ввели, но народ безмолвствует, терпит. Как только они введут талоны на хлеб или табак, так советская власть тут же рухнет. Не сможет наш народ такого унижения вынести, чтобы папиросы по талонам получать. С водкой проще – нагнал самогонки и пей, пока не позеленеешь, а табак заменить нечем. Ты как думаешь?

– Я в политику не лезу. Свергнут коммунистов, придут к власти капиталисты – будем им служить. Воры будут воровать, а мы будем их ловить.

– Я тебя про народ спрашиваю. Не будет папирос в продаже, рабочие с заводов пойдут магазины громить. Революция начнется, баррикады на улицах, поджоги, убийства.

– Вот когда начнется революция, тогда и будем о ней думать. Чего сейчас попусту голову ломать? Запасайся табаком, пока есть возможность.

– На всю жизнь не запасешься, а по талонам не накуришься. Выдадут три пачки на месяц, и дели их, как хочешь. У них-то, у партократов, всего вдоволь, а на народ им плевать. Как считали нас за быдло, так и считают.

Через час Владимиров освободился, и мы поехали в прокуратуру.

– Как допрос? – поинтересовался я.

– Все валит на подельников. Утверждает, что Здрок и Степанов угрозами заставили его быть у них водителем. Отравление подельников отрицает, от Машковцова открещивается, в истерику впадает, как только о нем разговор заходит. Не удалась у нас игра в две руки! Не смог ты его раскрутить… Андрей Николаевич, как тертый калач, как опытный оперативник, сколько ты ему даешь?

– Месяц. Сейчас вы предъявите ему обвинение, копию вложите в личное дело следственно-арестованного. Как только он заедет в СИЗО, вся тюрьма тут же узнает, что он причастен к нападению на воровской общак. Через месяц они его достанут хоть в «ментовской» хате, хоть в какой. Тысяч пятьдесят кинут, и мои бывшие коллеги задушат его и глазом не моргнут. Жаль, конечно, что все так получилось. Я думал, он клюнет и расколется.

– Ты не поверил ему?

– Врет, сволочь. Не будет здравомыслящий человек сбегать из семьи без документов. Да и куда ему бежать? У него здесь квартира, работа, положение в обществе. Что он будет в другом городе без паспорта делать? Бутылки по помойкам собирать? Долго не протянет. Местные бродяги застучат в милицию. Им конкурент не нужен, у них каждый сквер поделен, каждая свалка на учете.

– Я тоже сомневаюсь в правдивости его показаний. Как-то все у него просто: постоял, послушал разговор и тут же продумал разбойное нападение от начала и до конца. Что же, месяц так месяц! Не буду попусту когти рвать, все равно дело прекращать придется. Жалко, конечно, что у нас так мало времени остается. За месяц я его толком раскачать не успею.

– О чем мы говорим, Иван Ильич! Вы же сами прекрасно знаете, что у нас нынче не следственный изолятор, а проходной двор. Информация с воли до камеры за один день доходит.

– О, в этом я на днях сам убедился. Представь, вечером разговариваю с матерью арестованного. Утром приезжаю к нему в СИЗО, он мне с порога выкладывает: «Мама вчера вам пачку папирос для меня передала…» Спрашивается, как после этого работать?

– Иван Ильич, а как раньше было?

– Лет пятнадцать назад если закрыл человека, то с волей у него контакт терялся. А сейчас, поговаривают, тюремщики за сто рублей дают желающим возможность звонок в город сделать. Какая тут тайна следствия, насмешка одна!

Прокурора на месте не было, и я с чистой совестью поехал в управление. «Пускай Владимиров сам отчитывается перед Воловским, у меня своих начальников хватает», – решил я.

В УВД мой отчет о результатах работы с Васьковым восприняли без энтузиазма.

– Надо было получше сеть сплести, – поучал меня Малышев. – Напустил бы туману, пообещал ему выполнить все, что попросит, а ты, как чапаевец, шашку выхватил и поскакал беляков рубить. С наскока такие дела не делаются.

– Как смог, так сработал, – отрезал я.

– Может, его из одиночки посадить в камеру с нашими агентами? – предложил Большаков.

– Без толку, – заверил я. – Не поколется. Не могу объяснить почему, но про Машковцова он даже говорить не желает.

Вечером меня, Малышева и Большакова вызвал прокурор города.

– Андрей Николаевич, ты уверен, что убийство Машковцова совершил задержанный Васьков? – спросил он.

– Больше некому. Тут два варианта: либо Юрия Эдуардовича убили, либо он сошел с ума и сбежал куда глаза глядят, без документов и без вещей. Я придерживаюсь первой версии. У Машковцова не было никакого мотива сбегать и переходить на нелегальное положение.

– До суда я требую обеспечить Васькову полную безопасность. Как хотите, так и охраняйте его, – жестко приказал прокурор.

– Я напишу начальнику СИЗО письмо, чтобы его поместили в камеру с бывшими сотрудниками милиции, – предложил Большаков.

– Не пойдет, – нахмурился Воловский. – Я не верю вашим бывшим коллегам. Среди них полным-полно продажных типов, которые с легкостью вступят в сговор с лидерами преступного мира. Давайте потребуем поместить Васькова в камеру с несовершеннолетними.

– Виктор Константинович, – обратился к прокурору Малышев, – там малолетки содержатся – одно название. Некоторым из них уже исполнилось по семнадцать-восемнадцать лет, и они, в физическом плане, далеко не пацаны, а молодые, сильные и дерзкие мужчины. В большинстве своем следственно-арестованные несовершеннолетние чтут законы преступного мира. Как только они получат с воли указание, тут же, невзирая ни на что, ликвидируют Васькова. Ночью набросятся на него толпой и задушат. С бывшими нашими коллегами надежнее будет, из них еще не все совесть потеряли.

– Обратитесь в областное управление, кому угодно звоните и пишите, но организуйте дело так, чтобы Васьков содержался в камере с несовершеннолетними возрастом четырнадцать-пятнадцать лет, физически не развитыми, привлекаемыми к суду по легким статьям, – распорядился прокурор.

Спорить с ним было бесполезно. Мы поступили как велел прокурор, но Васькову это не помогло. Сонного, его ударили уголком металлической тарелки по пластине в голове, и Олег умер в медсанчасти СИЗО, не приходя в сознание. Четырнадцатилетний парнишка, совершивший убийство, даже не думал отпираться. С издевательской улыбочкой он показал на допросе:

– А что я такого сделал? Я же не хотел его убивать. Я бросил тарелкой в приятеля, а попал мужику в голову. Я же не знал, что у него пластина в голове стоит. Так получилось. Сколько мне за это дадут: год? Два? Отсижу, зато в любой зоне в авторитете буду. За крысятника сесть всегда почетно.

С Евгением Викторовичем Коваликом мы разговаривали о Машковцове в кафе «Встреча».

– Трупа, значит, нет? – задал риторический вопрос Евгений Викторович. – Печально. Для нас ничего не прояснилось.

– Надеюсь, деньги с меня назад никто не потребует? – как бы в шутку спросил я.

– Про деньги забудь, ты сделал все, что мог.

– Тогда чем вы недовольны? Все обстоятельства указывают на то, что Машковцова убил его несостоявшийся зять. У него был мотив совершить убийство – личная месть, жажда отомстить за испорченную карьеру. Васьков перед нападением на Шахиню нуждался в транспорте. Идея загримироваться под адвоката – просто блестящая! Даже через неделю после налета на Желомкину Машковцов оставался подозреваемым номер один. Кто-то верил в его виновность, кто-то – нет, но искали-то мы его, а не некоего абстрактного третьего участника нападения. Что мы можем положить на противоположную чашу весов? Рассказ Васькова о подслушанном разговоре? Свежо предание, да верится с трудом! Не может солидный, умный человек, адвокат, семьянин, с бухты-барахты, на ровном месте, плюнуть на все и сбежать в неведомую даль. Пускай Машковцов будет трижды романтик и бард, но я в его побег не верю. Если он нашел другую женщину, то проще было развестись, чем такой огород городить.

– Что ты знаешь о разводе! – скривился Ковалик. – Тебе, пока молодой, кажется все просто: помахали друг другу ручкой и разбежались, а вещички, что нажить успели, поделили поровну. А поровну и по-честному – это как? Нашел один мой приятель себе молодую жену и подал на развод. С дележом квартиры у них проблем не было, а вот с вещами они до рукоприкладства дошли. Так получилось, что незадолго до развода он купил своей жене каракулевую шубу. Казалось бы, кому остается шуба после развода? Конечно же, бывшей жене. А не тут-то было! Новая супруга стала подзуживать его: «Ты всю жизнь горбатился, каждую копейку в семью тащил, а она прохлаждалась, только наряды успевала менять. Теперь ты собрался новую шубу ей оставить? А как же я, голая ходить буду?»

– Чем дело кончилось? – с интересом спросил я.

– Бывшая жена пообещала из-за шубы соперницу серной кислотой облить. Семью не сохранила, но свое кровное имущество отстояла. Вот так-то бывает, Андрей Николаевич! Не только за металл люди гибнут. За тряпки удавиться готовы.

После гибели Васькова все материалы о розыске адвоката Машковцова были списаны в архив. Его исчезновение навсегда осталось тайной.

Глава 30. Травмпункт

В июне 1990 года меня отправили в командировку в Хабаровск. Вернее сказать, я сам напросился в эту поездку. Мне хотелось развеяться, посмотреть на новые места, побывать на загадочном Дальнем Востоке. Задание в командировке было пустяковым – провести по отдельному поручению следователя обыск у родственников подозреваемого. Я с помощью местных оперативников выполнил его за пару часов. После окончания следственных действий мои новые знакомые из Хабаровского УВД устроили вечеринку, которая затянулась до позднего вечера. До гостиницы я добрался часам к десяти.

Перед сном я зашел в душ, включил воду, намылил губку, провел по телу и обомлел: под мышкой у меня появился инородный комочек. Я выскочил из душа, осмотрел себя в зеркале. Мать его, под мышкой у меня присосался клещ!

«Черт возьми, а вдруг он энцефалитный? – с ужасом подумал я. – Если вовремя не вколоть иммуноглобулин, то можно на всю жизнь инвалидом остаться или вовсе умереть».

Меня прошиб холодный пот. Весь хмель куда-то улетучился. От хорошего праздничного настроения не осталось и следа. Клещ, это маленькое подлое создание, коварно присосался к моему телу, и что-то надо было с ним делать.

Наспех одевшись, я сбежал к выходу из гостиницы, бросился к частникам, поджидающим на стоянке случайных клиентов.

– В ближайший травмпункт! – бросил я водителю.

Нужное мне медицинское учреждение оказалось едва ли не на другом конце города. Возбужденный до предела, я вбежал в приемное отделение и обратился к дежурной медсестре:

– Девушка, у меня такое дело! Клещ! Он вот здесь присосался!

Я показал ей на подмышку.

– Сядьте в очередь, – равнодушно распорядилась медсестра.

– У меня клещ! – стал я объяснять ей.

– У всех клещ! – холодно отрезала она. – Вы что, гражданин, один такой, что ли? Всех клещи покусали. Садитесь в очередь и ждите, когда вас врач вызовет.

В очереди, несмотря на позднее время, было человек десять. Кто-то вывихнул руку, у одного мужчины была разбита губа, кого-то, как меня, укусил клещ. Я сел на свободный стул и стал вспоминать все, что знал об энцефалитных клещах. А знал я о них до обидного мало.

«После укуса энцефалитного клеща наступает паралич нервной системы. Помнится, у нас одного милиционера из дежурной части кусал клещ, так у него руки постоянно тряслись. Я вначале думал, что он каждый день на работу с похмелья приходит, а оказалось, что это ему иммуноглобулин вовремя не ввели. Где я мог подцепить клеща, в лес же не ходил? По горсаду с операми прогулялись, но там-то откуда такая зараза возьмется? Или клещи везде водятся, где деревья есть? Господи, как же медленно тянется очередь! Пускай бы тот тип с разбитой губой еще посидел. Губа не клещ, подождать может».

Наконец-то дверь в кабинет врача открылась, и на прием пригласили одновременно троих мужчин, покусанных клещами. Первым к врачу пошел скромно одетый мужичок лет сорока. Пока он раздевался, я и второй пациент остались стоять у стола медсестры, которая зачем-то вторично записала наши данные. Еще одна медсестра, с огромной иглой в руках, крутилась рядом со столом доктора.

– Где укусил клещ? – спросил врач у первого пациента.

Обернувшись на нас и медсестру, мужичок тихо ответил:

– В мошонку.

Доктор, продолжая делать записи в толстом журнале, повторил вопрос:

– Где клещ укусил?

– В мошонку, – гораздо смелее и громче ответил мужик.

Врач отложил авторучку, поправил очки на носу, посмотрел пациенту в глаза и вновь, отчеканивая каждое слово, спросил:

– Где вас клещ укусил?

– В мошонку, – зарычал мужик. – Вот сюда, под яйца цапнул!

– Да я понял, что в яйца! – повысил голос врач. – Я спрашиваю: где, в каком районе, вас укусил клещ? В городе, на севере края или на юге? В городе заразные клещи редко встречаются, а в лесу на севере края их полно.

– Так бы и сказали, – смутился мужик. – На мичуринский я ездил, в район базы КАФ.

– Поднимай свое хозяйство, – велел врач.

Мужик спиной заградился от медсестер, спустил штаны. Врач длинной иглой извлек клеща и велел ему одеваться.

– А укольчик, доктор? – спросил покусанный садовод.

– Какой еще укольчик? Иммуноглобулин, что ли? – переспросил врач. – Нет у нас иммуноглобулина, кончился весь еще в начале мая. Если клещ попался энцефалитный, то, как начнет расти температура, обращайся в больницу, а мы тебе помочь ничем не можем.

– Так когда температура начнет расти, я же помру! – возмутился пациент. – Это что за лечение такое: клеща иглой вытащили – и гуляй, Вася!

– Послушайте меня! – начал злиться врач. – Нам не завозят лекарств с начала года, нужных препаратов нет. Вы что, не видите, что в стране разруха? Где я вам возьму иммуноглобулин? Был бы, вколол. Мне что, жалко его, что ли? Нет у нас ни хрена, это вам понятно? Возьмите своего клеща, поместите его в спичечную коробку и отвезите в санэпидемстанцию для лабораторных исследований. Если клещ заразный, они вам в течение недели сообщат.

– Так я умру за неделю! – схватился за голову мужик.

– Не умрешь! – авторитетно заверил врач. – У энцефалитного клеща инкубационный период до трех месяцев. Успеешь свой иммуноглобулин заполучить. Следующий!

Стоявший впереди меня импозантный мужчина сделал шаг вперед.

– Сегодня, в районе поселка Корфовский, в пах укусил, – отрапортовал он.

– Раздевайтесь, – велел врач.

Я рассмотрел мужчину, который у медсестры записался как Святослав Федорович Бородин. На вид ему было лет пятьдесят пять, невысокого роста, коренастый, плотно сбитый. Голову мужчины украшала густая седая шевелюра, пышные усы опускались книзу и переходили в аккуратную рыжеватую бороду. Святослав Федорович очков не носил, но, присматриваясь к предметам вдали, близоруко щурился. В приемном покое его ожидала длинноволосая симпатичная девушка.

Избавившись от клеща, Святослав Федорович не стал задавать глупых вопросов об иммуноглобулине, неспешно оделся и покинул травмпункт. Со мной было еще проще. У меня клеща вытаскивала медсестра. Ловко выковырнув насекомое, она смазала место укуса йодом и показала мне рукой на выход.

На улице я догнал не успевшего далеко уйти Святослава Федоровича со спутницей.

– Прошу прощенья, – сказал я. – Как товарищу по несчастью, вы не могли бы ответить мне на один вопрос? Я не местный, плохо ориентируюсь в городе и хочу у вас кое-что уточнить.

– Спрашивай, – покровительственно засмеялся бородач. Как старший по возрасту, он решил обращаться ко мне на «ты». К чему пустые формальности и показная вежливость? На улице никого, даже запоздалых прохожих нет. Ночь. Кое-где горят уличные фонари, а кое-где тротуар освещается только светом из окон домов. В этом полумраке я посмотрел в глаза спутницы Святослава Федоровича и прочитал в них открытую неприязнь. Так бывает: встретишь незнакомого человека и сразу же невзлюбишь его.

– Юрий Эдуардович, еще год назад вы ходили в очках, а теперь зрение улучшилось? Дальневосточный климат положительно влияет на здоровье или вы купили себе контактные линзы? Говорят, что к концу дня в них глаза устают. Это правда?

– Как-как вы назвали меня? – изображая недоумение, спросил Машковцов.

– Я могу называть вас Святославом Федоровичем, могу – Юрием Эдуардовичем, мне – без разницы. У меня к вам частная беседа, но, если хотите, я мигом переведу ее в официальное русло.

– Пойдем отсюда, – потащила Машковцова за руку девушка. – Ты разве не видишь, что он пьяный? От него спиртным разит за километр.

– Пьяный я или трезвый, вам это не поможет! – по-доброму улыбнулся я девушке. – Я сотрудник уголовного розыска. Если вы, Юрий Эдуардович, откажетесь отвечать на мои вопросы, то разговор мы продолжим в ближайшем отделении милиции. Не накликайте на себя беду на ровном месте. Пока я выступаю как частное лицо, а могу вспомнить, что я, вступая в ряды советской милиции, давал присягу свято и неукоснительно соблюдать советские законы, один из которых гласит: «Находящийся в розыске гражданин должен быть найден!»

– Покажите ваше удостоверение, – потребовала девушка.

– Перестань! – осадил ее Машковцов. – Как вы нас нашли?

– Случайно. Меня ведь тоже клещ укусил. Мелкое пакостное насекомое свело нас в травмпункте. Наша встреча – это воля случая, а он, как известно, непредсказуем.

– Я не так задал вопрос. Как вы узнали меня?

– Юрий Эдуардович, вас-то бы я ни за что не узнал! Я узнал девушку. Ее, кажется, Олеся зовут? Я видел видеозапись вашего выступления на бардовском фестивале и запомнил ее. Свойство психики человека: мужчины лучше запоминают женщин, а женщины – мужчин. Последние сомнения у меня отпали, когда я обратил внимание на вашу специфическую походку. Внешность можно изменить, а вот с походкой – гораздо труднее. Да и зачем? Здесь-то вас никто не ищет.

– Езжай домой, – велел Машковцов девушке. – Я разберусь с гостем и приеду.

– Я вам хочу сказать, – негодующе обратилась ко мне Олеся, – что мы…

– Через пару часов Юрий Эдуардович будет свободен, – перебил я ее. – У меня не так много вопросов, и все они сугубо личного характера.

Машковцов и девушка отошли в сторону.

– Слава, – зашептала она, – скажи ему, чтобы он оставил нас в покое. Слава, мы же никому ничего плохого не сделали. Давай заплатим ему, пускай он расскажет всем, что нас не нашел…

– Я никому не собираюсь рассказывать о нашей встрече, – громко сказал я.

– Поезжай, Оля, – еще раз попросил Машковцов. – Не волнуйся, со мной все будет хорошо. Давай, любимая! Укладывайся спать, меня не жди.

Он поцеловал девушку в макушку, подтолкнул ее к обочине, где стоял автомобиль «Москвич-412». Олеся, тихонько всхлипывая, подошла к машине, села на водительское сиденье, завела двигатель, мигнула фарами и уехала.

– Ваша подруга сама водит автомобиль? – спросил я.

– Приходится. У меня-то прав, по известным вам причинам, нет. Как мне вас называть?

– Андрей Николаевич. В отличие от вас и Оли-Олеси, это мое настоящее имя. Могу служебное удостоверение показать.

– Пройдемся немного. Здесь поблизости расположен центр народного творчества «Святая Русь», там и поговорим.

Глава 31. Свет путеводной звезды

Центр народного творчества располагался на первом этаже старинного, дореволюционной постройки, здания. Машковцов открыл дверь в центр своим ключом, снял помещение с сигнализации, провел меня в кабинет директора.

– Располагайтесь, где вам будет удобнее, – сказал он.

Я осмотрелся. Директорский кабинет был большим, по размерам не меньше, чем кабинет начальника городского УВД Большакова. Обставлен он был в деловом стиле, но украшения на стенах и сувениры на стеллажах указывали, что основное направление деятельности центра – русское народное творчество, поиск истоков русского самосознания и народной души. Словом, поиск той псевдонародной белиберды, которую я на дух не переношу: кокошники, балалайка, водка и медведь на цепи. Это что, душа русского народа? Если это так, то я – нерусский.

Особое место в кабинете Машковцова занимал портрет его подруги. Оля-Олеся была изображена в полный рост на фоне березовой рощи. Одета она была в просторный сарафан до пят, на голове венок из ромашек. Одной рукой девушка поправляла выбившуюся из-под венка прядь волос, другую руку протягивала к стоящему на задних лапах зайцу. Что эта композиция изображала, я не знаю, но Оля-Олеся была нарисована с фотографической четкостью. Художнику удалось изобразить ее очень милой, доброй и слегка задумчивой.

«Представляю ее чувства, – подумал я. – Они живут в своем выдуманном древнеславянском мирке, и вдруг появляюсь я, призрак из далекого грязного прошлого… Ничего! Поплачет Оля и перестанет. Я им жизнь ломать не собираюсь».

Пока я рассматривал кабинет, Машковцов достал из холодильника бутылку водки «Столичная», выставил на стол два граненых стаканчика, нарезал соленых огурцов из банки, выложил на тарелочку хлеб. Другую тарелочку он наполнил маринованными опятами, рядом с ними поставил открытую банку с горчицей.

– Прошу к столу! – позвал он. – Выпьем за знакомство.

– Ваше здоровье! – предложил я тост.

Машковцов кивнул, залпом опрокинул стаканчик, занюхал корочкой хлеба, закусил хрустящим огурцом.

– Русский человек, – сказал он, пожевывая закуску, – должен пить только водку. Вино и коньяк – это продукты, противопоказанные русской душе. Или у вас есть другое мнение?

Машковцов не зря считался опытным адвокатом-крючкотвором. Слово за слово – и он выстроил беседу так, что это я стал отвечать на его вопросы, а не наоборот.

– Так, значит, мой бывший зять решил ограбить Шахиню? – сказал он, выслушав прошлогоднюю историю. – Я всегда знал, что он проходимец и авантюрист. Вы напали на его след после встречи с Брониславой?

– Не буду хвалиться профессиональным мастерством. Васьков – это дело случая.

– Андрей Николаевич. – Машковцов называл меня то на «вы», то на «ты», то по имени-отчеству, то просто по имени, – я вас правильно понял, что в Сибири все считают меня погибшим?

– С моей подачи все уверены, что в день нападения на Шахиню Васьков заманил вас в ловушку и убил. Вся логика событий указывала на то, что вы исчезли вследствие насильственных действий, а не по своей воле.

– Зря Ольга так агрессивно вас восприняла. Вы, сами того не желая, провернули гигантскую работу и обезопасили нас на долгие годы. Я не желаю возрождаться из мертвых. В тот день, когда я покинул Сибирь, Юрий Эдуардович Машковцов исчез, закончил свой земной путь, и на свет появился я, Святослав Федорович Бородин. Обратного пути для меня нет.

– Правила игры понятны. Святослав Федорович, вы не задали мне ни одного вопроса касательно вашей бывшей семьи. Вам не интересно, как живет Людмила Васильевна?

– Меня не интересует жизнь незнакомой женщины. Вы видели когда-нибудь, как змея меняет кожу? Вот так же и я – сбросил старую жизнь и забыл о ней. В одну реку нельзя войти дважды, снявши голову, по волосам не плачут.

– Вы рисковый человек. Я бы никогда не осмелился уйти в никуда, без документов, с одной тысячей в кармане.

– Почему с одной тысячей? – усмехнулся он в бороду. – Денег у меня было гораздо больше, я давно начал готовиться к исчезновению. Но, смею вас заверить, не в деньгах дело! Со мной была верная подруга и единомышленница, а это стоит любых денег.

Машковцов порылся в ящике стола, нашел там матерчатую вышитую салфетку, промокнул ею губы.

– Так ты видел нас на видеозаписи бардовского фестиваля? – спросил он.

– Евгений Викторович Ковалик показал мне запись.

Машковцов встал, взял с подставки гитару, легким перебором прошелся по струнам, откашлялся, замер на секунду, вдарил медиатором по струнам и громким сильным голосом пропел:

– То не море-окиян, а то слезы ро-с-с-сиян!

Растворившись в кабинете, звук умолк. Я спросил:

– Юрий Эдуардович, как вижу, вы не оставили прежних увлечений? Бардовская песня – это порыв души или нечто большее?

– Сейчас это не увлечение – это моя жизнь. Я всегда хотел быть свободным и стал им. Я наконец-то избавился от оков условностей.

– Ха! – воскликнул я. – Условности – это мир навязанных нам обществом правил поведения. Старик Кусакин как-то сказал мне: «Запомни, Андрей: условность – это когда ты говоришь «здравствуйте» человеку, которого больше всего на свете хотел бы видеть в гробу».

– Метко сказано! Кто такой старик Кусакин?

– Мой духовный учитель, известнейший философ нашего времени, автор теории «Синусоидального развития человеческого бытия». Святослав Федорович, я не буду вдаваться в аспекты учения старика Кусакина[11]. Даже беглый пересказ его теорий займет у нас всю ночь. Расскажите лучше, что подвигло вас на такое кардинальное изменение жизни? Когда я убеждал всех, что вы погибли, никто, ни один человек не усомнился в логичности моих выводов и не сказал: «Да нет, жив Юрий Эдуардович! Просто он сменил змеиную кожу и сбежал в страну далекую и прекрасную».

– Андрей, у тебя есть женщина, которую ты любишь? Расскажи, какие чувства ты испытываешь сейчас, когда ее нет рядом?

Машковцов наполнил еще по стаканчику, пододвинул ко мне маринованные грибочки: сами собирали!

– Мне скучно без нее, – искренне ответил я. – Для меня мир без любимой женщины – тусклый и неинтересный. Если я не поделюсь с ней любым событием в моей жизни, то это не событие, а так, незначительный и пустой фрагмент фотопленки. Представьте, меня в первый раз в жизни укусил клещ, и я не могу рассказать ей об этом событии. О, если бы она сейчас была рядом! Я бы в красках описал ей и клеща, и травмпункт. А она бы охала, обрабатывала мне место укуса, восхищалась моей стойкостью, ругала бы врачей, у которых нет иммуноглобулина. А так, напился моей крови клещ, и что с того? Медсестра взяла в руки иглу длиной со шпагу мушкетера, вытащила насекомое – и весь сказ. Проза, будни, скукота.

– Теперь ответь мне на такой вопрос: что тебе нужно, чтобы чувствовать себя счастливым человеком? Не спеши, давай выпьем, и ты ответишь.

Я залпом выпил водку, попробовал грибочки, приготовленные «по-старинному русскому рецепту». Что сказать, Ольга-Олеся не только хорошо пела, но и молодые опята научилась заготавливать так, что пальчики оближешь.

– Ты готов ответить? – пытливо прищурился Машковцов.

– Острова, яхты и дворцы отпадают? – серьезно спросил я.

– В жизни надо быть реалистом. Советский человек никогда не будет жить в собственном дворце. Я был на даче у первого секретаря нашего обкома партии. По заграничным меркам он живет в халупе. У любого квалифицированного рабочего в Америке дом и лучше, и богаче, и уютнее. Так что тебе надо для полного счастья?

– Первое: быть рядом с любимой женщиной. Нет-нет, не так! Иметь любимую женщину. Любить и быть любимым. Второе: собственное жилье, в котором я смогу устроить семейное гнездышко по своему понятию и усмотрению. Третье: любимая работа, которая приносила бы мне чувство удовлетворения. Пожалуй, все. На данном жизненном этапе мне для полного счастья больше ничего не требуется. Я бы, конечно, не отказался от солидного счета на сберкнижке, личного автомобиля, видеомагнитофона, но это так, довесок к квартире. Из всего материального мира для меня самое важное – собственное жилище, а все остальное – потом.

– Обычно мужчины ставят работу на второе место, – заметил Машковцов. – В целом ты расставил акценты правильно и разумно. Теперь послушай меня. До поры до времени я жил и чувствовал себя счастливым человеком. Потом меня стал точить червь сомнения, и я стал все чаще задаваться вопросами: «А для чего я живу? В чем смысл моего существования? Почему я должен жить в навязанном мне мире условностей и табу? Куда я иду и чего хочу добиться?»

Первую трещину в моей прошлой жизни дала работа. В какой-то миг я понял, что мне противно адвокатское ремесло. Быть адвокатом, защитником – это значит не иметь своего мнения. Нанял тебя клиент, и будь он трижды подонком и мерзавцем, ты обязан его защищать. Мне довелось в суде выгораживать человека, место которому – под ножом гильотины. Казалось бы, опаскудела тебе адвокатская стезя – иди юристом на завод, работай по профессии. Но не тут-то было! Нынче юриспруденция уже не та, что во времена моей молодости. Раньше все соблюдали дух и букву закона, а сейчас правят бал знакомства, взятки, угрозы и подхалимаж. Нынче не надо быть высокопрофессиональным грамотным юристом-правоведом. Сейчас в чести тугой кошелек и влиятельные высокопоставленные друзья-покровители. И тогда я задумался: а чем бы я хотел заниматься, чтобы и в душе моей были мир и спокойствие, и в кошельке деньги водились? Как поймать двух зайцев сразу? Первое, что пришло мне на ум, это творчество, карьера певца-исполнителя собственных песен. Взвесив все «за» и «против», я отбросил этот вариант. Бардовской песней себя не прокормишь. Что остается? Обратиться к истокам, к народному творчеству: изготовление сувениров, предметов старинного быта, одежды, картин на религиозные и древнеславянские темы. Из моих тогдашних размышлений вырос этот центр. Официальный его статус – кооператив. Доход он приносит солидный. Народное творчество сейчас в цене. Сувениры, изготовленные «под старину», расходятся на ура. Ни один иностранный турист не уезжает из Хабаровска, не побывав в нашем центре, не посетив нашего магазина. Вначале мы с Ольгой трудились в центре вдвоем, потом наняли работников, и дела пошли на лад. Так я получил работу, которая приносит мне материальный достаток и душевное удовлетворение. Теперь скажи, что бы обо мне подумали мои родственники и знакомые, если бы я только обмолвился, что хочу поменять работу в адвокатуре на плетение лаптей? Да они бы меня в психбольницу упекли! Лягушке в болоте не понять прелести полета сокола. Никогда не понять!

Второй удар по моим жизненным ценностям был вовсе не ударом, а тихой лавиной, неспешно поглотившей мою некогда любимую жену. Что такое семейное счастье? Это взаимоуважение, взаимопонимание, абсолютное доверие и… секс. Без половой любви нет и не может быть семейного счастья. Секс должен приносить не только половое удовлетворение, но и радость, праздник. Когда половая любовь превращается в рутину, семейная жизнь начинает погружаться в трясину взаимного безразличия. Моя жена была женщиной яркой и интересной, но она успела состариться раньше меня. Она не в физическом плане постарела, а в душевном. Плотские утехи потеряли для нее праздничные краски и стали монотонной и ненужной рутиной. Представь, точит слесарь-инструментальщик заготовку на станке, а сам в это время думает о чем-то своем. Резец снимает стружку, а слесарь мысленно где-то далеко-далеко, например на рыбалке. То же самое получилось с моей женой. Она мне не отказывает в близости, не говорит, что у нее к вечеру разболелась голова, она ложится в кровать и уходит в свой мир, в котором нет ни меня, ни моих ласк. Акт любви с ней превратился в какое-то самоудовлетворение, в котором участвуют два человека. Если поменять в таком сексе женщину на бездушную куклу, никакой разницы не ощутишь. Помяни мое слово, когда-нибудь изобретут женщину-куклу, и кому-то она станет более надежным и любимым партнером, чем реальная жена.

Машковцов закурил, посмотрел на портрет своей подруги. Улыбнулся ей. Разлил еще по стопке и продолжил:

– Добротный, приносящий моральное удовлетворение секс требует периодической встряски, праздника, новизны. Праздник может быть совсем не пышным и не вычурным, а тихим и скромным, но чувственным, душевным и в то же время плотским. Ты приходишь домой, наступает вечер. Вы с женой садитесь за стол, открываете вино, вспоминаете самые яркие и приятные события вашей совместной жизни. Потом она идет в спальню. Сгорая от нетерпения, ты входишь к ней. Твоя любимая женщина в красивом белье, а может быть, совсем без одежды, чистая и нагая. Ты становишься перед ней на колени, целуешь ее ноги и движешься губами все выше и выше… А вот другой вариант, когда твоей жене этот эротический праздник даром не нужен! Для нее краски любви безвозвратно потускли, а твои изысканные ласки стали неинтересны. Неуместны. И, самое главное, твои поцелуи стали для нее ненужными и избыточными. Ведь можно же обойтись и без прелюдии: раз-два и готово! Супружеский долг выполнен? Так что же тебе еще надо? Мне надо праздника! Поздно, дружок. Твой поезд ушел. Твоя жена стала фригидной, холодной и чужой.

Поняв, что жена от меня отдалилась навсегда, я завел любовницу, потом другую. Пробовал найти утешение с ровесницами, развлекался со студентками юрфака, но все тщетно! С любовницей можно устроить эротически-фантасмагорическое шоу, но это пир за чужим столом. Это путь лицемерия и раздвоения личности: с любовницей ты изнываешь от страсти, а дома изображаешь, что этот секс тебе на фиг не нужен и ты готов довольствоваться малым. Как птица какаду: раз в году, и то на ходу.

Вот так, Андрей Николаевич, закончилась моя семейная жизнь. Со временем я настолько охладел к собственной жене, что стал воспринимать ее как чужого человека, с которым вынужден жить под одной крышей. Я всем своим нутром понял, что мне ее больше не расшевелить, и она уже никогда не будет прежней, ласковой и сексуально активной. Она уже состарилась, а я-то еще нет! Для меня любовь, как слово и как действие, еще не покрылась пылью и ржавчиной, а значит – настала пора действовать! Змее пришла пора сменить кожу и найти себе новую змейку.

Третий и самый последний удар по моей семейной жизни: это дети и внуки. Дочь вышла замуж и осталась жить у нас. У нее свои интересы, своя жизнь, свой ритм существования. Две семьи в одной квартире – это постоянное сталкивание интересов, водоворот противоречий. Я хочу уединиться в кабинете и поработать над речью в суде, дочь с мужем начинают разборки между собой. Я подбираю музыку к стихотворению, а в квартире внуки: визжат, пищат, дерутся. Я за целый день не могу побыть один с самим собой, постоянно в квартире кто-то есть, кто-то мешает мне сосредоточиться, кто-то ходит за дверью и давит мне на мозги одним своим присутствием. Жена превратилась в добровольную вечную няньку, дочь психует по каждому поводу, зять денег до получки просит… Все – дети и внуки жилище у меня отняли.

К декабрю позапрошлого года я лишился всех трех составляющих семейного счастья. Моя жена стала мне чужой женщиной, работа опротивела, мой дом превратился в некий гибрид общежития и детского сада. Тогда я выдумал себе командировку в Новосибирск и поехал к Ольге, с которой познакомился на бардовском фестивале. Мы сидели с ней в кафе, и я честно выложил ей все, что накипело на душе. Она первая предложила мне: «Давай бросим все и сбежим туда, где нас никто не знает». Представь, после летнего фестиваля мы не видели друг друга, не переписывались и не перезванивались. Но где-то в глубине души я знал, что Ольга – именно тот человек, который меня поймет и поддержит. Мы встретились, поняли друг друга с полуслова и решили действовать. Так что, Андрей Николаевич, сбежал я не из сиюминутных побуждений, а после определенной подготовки.

– Как жизнь без паспорта? – спросил я.

– Нормально. За год он мне ни разу не понадобился. Есть, конечно, определенные неудобства: нельзя билет на самолет купить или официально устроиться в собственном кооперативе директором, но все это так, мелочи. Ольга-то с документами уехала, так что у нас есть кому представительствовать. Поверь мне, как только мне потребуется паспорт, мои друзья в краевом УВД помогут. Я на всякий случай прозондировал этот вопрос. За триста рублей сделают.

Мы проговорили еще час, и Машковцов, утомленный бессонной ночью и водкой, стал клевать носом. Настало время попрощаться.

– Андрей, – обнял меня в дверях бывший адвокат, – дай слово, что как только переступишь порог моего центра, тут же забудешь меня навсегда. Я не хочу ни знать, ни видеть никого из моей прошлой жизни. Юрий Эдуардович Машковцов больше не возродится. Его нет, и для всех будет лучше, если его будут считать мертвым.

– До свидания, Святослав Федорович. Вернее, прощайте. Передайте Ольге мои наилучшие пожелания и заверьте ее: ваша тайна навсегда останется тайной. Я умею хранить чужие секреты.

Растроганный Машковцов подарил мне декоративные лапти.

– Скажешь, что купил на рынке. Старина нынче в моде. Повесишь лапти на стену, все гости завидовать будут, – заверил он.

С лаптями под мышкой я вышел на улицу и пошел к центру города. Хабаровск спал. На чернильном бездонном небе высыпали крупные дальневосточные звезды. Они холодно и безучастно рассматривали меня с просторов Вселенной. Звездам я был неинтересен, и это задело меня. Я остановился посреди тротуара, распростер руки к космической бездне и завопил:

– Вы все поняли, звезды? Вот так-то бывает: задолбала такая жизнь человека, он плюнул на все и сбежал куда глаза глядят!

– Гражданин, вы что кричите?

Из темноты передо мной возникли два сержанта милиции. Один русский, второй, наверное, бурят. Я не дальневосточник и не могу с первого взгляда определить, кто передо мной: бурят, тувинец или якут. Я – сибиряк, а у нас три нации: русские, татары и немцы.

– Гражданин, да вы, кажется, пьяны? – спросил меня бурят.

– У вас есть при себе документы? – строго поинтересовался русский.

– Конечно, есть! – Я протянул им служебное удостоверение.

Русский сержант посветил на него фонариком.

– О, товарищ капитан, вы – гость нашего города? Как вам Хабаровск?

– Отличный город! Замечательные люди. Я вернусь в мою родную Сибирь, полный самых наилучших воспоминаний. Кстати, вот вам мой подарок – лапти.

– Это еще зачем? – подозрительно прищурившись, спросил бурят.

– Мужики, сами посудите, какая ерунда получится: у меня фамилия Лаптев, и из командировки я вернусь с лаптями. Повесьте на стену, говорят, нынче это очень модно.

– Спасибо, товарищ капитан! – Русский сержант по-хозяйски забрал лапти себе. – Вас проводить?

– Да нет, сам дойду, проветрюсь немного перед сном. Центр города там?

– Далековато до центра будет, не меньше часа топать. Может, вас подвезти? У нас смена заканчивается, подбросим вас до райотдела.

Я отказался от помощи и бодро зашагал вдоль домов. Через пару кварталов я ощутил жгучую потребность пообщаться со звездами. Я остановился, осмотрелся. Вокруг – никого.

– Звезды! – с укором сказал я небесным светилам. – Так нечестно. Я – самый преданный адепт учения о вечном полете души по просторам Вселенной. Звезды, вы должны признать меня своим и указать путь, куда мне идти в чужом городе.

Над крышами домов величественно всплыла и засияла яркая незнакомая звезда.

«Порядок!» – подумал я и пошел ей навстречу.

Свет путеводной звезды завел меня на улицу Карла Маркса, главную магистраль Хабаровска. Выйдя к проезжей части, я остановился у светофора, прикинул, куда держать путь дальше.

«Налево будет река Амур, – сориентировался я. – На берегах Амура-батюшки я уже был. Там, в городском саду, я клеща подцепил. Значит, мне надо идти направо».

Я повернулся спиной к Амуру и пошел вперед. У здания хабаровского главпочтамта заметил будки с телефонами-автоматами для междугородних переговоров. Пошарив в карманах, я нашел две пятнадцатикопеечные монетки, бросил их в щель автомата. Гудки, помехи на линии связи, щелчок!

– Алло! Лиза, любимая, это я…

Примечания

1

Данное произведение является продолжением книги Г. Сорокина «Письмо ни от кого».

2

Группа людей, объединившихся для совершения преступлений (жарг.).

3

Спитый чай.

4

О событиях, связанных с самоубийством начальника Заводского РОВД, более подробно в книге Г. Сорокина «Смерть со школьной скамьи».

5

Хулиган, на жаргоне.

6

Почемучка – один из «веселых человечков», героев советских мультфильмов. Художники-мультипликаторы изображали его с прической в виде знака вопроса.

7

Сделка, совершаемая посредством автоматов. Например, покупка билетов в транспорте через кассу-копилку.

8

Шандриков Владимир Романович (1940–2003) – популярный в 1980-х гг. автор-исполнитель песен в жанре городской шансон.

9

БХСС – «Борьба с хищениями социалистической собственности», подразделение органов внутренних дел, занимающееся борьбой со спекуляцией и всеми видами хищений государственного имущества.

10

Жаргонное название ст. 33 Трудового кодекса РСФСР, предусматривающей увольнение работника за совершение прогула или употребление спиртных напитков в рабочее время.

11

Сущность философского учения о «Синусоидальности жизни человека» изложена в книге Г. Сорокина «Лагерь обреченных».

Content

Геннадий Сорокин
Скелет в семейном альбоме

Глава 1. Потерпевшие

Глава 2. Место преступления

Глава 3. Меморандум

Глава 4. Просьба

Глава 5. Главный подозреваемый

Глава 6. Загадочная болезнь

Глава 7. О прошлом и настоящем

Глава 8. Испорченный выходной

Глава 9. Садовый участок

Глава 10. Тихий субботний вечер

Глава 11. Неожиданное известие

Глава 12. В гостях у Ковалика

Глава 13. От поликлиники до песенника

Глава 14. Богач на час

Глава 15. Конец расследования

Глава 16. Первое свидание

Глава 17. Суматошная неделя

Глава 18. От талонов до марабу

Глава 19. Арина в «Изумрудном лесу»

Глава 20. Сказка

Глава 21. Лиза в «Изумрудном лесу»

Глава 22. Частное предложение

Глава 23. Как с умом потратить деньги

Глава 24. Явление новой силы

Глава 25. Семья адвоката Машковцова

Глава 26. Дочь адвоката

Глава 27. Нить найдена!

Глава 28. Игра в две руки

Глава 29. Тайна осталась тайной

Глава 30. Травмпункт

Глава 31. Свет путеводной звезды

Примечания