Кристофер Бакли

Охотник за судьями

Кейти, с благодарностью

Christopher Buckley

THE JUDGE HUNTER

13 октября 1660 года

Утром — к милорду, где встретился с капитаном Каттенсом, но как милорд еще почивал, я отправился на Чаринг-Кросс посмотреть на казнь генерал-майора Гаррисона, коего должны были подвесить, выпотрошить, обезглавить и четвертовать; все сие и было выполнено, причем Гаррисон держался столь бодро, сколь вообще можно ожидать от человека в таком положении.

Итак, мне довелось увидеть, как обезглавили в Уайтхолле короля и как теперь, возмездием за кровь монарха, пролилась первая кровь на Чаринг-Кросс. Оттуда — к милорду, и повел капитана Каттенса и мистера Шепли в таверну «Солнце», где угостил их устрицами.

Из дневника Сэмюэля Пипса

Глава 1

Лондон, февраль 1664 года

Балтазар де Сен-Мишель размышлял о том, как повезло ему иметь влиятельного зятя, Сэмюэля Пипса[1]. Он поднял взгляд и увидел усохшую голову Оливера Кромвеля на шесте. «Омерзительно», — подумал он.

Голова торчала на этом месте уже… сколько?.. три года? Взойдя на трон, Карл II, сын покойного короля, приказал вырыть из могил гниющие трупы тех, кто убил его отца, повесить их и обезглавить. Символическое возмездие. Десяти из пятидесяти девяти подписавших смертный приговор повезло меньше: их подвешивали и четвертовали живыми.

Балтазар вздрогнул и бодрым шагом двинулся к своей цели — Морскому управлению, расположенному на Ситинг-лейн, в лабиринте людных переулков недалеко от Тауэра.

— Братец Сэм! — воскликнул он с сердечностью, подчеркивающей, что это визит вежливости.

Сэмюэль Пипс, клерк-делопроизводитель Королевского флота, поднял голову от бумаг. Восторга на его лице не отразилось. Он знал по опыту, что это отнюдь не визит вежливости.

— Братец Балти. Боюсь, я весьма занят.

— Я проходил мимо. Решил заглянуть. Засвидетельствовать свое почтение.

— Очень мило с твоей стороны, — мрачно сказал Пипс.

— Что там за шум? — спросил Балти, поглядев через окно на людный двор внизу.

— Совещания. Как ты сам видишь, я несколько за…

— Послушайте, а сколько еще будет голова Кромвеля торчать на шесте?

Сэмюэль вздохнул:

— Не ведаю. Полагаю, столько, сколько угодно будет Его Величеству.

— Поистине ужасное зрелище.

— Видимо, потому она там и выставлена.

— А ведь вы, братец, своими глазами видели, как… — Балти рубанул воздух ребром ладони, — как снесли голову королю?

— Да. Мне было шестнадцать лет. Я прогулял школу. И меня за это изрядно высекли. А теперь будь так добр…

— И ведь вы же видели еще и первую казнь цареубийцы? Как его там… Гаррисона?

— Да. Ну что ж, приятно было повида…

— Вот же ужас был, наверное. Подвесили, вспороли живот, отрезали срамные части. Потом…

— Да, Балти. Это и впрямь было ужасно. Настолько, что я предпочитаю об этом не вспоминать.

— Люди, чего доброго, заподозрят, что у вас penchant[2] к кровавым развлечениям.

Иностранное словечко прозвучало с чистым французским выговором. У Балти, наполовину француза (как и у его сестры, жены Пипса), была манера переходить на язык отца.

— У меня penchant быть свидетелем великих исторических событий. Я не только на казни хожу. Напомню тебе, что я был на борту корабля, привезшего Его Величество на родину из Голландии четыре года назад.

Пипс не сказал Балти, да и вообще никому не говорил про дневник, который вел с 1660 года. Чтобы доверять бумаге все, он использовал свою собственную систему скорописи, понятную лишь ему одному.

— Ну что ж, рад был повидаться, — продолжал Пипс. — Передай Эстер сердечный привет от меня.

Эстер уже два года была женой Балти. Новейшее прибавление к растущему числу ртов, которые Пипсу приходилось кормить. Пипса повышали по службе в Морском ведомстве, но продвижение едва поспевало за приумножением его бедных родственников.

Отец Балти, Александр, был французским аристократом, когда-то удачно пристроенным ко двору, хоть и в скромном чине, великого короля Генриха Четвертого. Александр командовал королевской охраной в тот злосчастный весенний день 1610 года, когда Его Величество ехал в открытой карете через Тюильри. Охранники замешкались и отстали, красуясь перед дамами из толпы. Фанатичный католик Франсуа Равальяк воспользовался моментом, бросился на короля и пронзил его кинжалом. Король умер сразу. Смерть Равальяка заняла значительно больше времени.

Предание, бытующее в семье Сен-Мишель (и отчасти сомнительное), повествовало, что Александр искупил свою вину несколько лет спустя, вытащив из пруда утопающего сына Генриха Четвертого — Людовика Тринадцатого: его сбросил в воду разгоряченный скакун во время охоты на зайцев. Таким образом судьба отличила Александра: он послужил причиной гибели одного короля и спас жизнь другому. Цепь злосчастных решений привела его к нынешнему бедственному положению в Лондоне, где он кое-как пытался прожить патентованными изобретениями. Одно из его приспособлений якобы устраняло протечки в каминных трубах. (На самом деле — нет.) Другое делало воду стоячих водоемов пригодной для того, чтобы поить ею лошадей. (Лошади, которых поили этой водой, дохли.)

В полном соответствии с пословицей яблочко упало недалеко от яблони. Балтазар в свои двадцать четыре года не мог похвастаться решительно никакими достижениями и не подавал надежд на таковые в будущем. Если бы слова «беспутный» не выдумали раньше, его следовало бы выдумать для описания Балти. Но Элизабет, старшая сестра Балти и жена Пипса, обожала брата и тряслась над ним. В ее глазах Балти не имел изъянов. Пипс терпеть не мог Балти, считая, что он не имеет никаких качеств, оправдывающих его существование. Пипс любил жену, хоть супружеская верность и не стояла первой среди его добродетелей. И потому был вынужден снова и снова изыскивать деньги и должности для шурина — бездельника, не способного себя обеспечить.

— Что до Эстер, — шутливо, заговорщическим тоном отозвался Балти, — у нас ожидается прибавление.

Это задело за живое. Пипс и его жена уже десять лет пытались обзавестись наследником. Сэм все более проникался уверенностью, что адская операция по вырезанию почечного камня, коей он подвергся, лишила его способности стать отцом. Элизабет тем временем страдала от кист женских органов. Казалось, сам Господь обратился против четы Пипсов.

— Что ж, Балти, — Пипс выдавил из себя невеселую улыбку, — это и впрямь новость. Я рад. Сердечно рад. Бесс тоже обрадуется.

— То есть возможно, что у нас ожидается прибавление. — Балти воздел длани горе́, показывая, как страшат его непостижимые тайны зачатия. — Думаю, рано или поздно мы будем знать с уверенностью.

Пипс нахмурился:

— Полагаю, что так. А теперь прошу меня извинить. У меня поистине очень много дел.

Внизу во дворе загрохотали подковы и колеса. Балти выглянул и присмотрелся:

— Важная персона прибыла. Весьма пышная карета.

— Лорд Даунинг.

— Даунинг, — задумался Балти.

— Сэр Джордж Даунинг.

Балти неодобрительно скривился:

— Это тот, который заманил своих бывших товарищей в ловушку на верную смерть? Проклятый иуда.

— Думай, прежде чем говорить, Балти, — строго сказал Пипс. — Ты можешь повредить моему положению в ведомстве.

— Но неужели вы одобряете подобного человека? Это же чудовищно. Предательство самого низкого…

— Да, Балти. Мы все знаем, что он сделал. И за эту услугу король пожаловал ему звание баронета. Те, кого Даунинг заманил в ловушку, принадлежали к числу осудивших прежнего короля. Постарайся не забывать об этом, произнося обличительные речи.

— Я нахожу его отвратительным человеком. Honteux[3].

Пипс соглашался с зятем. Мысленно. Свое собственное возмущение Даунингом — «вероломный негодяй», «неблагодарный злодей» — он поверял исключительно дневнику.

— Даунинг — посол Его Величества в Гааге. Глава королевской секретной службы. Он в силе, Балти. И я настоятельно прошу, чтобы ты вспоминал об этом, когда тебя потянет изливать желчь в пивных. Ты же не хочешь стать врагом его светлости.

— Я и другом его быть не хочу, — фыркнул Балти. — Глядя на то, как он обошелся со своими друзьями.

— Весьма жаль, — отозвался Пипс с оттенком едкости. — А я-то хотел, чтобы мы выпили чаю втроем. Ну хорошо, Балти, а теперь я в самом деле должен с тобой попрощаться.

Балти сделал несколько шагов к двери:

— Братец Сэм?

— Да, Балти?

— А у вас для меня ничего нету? Какого-нибудь места?

— Места? А как же. Я хоть сегодня устрою для тебя место. На одном из наших кораблей.

— Братец Сэм! Вы же знаете, что я никакой мореход. Я страдаю морской болезнью. Даже на пришвартованном корабле.

— Балти, я работаю в Морском ведомстве. Мы, видишь ли, занимаемся исключительно кораблями.

— А вы не можете взять меня к себе ординарцем? Или адъютантом, или как это у вас называется. Здесь, на суше.

— Балти, при всей моей любви к тебе я должен сказать, что ты непригоден для этой работы. Полностью. У тебя нет ни крупицы знаний и умений, необходимых для работы в Морском ведомстве.

А равно и в любом другом месте, мысленно добавил он.

Пипс созерцал образчик человеческой бесполезности, стоящий перед ним. Он знал, что ждет его сегодня дома, — ледяное молчание жены либо вулканический взрыв. Наполовину француженка, она была способна и на то и на другое. Это нечестно. Пипс постоянно «делал что мог» для Балти; обычно это принимало форму «займов».

— Может быть, в Дептфорде, в доках, что-нибудь найдется. Я наведу справки.

— О, браво! Благодарю! Но только смотрите, чтобы то была не слишком рутинная работа.

Пипс уставился на него.

— Мне все говорят, что у меня есть голова на плечах, — продолжал Балти. — А если я буду день-деньской грузить мешки с порохом или сухарями, она пропадет втуне. А?

Пипс внутренне застонал, но желание отделаться от Балти возобладало над желанием отвесить ему парочку оплеух.

— Я наведу справки. — Пипс в отчаянии потер лоб.

— Валериана, — сказал Балти.

— Что?

— Валериана. Растение такое. Его еще называют «травка-фу». Потому что воняет сильно. — Балти зажал нос пальцами. — Но от головной боли помогает как ничто другое. И от колик.

— Благодарю. Но у меня есть кроличья лапка.

— И от газов тоже помогает!

Пипс испустил тяжелый вздох и указал на дверь:

— Иди, Балти.

— Мне зайти завтра?

— Иди.

Глава 2

Даунинг

Пипс ожидал у входа в палаты лорда-адмирала[4]. Совещание было для узкого круга — только герцог и Даунинг, никаких подчиненных.

Все знали, что Даунинг усиленно ратует за новую войну с Голландией. Пипс написал у себя в дневнике: «Король в нынешнее время не может снарядить пять кораблей без значительных трудностей, ибо мы не имеем ни денег, ни кредита, ни припасов». Он отчаянно хотел привлечь внимание герцога к подлинному положению дел: оно неприглядно, но отмахнуться от него невозможно. Брат герцога, король, до крайности истощал казну пышными придворными забавами.

Дверь открылась. Вышел Даунинг — сорока одного года, плотного сложения. Подозрительные глазки, глядящие словно искоса, жестокая улыбка, голубоватый парик.

— А, весьма обходимый мистер Пи-писс.

Пипс догнал его и пристроился рядом. Даунинг шел к своей карете. Они с Пипсом знали друг друга пятнадцать лет. Даунинг был главой комиссии на выпускных экзаменах в школе, по итогам которых Пипс получил стипендию на обучение в Кембридже. Лорд знал, как произносится фамилия Сэмюэля, но забавы ради выговаривал ее неправильно.

— Льщу себя надеждой, что встреча вашей светлости с лордом-адмиралом была удовлетворительной.

— Весьма. Я, по обыкновению, впечатлен тем, как его светлость владеет обстановкой — в морских делах, а равно и во всех иных.

— И что, нас ждет еще одна война с Голландией?

— Что, Сэм, сегодня вы не расположены шутить? Вы же знаете, как я люблю наши дружеские пикировки.

Они дошли до кареты сэра Джорджа. Даунинг жестом велел Пипсу залезать внутрь. Карета двинулась к особняку Даунинга в Уайтхолле, рядом с Сент-Джеймс-парком.

Его светлость находился в игривом расположении духа, кое всегда подчеркивало его природную злобу. Мягкости в нем не было совсем. Иные объясняли это тем, что Даунинг родился и вырос в Новой Англии. Он славился скупостью, хотя денег у него было много. Престарелую мать свою он содержал в вопиющей нищете.

— Война? — рассеянно повторил Даунинг. — Говорили ли мы с герцогом о войне? Дайте припомнить. Возможно, о ней упоминалось. Мы говорили о весьма многих вещах.

— С вашего позволения, милорд… флот сейчас просто не оснащен для войны. Этот шаг будет для нас роковым…

— Да, Сэм. Все в свое время. In omnibus negotiis priusquam aggrediare adhibenda est praeparatio diligens.

Пипса было не запугать цитатами из Цицерона.

— Во всех делах, прежде чем к ним приступить, нужна тщательная подготовка, — перевел он. — Насколько я помню, это из трактата «Об обязанностях»[5].

— Молодец, мальчик, вот тебе сахарок. Как дальновидно было с моей стороны помочь вашей карьере! У меня острый глаз на дарования.

Даунинг любил, чтобы перед ним пресмыкались. Пипс был готов немного попресмыкаться, лишь бы ему позволили рассказать о катастрофических последствиях выступления против Голландии.

— Я бы сейчас стриг овец на пастбище, если бы не щедрое покровительство моего господина.

Даунинг уставился на своего протеже, пытаясь понять, не сарказм ли это:

— Вы преувеличиваете. Вы работали бы в портняжной мастерской своего отца. Но вообще-то, большая часть нашей беседы с герцогом была посвящена другому предмету. Новой Англии.

Новая Англия не слишком интересовала Пипса — разве что как источник корабельного леса для флота.

— Герцог поведал мне, что его брату-королю весьма досаждают тамошние колонии. Со времен реставрации королевской власти они ведут себя кисло. Впрочем, — Даунинг ухмыльнулся, — пуританские святоши известны своими кислыми физиогномиями.

Семья Даунинга приехала в Новую Англию из Ирландии. Сам Даунинг принадлежал к первому выпуску Гарвардского колледжа в Бостоне. Его двоюродный брат Джон Уинтроп был губернатором коннектикутской колонии.

— Массачусетс чеканит собственную монету, — сказал Даунинг.

— Разве это не противозаконно?

— Весьма противозаконно. Колонии также ропщут из-за недавнего послания Его Величества, ограничивающего преследования квакеров[6].

— Но мы и здесь преследуем квакеров. — Пипс пожал плечами. Сам он этих преследований не одобрял, но неодобрение свое держал при себе. — Я только вчера видел, как два десятка их, закованных в цепи, гнали в тюрьму.

Он прикусил язык, не дав себе добавить «бедняги».

— Почему же Его Величество не позволяет преследовать их в Новой Англии?

— Там усердствовали чрез меру. Судя по всему, когда Эндикотт четыре года назад повесил некую Дайер, это вызвало ропот. Три другие квакерши подняли шум, и суд приговорил привязать их к телеге раздетыми, провезти через десять селений и в каждом бичевать кнутом. Десять! Многовато, пожалуй. Кровавый след по снегу тянулся на мили. Наконец мировой судья в очередном селении сказал «хватит» и велел снять этих баб с телег. Странные они, квакеры. Но если Его Величество отныне запрещает своим заморским губернаторам убивать квакеров, значит они должны перестать их убивать. И смириться с этим. С точки же зрения здравого смысла, если мы хотим, чтобы здешние квакеры уезжали в Новую Англию, то должны позаботиться, чтобы Новая Англия была для них чуть более гостеприимной. Или хотя бы не столь смертоносной.

— Воистину.

— Пуритане настроены против квакеров почти так же сильно, как против папистов. Они уверены, что Его Величество и брат его герцог — тайные римокатолики. Что его заступничество за квакеров имеет своей подлинной целью защиту католиков. Под прикрытием «общей терпимости к вере».

Пипс был крайне осторожен в вопросах веры. Жена его была гугеноткой, но часто заявляла — в присутствии других людей, за что получала оплеухи от мужа, — что умереть собирается католичкой.

— Хуже всего — Нью-Хейвенская колония, — продолжал Даунинг. — Ее жители уехали из Массачусетса, поскольку считали тамошние нравы недостаточно строгими. Мыслимо ли это? Недостаточно строгими! Я много лет прожил в Массачусетсе и могу вас уверить, что тамошняя строгость более чем достаточна.

— Я слышал об этом.

Новая Англия казалась Пипсу чрезвычайно мрачным местом.

— Именно ньюхейвенцы укрыли двух человек из числа убийц короля — Уолли и Гоффа. Мы пытались их выцарапать оттуда в шестьдесят первом. Но ньюхейвенцы их спрятали. Водили поимочную партию за нос. Вопиющая наглость. Его Величество этого не забыл. Мне уже хочется попробовать еще раз. Найти их и свершить правосудие.

— Но прошло три года. Ведь наверняка их уже и след простыл?

— О, я не думаю, что нам удастся их поймать, — объяснил Даунинг. — Цель будет совершенно иной.

— Какой же?

— Уязвить местных жителей. Дать понять, что Его Величество помнит об их ослушании.

Пипс улыбнулся:

— Звучит весьма безобидно. Мне кажется, лучше обложить их податью, чем делать им реприманды.

— О нет. Я знаю, что напоминание о власти Его Величества над ними будет им весьма неприятно. Ничто не оскорбляет пуританина более, чем существование над ним верховной власти. Они из-за этого в первую голову и уехали из Англии. А теперь король вернулся на престол. Это ужасно напугало их. Их чаяния рая на земле умерли вместе с Кромвелем. — Кажется, эта идея очень увлекла Даунинга. — «Именем Его Величества, откройте! Мы ищем цареубийц, Уолли и Гоффа!» Я прямо вижу, как у них вытягиваются физиономии. Это будет весьма… забавно.

— Надо полагать, Его Величество найдет это забавным.

— Да, он ценит шутку. Думаю, его это повеселит.

Пипс неожиданно услышал собственный голос:

— Если вы решите действовать в этом направлении, я знаю подходящего человека.

— Да?

Пипс едва удерживался от смеха:

— Ну, если ваша главная цель — обеспокоить обитателей колоний, то он подойдет как нельзя лучше. Его главный дар — раздражать других. Я бы даже сказал, он в этом деле гений.

Карета доехала до Чаринг-Кросса. Здесь в октябре 1660 года, после возвращения короля, встретили свою смерть десять убийц Карла I. Вонь их обгорелых внутренностей так докучала жителям округи, что те подали прошение Короне — перенести будущие казни куда-нибудь в другое место.

— Этот ваш человек… — сказал Даунинг, — пришлите его ко мне.

Глава 3

Наш милый, храбрый Балти

Душевный подъем Пипса, вызванный надеждой сплавить Балти в Новую Англию, скоро прошел. Даунинг безжалостно проницателен. Он вмиг раскусит Балти — безмозглого щеголя, неспособного запугать и бабочку. Зачем Пипс вообще это предложил? Но потом он подумал: худа нет в том, чтобы поглядеть, что из этого выйдет.

Он не сообщил Балти подлинной цели аудиенции у Даунинга. Балти только разболтает жене и сестре, и выйдут раздоры. Он сказал Балти, что Даунинг может взять его лесничим в одно из своих поместий.

— Он очень скуп и потому ненавидит браконьеров.

— О, я с радостью буду отстреливать браконьеров, — ответил Балти.

— Главное, ничего не говори. Никакой болтовни. Понял?

— Entendu, mon vieux[7].

— И никакого французского! Он ненавидит французов.

— Почему?

— А он всех ненавидит. Голландцев, французов, испанцев. Ты только стой, кивай и, бога ради, ничего не говори. А ежели он тебя будет прочить не в лесничие, а на другую какую должность, это только к лучшему. Знай себе кивай и молчи, а когда все кончится, поклонись и скажи, что это для тебя большая честь. И выйди. Понял?

— Да, — кивнул Балти. — Спасибо, братец Сэм, что вы для меня это устроили.

— Да что там, мы же родня.

К изумлению Пипса, Балти Даунингу понравился и даже очаровал его. Пипс решил, что, по расчетам Даунинга, ньюхейвенцам будет особенно противно подчиняться приказам этого дурачка.

Когда Даунинг открыл Балти суть поручения, у того отвисла челюсть. Он поглядел на зятя. Пипс изобразил на лице удивление и радостно закивал, словно говоря: «Молодец Балти! Наконец-то тебе выпала удача!»

Даунинг тут же составил для Балти приказ, подписал и скрепил печатью. Затем он написал письмо, которое не показал Балти, а сразу запечатал, велев вручить его своему бостонскому агенту, некоему Плантагенету Спонгу. Тот будет при Балти адъютантом и телохранителем. Пипс понимал, что это имя — наверняка вымышленное. Ему часто приходилось заниматься шифровкой и дешифровкой посланий Даунинга. Сотрудники секретной службы никогда не действовали под своими настоящими именами.

Пипс повел ошеломленного Балти в таверну Легга на Кинг-стрит и заказал по такому случаю рейнского и омаров.

— Сэр Джордж был к тебе куда добрей, чем ко мне на экзаменах в школе! Меня он немилосердно гонял по всему Катуллу.

Балти пал духом:

— Я… Все-таки это немного слишком, братец Сэм. Новая Англия.

— Слишком чудесно, я бы сказал! Не каждый день человека назначают представителем Короны. Признаюсь, я тебе немного завидую.

— А вы знали? Заранее?

— Ну да. Конечно.

— Могли бы и меня просветить! Вместо того чтобы плести сказочки про должность лесничего.

— Братец Балти, пожалуйста, пойми. Ты едешь по королевскому делу. Его следует держать в тайне.

— Да, но я бы лучше хотел быть лесничим. Или работать в доках.

— Полноте! Проверять пеньку на Канатном дворе? Вести счет бочкам смолы? Вместо того, чтобы по приказу Его Величества охотиться за цареубийцами? — Пипс тяжело вздохнул. — Мне кажется, дорогой Балти, ты не понимаешь, какая великая честь тебе оказана.

— Я же не говорю, что это не честь. Это замечательно. Но… Новая Англия? Мне ведь придется плыть на корабле.

— Да, обычно туда попадают именно так. Но если тебе удастся найти сухой путь в Новую Англию, то будет великое свершение, которое затмит даже поимку цареубийц.

— Но что, если я их не поймаю?

— О, не беспокойся. Я полагаю, на самом деле лорд Даунинг посылает тебя напомнить непокорным пуританам Нью-Хейвена, что у нас на троне новый король. Я уверен, его светлость прекрасно понимает, что Уолли и Гоффа давно и след простыл. Скорее всего, их доконала ревматическая лихорадка, оттого что они много лет прятались в сырых подземельях. Осмелюсь предположить: твоя подлинная задача — донимать ньюхейвенцев. Пускай знают, что их не простили. Напоминай им, что король на них по-прежнему гневается.

Пипс ухмыльнулся.

— Донимай их всячески. Для тебя это не составит… — Он прервался, не закончив фразы. — Раздувай щеки, колоти в двери, тычь в лицо людям свой приказ. Требуй, чтобы тебя пустили обыскать помещение. И все такое. Звучит очень весело. Я едва ли не жалею, что сам с тобой не еду.

— А если они захлопнут двери у меня перед носом?

— Помоги им Господь в таком случае. Препятствовать посланнику Короны при исполнении обязанностей? Мятеж! Карается смертью. Эта бумага, которую дал тебе Даунинг, уполномочивает тебя стать подлинным бичом и язвой всей Новой Англии.

Балти посветлел лицом:

— А, да. Надо полагать, что так. Да.

— Я тебе завидую. Я бы и сам с радостью заставил поплясать этих кисломордых пуритан. Я давно хотел повидать Новый Свет. По слухам, он полон чудес. Кто знает? Вдруг ты полюбишь прекрасную индейскую принцессу и решишь остаться?

— Но я люблю Эстер!

— Разумеется. Но что, если ты полюбишь Новую Англию? Ты можешь послать за Эстер, и она переедет к тебе туда.

— Я…

— Говорят, что там человек сам вершит свою судьбу. Я должен сказать, по описанию жизнь там просто райская. Девственные земли. Леса кишат дичью. Реки. Озера. Окоем.

Пипс придвинулся ближе и продолжал, понизив голос до мурлыканья:

— Со всем моим уважением к Эстер, мне из надежных источников известно, что туземки там прекрасны и покорны. Они сами бросаются на английских мужчин. Ах! Теперь я и впрямь жалею, что не могу с тобой поехать.

— Но там же дикари! Я слышал ужасные вещи.

— Нет, нет, нет! — с нажимом произнес Пипс. — Все это давно в прошлом. Поначалу и впрямь вышли некоторые неприятности, но сейчас дикари полностью приручены. Оказалось, что из них выходят прекрасные слуги. Интересно, их в ливрею одевают? Хм. У нас, англичан, дар — цивилизовать покоренные народы. Этим мы отличаемся от голландцев. Те постоянно в контрах со своими дикарями. Вечно вынуждены усмирять бунты. Мы своим выдаем щедрый участок их же собственной земли, и все остаются довольны. Мы поддерживаем мир между племенами, чтобы они не перегрызли друг другу глотки за бобровые шкуры, устричные раковины, вампум и что у них там еще. Я полагаю, ты познакомишься с одним-двумя дикарями. Я видел одного на картине. Весьма впечатляет. Кругом перья. Изумительные скулы. Кое-кто считает, что они произошли от троянцев.

— Как же они попали из Трои в Новую Англию?

— Медленно, надо думать. Но они строят отличные лодки. А еще один ученый думает, что они на самом деле потерянное колено Израилево. Балти, записывай всё! Я пожелаю узнать мельчайшие детали. В случае если ты все же решишь вернуться.

— Так, значит, там безопасно?

— О, много безопасней, чем в Лондоне. И никакой чумы. О тебе будет заботиться агент Даунинга, Спонг. Я встречал людей Даунинга. С ними шутки плохи. Ты будешь в надежных руках.

— Не знаю, как Эстер отнесется к этому всему, — поразмыслив, сказал Балти. — И Элизабет.

— Балти, ты должен понять, что это чрезвычайно, чрезвычайно секретная миссия.

— Но я же не могу не рассказать Эстер и Элизабет.

Пипс покачал головой:

— Ты ни в коем случае не должен посвящать в дело свою жену. И мою. Это может поставить под угрозу твое задание. И даже твою жизнь.

— Жизнь? — пискнул Балти.

— Милый, дорогой мой Балти! У Его Величества в Лондоне есть враги. Неужели ты думаешь, что Эстер и Элизабет сохранят твою тайну? Они будут так… горды тобой, что захотят прокричать ее на площадях! «Наш милый, храбрый Балти едет в Новую Англию охотиться на цареубийц!» Ни в коем случае. Ни при каких обстоятельствах они не должны узнать подлинной цели твоей миссии. Это для твоей же собственной безопасности. А в Бостоне тебя будет охранять Спонг.

— Да, но что же я им скажу?

— Да. Нам надо придумать для тебя легенду. Мы скажем… мы скажем, что я выхлопотал тебе место в… экспедиции. Да. Отлично, то, что надо.

— Экспедиции? Что же я буду там делать?

— Осматривать леса. Инспектировать их на предмет корабельной древесины. Для постройки военного флота. Конечно, если мы опять затеем свару с сыроделами, нам понадобится лес. Белая сосна Новой Англии всемерно превосходит лес, который мы получаем из Норвегии и Швеции. Она выше. На мачту хватает одного ствола. Норвежских нужно два. И служат они меньше.

— Я очень мало знаю о лесе.

— Милый Балти, буду с тобой откровенен. Ты вообще мало знаешь о чем бы то ни было. Поэтому к двадцати четырем годам ты не сделал никакой карьеры. Но все уже изменилось. Теперь тебе поручено важное дело. Важное и славное!

Пипс поднял бокал:

— Тост! За Его Величество Карла Второго! Да здравствует король!

— Vive le roi[8]. — Балти с серьезным лицом поднял свой бокал.

— И за Балтазара де Сен-Мишеля, охотника за судьями. Да трепещет Новая Англия от его приближения!

Балти покраснел:

— Хорошо звучит.

Они чокнулись.

Пипс сиял.

— Закажем еще омаров? И еще бутылку этого чертовски дорогого вина? Мне кажется, Морское ведомство задолжало нам праздничный ужин. Что скажешь?

— Я скажу: Encore![9]

Глава 4

2 марта

Не могу избавиться от мысли, что само Провидение улыбнулось сему странному предприятию, ибо как иначе могло оно свершиться противу всякого чаяния? Сердце мое столь полно, что, мнится, вот-вот лопнет.

Хоть я и радешенек избавиться от братца Балти, меня обуревают странно теплые чувства к нему, коих я не испытывал доселе по причине его вечного попрошайничества и докучливости.

Молю Господа, чтобы Балти не сел в лужу, ведь это неблагоприятно отразится на мне. Однако не вижу препонов к тому, чтобы он довел пуритан до терзания влас на главе их, ибо меня он нередко доводил до такового.

Завтра я намерен оповестить о сем мою жену. Без сомнения, она устроит мне сцену. В предвидении купил сегодня красивое жемчужное ожерелье за 4 шиллинга 10 пенсов.

А засим в постель.

Глава 5

Балти нэнавидит лодки

— В Новую Англию? В Новую Англию?

Круглое лицо Элизабет Пипс порозовело от ярости. Локоны подпрыгивали и пружинили в такт ее негодованию. Во время подобных сцен, нередких в семействе Пипсов, французская кровь жены брала верх над английской.

— Балти и в старой Англии нэ может сам о себе позаботиться. Нэт. Non. Это completement absurde[10]. Я запрэщаю!

Она ярилась уже несколько часов.

— Ерунда, — ответил Пипс. — Ему это пойдет на пользу. Разве ты не хочешь, чтобы он нашел себе поприще? Иное, чем просить подаяния?

— Сэмюель Пипс, вы ужясный человек!

— Вот тебе и благодарность. Не я ли все эти годы единолично содержал твоего брата? Не говоря уже о других членах вашего беспомощного семейства? И за эту христианскую любовь к ближнему меня называют ужасным. Ты заслужила оплеуху.

Элизабет схватила одну из лютен мужа — самую любимую, стоившую ему десять фунтов. Она держала инструмент за шейку, размахивая им, как дубиной.

— Женщина, положи немедленно! — приказал Пипс. — Сейчас же! Или у тебя неделю будет благовест в ушах стоять.

Элизабет рухнула в кресло и зарыдала. Пипс подошел к жене, опустился на колени рядом с ней, обнял, поцеловал ей руку:

— Любовь моя! Какая же ты глупенькая.

— Он никогда нэ вернется, — проскулила она.

Пипс отвернулся, чтобы скрыть от жены необычайную радость, доставленную ему этими словами.

— Ш-ш-ш… Ну что ты, милая, зачем поднимать такой шум. Можно подумать, его на войну отправляют.

Ага, сообразил он.

— Впрочем, поговаривают, что скоро будет война с Голландией. Если это для тебя предпочтительней, я хоть завтра достану ему назначение на военный корабль. Может, так даже лучше. Морской бой! Боевое крещение как ничто другое делает из мальчика мужчину! Пушечные ядра проламывают борта, такелаж с грохотом валится на палубу, осколки металла и щепки свистят в воздухе, как ножи. Все заволокло дымом. На борту пожар. Абордажные крюки, вопли умирающих…

Пипс выхватил из камина кочергу и принялся отбиваться от воображаемых противников, лезущих на абордаж.

— Колем, рубим, бьемся! Сабли, пистолеты, топоры…

Он приостановил свое воинственное представление и сказал задумчиво:

— Может, это и будет для Балти полезнее. Пролить кровь в битве, а не прогуливаться по лесам, помечая деревья для повала.

— Нэт! — закричала Элизабет и вновь возрыдала.

— Ну хорошо. Как скажешь. Но ты должна хоть самую малость за него порадоваться. Это ведь назначение, дорогая. Когда твой брат в последний раз получал назначение? Во времена Карла Великого?

— Эстер нэдовольна.

— Возможно. Но, — в голосе Пипса послышались ядовитые нотки, — зато она не беременна. Пусть хотя бы этому радуется, прах ее возьми.

Элизабет вытерла слезы рукавом:

— Где эта Новая Англия?

— О, совсем недалеко. Сразу по другую сторону, ну, знаешь, большой воды.

— Балти нэнавидит лодки. Его на них всэгда тошнит.

— Дорогая, на флоте эти штуки называют кораблями. А моя работа — помогать флоту их строить. И таким образом я дослужился до клерка-делопроизводителя Морского ведомства. Именно поэтому мы можем позволить себе такой прекрасный дом, слуг, твои наряды, побрякушки и прочее. Что же до mal de mer[11], которой страдает Балти, — будь у меня власть Нептуна над морями, я мог бы успокоить воды взмахом трезубца, а так я ничего не могу сделать. Возможно, морское путешествие вылечит его от морской болезни. И от другой хвори, что неотступно его терзает.

— От какой хвори?

— От нищеты.

Не успела Элизабет возразить, как Пипс подался к ней и поцеловал ее меж грудей, вдыхая аромат духов.

— Ну пойдем, строптивая ты моя. Надень то прекрасное жемчужное ожерелье, что я тебе купил, — я хочу полюбоваться им на твоей очаровательной шейке. Оно очень дорогое, знаешь ли! Какой расточительный у тебя муж!

Глава 6

4 марта

Жена, узнав о предстоящей отправке ее брата на поиски леса в Новую Англию, сперва строптивилась. Угрожала сломить об меня лютню. В конце концов смирилась. Выразила удовольствие, когда я поднес ей в дар жемчуга.

Трапезовали мозговыми косточками, говяжьими языками, блюдом анчоусов и пирогом. Также сыром.

Я сыграл ей на лютне «Не взирай на лебедей», весьма сносно.

Засим предавались веселью в постели.

А засим отошли ко сну.

Глава 7

Работа самого дьявола

Балтазар де Сен-Мишель стоял на палубе корабля «Нимфа» и созерцал Бостонскую гавань с радостью, незнаемой им доселе. Последние десять недель он провел, засунув голову в ведро, безжалостно швыряемый постоянными штормами от одной переборки к другой. Он так исхудал, что одежда висела на нем, как на плохо набитом огородном пугале. Бледностью же лица он напоминал труп, давно ждущий погребения.

Когда в Атлантике на них налетел первый шторм, Балти на четвереньках выполз из трюма наверх, на шканцы, и потребовал, чтобы капитан повернул корабль назад, в Англию. Капитан игнорировал его, ибо был несколько занят — старался удержать корабль на плаву. Балти уцепился за мачту, чтобы его не смыло за борт, и повторил приказ, добавив, что как порученец Короны он превосходит капитана по рангу. Капитан не обращал внимания на его вопли. Балти подумал, не стоит ли отпустить мачту — пусть волны утащат его в бездну и положат конец страданиям. Вскоре он уполз обратно в свою койку, где и провел последующие недели, жалея, что не свел счеты с жизнью.

Сейчас он стоял на верху трапа, держась обеими руками за стойки и набираясь сил, чтобы сойти на берег.

— Будьте уверены, — прохрипел он, обращаясь к капитану, — Его Величество узнает о вашем неповиновении. А также о том, что вы никудышный моряк.

— И вам хорошего дня, сэр.

Балти проковылял вниз по трапу и ступил на землю Нового Света. Он упал бы на колени и поцеловал эту землю, не будь она покрыта слоем жидкой грязи.

Он стоял, слабый и шатающийся, и созерцал город Бостон.

Как ни радовал Балти тот факт, что он стоит на terra firma[12], открывшееся зрелище его не впечатлило. Бостон оказался заштатным городишком. Но, по крайней мере, он не вздымался и не опадал под ногами.

Ноздри Балти дрогнули от кисловатого запаха. Одно из зданий возле верфи дымилось. Люди по цепочке передавали ведра с водой и выплескивали в огонь. Балти побрел туда.

Судя по всему, огонь побеждал. Он уже пожрал все здание, кроме нескольких бревен. Кучка мужчин начальственного вида поблизости мрачно наблюдала за происходящим, часто поглаживая подбородки. Вооруженные стражники стояли на посту — карауля, по-видимому, обугленные руины. Странно.

Балти подошел к кучке мужчин начальственного вида:

— Что это сгорело?

— Монетный двор, — сердито ответил один.

— Ох. Весьма прискорбный случай.

Спрошенный оскалился на Балти и произнес — отчетливо, словно с амвона:

— Случай? Не обольщайтесь, сударь. Сие есть работа самого дьявола.

Судя по его тону, эти слова не были приглашением к богословской дискуссии.

— Вы бы не могли указать мне путь к таверне «Синий колокол»? Мне сказали, что это где-то неподалеку от верфи Оливера.

Этот вопрос, казалось, разозлил собеседника еще больше:

— Вы ищете спиртное, сэр? В день Субботний?[13]

— Субботний? А! Я потерял счет. Понимаете, я только что сошел на берег. Я пересек океан вон на том Богом проклятом суденышке. — Он показал на «Нимфу». — Я его не рекомендую — на случай, если вы собираетесь плыть за океан. Капитан совершенно не знает своего дела.

— Мы здесь не терпим божбы и поминания святых вещей всуе. Попридержите язык, если не хотите, чтобы его проткнули раскаленной кочергой.

Балти поплелся прочь, пытаясь понять, что именно он помянул всуе и за что ему грозят раскаленной кочергой. Какой отвратительный город!

Впервые с тех пор, как Балти покинул Англию, у него заурчало в животе от голода. Он спросил дорогу в таверну «Синий колокол» у более дружелюбно настроенного прохожего и отправился на рандеву со Спонгом, агентом Даунинга.

Хозяином таверны оказался необъятных размеров толстяк с багровым лицом, обрамленным косматыми белыми бакенбардами.

Он приветствовал Балти, сразу заметив его угнетенный вид:

— Добро пожаловать! Вы не хвораете ли?

— Слегка помят. Я только прибыл. Из Лондона. Просто адское путешествие выдалось.

Трактирщик подошел к камину и вытащил из углей кочергу. Конец ее светился красным. «Неужели я опять что-то помянул всуе? Что же за странные люди здесь живут?» — подумал Балти.

— Послушайте, — заговорил он. — Я не хотел никого оскорбить.

— Сядьте!

Трактирщик налил что-то из кувшина в кружку и погрузил туда конец кочерги, вызвав тем великое шипение и бурление. Он протянул кружку Балти:

— Вот это вас живо поправит.

Балти выпил. На вкус напиток был как горячее подслащенное пиво с добавкой отличных пряностей. Истерзанные внутренности Балти налились восхитительным теплом.

— О! — сказал он. — Вот это да! Отличная штука.

— Это называется флип.

Трактирщик ушел и вернулся с блюдом, на котором лежали холодная жареная птица, маринованный лук, вареный картофель, сыр и варенье. Балти набросился на снедь. Так вкусно он в жизни не ел.

— Я ищу некоего мистера Спонга. Плантагенета Спонга.

— Его в последнее время не видать. Он приходит и уходит. Как прилив. То туда, то сюда.

— У меня к нему дело. Важное.

— Насчет чего?

— Это секрет. Поручение Короны.

Кое-кто из посетителей таверны уставился на Балти.

— Поручение Короны? — повторил трактирщик. — Подумать только. Я ему передам, если увижу. А вы будете мистер…

— Сен-Мишель. Балтазар де Сен-Мишель.

Посетители захихикали.

— Что тут смешного?

— Откуда у вас такое имечко?

— От отца. А у вас откуда?

— А его как кликали? Вельзевул де Сен-Мишель?

Посетители таверны фыркали и гоготали, колотя кулаками по столам.

— Вообще-то, его звали Александр.

— Алекса-а-андр? Александр Македонский! Король — чего там? Греции?

— Ну раз уж вы спросили, мой отец служил покойным французским королям Henri Quatre и Louis Treize[14].

— Служил? Надеюсь, он их хорошенько обслуживал? — Собеседник сделал неприличный жест, и посетители таверны опять покатились со смеху.

— Он занимал высокий пост, — ответил Балти. — Но мужланам вроде вас этого не понять.

Воцарилось молчание. Загрохотали кружки, опускаясь на столы.

— Как ты нас назвал?

— Жуланами, — произнес человек, явно перебравший флипа.

Посетители начали подниматься из-за столов, сжимая кулаки.

— Эй, эй, — окликнул трактирщик, шаря правой рукой под прилавком. — А ну-ка все сели и успокоились.

— Ты слышал, как он нас назвал!

— Ну, Джон, ты тоже был не особо учтив. Сядь, говорю.

Джон не сдавался. Трактирщик вытащил из-под прилавка дубинку.

— Вы все знаете, что полагается за драку в день Субботний. — Он повернулся к Балти. — А что до вас, мистер как-бишь-там, всего вам хорошего. С вас четыре шиллинга шесть пенсов за еду и питье.

— Мне нужна комната, я буду ждать мистера Спонга, — сказал Балти.

— У нас тут мужланское заведение. Попробуйте обратиться в «Герб короля». Анрикатр и Луитрэз, когда бывают у нас, именно там ночуют.

Посетители захохотали и уселись по местам.

— Это для вашего же блага, сэр, — шепнул Балти трактирщик. — Если мистер Спонг явится, я ему скажу, где вас найти.

Балти фыркнул и начал отсчитывать монеты.

— Я пробыл в этом вашем городишке меньше часа, и мне уже угрожали членовредительством, а теперь — избиением. За то, что я не потерпел оскорбления благородного имени моего отца пьяными негодяями. Всего хорошего и вам. Передавайте мои приветствия мистеру Спонгу.

Балти нашел «Герб короля» и упал на кровать в своей комнате. Он так устал, что даже не разделся.

Назавтра, поскольку Спонг не объявился, Балти решил нанести визит Эндикотту, губернатору колонии Массачусетского залива.

Войдя в кабинет губернатора, Балти вздрогнул. Мрачный тип с поджатыми губами, сидевший за столом, был не кто иной, как вчерашний собеседник, угрожавший пронзить ему язык раскаленной кочергой.

Эндикотт поднял взгляд от развернутого на столе приказа Балти с поручением от Короны. Он уставился на Балти со смутным узнаванием:

— Мы… встречались?

— А как же. Вчера утром. Возле вашего монетного двора.

Эндикотт нахмурился, вернулся к приказу и стал изучать его с таким выражением лица, словно собирался обнаружить подделку. Он выпрямился в кресле и, прищурясь, посмотрел на посетителя. Глазки губернатора напоминали черные бусинки. У него была длинная черная козлиная бородка. Шея торчала из квадратного белого воротника дорогого кружева, пришитого к черному камзолу.

— Чего же вы хотите от меня, мистер… Сен-Мишель?

— Мне так понравилась наша первая беседа, что я решил забежать еще поболтать.

Эндикотт уставился на него.

— Вообще-то, я зашел засвидетельствовать свое почтение, — добавил Балти. — От имени Его Величества.

— Если вы приехали искать цареубийц, то, я вас уверяю, здесь таковых нет. Были, да все вышли.

Эндикотт, кажется, нервничал. Балти вдруг пронзило чувство, совершенно незнакомое ему, существовавшему доселе на положении болонки. Власть. Очевидно, братец Сэм не солгал, говоря, что отныне Балти уполномочен стать самой большой язвой и бичом всей Новой Англии. «Ну и ну, — подумал он. — Может, мы еще повеселимся».

— Его Величество в самом деле надеется, что в Бостоне таковых нет. А также и во всей Колонии Залива, как вы ее называете. Подумать только, какое бесчестье вам грозит, если откроется противное. Quelle honte![15]

Эндикотт пронзил его взглядом:

— Мистер Сен-Мишель, вы что, француз?

— Наполовину. Мой отец принадлежит к noblesse[16]. Он служил их величествам Henri Quatre и Louis Treize.

Эндикотт выпучил глаза. Он отодвинулся назад вместе с креслом, словно пытаясь увеличить расстояние между собой и собеседником:

— Вы… папист?

— Отнюдь нет. Гугенот. Протестант. Такой же, как вы.

Губернатору не понравилось, что Балти притязает на звание его единоверца.

— Мы, здешние жители, — пуритане, сэр.

— Да, я заметил.

— Мы живем по Божьим заповедям.

— Звучит не очень вдохновляюще. Но каждому свое. Не судите и… и так далее. Библия — замечательная книга. Жаль, мне некогда читать. Поиск цареубийц отнимает чертовски много времени.

— Поскольку здесь у нас цареубийц нет, возможно, вы найдете время на изучение Писания, — ледяным тоном заметил Эндикотт.

— У нас дома, в Англии, тоже есть пуритане. Надо сказать, сейчас их стало меньше. При новом короле нравы смягчились.

— Мы об этом слыхали.

— Театры снова открылись. Медвежьи потехи тоже. Весьма увлекательно. Рождество снова начали справлять. Мне не хватало Рождества. Мне было всего девять лет, когда Кромвель отрубил голову королю и все стало очень мрачно. — Балти хохотнул. — Впрочем, я полагаю, здешние обитатели, живущие «по Божьим заповедям», смотрят на это по-другому. Терпимость вам не свойственна, верно ведь?

— Нам «свойственно» в первую очередь послушание, мистер Сен-Мишель. Послушание Богу.

Балти уставился на Эндикотта. Тот с выражением человека, страдающего запором и тужащегося на горшке, добавил:

— И королю.

— Я уверен, что Его Величество будет рад об этом услышать.

— Вы, значит, бываете при дворе?

— Я вроде как скитаюсь по его окрестностям, если можно так выразиться. Но достаточно близко, чтобы слышать музыку и смех. При дворе Его Величества очень весело. А какие дамы! Подобных прелестей не видывали со времен…

— Содома и Гоморры?

— Я собирался сказать «Древнего Рима». Но двор Его Величества весьма роскошен. Король задал совсем новый тон. Англия кажется намного веселей прежнего.

Эндикотт улыбнулся. Улыбка на его лице выглядела неестественно, как изъян на мраморе.

— Значит, вы наверняка спешите закончить свою миссию в Новой Англии. Чтобы поскорее вернуться в сады наслаждений Англии старой.

— Откровенно говоря, так и есть. — Балти встал. — Надеюсь, вы не обиделись за Новую Англию.

— Отнюдь нет. Как же мне ускорить ваше возвращение? — Эндикотт снова взглянул на разложенный приказ. — Эти беглые судьи, генерал-лейтенант Уолли и генерал-майор Гофф… вы, конечно, знаете, что в шестьдесят первом году я отрядил двух человек на поиски их в Нью-Хейвене.

— Гм. После того, как они хорошо провели время тут в Бостоне. Как почетные гости вашей Колонии Залива.

— Вы несколько утрируете. Но как бы там ни было, они бежали. И увы, следопыты их не нашли. В Нью-Хейвене.

— Эти ньюхейвенцы повели себя очень гадко. Они совсем никак не помогали вашим следопытам.

— Я не отвечаю за нью-хейвенскую колонию, мистер Сен-Мишель. Мне и массачусетских забот довольно.

— Надо думать, что так. Много всякого творится. Монетные дворы горят. Я полагаю, дьявол вам так докучает, что вздохнуть некогда.

Эндикотт воззрился на собеседника, пытаясь понять, не издеваются ли над ним.

— Ваш корабль, — сказал он. — Когда именно он бросил якорь у нас в порту?

— Не помню. Я был практически без сознания все время с момента, когда мы вышли из Лондона.

Эндикотт взял какие-то бумаги у себя со стола и вгляделся в них:

— «Нимфа». Пришвартовалась седьмого мая незадолго до полуночи.

Он поднял взгляд от бумаг и вперил его в Балти:

— Примерно в тот час, когда, по нашим расчетам, подожгли монетный двор.

Балти выпучил глаза:

— О?! Ну, я в любом случае об этом ничего не знаю. Я лежал у себя в койке и молился о смерти.

Эндикотт продолжал сверлить его взглядом:

— Между Лондоном и нами есть некоторые разногласия по поводу того, имеем ли мы право чеканить собственную монету.

— Да? Ну да, это вполне естественно.

До Балти наконец дошло: этот надутый гусак намекает, что именно он, Балти, поджег монетный двор. У Балти — поручение от Короны. И монетный двор сгорел сразу после его прибытия. Хм.

Балти неловко поерзал на стуле.

— Так вы, значит, двинетесь в Нью-Хейвен? — спросил Эндикотт. — Искать своих цареубийц?

— Да. Как только…

— Как только?..

— Я должен встретиться с агентом лорда Даунинга. Но он не объявился. И я никак не могу его найти.

— Может быть, я смогу помочь. — Эндикотт вдруг стал очень дружелюбен, и Балти забеспокоился, не слишком ли много ему рассказал.

— Он должен быть моим проводником. Беречь меня от беды.

— Да. В Новой Англии и впрямь легко попасть в беду. Как его зовут? Мы поможем вам его найти.

— Очень мило с вашей стороны предложить помощь. Но лучше не надо.

— Полно вам, мистер Сен-Мишель, — бархатным голосом сказал Эндикотт. — Я здешний губернатор. И верноподданный Его Величества, какие бы разногласия у нас ни возникали по определенным… вопросам.

— В этом случае премного благодарю. Как же его зовут? Странное такое имя. Я его записал. Где-то. Кажется. Вероятно, эта бумага у меня в гостинице.

Эндикотт погладил бородку, напоминающую колосок лисохвоста. Он ломал голову: что же за человек его посетитель — хитрец или глупец? Он склонялся к последнему. Но откуда у такого пустоголового межеумка поручение Короны, подписанное сэром Джорджем Даунингом, одним из наиболее влиятельных людей королевства?

Уолли и Гоффа давно и след простыл. Возможно, конечно, что Лит, губернатор Новой Англии, до сих пор их укрывает у себя, но насколько это вероятно?

Эндикотт перебирал варианты. А что, если Даунинг прислал этого недоумка из самой Англии, чтобы досадить ему, Эндикотту, в отместку за отсутствие пыла в шестьдесят первом?

Нет, этого не может быть. Эндикотт хорошо знал Даунинга и боялся его. Даунинг не из тех, кто играет в игры. Нет, тут должно быть какое-то другое объяснение. Совершенно другое.

А что, если в Лондоне получили какие-то новые сведения об Уолли и Гоффе? После той охоты Эндикотт намеренно не спрашивал у Лита и других пуританских святош Нью-Хейвена о местонахождении судей. Лучше не знать.

Но если в Лондоне и получили новые сведения, этот косноязычный дурачок кажется очень маловероятным кандидатом в порученцы Короны. Агенты Даунинга — неукротимые люди со стальной выдержкой и отнюдь не дураки. Может, этот Сен-Мишель только прикидывается.

— Ну что ж, был весьма рад повидаться. — Балти внезапно заторопился, желая как можно скорее покинуть губернаторское общество. — Удачи вам с новым монетным двором.

Глава 8

Совсем другой коленкор

Где же Спонг? Это невыносимо! Околачиваться в Бостоне Балти не хотелось, учитывая, что Эндикотт подозревает его в поджоге своего драгоценного монетного двора. Может, двинуться в Нью-Хейвен в одиночку?

Эта перспектива была малопривлекательной. Даже совсем непривлекательной. От одной мысли о том, что придется снова взойти на борт корабля, Балти прошиб холодный пот. В порту ему сказали, что плавание из Бостона в Нью-Хейвен займет неделю или больше, в зависимости от ветров. Новая Англия оказалась протяженней, чем предполагал Балти.

Он пошел в конюшню и осведомился о путешествии верхом. Ответ его снова огорчил. Путь лежал по некоей Коннектикутской тропе, через город под названием Хартфорд, и тоже занимал неделю. Но по крайней мере проходил по твердой земле.

Владелец конюшни, человек грубого вида, дыша на Балти ромовым перегаром, поведал с неуместной веселостью, что время в пути зависит также от того, «какого рода дикари попадутся на дороге».

— Что значит «какого рода»? Чем они различаются?

— Ну, — сказал владелец конюшни, — есть богомольные дикари, мы их так называем. Те, которых научили закону Божьему и цивилизовали. А есть не богомольные. С ними лучше не встречаться.

— Но… — запинаясь, произнес Балти, — но мне сказали, что всех дикарей уже давно… что с ними уже все улажено.

Хозяин конюшни сплюнул. Похоже, ни один житель этого ужасного города не способен завершить свою мысль, не отхаркнувшись десяток раз.

— Улажено? И да и нет. Если вы понимаете, о чем я.

— Не понимаю.

— По большей части все и впрямь улажено. Этьсамые пекоты, они были хуже всех. Язычники до мозга костей. Но губернатор Эндикотт и капитаны Андерхилл и Мейсон порезали их почти всех в форте Мистик еще в тридцать восьмом. Но кое-где они еще остались. И добрей они не стали оттого, что их порезали. Трудно их в этом винить.

Балти взял себя в руки:

— Послушайте. Вы хотите сказать, что дорога в Нью-Хейвен небезопасна?

— Дорога-то в порядке. А вот кто на ней попадется…

— Да-да, я понял. — Балти начал терять терпение.

— Этьсамые нипмуки и этьсамые массачусеты, их можно, по большому счету, не бояться. А вот этьсамые вампаноаги… — Конюх собрал во рту полпинты мокроты и разом исторг ее из себя. — Это совсем другой коленкор. А этьсамые наррагансеты? С ними может выйти и так и эдак. Так вам, говорите, в Нью-Хейвен?

— Как я уже сказал, да.

— Ну, тогда вам наверняка попадутся могикане. С этьсамыми могиканами такая штука — и вы это запомните накрепко, — они терпеть не могут этьсамых пекотов. Ненавидят их хуже всего на свете. Так что, если встретите могиканина, делайте что хотите, но не хвалите пекотов. — Конюх помотал головой, подчеркивая этот важный момент. — Нет. Ни за что на свете. Ни за что.

Балти решил, что в одиночку в Нью-Хейвен не поедет, и ушел из конюшни с чувством, что Мироздание предало его.

В Англии, перед отъездом, ему грезилось, как в Бостоне его будут торжественно встречать губернатор и городские старейшины. Дадут в его честь торжественный ужин. Речи. Спонг, человек Даунинга, будет в его распоряжении, устраивая все до мелочей. И карета на мягких рессорах повезет их в Нью-Хейвен, а на запятки взгромоздятся форейторы в париках, чтобы отгонять любопытных дикарей. А впереди поедет верховой-предвестник, крича: «Дорогу Балтазару де Сен-Мишелю, посланцу Его Величества короля Карла!» Новая Англия обманула его надежды. Он ничего не мог сделать — только ждать неуловимого мистера Спонга, чье появление казалось теперь столь же вероятным, как второе пришествие. И одному Богу известно, какую месть задумал злобный Эндикотт за то, что Балти якобы сжег этот чертов монетный двор.

Балти выдержал еще несколько унылых дней. Он бесцельно бродил по Бостону из конца в конец, уверенный, что за ним следят.

Как-то вечером, сидя в своей комнате в таверне, он от нечего делать решил написать отчет братцу Сэму.

В целом о характере обитателей Новой Англии ничего хорошего сказать нельзя. Они все без исключения грубы, неучтивы и откровенно непочтительны. И так по-свински, невоспитанно они ведут себя по отношению к порученцу Короны!

Что же до характера губернатора Эндикотта, то и о нем не могу я сказать ничего хорошего. При нашей первой встрече он пригрозил — безо всякой причины — прожечь дыру в моем языке раскаленной кочергой. Добро пожаловать в Массачусетс.

При второй нашей встрече он чуть ли не явно обвинил меня в том, что я сжег его монетный двор. Он неприятный человек, и мрачность его не искупается никакими другими качествами. Он был бы уместней — и я бы сказал, счастливее — в должности управляющего тюрьмой или камерой пыток. (Его «Колония Залива» во многих отношениях напоминает и то и другое.) Я не удивлюсь, узнав, что для развлечения он отрывает крылья у бабочек. Или топит кошек.

По моем возвращении, о коем я молю Бога, чтобы оно состоялось как можно скорее, я подробно перечислю все перенесенные мною оскорбления лорду Даунингу, а также Его Всемилостивейшему Королевскому Величеству, буде Он удостоит меня аудиенции с этой целью.

Что же до мистера Плантагенета Спонга, его я до сих пор не видел ни следа и даже не питаю больше надежд когда-либо его увидеть. Возможно, он также нашел Бостон невыносимым и удалился в более счастливые края. Я не виню его, хоть с его стороны и неучтиво было бросить меня подобным образом.

Ваш несчастный, но всемерно почтительный и любящий Брат, и прочая, засим остаюсь,

Порученец Короны Его Величества,

Б. де Сен-Мишель

Балти проснулся у себя в номере в гостинице «Герб короля» от режущего глаза света, хотя точно помнил, что задул свечу, отходя ко сну. Он осторожно выглянул поверх края одеяла в направлении собственных ног. В углу комнаты сидел человек и читал. Балти медленно сел, въехав задом в подушку и подтянув к подбородку одеяло наподобие щита.

— Какого черта! Кто вы такой? Чего вам надо?

Пришелец посмотрел на Балти и продолжал читать письмо, которое Даунинг вручил Балти запечатанным для передачи неуловимому мистеру Плантагенету Спонгу.

— Послушайте! Это дело Короны! Вас оно не касается!

Мужчина игнорировал Балти и продолжал читать.

Он был плотный, мускулистый, лет тридцати или около того. Угольно-черные волосы и борода слегка подернуты сединой. На щеках — оспины. Он был невозмутим, но в нем проглядывало что-то от пантеры — скрученная в клубок пружина. Балти поплотнее прижал одеяло к груди. Что это все вообще значит?

Пришелец закончил читать. Он положил письмо Даунинга на стол и обратил взор на Балти.

Взгляд у него был твердый, но с меланхолической подоплекой. Балти вспомнилась строка из шекспировской пьесы о мрачном датчанине: «С недавних пор утратил я всю мою веселость»[17]. Кто бы ни был этот тип, его веселость точно затерялась где-то.

— Вы проснулись, — сказал незнакомец. — Я вижу, у вас крепкий сон.

— Если вам нужны деньги, в этом мешке есть немного.

— Если бы мне нужны были ваши деньги, сэр, они были бы уже у меня. А вы бы уже спали вечным сном с перерезанной глоткой.

Он поднес письмо Даунинга к свече и стал смотреть, как оно горит.

— Что вы делаете? — запротестовал Балти.

— Как видите, жгу.

Голос был низкий, сочный, с легкой хрипотцой.

— Но у письма есть адресат!

— Воистину. И это я.

— Спонг?

— К вашим услугам.

Обрадованный, что его не собираются прямо сейчас убивать, Балти парировал:

— Это вы называете услугами? Вы прокрались ко мне в комнату среди ночи! Напугали меня до полусмерти! Разво́дите костры!

Он оттолкнул одеяло и встал. Спонг подержал горящее письмо над тазом для умывания и разжал пальцы. Письмо догорело и скрючилось, став комком пепла.

Спонг налил себе стакан вина и осушил одним глотком.

— Вы произвели большое впечатление в «Синем колоколе». Надо думать, вы неопытны в этом деле.

— В каком деле?

— В охоте за цареубийцами. Ведь вы за этим сюда приехали, разве не так?

— Так. И раз уж вы спросили — нет, я не занимался этим всю жизнь. Это занятие вообще как-то не годится в дела всей жизни. Верно ведь? Охоту за цареубийцами не преподают в университетах.

Спонг слегка развеселился. Он налил еще стакан вина и протянул Балти:

— А чем же вы занимались всю жизнь, если позволите спросить?

— Ну… тем и сем, понемножку.

— Дилетант.

Какой невежа, подумал Балти. Надо установить четкие правила.

— Мистер Спонг, давайте договоримся сразу, чтобы потом не было недоразумений.

— Как пожелаете.

— Как вам известно из не сожженного вами документа, у меня приказ лорда Даунинга.

— Воистину.

— Который имеет такую же силу, как поручение от самого короля.

— Как скажете.

— Я именно так и говорю. Ваше дело — служить при мне проводником. В этой ужасной местности.

— Вам не по нраву Новая Англия?

— Нет. Еще ни один человек не был со мной приветлив или почтителен. Со мной обходились просто чудовищно. Особенно если учесть мое положение.

— Вы должны извинить нас, мистер Сен-Мишель. Мы — новая страна. Новый народ. Нам недостает английской утонченности.

— И не только ее.

— Как прошла ваша аудиенция у старика Навуходоносора?

— У Эндикотта? А вы откуда знаете?

— Я наблюдал за вами, мистер Сен-Мишель. С самого вашего прибытия.

— Тогда какого черта вы не объявились раньше?

— Потому что не я один за вами следил. Выгляните за дверь.

Балти встал и открыл дверь. За ней на полу кто-то лежал ничком, без сознания.

— Боже милостивый! — воскликнул Балти. — Кто это?

— Его фамилия Рут. Он из людей Эндикотта.

— Он мертв?

— Нет. Но очнется с головной болью, а посему в дурном расположении духа. Так что нам пора в путь.

— Постойте. Я не какой-нибудь наемный головорез, чтобы выбираться из города тайком в темноте. У меня поручение Короны.

— Совершенно верно. Которое послужит вам смертным приговором. Собирайте вещи. Мы выезжаем.

— Смертный приговор? Вы намекаете, что губернатор осмелится поднять руку на порученца Короны?

— Я не намекаю. Идем.

— Ставлю вас в известность, что, кроме поручения Короны, я также в родстве с мистером Сэмюэлем Пипсом.

— Не знаю, кто такой этот Пипс, но в Бостоне его именем никого не напугать.

— Он делопроизводитель Морского ведомства. Весьма влиятельное лицо.

— Вроде Анрикатра и Луитрэза?

— О, вы об этом слышали!

— Весь Бостон об этом слышал.

— Я только хотел дать понять этим мужланам в таверне, что…

— Я понял: что вы связаны с влиятельными лицами. Что же до Эндикотта, поверьте, он легко прикажет перерезать вам горло и выбросить тело в отлив на корм акулам. Бостон — не роялистская территория. Как и большая часть Новой Англии. Эндикотт ненавидит короля. А следовательно, и вас. Этот человек, который валяется там на полу, — я видел его в деле. И Бог свидетель, я видел дело рук Эндикотта. — Спонг швырнул Балти его одежду. — Собирайтесь.

В таверне никого не было, кроме нескольких дремлющих пьяниц. Спонг вывел Балти через кухню к заднему ходу. Балти следовал за провожатым. Сердце бешено стучало, голова шла кругом.

Спонг выглянул в окошечко. Фонарь, висящий за дверью, давал слабый свет. Две лошади стояли, привязанные к дереву. Спонг жестом показал, чтобы Балти оставался на месте, и отодвинул засов на двери. И вышел в пятно света.

Тень метнулась на него сбоку. Он ловко увернулся и подставил нападающему ножку. Тот звучно шлепнулся в грязь. Спонг схватил его за горло одной рукой, а другой выхватил из-под плаща пистоль. Приставил к голове противника:

— Мастер Маркл! Что же вы не спите в такой безбожный час? Занимаетесь, надо думать, безбожными делами.

— Ханкс!

— Ш-ш-ш. Разбу́дите мастера Рута. Он спит. Вставайте.

Маркл встал.

— По чью душу вас прислали?

Маркл не ответил. Спонг приставил ему пистоль ко лбу и взвел серпентин.

— Его. — Маркл показал на Балти. — И вашу.

— Мою? Я польщен. А за что?

— За то, что вы сожгли монетный двор.

— Боже мой. Наш милый губернатор вечно торопится с выводами. Надо нам с ним побеседовать. Прояснить взаимные недоразумения. Пошли. — Он подтолкнул пленника пистолем.

— Вам не скрыться, — оскалился Маркл. — В порту и в городских воротах выставлена стража.

Улицы были пусты. В Бостоне действовал комендантский час. Лишь городской страже дозволялось выходить в это время. Они двинулись по улице. Балти узнал дом Эндикотта. Что задумал Спонг, ради всего святого? Он что, хочет разбудить губернатора?

Они вошли в калитку и оказались, судя по всему, в огороде, в это время года почти голом. Посреди огорода был колодец с воротом и ведром.

— Полезайте.

— Черт бы вас побрал, Ханкс.

— Полезайте, или я вас пристрелю. Выбирайте.

Маркл уселся на сруб колодца и перекинул ноги внутрь.

— Байстрюк.

— Моя матушка так и говорила. Вниз.

Маркл схватился за веревку, намотанную на ворот, и уехал вниз. Спонг достал из сапога нож и перерезал натянутую веревку. Снизу донесся всплеск и приглушенный крик. Судя по эху, колодец был глубокий.

— Но нельзя же просто взять и… — заикаясь, начал Балти.

— Его послали убить вас, сэр. Но если хотите, мы можем его вытащить и дать ему завершить дело.

Они вернулись к «Гербу короля» и оседлали приготовленных лошадей. Балти на нервах сразу перешел в галоп. Спонг догнал его и перехватил поводья, замедляясь до шага.

— Никогда не покидайте город галопом. Это возбуждает подозрения.

— Этот человек, которого вы бросили в колодец… почему он назвал вас Ханксом?

— Что значит имя?

— О чем вы говорите?

— Это вы тут разговоры разговариваете.

Они ехали по главной улице к городским воротам. Небо на востоке едва заметно порозовело. Двое стражников грелись у жаровни, держа мушкеты под рукой.

— Молчите.

Они остановили лошадей перед стражниками.

— Вы тут подмерзли, я гляжу.

— Пропуска давайте.

Спонг порылся у себя под колетом и вручил стражнику бумаги. Стражник развернул их и попытался прочитать в слабом свете жаровни.

— Не портите глаза. Это подпись губернатора. Я бы лучше сейчас лежал в теплой постели и щупал свою женушку. Но мне надо вот этого доставить в Пункапог. Это новый пастор.

— А старый куда делся?

— Кто знает. Может, съели.

— Едешь учить дикарей Писанию? — обратился стражник к Балти. — Чем ты вообще думал, когда соглашался?

— Ай, оставьте. Не пугайте парнишку. Он и так уже два раза обосрался.

Стражники заржали.

— Кто-то должен переучивать дикарей в христиан.

Спонг вытащил из седельной сумы кожаную фляжку и бросил стражнику:

— Это лучше для сугреву, чем жаровня.

— Проезжайте! Эй, парень, если тебя будут есть, смотри, чтоб хоть не всего сразу!

Около часа они ехали в молчании. Встало солнце, отбрасывая длинные тени на увлажненные росой луга. Скоро на небе остались лишь самые яркие звезды и планеты. У ручья путники спешились, чтобы напоить лошадей.

Балти был как в тумане. Его разбудили, вытащили из теплой постели, сделали соучастником убийства (разве что Маркл до сих пор держится на плаву в Эндикоттовом колодце), его похитил головорез по имени Спонг (или Ханкс). Насмешливый вопрос стражника отдавался эхом у Балти в голове: «Чем ты вообще думал, когда соглашался?» И правда, чем? Чем, ради всего святого, думал он, Балти, принимая это проклятое поручение Даунинга?

Спутник Балти протянул ему кусок вяленого мяса:

— Ешьте. Вам нужны силы. Нам предстоит долгий путь.

Мясо напоминало сапожную кожу. Этот вкус был Балти отчасти знаком. Однажды, в дни крайней нищеты, он сварил из старых туфель отвратительный бульон.

— Так как же вас зовут?

— Раньше звали Спонг. Прекрасное имя. Плантагенет Спонг. Такое враз не выдумаешь.

— А я как должен вас звать? — раздраженно спросил Балти.

— Как хотите.

— Тогда я буду звать вас Вельзевул. Весьма уместное имя, ибо я оказался в аду. — Балти застонал. — За что меня карают так жестоко? Неужели мои грехи столь тяжки?

— Мужайтесь. Смотрите. — Спонг указал на фиолетовые крокусы, пробившиеся сквозь талую землю. — Прекрасный весенний день в Новой Англии. В аду вы таких красивых цветов не найдете.

Балти уныло смотрел на крокусы. Они его не утешали.

— Балтазар де Сен-Мишель — такое имечко не часто встретишь. Вы католик?

— Гугенот. Наполовину француз, по отцу. Он… но ведь вы и так все про него знаете. Скажете, нет?

— Только то, что он водит весьма изысканную компанию. Чего стоят одни Генрих Четвертый и Людовик…

— Да-да. Забудьте об этом.

— Это хорошо, что вы не папист. Католиков тут ненавидят почти так же сильно, как квакеров. Не знаю, как отнесутся к гугеноту. — Он протянул Балти руку. — Ханкс. Хайрем Ханкс к вашим услугам.

— Так вы, значит, в самом деле человек Даунинга?

— А что я, по-вашему, тут делаю?

— Понятия не имею. И уж точно не знаю, что я сам тут делаю.

— По всей видимости, предаетесь жалости к себе. «Когда, в раздоре с миром и судьбой, / Припомнив годы, полные невзгод, / Тревожу я бесплодною мольбой / Глухой и равнодушный небосвод…»[18]

— Что это?

— Шекспир. Я часто его читаю, когда у меня тяжело на душе. Попробуйте.

— Мне сейчас как-то не до Шекспира.

— Tant pis[19]. В другой раз. Нам пора двигаться. Эндикотт вышлет за нами погоню. Вранья, что я им наплел, — про то, что везу вас в Пункапог учить дикарей, — надолго не хватит.

Они запрыгнули в седла и поехали дальше. Ханкс покинул тропу и углубился в лес. Балти никогда не бывал в таком густом лесу. Утреннее солнце, хоть и яркое, едва проникало в толщу листвы. Балти казалось, что за деревьями прячутся раскрашенные дикари. Он старался держаться поближе к Ханксу.

Они ехали весь день и большую часть ночи. Ханкс отказывался делать привалы и останавливался только напоить лошадей. Балти так устал, что чуть не упал с лошади. Ханкс привязал его к седлу.

— Ну вот, теперь вы у нас Одиссей. — (В лесу прокричала сова.) — А вот и сирены манят.

Откуда этот разбойник с большой дороги знает Шекспира, tant pis и Одиссея?

— Я не чую ног, — простонал Балти.

— Мы отдохнем на рассвете.

— Это пытка.

— Право, мистер Сен-Мишель, если вас начнут пытать обитатели этих лесов, вы будете мечтать о своем теперешнем положении.

— Вы совсем как тот ужасный конюх в Бостоне. В Лондоне мне сказали, что с дикарями положение давно улажено. Неужели все, что мне говорили, было обманом?

Они продолжали свой путь через лес. В конце концов они вышли к нагромождению скал у ручья. Лошадь Ханкса заржала и встала на дыбы. Ханкс поймал поводья и удержал ее. Лошадь Балти тоже нервничала.

— Тихо, — сказал Ханкс.

— Почему?

— Кугуар.

— Что?

— Горный лев.

— Лев? Господи Исусе!

— Ш-ш-ш!

Ханкс вытащил пистоль. Ствол блестел в лунном свете.

Рев раздался совсем близко, напугав лошадей. Лошадь Балти встала на дыбы и хотела понести, но Ханкс крепко держал поводья. Балти неловко цеплялся за седло.

Ханкс выстрелил в воздух. Струя желтых искр улетела в темноту фонтаном огня. Ноздри Балти заполнил едкий пороховой дым. Лошади яростно брыкались. Ханкс успокоил их, что-то приговаривая, и путники двинулись дальше, в Хартфорд.

Глава 9

Челсийская шлюха

Пипс никак не мог понять, почему герцог Йоркский, он же верховный лорд-адмирал Англии, и Даунинг так безмятежно смотрят на перспективу новой войны с Голландией. Должны же они знать, что английский флот не готов. Снова и снова, рискуя показаться навязчивым, Пипс при каждом удобном случае пытался раскрыть им глаза на эту неприятную, но неумолимую истину.

Даунинг в это время приехал в Лондон из Гааги, чтобы посовещаться с герцогом. Пипс решил, что обязан вызвать Даунинга на разговор. Удобнее поговорить с ним, чем с братом короля. Делопроизводитель Морского ведомства быстро двинулся в Уайтхолл, в резиденцию Даунинга.

Но того не оказалось дома. Его секретарь Флотт сообщил Пипсу, что лорд скоро вернется. Пипс и Флотт были старые знакомые и обожали обмениваться сплетнями, особенно о любовницах высокопоставленных людей.

Оба чрезвычайно интересовались личностью леди Каслмейн, фаворитки короля Карла, и были прямо-таки влюблены в нее. Она родила королю уже пятерых бастардов (иные утверждали, что шестерых). Она была столь плодовита, что король учредил в уайтхоллском дворце детские для выводка своих незаконных отпрысков. Нельзя сказать, чтобы подобный оборот радовал супругу короля, Екатерину Брагансскую. А недавно поползли слухи, что леди Каслмейн тайно перешла в римскую веру. Пипс и Флотт с величайшим упоением обсуждали новость. Уж этому-то королева, ревностная католичка, должна обрадоваться!

Флотт настаивал, чтобы Пипс открыл все ведомое ему о нынешней животрепещущей притче во языцех — адюльтере лорда Сэндвича с некоей миссис Бек из Челси.

Пипс понимал, что вступает на скользкую почву и нужна крайняя осторожность. Сэр Эдвард Монтегю, первый граф Сэндвич, адмирал-лейтенант Королевского военно-морского флота, был родственником Пипса и его бесценным покровителем. Но про миссис Бек и похождения Сэндвича знал весь Лондон, вплоть до поломоек и мальчиков на побегушках. Пипс считал, что подобная женщина совершенно не подходит в любовницы его высокопоставленному кузену. Он тайно именовал ее «челсийской шлюхой». И упрекал Сэндвича — не только за измену жене, леди Джемайме, которую любил, но и за то, что Сэндвич рискует своей репутацией и карьерой на флоте. Нельзя сказать, чтобы Пипс был в своих упреках совершенно бескорыстен: если разразится буря скандала и Сэндвич пойдет на дно, он может утащить за собой и Пипса.

Впрочем, Пипс не имел морального права упрекать Сэндвича: супружеская верность не входила в число его добродетелей. После очередного загула он оставлял в дневнике покаянные записи и клялся больше никогда не поддаваться искушению. Сожаления, поверенные бумаге, были жалким подобием раскаяния. Но хоть что-то.

Пипс пока не ведал о еще одном аспекте этой истории. Многие годы спустя, после особенно бурной супружеской стычки, жена поведала ему, что Сэндвич и ее звал к себе в любовницы. Можно только догадываться, какие мысли проносились в голове у лорда, когда Пипс являлся бранить его за плотскую связь с миссис Бек.

Флотт спросил Сэма, правда ли, что челсийская шлюха наградила его светлость дурной болезнью.

Желая переменить тему, Пипс притворился, что ничего не знает о сем несчастии. Взамен он выразил удивление тем, что лорд Даунинг давно не поручал ему шифровать никаких бумаг. Пипс любил «циферное дело», то есть разработку тайных кодировок для конфиденциальных посланий. Он сказал Флотту, что ущемлен таким невниманием. Неужели кто-то другой превзошел его в циферном деле?

Флотт ответил, что сам удивлен: отчего, в самом деле, Даунинг не обращался к Пипсу? Ведь за минувшие недели его светлость отправил столько зашифрованных посланий, что, «будучи сложены вместе, они, пожалуй, окажутся толще Библии короля Иакова».

Пипс лишился дара речи. Почему Даунинг не обратился к нему?!

Единственное объяснение — Даунинг хотел скрыть от него содержание писем. А это значило, что они касались военного флота. Но зачем, спросил себя Пипс, зачем скрывать дело, касающееся флота, от делопроизводителя Морского управления — то есть человека, в первую голову отвечающего за боеготовность этого самого флота?

Какое же дело, касательное до флота, может Даунинг скрывать от Пипса? Пипс мысленно просмотрел список кораблей. Он знал, где сейчас находится каждый военный корабль, стоящий в порту или доках, — надо сказать, что британский флот не так уж и многочислен.

Есть еще полковник Николс, командующий, его эскадра из четырех кораблей сейчас стоит в Портсмуте, готовясь в мае взять курс на Бостон. С мирной миссией — административной инспекцией колоний в Новой Англии. Сама миссия секретом не была, так что и для вихря шифровок, кажется, нет необходимости. Даунинг даже предупредил о походе Николса голландскую Вест-Индскую компанию в Амстердаме, чтобы не вышло недоразумений, если по случайности эскадру занесет в голландские воды у берегов Новой Англии. Он даже предложил, чтобы Николс зашел в Новый Амстердам с дружеским визитом. Такой миролюбивый жест очень много значит в пору напряженных отношений между двумя странами.

Эти размышления напомнили Пипсу, что он собирался попросить Николса осведомиться о Балти. И еще собирался отправить с оказией письма для Балти — от жены и сестры, пребывавших в ажитации с самого его отъезда. Как они по нему причитают! Но какой мирной стала жизнь Пипса — теперь, когда Балти больше не врывается ежедневно к нему в присутствие, выпрашивая синекуру или очередной «заем».

Шаги все ближе, каблуки стучат по паркету.

— А, мистер Пи-писс.

— Милорд!

— Suivez, suivez[20].

Пипс последовал за Даунингом в его палаты.

Даунинг заговорил с рассеянным видом:

— Давненько вас не видно было. Где вы рыскали?

— На канатном дворе, испытывал пеньку на прочность. И в Уолтэмском лесу — надзирал за распилом бревен. И еще сводил счеты с поставщиками некачественных флагов.

— А! Надеюсь, вы с ними разобрались хорошенько.

— Да, я приказал их высечь.

Даунинг нахмурился:

— Это попустительство. Флаги — символы бо́льшего. Попустительство подает дурной пример. Я бы велел отрубить руку. По крайней мере, большой палец.

— Согласен. Но если им рубить руки и пальцы, они станут шить еще хуже. — Хватит зубоскальства, подумал Пипс. — С вашего позволения, милорд, не будет ли вам угодно иметь со мной tête-à-tête[21] vis-à-vis[22] Голландии?

— Голландия! — Даунинг театрально застонал. — Мистер Пи-писс, мне уже кажется, что в вашей tête нет места ни для чего, кроме нее.

— Я вас уверяю, ваша светлость, что никоим образом не собирался вам докучать. Я только…

— Да, Сэм, вы всего лишь беспокоитесь, что мы ввяжемся очертя голову в войну, к которой не готовы. И так далее и тому подобное. Мы приняли к сведению ваше беспокойство. Да и как иначе, ведь в последнее время вы ни о чем другом не говорите.

Пипс поклонился:

— Я, как всегда, восхищен способностью моего господина видеть важнейшее в любом насущном деле.

— А я, как всегда, наслаждаюсь нашим tête-à-tête. Непременно приходите еще, да поскорей.

Пипс, однако, мешкал, не желая признавать поражение.

— Раз уж я здесь, милорд, не могу ли вам чем-нибудь услужить? Не нужно ли вам зашифровать что-нибудь?

— Не сейчас.

Пипс понимал, что настаивать нельзя. Даунинг, глава шпионской сети, непременно воспылает подозрением. И еще он не должен знать, что Флотт рассказал Пипсу о недавней буре шифрованных посланий. Но все же Пипс не хотел оставлять дело так.

— Я на будущей неделе еду в Портсмут, — небрежно сказал он.

— В самом деле?

— Гм. Чтобы окончательно снарядить эскадру полковника Николса.

— Да? Очень хорошо.

Даунинг что-то читал и почти не слушал. Пипс попытался привлечь его внимание:

— У меня есть письма, которые я хочу передать полковнику Николсу для нашего мистера Сен-Мишеля.

— Для кого?

— Для моего шурина. Того самого, которого вы отправили в Новую Англию. Чтобы арестовать цареубийц, Уолли и Гоффа.

Даунинг поднял взгляд от бумаг:

— Ах да. Наш неустрашимый охотник за судьями. Я и забыл. От него доходили какие-нибудь вести?

— Нет. Но мне пришло в голову, что экспедиция полковника Николса, административная инспекция колоний, может иметь нечто общее с миссией мистера Сен-Мишеля.

— Общее? — Искорка интереса.

— Вдруг мистер Сен-Мишель найдет что-нибудь интересующее полковника Николса.

— О, не думаю. В любом случае вашему грозному шурину поручено донимать своей особой жителей Нью-Хейвена. Вы мне клялись, что донимать ближних — его особый дар.

— Да. Я не сомневаюсь, что он уже пронял их до печенок, так что они решили перебраться в Новые Нидерланды.

— Нет-нет, — со внезапной резкостью сказал Даунинг. — Этого никак нельзя допустить.

— Я лишь шутил. Почему же?

— Чтобы жители Новой Англии начали заключать союзы с жителями Новых Нидерландов? От сего нам точно не ждать добра. Согласно полученному нами отчету, некие ньюхейвенцы, возроптав против коннектикутских властей, желают основать новое поселение. Новый Ковчег, так они его зовут. Пусть лучше сидят в Коннектикуте, у нас на глазах, чем шляться где-то и вступать в союзы с Петером Стёйвесантом.

— В таком случае я велю своему шурину уязвлять их не слишком сильно, чтобы не толкнуть в объятия сыроделов. — Пипс поклонился. — Значит, я еду в Портсмут. Если ваша светлость имеет какие-либо послания к полковнику Николсу, я их с величайшей охотой передам.

— Для сего у нас есть гонцы.

— Но мне это не составит никакого труда. Я ведь сам туда еду. — Пипс улыбнулся. — На службе Его Величеству для меня ни одно дело не зазорно.

— Вы весьма преданный слуга. Очень хорошо. Приходите сюда завтра утром. Флотт передаст вам депеши для Николса.

Глава 10

Какая ужасная история

Балти проснулся под хлопанье крыльев летучих мышей. Он ахнул, потом вспомнил, что находится в месте, где следует ожидать появления летучих мышей, а именно в пещере.

Он сел. Ханкс у входа в пещеру поддерживал огонь в небольшом костерке. Они наконец-то сделали привал после двадцати четырех часов в седле, как раз когда край неба порозовел. Сейчас солнце садилось. Балти проспал весь день. Он вспомнил слова Ханкса: отсюда не более полудня пути до Хартфорда, который Ханкс называл также «Хооп» (Балти не запомнил почему).

— Я дам вам поспать. Нет необходимости ехать в темноте. Мы выедем в Хооп с первыми лучами зари.

— Так мы едем в Хартфорд или в Хооп? Хотя мне все равно.

Ханкса, кажется, забавляло, что Балти дуется.

— Хартфорд, Хооп. Называйте как хотите. Хооп — старое имя. Так назвал форт Адриен Блок, голландец. «Дом надежды» — Хёйс де Хооп. А Хукер переименовал его в честь английского города, где сам родился. Здесь большинство мест носит уже второе имя. Третье, если считать индейские названия. По справедливости надо бы. Здешнее племя, подунки, зовет это поселение «место черной речной грязи». То есть участок плодородной земли. А теперь оно зовется в честь английского городка. Может, когда-нибудь вы, французишки, переименуете его в Новый Париж.

— Я не француз. Я англичанин.

— Я собирался подстрелить какой-нибудь дичи на ужин, но заснул. Вот. — Он швырнул Балти мешочек сушеных фруктов.

Пещера была просторная, с высокими сводами. Вход располагался на крутом склоне примерно в сотне футов над землей. Ханкс был здесь как дома. Впрочем, он, кажется, везде был как дома.

Балти подошел к Ханксу и сел рядом. Зев пещеры смотрел на лес, где оглушительно трещали птицы, устраиваясь в сумерках на ночлег.

— Здесь можно спрятаться от этих… как вы их назвали? Кулуары?

Ханкс хрюкнул от смеха:

— Я полагаю, в кулуарах удобно прятаться от кугуаров.

Он жевал сушеные фрукты и оглядывал пещеру, пронзенную лучами умирающего солнца.

— Здесь однажды укрылась влюбленная пара, — сказал Ханкс. — Лет тридцать назад? Да, тридцать. Видите вон там, где вы спали, на камнях темное пятно? Там как раз он и умер. Пятно — это его кровь. Это все, что от него, бедняги, осталось.

Балти передернуло:

— Могли бы и предупредить.

— Вы уснули вроде как внезапно.

— Кто же он был?

— Петер. Петер Хагер. Ваших примерно лет. Голландец, из экипажа «Беспокойного» под командованием Блока. Он влюбился в дочь сахема[23] подунков. Принцессу. У нас тут, знаете ли, тоже есть принцессы. Вуннектуна. Для краткости — Некту. Говорят, что она была очень красива. Петер хотел на ней жениться по христианскому обряду, как положено. И они отправились в Бостон. Но там его арестовали за нарушение дня Господня и посадили в колодки. Некту умудрилась его освободить, и они бежали в леса, точно как мы с вами. За ними была погоня, и один из преследователей упал, ударился головой о камень и умер. Так Петер и Некту стали убийцами… Они добрались до форта Хооп. Но за их головы была назначена цена, и потому им приходилось оставаться в бегах. Однажды охотник за беглыми преступниками подстрелил Петера. Петер смог доползти до этой пещеры и умер на руках у Некту — вон там, где вы спали… Некту его похоронила. Так никому и не рассказала где. Она вернулась к подункам, в то место у реки, где хорошая черная земля. Устроилась в конце концов служанкой в английскую семью. Она умерла всего несколько лет назад. Я ее знал. Тогда от ее красоты уже ничего не осталось. Ее звали «старуха Некту». Похоронена она в Виндзоре. На камне написали «Старуха Некто». Ошиблись в имени. Как я уже сказал, здесь все со временем начинает называться по-другому.

Лишь птицы трещали, обмениваясь последними новостями за день.

Балти вытер глаза:

— Какая ужасная история.

— Я не хотел нагнать на вас скуку.

— Нет… я хотел сказать… какая ужасно печальная история. Чудовищно печальная.

Ханкс пошевелил угли в костре.

— О мистер Сен-Мишель, у нас тут таких историй — завались.

Они покинули пещеру с первыми лучами солнца и к полудню достигли восточного берега реки. Паромщик бодро приветствовал Ханкса.

Балти был рад, что выехал из леса. По словам Ханкса, пуритане верили, что природа — обиталище дьявола во плоти. Сначала Балти счел это глупостью, суеверием. Потом деревья сомкнулись вокруг путников, прокладывающих путь все дальше в лес, и насмешка в душе Балти сменилась дрожью. Балти был городским обитателем. Крыши Хартфорда, показавшиеся на другом берегу, ниже по течению, его весьма обрадовали.

— Как называется эта река? — спросил он у паромщика.

— Смотря кто спрашивает.

Балти вздохнул. Еще один наглый новоанглийский простолюдин? Неужто в этой унылой глуши никто не имеет понятия об элементарной учтивости?

— Я спрашиваю.

— А вы откудова будете?

— Из Лондона. Это великий город на великой реке, и она зовется Темза, кто бы про нее ни спрашивал.

— Не слыхал про такую. Голландец сказал бы вам, что эта река называется Пресная. Но голландцев теперь в округе не сыскать. А мы называем ее Великой рекой. Она такая и есть, великая. Гляньте, какая она распрекрасная, вся темная. Старикашка Дильдоног еще пытается заявить на нее права. Но мы теперь на него плевать хотели, верно, мистер Ханкс?

Тот ухмыльнулся.

Паромщик изверг из себя сгусток харкотины цвета жевательного табака. Балти бочком отодвинулся, чтобы не попасть под извержение.

— Кто же этот старикашка Дильдоног?

— Стёйвесант, — сказал Ханкс. — Губернатор Новых Нидерландов. Часть которых некогда составляла эта плодородная черная пойменная земля.

— Отчего же он так зовется?

— Ему оторвало ногу пушечным ядром, когда он пытался выбить испанцев с острова Сен-Мартен. Теперь он ковыляет на струганой деревяшке.

— Это башка у него деревянная, — встрял паромщик. — Как у всех голландцев.

— Стёйвесант, он стреляный воробей. Может, вы с ним даже познакомитесь.

— С какой стати мне знакомиться с губернатором Новых Нидерландов, если наш путь лежит в Нью-Хейвен?

Ханкс пожал плечами:

— Возможно, в Нью-Хейвене мы узнаем, что ваши цареубийцы сбежали в Новый Амстердам. Английские беглецы часто ищут там спасения. Стёйвесант с радостью их принимает. Таким образом он кажет нам кукиш.

— Зачем же он это делает?

— Как давно, говорите, вы на службе у Короны?

— Я ничего об этом не говорил.

— Но вы должны знать, что отношения между Англией и Голландией весьма далеки от сердечных.

— Что-то слышал.

— Граница между Новой Англией и Новыми Нидерландами почти не обозначена. Стёйвесант вечно на это жалуется. Ему кажется, что у него отхватывают куски земли. Он вечно посылает своих людей прибивать в лесу жестяные таблички: «ЗДЕСЬ НАЧИНАЮТСЯ НОВЫЕ НИДЕРЛАНДЫ. ПОДИТЕ ПРОЧЬ С ЧУЖОЙ ЗЕМЛИ, ПОГАНЫЕ АНГЛИЧАНЕ». Поганые англичане сдирают таблички и продают индейцам, которые переплавляют их в наконечники стрел. И эти стрелы пускают равно в англичан и голландцев. Круговорот, если можно так выразиться.

— А если я все же встречу губернатора Стёйвесанта, как мне к нему обращаться? «Ваше дильдоножество»? Или существует более вежливое обращение?

— Он образованный человек. Учился на священника. Знает латынь и греческий. И древнееврейский. Поскольку его зовут Петер, он подписывается «Петрус». Как в выражении «Tu es Petrus».

— Это что, по-голландски?

— Вряд ли, разве что Иисус на Тайной вечере болтал с апостолами по-голландски. Вы слыхали про Библию, мистер Сен-Мишель?

— Да.

— «Tu es Petrus» по-латыни означает «Ты — Петр» или «Ты — камень». Не припоминаете? «И на сем камне Я создам Церковь Мою». Хотя, конечно, это было сказано не по-латыни. Так что мы зовем губернатора «старина Петрус». Так звали бы его друзья, если бы они у него были. Стёйвесант на самом деле неплохой человек. Даже в каких-то отношениях хороший. Но по характеру он годится скорее в генералиссимусы, чем в губернаторы. А в таком положении много друзей не заведешь.

Паромщик высадил их на пристани, отказавшись взять плату с Ханкса.

От пристани они поехали на рынок. Оттуда Ханкс привел Балти к ухоженному, явно богатому дому, где на дверях стоял вооруженный стражник. Он приветствовал Ханкса, как старого друга. Стоило путникам войти в дом, как Ханкса бросился обнимать мужчина, чей веселый, игривый взгляд и до комичности крупный нос не гармонировали с мрачным пуританским одеянием. То был Джон Уинтроп-младший, губернатор Коннектикутской колонии.

Балти стоял смущенный, ожидая, когда его представят, а радостная встреча друзей все длилась. Наконец Уинтроп заметил Балти:

— А это еще кто такой?

Балти приосанился, готовясь объявить о своей персоне и важном поручении от Его Величества короля Карла.

— Его нужно представить. А мне нужно выпить, — сказал Ханкс.

Уинтроп засмеялся:

— Это меня не удивляет! Идем!

— И еще мистера Сен-Мишеля надо хорошенько отмыть, — добавил Ханкс. — Несчастный случай в результате встречи с кугуаром.

Балти побагровел. Уинтроп сочувственно закивал:

— Поистине устрашающие твари эти кугуары, особенно для новоприбывших. Не беспокойтесь, мы вас отмоем. Марта! Присцилла!

Унижение Балти дошло до предела, когда он понял, что захвачен в плен двумя плотными женщинами в фартуках. Женщины тащили его, как суровые няньки ребенка, стягивая с него шляпу, перчатки и прочие предметы одежды. Дверь за ним захлопнулась. Он узрел нечто дивное: чистую, мягкую постель. О, как она манила!

Строгий женский голос из-за двери приказал ему раздеться и сдать последние детали туалета. Вскоре он услышал, как плещется вода, наливаемая в лохань.

Он отмокал в роскошно горячей мыльной воде. Затем по команде надсмотрщиц вернулся в спальню, где на столике у кровати ожидали бутылка рома и стакан. На постели была аккуратно разложена чистая ночная рубаха. Балти наполнил стакан до краев, осушил, рухнул в постель и провалился в сон, глубокий, как Атлантический океан.

Проснулся он в темноте. Его одежда, выстиранная и высушенная у огня, была разложена на стуле. Все дыры и прорехи аккуратно зачинены. Гостеприимство высшего класса. Какой разительный контраст с позорной неприветливостью бостонского губернатора!

Балти оделся и рискнул выйти из спальни. Дом был пропитан приятными запахами еды. Прожив несколько дней на вяленом мясе и сушеных фруктах, Балти алкал настоящей пищи.

Его нашла одна из надсмотрщиц и пригнала в гостиную. Уинтроп и Ханкс так увлеклись беседой, что не заметили появления Балти. Он стоял и слушал. До него доносились имена. Пелл. Андерхилл. Николс.

Уинтроп заметил его и ухмыльнулся:

— Ecce homo![24]

Он хлопнул Балти по плечу и подтолкнул, приглашая сесть у камина.

— Добро пожаловать, мистер Балтазар. Присоединяйтесь к нам. Полковник Ханкс мне все рассказал о вас.

Полковник?!

— Ваш приезд — большая честь для Хартфорда. Весьма большая. Не каждый день нас посещают столь высокопоставленные гости. Упитанный телец зарезан. Вас ожидает пир! А пока что могу ли я предложить вам стакан мадеры?

— Ну…

— Превосходно!

Балти пытался удержать хотя бы видимость контроля над положением, но бьющее через край гостеприимство Уинтропа оказалось сильнее. Мадера скользнула по пищеводу, как теплый шелк, под конец слегка ударив в голову. Во второй раз сегодня в этом доме Балти ощутил себя счастливым пленником, которого целая река отделяет от рева кугуаров и призраков несчастных влюбленных.

— А теперь, сэр, прежде чем мы перейдем к делу, скажите мне, как поживает мой кузен? — осведомился Уинтроп. — Сэр Джордж. Лорд Даунинг. Полковник сказал, что это именно он вас сюда направил.

— А. Да. Он поживает… хорошо. Весьма хорошо. Он просил засвидетельствовать вам его почтение. Превосходный человек этот сэр Джордж. Лорд Даунинг.

— Ну так далеко я бы не стал заходить, — сказал Уинтроп. Они с Ханксом покатились со смеху. — Но я рад, что он в добром здравии. Он, вероятно, о вас весьма высокого мнения, раз доверил вам такое важное дело.

— Ну, я… Да, наверно. Это ведь серьезное дело. Цареубийство.

Уинтроп словно ждал еще чего-то, и Балти добавил:

— Покойный король Карл, упокой Господь его душу, возможно, не был идеальным правителем. Но все же…

— Nullum argumentum est[25].

Балти понятия не имел, что это значит. Что ему теперь делать? Кивнуть?

— Вам, конечно, известна история моего тестя, — сказал Уинтроп.

Балти опять понятия не имел, о чем идет речь. Должно быть, тесть Уинтропа — тоже какая-нибудь важная персона.

— О да, конечно. Восхитительно. Достойно похвалы.

Уинтроп воззрился на него с каким-то удивлением:

— Весьма великодушно с вашей стороны. Истинно христианские слова. Особенно если учесть цель вашего прибытия в Новую Англию.

— А?

— Но по словам всех очевидцев, он мужественно встретил свою судьбу.

«Судьбу»?!

— Я не сомневаюсь, что он отошел ко Господу с чистым сердцем и чистыми руками и был принят в Царствие Небесное.

Балти откашлялся:

— Да… да, так оно и есть, по всеобщему мнению.

— Ужасная смерть. — И Уинтроп умолк.

Что такое случилось с его тестем? Умер от чумы? Растерзан кугуаром? Балти рискнул:

— Нет, безусловно, сам я не хотел бы, гм, уйти таким образом.

— Еще бы, — ответил Уинтроп несколько грубовато.

Балти в отчаянной попытке переменить тему произнес:

— Не могли бы вы налить мне еще этой превосходной мадеры?

Уинтроп наполнил его стакан:

— Урожай тридцать восьмого года. Того самого, в который была основана Нью-Хейвенская колония. Вы встретитесь с преосвященным Дэвенпортом. Мистер Итон, вместе с которым Дэвенпорт основал колонию, уже отошел на небеса вкушать свою награду. Дэвенпорт и Итон недолго оставались в Колонии Залива. Губернатором тогда был мой ныне покойный отец. Они не поладили. Дэвенпорт и Итон отправились дальше, строить свою Новую Гавань среди индейцев квирипи. Боюсь, что Нью-Хейвен покажется вам мрачноватым.

Ханкс развеселился и фыркнул.

Уинтроп продолжал:

— Там мадеру наверняка труднее будет найти. Но если вам все же повезет, не пейте в день Господень. В той колонии строгие нравы. Даже по пуританским меркам. Вы, случайно, не квакер?

— Гугенот.

— Жаль, — хитро улыбнулся Уинтроп.

— Почему?

— Я хотел сказать — жаль, что вы не квакер.

Ханкс опять зафыркал.

— К сожалению, я не понимаю, — сказал Балти. Каким наслаждением было наконец признать, что он не понял большую часть этой беседы.

— Простите меня, мистер Сен-Мишель, я пошутил. Вы как порученец Короны обладаете неприкосновенностью. Обитатели Нью-Хейвена ненавидят квакеров больше, чем представителей любых других сект. Если, как говорит полковник Ханкс, ваша миссия — досадить им, то послать эмиссара-квакера — лучше и не придумаешь.

Ханкс откашлялся. По лицу Уинтропа Балти понял, что губернатор жалеет о своих словах. Балти снова перестал понимать, что происходит.

— Его Величество запретил преследование квакеров на этой земле, — пояснил Уинтроп. — Но ньюхейвенцы упорны. Они находят способы обойти запрет. Они предъявляют квакерам обвинения по другим статьям — нарушение общественного спокойствия и тому подобное. Мы у себя в Коннектикуте отлично ладим со своими квакерами. Они нас не беспокоят. Они — образцовые граждане. Когда они бегут от Эндикотта, из Массачусетса, мы встречаем их гостеприимно. И они отвечают нам благодарностью. Не могу сказать, что одобряю их обычаи. Я также трепещу перед Господом, но, — Уинтроп засмеялся, — при этом владею своими конечностями. Однажды я видел на улице женщину, которая содрогалась в припадке. Я подумал, что она квакерша. Оказалось, у бедняжки падучая болезнь!

Он расхохотался.

— А вы знаете, за что пуритане — и особенно ньюхейвенцы — ненавидят квакеров?

— Разногласия в богословии, полагаю.

Уинтроп замотал головой:

— Нет. Потому что они не ломают шапки перед членами городского совета!

— Ну что ж, я признаю, это и впрямь отчасти неуважительно, — заметил Балти.

— Но конечно, дело не в шапках как таковых. Дело в том, что квакеры отвергают любое начальство. У них нет ни епископов, ни старейшин, ни даже пасторов. Они сообщаются непосредственно с Богом. Каждый мужчина, каждая женщина — сами себе священники. Немыслимо! Пуритане со злости лезут на стену. А знаете, что еще их бесит? Что квакеры рады гонениям. Совсем как первые христиане в Риме. Чем больше их бросаешь на съедение львам, тем больше они сами туда рвутся. Я видел…

Уинтроп покосился на Ханкса. Тот мрачно, со странным выражением смотрел в огонь.

— Ладно, — сказал Уинтроп, — давайте переменим тему.

— Вы ведь сами пуританин? — спросил Балти.

Уинтроп улыбнулся:

— Ну а кем же еще мне быть? Я ведь губернатор. Полковник Ханкс не упомянул, что я балуюсь медициной?

— В самом деле?

— Поистине. Намедни я уврачевал сломанную берцовую кость. Весьма успешно. Что скажете?

— Перцовую?

— О, отлично, мистер Бальтазар. Да вы остряк! Простите меня. Я не хотел хвастаться, но я и впрямь до некоторой степени доволен собой. Имейте в виду, я не то чтобы практикующий врач. Просто любитель. Но все же. Приятное чувство. Что же до пуританства… вы слышали о Великой Казни?

— Это что, какая-то местная война?

— Нет. Полвека назад эту землю опустошило смертельное поветрие. Чума. Вероятно, принесенная голландскими моряками. Я это говорю как врач, а не потому, что ненавижу голландцев. Моя должность обязывает ненавидеть их, так же как она обязывает меня быть пуританином. Эта чума почти уничтожила местное население. Вероятно, умерли восемь из каждых десяти туземцев.

— В Лондоне тоже болеют чумой.

— Да, но, видите ли, пуритане твердо верят, что причиной Великой Казни были отнюдь не голландские моряки. Что это дело рук Божественного Провидения. Всемогущего Бога.

— Как-то нехорошо с Его стороны.

Уинтроп улыбнулся:

— Но спросите себя: с чего бы Всемогущему такое творить? Впрочем, разве не ясно? Чтобы очистить эту землю для нас! Чтобы мы могли построить на ней свой Новый Иерусалим. Или, как выражался мой покойный отец, город на холме. Что скажете, мистер Балтазар?

— Мне это кажется немного чересчур.

— Эта земля — не девственная, мистер Сен-Мишель, — мрачно сказал Уинтроп. — Она не девственница, а вдова.

Он снова наполнил стаканы собеседников.

— Но хватит об этом. Я был при дворе, в Лондоне, знаете ли, в шестьдесят первом году.

— Да?

— Сэр Джордж наверняка упоминал о моем визите.

— О да. В самом деле.

— Было очень весело. Его Величество и я часами любовались в его королевскую трубу. Наблюдали Сатурн. И Юпитер.

— В королевскую трубу. О да.

— Его Величество был весьма гостеприимен. Но я не для того поехал туда, чтобы вкушать нектар удовольствий. Нет, сэр! — Уинтроп хитро улыбнулся. — Моей целью было получить королевскую хартию для Коннектикута. И клянусь святым Георгием, я ее получил!

— Отлично.

Уинтроп сиял, как мальчишка.

— Понимаете, эта хартия отдает Нью-Хейвен под власть Коннектикута. Посудите сами, как обрадовались такой новости преосвященный Дэвенпорт и губернатор Лит! Но им некого винить, кроме самих себя. Его Величество был весьма недоволен, что они приняли цареубийц Уолли и Гоффа. И не только приняли. Они направили поисковую партию по ложному следу. По слухам, все это время Уолли и Гофф прятались в подвале у Дэвенпорта. И у Лита.

— Какой ужас!

— Великой ошибкой Лита было то, что он запаниковал уже постфактум. Наш малый не отличается твердостью характера. Он кинулся пресмыкаться перед Его Величеством. Ползал на брюхе. Отправил письменное покаяние. Вообразите себе подобную глупость! — Уинтроп фыркнул. — Я увидел лазейку. Сказал Литу, что мы оба должны ехать в Лондон и обсудить сложившееся положение. И украдкой улизнул на первом же корабле, оставив Лита грызть ногти на пристани. Его Величество благосклонно выслушал мои доводы в пользу того, что Нью-Хейвен должен быть, как бы это выразиться, поглощен Коннектикутской колонией. О, это было… безупречно и прекрасно. А теперь Его Величество посылает в Нью-Хейвен вас — на дальнейшие поиски убийц его батюшки. Не знаю. Неужели они могут быть все еще там? Прошло три года. Наверняка они давно сбежали. Может быть, в Новый Амстердам. Я бы на их месте точно сбежал. Не думаю, что Дэвенпорт и Лит окажут вам теплый прием. Они будут дуться, как ребятишки после порки.

Уинтроп улыбнулся.

— Но вы услышите превосходные проповеди преосвященного Дэвенпорта. Он весьма красноречив. Возможно, он произнесет какую-нибудь особо вдохновенную инвективу о греховности Уинтропа!

Они посидели молча. Ханкс по-прежнему пялился в огонь.

Уинтроп спросил:

— Это правда — насчет леди Каслмейн?

— И новоиспеченного королевского бастарда?

— Сколько их уже? — хихикнул Уинтроп. — Пять? Она весьма плодовита. Но нет, я имел в виду слух, что она опапилась.

— Кто знает, но, так или иначе, она нынче много времени проводит на коленях, — ответил Балти.

Уинтроп захлопал в ладоши:

— Так, значит, это правда! Хотел бы я знать, сделала ли она это в угоду Его Величеству. — Он понизил голос. — Мне многие рассказывали, что он сам поменял веру. — И уже с улыбкой добавил: — Ну что ж, мистер Балтазар, все это делает вас еще менее желанным гостем в Нью-Хейвене. Если они кого и ненавидят больше, чем квакеров, так это католиков.

Он вздохнул:

— Как же эти пуритане прилежны в ненависти. Удивительно, что у них остается хоть сколько-то времени на строительство Нового Иерусалима.

— Господин губернатор, сэр! Ужин готов.

— Наконец! Идемте пировать. Хайрем! Хайрем!

Ханкс поднял голову. Уинтроп положил ему руку на плечо и сказал мягко:

— Вернись к нам, старый друг. Пора ужинать.

Глава 11

23 мая

В Портсмут, присматривать за окончательным снаряжением и провиантом для корабля полковника Николса «Гвинея», тридцатишестипушечным. Н. выходит в море 25-го нынешнего месяца эскадрой из четырех военных кораблей и берет курс на Новую Англию, чтобы провести административную инспекцию колоний.

В Лондоне получил от милорда Даунинга некие депеши для передачи Николсу.

Перед отъездом в П-мут навел справки о Николсе. По всем отзывам, он весьма достойный офицер: сорока лет, предан королю, в гражданскую войну командовал конным полком. После Реставрации был произведен в камер-юнкеры герцога Йоркского, ныне лорда-адмирала Англии.

Поскольку герцог столь горячий сторонник войны с Голландией (в чем он заодно с Даунингом, всеми амбициозными лондонскими купцами и — не в последнюю очередь — Его Величеством), назначение п-ка Николса натурально возбудило во мне любопытство.

Я нашел небезынтересным, что милорд Даунинг как наш посол в Гааге имеет срочные депеши к эскадре военно-морского флота, отплывающей в Новую Англию. Я сказал Д., что сам еду в Портсмут и могу доставить вышесказанные депеши Николсу.

На пути в Портсмут взял на себя смелость исследовать сии депеши, дабы удостовериться, что печати не повреждены и все в надлежащем порядке и проч. Выполняя сие, нашел, что иные печати отошли из-за скопления влаги, ибо перед тем выпал обильный дождь и воздух был весьма сыр.

Осматривая депеши на предмет порчи от влаги, обнаружил, что они написаны с применением моего собственного цифра, коий я ранее разработал для сэра Джорджа. И посему смог их прочитать.

Их содержание нашел чрезвычайно тревожащим, поистине пугающим, хотя и не удивительным, принимая во внимание, как ратуют за стычку с Голландией сторонники войны.

С великим тщанием запечатал депеши вновь, расплавив свежий сургуч, коим укрепил собственные печати Даунинга, отшедшие из-за влаги. Остаток пути провел в сильной ажитации, словно бы в лихорадке.

Прибыв в Портсмут, направился к п-ку Николсу на борт его флагманского корабля «Гвинея». Передал положенные приветствия от лорда Даунинга и шкатулку с депешами, не открыв, что мне известно их содержание.

Николс был весьма сердечен. Сказал, что слышал «превосходные отзывы» о моих «неустанных трудах» на благо флота и т. п., что мне, разумеется, польстило.

Он пригласил меня отведать угощения в его каюте, и мы славно откушали жареных голубей, свинины с горохом, пирога с угрями, различных сыров, о коих он шутливо уверил, что они «не голландские». Выпили достаточное количество маргетского эля.

Я поздравил Николса с назначением и уведомил его о нынешнем предприятии братца Балти в Новой Англии, касающемся цареубийц.

К моему удивлению, Николс ответил, что уже извещен о поручении Балти. В самом деле? — спросил я. Да, сказал он. Дело Уолли и Гоффа включено в перечень различных вопросов, попадающих в сферу его административной инспекции. О, сказал я.

Я попросил его сделать мне величайшее одолжение — осведомиться о Балти по прибытии в Новую Англию. Н. любезно согласился, после чего я передал ему письма для Балти, добавив, что моя жена весьма печется о благополучии брата.

Я заметил, что как делопроизводитель флота, разумеется, знаю, чем снаряжены корабли эскадры Николса, и выразил некоторое удивление обилием погруженных на них боеприпасов, а именно пушечных ядер, пороха, мушкетов, пистолей, мин, гренад и прочая, и прочая. Силясь принять шутливый тон, я сказал: «С таким снаряжением, сэр, вы сможете провести поистине устрашающую инспекцию!»

Он ответил равнодушно, что сии орудия Марса суть пополнение запасов для различных крепостей Новой Англии — Бостона, Ньюпорта, Сэйбрука и тому подобных.

Допытываясь далее, я заметил, что четыре корабля и четыреста пятьдесят солдат — отряд весьма грозный для административной инспекции. Николс отвечал с тем же равнодушием, которое, однако, теперь показалось мне деланым: «Разумеется, эскадра должна быть готова к любой превратности».

Я согласился и далее стал допрашивать его о том, какого рода превратностей ожидает он в ходе административной инспекции.

На сем его радушие поубавилось, и он удалился с извинениями, сказав, что должен присутствовать при наказании матроса, насравшего мичману в вареную солонину. Матроса будут пороть девятихвостой плеткой. Н. и меня приглашал посмотреть, но я увильнул, сославшись на то, что уже посетил на этой неделе два повешения в Тайберне и пресытился зрелищами сего рода.

Поблагодарил Николса за хлебосольство, пожелал ему всячески преуспеть в «административной инспекции» и отправился назад в Лондон в немалом смятении духа.

Глава 12

Наррагансеты идут

Балти проснулся. Пересохший язык прилип к нёбу, а в голове словно сваи забивали. Он горестно уставился на балки потолка, собираясь с силами, чтобы встать, и клянясь себе, что никогда больше не притронется к мадере или иному спиртуозному напитку.

Он плеснул в лицо воды, оделся и на нетвердых ногах побрел по дому. Его отловила служанка и, заметив его расстройство, увела на кухню. Там она взбила в деревянной миске яйца с различными жидкостями и бросила в смесь щепотку темного порошка.

Балти выпил. Поморщился. Сернистая смесь достигла кишок и завела там такую барабанную зорю, что ее можно было принять за канонаду или извержение вулкана. Балти схватился за живот:

— Во имя Господа, женщина, за что ты меня отравила? Я прибыл с поручением от Ко…

— Ничего, ничего, миленький. Погодите немного. Это собственное снадобье губернатора. Он ведь еще и лекарь. У нас свой аптекарский огород, и преотменный.

В животе у Балти продолжали бушевать многочисленные цунами.

— Что… что ты мне дала? — простонал он, сжимая живот руками так, словно тот грозил лопнуть.

— Там яйца, перечный сок, толика рома и пара щепоток пороха.

— Пороха?! Ради бога, женщина! Ты меня убила!

— Ч-ш-ш. Губернатор говорит, что порох в этом зелье главное.

— Я умру. Здесь, в этой Богом забытой земле.

— Богом забытой, говорите? А я скажу, что Хартфорд христианский город, не хуже любого другого. Ежели вы пить не умеете, в том не Хартфорд виноват. Скажете, нет?

Умирать в таких мучениях было само по себе ужасно, а уж терпеть брань служанки, когда из тебя по капле вытекает жизнь… О жестокая судьба!

И вдруг в единый миг ревущий ураган в утробе Балти улегся и воцарилась внезапная тишина. Балти услышал безмятежные крики чаек над спокойными теперь водами. Пелена тумана спала с глаз, в ноздри проникли приятные запахи завтрака, и болезненная пульсация в черепе прекратилась.

— Ну и ну, — сказал он. — Ну и ну.

— Я же сказала, надо только погодить. А теперь садитесь завтракать.

Балти набросился на завтрак с аппетитом землекопа. Служанка сказала, что губернатор у себя в палатах, через двор.

Балти вышел во двор, моргая в безжалостном свете дня. На синем небе висели пушистые, непорочно-белые облачка. С реки дул ветерок. Вся эта свежесть словно призывала к добродетели. Балти все еще плоховато соображал, а то восхвалил бы Новую Англию за такой прекрасный весенний день.

Стражник впустил его в губернаторские палаты. Губернатор с Ханксом изучали бумаги, разложенные на столе.

— Ага, воскресший Лазарь! — сказал Уинтроп.

Ханкс быстро схватил со стола одну из бумаг и скрутил ее в трубку. Балти показалось, что от него что-то хотят скрыть.

— Готовы к путешествию? — спросил Ханкс. — Мы отбываем не позже чем через час. Губернатор предоставил нам шлюп.

— Что?

— Лодку. Вниз по реке, до форта Сэйбрук. Оттуда до Нью-Хейвена меньше дня верхом.

— Лодку? — мрачно повторил Балти. — Неужели отсюда до Нью-Хейвена нет дороги?

— Вижу, что вы не моряк, сэр, — сказал Уинтроп. — Не страшитесь. Это река, а не разъяренный океан.

Балти утешал себя тем, что в лодке, по крайней мере, не грозят встречи с кугуарами, вооруженными дикарями и призраками несчастных влюбленных. Он решил, что должен, хотя бы из соображений приличия, поинтересоваться картами, которые Ханкс и Уинтроп так пристально разглядывали. Он ткнул пальцем в остров, изображенный на одной из карт:

— Это Нью-Хейвен?

Собеседники ухмыльнулись.

— Простите нашу грубость, — сказал Уинтроп. — Нет, это Новый Амстердам. Он расположен на острове Манхатос.

Балти уткнулся в карту:

— Гм. Да, действительно. Так и есть.

Палец Уинтропа двинулся от Манхатоса дальше вдоль побережья.

— Вот здесь Новые Нидерланды граничат с Новой Англией. Граница. Или подобие таковой. — Он обвел пальцем большой круг. — Всей этой областью — значительной площади, пятьдесят тысяч акров, — владеет доктор Пелл из Фэрфилда. Что-то вроде ничьей земли, — Уинтроп хихикнул, — хотя доктор Пелл смотрит на нее по-другому. Здесь погибла миссис Хатчинсон. Энн Хатчинсон. Вы о ней слыхали?

У Балти не было сил притворяться. Он помотал головой.

— Более благородной женщины эта земля еще не рождала. Более благородной женщины никакая земля еще не рождала. Она была не трусливей, а может, и храбрей любого из мужчин, с которыми мне довелось сражаться бок о бок. Полковник Ханкс подтвердит мои слова. Она погибла в сорок третьем году.

— Что случилось?

— Это длинная история. Губернатор Эндикотт выгнал ее из Колонии Залива.

— За что?

— За антиномианскую ересь.

Балти выпучил глаза.

— Отрицание любого рода власти. Пуританам это не понравилось.

— Надо думать.

— Ей пришлось скитаться. В конце концов она попросила убежища у голландцев в Новых Нидерландах. Губернатором в то время был Кифт. Не человек, а катастрофа.

Ханкс кивнул.

Уинтроп продолжал:

— Он дал ей убежище — прямо посреди земель, принадлежащих индейцам-сиванои. Местному племени. Их вождь Вампаге предупреждал ее. Сказал, что она должна уйти. Но она не ушла. Как я уже говорил, она была храбрая. Возможно, чересчур храбрая… Сиванои убили ее, шестерых ее детей, зятя, полдесятка слуг. Пощадили одну дочь — девочку девяти лет по имени Сусанна. Вероятно, за то, что она была рыжая. Когда ее выкупили три года спустя, она не хотела возвращаться. Так бывает. Вампаге продал эту землю доктору Пеллу.

У Балти глаза полезли на лоб.

— Вы хотите сказать, что англичанин, доктор, купил землю у человека, убившего англичанку и всю ее семью?

— Да.

— Но это же… чудовищно!

Лицо Уинтропа окаменело:

— Вероятно, вам представится случай лично выразить свое негодование доктору Пеллу.

Он вернулся к карте. И повел пальцем дальше по линии побережья:

— Вот Нью-Хейвен. Это форт Сэйбрук, стоящий в устье Великой реки. Урок географии закончен.

— А это что? — Балти ткнул пальцем в длинный остров, на котором было написано «Сиуанхаки».

— Длинный Остров, Лонг-Айленд. «Сиуанхаки» — так его именуют туземцы.

Взгляд Балти упал на полосу воды между Коннектикутом и Лонг-Айлендом. На карте она была обозначена как «Дьяволов пояс».

— Так прозвали этот пролив первые английские моряки за то, что он полон скал. Сейчас его чаще всего именуют попросту Губа.

— Чья губа?

В дверь заглянул стражник:

— Господин губернатор, сэр. Наррагансеты идут. Пятеро. Судя по запаху, несут подарки.

Уинтроп вздохнул:

— Ну вот, опять. Джеймс, не пускайте их в дом. Дайте им табаку. Велите Винчеллу и Уири принести шкуры. Лисьи, бобровые, если остались. И две сажени вампума. С черными глазка́ми, не с белыми. Я скоро приду.

— Слушаюсь, сэр, — стражник прикрыл дверь.

— Мистер Балтазар, вам, вероятно, лучше не выходить, — сказал Уинтроп.

— Ункас? — спросил Ханкс.

Уинтроп кивнул:

— Второй раз за месяц. Он так верен нам… непримиримо верен.

— Удивительно, что хоть какие-то пекоты еще остались. Если, конечно, это головы пекотов. С Ункаса станется подсунуть какие-нибудь другие.

— Головы? — спросил Балти. — Что все это значит?

— Понимаете, мистер Балтазар, у нас тут была война. Много лет назад. Англичане вступили в союз с наррагансетами и мохеганами против пекотов. Весьма воинственного племени. Те взяли в союзники голландцев. Война завершилась в нашу пользу. Но, хотя с тех пор прошло много лет, наррагансеты настаивают на определенном… называйте это протоколом, если хотите… который мы установили на время войны. Я многажды объяснял нашим братьям-наррагансетам, что это уже не нужно и даже неуместно, вредит всеобщей гармонии. Но они продолжают.

Балти уставился на него:

— Вы хотите сказать… что они приносят вам головы?!

— Головы. Ступни. Кисти рук. Наррагансеты верят, что душа живет в голове. Если голову отрубить, душа не может перейти в загробную жизнь. Без ног она не сможет войти в рай.

— И вы принимаете эти головы? И прочие подарки?

— Отказаться — значит оскорбить.

— Но это же варварство!

— Мистер Сен-Мишель. Отца моей жены протащили волоком от лондонского Тауэра до Чаринг-Кросса, где вздернули, вынули из петли живым, вырвали кишки, отрезали гениталии и все это сожгли у него на глазах. Затем ему отрубили голову, а тело расчленили, части насадили на пики и выставили в разных концах города. Как вы это назовете? А теперь прошу меня извинить, я обязан принять гостей.

Уинтроп и Ханкс вышли. В открытую дверь подул ветерок. Балти сложился пополам, и его стошнило. Он услышал голос Уинтропа:

— Неен вомасу сагимус![26]

— Неемат[27] Уинтроп! — сказал другой голос.

Глава 13

Отчасти глуповат

Балти предпочел сесть подальше от всех на носу шлюпа, или как там называется эта чертова лодка. Ханкс в основном проводил время на корме, в обществе экипажа и солдат, которых отправил с ними Уинтроп.

Когда начало смеркаться, ветер стих. Ханкс прошел вперед:

— Мы остановимся тут на ночь. Завтра, если ветер будет попутный, придем в форт Сэйбрук до темноты.

Он швырнул за борт якорь. Шлюп закачался параллельно песчаному берегу. Чуть дальше, за кустами, поднимался отвесный утес.

— Поплавайте. — Ханкс содрал с себя рубашку, сел и начал расшнуровывать сапоги.

— Не хочется.

— Вы хотите сказать, что не умеете. Очень жаль. Это освежает.

— Я не сказал, что не умею. Сказал, что не хочется.

Ханкс продолжал раздеваться. Стало видно, как крепко он сложен. Тело его покрывали шрамы. Он нырнул в реку, всплыл, лежа на спине, выплюнул струйку воды, уподобившись скульптурному украшению фонтана, и поплыл к песчаной косе. Вылез на берег и исчез в кустах. Балти продолжал размышлять об омерзительных открытиях сегодняшнего утра.

Люди на корме закричали, показывая пальцами в воздух. Балти поднял голову и увидел летящую к шлюпу палку. Она приземлилась на палубу со звуком, не похожим на стук дерева, и принялась извиваться.

Матросы и солдаты загоготали. Два солдата вытащили сабли и стали тыкать в змею. Та, недовольная шумом и суетой, решила перебраться на другой конец лодки, где поспокойней.

Балти выругался и вскочил. Сквернословие не отпугнуло змею — она все приближалась.

— Кыш! Кыш! — закричал Балти на змею, как служанка на кошку.

Матросы и солдаты снова покатились со смеху. Змея подползла ближе. Она остановилась в нескольких футах от Балти, свернулась кольцами, приподняла голову, а хвостом издала неприятный гремящий звук.

Балти ухватился за форштаг и повис. Это тоже чрезвычайно позабавило солдат и матросов. Змея сделала бросок, пытаясь достать его болтающиеся ноги. Мелькал раздвоенный язычок.

— Помогите! Ради бога! Кто-нибудь! Сделайте что-нибудь!

На борт лодки, подтянувшись, залез Ханкс. Он потопал ногой по палубе, отвлекая змею. Она переключилась на него. Ханкс вытянул перед собой левую руку, шевеля пальцами. Добыча! Змея бросилась. В этот момент правая рука Ханкса молниеносно схватила ее сзади у основания головы.

Он держал змею на весу. Она обвивалась вокруг его предплечья, как в пантомиме про Лаокоона. Люди криками подбадривали Ханкса. Он наклонился, чмокнул змею в затылок, смотал с руки и швырнул в воздух. Она приземлилась на песчаный берег, полежала, вероятно пытаясь понять, что вообще произошло, и удалилась в кусты.

— Индейцы называют их уишалове. Пугалки. Но я вижу, вам понятно и без перевода.

Балти размахнулся и ударил. Ханкс увернулся. Балти плюхнулся за борт.

Он вынырнул, хлопая по воде руками и отплевываясь. Матросы и солдаты гоготали. Такая потеха не часто выпадает!

Ханкс созерцал Балти, трепыхающегося в воде:

— А вы вроде сказали, что умеете плавать.

Он протянул руку и вытащил Балти на палубу. Балти сидел, обтекал и пытался перевести дух.

Ханкс сунул ему фляжку. Балти сделал большой глоток, нарушив данную себе утром клятву вечной трезвости.

Они лежали на спине и глядели на звезды. Ночь была ясная, безлунная. Орион натягивал лук, целясь в Тельца и Медведицу. Верный Сириус, собачья звезда, следовал за ним по пятам. На Великой реке было тихо. Но все равно Ханкс выставил часовых на ночь.

— Мы что, ожидаем нападения?

— Иногда индейцы подплывают и перерезают якорный канат.

— Зачем?

— Ради каната. И чтобы дать нам знать о своем присутствии.

Балти, помолчав, сказал:

— Я не хотел оскорбить губернатора. Но это дело с головами… это же ужасно. И кстати, вы могли бы меня и предупредить.

— О чем?

— О том, что тесть Уинтропа — один из проклятых цареубийц. Ну право же, Ханкс.

Ханкс пожал плечами:

— Уинтроп с этим смирился. Вы же слышали, он рассказывал, как отлично проводил время с королем в Лондоне. С тем самым королем, который велел казнить его тестя.

— Послушайте. Вы, кажется, хороший человек. По-моему, вы обо мне невысокого мнения. Но я стараюсь, знаете ли.

— Я и слова не сказал!

— Нет, но вы все время от меня что-то скрываете. В Бостоне вы сожгли запечатанное письмо Даунинга. Вчера вы с Уинтропом шушукались, как заговорщики. А сегодня утром, когда я вошел, вы очень уж торопливо свернули какую-то карту или что там у вас было.

— Не обращайте внимания. Привычка. Лучше расскажите, она в самом деле такой лакомый кусочек?

— Что? Кто?

— Леди Каслмейн.

— Откуда мне… Ну, надо полагать, что да. Его Величество явно думает именно так. Поселил ее во дворце, теперь там кишат королевские байстрюки. Ее Величеству это наверняка не по нраву. Она небось не видит их из-за этих своих громадных португальских юбок и все время о них спотыкается.

— Я сам байстрюк.

Балти вздохнул:

— Как-то я сегодня с каждым словом сажусь в лужу.

— Не надо извиняться.

— Вообще-то, я так и знал. Байстрюк вы и есть. Швырнули в меня эту чертову гадюку. Обращаетесь со мной как с деревенским идиотом.

— Ну вы ведь и правда отчасти глуповаты, скажете — нет?

— Может, это у вас тут в лесах я не в своей стихии. В Лондоне, среди цивилизации, я весьма неглуп, уверяю вас.

— Ce n’est que la verité qui blesse[28].

— А как это вы знаете французский? И латынь? И цитируете Библию и Шекспира? И почему Уинтроп называет вас полковником? Если желаете оставаться загадкой, дело ваше, но могли бы и просветить меня хоть немного насчет того, кто вы такой. Из элементарной вежливости, — обиженно добавил Балти.

Ханкс молчал. Балти повернулся на бок, устраиваясь спать, и закутался с головой в одеяло.

— В таком случае спокойной ночи, — сердито сказал он.

Спустя несколько минут Ханкс заговорил:

— Меня определили учиться на священника. Не по моей воле. В Гарвардский колледж. Туда же, где учился Даунинг. Я и года не протянул. Меня выгнали за то, что я напился в день Господень. Я пошел в солдаты. Оказалось, у меня к этому способности. Во всяком случае, не меньше, чем к выпивке… Я служил в ополчении Колонии Залива. Служба шла неплохо. Через некоторое время я оттуда ушел. Меня занесло в Хартфорд. Я служил в солдатах у Уинтропа. Он порекомендовал меня своему двоюродному брату Даунингу. Так и получилось, что я поджег монетный двор как раз тогда, когда вы прибыли в Бостон. И что я сопровождаю вас через лес и по этой прекрасной реке под этими звездами.

— Так это вы сожгли монетный двор?!

— Угу.

— А какие у вас инструкции в отношении меня?

— Вы — драгоценный груз, мистер Сен-Мишель. Я должен следить, чтобы вас не скушали горные львы, и вернуть вас в Лондон целым и невредимым. Когда мы выполним порученное нам дело.

— И какое же это дело?

— Как написано в вашем приказе: поймать судей-цареубийц.

— Слушайте. Я, может, и глуповат, но я все же не полный идиот. Здесь кроется что-то еще.

— В самом деле? Мои инструкции, кажется, прямы и недвусмысленны.

— Вы так же прямы, как та змея, которой вы меня сегодня травили.

— Расскажите-ка мне про своего родича, мистера Пипса.

— Он важная особа.

— Вроде Анрикатра и Луитрэза?

— Давайте вы не будете их поминать все время. Без братца Сэма флот прекратил бы свое существование. Его кузен и весьма высокопоставленный покровитель — адмирал Монтегю, первый граф Сэндвич.

— Я должен вострепетать?

— Да. Именно Монтегю сопровождал короля, когда тот возвращался из Голландии в Англию, чтобы воссесть на законном престоле. Братец Сэм — мистер Пипс — плыл с ними на одном корабле. Он — особа, приближенная к Его Величеству.

Ханкс поразмыслил:

— А почему он хочет от вас избавиться?

— Кто?

— Пипс.

— О чем вы говорите?

— Не важно. Спокойной ночи.

Балти сел:

— Сэр, я вас еще раз спрашиваю — что вы имеете в виду, делая такие возмутительные заявления?

— Спокойной ночи.

— Это клевета!

— Спокойной ночи, Балти.

— Как… почему вы меня так называете?

— Но ведь вас и мистер Пипс так зовет, — зевая, сказал Ханкс. Он повернулся на бок и натянул одеяло на голову. — Сладких снов. Разбудите меня, если индейцы перережут наш якорный канат.

Балти продолжал дуться в вечерней прохладе под неутешительными звездами.

Глава 14

Очень-Большой-Ученый

— А об этом губернаторе мне что-нибудь следует знать?

Балти и Ханкс достигли Гилфорда и теперь стояли у порога резиденции нью-хейвенского губернатора Уильяма Лита.

— У него в родне тоже есть цареубийцы? И не прервут ли нашу трапезу дикари с корзинкой отрубленных голов?

Ханкс не обратил внимания на издевки:

— Лит препятствовал охоте за Уолли и Гоффом. По всей вероятности, скрывал их в подвале этого самого дома. Когда до Лита дошли вести, что Его Величество недоволен, Лит пересрал и написал ему покаянное письмо. О чем это вам говорит?

— Что он предатель.

— Нет, Балти.

— Не смейте меня так называть. Это имя — для друзей, а вы к их числу не относитесь.

— Это говорит нам о том, что он слаб. И боится короля. А поскольку вы носитель королевского приказа, Лит от одного вашего вида снова обосрется со страху. Если только не покажете ему, что вы идиот.

— Вы все сказали?

— Да.

Уильям Лит, губернатор колонии Нью-Хейвен, принимал гостей, рассыпаясь в улыбках и с учтивостью, подобающей положению Балти. Когда губернатор узнал, зачем они прибыли, его лицо осело, как пудинг под дождем.

— Опять искать цареубийц? Но ведь Уолли и Гофф давно сбежали. — И добавил неловко: — Если они вообще тут когда-нибудь были.

— Мм, — сказал Балти строго, как недовольный учитель (тон этот хорошо был знаком ему по опыту).

Он щелкнул пальцами, и Ханкс, повинуясь этому знаку, преподнес губернатору наделяющий Балти полномочиями приказ Короны во всем его великолепии (пергамент, печати и прочее).

Лит изучил приказ. Мужчина в теле, он обильно вспотел. Балти приободрился.

— Конечно, — запинаясь, произнес губернатор, — я буду всячески содействовать. Но я боюсь, вы, мистер Сент-Майкл, проделали такой долгий путь напрасно.

— Сен-Мишель.

— Простите. Однако нам ничего не известно о судьях Уолли и Гоффе.

Балти мерил шагами комнату, оглядываясь по сторонам. Он постучал по стене. Топнул ногой по половице. Лит смотрел круглыми глазами.

Балти ухмыльнулся и произнес загадочно:

— Примите мое восхищение, господин губернатор. Ваше жилище весьма… просторно.

Наутро Балти и Ханкс пустились в путь — от Нью-Хейвена их отделяло еще пятнадцать миль. Ночь они провели на постоялом дворе. Губернатор Лит подчеркнуто не пригласил их переночевать у него.

— Неужели обязательно было заглядывать под кроватку младшей дочери? — спросил Ханкс. — Там бы и кролик не спрятался, а не то что двое цареубийц.

— Я хотел показать ему, что настроен серьезно.

— А в дымоход вы зачем смотрели? Тоже хотели показать, что серьезно настроены?

— В правление Елизаветы католические священники вечно прятались в дымоходах. Оказывается, быть порученцем Короны — чудо как весело.

— У Дэвенпорта я советую вам быть повежливей.

— Почему? Он ведь тоже прятал Уолли и Гоффа?

— Вероятно. Но он тут главный заправила.

— Пускай святоши Новой Англии трепещут пред именем короля!

— Если они и затрепещут, то скорее от ярости. Я рад, что вам весело, но мы сейчас въедем в стан врага. Готового к нашему появлению. Ваш новый друг губернатор Лит наверняка послал гонца, чтобы предупредить горожан. Что же до имени короля, не ожидайте поклонов и реверансов. Здесь короля ненавидят. Возьмите-ка лучше вот это.

Он порылся в седельной суме и протянул Балти пистоль.

— Умеете с этим обращаться?

— А как же.

— Он заряжен?

Балти заглянул в дуло.

— Господи Исусе! — Ханкс выхватил у него пистоль. — Скажите мне, мистер Сен-Мишель, вы хоть что-нибудь умеете?

— Но не станут же они стрелять в посланца короля. — Балти шмыгнул носом. Некоторое время они ехали в молчании. Наконец Балти произнес: — Или станут?

— Скоро узнаем.

Лес по краям королевской большой дороги расступился, и путники увидели Нью-Хейвен, лежащий у излучины огромного залива.

Город имел необычную планировку — он состоял из девяти квадратов, причем центральный играл роль общинного луга. По замыслу основателей, этот план символизировал лагерь евреев в пустыне, а также храм Соломона и Новый Иерусалим из Откровения Иоанна Богослова. Все это должно было вдохновлять обитателей города, принявших самоназвание «святые», на праведную жизнь.

С запада и востока город замыкали, как пара книжных подставок, два величественных, почти одинаковых горных кряжа, вершины которых поднимались на несколько сот футов над лесом. Они поражали своим цветом — кроваво-красным.

— Какие красивые, — восхищенно сказал Балти. — Как они называются?

— Голландцы назвали их Роденберг. Красные горы.

Балти задумался:

— Жаль, что голландцы пришли сюда первыми. Эти горы достойны названия получше.

— Так дайте им другое имя, что вам мешает?

— И дам! — Балти указал на западный утес. — Это будет Уолли. А это, — он указал на второй утес, — Гофф.

— Горы Цареубийц. Почему бы нет? Дайте знать губернатору Литу, чтобы он поменял надписи на картах.

— Поделом Нью-Хейвену. Подумать только, укрывать подобных людей!

Они продолжали путь. Ханксу, похоже, эти места были знакомы (кажется, ему все здешние места были знакомы), но его тут не привечали. Встречные прохожие злобно пялились на путников. Лит и впрямь послал гонца с предупреждением.

Они прибыли на неприятного вида постоялый двор у городской верфи под вызывающим названием «Приют цареубийцы».

Ханкс оставил Балти в номере, сказав, что должен пойти повидаться кое с кем. Опять загадка.

— Я пойду с вами. Не хочу оставаться тут в одиночестве.

— Нет. Мой связной не будет мне доверять, если я явлюсь не один.

— Я иду с вами.

— Нет, не идете.

Ханкс вручил Балти пистоль:

— Он в самом деле заряжен, будьте осторожны. Оттяните серпентин, вот так. Теперь он взведен. Постарайтесь не застрелиться.

Балти сидел на краю кровати, лицом к двери, с пистолем в руке. Часы текли медленно.

Ханкс вернулся уже ближе к вечеру и ничего не сказал о том, как прошло свидание (и с кем). Он и Балти вместе двинулись к преосвященному Дэвенпорту.

Дэвенпорт жил в одном из лучших домов города — в его жилище было целых тринадцать каминов. Ханкс сказал, что это говорит о храбрости преосвященного.

— Почему?

— Пуритане верят, что дымоходы — это пути, по которым бесы путешествуют в преисподнюю.

— Чушь.

— Я уверен, что преосвященный весьма заинтересуется вашими богословскими теориями.

— При чем тут богословие? Это чушь, и все тут.

Они остановились перед домом Дэвенпорта. Ханкс показал Балти особняк на улице Вязов, стоящий на углу наискосок от дэвенпортовского:

— Тут раньше жил Итон. Второй основатель города. У него яйца, видать, были еще покрепче.

— Почему?

— Девятнадцать каминов.

Дверь открыла хорошенькая молодая индеанка — на вид лет пятнадцати — в строгом платье горничной. Она провела их в гостиную. Мебели в гостиной было мало, но вся дорогая. Там сидел пожилой мужчина с добродушным лицом, в обычной для круглоголовых[29] черной шапочке и листал большую Библию.

Преосвященный Джон Дэвенпорт приветствовал гостей благосклонной улыбкой. Его сапфирово-синие глаза словно принадлежали совсем молодому человеку. Ничего похожего на мрачное лицо с поджатыми губами, которое представлял себе Балти. Дэвенпорт, казалось, был лишен всякой злобы и даже неспособен на суровость. Черты лица — тонкие, почти женственные. Если бы не аккуратная бородка — серебряная, пушистая, — издали его можно было бы принять за женщину.

— Мистер Сен-Мишель. Полковник Ханкс. Добро пожаловать.

Он обратился к служанке:

— Познаю-Бога, принеси эля нашим гостям. И скажи Необходиме, что ужинать будут трое.

Девушка присела в реверансе и выплыла из комнаты, бесшумно ступая босыми ногами. Балти уставился ей вслед.

— Познаю-Бога — это ее христианское имя, — пояснил Дэвенпорт. — Прежде чем я наставил ее в вере, ее звали Не-Знаю-Бога. Пожалуй, запнешься, прежде чем такое выговорить. Ее брата зовут Покайся. Из этого вы можете заключить, что его христианское воспитание, скажем так, еще не довершено. Меня самого квирипи зовут Очень-Большой-Ученый. Признаюсь, мне нравится это имя. Мы очень любим наших квирипи. Мистер Сен-Мишель, вам, должно быть, все это чрезвычайно странно. Полковнику Ханксу — в меньшей мере. Вы ведь родились в Новой Англии, полковник?

— В Бостоне.

— Я очень люблю Бостон. Правда, у нас с мистером Итоном возникли некоторые разногласия с губернатором Уинтропом, но я ему благодарен, ибо это он сподвиг нас покинуть Колонию Залива и основать нашу собственную. По иронии судьбы мы ныне против воли подчиняемся власти его сына. Не скрою, Нью-Хейвен не слишком рад, что Его Величество отдал нас под власть Коннектикутской колонии. Но мы верные подданные. Мы повинуемся. Однако я чересчур распространяюсь. Это стариковский порок. Простите. Мистер Сен-Мишель, вы приехали из Лондона?

— Да.

— Я прибыл оттуда в тридцать седьмом. Сюда перебрался в тридцать восьмом. Теофилус — мистер Итон, — подобно Моисею, раздвинул воды моря, чтобы привести нас в землю обетованную. Я так понял, что вы явились сюда в поисках цареубийц. Жаль, что мы не можем предложить их вам за неимением таковых.

— У мистера де Сен-Мишеля приказ Короны — задержать судей Уолли и Гоффа, — сказал Ханкс. Он извлек документ и вручил его Дэвенпорту для ознакомления.

Дэвенпорт лишь скользнул взглядом по приказу:

— Весьма смелое предприятие.

— Смелое? — повторил Ханкс. — Отчего же?

— Не секрет, что часть местных жителей питает определенное сочувствие к этим судьям.

— Я бы как раз этих жителей назвал смелыми, учитывая желание Его Величества свершить правосудие над убийцами его отца.

Дэвенпорт улыбнулся:

— Убийцами? Всего лишь несколько лет, и такие разительные перемены. Совсем недавно генералы Уолли и Гофф считались великими людьми, спасителями отечества. Ныне они — несчастные беглецы, изгнанники, разлученные с родными и близкими, гонимые до самых краев земли. Кое-кто считает несправедливым, что несчастья их должны длиться, когда столь многим деятелям той эпохи были оказаны милость и снисхождение. Не исключая лорда Даунинга.

Дэвенпорт продолжал:

— До нас дошел слух, что Его Величество пресытился местью. Однако ваше прибытие свидетельствует об обратном. Я могу лишь заключить, что слухи о сострадании и милосердии Его Величества ложны. Но идемте же трапезовать.

Дэвенпорт произнес пространную молитву перед едой — пресной кашей и еще более пресным месивом из переваренных корнеплодов. Вина к столу не подали, ограничившись водянистым пивом.

— Вы ищете моего содействия вашей миссии? — спросил Дэвенпорт. — Или это лишь визит вежливости? Я хотел бы всячески подчеркнуть, что счастлив принимать вас у себя.

Ханкс улыбнулся:

— Будьте покойны, преосвященный Дэвенпорт. Мы не ожидаем от вас содействия.

— Собираетесь ли вы обыскать мой дом, как ранее дом губернатора Лита?

— О, то был не обыск, — ответил Балти. — Скорее…

— Осмотр? — Дэвенпорт улыбнулся. — Что ж, я буду счастлив показать вам свое обиталище.

— Это не обя…

— Да, я бы хотел посмотреть, — сказал Ханкс.

— Всенепременно, полковник! Кто знает, что мы обнаружим. Возможно, спрятанный клад. Священный Грааль. Но если мы не найдем судей, прячущихся у меня под кроватью или в шкафу, могу ли я предложить, чтобы вы поискали их в Новом Амстердаме?

— О? — воскликнул Балти.

— Я совершенно не удивлюсь, если они окажутся там. Новый Амстердам уже вошел в поговорку как пристанище для всех бегущих из нашего богобоязненного края. Подлинно Содом и Гоморра, царство греха и разврата. Но ничего удивительного, ведь Новый Амстердам принадлежит Голландии. Голландцы явились в Новый Свет с одной целью — ради торговли, обогащения. Англичане же пришли освятить эту землю во славу Божию.

— И Богу было угодно приготовить англичанам стезю, ниспослав великое поветрие, дабы очистить эту землю от ее прежних обитателей. Аминь.

— Вы издеваетесь, полковник Ханкс. Но не послал ли Господь семь казней на Египет?

— Воистину. Жабы, кровь, язвы, огненный град, саранча и тьма. Я что-то пропустил. Как же сам Господь не сбился со счета? Гораздо проще послать одну голландскую оспу.

Дэвенпорт покрылся инеем:

— Вы злоупотребляете моим гостеприимством, полковник, богохульствуя у меня за столом.

— Ужасные люди эти голландцы. — Балти попытался немного отогреть атмосферу. — Хотя сыр они делают знатный. Мой зять, Сэмюэль Пипс, весьма важная персона в Морском управлении, говорит, что, возможно, скоро мы с ними опять будем воевать.

— Нас мало интересуют европейские стычки, мистер Сен-Мишель. Хотя, конечно, как верные подданные мы молимся за победу английского оружия. И за здоровье короля. Судя по доходящим до нас слухам о роскоши и наслаждениях, царящих при дворе, здоровье Его Величества подвергается немалым испытаниям.

Вошла индеанка со следующим несладким блюдом — каким-то розоватым пудингом, с виду совершенно безвкусным.

— Познаю-Бога, скажи, какова третья заповедь?

— Не кощунствовать.

— Очень хорошо. А шестая?

— Не убивать.

— Ступай, дитя.

— Весьма впечатляет, — сказал Балти.

— Да, она делает успехи.

— Вы знакомы с Метакометом, сахемом вампаноагов? — спросил Ханкс.

— Тем, которого прозвали «король Филипп»? Не имел удовольствия.

— Возможно, еще познакомитесь. У него есть присловье: «Когда пришли белые люди, у них была Библия, а у нас земля. Теперь у нас есть Библия, а земля — у белых людей».

— У наших квирипи есть и земля, и Библия.

— Да, вы с мистером Итоном были весьма щедры. Вы оставили им — сколько там? Тысячу двести акров их же собственной земли?

— Им больше и не нужно. Охотиться и ловить рыбу они могут и на нашей.

Ханкс улыбнулся:

— В самом деле, чего им еще желать? Жадность — один из семи смертных грехов.

— Квирипи искали у нас защиты от своих врагов — пекотов и мохеганов. Мы защитили их.

— Все отлично устроилось. Хотя после резни в форте Мистик они могут не бояться пекотов.

— То была война, полковник.

— В самом деле. Притом освященная Богом. Как написал капитан Андерхилл в своей прокламации, «нам достаточно света от Слова Божия, чтобы действовать». Интересно, хватало ли ему света от Слова Божия, чтобы действовать против сиваноев и ваппингеров у Паунд-Ридж. Еще семьсот душ индейцев, сожженных заживо. Видимо, Всевышний не до конца очистил эту землю, приготовляя путь англичанам. Упущение с Его стороны.

— Вы оскорбляете, сэр. — Дэвенпорт побагровел.

— Простите меня. Я родился в Новой Англии, мне недостает английских манер.

Дэвенпорт поднялся:

— Мистер Сен-Мишель, прошу меня извинить. Мне нужно готовиться к завтрашней проповеди. Надеюсь увидеть и вас.

— Вы были грубоваты со старичком, — заметил Балти. — А еще говорили «повежливей». Вы были примерно так же вежливы, как осадный таран.

— Я не терплю определенный вид лицемеров.

— Обед ужасный. А эта бесконечная молитва перед едой! Я думал, владелец тринадцати каминов может позволить себе приличного повара. Идем, а то вы весь кипите. Выпьем, чтобы вы не вскипели окончательно.

Они пили ром с пивом в «Приюте цареубийцы».

— Значит, старый стервятник достал вас до печенок, — заметил Балти. — Ну и ну. Оказывается, у полковника Ханкса в броне прореха. Хайрем Ханкс, оказывается, все же человек. Хвала Господу. Ну что, еще по одной — и на боковую?

Ханкс ушел в собственные мысли:

— Мы их найдем. Клянусь Богом, мы их найдем.

— Кого?

— Судей.

— Так мы же для этого сюда и приехали?

— Теперь — да, — загадочно сказал Ханкс.

Глава 15

Укрой изгнанных

Наутро Ханкс, страдающий похмельем, объявил, что не намерен вместе с Балти идти слушать проповедь Дэвенпорта по случаю дня Господня; более того, что он охотней послушал бы проповедь Калигулы о добродетелях.

— Но сегодня ведь и правда день Господень, — сказал Балти. — Судя по вашему виду, вам это не повредило бы.

— В жопу день Господень.

— Как пожелаете. Но таверны сегодня закрыты. Что вы намерены делать?

— Охотиться.

— Это уж точно запрещено по воскресеньям. Все запрещено. Пока вы храпели, я пошел вниз попросить у служанки горячей воды для бритья. И знаете, что эта замараха мне сказала? В день Господень не дозволено бриться. И гулять. И помоги вам Господь, если вас увидят бегущим; разве что бежите вы в церковь. Эта стерва тут же добавила, что готовить сегодня тоже нельзя. Так что горячего ужина нам сегодня не видать. Ах да, мести пол и застилать постели тоже запрещено. Я спросил ее: «А умирать со скуки? Это-то в день Господень можно?» Она на меня оскалилась. Какие веселые воскресенья в Нью-Хейвене. На кого же вы собрались охотиться?

— На судей.

— О. Я уверен, что и это запрещено, причем не только сегодня. Кстати, а что вы имели в виду вчера ночью, когда я сказал, что мы сюда для этого и приехали, а вы ответили: «Теперь — да»?

— Не помню. Я был пьян.

— Я тоже был пьян. Но я-то помню. Должно быть, еще одна из ваших тайн, черт бы их побрал.

— Не смейте сквернословить в день Господень.

Балти отправился в дом собраний, стоящий на общинном лугу Нью-Хейвена. Встречные пронзали его холодными взглядами. На него показывали пальцами, как на зачумленного. Неужели Дэвенпорт и Лит за ночь вывесили плакаты с портретами Балти и Ханкса, чтобы оповестить жителей города? Был прекрасный весенний день, но в атмосфере ощущался явственный холодок.

Дом собраний был битком набит. Балти стоял в дальнем от кафедры конце, у двери, как нищий, у которого нет денег на сидячее место.

Вошел преосвященный Дэвенпорт и поднялся на кафедру. В руках у него была та же Библия, которую он вчера читал дома.

Балти впервые оказался в молитвенном доме новоанглийских пуритан. Он был воспитан в гугенотской вере и привык к простому убранству церквей. Но эта была как-то агрессивно не приукрашена. Не было даже вазы с цветами, чтобы добавить нотку тепла или напомнить людям, что за этими мрачными стенами земля бурлит жизнью, пробуждаясь и расцветая по весне. Неужели цветы тоже запрещены в воскресенье? Где это в Библии сказано, что день Господень должен быть уныл и безрадостен? Разве там не говорится, что Господь любит цветы? Лилии долин. А в этой церкви согреет разве что упоминание об адском огне.

Дэвенпорт заметил Балти и приветственно кивнул ему. И заговорил, обращаясь к собравшимся, но не о пламени преисподней. Он держался как радушный хозяин, каким был вчера, пока Ханкс не начал его дразнить.

Дэвенпорт объявил, что сегодняшняя проповедь будет посвящена двум темам. Первая взята из Послания к евреям, глава тринадцатая, стих второй: «Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство ангелам».

Какой приятный сюрприз, подумал Балти. Дэвенпорт распространялся о том, сколь похвально привечать странников, особенно незнакомых. Он призвал конгрегацию — в которую, похоже, входило все население Нью-Хейвена — распахнуть двери и делиться имением своим. Очень мило, особенно то, что чужестранцы могут оказаться ангелами в ином обличье. Вот истинно христианский дух. Пожалуй, Ханкс был несправедлив к старичку.

Голос Дэвенпорта, словно музыка, рос и наполнял помещение. Дом собраний больше не казался холодным, чуждым и суровым. Кафедра стала очагом — манящим убежищем от внешнего мира, наполненного отнюдь не цветами, но злом мира, где обитает дьявол во плоти. Дэвенпорт едва заглядывал в Библию. Он знал Писание наизусть. Слова взлетали со страниц, как струйки дыма из кадильницы, освящая и напояя сладостью. Балти был весьма впечатлен.

Дэвенпорт разделался с первой темой и умолк. Слушатели замерли. Он перевернул страницы и открыл шестнадцатую главу Исаии, стих третий, который гласил: «Составь совет, постанови решение; осени нас среди полудня, как ночью, тенью твоею…»

Балти снова сдался мелодичному голосу проповедника. Он закрыл глаза, представляя себе слова как музыкальные ноты флейты, виолы да гамба, лютни. Лютни… Он вспомнил братца Сэма и его любимую лютню и как он достает ее после ужина и…

— «…укрой изгнанных, не выдай скитающихся».

Балти открыл глаза. «Укрой изгнанных»?! Собравшиеся завопили: «Аминь!»

Это не проповедь! Дэвенпорт с амвона передает инструкции: «Спрячьте цареубийц». Ах ты старый коварный стервятник! Еще и пригласил Балти послушать.

Сердце Балти забилось чаще. Это определенно подтверждает, что Уолли и Гофф еще в Нью-Хейвене. Надо бежать — плевать, что воскресенье, — надо бежать и сказать Ханксу.

Балти приготовился уйти, но тут конгрегация дружно ахнула. Балти тоже ахнул. И замер.

Это на деле или только видение?

Видение или нет, оно стояло лишь в нескольких шагах от Балти. Все собравшиеся смотрели, раскрыв рты. Аханье перешло в стоны, стоны — в крики. Матери прикрывали детям глаза.

Видение поплыло по проходу в сторону Дэвенпорта.

Это была молодая женщина, обнаженная. Совершенно обнаженная. При виде ее спины Балти передернуло. Спину покрывала сетка кровавых полос, незаживших рубцов. Следы жестокого бичевания.

Она все приближалась к Дэвенпорту. Паства застыла на месте. Поднялся крик:

— Блудница! Ведьма! Сатанинское семя! Преосвященный, спасите нас!

Женщина дошла до конца прохода и остановилась, глядя на Дэвенпорта. Конгрегация орала и ревела. Дэвенпорт воздел руки. Воцарилась тишина.

— Женщина, ты опять оскверняешь дом Господень?

«Опять?» — подумал Балти.

Двое мужчин в форме стражников побежали по проходу. Они схватили девушку с двух сторон. Она обмякла. Они потащили ее вон. Балти увидел ее лицо. Ей было никак не больше двадцати лет. Она оказалась неожиданно красивой. Лицо было странно спокойным — словно она прогуливалась по саду в летний день. Словно ее не волокли два грубых стражника и спина у нее не была изодрана бичом.

Пока ее тащили мимо Балти, их взгляды скрестились. Она улыбнулась ему и исчезла.

Балти помчался обратно на постоялый двор. Вслед ему летели крики нью-хейвенских «святых», обличающие в нарушении дня Господня.

Ханкс все еще валялся в постели. Балти притормозил, переводя дыхание.

— Похоже, проповедь была незаурядная, — заметил Ханкс.

Балти рассказал об увиденном.

— Ханкс, у нее лицо ангела! Я стоял совсем рядом. Когда ее тащили, она посмотрела на меня и улыбнулась. Улыбнулась!

Ханкс ничего не ответил.

Балти продолжал фонтанировать словами:

— Она, должно быть, сумасшедшая. Тронутая. Но как можно бить подобное создание плетью. Это чудовищно. Невиданное зрелище.

— Она не сумасшедшая, — сказал Ханкс. — Она квакерша.

— Квакерша? Откуда вы знаете?

— Это их типичная манера.

— Что?

— У их женщин. Они так протестуют.

— Ходят по церквям в чем мать родила?

— Или по городу.

Балти задумался:

— Ну что ж, я считаю, это и есть сумасшествие. Во всяком случае, помешательство.

— Любая религия — помешательство.

— Иисус же не гулял по городу голый.

— Да, но он специально искал себе неприятностей. Скажете, нет? Вот и квакеры то же самое. Они радуются гонениям. Они так выполняют свое предназначение в жизни.

Балти взвесил услышанное:

— Чертовски странное дело, с какой стороны ни посмотреть. От этого зрелища сердце разрывалось. Стражник, накричавший на меня за беготню в день Господень, сказал, что ее будут судить завтра. Вероятно, в день Господень судить не положено. Что с ней сделают?

— Указ короля запрещает местным преследовать квакеров. Никаких больше повешений, бичеваний, отрезания ушей и клеймления. Чем теперь местные будут развлекаться?

— Ее уже бичевали. Похоже, указ Его Величества не дошел до нью-хейвенских святош.

— Ее будут судить не за квакерство. Обвинят в нарушении общественных приличий. Осквернении дня Господня. Кощунстве. — Ханкс задумался. — Интересно, против чего она протестует.

— Надо что-то делать. Послать весть Уинтропу. Он порядочный человек. Он их остановит.

— Они имеют право обвинить ее в нарушении приличий и кощунстве. До Хартфорда и обратно — два-три дня езды. А все, что собираются с ней сделать, сделают завтра. Пуритане любят отправлять правосудие незамедлительно.

— Если бы вы ее видели, то не шутили бы так бессердечно.

— Мы здесь, чтобы искать цареубийц. А не впутываться в местные гражданские склоки.

— А вы, оказывается, рыцарь.

Балти вдруг впечатало спиной в стену, и рука Ханкса сдавила ему горло.

— Кой дьявол в вас вселился? — прохрипел Балти.

Ханкс отпустил его. Отошел и встал у окна, глядя наружу, на верфь. Балти потер шею.

— Раз уж вы ничего не знаете, я даже не буду спрашивать, слыхали ли вы фамилию Дайер. Мэри Дайер. Благородная женщина. Квакерша. Подруга Энн Хатчинсон. Эндикотт судил ее вместе с двумя другими квакерами. Мужчинами. Мужчин повесили. Люди начали роптать, поэтому для Дайер приговор заменили на ссылку.

Она покинула Массачусетс, но потом вернулась. Он приказал ее выпороть плетью. Она не сдавалась. Эндикотт снова судил ее и на этот раз приговорил к повешению.

Было прекрасное летнее утро. Явился весь город. У нее были поклонники, у миссис Дайер. Даже среди пуритан-святош Бостона. Как я уже говорил, она была благородная женщина.

Эндикотт и его городские советники боялись людского гнева. Они вызвали ополчение. Сотню вооруженных солдат.

Было тихо. Только пели птицы на деревьях. Даже в кроне вяза, на котором ее должны были повесить. Потом забили барабаны, и птиц уже не стало слышно.

При этом присутствовал преосвященный Уилсон. Он был ее пастором до того, как она перешла в квакерство. Старик, изъеденный ненавистью. Накануне он произнес проповедь, в которой сказал, что готов нести огонь в одной руке и хворост в другой, пока не сожжет всех квакеров в мире.

Она взошла по лестнице, а Вилсон проклинал ее и требовал, чтобы она раскаялась. Она не выказала страха. Сказала, что ей не в чем каяться.

Зачитали приговор, и она повисла и закачалась. Барабаны замолчали. И тогда стало снова слышно птиц.

Ханкс отвернулся от окна и стал лицом к Балти.

— Я командовал отрядом ополченцев. Это были мои солдаты. Моя казнь. Понимаете? Все свое право называться рыцарем я утратил в тот день на бостонском общинном лугу. На следующий день я подал в отставку.

Они помолчали. Балти сказал:

— Мой отец командовал стражей короля Генриха Четвертого в день, когда тот ехал по Тюильри. Фанатик из католиков прыгнул в карету и заколол короля насмерть. Папу не судили, но… мне кажется, он так и не оправился.

— Это вы так пытаетесь меня утешить?

— Чем могу. В смысле утешения.

Ханкс вздохнул:

— Что ж, мистер Сен-Мишель. Давайте посмотрим, что можно сделать для этой вашей квакерской девицы.

Глава 16

Как, всего пять фунтов?

— Введите арестованную!

Мировым судьей был хорошо упитанный мужчина по фамилии Фик. Губернатор Лит назвал его в разговоре «Надежный». Балти и Ханксу осталось лишь гадать, было ли это имя, данное судье при крещении, или просто эпитет.

Зал суда был переполнен — «святые» пришли посмотреть, как вершится правосудие в Новой Англии.

Ввели арестованную — одетую, со связанными спереди руками. Конвоировали те же стражники, что выволокли ее из дома собраний. Балти вглядывался в ее лицо. Оно было таким же, как прежде, — сосредоточенным, без тени страха. В одежде она казалась еще моложе.

— Назовите свое имя.

— Мое имя тебе хорошо известно.

— Не играйте с судом, или это для вас плохо кончится!

— Я и не жду, что это кончится для меня хорошо, сэр, — независимо от того, буду я играть или нет.

— Запишите имя арестованной в протокол как «Благодарна Мотт, квакерской веры, из Нью-Хейвенской колонии». Миссис Мотт, вы обвиняетесь в непристойном поведении и осквернении дня Господня. Еще вы обвиняетесь в том, что совершили это неоднократно. Признаете ли вы себя виновной или невиновной?

— Я ничего не признаю.

— Вы должны.

— Как могу я что-либо признать, если не признаю твоей власти?

— Вы ощутите ее на себе!

— Я мню, каждый день есть день Господень. Что же до непристойности, все мы сотворены по Божьему образу и подобию. А посему как тела наши могут быть непристойными?

— Вы усугубляете свою вину дальнейшим кощунством. Это никуда не годная защита.

— Если я не признаю́ своей вины, как могу я ее усугубить?

— Покайтесь в своих грехах, и приговор будет смягчен. Иначе вас будут судить сурово.

— Надо мной есть лишь один судия, который будет судить также и тебя.

— Довольно! Упорствуя, вы сами себя обличили. Благодарна Мотт, вас выведут отсюда немедленно и привяжут к задку телеги, обнажив сверху до пояса. И, начиная с Нью-Хейвена, вас будут жестоко бичевать в каждом из городов — в Милфорде, Фэрфилде, Стрэтфорде, Файвмайлсе, Норуоке, Стэмфорде и Гринвиче. Вдобавок к чему вы уплатите штраф в пять фунтов.

В зале воцарилась тишина. И вдруг кто-то громко, презрительно захохотал:

— Как, всего пять фунтов? Она легко отделалась!

Все взоры обратились на Ханкса.

Мировой судья Фик пронзил его взглядом:

— Вы издеваетесь над судом? Как вы смеете, сэр! Придержите язык, иначе сами окажетесь под следствием. Здесь не место для шуток.

— Вот это чистая правда, Надежный Фик. Я прибыл в Нью-Хейвен два дня назад и с тех пор еще не слышал ни одной шутки. Даже от деревенских дурачков, которые тут, как я погляжу, преизобилуют.

— Бейлиф, арестуйте этого человека!

Бейлиф шагнул к Ханксу. Тот откинул полу плаща, обнажив саблю. Бейлиф заколебался.

— Вы пришли в суд вооруженным! — закричал Фик. — Вы нарушаете законы!

— Куда уж мне до вас.

— Схватить его!

Стражники двинулись к Ханксу. Он откинул другую полу плаща, открыв пистолет за поясом. Невооруженные стражники остановились.

Губернатор Лит вскочил, побагровев лицом:

— Мистер Сен-Мишель, сэр, усмирите своего пса!

Балти тоже встал:

— Позвольте мне приблизиться, господин судья Фик.

Фик уставился на него. Взглянул на Лита, а тот — на преосвященного Дэвенпорта. Дэвенпорт кивнул.

— Хорошо. Приблизьтесь.

Балти подошел к судье и положил перед ним свой приказ.

— Именем нашего державного правителя, Его Величества Карла Второго, короля Англии, Шотландии, Франции и Ирландии, а также сей колонии Новая Англия, я арестую эту женщину!

— Что?!

Балти указал на подпись под приказом:

— Видите, это подпись лорда Даунинга. У его светлости прекрасный почерк, вы не находите?

Фик, Лит и Дэвенпорт исследовали поданный документ.

— Ваш приказ не дает права арестовать эту женщину, — сказал Фик.

— О, Надежный, тут я не могу с вами согласиться.

— Это безобразие! Вы, сэр, ведете себя недостойно!

Дэвенпорт поднял палец, требуя тишины, и заговорил:

— Мистер Сен-Мишель, мы все — верные подданные короля. Ваш приказ состоит в том, чтобы задержать цареубийц, Уолли и Гоффа. Он не наделяет вас полномочиями по ныне рассматриваемому делу, не имеющему никакого отношения к вашему поручению.

— А! Со всем моим уважением, преосвященный, наделяет.

Дэвенпорт откинулся на спинку стула:

— Каким образом, сэр? Что общего у этой блудницы с королевским приказом?

— Я имею основания полагать, что она знает нечто о местонахождении судей.

По залу пробежал ропот.

— Посему я прошу суд передать ее мне под охрану, чтобы я мог ее допросить. Но благодарю, что предостерегли меня о ее блудной натуре. Мы с полковником Ханксом будем бдить, дабы она не ввела нас во искушение.

Дэвенпорт подался вперед с деловым видом:

— Вы блефуете, мистер Сен-Мишель. И весьма сильно испытываете наше терпение. Я еще раз прошу вас прекратить. Иначе вас ждут тяжкие последствия.

— Вы угрожаете посланцу Короны?

— Я всего лишь указываю на то, что вас двое. А нас — целый город.

— Значит, вы бросаете вызов посланцу Короны. Ай-яй-яй. Это весьма серьезно, преосвященный.

— От нас до Лондона много миль пути.

— Воистину. Причем крайне мучительного пути, водного. А вот Хартфорд не столь далеко.

— При чем тут Хартфорд, сэр?

— В Хартфорде с живейшим интересом следят за моей миссией. Мы проехали через него по пути сюда. Губернатор Уинтроп — гостеприимнейший хозяин. Он весьма тепло рассказывал нам о своей дружбе с королем. Он провел несколько месяцев при дворе, когда получал королевскую хартию, дающую ему власть над Нью-Хейвеном. Более того, это он придал в мое распоряжение полковника Ханкса из Коннектикутского ополчения. Для содействия мне. Всяческого.

Дэвенпорт указал на Лита:

— Губернатор Нью-Хейвена здесь, а не в Хартфорде! По условиям хартии Уинтроп не получает полной власти, пока…

Балти поднял руку:

— Преосвященный! Судья Фик! Губернатор Лит! Данное дело подлежит рассмотрению этого суда. Вы открыто угрожали нам, — Балти обвел широким жестом зал суда, — в присутствии всех собравшихся здесь свидетелей.

Его слова возымели эффект. На лицах зрителей отразились нерешительность и страх.

— Спросите себя: стоит ли смерть этой девушки — или моя и полковника Ханкса — того, чтобы на ваши богобоязненные головы пал гнев короля? Мне кажется, это слишком дорогая плата за удовольствие посмотреть, как одну молодую женщину засекут до смерти. Даже если прибавить сюда штраф в пять фунтов. Неужто в Нью-Хейвене нету других развлечений? Быть может, вам понравились бы некие зрелища, устрояемые в Лондоне. На коих предателей, ослушников воли Его Величества, волокут по улицам, подвешивают, потрошат и четвертуют.

Фик и Лит побелели. Их взгляды обратились на Дэвенпорта. Он безо всякого выражения смотрел на Балти, потом молча кивнул. Благодарна Мотт перешла под охрану представителей Короны.

Балти и Ханкс вывели девушку из здания суда под ледяными взглядами ньюхейвенцев.

— Сэр, я ничего не знаю об этих судьях, о коих ты… — шепнула она Балти.

Он сжал ее руку:

— Не сейчас!

Готовые, оседланные лошади уже ждали в конюшне на дальней стороне Восточного ручья на окраине города. Благодарна села позади Балти. Они поехали на север, к красной горе, которую Балти окрестил Гофф.

— Мистер Сен-Мишель, вы держались молодцом, — сказал Ханкс.

— Я в юности немного играл на театре. Мне вечно доставались роли девушек.

— Сегодня вы вели себя как мужчина.

Балти обернулся к Благодарне. Он протянул ей руку, преувеличенно тряся ладонью:

— Видите? Я один из вас.

— Как это?

— Я трепещу.

Ханкс кинул Балти фляжку. Балти сделал большой глоток и протянул фляжку через плечо Благодарне. Та покачала головой.

— Куда вас отвезти? — спросил Ханкс.

Она указала в сторону утеса:

— Мой дом вон там.

— Дома вы не будете в безопасности. Вы можете укрыться у друзей? Мы вас отвезем к ним.

— Я не могу укрыться у них, ибо тем навлеку на них опасность.

— Но мы не можем взять вас с собой.

— Я и не прошу тебя об этом.

— Слушайте, мисс…

— Миссис, будь так добр.

— Где же тогда ваш муж?

— Он мертв.

— Против чего вы протестовали? — спросил Балти.

— Я не буду впутывать тебя в мои дела, сэр. Для твоего же блага.

— Уже поздновато.

— Все равно.

— Это что, какие-то квакерские дела?

— Конечно, это квакерские дела, — фыркнул Ханкс. — А вы думали, она решила представить перед горожанами историю леди Годивы?

— Я ее спрашивал.

— Что бы я ни сделала, у меня были на то свои причины.

— Дважды? После того, что с вами сотворили в первый раз?

— Мое дело правое, и оно сильнее, чем любая кара, которую на меня могут обрушить. Пусть даже неоднократно.

— Должно быть, это весьма важное дело, если вы готовы, чтобы вас засекли до смерти.

— А ты правда приехал из Лондона?

— Да.

— Какой он?

— Ну, он… очень большой. Двор Его Величества — самый роскошный во всей Европе.

— Вы там днюете и ночуете, надо полагать, — фыркнул Ханкс.

— И ты приехал арестовать судей?

— Да. Вы, случайно, не знаете, где они?

— Если бы и знала, не сказала бы тебе.

— Вот вам и благодарность.

— Прошу, остановись. Я спе́шусь тут.

Балти придержал лошадь. Благодарна соскользнула на землю.

— Куда же вы пойдете?

— Я найду путь. Я хорошо знаю эти леса.

Из-под белого чепца выбилась бахрома золотых кудряшек. У квакерши было лицо молочницы — круглое, мягкое, свежее, розовое. Она улыбнулась Балти. Ямочки на щеках придали ей игривость, которая не вязалась с девственной, как у весталки, манерой держаться.

— Отчего ты на меня так смотришь, сэр?

— Пытаюсь постичь вас, миссис Мотт.

— Прощай, мистер Сен-Мишель. Прощай, полковник Ханкс. Ты и ты сделали для меня доброе.

Она пошла прочь. Спина муслинового платья пропиталась кровью от ран. Это жуткое зрелище не вязалось с волшебной легкостью походки. Балти провожал женщину взглядом, пока она не исчезла.

— О боже, — застонал Ханкс. — Влюбился.

— Нимало. Мне просто ее жаль. Признайте, она весьма хороша собой.

— Избегайте квакерских женщин, мистер Сен-Мишель. От них одни неприятности.

— Это сильно сказано — после того, что вы мне поведали вчера ночью.

Ханкс развернул коня в сторону Нью-Хейвена.

— Стойте, — сказал Балти. — Мы что, возвращаемся? После сегодняшнего мы не пользуемся любовью у горожан.

— Но ведь у вас приказ. Уязвлять население Нью-Хейвена. Пока что вы прекрасно справляетесь.

— Что значит «у меня приказ — уязвлять население Нью-Хейвена»?

— Я неудачно выразился.

— Мой приказ, четко изложенный в письменном виде, состоит в том, чтобы арестовать судей.

— Совершенно верно. Так что, едем его выполнять?

— Я вам скажу, что на самом деле уязвляет, — обиженно сказал Балти. — Ваши чертовы секреты.

— Да, могу себе представить. Так вы едете?

— Нас разорвут в клочья.

— Не думаю. Вы же им сказали, что стоит вам щелкнуть пальцами, и солдаты Уинтропа обрушатся на них, как четыре всадника Апокалипсиса.

— Я блефовал.

— Но они этого не знают. Так вы хотите найти судей или нет?

— Да, но…

— Они все еще в Нью-Хейвене. И мы их найдем. Но сначала надо выпить. Когда хорошенько поуязвляешь пуритан, от этого ужасно хочется пить.

Глава 17

Мистер Макрель

Они сидели в углу портовой таверны под названием «Дикобраз». В таверне было людно. Может, Новая Англия и населена святыми, но выпить они явно любят.

Ханкс сказал, что знает кого-то в Милфорде, соседнем городке. Завтра поедет и найдет его.

— Я поеду с вами. Я не останусь тут один. Вон тот человек у окна смотрит на нас.

— Я заметил.

То был плотный мужчина лет сорока с кустистыми бровями. На щеках румянец, выдающий любителя выпить. Увидев, что Балти и Ханкс смотрят на него, он кивнул и коснулся своей шляпы. Подошел к ним. Держался он уважительно, подобострастно.

— Приветствие тебе и тебе, сэры. Для меня величайшей честью будет купить тебе и тебе выпить.

— Почему бы и нет? — ответил Ханкс.

Мужчина ушел и вернулся с двумя большими кружками эля.

— Могу ли я присоединиться к тебе и тебе? — Он сел и заговорил шепотом: — Я был сегодня утром в суде, где ты и ты спасли миссис Мотт. Да благословит Господь тебя и тебя, сэры. Да благословит Господь тебя и тебя. Ты и ты — ангелы, посланные небом.

— Ну не могли же мы сидеть сложа руки, — пожал плечами Балти.

— Саймон Макрель, к твоим услугам. Я друг истины, как и та, кого ты спас.

— Чей друг? — переспросил Балти.

— Квакер. Мы зовем себя «друзьями».

— А. Понятно.

Ханкс поднял кружку:

— В таком случае за дружбу!

Макрель придвинулся ближе:

— Вы ищете цареубийц Уолли и Гоффа?

— Да.

— Я кое-что знаю. Впрочем, может быть, это ничего не значит…

— Продолжайте.

— Моя ферма сразу за Восточной горой. За красным утесом. Маленькая ферма. Ничего особенного. Кукуруза, тыква, свекла. Немного табаку. Сад. Яблоки, персики. О прошлом годе персики замечательно уродились. Куры. Несколько свиней. Яйца — самое прибыльное дело, после табака…

— Мистер Макрель, — прервал его Ханкс, — вы собирались поведать нам о цареубийцах или о сельском хозяйстве?

— Простите. Перейду к делу. Один из моих батраков — мальчик, он умом не блещет, но мальчик хороший, не склонен к сочинительству, понимаете… У нас начали пропадать яйца. Наши куры отлично несутся, но когда бывает гроза с молнией и громом…

— Мистер Макрель.

— Простите, простите. Мальчик… он сказал, что видел двух человек. Они вроде как прятались. В лесу возле курятника. Два раза он их видел. Опять же возможно, что это ничего не значит.

— Он их описал?

— Да, да. Меня поразило то, что он назвал их старыми. И сказал, что они держались как солдаты.

— А как держатся старые солдаты?

— Ну, полковник, вам лучше знать. Видимо, он имел в виду, что у них спина прямая. Аккуратная внешность. Вот. Он сказал, что они такие были, аккуратные. Бороды подстрижены. В общем, не похожи на бродяг.

— Ну что ж, мистер Макрель. Благодарю вас. Говорите, ваша ферма за горой?

— Я могу отвести туда тебя и тебя, если хотите. Я ехал домой, когда заметил вас через окно таверны. Моя лошадь стоит снаружи.

— В таком случае мы допьем свои кружки и присоединимся к вам.

Он вышел.

— Ты гляди, какая неожиданная удача, — сказал Балти.

— Вам ничего не кажется странным в нашем новом друге-квакере?

— Брови?

— Он путается в квакерских местоимениях. То «ты», то «вы». Квакеры никому не говорят «вы». И ботинки у него чересчур блестящие для фермера. И еще квакеры не желают иметь ничего общего с местью. И с применением силы. Даже ваша обожаемая миссис Мотт, которой мы жизнь спасли, не захотела нам помочь. А Макрель сам вызвался. С чего бы?

— О черт. Значит, это ловушка?

— Безо всякого сомнения, я бы сказал.

Балти осторожно выглянул в окно:

— Свинья. Омерзительно пресмыкался перед нами. «Да благословит Господь тебя и тебя. Ты и ты — ангелы». Давайте скинем его с пристани. Пускай его омары съедят. А какие тут омары! Огромные, что твои морские чудовища.

— Это, конечно, было бы весьма приятно, но все же возможно, что мистер Макрель говорит правду. Может, он недавно обратился в квакерство и еще не научился правильно говорить «ты». Притом некоторые фермеры чистят обувь, прежде чем идти в город. Чтобы не показаться полной деревенщиной. Но я еще не встречал квакера, готового содействовать охоте на людей.

— Тогда какая нам тут может быть выгода?

— Если это ловушка, он идет на большие неприятности. Рискует.

— Ближе к делу, умоляю.

— Он идет на риск. Поэтому возможно, что, защищая судей, он преследует личный интерес.

— Ну допустим. И?..

— А в этом случае он, может быть, знает, где они.

— А! — Балти подумал. — И… что? Вы предлагаете нам отправиться к нему в ловушку?

— А что, у вас другие планы на вечер? Пойдете изучать Писание вместе с преосвященным Дэвенпортом? Вот, держите.

Он сунул Балти пистоль под столом.

Балти уставился на предмет, лежащий у него на коленях.

— Он заряжен, — сказал Ханкс. — Оттяните серпентин большим пальцем…

— Да, да.

— Постарайтесь меня не пристрелить. Подумайте о том, как одиноко вам будет без меня.

— Я все еще не понимаю, что умного в том, чтобы взять и войти в западню.

— Мудрость — когда при этом знаешь, что идешь в западню.

— Не правда ли, великолепное зрелище? — произнес мистер Макрель, когда они завидели утес. Лучи послеполуденного солнца окрасили его в огненно-красный цвет. — Этот кровавый цвет — от примеси железа в камне. Сколько лет здесь живу — и все любуюсь.

И правда, великолепное зрелище, подумал Балти. Ханкс удостоил утес лишь беглым взглядом.

Сумерки напитали воздух прохладой, а свет — сиреневатым оттенком. Путники ехали вдоль ручья, огибавшего подножие утеса. Темнело. Крики ястреба отражались эхом от гладкого каменного кряжа.

— Хищные птицы, — заметил Макрель. — Квирипи отлично охотятся с соколами.

Они остановились напоить лошадей.

— Далеко еще? — спросил Ханкс.

— Меньше мили. Моя земля начинается у подножия вон того склона, что идет вверх к утесу. И продолжается до самого утеса.

— Уже темнеет.

— Я хорошо знаю дорогу.

— Странное место для фермы, не так ли?

— Отчего, полковник?

— Нет воды.

— О, у нас есть горные ручьи, — сказал Макрель. — Я не стал бы таскать воду в гору каждый день. Здесь хорошая земля, увидите. И такого обзора нет ни у кого в Новой Англии.

Через полмили они начали подниматься вверх по склону. Уже почти совсем стемнело.

— Я поставил мальчика сторожить в курятнике. Если вы хотите, можете сторожить вместе с ним. Или из дома. Как тебе и тебе удобнее.

— Весьма признательны. Скажите, мистер Макрель, давно ли вы исповедуете квакерство?

— Всю жизнь. С колыбели.

— Вам повезло. В наше время люди очень часто меняют веру.

— Да, это большое утешение.

— А можно ли узнать, сколько вам лет?

— Сорок два будет в ноябре. И у меня до сих пор все зубы свои. Во всяком случае, большинство.

— Примите мои поздравления. Однако меня удивляет нечто.

— Что же?

— Мистер Фокс основал квакерскую веру — когда бишь? — лет пятнадцать назад. Однако вы говорите, что трепещете с колыбели. Значит, вы либо пророк, либо лжец.

Макрель дернул поводья и развернул коня, оказавшись лицом к лицу с Ханксом. Тот уже выхватил пистоль.

— Что ты на это скажешь, мистер Макрель?

Макрель пришпорил коня.

— Щекотливая тема — религия, — сказал Ханкс и поскакал за ним.

Балти смотрел, как Ханкс исчезает во мраке.

— Я же говорил, что это была глупость!

Но некому было с ним согласиться.

«Сссвиш! Шмяк!» Лошадь Балти яростно заржала и забрыкалась задними ногами. Балти швырнуло вперед, лицом на конскую шею. Жесткая грива ободрала лицо и набилась в рот. Балти упустил поводья.

— Ты чего это! Стой! Чертова коняка! Стой, я сказал!

Лошадь продолжала брыкаться и тянуть шею назад, к крупу. Балти посмотрел туда и увидел, что из бока лошади торчит какая-то палка. Посмотрел еще раз и заметил на конце палки оперение.

«Черт», — подумал он.

Снова послышалось «Сссвиш! Шмяк!». Лошадь вновь мучительно взоржала и кинулась вверх по склону.

Балти вцепился в гриву мертвой хваткой. Стремена сорвало с ног. Его колотило грудью и животом о седло, оставляя синяки и выбивая из него дух.

Первым порывом Балти было остановить обезумевшего скакуна. Но мозг, хоть и яростно сотрясаемый вместе с остальными органами, сообразил, что этого делать не следует. Кто бы ни стрелял сейчас в лошадь оперенными снарядами, он гонится за Балти по пятам. Вряд ли святоши Новой Англии пользуются луком и стрелами. Значит, преследователи Балти — аборигены, что весьма неприятно. Что плохого сделал Балтазар де Сен-Мишель коренным обитателям Новой Англии?

Балти не стал задерживаться, выясняя ответ на этот риторический вопрос. Он отчаянной пиявкой вцепился в обезумевшую от боли лошадь, которая стремглав неслась во мраке к лежащему где-то впереди обрыву четырехсот футов высотой. Балти не был опытным всадником. Он с надеждой задавался вопросом: видят ли лошади в темноте? Наверняка они обладают неким первозданным инстинктом, который не позволяет им свалиться вверх тормашками с обрыва в зияющую бездну. Точно? Молись, чтобы это было так.

А если нет? Может, лучше спрыгнуть с коня прямо сейчас? Балти отверг это предложение, так как спрыгнуть означало наверняка переломать все кости, не исключая головы. Даже если он паче чаяния приземлится невредимым, преследователи-туземцы никуда не денутся.

Балти закрыл глаза. Если ему суждено сверзиться с утеса, он не хочет этого видеть. Вообще ничего не хочет видеть. Впрочем, нет. Англия! О, как он желал бы вновь увидеть Англию! И Эстер. И сестрицу Бесс. И братца Сэма. О да, он очень хотел бы вновь увидеть братца Сэма. Хотя бы для того, чтобы свернуть ему…

Бабах.

Прямо впереди кто-то выстрелил из пистоля.

Лошадь Балти вырвалась из леса на широкую прогалину. Силуэтом на ночном небе рисовались две лошади без всадников. Они стояли, привязанные к дереву. Балти различил другие силуэты, какие-то строения. За ними внизу мерцали огоньки — словно горстка звезд упала на землю. Нью-Хейвен. За краем обрыва, к которому все так же бешено несся конь Балти.

— Ханкс! — взвизгнул Балти. — Ради бога! Помогите!

Ханкс бросился наперерез лошади, вытянув руки. Она попыталась его обогнуть, дернулась и встала.

— Тпру, тпрру. — Ханкс схватил поводья.

Лошадь фыркала. Он начал ее ласково уговаривать.

Балти увидел тело, распростертое ничком на земле.

— Вы его убили?

— Он повернулся, чтобы выстрелить в меня, и въехал в дерево.

Ханкс вытащил стрелу из бока лошади Балти и пощупал наконечник.

— Я же говорил, что это дурацкая затея!

— Тихо.

Ханкс прислушался. Балти огляделся. Что это за странные сооружения? Похожи на какие-то платформы.

— Что это та…

— Тише. Это могильник.

— Что-то не похоже на кладбище.

— Это погребальная земля квирипи. Слезайте.

— С радостью.

Балти со стоном сполз с седла. Все тело было — один сплошной синяк. Балти выплюнул набившийся в рот конский волос.

Ханкс хлопнул лошадей по крупам. Они умчались в темноту.

— Идем. Пригнитесь.

Они скрючились за большим скальным выступом у края обрыва.

— Ждите здесь.

— Куда вы идете?

— Искать путь вниз.

— Вниз чего?

— Утеса.

— Нет! Ни в коем случае!

— Вы знаете, что они делают с осквернителями могил?

— Я не оскверняю их чертовы могилы!

— Они начинают с пальцев. Через день или два добираются до торса. Прорезают дыры, вкладывают туда горящие уголья и зашивают. Все это продолжается три-четыре дня.

— Но я не оскверняю их…

— Тогда можете остаться и объяснить им. Пока они будут вас резать.

— Ханкс, я… я боюсь высоты. Я однажды поднялся на башню Вестминстерского аббатства и потерял сознание.

В камень ударилась стрела и разлетелась в щепки.

— Идете?

Над скальным выступом свистели стрелы. Балти вжался в камень. У него колотилось сердце.

— Неужели нельзя с ними поговорить? Объяснить?

Ханкс вытащил пистоль:

— Когда я выстрелю, следуйте за мной. Держитесь ко мне поближе.

— Я думал, их усмирили!

— Закройте глаза.

— Зачем?

— Чтобы вспышка в темноте вас не ослепила. Готовы?

— Господи! Да.

Ханкс взвел серпентин и поднял пистоль над камнем, вызвав на себя град стрел. Он выстрелил. Из дула вырвалось желто-оранжевое пламя.

Они поползли вдоль края обрыва.

— Здесь, — шепнул Ханкс.

Он слез за край. Балти последовал за ним.

Утес был крутой, но гладкий склон покрывали трещины и впадины, за которые можно было цепляться. В трещинах росли красные кедры, образуя нечто вроде лестниц. Беглецы спускались медленно, ощупью, держась за ветви и вжимаясь в камни, еще теплые от солнца.

Их осыпало дождем стрел.

— Прижимайтесь к скале, — прошипел Ханкс.

— Если я прижмусь хоть чуточку плотней, мне придется на ней жениться.

На них просыпался град камней.

— Ханкс, из этого ничего не выйдет.

— Шевелитесь, если не хотите остаться тут на ночь.

Они доползли до скального выступа и кое-как укрылись под ним от камней и стрел. Они цеплялись за кедровые ветви, тяжело дыша.

— Ханкс.

— Что?

— Я здесь погибну.

— Нет, не погибнете.

— Погибну. Я знаю. У меня чутье на такие вещи.

— Нет у вас никакого чутья. Ни на что.

— Не дайте мне умереть в невежестве. Хотя бы это вы обязаны для меня сделать.

— Ради бога!

— Когда вы сказали, что моя миссия — уязвлять ньюхейвенцев, что вы имели в виду?

— Я шутил.

— Не лгите мне. Сейчас вы не можете лгать. Зачем меня сюда послали — чтобы найти этих чертовых судей или с другой целью? Я не полезу дальше вниз, пока вы не ответите.

Ханкс вздохнул:

— Судьи — не главная ваша цель.

— Значит, вы и впрямь с самого начала что-то от меня скрывали!

— Может, все-таки обсудим это, когда спустимся?

— Зачем мы здесь? Зачем я здесь?

— Ваш мистер Пипс хотел от вас избавиться. Проведя с вами последние несколько недель, я его прекрасно понимаю.

— Нет! Не может быть! Мы с братцем Сэмом друг к другу очень привязаны.

— Это было в письме Даунинга. В том, которое я сжег. Ваш братец Сэм считает, что вы паразит.

— Ложь! Гнусная ложь!

— Существует более масштабный план, в котором вы играете определенную роль.

— Замечательно! Просто прекрасно! Значит, теперь я могу броситься вниз и погибнуть от стрел туземцев, утешаясь тем, что моя смерть сыграет определенную роль! Я умру счастливым!

Стрелы свистели вокруг смертоносной метелью.

— Мистер Сен-Мишель! Прошу вас, перестаньте завывать и послушайте. Не важно, почему вы оказались тут. Вы уже тут. Я уже тут. Я вас уверяю, что ваша миссия важна для Короны. Жизненно важна. Если мы преуспеем, то вы вернетесь в Англию, стяжав столько лавров, что будете похожи на гребаный французский сад. И ваш братец Пипс до конца жизни будет кусать локти от зависти, именуя вас «сэр Балтазар». Но чтобы преуспеть, мы сперва должны слезть с этой кручи. Так что, продолжим?

Балти уныло кивнул.

— Отлично. А теперь осторожней.

Спуск возобновился. Они преодолели лишь несколько футов, когда прилетевший сверху камень ударил Ханкса в голову. Он опрокинулся назад, выпустил из рук опору и упал.

— Ханкс!!!

Снизу донесся треск ломающихся ветвей.

Балти позвал снова. Тишина.

— Король Англии об этом узнает! — завопил Балти вверх. — Он ваши красные кишки на подтяжки пустит!

Его иеремиаду прервал новый град камней. Один камень попал в голову, и из глаз посыпались искры. Балти отчаянно цеплялся за кедр. В глаза потекли ручейки крови. Он поморгал, чтобы лучше видеть, хотя видеть было почти нечего.

Он ощутил прилив какого-то нового для себя чувства — ярости. Он услышал голос — свой собственный голос, который велел ему не сдаваться. Он должен выжить — хотя бы для того, чтобы не доставить радости проклятым язычникам. Они не смогут хвалиться, что загнали его до смерти, как Ханкса. Бедный Ханкс!

Балти продолжал спускаться по утесу. В голове у него стучало, он задыхался, смаргивал кровь. Прошла вечность. И вдруг он ощутил под ногами опору потверже. Он достиг каменистой осыпи — обломков, накопившихся у подножия утеса за много тысяч лет. Он полез дальше вниз, и наконец ноги коснулись земли. Он сидел, переводя дух. Лицо было липким от теплой крови. Ладони и ступни тоже были изодраны в кровь и болезненно пульсировали.

Ханкс. Где же Ханкс? Балти позвал его. Ответа не было.

У подножия кряжа рос густой лес. Балти снова позвал и прислушался. В тишине доносилось лишь журчание ручейка, вдоль которого они сюда поднимались.

— Ханкс! Ханкс! Вы здесь?

Стон.

— Ханкс! О, благодарение Богу!

Балти бросился на Ханкса и обнял его:

— Я думал, вы погибли!

— Пустите… не могу дышать…

— Вы живы! Хорошо. Хорошо. Отлично. Мы… отдохнем. А потом мы… что-нибудь сделаем.

— Ноги не двигаются.

— Я вас понесу.

Балти попытался поднять Ханкса. Ничего не вышло.

— Не важно. Мы отдохнем здесь. Я принесу вам воды. Тут есть ручей. Где-то тут.

Балти увидел за деревьями свет.

— Ханкс! Кто-то идет! Мы спасены!

Ханкс схватил Балти за лодыжку:

— Тише!

Свет стал виден отчетливей. Факелы.

— Квирипи, — шепнул Ханкс.

— Как вы можете…

— Бегите. Быстро.

— Нет!

— Христом Богом прошу. Мне конец. Бегите.

Балти пошарил за поясом. Пистоля не было.

— Хоть раз в жизни не будьте дураком.

Балти схватил Ханкса за одежду и потащил к осыпи у подножия утеса.

— Что вы делаете?

— Ш-ш-ш.

Большие обломки камня образовали что-то вроде пещерки. Она была тесная, но Балти умудрился засунуть туда Ханкса и втиснулся сам. Он сидел, скрючившись вдвое, тяжело дыша и прислушиваясь.

Факелы приблизились.

— Бегите.

— Тихо, Ханкс.

Балти взял пистоль из-за пояса у Ханкса и взвел серпентин.

— Балти, слушай меня, — шепнул вдруг Ханкс.

— Что?

— Беги в Фэрфилд. Найди доктора Пелла. Скажи Пеллу… придет эскадра военных кораблей. В середине августа. Командует Николс. Полковник Николс.

— Ш-ш-ш.

— Скажи ему…

Факелы оказались совсем близко. Свет упал на порог норы, в которой они укрылись.

Балти поднял пистоль. Снаружи сказали:

— Ованукс.

— Оставайтесь тут, — шепнул Балти.

Он вылез из укрытия с пистолем в руке.

Их было шесть человек. Кожа, сальная от енотьего и орлиного жира, блестела в свете факелов. У одних были боевые топоры; у других — луки с наложенными на них стрелами. Кажется, ни мушкетов, ни пистолей.

Белый человек и краснокожие смотрели друг на друга. У Балти кружилась голова от потери крови. Он старался стоять прямо, чтобы не показывать страха. Пистоль он держал поближе к себе, направив его в землю.

Надо ли улыбаться? Однажды он попробовал это с лондонскими подонками и стяжал лишь презрение. Он ждал, чтобы главарь индейцев назвался или как-то проявил себя.

У того, что стоял ближе всех, на лбу была какая-то татуировка. Балти сморгнул кровь и напряг зрение. Что-то вроде лица с крыльями. Высокий мужчина крепкого сложения. Он был бы красавцем, если бы не эта штука на лбу.

Он заговорил. Двое квирипи с луками натянули тетивы.

— Ну-ну, — сказал Балти укоризненным и одновременно успокоительным тоном, как распорядитель за карточным столом, когда кто-нибудь ходит вне очереди. — Это совершенно лишнее. Мы все здесь хорошие друзья. Мы с приятелем просто вышли подышать воздухом. Я вас уверяю, что мы не питали никаких замыслов относительно ваших могил.

Лучники прицелились. Балти поднял пистоль и наставил его на ближайшего индейца:

— Слушай, старина. Я совсем не хочу до этого доводить. Пожалуйста, поймите наконец, что мы не собирались трогать ваши гробницы.

Из леса донесся голос:

— А ну спокойно. Спокойно. Мы идем.

В пятно света вошли мужчина и мальчик. У обоих были взятые на плечо мушкеты.

— Мы слышали выстрел. Покайся, это ты стрелял?

Индеец с татуировкой на лбу ответил:

— Охота.

— Поздновато для охоты, нет?

— Кошка.

— А! В таком случае доброй охоты. Горные кошки таскают у нас кур. Спокойной ночи вам всем.

Покайся помешкал и что-то сказал своим людям. Квирипи развернулись и пошли прочь, забрав с собой факелы.

Трое белых стояли в молчании, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.

— Что здесь произошло? — спросил мужчина у Балти.

— Мой друг… там, в камнях… Он ранен. Прошу вас…

У Балти подкосились ноги. Ему стало холодно. Он опустился на землю и остался лежать, глядя снизу вверх на утес. Сейчас, на фоне звездного неба, утес казался прекрасным.

Глава 18

Пипс попадает в переплет

Пипс никогда не любил сельскую дорогу, ведущую из Лондона в Челси. Но сегодня он не любил ее особенно сильно.

Однажды на этой дороге его экипаж остановили три разбойника в масках. Один приставил пистоль к груди кучера, другой — к груди Пипса. Они освободили его от серебряной линейки (цена: 30 шиллингов), любимого золотого карандаша (8 фунтов), пяти математических инструментов (3 фунта), увеличительного стекла (20 шиллингов), кошелька с золотой и серебряной отделкой (10 шиллингов) и 2 гиней 20 шиллингов звонкой монетой. Пипс был так услужлив, вручая все это разбойникам, что главарь любезно предложил ему компенсацию.

— Вы джентльмен, — сказал разбойник, — и мы также джентльмены. Если вы завтра пошлете в таверну «Кубок», что у Чаринг-Кросса, то получите обратно один из своих математических инструментов.

Назавтра Пипс сам зашел в «Кубок», но никакого инструмента не обрел. Вот тебе и благородство разбойников. Двоих «джентльменов» поймали и повесили в Тайберне, и поделом.

Сегодня, пытаясь не думать о предстоящем неприятном деле, Пипс размышлял о возможной судьбе третьего разбойника. Может, он томится где-нибудь в тюрьме? Пишет прощальное письмо своей милке в ночь перед казнью — утраченным золотым карандашом Пипса. Эта мысль была Пипсу приятна. Он сам написал этим карандашом множество игривых billets-doux[30], причем адресованных отнюдь не миссис Пипс.

Сладкое забытье кончилось, когда карета прибыла к месту назначения и резко встала. Встряска вернула Пипса с небес на землю.

Пипс почти не видал Эдварда Монтегю, первого графа Сэндвича, с тех пор как распек его за скандальное ménage[31] с миссис Бек. С того дня меж Пипсом и Монтегю воцарилась холодность, о которой Пипс сожалел, так как любил Монтегю.

Они были родственниками по крови. Мать Монтегю приходилась Пипсу двоюродной бабкой. Монтегю рано заметил способности юного родича и поднял Сэма из унылой безвестности, которая иначе могла стать его уделом — несмотря даже на учебу в Кембридже, куда Сэм попал благодаря другому своему покровителю, лорду Даунингу.

Будучи адмиралом, Монтегю помогал Сэму делать гражданскую карьеру в управлении флота. В 1660 году он взял Сэма с собой на флагманский корабль, привезший Карла Второго домой, в Англию, из голландского изгнания. Взойдя вновь на престол, король отблагодарил Монтегю за услуги, пожаловав ему новосозданный титул барона Монтегю Сент-Неотского, виконта Хинчинбрука, графа Сэндвича, орден Подвязки и звание адмирала Узких Морей[32]. Позже король доверил Монтегю другое важное дело: привезти будущую королеву, Екатерину Брагансскую, из Португалии в Англию.

Такое доверие короля к Монтегю удивляло тем сильней, что Монтегю был страстным антироялистом. Он преданно служил Кромвелю и протекторату. Но после смерти Кромвеля и упадка парламента Монтегю был в числе первых, кто снесся через Узкие Моря с королем-изгнанником. Стойкие монархисты роптали на эту, по их мнению, неприличную гибкость хребта. Но со временем они признали, что Монтегю действовал из любви к родине, а не из желания сделать карьеру. Его трудно было не любить и еще трудней было ненавидеть. Он был порядочным, обаятельным человеком — «отличным парнем».

Но его любовная связь с совершенно неподобающей миссис Бек стала подлинной катастрофой! Его репутация при дворе и среди лордов утонула, как камень, — камень, который, однако, в своем погружении все еще не достиг дна. Люди, выражая презрение, уже не считали нужным понижать голос. Миссис Бек открыто именовали «этой куртизанкой». Мучительней всего для Пипса были боль и стыд, навлеченные интрижкой Монтегю на женщину, которой Пипс был предан до преклонения: Джемайму Монтегю, мать десятерых (!) детей лорда.

Пипс стоял у дверей довольно скромного дома в Челси и набирался храбрости. Он сделал глубокий вдох, подбадривая себя мыслью, что явился в это убогое жилище не милости клянчить у лорда. Нет. Он пришел с благородной миссией. Он пришел просить адмирала, чтобы тот уговорил короля не начинать войну с Голландией.

Пипс попал в переплет. Он не мог открыть, что прочел секретные послания Даунинга Николсу. Он не мог также отправиться к своему начальнику в Морском ведомстве, герцогу Йоркскому, лорду-адмиралу, брату короля. Ведь тот был главой сторонников войны.

Но как делопроизводитель флота Пипс лучше всех знал, что флот совершенно не готов к войне, которую непременно спровоцирует миссия Николса.

И еще одна важнейшая причина заставляла Пипса не желать войны между Англией и Голландией: братец Балти.

Если разразится война, Новая Англия станет одним из театров военных действий. А где-то там, в Новой Англии, сейчас бродит его беспутный шурин. Сколько проживет этот невинный дурачок среди лязга стали и грохота пушек? По расчетам Пипса — минут десять. И что тогда? Пипса передернуло от одной мысли. Ему представился гнев жены — неутолимый, неукротимый, неумолимый и вечный. (Недаром Элизабет наполовину француженка.) Она прочно возложит вину за смерть Балти на мужа. Обвинения и упреки будут его уделом в супружеской жизни до последней буквы вписанного срока. Пипс как наяву слышал причитания жены и треск посуды, разбиваемой о стены дома. «Monstre![33] Зверь! Ты убил моего милого Балти! Я устрою тебе на этом свете такое, что ад покажется раем!»

Смерть Балти, как траурный колокольный звон, возвестит конец семейной жизни, которая была Пипсу мила, несмотря на его частые измены. Он мог веселиться со шлюхами и блудницами, забавляя грешную часть тела, но сердце его хранило верность пятнадцатилетней бесприданнице, на которой он женился десять лет назад. Их брак порой так штормило, что бури Атлантики в сравнении казались нежными зефирами, но преданность Пипса жене не ослабевала.

В этот грозный час Пипсу не к кому было прибегнуть, кроме прелюбодея-родича, адмирала Узких Морей.

Глава 19

Как умно со стороны Бога

Балти открыл глаза и понял, что умер. Скорбь от этого открытия несколько смягчило созерцание красоты склонившегося над ним ангела. Ангел был так прекрасен, что сердце разрывалось (хотя, конечно, в раю сердце разорваться уже не может). Какое счастье — обнаружить, после всех обещаний, слышанных с амвона и читанных в Писании, что Небеса и впрямь существуют.

Но тут Балти подумал: а он-то чем заслужил сюда попасть? Он не слишком грешил при жизни, но и образцом христианской добродетели тоже не был.

Он вгляделся в лицо ангела. У ангела были золотые волосы. Как умно со стороны Бога сделать ангелов златовласыми! Этот ангел кого-то напоминал Балти. Кого? Ах да, девушку-квакершу. Да, сходство поразительное.

Балти приподнял голову. Резкая боль пронзила ее, словно в череп загнали гвоздь.

Боль — в раю?

Ангел заговорил:

— Лежи смирно. Тебе знатно прилетело по черепушке.

Он захлопал глазами и огляделся. Ведь кругом должны быть облака? И другие ангелы? Но рай оказался довольно заурядным: стены из бревен и глиняных заплат; балки потолка; маленькое оконце.

— Ты много крови потерял.

— Где я… что это за место?

— Ш-ш-ш.

— Ханкс! Он…

— Он в соседней комнате. Бартоломью с сыном нашли тебя и его прошлой ночью под утесом. Мика, это мальчик, отправился за врачом. Бартоломью решил, что лучше не звать врача из Нью-Хейвена, так что Мику отправили в Милфорд.

— На нас… напали.

— Не разговаривай. Отдыхай. Здесь ты в безопасности. Бартоломью принял меры на случай, если они вернутся.

Открылась дверь. Вошла плотная женщина, явно привыкшая командовать.

— Очнулся? Хвала Господу. — Она обратилась к Балти: — Этим вы обязаны только ее молитвам. Вы промочили кровью три мои лучшие подушки.

Миролюба Кобб приподняла повязку с головы Балти и вгляделась в рану.

— Чисто насквозь, до черепа.

— Я компенсирую вам стоимость подушек, мадам.

— Забудьте о подушках. Чего вас занесло туда наверх? Вам что, делать нечего, кроме как шататься по индейскому кладбищу?

Балти застонал:

— Ну почему все сразу решают, что мы грабили могилы?

— Тогда что вы там делали?

— Охотились.

— Охотились? Ха! Либо вы от этой дырки в голове поглупели, либо глаголете неправду.

— Охотились за цареубийцами.

— Поглупел. Побудь с ним, душа моя. Старайся, чтобы он не засыпал, пока не вернется Мика с врачом. Я побуду со вторым.

Миссис Кобб взяла Балти за руку и похлопала сверху ладонью другой руки.

— То, что вы для нее сделали. Благослови вас Господь за это. — И она удалилась.

— Кто сия мегера?

— Миссис Кобб. Миролюба Кобб.

— Миролюба? Ха. Госпожа Дракониха. А вы-то что тут делаете?

— Моя хижина недалеко отсюда. Мы с мужем работали у Коббов. Когда я пришла сегодня утром, то узнала, что ты и полковник Ханкс тут. Почитать тебе Писание?

— Это еще зачем?

— Мистер Сен-Мишель, ну и вопрос. — Она улыбнулась.

— Зовите меня Балти. Можете начать мне читать, когда я стану умирать. Впрочем, у меня так болит голова, что это может случиться в любую минуту. Почему квакеры всем говорят «ты» и «твой»?

— Если бы ты знал Писание, мистер Балти, то знал бы почему.

— Может, вы мне просто скажете?

— Я подскажу. «Почитай отца твоего и мать твою».

— А, Нагорная проповедь!

— Ох, мистер Балти. Как стыдно-то.

— Вы и правда думаете, что Моисей, Иисус и прочие всем тыкали?

— Если бы я была тяжело ранена и заигрывала со смертью, я бы не стала богохульствовать.

— Я не заигрываю со смертью. Я заигрываю с вами.

— Что ты делал там, на утесе, вчера ночью?

— То, за чем меня сюда послал Его Величество. А он отнюдь не велел мне грабить эти несчастные индейские могилы. Как там Ханкс? У него все в порядке?

— Он не может двигать ногами. Не чувствует их.

— Господи Исусе.

— Я вижу, мистер Балти, ты не знаком ни с какими заповедями вообще.

— Я не собирался, черт… Я не собирался поминать Его имя всуе! Я взывал к Нему в молитве.

— К Господу не обращаются так, словно Он собутыльник в таверне, мистер Балти.

— Очень хорошо. В таком случае научите меня, как к Нему надо обращаться.

— Не будь неблагочестив.

— Я совершенно серьезен. Научите меня.

— Хорошо. Тогда помолчим вместе.

— Помолчим? Так очень скучно молиться.

— Именно в тишине мы видим внутренний свет. И слышим Святого Духа.

— А он стонет и гремит цепями, как другие духи?

— Он говорил со мной только сегодня утром. Когда я за тебя молилась.

— Да ну? Что же он сказал?

— Он сказал: «Не утруждай себя молитвой за мистера Сен-Мишеля. Он порочен насквозь, и его уже не спасти». Но я ответила, что Он, может быть, и прав, но ты и мистер Ханкс были добры ко мне. Мне стоило труда Его убедить. И вот ты здесь. Живой.

Ближе к вечеру Балти вылез из постели, несмотря на протесты Благодарны. Когда он встал, у него закружилась голова, но он хотел увидеть Ханкса.

Бартоломью Кобб сидел у открытой двери. Одежда его казалась очень грязной, хотя для фермера это было объяснимо. На коленях у него лежал мушкет. Рядом на столе — два знакомых Балти предмета: пистоль Ханкса и собственные часы Балти. Часы были прощальным подарком от сестры. Что они здесь делают?

При виде его Бартоломью поднялся и захлопнул дверь.

— Я хотел вас поблагодарить за вчерашнее, — сказал Балти.

— Благодарите Провидение. Вам повезло, что мы услышали выстрел. Что вы там делали?

— Не могилы грабили, это уж точно. Благодарна вам что-нибудь про нас рассказала?

— Только то, что вы спасли ее от суда. И что вы ищете судей-цареубийц. Отчего вы решили, что они прячутся на горе?

— Этот тип в таверне сказал, что отведет нас к ним. Полковник Ханкс… мой спутник… знал, что это западня. И вот мы…

— Пошли в западню. Позвольте спросить, охота на людей — это ваша специальность?

— Сейчас — да. Полковник Ханкс знает, что делает. А я только… Позвольте спросить, почему мои часы тут на столе рядом с пистолем полковника?

— Глядишь, и пригодятся. Зачем вы пошли в западню, зная, что это западня?

— Это Ханкс так решил. Он не из тех, кто отсиживается в углу. Он так хитро подвел разговор, что этот тип выдал себя. Но тут же обратился в бегство. Ханкс погнался за ним. И тут на нас напали ваши местные дикари. Весьма неучтиво. Я полагал, что местные краснокожие лучше воспитаны.

— Они очень болезненно реагируют, когда дело касается могил.

— Да не трогали мы… ладно, забудьте об этом. Где Ханкс? Я должен его видеть.

— Там. Держитесь подальше от окон. И говорите вполголоса.

Ханкс лежал на кровати с закрытыми глазами. Рукой он обнимал оплетенную бутыль с виски.

Балти сел на край кровати. Ханкс открыл глаза:

— Вы что, перешли в магометанство?

Он бредит или пьян?

— Как вы себя чувствуете, старина? — спросил Балти.

— Вам теперь придется молиться пять раз в день. Совершить поход в Мекку. И раздавать милостыню.

— Ханкс, что вы несете?

— У вас на голове тюрбан.

Балти пощупал свою голову. Она была забинтована.

— А. Как вы себя чувствуете?

— От пояса вниз — вообще никак.

— Мальчик поехал за врачом. В Милфорд. Наш хозяин, мистер Кобб, не хотел оповещать «святых». Хирург из Нью-Хейвена нас только прикончит.

Ханкс сделал глоток из бутыли.

— Полегче, старина. Если будете слишком пьяны, не сможете сказать врачу, где болит.

— Если бы болело! Я яиц совсем не чувствую.

— Ну что ж, говорят, милфордские хирурги — доки по части яиц.

— Балти.

— Да, старина?

Ханкс с усилием выдавил из себя:

— Спасибо.

— За что?

— Не будь идиотом.

— Благодарна молится за вас. За тебя. Трясется, как желе. Может, лучше послать за твоим доктором Пеллом?

Ханкс уставился на него:

— Откуда ты знаешь про Пелла?

— Ты мне сам про него сказал вчера ночью. Когда думал, что тебе каюк. Ты велел мне поехать в Фэрхэвен и найти там доктора Пелла. Сказать ему, что сюда едет какой-то полковник Никель. С флотом.

— Видно, от падения у меня язык развязался.

— Да, ты довольно бойко болтал. Очень мило для разнообразия.

— Что я еще сказал?

— Ты только дошел до самого интересного, когда явился этот жуткий индеец, Раскаяние или как его там зовут, со всей компанией каннибалов.

— Они не едят друг друга. Ты имеешь в виду Покайся? Индейца-слугу Дэвенпорта?

— Надо думать, что так. У него на лбу вырезано мерзкое лицо с крыльями. Ужасный вид. Я пытался найти с ним общий язык. Но не преуспел. Слава богу, что мистер Кобб явился как раз в эту минуту.

— Дэвенпорт… — задумчиво повторил Ханкс.

Он сказал, что должен отправить послание доктору Пеллу. Балти пошел искать письменные принадлежности. Мистер Кобб все еще бдил у двери. Уже стемнело.

— Слушайте, у вас не будет бумаги и…

Кобб вскочил и прошептал:

— Назад. И тихо.

Балти отступил. Кобб встал в дверном проеме. Балти увидел на стеклах окон оранжевые сполохи. Факелы.

Кобб поднял руку, пристроив мушкет на сгибе локтя:

— Приветствую вас, друзья.

Балти не разобрал ответа, но узнал голос. Он прислушался и уловил знакомое слово: «Ованукс».

Кобб указал куда-то:

— Они там. Мертвы. Умерли от ран.

Он прислонил мушкет к дверному косяку, взял со стола пистоль Ханкса и часы Балти, вышел из дома, и его стало не видно.

Балти напряг слух.

— Примите это как приношение духам ваших мертвых.

В дверях снова появился Кобб. Сполохи на стеклах исчезли. Кобб закрыл дверь, посмотрел на Балти и прижал палец к губам:

— Извините за пистоль и часы. Но эти дары пойдут вам на пользу.

— Что значит «ованукс»?

— Англичане.

— А что вы показали индейцам?

— Ваши могилы.

— О! Ну и ну. Отлично.

— Пистоль — большая добыча. У них теперь нет причин возвращаться. Но держитесь подальше от окон. Квирипи обожают рыскать вокруг домов.

Явились миссис Кобб и Благодарна. Балти заметил на лице Благодарны нечто такое, чего там не было раньше. Страх.

— Все хорошо, девочка, — сказал Кобб. — Он ушел.

Миссис Кобб увела Благодарну на кухню.

— Я бы не отказался от глоточка этого виски, — сказал мистер Кобб. — Надо полагать, вы тоже.

— Она испугалась.

— А вы нет?

— Да, но в церкви и на суде она даже бровью не вела. Была безмятежна, как лебедь.

Они пошли в комнату Ханкса и пустили бутыль по кругу. Балти рассказал Ханксу, что произошло. Ханкс приуныл, услышав, что лишился пистоля.

— Я залил в ствол расплавленного свинца, — сказал Кобб. — Теперь из него не постреляешь.

— А у вас есть другой пистоль? — спросил Ханкс.

— Только мушкеты.

Кобб вышел.

— Ты мог бы его и поблагодарить, — сказал Балти. — Он нас уже второй раз спасает.

— Я выражу свою благодарность мистеру Коббу. Во благовремении.

Он снова попросил письменные принадлежности. Балти раздобыл их у миссис Кобб. Ханкс сел и заскрипел пером по бумаге.

— Что ты пишешь?

— Послание Пеллу. В Фэрфилд, а не Фэрхэвен. Постарайся запомнить. Потому что, если я не встану на ноги, черт бы их побрал, письмо повезешь ты.

— Это про полковника Никеля и его флот?

Ханкс закончил писать. Он стащил с пальца кольцо-печатку:

— Добудь мне сургуча.

— Что, опять мне не положено читать?

— Это для твоего собственного блага. Безопасней не знать, что в нем.

— Ханкс-сфинкс снова с нами!

Ханкс вздохнул:

— Ну хорошо. Ты заслужил. Наша задача — собирать информацию.

— И что в этом такого тайного? Мы в колониях Его Величества. Разумеется, порученцы Его Величества имеют право собирать информацию.

— Балти, «собирать информацию» по-другому называется «шпионить». А шпионов вешают.

— Кто нас повесит? Индейцы?

— Голландцы.

— Мы в Новой Англии. Здесь нет голландцев.

— Возможно, мы отправимся в Новый Амстердам.

— На поиски цареубийц?

— Да. И нет.

— Ханкс!

— Охота за судьями — лишь прикрытие.

— Как мило с вашей стороны, что вы этим наконец поделились! Какова же наша настоящая задача?

— Разведка. В преддверии визита полковника Николса.

Балти выпучил глаза:

— Он наносит визит? С эскадрой военных кораблей?

— Это мирный визит. Он проводит административную инспекцию. Новоанглийских колоний.

— Тогда зачем он идет в голландскую колонию?

— Визит вежливости. Даунинг уведомил Вест-Индскую компанию в Амстердаме. Вопросы протокола.

— Тогда зачем все так старались держать меня в неведении? И почему голландцы могут нас повесить за то, что мы помогаем готовиться к официальному визиту?

— Может, ты и прав. Я чересчур осторожен.

— Ну что ж, — Балти шмыгнул носом, — иногда свежий взгляд полезен.

— Согласен. Я теперь тоже вижу все свежим взглядом.

— Отлично. Все разъяснилось.

— Все разъяснилось, — согласился Ханкс. — А теперь сходи и попроси у наших добрых хозяев сургуча.

— Зачем, если ты уже доверил мне свой великий секрет?

— Пелл отнесется к письму подозрительно, если на нем не будет моей печати. Она лишь подтвердит, что ты тот, за кого себя выдаешь.

— Вопросы протокола?

— Совершенно верно.

Наконец вернулся из Милфорда мальчик Мика и привез хирурга — толстого, одышливого, усатого, очкастого голландца по фамилии ДеВроотье. Как все голландцы в Новой Англии, доктор чувствовал себя существом высшего порядка по сравнению с англичанами — по той причине, что голландцы пришли сюда первыми. Пока доктор открывал чемоданчик и раскладывал инструменты, он успел объявить, что его прапрадед, некий Линус ДеВроотье, торговец бобровыми шкурами, прибыл с Адриеном Блоком на «Беспокойном» в 1614 году. Он объяснил (хотя его никто не спрашивал), что говорит с голландским акцентом, поскольку голландский остается языком общения семьи ДеВроотье в Новом Свете. Прежде чем заняться пациентом, доктор потребовал подтверждения того, что обещал ему Мика: что ему заплатят за услуги полсоверена. Это вдвое больше его обычного гонорара, и такая цена объясняется дальним путешествием, которое ему еще предстоит проделать в обратном направлении. Подтверждают ли хозяева свое обещание? Да? Отлично.

Он спросил, при каких обстоятельствах Ханкс получил травму. Упал. С лошади.

Он с сомнением поджал губы и приказал перевернуть Ханкса на живот. Он прощупал позвоночник больного, двигаясь сначала к голове, потом обратно и перебирая пальцами, как воинственный паук. Он тормозил у отдельных позвонков, тыкая в них, хмурясь, изредка мыча или сопя.

Затем он объявил, что должен сделать нечто неприятное для пациента, но необходимое. С этими словами он ввел одну руку меж ног Ханкса, а другой схватил его за член. Ханкс выпучил глаза. Через миг он уже держал доктора за горло и душил его. ДеВроотье пищал, багровея лицом, но занятие свое не бросал. Наконец Бартоломью и Балти вырвали доктора из рук Ханкса.

— Только попробуй еще раз, и это тебе понадобится доктор, черт бы тебя побрал! — рычал Ханкс.

ДеВроотье отнесся ко всему с профессиональным спокойствием и объяснил, что ввел палец внутрь Ханкса в надежде почувствовать сокращения, вызванные сжатием membrum virile[34] пациента. Хорошая новость заключается в том, что сокращения были. Если бы их не было… но не важно. Засим доктор взял иглу и стал колоть в разных местах нижнюю половину торса, ноги и ступни Ханкса. Его заметно обрадовало, что подошвы и один-два пальца ног отреагировали на уколы.

Хирург ДеВроотье снял очки, которые, когда Ханкс его душил, слегка запотели от волнения. Он вытер их и сказал, что у Ханкса «параплегия, вызванная дислокацией или компрессией люмбального вертебрума». Много длинных слов. Затем он сказал, что, возможно, имеет место перелом некоего поперечного отростка. Здесь доктор сделал паузу, после которой заявил, что, возможно, Ханкс снова будет ходить. А возможно, и нет. Все решат ближайшие три — шесть дней. Если за это время не наступит улучшение, не вернутся чувствительность, подвижность и контроль над телесными отправлениями, это будет дурной знак.

Обратясь к Благодарне и миссис Кобб, он дал наставления. Ханкса следует кормить в больших количествах молоком, рыбой и мидиями. Он должен «есть, есть и есть».

Они спросили почему. ДеВроотье пожал плечами. Он сказал, что не может этого объяснить, но за годы своей практики он заметил, что люди, живущие у побережья и употребляющие в пищу молоко, рыбу и мидии, чаще оправляются от подобных увечий, чем люди, живущие вдали от моря. От такого объяснения все выпучили глаза.

Засим доктор обратил свое внимание на второго пациента. Он обработал и зашил рану на голове Балти. «Вас что, тоже сбросила лошадь? — скептически спросил он. — Хмпф!» Он покачал головой и сказал, что пациенты должны учиться ездить верхом хорошо или не ездить вовсе. Балти он предписал отдыхать не менее недели. Вновь обратившись к миссис Кобб, ДеВроотье приказал ей давать Балти как можно больше красного мяса — столько, сколько возможно, — чтобы восполнить потерю крови.

Исполнив таким образом долг врачевателя, доктор ДеВроотье принял свой гонорар в полсоверена, слегка поклонился миссис Кобб и отбыл, заметив, что теперь вернется в Милфорд лишь заполночь, и укоризненно цокнув языком.

Балти остался в комнате Ханкса.

— Ну что ж, старина.

— Чертов голландец, — буркнул Ханкс.

— Он, кажется, знает свое дело.

— Я не могу пошевелить ногами, а он велит мне есть чаудер? Шарлатан!

— Он, кажется, приободрился, когда сжал твоего «мистера Джона» и почувствовал… это… сокращения.

Ханкс отдал Балти письмо:

— Похоже, что ты повезешь его Пеллу.

— Сколько хоть до этого Фэрхэвена?

— Фэрфилда. Постарайся не сесть в лужу.

— Я не могу поехать. Я должен лежать в постели и питаться коровами наших хозяев. А ты в это время будешь пожирать моллюсков. Это письмо срочное?

Ханкс поразмыслил:

— Николс должен был выйти в море в конце мая. Восемь-девять недель до Бостона… значит, в Грейвзенд он попадет в конце августа. Сейчас середина лета. Время еще есть.

— Тогда давай поправимся вместе и вместе поедем в Фэрхэвен.

— Посмотрим… — Ханкс мрачно уставился на свои ноги.

Глава 20

28 мая

В Челси, умолять милорда Монтегю о посредничестве и заступничестве в деле полковника Николса и его «административной инспекции» новоанглийских колоний.

Прибыл полный дурных предчувствий по причине холодности, кою милорд выказывал мне с самого того дня, когда я распек его за сладострастие со шлюхою Бек.

Нашел его в приятном расположении духа и розовом румянце, без сомнения вызванном плотскими забавами. Шлюха «ушла на рынок». Испытал сильное искушение спросить, пошла ли она покупать или продавать, но удержался.

Сообщил милорду про Николса, умоляя сохранить в тайне способ, коим я об этом узнал.

Милорд охотно согласился со мной, что флот в настоящее время не экипирован для новой войны с голландцами. Но сказал: «Что же я могу сделать? Если такова воля короля, и его брата, и Даунинга, и леди Каслмейн, и Африканской королевской компании, и Адмиралтейства, и Морского управления, и каждого, мать его, купца в Лондоне, и всей остальной партии сторонников войны?»

Я ответил: «Если Николс вызовет войну с Голландией, наш флот окажется на дне ваших Узких Морей и всех остальных морей. Где же будет тогда Англия? И где будете вы? На дне, вместе с кораблями».

Он признал, что такой исход событий весьма нежелателен. Но, меряя шагами комнату с немалой ажитацией, сказал, что сие дело слишком велико, чтобы он мог на него как-то повлиять или исправить.

Я снова упрекнул его, что он не должен так легкомысленно отказываться от ответственности, будучи адмиралом, коему Его Величество некогда доверял более, чем любому другому.

Он парировал: «Что значит „некогда доверял“?»

Я предположил — возможно, с излишней прямотой, — что его способность влиять на великие дела может возрасти, если он будет проводить больше времени при дворе, нежели внутри миссис Бек.

Милорд был сим недоволен, назвал меня похабником и сказал, что у меня «язык мурены».

Я выразил свою неумирающую привязанность к нему (и прочая, и прочая), уверив его, что мое беспокойство проистекает лишь от любви к стране и к нему самому. Но указал — весьма подчеркнуто, — что в случае войны с Голландией его живо выкинут из нынешнего пристанища срамной неги на мостик военного корабля, в противостояние с флотом более многочисленным и лучше экипированным, чем его собственный.

Сия перспектива весьма отрезвила милорда, что вообще свойственно мыслям о смерти.

Он сказал, что обратится к Его Величеству, но должен сперва поразмыслить, как это лучше сделать.

Засим он отпустил меня, я же умолял его скрывать, каким путем он узнал о подлинной миссии Николса.

Глава 21

Лезвие бритвы

Благодарна осталась на ферме Коббов, помогая миссис Кобб ходить за Балти и Ханксом.

Балти пролежал в постели много дней из-за головокружения, вызванного потерей крови. Однажды после полудня он встал и побрел, шатаясь, по дому. Он старался держаться подальше от дверей и окон, но заметил, что Благодарна кладет цветы на две ложные могилы, выкопанные Коббом, чтобы обмануть индейцев.

— Вы очень заботливы, — сказал он, когда она вернулась в дом.

Она заметно смутилась:

— Квирипи знают, что мы кладем цветы на могилы. Если бы на этих не было цветов, они могли бы что-нибудь заподозрить.

— Вы, кажется, узнали того индейца, с такой штукой на лице.

Благодарна побелела и вышла, не говоря ни слова.

В тот же день, позже, Балти сидел за столом, поглощая очередную порцию сырой говядины. Кроме него и миссис Кобб, на кухне никого не было.

— Она весьма загадочна, а? — сказал Балти.

Миссис Кобб стояла к нему спиной. Она продолжала мыть посуду.

— Отчего же, мистер Балти?

— Она не хочет сказать, зачем явилась в молитвенный дом в костюме Евы. Я уж не говорю — объяснить, зачем она туда пришла во второй раз. Сегодня утром я спросил ее, узнала ли она того индейца, который приходил нас прикончить, и она побелела, как молоко. Ничего не разберу.

— А зачем вам что-то разбирать?

— Я просто хочу ее понять. Я понимаю, что мы в Новой Англии. Но в старой Англии люди не заходят в церковь в чем мать родила. И уж точно — если их за это уже однажды высекли до полусмерти. Это какое-то помешательство. Но, может, в том и дело. Она… у нее все в порядке?

— В каком смысле?

— В голове.

— Неудивительно, если б и не было в порядке, после всего, что ей довелось пережить.

— Я не хочу любопытствовать.

— Тогда зачем любопытствуете?

— Не знаю. Мне кажется, я за нее теперь в ответе. Если бы вы кого-нибудь спасли, разве вам не казалось бы, что вы за него в ответе?

Миссис Кобб продолжала что-то оттирать, стоя спиной к Балти.

— Она и ее муж, Гедеон, приехали с Барбадоса. Они даже не собирались селиться в Нью-Хейвене. Здесь, конечно, не место квакерам. Но у них не было денег. Такая милая пара. Никогда на доброе слово не скупились.

Они кое-как справлялись. Построили хижину недалеко отсюда. Покайся — тот, который приходил за вами, — воспылал к ней страстью. Начал околачиваться вокруг хижины. Они квакеры, поэтому ничего не предприняли. Продолжали заниматься своими делами. Но вскоре присутствие индейца начало ее пугать.

Гедеон попросил его не околачиваться вокруг хижины. Этак вежливо. Но он продолжал. Гедеон пошел к мировому судье. Мистеру Надежному Фику, которого вы видели. Гедеон попросил его поговорить с преосвященным Дэвенпортом, поскольку Покайся — его индейский крестник, или как там это называется. Не знаю, поговорил ли Фик с Дэвенпортом. Покайся продолжал рыскать вокруг хижины Моттов. Гедеон и Благодарна пытались смириться с этим и жить как жили.

Однажды Гедеон ушел на охоту и не вернулся. Его стали искать. Нашли мертвым. Искусан змеями. Ужас. На нем насчитали больше двадцати укусов.

— Боже милостивый, — сказал Балти. — Так много?

— Решили, что он наступил в змеиное гнездо. Но когда тело отдали жене для похорон, она увидела у него на запястьях и щиколотках следы. От веревок. И укусы все были на одной стороне тела. Спереди. Если наступить в змеиное гнездо, укусы будут спереди, сзади, по всему телу. Ну это ладно бы, но как объяснить следы веревок?

Она пошла к Фику. Он сказал, что эти следы могли остаться от чего угодно. От чего угодно! И вообще, по его мнению, то, что в Нью-Хейвене стало одним квакером меньше, — это не трагедия. Он велел Благодарне как можно скорее зарыть тело, или он ее оштрафует. Такую справедливость она получила от нашего мирового судьи.

Она похоронила мужа. На следующий день Покайся пришел к хижине и попросил Благодарну выйти за него замуж. И она поняла, что это он убил Гедеона. Она отказалась. Тогда… — Миссис Кобб на миг перестала скрести. — Тогда он сделал с ней еще худшее. Добился своего. Она пошла к Дэвенпорту. И что он ей сказал? Что никогда не позволит своему крестнику, все равно — белому или индейцу, — жениться на квакерше.

И тогда она явилась протестовать в молитвенный дом. По-квакерски. Вы видели ее спину. Вот что они с ней сделали.

Я ухаживала за ней, пока она не оправилась. Прошло много дней, пока она встала на ноги. Потом, в день Господень, она исчезла, не сказав нам ни слова. Чтобы снова протестовать. Прекрасно зная, что заплатит за это жизнью. В тот день вы и увидели ее впервые.

Миссис Кобб закончила мыть посуду и оставила Балти одного на кухне.

Через десять дней после визита хирурга ДеВроотье у Ханкса восстановилась лишь чувствительность в пальцах ног, и то не полностью. Благодарна и миссис Кобб старались как могли, чтобы поддержать его дух. Благодарна каждое утро ставила у его постели свежие цветы; миссис Кобб разнообразила бесконечный чаудер, чередуя приправы. Наконец Ханкс объявил, что не намерен съесть больше ни одной мидии, ни единой ложки чаудера, и погрузился в молчание, из которого его не могли вывести ни уговоры, ни похвалы.

Однажды, когда Балти пришел навестить Ханкса, тот попросил его принести бритву.

— Побриться! — воскликнул Балти. — То, что надо. Я попрошу миссис Кобб нагреть воды.

— Нет, мне нужна только бритва.

— Зачем же бриться всухую? Миссис Кобб будет только рада…

— Черт возьми! Мне нужна бритва. И больше ничего.

Балти сел на краешек кровати:

— Ты поэтому так расстроился из-за пистоля?

— Я не намерен провести остаток жизни в кровати миссис Кобб.

— Она рассердится, если ты испортишь ей еще одну подушку. Слушай, старик. Не сдавайся пока.

— Со мной все кончено, Балти.

— Я не хочу, чтобы твоя смерть была у меня на совести.

— Тогда иди в жопу.

— Вот это благодарность. Надо было бросить тебя под утесом.

— Пошел вон.

— Я уйду. Ты явно не в настроении.

Балти пошел на кухню. Благодарна спросила:

— Что тебя гложет, мистер Балти?

— Он попросил бритву. Не для того, чтобы бриться. Он сдался.

— Бедняга.

— Я не знаю, как поступить.

— Не делай этого. Жизнь может отобрать только Господь, но не мы.

— Да. — Балти вздохнул. — Это все мне известно.

— Еда на столе. Я пойду побуду с ним.

Балти, мрачный, сидел за столом. Бартоломью побывал на рынке в Нью-Хейвене и слышал, как там толкуют про двух англичан — грабителей могил, что сорвались с Восточного утеса и погибли.

Балти застонал:

— Вот кем меня запомнят люди. Разорителем индейских могил!

— А этот человек, что завел вас в ловушку. Он называл себя мистер Макрель, верно?

— Саймон Макрель. Сволочь.

— Мы не употребляем подобных слов за столом, — заметила миссис Кобб. — И вообще не употребляем.

— Прошу прощения.

— Как он выглядел? — спросил Бартоломью.

— Крупный. Толстый. Большие кустистые брови и цветущие от рома щеки.

— Что такое «цветущие от рома»? — заинтересовался Мика.

— Это когда кровеносные сосуды лопаются под кожей. Получаются красные следы, похожие на паутинки.

— От злоупотребления крепкими напитками, — добавила миссис Кобб.

— Это же мистер Уильям Джонс, — сказал Мика.

Бартоломью и миссис Кобб переглянулись.

— Мы этого не знаем, сын, — сказал отец.

— У него брови как кусты. И все лицо цветущее от рома.

— Довольно, парень! Ешь.

— Кто это Уильям Джонс? — спросил Балти.

— Почтенный горожанин. И я сильно сомневаюсь, что такой важный человек станет заниматься подобными делами — заманивать людей в западни по ночам.

— А почему вы пошли к нему в западню, мистер Балти? — спросил Мика. — Разве не глупо так поступать?

— Мика, не разговаривай так со старшими, — осадил его отец.

— Ты же сам назвал их глупцами.

— Сейчас получишь оплеуху.

— Ну-ну, — вмешался Балти. — Я совсем не обиделся. Да, Мика, это было глупо. Но видишь ли, полковник Ханкс знал, что это западня, и мы…

— Попали в западню?

— Ты очень похож на отца. Мы как раз приперли мистера Макреля к стенке, но тут, как бы это сказать, ситуация вышла из-под контроля, если можно так выразиться. Расскажите мне еще про этого Уильяма Джонса.

— Это не мог быть он, — сказал Бартоломью.

— Все равно.

— От праздных разговоров добра не бывает.

После ужина Балти отвел Бартоломью в сторону:

— Сегодня мой друг попросил меня принести бритву. Он хотел перерезать себе горло. Может, его покалечил и не ваш почтенный горожанин. А может, именно он. В любом случае это совсем не праздные разговоры, так ведь? Поэтому прошу — расскажите мне про Уильяма Джонса.

— Ну что, принес?

— Нет. Но я все обдумал. И я принесу тебе бритву, если ты именно этого хочешь.

— Да.

— Очень хорошо. Вижу, Благодарна пополнила твой запас виски. Дай глотнуть.

Ханкс вручил Балти бутыль.

— Она провела у меня целый час. Растирала мне ноги. Милая девушка.

— Да, милая. Кстати, Бартоломью сегодня был на рынке в городе. Слышал пересуды про двух англичан, которые упали с утеса и разбились насмерть, пытаясь ограбить индейские могилы.

— Как приятно, когда о тебе говорят.

— Да, я так и думал, что ты обрадуешься. Я еще кое-что узнал. Кто такой наш мистер Макрель. Это некий Уильям Джонс.

Ханкс поразмыслил.

— Уильям Джонс, который женился на дочери Итона?

— Он самый.

— Джон Джонс служил под началом Кромвеля. Полковник кавалерии. Отличился. Женился на сестре Кромвеля. Вдове. Джонс был одним из представителей в Верховном суде в сорок девятом году. И одним из тех самых судей. Вместе с Уолли и Гоффом.

— А!

— Его арестовали и казнили одним из первых. Все свидетели говорят, что он держался достойно. Его сын Уильям прибыл в Бостон в шестидесятом году на борту «Благоразумной Мэри». Вместе с Уолли и Гоффом.

— Так он, значит, тот самый Уильям Джонс!

— Это доказывает, что у него есть мотив.

— Неужели все население Новой Англии состоит в родстве с цареубийцами?

— Кто рассказал тебе про Джонса?

— Мика. Я описывал внешность нашего мистера Макреля. Брови и красные от выпивки щеки. И мальчик запищал: «Да это же мистер Джонс!» Его папа и мама не очень обрадовались.

— Я думаю. Мы и так уже доставили им хлопот. Джонс — заместитель здешнего губернатора.

— И впрямь почтенный горожанин.

Ханкс уставился на свои ноги:

— Черт побери эти палки — не желают ходить. Что угодно отдал бы сейчас, лишь бы нанести визит заместителю губернатора.

— Я много кому из здешних хотел бы нанести визит. Включая Дэвенпорта и его убийцу-крестника.

Балти передал Ханксу то, что рассказала ему миссис Кобб.

— Вот потому она и пришла в церковь в тот день.

— Боже милостивый, — сказал Ханкс. — Бедняжка.

— То же она сказала про тебя, когда я сказал, что ты просишь бритву. «Бедняга». Потом она пошла и битый час растирала тебе ноги, чтобы подбодрить. И ни словом не обмолвилась ни тебе, ни мне о том, что ей довелось пережить. Если ты все еще жалеешь себя, я принесу бритву.

— Нет. Погоди пока.

Глава 22

Integendeel

У Пипса болели ноги. Он уже больше часа стоял, взгромоздившись на колесо телеги, — ждал, когда начнут вешать некоего Тернера, разбойника с большой дороги, за кражу драгоценностей на сумму четыре тысячи пятьсот фунтов. За пользование колесом Пипс уплатил владельцу телеги шиллинг.

Казнь привлекла массу народа. Толпы стекались на улицу Святой Марии от Топора. Позднее говорили, что четырнадцать тысяч человек пришли посмотреть, как закачается в петле красавец-разбойник. Пипс надеялся, что именно Тернер ограбил его тогда на дороге в Челси.

После казни Пипс наведался к молодой хорошенькой торговке лентами и перчатками. С ней он так забавлялся, что забыл о боли в ногах.

Затем он направился в таверну «Солнце», где у него была назначена встреча с мистером Уорреном, лесоторговцем из Уоппинга и Ротерхита. Уоррен преподнес Пипсу пару отличных перчаток. Уж не купил ли он их у той же хорошенькой торговки, подумал Пипс.

Уоррен сказал, что перчатки — подарок для жены Пипса. Они были бережно завернуты в бумагу и очень тяжелы, ибо внутри них находилось сорок золотых монет. Торговец ценил благосклонность чиновника Морского управления, ведающего закупкой леса.

Засим Пипс направился домой, на Ситинг-лейн.

Дома он с нетерпением ждал, пока Элизабет пойдет распоряжаться насчет ужина, — хотел полюбоваться золотом без посторонних глаз. Он вывалил монеты на стол, мурлыча, — такое наслаждение доставлял ему вид золота, мерцающего в пламени свечей. Пипс осознал, как повезло ему в жизни, и вознес хвалы Всевышнему за великие милости. Он ощутил прилив счастья — в такие моменты ему обычно хотелось отведать вина и сыграть на лютне.

Но эту идиллию прервал стук в дверь. Вошел слуга с посланием. Пипс узнал печать Даунинга. Лорд вызывал его в Уайтхолл по делу «некоторой срочности». Вину и лютне придется подождать.

Выходя, Пипс уловил запах жарящихся мозговых косточек. Его любимое блюдо. Он надеялся, что лорд его долго не задержит.

Он вернулся к размышлениям о своем счастье. Сколь он удачлив! Несмотря на утомление с прелестной перчаточницей, похоть вновь шевельнулась в чреслах. Он вспомнил о девках, с которыми недавно провел время на Ладгейт-Хилл. Это не слишком большой крюк по пути домой из Уайтхолла.

Но нет, строго сказал он себе. Одной интрижки в день вполне довольно. Из Уайтхолла он направится прямо домой. Водным путем, чтобы избежать искушений. На Темзе его не станут подстерегать прекрасные сирены! Затем они с женой будут пить вино и высасывать мозговые косточки, и он сыграет ей на лютне. «Не взирай на лебедей» у него в последнее время недурно выходит. Лютня часто побуждала Элизабет отправиться в постель — но не для сна. Радость жизни переполняла Пипса до краев.

— Милорд!

— А! Вы здесь. Надеюсь, я вас не слишком обеспокоил.

— Служить моему господину для меня всегда в удовольствие.

Даунинг позвонил в серебряный колокольчик, стоящий на письменном столе. Вошел писец лорда, Фелл. Пипс кивнул ему. Они были знакомы. Фелл уселся, обмакнул перо в чернила и взглянул на лорда с ожидающим, терпеливым лицом человека, привыкшего писать под диктовку. Странно, подумал Пипс. Даунинг очень редко записывал их беседы.

— Быть может, вы просветите меня относительно некоего дела.

Писец заполнил паузу скрипом пера.

— Да?

— Когда вы в последний раз видели графа Сэндвича?

У Пипса поджались ягодицы.

— Сэндвича?

— Вашего родственника. И покровителя.

— Дальнего родственника. Ну… постараюсь припомнить. Милорд Сэндвич в последнее время редко бывает при дворе.

— Да, — сказал Даунинг, не поднимая глаз от лежащих на столе бумаг. — Он весьма занят в Челси. Что такое его там держит? Не могу понять. Возможно, он предпочитает спокойствие сельской жизни давке и толчее двора.

Пипс извивался.

— Да, в самом деле, он питает некоторую склонность… к сельской жизни.

— Вы и сами там часто бываете?

— Меня в Челси ничто не влечет. Дорога ужасная. Бандиты и головорезы на каждом шагу.

— Значит, вы не навещали графа Сэндвича в Челси?

Перо Фелла скрежетало, будто выводя огненные письмена на стене на валтасаровом пиру: «Мене, текел, фарес». «Ты взвешен на весах и найден легким».

Пипс напряг мозги. Надо уступить Даунингу что-нибудь.

— Вообще говоря, навещал.

Даунинг откинулся назад на стуле и склонил голову набок, подперев висок пальцем.

— По весьма прискорбному делу, — добавил Пипс. — Но я счел, что это мой долг.

— Да?

— Я пришел к нерадостному заключению, что поведение милорда в Челси вредит ему при дворе. И в глазах Его Величества.

— Да. Семейные узы могут быть тяжким бременем.

— Я весьма привязан к милорду Сэндвичу.

— Как и долженствует. Посмотрите, сколь высоко вы поднялись благодаря его покровительству.

— Да, мне весьма посчастливилось.

— Посему неудивительно, что вы претерпели тяготы пути в Челси, дабы умолять своего покровителя оставить сельскую жизнь и вернуться ко двору. Вы весьма отважны, Пипс.

— Милорд преувеличивает мою отвагу. Я лишь выполнял свой долг.

— Non nobis solum nati sumus. А?

— «Не для себя одних мы родимся на свет». — Пипс откашлялся. — Как прекрасно формулирует бессмертный Цицерон.

— Так когда же вы навестили лорда Сэндвича в Челси?

— Ну… дайте припомнить. Возможно…

— Не во вторник ли?

— Вторник? Я должен свериться со своим календарем…

— Поскольку его нет под рукой, скажем, arguendo[35], что это был вторник. — Даунинг ускорил речь, перейдя на рысь. — В каковом случае вашу миссию в Челси следует признать успешной. Вас можно поздравить.

— Поздравить?

— Да. Как видно, вы обладаете великой силой убеждения. Надо будет иметь вас в виду для какого-нибудь посольства. Корона явно использует не все ваши таланты.

— Милорд, вы слишком добры. Но я пока не ведаю, чем заслужил подобные… лавры.

— Тогда я объясню. Всего через два дня после вашей челсийской… назовем это ремонстрацией… ваш родич-отшельник испросил аудиенции у Его Величества.

— А? О.

— И не для того лишь, чтобы явить свой лик. Отнюдь нет! Воистину, кое-какие подробности его беседы с королем наводят на мысль, что лорд Сэндвич все последние месяцы усиленно занимался военными делами государства. А не забавами с миссис Бек.

— Я… — у Пипса пересохло в горле, — счастлив слышать, что милорд Сэндвич по-прежнему… находится в курсе… важных дел.

— Его Величество весьма впечатлился. Не только тем, что граф так хорошо осведомлен. Но и тем, что сведения столь высокой конфиденциальности каким-то образом… — Даунинг изобразил пальцами на поверхности стола шагающие ноги, — добрались до Челси.

Пипс судорожно сглотнул:

— А милорд Сэндвич не сообщил Его Величеству, каким образом получил эти сведения? В чем бы они ни состояли.

Он сжался, ожидая услышать от Даунинга самые страшные на свете слова: «Препроводить его в Тауэр!»

Но тот сказал:

— Нет. Его Величество решил, что спрашивать об этом невежливо.

Пипс подавил вздох облегчения:

— Его Величество весьма милостив.

— Да, — сказал Даунинг. — Тому, кто передал сведения Сэндвичу, повезло. Но не важно. Секретность — это кокон, который в назначенное время неминуемо бывает сброшен. Дело вскорости само обнаружится. Выйдет на свет. Нет ничего лучше солнечного света, а, Пипс?

— Воистину, милорд. — Пипс обильно вспотел.

— Вы бледны, Сэм. Мне кажется, вам солнечный свет не повредил бы.

Даунинг вновь погрузился в бумаги. Пипс поднялся и пошел к двери.

— Пипс!

— Да, милорд?

— Я уже поблагодарил вас за доставку депеш полковнику Николсу в Портсмут?

— Я…

— Кажется, нет. Благодарю вас.

— Мне это ничего не стоило, милорд.

— Integendeel.

— Простите, милорд?

— Доброй ночи, Сэм.

Пипс отправился прямо домой, забыв о веселых девках с Ладгейт-Хилл. Его не влекли больше ни вино, ни мозговые косточки, ни лютня и «Не взирай на лебедей», ни постельные забавы с женой.

Он ворочался в кровати до трех часов ночи, затем сдался и, пренебрегши сном и завтраком, оделся и отправился на Ситинг-лейн, в Морское управление. Искомое он нашел в библиотеке, в англо-голландском словаре-разговорнике.

Integendeel означало «наоборот». Но что же имел в виду лорд?

Глава 23

Обещаешь?

Балти разбудили вопли. Он вылетел из постели. Благодарна и Коббы стояли у двери комнаты Ханкса.

— Что случилось, ради всего святого? — воскликнула миссис Кобб.

— Ему опять кошмар приснился, — сказал Балти.

— По звукам непохоже…

Из-за двери снова донесся вопль — безумное уханье.

— Я тебе говорила, что он слишком много пьет, — заметила миссис Кобб.

— Я разберусь. — Балти открыл дверь.

Ханкс стоял, привалившись к стене. Он смотрел на свои ноги, приподнимая по очереди то одну, то другую. Он взглянул на Балти, ухмыляясь, и продолжал поднимать и опускать ступни, словно благоговея перед неким только что изобретенным механическим чудом.

— Балти, глянь! Глянь!

Вошли миссис Кобб и Благодарна.

— Я на ногах!

— Вам бы на колени сейчас встать, мистер Ханкс, и вознести хвалы, — заметила миссис Кобб.

Ханкс продолжал поднимать и опускать ноги:

— Мне приснилось, что я хочу поссать. Я потянулся за горшком. Не нашел его. И вдруг понял, что я стою. Стою!

Через несколько дней Ханкс уже полностью владел ногами. Миссис Кобб и Благодарна спорили, кому принадлежит заслуга его выздоровления. Миссис Кобб приписывала успех своим чаудерам. Благодарна говорила, что помогли ее молитвы и то, что она растирала Ханксу ноги. Балти выразил свое мнение — что Господь совершил чудо, но не исцеления, а милосердия, освободив Коббов от дальнейшего бремени гостеприимства. Мика прозвал Ханкса «мистер Лазарь».

Благодарна, которая все это время была заботлива и весела, теперь с каждым днем становилась все замкнутей и молчаливей. Балти замечал это острее, чем другие. Поскольку Бартоломью настаивал, чтобы Балти и Ханкс сидели дома и не подходили к окнам, Балти никак не представлялся случай поговорить с Благодарной наедине. Наконец — за день до отъезда — ему это удалось.

— Все ли хорошо? Вы как-то грустны.

— Возможно, — ответила она, не отрываясь от работы по дому. — Куда ты поедешь?

— Я не должен этого говорить. Новый Амстердам. Не выдавайте Ханксу, что я вам сказал.

— Ты не задержишься в Нью-Хейвене?

— Не знаю, каковы намерения Ханкса. Он весьма зол на мистера Макреля. Он не из тех, кто забывает обиды. Хотя, конечно, и я не прочь дать Макрелю поболтаться на утесе. Или этим чертовым квирипи…

Балти помолчал.

— Миролюба мне все рассказала. Про Гедеона. И про…

— «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь».

— Это из «Священной книги квакеров»?

— Мистер Балти, никакой «Священной книги квакеров» не существует. Это из Послания Павла к римлянам.

Балти заржал:

— Похоже, Павел не бывал в Нью-Хейвене.

— Господь пощадил тебя и мистера Ханкса. Ты мог бы воздать Ему. Благодарностью.

— Я предложу это Ханксу. Но не думаю, что он согласится с Павлом.

— Ради меня.

— Вы загадка, вот что я вам скажу. После того, что эти «святые» с вами сделали?

— Предоставь возмездие Богу, Балти. Обещаешь?

— Обещаю, если вы пообещаете не разгуливать больше у них в молельнях нагишом, — не уступал Балти. — Простите, но я подозреваю, что от этой тряски у вас мозги съехали. Вы же знаете, что они с вами сделают! Вы что, хотите умереть такой смертью?

Благодарна улыбнулась. Их губы слились. Жаворонки запели гимны у небесных врат. Тут дверь с грохотом распахнулась, и вошла миссис Кобб, держа в каждой руке по обезглавленной курице.

— Ну и ну, — сказала она. — Извините, не хотела вам мешать.

Наутро Балти и Ханкс уехали. Благодарна проводила их до своей хижины. Ханкс попрощался и отошел немного.

Балти сказал:

— Я не знал Гедеона, но уверен, он не хотел бы, чтобы вы таким образом уничтожили свою жизнь. Но могу сказать точно — ему очень посчастливилось, что вы были его женой.

Она коснулась ладонью его щеки:

— Благодарю тебя, мистер Балти, за все, что ты для меня сделал. Что бы ни ждало меня впереди, я молю Бога, чтобы Он сделал меня достойной твоего доброго сердца.

Она поцеловала его в лоб, повернулась, вошла в маленькую хижину у пруда и закрыла за собой дверь.

Глава 24

Макрель для мистера Макреля

— Но я же обещал.

— А я нет.

— Ну я вроде как пообещал за нас обоих.

— Тише. Ты болбочешь, как стадо индюков, — вздохнул Ханкс.

Солнце клонилось к закату. Балти и Ханкс, изображая торговцев рыбой, расположились с телегой, груженной товаром, на улице рядом с домом Уильяма Джонса.

— Я не верю, что из Гарварда тебя выкинули за пьянство в день Господень.

— О чем ты?

— Ты явно без прилежания изучал Библию. И не знаком с Посланием Павла к римлянам.

— Ты хочешь найти цареубийц или нет? Ты для этого приехал.

— Я так думал. Пока ты не сообщил мне, что мой зять отправил меня сюда, только чтобы от меня избавиться.

— Я бы и сам хотел от тебя избавиться.

— А я думал, что наша миссия — способствовать визиту полковника Николса.

— Так и есть. Это все одно к одному. Если ньюхейвенцы покрывают цареубийц, они вполне могут и вступить в заговор с голландцами. Мы и это выведаем у Джонса. Если ты перестанешь болботать.

Парадная дверь дома отворилась. Появилась знакомая плотная фигура.

— Пошли, — сказал Ханкс.

Он повел лошадь по улице навстречу Джонсу.

— Устрицы! Мидии! Омары! Треска!

Лицо его было замотано шейным платком.

— Эй, ты! — крикнул Джонс. — Что это ты тут делаешь? Ну-ка покажи разрешение на торговлю!

— Сию минуту, ваше благочестие.

Ханкс вытащил дубинку и треснул Джонса по затылку. Тот рухнул, как бревно.

— Быстро, давай его в телегу.

Балти попробовал поднять тот край Джонса, что был к нему поближе:

— Он весит больше коня, черт бы его побрал.

— Давай, шевелись.

Балти уронил свою оконечность Джонса на дорогу. Тело звучно шмякнулось.

— Может, привяжем его к телеге и потащим?

— Ты хочешь, чтобы весь город на нас набросился? Бери его за ноги. Раз, два, взяли.

С геркулесовым пыхтением они втащили тушу на телегу и зарыли поглубже в кучу льда, слизи и гниющей рыбы. Выбравшись за околицу, Ханкс связал Джонсу руки и ноги и засунул в рот кляп.

Через час они достигли прогалины в лесу к северу от города.

Ночь была темная, безлунная. Вытащить Джонса из телеги оказалось легче, чем погрузить. Когда его уронили на землю, он застонал.

Ханкс работал быстро. Он вбил в землю деревянные шесты и распластал Джонса, привязав к шестам его руки и ноги. Расстегнул ему жилет и рубаху, обнажив китовое брюхо и грудь. Зачерпнул в ведро самой тухлой рыбы, вывернул вонючую массу на Джонса и вытащил у него изо рта кляп.

Джонс принялся ругаться и плеваться. В темноте он не видел лиц похитителей. Он потребовал, чтобы ему сказали, что означает такое возмутительное обращение.

Балти зажег факел. У Джонса сделались круглые глаза. Ханкс присел на корточки рядом с ним, болтая тушкой макрели у него над лицом:

— Макрель для мистера Макреля!

Джонс начал брызгать слюной:

— Но вы же…

— Умерли. И правда. Стало быть, мы призраки.

— Чего вам надо?

— Дело не в том, чего надо нам. Дело в том, чего надо им. Тем, кто живет в темноте. Лесным тварям. Как только этот дивный аромат, — Ханкс втянул воздух и скорчил рожу, — достигнет их обоняния, о, как они возжаждут пищи. Нет ничего лучше тухлой рыбы, чтобы подстегнуть их аппетит. А, мистер Макрель?

— У меня есть деньги!

— Воистину, сэр. И прекрасный дом. Как это ловко было с вашей стороны — жениться на дочери Итона. Сколько бишь у вас каминов? Девятнадцать? Больше, чем у преосвященного Дэвенпорта! Более чем достаточно, чтобы согреть вашу жирную тушу в зимнюю ночь. Но летней ночью, как сейчас, мне подавай свежий воздух.

Ханкс втянул воздух.

— Но чем же это пахнет? Обычно воздух в лесу благоухает сосновой смолой. Но не сегодня. Представьте себе, сколько носов сейчас подергивается там, в темноте. Такой запах — все равно что гонг, созывающий к обеду. Интересно, кто явится к столу первым? Я ставлю на кугуаров. Хотя и волки с лисами тоже не замедлят. А есть еще твари помельче. Хорьки. Еноты. Крысы. И про птиц небесных не забываем. Ястребы, грифы и прочие. Слушай, Балти!

— Что?

— У греков был миф про одного типа, который рассердил богов, и его приковали к скале, чтобы орел каждый день кушал его печенку. Как его звали?

Балти смутно помнил этот сюжет, но не имя главного героя.

— Прометей, не так ли? — подсказал Ханкс.

— Точно, — ответил Балти. — Чертовски неприятная история.

— Угу. Не хотел бы я, чтобы мою печенку каждый день кушали. Это и один-то раз пренеприятно, а что уж говорить про каждый день до скончания века. Но наш мистер Макрель — простой смертный, ему придется это вынести лишь единожды. Правда, зато его много. Такого большого будут долго есть.

— Чего вы хотите? — Джонс извивался, пытаясь вырваться. — Я дам вам все, что угодно.

— Какой вы сегодня услужливый. Все, что угодно? Даже не знаю, с чего начать. Балти, с чего мы начнем?

— Я хотел бы услышать извинения.

— Отличная мысль. Я тоже.

— Извините, — произнес Джонс.

— Балти, ты слышал? Мистер Макрель извиняется.

— Я слышал. Но от чистого ли сердца?

— Я спрошу. Мистер Макрель, вы говорите от чистого сердца?

— Клянусь!

— Ну что, Балти? Ты слышал.

— Знаешь, Ханкс, я, кажется, ему верю.

Ханкс похлопал Джонса по животу:

— Молодцом, мистер Макрель. Очень хорошо. Балти, что еще мы хотели от него услышать?

— Я забыл.

— Я тоже. Давай вернемся в город и хорошо поужинаем. Может, тогда вспомним.

— Нет! Не бросайте меня здесь!

— О, я бы на вашем месте не стал поднимать голос. Звери могут услышать.

— Не оставляйте меня тут!

— Стой, — сказал Балти. — Я вспомнил. Мы собирались спросить у мистера Макреля, знает ли он, где Уолли и Гофф.

— Точно! Браво! — сказал Ханкс. И, уже Джонсу, серьезным тоном: — Говорят, ваш отец в самом конце держался мужественно.

— Да.

— Ужасная смерть. Хотя эта, конечно, не лучше. Скажите мне то, что я хочу знать, мистер Джонс.

— Вы этого не сделаете! Я по голосу слышу.

— Значит, ваши уши плохо служат вам, сэр. Вы бросили нас на смерть от рук квирипи. По сравнению с этим смерть от диких зверей — милосердие. Скажите мне то, что я хочу знать. Я спрашиваю в последний раз.

— Они уехали.

— Не играйте со мной в игры, Джонс.

— Ходят слухи, что они уехали в Индию.

— Нет-нет-нет. «Слухи» меня не устраивают.

— Имейте милосердие!

— Когда-то оно у меня было. Идем, Балти. Пожелаем мистеру Джонсу приятного вечера и двинемся в путь.

— В Новый Амстердам! Они в Новом Амстердаме. Под крылом у Стёйвесанта.

Ханкс снова склонился над ним. Вопросы вылетали один за другим: «Когда? Где именно в Новом Амстердаме? Почему Стёйвесант ничего не заявил об этом публично? Раньше он, не стесняясь, объявлял о принятых им беглецах от англичан. Может, вы с ним заключили сделку? Договоренность между голландцами и ньюхейвенцами? Может, Уолли и Гофф помогают голландцам с военной стратегией? Может, Нью-Хейвен поставляет сырье в Новый Амстердам? Не заходили ли военные корабли, везущие голландских солдат, в Нью-Хейвен?» Допросу не было конца.

Балти едва успевал слушать вопросы и ответы. Он заметил: Ханкса интересуют не столько беглые цареубийцы, сколько возможные связи ньюхейвенцев с голландцами и защитные сооружения Нового Амстердама.

Наконец Ханкс поднялся, видимо удовлетворившись полученными сведениями.

Балти присел на корточки рядом с Джонсом:

— Мистер Джонс, у меня к вам нет вопросов. Лишь предостережение. Эта девушка-квакер, Благодарна. Как порученец Короны я доверяю ее безопасность вам. Если ей причинят вред — какой угодно и по какой угодно причине, — клянусь Всемогущим Богом, вы окажетесь опять на этой поляне и будете наблюдать, как дикие звери жрут ваши кишки.

Они отвязали Джонса и посадили его на выпряженную из телеги лошадь.

— Скачите на север до рассвета, — приказал Ханкс. — И быстро. Кугуары в погоне за добычей могут догнать коня.

Джонс пришпорил лошадь, перевел ее в галоп и исчез в ночи.

Балти понюхал свой рукав:

— От нас воняет. А эти леса кишат зверями. Черт возьми, зачем мы отдали Джонсу коня?

— Затем, что у нас есть вот это. — Ханкс похлопал по рукояткам пистолей, торчащим из-за пояса.

Они пошли по лесу в сторону Нью-Хейвена, думая каждый о своем.

— Как ты думаешь, они оставят ее в покое? — спросил Балти.

— Джонс, кажется, внял, когда ты пригрозил оставить его без кишок.

— Меня заботит ее безопасность.

— Так это ты о ее безопасности пекся, когда миссис Кобб застала вас на кухне?

— Я хотел отговорить ее от… Ханкс, я женат!

— А ей ты об этом сказал?

— Не успел.

Ханкс фыркнул.

— К слову не пришлось.

— Зато кое-что другое очень хорошо пришлось кое-куда еще.

— Фу, как грубо.

— Грубость — мой особый талант. Ты, я гляжу, влюбился!

— Ничего подобного!

— Еще как. По уши. А то сказал бы ей про Этель.

— Эстер!

Они продолжали идти.

— Ну ладно, — сказал наконец Балти. — Я испытываю к ней чувства.

— Каким именно местом ты их испытываешь?

— Ханкс!

— Ты сделал для нее все, что мог. Если она твердо решилась на мученичество, ты бессилен. Мы здесь не для того, чтобы спасать квакерш. Речь идет о более важных материях.

Они шли. Тишину нарушали только писк летучих мышей и уханье сов.

— Мы можем сделать для нее одну, последнюю вещь.

— Ну ладно. Но после этого мы отсюда уезжаем. Уговор?

— Уговор, — ответил Балти.

Глава 25

Призраки

Дверь дома преосвященного Дэвенпорта открылась. На Балти и Ханкса уставилась молодая индейская служанка Познаю-Бога. Она ахнула и прикрыла рот рукой. Глаза ее закатились, и она рухнула на пол.

— Боже! — Балти наклонился, чтобы ее поднять.

Ханкс остановил его:

— Нет. Будет только хуже.

— Но мы же не можем…

— Ты что, не понимаешь? Покайся — ее брат. Он сказал ей, что мы мертвы. Она только что видела двух призраков. Если она очнется в твоих объятиях, у нее вообще сердце лопнет. Оставь ее.

Ханкс и Балти перешагнули через тело девушки и проследовали в дом Дэвенпорта. Хозяина дома они нашли в кабинете.

Преосвященный легче перенес удар от их появления. Он втянул воздух и деликатно ахнул:

— Вы?!

— Во плоти, так сказать, — ответил Балти. — Мы вам не помешали?

Дэвенпорт зазвонил в серебряный колокольчик. Никто не явился. Он позвонил снова, сильнее.

— Боюсь, ваша служанка занемогла.

— Что вы с ней сделали? — Дэвенпорт принюхался к рыбной вони и прикрыл нос платочком.

— Она лишь потеряла сознание. Мы не причинили ей вреда.

Дэвенпорт уставился на них. Сапфирово-синие глаза излучали ненависть.

— Что вам нужно?

— Мы пришли попрощаться, — сказал Балти. — Поблагодарить вас за гостеприимство. Будьте уверены, Его Величество узнает, как любезно приняли нас его верные подданные в Нью-Хейвене.

Дэвенпорт смотрел на них молча. Даровитый проповедник не находил слов.

— Осталось лишь еще одно дело. Мы с полковником допросили квакершу Благодарну относительно местонахождения цареубийц Уолли и Гоффа. Мы убедились, что она ничего о них не знает. Однако я как порученец Его Величества оставляю за собой право допросить ее повторно. С этой целью я вернусь в сей… благословенный уголок Новой Англии. В каковое время я ожидаю найти эту женщину в том же виде, в каком я ее оставил. А именно — невредимой.

— Зачем вы мне это сообщаете?

— Затем, преосвященный, что вы — первый гражданин Нью-Хейвена. Самый уважаемый и всеми любимый. Я оставляю эту женщину под вашей защитой.

— Я не имею никакой власти над нею. И не желаю иметь.

— Вы чрезмерно скромны, преосвященный. Но если вы в самом деле считаете, что не имеете власти… Позвольте?

Балти взял со стола Дэвенпорта бумагу и перо, обмакнул его в чернила и начал писать. Написанное он протянул Дэвенпорту:

«Я, Джон Дэвенпорт, горожанин и пастор города Нью-Хейвен в колонии того же имени, настоящим гарантирую, что беру на себя охрану безопасности и благополучия женщины квакерской веры по имени Благодарна, жительницы Нью-Хейвена, в чем клянусь двадцать восьмого числа сего месяца июня, года Господня 1664.

Свидетели: Бальтазар де Сен-Мишель, порученец Его Величества, и Хайрем Ханкс, отставной полковник Коннектикутского ополчения. Да здравствует Карл Второй, король Англии».

Руки Дэвенпорта сжались в кулаки. Он презрительно взглянул на Балти.

— Я этого не подпишу. — Он швырнул бумагу обратно Балти.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— А я надеялся избежать неприятной сцены. Но как пожелаете. Полковник, арестуйте преосвященного Дэвенпорта.

— За что? — воскликнул Дэвенпорт.

— За неуважение к Короне.

Дэвенпорт чуть не взорвался, но взял себя в руки. И улыбнулся:

— Вы откусываете больше, чем можете прожевать. Хотите отконвоировать меня в тюрьму? Вы и десяти шагов от моей двери не пройдете.

— Я в этом не сомневаюсь. Ваши стражники одолеют полковника Ханкса и меня и бросят нас обоих в тюрьму. Или убьют. Но что дальше? Вы же не думаете, что мы явились сюда без ведома губернатора Уинтропа? Если мы к нему не вернемся, вам это даром не пройдет. И Нью-Хейвену тоже.

Балти перегнулся через стол и придвинул лицо вплотную к лицу Дэвенпорта:

— Жалкий старик, оглянитесь вокруг. Стены вашего Нового Иерусалима рушатся. Город будет жить дальше. Но как закончится история Джона Дэвенпорта? Он будет арестован за мятеж? Привезен в Англию в кандалах? Возьмите перо. Напишите собственную концовку.

Балти и Ханкс покинули дом Дэвенпорта с документом, подписанным и заверенным свидетелями. Познаю-Бога куда-то делась.

Стояло безветренное, подернутое дымкой летнее утро. Когда Балти и Ханкс вышли на улицу, им в нос ударил запах тухлой рыбы. Лошадь Джонса стояла на привязи у его дома, на противоположном углу. Бока ее были все в мыле.

Глава 26

30 июня

Вызван в Уайтхолл милордом Даунингом и там допрошен о моем недавнем визите в Челси. Даунинг обильно намекал на то, что дело столь высокой секретности «дошло» до самого Челси и проч. Весьма неприятный допрос.

Его Величество — да благословит его Господь долголетием и здоровьем — не спросил у милорда Сэндвича, как тот узнал о миссии Николса. Но милорд Даунинг недвусмысленно дал понять, куда направлены его подозрения относительно этого.

Он попрощался со мной по-голландски, чем ввел меня в немалую ажитацию. На пути домой я пребывал в смятении духа и даже не испытывал вожделения к ладгейтским девкам.

Наутро со вниманием исследовал сорок золотых монет, преподнесенных мне мистером Уорреном, и был удивлен, обнаружив, что это не кроны или соверены, но дукаты с изображением Фердинанда Третьего.

Золото есть золото, независимо от чеканки, и я рад получить эти монеты, но недоумеваю, отчего мистер Уоррен выразил свою благодарность мне в голландских деньгах, а не в наших.

Глава 27

Мне отмщение

Балти и Ханкс выбились из сил. Они решили отдохнуть на постоялом дворе у королевского тракта к западу от Нью-Хейвена, у подножия второй красной горы. Балти взглянул вверх, на каменный кряж, и вздрогнул. Тот был как две капли воды похож на своего двойника, на склоне которого они столько претерпели.

Хозяин постоялого двора сморщил нос:

— Вы не похожи на рыбаков, а воняете как рыбаки.

Ханкс слишком устал, чтобы огреть его за непочтение. От них и вправду воняло. За пять шиллингов им налили горячей воды в лохани на заднем дворе и выстирали их одежду. Они отлично позавтракали сыром, колбасой, маринованным луком, хлебом и пивом и забылись мертвым сном. Проснулись они в сумерках, когда за окном уже протянулись длинные синие тени.

Ханкс стал размышлять, ехать ли двадцать пять миль до Фэрфилда сейчас или подождать до утра. Как правило, он предпочитал путешествовать ночью, но если выехать вечером, они прибудут к доктору Пеллу в совершенно безбожный час. Кроме того, Балти и Ханкс еще ощущали усталость, даже после сна. Они решили провести ночь на постоялом дворе и продолжать путь утром.

Они сидели в таверне за пивом, обсуждая встречи с Джонсом и Дэвенпортом. Они смеялись, представляя, как Джонс, разъяренный и покрытый тухлой рыбьей слизью, вваливается к Дэвенпорту.

Что они сделают?

Джонс знает, что они направились в Новый Амстердам. Пошлет ли он стражников в погоню? Что посоветует ему Дэвенпорт? Если он поверил угрозе Балти, что Уинтроп готов налететь на Нью-Хейвен со своим Коннектикутским ополчением, то, скорее всего, посоветует осторожность. Зачем навлекать на себя громы и молнии?

— Подставят другую щеку? — предположил Балти.

Ханкс поразмыслил:

— Нет, дело зашло слишком далеко.

— Тогда что же?

— Я полагаю, они обсуждают возможность воспользоваться неправовыми методами.

— Ты имеешь в виду…

— Как нас убить. Причем так, чтобы не пришлось объясняться из-за этого с губернатором Уинтропом.

— Я порученец Короны! Меня нельзя просто так взять и убить. Или можно?

— Кто знает? Я сомневаюсь, что весть о нашей кончине напечатают в местной газетке. Они уже однажды пробовали нас прикончить. Или ты забыл ночь на утесе?

— Мы только сказали им, чтобы они не трогали Благодарну.

— Да, но Джонс сообщил нам, где прячутся цареубийцы.

— Ну и что?

— Они с Дэвенпортом, может, и решили бы нас не убивать только за то, что мы бросили им вызов. Но защита цареубийц — иное дело. Отец самого Джонса был цареубийцей. А для Дэвенпорта это вопрос веры, ведь так? «Укрой изгнанных, не выдай скитающихся».

Балти вздохнул:

— Тогда что ждет нас? Фанатичный священник и заместитель губернатора этой адской колонии намерены нас устранить. И одному Богу известно, чем сейчас занят тот индеец. Наверняка точит топор.

— Господи Исусе, — сказал Ханкс.

— Что?

— Нам надо ехать назад.

— Назад? Но ты только что сказал, что они…

— Служанка Дэвенпорта, сестра Покайся. Она не могла не сказать ему, что видела нас. Я знаю, он не поверит, что это были призраки. Надо предупредить Коббов.

До окраин фермы они доехали уже глубокой ночью. Остановились и посмотрели через поле на дом. Света нет. Они подъехали тихо, с пистолями наизготовку.

Ханкс открыл заднюю дверь. Жестом он велел Балти оставаться на месте. Балти с колотящимся сердцем слушал скрип половиц под ногами Ханкса.

— Бартоломью! Миролюба! Мика!

Они зажгли масляные лампы и обыскали дом. Ханкс осмотрел каждую поверхность, потрогал золу в кухонном очаге. Все было на месте. Никаких признаков борьбы — ни крови, ни перевернутой мебели, ни разбитой посуды. Ханкс подобрал оплетенную бутыль виски, из которой пил сотню раз, потряс ее и почувствовал, как плещется внутри тяжелая жидкость. Он зашел в спальню Коббов и вышел:

— Мушкетов нет.

— Может, они поехали в гости к кому-нибудь, — сказал Балти.

— Они фермеры. Коров и коз нужно доить, свиней и кур — кормить. Господи, какой же я дурак!

— Ты не виноват, старина.

Ханкс сел на табуретку у холодного очага и обхватил голову руками.

— Что они с ними сделают? — спросил Балти.

— Мужчин убьют. Женщин и детей они предлагают выкупить. Иногда.

— Мы их найдем. Найдем и выкупим.

Ханкс встал и подошел к передней двери.

— В темноте нельзя идти по следу. Пойдем, как рассветет. Я первый стою на часах.

— Мы оба станем на часах.

Вышли звезды, обрисовав силуэт утеса.

Часы текли медленно. Небо на востоке посветлело. Ханкс встал и начал ходить туда-сюда перед домом, проклиная солнце за медлительность. Запели птицы. Поле стало жемчужным от росы. Небо посветлело, мелкие звезды начали меркнуть, пока не осталась лишь одна, самая яркая. Ханкс продолжал ходить. Балти бросил взгляд через поле и увидел.

— Ханкс! — Он показал туда.

Рядом с двумя фальшивыми могилами, что Бартоломью вырыл несколько недель назад, появилась третья. Ханкс побежал к ней. Он упал на колени и принялся пальцами рыть землю. Балти застыл на месте.

Ханкс испустил звериный вой и упал лицом на могилу, стеная, выхватывая горсти земли, орошая ее слезами.

Руки и ноги у них были крепко связаны. На лицах отражались перенесенные муки. Рты забиты землей, которая их в конце концов и задушила. По лицу Миролюбы — грозному, задиристому, непокорному — было видно: последним утешением послужило ей то, что она ушла вместе со своими двумя мужчинами, мужем Бартоломью и сыном Микой.

Ханкс отказался оставить их там, где они умерли такой мучительной смертью. Он нашел место поодаль от дома, у ручья, — мирную поляну под сенью плакучих ив. Балти и Ханкс копали новую могилу, когда услышали причитания Благодарны.

Она пришла работать, как обычно. Сейчас она стояла на коленях, прижав Мику к груди и баюкая его, счищая землю с его лица и волос. Балти и Ханкс держались поодаль, не мешая ей в ее скорби — заново погрузившись в свою.

Выплакав все слезы, Благодарна встала и вытерла лицо фартуком. Она велела Балти и Ханксу отнести тела в дом, чтобы она могла их обиходить. Она обмыла их, чтобы ни единой частицы грязи не осталось на веках, в ушах и ноздрях. Она хотела стереть все следы мученической смерти и отправить погибших к Господу такими же чистыми, какими они пришли в этот мир. Она вымыла и расчесала им волосы. Балти и Ханкс помогли ей облачить тела в воскресные наряды и зашить в саваны из простыней. Ища простыни в шкафу, Балти наткнулся на три испорченные им подушки и разрыдался. Когда эта работа была закончена, день уже клонился к вечеру.

Они положили тела на телегу и оттащили ее, образуя нечто вроде похоронной процессии, к месту упокоения у ручья. Там они бережно уложили тела в гостеприимную землю. Благодарна стояла между Балти и Ханксом. Она взяла обоих за руки. Они стояли молча. Слышно было лишь журчание воды на замшелых камнях и вечернее воркование горлиц.

В ту ночь они сидели за кухонным столом в фермерском доме, в почти полном молчании. Ханкс держал в руках оплетенную бутыль с виски, но не подносил ее к губам. Ему очень хотелось выпить.

— Вам нельзя оставаться здесь, — сказал Балти.

— Нет, — ответила она.

— Вам есть куда поехать?

— В Новых Нидерландах есть поселение Друзей. Флиссинген.

— Я его знаю, — сказал Ханкс. — Это на Лонг-Айленде.

— Если ты и ты поедете в Новый Амстердам на поиски судей, возьмите меня с собой, если это не причинит неудобств. — Она встала. — Я пойду спать.

Она ушла в спальню и закрыла дверь. Из-за стены донеслись рыдания.

Глава 28

Клумбы миссис Кобб

Балти проснулся от стука копыт.

Он соскочил с кровати. Ханкс уже стоял у передней двери — без рубашки, в каждой руке по пистолю. Четыре стражника. У могил они остановили коней. Один спешился, подобрал палку и принялся тыкать в могилы.

Ханкс прижал палец к губам и шепнул:

— Поднимай девушку.

Балти вошел в спальню и тронул Благодарну за плечо. Она проснулась и ахнула.

— Стражники.

Балти вернулся к Ханксу. Тот сунул ему один пистоль:

— Выйдите на зады. Если начнется, бегите. Коней оставьте, их слишком легко выследить. Пригнитесь и пробирайтесь лесом. Ты сможешь найти поляну, куда мы притащили Джонса?

— Мимо валуна и большого сухого дерева?

— Ждите меня там. Если к ночи я не появлюсь, значит не приду совсем. Доберитесь до Фэрфилда. Держитесь в стороне от королевского тракта. Доктор Пелл о вас позаботится. Письмо у тебя.

— Да. Кажется.

— Балти!

— Да, где-то есть.

— Фэрфилд. Запомни. Пелл.

— Да, да.

К этому времени уже все стражники слезли с коней и ковырялись палками в могилах.

— Что они делают? — спросил Балти.

— Ищут тела. Если, конечно, они не картошку сажать приехали.

— Зачем?

— Полагаю, их прислал преосвященный. О своем крестнике-квирипи он наверняка забыл упомянуть. Чистая работа.

Стражники направили свое внимание на дом.

— Иди. Сейчас. Балти?

— Да?

— Береги себя, ладно? Стреляй, если надо. Только подберись поближе сначала.

Балти вывел Благодарну через заднюю дверь. Они пригнулись и стали смотреть.

Ханкс явился пред очи стражников, стоя в дверном проеме, как в раме. Пистоль был заткнут сзади за пояс штанов.

— Доброе утро, джентльмены. Чем могу служить?

На рукаве у самого молодого стражника были нашивки сержанта.

— Назовитесь, — сказал он.

— Ханкс. Полковник, служил в Коннектикутском ополчении. По какому делу вы здесь?

— По делу закона.

— Это я вижу по вашей форме, сержант. Но по какому именно делу закона?

— Нам сообщили об убийстве. О трех убийствах.

— Серьезное дело.

— Это ваша ферма?

— Нет, моих друзей. Я за ней присматриваю, пока они в отъезде.

— А куда же они направились, эти друзья?

— В Сэйбрук.

— Что же потянуло их в Сэйбрук?

— Они отправились рыбачить. Там шед пошел на нерест.

— Как их зовут?

— Коббы. Бартоломью, Миролюба, Мика. Муж, жена и сын.

Сержант и его люди переглянулись.

— Мы как раз их и ищем.

— А кто сообщил об убийствах, можно спросить?

— Это наше дело.

— Послушайте, сержант. Если моих друзей убили — неужели вы мне не скажете, кто об этом сообщил?

— Что вы знаете вот об этих могилах?

— Могилах? Это клумбы миссис Кобб.

Сержант снял шляпу и вытер пот со лба:

— Я не вижу цветов.

— Возвращайтесь в августе. Она любит те, что цветут поздно. Амми, иссоп и все такое. Кстати, теперь я вспомнил — она как раз говорила, что в Сэйбруке хочет набрать семян. Вы удовлетворены?

— Нам нужно обыскать дом.

— Зачем?

— Слушайте, полковник, я буду весьма благодарен, если вы не станете нам мешать.

— Я ни за что на свете не стану мешать представителям закона. Покажите мне ордер на обыск, и я вас охотно впущу.

Один из солдат презрительно буркнул сержанту:

— Так и будешь лизать ему сапоги?

Сержант сказал Ханксу:

— Я вас еще раз прошу. Отойдите и дайте нам делать свое дело.

— А я вам еще раз говорю: покажите мне ордер, и весь дом ваш.

— У нас нет ордера.

— Тогда я со всем уважением предлагаю вам вернуться в Нью-Хейвен и получить ордер у мирового судьи. Так мы делаем дела в Коннектикуте.

Другой стражник сказал сержанту:

— Давайте быстрее, а то весь день провозимся.

— Полковник, вы испытываете мое терпение.

— Скажите мне, что вы ищете, и я скажу, есть оно в доме или нет.

— Хватит уже! — сказал еще один солдат.

— Мы ищем женщину, квакершу, ее зовут Благодарна, — ответил сержант.

— Я ее не видел.

— Отойдите от двери, и мы посмотрим сами.

— Почему вы ее ищете?

— Для допроса, — умоляюще сказал сержант.

— По поводу чего?

— Убийств. Слушайте, я вас последний раз прошу.

— Без ордера не пущу, — помотал головой Ханкс.

Один стражник наставил на Ханкса мушкет:

— Вот наш ордер. Валяйте, ребята.

— Смит, опустить оружие! — скомандовал сержант.

Смит продолжал держать мушкет у плеча.

— Валяйте! — скомандовал он своим товарищам.

— Смит! Это был приказ!

Двое других приблизились к Ханксу. Он шагнул вбок, как бы пропуская первого солдата, выхватил пистоль и ударил его по затылку. Солдат упал. Второго Ханкс дернул к себе за портупею и боднул лбом в нос. Противник отшатнулся, из сломанного носа била кровь. Смит выстрелил. Пуля прошила стражника и застряла в плече у Ханкса.

Ханкс рванулся к Смиту, пока тот не успел перезарядить мушкет, и ударил его пистолем по голове, проломив череп. Смит упал мертвый.

Сержант бросился к своей лошади и уже садился в седло, когда Ханкс дернул его вбок и свалил на землю. Сел на него верхом, взвел пистоль и приставил к виску противника.

— Умоляю! У меня семья!

— Кто тебя послал? Отвечай, или, клянусь Богом, всажу тебе пулю между глаз.

— Джонс! Заместитель губернатора!

— Где он отдал тебе этот приказ?

— У него дома!

— Он был один? Отвечай быстро, или ты покойник!

— Нет!

— Кто еще там был?

— Пастор. Дэвенпорт.

— Что вам сказали?

— Что девица, квакерша, которая все мутила воду… что она сошла с ума и убила семью, в которой работала.

— Что еще?

— Что она их зарыла. Перед домом.

— А индеец Дэвенпорта, тот, что зовется Покайся, с рисунком на лице. Он при этом был?

— Снаружи. На улице.

— Вставай.

Сержант встал. Его трясло. В паху расплылось мокрое пятно.

— Тебя обманули, сержант, — устало сказал Ханкс, снимая пистоль со взвода и засовывая его за пояс. — А теперь двое твоих людей мертвы. Тебе следовало лучше держать их под контролем. Сколько тебе лет?

— Двадцать, сэр.

— Двадцать лет — и сержант?

— Я три года служил стражником.

— Меня не интересует история твоей жизни. Как это вышло, что ты стал сержантом?

— Кузина моего отца — жена мирового судьи. Поэтому, когда сержант Уилкокс заболел…

— Довольно. Как тебя зовут?

— Бартлетт. Амос Бартлетт.

Балти и Благодарна теперь смотрели из гостиной. Они не слышали слов беседующих. Благодарна, увидев, что плечо Ханкса окровавлено, сказала:

— Он ранен. Мы должны…

— Нет, — шепнул Балти.

Ханкс подошел к могилам:

— Индеец Покайся, это он их убил. Похоронил заживо. Из мести. Мальчику было тринадцать лет. Мы нашли их вчера и перезахоронили по-человечески. Тобой сыграли втемную, сержант. Что ты теперь будешь делать?

— Я должен… отчитаться.

— Кому?

— Капитану Триппу. Командиру стражников. У него тетка заболела, он поехал ее проведать. Поэтому вызвали меня… Но решает мировой судья…

— Фик.

Бартлетт кивнул.

— Скажи, сержант. Свершится ли правосудие?

— Мистер Фик справедлив.

— Я видел его справедливость. Когда он приговорил засечь до смерти ту квакершу за то, что она показала сиськи в церкви. Ту самую, которую Джонс и Дэвенпорт хотят повесить за эти убийства. Если поверишь мне и будешь действовать, исходя из моих слов, погубишь свою карьеру. Но это тебе решать. Пойдем погрузим твоих раненых и мертвых на телегу.

Ханкс и Бартлетт уложили тела. Ханкс запряг в телегу коней убитых.

— До свидания, сержант. В твоем возрасте я носил форму. Я еду в Хартфорд.

— Зачем вы мне это говорите?

— Надеюсь, что ты упомянешь это в своем отчете.

Бартлетт выпучил глаза.

Ханкс улыбнулся:

— В качестве любезности, как товарищу по оружию. Один солдат — другому.

Сержант Бартлетт кивнул.

Ханкс, Балти и Благодарна выехали с фермы Коббов. Оглянулась только Благодарна. Если сержант Бартлетт верен своему слову, солдаты не будут сторожить королевский тракт. Но Ханкс, не желая рисковать, все же повел свой маленький отряд кружным путем: семь миль на север, потом на юго-запад по старой индейской тропе сквозь лесную чащу. Через двадцать миль они вышли из леса на северной окраине Фэрфилда, маленького аккуратного городка, где как раз начали зажигаться огни. Путники въехали в город, сгорбясь в седлах от усталости.

Глава 29

Доктор Пелл

Дверь открыла миссис Пелл. Она уставилась на троих оборванцев, стоящих перед ней. Потом прищурилась на Ханкса, рубашка которого уже заскорузла от крови:

— Хайрем! Боже милостивый! Входите, входите!

И завопила:

— Томас! ТОМАС!

У этой женщины не легкие, а кузнечные мехи, подумал Балти.

В прихожую впорхнул доктор Пелл — подтянутый элегантный мужчина лет пятидесяти с небольшим. На самом кончике длинного носа сидели очки, а поджатые губы выражали упрек жене, оторвавшей его от мадеры. При виде Ханкса брови доктора уехали на лоб:

— Хайрем!

Он рявкнул на жену:

— Глупая женщина, отчего ты не сказала, что это он? Не стой разинув рот. Грей воду. И инструменты приготовь!

Он повел Ханкса в операционную, расположенную в пристроенном к дому флигеле. Балти уставился на руки и ноги, которыми были увешаны стены, но тут же понял, что это протезы. Они придавали комнате зловещий вид.

Пелл сдвинул очки на переносицу и исследовал входную рану:

— Мушкет?

Ханкс кивнул.

— А это кто?

— Друзья.

— Люси! — заорал доктор Пелл.

— Чего? — крикнула жена из другой комнаты.

— Ты водой занялась?

— А ты думаешь, я что тут делаю? Вышиваю?

— Меня бы это совершенно не удивило, — пробормотал ее муж.

Вошла миссис Пелл, таща чайник:

— Как вас зовут, милая?

— Благодарна.

— Какое очаровательное имя. Я буду весьма благодарна, если вы подадите мне вон тот медный таз.

Она вылила в таз кипяток и пошла сортировать инструменты мужа.

— Тебе дать чего-нибудь от боли? — спросил Пелл.

— От бренди я бы не отказался.

— Бренди! Быстро, женщина! Хватит возиться с водой. Ты что, не видишь, он страдает?

Балти понял, что эта супружеская опера-буфф — по большей части представление для гостей.

— Да! Сейчас! — Миссис Пелл сняла с полки бутыль, щедро плеснула в стакан и протянула его Ханксу. — Вот, держите, дорогой. Кто вас ранил? Не важно. Пускай мясник делает свое дело. Если выйдете живым из его лап, расскажете нам все подробно.

Она взяла Благодарну за руку:

— Идем, миленькая. Снимешь с себя все это и примешь горячую ванну.

И добавила, обернувшись:

— Если Гиппократ без нас обойдется.

— Гиппократ как-нибудь справится, — ответил доктор Пелл, разрезая рукав Ханкса. — Как всегда.

— Вижу, вы с Люси по-прежнему воркуете.

Ханкс дернулся: Пелл начал зондировать рану.

— Кто женится на богатой вдове, тот пожнет бурю. Ага, вот она! — Он потыкал концом зонда в пулю.

Ханкс ахнул от боли.

— С какого расстояния?

— Пятнадцать шагов.

— Пятнадцать? Она должна была пройти кость насквозь.

— Она сначала прошла через другого человека.

Доктор Пелл фыркнул:

— Повезло тебе. А ему нет. Люси! Что за женщина!

— Я могу помочь? — спросил Балти.

— Вон, видите, деревяшка. Дайте ее Хайрему.

Деревяшка была покрыта вмятинами от зубов. Балти протянул ее Ханксу. Тот подозрительно всмотрелся:

— Кто ее жевал?

— Если ты умрешь от инфекции, то не от этой.

Ханкс отшвырнул деревяшку:

— Я рискну.

Доктор ввел в рану экстрактор. Ханкс с усилием втянул воздух и оскалил зубы.

— Надо было тебе дать лауданума.

— Я знаю, ты предпочитаешь одурманенных жертв, — буркнул Ханкс. — Им трудней заметить, что ты вообще не смыслишь в медицине. Господи!

Пелл пропихнул экстрактор поглубже:

— Я предпочитаю одурманенных жертв, как ты изволил выразиться, чтобы не слушать их нытье. Не дергайся.

Он вытащил пулю, поднес к свече, чтобы разглядеть, и с лязгом уронил в металлический поддон:

— У лауданума есть и еще одно достоинство — жертвы меньше сопротивляются, когда я выставляю им счет.

Он плеснул в рану бренди (Ханкс зашипел сквозь стиснутые зубы), намазал мазью и перебинтовал плечо.

— Ты потерял много крови. Тебе надо лежать несколько дней. И есть побольше красного мяса.

Балти застонал.

— А выпить как следует? — спросил Ханкс.

— Воистину, — ответил доктор. Он взглянул на Балти. — Нас не представили друг другу.

— Балтазар де Сен-Мишель.

Доктор развеселился:

— Вот это имечко. Vous parlez français?

— Bien sûr. Depuis enfant. Mon père était en service au roi Henri Quatre. Et après, au roi Louis Treize[36].

У Пелла округлились глаза:

— Боже милостивый. De mon part, quand j’était jeune homme, j’était en service au roi Anglais Charles le Premier. Comme gentilhomme du cabinet. A ce temps, j’ai poursuivi une dame d’honneur dans la cour de sa reine française, Marie-Henriette. Une dame vraiment ravissante. Malheureusement, il a fini mal quand…[37]

Ханкс застонал:

— Если вы намерились и дальше квакать, как лягушки в пруду, то мне точно понадобится лауданум.

— Хайрем, ты привел мне шевалье!

— Так вот что он такое.

— Нам надо о многом поговорить. О многом!

И они поговорили — за восстанавливающим силы ужином из омаров и устриц, под неплохое вино. Из деликатности Ханкс не стал рассказывать Пеллу историю Благодарны, ограничившись лишь описанием поисков судей-цареубийц; он поведал, что произошло на утесе и как Бартоломью выступил в роли спасителя. Пеллы слушали как зачарованные. Они хорошо знали те места и действующих лиц.

Пелл, вынужденно покинув двор Карла Первого после неудачного романа с камер-юнгферой королевы Генриетты-Марии, отправился на войну с Голландией — ту, что потом прозвали Тридцатилетней войной. Тогда это было модно среди молодежи из хороших семей. Пелл служил под началом барона де Вера Тильберийского и присутствовал при осаде и взятии Буа-ле-Дюка.

В 1635 году, выучившись на врача, он завербовался на службу в Новой Англии, в форте Сэйбрук, лейтенантом и хирургом. Он был неподалеку отсюда, в форте Мистик, в 1637 году, при завершающем аккорде пекотской войны, когда капитаны Мейсон и Андерхилл окружили деревню и убили семьсот человек — мужчин, женщин и детей, — предав их пулям, огню и мечу.

Андерхилл разжаловал Пелла за то, что тот замешкался на борту корабля и не сразу сошел на берег лечить раненых. Пелл возражал, что это нечестно. Он дождался, пока на берегу стало безопасно, а затем сделал все, что мог. И по сей день, почти тридцать лет спустя, та резня являлась ему в кошмарных снах — кучи ампутированных рук и ног, вонь от сотен тел сожженных заживо индейцев.

Он ушел с военной службы и переехал в другую точку коннектикутского побережья — в новую колонию Нью-Хейвен, основанную Итоном и Дэвенпортом. Он хорошо зарабатывал как хирург, но среди суровых «святых» так и не стал своим из-за неискоренимого благодушия и пламенного роялизма. «Святые» же, в свою очередь, приводили его в отчаяние унылыми лицами и непоколебимой мрачностью. Он сказал, что может по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз слышал смех за все годы своей жизни в этих местах. Он презирал господствующую среди «святых» теорию, согласно которой индейцы Новой Англии происходили от потерянного колена Израилева. Эта теория была основополагающей в мировоззрении пуритан — ведь если индейцы и сами потомки переселенцев, значит англичане — такие же переселенцы, только недавние — имеют не меньше, а может, и больше прав на здешние земли. Точно так же Пелл терпеть не мог другое убеждение пуритан — что Господь послал мор, дабы освободить эту землю для англичан. Из-за такой разницы во взглядах ньюхейвенцы не питали особой любви к доктору. Окончательно он поссорился с Дэвенпортом в 1650 году, когда отказался присягнуть на верность Оливеру Кромвелю. И без того напряженные отношения с местными жителями совсем испортились, когда Пелл женился на Люси Брюстер, грозной нравом, острой на язык вдове богатого купца. Люси презирала пуритан и демонстративно отказалась платить Нью-Хейвену налог на наследство покойного мужа. «Отлично, курочка моя, — хвалил ее Пелл. — Потратишь эти деньги на меня, а не на святош». Непримиримые, оба с сильными характерами, супруги постоянно ссорились и обожали друг друга.

Они без сожалений покинули Нью-Хейвен и переехали на двадцать миль вдоль берега, поселившись в местах, известных своими прекрасными полями[38]. Пелл впервые побывал тут во время пекотской войны, вместе с людьми Андерхилла, когда те преследовали бегущих пекотов. Теперь это племя истребили почти полностью. Пленников заковывали в цепи и отправляли в рабство на Барбадос — на плантации. Один мыс на здешнем берегу назывался Голова Сахема — память о вожде пекотов, которого убили, отрезали голову и прибили ее к дереву.

Благодаря вдовьему капиталу Люси доктор преуспевал — но зарабатывал он не врачебным ремеслом, а земельными спекуляциями. Он купил у Вампаге, вождя племени сиваноев, пятьдесят тысяч акров спорной земли между Коннектикутом и Новыми Нидерландами. Этот кусок стал известен под названием Ничьей Земли. Пелла такое прозвище забавляло, и он даже стал называть себя «Доктор Никто».

Сейчас мало кто покупал землю в здешних местах. Воинственные индейцы, стычки между англичанами и голландцами, болота и лес — все это не слишком приманивало поселенцев. В Англии была восстановлена королевская власть и росла религиозная терпимость, так что желающих эмигрировать становилось все меньше. Как ядовито выразился автор одного памфлета: «Нынче Новая Англия — старые новости, а старая Англия — новые новости».

Ходили слухи, что на самом деле доктор купил эту землю, чтобы спровоцировать войну между Англией и Голландией. Все знали, что рано или поздно война будет. Этот слух, в свою очередь, породил другой — что доктор, явный роялист (ведь он служил при дворе предыдущего короля), на самом деле агент Короны. Доктор завел личную армию, расквартировав ее на Сити-Айленд, и от желающих в ней служить отбоя не было. Хорошо вооруженные и отлично обученные солдаты бдительно охраняли земли Пелла.

Благодарна, горюя по Коббам, за ужином едва ли проронила слово. Миссис Пелл заметила, что гостья расстроена, и суетилась вокруг нее, как мать, — ласково упрекала, уговаривала поесть ради восстановления сил, задавала ей вопросы, чтобы отвлечь от громкого, подогретого вином разговора мужчин об охоте за судьями-цареубийцами.

Когда Балти описал доктора ДеВроотье, голландского хирурга из Милфорда, Пелл застонал и провозгласил, что ДеВроотье — самый отвратительный разбойник во всей Новой Англии, к тому же невежда, как все голландские врачи, добавил он; они ничего не смыслят в медицине, умеют только резать пациентам руки и ноги, а заодно и кошельки.

Балти рассказал о странном предписании доктора ДеВроотье — диете из морских гадов. Но Пелл вместо того, чтобы осыпать голландца новыми насмешками, вдруг замолчал. Он посидел в раздумьях, а потом сказал, что, вообще-то, и сам замечал подобное: жители побережья поправляются от, как он выразился, «травматического паралича» заметно чаще обитателей суши.

Он прервал свои размышления, пожал плечами и налил всем еще вина, желая возобновить оживленный разговор и брань в адрес голландских врачей.

Сколько взял ДеВроотье за визит? Полсоверена? Разбой на большой дороге! А знают ли Балти и Ханкс, почему голландские врачи так дорого берут? Они собирают деньги на покупку луковиц тюльпанов. Тюльпанов! Одну луковицу — одну-единственную луковицу — продали в Амстердаме за четыре тысячи двести флоринов. За эти деньги можно купить отличный дом. Уже под хмельком, Пелл пробормотал, что Господу, вероятно, следовало бы ниспослать Великую Казнь голландцам в Новом Свете.

Миссис Пелл резко возразила мужу, сказав, что тюльпановая лихорадка в Голландии кончилась много лет назад. «Примерно тогда же, — ядовито заметила она, — когда вы с Андерхиллом устраивали Великую Казнь туземцев».

Пелл надулся и замолчал.

— Пойдем, миленькая. — Миссис Пелл взяла Благодарну за руку и потянула ее прочь, на кухню. — За этим столом говорят такое, что слушать негоже.

Оставшись наедине с Балти и Ханксом, Пелл попросил:

— Расскажите мне все остальное.

Балти поведал о том, как Покайся убил мужа Благодарны, как она пыталась добиться справедливости, явилась протестовать обнаженной и подверглась бичеванию. Ханкс рассказал о судьбе Коббов и стражников, явившихся по приказу Джонса и Дэвенпорта арестовать Благодарну за чужое преступление.

Пелл слушал с ничего не выражающим лицом. Балти решил, что доктору все равно. Может быть, он перевидал слишком много жестокости и несчастий. Но тут Балти заметил, что по щеке Пелла покатилась слеза. Доктор смахнул ее раздраженно, как отгоняют комара, и подлил всем еще вина.

Глава 30

Без Андерхилла нельзя

Наутро Балти проснулся с больной головой и едва разлепил глаза. Кровать Ханкса была пуста. Балти поплелся на кухню и застал там миссис Пелл — она раскатывала тесто.

— А где все?

— Благодарна в саду. Остальные в операционной. А как мы себя чувствуем сегодня утром, мистер Балти?

— Скажу начистоту — бывало и лучше.

Миссис Пелл вытерла руки о фартук. Подошла к буфету, вытащила оттуда шкалик, налила в рюмку чего-то ужасного на вид, густого и темного, и протянула Балти:

— Выпейте залпом.

Балти уставился на рюмку:

— Там есть порох?

— Порох?! Надо думать, что нет. Пейте-пейте. Не отра́витесь. Гиппократ и Хайрем свою дозу уже приняли.

Балти закрыл глаза, наскоро помолился и влил в себя содержимое рюмки. Оно было мерзко и напоминало деготь. Балти в жизни не пил ничего столь мерзкого и столь похожего на деготь. Его пищевод свился кольцами, как удав. Балти ахнул и взвизгнул, думая, что сейчас задохнется. Удав внезапно разжал кольца, и Балти смог дышать. И вдруг оказалось, что все хорошо. Прямо-таки замечательно.

— Не буду спрашивать, что в этом зелье. — Он вернул хозяйке рюмку.

— Нет, не спрашивайте. — Она снова занялась тестом. И продолжила, не поднимая головы от скалки: — Она мне все рассказала.

— Я на это надеялся.

— Мне не хочется мыслить дурное, мистер Балти. Злоба зачинает злобу. Но вот что я скажу как перед Богом: если земля вдруг разверзнется и поглотит Нью-Хейвен и всех тамошних святош, я не буду этому радоваться, но и плакать тоже не буду.

Миссис Пелл отложила скалку и заправила под чепец выбившийся локон.

— Она такая милая. Пусть живет у нас сколько захочет. А если Джонс или индейский крестник Дэвенпорта явится за ней, я их сама пристрелю.

— Они думают, что мы поехали в Хартфорд.

— Тогда я почти готова съездить в Хартфорд и пристрелить их там. Не думайте, что я на это не способна. — Она взмахнула скалкой, как дубинкой. И снова начала раскатывать тесто. — Идите. Мужчины в операционной.

Балти пошел к двери.

— Мистер Балти?

— Да, миссис Пелл?

— То, что вы с Хайремом сделали для нее. Это было доброе дело.

— Ну…

— Она по вас сохнет.

— А?

— Ах, мистер Балти, — засмеялась докторша. — Я уверена, вам есть что сказать, помимо «А».

— Она… замечательный человек.

Миссис Пелл покачала головой:

— И вы еще утверждаете, что в вас есть французская кровь.

— Я только хотел сказать…

— Вы ее любите или нет?

— Миссис Пелл! Право же, это чрезвычайно неловко…

— Жизнь коротка, мистер Балти. Зачем терять время? Можете остаться с ней у нас, если хотите.

— У нас с полковником Ханксом крайне важное дело в Новом Амстердаме. И я должен с ним это обсудить. Прошу меня извинить.

— Тогда возвращайтесь сюда, когда сделаете свое важное дело в Новом Амстердаме.

Балти пошел в операционную по крытому проходу, соединяющему флигель с домом. В стене коридора было окно. Балти увидел Благодарну — она стояла в саду миссис Пелл, среди цветов. Балти остановился и стал смотреть на нее. Солнечные лучи напитали ее волосы золотым сиянием. Она разглядывала и нюхала цветы. Балти пришло в голову, что он впервые — с того дня в церкви — видит ее в покое: она не бросает вызов полному залу разозленных пуритан, не прячется в страхе от насильника-индейца, убийцы ее мужа, не склоняется над больным Ханксом, не рыдает над могилами, не обмывает тела близких людей, готовя их к погребению, не бежит от стражников.

Балти смотрел. Эта картина была полна такой красоты и покоя, что могла быть изображением Рая, устроенного Божественным провидением. Вот-вот явятся лев и ягненок, чтобы возлечь бок о бок. Виноградные лозы прозябнут из земли и обовьют ноги Благодарны. Две голубки воссядут — одна на правом ее плече, другая на левом — и заворкуют. Балти вздохнул и прислонился к стене. У него кружилась голова.

Голоса, доносящиеся из-за двери — из операционной, — вернули его к реальности. Он положил руку на дверную ручку и приостановился, чтобы собраться с мыслями. И услышал отчетливый голос Ханкса:

— Нет! Без Андерхилла нельзя! Нельзя!

Балти открыл дверь:

— Я не помешал?

— О, ты жив, — сказал Ханкс.

— Едва. Что слышно?

— Мы с доктором Пеллом просто… дискутировали.

— Я слышал. Почему без Андерхилла нельзя? Мы собираемся уничтожить еще одно индейское племя?

— Ты ослышался, — сказал Ханкс. — Мы говорили о том, что Стёйвесант и Андерхилл — не друзья.

— В самом деле? Отчего же?

— Андерхилл не одобряет его способы управления Новыми Нидерландами.

— Вижу, я все-таки помешал, — обиженно сказал Балти. — Наверно, будет лучше, если я уберусь отсюда к черту и оставлю вас обсуждать критическое отношение капитана Андерхилла к голландской администрации. Упаси Господь, чтобы вы поделились секретами с посланцем самого короля. Я лишь разболтаю их в ближайшей таверне. И впрямь, пожалуй, удалюсь-ка я в таверну. Скажите, доктор, есть ли в Фэр-филде подобное заведение?

— Если вы желаете выпить, месье Балти, мой погреб к вашим услугам.

— Trop gentil. Mais ce n’est pas une question de boire, mais de compaignie[39]. Не важно, я сам найду таверну. Доброго вам дня, джентльмены. Продолжайте совещаться.

Балти вышел, хорошенько хлопнув дверью, и оказался на главной улице города, она же королевский тракт. Он огляделся.

Фэрфилд был невелик. Балти пошел туда, где, по его расчетам, находился центр города, и впрямь, пройдя примерно квартал, оказался в центре. Королевский тракт шел прямо через общинный луг, разрезая его пополам. Здесь находились четыре важнейших элемента новоанглийского поселения: здание суда, школа, дом молитвенных собраний и позорный столб. Где же пятый, таверна?

Прохожий уведомил Балти, что питейное заведение располагается на Конкорд-стрит, у Погребального холма, но добавил, что оно еще не открылось, ибо час слишком ранний для спиртуозных возлияний. Балти плюхнулся на скамью, установленную рядом с позорным столбом. Заботливые фэрфилдцы подумали об удобстве тех, кто явится глазеть на развлечение.

Балти погрузился в обиженные мысли: с какой стати Ханкс по-прежнему держит от него секреты? Разве Балти не доказал ему, чего стоит? Это оскорбительно. Но, по крайней мере, это отвлекло его от Благодарны. Благодарна… Он вспомнил, как она стояла среди цветов, такая…

Балти одернул себя. Он должен написать письмо Эстер. Да. Сообщить ей… ну, что-нибудь. Как он по ней соскучился. Как он ее любит. И обязательно надо написать коварному братцу Сэму. Высказать ему все, что Балти о нем думает. Да, сначала он напишет Сэму.

Как же начать?

«Дражайший мой братец Сэм».

Нет.

«Пипс, вы коварный подлец».

Балти шагал, мысленно составляя филиппику. Его обгоняли всадники и повозки. Какое оживленное движение. Ну да, это же королевский тракт, соединяющий Бостон и Новый Амстердам: Англию и Голландию.

Издалека, с восточной стороны, по тракту приближались два всадника. Балти рассеянно остановил на них взгляд, продолжая сочинять эпистолу братцу Сэму. Он описывал бесчисленные унижения, на которые тот обрек его в этой ужасной земле.

Всадники приближались.

Балти сорвался со скамьи и бросился в проулок между двумя ближайшими домами. Осторожно выглянул из-за угла.

Покайся и Джонс спешились у пруда на общинном лугу и стали ждать, пока их кони напьются.

У Балти колотилось сердце. Он потянулся за пистолем, которого при нем не было.

Наконец Покайся и Джонс снова сели на коней и продолжили путь на запад по тракту, пересекающему город. Балти следовал за ними в отдалении, прыгая нелепой лягушкой из одного укрытия в другое — от дома к дому, от дерева к дереву. На западной околице укрытия кончились, и он следил взглядом за всадниками, пока они не исчезли из виду. Он помчался к дому доктора Пелла и, запыхавшись, рассказал об увиденном.

— Балти, — сказал Ханкс, — у нас есть дела поважнее.

— Но они приведут нас к цареубийцам!

— Цареубийцы — не наше дело. Наше дело — Николс.

Балти воздел руки к небу:

— Что, обеспечить какому-то полковнику теплый прием у старины Дильдо? Это важнее, чем покарать тех, кто заживо похоронил Коббов? Или ты про них уже забыл?

Ханкс сощурился.

Заговорил Пелл:

— Хайрем, бога ради, скажи ему.

— Николс не с визитом вежливости едет к Стёйвесанту. Он собирается захватить его колонию.

У Балти отвисла челюсть.

— О…

— Вот именно, «О». И постарайся держать это при себе, когда у тебя будут вырывать ногти.

Глава 31

2 августа

Горестные дни.

Вернулся домой, отужинав с братом телячьими отбивными в «Черном орле» на Брайд-лейн, и нашел ожидающих меня двух мужчин грубого обличья.

Один из них назвался мистером Моллюском, заявил, что пришел по делу, касательному казначейства Его Величества, и потребовал, чтобы я показал ему свою кубышку с деньгами.

Я ответил запальчиво, что это ч-вски неподобающе, наглость высшего сорта и я никоим образом не намерен открывать ему, где держу свои деньги.

Он сказал, что в таком случае они обыщут дом.

Я потребовал ответить, по чьему приказу они намерены обыскивать дом делопроизводителя Морского управления. В ответ он протянул мне документ, гласящий, что податели сего имеют право обыскивать «места, кои являются предметом интереса для Его Величества».

Я заявил, что это не годится. Более того, что я весьма разгневан таким неучтивым нарушением моего покоя в моем собственном доме.

Засим он приказал своему собрату-разбойнику: «Поместите мистера Пайпса под арест, чтобы я мог заняться делом». Услышав сие, второй негодяй извлек наручники и сделал вид, что хочет заковать меня.

Провидя, что дальнейшие протесты будут приносить все меньшую выгоду, я сдался со словами: «Если вы только скажете мне, что ищете, я скажу вам, есть ли у меня это».

Но нет, это их не удовлетворило. Они необходимо желали видеть мою кубышку.

В величайшей ажитации, подозревая, что это некие хитроумные мошенники явились меня ограбить, я показал им кубышку, ожидая во всякий миг удара дубинкой по голове или ножом по горлу.

Моллюск запустил руку в кубышку и зачерпнул верхний слой монет. Затем поднес одну к свету, разглядывая, и спросил, как это в моем владении оказались голландские деньги.

Не желая объяснять происхождение той монеты, что держал в руке негодяй, а также ее тридцати девяти сестер, — а именно, что это дар некоего поставщика леса для флота Его Величества, — я сплел объяснение, сказав, что люблю хранить у себя деньги различных стран как диковинки. И тому подобное.

Моллюск, однако, сим не удовлетворился. Поглаживая подбородок подобно школьному учителю, намеренному взяться за розгу, он сказал, что я необходимо должен идти с ним и «объяснить сие дело более полно в менее благоприятных условиях».

На что я возопил: «Объяснить что? Кому? И в каких именно менее благоприятных условиях, прошу мне сказать». И он ответствовал: «Ответ на первый вопрос — откуда у вас во владении вражеские монеты. На второй — лорду Даунингу. И на третий — в Тауэре, коий притом весьма удобно расположен, будучи не более чем в одном фурлонге отсюда».

При этом мне стало чрезвычайно дурно и меня с большою силою вывернуло прямо на Моллюска и его кандалоносца, отчего их злобная неучтивость нисколько не улучшилась.

Глава 32

Пояс

Доктор Пелл распорядился насчет шлюпа, который должен был отвезти Балти, Ханкса и Благодарну в Устричный залив на встречу с капитаном Андерхиллом.

Пелл сообщил, что Андерхилл недавно женился на квакерше. Она позаботится об устройстве Благодарны на жительство во Флиссингене — Флашинге, как называют его англичане. Стёйвесант пытался запретить тамошним квакерам собираться для молитвы. Они послали петицию — известную ныне как Флашингская ремонстрация — начальству Стёйвесанта в Голландской Вест-Индской компании. Из Амстердама пришел приказ, отменяющий распоряжение Стёйвесанта, что весьма разозлило последнего.

Пелла чрезвычайно забавляли слухи, что сам Андерхилл перешел в квакерскую веру.

— Герой форта Мистик и Паунд-Риджа — квакер! — хохотал доктор. — Новая Англия творит с людьми странные вещи, это факт.

Он предупредил путников, что Андерхилл может и отказать Николсу в помощи с захватом Новых Нидерландов. Старому вояке уже шестьдесят семь лет. «Цинциннат с Лонг-Айленда» отложил мушкет и взялся за плуг (возделывая табак). Возраст, земледелие и квакерство смягчили отставного солдата.

С другой стороны, сказал Пелл, Андерхилл ненавидит голландцев и особенно «старину Петруса» — Стёйвесанта. Андерхилл хорошо его знает, поскольку много лет жил в Новых Нидерландах. Андерхилл был шерифом Флашинга. Но в 1653 году он поссорился со Стёйвесантом из-за самодурских замашек последнего и заклеймил его именем тирана. За это Стёйвесант ненадолго посадил Андерхилла в тюрьму. Через год, когда кончилась англо-голландская война, Андерхилл переехал на окраину Новых Нидерландов, чтобы быть подальше от своего врага.

Как большинство деятелей Новой Англии, Андерхилл родился в старой Англии, в Уорикшире. Его дед Томас был казначеем Роберта Дадли, первого графа Лестера, фаворита королевы Елизаветы. Дадли попал в Тауэр из-за участия в заговоре, имевшем целью посадить на трон леди Джейн Грей. В конце концов его выпустили, в отличие от его менее удачливого брата Гилдфорда, мужа леди Джейн. Через полвека семья Андерхилл впуталась в другой заговор, на сей раз графа Эссекса, с целью сместить Елизавету с трона. Андерхиллы бежали в Голландию.

Будущему капитану Андерхиллу тогда было четыре года. Он вырос среди голландцев, женился на голландке, родил сына-голландца, а затем уплыл в Новую Англию на «Арабелле», флагманском корабле Джона Уинтропа, основателя «города на холме», Колонии Залива в Массачусетсе. Андерхилл стал солдатом в ополчении Колонии Залива и сражался с индейцами. Он дослужился до капитана. Однажды старейшины колонии послали Андерхилла в Салем — арестовать Роджера Уильямса за еретическое утверждение, что англичане должны выкупать землю у индейцев, а не отнимать ее. Так начались разногласия Андерхилла с пуританской теократией.

Через два года Андерхилла изгнали из Колонии Залива за нонконформизм[40] вместе с Энн Хатчинсон, с которой он дружил. Он был наемным солдатом, капером, шерифом, диссентером. На этом пути он подружился с Уинтропом-младшим, губернатором Коннектикутской колонии. Он поставлял Уинтропу разведданные о том, как Голландия инспирирует индейские беспорядки на английских территориях.

Когда Энн Хатчинсон вместе с семьей убили на землях, ныне принадлежащих доктору Пеллу, и разразилась война с индейцами, Андерхилл сыграл в ней большую роль. Однажды ему доложили, что множество индейцев из племен сиваной и ваппингер встали лагерем у Паунд-Ридж. Андерхилл двинул туда свой отряд из Стэмфорда. Была зверски холодная зимняя ночь. Отряд застал индейцев врасплох, окружил их деревню, обнесенную частоколом, и поджег. Тех, кто пытался бежать, расстреливали. Индейцы сдались огню. Мужчины, женщины и дети умирали в молчании. Ветераны Паунд-Ридж, чей счет — семьсот душ — зловеще напоминал число погибших в форте Мистик, до конца жизни видели в кошмарных снах эту ужасную тишину, нарушаемую лишь треском огня да шипением вскипающего снега.

Сейчас, когда жизнь Андерхилла клонилась к зиме, он ненавидел любую власть и не доверял ей. Голландцы, пуритане — все равно. Он осел в Устричном заливе — от Стёйвесанта его отделяла вода, от пуритан тоже. Обнесенный таким подобием крепостного рва, он наконец обрел покой.

Доктор Пелл сказал, что уговорить Андерхилла, возможно, удастся, если сыграть на его ненависти и к пуританам, и к голландцам одновременно: захват Новых Нидерландов будет означать, что голландцам натянули нос, пуритан же вгонит в трепет смелая военная операция презираемого ими молодого английского короля. Если Карл Второй смог захватить Новые Нидерланды — что же способен он сделать с собственными колониями? Доктор Пелл фыркнул. От этого у них небось спины, и без того холодные, еще сильнее похолодеют!

Балти стоял на фэрфилдской пристани, уныло созерцая шлюп. Тот больше всего напоминал пляшущий на волнах гроб. От перспективы очередного плавания — на сей раз через нечто, называемое Дьявольский Пояс, — у Балти сосало под ложечкой. Благодарна с присущей ей заботливостью попыталась его развеселить. Разве не приятно — стремительно нестись под парусом в лунную ночь?

Балти не поддавался. Нестись они точно понесутся, ибо ветер уже переходил в шквал. Он трепал фалы и штаги шлюпа, колотя ими о мачту. Ветер был северо-западный и якобы благоприятствовал плаванию на юго-запад через Пояс в Устричный залив, на расстояние «всего лишь» (как бодро выразилась Благодарна) тридцать миль. Если на то будет Божья воля, сказала она, мы прибудем, как раз когда забрезжит заря, «и сможем увидеть дивный рассвет». Но на это Балти тоже не поддался. Он знал, что выражение «если на то будет Божья воля» неизменно предваряет катастрофу. Благодарна сказала ему «ч-ш-ш» и погрузила его на борт.

Доктор и миссис Пелл пришли их проводить. Пелл вручил Ханксу письмо для Андерхилла, скрепленное личной печаткой доктора, изображающей пеликана. Доктор не видался с Андерхиллом со времен форта Мистик, то есть больше четверти века. Кто старое помянет, тому глаз вон. Сейчас на кону гораздо более важные вещи, чем древняя распря. Но не забывайте, сказал Пелл, что Андерхилл — упрямый старый пердун.

— Вам не составит труда его найти, — говорил он, пока капитан шлюпа выбирал конец. — Его имение — самое большое на Лонг-Айленде. Называется Кенилуорт. Или Киллингуорт. Киллингуорт — старый черт! Ха-ха-ха!

Когда шлюп отваливал от пристани с парусами, полными ветра, доктор прокричал:

— Надо быть умником, чтобы жениться на богатой вдове!

Миссис Пелл треснула мужа по уху. Потом они взялись за руки и принялись дружно махать вслед шлюпу, уходящему в ветреную ночь.

Капитан оказался болтлив — он с удовольствием услаждал слух пассажиров леденящими кровь рассказами об ужасных кораблекрушениях в Поясе. Другим его коньком были наводящие жуть истории о раскрашенных дикарях, которые ходят на веслах в длинных деревянных военных ладьях, называемых конуэ и выдолбленных из цельного бревна.

— Вы не хотите увидеть, как вас догоняет одна из таких лодок, вот что я вам скажу! О нет!

Балти мутило. Он положил голову на колени Благодарне и пробормотал:

— Дайте ему денег, пускай замолчит.

Ханксу нравилась болтовня старого морского волка. Он подливал масла в огонь, делясь собственными воспоминаниями о Дьявольском Поясе. Они весело трепались, обмениваясь байками о стычках с прибрежными индейцами и о людях, съеденных заживо большими рыбами с режущими воду треугольными плавниками, похожими на секиры. Балти стонал и ерзал у Благодарны на коленях. Она хихикала и прикрывала ему уши ладошками, спасая его от наиболее ужасных эпизодов.

Ветер усиливался. Шлюп качало, волны били в борта и перехлестывали через планшир. Благодарна по памяти зачитала кусок Евангелия — историю о том, как Иисус усмирил бурю на море Галилейском, пока апостолы, сбившись в кучку, тряслись от страха.

Балти обиделся, что его уподобили робким иудейским рыбакам, и простонал:

— Что ж вы не попросите Иисуса успокоить вот это чертово море?

Благодарна покачала головой:

— Я мнила тебя трусливым. Но ныне вижу, что ты храбр.

— Как так?

— Кощунствовать в таком бурном море! Робкая душа не станет искушать Господа, чтобы Он потопил ее корабль.

Балти застонал, закрыл глаза и попытался поглубже зарыться в колени Благодарны. Ему в жизни не доставалась подушка прелестней этой. Он открыл глаза и посмотрел вверх, на нее. Она посмотрела на него сверху вниз особенным образом. И склонилась поближе. Их губы встретились. На миг рев ветра у Балти в ушах прекратился, желудок успокоился. И даже шлюп словно бы завис неподвижно над грозными волнами. Тут раздался страшный грохот, шлюп сотрясся, и лавина соленой воды с ревом обрушилась на них через борт, промочив до нитки. Они плевались и кашляли. Ханкс, Благодарна и капитан вопили. Балти вдруг понял, что хохочет — сам не зная отчего.

Ханкс порылся в мешке, достал бутылку барбадосского рома и пустил по кругу.

Капитан указал на низкую косу белого песка на побережье Лонг-Айленда:

— Итонов перешеек. Хорошее место, чтобы укрыться, если дует с северо-запада. Принадлежал Итону, тому самому, что основал Нью-Хейвен вместе со священником Дэвенпортом. Итон купил его у местных дикарей, матиннекоков. — Капитан сделал очередной долгий глоток рома из бутыли. — Итон продал его своему зятю, Джонсу, заместителю губернатора Нью-Хейвена. А этот самый Джонс, он его продал капитану Сили. Теперича капитан Сили думает, что эта земля его.

Капитан засмеялся.

— А матиннекоки одну и ту же землю продают разным людям! Суды без работы не останутся!

Они бросили якорь в Устричном заливе с первыми лучами зари. Так же согласно с предсказанием Благодарны за спиной у них разгорался дивный рассвет.

Глава 33

Цинциннат с Лонг-Айленда

Киллингуорт они нашли без труда: богатый, кипящий жизнью дом на сотне акров отличной пахотной земли, с видом на Устричный залив и Дьявольский Пояс. После залпа приветствий, обильно усыпанных словами «ты» и «твое», миссис Андерхилл увела Благодарну, свою сестру по вере, переодеваться в сухое. Мужчины остались на площадке у входа в дом.

Капитан Андерхилл, «Цинциннат с Лонг-Айленда», был одет как фермер, но, несмотря на это одеяние и свои преклонные годы, выглядел представительно и даже впечатляюще. Высокий, с живыми глазами, с аккуратно подстриженными усами и небольшой треугольной бородкой под нижней губой. По-военному прямая осанка добавляла его облику внушительности. Балти легко представил себе капитана во главе войска — вот он среди дымных взрывов, обнажив саблю, командует: «Огонь!»

В этот момент, однако, капитан Андерхилл с отвращением смотрел на письмо от Пелла, которое протягивал ему Ханкс, словно у того в руке был кусок дерьма.

— Вас Пелл послал?

Балти, счастливый, что наконец находится на твердой земле, восторженно зачирикал:

— С вашего позволения, капитан, я посланник Его Всемилостивейшего Величества, Карла, короля Англии, Ирландии и… и…

Взболтанный качкой мозг Балти напрочь забыл, над чем еще властвует Его Всемилостивейшее Величество. Андерхилл и Ханкс уставились на него. Наконец Балти вспомнил:

— И Шотландии! Позвольте представить вам мой…

Балти принялся рыться в дорожной суме, ища приказ. Тот куда-то делся. Балти начал швырять вещи из сумки на землю:

— Погодите. Он у меня был… вот тут… где-то тут…

В отчаянии он перевернул суму и вытряс ее содержимое к ногам капитана.

— А! Вот он!

Балти извлек из кучи вещей отсыревший приказ, развернул свиток, прочистил горло и начал читать вслух торжественным тоном лорда-гофмейстера, открывающего заседание английского парламента.

Лонг-Айлендский Цинциннат к этому времени решил, что имеет дело с безумцем или дурачком. К тому же его не интересовали верительные грамоты пришельца. Он заговорил с Ханксом. Они направились к дому, но Балти этого не заметил и продолжал зачитывать свой приказ гусям и поросятам. Подняв глаза от свитка и увидев, что остался лишь с пернатыми и четвероногими слушателями, он свернул приказ и поспешил за Ханксом и капитаном.

Капитан Андерхилл много слышал про Хайрема Ханкса, бывшего полковника в Коннектикутском ополчении, приятеля губернатора Уинтропа, с которым Андерхилл и сам водил дружбу. Андерхилл и Ханкс как солдаты сразу поняли друг друга. Ханксу удалось тактично убедить Цинцинната, что мистер де Сен-Мишель на самом деле не безмозглый вертопрах, каким кажется, но, подобно дураку из притчи, искусно скрывает свой ум под маской глупости. Капитан Андерхилл согласился ему поверить и проводил гостей к себе в кабинет, где налил всем мадеры — тайный грешок в квакерской семье.

— В юности я скрывался от королевы Елизаветы, — сказал Андерхилл. — А в старости прячусь от жены Елизаветы. Ваше здоровье, джентльмены. Добро пожаловать в Киллингуорт.

Обращение Андерхилла в квакерскую веру жены, очевидно, было неполным, поскольку он не отказался от крепких напитков. Он сказал, что также не собирается на склоне лет переходить на другие местоимения. Иначе ему пришлось бы все время запинаться, соображая, где подставлять «ты» и «твой» вместо «вы» и «ваш».

— Даже если Господь наш в земной своей жизни разговаривал именно так.

Он налил всем по второй и сообщил гостям, что, несмотря на все неудобства, связанные с новой верой, и ее дурацкое название, «это самое квакерство — хорошая штука».

— Во всяком случае, безобидная, чего никак не скажешь о других религиях. Кто захочет сидеть в стылой церкви и слушать какого-нибудь осла, который трындит об адском огне, Второзаконии, умножении каких-нибудь сраных хлебов и рыб?

Словарный запас капитана недвусмысленно указывал на годы, проведенные в казарме.

— А если квакеру приспичило пообщаться со Всевышним, или кто там у них наверху, то квакер плюхается жопой где придется, закрывает глаза и общается. А если Всевышний сегодня вдруг не расположен общаться, квакер, по крайней мере, неплохо вздремнет. Разрази меня гром, если это не лучше обычной воскресной службы.

В честь этого пришлось выпить по третьему стакану мадеры. Ханкс перевел разговор на волнующую его тему — очень осторожно, поскольку тема эта могла напугать квакера, даже такого, который весьма вольно трактует догматы своей веры. А именно — войну.

Он обрисовал ситуацию четко и кратко, словно докладывая старшему по званию офицеру: со дня на день в территориальные воды Новых Нидерландов войдет эскадра полковника Николса под видом визита вежливости. Подлинная цель этого похода — захватить Новый Амстердам и Новые Нидерланды именем короля. Доктор Пелл поддержит операцию своими войсками. Уинтроп будет стоять наготове со своим ополчением. Присоединится ли к битве Лонг-Айлендский Цинциннат?

Ханкс обернул это предложение в толстый слой лести. Не пожелает ли легендарный капитан Джон Андерхилл, герой форта Мистик и Паунд-Риджа, самый известный военный Новой Англии, подкрепить сие великое предприятие короля Карла своим именем, своей репутацией и силами своих преданных последователей?

Андерхилл захихикал.

Странный ответ, подумал Балти. Ведь, кажется, солдаты — даже старые солдаты — вечно грызут удила, словно боевые кони, желая схватить мушкет и напялить кирасу?

— Что ж, снова кинемся, друзья, в пробой, а? — сказал Андерхилл и налил всем еще по одной.

— Прошу прощения? — не понял Балти.

— Вы что, Шекспира не читали?

— А! Но у него, кажется, так: «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом»?[41]

Андерхилл помотал головой:

— Не читали, значит, сэр. Генрих Пятый, накануне битвы при Азенкуре. На каждого английского солдата приходилось десять французов. Двадцать! И победа была выхвачена из пасти поражения! Английскими лучниками. Вот это была битва. Вот это была война!

Глаза старика горели воинственным пылом.

Он продолжил уже меланхолично:

— Здесь война совсем другая. Дикари, они подкрадываются. Впрочем, их трудно винить — у них нет ни огнестрельного оружия, ни доспехов. Одно я вам скажу — ихние луки ничто против английских длинных тисовых луков. Но все же действенны. Все время выскакивают из-за дерева или скалы. Сссап… Сссап… Сссап…

Балти, по опыту знающий, как звучат попадающие в цель стрелы, хотел заметить, что стрелы квирипи производят звук, больше похожий на «Сссвиш». Но мудро воздержался.

Андерхилл обратился к Ханксу:

— Полковник, вы знакомы с моей брошюрой о сражении в форте Мистик?

— «Нам достаточно света от Слова Божия, чтобы действовать», — процитировал по памяти Ханкс.

Андерхилл улыбнулся, довольный, что собеседник помнит наизусть его слова — оправдание убийства семисот пекотов со ссылкой на Божью волю.

— Не желаете ли экземпляр? — спросил старик.

— Благодарю вас, капитан, я буду весьма польщен.

Андерхилл поднялся (слегка нетвердо), подошел к книжной полке и вытащил брошюру. Обложка гласила:

НОВОСТИ ИЗ АМЕРИКИ,

Или

НОВЫЕ И ЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛЬНЫЕ ОТКРЫТИЯ В НОВОЙ АНГЛИИ;

ПРАВДИВЫЙ РАССКАЗ О ТАМОШНИХ

военных действиях за прошедшие два года,

с Изображением индейского Поселения с частоколом,

или Острога.

Капитана Джона Андерхилла, командира в сих баталиях, сочинение.

— Она была весьма хорошо принята публикой, — сказал Андерхилл. — Очень хорошо. Много раз переиздавалась. Все тиражи разошлись.

Андерхилл сел за письменный стол, обмакнул перо в чернильницу и надписал книгу Ханксу, который не упустил случая заметить, что помощь героя, покрывшего себя славой при форте Мистик, будет неоценима для полковника Николса при захвате Новых Нидерландов.

Андерхилл хрюкнул:

— Заманчиво было бы отвесить пинка старине Петрусу. Надутый старый осел. Но все же грозный противник. Характера ему не занимать. Интересно, его люди пойдут за него воевать? Они его не любят. Его вообще никто не любит. Может выйти и так и этак. Вот что я вам скажу: Стёйвесант ни за что не сдастся. Даже если ему придется защищать эту чертову крепость в одиночку. А если его люди пойдут за ним, это значит, что они будут сопротивляться до конца. До самой смерти. Стёйвесант обрушит вокруг себя стены.

— Так вы с нами, капитан? — не отставал Ханкс.

— Разумеется, нет. — Андерхилл налил всем еще по одной.

— Почему?

— Что вы думаете об этой мадере?

— Очень хорошая. Отличная.

— Уинтроп прислал несколько бочонков из Хартфорда. Чертовски любезно.

— Это дань его уважения вам.

— Так, значит, Пелл участвует? — продолжал Андерхилл. — А? Неудивительно. Он хочет отстоять тот кусок земли, что купил у Вампаге. Где Пелл, там не ищи благородных мотивов.

— Вы поэтому не хотите идти с нами? — спросил Ханкс.

— Нет, совсем не поэтому. Как там Уинтроп? Я его больше года не видел.

— Он здоров.

Андерхилл криво улыбнулся:

— Вы считаете меня трусом, полковник? Одрябшим стариком?

— Ни в коем случае, сэр.

— Вы, вероятно, заметили, что как квакер я не очень прилежен. Моя жена, однако, чрезвычайно строга в вере. Я бы решился на войну с Голландией. Но я не могу воевать с женой. Кстати, о моей любимой супруге — давайте выпьем еще по одной, прежде чем присоединимся к дамам.

Ханкс бросил взгляд на Балти и пожал плечами: с Лонг-Айлендским Цинциннатом явно ничего не поделаешь.

— Отчего вы ненавидите доктора Пелла? — спросил Балти. — Вы даже не хотите открыть его письмо к вам?

— Я его открою, сэр, лишь для того, чтобы подтереть им задницу.

— Жаль. Он написал его на своей лучшей бумаге.

Андерхилл, кажется, развеселился:

— А вы, сударь, собственно, кто?

— Балтазар де Сен-Мишель, к вашим услугам.

— Вот это имечко с завитушками. Француз?

— Наполовину. Но нет! Я англичанин. Каждым дюймом своего тела. И верноподданный короля. Как все присутствующие.

— Мы находимся в Новых Нидерландах, сэр.

— Пока.

— Что это значит?

— Когда полковник Николс завершит операцию — даже если ему придется это делать без поддержки легендарного капитана Андерхилла, — место, где мы сейчас сидим, будет принадлежать Англии.

Андерхилл пожал плечами:

— Мне довелось жить под столькими флагами, что я со счету сбился.

— Отчего вы презираете доктора Пелла? Из-за того, что произошло при форте Мистик? Но ведь с тех пор минуло много лет.

В глазах Андерхилла блеснула сталь.

— Я не знал женщины благородней Энн Хатчинсон.

— Да, — сказал Балти. — Я слышал, что она была… замечательная.

— Пелл заключил сделку с ее убийцей.

— Я так понимаю, что покупка земли у индейцев — дело неоднозначное. По пути сюда лодочник рассказал нам, что манитоки, или как их там, продают один и тот же надел несколько раз.

— Меня призвали отомстить за смерть Энн.

— Да, я слышал, что вы сделали это весьма успешно. Паунд-Ридж?

Андерхилл смотрел куда-то вдаль.

Балти не сдавался:

— Сам доктор Пелл отзывался о вас с большим восхи…

Ханкс подтолкнул Балти локтем. «Хватит болтать».

Андерхилл, похоже, впал в некий транс. Либо просто опьянел — что весьма возможно, с Уинтроповой-то мадерой.

— Капитан! — окликнул его Балти.

— А? На чем мы остановились?

— Есть еще одно дело, в котором мы надеялись на вашу помощь…

На следующее утро миссис Андерхилл подала гостям отличный завтрак. Не успели они на него наброситься, как она попросила Балти и Ханкса присоединиться к ней в квакерской минуте тишины. Они стояли, неловко уставившись в землю. Лонг-Айлендский Цинциннат был еще в постели, якобы с простудой, донимавшей его со вчерашнего дня. Благодарна стояла чуть поодаль, у большого каштана.

Вскоре им оседлали лошадей. Настала пора ехать. Миссис Андерхилл обняла Балти и Ханкса и велела им быть осторожными в Новом Амстердаме, каково бы ни было их тамошнее дело. Очевидно, Благодарна не рассказала ей об охоте на цареубийц. Миссис Андерхилл велела мужчинам не беспокоиться о Благодарне: та может оставаться в Киллингуорте до своего разрешения от бремени. Затем миссис Андерхилл позаботится, чтобы Благодарна и ее дитя обрели новый дом во Флиссингене среди тамошних Друзей.

Ханкс и Балти уставились на нее. Разрешение от бремени?! Дитя?!

Балти пошел через поле туда, где под большим деревом стояла Благодарна. Ханкс остался на месте.

— Еще один дивный рассвет, — сказал Балти.

— Да.

Благодарна стояла к нему спиной. Она вытирала глаза углом фартука.

— Вы очень понравились миссис Андерхилл.

— Она весьма добра.

— Она говорит, что устроит вас во Флиссингене, или Флашинге, или как его там. Здесь у всего слишком много имен. Там вам будет хорошо. Среди ваших единоверцев.

Она кивнула.

— Благодарна… отчего вы мне не сказали?

Она повернулась к нему. В глазах у нее стояли слезы.

— Я хотела тебе сказать. Но не нашла слов. Прости меня.

— Милая Благодарна, тут совершенно нечего прощать.

Она отвернулась и выдавила из себя смешок:

— Я очень глупая сегодня утром.

— Я сам кое-что собирался вам сказать. Но…

— Про твою жену.

— А… значит, вы знаете…

Она с улыбкой взглянула на него:

— Разве может такой красивый, учтивый мужчина, как ты, быть не женат? Как ее зовут?

— Как ее зовут? А! Ее зовут…

В голове было совершенно пусто.

Благодарна засмеялась:

— Балти! Ну не мог же ты забыть ее имя!

— Эстер, — торжествующе сказал он.

— Царица персов. Жена Артаксеркса. Она красивая?

— Н… надо полагать.

Благодарна потянулась к Балти и поправила на нем воротник:

— Она будет рада, когда ты к ней вернешься. Я на ее месте была бы рада.

Балти придвинулся к ней поближе:

— Благодарна, я…

Она прижала палец к его губам:

— Нет.

Встала на цыпочки и поцеловала его в лоб, потом осмотрела его наряд, как заботливая жена осматривает мужа, — смахнула пылинки, поправила пояс, чтобы пряжка была посередине.

— Держись поближе к Ханксу, он тебя сохранит в целости.

— Дитя, — произнес Балти. — Чье оно?

— Мое, Балти. Это дитя — мое.

— Что ж, меня это не касается.

Благодарна посмотрела на Ханкса, который стоял поодаль и держал лошадей под уздцы.

— Иди, а то полковник на нас обоих рассердится.

Балти повернулся и пошел прочь. Она крикнула ему вслед:

— Да хранит тебя Господь, мистер Балти.

Балти и Ханкс в молчании сели в седла и поехали в Брёкелен.

Глава 34

4 августа

Препровожден из дома на Ситинг-лейн прислужником Даунинга, Моллюском, и его сподручным. Благодарение Богу, не в Тауэр, несмотря на его «удобную» близость. Но в резиденцию милорда Даунинга, и там помещен на три часа в сырую и дурно обставленную комнату без какого-либо угощения.

Наконец приведен пред очи милорда Даунинга, и сей приветствовал меня весьма кисло, произнеся мое имя так, словно оно причиняло во рту дурной вкус.

«Ох, мистер Пипс, увы и ах», — и тому подобное, обильно сопровождая сие вздохами и качаниями головы.

Я возмутился манерой, в коей меня привели сюда, и с толикой гнева потребовал знать, отчего со мной обращаются так грубо.

Милорд не выразил ни на йоту сочувствия и более того — указал мне на необходимость быть благодарным, что сей допрос совершается не в Тауэре, «где обычно допрашивают предателей».

Побелев и пытаясь собраться с мыслями, я спросил, отчего он, который, несомненно, знает мою любовь к королю и стране, называет меня таким отвратительным словом.

Он ответил натужным, нетерпеливым тоном человека, объясняющего идиоту устройство небесных сфер, что сие слово означает того, кто продает секреты своей страны врагам своей страны.

Мне казалось, что меня со всей силы ударили в лицо, и я силился составить членораздельный ответ.

Милорд же изложил подробности моего якобы предательства, а именно, что, во-первых, я вскрыл печати на его конфиденциальной депеше полковнику Николсу, пока вез ее в Портсмут.

— Похоже, Пипс, вы весьма любопытны. Как та самая кошка, которую это свойство и погубило. — Эта шутка его весьма позабавила.

Далее он обвинил меня в продаже «Николсовых сведений» Вест-Индской компании в Амстердаме «за сумму в сорок золотых дукатов». И добавил, чтобы лишний раз повернуть кинжал, уже глубоко вошедший мне в утробу: «Даже Иуда удовлетворился тридцатью монетами, и притом серебряными!»

К этому времени я ощутил затрудненность дыхания и боли в груди. Я пробормотал, что, возможно, и впрямь случайно увидел содержимое Николсовых депеш, так как печати отошли из-за чрезмерной сырости. Но я упорно утверждал, что не выдавал никаких сведений о делах полковника Николса голландцам за золото, а также не обсуждал их ни с кем, кроме милорда Сэндвича. (Я решил, что пора признаться, по крайней мере, в этом.)

На сем Даунинг, уподобившись тигру, набросился на меня: «Ага! Теперь вы признаетесь, что это вы разболтали секреты короля в челсийском притоне разврата!»

Он был в такой ажитации, что я боялся, он сию же минуту вызовет палача и велит прямо на месте отрубить мне голову.

Я прохрипел, что да, я поделился своими заботами с милордом Сэндвичем, ибо он самый доверенный адмирал Его Величества, а я — делопроизводитель Морского управления. Но где же здесь предательство?

Ощутив себя на более твердой почве, я потребовал, чтобы он открыл мне причину, по которой меня обвиняют в продаже секретов голландцам.

«Разве у вас не нашли сорок голландских дукатов? Откуда они?»

Я сказал, что мне недавно вернули долг этими деньгами, но я не заметил, что монеты — голландские. Золото есть золото, не так ли?

Милорд взмахнул кружевным платочком и сказал: «Мистер Любопытная Кошка, не я решаю, виновны вы или нет. Это решат судья и присяжные, когда вас будут судить».

«Судить?» — повторил я. Колени мои страшно ослабли.

«Тем временем вы препровождаетесь в Тауэр и будете там находиться в течение срока, угодного Его Величеству».

Засим он позвонил в страшный для меня серебряный колокольчик. Никогда сей крохотный звонок не звучал столь похоже на самые адские колокола. Явились Моллюск и его скот-подручный, и каждый из них схватил меня за руку со своей стороны, отчего моя утроба снова взбунтовалась и самопроизвольно извергла на них свое содержимое, весьма их тем огорчив.

Глава 35

Будьте подчеркнуто англичанами

Балти и Ханкс стояли на брёкеленском берегу Восточной реки и смотрели через реку на остров Манхатос.

Над островом возвышались характерные силуэты сигнальной башни, крепости, двух ветряных мельниц, вычурно украшенного дома с остроугольными фронтонами и обязательной виселицы. Балти перевидал много виселиц, но ни одна его так не пугала. Словно прочитав его мысли, Ханкс сказал:

— Постараемся не попасть на эту штуку.

Перед отъездом из Киллингуорта капитан Андерхилл наказал им:

— Не ходите крадучись, не прячьтесь в тенях, словно воры или портовые крысы. Будьте подчеркнуто англичанами.

— Как это — быть подчеркнуто англичанами? — спросил Балти.

— Ведите себя высокомерно. Повелевайте. Смотрите на всех сверху вниз. Как только сойдете с парома, требуйте, чтобы вас отвели к губернатору. Машите перед ним своим приказом. — (Андерхилл так и не соизволил прочитать ни приказ Балти, ни письмо Пелла.) — Выпячивайте грудь, подобно бентамскому петуху. Заявите: «Послушайте, любезный, вы прячете этих негодяев — Уолли и Гоффа? Если да, выдайте их немедленно, или на вас обрушится гнев Его Величества!»

Пусть Андерхилл отказался участвовать в битве за Новый Амстердам — весть об охоте на цареубийц грела сердце старого монархиста.

— Первого короля Карла я не очень любил. Он был подчеркнуто англичанином, но слишком переигрывал. Но все равно, когда короля убивают — это никуда не годится. Весьма дурной тон. И кстати, вам кое-что стоит запомнить про старину Петруса — он ужасный сноб. Роняйте громкие имена невзначай. Вы много бываете при дворе?

— Ну…

— Не важно. Притворитесь. «Как сказал мне только вчера Его Величество…» — в таком роде. Стёйвесант все проглотит и попросит добавки. Дело в том, что старина Петрус на самом деле любит англичан. Когда он служил в Кюрасао младшим офицером, у него был приятель-англичанин — Джон Феррет, не то Фаррет. Они были неразлучны. Не знаю, пялили они друг друга или нет. Лучше не спрашивать. Когда этот Феррет или Фаррет уехал домой, они без конца писали друг другу письма. В стихах! Героические куплеты, милями. В суровом голландском сердце старины Петруса живет любовь к англичанам. Бог знает почему. Имейте в виду, он без колебаний вас повесит, если узнает, что вы шпионите в пользу оккупационных войск. Но если вы его убедите, что приехали искать цареубийц, весьма вероятно, что он тепло примет вас.

— Уолли и Гофф наверняка окажутся у него под крылышком, — сказал Ханкс.

— В Новом Амстердаме мало что творится без ведома старины Петруса. Но он не отдаст вам судей просто так. Когда к нему в гавань войдет та английская эскадра, у него в руках будут два отличных заложника для переговоров. — Андерхилл ухмыльнулся. — Или четыре.

Они пересекли реку на брёкеленском пароме. Когда паром приблизился к пристани на Манхатосе, Ханкс подтолкнул Балти и показал пальцем. Солдаты. Много солдат.

— Похоже, они кого-то ждут. Будем надеяться, что не нас.

Балти замутило — на этот раз не из-за качки.

Паром пристал.

— Будь англичанином, — сказал Ханкс.

Балти набрался духу, выцелил в толпе солдата с наибольшим количеством бляшек и галунов и обратился к нему тоном герцога, беседующего со своим крестьянином:

— Эй! Послушайте! Вы, там! Да, вы. Вы? Говорить? По? Английски?

Солдат сурово взглянул на него:

— Йа.

— Хорошо. Тогда проведите меня к своему губернатору, Петеру Стёйвесанту. У меня к нему дело. Срочное. Вы понимаете «срочное»?

Солдат уставился на него.

— Ну шевелитесь же. Не весь день мне тут стоять.

Вокруг них собрались другие солдаты.

— Какое тело у фас к нему? — спросил солдат, к которому Балти обратился. — К хенералу?

Балти полез в суму за приказом. Ему в грудь уперлись три штыка.

— С вашего позволения! Я только хотел вам показать свои бумаги. Вы что, не хотите увидеть мои бумаги? Бумаги! Слушайте, вы понимаете английский или нет?

Суму Балти подцепили штыком. Один из солдат открыл ее. Нашел и извлек изрядно помятый приказ Балти. Солдаты уставились на бумагу.

Прибыл еще один военный, увешанный большим количеством бляшек и галунов. Он прочитал приказ, посмотрел на Балти и оскалился. Посмотрел на Ханкса и оскалился:

— Идти.

Балти и Ханкс последовали за ним. Четыре солдата замкнули процессию. Они шествовали по людному порту среди глазеющей толпы.

Новый Амстердам был по-голландски аккуратен. Они перешли по мосту канал, который в любом другом городе представлял бы собой зловонный кисель из наносов и отбросов.

Слева возвышался элегантный дом с остроугольными фронтонами, который они видели с брёкеленского берега. Справа стояла крепость — квадратная, с бастионами по углам. Внутри все кипело: всюду сновали солдаты и рабочие, катая бочонки по булыжным мостовым, поднимая корзины пушечных ядер на крепостные стены, таская охапки мушкетов туда и сюда. Офицеры на плацу муштровали солдат.

— Они точно кого-то ждут, — пробормотал Ханкс.

Внутри крепости стоял большой дом — губернаторский. Балти и Ханкса ввели не через парадную дверь, а через боковую. Дурной знак.

Ханкс озирался по сторонам, все запоминая. Наконец они оказались в просторной комнате, почти пустой. Стены были увешаны официальными документами, картами и планами.

— Здесь сидеть.

Балти неодобрительно огляделся:

— Послушайте. Я просил отвести нас к губернатору Стёйвесанту, а вы привели нас в какую-то казарму.

— Сидеть.

— Послушайте, милейший, мне не нравится ваш тон. Я хотел бы указать, что вы говорите с…

Штык кольнул его между лопатками.

— Сидеть.

— Хорошо. Но так не приветствуют посланца самого короля Англии.

Офицер исчез в смежной комнате. Оттуда донеслись голоса. Разговор затягивался.

Наконец оттуда появился плотно сложенный краснолицый мужчина, обилием бляшек и галунов превосходящий всех встреченных доселе. В руке у него был приказ Балти.

— Который тут, — он взглянул на приказ, — Балтазар Синт Миккал?

— Это я, сэр.

Офицер оглядел Балти с ног до головы и обратно с видом таможенного инспектора, готового потребовать, чтобы Балти открыл чемодан.

— Я Кунц. Вице-хенерал.

— Весьма рад познакомиться с вами, вице-генерал Кунц. Но, при всем моем уважении, дело у меня — к его превосходительству генералу, губернатору Стёйвесанту. Оказанный мне здесь прием оставляет желать лучшего. Ранее я находился под впечатлением, что голландцы — самый гостеприимный народ. Я с сожалением должен констатировать, что мой опыт это опровергает.

Вице-генерал Кунц уставился на стоящего перед ним вертопраха со странной смесью негодования и веселья. Он снова перечитал потрепанный приказ.

— Вы ищете… этих… Уолли и Хоффа?

— Гоффа, — поправил Балти. — Именно так.

— Сачем?

— Они соучастники в убийстве Его покойного Величества короля Карла Первого. Да упокоит Господь его царственную душу.

— Почему фы тумаете, што эти люти нахотятся в Новом Амстердаме?

— О, я вас уверяю, сэр, мы действуем на основании совершенно надежных разведданных.

Ханкс кашлянул.

— Расветтанных? — У вице-генерала Кунца загорелись глаза, словно за каждым зажгли по свечке. — Та? От кофо фы получили эти расветтанные?

Тут заговорил Ханкс — но не своим голосом, а на какой-то дикой смеси ирландского говора с йоркширским:

— С ваш позволень, ваш-сиясь, то были не разве-даны, а скореича, ежли можно так выразиться, слухи.

Кунц уставился на него:

— Слухи?

— Именно так, ваш-сиясь. Звольте видеть, мы были у Бостоне, у Мочасусеце. Жуть до чего мрачное место, как по мне. Там все унылые такие, морды у всех вытянуты. И, звольте видеть, мы сидели у этой таверне. Гроговом заведении, если можно так выразиться. Ну и, кажись, у тот вечер все перебрали грога. Верно, Балто? И там был один хрен, то есть один человек, ну, он сказал, что он торговец бобрами. Бобровыми шкурами тоись. И наш Балто стал ему рассказывать, как выморщил контракт на охоту за этими хренами, Уолли и Гоффом. Хоффом, как вы его называете. Звольте видеть, мы охотники за людьми.

— Охотники са лютьми?

— Именно так. То ись мы ловим тех, кого ищет закон. И получаем за это деньги.

— Воснакраштение?

— Именно так. И вот этот торговец бобрами, звольте видеть, он нам гутарит: «Это вы Уолли и Гоффа ищете? Вы что, не знаете, они подались в Новый Амстердам. К голландцам. Хорошие люди, эти голландцы. Лучших вы нигде не сыщете». И вот мы приехали сюда, в Новый Амстердам. Это и есть те разве-даны, про какие говорил мой напарник, вот этот вот мистер Балтазар.

Свечи в глазах Кунца погасли:

— А фы…

– ‘Айрем ’Анкс, к вашим услугам, ваш-сиясь. Охотник за людьми, истребитель индейцев и вообще делаю все, кому чего надо. Вот этот вот мистер Балтазар любезно нанял меня у Бостоне к себе в подручные, как он есть непривычен к этим местам. Только я, с ваш позволень, предпочитаю именоваться адъютантом.

Кунц покачал головой:

— Эти люти, которых фы ищете… Я тумаю, они не стесь. Нет. Они не стесь. Я пы снал.

— В таком раскладе мы вами премного благодарны за ваше время и любезность и пойдем своей дорогой. Здесь, кажется, все сильно заняты, так что мы не смеем больше отнимать у вас время. Идемте, мистер Балтазар, не будем мешать добрым голландцам.

Кунц покачал головой:

— Фы не мошете уехать. Корот сакрыт.

— Закрыт?

— Никому нелься фойти и фыйти. Распоряшение хенерала. Не фпускать, не фыпускать.

— Извиняюсь, ваш-сиясь, нас же только что впустили. Средь бела дня.

— Сакрытие происошло фо фремя фашего припытия. Теперь фы толшны остафаться.

— Ну что ж, — сказал Ханкс с очень легким оттенком раздражения, — должны — сталбыть, останемся. Вкусим радостей Нового Амстердама. Очень аккуратный город. Очень аккуратный.

И уже к Балти:

— Не говорил ли я вам, мистер Балтазар, какой аккуратный народ эти голландцы?

— Фы останетесь тут, ф форте. Фы путете нашими хостями.

— Как это мило с вашей стороны, ваш-сиясь. Благослови вас Господь.

Помещение, куда путников провел караул из четырех солдат, наводило на мысль, что голландцы очень вольно трактуют понятие «хостей». А также на мысль, что хозяева подозревают «хостей» в шпионаже. В этом убеждала не столько скудость обстановки — солома на полу, две табуретки, столик, ведро в углу, — сколько стальные прутья на двери и окнах. Лишь завзятый оптимист мог бы в таких условиях счесть себя «хостем», а не пленником.

— «Разведданные», — буркнул Ханкс, собирая солому в кучку, чтобы усесться поудобнее. — Кому-то тут мозгов не хватает.

— Я только хотел…

— Молчи, я тебя умоляю.

— А что это ты взялся изображать деревенского дурачка?

— Я пытался убедить вице-хенерала, что мы просто два бродячих идиота, а не сборщики разведданных. — Он осмотрелся вокруг. — Похоже, мне это не удалось.

Балти подошел к окну и выглянул. За окном, на плацу форта, шли строевые учения.

— Что это они так суетятся?

— Мы выбрали неудачный момент.

— В каком смысле?

— Видно, полковнику Николсу повезло с погодой на пути из Портсмута. Он уже здесь.

— Что?!

— Кунц и его адъютант трещали об этом, прежде чем ты открыл пасть.

— Ты знаешь голландский язык?

— Эскадра из четырех кораблей под английским флагом замечена в виду острова Блока. Оттуда плыть три-четыре дня, в зависимости от ветра. Поэтому наши хозяева слегка нервничают. Именно поэтому они закрыли город как раз в момент, когда мы так удачно прибыли. Они, кажется, подозревают, что мы как-то связаны с этими английскими кораблями.

— О черт.

— Да уж не ангел.

— И что теперь?

Ханкс оглядел камеру:

— Можно попробовать поймать крысу на ужин. В худшем случае поможет время скоротать.

— А как же Стёйвесант? Почему мы его не увидели?

— Он занят. Помимо английских кораблей, у них еще могауки восстали — вверх по реке, у форта Оранж.

— И что теперь с нами будет?

Ханкс поразмыслил:

— Возможность первая: нас повесят за ноги и будут бить железными прутьями, пока мы не сознаемся. Возможность вторая: нас повесят за шею, и дело с концом. Возможность третья: нас отправят в Голландскую Ост-Индию работать на плантациях. Не самая приятная перспектива.

— Господи!

— Возможность четвертая: нас оставят здесь как заложников. — Он засмеялся. — Вместе с Уолли и Гоффом. Как предсказал капитан Андерхилл. В этом есть определенная ирония, ты не находишь? В том, что мы встретимся с ними именно так? Все зависит от того, что случится, когда прибудет Николс. И в каком настроении сейчас старина Петрус. Думаю, в кислом. Кальвинисты, они такие, даже в удачные дни.

Они посидели в мрачном молчании.

— Балти.

— Что?

— Если нас соберутся пытать, сразу расскажи им все. Выложи без утайки. Не жди.

— Ни в коем случае! Я не выдам тайну врагу. Англичане так не поступают.

— Поверь мне, дорогой друг. Ты заговоришь. Рано или поздно все ломаются. Единственные, кто выдерживает все, — это индейцы. Нет никакой доблести в том, чтобы пойти на виселицу без руки или глаза. Или без яиц.

Балти побелел:

— Они не посмеют! Неужели?

— Еще как посмеют, черт возьми. Поэтому будь умнее. Расскажи им все. А я, если дойдет до этого, оставлю их без развлечения.

— Как?

Ханкс снял сапог и открутил каблук. Внутри была короткая бритва. Он сделал ею жест поперек горла.

— О нет! Не надо! Ханкс! Пожалуйста! Я… мне будет без тебя здесь очень одиноко.

— Если хочешь, я сначала разберусь с тобой.

Балти вздохнул:

— Даже не знаю, что сказать. Мне никто еще не предлагал перерезать горло. В порядке услуги.

— Настоящие друзья познаются в беде, — подмигнул Ханкс.

Они посидели в молчании.

— Знаешь, Ханкс, до того, как ввязаться в эту катастрофу, я мало чего добился в жизни.

— А посмотреть на тебя теперь! Каких вершин ты достиг!

Они расхохотались. Стражники, не привыкшие к такому поведению арестованных, собрались у окна и стали глазеть на них через решетку. Странные люди эти англичане.

Немного погодя Ханкс сказал:

— Ты чуток переменился в лице, когда прощался с девушкой.

— Ну да, это ужасно печальная история. Скажешь, нет?

— А кто отец? Гедеон или Покайся?

— Я пытался выведать. Похоже, она и сама не знает. Бедняжка.

— Скоро узнает. Миссис Андерхилл о ней позаботится. Надо сказать, Благодарне почти не за что благодарить небеса.

— Верно.

— А ты ей сказал про Эдит?

— Эстер. Она уже знала. Небось, ты ей сказал.

— Нет. Женщины, они чувствуют такие вещи.

Они сидели, прислонившись спинами к стенке, и слушали, как форт готовится к войне.

Наконец открылась дверь. Вошел Кунц, а с ним адъютант, который нес поднос с бумагой, чернилами, перьями и толстой книгой в кожаном переплете.

— Что это? — спросил Балти.

— Я принести фам пумаху. Штопы фы могли состафить сфой испофеть. А также Сфятое Писание. На анхлийском ясыке. Тля утешений.

— Послушайте, Кунц, — сказал Балти. — Нам совершенно не в чем исповедоваться. И кроме того, нам незачем утешаться Писанием.

— Как фам путет ухотно.

— Я требую, чтобы нам дали поговорить с губернатором Стёйвесантом!

— Он санят. Он прикасал мне, если фы не хотите испофеть, мошете написать прощальные письма ф Англию. Сфоим плиским.

— Прощальные письма?

— А я тем фременем пришлю фам еты и питья. Если шелаете, я прихлашу к фам тухофую персону.

— Духовую персону? Зачем, ради всего святого, нам может понадобиться трубач?

— Сфященника.

— Разумеется, нет! Это вопиющее безобразие!

Кунц пожал плечами, как бы извиняясь:

— Это путет решать хенерал. Фосмошно, он смягчится и пошлет фас рапотать на плантации. Там ошень шарко. Шелаю фам приятнофо фечера.

Вскоре прибыл ужин — вполне съедобный жареный каплун, хлеб, вино, колбаса и ассортимент голландских (естественно) сыров, в том числе клин весьма пристойной выдержанной «гауды». Ханкс, объявив, что это настоящий пир, со смаком набросился на еду. У Балти аппетита не было. Он обмакнул перо в чернила и начал писать письмо жене, но не продвинулся дальше слов «Дражайшая Эстер».

— О черт, — сказал он, уже в сотый раз за сегодня.

— Фьефь фто-нибуфь, — посоветовал Ханкс сквозь набитый мясом рот. — Ты не хофефь упафть ф обморок на эшафоте. Вспомни, как держался король Карл.

— О чем ты?

Ханкс откусил еще кусок каплуна:

— Было фолодно. Конеф янфафя. Мороф. Кофоль надел лифнюю рубафку, фтобы толпа не подумала, фто он дрожит от страха. Очень благородно.

— Неужели обязательно вспоминать об этом сейчас?

— К флову прифлофь, — сказал Ханкс с полным ртом хлеба и сыра.

— Ты можешь не разговаривать с набитым ртом?

— Если ты не в духе, можно послать за духовой персоной. Лично я предпочел бы парочку голландских торговок сластями. И я не имею в виду те сласти, что делаются из муки и сахара.

Балти мрачно смотрел на пустой лист бумаги. Почему он не может излить Эстер свое сердце? Дражайшая Эстер. Что она сейчас делает? Конечно, скучает по своему милому Балти. Но как Балти ни старался вызвать в памяти образ жены, он мог думать — за исключением, конечно, своей быстро приближающейся смерти на виселице или плантациях — только о Благодарне.

— У меня в Хартфорде была одна голландская девица.

— Ханкс, я не хочу об этом слышать.

— Истинно лакомый кусочек. Гретхен. Красавица Гретхен. Титек слаще, чем у нее, Господь не создавал. Абсолютно идеальной формы, как…

— Ханкс! Я пытаюсь писать прощальное письмо жене. И не хочу слушать ни про каких голландских шлюх.

— Гретхен была не шлюха, и я буду весьма обязан, если ты не станешь ее так называть. Ее папа был голландской духовной персоной в Хартфорде. Священником. Тогда там еще было много голландцев. Она выскальзывала из церкви, как только он начинал проповедовать. Слава небесам, он был весьма многоречив. — Ханкс фыркнул. — Там был такой обрыв над рекой, на нем рос огромный вяз. Мы расстилали одеяло и…

Он выпил вина и вздохнул:

— Скажу я тебе, то был рай — лучше, чем все, что обещал ее папаша с амвона.

Он оторвал у каплуна ногу.

— Как там твое письмо к этой, как ее?

— Эстер. Никак.

— Тогда представь себе, что ты пишешь Благодарне.

— Это будет неправильно.

— Мне кажется, тебе есть что сказать ей, в отличие от твоей благоверной. Имей в виду, первым твое письмо прочитает наш гостеприимный хозяин, вице-генерал. Напиши вот что: Mijn beste Koontz, zuig mijn lul.

— Что это значит?

— «Дорогой Кунц, пососи мой…»

— Я попаду в ад за прелюбодеяние.

— За то, что Кунц поиграет на твоей флейте?

— Да нет же! Черт возьми, Ханкс!

Ханкс сел:

— Ах ты хитрец! Так это, значит, твой ребенок?

— Какое чудовищное предположение! Разумеется, нет!

— Тогда каким образом ты совершаешь прелюбодеяние?

— Прелюбодеянием будет написать Благодарне, а не Этель.

— А я думал, ее Эстер зовут?

— Эстер! Можно прелюбодействовать сердцем. Так мне сказал один священник.

Ханкс фыркнул:

— Я, конечно, не священник, но гораздо приятней прелюбодействовать другой частью организма.

Он подгреб к себе побольше соломы и растянулся на ней.

— Что ты делаешь? — спросил Балти.

— Ложусь спать.

— Спать? Черт побери, Ханкс, утром нас могут повесить!

— Тем более. Клевать носом на собственной казни — дурной тон. Мы должны быть подчеркнуто англичанами.

— Но как ты можешь спать?

— Ну, сначала я закрою глаза, вот так. Потом помолюсь, как учила меня старушка-мать. «Отче наш, иже еси иси иси небеси аминь». И не успею оглянуться, как…

Он захрапел, оставив Балти наедине с пустым листом бумаги и мысленными образами Благодарны.

Глава 36

15 августа

De Profundis clamavi[42]. Поистине я теперь духом с теми, кто сочинил библейские плачи и псалмы. Услышь вопль мой, о Израиль.

Был с фальшивой любезностию приветствован в узилище комендантом Тауэра, сэром Джоном Робинсоном, первым баронетом Лондонским, ходячим хвастливым бревном, фатом, отвратительней которого не найти в Лондоне. Ему не хватило бы ума перехитрить даже заурядного ремесленника, а ведь он бывший член почетной гильдии ткачей.

Он встретил меня с ухмылкой и словами: «Мистер Пипс, какая честь для нас ваш визит! Не каждый день нас навещают столь сиятельные…» и т. д. и т. п.

Он спросил своего помощника: «Есть ли у нас свободные места в башне Бичем?» И, обратившись ко мне: «Или вы предпочитаете вид на реку?»

Я ответил сквозь зубы, что мне безразлично, куда меня поместят, поскольку я невиновен.

«Тогда в башню Бичем, ибо оттуда прекрасный вид на луг Тауэра и лобное место. Приятного пребывания, мистер Пипс!»

Меня препроводили в «апартаменты». Стены здесь украшены мрачными рисунками предыдущих «постояльцев», в том числе пятерых братьев Дадли. Один из них, лорд Гилфорд Дадли, приходился несчастным мужем несчастной леди Джейн Грей, расставшейся с головой на лугу Тауэра, составляющем часть моего «прекрасного вида». Гилфорду же отрубили голову на Тауэрском холме.

Дал своему тюремщику Тому полкроны и послал его на Ситинг-лейн за лютней, дневником, свежей рубахой, пирогами с телятиной, пивом, маринованным луком и моей Библией. Не желая тревожить жену, велел Тому сказать ей, что я задержался в дептфордских доках из-за порченых припасов.

Разучивал «Не взирай на лебедей» на лютне, заменив слово «лебедей» на «воронов», ибо сих мерзких птиц в Тауэре обитает множество; они ушераздирающе вопят и обильно гадят. Его Величество не желает приказать, чтобы их убрали или перебили, несмотря на то что они регулярно засирают трубы его астрономической обсерватории, расположенной в Белой башне. Он свято верит легенде, согласно которой Англия погибнет, когда умрет последний из этих воронов. Это чепуха, но мне надо думать о более важных вещах. Если Богу будет угодно, я снова увижу Его Величество и тогда смогу изложить ему свое мнение о сих адских пернатых.

На второй день заключения уже подумывал и сам что-нибудь выцарапать на камнях — рядом с посланиями моих предшественников, проведших десятилетия в этих стенах. Но решил, что сие может быть преждевременно. Подожду хотя бы неделю, прежде чем оставить свой след. Но да будет известно всем, что один день, проведенный здесь, кажется годом, и притом ч-вски долгим годом.

Глава 37

Старина Петрус

Их разбудил лязг железа. Открылась дверь камеры. Кунц. Один.

— Шентльмены, прошу исфинить са песпокойстфо. Путьте так люпезны пройти со мной.

Ханкс и Балти встали, облепленные соломой. Их вид, похоже, рассмешил Кунца. Он снял с них несколько соломинок, сказав, что пленники похожи на «те нешифые люти, которые фермеры телают, чтопы отпухивать птиц».

Они шли по просторному форту. Было еще темно, лишь на востоке небо слегка розовело. Форт, ранее кипевший жизнью, был безлюден. Часовые ходили по стенам, и больше ничто вокруг не двигалось.

Балти сказал себе, что не могут их так вести на эшафот. Определенно, тогда было бы больше народу — солдаты, барабан и прочее. Тут его осенила ужасная мысль: а что, если Кунц ведет их на корабль для перевозки пленных, который унесет их в рабство? «Там ошень шарко».

Но нет, благодарение Богу, он привел их в губернаторский дом, и на этот раз — через парадную дверь, мимо часовых, которые отсалютовали пришедшим.

Они прошли через анфиладу комнат в большой, хорошо обставленный кабинет, где за столом узрели некую персону. Несомненно, это был сам Петер Стёйвесант, генерал-губернатор Новых Нидерландов, Кюрасао, Бонэйра и Арубы. Старина Петрус во плоти. В весьма изобильной плоти.

Кунц из вежливости представил гостей на их родном языке:

— Хенерал! Посфольте претстафить фам анхлийских персон.

Старина Петрус поднял голову. Необъятность его лба поразила Балти. Этот лоб был как склон горы. Он тянулся без конца и края, и вершина его пряталась под ермолкой. Нос тоже был огромный. И обвислый, словно слеплен из глины, которая еще не схватилась. Глаза — маленькие, как черные бусинки; губы чувственные, неприятно влажные. Волосы каскадами спускались по обоим плечам, придавая губернатору сходство со спаниелем. Казалось, его собрали из разнородных материалов. Грудь его вздымалась, как огромные кузнечные мехи.

Генералу, как звали его подданные (так он, в свою очередь, звал их), было лет пятьдесят пять. Девять из них он претерпевал мучения, от которых человек менее сильный духом, пожалуй, застрелился бы. Правую ногу генералу ампутировали после того, как испанское пушечное ядро превратило ее в месиво, и рана никак не заживала во влажном, жарком воздухе тропиков. После почти десяти лет мучений, которые Стёйвесант переносил стоически, он все же вернулся в Голландию, чтобы выздоравливать в кругу близких людей в более умеренном климате. Страдания тех лет читались, как на палимпсесте, на невыразительном лице генерала, суровом лице кальвиниста, казалось говорящем: попробуй только оспорить мое достоинство или авторитет. Еще становилось сразу ясно, что этот человек — одиночка: отдельный от всех, он стоит на крепостной стене, командуя артиллерийским огнем. Его не найдешь в веселом дружеском кругу в таверне. Балти вспомнил слова капитана Андерхилла: Стёйвесанта не любят даже его собственные люди.

Губернатор Новых Нидерландов обратился к пришедшим на английском языке, вычурном, но деревянном, словно он хранил свой словарный запас в ноге.

Они должны извинить. Но была причина на то, что в Новом Амстердаме им оказали прием, если можно так выразиться, не самый радушный. Причина? Недавно замечены в водах у острова Блока четыре английских военных корабля. Что бы это могло означать?

Не секрет, что отношениям между Англией и Голландией, увы, недостает гармонии. В Лондоне люди кричат на улицах: «Война! Нам следует опять воевать с Голландией!»

Неужели прошедшей войны недостаточно? Чего Англия добилась в результате? А сейчас листовки повсюду, подстрекают население ненавидеть голландцев. Печально! Среди этой недружелюбности и взаимного недоверия как еще могли жители Нового Амстердама воспринять приход четырех английских военных кораблей?

Лицо озарилось сухой улыбкой. Словно солнечный луч упал на айсберг, растапливая лед.

Но сегодня, в эту самую ночь, прибыло из Амстердама сообщение. От Вест-Индской компании, управляющей Новым Амстердамом. Желанные новости! Эти английские суда не замысливают воинственность. Ибо Амстердам получил заверения от английского посла в Гааге, лорда Даунинга, того самого, чья подпись стоит под вашим приказом. Английские корабли собираются инспектировать колонии Новой Англии. Они зайдут в Новый Амстердам в знак дружбы. Знаки дружбы — это очень важно. Последняя война между нашими странами началась из-за того, что наш адмирал Тромп не приспустил флаг, приветствуя один из ваших кораблей в Узких Морях. И вот что из этого вышло!

Старина Петрус продолжал, и солнце все растапливало айсберг. Он выразил глубокие сожаления по поводу приема, оказанного Балти и Ханксу. Он надеется, что они отнесутся к этому с пониманием. И простят. Когда между двумя великими странами, такими как наши, возникают трения, неприятности неизбежны. Но будем мудры, и, возможно, тогда мы в конце концов поймем, что в мире достаточно места для двух великих наций. Да?

Весьма элегантная, хотя и пространная речь. Балти был впечатлен. Не говоря уже — испытал облегчение.

Воцарилась тишина. Старина Петрус смотрел на пришельцев — загадочный, непроницаемый. Балти запаниковал. Неужели старик ждет от него ответной речи? О боже! Ну что ж…

Балти сказал, что он, разумеется, понимает. Подобные вещи случаются. Голландцы славятся своим гостеприимством во всем мире. Он чрезвычайно рад, что все это было лишь… недоразумение. Как хорошо! Как прекрасно! А теперь все уладилось. Какое наслаждение — находиться в светлейшем губернаторском присутствии! Пред очами величественной персоны…

Ханкс подавил стон.

Балти не сдавался.

Как прекрасно, что теперь он может вернуться (он сделал упор на слова «теперь» и «вернуться») в Англию и сообщить Его Величеству Карлу Второму, королю Англии, Ирландии (и прочая, и прочая), что Новыми Нидерландами правит подлинно, истинно мудрый и добродетельный человек, который… который желает гармоничных отношений между двумя странами… (и так далее и тому подобное).

Балти закончил речь поклоном и взмахом обеих рук — таким затейливым, что казалось, он отбивается от летучих мышей, нападающих на него симметрично с двух сторон.

Вновь воцарилась тишина. Время остановилось, как на картине минхера Вермеера, где свет косо падает через окно.

Старина Петрус смотрел на Балти не то растерянно, не то с презрением; возможно, в его взгляде мешались оба чувства. Балти, выпрямившись после глубокого поклона, смотрел на губернатора. Неужели старик хочет, чтобы перед ним еще попресмыкались? Боже! Балти попытался вызвать у себя еще одно речевое извержение, но слова не шли. То же самое было, когда он сочинял письмо Эстер.

Он прокашлялся:

— Ну что ж, очень приятно было с вами познакомиться, ваше превосходительство. Не будем больше отнимать у вас время. Идем, Ханкс.

Тот заговорил:

— Э, извиняюсь, мастер Сен-Мишель, но разве вы не хотели еще кое-чего выспросить у его превосходительства?

— Хотел? Ах да. Да.

Балти уставился на Ханкса пустым взглядом.

— Касательно дела, приведшего нас в Новый Амстердам?

— Ах да. Прошу меня простить, ваше превосходительство. Сияние вашего светлейшего губернаторского присутствия лишило меня памяти. Мы только хотели бы узнать, не сможет ли ваше высокопревосходительство оказать какую-либо помощь в поисках беглых цареубийц. Мы ищем двух негодяев, подписавших смертный приговор покойному королю Карлу. Мы подумали, что они могут быть здесь. В Новом Амстердаме. Позвольте выразить восхищение вашему превосходительству по поводу того, какой чистый у вас город. О, если бы наши английские города могли быть такими аккуратными!

Старина Петрус надел очки и впился взглядом в приказ Балти:

— Уолли… Хофф…

— Гофф, ваша честь, — поправил Ханкс. — Мы произносим этот звук твердо. Как в слове «губернатор».

Старина Петрус посмотрел на Кунца. Кунц пожал плечами. Стёйвесант снял очки и откинулся в кресле — старая кожаная обивка заскрипела.

— Ваши цареупийцы, они не здесь.

— Ну что ж, — произнес Балти, страстно желая тоже оказаться не здесь, — значит, и делу конец. Благодарим вас от всей души, ваше превосходительство. Идем, Ханкс. Мы отбываем.

Губернатор остановил их жестом:

— Нет.

Время снова застыло.

— Вы проделали большое расстояние. Если вы должны уйти с руками пустыми, по крайней мере, не уйдете с желудками пустыми.

— Ну что ж, мы не откажемся позавтракать. Спасибо.

Старина Петрус покачал головой:

— Нет. Вы будете моими хостями. Сегодня вечером.

— Ваше превосходительство весьма добры. Но если этих негодяев здесь нет, значит мы должны искать их в других местах. Без задержки. Его Величество платит своим охотникам на людей не для того, чтобы они прохлаждались без дела. О нет. Его Величество, он очень строгий.

Ханкс откашлялся.

— Но если вы настаиваете, — продолжал Балти, — тогда всенепременно.

Стёйвесант сказал:

— Я проведу допрашивание относительно этих персон. Но я испытываю сомнение, что они здесь. Я бы знал.

— Не утруждайтесь на наш счет.

— Никакого утруштения. Всего лишь любезность. А сегодня вечером вы окажете мне ответную любезность, отужинав со мной. В моем доме, за городом. И вместе мы приветствуем ваши английские корабли, когда они придут. Это синхронистически, нет?

— Прошу прощения?

— То, что вы и корабли прибыли одно… — старина Петрус соединил пальцы обеих рук, — одно…

— А! Вы имеете в виду, что мы прибыли одновременно с полковником Николсом?

Ханкс дернулся.

Время снова остановилось. Старина Петрус вновь надел очки, взял со стола какой-то документ и прищурился.

— Николс… Да, здесь указано имя. Ричард Николс. Полковник. Это он будет проводить инспектирование ваших колоний. Значит, он вам известен?

У Балти в голове воцарилась пустота. Вмешался Ханкс:

— С позволения вашего высокопревосходительства, все знают полковника Николса. Чрезвычайно уважаемый человек. Лучший административный инспектор на всю Англию. Высший класс. И джентльмен до подошв ботинок. Ваше превосходительство с ним поладят просто, такскыть, как две горошины в стручке. Я не хочу сказать, что вы имеете сродство с овощами. Просто выражение такое, сударь. Оборот речи.

— Как много англичан посещает нас в эти дни, — произнес старина Петрус.

Они с Кунцем заговорили по-голландски.

— Мой заместитель Кунц о вас позаботится. К сожалению, вы не можете быть хостями здесь — после неприятностей прошедшей войны Вест-Индская компания ввела правило, что неголландцы не могут жить в форте. Кроме тех, кто ожидает казни. Итак. Отдохните. Вымойтесь. Приобретите чистую одежду, и мы отбудем отсюда в… — он посмотрел на часы с маятником, отличный образец из мастерской Соломона Костера в Гааге, — в пять по часам. Он не так далек отсюда, мой дом. Всего две мили. Бауэри номер один. По пути нашего продвижения я покажу вам части Манатуса. Вы найдете его весьма ласкательным глазу. Вы поймете, почему мы так гордимся своей колонией.

Кунц поселил их в трактире — «наиболее лучшем заведении во всем Новом Амстердаме», как он выразился. Заведение называлось «De Hoorn des Overvloeds» и располагалось у Восточной реки. Как объяснил Кунц, название означало «Рог изобилия». Он подмигнул и добавил, что к услугам постояльцев две самые чистые проститутки во всем Новом Амстердаме, Деркье и Ютта.

— Господи Исусе! — фыркнул Ханкс, когда они остались одни в своей комнате. — Ты так завяз языком у него в жопе, что совсем забыл про Уолли и Хоффа. Потом тебе приспичило сболтнуть имя Николса. Потом ты заявляешь губернатору: «Ой, а время-то! Я побежал, привет тетушке». Мне следовало бы взять иглу и суровую нитку и зашить тебе пасть.

— Ты что, не понял? Он нас раскусил. Я пытался уйти под благовидным предлогом. И тут ты начал болтать с этим ужасным акцентом.

Балти взглянул в окно. На той стороне реки виднелся Брёкелен. Его фермы смотрелись так мирно по контрасту с суетой на берегу под окнами. Балти жаждал оказаться на брёкеленской стороне. Даже дальше, в Устричном заливе. Рядом с Благодарной.

Ханкс вытянулся на кровати, готовый захрапеть.

— А ты не думаешь, что он нас раскусил? Все эти намеки на одновременность.

— Может быть.

— А что насчет судей? Ты ему веришь, что их тут нет?

— Не знаю.

— Может быть… Не знаю… Большое спасибо, Эразм Роттердамский.

Ханкс заговорил, не открывая глаз:

— Давай посмотрим. Во-первых, он не отправил нас на виселицу. Во-вторых, он выпустил нас из тюрьмы. В-третьих, я лежу на мягкой пуховой перине в лучшем заведении города. За счет губернатора. В-четвертых, мы приглашены на ужин в его загородном доме. Подытожив все это, я полагаю, что нет, он нас не раскусил.

— А что насчет судей?

— Я склонен верить человеку, который думает, что его вот-вот бросят на съедение диким зверям. Ты сам видел Джонса и Покайся в Фэрфилде, и они направлялись сюда. Я склонен думать, что судьи здесь. Но не забывай, наша задача заключается не в их поимке. А в помощи Николсу. А твое заключение каково?

— Что зря я вообще уехал из Англии.

— Гм. Надо думать, там ты преуспевал.

На Балти навалилась усталость. Он лег на кровать.

— Извини, я не хотел.

— Нет, ты прав. Ce n’est que la verité qui blesse.

— Не вешай нос. Если наше дело выгорит, будешь зваться сэр Балтазар де Сен-Мишель. — Он зевнул и захрапел, оставив Балти наедине с мыслями.

Рыцарское звание. Еще полгода назад от одной мысли об этом у Балти колотилось сердце. Но сейчас его пульс не ускорился — сердце билось как раньше, исполняя свою однообразную работу. Балти не мог думать ни о чем, кроме золотоволосой квакерши, носящей в утробе дитя, — то ли от убитого мужа, то ли от его убийцы.

Балти проснулся. Был полдень. Ханкс сидел за столом и писал. Балти встал и заглянул ему через плечо. Это был план крепости с пояснениями: сколько пушек на том бастионе и на этом, сколько примерно солдат, где стоят часовые, сколько канонерских кораблей в гавани — все, что может быть важно для вторжения.

— А это тебе зачем?

— Думал прибить к дверям форта, как Лютер свои тезисы, — ответил Ханкс, не отрываясь от дела.

— А ты не хочешь это зашифровать? Оно нас некоторым образом обличает.

— Чертеж все равно не зашифруешь. Кроме того, для шифров нужны ключи. А мы с Андерхиллом не успели про них договориться.

Андерхилл назвал Ханксу некоего человека, который сможет передать ему сообщение. Ханкс, однако, не открыл это имя Балти — вдруг их схватят и будут пытать. Андерхилл переправит послание Николсу на шлюпке, пока эскадра будет плыть вдоль Лонг-Айленда к Новому Амстердаму.

Ханкс окончил свои труды. Он натянул сапоги и куртку.

— Жди здесь. Я быстро.

— Я пойду с тобой.

— Лучше, чтобы нас не видели вместе. Я вернусь не позже чем через час.

— А если нет?

Ханкс указал на окно:

— Наблюдай отсюда. Будешь моим ангелом-хранителем.

Балти шмыгнул носом:

— Делать мне больше нечего — сидеть у окна, подобно портовой шлюхе, зазывающей клиентов.

Ханкс ушел. Балти выглянул в окно. Он посмотрел, как Ханкс вышел из трактира и начал пробираться сквозь прибрежную толчею.

Из дверного проема одного из соседних домов выступил человек и двинулся за Ханксом. Что-то в этом человеке показалось Балти знакомым.

Он полез в суму за наблюдательной трубой, прощальным подарком братца Сэма. Когда в нее смотришь, далеко расположенные предметы кажутся ближе. Балти вгляделся. Человек повернул голову. Балти увидел его брови.

Он натянул сапоги, слетел по лестнице, выскочил из дверей и попал в толпу моряков, купцов, мясников, рыботорговцев, работорговцев, свечников, канатных дел мастеров, тележников, шлюх, лудильщиков, солдат, сапожников, часовщиков, торговцев птицей, трапперов, скупщиков меха, каменщиков, пивоваров, плотников, цветочниц, ювелиров, пекарей, — казалось, все человечество собралось тут в этот жаркий августовский полдень и обильно потело. Балти проталкивался сквозь толпу, осыпаемый сердитыми взглядами и руганью.

Дойдя до кромки воды, он огляделся. Господи, ну почему Ханкс не сказал ему, куда идет? Балти представились ужасные картины: Джонс вонзает Ханксу в спину кинжал. Успокойся, сказал себе Балти. Ханкс не младенец.

Балти повернулся, чтобы пробраться через толпу обратно в трактир, и увидел Покайся. Индеец шел прямо на него. Он был одет как белый человек. Широкополая шляпа, натянутая до бровей, скрывала вырезанное на лбу крылатое лицо.

Покайся остановился. Они с Балти смотрели друг на друга, неподвижные среди людской суеты. Индеец ухмыльнулся. Балти в приливе ярости бросился на него. Покайся исчез в толпе.

Балти стал проталкиваться за ним. Кулак ударил его в лицо. Балти упал.

Он открыл глаза и поднес руку к носу. Пальцы покрылись кровью. Никто из прохожих не помог ему встать. Новый Амстердам все так же спешил по делам. Добрых самаритян тут не найти. Балти кое-как поднялся на ноги и поплелся в трактир.

Хозяин «Рога изобилия» посмотрел на окровавленного гостя почти без любопытства:

— Драться?

— Упал.

Хозяин кивнул:

— Слишком много пить.

Балти сжимал расквашенный нос. Сгустки крови падали на рубаху. Он усилием воли вызвал четыре крепких английских военных корабля и приказал им сделать уничтожающий залп по «Рогу изобилия». Одновременный из всех бортовых орудий. Встают столбы дыма, ядра, картечь, книппели свистят в воздухе, неся смерть и превращая «наиболее лучшее заведение во всем Новом Амстердаме» в кучку мусора.

Трактирщик, вспомнив вдруг, что этот кровоточащий англичанин — гость самого генерала, дал Балти мокрую тряпку и спросил, не хочет ли тот «еще хьин». Последнее слово прозвучало, как будто он сморкался.

— Еще что?

— Хьин.

Голландец принес глиняную бутыль и вытащил пробку. Балти учуял резкий запах можжевельника. Джин.

Балти отмахнулся от предложенной бутылки и пошел к себе, прижав тряпку к носу. Пред его внутренним взором стояло тело Ханкса, плавающее в реке лицом вниз.

Чуть позже на лестнице затопотали знакомые сапоги. Дверь открылась, и вошел Ханкс. Он прижимал руку к затылку. Увидев распухший окровавленный нос Балти, он застонал и сел на край кровати.

— Вижу, ты последовал моему совету и остался в гостинице.

Ханкса кто-то треснул по затылку. Когда он пришел в себя, напавший рылся у него в карманах. Ханкс попытался его схватить, но он убежал.

— Портовый город. Удивительно, что я не очнулся завербованным на голландский военный корабль.

— Это Джонс.

— Откуда ты знаешь?

— Я его видел. Пытался тебя предупредить. Налетел прямо на Покайся. Бросился за ним, и кто-то двинул меня кулаком в лицо за то, что я толкался. Чертовы голландцы.

— Ну что ж, похоже, наши цареубийцы и впрямь тут. С чего бы еще мистер Макрель и Покайся ошиваются в городе? Теперь вопрос такой: находятся ли они под эгидой Стёйвесанта? И что сделает Джонс с моим прекрасным рисунком?

— А разве нам не нужно бежать?

— Это было бы благоразумно. Но что, если они здесь не в качестве Стёйвесантовых «хостей»?

Ханкс сел, потирая затылок:

— Надо передать весточку Леви.

— Кому?

— Человеку Андерхилла. Местному мяснику. Он еврей.

Ханкс сел за стол и принялся рисовать новый чертеж. Балти нервно мерил шагами комнату, останавливаясь, чтобы прислушаться у двери, не грохочут ли сапоги солдат.

— Я никогда не видел евреев, — сказал он. — Какие они из себя?

— Как Иисус.

Ханкс закончил рисовать и поднялся со стула. И пошатнулся.

— Тебе плохо?

Ханкс помотал головой:

— На этот раз послушайся меня. Оставайся здесь.

— Я пойду с тобой. Кроме того, мне хочется посмотреть на еврея.

— Подожди две минуты. Помнишь, где канал? Встретимся там.

Не прошло и часа, как Балти и Ханкс вернулись в гостиницу.

— И вовсе он не похож на Иисуса, — сказал Балти.

— Откуда ты знаешь, как выглядел Иисус?

— Это ты сказал, что он на него похож.

— Балти, я тебя умоляю. У меня голова отваливается.

— Мне показалось, он порядочный человек. Странное дело эта кошерная еда. А почему он нам помогает?

— Он терпеть не может Стёйвесанта.

— Почему?

— Потому что Стёйвесант ненавидит евреев. Он всех ненавидит. Евреев, квакеров, католиков, лютеран. Скоро узнаем, ненавидит ли он и нас тоже.

Они полежали молча.

— Ханкс?

— Балти. Я пытаюсь отдохнуть. У меня голова словно огнем пылает.

— А что, если это приглашение на ужин — лишь для того, чтобы заманить нас в лес, тихо прикончить и зарыть в какой-нибудь голландской навозной куче?

— Не исключено.

— Это слегка пугает.

— Как-то не похоже на Стёйвесанта — пристукнуть нас и зарыть у себя в огороде. Убийства из-за угла — не его специальность. Он солдат. И помни, что сказал Андерхилл: Стёйвесант любит англичан, бог знает почему.

— Ты испачкал кровью подушку.

— Умоляю, дай мне отдохнуть!

— А я как должен отдыхать?

— У нас нет иного выбора, кроме как довести дело до конца. Если мы сбежим сейчас, то выдадим себя. Хуже того, мы выдадим Николса. Старина Петрус введет военное положение и откроет по Николсу огонь в тот же миг, как тот войдет в гавань. А виноваты будем мы. Думаешь, Даунинг сильно обрадуется? А Его Величество?

Балти поразмыслил:

— Нет. Думаю, что нет.

— Ты видишь в окно Брёкелен?

— Да.

— Армия Пелла сейчас занимает позиции вдоль берега. Сюда идут четыре отличных английских военных корабля. Старина Петрус поймет, что его перехитрил Даунинг, король всех хитрецов.

— И что тогда?

— У Петруса четыреста солдат, у Пелла пятьсот. И у Николса еще пятьсот. У Стёйвесанта шесть пушек. У Николса их в двадцать раз больше. Цифры не в пользу старины Петруса.

— Значит, он сдастся?

— Нет. Будет еще одна война с Голландией. Неизбежно. Но мы с тобой оставим это участникам непосредственного сражения. И займемся своими делами.

— Будем искать судей?

— Цареубийц судит Бог. Тех, кто убил Коббов, и тех, кто так обошелся с Благодарной, буду судить я. А теперь отдыхай. За ужином мы должны быть приятными собеседниками. Будем подчеркнуто англичанами.

Глава 38

Chez[43] «Бауэри[44] № 1»

Пока Ханкс одевался, Балти спустился на первый этаж и дал хозяину гостиницы три шиллинга, чтобы им поменяли окровавленную постель. Балти совсем не хотелось этой ночью спать на том же белье. Ханкс нагнал его, и они направились в форт, к губернаторскому дому.

Старина Петрус спустился с крыльца, стуча деревяшкой, и сердечно приветствовал гостей. Он выразил беспокойство при виде поврежденного лица Балти. Тот сказал, что упал на улице. Лучше не рассказывать об их богатых событиями прогулках — вдруг цареубийцы все же находятся под покровительством Стёйвесанта.

Они забрались в экипаж. Стёйвесант взялся за вожжи. Ворота крепости распахнулись на широкую дорогу, которая сужалась по мере продвижения на север. Стёйвесант указывал на дома различных именитых горожан, а также на свой собственный большой сад с теплицей — в ней росли целебные травы, привезенные Стёйвесантом из голландских тропических владений, где он раньше служил. Он явно — и даже трогательно — гордился всем этим.

Экипаж все катился в сторону окраины. Городская застройка редела. В конце концов экипаж подъехал к стене: внушительному частоколу из дубовых бревен двенадцати футов высотой, с концами, заостренными, как драконовы зубы. Стёйвесант остановился, чтобы пассажиры могли подивиться этому сооружению. Стена делила остров, простираясь от Северной реки до Восточной. В ней было семь отстоящих друг от друга бастионов. Она стояла уже пятнадцать лет. Сам Стёйвесант пожертвовал на ее строительство сто пятьдесят гульденов. Строил подрядчик-англичанин, некий Бакстер. А знают ли они, чем сейчас занимается этот Бакстер? Нашел себе новое занятие — крадет коней у голландских поселенцев на Лонг-Айленде! Стёйвесант неодобрительно поцокал языком.

Балти восхвалил замечательную стену и спросил, защищает ли она от дикарей.

Стёйвесант улыбнулся:

— Но эта стена не для того, чтобы не пускать дикарей. Она для того, чтобы не пускать англичан!

— О… — Балти не знал, что на это ответить. — И как… помогает?

Стёйвесант фыркнул от смеха:

— Похоже, что нет. Ведь вот — вы! — и добавил дипломатично: — Но вы желанный гость в Новом Амстердаме.

— Вы очень добры.

— Теперь люди говорят, что надо строить другую стену, еще больше.

— Надеюсь, не из-за нас.

Стёйвесант пожал плечами:

— Если до этого дойдет, возможно, я попрошу вашего короля Карла за нее заплатить.

— Весьма забавно. Не правда ли, Ханкс?

— Как пить дать, это чрезвычайно позабавит Его Величество.

Стёйвесант щелкнул кнутом, и они выехали из городских ворот Нового Амстердама. Стражники отсалютовали им — Ханкс решил, что недостаточно резво. Голландцы, что с них взять.

Дорога следовала вдоль древней индейской пешеходной тропы, идущей по всему Манхатосу, через лес, который Стёйвесант назвал Гринвичем и объяснил, что это значит «место сосен».

Скоро он свернул с главной дороги на другую, поуже, идущую через болото. Кругом трещали птицы и порхали летучие мыши. Балти решил, что, возможно, испарения этого болота несут с собой лихорадку. Хотя в нем была некая отсырелая безмятежность. Было очень понятно, почему старый губернатор после суматошного дня в Новом Амстердаме стремится сюда. Они выехали из топи на твердую землю и наконец прибыли в «Бауэри номер один».

Этот адрес показался гостям чересчур помпезным, поскольку Бауэри номер два, три и так далее не существовало. Но имение было красивое: двухэтажный деревянно-каменный дом с небольшой часовней, очень простой, по обычаю кальвинистов. Сюрпризом оказалась оранжерея, населенная тропическими птицами. Стёйвесант полюбил этих экзотических пернатых за годы, проведенные в колониях в жарких странах.

Им представили мефрау, то есть госпожу, Стёйвесант. Ее звали Юдит. Балти решил, что она мрачновата. Два десятилетия назад, когда Юдит встретила Стёйвесанта, она уже была засохшей тридцатисемилетней старой девой. Она служила при нем сиделкой, когда он выздоравливал в Голландии после девятилетних мучений, причиняемых незаживающей ногой. Отец Юдит, как и отец Стёйвесанта, был священником — гугенотом, бежавшим из католической Франции от преследований. Балти собирался поболтать со старушкой на их общем родном языке, но губернатор потащил гостей за собой в оранжерею. Ему не терпелось похвалиться птичником. Мефрау Стёйвесант удалилась на кухню руководить приготовлением ужина, пока Балти и Ханксу демонстрировали разнообразных птиц.

Первым среди равных в этом пернатом многоцветье был Иоханн, бразильский попугай ярчайшей окраски. Мрачный и грозный генерал-губернатор Новых Нидерландов превратился в семилетнего мальчика. Он целовал попугая, терся об него лицом, ворковал с ним. Иоханн ответно выражал свою привязанность кряканьем, мурлыканьем и резкими воплями. Балти решил, что это очень трогательно.

Иоханн перепорхнул с насеста на руку Стёйвесанта и жмурился от блаженства, пока Стёйвесант гладил его по голове указательным пальцем. Старина Петрус зажал в зубах дольку яблока и предложил ее попугаю. Иоханн вцепился в яблоко клювом и вытащил его. Чистое обожание светилось во взгляде Стёйвесанта. Андерхилл ошибался, говоря, что старину Петруса никто не любит. Тут их позвали к столу.

Стол оказался роскошный: три разных сорта рыбы, искусно пошированной; омары; жареная птица; пирог из телятины с голубями в восхитительно хрустящей корочке; пирожные; пудинги; яблоки, груши, персики; разнообразие сыров — Балти насчитал семь — из различных областей Нидерландов. Старина Петрус изложил гостям целую диссертацию по каждому из сыров, описав их происхождение — словно дворянскую родословную, восходящую к Карлу Великому. Все это запивали вином из целого строя бутылок, в том числе выдающимся рейнвейном, который пережил тряску трансатлантического плавания, не превратившись в уксус. Стёйвесант к вину едва притронулся, зато гостям подливал щедро. Образцовый хозяин. Согласие и благодушие царили за столом, на который падали из окна последние лучи солнца. Старина Петрус, казалось, чувствует себя здесь как дома. Но ведь он и есть у себя дома.

Он говорил об Англии и англичанах — с теплотой и с сожалением (кажется, искренним), что две величайшие страны на свете не могут мирно ужиться.

Ханкс взглядом показал Балти: «Пора», и тот осторожно перевел разговор на цареубийц. Стёйвесант задумчиво нахмурился.

Он окажет гостям честь — будет с ними откровенен. Сам он не монархист. Это точно. В прежние времена он стоял за Кромвеля. Да, он в этом признается. Но это все в прошлом. Гости должны понимать, что после десятилетий ужасных войн — с Испанией, с Францией, после зверств, о которых даже говорить невозможно, — сама мысль о королевской власти ненавистна голландскому народу.

Здесь старина Петрус помедлил — возможно, для вящего эффекта.

Но цареупийство… Влажные губы поджались. Это поистине убийственно серьезно!

Уж не пытается ли старичок пошутить, подумал Балти.

Стёйвесант понизил голос до тембра фагота и завел какую-то нескончаемую историю. Балти стоило чудовищных трудов следовать за нитью повествования. Вычурный деревянный английский губернатора нисколько не помогал.

Насколько Балти смог понять, главным героем этой истории был какой-то библейский царь по имени Ахав. И еще один царь, с очень сложным именем. Иосафат или что-то в этом роде. Потом добавился еще один царь, с более скромным именем — Арам.

Ио-как-его и Арам не поладили с Ахавом. У них вышел большой скандал из-за… к этому времени Балти окончательно потерял нить… в общем, большая ссора, и было много крика и шума.

Ахав объявил, что не наденет царских одежд. Стёйвесант рассказывал эту часть так, словно она содержала ключ к толкованию Апокалипсиса. Балти решил, что царь имеет право надевать любые одежды, какие хочет. Иначе какой тогда смысл быть царем? Но не важно.

Тут начались колесницы, боевые кличи и «снова кинемся, друзья, в пробой». Цари стали воевать с врагом, кто бы он там ни был. Ахава ранило стрелой — она вошла ему в подмышку и вышла из груди. Плохое дело.

Тут Ахав объявил — нет, потребовал, — чтобы его отвезли домой в Самарию. Почему именно в Самарию? Не важно.

На пути у него шла кровь, и он запачкал всю колесницу. Но зато повезло собакам, которые слизали эту кровь.

Теперь колесница стала такая грязная, что ее можно было отмыть, лишь погрузив целиком в пруд. Но не какой попало, а лишь тот, в котором купались блудницы. Почему? Что, других прудов в округе не было? Не важно.

Балти очень надеялся, что им поменяли постельное белье, как он просил. После этой ужасной истории он точно не сможет спать на окровавленной постели.

Стёйвесант был полностью захвачен рассказом. Он походил на ветхозаветного пророка — глаза его сверкали священным огнем.

Вдруг он замолчал и впал в некий транс.

— И почил Ахав, — сказал он, словно высекая каждое слово в камне, — и воцарился Охозия, сын его, вместо него!

Боже, еще один царь, подумал Балти.

Стёйвесант снова впал в транс. Балти почувствовал, что ему надо помочиться. Он взглянул на Ханкса. Стёйвесант вышел из священного оцепенения и провозгласил:

— …фо тфорце из слонофой кости!

Балти подождал объяснений:

— Во творце?

— Во дворце, — объяснил Ханкс. — Третья книга Царств, глава двадцать вторая. Отменная история, ваше превосходительство. И рассказана отлично.

Он замолотил ладонями по столу:

— Браво, сэр! Браво!

Еще один резкий вопль разорвал воздух:

— Акккккк!

Иоханн аккомпанировал рассказчику громкими криками на протяжении всего рассказа: так бидль колотит посохом в пол, чтобы прихожане не засыпали во время проповеди.

Принесли еще еды. Балти, раздутый и сонный, с лопающимся мочевым пузырем, предоставил Ханксу защищать честь англичан, а сам сосредоточился лишь на том, чтобы дотерпеть. Старину Петруса вполне устраивало, что говорит только он один. Ханкс время от времени вставлял ничего не значащие комментарии.

Балти ерзал на стуле, мечтая о горшке. Кто-то говорил, что голландцы молчаливы. Да неужели? Старина Петрус ораторствовал не хуже Гомера. Красноречие, рожденное одиночеством? Вряд ли они с мефрау ведут длительные беседы.

Проходя за стулом Ханкса с очередным блюдом, девушка-служанка остановилась и круглыми глазами воззрилась на затылок гостя.

Внимательная мефрау, до сих пор не проронившая ни слова, обратилась к девушке по-голландски. Та ответила; мефрау Стёйвесант передала ее слова своему мужу.

— У вас идет кровь, — сказал старина Петрус Ханксу.

— Прощенья просим, сударь. Надеюсь, я не попортил ковер вашей светлости.

— Меня беспокоит не ковер. Не нужно ли вам доктора?

— Вовсе нет, ваша честь. Это ничего. Упал на улице. Сегодня днем, гуляя по вашему распрекрасному городу.

Стёйвесант перевел взгляд с Ханкса на Балти и обратно на Ханкса:

— Вы оба упали?

Ханкс рассмеялся:

— До сих пор мы были в Новой Англии. Там дороги из утоптанной земли. Ни одна не вымощена булыжником, как ваши распрекрасные улицы. Наши раны делают вам честь.

Стёйвесант пожал плечами:

— Да, наши улицы хороши. Но если наши английские гости падают на пулышники… может быть, нам стоит посыпать солому. Смягчить ваши падения чтобы.

— Ха! Нет, сударь, это все наша собственная неуклюжесть. Точнее, моя. Мастер Балтазар весьма ловок.

— Он хороший охотник?

— Нет, сэр, я хотел сказать… ну не важно. Но, кстати, о докторах…

Ханкс начал зондировать почву. Он сказал, что на пути сюда они прошли по землям, которые, по слухам, принадлежат некоему доктору Пеллу. Правда ли, что Пелл приобрел эту землю у дикаря по имени Вампаге?

Услышав имя Пелла, Стёйвесант скривился. Да, сказал он. Это так.

Ханкс спросил, правда ли также, что принадлежность этих земель Новым Нидерландам спорна.

Стёйвесант обратился во льва рыкающего. Отнюдь нет! Англичанин, этот Пелл, — он выплюнул имя с отвращением, — владеет землей, да, но земля эта голландская. Каждый ее акр принадлежит Голландии! Что бы там ни заявлял Пелл! Все карты, все документы это подтвердят!

Ханкс сочувственно кивал.

— Да, мы с мастером Балтазаром так и поняли. Что эта земля на самом деле часть Новых Нидерландов.

Стёйвесант кивнул. Гнев его утих.

— Я чего об этом заговорил, — продолжал Ханкс, — проходя через этьсамые земли Пелла, принадлежащие Новым Нидерландам, как ваша светлость совершенно верно указали, мы встретили неких людей. Мы им обсказали, куда и зачем едем, а именно, что мы охотимся за Уолли и Гоффом, судьями-цареубийцами. Объяснили, какие они из себя. И эти люди сказали нам, что видели таких. Несколько раз. Они прячутся от всех. На земле Пелла.

Стёйвесант привстал, сощурив глаза:

— Это точно?

— О, они были совершенно уверены, что видели именно этих мерзких цареубийц. Мы с мастером Балтазаром сами обыскали бы те леса, но они оченно уж велики для нас, да и дикари там живут. Так что мы подумали, лучше продолжить путь в Новый Амстердам, предстать пред очи вашей светлости и попросить у вас совета.

Стёйвесант задумался и замолчал.

Ханкс нанес решающий удар:

— Я просто подумал, ваш-сиясь, если эти негодяи — преступники то есть — и в самом деле там прячутся… ну, как вы сами разъяснили ясней некуда, это земли голландские. Когда полковник Николс явится к вашему превосходительству с визитом вежливости, я не удивлюсь, если он спросит, не знает ли ваша честь чего про убийц батюшки Его Величества. И сталбыть, неудобно выйдет для вашей светлости, если окажется, что они прячутся у вас, так-скать, на заднем дворе. Если можно так выразиться. Могут неправильно понять. Я только за вашу светлость беспокоюсь.

Стёйвесант погрузился в очередной транс. Он просиял. На лице у него появилось хитрое выражение.

Он улыбнулся:

— Если этих личностей видели там, мы должны сделать хорошее обыскание земель Пелла.

— То, что надо! — закивал Ханкс.

Хитрость на лице Стёйвесанта сменилась мечтательностью. Он явно представил себе, как нагрянет к Пеллу с целой армией.

— А если их там найдут, то выйдет, что это Пелл их прятал.

— Ну, — сказал Ханкс, — определенно этот вопрос кто-нибудь да задаст. О да.

— В таком случае Пеллу придется отказаться от этой земли, — продолжал Стёйвесант. — В наказание за укрывание преступников.

— Ну, — сказал Ханкс, — я не могу расписываться за Его Величество. Но я полагаю, вы, ваш-сиясь, зрите в корень. Уж конечно, Его Величество не обрадуется, что кто-то из его собственных подданных укрывал убийц его собственного дорогого батюшки.

— Да, — закивал Стёйвесант. — Да.

Дорогие часы пробили время, а Иоханн сопроводил этот звук очередным пронзительным криком.

Стёйвесант рассыпался в прощальных любезностях. Как бездумно с его стороны задерживать их так долго! Он просит извинить. Но очень уж редко ему выпадает удовольствие такой приятной беседы с английскими гостями. Он отодвинулся назад вместе со стулом и, опершись на трость, поднялся на ноги — одну из плоти и одну из дерева.

Гости должны попрощаться с Иоханном. Он очень обидится, если они этого не сделают.

«Доброй ночи, Иоханн». Попугая наградили крошкой сыра. Разве не удивительно, что он любит сыр? Да, в самом деле — удивительно. «Иоханн любит много сыра». Неужели? «Но он не любит „гауду“». А? Ну и ну. Удивительно. Бразильские попугаи не любят сыр «гауда». Кто бы мог подумать?

Послали за экипажем. Балти оставил Ханкса и Стёйвесанта беседовать на крыльце, а сам ринулся вдоль стены дома, расстегивая ширинку на ходу. Лицо его озарилось небесным блаженством, и он ахнул от наслаждения, расслабив наконец мочевой пузырь и оросив мощным потоком землю Новых Нидерландов. О таком исполинском мочеиспускании можно балладу сложить! На этом месте много лет ничего не будет расти. Десятилетия.

Подъехал экипаж. Правил им слуга Уиллем, который должен был отвезти гостей назад в город. Стёйвесант попросил их явиться назавтра к нему. Чтобы обсудить, как устроить теплую и незабываемую встречу полковнику Николсу. А Стёйвесант тем временем издаст все необходимые приказы для тщательного обыска земель Пелла, сколько бы солдат для этого ни понадобилось.

Ханкс и Балти поблагодарили губернатора за гостеприимство. Если бы только все англичане и голландцы могли собраться и провести время в такой братской, теплой атмосфере.

«Спокойной ночи! Благослови Господь!» — это Иоханн прокричал прощальное напутствие гостям.

— Ужасная птица, — сказал Балти, когда экипаж отъехал на безопасное расстояние от дома.

Ханкс прижал палец к губам и указал на кучера. Балти сказал погромче:

— Прекрасная птица! Замечательный ужин! Очень гостеприимный хозяин этот губернатор!

Экипаж ехал по тропе через болото. Лужицы стоячей воды отливали серебром в лунном свете. В холодной сырости и силуэтах мертвых деревьев было нечто зловещее. Балти вздрогнул и поднял воротник. Они с Ханксом говорили шепотом.

— Что за ерунду ты нес про Уолли и Гоффа, прячущихся у Пелла в лесу? — спросил Балти. — Похоже, Стёйвесант собрался туда послать всю свою армию.

— Будем надеяться. Чем больше солдат он отправит туда, тем меньше останется в Новом Амстердаме, когда придет Николс.

— О! Ну и ну. Ловко придумано.

— Теперь у Стёйвесанта есть предлог для захвата земель Пелла. Он будет действовать напоказ в интересах Голландии.

— А в чем был смысл этой мерзкой… и очень длинной… библейской истории?

— Что именно тебе непонятно?

— Всё!

— Ахав был неправедный царь, который совратил Израиль на путь идолопоклонства.

— А идолопоклонство-то тут при чем?

— Это аллегория.

— Пожалуйста, разъясни эту аллегорию тем, кто не учился в Гарварде. Можно вкратце.

— Идолопоклонник — это король Карл.

— Его Величество? Но он же не поклоняется золотым тельцам. Какая глупость.

— Балти, ты должен был понять, что многие подозревают: Его Величество — тайный католик.

— А при чем тут псы, лижущие кровь? Колесницы, засунутые в пруд, где моются шлюхи? Просто чудная тема для застольного разговора.

— Я вижу, история жены Ахава тебя тоже не навела ни на какие мысли. Ее звали Иезавель.

— Так называют шлюх.

— Иезавель была самой первой шлюхой. Прототипом всех шлюх, если можно так выразиться.

— Что-что?

— Это намек на любовницу Его Величества. Леди Каслмейн.

— Какая чепуха.

— Для старухи Иезавели эта история добром не кончилась. Ее выкинули из окна дворца. Тфорца. И ее скушали собаки.

Балти поморщился:

— Собаки у них в хозяйстве явно не голодали. Ужасно.

— Когда стали искать ее останки, чтобы похоронить, нашли только череп и ладони.

— Ханкс, я тебя умоляю. Твоя эрудиция потрясает, но если ты не прекратишь, я расстанусь с ужином.

— Это случилось во исполнение пророчества Илии. Четвертая книга Царств, глава девятая.

— На сем заканчивается сегодняшний урок из Писания, будь оно неладно. Аминь.

Слуга Уиллем пустил лошадь рысцой. Огни города приближались.

— Я совершенно без сил, — сказал Балти. — Слава богу, что нам не придется спать на кровавых простынях. А то мне всю ночь снилось бы, что меня лижут собаки.

— О чем ты?

— Я дал хозяину трактира денег, чтобы нам поменяли постель.

Ханкс застонал.

— Что опять не так? Ты что, хотел поспать на окровавленном белье? Ну хорошо. Я попрошу его постелить обратно грязное. Честное слово, Ханкс, иногда я тебя просто не понимаю.

— Ты дал им предлог зайти в нашу комнату.

— Я тебя умоляю! Это трактир, а не какое-нибудь святилище!

Ханкс вытащил из-под куртки небольшой пистолет.

Балти уставился на него:

— Где ты это взял?

— У Леви. Если начнется, держись поближе ко мне.

— Начнется? Нас только что с почестями принимали у здешнего губернатора.

— Главное, не теряй головы. Правда, я уже сомневаюсь, что она у тебя вообще есть.

Они въехали в городские ворота. На этот раз им никто не отдавал честь. Стражники только наградили их мрачными взглядами. В Новом Амстердаме было тихо. Даже здешняя тишина была какой-то аккуратной и голландской.

Экипаж проехал мимо крепости и повернул на Перл-стрит. Ханкс озирался, наблюдая. Возле «Рога изобилия», через улицу, стояли шестеро солдат. Они вроде бы беспорядочно двигались, но эта беспорядочность показалась Ханксу нарочитой. Солдаты смотрели, как подъехал экипаж, а потом дружно отвернулись.

— Смотри в оба, — шепнул Ханкс.

Они вошли в трактир. Трактирщик взглянул на них, отрывисто кивнул, потом бросил взгляд в питейный зал. Четверо солдат сидели у стола, ближайшего ко входу. Они посмотрели на Балти и Ханкса так же, как их собратья по оружию на улице, и дружно отвернулись. На столе у них не было никакой выпивки.

Ханкс и Балти двинулись вверх по лестнице. На лестничной площадке ниже их комнаты Ханкс знаком велел Балти остановиться. На площадке было окно, выходящее на зады трактира. Ханкс открыл его и выглянул. Двор был просторный, ярдов двадцать пять или больше до задней стены. Сараи, курятник, ящики, бочки, всякое другое барахло, расставленное по-голландски аккуратно. В шести футах под окном торчала наклонная крыша. Ханкс жестом подозвал Балти и показал:

— Это наш путь на волю. Ты реку переплыть сможешь?

— Конечно нет, — ответил Балти, словно вопрос был не только нелеп, но и свидетельствовал о дурных манерах собеседника.

— Ты помнишь сад, который он нам показывал по пути из города?

— Да, кажется.

— Если мы потеряем друг друга, ищи меня там. Но лучше не теряться.

Он вытащил из сапога кинжал и протянул Балти.

— А это еще зачем?

— Ногти чистить!

Взглянув в лицо Балти, Ханкс положил руку ему на плечо:

— Выше нос. — Он подмигнул. — Будь англичанином.

Они поднялись по лестнице в свою комнату. Ханкс вставил в замочную скважину ключ и открыл дверь.

За столом сидел вице-генерал Кунц. Перед ним на столе был разложен сделанный Ханксом чертеж крепости. Солдат, стоящий в дальнем углу, наставил на Ханкса и Балти пистоль.

— Наконец фы припыли, — сказал Кунц с усталым радушием, словно приветствуя запоздавших товарищей.

— И вам доброго вечера, сударь, — отозвался Ханкс. — Чему обязаны такой честью?

— Хорошо ли фы отушинали с хенералом?

— Да, очень хорошо. Вы пришли пожелать нам спокойной ночи?

Кунц взял со стола чертеж:

— Слушанка нахотить это стесь, ф фашей комнате.

Он поднес чертеж к свече и стал разглядывать.

— Посфольте фас пострафить. Отличная рапота. Так много информаций. Пушки, фойска, корапли.

— Можно спросить, что это такое? — сказал Ханкс.

Кунц улыбнулся:

— Уше слишком постний час для икр.

— Уж не знаю, что это, сударь, но его не было здесь, в комнате, когда мы уходили на ужин с вашим губернатором.

Кунц сложил чертеж и убрал его. Встал и огляделся:

— Как шалко, что фы толшны поменять эту комнату на прешнюю, ф форте. Эта корасто утопнее.

— Если этот предмет в самом деле нашли у нас в комнате, значит его кто-то подложил. Чтобы опорочить нас.

— Hij liegt[45], — сказал Кунц стражнику; тот кивнул. — Теперь мы итём.

— Как прикажете, сударь. — Ханкс отвесил небольшой учтивый поклон и отступил, пропуская Кунца к двери. — Прошу вашу честь указывать путь.

Кунц пошел первым. Солдат задержался и жестом велел Ханксу идти впереди него. Ханкс еще раз поклонился, на этот раз ниже. Выпрямляясь, он выдернул пистоль из рук у стражника. Стражник дернулся вперед. Ханкс ударил его рукояткой пистоля по голове. Стражник упал. Кунц резко повернулся и увидел, что на него смотрит дуло.

— Ik spreek nederlands, — сказал Ханкс и добавил: — Helaas voor jou[46]. Вы напрасно сказали ему, что я лгу, а то я бы пошел с вами совершенно мирно. И мы бы все это недоразумение разъяснили с вашим генералом. Но теперь уже поздно. Сядьте.

— Фы не смошете уйти. Мои люти повсюту.

— Да, мы их видели, когда вернулись. Но поскольку мы совершенно невиновны в тех нелепых поступках, которые вы нам приписываете, мы ничего плохого не заподозрили. А теперь, пожалуйста, сядьте.

Кунц сел.

— Мастер Балтазар. Возьмите нож и разрежьте это отличное чистое белье на полосы — связать того, что лежит на полу. Хорошенько, прочно связать. Не забудьте кляп. Хорошо, что вы попросили поменять постель, а то у него во рту был бы гадкий вкус.

Балти выполнил сказанное.

— А теперь, дорогой мой вице-генерал, будьте так добры, верните мне улику, чтобы я мог на нее посмотреть.

Кунц отдал Ханксу чертеж. Ханкс разглядывал его, хмурясь, словно видел впервые.

— Да, должен сказать, неплохая работа. Отличный чертеж. Кто его сделал? Вы сами?

— Ефо нашли ф этой комнате!

— Потише, пожалуйста. Где именно в комнате его нашли?

— На полу.

— На полу? Какая беспечность. Где именно на полу?

Кунц показал.

Ханкс улыбнулся и покачал головой:

— Милый вице-генерал Кунц! Одно дело — обвинять нас в шпионаже. Но обвинять нас в том, что мы оставили обличающий нас чертеж вашей крепости на полу, словно отброшенный платочек, — это оскорбление.

Кунц ничего не ответил.

— Ну послушайте, сударь. Вы же не можете не понимать, что произошло. Эту штуку нам подкинули. Кто-то подсунул ее под дверь. Даже с замком возиться не стали. В котором часу служанка обратила ваше внимание на это чудодейственное открытие?

— В шесть. Фосмошно, посше.

— В шесть. Как удобно, не правда ли? Учитывая, что мы отбыли ужинать с генералом в пять. Тот, кто сунул эту штуку под дверь, знал, что нас нет. А единственные, кто знал это, — трактирщик и вы.

— Вы обвиняет, что я кладет это?

Ханкс задумался: не может ли быть, что Кунц сам покрывает цареубийц, без ведома Стёйвесанта? Какой у него может быть мотив? Ненависть к Карлу Первому? Или более прозаичный и более надежный мотив — деньги?

Балти, связывающий стражника, поднял голову и увидел, что Ханкс непринужденно держит пистоль за спиной. Пальцы Ханкса что-то делали с механизмом.

— Нет, — сказал Ханкс. — Я не думаю, что это вы.

Он повернулся к Кунцу спиной и показал ему свой разбитый затылок.

— И на меня, и на мастера Балтазара сегодня напали. Там, на улице. Это был не грабеж. Понимаете, я узнал того, кто меня стукнул. Мы встречали его в Нью-Хейвене. Его и его сообщника, индейца. Они защищают тех, кого мы ищем. Цареубийц то есть.

— Мы нишефо не снаем про фаших цареупийц, — обиженно сказал Кунц.

Ханкс кивнул:

— И правда, сударь, я уже начинаю верить, что не знаете. Но разве вас не интересует то, что эти люди напали на нас — в вашем городе! Разве это не наводит вас на мысль, что цареубийцы тоже здесь?

Кунц в отчаянии воздел руки к небу:

— Нас тут так мнохо! Почти тфе тысячи! Это портофый корот. Люти фсе фремя приесшают, уесшают.

— Согласен, согласен. Что ж, вице-генерал Кунц, кто мы с вами теперь? Друзья или враги?

— Трусья не настафляют трук на трука пистоль.

— И с этим согласен. Если я верну вам пистоль, вы поверите моим словам и сочтете дело закрытым? И сядете и выпьете со мной?

Кунц уставился на него:

— Та, я поферю.

— Хорошо, тогда друзья, — сказал Ханкс.

Он протянул Кунцу пистоль. Кунц взял его, взвел и наставил на Ханкса.

— Ох, вице-генерал. Вы меня разочаровали.

Ханкс полез за пазуху, словно бы за оружием.

Кунц дернул спусковой крючок. Курок ударил по огниву и полке. Искры не было.

— Вы меня опять разочаровали, сэр. — Ханкс уже не подражал никакому говору. — Такой опытный офицер — и не заметил, что я вынул кремень. Ай-яй-яй.

Он забрал бесполезное оружие у покрасневшего вице-генерала.

— Похоже, мы все-таки враги. Я бы предпочел иначе.

По лестнице затопали сапоги и остановились у двери.

Ханкс прижал палец к губам, а дуло пистоля — своего собственного, в котором кремень был на месте, — ко лбу Кунца.

Послышался голос:

— Plaatsvervanger?[47]

— Ответьте ему, — шепнул Ханкс. — Не забывайте, Ik spreek nederlands.

— Wat?[48] — крикнул Кунц.

— Allemaal goed?[49]

Ханкс кивнул.

— Ja[50].

— Это была ошибка, — шепотом подсказал Ханкс.

— Het was een vergissing.

Тишина. Тот же голос крикнул:

— Smit! Bent u er?[51]

— Вы послали его в форт. Принести кое-какие документы.

— Ik stuurde hem naar het fort. Voor sommige documenten.

— Велите им ждать вас внизу.

— Wacht op mij beneden.

— Пообещайте, что купите им выпивки.

Кунц странно ухмыльнулся:

— Ik koop drankjes voor ons.

Тишина. Стук сапог, спускающихся по лестнице. Ханкс держал пистоль у головы Кунца, пока шаги не затихли. Балти и Ханкс привязали Кунца к стулу. Ханкс оторвал кусок простыни и смял в ком.

— Кто их покрывает? Стёйвесант? Или вы?

— Это все чепуха, — сердито сказал Кунц.

Ханкс улыбнулся:

— Интересно, что мы найдем, если обыскать вашу комнату? А? Английские гинеи? Ну что ж, очень приятно было познакомиться.

Он засунул кляп в рот Кунцу и закрепил полосой простыни. Опрокинул Кунца вместе со стулом спиной вниз, на пол. Вернул кремень в пистоль Кунца и отдал тот из пистолей, что поменьше, Балти.

— Что теперь? — спросил Балти.

— Нет выбора — нет проблем.

— Что?

Ханкс медленно открыл дверь. Площадка за дверью была пуста. Они вышли из комнаты, оставив в ней двух связанных голландцев, и начали медленно красться вниз по лестнице. В самом низу Ханкс жестом остановил Балти и прислушался. С дальнего конца лестничной площадки слышались голоса. Ханкс спрятал пистолет под куртку и жестом велел Балти сделать то же самое. «Смейся», — шепнул он.

И сам захохотал. Громко, пронзительно. Фальстаф в свой самый счастливый и самый пьяный день не смеялся так громко. Балти последовал его примеру.

Они вышли на площадку. Перед ними стояли двое солдат с обнаженными саблями.

Ханкс обратился к ним так, словно был очень рад их видеть:

— А, вот вы где! Хорошо!

Солдаты уставились на него.

— Вы говорите по-английски?

— Я кофорить, — ответил один из них.

— Хорошо. Вице-генерал Кунц послал нас взять еще джина. — Ханкс изобразил жестами, как подносит бутылку к губам. — Джин?

Он показал вниз по лестнице.

— Пить? Джин, чтобы отнести туда наверх.

Солдаты шагнули к нему.

Он выхватил пистоль:

— Wie wil eerst sterven?[52]

Он показал на пол:

— Лежать!

Солдаты легли лицом вниз. Балти забрал у них сабли.

— Что теперь?

— Хватит спрашивать.

— Принести еще простыню, чтобы их связать?

— Нет времени.

Ханкс встал между солдатами:

— Извините, ребята.

Он отключил обоих ударами по затылку и указал Балти на окно.

Балти перелез через подоконник и спрыгнул на наклонную крышу. Черепица оказалась склизкой. Балти не удержался, плюхнулся на спину, поехал вниз по крыше ногами вперед, беспомощно хлопая руками, и слетел в пустоту. По дороге вниз он за что-то зацепился лодыжкой. Ногу резко дернуло и крутануло, и Балти приземлился на спящую свинью.

Свинья, не привыкшая служить ночной подушкой для дефенестрированных двуногих, яростно завизжала. Балти лежал ничком в свиной жиже, оглушенный. Лодыжка пылала болью. Он пытался сделать то, к чему так часто призывал его Ханкс, а именно — собраться с мыслями.

Сверху донеслась брань, и второй Икар сверзся с небес. Ханкс был тяжелее Балти, так что его траектория оказалась короче, но и он приземлился на почивающую свиноматку. Ее вопли присоединились к уже звучащим.

Балти почувствовал, что его дергают за руку. Ханкс рычал на него, приказывая встать.

Балти встал на одну ногу. Наступив на вторую, он упал.

Он попробовал еще раз, но снова свалился в грязь. Ханкс наклонился, схватил его за запястье, взвалил себе на спину и побрел прочь.

Задняя дверь дома распахнулась. Ночь наполнилась голландскими ругательствами. Виляя под тяжелой ношей, Ханкс брел на тот конец двора. Забор казался очень далеким. Крики за спиной усиливались, и к ним присоединился собачий лай.

Ханкс упорно шагал, кренясь то в одну сторону, то в другую. Собрав все силы, он дотащился до конца двора, обнесенного стеной в рост человека. Отошел на несколько шагов и тяжело побежал к стене. Перекинул Балти на ту сторону, как мешок картошки, и через миг — собачьи зубы уже щелкали у пяток — сам перевалился туда же.

Они лежали, задыхаясь и превозмогая боль, на пустынной улице. Ханкс посмотрел в обе стороны. На южном конце улицы возвышались бастионы крепости. На другом вроде бы виднелся канал.

— Туда. — Он указал в сторону канала.

— Ничего не выйдет. Иди один.

Ханкс, шатаясь, встал на ноги и попытался поднять Балти, но уже потратил все силы на героический побег зигзагом через двор, кишащий свиньями и собаками.

Из-за стены донеслись вопли и собачий лай, уже громче.

— Беги, — сказал Балти. — Не будь идиотом.

В дальнем конце стены была дверь. Они услышали звяканье ключей. Дверь тряслась на петлях.

— Ханкс! Беги!

Дверь распахнулась. Оттуда высыпали солдаты и начали озираться. Ханкс прицелился. Солдаты нырнули обратно в дверь.

— Стрелять в них без толку, — сказал Балти. — Ради бога, беги.

— Я вернусь! С английским флотом!

Ханкс побежал к каналу и растворился в темноте. Появились солдаты с мушкетами и штыками. Балти поднял руки, и солдаты навалились на него кучей.

Глава 39

20 августа

Ближе к вечеру зашел милорд Даунинг. Он огляделся и обследовал мою камеру, кривясь от запаха, прижимая помандер к носу, выглядывая в окно на Тауэрский луг и испуская разнообразные междометия: «Хм! Гм! Э-гмм!» и тому подобное.

«Какой прекрасный вид, мистер Любопытная Кошка! Годится для удовлетворения любопытства, а?»

Я не ответил, ибо не был расположен к словесному фехтованию.

Милорд уселся на табурет — единственный в камере — и серьезно произнес, что весьма много размышлял о моем «деле» и пришел к выводу, что публичный суд надо мной принесет лишь бесчестье и позор; притом не только мне, но и всему военно-морскому флоту, а также милорду Сэндвичу, коий, несмотря на «разврат», по-прежнему стоит весьма высоко в глазах Его Величества. И так далее.

Засим он сказал, что, поскольку час Великого Королевского Предприятия стремительно приближается, скандал со мной лишь уменьшит вероятность успеха Англии в Новых Нидерландах. Затем он сообщил, что, кажется, нашел возможное решение.

Поскольку меня живо интересовало любое «решение», в результате которого мне не придется до конца жизни выцарапывать жалобы на стенах и голова моя не отделится от тела на корм воронам, я выказал величайший интерес к словам милорда.

«Пользуясь военно-морским термином, если вы исполните маневр, называемый „поворот все вдруг“ относительно войны с Голландией, Его Величество, может быть, простит вам… назовем это милосердно… проступок».

«И как же я должен выполнить этот „поворот все вдруг“?» — спросил я.

«Доведя до сведения Его Величества и герцога Йоркского, лорда-адмирала, что вы изменили свое мнение и ныне полностью уверены, что военно-морской флот абсолютно готов сразиться с Голландией на морях. Что вы на это скажете, мистер Любопытная Кошка?»

В ответ мистер Любопытная Кошка дал свое немедленное и полное согласие на сие решение и даже поздравил лорда Даунинга с тем, что тот измыслил столь элегантную, скажем так, подпорку для поддержки своего горячего стремления к войне с Ненавистной Голландией.

И глядь, не прошло и часа, как мистер Пипс уже шагал через подъемный мост, из-под опускной решетки Средней башни; и никогда еще ходьба не доставляла ему такого счастья.

Глава 40

Вы чрезвычайно добры

Балти разбудила открывшаяся дверь камеры. Он только-только задремал. Судя по слабому свету из-за железных прутьев оконца, было еще совсем рано. Зарево боли, полыхающее в ноге, улеглось до небольшого костерка. К счастью, из-под кожи не торчали сломанные кости.

Вошел вице-генерал Кунц. Судя по его виду, он совсем не спал.

— Как фаша лотышка?

— Немного пульсирует. Спасибо за беспокойство.

— Хенерал пыл информирофан.

— Да уж надеюсь, что так, черт побери.

— Фы мошете итти?

— Нет.

— Я распоряшусь насчет стула, штопы фас понести.

— Паланкин? Всю жизнь мечтал прокатиться в такой штуке. Моя матушка… впрочем, не важно. Должен сказать, что это весьма любезно с вашей стороны, учитывая события прошлой ночи.

Кунц сел на табурет рядом с тюфяком Балти. Вид у вице-генерала был сильно осунувшийся.

— Хенерал толшен ехать ф ферхофья реки. Ф форт Оранж.

— А? И что там такое, в этом форте Оранж?

— Очеретное песпокойство от могауков. Они фечно тфорят упийства.

— Звучит весьма неприятно. Не завидую генералу, ведь ему приходится с этим иметь дело.

— Поховорим о сопытиях прошлой ночи. Фаш соопшник, мистер Анкс…

— Помощник, с вашего позволения.

— Он ошень хорошо кофорит по-голландски. И ефо анхлийская речь фесьма расноопрасна.

— Да. Он очень разносторонний человек. Но это не удивительно в его профессии. Охотника за людьми то есть, — быстро уточнил Балти.

Кунц хитро ухмыльнулся:

— А снаете, в чем пыла ефо ошипка? Што нафело моих лютей на потосрения? Он фелел мне скасать солтатам, што я куплю им фыпить. Ни са что мои солтаты не поферят, что я куплю им фыпить.

— Увы мне, что вы так плохо относитесь к своим людям. И еще не очень любезно с вашей стороны было стрелять в Ханкса. Вам повезло, он еще по-доброму с вами обошелся. Он обычно не любит людей, которые пытаются его убить.

Кунц вытащил из кармана лист бумаги и развернул его.

Балти застонал:

— Что, опять чертеж? На этот раз кто автор? Рембрандт?

— Нет-нет. Это… декларация.

— Что?

— Констатация… schuldgevoelens… признавания.

— Может, вы хотите сказать «чистосердечное признание»?

— Та. Плахотарю фас. Касательно настоящей причины фашего приеста ф Нофый Амстердам.

— Кунц, вы начинаете меня утомлять. Мы все это обсудим с генералом.

— Мистер Балтазар. Фы устали. Я устал. У фас пофрештена ноха. А хенералу нато ехать ф ферховья реки. Прошу фас.

— Я буду это обсуждать с вашим генералом.

Кунц вздохнул. Встал и положил признание на стол:

— Фы толшны потписать. Кохта хенерал фернется, фы путете с ним фстречаться.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Послушайте, Кунц!

— Та?

— Раз уж вы заговорили о признании, скажите мне: у вас с Джонсом и впрямь какие-то общие делишки? О которых генерал не знает?

— Что са фопрос, мистер Балтазар.

— По слухам, вы, голландцы, весьма охочи делать деньги, когда есть удобная возможность.

— Я попрошу фрача прийти. Посмотреть фашу лотышку.

— Вы чрезвычайно добры.

Завернутый в одеяло, Ханкс сидел у печки в брёкеленском фермерском доме, служащем штаб-квартирой доктору Пеллу и его «Вестчестерскому обученному отряду» силой в четыреста солдат. Ханкса трясло от усталости — он только что переплыл Восточную реку.

Капитан Андерхилл тоже был здесь. Цинциннат с Лонг-Айленда в конце концов пришел на неотразимый зов барабанов Марса. Миссис Андерхилл сделала все, что было в ее силах: читала мужу нотации о его долге квакера, прятала его сапоги, даже своим телом преграждала ему дверь. В результате диалога, который обессилил бы и Сократа, Андерхилл взял жену измором. Он поклялся, что сам даже не думает брать в руки оружие или играть «непосредственную роль», как он выразился, в будущей стычке. По его словам, он собирался лишь присутствовать в Брёкелене и наблюдать. Помогать советами в меру своих возможностей, чтобы уменьшить кровопролитие. И всеми силами приближать наступление мира. Ведь это и значит действовать в соответствии с квакерской верой, разве нет?

Миссис Андерхилл наконец капитулировала перед атакой мужа и поплелась в постель, мрачно бормоча, что Господь все видит. Лонг-Айлендский Цинциннат пулей вылетел в дверь и ринулся к амбару — но кружным путем, чтобы его не увидели из окна спальни. Он вытащил из тайника свой старый военный сундук и достал оттуда пистоли, шлем, саблю и кирасу. Экипировавшись таким образом, он сел на коня и снова кинулся в пробой.

За отбытием старого вояки наблюдал еще один человек, живущий в доме. Эта особа закуталась в шаль, бесшумно выскользнула из дома и последовала за Андерхиллом.

В Брёкелене Андерхилл впервые за много лет встретился лицом к лицу со своим старым врагом, доктором Пеллом. Они заключили шаткое перемирие. Но ощущение близкой войны было с каждым часом все сильней, и старая распря отходила на задний план.

Уинтроп двигался сюда из Хартфорда. Андерхилл получил от него весть. Он сказал, что губернатор «не в духе».

После высадки в Бостоне полковник Николс отправил депеши всем губернаторам Новой Англии, сообщая о намерениях Его Величества отнять Новые Нидерланды у голландцев. Дальнейшие намерения Его Величества были для Уинтропа как нож в спину.

В 1661 году Уинтроп вернулся из Лондона с королевской хартией, распространяющей его власть на колонию Нью-Хейвен. Его Величество поделился с Уинтропом своими планами по захвату Новых Нидерландов. Более того, он пообещал, что Уинтроп будет править бывшими голландскими владениями, в том числе землей к югу от границы Массачусетса, простирающейся на запад до самого Тихого океана!

Три года Уинтроп облизывался, предвкушая, как будет править такой огромной землей. До самого Тихого океана (бог знает, где это).

А теперь Николс сообщил, что Его Величество отдаст эти необъятные земли не Уинтропу, а своему брату, герцогу Йоркскому.

О коварный Альбион! Уинтропу осталось лишь сыпать проклятиями. Сколь несчастны те, кто вверяется обещаниям королей! Впрочем, если посмотреть на дело с более практической точки зрения, старого лиса перехитрил другой лис. Как бы там ни было, ничего не поделаешь.

Ярость Уинтропа была оправданна. Но держать зло на своего короля обычно бесполезно и часто рискованно. Хорошо, что хитрость в Уинтропе была сильней гордости. Он проглотил последнюю и налег на первую, послав приветственное письмо Николсу и предлагая свои услуги ему и Его Величеству в грядущих событиях вокруг Нового Амстердама. Ловкий ход.

Обо всем этом Уинтроп рассказал Андерхиллу в письме, а Андерхилл передал участникам событий, собравшимся в Брёкелене. Андерхилл прозрачно намекнул, что при сложившихся обстоятельствах будет «неуместно» в присутствии Уинтропа шутить о вероломстве сильных мира сего.

Ханкс сделал свое дело. Теперь у него осталась одна забота — Балти. С момента, когда он ввалился в дом фермера в Брёкелене, мокрый, дрожащий, полумертвый, он спорил с Пеллом и Андерхиллом, требуя, чтобы они позаботились об освобождении Балти.

Пелл и Андерхилл были непоколебимы: сейчас нельзя ничего делать, чтобы не выдать себя. Любая попытка освободить Балти, даже дипломатическое письмо, вызовет подозрения у Стёйвесанта, и Новый Амстердам вновь приготовится к войне. Это лишь приведет к большему числу жертв, когда начнутся военные действия. Ханкс должен понять. И вообще, говорили они, с чего бы Стёйвесанту вешать англичанина, порученца Короны, когда к городу приближается эскадра английских военных кораблей? Если он и правда считает Балти шпионом, то придержит его в качестве гарантии.

— Гарантии? — возмутился Ханкс. — Называйте уж вещи своими именами. Заложника.

— Ханкс, чего вы от нас хотите? Чтобы мы начали войну сейчас? Имейте терпение.

— Значит, вы считаете, что сейчас Стёйвесант его не повесит. Он подождет прибытия Николса и повесит его тогда.

Пелл и Андерхилл переглянулись. «Ханкс служил под началом Уинтропа. К его словам он прислушается».

— Хайрем, Уинтроп будет тут с минуты на минуту. Потерпи. Послушаем, что он скажет. Вот и молодец.

Глава 41

Ошень хороший хирург

Дверь камеры отворилась, и вошел маленький хилый человечек с кожаной сумкой, которая звякнула, когда он поставил ее на стол. С ним вошли еще двое мужчин крепкого сложения. Шествие замыкал вице-генерал Кунц.

— Фот хирурк, — провозгласил он.

— А эти двое кто?

— Ассистенты.

— Для осмотра лодыжки? Это обязательно?

Хирург подтянул табуретку к изножью кровати, сел и закатал штанину Балти.

— Очень мило с вашей стороны, — сказал тот.

Хирург ткнул его пальцем в лодыжку. Балти взвизгнул:

— Эй! Нельзя ли поосторожнее?

Кунц что-то сказал хирургу по-голландски. Доктора его слова явно позабавили. Кунц взял со стола лист с чистосердечным признанием и рассмотрел его.

— Фы не подписали.

— Конечно нет.

Хирург сжал лодыжку Балти. Тот ахнул от боли:

— Послушайте! Что вы делаете? Этот человек вообще хирург или местный мясник? В последнем случае будьте добры, объясните ему, что моя лодыжка — не баранья нога.

Кунц и хирург обменялись несколькими словами.

— Он кофорит, что ступню нато отресать.

Балти уставился на него:

— Прошу прощения?

Кунц изобразил пилящие движения ребром ладони:

— Иначе фы умрете. От инфекция.

Доктор вернулся к своей сумке и достал оттуда хирургическую пилу.

— Нет, нет, нет! — Балти сел и подтянул лодыжку к себе. Он нервно засмеялся. — Думаю, тут какая-то ошибка. Посмотрите!

Он пошевелил ступней:

— Видите? Все отлично. Только болит немножко.

Кунц покачал головой:

— Никаких ошипок. Он ошень хороший хирурк.

Двое «ассистентов» достали кожаный ремень и, надавив Балти на плечи, пристегнули его к топчану.

— Послушайте, Кунц…

Вице-генерал явно забавлялся:

— Как фчера ночью, а? Когда фы с мистером Анксом прифясали меня к стулу. Сатрутняет тыхание, не прафта ли?

Хирург что-то сказал Кунцу.

— Он спрашифает, не хотите ли фы фсять ф рот кусок терефа, штопы не откусить сепе ясык?

— Нет! Черт побери! Не хочу! Не смейте со мной так обращаться, я порученец короля Англии!

Хирург перевязал ногу над лодыжкой другим ремешком и сильно затянул его. Ассистенты прижали к кровати ноги Балти, каждый свою.

— Как еще обращаться с порученцем Ефо Феличества? Ему претоставляются услухи лучшего врача.

— Нельзя же отпиливать человеку ногу только потому, что у него лодыжка болит!

Кунц пожал плечами:

— Мы толшны телать то, что кофорит тохтор. Тля фашефо же плаха.

«Хирург» закончил накладывать турникет, опять полез в сумку и достал внушающее ужас орудие: длинный острый нож.

Кунц пояснил:

— Сначала он толшен расресать плоть, чтопы стелать, как фы кофорите, лоскут. Потом путет… — Он сделал пилящие движения рукой. — Хотите тшина? Хенерал кофорит, что ему тафали тшин, преште чем амп… как это слофо?

— «Ампутировать»! Послушайте, Кунц…

Двое солдат, идущих по форту, услышали вопль. Они остановились, переглянулись, а потом, как положено солдатам, пошли дальше.

Под вечер того же дня невысокий мужчина в ермолке, с аккуратно завитыми прядями волос по обе стороны лица, прибыл на ферму в Брёкелен. Ашер Леви, кошерный мясник Нового Амстердама, приехал, чтобы сообщить своему покровителю и другу, капитану Андерхиллу: Стёйвесант направляется вверх по реке в форт Оранж. Там восстали могауки.

Новость была принята радостно, хотя и с недоверием. Стёйвесант ушел из Нового Амстердама? В Оранж, сто пятьдесят миль вверх по реке?

Пеллу, Андерхиллу и прочим военачальникам не верилось. А вдруг это какая-то хитрость?

Они решили, что нет. Вероятно, Вест-Индская компания купилась на обман Даунинга и уверила Стёйвесанта, что английская эскадра пришла с миром.

Ханкс отвел Леви в сторону. Не знает ли тот чего о его спутнике, англичанине, которого взяли в плен?

Леви отвел взгляд. Ханкс не отставал.

— Да, — сказал Леви. — Мне донесли. Люди слышали крики.

— Вы можете перевезти меня обратно на остров?

Леви сказал, что у него есть лодка, но ему придется информировать капитана Андерхилла.

— Нет, — сказал Ханкс.

Леви колебался. Ханкс взял его за руку:

— Человек, которого они пытают, — мой друг. Понимаете? Он мой друг, и это моя вина, что он остался у них. Помогите мне.

Леви глянул на Андерхилла, самозабвенно дискутирующего с другими. Он кивнул.

Ханкс собрал кое-какие вещи — пистоль, порох, нож. Андерхилл это заметил, но сейчас он думал только о предстоящих военных действиях. Ханкс выскользнул через заднюю дверь.

Он увидел, что к дому приближаются двое — мужчина и женщина — верхом на одной лошади. Всадник приостановил коня. Женщина соскользнула на землю. До Ханкса донеслось слово «тебе».

Он юркнул за угол сарая. Благодарна подошла к часовым. Здесь ли капитан Андерхилл? Часовые отказались отвечать и не пропускали ее. Она явно устала и отчаялась. Ханкс выступил из теней.

Она подбежала к нему и обняла его.

Он строго спросил, зачем она здесь. Тут не место женщине.

Она, запыхавшись, начала излагать новости — хихикая, как девчонка. Она рассказала, как миссис Андерхилл прятала сапоги мужа и даже преградила дверь своим телом. Как он клялся, что хочет быть лишь наблюдателем. Миротворческие силы! Как он у нее на глазах прокрался в сарай, оглядываясь через плечо, и выехал с другой стороны на лошади, разодетый, как испанский конкистадор, отправляющийся на битву с Монтесумой.

Ханкс равнодушно слушал. Да, но зачем она сюда приехала? В ее положении.

Она отвела взгляд.

Он спросил:

— Но зачем вы здесь? Вы что, не видите, к чему дело идет?

Она вызывающе ответила, что если будет война — а будет наверняка, ибо мужчины есть мужчины, а следовательно, глупцы, — она, Благодарна, принесет больше пользы здесь, чем в Киллингуорте. Там ей нечего делать, кроме как прясть и слушать ворчание миссис Андерхилл в адрес безмозглого мужа. Благодарна может ходить за ранеными. И вообще, она уже здесь и никуда отсюда не пойдет, и дело с концом.

— А где Балти? — спросила она.

Ханкс ответил. Она отвернулась, сделала пару шагов и пошатнулась. Ханкс поймал ее и посадил на пенек. Взял ее за руку:

— Я его вызволю.

Ханкс велел ей не говорить об этом никому, особенно Андерхиллу. Он только попытается помешать.

Открылась задняя дверь. Появился Андерхилл.

— Если хотите быть полезной, вот вам удобный случай, — шепнул Ханкс.

Он пошел прочь. За спиной у него послышалось:

— Капитан Андерхилл! Сам дьявол! Но с виду больше похож на бога войны Марса!

Андерхилл поперхнулся и начал заикаться. Он попытался упрекнуть Благодарну за приезд сюда, но у него ничего не вышло. Перевес сил был явно не в пользу старого солдата. Благодарна, как Леонид при Фермопилах, не отступала ни на дюйм. Она сказала, что приехала по просьбе миссис Андерхилл присмотреть за тем, чтобы капитан не нарушил своей клятвы.

Андерхилл увял под градом упреков, надулся и замолчал.

Ханкс добрался до ручейка, где ждал Леви на шлюпе.

Был прилив, течение шло на север. Весьма благоприятно.

— Туда, — показал Ханкс.

Леви, удивленный, показал на ближайшую точку противоположного берега:

— Но ваш друг там.

Ханкс объяснил, что собирается сделать. У Леви округлились глаза. Он улыбнулся. Ханкс сказал, что, если Леви не хочет в таком участвовать, он, Ханкс, его всецело поймет. Но в любом случае ему понадобится лодка.

Леви засмеялся. Наоборот, он хочет участвовать! Он ни за что не упустит такой возможности! Стёйвесант несколько раз пытался изгнать Леви и других евреев с Манхатоса. Но они, как и флиссингенские квакеры, обратились через голову губернатора прямо в Вест-Индскую компанию, которая в соответствии с голландскими правилами толерантности приказала Стёйвесанту прекратить. Леви сказал, что с удовольствием примет участие в плане Ханкса.

Ветер тоже был благоприятный. Они подняли парус и скользнули в течение. Шлюп резво летел на север в сгущающихся сумерках.

Балти сидел на кровати, привалившись спиной к стене и пытаясь убедить себя, что он не трус. Но почему тогда он чувствует себя таким трусом?

Разве Ханкс не велел ему сразу все выложить? В этом нет никакого позора. Под пыткой сдаются все.

Почему тогда так стыдно?

Когда тебе отпиливают ногу, требуют ли правила чести, чтобы ты наступил себе на горло и думал об Англии?

Что сделал бы сам Ханкс? Честный, смелый Ханкс. Он бы не довел до такого. Он бы выхватил нож у этого хорька-«хирурга» и отрезал бы ему голову. Он бы им всем отрезал головы. И четыре головы валялись бы на полу, как при игре в шары.

А что, если бы Ханксу не удалось выхватить нож, спросил себя Балти. Заговорил бы он? Никогда. Он бы стиснул зубы и сказал им: пусть хоть обе ноги у него отпиливают и убираются к черту.

Но Балти хотя бы не сразу капитулировал. Сколько он продержался? Он помнит, как нож дошел до кости. И с каким звуком. Потом все почернело, и когда Балти пришел в себя, над ним склонялся мерзкий Кунц с вопросом: «Ну что, путем протолшать?»

— Нет, черт побери, — ответил Балти, — не будем. Я подпишу ваше чертово признание. Черт бы вас побрал.

«Хирург» тут же превратился из Торквемады в Гиппократа, вытащил из своей «сумки Пандоры», полной ужасов, иглу, нить и бинты, посыпал рану порошком. Не желает ли мистер Балтазар лауданума, чтобы унять боль? Да… мистер Балтазар… желает… лауданума, чтобы унять боль… И идите вы все. Балти пожалел, что не умеет ругаться по-голландски.

А Кунц, мерзкий двуличный Кунц — как преобразился он! Из Великого Инквизитора стал сказочным джинном, исполняющим желания. Он пришлет еды. И вина. Какое вино предпочитает мистер Балтазар — белое или красное? Неужели он в самом деле такое сказал?

От лауданума у Балти помутилось в голове. Хитрые голландцы под видом еще одной любезности оставили ему всю бутылку. Сволочи.

Балти попытался вспомнить, в чем он признался. Вероятно, в том, что он английский шпион. Это отвлекающий маневр Кунца, у которого карманы наверняка набиты английским золотом, заработанным втайне, без ведома Стёйвесанта, за укрывание беглых английских цареубийц прямо под носом у губернатора.

Балти сделал еще глоток лауданума. Он пожалел, что Ханкса тут нет. Можно было бы его спросить: «А что теперь?» Балти улыбнулся. Ханкс терпеть не мог, когда Балти задавал ему этот вопрос.

Глава 42

Переговоры

После подавления могаукских восстаний Стёйвесант, как правило, возвращался в Новый Амстердам в дурном расположении духа. Могаукские восстания кого хочешь вгонят в дурное расположение духа.

Но вернуться и обнаружить подобную… катастрофу! Узнать, что его лучший, любимый друг, единственное создание на земле, которое он любит и которое любит его… узнать, что Иоханн исчез. Немыслимо. Старый Петрус погрузился в такую мрачность, что, казалось, на стенах рядом с ним намерзает лед.

Мефрау Стёйвесант и прислуга трепетали, стараясь не попадаться ему на глаза, пока он метался по дому в поисках своей птицы. Глупцы! Идиоты! Как могли они допустить такое? Наконец он вывалился из «Бауэри № 1» наружу, с каждым шагом оставляя в земле вмятины.

Кунц с сотни шагов понял: случилось что-то очень плохое. Он привык к приступам мрачности у Стёйвесанта, но никогда не видел генерала в такой ярости. Может, могауки перебили всех жителей форта Оранж? Странно, что вести об этом не дошли сюда.

— Добро пожаловать домой, генерал!

Стёйвесант в ответ рявкнул — так мог бы рявкнуть медведь, пробудившись от спячки и обнаружив, что мелкие зверьки пожрали все его запасы еды. Он протопал к своему столу, сотрясая балки потолка. Бросился на стул и уселся со злобным видом, словно пытаясь вспомнить, в каком ящике стола хранятся бланки смертных приговоров.

Взгляд его упал на кучу накопившихся бумаг — переписку, депеши, отчеты; рутина управленца. Но тут он заметил что-то странное, необычное — длинное, ярко-голубое перо.

Он взял его в руки. К перу была привязана ленточка, другой конец которой обвивал свиток бумаги.

Кунц смотрел, ничего не понимая. Это еще что такое и откуда?

Несмотря на блаженство, вызванное лауданумом, Балти вздрогнул, когда дверь его камеры с лязгом распахнулась и вошло несколько человек. Он подтянул одеяло к подбородку, как бы защищаясь, и вгляделся в лица. Неужели они все же решились на ампутацию — из мести? Его подняли, посадили в кресло и вынесли.

Снаружи ждал Кунц. Он мерил шагами плац. Лицо его было багровым. Может, он уснул на солнцепеке? Не предложить ли ему лауданума?

Кунц повел процессию через плац к дому губернатора. Балти нашел, что, когда тебя несут в кресле, это очень приятно.

Вверх по ступеням крыльца, через двери, одну за другой, и в логово старины Петруса. Носильщики поставили кресло и удалились — со скоростью, намекающей на желание оказаться в другом месте. Кунц остался. Его кадык ходил ходуном.

Старина Петрус выглядел как тот вулкан, что уничтожил Помпеи. Казалось, вот-вот у него из ушей, ноздрей и рта польется лава. Ради всего святого, что его так разозлило? Чистосердечное признание Балти?

Тут до Балти дошло: должно быть, Николс прибыл! Ну, хоть на том спасибо. Балти представил себе сцену: корабли Николса входят в гавань под развевающимися флагами, открыв все орудийные порты. Наконец-то английская эскадра здесь! И конечно, первое, что сделает Николс, — потребует освобождения порученца Короны, незаконно задержанного и подвергшегося чудовищно жестокому обращению.

Старина Петрус что-то держал в руке. Перо? Ярко-голубое перо. Странно. Может, это какой-нибудь голландский обычай — подписывать протокол капитуляции голубым пером? Балти залила теплая волна. Дивная вещь этот лауданум.

Старина Петрус продолжал сверлить Балти взглядом. Какой он грозный. Видно, зол, что Даунинг его перехитрил. Так ему и надо, старому стервятнику.

Тут Стёйвесант что-то сказал, но Балти не мог уловить в его словах никакого смысла. Они изливались в потоке ярости. Вызванные могучие тюремщики схватили Балти и поволокли его прочь. На этот раз никакого кресла не было. Нога Балти пересчитала все ступени крыльца. Его протащили через плац и швырнули назад в камеру. И бутыль лауданума у него отобрали.

Что все это значит?

— Генерал, англичанин прибыл.

Ввели Ханкса. Он почтительно снял шляпу и встал, ожидая, чтобы губернатор начал переговоры.

Ашер Леви подкупил одну из служанок, работающих в крепости, чтобы она положила требование выкупа и перо на стол губернатору. В знак согласия на переговоры Стёйвесант должен был поднять на сигнальной башне крепости четыре вымпела: синий, желтый, красный (главные цвета оперения Иоханна) и белый, гарантирующий свободный проход парламентерам.

Старина Петрус откинулся на стуле, изображая безмятежность, но внутри у него кипела лава. На столе перед ним лежало подписанное признание англичанина, Сен-Мишеля.

— Его пытали? — спросил Ханкс.

Разумеется, нет! Он поранился при попытке к бегству. За ним ухаживал хирург форта. Это больше, чем заслуживают шпионы. Стёйвесант фыркнул.

За этого англичанина он не дал бы и пеннинга. Английские шпионы стоят пятачок пучок. Этот шпион был примечателен лишь своей исключительной глупостью. История про поиски цареубийц — нужно быть идиотом, чтобы такому поверить. В Новом Амстердаме нет никаких цареубийц. Стёйвесант бы знал. Это лишь очередная уловка, направленная на то, чтобы спровоцировать беспорядки и подогреть бушующую в Лондоне антиголландскую истерику.

Стёйвесант хотел вернуть своего попугая.

На Иоханна он готов был обменять дюжину английских шпионов. Но тут подстерегала проблема. Что подумает его начальство в Вест-Индской компании, узнав, что он поменял английского шпиона на птицу? А они точно узнают. Кунц об этом позаботится. Он и так ведет какие-то интриги в Амстердаме, пытаясь подсидеть Стёйвесанта. А эта история дает ему все карты в руки.

Старина Петрус не питал никаких иллюзий. Здесь его никто не любит. Его просто нельзя любить. Он самовластен, поборник строгой дисциплины, строг, суров, догматичен, неподатлив, вспыльчив и лишен чувства юмора. Но именно эти черты характера он считал необходимыми для управления колонией, отделенной от метрополии целым океаном, окруженной врагами (причем многие из них — настоящие дикари, в отличие от Европы, где враги, по крайней мере, исповедуют христианскую веру).

Таким образом, губернатор Новых Нидерландов чувствовал, что связан по рукам и ногам, когда глядел через стол на человека, который похитил его единственного настоящего друга. И вырвал одно из его прекрасных перьев. И теперь угрожал вырывать по перу каждый день, пока его сообщник находится под арестом. И еще он сказал, что, когда перья кончатся, он начнет отделять от Иоханна другие его части. Чудовище!

Кунц глядел на это с деланым froideur[53]. Но у него тоже внутри все кипело. Только не от ярости, а от страха.

С той минуты, когда генерал получил требование о выкупе, Кунц отчаянно пытался убедить его сделать из Сен-Мишеля назидательный пример — повесить немедленно. Как еще поступать с английскими шпионами?

Кунц знал, что Сен-Мишель — не шпион. А Ханкс знал маленький грязный секрет Кунца. Если Кунц уговорит Стёйвесанта повесить Сен-Мишеля, то его приятель отомстит за это, убив птицу, и переговорам конец.

— Итак? — заговорил Стёйвесант.

— Вам известны мои условия, — ответил Ханкс.

— Почему вы думаете, что я готов обменять шпиона на какую-то птицу?

— Потому что вы согласились на эту встречу.

— А может быть, я хотел только заманить вас сюда. А? Чтобы посадить в тюрьму вместе с вашим сообщником, шпионом.

— Вы не смеете нарушить правило белого флага. И даже если предположить, что вам безразлична ваша собственная честь, вы не пожертвуете Иоханном лишь ради того, чтобы добавить меня в свой длинный список англичан — гостей Новых Нидерландов.

— Каких хостей? — спросил Стёйвесант.

— Уолли и Гоффа. И их прислужников — Джонса и индейца.

Стёйвесант треснул кулаком по столу:

— Вы продолжаете эту обвинительность! В Новом Амстердаме нет никаких цареупийц!

— Я верю, что вы этому верите.

Стёйвесант непонимающе посмотрел на него.

— Может быть, вам стоит расспросить своего заместителя, Кунца, о его частных договоренностях.

Кунц выхватил саблю из ножен:

— Как вы смеете!

— Кунц! — гаркнул Стёйвесант. — Onthoud waar u bent![54]

— Хенерал, он меня оскорбил!

— Если дело можно уладить дуэлью, я готов, — сказал Ханкс.

— Никаких дуэлей! — рявкнул Стёйвесант.

Но семя сомнения было посеяно. Ханкс сказал:

— Если нам больше нечего обсуждать, я удаляюсь. А пока что — могу я получить ваше заверение, что с мистером Балтазаром хорошо обращаются?

— Да! — ответил Стёйвесант.

— Я хотел бы вам поверить, сэр, но, видите ли, мне кое-что сообщили.

— Что именно?

— Что имели место пытки.

— Мы здесь никого не пытаем.

Кунц потел. Ханкс посмотрел на него и понял: он пытал Балти без разрешения Стёйвесанта. Пока старик в форте Оранж разбирался с могауками.

Стёйвесант тем временем поинтересовался, отчего англичанина на встречу с ним принесли в кресле.

— Он сам поранился. При попытке к бегству! — выпалил Кунц.

— Это не объясняет, почему из его камеры слышались крики, — ответил Ханкс.

— Klopt dit?[55] — спросил Стёйвесант.

— Hij had nachtmerries[56], — ответил Кунц.

— Ik denk, mijnheer, dat u binnenkort met nachtmerries[57], — сказал Ханкс.

Ханкс полез за пазуху и вытащил перо. Это было поменьше, ярко-желтое. Он положил его на стол Стёйвесанта рядом с первым, отступил на шаг, учтиво поклонился и вышел. В комнате остались два голландца — один багрово-красный, другой бледный.

Глава 43

Цинциннат сражается[58]

Атмосфера в брёкеленском доме переменилась — дружеское веселье товарищей по оружию сменилось характерным затишьем перед битвой. Фанфаронство и кружки пива были отставлены. Пришла пора осматривать оружие и писать прощальные письма.

Приехал Уинтроп.

Как и предупреждал Андерхилл, губернатор Коннектикута был в дурном настроении. Однако он изумительно владел собой. Ни слова обиды на Его Величество или герцога Йоркского за нарушенные обещания. Уинтроп выпил свою горькую чашу в одиночестве и явился предоставить себя в распоряжение Короны.

Уинтроп и Стёйвесант давно знали друг друга. Когда дойдет до переговоров, их будет вести Уинтроп. В случае успеха он окажется у стола и сможет поймать кое-какие крохи, раз уж вся земля отсюда до Тихого океана ему не досталась.

Андерхилл был страшно зол. Он не мог расхаживать гордо, хлопая товарищей по спинам и провозглашая рассвет нового Криспианова дня[59]. Не мог призывать их снова кинуться в пробой. Лонг-Айлендскому Цинциннату ничего не оставалось, как роптать на жену, пославшую квакершу-няньку — девчонку, девчонку в фартуке, черт бы его побрал! — следить, чтобы муж не нарушил данного им обета ненасилия.

Благодарна ходила за стариком по пятам, ни на минуту его не покидая. Она мило спрашивала, не желает ли капитан присоединиться к ней в безмолвной квакерской молитве. Нет! Капитан, черт побери, не желает присоединиться к ней в безмолвной квакерской молитве, будь она неладна! Чтобы капитаном Джоном Андерхиллом, героем форта Мистик и Паунд-Риджа, Ахиллом Новой Англии, помыкала эта… девчонка! Она укоризненно цокала языком и грозила капитану пальцем прямо при всех! Невыносимо!

Унижение еще усиливалось оттого, что девчонка где-то достала попугая. Он сидел у нее на плече и вопил. Где, во имя всего святого, она его выкопала? И что, во имя всего святого, он делает здесь, на военном совете?

Попугай научился передразнивать Благодарну:

— Деее каппита Нандеррррррхил! Уак!

Андерхилл пытался добиться, чтобы попугая не пускали в дом, но остальные солдаты и слышать об этом не желали. Они прямо усыновили эту проклятую тварь. Пусть остается! Они соперничали за право покормить птицу. Андерхилл выдвинул ультиматум: или он, или попугай! Голосование решило в пользу попугая.

Почему Ханкс ничего не делает? Во всем виноваты он и этот дурачок Сен-Мишель. Это они привезли девку в Киллингуорт, и теперь жене капитана есть кого послать его мучить.

Где же Ханкс?

Ханкс был всего лишь в нескольких сотнях ярдов от дома — он вглядывался в подзорную трубу, пытаясь увидеть сигнальную башню в форте Стёйвесанта.

День клонился к вечеру, тени удлинялись. Ханкс сидел тут с тех самых пор, как вернулся с переговоров. Он перебирал в памяти подробности разговора в губернаторском доме. Удалось ли ему убедить Стёйвесанта, что Кунц — пособник цареубийц? Бросил ли Стёйвесант Кунца в тюрьму? Или же Кунц убедил Стёйвесанта, что невиновен? Не смирился ли Стёйвесант с потерей своей драгоценной птицы, лишь бы оставить у себя пленника? И не возбудила ли вся эта история подозрений у губернатора по поводу грядущего визита английской эскадры?

Ханкс услышал шорох за спиной. Пришла Благодарна. На руке у нее сидел Иоханн. Попугай привязался к девушке. Казалось, у нее дар общения с животными.

При виде человека, выдравшего у него два пера, Иоханн сощурил глаза, втянул голову в плечи и зашипел.

— Ш-ш-ш, Иоханн. — Благодарна погладила его по голове. — Все хорошо. Полковник не сделает тебе больно.

Иоханн, кажется, не поверил. Благодарна поднесла руку к ветке дерева. Иоханн перепорхнул туда. Благодарна привязала его за лапку к ветке и села на землю рядом с Ханксом, который снова начал наблюдать в подзорную трубу.

— Есть что-нибудь?

— Нет. Что там в доме?

— Прибыл один из разведчиков капитана Андерхилла. У места под названием Моричес видели в море четыре корабля.

— Николс совсем близко. Если ветер не переменится, он будет тут завтра.

Они сидели в молчании. Солнце стояло низко над Манхатосом, очерчивая силуэты строений, крепости, мельницы, виселицы.

— Что они сделают с Балти, если он все еще будет у них, когда придет Николс?

Ханкс опустил подзорную трубу и потер глаз:

— Трудно сказать. Стёйвесант не обрадуется, узнав, что Николс приехал вовсе не лизать его ж… что Николс приехал захватить его колонию. Настолько ли сильно он разозлится, чтобы… — Ханкс снова одернул себя. Улыбнулся. — Ну, он заполучил идеального заложника, верно? Порученец Короны. Зять важного чиновника Морского управления. Ценный товар. Ему не причинят вреда.

— Но английский полковник, он не откажется от своей миссии ради одного английского заложника.

— Нет.

— И что тогда?

— Вы точно как Балти. Он тоже вечно спрашивает: «Что теперь?»

— Его сильно пытали?

— Сомневаюсь, что зашли далеко. Наш Балти не из тех, кто корчит из себя героя.

— Но он был героем. Для нас обоих. — Благодарна заплакала.

Ханкс обнял ее за плечи:

— Как я могу продолжать наблюдение, если вы плачете?

— Извини. Я нынче все время плачу.

— Как там Цинциннат? Общается со Святым Духом?

Благодарна засмеялась:

— Я потому и ушла с Иоханном. Капитан грозился зажарить его на ужин.

Они взглянули на Иоханна, который в это время грыз сосновую шишку.

— Он жесткий, капитан зубы сломает.

— Смотри! — Благодарна указала через реку.

Ханкс посмотрел в подзорную трубу и увидел четыре вымпела.

Кунц уже не хорохорился. У него был вид побитой собаки. Стёйвесант сидел как на иголках: руки все время что-то ковыряют, глаза мечутся, избегая прямого взгляда.

Они достигли соглашения. Стёйвесант закроет глаза на двурушничество Кунца, а Кунц будет молчать о том, что Стёйвесант сменял английского шпиона на попугая.

Стёйвесант спросил, не желает ли Ханкс выпить шнапса. Ханкс понял, что старику самому нужно выпить, и согласился. Своему заместителю Стёйвесант шнапса не предложил.

— Итак, — произнес старина Петрус, — после обсуждений с моим заместителем Кунцем мы выяснили, что, по-видимому, произошло недоразумение. Из которого воспоследовала эта прискорбность между нами. Я предлагаю совместное преодоление.

— Я приветствую мудрое решение вашего превосходительства.

— Желаете ли вы сначала обсудить дело этих английских персон, которые, как выяснилось, — Стёйвесант пронзил Кунца взглядом, — все-таки нашли укрывание здесь?

— Для меня наиболее срочное дело — освобождение мистера Балтазара. И конечно, возвращение вам вашей собственности.

— Такова и моя желательность.

— Каким путем ваше превосходительство предлагает действовать?

— Здесь кроется трудность. У нас тут форт.

— Я заметил.

— Форт с большим количеством персон. И эти многие персоны теперь уведомились, что мистер Балтазар сознался в шпионаже. В этом трудность. — Стёйвесант снял ермолку, вытер пот с обнажившегося лысого купола и продолжал: — Вторая трудность заключается в том, что те же многие персоны теперь уведомились об исчезновении…

— Иоханна.

— Да. Таким образом, у нас две трудности. Которые вместе составляют одну большую трудность. Но для этого есть разрешение.

— Я внимательно слушаю.

— Конечно, оно должно быть только между нами.

— Согласен.

— Иногда пленники убегают. Такое случается.

— Да, — осторожно сказал Ханкс. — А иногда пленников пристреливают при попытке побега. Это составит очень большую трудность.

— Этого не случится.

— Нет. Последствия для Иоханна будут весьма прискорбными. Я настаиваю, чтобы побег состоялся сегодня ночью.

— И возвращение моей собственности тоже.

— Согласен.

Стёйвесант сказал:

— В четыре часа меняется караул. В это время Кунц все устроит.

— А обмен?

— Мы оба люди чести, мистер Ханкс.

— Вы мне льстите, сэр. Но мы обмениваемся заложниками, а не комплиментами. Что вы предлагаете?

— Мой заместитель и ваш мистер Балтазар будут на пристани Перл-стрит. Через несколько минут после четырех по часам.

— На пристани? На вашем острове? Это никак не назвать нейтральной почвой. Нет. На середине реки, точно на восток от пристани. Я буду в маленькой лодочке, и, кроме меня, будет только один человек — на веслах. Я ожидаю увидеть Кунца и мистера Балтазара. Больше никого. Afgesproken?[60]

— Afgesproken, — кивнул Стёйвесант.

Глава 44

Молодец, Кунцик

Балти ахнул и проснулся. Оплывающая свеча давала мерцающий, призрачный свет. Что теперь? Палач с кисломордым голландским пастором, бормочущим цитаты из Плача Иеремии?

Нет. Это были Кунц и ночной часовой. Кунц что-то сказал солдату по-голландски. Тот явно удивился. Кунц повысил голос, настаивая. Солдат, растерянно качая головой, начал раздеваться.

— Эй, что происходит?

— Фы софершаете попек.

— Что?

— Фы что, не хотите на фолю? Фстафайте.

— Почему он раздевается?

— Штопы фы натеть.

— Слушайте…

Балти обнаружил, что Кунц держит его под прицелом пистоля.

— Хорошо, хорошо, только не волнуйтесь. — Балти откинул одеяло и встал. Лодыжка болела, но стоять он мог.

Кунц начал подавать Балти одежду стражника — одну вещь за другой. Балти оделся.

Кунц показал в угол камеры и спросил стражника:

— Wat is dat?[61]

Стражник повернулся, чтобы посмотреть туда. Кунц выхватил нож и перерезал ему горло. Солдат упал на пол, хрипя и булькая. Балти смотрел в ужасе:

— Вы… вы его убили!

— Та, — сказал Кунц с легким раздражением. Он опустился на колени и вытер нож о нижнюю рубаху умирающего.

— Но… зачем?

— Штопы фаш попек фыклятел хорошо. Итем.

Балти попятился и прижался спиной к стене.

— Итем.

— Нет, — сказал Балти. — Не думаю.

— Если фы останетесь, то фас пофесят са упийство.

— Я его не убивал! Это вы его убили!

— Но кто фам поферит? Итем. Мы фстретимся с фашим труком. Стелать опмен. Фас на птицу.

Балти указал на мертвого стражника:

— На такое Ханкс никогда бы не согласился.

— Фы хотите на фолю или на фиселицу? — Кунц приставил пистоль к груди Балти.

Балти вышел вслед за Кунцем из камеры, обогнув растущую лужу крови. У выхода на плац, бледный в лунном свете, Кунц замешкался. Он снял с себя белый шарф, обмотал шею и нижнюю часть лица Балти и надвинул на него шляпу пониже.

— Молчите. Слетуйте фплотную са мной.

Они дошли до ворот крепости. Балти боролся с желанием закричать и убежать.

Ворота были открыты. Часовые стояли, привалившись к стене. При виде Кунца они выпрямились. Кунц и Балти вышли на широкую дорогу.

Кунц повернул налево, к северному бастиону крепости, торчащему из стены подобно гигантскому наконечнику стрелы.

Улица в этот час была пуста, если не считать двух мужчин — они сидели на земле через дорогу, привалившись спиной к стене. Один из них спал. Другой привстал и вгляделся. Он и его спутник сидели тут уже много дней, с растущим нетерпением ожидая встречи, которая должна была состояться уже давно. Он подтолкнул своего спящего товарища, и тот проснулся. Они пустились в путь по следам.

Кунц и Балти завернули за угол бастиона. Между крепостью и рекой было поле. На нем стояли две ветряные мельницы. Лопасти их застыли в безветренной ночи. Волны тихо лизали берег. На пути к западному бастиону Кунц прижимался к стене крепости. Наверху, на стене, блеснули в лунном свете штыки.

— Куда вы меня ведете? — шепнул Балти.

— Тише. К лодке.

Сзади послышался звук. Они повернулись и увидели двух человек. Кунц потянулся к пистолю. Люди подошли ближе.

— Кунц!

Так вот в чем была ловушка, подумал Балти. При виде Покайся его охватил не страх, а сожаление, что он безоружен.

— Тшонс? — шепнул Кунц. — Што фы тут телаете?

— То же, что и все последние два дня. Жду.

— Сейчас не фремя. — Кунц показал наверх, на стену.

— Почему вы не пришли? Я ждал.

— Сейчас не фремя, Тшонс! — прошипел Кунц. — Потом мы покофорим.

Покайся не сводил глаз с Балти. Он подошел ближе. Запахло прогорклым енотьим и орлиным жиром.

Кунц предостерегающе поднял ладонь:

— Нет.

Индеец все приближался.

— Ованукс, — сказал он Джонсу.

Джонс пригляделся к Балти и ухмыльнулся:

— Ты подумай! Ради этого стоило подождать. Молодец, Кунцик.

— Нет-нет-нет, — сказал Кунц. — Он не тля фас.

Покайся зашел в спину Кунцу и Балти.

— Не беспокойся, Кунцик, — сказал Джонс. — Я добавлю денег.

Кунц вытащил пистоль:

— Нет! У меня токофоренность.

— А как же наша договоренность?

— На это мы не токофарифались.

— Тогда сколько ты за него хочешь?

— Смотрите, там часофые. Если я прикашу, они путут стрелять.

— Меня это не пугает. Вы, голландцы, говенные стрелки.

Кунц взвел серпентин пистоля и прицелился в Джонса. Покайся вонзил нож в спину Кунцу с такой силой, что Кунца бросило вперед.

— Bewakers![62]

На стене над ними появились два солдата:

— Wie is er?[63]

Покайся выдернул нож из тела и кинулся на Балти. Балти увернулся и бросился к шатающемуся Кунцу.

Часовые открыли огонь. Мушкетные пули шлепались вокруг, вздымая фонтанчики земли. Джонс, видимо, изменив свое мнение о голландских стрелках, бросился наутек, пока те перезаряжали мушкеты.

Раненый Кунц упал. Балти выхватил у него пистоль и перевернулся. Над ним стоял Покайся. Балти выстрелил.

Из дула вырвался желто-оранжевый огонь, ослепив его. Воздух наполнился дымом. Покайся исчез. Кунц, лежащий на земле рядом с Балти, застонал и замер. На стене над ними засверкали еще штыки.

— Wie is er?

— Wat is het wachtwoord?[64]

Балти все еще лежал навзничь. До мельницы оставалось пятьдесят футов.

— Wat is het wachtwoord?

Он перекатился на живот и встал на ноги. Мушкетная пуля разорвала ему левое ухо. Он стоял неподвижно, одной рукой зажимая ухо, другую подняв вверх — показывая, что сдается.

В четверти мили оттуда, на середине Восточной реки, Ханкс, Благодарна и Иоханн болтались на волнах, прислушиваясь к выстрелам.

По пути к лодке их перехватил капитан Андерхилл. Вышла сцена: мужчины обменялись резкими словами, повысили голос, выхватили пистоли. Трагедию предотвратило вмешательство Уинтропа, который неохотно разрешил продолжать операцию. Андерхилл потопал прочь, бормоча что-то про вопиющее отсутствие дисциплины.

Через час после того, как стихли выстрелы, Ханкс и Благодарна поняли, что Балти не явится на встречу. Ханкс сгорбился на банке и уронил голову на руки.

Птица, сидящая на плече у Благодарны, прижала клюв к ее щеке, мокрой и блестящей в лунном свете.

Глава 45

Этот англичанин по-прежнему здесь

Петер Стёйвесант сердито смотрел через стол на перевязанного человека в наручниках, окруженного четырьмя обозленными солдатами. Губернатора подняли с постели в пять утра ударами в дверь.

Старина Петрус пытался понять, как это вышло, что операция обернулась такой чудовищной катастрофой.

Стражник мертв — горло перерезано, Кунц мертв — убит неизвестным. Иоханн теперь определенно потерян навсегда. А этот англичанин по-прежнему здесь.

Одна радость: Кунц, двуличный негодяй, уже никому не сможет рассказать, что генерал-губернатор Новых Нидерландов пытался обменять сознавшегося английского шпиона на попугая.

Но по сравнению с потерей Иоханна это совсем не утешало. Какая судьба ждет его в руках второго англичанина? Старина Петрус вздрогнул, представив себе ощипанного Иоханна: он дрожит от холода рядом с кучкой красивых ярких перьев, ожидая удара топором.

Надо поговорить с этим англичанином наедине. Выяснить, что ему известно.

— Laat ons[65].

Сержант запротестовал: пленник опасен! Он перерезал горло Яну! Стёйвесант пронзил его взглядом. Стражники удалились.

— Итак, — вздохнул Стёйвесант, — теперь я должен вас повесить.

— Что? Почему?

— Стражник убит.

— Это Кунц его убил.

— Кунца нету, он не может сказать ни да ни нет. И в любом случае за убийство стражника во время побега полагается смерть.

— Послушайте! Кунц перерезал ему горло, потом угрожал застрелить меня, если я с ним не пойду.

— Вас заставили бежать? Какая оригинальная линия защиты.

— Это не линия защиты! Это правда, черт побери все на свете! Я сплю, и вдруг глядь — Кунц перерезает этому человеку горло и тычет в меня пистолем. Потом вдруг откуда ни возьмись появляются Джонс с индейцем — телохранители цареубийц, которых, как вы настаиваете, здесь нет, — и требуют, чтобы Кунц отдал меня им. Он отказался, и индеец проткнул ему почку. А ваши фузилеры открыли огонь и умудрились не попасть в них, а мне отстрелить ухо, будь они неладны. Весьма прискорбная последовательность событий, но я не вижу, почему из-за нее надо вешать меня.

Стёйвесант верил англичанину. Он не из тех, кто способен перерезать человеку горло. Чертов Кунц! Почему он не мог просто треснуть стражника по голове? Обязательно надо было его убить и тем вконец осложнить дело. Теперь у Стёйвесанта нет иного выхода, кроме как повесить Сен-Мишеля. Иначе гарнизон взбунтуется. Но Иоханн…

Вдруг Стёйвесант понял, что надо сделать: приговорить англичанина к повешению, но отложить исполнение приговора. Сказать, что дело требует согласования с Амстердамом. Если англичанин и в самом деле порученец Британской Короны, как он утверждает, тут есть еще и дипломатический аспект. Подождать полгода. К этому времени все уже всё забудут. Объявить, что в Амстердаме приговор заменили на пожизненную работу на плантациях. Отправить англичанина туда, и дело с концом. Очень элегантное решение.

Но что же цареубийцы, этот Джонс и убийца-индеец? Губернатор не может допустить, чтобы они рыскали по его городу. Надо навести справки. Устроить поиски.

Стёйвесант размышлял обо всем этом, когда Балти произнес:

— Кунц сказал, что меня должны обменять на вашего попугая. Не иначе как все это делалось с вашего ведома.

Стёйвесант застонал. Англичанин не просто дурак. Он — Платонов идеал дурака. Он только что скрепил собственный смертный приговор. Как теперь отложить казнь? Англичанин до последней минуты своей жизни будет рассказывать направо и налево, что генерал-губернатор Новых Нидерландов участвовал в заговоре с целью обменять его на своего ручного попугая.

Англичанин продолжал молоть языком. Звучало это так же приятно, как горсти камушков, кидаемые в окна.

— Можете не сомневаться, сэр, — говорил Балти, — что я обращусь с жалобой непосредственно к капитану Николсу, когда он прибудет вместе со своим флотом.

Стёйвесант посмотрел на часы. Было шесть утра, самое начало седьмого.

— Думаю, у вас не будет такой возможности.

— Почему?

— Разве что он прибудет до девяти утра.

— Не понимаю.

— Повешения совершаются в девять утра. Таков обычай. Но когда полковник Николс прибудет, я передам ему ваши жалобы.

— Послушайте, — Балти улыбнулся, — давайте лучше начнем с самого начала.

Стёйвесант надел очки, обмакнул перо в чернила и зачиркал по бумаге.

— Вы могли бы оказать мне любезность и не отвлекаться на бумажки, когда мы обсуждаем мое повешение! — обиженно сказал Балти.

— Это приказ на ваше повешение. Вам нужен священник?

— Разумеется, нет!

— Я прикажу прислать вам вина и еды. Хотите лауданума? Он делает спокойствие.

У Балти осталась в рукаве одна-единственная карта, но он решил, что это будет уж очень похоже на предательство — открыть Стёйвесанту настоящую цель визита Николса. Да и как это поможет? Старина Петрус только сильней разозлится. Приказ Балти подписан самим Даунингом.

— А как же ваша птица? — спросил Балти. — Вы будете получать перья до самого Рождества — хватит подушку набить.

Стёйвесант закончил писать. Потянулся к серебряному колокольчику, стоящему на столе. Стражники уволокли лязгающего наручниками Балти прочь.

Глава 46

Дивный летний день

К девяти утра стало ясно, что двадцать седьмое августа лета Господня тысяча шестьсот шестьдесят четвертого будет дивным летним днем. Солнце сверкало на воде, редкие облака скользили по лазурному небу, и легкий ветерок развевал голландский флаг над крепостью.

Даже чайки, казалось, понимают, что в такой день нужно парить с зефирами в поднебесье, а не драться из-за объедков в порту. Сегодня все обитатели Нового Амстердама могли поздравить себя — им выпала удивительная удача оказаться здесь, именно здесь, на острове, в злачном, изобильном новом мире.

Западный ветерок принес через Восточную реку на брекеленский берег, где бдили Благодарна и Ханкс, бой барабанов.

В подзорную трубу Ханкс увидел процессию, которая вышла из-за угла крепости и двинулась к виселице, стоящей на самом мысу. Благодарна, глядя в свою собственную трубу, первой заметила Балти, бредущего со связанными руками между двумя колоннами солдат.

Голова Балти была замотана белым. Бинты. Ханкс опустил трубу.

— Не вышло, — сказала Благодарна.

— Нет, — сказал Ханкс. — Похоже, что нет.

За спиной у них раздались крики. Из фермерского дома выбегали люди, показывая куда-то вдаль:

— Смотрите!

Стёйвесант стоял на крепостной стене, наблюдая за процессией. Дойдя до виселицы, солдаты перестроились и оцепили ее квадратом. Англичанин не дрогнул. Он держался с достоинством. Наверно, это лауданум, подумал Стёйвесант.

Палач подвел англичанина за руку к подножию лестницы. Барабаны замолчали.

Стёйвесант услышал крики. Толпа внизу, под крепостной стеной, отвернулась от виселицы и теперь смотрела на гавань. Он увидел четыре корабля. Поднес трубу к глазам. Английские флаги.

Англичанин поднимался по лестнице. Капитан стражников посмотрел наверх, на Стёйвесанта, ожидая сигнала.

Что делать? У Стёйвесанта есть полномочия казнить шпиона. Да не просто шпиона, а такого, чья попытка побега привела к смерти стражника. Этот полковник Николс не имеет права вмешиваться в отправление закона.

Стёйвесант вздохнул. Есть еще такое понятие, как хороший тон.

Определенно, приветствовать иностранного дипломата казнью его соотечественника — у него на глазах — не согласуется с правилами хорошего тона, как вольно их ни толкуй. А приветствовать таким образом иностранного дипломата, явившегося на четырех тридцатишестипушечных военных кораблях и с пятью сотнями солдат, не особенно умно.

Старина Петрус стоял на крепостной стене и думал. Англичанин уже достиг верхней перекладины лестницы. Петля была у него на шее. Палач ждал приказа капитана; капитан ждал приказа Стёйвесанта.

Стёйвесант сказал адъютанту:

— Stoppen[66].

Адъютант передал приказ капитану, а тот — палачу. Палач сказал что-то англичанину, и тот рухнул. Воцарился хаос — палач и солдаты пытались приподнять англичанина, у которого на шее все еще болталась петля.

Его положили на землю. Не мертв ли он? Стёйвесант застонал.

Палач хлестнул англичанина по щекам. Тот открыл глаза.

Стёйвесант приказал убрать его подальше. Когда полковник Николс поднимет якоря и отправится на свою инспекцию в Новую Англию, казнь можно будет довести до конца.

Стёйвесант протянул адъютанту подзорную трубу и поковылял распоряжаться насчет приема очередных английских «хостей».

Когда он спускался по трапу, к нему подбежал солдат. И протянул листок бумаги.

— Хенерал, — сказал он, — срочное сообщение от вашей мефрау.

— Срочное?

Стёйвесант застонал. Сейчас не время для домашних цидулек. Он потопал дальше, сжимая послание в кулаке. На полпути через плац он сообразил, что Юдит до сих пор ни разу не посылала ему сообщений с пометкой «срочно».

Он развернул бумагу и прочитал:

«Johann is terug!»[67]

Весть от мефрау Стёйвесант о возвращении попугая стала для генерал-губернатора единственным светлым пятном за весь день, ибо следующее полученное им сообщение было от полковника Николса, командира эскадры военных кораблей, бросивших якорь в досягаемости пушечного выстрела от города.

Николс не спрашивал, когда будет подан торжественный ужин или какая к нему положена форма одежды. Он также не отвешивал губернатору комплиментов по поводу чистоты и аккуратности его владений. Нет, в письме говорилось: «Именем Его Величества я требую, чтобы город, расположенный на острове, ныне именуемом Манхатос, со всеми принадлежащими к нему укреплениями, был передан под руку Его Величества, а защита сего города — в мои руки».

В послании подчеркивалось, что король «не желает пролития христианской крови», но было ясно, что неподчинение повлечет за собой «всевозможные несчастия войны». Подпись гласила: «Ваш весьма покорный слуга».

Пока Стёйвесант злился на вероломство Даунинга и доверчивость Вест-Индской компании, с брёкеленского берега отчалила шлюпка. Невооруженным глазом было видно, что на том берегу собралось около тысячи солдат: «Вестчестерский обученный отряд» доктора Пелла и различные «последователи» капитана Андерхилла. Цинциннат отложил в сторону плуг.

На лодке выкинули белый флаг. На корме сидел хорошо известный Стёйвесанту человек — Уинтроп из Коннектикута. С ним был другой, тоже знакомый, — англичанин, который приходил к Стёйвесанту на ужин в «Бауэри № 1» и который потом явился в крепость изложить свои условия обмена пленников.

Условия, предложенные сейчас Англией, были необычно, можно даже сказать, неимоверно щедры. Для жителей Нового Амстердама не изменится ничего, кроме флага. Город теперь будет называться Нью-Йорк, в честь брата короля — Джеймса, герцога Йоркского и Олбенского, лорда-адмирала. Все, что раньше звалось Новыми Нидерландами, теперь принадлежит ему.

Стёйвесант изодрал письмо. Толпа людей, которых он называл своими подданными, ответила на это гневным ревом. Они не желали ни несчастий войны, ни пролития крови, христианской или какой-либо иной. Они не считали себя чем-либо обязанными Вест-Индской компании. Что хорошего она им сделала? Даже собственный сын Стёйвесанта объявил, что не согласен с ним. Полторы тысячи обитателей Нового Амстердама в ответ на угрозу английского владычества дружно пожали плечами.

В ярости от такой измены Стёйвесант заковылял назад на крепостную стену, где заряжались пушки, нацеливаясь на флагманский корабль Николса, и шипели фитили.

Старина Петрус не боялся смерти. Если новая война с Англией будет объявлена, то почему бы не здесь и не сейчас? Он посмотрел на гавань, свою гавань, обдумывая следующий шаг.

Время остановилось. Горожане Нового Амстердама затаили дыхание, пока их правитель решал, спустить ли с привязи псов войны.

Войны за что, вдруг задумался Стёйвесант. За кого? За людей, которые только что открыто восстали против него? Если он сейчас выстрелит первым, последствия будут тяжелейшими. Ужасными. Англичане осадят город и в конце концов неизбежно возьмут его. Булыжные мостовые Нового Амстердама обагрятся кровью. Как осудит история губернатора, допустившего такую резню и разграбление из-за… всего лишь из-за собственной гордости?

Если эти жители Нового Амстердама, этот сброд на самом деле никакие не подданные Стёйвесанта, зачем ему переносить позор ради них? Не отряд братьев по оружию, а стая подонков всех рас и религий. Вот к чему приводит голландская политика терпимости: к слабости и нерешительности. Эти люди не стоят того, чтобы ради них умирать на полях Марса. К черту их. К черту и Вест-Индскую компанию. Все кончено.

Переговоры будут тянуться еще много недель, но миг высшей опасности прошел. Войны не будет.

Новый Амстердам выдохнул. Раздались приветственные крики. В трактирах вечером 27 августа 1664 года шла бойкая торговля.

Когда Стёйвесант в тот день вернулся домой, его встретила Юдит. Она ничего не слышала о том, что случилось в городе. Она рассказала мужу о странном утреннем происшествии. Вскоре после того, как он в гневе выбежал из дома, она услышала птичий крик в оранжерее, пошла туда и испугалась. Там был англичанин, который раньше приходил к ужину, и с ним женщина. Иоханн сидел у нее на руке.

Женщину Юдит не знала. Та была молода и красива, с золотыми волосами, совсем как у голландки. Зная взгляды своего мужа, Юдит умолчала, что на женщине были типичные квакерские фартук и чепец.

Мужчина был учтив. Он сказал, что нашел Иоханна на брёкеленской стороне реки и узнал его, так как раньше гостил в этом доме. И принес его сюда.

Когда визитеры уходили, Иоханн стал с ужасным криком рваться вслед за женщиной, но не смог за ней полететь, так как был привязан.

А как прошел день у Стёйвесанта? Правда, сегодня Господь послал чудесный денек? Такая дивная погода!

Глава 47

Никакой квакерской чепухи

На следующий день на ферме Стёйвесанта состоялось совещание — десяток голландцев и англичан собрались, чтобы договориться о деталях передачи власти.

Присутствовали полковник Николс, Уинтроп и Ханкс в роли адъютанта последнего. Ханкс молчал. Когда, уже под вечер, собрание разошлось и участники начали разъезжаться, Стёйвесант жестом велел Ханксу остаться.

Они пошли в оранжерею. При виде Ханкса Иоханн распушился и зашипел. Стёйвесант успокоил его долькой сочного персика.

— Почему Николс с Уинтропом ни слова не сказали про вашего друга? — спросил Стёйвесант, кормя птицу.

— Я попросил губернатора Уинтропа не поднимать этот вопрос. А также не доводить его до сведения полковника Николса.

— А цареупийцы?

— Я попросил Уинтропа и про них ничего не говорить.

— Почему?

— Я решил, что это осложнит дело для вас.

Стёйвесант поразмыслил:

— Так Николс ничего не знает об этих людях?

— Только то, что они прячутся где-то в Новой Англии. Они его интересуют, конечно, но сейчас — не в первую очередь. Он занят другими делами.

— Да, — кивнул Стёйвесант. — Захватом моих земель.

— Я решил, что у вашего превосходительства и без того достаточно хлопот — обвинения в укрывательстве беглых английских цареубийц будут лишними. Как нам обоим известно, вы их не прятали. Их прятал ваш заместитель.

Стёйвесант предложил Иоханну еще кусочек персика.

— Чем я заслужил подобную заботу с вашей стороны, полковник?

— Вопрос скорее в том, чем вы можете за нее отплатить.

— А. Мистер Балтазар.

— Воистину.

— Ваш друг весьма разговорчив.

— Что делать, он наполовину француз.

— А с полковником Николсом он будет так же разговорчив?

— Я уверен, в сложившихся обстоятельствах я смогу его убедить, что молчание — добродетель.

Стёйвесант погладил Иоханна по голове.

— После упийства Кунца я приказал провести обыск. В каждом доме. В каждой комнате каждого дома. Никаких цареупийц не нашли.

— Я вам верю. Но все же король может рассердиться, если заподозрит, что вы укрывали палачей его отца.

Стёйвесант улыбнулся:

— И как же он меня накажет? Отберет у меня Новые Нидерланды?

— И верно.

— Сегодня утром во время обсуждения видели ли вы, как прибыл солдат и вручил мне письмо?

— Да.

— Знаете ли вы, что было в этом письме? Два человека только что вышли из города через ворота. Индеец со странными отметинами на лице. И еще мужчина с большими… этими… — Стёйвесант коснулся брови. — Мистер Балтазар дал нам их описание после убийства Кунца. Так что мы искали этих людей.

— Но, вы говорите, они… вышли из города?

— Да.

— Могу ли я узнать, почему их не арестовали? Они убили вашего заместителя.

— Кунц очень плохо сделал, что вступил в договоренность с такими людьми. И ему не следовало убивать моего солдата таким образом. Ян, убитый, он был хороший мальчик. Что я скажу его отцу и матери? Я должен буду им написать. Так что у меня нет ссоры с людьми, которые убили Кунца. Я рад от них избавиться.

Стёйвесант погладил попугая.

— Ваш друг ждет вас у ворот. Думаю, лучше будет, если вы оба покинете Новый Амстердам. Нью-Йорк. Я должен привыкнуть к новому названию. Нью-Йорк.

Старина Петрус повернулся, чтобы уйти. И сказал через плечо:

— Жена сказала мне, что с вами, когда вы привезли Иоханна, была женщина.

— Да.

— Похоже, она была добра к Иоханну. Скажите ей, что я благодарен. Прощайте, полковник Ханкс. Я надеюсь никогда больше вас не увидеть.

Балти и правда стоял у главных ворот — бледный, перевязанный, с остекленевшими глазами. При виде Ханкса он слегка приободрился.

Он очень мало знал о том, что произошло. Он помнил, как бормотал «Отче наш» у подножия виселицы. На верхней ступеньке лестницы он сделал глубокий вдох, закрыл глаза и стал ждать, когда палач его столкнет. Потом палач его схватил, а снизу стали кричать. Потом Балти открыл глаза и понял, что лежит на земле под виселицей. Странно. Его подняли и понесли. Он помнит, с каким ужасом подумал, что сейчас его будут хоронить. Значит, его за грехи послали в ад, и это — первое наказание. О, почему он не вел более добродетельную жизнь!

Но его несли не хоронить. Его вернули в камеру и заставили выпить большой стакан вина с сильным привкусом лауданума. Потом наступила тьма, и это было приятно.

— Что происходит, старик?

Ханкс объяснил. Когда он закончил, Балти без особых эмоций сказал «Ага», словно ему рассказали что-то не очень интересное.

— У тебя в голове туман от лауданума. Идем, нам надо торопиться.

Они помчались галопом — Ханкс вел лошадь Балти под уздцы. Они ехали на восток вдоль городской стены к реке, потом свернули на север, к парому.

Оказавшись на брёкеленском берегу, они направились к дому фермера, где теперь кишели английские солдаты и моряки.

Благодарна подбежала к Балти и обняла его. Ханкс оставил их в объятиях друг друга и пошел искать доктора Пелла.

Пелл в отличном расположении духа уже строил планы на распродажу своей земли — теперь-то уж точно принадлежащей к владениям Короны — волнам иммигрантов, которые скоро, несомненно, так и повалят селиться в Большой Новой Англии, или как там она будет называться.

Ханкс попросил у Пелла лодку. Ветер все еще дул с запада, шел прилив. К рассвету можно быть в Фэрфилде.

Доктор выпил немало пунша, празднуя победу. Зачем же Ханксу уезжать? Неужели он хочет пропустить торжества? Сегодня вечером будет настоящий пир, с огромным костром и…

Ханкс схватил Пелла за плечи:

— Мне нужна лодка. Немедленно.

Доктор Пелл вызвал одного из своих капитанов. Все будет устроено. Но как жаль, что вы пропустите торжества.

Балти и Благодарна сидели на том же месте, откуда чуть раньше Благодарна с Ханксом следили за казнью. Балти передал им слова Стёйвесанта: цареубийц нет в Новом Амстердаме, Джонс с индейцем покинули город лишь несколько часов назад по главной дороге. Пелл сейчас распоряжается насчет лодки. Если Ханкс и Балти уедут незамедлительно, у них есть шанс добраться до Фэрфилда к утру и перехватить Джонса с Покайся на королевском тракте.

— Ты хочешь сказать, что Уолли и Гоффа здесь вообще не было?

— Так говорит Стёйвесант, а я ему верю.

— Тогда зачем Джонс и Покайся сюда приехали?

— Чтобы убить нас. Или устроить так, чтобы нас повесили как шпионов. Им удачно подвернулся продажный вице-губернатор.

Балти задумался.

— Где же тогда цареубийцы?

— Не знаю. Меня они не волнуют. Меня волнует индеец.

— Да, — кивнул Балти.

— Я поеду с тобой и тобой, — объявила Благодарна.

— Нет, — сказал Ханкс.

— Почему?

— Это не для квакеров.

— Я тоже хочу посмотреть, как свершится правосудие.

— Мне кажется, у нас разное представление о правосудии.

— Я тоже хочу, чтобы он расплатился за сделанное.

— Какой монетой?

— Даже здесь есть законы.

— Чьи законы? Мирового судьи Фика? Джонса? Дэвенпорта?

— Мне отмщение, и аз воздам, говорит Господь.

— Не швыряйте мне в лицо Писание, мадам.

— Ну-ну, — вмешался Балти. — Не надо ссориться. Это путешествие не для женщины в твоем положении.

— Я поеду в Нью-Хейвен с тобой или без тебя.

Балти посмотрел на Ханкса. Тот вздохнул:

— Только дайте мне слово. Никакой этой вашей квакерской чепухи.

— Даже раздеваться нельзя? — спросил Балти.

Они расхохотались. Тут пришел человек Пелла сказать, что лодка готова.

Глава 48

Вставайте же

Ветер держался западный. Они достигли Адских Врат при последних проблесках вечерней зари. При виде кипящей водной полосы Балти возжелал двух вещей: темноты, чтобы не видеть этого бурления, и лауданума, чтобы ничего не чувствовать.

Пелловы моряки ловко правили суденышком, и оно благополучно пробралось через рифы, не разбившись и не перевернувшись. Они вышли в пролив, на спокойную широкую воду. Балти предпочитал называть эту полосу воды просто Проливом, без упоминания имени дьявола. Как и в прошлый раз, он положил голову на колени Благодарне, теперь чувствуя выпуклость живота, где рос ребенок Гедеона — или ребенок Покайся.

К рассвету ветер окреп. Задолго до полудня они бросили якорь в порту Фэрфилда.

Миссис Пелл тепло приняла их, накормила сытным завтраком и дала трех лошадей в дорогу. Ханкс пошел по городу спрашивать, не проезжали ли тут крупный белый мужчина и индеец странного вида. Нет. Видимо, преследователи опередили преследуемых. Балти, по обыкновению, спросил: «Что теперь?»

Ханкс начал размышлять. Что, если Джонс и Покайся избегают королевского тракта? Это возможно. Король только что, весьма зрелищно, заново утвердил свою власть в этих местах. Быть может, Джонс и Покайся решили, что безопасней вернуться в Нью-Хейвен, двигаясь параллельно тракту, через лес, растущий к северу от него. Реки там были у́же, и их было легче пересекать вброд.

— Помнишь, каким путем мы сами добирались из Нью-Хейвена? — спросил Ханкс.

— Я только помню, что это заняло целую вечность.

— Сейчас мы поедем так же. Но выезжать надо немедленно.

Они попрощались с миссис Пелл и покинули Фэрфилд той же дорогой, какой пришли два месяца назад. Балти снова почувствовал, как его поглощают леса Новой Англии. За каждой скалой ему чудились голодные кугуары. Путники переехали реку, которую Ханкс назвал Хаусатуннук, что, по его словам, означало на языке могикан «Река места горы», хотя Балти никакой горы не видел. Они ехали без остановок.

Под вечер они доехали до развилки на тропе, спешились и размяли ноги. Балти смутно узнал это место. Более проторенная тропа шла прямо, к Нью-Хейвену. Менее протоптанная уходила вправо, по идущему вверх — кажется, куда-то далеко — пологому склону.

— Куда ведет эта тропинка? — спросил Балти.

— На кряж, — сказала Благодарна.

— На кряж? Но это значит, что мы проскочили Нью-Хейвен.

— Нет. На западный кряж.

— Пожалуйста, не надо больше никаких кряжей, — взмолился Балти. — Восточных, западных, северных, южных — все равно.

— Если они хотят обойти тракт, им не миновать этого места, — сказал Ханкс. Он отправился на поиски места для засады.

С послеполуденной жарой пришли грозовые тучи, грохот грома и краткий, пробирающий до костей ливень. Балти и Благодарна укрылись под какими-то вязами.

Ханкс нашел подходящее место — в сотне ярдов за развилкой на тропе, ведущей в Нью-Хейвен.

Они привязали коней с подветренной стороны, поодаль, и спрятались за камнями. Ханкс и Балти проверили пистоли и запасы пороха.

— Я беру на себя индейца, — сказал Ханкс. — Джонс жирный, по нему даже ты не промахнешься.

— Неужели ты и ты собираетесь прямо так взять и застрелить их? — спросила Благодарна.

— А вы что предлагаете сделать? Пригласить их на совместную молитву?

— Полковник, это убийство!

— Вы дали слово. Никакой чепухи.

— По-твоему, оправдывать убийство — это чепуха?

— Господи, дай мне силы, — пробормотал Ханкс.

— Если ты просишь у Господа силы, полковник, Он тебе ее даст. Идем, помолимся вместе. — Она взяла Ханкса и Балти за руки и закрыла глаза.

Послышался шум. Благодарна ничего не слышала, погрузившись в общение со Святым Духом. Балти и Ханкс увидели, что из леса выехали двое. Джонс и Покайся.

Свободной рукой Ханкс ударил Благодарну по голове рукояткой пистоля. Она обмякла. Ханкс поймал ее и осторожно уложил на землю.

— Ханкс! Что ты сделал?

— То, что велел мне Святой Дух.

— Господи!

— Мы совершенно зря взяли ее с собой. Я тебе говорил, что от квакерских женщин одни неприятности.

Джонс и индеец спешились у развилки. Балти похлопал Благодарну по расслабленной руке:

— Она жива.

— Конечно, она жива, — огрызнулся Ханкс. — А вот мы не будем живы, если ты не начнешь шевелиться.

Джонс и индеец снова залезли в седла. Но вместо того, чтобы двинуться по тропе, ведущей в Нью-Хейвен, мимо Ханкса и Балти, они поехали по той, что шла вверх.

— Идем.

— А ее куда?

— Оставим тут.

— Ее съедят!

Ханкс вытащил маленький пистоль из сапога и положил Благодарне на живот.

— Надеюсь, у квакеров не считается насилием застрелить льва, который хочет тебя съесть. Ты идешь или нет?

Балти был в полной растерянности. Разве можно бросать женщину без сознания в лесу? Беременную женщину. Женщину, к которой он питает самые нежные чувства. Женщину…

— Ну, тогда оставайся, — сказал Ханкс.

Балти вспомнил лицо Мики. Рот, набитый землей.

— Я иду.

Они пошли пешком. Кони Джонса и Покайся устали. Всадники двигались медленно. Балти и Ханкс поспевали за ними.

— Умоляю, скажи мне, что на этом кряже нет еще одного индейского кладбища.

— Я сомневаюсь, что они идут почтить память покойных квирипи.

Тропа шла вдоль края обрыва. Он становился все круче, а вид на запад — все внушительнее. Солнце озаряло лес теплым светом. Здесь и там, словно отдельные лоскуты в одеяле, клены, рано свернувшие на осень, пылали оранжевым и красным. В любой другой день Балти остановился бы, дивясь красоте Новой Англии.

Через несколько миль пути гребень уже возвышался над лесом на четыреста футов. Ханкс сказал, что они, похоже, близки к южной оконечности утеса. Но Джонс и Покайся продолжали путь. Если они и ехали в Нью-Хейвен, то каким-то очень кружным путем.

Сквозь деревья впереди показался какой-то странный, ни на что не похожий объект. Приблизившись, путники поняли, что это скала неправильной формы, гигантская глыба, расколотая на три или четыре части. В ней было что-то словно из иного мира. Древние греки, возможно, сказали бы, что это следы битвы титанов, свершившейся на заре времен, — камень, пущенный из великанской пращи и разбитый на куски ответным ударом молнии.

Джонс и индеец спешились перед этой скалой. Балти и Ханкс укрылись за деревьями.

Джонс позвал, словно обращаясь к самой скале:

— Генерал Уолли! Это я, Уильям.

Двое мужчин, изможденных и грязных, одетых в лохмотья, вылезли из расселины в скале, словно пара Лазарей, восстающих из гробницы. Они пожали Джонсу руку.

— Ты подумай, старина, — произнес Ханкс. — Это ж твои цареубийцы.

Балти не верил своим глазам. Неужели эти… оборванные пугала — на самом деле Эдвард Уолли и его зять Уильям Гофф?

Уолли, герой сражения при Нейзби, кузен Оливера Кромвеля, один из семи человек, вызванных к его смертному одру; тюремщик, державший Карла Первого в Хэмптон-Корте и подписавший ему смертный приговор?

Гофф, самый радикальный из всех пуританских вождей, объявивший Карла Первого антихристом, против которого ополчились небеса и приход которого возвещает неизбежное второе пришествие?

Неужели эти оборванцы, в буквальном смысле выползшие из-под камня, лишь несколько лет назад были самыми грозными людьми во всей Англии? Неужели это они свершили высший акт власти, постановив, что голова монарха должна быть отделена от тела?

За девять месяцев, прошедших с отъезда Балти из Англии, он по-разному представлял себе людей, которых искал. Крепкие, мужественно переносящие лишения, отчаянные воины в сверкающих доспехах, с мечами в руках, верхом на гарцующих, раздувающих ноздри скакунах. Такими знала их Англия. Балти предполагал, что реальность окажется менее впечатляющей. Беглецы обычно не гарцуют в сверкающих доспехах.

Но это?

Балти в мыслях сочинил целый сценарий того момента, когда он наконец настигнет свою добычу. Цареубийцы будут лежать навзничь на земле. Он будет стоять над ними с саблей в руке. Сознавая всю драматичность, всю историчность момента, он обратится к ним повелительным голосом (возможно, в ямбических пентаметрах):

«Именем Его Величества Карла, короля Англии, я, Балтазар де Сен-Мишель, арестую вас за измену трону и отвратительный грех цареубийства!» Балти несколько раз даже репетировал эти слова, произнося их вслух (когда Ханкса поблизости не было).

А какая великая оратория достойна этой жалкой сцены? «Эй, вы, там, Уолли. И вы, Гофф. Давайте, пошли. Ну вставайте же». Балти так растерялся, что даже не спросил Ханкса: «А что теперь?»

Говорил в основном Джонс. Уолли и Гофф слушали его с вытянутыми лицами.

Балти и Ханкс не слышали, что он говорил. Вероятно — что из Англии прибыло много войска и скоро эти леса будут кишеть английскими солдатами. Уолли и Гофф больше не в безопасности, даже в расселине скалы на утесе, густо поросшем лесом.

День мерк. Покайся оставил белых людей за их разговором и набрал хвороста. Сложил его в кучку перед расселиной, из которой вылезли цареубийцы, ударил кремнем по кресалу рядом со стружками, скрючился и начал дуть. Послышался треск, поднялась струйка дыма.

— Все это время они были здесь?! — шепнул Балти.

Ханкса это, кажется, развеселило.

— Искал рукавицы, а они за поясом? Так каковы будут твои приказы?

— Приказы? Ты о чем?

— Ты — охотник за судьями. Мое задание было — приготовить путь полковнику Николсу. Вот твои судьи. Что ты предлагаешь делать?

— Они больше похожи на нищих.

— Гм. Видно, свежий воздух не пошел им на пользу. Но это все же лучше, чем погреб в доме преосвященного Дэвенпорта.

— А я думал, мы не за ними охотимся.

— Мы не охотились. Мы случайно попали в лес, богатый дичью.

— Мне все равно, что с ними будет, Ханкс.

— А как же твой приказ?

— К черту мой приказ.

— А твое рыцарское звание?

— И его к черту.

— Какой ты легкомысленный! Ты раньше надувался, как индюк, при одной мысли, что станешь сэром Балтазаром. Что с ним случилось?

— Видно, потерялся по дороге.

— Ты отуземился.

— А это еще что значит?

— Ты приехал сюда поймать убийц короля. А теперь думаешь только о том, как отомстить за смерть фермеров.

— Ну хорошо, хорошо. Но что теперь?

— Я думал, ты так и не спросишь. — Ханкс огляделся. — Я обойду вокруг и посмотрю, нет ли с другой стороны входа в эту скалу. Тогда жди, я выйду оттуда же, откуда появились судьи.

— А тогда что?

— А тогда посмотрим.

— Что это еще за план такой?

— Единственный, который мне сейчас приходит в голову.

— Ну, это не план, а бог знает что. А я что должен делать, пока ты там лазишь по пещерам?

Ханкс указал на толстое дерево:

— Спрячься за ним и жди.

— Чего ждать?

— Того, что будет. У тебя два пистоля, так?

— Ну и что?

— Ну так воспользуйся ими. — Ханкс ухмыльнулся. — Если ты все-таки решишь, что тебе нужно рыцарское звание, пристрели обоих судей.

Благодарна открыла глаза и ощутила боль в затылке. Села и заметила у себя на коленях пистоль Ханкса. Огляделась кругом, ища следов борьбы. Ничего не нашла.

Она встала и увидела отпечатки ног на мокрой от дождя тропе. Пошла за ними к развилке. Увидела другие отпечатки ног и копыт. И побежала.

Глава 49

Покайся

Покайся скрючился у огня — от жара шрамы на лбу побелели. Он коснулся лба пальцем и проследил контуры рисунка.

Тогда он был мальчиком и гордился, что белый сахем Очень-Большой-Ученый им заинтересовался, учит его английскому и читает с ним Большую Книгу, чтобы сделать хорошим христианином. Он хотел сделать ответный подарок Очень-Большому-Ученому. Но что он мог ему дать? И вот однажды на кладбище нью-хейвенских белых он увидел на камне лицо с крыльями вместо ушей, и понял, что если вырежет это на своем лице, то сделает хороший подарок.

Но когда он пришел с подарком к Очень-Большому-Ученому, тот рассердился, стал на него кричать и называл его именами из Большой Книги — именами демонов и злодеев. Очень-Большой-Ученый сказал, что это великий грех, что Бог теперь сердится на него. Изображения сердят Бога. Он послал с неба гром и молнию, чтобы уничтожить изображения. Теперь Бог может решить, что нужно уничтожить и его.

Он ответил Очень-Большому-Ученому, что не понимает. Если Бог не любит изображения, почему белые люди делают изображения на камнях своих мертвых? Они высекают ангелов, людей-птиц, которые уносят дух покойника на небо, когда тело три дня пробудет в земле.

Очень-Большой-Ученый рассердился еще сильней и стал бить его по лицу. Он бил снова и снова. Шрам открылся и закровоточил. Кровь лилась в глаза, и он ничего не видел. Очень-Большой-Ученый перестал его бить и сказал, что надо дать ему новое имя. Такое, от которого Бог будет меньше на него сердиться. Имя, которое он должен отныне носить, — Покайся.

Он вспомнил, что это имя из Большой Книги. Это слово сказал сахем древних времен, Моисей, своему народу, когда увидел, что народ хвалит корову. Моисей сказал народу, что он должен покаяться, или Моисей не приведет его в обещанное место. Бросит в пустыне на смерть от голода и жажды, на съедение пылающему дереву.

И он взял новое имя, надеясь, что Очень-Большой-Ученый будет снова им доволен. Но белые теперь смотрели на него странно и смеялись, когда он проходил. Он решил, что это хорошо — ведь эти белые никогда не смеются.

Между ним и Очень-Большим-Ученым все вроде бы стало получше.

Время шло. Однажды, когда он уже не был мальчиком, он увидел девушку с золотыми волосами. Она была добра к нему. Он хотел ее, но у нее был муж. Тогда он подружился с мужем, взял его с собой на охоту и засунул в змеиное гнездо.

Он пошел к девушке и сказал, что теперь они могут быть вместе. Она стала плакать и бросать в него камни, и он рассердился — это после всего, что он сделал, чтобы они могли быть вместе. Поэтому он взял девушку и поместил в нее свое семя, чтобы ей пришлось стать его женой. Но она убежала, пошла к белым людям и постаралась устроить для него неприятности.

Он пошел к Очень-Большому-Ученому и попросил, чтобы тот заставил девушку быть его женой. Но Очень-Большой-Ученый отказался. Эта женщина была квакершей, христианской дьяволицей, и Покайся не должен был иметь с ней ничего общего. Очень-Большой-Ученый сказал, что у Покайся будет беда от белых из-за мужа, который умер. Покайся должен уехать из Нью-Хейвена и оставаться на землях, отданных квирипи белыми людьми.

Потом явился Джонс с подарками — двумя саженями вампума с черными глазками, ворванью и кувшинами огненной воды. Он сказал Покайся, что двое ованукс пришли воровать из могил квирипи. Квирипи должны их убить. Но ованукс убежали. Их спрятал белый фермер и надсмеялся над Покайся, сделав фальшивые могилы. За это белый фермер, его жена и сын были наказаны.

Потом Джонс пришел опять и сказал, что Очень-Большой-Ученый и нью-хейвенские белые недовольны наказанием фермера и его семьи. Джонс велел Покайся идти с ним.

Они прошли через земли сиваноев и манси на Остров Холмов, где своннекены устроили поселение. Джонс сказал, что ованукс — осквернители могил спрятались там и их надо найти и добить. Тогда Очень-Большой-Ученый и нью-хейвенские белые будут довольны.

Но Покайся убил только своннекенского воина, который не захотел отдать им ованукс, и они снова убежали. Тут пришли большие корабли со множеством солдат. Джонс сказал, что они пришли воевать со своннекенами и забрать их землю. Он сказал, что это плохо, хотя и своннекены тоже плохие люди. У ованукс, живущих за морем, теперь новый король, плохой король, который поклоняется изображениям. Когда его солдаты убьют своннекенов и заберут их землю, они придут в Нью-Хейвен воевать с Очень-Большим-Ученым и всеми белыми, потому что те не хотят поклоняться изображениям. Поэтому Джонс и Покайся должны скорей ехать туда и предупредить их.

Когда они уже почти доехали до Нью-Хейвена, Джонс сказал, что они должны поехать вверх по горе и предупредить двух святых ованукс, которые живут там в пещере. Покайся спросил, почему они святые. Джонс объяснил: потому что они убили отца нового короля ованукс, который тоже был плохой, как и его сын.

Сегодня они собирались заночевать у пещеры вместе со святыми ованукс. Завтра Джонс поедет к белым людям Нью-Хейвена и предупредит их, а Покайся должен вернуться к квирипи и остаться с ними.

Покайся сказал Джонсу, что поможет ему драться с ованукс, когда они придут в Нью-Хейвен. Но Джонс сказал, что нет, Покайся должен оставаться у квирипи и больше не показываться в Нью-Хейвене. Так хочет Бог.

Покайся перестал очерчивать пальцем контуры ангела у себя на лбу и опустил руку. И тут заметил движение в лесу за костром.

Ханкс сделал большой крюк по лесу и вышел к задней части скалы, где обнаружил расселину. Огромные плиты камня сходились под разными углами, и идти, в одной руке держа пистоль, было трудно. Ханкс пробирался вглубь скалы.

Внутри было темно, хоть глаз коли, и пахло неприятно и сыро. Ноги ощутили мягкое. Он наклонился и потрогал. Одеяла. Он продолжал ощупью искать путь. Сапоги скользнули на гладком камне, и он уцепился за стену, сохраняя равновесие.

Приблизившись к выходному отверстию, он взвел серпентин пистоля и осторожно выбрался наружу.

Цареубийцы сидели спиной к нему, глядя на Джонса, и не видели его. У Джонса округлились глаза. Он потянулся за пистолем.

— С вашего позволения, мистер Макрель.

Уолли и Гофф резко обернулись. Гофф хотел было сбежать, но тесть удержал его.

— Мое дело не к вам, джентльмены, — сказал Ханкс. И обратился к Джонсу: — Где индеец?

Джонс не ответил. Ханкс подошел к нему и приставил оружие к его лбу. Другой рукой он вытащил пистоль у Джонса из-за пояса.

— Считаю до трех и сделаю пещеру в вашей голове.

— Ханкс!

Балти был в двадцати футах. Рядом стоял Покайся, приставив к голове Балти его собственный пистоль.

— Прости, старик. Я его не услышал.

Джонс ухмыльнулся и открыл рот, чтобы заговорить. Ханкс сунул ствол пистоля ему в рот:

— Прошу тишины.

— Пристрели его, — сказал Балти. — Потом пристрели Покайся. У тебя два пистоля. У Покайся только один.

Покайся ударил Балти рукояткой по перевязанному уху. Балти дернулся от боли.

Ханкс понял, что Балти ему сказал: «У Покайся только один из моих пистолей».

Он обратился к Джонсу:

— Я сейчас уберу это речевое затруднение. А вы, сэр, прикажете своему другу опустить оружие. Согласны?

Джонс кивнул — зубы лязгнули о железо.

— Опусти пистоль, — скомандовал он индейцу.

Тот не обратил внимания.

— Проклятье! Делай, что тебе говорят!

Покайся опустил пистоль.

— То-то, — сказал Ханкс. — Так гораздо душевней.

Он смотрел, как Покайся держит пистоль. Умеет ли он вообще стрелять? Может, и нет. Тот пистоль, что дал ему Бартоломью в знак мира, собственный пистоль Ханкса, был испорчен. В отличие от голландцев, готовых продать кому угодно что угодно за хорошую цену, англичане строго соблюдали законы, запрещающие снабжать индейцев огнестрельным оружием.

Может ли Покайся промахнуться с такого расстояния? Если Ханксу удастся спровоцировать его на выстрел, у Балти будет шанс достать второй пистоль.

Ханкс повернулся спиной к Покайся и подошел к Уолли и Гоффу — чтобы увеличить расстояние между собой и индейцем. Он напрягся, ожидая выстрела. Но Покайся не стал стрелять. Ханкс понял две вещи: во-первых, Покайся не умеет обращаться с оружием, а во-вторых, он достаточно умен, чтобы это понимать.

Ханкс обратился к цареубийцам:

— Генерал-лейтенант Уолли, генерал-майор Гофф. Нас не представили. Хайрем Ханкс, полковник Коннектикутского ополчения, в отставке. К вашим услугам.

— Он здесь не для того, чтобы вам служить, — вмешался Джонс. — Он пришел вас убить. Он и вон тот его приятель.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Ханкс. — Мы пришли убить вас. И вашего краснокожего друга.

Ханкса осенило: надо вывести индейца из себя!

Он скорчил гримасу отвращения:

— Боже, но как от него разит! Я отсюда чувствую вонь. Как вы это выносите? — Он засмеялся. — Впрочем, вы и сами тот еще букет роз, а? Надо было бросить вас там, в поле, в куче рыбьих потрохов. Отличный вышел бы ужин для зверей. Они бы вас до сих пор там жрали.

Ханкс повернулся боком, чтобы уменьшить площадь мишени. Он обращался к цареубийцам, словно читая им лекцию о местных обычаях и нравах:

— Конечно, хуже квирипи не воняет никто. Нечистоплотное племя. Впрочем, это не самый большой их недостаток. Они воры. Головорезы. Трусы. Крадутся по кустам. Не воины. Вот этот, который там стоит, он целую семью похоронил заживо. Отца, мать и мальчика-сына. В самом деле, Джонс, как вам не противно иметь такого наложника.

— Как вы смеете! — взревел Джонс. — Я не содомит!

— Да ладно, Джонс, — Ханкс поцокал языком, — весь Коннектикут знает о ваших ненатуральных склонностях.

Он повернулся к побелевшим цареубийцам, словно добавляя комментарий к лекции:

— Он совершил грех с коровой. Здесь за это вешают. Он подкупил судью. Какой скандал! Я уверен, что никто из вас, джентльмены, будучи судьями, не брал взяток.

Джонса трясло от ярости. Ханкс возобновил лекцию:

— Спросите любое из здешних племен. Они все терпеть не могут квирипи. В Новой Англии живет множество благородных племен. Всеми уважаемых. Великих, воинственных племен. Могауки. Пекоты. Очень великое племя эти пекоты. Сиванои. Манси. Наррагансеты. Вампаноаги. Все прекрасные. Спросите индейца из любого племени, что он думает про квирипи, и он скажет, что это племя псов. Вонючих, грязных, трусливых псов. Которые запросто продаются белому человеку. В рабство.

Балти понял, чего добивается Ханкс. У Покайся на челюсти ходили желваки, глаза сверкали ненавистью. Балти напрягся, готовый броситься за другим пистолем, лежащим на земле.

Тишину разорвал гром копыт. Меж деревьев мерцали факелы. Кто бы это ни ехал, он несся быстро, ни от кого не прячась.

Шесть вооруженных всадников вырвались на поляну и остановили коней.

Тот, что скакал впереди, наклонился с седла, оценивая возникшую перед ним картину. Он посмотрел на Джонса, на судей, на Покайся и Балти. Взгляд его остановился на Ханксе.

— Вы?!

— Подумать только! Надежный Фик! Какая честь! — сказал Ханкс.

Он подошел сзади к двум цареубийцам и приставил пистоли к их затылкам. Он шепнул им:

— Простите меня, господа, но, как вы видите, обстоятельства заставляют. Я не причиню вам вреда. Даю слово. В обмен прошу вас вести себя так, чтобы наши гости поверили: я могу причинить вам вред.

Благодарна смотрела из-за деревьев на то, что творилось в круге света. Пистоль Ханкса лежал в руке, как что-то чужеродное. Она в жизни не держала оружия.

Ханкс сказал Фику:

— Правильно ли я понял: цель вашего визита — уведомить генералов, что прибыл английский флот?

Фик знаком велел своим людям спешиться.

— Мы превосходим вас числом, — сказал он.

— Не соглашусь, сэр. Вон тот индеец, конечно, держит мистера Сен-Мишеля в заложниках. Зато у меня — эти благородные джентльмены. Конечно, ваш заложник ценен, ведь он — порученец Его Величества. Но и мои весьма ценны. Для меня большая честь — держать под прицелом столь выдающиеся головы.

Он крикнул Балти:

— Старина, не обижайся. Ты отличный заложник. Если тебя убьют, от Новой Англии не останется ничего, кроме вязов, на которых развесят судью Фика и его молодцев. А вот если я пристрелю своих заложников, Его Величество, весьма вероятно, переименует в мою честь какой-нибудь город. Нью-Ханкс. Прекрасное название! Что скажете, Надежный? Правда, очень звучное? Нью-Ханкс!

— Застрелите обоих, — скомандовал Фик своим людям.

Стражники переглянулись. Один сказал:

— Сэр, судьи… мы можем в них попасть.

Ханкс узнал голос. Это был Бартлетт, молодой сержант, который тогда приехал на ферму Коббов арестовать Благодарну.

— Тогда этого пристрелите! — Фик указал на Балти.

Но стражники все еще колебались. Фик слез с коня, что-то бормоча.

— Сержант Бартлетт! Это вы? — крикнул Ханкс.

— Да, полковник, — бесстрастно ответил Бартлетт.

— Рад вас снова видеть, Амос.

Фик, близкий к апоплектическому удару, закричал:

— Бартлетт! Я дал вам приказ! Застрелите этого человека!

— Подумайте хорошенько, ребята, — обратился Ханкс к стражникам. — Он гонит вас прямо на виселицу. Сюда идет английская армия.

— Ты, Покайся! — заорал Фик. — Застрели этого человека!

— Нет, — донесся из темноты женский голос.

Благодарна выступила в круг света. В том же виде, в каком Балти ее впервые увидел — тогда, в молитвенном доме, — только теперь у нее торчал беременный живот.

Все застыли.

Она пошла к Покайся. Он не сводил глаз с ее живота. Она остановилась в десяти шагах.

— Покайся, — сказала она.

Индеец уставился на нее. Она прижала левую руку к животу:

— Это твое дитя, Покайся.

Буря бушевала у него на лице.

Благодарна вытащила из-за спины другую руку. В ней был пистоль Ханкса, взведенный. Она приставила его к своему животу.

— Покайся, отпусти его. Отпусти его, или я убью твое дитя.

Глаза индейца пылали.

— Она может! — крикнул Фик. — Она убила Коббов! Она сумасшедшая!

— Нет! — сказал Ханкс. — Это он их убил. Покайся, положи пистоль. Все кончено.

Но еще не все было кончено.

Лишившись сил от ужаса перед деянием, которым угрожала, но которое не имела намерения выполнить, Благодарна без чувств упала наземь.

Покайся выстрелил. Но взгляд его все это время был прикован к Благодарне, и он не заметил, что Балти убрал голову из-под выстрела. Балти рванулся ко второму пистолю.

Покайся подошел к Благодарне и бережно взял ее на руки.

Балти поднял пистоль:

— Покайся, положи ее.

Индеец стоял неподвижно, вглядываясь в лицо Благодарны. Повернулся и зашагал к расположенному рядом обрыву.

Ханкс отпихнул судей и помчался за ним. Фик выхватил у стражника мушкет и выпалил. Ханкса закрутило на месте, он зашатался. Но выпрямился и, повернувшись к противнику, встал в предписанную правилами позу дуэлянта, прицелился и выстрелил. Пуля проделала дырку во лбу Фика.

— Судьи! — закричал Джонс. — Охраняйте судей!

Стражники побежали к Уолли и Гоффу и выстроились вокруг них мушкетным кордоном.

Но охранять судей было не от кого. Ханкс, зажимая рану в боку, похромал за индейцем.

Балти бежал прямо за Покайся, который сейчас шагал целенаправленно, почти торжественно.

Балти не мог стрелять, боясь попасть в Благодарну. Поняв, что задумал индеец, Балти забежал вперед и преградил ему путь.

— Покайся! Остановись! Пожалуйста!

Покайся был уже в двадцати футах от пропасти. И все шел — глаза горели, шрам казался мертвенно-бледным в лунном свете. Он клонился вперед, разгоняясь.

Балти поднял пистоль:

— Покайся, прошу тебя!

Индеец ускорил шаг, наклонясь вперед, обратившись в боевой таран. Благодарна висела у него на руках.

Балти отбросил пистоль и уперся в землю посильней, желая остановить индейца.

В следующий миг загрохотал выстрел. Ангел сорвался со лба Покайся, обрызгав Балти мозгами. Но тело индейца все же надвинулось на Балти, врезалось в него, сбило с ног, отбросило назад.

Балти зашатался, размахивая руками, пытаясь восстановить равновесие. Тут его схватили. Другая рука протянулась за Благодарной, отдернув обоих от края пропасти.

Глава 50

Не будь идиотом

Будучи женой доктора, миссис Пелл поняла, что рана Ханкса, по всей вероятности, смертельна. Она отправила мужу срочную депешу с быстрым всадником: «Ханкс умирает. Возможна опасность со стороны Нью-Хейвена. Торопись».

Под вечер на королевском тракте разразилась пыльная буря, поднятая копытами. Уинтроп явился во главе тридцати коннектикутских ополченцев. Доктор Пелл привел с собой двадцать человек из «Вестчестерского обученного отряда». Дом доктора стал крепостью, на которую не вдруг рискнула бы напасть и армия.

Доктор Пелл сделал все, что мог, но пуля задела печень Ханкса. Желчь вытекала в брюшную полость, и он мочился черным.

Пелл, Уинтроп и Андерхилл несли вахту у его одра. Благодарна ухаживала за раненым, как когда-то на ферме Коббов. Балти, не в силах справиться с чувствами, нес свою собственную мучительную вахту в соседней комнате.

Начался бред. Ханкс то терял сознание, то опять приходил в себя. Уинтроп вышел, прикрыв лицо. Ему надо было возвращаться в Нью-Йорк, чтобы присутствовать при передаче власти. Он взял с собой лишь нескольких ополченцев.

Благодарна толкнула задремавшего Балти.

— Пора, — сказала она. Они обнялись. Балти пошел к Ханксу один.

Ханкс полусидел, опираясь на подушки, нянча в сгибе правой руки бутыль с виски. Балти сел на кровать и взял его за руку.

Ханкс открыл глаза:

— Кто это?

— Это я, старина. Балти.

Ханкс нахмурился:

— Балти? Мы знакомы?

— Да уж надеюсь.

— Мы… вместе служили?

— Ну можно и так сказать.

— Где?

— Ну, посмотрим. Бостон. Хартфорд. Нью-Хейвен. Здесь, в Фэрфилде. В Устричном заливе. В Новом Амстердаме. В Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке? Это где?

— Недалеко отсюда.

— Птица, — сказал Ханкс. — Там была птица.

— Угу. Попугай. По имени Иоханн. Злобная тварь. Тебя особенно не любил. Слушай, старина… я хотел сказать тебе спасибо.

— За что?

— За то, что ты за мной приглядывал.

— Не будь идиотом. Балти…

— Я тут.

— Да нет. Балти. Он получил свое рыцарское звание?

— А. Да! Как же, как же. Его Величество пожаловал ему вновь созданный титул барона… барона Нью-Ханкс. Очень важный титул.

Губы Ханкса задвигались.

Балти склонился к нему:

— Что такое, старик?

— Что… теперь? Балти вечно спрашивал… что… теперь?

— Он тебе ужасно докучал, наверно.

Ханкс покачал головой:

— Братец Балти. Что… теперь?

— Отдохни, старина. Я буду стоять первую вахту.

Ханкс сказал Благодарне, что хочет быть похороненным рядом с Коббами. Она передала это Уинтропу, и он улыбнулся:

— Как это похоже на Ханкса: завещать, чтобы его похоронили на вражеской земле!

До возвращения в Брёкелен он отдал приказ капитану своих ополченцев.

На следующий день необычный кортеж двигался по королевскому тракту из Фэрфилда в Нью-Хейвен. Во главе ехал капитан Коннектикутского ополчения. За ним четверка лошадей тащила экипаж с гробом, задрапированным флагом Коннектикутской колонии. Далее следовали Балти и Благодарна, а за ними отряд из двадцати конных ополченцев.

Весть о кортеже неслась, опережая его, по тракту.

На границе с Нью-Хейвеном ждал десяток нью-хейвенских стражников, которые строили баррикаду поперек дороги, чтобы не пропустить кортеж.

Коннектикутский капитан и юный нью-хейвенский сержант спорили — каждый настаивал, что здесь его юрисдикция. Солдаты уже подняли мушкеты. Но когда прозвучало имя человека, лежащего в гробу, нью-хейвенский сержант велел своим людям отойти в сторону. Кортеж пропустили. Когда он двигался мимо, сержант обнажил голову.

Ханкса положили на вечный покой рядом с Бартоломью, Миролюбой и Микой — у ручья, у подножия красного утеса. Солдаты дали залп, и над могилой поставили почетный караул на месяц — срок траура, официально установленный губернатором Коннектикутской колонии.

Даже многие годы спустя люди, слышавшие разные варианты этой истории, приходили посмотреть на могилу человека, чье имя со временем было утрачено. Его помнили лишь как охотника за судьями.

Эпилог

24 ноября 1664 года. Сегодня из Новой Англии на одном из кораблей полковника Николса прибыло письмо от братца Балти. Mirabile dictu[68].

Он сообщает о неуспехе своего предприятия, что меня нисколько не удивило. Но радостная весть! Он намерен остаться в Новой Англии — говорит, что имеет сведения о местонахождении судей-цареубийц. Уолли и Гоффу гарантирована смерть от старости. Боже, благослови Новую Англию.

Странно лишь одно: с каких это пор братец Балти мне тыкает?

Жена моя, натурально, впала в горесть и винит меня. Гневные тирады. Надавал ей оплеух.

К парикмахеру, договориться с ним, чтобы держал мой парик в порядке за двадцать шиллингов в год, что придаст мне весьма нарядный вид.

Засим в постель.

Исторические примечания

Бескровный захват англичанами Нового Амстердама в 1664 году, хитро задуманный Джорджем, лордом Даунингом, и братом короля Карла II, герцогом Йоркским, привел к обильному кровопролитию годом позже, когда разразилась вторая англо-голландская война. Именно во время этой войны голландцы осуществили смелый ночной налет на английский флот, стоящий на верфях в устье реки Медуэй. В ходе этого рейда был, в частности, сожжен корабль «Царственный Карл» («Royal Charles»), некогда привезший Карла II домой в Англию из изгнания (как раз в этом походе на борту присутствовал Пипс). Эта и другие утраты английской стороны испортили репутацию Карла II и ослабили его власть. Даунинг, потративший столько сил на разжигание войны с Голландией, продолжал процветать. Земля, которой он некогда владел и на которой строил дома (некачественно, из дешевых материалов) на продажу, до сих пор носит его имя. С 1735 года на ней располагается резиденция британских премьер-министров — дом номер десять по Даунинг-стрит. Официальный веб-сайт десятого номера указывает, что Даунинг был «скуп и временами жесток».

В 1672 году, в ходе третьей войны между Англией и Голландией, Ричард Николс, взявший Новый Амстердам без единого выстрела, и Эдвард Монтегю, первый граф Сэндвич, оба погибли в битве при Солбее.

Барбара Палмер, графиня Каслмейн, главная любовница короля Карла II, родила ему пятерых незаконных детей. Очень редко в истории обязанности «постельничьей[69]» исполнялись так ревностно. Среди ее потомков — Диана Спенсер, покойная принцесса Уэльская; Сара Фергюсон, бывшая герцогиня Йоркская; сестры Митфорд — Нэнси, Памела, Диана, Юнити, Джессика и Дебора; философ Бертран Рассел и британский премьер-министр Энтони Иден[70]. Ее многие ненавидели. Пипс ее обожал.

На земле, купленной доктором Пеллом у Вампаге, вождя племени сиваной, теперь располагаются Пелэм, Пелэм-Мэнор, восточный Бронкс и южная часть округа Вестчестер. Пелл умер в 1669 году. Среди его потомков — представитель штата Род-Айленд в сенате США Клейборн Пелл.

Через тридцать лет после основания колонии Нью-Хейвен преосвященный Джон Дэвенпорт был разбит: политически — поглощением Нью-Хейвена Коннектикутской колонией и духовно — расцветом арминианства (голландской протестантской конфессии, отвергавшей понятия первородного греха и предопределения). Он вернулся в Бостон и стал пастором в тамошней Первой церкви. Умер от апоплексического удара 15 марта 1670 года, в возрасте 72 лет. Среди его потомков — Арчибальд Кокс, выступавший обвинителем на Уотергейтском процессе, и Максвелл Перкинс, легендарный литературный редактор, работавший с Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом, Эрнестом Хемингуэем и Томасом Вулфом. Дэвенпорт-колледж в Йельском университете назван в честь преосвященного.

Капитан Джон Андерхилл, воин и истребитель индейцев, умер в лоне квакерской веры на своей ферме в Устричном заливе в 1672 году. Участок земли, которым он владел, когда жил в Новом Амстердаме, находится в нижней части Манхэттена — на нем теперь стоит церковь Святой Троицы. Невестка Андерхилла сыграла большую роль во Флашингской ремонстрации 1657 года, в результате которой голландская Вест-Индская компания предоставила квакерам определенные права. Ремонстрация также повлияла на первую поправку в Билле о правах, провозглашающую право на свободу слова.

После захвата Британией Новых Нидерландов равнодушные и нерадивые начальники Петера Стёйвесанта с позором отозвали его в Амстердам и объявили виновным в потере территорий. В конце концов он вернулся на Манхатос и дожил свою жизнь в спокойствии в «Бауэри № 1». Умер он в 1672 году. Рассел Шорто замечает, что на могильном камне Стёйвесанта, на кладбище при церкви Святого Марка в Бауэри, умудрились неверно указать и его возраст, и титул. Среди его потомков — бывший губернатор штата Нью-Йорк, сенатор США и госсекретарь США Хэмилтон Фиш; писатель Лаудон Уэйнрайт Младший, у которого автор сей книги учился журналистике в университете; и музыкант Лаудон Уэйнрайт Третий.

Джон Уинтроп (младший), губернатор Коннектикутской колонии, был весьма любознателен. В Англии он вместе с Карлом II смотрел на небеса через «королевскую трубу» Его Величества. В Хартфорде у Уинтропа был трех с половиной футовый телескоп. В 1664 году, события которого описаны в книге, Уинтроп обнаружил пятую луну Юпитера. В 1892 году обсерватория Лик в Калифорнии подтвердила ее существование. Уинтроп умер в 1692 году в Бостоне от сильной простуды. Среди его прямых потомков — бывший сенатор и госсекретарь США Джон Ф. Керри.

Ни Эдвард Уолли, ни его зять Уильям Гофф так и не были задержаны. Один эпизод конфликта, впоследствии названного Войной Короля Филиппа, породил так называемую легенду о Хэдлийском ангеле. В воскресенье, 1 сентября 1675 года, на массачусетский городок Хэдли напали индейцы. Поселенцы лихорадочно пытались обороняться. Внезапно среди них явился пожилой седовласый мужчина с военной выправкой. Он начал командовать поселенцами, и им удалось отразить нападение. Этого старика никто не видел ни до того дня, ни после. Легенда гласит, что это был Гофф, который до того много лет прятался в доме пастора. При виде наступающих индейцев старый солдат начал действовать. Этот эпизод послужил вдохновением для Вальтера Скотта, Фенимора Купера и Натаниэля Готорна.

Сэмюэль Пипс был свидетелем казни Карла I, Реставрации, казни первого из осудивших короля на смерть, великой чумы и великого пожара Лондона. (Именно Пипс известил короля и его брата Джеймса, что город горит.) Он дослужился до секретаря Адмиралтейства. Его карьере положила конец Славная революция 1688 года, сместившая католического короля Иакова II — того самого Джеймса, который, будучи еще герцогом Йоркским и лордом-адмиралом, успешно захватил Новый Амстердам. Пипс умер 26 мая 1703 года. Несмотря на все супружеские размолвки, собственную вечную неверность и выходки докучливого шурина, Пипс оставался предан своей Элизабет. Она умерла в 1669 году, оставив мужа в неутешном горе. Он так и не женился вторично. Шесть томов его дневника, написанного в разработанной им самим стенографической системе, были расшифрованы и опубликованы в 1825 году. Многие считают, что Пипс — величайший из авторов дневников, написанных на английском языке.

Балтазар де Сен-Мишель выступил в защиту Пипса в 1673 году, когда политические противники последнего злобно (и облыжно) объявили его приверженцем папизма. Балтазар написал официальное заявление, решительно (и ложно) утверждающее, что его сестра — пламенная поборница протестантской веры. Загадочная фигура Балти исчезает из истории столь же бесследно, сколь внезапно появилась.

Удивительный «гляциально-эрратический» валун на гребне горы в национальном парке Вест-Рок-Ридж в Нью-Хейвене, Коннектикут, известен как Пещера судей. Здесь в 1661 (и, возможно, также в 1664) году два человека, подписавших смертный приговор королю Карлу I, прятались от преследования. В первый раз их пребывание тут закончилось, когда они услышали рык кугуара и решили поискать прибежища в другом месте. Мемориальная доска на камне содержит описание происшедших здесь событий и заканчивается слегка видоизмененным девизом, который Бенджамин Франклин предложил для Большой государственной печати США: «Противодействие тиранам есть повиновение Богу»[71].

Источники

Дневники Сэмюэля Пипса, которые тот вел с 1660 по 1669 год. Он перестал их вести, опасаясь, что это занятие вредит его зрению. Это большая потеря для нас, ведь Пипс прожил до 1703 года. Именно ему мы обязаны большей частью сведений о жизни в ту эпоху — Реставрация, великий пожар Лондона, великая чума, придворные сплетни, череда казней. Историки рассказывают нам, что происходило. От Пипса мы узнаем, как это выглядело, ощущалось, звучало и каково было на вкус. Зоркий читатель — то есть любой из вас — сразу поймет, что все использованные здесь дневниковые записи и цитаты, кроме самой первой, созданы автором этой книги. Автор весьма Чистосердечно и Молитвенно надеется, что сей пастиш будет воспринят единственно как Дань Уважения.

Узнать больше о Пипсе и его дневниках можно из книги Клэр Томалин «Сэмюэль Пипс: несравненная личность» (Claire Tomalin. Samuel Pepys: The Unequalled Self. New York: Knopf, 2002).

Вторым, почти столь же ценным источником стала для меня превосходная книга Рассела Шолто «Остров в центре мира: эпопея голландского Манхэттена и забытой колонии, определившей облик Америки» (Russell Sholto. The Island at the Center of the World: The Epic Story of Dutch Manhattan and the Forgotten Colony That Shaped America. New York: Doubleday, 2004). Именно отсюда я узнал, среди прочих живописных деталей, что злобный старик Петер Стёйвесант питал слабость к тропическим птицам.

В ходе своих изысканий я с удовольствием перечитал книгу — я бы сказал, главную книгу о наших пуританских праотцах, труд моего университетского наставника, ментора и друга Кая Т. Эриксона «Инакомыслящие пуритане: социология аномалий» (Kai T. Erikson. Wayward Puritans: A Study in the Sociology of Deviance. New York: Wiley, 1966). Именно оттуда я узнал о необычном — можно сказать, приковывающем внимание — способе протеста, которым пользовались квакерские женщины в Новой Англии того времени.

Я также в долгу перед научными изысканиями и повествованиями авторов перечисленных далее работ.

Книги

Ackroyd, Peter. Civil War: The History of England, Vol. III. New York: Macmillan, 2014.

Акройд, Питер. Гражданская война: история Англии. Том 3.

Blue, Jon C. The Case of the Piglet’s Paternity: Trials from the New Haven Colony, 1639–1663. Middletown, CT: Wesleyan University Press, 2015.

Блю, Джон С. Дело об отцовстве поросенка: судебные процессы колонии Нью-Хейвен, 1639–1663.

Daniels, Bruce C. New England Nation: The Country the Puritans Built. New York: Palgrave Macmillan, 2012.

Дэниелс, Брюс С. Новоанглийская нация: страна, которую построили пуритане.

Demos, John. The Unredeemed Captive: A Family Story from Early America. New York: Knopf, 1994.

Димос, Джон. Невыкупленный пленник: семейная история ранних лет Америки.

Frasier, Antonia. Royal Charles: Charles II and the Restoration. New York: Knopf, 1979.

Фрейзер, Антония. Царственный Карл: Карл II и Реставрация.

Gunn, Giles, ed. Early American Writing. New York: Penguin, 1994.

Ганн, Джайлс, ред. Ранняя американская литература.

Hawke, David Freeman. Everyday Life in Early America. New York: Harper, 1988.

Хок, Дэвид Фримен. Повседневная жизнь ранних лет Америки.

Jaffe, Eric. The King’s Best Highway: The Lost History of the Boston Post Road, the Route That Made America. New York: Scribner, 2010.

Джафф, Эрик. Лучший королевский путь: утраченная история бостонского почтового тракта — дороги, создавшей Америку.

Jordan, Don, and Michael Walsh. The King’s Revenge: Charles II and the Greatest Manhunt in British History. New York: Pegasus, 2016.

Джордан, Дон, и Майкл Уолш. Месть короля: Карл II и величайшая охота за людьми в британской истории.

Karr, Ronald Dale, ed. Indian New England, 1524–1674: A Compendium of Eyewitness Accounts of Native American Life. Pepperell, MA: Branch Line Press, 1999.

Карр, Рональд Дейл, ред. Индейская Новая Англия, 1524–1674: сборник свидетельств о жизни американских коренных народов.

Lipman, Andrew. The Saltwater Frontier: Indians and the Contest for the American Coast. New Haven, CT: Yale University Press, 2015.

Липмен, Эндрю. Граница у соленой воды: индейцы и борьба за американское побережье.

Malone, Patrick M. The Skulking Way of War: Technology and Tactics Among the New England Indians. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1993.

Мэлоун, Патрик М. Война украдкой: технология и тактика индейцев Новой Англии.

Nicolar, Joseph. The Life and Traditions of the Red Man. Durham, NC: Duke University Press, 2007.

Николар, Джозеф. Жизнь и традиции краснокожих.

Pagliuco, Christopher. The Great Escape of Edward Whalley and William Goffe, Smuggled Through Connecticut. Charleston, SC: History Press, 2012.

Паглиуко, Кристофер. Великий побег Эдварда Уолли и Уильяма Гоффа, тайно провезенных через Коннектикут.

Shapiro, James. The Year of Lear: Shakespeare in 1606. New York: Simon & Schuster, 2015.

Шапиро, Джеймс. Год Лира: Шекспир в 1606 году.

Shonnard, Frederic, and W. W. Spooner. History of Westchester County, New York, from Its Earliest Settlement to the Year 1900. New York: New York History Co., 1900.

Шоннард, Фредерик, и У. У. Спунер. История округа Вестчестер в штате Нью-Йорк от первых поселений до 1900 года.

Spencer, Charles. Killers of the King: The Men Who Dared to Execute Charles I. New York: Bloomsbury, 2014.

Спенсер, Чарльз. Убийцы короля: люди, которые осмелились казнить Карла I.

Ulrich, Laurel Thatcher. Good Wives: Image and Reality in the Lives of Women in Northern New England, 1650–1750. New York: Alfred A. Knopf, 1980. Reprint, New York: Oxford University Press, 1982.

Алрик, Лорел Тэтчер. Хорошие жены: видимость и реальность в жизни женщин Северной Новой Англии, 1650–1750.

Wilbur, C. Keith. The New England Indians: An Illustrated Sourcebook of Authentic Details of Everyday Indian Life. Guilford, CT: Globe Pequot Press, 1996.

Уилбур, С. Кит. Индейцы Новой Англии: иллюстрированный источник подлинных деталей повседневной индейской жизни.

Брошюры

Все нижеперечисленное — речи-доклады, произнесенные на ежегодной мемориальной службе Сэмюэля Пипса, проводимой в церкви Святого Олафа на Харт-стрит в Лондоне.

de la Bédoyère, Guy. Pepys and Shorthand. May 20, 2010.

Де ла Бедуайер, Гюи. Пипс и стенография.

Latham, Rt. Hon. Sir David. The Convivial Pepys. May 25, 2011.

Лэтем, Дэвид (достопочтенный сэр). Пипс — компанейский человек.

May, Simon, Esq. Pepys and St Paul’s School. May 27, 2009.

Мэй, Саймон (эсквайр). Пипс и школа Святого Павла.

McCullough, Peter. Pepys and Faith. May 25, 2012.

Маккаллоу, Питер. Пипс и вера.

Skeaping, Lucie. Pepys’s Musical World. May 25, 2007.

Скипинг, Люси. Музыка в мире Пипса.

Skipp, Matt. Pepys and the Theatre. May 26, 2005.

Скипп, Мэтт. Пипс и театр.

Walker, Rev. Andrew. Pepys, Hooke and the Renaissance Spirit. May 25, 2006.

Уокер, Эндрю (почтенный). Пипс, Хук и дух Возрождения.

Woodman, Captain Richard. Pepys and Trinity House. May 28, 2008.

Вудмен, Ричард (капитан). Пипс и Тринити-Хаус.

И под конец я хотел бы выразить свою благодарность незаменимой Википедии. Я старался пользоваться только той информацией, источник которой указан в сносках под статьями.

Выражения благодарности

Я в большом долгу у Джона Тирни за его благородную дружбу и неизменную щедрость, с которой он приходит на помощь. Несть больше той любви, как если кто читает один черновик за другим, без единой жалобы.

Благодарю своего доброго и дорогого друга, одного из лучших художников США, Уильяма С. Мэтьюза, и снимаю перед ним шляпу за обложку этой книги.

Грег Зортиан орлиным взором выловил множество опечаток и неудачных сочетаний. Он также сообщил мне, что финальная сцена в том виде, в каком я ее написал, совершенно бессмысленна. Спасибо, З.

Моя падчерица Кингсли Троттер, ныне стоящая в начале блистательной юридической карьеры, подбадривала меня и старательно редактировала текст. Спасибо, Кейк.

Спасибо также моему юному другу Эмметту Фоксу.

Моя умная и любящая жена, доктор Кэтрин Клоуз, мало того что поддерживала меня при написании книги — она еще придумала для своего коллеги-двойника доктора ДеВроотье (глава 19) рецепт, благодаря которому Ханкс оправился от травмы.

Я также благодарен своему агенту Аманде Урбан. Как звали бы ее, живи она в пуританской Новой Англии? Наверно, все же не Бинки. Может быть, Великолепна?

Спасибо и сотрудникам издательства «Саймон и Шустер» — Элой Блейфусс, Марте Шворц, Синтии Мерман, Ларри Дисмасу Хьюзу и Эмили Симонсон.

И наконец, но отнюдь не в меньшей степени — Джонатану Карпу. Это наша двенадцатая совместная книга. Я самый удачливый писатель в мире. Огромное спасибо, дорогой мой мистер Карп.

Примечания

1

См. справку о персонажах — исторических лицах в конце книги. (Здесь и далее, если не указано иное, примеч. перев.)

2

Склонность (фр.).

3

Позор (фр.).

4

Лорд-адмирал с 1660 по 1673 г. — Джеймс, герцог Йоркский, впоследствии король Англии Иаков II (1633–1701).

5

Цитируется по переводу В. О. Горенштейна.

6

Ква́керы (англ. quakers, буквально «трепещущие»; более фонетически правильная транскрипция с английского «квейкеры», самоназвание — «Друзья истины») — изначально протестантское христианское движение, возникшее в годы революции (середина XVII века) в Англии и Уэльсе. Название «квакеры», использовавшееся сначала противниками этого течения как оскорбительное прозвище, вероятно, происходит от случая, когда основатель этой конфессии Джордж Фокс на заседании суда призвал судью «трепетать перед именем Бога». Квакеры претерпевали суровые преследования за свои антиклерикальные взгляды, за отказ приносить присягу, давать клятвы и платить церковную десятину. Некоторые последователи Фокса подверглись смертной казни за свои убеждения.

7

Понял, старина (фр.).

8

Да здравствует король (фр.).

9

Еще (фр.).

10

Нет… полный абсурд (фр.).

11

Морская болезнь (фр.).

12

Твердая земля (лат.).

13

Днем Субботним (также днем Господним) пуритане называли воскресенье.

14

Генриху Четвертому… Людовику Тринадцатому (фр.).

15

Какой позор! (фр.)

16

Аристократии (фр.).

17

У. Шекспир. Гамлет. Акт 1, сц. 2, цитируется по пер. А. Радловой.

18

Сонет 29 У. Шекспира приводится в переводе С. Маршака.

19

Ну что ж (фр.).

20

Следуйте за мной (фр.).

21

Разговор наедине, букв. «голова к голове» (фр.).

22

Здесь: относительно (фр.).

23

Сахем — титул вождя, исторически существующий в ряде индейских племен, говорящих на алгонкинских языках, в США и Канаде.

24

Се человек! (лат.). Ин. 19: 5.

25

Это не аргумент (лат.).

26

Мой любящий сахем (язык индейцев-алгонкин).

27

Брат мой (язык индейцев-алгонкин).

28

Обидна бывает лишь правда (фр.).

29

Круглоголовые — обозначение сторонников парламента во время английской революции. Название пришло от характерной короткой стрижки. Враги круглоголовых, сторонники короля, традиционно носившие длинные волосы, именовались кавалерами.

30

Любовных записочек (фр.).

31

Здесь: сожительство (фр.).

32

Узкие Моря — общее название проливов, отделяющих Великобританию от континентальной Европы и Ирландии.

33

Чудовище (фр.).

34

Мужского члена (лат.).

35

Допустим для иллюстрации (лат.).

36

— Вы говорите по-французски?

— Конечно. С детства. Мой отец служил королю Генриху Четвертому. А потом — королю Людовику Тринадцатому (фр.).

37

Что касается меня, я в юности служил королю Англии Карлу Первому. В чине камер-юнкера. Тогда я ухаживал за камер-юнгферой его королевы-француженки Генриетты-Марии. Она была поистине красавица. К несчастью, все кончилось плохо, когда… (фр.)

38

Фэрфилд — от англ. fair field, прекрасное поле.

39

Вы весьма любезны. Однако дело не в напитке, а в компании (фр.).

40

Нонконформисты (также диссиденты, диссентеры) — общее название ряда протестантских сект, исповедующих веру, отличную от официально принятой в Англии и английских колониях Нового Света.

41

У. Шекспир. Генрих V. Акт III, сц. 1. Цитируется по переводу Е. Бируковой.

42

Из глубины воззвах к тебе, Господи (лат.). Первая строка псалма 129.

43

В (фр.).

44

От голл. Bouwerij, ферма. Это название сохранилось до сих пор в наименовании нью-йоркского района Бауэри.

45

Он лжет (голл.).

46

Я говорю по-голландски… К несчастью для вас (голл.).

47

Вице-генерал? (голл.)

48

Что? (голл.)

49

Все хорошо? (голл.)

50

Да (голл.)

51

Смит! Ты здесь? (голл.)

52

Кто хочет умереть первым? (голл.)

53

Хладнокровием (фр.).

54

Не забывайте, где вы находитесь! (голл.)

55

Это правда? (голл.)

56

Ему приснился кошмар (голл.).

57

Думаю, сударь, что это у вас скоро начнутся кошмары (голл.).

58

В оригинале «Cincinnatus Agonistes» — намек на название драматической поэмы «Самсон-борец» (англ. Samson Agonistes) английского поэта XVII в. Джона Мильтона, современника описываемых событий.

59

У. Шекспир. Генрих V. Криспианов день — день сражения при Азенкуре, описанного в пьесе.

60

Договорились (голл.).

61

Что это? (голл.)

62

Стража! (голл.)

63

Кто здесь? (голл.)

64

Какой пароль? (голл.)

65

Оставьте нас (голл.).

66

Остановить (голл.).

67

«Иоханн вернулся!» (голл.)

68

Странно сказать (лат.).

69

Lady of the Bedchamber — официальный придворный титул леди Каслмейн. Буквально переводится как «госпожа спальни». Мужской аналог — Lord of the Bedchamber, которому в русском языке допетровских времен соответствует титул «постельничий». Более поздний термин — «камергер» для мужчин и «камер-фрау» для женщин.

70

Согласно Википедии (источник информации в статье не указан). (Прим. авт.)

71

Примечание переводчика. Автор не счел нужным включить в список исторических лиц мясника Ашера Леви. На мой взгляд, он не меньше других заслуживает упоминания. Ашер Леви родился, вероятно, в Вильнюсе (тогда — город Вильна, Польша), откуда уехал, чтобы избежать погромов, сопровождавших восстание Хмельницкого. Исторические документы свидетельствуют, что он некоторое время жил в Амстердаме, откуда перебрался в Новый Свет. В 1655 г. Петер Стёйвесант, губернатор колонии, получил приказ атаковать Новую Швецию, шведскую колонию на реке Делавэр, и издал приказ об обязательной мобилизации всех взрослых мужчин Новых Нидерландов, кроме евреев, которые вместо службы в армии должны были платить денежный налог. Несколько евреев, в том числе Ашер Леви, изъявили желание служить в армии, но губернатор запретил им. Они направили петицию в Голландию и получили оттуда разрешение служить так же, как другие граждане.

В 1664 г., когда самых богатых горожан призвали одолжить городу деньги на строительство укреплений против англичан, Ашер Леви оказался единственным евреем из их числа. Он одолжил городу 100 флоринов. Леви стал первым евреем-домовладельцем в Северной Америке, а также первым евреем — владельцем недвижимости в Нью-Йорке.

В 1671 г. Леви одолжил деньги на строительство первой лютеранской церкви в Нью-Йорке. Примерно в 1678 г. он построил бойню в месте, где ныне находится восточный конец Уолл-стрит, а также владел стоящей там таверной.

Имя Ашера Леви в Нью-Йорке носят:

— Ашер-Леви-Плейс, парк между 23-й и 25-й улицей на Манхэттене;

— прилежащий к парку Центр культуры и отдыха имени Ашера Леви — комплекс, в состав которого входят общественные бани, бассейн и детская площадка;

— нью-йоркская начальная школа № 19, расположенная на Манхэттене.

Источник: https://en.wikipedia.org/wiki/Asser_Levy.

Content

Кристофер Бакли
Охотник за судьями

Глава 1

Глава 2 Даунинг

Глава 3 Наш милый, храбрый Балти

Глава 4

Глава 5 Балти нэнавидит лодки

Глава 6

Глава 7 Работа самого дьявола

Глава 8 Совсем другой коленкор

Глава 9 Челсийская шлюха

Глава 10 Какая ужасная история

Глава 11

Глава 12 Наррагансеты идут

Глава 13 Отчасти глуповат

Глава 14 Очень-Большой-Ученый

Глава 15 Укрой изгнанных

Глава 16 Как, всего пять фунтов?

Глава 17 Мистер Макрель

Глава 18 Пипс попадает в переплет

Глава 19 Как умно со стороны Бога

Глава 20

Глава 21 Лезвие бритвы

Глава 22 Integendeel

Глава 23 Обещаешь?

Глава 24 Макрель для мистера Макреля

Глава 25 Призраки

Глава 26

Глава 27 Мне отмщение

Глава 28 Клумбы миссис Кобб

Глава 29 Доктор Пелл

Глава 30 Без Андерхилла нельзя

Глава 31

Глава 32 Пояс

Глава 33 Цинциннат с Лонг-Айленда

Глава 34

Глава 35 Будьте подчеркнуто англичанами

Глава 36

Глава 37 Старина Петрус

Глава 38 Chez «Бауэри № 1»

Глава 39

Глава 40 Вы чрезвычайно добры

Глава 41 Ошень хороший хирург

Глава 42 Переговоры

Глава 43 Цинциннат сражается

Глава 44 Молодец, Кунцик

Глава 45 Этот англичанин по-прежнему здесь

Глава 46 Дивный летний день

Глава 47 Никакой квакерской чепухи

Глава 48 Вставайте же

Глава 49 Покайся

Глава 50 Не будь идиотом

Эпилог

Исторические примечания

Источники

Выражения благодарности

Примечания