Соболева Ульяна

Мистификация

Ульяна Соболева, Ульяна Лысак

Мистификация. Черные Вороны. 5 книга

На лице от грима полосы… Под парик запрятав волосы

Маска людям улыбается, плачет, стонет и кривляется

Слышен гул с аплодисментами, и букеты с комплиментами

Тело куклы — провокация… ее смех — мистификация…

А потом в гримерке прячется… Перед зеркалом расплачется

На лице все швы расходятся, в вопле маска вдруг заходится

Под пластмассой слезы пятнами… под костюмами распятая

На шарнирах извивается и от боли задыхается…

На груди, под швами ржавыми, умирает сердце рваное

Снова грим, ресницы, волосы… запоет веселым голосом

Маска людям улыбается, плачет стонет и кривляется

Слышен гул с аплодисментами и букеты с комплиментами ж

Тело куклы — провокация… ее смех мистификация…

И никто не знает после… когда все уходят гости

Тишина… аккорды стонут, слезы под дождем утонут

Маска голая, без грима, плачет… воет от любви

От несбывшейся любви…

(с) Ульяна Соболева

ГЛАВА 1. Лекса

У меня было такое чувство, что я похоронила себя заживо. Замуровала в душный мешок без окон и без дверей, без возможности когда-нибудь из него выйти, без права на обжалование собственного приговора. Медленная смерть в каменном склепе с позолоченными стенами, роскошью, лживым миром внутри и снаружи. Мишура. Какая же все это мишура. Я раньше и не понимала, насколько все бессмысленно. Эта жизнь, мои стремления, детские мечты, какие-то цели, миллионы поклонников, слава. Всего лишь год назад я была совсем другим человеком, а сейчас мне кажется, что я и не я больше, а тоже мишура. Новогодняя, блестящая хлопушка. Хлоп-хлоп-хлоп. На потеху семье, толпе, фанатам… выстреливаю разноцветными фантиками, радую народ, а внутри пусто… так пусто. Клоун в колпаке и с тонной грима на лице. Всегда с одним и тем же выражением идиотского лицемерного счастья. Они аплодируют, что-то кричат, я смеюсь, улыбаюсь, а мне рыдать хочется и послать их к чертям, а потом бежать, бежать обратно к нему, раскинув руки, а в голове та… наша мелодия. Как же часто я слышу ее наяву, но так и не могу сыграть больше. Пальцы порхают над клавишами, точно знают, куда опуститься, но я не прикасаюсь, потому что услышать — это так же больно, как и понимать, что ничего уже не вернуть обратно. Но она звучит у меня в голове, и я даже вижу, как ОН ждет меня где-то там, где ничего не имеет значения, где-то там, в заснеженном Венском лесу, и сильно сжимает в объятиях, так что кости хрустят и голова кружится кружится, как и снежинки в небе. И наши поцелуи со вкусом снега. Лед и огонь. Я горю, и я же таю. А потом картинка растворяется, и я снова вижу переполненную залу в нашем доме, довольное лицо отца, Саида, каких-то родственников, друзей семьи. Они улыбаются, кричат, хлопают. Хлоп-хлоп-хлоп, а я вздрагиваю, как от выстрелов.

И на выступлениях всегда всматриваюсь в лица и ищу безнадежно его глаза цвета черного кофе с бархатом, и не нахожу. И это правильно… Его здесь и не может быть. Такие не ходят на концерты жалких бездарных певичек. У него есть женщины иного круга. Те, с кем не стыдно. Как Настя. Интересно, он уже женился на ней? Или переехал с ней в свой новый дом?

Опустила микрофон и слегка поклонилась. На сцену летят цветы. Кто-то пытается прорваться на сцену, но охрана мешает. Как странно. Без Андрея в моей жизни тут же исчезли все краски, я оказалась в полной темноте и пустоте. Она была холодная и скользкая на ощупь, как змея… как мой внутренний голос, который жалил меня ядом изо дня в день, отравлял каждый вздох, стирал мою радугу, словно чудовищным ластиком. Каждый оттенок по очереди. Я понимала, что Андрей никогда не выберет меня, никогда я не буду иметь право стать частью его жизни. Полноценной, настоящей частью, которую не стыдно показывать окружающим и семье. За меня ему будет стыдно всегда. Перед всеми, кто его окружает, а особенно перед своей дочерью. Рано или поздно они сорвутся в ненависть. В испепеляющее презрение ко мне и ко всему, что со мной связано. Да, говорят, что дети не виноваты в поступках своих отцов, но это лишь слова. Сотрясение воздуха. Невозможно справиться с эмоциями, невозможно отключать воспоминания, можно лишь притворяться до поры до времени, но рано или поздно ненависть взорвется брызгами серной кислоты и разъест все вокруг. Люди склонны жить ассоциациями, и это нормально. Определенная музыка вызывает определенные воспоминания, как запах, звук, вкус. Я всегда буду ассоциироваться для семьи Воронова со смертью и болью. Они будут смотреть на меня и думать о том, что сделал с ними мой отец. Так же, как я думаю об этом. Смотрю на него и думаю о том, какое же он чудовище. Мой отец. И во мне растет дикая, отчаянная ненависть, которая когда-нибудь взорвется. Никогда не знала, что способна на нее до этого момента, а сейчас поняла, что она меня сжирает и обгладывает с каждым днем все сильнее. Потому что родителей, да, не выбирают… а хотелось бы выбирать. Иногда лучше быть сиротой. Может, кто-то и решит, что я зажралась, что никогда мне не узнать, что это значит — без родительской ласки расти и в нищете. А я бы жила. На улице бы жила, имя сменила, внешность, лишь бы его фамилию не носить, не думать о том, скольких убил, скольким жизнь искалечил… сколькие меня вот так проклинают только потому, что я его дочь. Все чаще я думала о матери. Представляла ее себе и не понимала, как она могла любить этого монстра. У меня в голове не укладывалось слово "любовь" рядом с моим отцом. Скорее, я могла бы поверить, что ее заставили, изнасиловали, похитили. И в ту же секунду начинала лихорадочно дрожать от понимания, что если узнаю, что в ее смерти виновен он — никогда не прощу, а может и сама лично убью его.

* * *

Стираю грим, блестки, и смотрю, как потеки черной туши по щекам текут. Грязные, страшные. И так каждый раз. Там, снаружи, толпа гудит, а я плачу, глядя на свое отражение. Зачем мне все это? Рукоплескания, поклонение, конкурсы, продюсеры… Не хочу ничего. Лечь хочу, глаза закрыть и музыку свою слушать беспрерывно… слушать и о нем думать. О глазах его черных, как бездна, темнеющих от желания, или таких светлых-светлых, как осенние листья, когда улыбается и что-то рассказывает, а в уголках век сеточка тонких морщинок появляется. Справа их три, а слева четыре. Я точно знаю.

Каждую целовала, а он смеялся, и во взгляде столько нежности, сколько я за всю свою жизнь не чувствовала… О губах его думать мягких, горячих, таких чувственных и терпких на вкус. Как проводит ими, не целуя, вдоль шеи, и у меня по коже мурашки бегают, а он их кончиком языка слизывает и обжигает затылок. Щекотно и в то же время так эротично, что у меня дыхание сбивается и глаза закатываются. Думать о руках, которые на теле следы невидимые оставили и не смыть ничем, не стереть. Руках, которые дарили такое безумное наслаждение, что, казалось, я умираю. Иногда резкие, грубые, властные, а иногда осторожные, уверенно-нежные, доводящие до сумасшествия каждым прикосновением к ноющим соскам, или между ног, где даже от воспоминаний все начинает пульсировать и дрожать, наполняясь влагой. Думать о волосах его жестких, какие они под моими пальцами, как сжимаю их и тяну к себе, чтоб в губы впиться голодными поцелуями, а он отстраняется, не дает целовать, злит, играется, то слегка касаясь губ, то отстраняясь, а потом набрасывается голодным зверем, заводя мои руки за спину и отбирая весь контроль себе. Я наши последний вечер и ночь в голове прокручивала постоянно. Каждое его слово перебирала, каждый взгляд, и думала о том, что было бы, если бы не сбежала, если бы не взяла сотовый у Карины и не позвонила отцу. И иногда мне до безумного отчаяния казалось, что я могла быть счастлива. Просыпаться каждое утро в его объятиях или сонно отвечать на поцелуи, когда уезжает по делам и оставляет одну в еще неостывшей постели, а потом приезжает средь бела дня, врывается в дом, в мою комнату, в меня. Голодный, истосковавшийся, дикий, и обратно на целый день в свой графский мир со своими законами, которые я не понимала и никогда, наверное, не пойму. Или велит охране сопроводить меня в город, в его офис, чтобы просто закрыть кабинет на ключ и взять прямо у двери, а потом отправить обратно и строгим тоном велеть не есть мороженое, потому что вечером он хочет, чтобы я для него спела… Боже, зачем мне все эти концерты, публика, слава, если мне нужен только один зритель? Один единственный, и пусть даже не аплодирует, а скептически вздернет бровь и усмехается уголком рта, и я чувствую себя полной бездарью… но ЕГО бездарью.

"— А помнишь, как мы в самолете в "правда или действие" играли?

— Конечно помню. Кто еще посмел бы меня андроидом окрестить?

— А давай опять сыграем… — и, не дожидаясь ответа, сразу продолжила — правда или действие?

— Правда, Александра…

— Ну что же, начнем с простого. Какой твой любимый цвет?

— Черный.

— Все же черный? Даже теперь?

— Да. Но зато теперь я начал замечать и другие. Моя очередь:

правда или действие?

— Действие.

— Спой мне… спой свою самую любимую песню. Прямо сейчас…

— Ой… Андрей… Может, в другой раз?

— Игра есть игра. Ты же певица, Александра. Выступаешь перед многотысячной публикой. Так в чем же дело?

— Да… ты прав. Конечно, я спою…

Я была в твоем времени наверно временно

Я была в твоем имени цветом инея

Билась жизни каждый миг для тебя

Билась в каждый миг у тебя где-то в сердце

Ты мой город из песка, моря и облака

Ты мой лучший день и снег, корабли и свет

Ты мой… лучшая любовь для тебя

Безупречна боль без тебя… где-то в сердце

Ты вся моя любви история, судьбы история

История меня ты

Вся моя печаль… и светел миг… история без края и конца

Ты…*1

— Никаких временно, Александра. Даже не думай об этом… — Это… это же всего лишь песня… — Мы напишем другую.

— Мы?

— Да, именно мы…"

Но не написали, и никогда не напишем. Теперь у каждого свои ноты. В ту последнюю ночь я прощалась с ним, сама не давала спать, жадно тянулась к губам, порочно соблазняла снова и снова, чтобы насытиться хотя бы немного. Наивная… это же как наркотик. Чем больше доза, тем сильнее тянет и тем мощнее должна быть следующая, потому что кайф будет уже не тем.

"— Моя ненасытная девочка. Такая горячая, такая чувственная. Что же ты делаешь со мной?"…

Люблю… Люблю тебя. Просто люблю тебя так сильно и невыносимо, что мне хочется умереть. У меня жизнь на той последней ноте закончилась. Я больше дышать не умею, я пою не так, двигаюсь иначе, спать не могу без тебя. Ты обещал найти и вернуть снова… Что ж ты больше не ищешь? И понимаю, что говорить можно что угодно… Это я люблю его, а он… Я не верила, что Воронов умеет любить. Может быть, когда-то умел. Давно. Свою несостоявшуюся жену. Мать Карины. А я… я та самая радуга быстротечная, и такая зыбкая. На доли секунд появилась на его небосклоне и исчезла. Он вспоминает обо мне? Хотя бы иногда?

Пусть очень редко. Пусть мимолетно. И понимала, что, скорее всего, нет. Не вспоминает. Андрей слишком серьезный мужчина, слишком повернут на своем бизнесе, сделках, махинациях и политике, чтобы думать о какой-то сучке, дочери своего врага, которая сбежала от него и, возможно, испортила все планы. А если и вспоминает, то с яростью и ненавистью. Помню, как слушала голос Карины, она что-то щебетала, рассказывала, как отец обещал отвезти нас за город, вроде новый дом купить хочет. Наверное, перед тем, как жениться на Насте. Сказал дочери, что это сюрприз и даже обещал сделать в доме комнату для звукозаписи и небольшой зал для выступлений. Сказал, что в этот дом, может быть, приведет свою новую женщину, если она появится и если Карина будет готова к этому. И девчонка расписывала мне, что она хочет своему отцу счастья, что она готова на все, лишь бы он улыбался и радовался жизни, как раньше.

— Как ты думаешь, Саш, это не будет предательством? Если я разрешу ему опять жениться? Предательством по отношению к маме…

— Нет. Конечно же нет. Жизнь продолжается. И твой отец никогда не забудет твою маму. Просто он попробует начать жизнь сначала, а ты должна ему в этом помочь.

И тут же собственный отец вспомнился, который даже говорить о матери моей не хотел. Не то что вспоминать. Фотографии ни одной в доме не держал. На все мои вопросы тут же отвечал с саркастическим ядом.

"Нет у тебя матери, Лекса. Она умерла, и нечего о ней думать. Все равно ты ее не знала. Можно подумать, мои рассказы что-то изменят. Не помню я о ней ничего. Времени много прошло. Думай лучше о других, более важных вещах". — Папа Насте предложение точно уже сделал. Вот прям уверена в этом. Потому и дом купить хочет. Представляешь, Лекса? Ты к нам приедешь на свадьбу папы и петь будешь для них. Все от зависти лопнут. Ты меня слышишь? Ау? Ты со мной?

Усмехаюсь, кивая, и сильнее ногтями вжимаюсь в ладони, чтоб на взвыть. Значит, дом, свадьба… а я? Куда он думал деть меня? Отдать отцу? Или в любовницах держать? Прятаться по отелям, да по поездкам с собой таскать? И уверенность в правильности решения нарастала и нарастала, пока сама не поняла, что уже набираю номер отца. Пусть женится на своей Насте. Пусть будет счастлив, как хотела его дочь. Игрушкой я все равно не стану. Лучше вот так, чем дождаться, пока он женится и заставит петь на своей свадьбе, как заставил петь на дне рождении дочери. Не выдержу я этого. С ума сойду. Я их всех там сожгу. И его, и ее. Живьем. А может, меня вытолкают за дверь за ненадобностью или передадут папочке в обмен на документы или на что там он меня хотел обменять еще до столь знаменательного события?

Когда привезли к отцу, я впала в какое-то коматозное состояние. Слышала, что он говорит, чувствовала, как обнимает, отвечала на вопросы и ощущала пустоту и ужас. Ужас от того, что это конец. Что я решилась сама разорвать свое счастье на куски. А может, стоило остаться? Быть с ним даже в качестве любовницы… немного. Еще хоть на мгновение насладиться своей персональной радугой. Но я бы не смогла так… знаю, что не смогла бы. Уверена в этом. Делить его с кем-то, думать о том, как он там с ней, в своем доме, со счастливой Кариной… думать и сатанеть от ревности. Я бы вены себе вскрыла скорее, чем терпела все это. — Он не тронул тебя? Ты… — Не тронул. Не волнуйся.

— Как телефон раздобыла, хитрая моя девочка? Какая же хитрая. Как в доверие втерлась к девке его? Расскажешь отцу? Порадуешь? — и сильнее прижимает к себе, а меня трясет от гадливости и первой волны ненависти и заорать хочется. "Не девке. А ребенку. Ребенку, которого по твоему приказу рвали на части твои псы. Ненавижу. Как же я тебя ненавижу" Ему было наплевать, каково мне сейчас, наплевать, что происходило со мной все эти дни. Он думал о том, что победил противника. Пусть моими руками, но победил. Вот о чем он думал в этот момент. Его интересовало, как я сбежала, а не как провела время в плену. Ему хватило моего заверения, что все хорошо. Да ты в глаза мне посмотри. Где хорошо? В каком месте?

— Нечего рассказывать. Просто украла сотовый из ее сумки.

Это было легко.

— Ах ты ж моя малышка. Умница. Вся в отца. Видал, Саид. Не девка, а огонь. Самого Графа вокруг пальца обвела. Сделала его. Можно документы обнулить, сделки отменять. Ничего больше не в силе. Ни один наш договор. Звони ребятам, пусть мочат сук этих. Не щадят. У меня развязаны руки.

— Я бы не торопился, брат. Зачем мочить? Все утрясли и замяли. Лекса дома. Не нужна нам война. Пора прекращать эти игры.

— Прекращать? Да он меня, как младенца.

— Главное, что твоя дочь вернулась.

— Она бы и так вернулась. Отдал бы, как миленький. Я все его условия выполнил.

— А если бы не отдал? Об этом не думал?

— Нет, не думал. Граф не посмел бы…

Я их уже не слушала. Мне было плевать, что они там обсуждают. У меня только в висках выстреливало: "Вся в отца". Худшего оскорбления и не придумаешь. Да, обвела вокруг пальца. Только не Воронова, а себя. Потому что он смирится. Он забудет обо мне, а я? Как я с этим дальше? В клетке этой?

Около месяца прошло. Первые недели отец охранял, не выпускал никуда. Я в это время с ума сходила и запиралась в своей спальне, ссылаясь на депрессию. У меня она и была. Затяжная. Нервы вытягивающая, как струны. Тянешь, тянешь, а порвать не можешь, только пальцы до мяса. Иногда не выдерживала и Андрею звонила со скрытого номера.

Дрожащими пальцами, так медленно, так долго, пока, наконец, не решалась надавить на кнопку вызова. "Алло" услышу — и несколько секунд нирваны с горячими волнами счастья по телу, обжигающе горячими, и потом в лед, да так, что больно невыносимо. Все саднит, ломается от обморожения.

Отключаюсь и рыдаю в подушку, кусая губы. Саид тогда отцу сказал, что надо позволить мне снова на сцену выйти, что это встряхнет меня, вернет к прежней жизни, поможет все забыть. Нельзя взаперти держать. Не понимал, что мне все равно. Я и так заперта. Внутри себя. Под тысячью замками. В темноте.

Без оттенков и цветов. ОН любил черный, а я его ненавидела. Мне в нем страшно стало, так жутко, что выть хотелось и волосы на себе рвать.

Ведь моя радуга исчезла задолго до того, как я приняла решение сбежать. Она вдруг просто растворилась в осознании всего происходящего. В утопичности наших отношений. Я маниакально следила за жизнью Андрея в СМИ. Искала статьи, заметки, фотографии и тихо скулила в подушку, чтоб никто не услышал. Особенно когда рядом с ним очередную женщину видела. Так быстро. Слишком быстро после того, как сбежала. Они появились снова. А может, они и тогда были. Все эти его сучки с глазами преданными, собачьими, раболепными и открытыми ртами в унизительном желании ловить каждое его слово. Насти. Бесконечные и безликие. Одинаковые Насти.

Я хлопала крышкой ноутбука и шла к зеркалу наносить грим. Яркий, вызывающий, наглый. Такой, чтобы все под ним спрятать, закрасить, заштриховать. Кукла чтоб оттуда смотрела. Размалеванная, ненастоящая маска.

И на сцену. Орать, бесноваться. Пусть все думают, что мне хорошо. И он пусть думает. Пусть видит мои снимки в газетах и интернете. Пусть знает, что я забыла и живу дальше. Радуюсь жизни и тому, что избавилась от него. Дура. На хрен ему о тебе думать? Кто ты вообще такая?

Это ты о нем думаешь. Живешь им. Не будь у тебя воспоминаний, сдохла бы давно в темноте своей. Но я в жалкой надежде на каждом концерте его глазами искала. Каждый раз. Ждала, что найдет. Не позволит вот так уйти, вернет обратно, похитит. Ведь это же Граф. Он может… Он все может, если захочет. Такой сильный, властный… такой. А потом лезвием по нервам: "А зачем ты ему нужна? Он таких, как ты, пачками может иметь. Только пальчиком помани. Толпа соберется". В один из вечеров отец очень рано приехал вместе с дядей. Спорили долго, я их голоса у себя наверху слышала, а потом он фамилию Андрея сказал, и я рывком на кровати села. Сама не поняла, как к кабинету подкралась и за дверью притаилась, жадно прислушиваясь к тому, о чем говорят.

— Не вороши осиное гнездо, Ахмед. Не наступай на больную мозоль. Что сделано, то сделано. Сколько лет прошло, зачем Ворону напоминать о том, что с дочерью его сделал?

— Чтоб скрутило его, ублюдка. Мразь такую. Чтоб не ставил мне палки в колеса. Он меня из столицы выжить хочет, весь кислород перекрывает, сука. А я что, как лох молчать буду?

Наших за городом перестреляли. Думаешь, это не его рук дело? Пусть посмотрят, как его дочь во все дыры моя братва имеет. Пусть поплачет кровавыми слезами, когда каждая собака будет знать, что Вороновскую сучку мои парни трахали, а он проглотил и сделать ничего не смог.

— Смотри, брат, ответку получишь.

— А похрен. Что он мне уже сделает? Я с Лексы глаз не спускаю, а на остальных плевать хотел. У меня это видео одно из самых любимых. Смотрю и дрочу. Эксклюзивчик. Один экземпляр. Для себя сохранил. Придется со всем миром поделиться. Но я добрый…

Меня тогда дико тошнило, меня рвало в туалете и выворачивало наизнанку от того, что услышала. На следующий день проникла в кабинет отца и уничтожила на нем все файлы. Стерла всю систему. Нет больше эксклюзивчика. И снова от мыслей… от слов его выворачивает.

Он узнал, что это я. Бил меня тогда впервые в жизни. Ремнем, пряжкой. По голове, по телу, ногами пинал и орал, что убьет на хрен за то, что подстилкой Вороновской стала. Орал, что к врачу отведет, и если не целка — сам лично задушит, а потом Карину выкрадет и сам лично отымеет у меня на глазах, а Графу пулю в лоб пустит. Что не дочь я ему, а шлюха русского ублюдка. Отца на любовника променяла. Его тогда Саид от меня оттянул. А он все орал, что если узнает, что хоть словом с Андреем обмолвилась — сам лично его прирежет. Мамой своей клялся, а я даже не заплакала. Лежала на полу и думала о том, что не к отцу бежать надо было, а к трассе и под фуру какую нибудь… раскинув руки. Но с того дня номер Андрея не набирала больше. Страшно мне стало, что и правда убьет его. Отец способен и не на такое… Позже гнев Ахмеда утих и меня снова из-под замка выпустили. Думаю, дядя Саид с ним поговорил. И с ужасом ждала, когда к врачу поведут, молилась, чтоб забыл… Зря молилась, конечно. Он вспомнит. Вот самые важные дела закончит, а потом обо мне вспомнит, и тогда сам камнями закидает.

А пока я все же возобновила концерты. Оказывается, тщеславие Ахмеда Нармузинова превысило его ненависть ко мне за предательство…

* * *

В зеркало смотрю… и потеки грязные вытираю. Не хочу обратно на сцену. А надо. Надо выйти и снова кланяться, улыбаться, цветы ловить. Тяжело вздохнула и медленно выдохнула, провела помадой по губам, глядя себе в глаза… И вдруг возню за дверью не услыхала. Сдавленный крик и звук падающего тела. Вскочила с кресла и тут же шумно, со стоном выдохнула. Дверь распахнулась и… ОН ее осторожно прикрыл, не спуская с меня лихорадочно горящих глаз.

Всхлипнула и рот рукой закрыла, чтобы не заорать. Не от страха, нет. От радости видеть. Потому что сердце зашлось так сильно, что на глазах слезы выступили. Сама не поняла, как раздавила в руках колпачок от помады и пальцы осколками порезала, не сводя взгляда с Андрея, который так же мне в глаза смотрел, сильно сжав челюсти… А потом через бесконечные секунды, которые отстукивали у меня в висках болезненной пульсацией, усмехнулся уголком рта.

— Ну, здравствуй, Александра. Давно не виделись. Рада мне?

ГЛАВА 2. Лекса

Я не ответила, все сильнее сжимала в ладони осколки, и не чувствовала, как они все глубже впиваются в пальцы. Потому что под ребрами болело сильнее. Там произошел апокалипсис и сердце дергалось, то болезненно сжимаясь, то замирая на доли секунды. И очень хотелось броситься к нему. Сильно сжать руками, так сильно, чтобы они занемели. Боже. Какой же он красивый. Слегка зарос щетиной и черты лица такие четкие, как нарисованные… и глаза. Как же я соскучилась по его глазам. Бесконечно в них могу смотреть. Моя осень, мой бархат, моя бездна. Сколько я их не видела? Вечность. Три вечности. Вздохнула судорожно еще раз и почувствовала, что живу. Не темно больше. Перед глазами искры разноцветные рассыпаются. Вот, оказывается, она какая — жизнь? Зовется его именем и пахнет сигарами и личным неповторимым ароматом любимого мужчины. Мне хочется что-то сказать, и я не могу выговорить ни слова, только, тяжело дыша, продолжаю смотреть и давить красные куски колпачка, мять их, раниться еще больше и не замечать этого, потому что в груди все так же больно, дышать не могу.

Андрей перевел взгляд на мои руки и, чуть нахмурившись, снова посмотрел мне в лицо.

— Испугалась, да?

Отрицательно качнула головой.

— Руки разожми. Ты порезалась.

И снова так же отрицательно, сжимая еще сильнее.

— Не бойся. Я не убивать тебя пришел…

Пододвинул к себе стул и сел на него, развернув спинкой к себе. Такой неприступный, в черном элегантном костюме с бежевой рубашкой и черным галстуком посреди мишуры моей гримерки, блесток, разноцветных костюмов, черных кружев. Все в беспорядке разбросано мною до выхода на сцену. И он, словно король посреди всего этого хаоса. Такой до невозможности идеальный, что хочется зажмуриться и только пистолет за полой расстегнутого пиджака портит картину и напоминает, кто он на самом деле.

— Всего один вопрос — почему?

Закрыла глаза, стараясь унять бешеное сердцебиение, чтобы иметь возможность ответить, чтобы голос появился, чтобы слезы проглотить. А они, проклятые, рвутся наружу, по щекам скользят, и я молюсь, чтобы он не увидел.

— Потому что так было надо, — выдавила чужим голосом. Если отец узнает, он устроит резню. Это не пустые слова. Я слишком хорошо его знала. И в то же время хотелось растянуть эту встречу на вечность, чтоб время замерло и не отсчитывало секунды у меня в голове до того момента пока сюда ворвутся люди Сами и начнется бойня. Кровавое месиво, как любит говорить Ахмед Нармузинов.

— Уходи… — очень тихо и взгляд отвела, чтоб слезы не видел, — уходи, пожалуйста.

— На меня смотри, когда я с тобой разговариваю. В глаза смотри, Александра.

Мое имя его голосом всегда звучало иначе. Он умел произнести его настолько по-разному, что иногда внутри все замирало, а иногда от ужаса сжаться хотелось в комок. Вот и сейчас говорит спокойно, размеренно. Каждое слово внятно, четко… а глаза сверкают и желваки на скулах ходуном ходят.

Скоро взорвется, и я вместе с ним.

— Кому надо? — и словно ножом меня взглядом этим полосует, кожу режет, глубоко, до самых костей.

— Мне. Мне так было надо. Так не могло долго продолжаться. Ты сам мне это говорил… Не хотела я с тобой. Всегда о побеге думала. Каждый день, понял?

Последние слова выкрикнула и глубже осколок загнала, так сильно, что от боли всем телом вздрогнула. Да, вот так хорошо.

Когда тело болит сильнее, чем душа.

Пусть поверит и уходит. Антракт скоро закончится. Местный шут развлечет толпу плоскими шуточками — и мне снова на сцену. Если задержусь, сюда вломится человек десять.

— Могла бы мне сказать — я бы отпустил.

Резко встал, а я назад попятилась. Только пусть близко не подходит. Я ведь не сдержусь, я у него на груди разрыдаюсь и умолять забрать буду, а мне нельзя. И ему нельзя. Зачем пришел? Господи. Разве я не мечтала именно об этом? Разве не представляла именно этот момент? Тысячи, миллионы раз. А сейчас хочу заорать, чтобы убирался. Немедленно. Пока охрана не пронюхала.

Шагнул ко мне, и я почувствовала, как начинаю дрожать.

— Не подходи. Я закричу.

— Кричи. Слышишь, там толпа орет? Думаешь, перекричишь?

— Уверена. Я громко умею.

— Умеешь… я помню, как громко ты умеешь кричать… Для меня.

Еще один шаг, и я уже вжалась в зеркало, больше некуда отступать. Здесь слишком тесно. У меня под столом тревожная кнопка… и я могла бы ее нажать, но разве я это сделаю? Нет. Я скорее сама дверь держать буду, когда ее будут ломать люди моего отца.

— Все же боишься? Думаешь, наказать тебя пришел, верно?

Есть за что, Александра, правда?

Приблизился вплотную и за подбородок схватил, заставляя голову поднять, и меня уносить начало, так быстро и безжалостно, что все внутри оборвалось. Запах… его запах. Он в легкие врывается и дурманит, с ума сводит.

— Уходи. Отец узнает, тебя здесь пристрелят.

— А ты бы расстроилась? — все так же сжимает подбородок и в глаза смотрит. На лице полная отчужденность и спокойствие. Но я уже знаю, что это лишь маска. Успела изучить. Чем спокойнее и тише он говорит, тем сильнее буря внутри него. И я это чувствую по его дыханию обрывистому и по той силе, с которой давит пальцами.

— Я крови боюсь. Пусть стреляет, но не здесь… — а голос срывается предательски.

— Думаешь, наряды твои испачкаются? — пальцем помаду с губ вытирает и взгляд не отпускает. Держит с такой силой, что я ее каждой клеточкой тела чувствую.

— Думаю, что тебе нужно уйти прямо сейчас.

Сильно сжал мне скулы.

— А я думаю, что ты мне сейчас лжешь, Александра. Каждое твое слово — это ложь. Или тогда лгала, когда подо мной извивалась и музыку свою для меня сочиняла. Про радугу свою говорила. Лгала? Отвечай.

За затылок другой рукой схватил и дернул к себе так близко… Невыносимо вот так быть рядом и врать… врать. Сил нет. Руки сами взлететь хотят и обвить шею сильную, в воротник впиться и к себе тянуть, чтоб всем телом его чувствовать. Губы рядом с моим, а я сильнее пальцы сжимаю, чтобы не обнять, не впиться ему в волосы, притягивая еще ближе.

— Тогда лгала. Играть не только ты умеешь. Мне же надо было выбраться, вот и играла.

— Красиво играла, очень красиво. Ты знаешь, я ведь поверил. А сам вдруг руки мои перехватил, продолжая в глаза смотреть.

— А ведь раньше никому, — начал мои пальцы по одному разжимать, — не верил, девочка. В глаза смотрел и ложь читал так же легко, как с бумаги. — Еще один палец разжал. Мои ладони мокрые, то ли вспотели, то ли от крови.

— Твои лгать не умели, — пальцы с моими сплел и щекой к щеке прислонился. Колючий, такой колючий… как же он пахнет, как же это адски хорошо чувствовать его щеку своей и тереться об нее, закатывая глаза. — Или умели, а я читать разучился. Скажи мне правду. Почему, черт тебя раздери, ты это сделала? Дочь мою подставила, сука такая? Я же тебе доверять начал. В душу к себе впустил.

— Не впустил. Никуда ты меня не впустил. Разве что в постель свою.

— И это тоже не мало. Потому что в мою. В мою, в моем доме. Там, где семья моя, а не где-то в отеле или в машине, как шлюху. Это ты понимаешь? Удавить бы тварь за то, что так подставила.

— Удави. Ты ж для этого и пришел, а не чтоб вопросы свои задавать. Мои ответы тебя не устраивают.

— Не устраивают, потому что лжешь. Почему не поговорила со мной? — за волосы больно потянул, заставляя встать на носочки.

— О чем? О том, что сбежать хочу? Так ты бы охрану усилил.

— Нет. О том, что постели было мало.

— А ты способен дать больше?

— После того, что сделала, я способен только голову тебе открутить.

А сам на губы мои смотрит, а я на его… и в горле сохнет так, что глотнуть не могу.

— Я не подставляла Карину. Я бы не позволила, чтоб с ней… — Позволила. Ты всех нас подставила звонком этим. Влезла в доверие, как змея проклятая и подставила. Да? Для этого со мной трахалась? Чтоб папочке своему помочь, но не получилось?

— Нет.

— Что нет? Не получилось, или нет, не для этого трахалась? И волосы тянет сильнее, а у меня опять слезы на глаза наворачиваются, хочется в лицо ему впиться, чтоб не смел со мной так.

— Отпусти. Мне больно.

— Потерпишь. Мне тоже было не особо приятно, когда сказали, что ты удрала, как последняя дрянь. Я плохо к тебе относился? Отвечай. Ты вообще понимаешь, КАК я должен был к тебе относиться?

— Уходи.

— Это я решаю, когда мне уходить. Надо будет — взорву, на хрен, этот зал.

— Чего ты хочешь? Что тебе нужно. Андрей? Я ответила на все твои вопросы.

— Не-е-ет. Не ответила. На самый главный. Звонишь мне зачем?

— Не звоню…

— Звонишь. Молчишь в трубку, а потом отключаешься. Это тоже игра такая или что это, мать твою?

— Больно… — рывком к себе притянул еще ближе, и из моих глаз брызнули слезы.

— Очень больно… да, ты права.

И тут же в губы поцелуем впился, и все. И меня на части разорвало в ту же секунду, как первый глоток его дыханием сделала. Руки вскинула и за лицо к себе притянула, жадно отвечая, сплетая язык с его языком, с громким всхлипом, прижимаясь всем телом и чувствуя, как уносит, утягивает в ту же бездну. Пачкаю его кровью, а он ладони мои целует и снова к губам прижимается. Больше нет спокойствия и холода, его трясет так же, как и меня. И дышит часто, прерывисто, прямо мне в губы, терзает их, впивается жестче, сильнее, с голодом, от которого по всему телу мурашки рассыпаются, и я хаотично глажу его лицо, впиваюсь в ворот рубашки. Оторвался от моего рта и снова порезы на ладонях целует. Быстро, резко, больно.

Прямо в обнаженные раны.

— Заберу тебя, слышишь? Я заберу тебя отсюда сейчас. Готово все… один шаг сделать должна.

Резко оттолкнула и крикнула истерически:

— Уходи. Не заберешь. Не пойду с тобой никуда. Видишь, хорошо мне без тебя?

— Вижу, — усмехается и снова к себе тянет, — так хорошо, что слезы по щекам катятся? Настолько хорошо, Александра, до слез?

— Хорошо, — и сама к его рту тянусь, уже нежно обхватывая губам нижнюю губу, сжимая пальцами его пальцы, — хорошо. И опять голос отца в ушах звенит, лицо его перекошенное вижу и вопли эти дикие.

"Мамой клянусь, Лекса, убью его. Сначала с тебя кожу живьем спущу, а потом его голыми руками раздеру. Всю семью перебью, как тварей последних. Чтоб не смела отца предавать. Отдам тебя за первого встречного. А если опозорила — казню, суку, прилюдно"

— Без тебя хорошо, — толкнула в грудь, все еще пытаясь освободиться, — думаешь, мне это нужно? От отца не уйду к тебе. Ты — мой враг. Я тебя так же, как и он ненавижу. Ясно? Стиснул челюсти так, что и я хруст услышала, и сама тоже пальцы в кулаки сжала. Где-то вдалеке послышались крики охранников и треск раций, и у меня внутри все оборвалось.

— Я — Нармузинова. Я — дочь Ахмеда. Помнишь, кто он такой?

Так вот, я его дочь.

— И что? — коротко, отрывисто, и снова в глаза смотрит, читает меня, сканирует, и мне кажется, что я, как открытая книга, потому что слезы все равно катятся и катятся. — Ничего. Была ею и останусь. И горжусь этим. Пропасть между нами. Убирайся, Андрей.

И вдруг поняла, что это последний раз, когда сказала ему эти слова. Он не позволит прогнать еще раз, а я больше и не смогу. Обессилела. Не могу больше. К нему хочу. Чтоб увез, забрал, чтоб вот так к себе прижимал, и пусть весь мир сгорит к чертям.

— Снова лжешь. Плохо сыграла, неубедительно. Врать научись, девочка. Может, тогда его настоящей дочерью станешь, а пока тебе до него, как до луны… — и тихо добавил, вытирая мои слезы большим пальцем, — или ему до тебя. Но мы это обсудим. Не здесь и не сейчас.

Тяжело дыша, смотрю ему в глаза. Снова сердце больно бьется, и надежда… она такая хрупкая, такая прозрачная, где то призраком в душе трепыхается. Андрей к себе за затылок притянул и быстро поцеловал в губы.

В ту же секунду кто-то вышиб дверь гримерной, а я почувствовала, как Андрей схватил меня за руку и резко к себе за спину дернул, тут же выхватил ствол и раздались выстрелы…

ГЛАВА 3. Андрей

— Граф, уходим, — проорал Русый. — Отбой. У нас пара минут.

Сорвалось все, к чертям.

Сделал шаг в сторону Александры, а она дернулась от меня и забилась в самый угол. По щекам слезы катятся, как и капли крови по порезанной ладони, приземляясь на паркет. Я за каждой взглядом слежу, и мне стереть их хочется. Прямо сейчас, не слушая криков и выстрелов. Наплевав на безумие, которое поглощало нас все больше с каждым мгновением. Смотрю на нее, как завороженный, понимая, как соскучился за это время. Безумно. Что от одного взгляда в ее глаза цвета темного шоколада опять жить захотелось. Кровь по венам бежит во сто крат быстрее и сердце по-другому стучать начинает. Радостно и волнительно. Опять дышать хочется. Смотрит на меня, словно зверек загнанный, и шепчет еле слышно, шевеля губами. А я читаю каждое произнесенное слово и головой отрицательно мотаю.

"Уходи… уходи, Андрей… прошу тебя. Не надо больше… прошу". Только глаза в это время умоляют "Не уходи". Кричат безмолвно, но для меня эти возгласы оглушительным гулом в ушах звучат. Она что угодно сейчас говорить может. Но я не верю. Ложь прячется в словах, прикрывается ими, словно ширмой, правда же живет в глазах. Нельзя лгать вот так. Слезами… Нельзя лгать, оплакивая себя, меня, нас, отправляя в последний путь свои чувства, убивая лживыми слезами надежду. Не верил я ей… Или не хотел верить. Не важно. Не понимал, чего боится, а она боялась. Боялась до дрожи, до животного ужаса… до смертельной бледности, расширенных зрачков и ступора, от которого все тело становится каменным. Кого боится? Меня? Черта с два. Отца своего? Узнаю, что тронул — урою тварь в ту же секунду, и плевать на разборки с его соплеменниками.

Я и с этим потом разберусь. Все потом. Сейчас главное — выбраться отсюда. Я этого шанса ждал слишком долго, чтобы сейчас ее сомнения и страхи в расчет брать. Она свой выбор сделала. Тогда еще, в венском отеле. Нет, даже раньше. Использовала свой шанс, свободу свою добровольно отдала, и обратно не получит. Думала, прогнать сможет, колкими словами разбрасываясь, моя наивная девочка. Думала, обижусь и уйду, зализывая раны уязвленного самолюбия. Только забыла, что дело не с мальчишкой имеет… что я ее ложь чувствую, узнаю еще до того, как слово произнесет, узнаю по тембру голоса, потому что очень хорошо знаю, как звучит из ее губ правда…

Подобраться к ублюдку Ахмеду все это время было практически невозможно. Стены вокруг себя выстроил и сопровождение менял каждую неделю. Чтобы любую возможность внедрения завербованных людей отсечь. Все наши попытки до этого дня завершались полным провалом. Я злился… с ума сходил… хоронил своих людей, зная, что завтра все равно пожертвую новыми. Он словно нюхом чуял чужаков, все свои инстинкты оголив. За последние недели пятерых наших парней устранили. Люди дохли, как мухи. Его и наши. Каждый день. Как пушечное мясо. Среди белого дня, на столичных улицах, перед носом у полиции — как плевок в лицо. Войны происходят не только во фронтовых зонах, очень часто они настолько рядом, что мы предпочитаем делать вид, что не замечаем их, чтобы находить в себе силы как-то жить дальше. Я этот момент, когда смогу ее увидеть, голос услышать, к гладкой коже прикоснуться, все эти месяцы в голове прокручивал. В разных вариациях. От ненависти и ярости до разъедающей душу тоски.

До сих пор перед глазами момент, как Карину увидел в тот день, как Александра сбежала. В больнице. Опять. В очередной раз. Сердце в груди колотилось, ударяясь о ребра, сжимаясь в болезненных спазмах, и страх, выворачивающий наизнанку, потому что не знал, что там — за дверью палаты. Дежавю… мучительное, бьющее четким ударом под дых. Как тогда, когда кричала мне в глаза, что ненавидит, как маму свою звала, проклиная за то, что ушла Лена, а не я.

Когда рукой до дверной ручки дотронулся, показалось, что током шибануло. Это чертовски сложно — смотреть в глаза тому, кто тебе верит, и понимать, что ты этого не заслуживаешь. Только это ничего не меняет. Потому что в этих глазах по-прежнему — любовь и вера. И это горькое чувство вины, что опять она здесь из-за меня. Испуганная. Растерянная. В шаге от очередной трагедии, которая вывернула ее душу наизнанку. Потому что когда-то это уже было. Что вынуждена смотреть горькой правде в глаза: нет никакой безопасности… не будет никакой веселой и беззаботной жизни. Только передышки, краткие паузы в этих адских испытаниях, которые и составляют жизнь таких, как мы.

— Папа… папа, — бросилась в объятия, и я сжал ее настолько сильно, что она ахнула. Не рассчитал силы. Потом отпрянул на секунду, всматриваясь в лицо, и покрыл поцелуями веки, лоб, щеки, гладил по волосам и смотрел, не отрываясь. Убеждаясь, что цела и невредима, и, не в силах и слова сказать, опять к себе притянул. Не знаю, кого благодарил в тот момент, только в голове одна и та же мысль, как шарманка… "она в порядке… все обошлось". А потом ее голос меня из этого марева выдернул:

— Пап… а что с Лексой? Пап. Они ее выкрали… ты понимаешь? Если бы не Русый… — не выдержала, расплакалась, и я эту влагу кожей своей чувствовал, потому что разъедала ее, словно кислота. О Лексе переживает… О той, которая предала, как последняя тварь. Втерлась в доверие и, дождавшись нужного момента, ужалила, не задумываясь и никого в расчет не беря.

А ведь я не поверил вначале. Не мог. Уверен был, что подвох какой-то. Не могла она всех нас так подставить и Нармузинову сообщить. Не после всего, что было… А потом вдруг сам себя остановил… А что было, Воронов? Поверил романтическим бредням малолетки? Повелся на девчонку, которая острых ощущений искала и получить хотела, что недоступно было? Привыкла, что все на блюдечке подносят. А когда отвечать время пришло, испугалась папочки? Этому ты поверил? Но все равно внутри что-то подсказывало, что не такая она. Испугаться могла, молодая совсем, да и иллюзий никогда не питала относительно отца своего, ублюдка. Довериться побоялась, думая, что поиграю с ней и брошу. Но так подло и искусно подставить? В голове не укладывалось, да и сердце глупое верить не хотело. Сколько раз я прокручивал в голове эти мысли. Выискивая миллионы причин, чтобы не поверить. А потом телефон Карины проверили — и все на свои места встало. Там было четко зафиксировано. Это Лекса отправила сообщение Ахмеду, указав время и место. Даже удалить не посчитала нужным. Забыла или оставила в качестве прощальной насмешки? Смотрел тогда на эти строчки, и мне показалось, что все вокруг вдруг серым стало. Комната, в которой находились, мебель, картина… все серое. И тишина гробовая… Только сердцебиение дочери чувствовал… лишь эти звуки смогли пробиться сквозь это мертвенное безмолвие. Что я мог ей ответить тогда? Что? Что та, за кого она переживает и душу рвет, предала ее?

Меня от осознания, что моя дочь, несмотря на все дерьмо, которое ей пришлось хлебнуть, сумела человеком остаться и сохранить в себе веру в других, такая боль захлестнула, от которой пополам сгибает и хочется орать во все горло, пока хоть немного не отпустит. Выдрать сердце из груди, чтобы не чувствовать ничего. Я не мог тогда ей правду сказать. Не мог… Ей не нужна была эта правда. Она не изменит уже ничего, только еще большую боль принесет.

— Не волнуйся, моя родная… С ней все будет в порядке…

— Ты обещаешь, пап?.. А что, если… — ее голос дрогнул, а я уже знал, что она скажет. Мне хотелось умолять, чтоб не произносила этого вслух, но она все же сказала. — Пап, ты должен спасти ее… я не хочу, чтобы с ней сделали то же… что со мной… Понимаешь?

А меня каждое слово переносит в этот гребаный кабинет, когда ей сеанс гипноза проводили. Как ручки свои тонкие сжимала, головой мотала и кричала, папу зовя… Смотрит мне в глаза умоляюще, ждет ответа, спасти Лексу просит… Прости, моя хорошая, но мне опять придется солгать. Возможно, ты когда-то назовешь меня трусом и лицемером, но это будет потом… Когда-нибудь, когда ты будешь качать на руках собственного ребенка, ты признаешься, что на моем месте солгала бы тоже, потому что это невыносимо больно — видеть, как страдает тот, кого любишь…

— С ней все будет хорошо. Слышишь? Вы мои должницы… так что…

Она улыбнулась… вымученно так, скорее, ради меня.

— Да, я помню, пап. Мы обещали тебе песню записать ко дню рождения…

— Вот именно. А обещания нужно выполнять…

Ей тогда успокоительное укололи, сказали, нужно пару дней понаблюдать, пусть под присмотром врачей побудет, а в коридоре Макс все это время ждал. Он знал уже все то же самое, что и я. На его глазах все происходило. Все вместе планировали, расправу Ахмеду готовили, все до мельчайшей деталей продумали. Он видел все, знал, как я минуты считал до момента, когда уже тот самый день наступит. И сейчас он тоже понимал, какая пустота образовалась внутри. Пока что пустота. Без осознания. Он лишь за плечо меня сжал тогда и к выходу повел.

— Пойдем, выйдем, брат… Подышать нужно, а то этот бл***ий запах хлорки прям глаза режет…

— Это она Ахмеду сообщила, проверили уже.

— Я знаю, Андрей… Не вникай сейчас в это. Дочь жива. Мы тоже. Остальное — решим. Всегда решали… — Да… решим, — ответил еле слышно…

Прошли мимо двери с зеркальной поверхностью, и оттуда на меня словно чужой человек взглянул. Самого себя не узнал. Как и мир вокруг чужим казался. Все вроде то же самое, только смотрел на очертания предметов, стены больницы, лавки в сквере сквозь дымчатую завесу. Темную. Плотную. Покрытую уродливыми грязными разводами.

Одному дьяволу известно, что творилось у меня внутри. На каком адском огне я поджаривался от ее предательства. От того, какими глазами на меня смотрели те, кем я готов был рисковать. Ради нее. Ради этого нармузиновского отродья. Неужели я мог так ошибиться? Повестись на сладкую, но лживую речь. Поддаться этой долбаной страсти, наивно поверив, что в этом мире осталось еще что-то настоящее. — Не молчи, Граф… Знаю, что херово… и что говорить тошно, но…

Видел его боковым зрением, но голову не повернул, так и продолжил всматриваться в мокрый асфальт и грязные лужи, которые еще не успели просохнуть после дождя.

— Знаешь, о чем я думаю сейчас? — мы продолжали идти, медленно, так, словно не нужно было никуда спешить, действовать, поднимать на уши своих людей. Дав себе этих несколько минут, чтоб перекинуться парой фраз. Коротких, нейтральных, казалось бы, общих и банальных, только в каждой между строк все спрятано.

— Могу догадаться… бабы — они такие… их хрен поймешь, брат…

— Нет, ты не понял. Я думаю о том, какая же везучая эта гнида. Еще одну отсрочку получил. Завтра должен был сдохнуть как собака, но…

— Значит, сдохнет в следующий раз. Считай, что нам дали возможность растянуть удовольствие…

А потом посмотрел в глаза, замолчал на пару секунд и, вытащив из пачки две сигареты, протянул мне одну и спросил:

— Это правда единственное, что тебя беспокоит?

— Должно беспокоить что-то еще?

— Граф, ну мне не рассказывай… Оба знаем, ради кого вся эта бойня планировалась… Узнать причину не хочешь? — С каких пор, Макс, ты стал интересоваться причинами вместо того, чтобы судить поступки? — это было больно. Он даже слегка скривился. Мы оба знали, что я имел в виду сейчас. Я не намеренно. По крайне мере, не в этот раз.

— С тех самых, Андрей. С тех самых…

— Я приговор пока никому не выносил, Макс… — Пока?

— Да… пока.

— Твою мать, Граф… а я думал, мне сейчас придется тебя убеждать. Я даже представил себя хоть раз в роли мудрого и рассудительного брата. На твоем месте вот хотел оказаться. А ты, засранец, все испортил… Каково оно — всегда жить по уму?

Я осмотрелся по сторонам и в ответ на удивленный взгляд Макса, сказал…

— Знаешь, Макс, я намного чаще мечтал бы оказаться на твоем… Чтобы не по уму… Только не каждый себе может это позволить…

ГЛАВА 4. Андрей

Воспоминания…

Услышал музыку, и по телу дрожь пошла. Слишком знакомо, чтобы перепутать. Я точно знал, что это одна из ее песен. От нескольких аккордов — целый вихрь воспоминаний. Они окутывают, как ядовитый туман, заставляя сердце биться быстрее и сразу же чувствовать, как в него впивается миллион острых игл. Этих воспоминаний у нас было не так много, только от того каждое из них все сильнее становилось. Изо дня в день. Мелькали перед глазами, заставляя чувствовать то тоску, то ярость от того, что опять приходится выжидать. Черт возьми, иногда мне казалось, что это мой крест — ожидание. Нужного момента. Обстоятельств. Когда все сойдется в какой-то гребаной точке. Чтобы наконец-то урвать у судьбы свой шанс на кусок счастья. Пропитанного кровью, чужой ненавистью и болью тех, кого я люблю. Но, видимо, у каждого оно свое. И я буду хвататься за него, зубами выгрызать, потому что слишком хорошо знал, что такое терять. Хоронить себя живьем. Отдаваясь во власть боли, потому что все, что осталось кроме нее — в темном гробу, заколоченном гнилыми досками, чтобы туда не проник ни один луч света. Музыка звучала из комнат Карины. Я приблизился к дверям и легонько постучал. Мелодия внезапно оборвалась, и когда я вошел, то увидел, что моя дочь отшвырнула от себя пульт от телевизора. — Карина?

Быстро смахнула с щеки слезу, только я все равно этот жест заметил, и в груди больно кольнуло.

— Да, пап? Что-то случилось?

— Карина, — подошел ближе, а она глаза прячет, в сторону отводит. Как будто стыдиться, сама не подозревая, что мне в ее глаза смотреть так же стыдно, только по другой причине. — Кто обидел, скажи мне.

— Да никто не обидел, правда. Чеслово. Просто… — и осеклась на полуслове, заметив, как я взгляд перевел на пульт, лежащий на полу. — Она врала мне. Почему, пап? Не позвонила даже после того случая. Знает ведь, как я испугалась тогда. Кричала. А сейчас что? Выступает на концертах своих, звезда… А я, я просто глупая, наивная идиотка.

— Родная моя, хорошая. Почему идиотка? Ты просто самый чистый и светлый человек на свете. Таким, как ты, всегда тяжело… — каждое слово с трудом дается, потому что успокоить должен, а она от них еще больше расстроилась. Думал, она плакать начнет, но ошибся. Подбородок вздернула и, подняв пульт, на кровать положила.

— Ну и пусть проваливает. Сильно нужно. Такая же фальшивая, как остальные. И без нее хорошо. Да, пап?

— Почему фальшивая? Может, просто возможности позвонить не было?

Не знаю, кому я сейчас лгал. Дочери, чтобы она не так больно все это переживала, или сам себя убеждал, что не было никакого обмана. Слова Карины прозвучали с долей обиды и ненависти, только я понимал — это ничтожная часть того, что обрушится на нас, когда дочь узнает всю правду. Вот сейчас я очень остро это почувствовал. Как репетиция, возможность заглянуть в будущее. Правда тогда я еще не знал, насколько оно близко.

— Пап, ну что ты такое говоришь. Какой возможности?

Сделать один телефонный звонок? Хотя бы ради приличия. Что жива-здорова. А я тут перед ней всю душу раскрыла. Все ей рассказала, что наболело… А она, — запнулась, понимая, что сказала больше, чем хотела.

А у меня к горлу ком подошел, сдавливая горло все сильнее от тревожного предчувствия. Хотя нет, не предчувствия. Я просто понял тогда все. В одно мгновение. Перед глазами картинки в причудливом калейдоскопе завертелись, складываясь наконец-то в тот самый узор.

— Что именно ты ей рассказала?

— Ну пап. Да какая разница уже. Мне теперь самой стыдно… Все рассказала. Про то, что случилось тогда со мной. Про тебя…

— А что ты говорила про меня? — стараясь говорить все так же, не выдавая бушующего цунами, которое надвигалось все ближе, кажется вот-вот и меня засосет в сам эпицентр. — Да глупости всякие. Про Настю, и что поженитесь… Она даже согласилась на вашей свадьбе спеть.

Мне тогда показалось, что в меня кто-то в упор выстрелил. В ушах — гул, и кадры мелькают — ее отрешенный взгляд, застывшие слезы, фразы… тот наш последний разговор… — Почему так смотришь на меня, Андрей? — говорит еле слышно и смотрит так… внимательно, будто в моем взгляде ответ ищет.

— Как — так?

— Не знаю… не так, как обычно… — Соскучился потому что…

— Насмотреться хочешь? Чтоб не забыть?

И песня ее, жалобная, грустная, которая звучала так, словно она со мной прощается…

"Я была в твоем времени наверно временно

Я была в твоем имени цветом инея…"

А ведь так оно и было. Она на самом деле прощалась. Только я, дурак, не заметил тогда. Глаза предпочел закрыть, что с ней происходит что-то. Нужно было всю душу вытрясти, но докопаться. Только я о другом тогда думал. О том, что скоро моей будет. Что папашу ее, ублюдка, порешу и его черной кровью смою все прошлое, которое могло между нами встать. А она, она в те самые моменты уже решила все. Что лишняя.

Что попользуюсь и брошу. Отомщу и выброшу. И даже думая так, до самого утра обнимала, целовала с исступлением, гладила кончиками пальцев и в глаза смотрела, долго, не отрываясь, сдерживая застывшие слезы. Я не понимал ничего тогда. Думал, это от страха и волнения. И сейчас, осознав, что в ее душе творилось, забыл, как дышать. Ни одного сомнения не осталось, что не предала тогда. Не предала. Не подставила. Ушла с болью и разбитым сердцем, думая, что всего лишь игрушкой в моих руках была. Тоска, жалость и в то же время всепоглощающая радость слились сейчас воедино. Потому что вот оно — доказательство. Что не было обмана. Что не ошибся я в ней. Что найду и верну. Что это и есть то самое счастье, тот самый луч света, от которого мне не удалось спрятаться…

* * *

Вот потому не верил ей. Не верил этим колким фразам, которыми она пыталась меня оттолкнуть. Знал, что любит. Да этого и знать не нужно было. Это чувствовать надо. Можно миллион раз о любви сказать, петь о ней на языке сопливо-слезливых серенад под окном, кричать, надрывая горло, высокопарные фразы… Только это шелуха. Как вся эта блестящая мишура, которой была усыпана гримерка. Толстый слой косметики, под которым прячется боль, прикрываясь наигранной улыбкой. И такие же пустые люди вокруг, которые во все это верят.

А мне одного ее взгляд хватило, чтобы понять все. Чтобы увидеть, что ее душа все так же обнажена, хоть и пытается стыдливо прикрываться.

В угол забилась, шарахаясь от меня, как от прокаженного… а я понять ничего не могу, а потом крик Русого, что уходить надо вперемешку с выстрелами за дверью.

— Русый, бл***. Что происходит?

— Андрей, через пару минут поздно будет. Не уйдем, как планировали. Закругляйся…

Зыркнул на него яростно и дверь велел закрыть. К ней подхожу, а она все дальше отходит, смотрит в глаза, которые умоляют с собой забрать, но как будто какая-то неведомая сила отступать заставляет.

Рывком подскочил к ней и за плечи сжал.

— Послушай меня… Только внимательно… Александра, слышишь?

— Андрей, умоляю. Уходи сейчас, — и не выдерживает, плакать навзрыд начинает. — Так надо, прошу.

— Меня слушай, я сказал, — рявкнул, жалко ее было, только на истерики времени не было. У нас время на исходе. — Тебе всего несколько шагов сделать нужно. Слушай и запоминай. Готово уже все. Прекрати реветь.

Замолкла, смотрит на меня глазами испуганными, а я проклинать себя готов за этот страх. Но другого варианта не видел. Встряхнуть нужно было. Чтобы из ступора вывести, из которого она никак выйти не могла.

— Граф, — дверь опять распахнулась. — Мы из их охраны двоих положили. Тянуть уже некогда. Тут с минуты на минуту кипиш начнется, и ахмедовские прискачут. Им точно уже сигнал дали. Я готов был сейчас просто выхватить ствол и выстрелить ему в упор. Пусть заткнется. Закроет, на хрен, эту дверь и даст мне эти долбаные несколько минут. Побыть с ней наедине. Вывести из этого оцепенения, которое держит ее в своих стальных тисках. Александра, любимая моя, что случилось с тобой за это время? Где моя отчаянная и смелая Лекса, готовая идти напролом, если чего-то по — настоящему хочет. Я же знал ее именно такой. А сейчас я видел перед собой испуганную девочку, которая забилась в угол. Что-то в ней сломалось… ушло безвозвратно, и я должен был вернуть ее ей же самой.

Обернулся к Русому и отчеканил.

— За собой уберите. Тела в подсобку затащите. И уходим, — а потом обратно к ней, в глаза смотря и по щекам кончиками пальцем поглаживая, — Слушай… слушай меня внимательно. Я знаю, каким маршрутом вы будете ехать домой. Ты должна сделать все, что я сейчас скажу…

Касается моих губ пальцами и головой отрицательно кивает, не давая договорить. И я не выдерживаю, за запястья хватаю и в губы впиваюсь. Пусть голову теряет… стонет мне в губы, пытаясь руки из моего захвата вырвать, но на поцелуй отвечает с какой-то дикостью и отчаянием, и у меня у самого перед глазами мир вертится. Дышит мне в рот, язык с моим сплетая, и я наконец-то чувствую, как оживаю. Как хмелею, словно кислородом месяц не дышал, и сейчас глотнул его полной грудью. И меня повело, как пьяного. Оторваться от не нее не могу, хоть и чувствую кожей, как все ближе опасность подбирается, как обволакивает липкой паутиной, отравляет токсичным паром, врываясь в легкие, заставляя забыть обо всем, наслаждаясь этим дурманом.

А в следующее мгновение я опять услышал скрип этой проклятой двери, которую хотелось разнести в щепки и уже готов был свернуть Русому шею, только там стоял не он. А какая-то расфуфыренная рыжеволосая девица, и рядом с ней паренек с камерой. И я вдруг понял, что нас снимают. Реально. Как в долбанном шоу, где разыгрывают людей. Она прикрыла рот рукой, когда увидела мое лицо, во второй руке был смартфон, который она быстро сунула в задний карман джинс, которые настолько плотно облегали ее ноги, что, казалось, сейчас треснут по швам.

— Охренеть… это же Воронов. Тот самый… Миша, ты все снял? Это же фурор.

Встретившись с моим взглядом, она поежилась и собралась было бежать, но я, выхватив ствол, выстрелил. Пуля пролетела в миллиметре от ее виска.

— Стоять.

Девица взвизгнула, но мой свирепый вид явно дал ей понять, что еще один звук — и в следующий раз я буду более меток. — А ты, — направил пистолет в сторону оператора, — дверь прикрой. — И еще один выстрел, прямо в объектив камеры. Лекса спряталась у меня за спиной, впиваясь ногтями в ткань пальто, не шевелясь.

— Вы что делаете, — взвизгнула рыжая, — да вы знаете вообще, сколько она стоит?

В комнату влетел Русый, не понимая, что происходит. Его не было всего минуту.

— Камеру забрать. Мало ли что они там навосстанавливают. А потом, подойдя к рыжей, схватил ее за волосы, и больно потянув, вплотную к лицу приблизился.

— Жить хочешь?

Она смотрела на меня как завороженная и ни слова произнести не могла.

— Не слышу.

— Д-д-да… Отпустите… прошу вас…

— Тогда советую из города скрыться… исчезнуть… из-под земли достану, если нужно будет. Усекла?

Закивала быстро головой, не справляясь с испугом, от которого ее подбородок дрожал, и она, цепляясь своим высоченным каблуком за одно из платьев, которое упало на пол, рухнула на колени.

— Считаю до трех.

Она силилась подняться, но ей это никак не удавалось, тогда она начала отползать в сторону двери, а ее кавалер убежал еще раньше, даже не стремясь помочь своей пассии.

— Андрей… это невыносимо… Ты же видишь. Сколько еще людей придется убить, чтобы скрыть нашу грязную тайну… Ты каждый раз будешь вот так вот устранять свидетелей? Нельзя нам… понимаешь? Уходи, прошу тебя. Перестань меня мучить… Не могу так больше, не могу… понимаешь? — и после каждой фразы всхлип, бьет словами, как плетью. Хлестко. Рассекая кожу. Оставляя после себя кровавые отметины и шрамы. Только я не слышу. Не хочу слышать. Ни одного слова. Нужно будет — убью. Каждого. Голыми руками. Пусть не сомневается.

— Александра… я буду ждать тебя… юго-восток от торгового центра "Квартал"… Ты должна выйти на…

И опять договорить не смог, потому что в коридоре послышался невыносимый гул. Так, словно сюда бежит толпа людей. Крики, возгласы, топот, шум, гам…

— Граф, я не знаю, как, но за кулисы фанаты ее прорвались. Тут подростков пара десятков. Мы не можем устроить сейчас бойню. И мне по рации передали, что ахмедовские шакалы уже к центральному ходу подходят. Андрей… это реально отбой. Если не уйдем сейчас — сам понимаешь. Нас слишком мало… — Твою мать, Русый. Я должен забрать ее отсюда. Сейчас. Как же я проклинал себя сейчас. Самыми жуткими проклятиями, что мы пришли сюда в таком составе. Не как обычно. Потому что по — тихому должны были сработать. Внимания не привлекая. Разговор с ней, инструкции передать и все, каждый шаг просчитан был. И опять срыв. В самый последний момент. Все наперекосяк. Бл… Да за что же ты меня так ненавидишь… Не знаю, к кому обращался. То ли к Богу, то ли к Дьяволу… За что издеваешься надо мной, сука. Дотронуться даешь, и отнимаешь, тварь ты такая. Только хрен отдам. Что там тебе нужно? Ты, проклятый кукловод. Что тебе нужно? Душа? Чья? Моя? ЕЕ? Забирай… забирай, бл*** и тащи в свой ад… Мы потом за все ответим. На костре твоем поджариваться будем за эту возможность. Каждый день всю твою гребаную вечность.

Толпа приближалась, и я, мать его, понимал, что Русый прав. Это дети. Сколько им? Пятнадцать? Шестнадцать? Моя дочь их возраста. Засыпались в эту комнатушку, моментально занимая собой пространство, шумят, визжат, щелкают камерами смартфонов и суют своей любимой Лексе блокноты для автографа. Расталкивая всех на своем пути, как лавина… С каким-то первобытным восторгом, неподдельным восхищением и неконтролируемым экстазом, когда тебе вдруг решили дотронуться до своей мечты. А она… Она быстро утирает слезы, рисует на лице новую улыбку и позирует… а ее глаза опять кричат мне, только в этот раз "прости".

Выходил оттуда, не чувствуя земли под ногами. Действовал на автомате, покидая помещение через аварийный выход, который завален до этого был. Все четко, быстро, так, будто каждый шаг отрепетирован был, только внутри — глыба каменная, потому что все сорвалось. Я планировал выходить отсюда совсем с другими эмоциями. Вместо предвкушения — горький привкус разочарования. Едкий. Разъедающий. Выбивающий из сил. И тревога. За нее. Именно поэтому оставил, хоть все нутро против этого протестовало. Если Ахмед, тварь, узнает, что я был здесь, он ее больше за порог не выпустит. Слишком многое на кону. А я должен был вырвать у судьбы еще один шанс. Выход найти. И я найду. Обязательно. Быстрее, чем она думает.

Почти до машины дошли быстрым шагом, как у меня сотовый зазвонил. Из дома звонят. По мелочам не посмели бы беспокоить, и от этой мысли внутренности в комок сжались. Нажал на кнопку, чтоб звонок принять и услышал, как тараторит горничная.

— Андрей Савельевич, — голос дрожит, а мне кажется, у меня перед глазами вдруг потемнело, — приезжайте поскорее, прошу вас.

— Говори. Случилось что?

— Ваша дочь… Она в ванной закрылась. Кричит, что руки на себя наложит, если ее сейчас же из дома не выпустят…

ГЛАВА 5. Лекса

— Шлюха. Подстилка графская.

По щекам наотмашь бьет, а я смотрю на него и плюнуть хочу, прям в глаза. Но вместо этого пальцы в кулаки сжала и подбородок вздернула. Пусть бьет. От меня он покорности не дождется. Я его не боюсь. И никогда не боялась. Ничего он мне не сделает. Некем потом гордиться будет и самолюбованием заниматься. За это и лупит сейчас, потому что перестала его зеркалом быть. Оказалась кривым отражением чего-то иного, того, чего он сам видеть не хотел.

— Что смотришь? Как связалась с ним? Я же с тебя глаз не спускал. Кто провел его сюда?

— Никто. Андрей сам прошел. Охрана у тебя такая, папа-а-а. И еще одна пощечина. Так, что в глазах потемнело. — Дерзишь мне? Андрей, значит? Сучка паршивая, неблагодарная.

За шкирку схватил и к себе дернул, а я губы скривила и с ненавистью в его лицо смотрю. Так, чтобы каждой порой ее почувствовал. Пусть знает, что ненавижу. Пусть в воздухе ощущает.

— Ты дура, Лекса? Малолетняя идиотка. Думаешь, ты ему нужна? Думаешь, ради тебя приходил? Он мне отомстить хочет. Мне. Через тебя. Подбирается. Удары наносит. Даже сейчас то, что я тебе говорю, уже триумф для него. А ты настолько тупая. Как твоя мать, подстилка русская. И ты такая же. Шлюха и шваль. Кто между ног погладил, к тому и ластишься. Отвечай, кто из наших помогал?

— Никто мне не помогал. Графу не нужны помощники. Он меня у тебя из-под носа уже выкрал один раз и второй раз выкрадет.

Отец прищурился, долго мне в глаза смотрел, а потом за волосы схватил и потащил за собой.

— Никто, говоришь? Значит, все ублюдки никчемные. Твари бесполезные. Значит, всех и казню. При тебе.

По лестнице вниз спустил и во двор вытолкал с такой силой, что я на колени упала и пару метров по плитке мраморной проехалась. Пистолет из-за пояса достал и затвор дернул. — Никто, значит. Рустам, веди сюда всех. Всех ублюдков, которые дочь мою охраняли на концерте этом долбаном.

— Папа, не надо.

Вскочила, за руку его схватила, а он меня отшвырнул назад, да так, что по земле покатилась. Смотрю, как нескольких парней притащили во двор. Всех их знала лично. Годами меня охраняли. Семьи их знала. Неужели убивать их будет? Они же на улице стояли.

— Кто? Лекса, кто из них провел Графа в гримерку? — Я не знаю-ю-ю-ю.

— Может, этот? — направил пистолет и выстрелил. Я закричала, закрывая уши руками.

— Смотри. Смотри, я сказал. Они все из-за тебя сдохнут.

Никчемные уроды.

Я глаза разлепила, а от слез все расплывается, и страшно посмотреть на человека, лежащего на земле. Только вижу, как красное пятно по плитке растекается.

— На них смотри. Начинаешь вспоминать?

— Да никто из них его не провел. Никто мне ничего не передавал. А если и передавали, не видела я. Клянусь, — Не видела, значит. Вот и отлично. То есть виноваты, получается. Все. Так я и думал.

Несколько выстрелов — и пятеро охранников упали на землю, а я, захлебываясь воем и слезами, уткнулась головой в мрамор, чтобы не смотреть.

— Сегодня я убил их, а завтра я так же расстреляю всю семейку Воронова. Ясно? Если еще раз с ним попробуешь встретиться. Уведите ее. Глаз не спускать. Все отслеживать. Звонки, смски, мейлы, соцсети. Чтоб муха без моего ведома не пролетела рядом.

Я стояла у окна в своей комнате и смотрела, как трупы со двора выносят, как водой кровь смывают и чувствовала, как ненависть внутри цвет меняет с красного на черный, мутирует и растет. И страх вместе с ней. Не за себя. А что отец слово свое сдержит и Андрея убьет, если тот приблизится ко мне. К компьютеру неделю не подходила и сотовый отключила. Сидела на кровати, забившись к стене, и в одну точку смотрела. В ушах все еще выстрелы эти стояли и звук падающих тел. Глухой и отвратительный. Словно мешки о землю… А ведь они людьми были, ели, смеялись, любили. Дети у них, жены, матери. Я слышала, как отец отдавал распоряжение семьям денег заплатить и сказать, что охранников убили на концерте. Он даже устроил поминки у нас в особняке, траур надел и гостей созвал, вместе с близкими всех тех, кого так хладнокровно у меня на глазах расстрелял. Палач жалел родных своих жертв и лицемерно поднимал тост за погибших. А я за столом сидела и смотрела как ему руки целуют и благодарят. Меня знобило и, казалось, выворачивало наизнанку только от звука его голоса. Мне хотелось, чтобы он умер. Вот так взял и не проснулся однажды утром. Я бы так же надела траур и скорбела по нему, как он сейчас по своим жертвам.

Я тогда около недели есть не могла. К еде прикасаюсь, а мне кажется она вся червями кишит и гнилью воняет. Скольких он убил, чтоб у нас на столе все это стояло? Вся эта роскошь. На чьих костях построен дом наш? За счет чьей жизни я имею все то, что имею? В одну из ночей встала и все свои вещи из шкафов подоставала, а потом спичкой чиркнула и подожгла у себя в комнате. Тут же сработали датчики на пожар. Полилась вода, а я смотрела, как в мою комнату врываются люди, как заливают огонь, суетятся… Могла б — сожгла бы здесь все дотла. Меня после этого в частную психиатрическую клинику отвезли. Не думаю, что это затея отца была, скорее всего, Саид придумал. Это он меня из спальни на руках вынес и ожоги на пальцах мазал мазью, укачивая, словно маленькую. Отца тогда дома не было. Он даже не приехал. Звонил мне на сотовый, но я не отвечала, только равнодушно подальше в ящик засунула и на постели свернулась калачиком. Таблетки не принимала, делала вид что глотаю, потом выплевывала. Врач сказал, что это возрастное. Протест родителям. Попытка что-то доказать, вырваться из-под контроля. А мне в лицо ему хотелось смеяться. Да что он вообще знает обо мне? Никакой это не протест. Это сознательное желание сжечь все то, что нажито на чужой боли и смерти. Что не могу я носить эти дорогие тряпки, эти украшения. Они мне кровью воняют. Прикоснуться к ним не могу. У меня на глазах родной отец людей расстрелял, а он это протестом называет? Пусть засунет свой долбаный диплом себе в задницу и сделает клизму. Впрочем, я ему так и сказала, глядя в глаза и получила ментальный оргазм от того как вытянулось его лицо, и он быстро-быстро заморгал глазками. Что такое? Неприятно правду слышать? Давай еще ботинки мне оближи. Папа заплатит. А что? Хорошая терапия. Докторишка в отместку назначил мне пару уколов от которых я проспала несколько суток. Но на большее не отважился. За шкуру свою слишком трясся. Как и все вокруг Ахмеда Нармузинова. Ненавижу тварей продажных.

Но я не хотела, чтоб меня выписывали. Мне здесь было хорошо. В этой пижаме больничной и в четырех стенах. Где я отца не видела и не слышала. Где по ночам могла об Андрее думать и не бояться, что в мои мысли ужасом ворвется эхо от выстрелов или голос отца, отдающий приказы тела вывезти и вымыть пол. Так, словно, не людей убил, а случайно вино разлил. Здесь мне было не страшно и спокойно. И я надеялась, что Андрей не найдет меня. Да, я отчаянно молилась, чтоб не искал, чтоб забыл обо мне. Пусть лучше так. Пусть я буду корчиться от тоски и отчаяния, грызть по ночам подушку и рыдать над своими воспоминаниями, чем узнаю, что из-за меня с его семей или с ним что-то случилось. Они и так натерпелись от моего отца. Столько горя, столько боли он им причинил. Иногда в висках остро пульсировал голос Карины, как она рассказывала о тех тварях, что ее насиловали в машине, о том, что Андрей узнал об этом и плакал, ходил с ней на руках по палате и плакал. Я даже думать не могла, как ему было больно в тот момент… потерять жену и знать, что твоего ребенка… А он так не смог. Не смог ко мне, как они к его дочери. Потому что человек. Это я у животного родилась. Это я убийцу отцом называю и фамилию его ношу.

"— Ты дура, Лекса? Малолетняя идиотка. Думаешь, ты ему нужна? Думаешь, ради тебя приходил? Он мне отомстить хочет. Мне. Через тебя. Подбирается. Удары наносит. Даже сейчас то, что я тебе говорю, уже триумф для него. А ты настолько тупая. Как твоя мать, подстилка русская. И ты такая же. Шлюха и шваль. Кто между ног погладил, к тому и ластишься. Отвечай, кто из наших помогал".

Если это правда, я даже винить Андрея не могу. Только внутри все от боли сжимается и в узел скручивается, в клубок противоречий, в ржавую колючую проволоку. Не виновата я. Не виновата. Я же просто полюбила его. Просто счастья с ним хотела. Совсем чуть-чуть. Прикоснуться лишь кончиками пальцев ко льду его и немножко согреть. Мне ничего не надо было. Только по утрам в его глаза смотреть и утопать в этом черном бархате, заворачиваться в него, как в кокон и тонуть… тонуть… тонуть. Даже любви не хотела. Мне моей хватало для нас двоих. Я бы могла его согреть. Я это чувствовала… В тот момент, когда впервые улыбнулся мне, внутри ощутила эти покалывания легкие, этих бабочек, о которых все пишут. Они ведь и на самом деле существуют, только живут очень мало. Я бережно любила каждую из них. Гладила их крылышки, выпускала летать на волю вместе с моими воспоминаниями о каждом его прикосновении и поцелуе.

А в голове новая музыка рождалась, сотканная из необратимости и тоски. Я ее пальцами на подоконнике отстукивала и пела про себя. Через неделю меня повезли в город на осмотр. Я сильно сбросила в весе и отказывалась от еды. Мой личный врач забеспокоился, что здесь могут быть причины иного характера. Меня сопровождали два охранника, и они же сторожили у каждого кабинета. Когда привели в женскую консультацию я с ужасом выдохнула. Ну вот и настал момент истины. Отец все узнает и что будет после этого одному Богу известно. Скорее всего, он меня пристрелит так же, как и тех несчастных, а потом начнет Андрею мстить. Я тогда устроила истерику прямо возле кабинета. Я кричала на всю клинику так громко, что сбежался весь персонал… но осмотра так и не избежала. Когда зашла за дверь и, задыхаясь, села в кресло врача мне казалось, что я лучше выпрыгну из окна, чем позволю ей к себе прикоснуться.

— Александра, не бойтесь, вас никто не тронет без вашего согласия. Выпейте воды.

Пожилая доктор подвинула ко мне стакан и снова склонилась над бумагами. Она что-то очень долго заполняла. Потом рассматривала какие-то папки, писала в них заметки и вносила данные в компьютер. Я понемногу расслабилась от ее спокойствия, зубы перестали стучать и судорожно сжатые пальцы перестали теребить край кофты.

— Успокоились?

Я кивнула и сделала еще один глоток воды. Бросила взгляд на ужасное кресло, невольно вздрогнула и перевела взгляд на женщину.

— Вот и хорошо. Меня зовут Людмила Григорьевна и я буду вас наблюдать. Вы сдадите анализы в лаборатории и вернетесь ко мне на прием через неделю.

— А осмотр?

— А что разве не было осмотра?

Я резко подняла голову и встретилась с ее спокойным взглядом из-под круглых очков в тоненькой серебристой оправе.

— Посмотрите, я подробно описала в вашей карточке ваше состояние здоровья. Вам нужно будет расписаться, что осмотр вы прошли и были на него согласны.

Подвинула ко мне папку.

— Открывайте и читайте.

Я, все еще глядя на нее глазами, полными удивления, открыла папку.

— Читайте-читайте.

Опустила взгляд и сердце тут же подскочило в груди и ударилось о ребра, чтобы на секунду замереть, а потом пуститься вскачь с такой силой, что стало трудно дышать. Сверху над всеми бумагами и рецептами лежал прямоугольный лист с аккуратным распечатанным на принтере скрипичным ключом. Точь-в-точь повторяющим тот самый, что мне подарил Андрей.

Посмотрела на врача, и она мне улыбнулась, протягивая ручку.

— Расписывайтесь. Через неделю придете ко мне уже с готовыми анализами. Обязательно. Я вас записала на понедельник. На шесть часов вечера. И не переживайте. Ничего серьезного у вас нет. Нарушен гормональный фон, может быть есть небольшое воспаление в яичниках. Назначим вам таблетки, и все стабилизируется. Ситуацию я буду контролировать лично. С вами ничего не случится. Вы меня слышите. Александра? С вами ничего не случится. Вы меня понимаете?

Я быстро-быстро кивала и чувствовала, как на глаза слезы наворачиваются. Открыла рот чтобы спросить, но она отрицательно качнула головой, и я промолчала. Нельзя вопросы задавать.

Обратно ехала в машине, сжимая в ладони свернутый вчетверо скрипичный ключ, и руки тряслись от бешеных эмоций, раздирающих изнутри. Как? Как он узнал? Как нашел меня? Как вообще узнал о врачах, об осмотре и о том, чем мне это могло грозить?

Но ведь это же он. Мой мужчина. Он такой умный и сильный — все может. Везде найдет… везде достанет. Он мне обещал. А Граф всегда выполняет свои обещания. Когда-то он мне так говорил и ни разу не нарушил своего слова. И там… в гримерке обещал. Целовал жадно и обещал. Губы даже слегка засаднили, словно поцелуи на них навечно остались и горели, стоило о них лишь вспомнить.

У меня появилась какая-то призрачная надежда, что может быть у него все получится, и Андрей заберет меня. Он найдет способ обойти моего отца, и с нами и правда больше не случится ничего плохого. Когда подъехала к психиатрической клинике, увидела знакомую белую машину и несколько охранников внизу. Внутри все сжалось — отец приехал. Не один, а с Саидом. Медсестра радостно сообщила мне об этом, едва я вошла в здание. Она взяла у меня папку и предложила провести в кабинет главврача.

Но когда мы почти подошли, у нее зазвонил сотовый, и я сказала ей, что дойду сама. Я знаю куда идти. Она с недоверием посмотрела на меня, а я ей невинно улыбнулась, и девушка все же ответила на звонок. Я пошла по коридору, плотнее кутаясь в кофту. Как же здесь холодно из-за кондиционеров. Приблизилась к белой двери кабинета и остановилась, услышав голос отца. По телу прошла дрожь омерзения. Теперь я ее чувствовала каждый раз только при мысли о нем.

— Это генетика, Саид. И одна и вторая чокнутые. Надо было эту шлюху не трахать, а пристрелить сразу после того, как отымел ее в первый раз. Сейчас у меня не было бы этих забот. — Лекса не чокнутая. У нее стресс. Того, что ты устроил у девочки на глазах, никто бы не выдержал. Она всего лишь ребенок.

— Вечно ты всему ищешь оправдания. А я считаю, что только больная могла устроить пожар в собственной комнате. Только чокнутая могла влюбиться в моего врага.

— Ну кто знает, может, она назло тебе говорит. Лекса та еще язва. Вся в тебя. Вот где генетика явно видна. Не забывай, она и твоя дочь тоже.

— Не забываю. И я люблю ее. Сам знаешь. Любого придушил бы, если вред ей причинили… но это поведение. Это проклятое восхищение ублюдком. Слышу, и внутри все закипает.

— Ну ты ведь ошибся. Девочка чиста и невинна. Есть заключение врача.

— И слава Аллаху, что ошибся, иначе мне пришлось бы ее самолично придушить. Вот этими руками. Смотрел на нее и думал, что, если узнаю, что она, как мать ее, шалава дешевая, на тот свет отправлю.

— Как видишь, ты был к ней несправедлив.

В этот момент я резко распахнула дверь, и они оба замолчали. Отец широко улыбнулся и раскрыл мне объятия. — Мы приехали за тобой, моя девочка. Домой тебя заберем. Я ужасно по тебе соскучился.

Я позволила ему себя обнять, сжимаясь от отвращения и от дикого желания с воплями оттолкнуть от себя и орать, чтоб убирался, что лучше в психушке, чем с ним под одной крышей. Но я сдержалась. Мне теперь надо вести себя очень тихо. Пусть он успокоится и перестанет так меня охранять. И может быть тогда…

— Вернемся в город, и все будет у нас хорошо. Я рад, что ты меня не обманула. Мы с Саидом посоветовались и решили выдать тебя замуж за хорошего человека. Выросла ты у меня уже. Жениха я тебе нашел. Все для твоего счастья сделаю… Прости меня, милая.

А мне показалось, я в пропасть лечу на дикой скорости, так что кончики пальцев рук и ног враз занемели.

ГЛАВА 6. Карина

— Боже, как же я теперь ненавижу вот эту его улыбочку. Нет, скорее, ухмылочку… — подумала про себя, и по телу прошла волна какого-то непонятного отвращения. Отошла от двери столовой, где провела несколько минут, подсматривая за отцом.

Как иногда все может измениться всего лишь за одно мгновение. Еще недавно я мечтала о том, чтобы он опять улыбался. Счастья желала. Чувствовала, что на душе наконец-то становится спокойнее. Дурой была. Думала, что сможем жить дальше, рисовала в голове идиотские картинки семейных ужинов, елок на Новый год и радостных возгласов от очередного подарка с ярким красным блестящим бантом. Не знаю, почему именно красным, но так мне виделось. Так по — детски банально… Может быть, потому что у меня этого не было никогда. Была только мама, которая любила меня за двоих. Да какое там за двоих, она заменила мне всех. Никого не было у нас на всем белом свете, кроме друг друга. И я так эгоистично жаждала все это наверстать, пусть мне давно не пять, и даже не десять, что готова была забыть весь этот кошмар, который нам пришлось пережить. Простить ему смерть мамы… сжав зубы, глотать слезы по ночам после очередного кошмара, потому что было ради чего. Ради будущего, в которое я наконец-то начала верить. Только зря… Наивная дура. Идиотка, которую обманывали те, кому осмелилась опять довериться. Отец… Господи, наверное я не смогу опять назвать его так. Никогда. Противно. Гадко и больно. Что опять поступил так со мной. Он обещал. Обещал отомстить. За меня и за маму. Он обещал.

Приложила руку к щеке… опять слезы. Только не от жалости к самой себе, а от обиды и ненависти. Что предал меня опять. Нас предал. О своих лживых обещаниях забыл, и теперь сидит вот там и ухмыляется… О ней, наверное, думает. Я этот блеск в его глазах давно заметила. И как смотрит иногда вдаль задумчиво, только взгляд уже другой. Вообще он стал другим. Взгляд вроде тот же, слова, тон голоса, только все равно, он не тот, что раньше. Словно легкость какая-то в теле появилась. Хоть напряжен, как обычно, задумчив, суров, морщина между бровями неизменная, но словно дышит иначе. Полной грудью наконец-то… Я все это чувствовала… Просто подумать не могла, что все дело в этой суке. Змея… вот она кто. Подлая и лицемерная. А какой еще могла быть дочь у такого отца? В душу влезла, подругой прикидывалась, обнимала меня, по волосам гладила, слезы утирала, а после этого к папе в койку… Гадина. Подлая тварь. Что же ты с ним сделала. Что он вообще нашел в тебе? Боже-е-е-е, как же я их ненавижу. Обоих. Пусть сдохнут. Исчезнут… а я. Я буду собирать себя по кусочкам. Заново. Я умею. Научилась. Спрячу горькие воспоминания куда-то глубоко, настолько, что сама забуду, куда их засунула. Заставлю себя забыть, хотя и знала, что болеть будут… ядовитой занозой. От мимолетного взгляда на случайного прохожего, который будет похож на Андрея Воронова или звуков знакомой песни когда-то любимой Лексы…

Черт. У меня все равно до сих пор в голове не укладывалось… Как же это жестоко. Я же обожала ее. Душой прикипела, так, словно нашла наконец-то родного человека. Не могла понять, как такое возможно. Виделись всего несколько раз, а чувство, как будто душу родственную нашла. Легко так с ней было, просто, даже о самом больном говорить.

Чувствовала, как оковы с себя сбрасываю… А взамен? Ложь и подлость. Почему? Боже, почему? За что ты меня постоянно наказываешь? В чем провинилась? Или это тот случай, когда детям приходится искупать грехи родителей?

Я до сих пор этот момент помню, как сообщение на телефон пришло. Музыку слушала, наушники воткнула и смотрела в потолок, думала о том, что нужно здесь все поменять. Захотелось свою комнату преобразить, переклеить обои и поставить вот в том левом углу вазу в виде переплетающихся женского и мужского тела в белом и черном цвете. Когда я ее на витрине увидела в торговом центре, она мне сразу понравилась. Папа уже не раз спрашивал, определилась ли я, кем хочу стать, и вот чем дальше, тем отчетливее понимала, что меня влечет дизайн. Хотелось начать менять мир вокруг себя… Создавать уют, гармонию, научиться читать людей и воплощать их внутренний мир во внешнем пространстве. А когда еще раз на дверь и стены посмотрела — рассмеялась. Ужас, неужели это и правда моя комната? Эти мрачные плакаты, темные занавески на окнах… вот она — обитель депрессии. Поднялась резко, распахнула шторы, форточку открыла и вдохнула воздух полной грудью. Руки в стороны развела, потягиваясь… Не знаю, почему-то подумалось мне тогда, что все непременно будет хорошо. У нас у всех… и вдруг увидела, как замигал дисплей смартфона.

Так-так, кто у нас там… А когда нажала на иконку с изображением конвертика, телефон из рук выпал, и я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Перед глазами поплыло все, превращаясь в черные круги, и ноги вдруг ватными стали. Как же вздох сделать? Обхватила пальцами горло, как будто это помочь могло… Потому что пошевелиться не могла, казалось, что чья — то стальная рука сердце пальцами сжала, не давая возможности хоть какое — то движение сделать. Там… там фотография. Папа с ней. Не просто рядом. Целует… Господи. Этого не может быть. Нет. Это, видимо, чья — то злая шутка. Монтаж. Фотошоп. Да, точно. Миллион оправданий и версий за секунду возникло, но их гул в ушах заглушал, и пульсация в висках. До тошноты и какого-то дикого отчаяния, что это не обман. Хотела верить, что все не так, только душа все чувствует намного острее и знает все… знает… и это знание приходит намного раньше, чем осознание. Когда не нужны никакие доказательства. А ты кричишь немым криком, не хочешь верить, уговариваешь себя, успокаиваешь, ненавидя ее, свою душу, потому что она знает… все именно так. В комнату тогда кухарка зашла, притащила поднос какой-то, а меня от одного вида еды затошнило. Она запричитала, что я бледная, что скорую вызывать нужно, а когда я выйти хотела, она мне путь загородила… и я тогда сквозь зубы процедила, что сейчас из окна сигану, и тогда мой отец ей голову свернет. Видимо, тон моего голоса был далек от шутливого, и она оцепенела. Я в ванную тогда зашла и закрылась, включив холодную воду и хлопая себя по щекам. Внутри бурлит все, только поняла, что если сейчас скандалить начну — только хуже будет. Выяснить все нужно. Что там у этих двоих… И сделать все для того, чтобы отцу из головы дурь выбить. Седина в бороду, черт бы его побрал… Во рту вдруг горько стало, сплюнуть захотелось от мысли, что между ними было что — то… Вот в этом вот доме, за несколько метров от меня. В его спальне, на его кровати, которую он должен был с матерью делить… Опять задыхаться начала, смотря на себя в зеркале, и глаза яростно вспыхнули. У меня у самой от этого взгляда мороз вдоль спины пробежал… Ненависть. До неконтролируемого желания избавиться от того, кто причинил боль… Не важно, какой ценой. Чтоб исчезла. Навсегда и насовсем. Они думали, что смогут до последнего меня за идиотку держать, а потом перед фактом поставить? Совет да любовь? Черта с два. Если он свои клятвы забыл, то я нет. Не бывать этому. Уничтожу… собственноручно. Не замечала в себе раньше такого. Наверное, так происходит, когда переступаешь личную грань, становясь другим человеком. И не всегда этот шаг мы делаем в момент самого большого несчастья, которое с нами случается. Как в той известной поговорке, что можно вынести тысячи бед, а потом сорваться от того, что в чае слишком много сахара.

Телефон на автомате взяла, и пальцы словно сами нужный номер нашли…

— Настя, — справляясь с очередным приступом удушья, — привет…

Она, видимо, почувствовала, что я не совсем в порядке, это было слышно по ее взволнованному голосу.

— Карина. Ты где? С тобой все в порядке? Алло.

— Я дома, не волнуйся.

— Карина, что у тебя там происходит, — наверное, услышала шум воды, — ты молчи, я сама буду говорить. Отвечай только "да" или "нет"…

Я даже впервые улыбнулась, правда, невесело. Забавно… Прям как игра в детективов. Я понимала, конечно, ее мысли — подумала, что я опять во что-то влипла, и вот теперь, когда в угол загнали, хвост поджала и звоню, чтоб меня вытащили. И ведь, что самое главное — она готова была это делать. Помогать. Вытаскивать. Не от большой любви, конечно. Вернее, от большой, только не ко мне, а к отцу моему. Я была уже достаточно взрослой, чтобы улавливать все эти женские эмоции. Ревность тщательно скрываемую, раздражение, если внимания достаточно от отца не получала, попытки со мной подружиться и сблизиться. Ее давно перестала устраивать роль доброй и закадычной подруги и по совместительству любовницы, пора было выходить на другой уровень. Да что тут говорить, я и сама уже почти смирилась ней в роли собственной мачехи.

— Насть, да я правда дома. В ванной просто. Тут ушей много под дверью, сама понимаешь. Разговор есть… — Может, объяснишь наконец-то?

— Я тебе сейчас ММS брошу. Жди…

Пауза… секунда, пять, десять. Что, неприятно? Еще бы… Знаю, что неприятно.

— Откуда у тебя это? — голос дрогнул, и я услышала, как она сделала глоток. Интересно, сейчас она тоже обойдется своим белым вином, или в бокале что — то покрепче?

— А разве это важно, откуда?

— А зачем ты мне это прислала? Твой отец взрослый человек, он сам разберется со… — опять глоток, — своей личной жизнью. — Хм, ну раз так, то… — замолчала, давая ей время передумать. Я не такая идиотка, чтобы поверить, что ей плевать. Да тут даже элементарное самолюбие должно сыграть. Поматросил и бросил. Кому это может нравится? — Я — то думала, тебе подобные картинки не особо по душе, как, например, мне. — Не одобряешь выбор отца, Карина? — вот они, нотки заинтересованности в голосе. Какая разница, что она вдвое старше меня, человеческие эмоции одинаковы что в шестнадцать, что в тридцать пять. Тем более, если речь идет об обиженной женщине.

— Скажем так, я думала, он будет другим. И не намерена менять свою точку зрения…

— Он уже знает, что ты в курсе?

— Нет… но скоро примчит. У нас, знаешь ли, работает достаточно истеричек запуганных, которые ему о каждом моем шаге докладывают. Думает, я тут вены резать собралась. — Значит, убеди его, что это очередной всплеск гормонов и язык за зубами держи. — И что нам это даст?

— Хотя бы то, что он не будет с тобой осторожничать и пытаться что-то скрыть.

— Как хорошо ты его знаешь… — вкрадчиво сказала я, но внутри кольнуло что-то. Все же мысль о другой женщине рядом с отцом до сих пор приносила боль.

— Далеко не хорошо, но некоторые вещи изучить успела. А Настя заметно взбодрилась. Еще бы, сама того не ожидая, получила в одном лице и союзницу, и мотивированного исполнителя… Только самое главное во всем этом было то, что я готова была на все что угодно, лишь бы прервать эту связь. Когда отец приехал тогда, весь взволнованный и бледный, в первый момент мне хотелось влепить ему пощечину и наговорить кучу гадостей, выплескивая всю свою обиду и злость, только сдержалась. Сжимая пальцы в кулаки, впиваясь острыми ногтями в кожу, пытаясь улыбаться и шутить, что пора менять прислугу, а то с такими сердобольными и до инфаркта недалеко.

Он осматривал меня с ног до головы, обнимал, не видя, как я от злости сцепила зубы, осматривал руки и заглядывая в глаза.

— Карина… что здесь произошло, пока меня не было? — Да нормально все… — чувствуя, как застревает в горле то самое слово, которое я должна произнести, — пап. А где ты был?

Не ответил сразу, а у меня вопрос в голове вертится "скажет правду или будет подло врать", и вслед за ним надежда трепыхаться начала, что не сможет в глаза соврать.

— По делам, моя хорошая…

Полетела надежда стремглав вниз, разбиваясь и кровью истекая, дергается в предсмертных конвульсиях и хрипит, никак подохнуть не может.

— Что за дела? Ты никогда не рассказываешь…

— Расскажу, Карина. Когда решу — сразу расскажу, а пока… нечего.

С того дня я стала шпионом в собственном доме. Пока что мне не удалось разузнать многое, только обрывки фраз, какие-то телефонные разговоры. Я очень ошибалась, когда думала, что это будет легко. Отец вел себя так, словно вокруг враги, даже когда оставался наедине с самим собой. Даже когда к нам приезжал Макс, они разговаривали, как обычно. Ну или же просто я не до конца понимала, о чем речь. Меня это злило. Не знаю, что больше: то, что я ничего пока не узнала, или же то, что не понимала, что конкретно я ищу. Пролетали дни, о Лексе ничего не было слышно… Неужели он забыл ее? А что, если все это и правда какая — то нелепая случайность? Вот эта фото, слухи, мои домыслы… Каждый раз, когда меня одолевали подобные сомнения, я опять смотрела на снимок.

До чего же сложно было делать вид, что ничего не изменилось, улыбаться, спускаться на завтрак, наблюдать за тем, как он пьет свой черней кофе без сахара, от которого можно было умереть прямо на месте. Гадость несусветная. Вот как сейчас. Отпивает из чашки, а мне хочется съязвить, что не молодой уже, пора сердце беречь, тем более с такой молодой любовницей. Кусаю себя за язык или щипаю больно, чтобы так паршиво на душе не было и чтоб не проговориться раньше времени.

— Па-а-ап, — говорю, как привыкла, а саму тошнит от своего же лицемерия.

— М-м-м, — почти не отрывая взгляда от планшета. И что же там его так сильно увлекло? Не замечала за ним раньше такой страсти к гаджетам. И читает так увлеченно. Не зная своего отца, подумала бы, что он листает страницу с пошлыми анекдотами.

— Я тут подумала…

— Так-так, я весь во внимании.

— Я бы так хотела на уикенд куда — то за город уехать, ты сможешь? — и не дожидаясь ответа, затараторила, — Па-а-ап, всего на два дня. Даже на полтора. Ну неужели у тебя не найдется времени для любимой дочери?

— На полтора, говоришь?

— Да. Всего полтора. Ура-а, спасибо, я знала, что ты согласишься, — и по-детски захлопала в ладоши, а когда увидела свое отражение в оконном стекле, саму себя проклинала за это идиотское представление.

— Куда от тебя денешься, съездим, конечно. И правда, отдохнуть немного нужно…

— Вот. И я об этом. Тем более мы так мало времени проводим вместе. — И теперь контрольный, чтоб не отвертелся. — Я же скуча-а-аю…

Обняла… выдерживая положенные секунд тридцать, чтобы можно было освободиться от его захвата. А когда он ушел, схватила быстро смартфон, чтобы набрать SМSку Насте.

ГЛАВА 7. Андрей

— Андрей Савельевич? Что скажете?

Услышав свое имя, слегка напрягся, так как встретился с вопросительным взглядом не только владельца баритона, который вывел меня из задумчивости, но и остальных коллег. Они сидели за огромным столом в комнате для переговоров и все как один на меня уставились. Повисла неловкая пауза, так как все ожидали моего ответа, только я понятия не имел, что говорить. Высокий мужчина в светло-сером костюме стоял возле доски с какими — то надписями, графиками и диаграммами и теребил в руках слегка подрагивающую указку. Над его верхней губой выступили капли пота, уверен, это приносило ему жуткий дискомфорт, только смахнуть их или промокнуть салфеткой не мог, так как стоял на виду у всех и ждал моего вердикта. Переминаясь с ног на ногу.

Волновался. Еще бы. Ведь от моего ответа зависит, получат они деньги или нет. Поиски инвестора — дело непростое. На протяжении всех двадцати минут, пока он с воодушевлением рассказывал о проекте и о том, как нам повезет, если мы вложим в него деньги, я наблюдал за этим белым воротничком, как за актером немого кино. Да, именно немого. Потому что ни черта не слышал. Ни слова. Смотрел на его шевелящиеся губы, размахивающие руки, как меняется мимика, но думал совсем о другом. Нервно стуча пальцами по столу, поглядывал на телефон, который, как назло, упорно молчал. И мне казалось, у меня у самого над верхней губой капли пота выступают. "Черт. Она же уже должна была выйти оттуда. Сорок минут прошло. Что там происходит? Если что-то сорвется… Дьявол, нет. Не сорвется. НЕ сорвется, потому что Я так хочу. Не сорвется, потому что МНЕ так нужно" На аргумент, конечно, не особо тянуло, но эта внушаемая самому себе уверенность помогала держаться сейчас. Потому что мне давно хотелось послать на хрен всех этих людей и остаться одному. И с каждой минутой это желание усиливалось. Но я лишь руки со стола убрал, чтобы не видно было, как они в кулаки сжимаются от желания разгромить здесь все к чертям. Послать на хрен потенциальных партнеров и заняться ЕЮ. НАМИ. Пальцем ее тронет ублюдок Ахмед — я с него мясо ложечкой сковыривать буду. Вот что мне сейчас было важно. Внутри все переворачивалось от мысли, что происходит в эти самые минуты в той злосчастной больнице. "Почему, бл… они не звонят?"

— Эм, возможно, у вас есть какие-то вопросы, Андрей Савельевич? — теперь дрожала не только его указка, но и голос.

— Нет, спасибо, мне все ясно. Но вы понимаете, такие решения не принимаются мгновенно. Мы сообщим вам наш окончательный ответ в течение недели…

— Да, конечно, но если вдруг у вас возникнут вопросы, то… — Не возникнут, — ответ прозвучал более, чем жестко. — До встречи. Вас проводит наш секретарь.

Когда наконец — то чертов кабинет стал пустым, я схватил в руки телефон с намерением позвонить Людмиле Ивановне, но в последний момент остановился. Она может сейчас быть не одна. Ахмед мог дать указания своим шакалам не оставлять Лексу ни на секунду, плевать, даже если она в уборную соберется. От этого долбаного ублюдка можно ожидать чего угодно. Угомонись, Граф. Испортить можешь все, и тогда все усилия псу под хвост пойдут. Садись и жди. Хватит с тебя пролетов.

Бл… я похож на сумасшедшего. На психа, который разговаривает с самим собой. Дожил. Только давно ничего не мог с собой поделать. Если раньше каждый день по инерции проживал, то сейчас заставлял себя делать то, что должен. Дела, встречи, сделки, переговоры. Чтобы не развалилось все, что от отца досталось. Империя Воронов. Черная, кровавая, алчная, но это наша жизнь. К чему сантименты, когда то, чего мы достигли, было не только нашим рабством, но и свободой. Хотя осточертело все до ужаса, и внутри кавардак. Руки ни к чему не лежат, мысли друг за друга цепляются, заставляют бежать постоянно куда-то, чтобы не останавливаться ни на секунду. Иначе наизнанку выворачивает от тревоги, тоски и ядовитой ярости. Только от себя не сбежишь. Чем сильнее хватался за свой кусок счастья, тем больше оно из рук моих ускользало и тем желаннее становилось. Такое, без которого уже ни хрена жить не хочется. Вкус ощутил и все — зависимостью по телу растеклось, требуя немедленно еще. Скучал по ней безумно. Веки прикрывал — и ее видел. Глаза омуты, которые в саму душу смотрят, а в зрачках — грусть. И мне хочется целовать их, слезы непрошенные прогнать, и ее крепче к себе прижать. Я даже тепло ее кожи в эти моменты чувствовал, как обнимаю сильно, до хруста, отпустить боясь. И голос слышал. Ее "Андре-е-е-ей", от которого улыбаться хочется, как мальчишке, и все тело возбуждение охватывает. Она знала это и всегда пользовалась. Заманчиво улыбаясь, опуская пышные ресницы и покрываясь румянцем от предчувствия моей реакции и того, что за ней последует. А потом выдох разочарования, потому что все это лишь в голове, на уровне ощущений, а вокруг — холод. Леденящий, потому что ее нет рядом. И между нами такие стены выстроили, что я только и пытаюсь найти брешь или разнести их на хрен.

И чем больше я к ней хотел и с ума по Лексе сходил — тем больше препятствий на пути возникало, тем шире дороги расходились, и сама она становилась все дальше. Как будто с каждым днем вот эта гребаная стена между нами все выше становилась. Я ощущал это настолько явно, что иногда становилось страшно. За нее… Что пробраться к ней все тяжелее, как будто все силы ада мешают, посылая нам свои проклятия.

Ахмед окончательно с катушек съехал — любого, кто в дом входил и выходил, проверяли так, что досмотр в аэропорту показался бы им детской сказкой. Металлоискатели, сканеры, не удивлюсь, если в конце еще и через детектор лжи приходилось проходить. Подонок боится настолько, что скоро собственное отражение начнет подозревать в предательстве. Я столько времени голову ломал после того случая в гримерке… Как подобраться к ней поближе. Миллион вариантов продумал. Внедрить своего человека было сложно, но возможно. Только толку от него будет мало. Близко к себе ублюдок и так не подпустит, а мишура вроде садовника или конюха мне ничем не поможет. Если попадется — уберут на месте. А мне своих людей хоронить надоело.

С Изгоем и Максом долго мозговали, как прослушку можно установить, и каждый раз в тупик упирались.

— Граф, все, что раньше использовали, считай, в пролете, — Слава потирал подбородок пальцам. — Там кроме Саида к нему хрен кто приблизится… Уверен, камер полон дом, если кто в кабинет из чужих войдет — все накроется.

— А если не в кабинет? — с прищуром сказал Макс. — А куда, Зверь? В спальню, что ли? Бл… я знал, что ты извращенец, но не настолько.

— Все верно, Изгой. Я хуже.

— Бл… что за родственники у меня?

— Сочувствую. Смирись…

Этих двоих явно надолго лучше одних не оставлять.

— А ведь в этом что-то есть, Изгой, — после слов Макса мне в голову пришла одна идея. Бредовая на первый взгляд, но выбора все равно не оставалось.

— Граф, нет… Только не начинай. Ты же вроде это… нормальный.

— Иди к дьяволу, Слава. Кто о чем, а я о прослушке. Допустим, внедрить туда человека, который бы был приставлен к Ахмеду, нереально. Признаю. Но ведь он еще ест, спит, одевается, в конце концов. Если с приготовлением еды туговато будет — травануть его слишком многие мечтают, то с гардеробом… Ублюдок так обожает свои белые костюмы, что я зуб даю, их каждый день если не меняют, то в химчистку возят…

— Андрей, ты что, хочешь жучок ему прямо за подкладку пиджака всунуть? Хм… какой ты дерзкий, однако. — Он шарахается от подставы снаружи, а она будет в миллиметре от него же.

— Окей, Граф. Допустим, мы найдем способ, как запустить туда кого-то из своих…

— Но ты же знаешь, какой он там дозор устроил. Ты туда аппаратуру никак не пронесешь… — подхватил Макс.

— Да, вот здесь облом, над которым я бился уже тысячи раз. Нам эту аппаратуру нужно другим способом доставить. — Ага, другим, — хмыкнул Макс, — шапка-невидимка подойдет? Или Ваше Графство ковер-самолет закажет.

— Макс.

— Эй, тихо. Спокойно.

— Да нет, Макс, это же гениальная идея.

— Изгой, ты номер дурки знаешь?

— Послушайте меня. Как я раньше не мог додуматься. Ахмед… этот придурок же голубей держит. Кстати, тоже белых. Не знаю, на кой черт они ему нужны, но у него две голубятни есть. Александра рассказывала.

Изгой с Максимом смотрели на меня, как на сумасшедшего. И я их, кстати, понимал. Мне и самому это казалось полным бредом, но выбора все равно не оставалось.

— Только не говорите, что не знаете, как в тюрьмы наркоту иногда переправляли…

— Епрст, — Макс ударил себя по лбу. — Я-то знаю, вопрос, откуда это знаешь ты. Или я плохо изучил твою биографию? — Теоретически это можно провернуть. Можно. Но есть нюансы… — перебил его Изгой.

— Начать, пожалуй, стоит с поиска белого голубя… — подбил итог беседы я.

* * *

Когда врач из больницы позвонила и подтвердила, что Лекса у нее была и что все под контролем, я наконец-то смог выдохнуть. Как будто ношу с плеч сбросил. С моей девочкой все в порядке… по краю лезвия ходила все это время, на волосок от расправы ахмедовской была. О том, что эта тварь могла с ней сделать, даже думать было невыносимо. И я словно по рукам и ногам связан. Как же это сводит с ума. Вот это бессилие что-либо предпринять прямо здесь и сейчас. Забрать, увести, защитить, и придавить наконец-то эту гниду, будь он проклят. Иногда от ненависти к нему крышу рвало по полной.

Разорвал бы суку.

Я опять на часы смотрел и мысленно кадры в голове составлял. Ахмед увидит заключение врача, это его успокоит. На какое-то время так точно. Что нетронута дочь, не отдалась врагу. Вот что он видел в своих самых жутких кошмарах. Так что можно будет надеяться на какую-то оттепель в его контроле. И я должен это использовать по полной. Звонить ей? Нет. Ни один скрытый номер не поможет. Телефон — это самое первое, что он все же будет контролировать. Нельзя так подставляться. Остается только интернет.

Открыл крышку ноутбука, вбивая в поисковик любимое до боли имя. Она ведь певица. Она же общается со своими поклонниками. По крайней мере, раньше так точно.

Черт… сколько тут мусора. Фан-клубы, "Мы обожаем Лексу", "Лекса — наш кумир", "Лекса — лучшая". А аккаунтов с ее фото около двух десятков. Бл… Что за идиотизм. За какой же маской ты прячешься, моя маленькая? Листаю все подряд, думая о том, за что зацепиться можно. Те аккаунты, на которых владельцы были в сети на протяжении последних двух часов, отбросил сразу. Не до соцсетей ей было однозначно, пока тебя по врачам таскают и ты в шаге от разоблачения. И с помощью такого нехитрого фильтра удалось отсеять все, кроме двух. Зашел на первую. Фото в концертном костюме, яркий макияж, много песен, клипов на странице, но что примечательно, нет комментариев. Странно, но еще ничего не значит. А вторая… когда зашел и полистал, сразу осенило, что это ее. С виду все так же — фото, аудио, видео, но только мне в глаза одна примечательная деталь бросилась. Фотография заснеженных елей и под ней мелодия "Венский вальс". Сердце вскачь бросилось, и я к экрану как будто прилип. Так, словно притронуться к чему-то родному смог. Ведь поймет лишь тот, кто знает. Все в этой записи говорило о том, как тоскует. Как хранит в памяти каждый момент, что вместе провели. Как хотела бы кричать об этом, но нельзя, но и в себе держать не удается, выплескивается наружу… вот так вот. Через красивую картинку и традиционную для любого музыканта классику. Не могло быть сомнений. Нашел. Это она.

Список друзей… Твою ж мать. Сколько-сколько? Похоже, кому-то придется отчитаться. С этим я потом разберусь. Сейчас нужно подумать, как среди всего этого сброда не затеряться.

Зарегистрироваться… Ок. Сейчас. Введите имя и фамилию.

Еще что вам ввести? Группу крови? Размер желчного пузыря? Имя и фамилия? Ну нет, не Андрей же Воронов на самом-то деле. И не Ваня Иванов тоже. Нужно что-то, что привлечет ее внимание. Вот так же, как ее Венский вальс.

Перебрал вариантов двадцать, пока вдруг не понял, что все элементарно. Заполнил пустое поле двумя словами — Твой Андроид. Еще и фото зеленого робота. Идиотизм. Согласен. Но ведь… поймет лишь тот, кто знает. Теперь-то я уж точно в этом убедился.

Итак, добавить в друзья… Запрос отправлен. И? Что теперь?

А теперь нужно ждать, Воронов. И надеяться, что все сработает. Более неприметного способа выйти на связь не сыщешь. И вот теперь мысль о том, что у нее в друзьях десятки тысяч, оказывается, сыграет нам на руку.

Листал страницу, каждую фотографию рассматривал, улавливая каждый ее жест, взгляд, улыбку, и сейчас каждое изображение таким родным кажется, даже когда на те снимки смотрел, когда незнакомы были. Была ли она счастлива? О чем мечтала и думала, позируя фотографу? Кому улыбалась? И как изменилась сейчас… Песни прослушал, каждую, в каждую строчку вдумываясь. Впервые. Раньше избегал любого напоминания, а сейчас добровольно в этот океан воспоминаний и эмоций окунаясь. Так, словно через свою музыку она могла рассказать о себе все.

И голос. Он звучал тоже иначе. Потому что я улавливал знакомые звуки, даже произношение, вспоминая, как она говорила со мной, делая так же. Порой нам не нужно видеть человека, чтобы ощутить его рядом, а иногда даже самое близкое присутствие вызывает чувство, что ты один.

И вот наконец-то дождался. Когда уведомление пришло, что в друзья добавлен, даже замер на секунду. Интересно, что чувствует она по ту сторону экрана? Узнала ли? Она ли вообще там? Или автоматически запрос приняла? Почву нужно прощупать для начала.

Твой Андроид: Здравствуй, Александра.

И стер моментально. Ты бы еще сударыня написал. Не соблаговолите ли вы пообщаться. Ага… Если это не она с гаджетом сидит и ее проверяют, сразу поймут, что пишет явно не один из ее фанатов-подростков.

Твой Андроид: Привет, Лекса. Круто поешь.

Лекса: Привет. Спасибо. Рада, что нравится.

Твой Андроид: Я на твоем концерте был. Просто офигенно.

Такой заряд получил.

Лекса: На последнем концерте?

Твой Андроид: Да. Там друзья говорили, фоткались с тобой, но мне не повезло тогда прорваться со всеми…

Последний ее концерт был как раз тогда, когда наш побег сорвался. И если это она, то должна все понять.

Твой Андроид: И имя у тебя красивое. Это псевдоним?

Лекса: По-моему, под псевдонимом тут не я;)

У меня аж скулы свело со злости. Это она что, вот так вот черт знает с кем может разговаривать? Да это же чистой воды кокетство. Что за хрень? Доберусь — придушу. Только с ней ревность такая бешеная. Никогда себя таким не помнил и не знал. А с ней, только намек на другого мужика, и меня срывает с контроля. Или все же узнала? Хотелось в лоб спросить, но нельзя пока. Кто угодно может писать от ее имени.

Твой Андроид: Иногда псевдоним может рассказать о нас намного больше, чем имя… Лекса: Думаешь?

Твой Андроид: Уверен. Имя нам дают без спроса, а псевдоним мы выбираем сами… читал в какой-то книге новой такое высказывание. Кажется, "Джокер" называется. Лекса: Ну, или кто-то придумывает его вместо нас. Да, Андроид?

Твой Андроид: И много псевдонимов ты придумала? Лекса: Нет, только один. Во время одного перелета. Он был очень скучным, и мне пришлось себя как-то развлечь… Вот теперь сомнений не осталось. Узнала. От осознания сердце словно вниз ухнуло и потом заколотилось с такой силой, что стало больно в груди. От того, как невыносимо захотелось ее вот здесь, рядом. Послать все к дьяволу и забрать. Выкрасть. Прямо под носом у ее папаши. Но нельзя. Нельзя сейчас, черт бы все это побрал.

Твой Андроид: Согласен. Иногда со стороны виднее…

Знаешь. А Александра звучит еще лучше, чем Лекса.

Лекса: А Лекса тебе уже, значит, не нравится? Какой ты… непостоянный.

Твой Андроид: Непостоянный? Не во всем. В некоторых вещах я постоянный до занудства.

Лекса: Например, в своей любви к… Кстати, а какой твой любимый цвет?

Твой Андроид: Всю жизнь любил черный. А потом вдруг заметил, что и другие хороши.

Лекса: Как интересно. И что же тебе открыло глаза?

Твой Андроид: Однажды я посмотрел на небо после дождя… и увидел на нем радугу.

ГЛАВА 8. Лекса

И весь мир перестал существовать. Меня больше не радуют гастроли, мнимые друзья, которых вроде бы и сотни, а никому не нужна. Я не нужна. Лекса нужна, а Александру они даже не знают. Да и мне ничего не нужно — ничего, кроме Андрея. Я была приклеена к своему планшету, ноутбуку, сотовому. Не важно, к чему, лишь бы оттуда был выход в соцсеть. Когда Андрей впервые написал мне — это был мой личный фейерверк. У меня внутри все взорвалось разноцветными брызгами радости. Настолько ослепительными, что мне казалось, меня просто разнесет на части. От понимания, что нашел, КАК. От понимания, что связь есть. Теперь он писал мне постоянно. Где бы я ни находилась, он слал мне SМSки, заставляя снова дышать и радоваться жизни, заставляя меня верить, что скоро все изменится. Я удаляла переписку, опасаясь взлома аккаунта, но как же мне хотелось сохранить каждое написанное им слово. Сохранить где-то, чтобы снова и снова перечитывать, смакуя каждую букву, анализируя, погружаясь в свое безумие снова и снова. И я не могла. Мне приходилось все уничтожать — Андрей сказал, что это ради нашей же безопасности. Что даже если и взломают меня, не узнают о переписке. А у меня сердце болело, когда я чистила наш чат. Мне казалось, я выдираю себе куски сердца и памяти, выбрасываю что-то ценное.

"— Я напишу тебе тысячи SМSок. Миллионы. Не жалей их. — Я так соскучилась. Я не могу больше. Мне кажется, я умираю в этих четырех стенах.

— Потерпи. Я что-нибудь придумаю. Я работаю над этим. — Видеть тебя хочу, прикасаться, запах твой чувствовать. Мне кажется, у меня от мысли о тебе кожа дымится.

— Молчи. Не своди с ума, Александра-а-а-а.

Тянет букву моего имени, а меня током простреливает, я словно слышу свое имя его голосом.

— Не могу молчать. Я так долго молчала… так долго. Трогать волосы твои хочу и губы. Слышать тебя. Как же я хочу тебя слышать, Андрей.

— Тронешь. Очень скоро. Я обещаю. Я сам тебя затрогаю так, что все тело болеть будет.

— Молчи. Это месть?

— Это месть, чтобы с ума не сводила и не дразнила. Я голодный. Безумно голодный по тебе. Я сожрать тебя хочу всю. — Иногда я представляю, как ты меня всю… — Часто представляешь?

И уносит в игру… без правил, прелюдий, предупреждений. Во что-то запретно — сладкое, швыряя в воспоминания о его ласках, заставляя сильно сжимать колени и до слез жаждать, хотя бы один раз почувствовать его губы на своих губах. Мне кажется, я бы взорвалась только от поцелуя.

— Почти каждую ночь.

— И?

Наглое, пошлое "и", от которого бросает то в жар, то в холод, и я представляю себе его лицо в этот момент, как темнеет взгляд, как проводит кончиком языка по чувственным губам, и тихо стону, потому что почти ощутила этот язык там, внизу, где все горит до изнеможения — И иногда.

Пауза… видя в воображении, как подался вперед с сотовым в руках, и я "смотрю" на его пальцы, а меня ведет от грязных мыслей о них.

— Что иногда?

— Иногда я дохожу до самого конца.

— Твою мать, маленькая. Не делай этого со мной сейчас.

Хочешь, чтоб я зарычал на весь дом?".

В дверь постучали, и я тут же выключила планшет и перевернула экраном вниз. Сердце забилось где-то в горле, отдавая резонансом в виски — отец зашел. Я так увлеклась перепиской, что даже не услышала, как подъехала его машина. И мне казалось, у меня сейчас на лбу написано, с кем я общалась. Когда-то я не знала, что отец следит за каждым моим шагом и мне казалось, что он читает мои мысли и видит сквозь стены. Сейчас у меня возникло то же самое ощущение.

— Испугалась?

— Нет, — выдавила улыбку и бросилась ему на шею, — просто неожиданно вернулся.

— Скучала по мне, дочь? — внимательно посмотрел мне в глаза, удерживая за подбородок.

— Конечно. Я всегда скучаю по тебе, папа.

— Хм. А говоришь об этом впервые.

Прищурившись, осмотрел комнату очень пристально.

— Может, хочешь чего?

Отрицательно качнула головой.

— Нет, ничего не хочу… Ну разве что поужинать чем-то вкусным вместе с тобой.

Он усмехнулся, но продолжил сканировать комнату, а я молилась, чтоб не увидел планшет на постели. Тем более, я не вышла из соцсети и не стерла сообщения. Отстранил меня и прошелся по спальне, а я, тяжело дыша, смотрела только на него, стараясь не выдать себя взглядом.

— Я решил подарить тебе квартиру, Лекса.

Повернулся ко мне, и я с облегчением выдохнула, быстро переведя взгляд с планшета на него.

— Квартиру?

— Да. Я решил, что у такой невесты, как моя дочь, должно быть шикарное приданое в виде квартиры в центре столицы. — Ну мне рано думать о приданом, — я снова старалась улыбаться, а сердце продолжало тревожно биться, — я с тобой пожить хочу. Мне пока не хочется уходить от тебя, папа. — А придется. Я же говорил, что жениха тебе нашел. Сегодня он приезжает к нам на ужин вместе со своим отцом и матерью — вы познакомитесь, и мы официально объявим о вашей помолвке с Ихсаном.

Я судорожно сглотнула и почувствовала, как вся кровь отхлынула от лица, меня даже слегка покачнуло.

— С кем?

— С Ихсаном Масхадовым, дочка. Сыном друга моего отца покойного. Он всегда хотел, чтобы семьи наши породнились, но Аллах не дал ему дочь. Только сыновей. Исполню волю отца хотя бы так.

Смешно это звучало — даже я знала, что дед выгнал своего среднего сына, потому что тот не то что волю его не исполнял, а всегда поступал только по-своему. Мне рассказывали, что дед его проклял и велел даже на похороны свои не пускать.

— А если… если он мне не понравится?

Отец нахмурил брови и продолжал смотреть мне в глаза. — Я долго терпел все то, что тебе нравилось, Лекса. Так долго, что пора положить этому конец. Ты вела себя, как не подобает в нашей семье, и я спускал тебе с рук, ты едва не опозорила мое имя. Теперь ты будешь делать то, что я тебе скажу. Ты выйдешь замуж за Исхана и вы будете жить в твоей квартире, если он этого захочет, а не захочет — поедешь к нему и будешь жить в доме его отца.

У меня задрожал подбородок? и мне казалось, я сейчас упаду от нахлынувшей панической слабости во всем теле. Хотелось за что-то ухватиться, но только не за отца, если коснусь его, то меня вывернет от ненависти.

— А как же моя карьера… как же я?

Отец пожал плечами. Совершенно равнодушно, будто сейчас не судьбу мою решал, а выбирал, что съесть на ужин. Хотя даже к ужину Ахмед Нармузинов никогда не относился равнодушно.

— Я всегда говорил, что это блажь. Если муж позволит — продолжишь петь, а не позволит — на все его воля. Больше это не будет моей проблемой.

— Ты меня наказываешь? Ты решил меня уничтожить, да?

Тяжело дыша, сжала руки в кулаки. И мне на секунду показалось, что глаза отца злорадно блеснули — ему нравилось причинять мне боль, ломать меня и видеть, как я покрываюсь трещинами.

— Нет, я хочу взять тебя под контроль? и когда ты будешь замужем за хорошим и надежным человеком, мне это удастся намного лучше.

— Хорошим? Таким, как ты? — выпалила и тут же прикусила язык.

— Такие, как я, не женятся. Поэтому считай, что тебе повезло. Такой, как я, спустил бы с тебя три шкуры, Лекса, и был бы прав.

— Я не выйду ни за кого. У меня карьера. У меня другая жизнь. Ты не можешь так со мной поступить. Не можешь решить за меня.

Он склонил голову к плечу, уже не скрывая своего удовольствия от моего отчаяния.

— Но ты же могла поступить со мной так, как ты поступила, а, дочка?

Стиснул мои плечи до боли.

— Я ничего и никогда не забываю. Хватит петь. Отпелась уже и отпрыгалась.

Пора и семью строить и внуков мне рожать. Исхан — человек нужный мне и моему бизнесу, как и его отец — Айдамир. Ты должна помнить дядю Айдамира — он в гости к нам приезжал очень часто.

— У меня скоро турне должно быть… — обреченно сказала и тяжело выдохнула. — Я так долго его ждала.

Я и правда его ждала — я теперь ждала каждого раза, когда из дома уехать могу, чтобы стены эти проклятые не видеть, чтобы голос отца не слышать и в ненависти не тонуть. Чтобы с Андреем разговаривать, чтобы над душой псы нармузиновские не стояли.

— Ну вот, съездишь в свое турне последнее и потом замуж.

Пусть муж решает, что тебе дальше делать. Не моя будет забота.

— Избавиться от меня хочешь?

— Не говори глупостей, — отвернулся от меня и снова обвел комнату взглядом, — я счастья тебе хочу. И мужа тебе искал хорошего. Саид согласен, что это лучшая партия. Все. Разговор окончен. Переоденься. Чтоб в тряпках своих вульгарных к гостям не выходила. Смотри мне, Лекса. Не зли меня — высеку.

В турне свое не поедешь, поняла?

Кивнула и челюсти стиснула, чтоб смолчать, а саму трясет опять, словно в лихорадке, потому что точно знаю — он так и сделает. Он уже все решил. Едва отец вышел из комнаты, бросилась к планшету. Андрей не прислал ни одного сообщения, словно почувствовал, но точка онлайн продолжала светиться. Мне до сумасшествия хотелось написать ему о том, что отец сказал, и не могла. Как будто останавливало что-то, я боялась, что он глупостей наделает. Знаю, что отца не боится. И напрасно не боится, потому что я боюсь, потому что я просто горло себе перережу, если отец из-за меня Андрею навредит или Карине.

— Отец приехал и ко мне поднялся.

— Я так и понял.

— Как же я устала от всего этого. Я не могу больше. Как в тюрьме, как в клетке какой-то.

— Я знаю.

Коротко ответил. Будто холодно даже. И мне захотелось пальцы прикусить, потому что как упрек ему прозвучало.

Несколько секунд тишины, а потом смотрю — ответ пишет.

— Я все знаю. Даже больше, чем ты можешь себе вообразить. Я рядом, Лекса. Ты меня не видишь, но поверь, я настолько рядом, что ты даже не можешь этого представить.

— Я верю… я тебя чувствую. Мне не нужно представлять. Я так люблю тебя, Андрей. Я так сильно тебя люблю, что мне становится страшно.

Снова пауза, а у меня пальцы слегка подрагивают в ожидании ответа.

— Еще раз напиши.

— Я безумно люблю тебя, мой Андроид.

— Всю романтику испаршивела, ведьма мелкая.

Я почувствовала, что улыбаюсь, а в глаза все равно слезы застыли. Я чувствую, что не быть нам вместе. Я прям ощущаю, как эта тревога давит на меня. Как неизвестность душит ледяным щупальцами за горло. Если отец замуж выдаст, увезут меня из столицы, скорее всего, и запрут где-то в деревне. Я отлично помнила дядю Айдамира и ту дыру, из которой они к нам приезжали, тоже — в гостях несколько раз у них были.

— Твоя ведьма?

— Конечно моя. Только моя, поняла?

Киваю, как дура, знаю, что не видит, и все равно киваю. Пальцы свело от желания по скулам его колючим в этот момент провести.

— Мне пора по делам, маленькая. Тебе задание домашнее… — Эй. Я не твоя дочь и школу давно закончила.

— И тем не менее тебе придется его выполнить. Хочу знать, что за мужики у тебя в друзьях висят. Отчет по каждому, и подробный.

— Ты шутишь?

— Нисколько.

— Это поклонники.

— Значит, отправь их в подписчики.

— Ты серьезно?

— Вполне. Я, оказывается, ужасно ревнивый. Даже сам не думал. Вернусь из поездки и проверю.

— Ты уезжаешь?

— Да, дочке обещал за город выбраться. Не знаю, как там со связью будет, но я что-то придумаю.

— Надолго уезжаешь?

— На выходные.

— Понятно.

И тут же тоска взяла дикая, настолько сильная, что в груди, как когтями провели, сильно, до крови. А потом еще и еще. — Я найду, как выйти на связь. Надо будет — мне там свою антенну поставят. Раньше не нужно было просто.

— Хорошо… поставь. Я без тебя за два дня с ума сойду.

— Ты не будешь без меня, потому что я сам сойду с ума. Заставил меня улыбаться. Я сама не поняла, как провожу большим пальцем по монитору.

— Все, Александра. Пора мне.

— Иди.

Зеленый кружочек перестал мигать, а я все еще смотрела на нашу переписку. Как всегда, перечитала от начала и до конца. Где-то возле сердца кольнуло, что он мне так и не сказал, что любит. Ни разу. Ни в переписке, ни когда вместе были. Но ведь это не обязательно, правда? Ведь я чувствую его отношение к себе? Да, чувствую. Настолько чувствую, что больно становится от этой связи. Мне кажется, что я прирастаю к нему кожей, проникаю в него невидимой паутинкой, и я интуитивно знаю, что потом все это будет рваться вместе с мясом. Только отступать уже некуда. Позади меня ни одного моста, только пламя бушует, и впереди пламя. Если бросит меня — я сгорю живьем. Лучше пусть сразу прикончит сам. Я уже не умею жить без него. И самое ужасное — я это поняла именно сейчас, когда писать мне начал, когда приучал к себе день за днем. Когда просыпаться стала с его "доброе утро, сладкая" и спать ложиться с его "спокойной ночи, Александра". Я жила этими SМSками. Я жила надеждой, что мы скоро встретимся. Что он обязательно придумает, как это сделать.

Зазвонил мой сотовый и, взглянув на дисплей, увидела имя своего импресарио. Ответила на автомате, просматривая новости на планшете, листая сайты.

— Лекса. Твое турне через два дня. Слышишь? Я получил расписание и его утвердили по всем городам. Я уже гостиницы забронировал на твое имя. Жить будешь, как королева. М-м-мм-м-м, моя птичка, как же я доволен.

— И я довольна, — а у самой по всему телу волна дрожи прошла — турне. Свобода и наказание одновременно. Вдали от Андрея. Без надежды на встречу. Опять под охраной. Птичку увезут прямо в клетке.

Замерла, увидев Андрея на каком-то очередном политическом мероприятии с женщиной. Я ее узнала — Настя. Вздрогнула и впилась пальцами в планшет.

Какое-то заседание суда и дата еще до нашей встречи. Какой-то журналист пишет о том, что известному политику Воронову постоянно удается уходить от ответственности, к которой его пытаются привлечь власти.

— Значит так, я сейчас с шоу-группой договорюсь, и… Он что-то щебетал мне в ухо, а я смотрела на их фото вместе и вспоминала слова Карины… на душе опять становилось паршиво и сердце сжимало клещами от мысли, что вдруг и правда жениться на ней хотел. Я ведь ни разу у него об этом не спрашивала.

* * *

Гости приехали вечером. Я увидела, как подъехали два джипа и припарковались у нас во дворе, как суетливо выбежал слуга, чтобы встречать. Смотрела, как они из машины выходят, и меня опять от злости начинало трясти — я их вспомнила. И Айнура, друга деда моего, и жену его Фатиму, ворону сварливую с сыночком, которого я с детства ненавидела — он нашим голубям головы откручивал и псам скармливал. Я мечтала ему пальцы поотрубать. И этой твари меня собрался отдать отец? Я помнила эту тошнотворную физиономию с красными гнойными точками, как лыбился, когда я в отчаянии пыталась отобрать у нашего пса несчастного еще живого голубя. Смотрела на него, и внутри снова волна ярости поднималась — меня же от отвращения вывернет наизнанку. Лучше вены вскрыть, чем за него. Прищурившись, смотрела, как они в дом входят.

— Сделаю так, что сам на мне жениться не захочет.

Нарядилась в самый вызывающий наряд с юбкой выше колен и губы накрасила красной помадой. Когда спустилась вниз к ужину, увидела, как округлились маленькие глаза Фатимы и как вытянулось худое желтоватое лицо Айдамира. Что такое? Невестка больно красивая? Вздернула подбородок, глядя на сузившиеся глаза отца. Продефилировала, подходя к столу.

— Добрый вечер. Очень рада вас видеть.

Я превратила этот ужин в фарс и видела, как отец нервно крутит в руках вилку и бледнеет все сильнее и сильнее, когда я вызывающе смеялась и перечила Исхану. Он оказался до безобразия тупым. Не мог нормально поддержать ни один разговор и мои вопросы вводили его в ступор, особенно насчет политики и его познаний в музыке и литературе. Конечно, мразь, это тебе не голубям головы откручивать — тут мозгами шевелить надо. Когда отец заговорил о помолвке, старая ведьма Фатима, с пробивающимися над верхней губой усиками, сказала, что они подумают. Но ее сын вдруг заявил, что хочет нашей помолвки, чем заставил ее чуть ли не подпрыгнуть от неожиданности. Когда он это произнес, у меня вилка с грохотом упала на тарелку.

— Ну, Исхан, мой мальчик, нам еще надо подумать Все взвесить… — добавил Айдамир, нервно поглаживая бороду.

— Нравится она мне. Хочу на ней жениться.

Чтоб ты сдох, жениться он хочет. Посмотрела на отца — он улыбается, а глазами во мне дыру сверлит, и я уже знаю, что будет после того, как они уйдут. А мне не страшно — пусть знает, что я не бесхребетная овца. Что меня не нужно дарить и продавать. Я сопротивляться до последнего буду. И замуж за этого урода не выйду никогда.

— Лекса не только красивая невеста, но еще и богатая, — сказал молчавший все время Саид, — я к ее приданому добавлю земли мои и долю в компании брата.

Айдамир и Фатима переглянулись, и я почувствовала, как от злости перед глазами темнеет.

— Пусть подумают, брат, а мы пока других претендентов поищем, — сказал отец и поставил бокал на стол, — надеюсь, вы не задержитесь с ответом.

Встал из-за стола, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Когда они уехали, а я поднялась к себе — отец зашел ко мне и закрыл за собой дверь. Долго смотрел мне в глаза, а потом по щеке ударил и процедил сквозь зубы:

— Если они откажутся — я на тебе места живого не оставлю. Вышлю, на хрен, отсюда и сгною в деревне у тетки, ясно? Но они согласились. Утром отец за завтраком поздравил меня с помолвкой и сказал, что через неделю мы устроим по этому поводу праздник. Он был ужасно доволен и даже обрадовался моей поездке в турне. Сказал, что это будет моим прощанием со сценой.

Он слишком плохо меня знает — я не брошу сцену и не выйду за Исхана.

О поездке я написала Андрею, едва оказалась вчера у себя в комнате. Написала, что сама не знаю, будет ли у меня связь там, что теперь я точно без него подыхать начну. И это уже не два дня — это почти неделя.

Ждала его ответа, каждый раз проверяя сообщения и электронную почту — но он не появлялся онлайн. В поезде у меня пропала сеть, и я от отчаяния швырнула планшет в сумку, смотрела в окно и думала о том, что, когда вернусь из поездки, всем объявят о нашей помолвке и начнут готовится к свадьбе. Отец уже не отступится — ему зачем-то нужен Басманов старший. Он просто так никогда и ничего не делает. Альберт, мой импресарио, пытался меня развлечь всю дорогу, но я легла на полку и отвернулась к стене. Мне не хотелось ни с кем разговаривать… мне вдруг показалось, что Андрей специально не отвечает мне. Что он придумал эту поездку за город, чтобы отдохнуть от моего нытья, чтобы при Карине не сидеть в интернете… или чтобы встретиться с Настей? От мысли о Насте стало тяжело дышать и на глаза навернулись слезы.

Я бы, наверное, многое отдала, чтобы иметь право вот так просто общаться с ним или приехать к нему домой, чтобы встретиться, когда угодно… как он встречался с ней. Может, и продолжает встречаться. Я этого никогда не узнаю. Что я вообще о нем знаю? Он ведь ничего мне не рассказывал никогда.

В город мы приехали ближе к вечеру, интернет то ловил, то нет, но Андрей так и не ответил на мое сообщение. И каждый раз, когда я заглядывала на пустую страничку и обновляла приложение, мне становилось еще хуже. Когда мы подъехали к гостинице, мне уже казалось, что я не смогу петь. Не смогу завтра выйти к людям, потому что мне без него не поется, не дышится и не живется дальше. Я только им живу. Им пою и им дышу. У меня отняли мой воздух, и я не могу без него даже моргать — моим векам больно. Все мое тело превращается в болевую точку. И душу так сжимает тисками отчаяния, что я жить не хочу, не то что петь. Он — мое вдохновение. Мои мысли все там, с ним. В проклятом планшете и в наших сообщениях, в ожидании, что напишет. В жажде этого облегчения, когда приходит уведомление о его SМSке. Но они не приходили… и мною овладевало отчаяние.

Поднялась в номер вместе с портье, несущим мои чемоданы. Когда осталась одна, сбросила туфли и легла на просторную постель, хватая снова планшет и пытаясь подключиться к сети отеля.

Когда увидела, что Андрей все еще не ответил, швырнула в ярости гаджет… и расплакалась. Навзрыд. Так громко, что казалось, меня услышит вся гостиница, а мне было плевать — пусть слышат. Я дома не могу плакать, так хотя бы здесь смогу. Воспаленный мозг рисовал Андрея с этой дрянью — Настей, и мне выть хотелось от отчаяния. В номер принесли шампанское и я, схватив его за горлышко и раздевшись догола, пошла в ванную. Захотелось напиться и плевать, что завтра концерт. Не выйду ни к кому. К дьяволу турне. Пусть все горит синим пламенем — я к нему хочу. Я медленно пересыхаю и у меня пропадает голос.

Набрала полную ванну горячей воды и со стоном залезла в воздушную пену. Смывая слезы, и запивая шампанским горечь, оставшуюся осадком во рту после собственных фантазий насчет Андрея и Насти его. Глотаю сладко-терпкую жидкость в гробовой тишине, глядя в одну точку. Внезапно услышала щелчок замка и насторожилась. Но тут же успокоилась — наверное, горничная зашла. Отхлебнула шампанское снова, прямо из горлышка, и закрыла глаза… вспоминая, как вот так же лежала в ванной в Вене. И знала, что ОН скоро вернется ко мне. Ждала его с этим предвкушением, похожим на едкий, ядовитый, наркотический кайф. Как же я тогда была счастлива.

За всю свою жизнь впервые по — настоящему счастлива.

В комнате заиграла музыка — моя музыка. Та самая.

Написанная мною для него. Я рывком встала в ванне в полный рост — в ту же секунду кто-то распахнул дверь, и я всхлипнула, мне показалось, что мгновенно полетела в космос на такой скорости, что дух захватило. Я услышала собственные рваные вдохи и выдохи под аккорды фортепиано, несмолкающие в номере.

ПРИЕХАЛ. КАК? С УМА СОЙТИ. ОН ПРИЕХАЛ. НАШЕЛ СНОВА. Андрей стоит в дверях, полностью одетый, и смотрит на меня. А меня трясет от неверия. От удивления и от того, что стою перед ним мокрая и голая. И прикрыться нет никакого желания. Чувствую, как по воспаленной коже катятся капли воды… бешеная радость резко сменилась адским возбуждением, потому что я увидела, как почернел его взгляд. Осматривает с головы до ног, а я у меня кожа мурашками покрывается.

— Я тоже дико соскучился.

Рывком сдернул пиджак, отшвырнул на пол и шагнул ко мне в воду. Прямо в одежде.

ГЛАВА 9. Андрей

— П-а-ап, я так рада, что ты согласился сюда приехать. Вот правда. Я уже не помню, когда мы куда-то выбирались… — дочь прислонилась ко мне и оплела руками за шею, замерев не несколько секунд.

Она права. Это было давно. Очень… Чтоб сели вот так, спокойно, не думая о том, что бежать куда-то надо. Хотя я думал… постоянно думал. Только не о своем побеге. А о том, как выдрать наконец-то Лексу из когтей этой твари. Хоть и знал, что пока притих Ахмед, что девочка моя со всех сил старалась не выдать себя, едва справляясь с волнением и скрывая радостную улыбку… Я знал это точно, что улыбается. Смотрит на экран, на дурацкую картинку зеленого человечка и видит за ней мое лицо. И не может сдержать при этом счастливую дрожь, которая время от времени сменяется мандражом. Я эти перемены ее настроение через экран чувствовал. В паузах, которые хоть и длились совсем недолго, но были слишком красноречивыми. Не все слова нужно озвучивать. Некоторые из них кричат своим немым молчанием, застревают где-то в горле, и мы заставляем себя не произносить их вслух. Так, будто дав им выйти наружу, мы вдохнем в них жизнь, позволяя своим самым большим страхам стать явью. Она боялась. Волновалась. Возможно, в редкие моменты к ней даже приходили сомнения, терзая и мучая, протыкая нежное и горячее сердце острыми иглами. Что у нее было сейчас? Ожидание очередного сигнала от полученного сообщения. Слова, в которые нужно верить, иначе сойдешь с ума. Вера в то, что все это скоро закончится, потому что время неумолимо бежало, и я чувствовал, что оно заканчивается. Словно передо мной огромные песочные часы, и каждая крупица, опадавшая на их дно, приближала нас к чему-то неизвестному. Не мог объяснить свою тревогу, но она раздирала порой на части, заставляя срываться с места, садиться в машину, ехать куда глаза глядят, рассекая дороги ночного города и не обращая внимания на сигналы взбешенных водителей, когда я вдруг выезжал на встречную или чуть ли не врезался в кого-то на огромной скорости. Все внутри орало, что надо спешить, торопиться, ехать прямо сейчас, и плевать — хоть под пули… Только с трудом собирая остатки трезвого рассудка, на собственную шею аркан благоразумия набрасывая, я тормозил и, вытаскивая из бардачка пачку сигарет, курил… одну за одной, пока не чувствовал, как выравнивается дыхание. Только ненадолго… до очередного сигнала на смартфоне. Вот как сейчас. Сидел рядом с дочерью, вдыхая аромат ее волос и гладя по голове, а сам прислушиваюсь, не вибрирует ли во внутреннем кармане пиджака телефон. В последние недели это стало уже неотъемлемой привычкой. Как глоток воздуха. Кусок пластика с микросхемой — а сейчас в нем словно вся наша жизнь заключалась.

— Я тоже очень рад, Карина. Просто…

— Не надо ничего говорить, я и так все знаю, пап. Просто я рада и все. Не будем сегодня о грустном, хорошо?

— Не будем, моя хорошая. Не будем…

Улыбается, сияет, и мне самому на душе радостнее стало. Я все же счастливчик. Хоть и не заслужил. Всегда так считал. Не заслужил, но получил. Моя родная. Кровь и плоть. Искренняя и любящая. Подумал вдруг о том, что она непременно примет Александру. Рано или поздно. Не может не принять. Ведь не зря она к ней так потянулась. Как я вообще мог сомневаться в том, что Карина не поймет. Ведь это МОЯ дочь. Та, что приняла меня после всей боли, которая других ломает на части и крошит, превращая в пыль. А она… другая. Настоящая Воронова. Упертая, знающая себе цену, но Воронова. Мы здесь все заодно. Вот о чем думать нужно было, а не глаза от родной дочери прятать. Вот прямо сейчас и поговорю с ней.

Разомкнул объятия, смотря дочери прямо в глаза. Долго, не моргая, так, словно она по одному взгляду могла прочитать все. Она смотрит в ответ, все так же пристально, боясь нарушить молчание, и я чувствую, как дыхание затаила.

— Карина… Я хотел тебе кое о чем рассказать…

Черт, а это оказалось не так просто, как я думал. Когда она вот так вот смотрит, глазами этими, полными доверия… Хотелось выпалить все, как есть, не церемонясь, но словно дар речи потерял. Что сказать? Что я тут, между прочим, полюбил дочь ублюдка, который виновен в смерти твоей матери и… Сглотнул, преодолевая давление, сковавшее горло.

— Добрый вечер… — я не оглянулся пока, только уже понял, что голос слишком знакомый. Взгляд в сторону перевел и своим глазам не поверил.

— Настя? Ты что здесь делаешь? — только мне не нужно было испрашивать, за секунду дважды два сложил. Сейчас мне будут рассказывать сказки о том, как "я оказалась здесь совершенно случайно", и "ничего себе, папа, ты представляешь, какой сюрприз".

Детский сад. Ей Богу. Разозлили они меня сильно. Обе.

Потому что теперь этот приступ нежности под названием "Пап, я та-а-ак соскучилась" совсем другими красками для меня заиграл. Знаю, конечно, что дочь скучает, но сейчас почувствовал себя идиотом, которого обвели вокруг пальца. Видимо, мою ярость они обе на расстоянии почувствовали, потому что Карина вдруг поникла и, заикаясь, начала что-то рассказывать о том, что отойдет на пару минут.

Настя, элегантным жестом снимая с плеча свою сумочку, присела напротив и положила руки на стол ладонями вниз.

— Андрей?

Не хотелось отвечать. Просто встать и уйти, к чертям, отсюда. Вот так просто и без объяснений.

— Давай поговорим, пока она не вернулась.

— Есть о чем, Анастасия? — и от холода собственного голоса самого по ушам резануло.

— Не нервничай, Андрей. Я прекрасно знаю, как все это для тебя выглядит. Не маленькие уже. Она тепла хочет. Семью. Скучает по всему этому, вот и действует, как умеет. Наивно. И в то же время отчаянно. Не злись…

И хотя внутри ярость клокотала, но ее слова возымели эффект. Даже в какой-то момент совестно стало, что так сильно на дочь разозлился. А то, что Настя сейчас не корчила из себя дуру, хлопая ресницами и подыгрывая моей дочери, заставило немного успокоиться. Что говорить — за трезвомыслие я всегда относился к ней с уважением. Да и права она сейчас была.

— Ты из-за нее сюда приехала? — уже спокойнее спросил я, доставая телефон, и положил его на стол.

— Нет, Андрей… приехала тебя соблазнять и тащить в ЗАГС, — улыбаясь ответила Настя. — Андрей, ну ты как будто первый день меня знаешь?

— Это вас обеих сейчас и спасло, — пытаясь поддержать шутку, подозвал официанта, чтобы сделать заказ.

Она вдруг протянула свою правую руку и положила на мою, а меня словно током ударило и поверхность кожи запекло. Одернуть резко захотелось, только в этом жесте не было ничего соблазняющего, он был, скорее, дружеским. — Андрей, это просто ужин. Не будем сейчас ничего усложнять. Тем более, что твоя дочь уже идет сюда… Высвободил руку плавным движением и улыбнулся дочери, которая смотрела на меня с настороженностью, как будто проверяя, не попадет ли ей сейчас.

— Что сегодня предпочитают дамы? — листая меню, спросил я. — Я не отказалась бы от шампанского… за радостную встречу грех не выпить, правда, Андрей?

— Значит, шампанское.

— А я тоже хочу… чуть-чуть… — В ответ на мой взгляд дочь хитро улыбнулась… — Па-а-ап, мне, между прочим, уже давно есть шестнадцать, и даже паспорт имеется…

Я хотел было категорически возразить, но меня отвлек наконец-то сигнал телефона. Молниеносно прочитал сообщение и спрятал обратно. Все мои мысли были уже далеки отсюда.

— Так что, пап, мммм?

— Хорошо… считай, что сегодня я выполняю любой твой каприз, — а сердце в груди уже выстукивает знакомый ритм… Пара часов. Вот тот максимум, на который я тут задержусь. — Что-то ты слишком быстро согласился… — прищурившись и изображая крайнюю подозрительность, промолвила Карина. — Настя, это, наверное, ты на моего папу так хорошо влияешь.

Надо встречаться почаще…

Единственное, что сейчас удерживало меня от того, чтобы прекратить этот фарс, была мысль о том, что уже скоро я отсюда уеду. Настя права. Всего один ужин. А потом я найду способ… как поговорить с дочерью и объяснить ей все. А сейчас… просто пара часов беседы ради приличия и попыток следить за нитью пустой болтовни. Пустой, потому что значение имело совсем другое. То, от чего все внутренности огнем горели. То, от чего дышать трудно становилось и от одной мысли дух перехватывало. Я предвкушал встречу. Я уже ею жил. У меня в голове картинки одна непристойнее другой, и от голода скулы сводит. Я озверел за эти месяцы настолько, что сейчас меня трясло от нетерпения. Не думал, что этот вечер станет для меня самой настоящей пыткой. Минуты тянулись словно резиновые, я то и дело поглядывал на часы, как будто гипнотизируя секундную стрелку, которая, как назло, ползла медленнее улитки. Не знаю, возможно, если бы я был здесь один с дочерью, все было бы иначе, но с иной стороны присутствие Насти оказалось весьма кстати. Карина ей доверяет, обожает ее компанию, и если она захочет остаться здесь, мне будет спокойнее. Все же не просто в окружении охраны… а Фаина сейчас занята строительством еще одного центра совсем в другом городе.

Карина ужасно расстроилась, когда я сказал, что мне срочно в город нужно выезжать. И опять это гадкое чувство на душе, только сделать с собой ничего не мог, да и терять ни минуты не хотелось. Увидеть побыстрее… рассказать, как с ума сходил, как одержимым стал, каким даже в свои восемнадцать не был. Не-е-е. Не рассказать. Показать. Ошалело и долго показывать, да так, чтоб кричала подо мной, билась, извивалась, чтоб охрипла. Слышать хочу ее стоны и голос надорванный. Как одержимый хочу. Показывать, как приворожила меня, ведьма кареглазая, что без нее, бл… жизни нет больше. И как не отпущу уже. В охапку заберу. Не вернется уже в отцовский дом. В этот раз нет. Осталось не так много.

Всего несколько шагов…

Мчу по трассе, и в голове все эти слова вертятся. Раз, два, десятки раз… представляя, как млеет от каждого из них, как смотрит восхищенно, руками своими тонкими обнимает, целует жадно, как только она умеет в искреннем безумии… А мне ее восторг пить хочется, впитывать в себя ее эмоции, упиваться блеском горящих глаз, на руках носить и слушать, как поет… тихо-тихо.

Мысли будоражат так, что потряхивает всего, руками сильнее в руль впиваюсь… Я должен успеть приехать до Лексы. Все спланировано. Про ее турне раньше нее знал. Ждал, расскажет ли. Язык себе прикусил, чтобы раньше времени не проболтаться, услышать ее голосом, читая строчки. Да, я дико хотел слышать ее голос. Знал, куда, во сколько, весь график и даже гостиницы, в которых останавливаться будут. Знал, сколько человек в команде едет и кого уже на местах нанимать будут. Ее продюсер был вне себя от радости, поражаясь, как быстро им удалось договориться о турне, ведь на протяжении последних трех месяцев пробиться в эти концертные залы никак не удавалось. А сейчас все вдруг как один согласились. Не зная просто, что этот вопрос решили вместо них. Пусть напыщенный индюк верит в свою гениальность и удачу, не подозревая, что она оказалась лишь результатом моего плана. Собирались в суматохе, два дня всего выделено было… и это тоже было частью замысла. Чтобы организацию нельзя было продумать настолько тщательно.

Я прибыл в гостиницу на пару часов раньше. Номер рядом с ее.

Я, наверное, его миллион раз шагами измерил. Подходя время от времени к окну, чтобы увидеть наконец-то. Знал, что вся ночь впереди, но ни одного мгновения пропустить не хотел… видеть. Даже как издалека машина подъезжать будет. Чтобы трястись от нетерпения и от отчаянного желания касаться. Наконец-то, мать вашу, касаться. Гладить, ласкать, брать. Увидел и челюсти стиснул. Ну вот и все, маленькая. Час — и я буду с тобой до самого утра. Даже не представлял, как она посмотрит на меня. Как расширятся от удивления ее глаза. Не хотел, потому что сорвался бы и сразу вошел бы в номер… Но нельзя. Нельзя, бл**ь. Вначале нужно охрану ее убрать. Козла, который от нее ни на шаг не отходит.

Дальше все дело техники… Коньяк в комнате продюсера, от которого он никогда не отказывался, уже был обработан. До утра гражданин точно не проснется.

А мне пяти секунд будет достаточно, чтобы выйти из одной двери и войти в другую… ту, где меня ждет она…

ГЛАВА 10. Лекса

Я сама впилась в его губы, сжимая обеими руками сильный затылок и выстанывая его имя вместе с судорожными выдохами, вдыхая взамен его дыхание, захлебываясь им и прижимаясь к нему мокрым телом, ощущая, как дрожит, стискивая меня голодными руками, скользит ими, сминая, по спине. Сильными пальцами по позвоночнику, вверх, к моему затылку, погружаясь в мои мокрые волосы и целуя в ответ с запредельной страстью, от которой меня лихорадит так сильно, что кажется, я задыхаюсь. Возбуждение дикое зашкаливает вперемешку с триумфом — приехал. Нашел меня. Приехал КО МНЕ. Дергаю пуговицы уже промокшей рубашки, но он отрывает от нее мои руки и резко разворачивает меня спиной к себе, сжимая грудь горячими ладонями. Сильно. На грани с болью. Без нежности и прелюдий.

— Соскучился, как сумасшедший. Слышишь, Александра?

Меня трясет от голода по тебе.

Какой же у него голос. Невероятно низкий, чуть хрипловатый, и мне кажется, он им меня ласкает так же умело, как и руками. По всему телу вибрация мощных аккордов, от которых пульс бьется в висках и от изнеможения дрожат колени. Оглушительно обрушивается шквал жесткого хардрока, и я, кажется, слышу, как рвутся струны на бас-гитарах, а ударные взрывают барабанные перепонки зашкаливающей дозой адреналина.

— Не слышу, — шепчу нагло, поворачивая голову и, отыскивая его губы губами, чувствуя, как его язык тут же врывается ко мне в рот, сплетаясь с моим языком в дикой пляске, как кусает в исступлении мои губы. Уже весь мокрый, как и я, и ладони жадно сминают мою грудь, я чувствую голыми ягодицами как трется о них каменным членом, и я снова разворачиваюсь лицом к нему, чтобы дерзко вцепиться в ремень, дергая и расстегивая, не отрываясь от его рта, со стонами, в унисон его тихому рычанию. Но Андрей опять разворачивает спиной к себе и толкает вперед к бортику просторного джакузи, вниз, на колени.

— Ты почувствуешь, — собирая капли языком вдоль позвоночника, — я клянусь, ты это почувствуешь… но сначала я хочу почувствовать тебя. Всю тебя. Везде. Я мечтал об этом… Бл***ь, маленькая, я, как малолетний идиот, мечтал о твоем теле.

Иногда слова возбуждают сильнее, чем прикосновения, сильнее, чем самая откровенная эротика. Все тело прострелило током, и я задрожала, представляя, КАК почувствую его. И захотелось это испытать немедленно. Так сильно захотелось, что я прогнулась назад с тихим призывным стоном. Ладонь Андрея, сильно вдавливая кожу, натягивая ее жадной лаской, скользнула вниз по животу, туда, где все жгло от сумасшедшего возбуждения. Раздвигая складки плоти пальцами, коснулся клитора, и я взвилась, впиваясь ногтями в его запястье.

— Скользкая, горячая, — дышит хрипло в ухо и трется членом о мои ягодицы, в унисон движениям пальца по пульсирующей в ожидании плоти. Вцепилась в бортик ванной, запрокидывая голову и кусая губы. Как же я изголодалась по его рукам и губам. До какого-то дикого исступления и отчаянной жажды, когда только об одной мысли о прикосновениях и запахе его кожи швыряет в кипяток и покрывается мурашками все тело.

Мягко скользит, лаская и дразня, отрывисто дышит мне в шею, гладя другой рукой спину и опускаясь вниз к ягодицам. — Каждый гребаный день, — растирает горящий клитор, и я сдавленно стону под каждое сильное нажатие, пока не чувствую, как берет меня сзади пальцами другой руки, заставляя громко вскрикнуть. — Каждый гребаный день я представлял, как ласкаю тебя, как беру тебя снова и снова. Как ты кричишь для меня вот так, как сейчас.

У меня безумно кружилась голова, и казалось, все мое существо сосредоточилось там, на его пальцах, терзающих мою плоть, и на этом голосе, сводящем с ума вместе с глубокими толчками. Он понимает, насколько сводит с ума этими словами? Понимает, КАК потрясающе пошло и красиво звучат они его умопомрачительным голосом?

— Скучала? Скажи… мне это. Скажи-и-и, Александра. Хочу слышать… скажи мне это.

— Безу-у-у-мно, — срываясь на всхлип и закатывая глаза от каждого толчка пальцев, — невыно-о-о-ос-и-и-имо, Андре-е-еей.

Зарычал в ответ на мои слова, зажимая мочку моего уха зубами и сильнее двигая пальцами, заставляя меня уже не просто стонать, а вскрикивать, чувствуя, как от напряжения и невероятного наслаждения дрожит все тело и там, где его палец кругами скользит по клитору тонко и невыносимо покалывает в преддверии взрыва. Еще несколько движений — и меня разорвет на части.

— Че-е-е-ерт, я тебя растерзаю. Я сожру тебя, разорву на кусочки и мне будет адски мало. Я, как маньяк, думал только об этом. Как помешанный на тебе маньяк, Александра-а-а-а. Боже. Пусть говорит. Пусть не замолкает и говорит мне это своим невероятным голосом, от которого покалывание между ног усиливается, и я сама трусь о его пальцы, ощущая сильные толчки и это нескончаемое трение… еще и еще. Одинаково ритмично. Одинаково безумно.

Я извивалась и стонала, как наркоман, как одержимая в припадке безумия. Остановился, заставив меня закричать от разочарования.

— Говори… скажи, что скучала по мне. Говори со мной, девочка. Не молчи. Пой для меня. Кричи. Хочу тебя слышать. — Я схожу с ума от тебя, Андре-е-ей, с ума схожу, — шептать, задыхаясь и впиваясь в его запястье ногтями. — Ты знаешь, как я схожу от тебя с ума?

— Покажи, — резкий толчок внутрь, и я рвано стону, запрокидывая голову назад, ему на грудь, сжимая его руку сильнее и двигая бедрами, чтобы тереться о пальцы его другой руки, застывшие на болезненно возбужденной плоти. — Давай, покажи мне, как ты сходила с ума, маленькая ведьма, — его голос отрывистый, грубый, и мне до боли хочется видеть его лицо в этот момент, видеть, как почернели глаза, как расширены зрачки, поглощая радужку, а вместо этого я, закатив глаза, умоляла его не останавливаться, закончить со мной.

— Все, что ты хочешь… Я скажу тебе все, что ты хочешь, Андре-е-ей.

— Все?

— О боже-е, все, — нашла его губы, и когда впился в мой рот, застонала так громко, что он вздрогнул. Я не представляла, что вообще человек может испытывать такой отчаянно безумный накал эмоций, от которого все тело превращается в оголенный нерв и вибрирует с каждым прикосновением к нему другого человека. Вот она — музыка. Самая примитивная и настоящая. Мои гортанные стоны и движения его пальцев и языка у меня во рту. Как распятая на нем, атакованная двумя руками, не прекращающими двигаться на и в моей плоти. Толкаясь языком мне в рот, Андрей сжалился и ускорил толчки и трение настолько стремительно, что я зашлась в крике, пытаясь освободиться от поцелуя, чтобы зайтись в воплях наслаждения, но он не дал, вгрызся зубами в мои губы, удерживая и набрасываясь на них зверем. От оргазма свело судорогой все тело, словно мгновенно сгорела кожа и обнажился каждый нерв. Содрогаясь в экстазе, я понимала, что в моей жизни ни с кем и никогда так не будет. Никогда. Он единственный. Он мой. Я создана для его рук, губ, для всего него. Ради этого стоило ждать сколько угодно. Ради этого можно пройти все круги ада.

Все еще сокращаясь, ощутила, как вошел одним резким толчком и заполнил всю до упора. Прижимаясь ко мне сзади, стискивая сильно под ребрами и поднимая мою ногу на бортик ванной. Застонал мне в ухо, ударяясь о меня низом живота с первым глубоким толчком раскаленного члена внутри моего тела, от которого искры из глаз посыпались. С открытым ртом и широко распахнутыми глазами я принимала его в себя, цепляясь за его шею. Заводя руки назад, к его сильному затылку, пока вбивается в меня на бешеной скорости, накрывая грудь обеими руками, сильно сжимая соски, то растирая их большими пальцами и снова сжимая. Дикое возбуждение накатывает новыми волнами безумия. Чувствую, как поднимает руку и обхватывает мою шею, погружая палец мне в рот, зарываясь другой рукой в мои волосы на затылке и притягивая к себе назад.

— Да-а-а. Вот так. Глубоко в тебе. Так глубоко. Че-е-е-рт.

Чувствуешь меня?

— Чувствую тебя. Оче-е-ень. Я та-а-ак сильно чувствую тебя, — до слез, их я тоже чувствую на своих щеках.

Все эти дни наших переписок я до боли во всем теле хотела его чувствовать, до ломоты, до исступления. Чувствовать именно так, как сейчас. Сильно, мощно, так порочно и пошло.

С этими словами на ухо и срывающимся дыханием.

Чувствовать себя его. Его женщиной. — Хочу тебя видеть, — простонала жалобно под очередной дикий толчок, и он остановился, — я так хочу тебя видеть.

Пожалуйста-а-а.

Вышел и рывком развернул к себе. Глаза в глаза. И меня повело от его взгляда. Повело так, словно я пьяная и не могу стоять на ногах.

Наклонился ко мне. Напряженный и такой большой, такой высокий, выше меня на две головы в расстегнутой мокрой рубашке, с растрепанными волосами и припухшими от наших бешеных поцелуев губами. Красивый… какой же он красивый.

Взгляд опустился ниже, по плоскому животу, к пупку и темной полоске волос, ведущей к вздыбленной, блестящей от моей влаги, плоти, и я со свистом втянула воздух… красивый везде.

— Нравится?

— Да… нравится.

Притянул к себе за руки, сжимая мои ягодицы, прислоняясь лбом к моему лбу и глядя в глаза так близко, что я ничего не вижу, кроме его зрачков с лихорадочным блеском. Вскрикнула, когда приподнял вверх, подхватывая под колени и заставляя вцепиться в его плечи.

— А так? Нравится?

И сильно насадил на себя. От мощного толчка распахнула глаза и застонала, запрокидывая голову назад. В его руках я сама себе казалась такой маленькой, такой беспомощной, такой хрупкой, а он таким сильным и огромным, как скала, и под моими ладонями та самая ртуть раскаленная перекатывается. Опускается со мной вместе на борт джакузи, усаживая меня сверху и ускоряет темп, насаживая на себя все быстрее и быстрее. И меня начинает трясти с новой силой от возбуждения.

— Не закрывай глаза. Смотри. Ты хотела смотреть. Я хочу, чтоб смотрела. Хочу видеть, КАК ты голодала по мне, Александра… Взгляд твой хочу.

И я смотрю. Не могу отвести взгляд. Смотрю, какой он красивый в этот самый сокровенный момент, когда мы оба обнажены до костей и когда похоть рвется из горла стонами и бешеным дыханием. Когда так развратно ловит широко открытым ртом мои соски и с оглушительно громкими шлепками насаживает на себя так быстро, что мне кажется, мои волосы хлещут меня по голому телу словно плети, а кончики груди трутся о колючую щетину на его лице, когда он жадно целует мое тело, поднимаясь вверх к ключицам, стискивая ягодицы, впиваясь в них пальцами до синяков и сипло выдыхает мне в горло, покусывая кожу, а я впиваюсь в его волосы и ощущаю толчки все яростней и глубже, пока меня не накрывает еще одной волной сумасшествия и я не сжимаюсь вокруг его члена в припадке наслаждения, граничащего с агонией. И он следом за мной, пронизывая сильнее, отрывистей, обхватывая за талию двумя руками и вжимая меня в себя с такой силой, что кажется, я срастаюсь с ним кожей, мясом и костями. Он стонет громко, рвано, и я в унисон ему — протяжно и жалобно, отголосками сокрушительного экстаза.

* * *

А потом мы лежим на огромной кровати в полумраке, и я вожу кончиками пальцев по волосам на груди, потираясь носом о его колючую щеку, глядя на идеально ровный профиль и на полную верхнюю губу со следами ссадин после наших сумасшедших поцелуев.

— Как нашел? — едва слышным шепотом, потому что от стонов саднит и першит горло.

— Кто ищет — тот всегда находит, — не открывая глаз, перехватывает мой палец и подносит мою руку к губам, целуя ладонь мелкими короткими поцелуями, и мне от нежности рыдать хочется. Какой же он другой для меня… Вот этот сильный и жуткий человек, которого боится даже мой отец… со мной он совсем другой. Со мной он такой мягкий и в тоже время властный.

— Ты всегда будешь искать меня, Андрей? Чтобы ни случилось?

Усмехнулся уголком рта, и я опять невольно залюбовалась его чувственными губами, вспоминая, как жадно они смыкались на моей груди.

Боже. Я озабоченное животное. Я просто развратная дурная женщина.

— Я больше не собираюсь искать тебя, Александра.

Замерла и почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Я уже придумал, как избавить нас обоих от этих вечных поисков и забрать тебя у него. Осталось совсем немного, и ты будешь со мной. Всего лишь пару дней, и из этого турне ты никуда не вернешься, кроме как в мою жизнь и в мой дом. Тебя там чертовски не хватает.

Сердце радостно заколотилось под ребрами, так сильно заколотилось, что даже дыхание участилось, и я обняла Андрея за шею, опуская голову к нему на грудь. С каким-то исступленным наслаждением, втягивая запах его кожи и невольно закрывая от удовольствия глаза.

— Я только об этом и думаю. Только о том, чтобы быть с тобой каждый день. Чтобы любить тебя открыто.

Вздрогнул и, взяв меня за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза — какие же они светлые сейчас. Золотисто-карие. Расплавленная раскаленная магма в шоколаде. Горьком, черном шоколаде. Тягучем и вязком. Изысканно и до безобразия шикарно. Как и все в этом мужчине. Словно кто-то кончиком кисти прорисовал в его глазах тонкие нити огня. Для меня… мой огонь, и я трогаю его кончиками пальцев, обжигаясь и наслаждаясь каждым ожогом. Когда он разобьет мне сердце, наверное, это будет огонь. То, что я почувствую. Я буду живьем гореть в этом самом огне на дне его дьявольских глаз. Добровольно.

— Скажи мне еще раз, о чем ты думаешь. — Хочу любить тебя… — Хочешь или любишь?

Я улыбаюсь, а он нет, и тонкие нити становятся ярче, извиваются молниями. Или мне так кажется… потому что я могу, не моргая, разглядывать его глаза часами. Они настолько завораживают… как самый настоящий огонь.

— Люблю, — выдохнула и прижалась губами к ресницам, повела по ним, едва касаясь и заставляя его прикрыть веки, люблю тебя всего. Взгляд твой… голос… руки твои… губы.

Люблю тебя со мной, на мне, во мне…

— Чертовка, — прижал к себе сильнее, — дразнишь.

— Люблю тебя… дразнить.

Перевернул на спину, нависая сверху, опираясь на сильные руки, а я, как завороженная, смотрю на шрамы, на кожу темную, на мышцы, бугрящиеся под ней.

— О да-а-а, ты ужасно любишь дразнить… — усмехнулся и раздвинул мне ноги коленом. — Скоро ты будешь делать это каждый день и каждую ночь. Это станет твоей прямой обязанностью — дразнить меня… и иногда петь. Для разнообразия.

Он улыбается, а теперь сложно улыбнуться становится мне. Ведь это не может быть правдой? Наверное, мне снится какой-то удивительный сон. Ведь это умопомрачительный мужчина не может любить меня вот так… не может желать меня с такой силой.

— А если я надоем тебе… что будет со мной?

Пожал плечами.

— А что делали с надоевшими женами графы? Я заведу себе любовницу.

Не знаю, смеяться или ударить… или задохнуться от его слов. Впилась в плечи ногтями, намеренно причиняя боль и видя, как он поморщился, но даже не сбросил мои руки. — Ревнивая ведьма, — стиснул мое тело, просунув руку под спину и прижимая к себе.

— Я и есть твоя любовница, Андрей. Как графы поступают с надоевшими любовницами?

— Трахают их, чтобы выбить из их маленьких головок такую дурь.

— Тогда трахни меня, пожалуйста. Сейчас.

Улыбка исчезла и глаза сверкнули жаждой, а меня в ответ на этот взгляд прострелило током.

Приподнял под поясницей и сдвинул ниже, пристраиваясь между моих ног.

Медленно, безумно медленно вошел в меня, заставляя закрыть глаза и жалобно застонать, принимая его в себе.

ГЛАВА 11. Андрей

Наверное, я никогда не смогу рядом с ней оставаться спокойным. Вот так вот уснуть безмятежным сном, как она сейчас. Лежала на моем плече, обняв за шею и улыбаясь во сне… А у меня от этого внутри тепло разлилось, только ненадолго. На мгновение. Словно сам себе расслабляться не позволял. Потому что иногда мне казалось, что за каждую минуту счастья сам Бог или дьявол наказывал нас. Все изощреннее. Раскладывал свой адский пасьянс, разыгрывал шахматную партию или примерял на себя роль проклятого кукловода, смеясь над нашими попытками его обыграть. Наверное, я всегда буду бояться… да, черт возьми, бояться того, что у меня опять ее кто-то отнимет. Что стоит лишь на секунду глаза закрыть — и все. Исчезнет. Растворится, как остатки темени в предрассветных лучах. Очередной срыв всех планов и новый виток испытаний, поисков, нервов, очередной бег по кругу. Наша любовь раз за разом оказывалась ненасытной тварью, которой была нужна еще одна порция страданий и боли. Она не просила их, даже не требовала, а просто брала. Жадно. Алчно. Бескомпромиссно. Словно приучая нас обоих к мысли, что вот такой и будет наша жизнь. Терять всегда больно. Только обычно мы понимаем это, уже потеряв. Бьемся головой о стену, впиваемся зубами в сжатые кулаки, чтобы не заорать во все горло, о чем-то сожалеем, сжираем себя изнутри, понимая, что все нужно было сделать не так. И самое сложное — понимание, что ты не можешь уже ничего изменить. Потому что поздно. Не вернешь. Не исправишь. Не перемотаешь назад, как фильм, чтобы вырезать ненужный кадр и развернуть сюжет на сто восемьдесят градусов. И только тот, кто терял однажды, сделает все, чтобы не пережить эту боль опять. Потому что слишком хорошо ее помнит. К ней не привыкают, с ней просто учатся жить.

И именно эта память усиливает наши страхи, раздувает пламя, которое, казалось, уже давно превратилось в истлевшие угли. Но это самообман. Одна искра — и вот оно пылает, потрескивая, разрастается, готово выжечь внутри тебя все живое.

Только в то же время рядом зажигается другое. Это протест. Злость. Решительность. Что черта с два я позволю опять пережить все это вновь. Страх может быть как нашим врагом, так и союзником. Все зависит от того, какую часть себя мы готовы отдать ему. Одним он ломает волю, других побуждает бороться. И чем сильнее страх — тем тверже и непримиримее стремление победить.

Лежал, не шевелясь, чтобы не разбудить. Руку в кулак сжимал до судорог в мышцах, чтобы не зарыться в ее волосы и не наброситься на ее губы, терзая в очередном голодном поцелуе. Каждую секунду, которая нас к рассвету приближала, жалел, но, сжимая зубы до скрежета, останавливался. Пусть хоть немного отдохнет. От тревог и волнений, которые как ушат холодной воды опять накатят, стоит ей только проснуться. Потому что наша реальность была настолько же уродливой, насколько и прекрасной. Пройдет несколько часов, и она проснется. Откроет глаза и осторожно, не дыша, станет рассматривать меня, словно самой себе не веря, что это не сон. А потом с облегчением улыбнется и целовать начнет, как будто благодаря, что я не мираж. Господи, меня с ума сводила эта ее искренность. Ее желание показать, что нужен ей как воздух. Без жеманства, скрытых смыслов и наигранного кокетства. Каждым жестом говорит "Я твоя", каждым взглядом кричит "не смогу без тебя", и я впитываю в себя их все, и насытиться не могу. Дурманит… до головокружения и чувства потери реальности. Самого себя не узнавал. Потому что это давно не похоть. И воспоминания о том, как использовать ее для мести хотел, кажутся какими-то нереальными. Я много раз момент нашей первой встречи в голове прокручивал. В подвале.

Обнаженная, испуганная, но в то же время гордая. Это сейчас я уже понимаю, что еще тогда сам для себя решил, что не ломать ее буду, а защищать.

Зазвонил телефон, и Александра дернулась, а у меня от вида на дисплей перед глазами потемнело. Ахмед, сука. Фото во весь экран… глаза прищуренные и ухмылка подлая. — О, Боже, Андрей… он хочет, чтобы я приняла видео-звонок… — ее руки задрожали, и вся она сжалась, глядя на меня испуганным взглядом.

— Тихо, спокойно, — ее успокаиваю, а сам от ярости еле слово каждое произношу. Хотелось самому ответить и послать чертового ублюдка на хрен. Только нельзя сейчас, бл… — В ванную иди, халат накинь и волосы в полотенце заверни. Еще зубную щетку можешь в рот засунуть для правдоподобности. И не дрожи. Соберись.

— Х-х-хорошо…

Побежала в сторону ванной, а я тем временем бокалы и бутылку из-под шампанского убрал. Ублюдок запросто мог сказать, чтобы в комнату вошла. Проверяет, гнида. Шакалам своим не доверяет, хоть и снуют по коридорам круглосуточно. Как же я его презирал. С черной и лютой ненавистью. Липкой и кровавой. Когда хочется не просто убить, а казнить.

Изощренно. Пытая, продлить его агонию. Срезать куски кожи, кровь выпускать по капле, и при этом заставляя в глаза смотреть, иначе выколю, на хрен. Слушать истошные вопли и наслаждаться ими, как самой изысканной классикой.

— Андрей, что это, — встрепенулся от ее крика, смотря на красные капли на ковре. Это бокал в руке моей треснул и осколки в кожу впились.

— Да ерунда… мелочи.

Смотрит на меня и в глазах слезы каплями дрожат.

— Что он тебе сказал?

— Нет… ничего такого… просто… — и вот уже одна слеза катится по щеке, а я вытираю ее большим пальцем. Ярость клокочет, только сейчас не время. — Что просто?

— Я боюсь…

Обнял рывком, к себе прижимая. Конечно боится. И я себя ненавидел сейчас за это.

— Я знаю, моя девочка. Только это временно. Ты же знаешь, что уже никуда от меня не денешься. Что мне твой отец? Я тебя у самого дьявола отберу… ты же меня знаешь… — Знаю… — попыталась улыбнуться, только горечь в глазах ничем не скрыть. — Но я не его боюсь…

Посмотрел на нее внимательно, ни о чем не спрашивая…

Ждал, когда продолжит, видел, что мучит ее что-то…

— Я себя боюсь… того, что чувствую…

— Что ты чувствуешь, девочка…

— Я… Хочу, чтобы он умер, — всхлипнула и опять ко мне прижалась. — Понимаешь? По-настоящему… и это ужасно. У меня от ее слов мороз по коже пробежал и дышать вдруг трудно стало. Потому что я слишком хорошо понимал, о чем она говорит. Так, словно самого себя увидел много лет назад. Ненависть к тому, кого считал родным. Не просто злость, а искреннее желание смерти. В такие моменты мы перестаем быть собой. Теми, кем привыкли себя считать, словно отказываясь от того, что делает нас человеком. Выпуская на поверхность неизвестную часть себя. И она испугалась этого. Добрая, хорошая девочка хочет убить того, кому обязана жизнью. С этим сложно смириться даже несмотря на все страдания, которые он принес ей. Гуманность, чувство долга, желание быть на стороне добра… а второй конец каната тянет на себя готовность устранить любого, кто стоит на твоем пути.

— Это нормально. Поверь, я знаю, что говорю. Ты ошибаешься лишь в одном. Ты намного лучше, чем сейчас могла о себе подумать…

— Да уж… а ведь не зря говорят про яблоко и яблоню… — отшутиться пытается. Ирония с примесью отчаяния.

— В твоем случае действует другая поговорка, Александра… — И какая же?

— С кем поведешься…

Улыбнулась наконец-то. Хоть такая, но передышка. И на душе одновременно и камень, и облегчение. С ней всегда вот так. Швыряет из стороны в сторону и никогда не знаешь, когда в очередной раз на повороте занесет.

— Так вот, кто виноват в моей…

— М-м-м? — смотрю вопросительно и чувствую, как заводиться начинаю от ее хитрой ухмылки.

— В чем, в твоей?

— В моей испорченности…

Подхватил за ягодицы, а она ногами меня оплела и, не отрывая взгляда, продолжает, каждое слово немного растягивая. — А-я-яй, Ваше Графство… а как же моральные устои, кодексы и прочие эти Ваши замашки?

— На хрен все, — поддерживая ее одной рукой, а второй стаскивая с головы полотенце и пояс от халата. — Тут еще разобраться надо, кто кого испортил.

— Рада стараться, — и, обхватив мое лицо руками, провела кончиком языка по губам, — и требую продолжения…

* * *

Мы виделись каждый день. Они колесили из города в город, и каждый раз нужно было придумывать новые способы, как проникнуть к ней в номер. То через персонал, подкупая или запугивая. То в "маски-шоу" участвовать, играя МЧСника, который кота истеричной бабушки с дерева стаскивает, как раз у той стены, где окна номера Александры. Рисковали. Каждый раз — как прыжок в пропасть. Убеждал себя, что было бы разумнее дождаться последнего пункта маршрута и сделать все по моему плану, только от желания видеть ее все мое благоразумие отправлялось по известному дальнему маршруту. У нас слишком много "нет" и "нельзя", и я готов был выдирать у судьбы каждое "да". Потому что завтра может и не быть. Это не пессимизм, это то, что я и подобные мне давно приняли, как должное.

После концертов она мчалась в отель, потому что знала, что я буду ее ждать. Хоть и признавалась потом, что каждый раз тряслась перед тем, как дверь открыть. Руки ватными становились и не слушались, чтобы ручку повернуть. От страха, что в этот раз меня там не окажется. Радость и предвкушение вперемешку с ужасом, что надежда может разбиться вдребезги.

Дикий коктейль эмоций… вот что было нашим миром. И каждый раз я, затаив дыхание, смотрел на открывающуюся дверь, улавливая ее волнение и слыша, как замирает ее сердце. И наслаждался этим. Как извращенный садист. Потому что мне нравился ее страх. Значит, любит еще сильнее. Боится потерять. А от ее облегченного вздоха, радости в глазах и бешеного стука сердца, которому наконец-то разрешили биться с огромной скоростью, бурлит все внутри, словно магма расплавленная. Мне иногда казалось, что я могу задушить ее в объятиях, силы не рассчитав. Разбудила во мне что-то настолько сильное, что порой пугало… своей неизвестностью и тем, что превращало меня в одержимого безумца.

Холодный, трезвомыслящий и непоколебимый Граф. Таким себя знал я и все вокруг. Вспышки эмоций остались там, в далекой юности, во временах юношеского максимализма. А потом барьеры вокруг себя выстроил. Ошибки не исправить, из них только выводы извлекать можно. С каждым годом, смотря на себя, отца все четче видел. Даже привычки некоторые его появились. Понял его во многом, возможно, поэтому и простил, успел старика на тот свет со спокойной душой отпустить. То, за что презирал когда-то, стало потом моим же нутром. Не думал никогда, это те самые гены, или же просто "пост принял", одновременно в кожу его врастая.

А вот сейчас казалось, что эта плотина, выстраиваемая мною годами, дала трещины. Незаметные, мелкие, только причудливый узор на ее поверхности становился все разветвленнее. Контролировать себя становилось все тяжелее, а делать то, что должен, наплевав на доводы разума, тем более. Чувство появилось, что я спешу жить. Раньше время коротал, каждый день на предыдущий похож, не ожидая ничего, просто четко, по плану, по наперед определенным пунктам. Смыслом жизни заботу о близких считал. Дочь, сестра, братья, дело отца… Все понятно, логично, по расписанию. Не приходило в голову, да и желания не было в себе копаться. Проблема решение. Вопрос — ответ. Оправились после очередных встрясок и хорошо. Научились держать удар, предусматривать ходы, расширили влияние, впереди — политическая карьера. Я всегда уверен был, что моя жизнь до последнего вздоха расписана. А теперь… внутри словно цунами пронеслось. Личное. Ни для кого практически незаметное. Внешне все оставалось таким же. Разве что самые близкие могли уловить какую-то перемену. Я же чувствовал, как разваливаются эти стены, как мне самому вдруг невыносимо захотелось выйти за их пределы. Вспомнить, что есть еще и иная жизнь. Для других, для тех, кто имеет на нее право, кто может позволить себе быть свободнее. И аж скулы свело от желания вкусить ее.

Урвать для себя хоть кусок. Думать не о завтра, а о сейчас.

— Андрей, — подбежала и обняла крепко, повиснув на шее.

Так, словно не видела меня всего лишь недавно. — Ты пришел.

— Разве я мог не прийти?

— Если в какой-то из дней не придешь — я умру… — Александра… это что за глупости?

— Ну, — сжала губы, — я просто хочу, чтобы ты знал об этом. — Хорошо, уровень ответственности понятен. И больше чтоб я этого не слышал. Договорились?

— Боже, какой же ты вредный. Опять включил своего андроида, — Вздернув подбородок, с напускным возмущением сказала она. — Нет, чтобы что-то романтическое сказать. Эххх.

— Что-то раньше я не слышал, чтобы ты на моего андроида жаловалась…

— Андрей, — засмеялась, — ты ужасный. Пошляк.

— Я? Это я пошляк? Уверена? Я всего лишь об андроиде, а у тебя, видимо, мысли в другом направлении побежали. Но мне нравится.

— Я тебя обожаю. Знаешь это?

— Доверяй, но проверяй…

— Я согласна на проверку… А еще я хотела рассказать тебе.

Я написала новую песню.

— Я тебя вдохновляю?

— О, да…

— И о чем она…

— Будет сюрприз. Я тебе ее лично спою. Могу пока только название раскрыть…

— И?

— Мистификация…

— Как интересно… — хотел спросить, что подтолкнуло, но тут телефон зазвонил. Изгой. Я знал, почему беспокоил. По поводу вечера. Последние детали уточнить. Разговор не занял много времени, пару минут всего, после чего я сообщал Александре, что наконец час Х настал. Мы уже говорили с ней об этом много раз, и в каждый из них я просил ее повторить, что она должна сделать и где я буду ее ждать. Я знал, что моя девочка жутко нервничает и смертельно боится. Гладил ее лицо ладонями.

— Это последний рывок, а за ним свобода, понимаешь?

Наша свобода с тобой.

— Мне страшно. Мне та-а-ак страшно, Андрей.

— Чего ты боишься? Посмотри мне в глаза — все будет хорошо, слышишь? Иди ко мне.

Прижал к себе, и она всхлипнула, пряча лицо у меня на груди. Такая маленькая, беззащитная. Бл***ь, я в эту минуту почувствовал, что убивать за нее могу. Рвать на ошметки голыми руками. Моя она. Кожей чувствую, что она моя. Никого так, как ее, не чувствовал. Она мне жизнь новую подарила, я дышать с ней начал. Пусть урывками и рвано, но дышать.

* * *

Осталось всего полчаса. Смотрел на часы каждую минуту. Так, словно от этого время могло лететь быстрее. Не знаю, сколько сигарет выкурил, пока в машине сидел, постоянно посматривая в зеркало заднего вида. По минутам просчитали, во сколько она с охраной выехать должна и за сколько доедут до этой заправки. От нее одно требовалось — заставить их остановиться и попасть в туалет. И причина должна быть железобетонной. Именно здесь и немедленно. Она писала мне уже, что выехали. Что не постесняется и разыграет жесткое отравление со всеми вытекающими прямо в салоне. Никуда не денутся — придется выпустить. В кабинке спортивные штаны, толстовка с капюшоном и бейсболка. Из туалета черный ход на другую сторону заправки — это все подготовили заранее. У нее две минуты на все, и мы уезжаем по окружной дороге в противоположную сторону, на расстоянии нескольких километров нас ведут мои люди для подстраховки.

Пять минут… Стучу пальцами по рулю и взгляд от зеркала не отрываю. Дьявол… Да что же это время, как резиновое. И дежавю у меня гребаное. Когда-то уже ждал вот так. По спине пробежал мороз и пальцы начали мелко подрагивать. Дернул ворот рубашки, чувствую, как задыхаюсь от внезапно нахлынувших воспоминаний. Паника какая-то идиотская. Ведь понимаю, что дочери родной ничего не сделает… и все равно боюсь. Ахмед — психопат, и я не знаю, на что еще он способен.

Урод хренов.

Из машины хотел выйти, невозможно уже было в этом замкнутом пространстве сидеть, да остановился. Дыши глубже, Граф. Совсем уже с катушек съезжаешь. Пот тыльной стороной ладони смахнул, запрещая себе вспоминать. Ситуация другая. Я другой. Все просчитано. Нигде промахов быть не должно. Притом моя девочка уже написала мне, что едет. Значит, все хорошо. Что же трясет так, а? Совсем с ней помешанным стал.

Мозги напрочь отключаются, когда о ней думаю.

Прошли эти несчастные пять минут, только на горизонте я так никого и не увидел. Ладно, может, задержались, авария по дороге, да что угодно. Пара минут ничего не решит. Только прошло уже десять, пятнадцать, двадцать… Звонить не стал, чтобы не испортить ничего — вдруг засекут. Только каждая минута, как пытка. В горле пересохло и в висках стучит, адреналин зашкаливает. Бл… Куда они пропали?

Может, другим путем поехали? В голове мысли одна за другой, и секундная стрелка бежит, показывая, что прошла еще минута, вторая, третья, горло в спазме сжимается… Черт. Схватил все же телефон, набрал. Отключен. Дьявол. Изгоя набрал:

— Слава… не едут пока. — Я знаю, Андрей… — Откуда?

— Наши из отеля сообщили, что они вообще никуда не выехали?

— Что за нахрен?

— Не знаю. Ждем пока.

— Хорошо. На связи.

И все эти гребаные страхи сейчас мощной волной накрыли. Ведь не зря оставлять боялся. Хожу, как по минному полю, на котором еще и капканы расставлены. Только голову поднимешь, на секунду отвлечешься — и в твою кость уже железные зубья впиваются.

Как же с ней связаться? Александра, что там происходит, а? Ты ведь писала, что выехали. Зачем солгала? Не хочу в это верить. Не могла она солгать. После всего, что было за эти дни, не могла. А где-то мерзким голосом внутри.

"Могла… в этом долбаном мире все могут врать и предавать.

Абсолютно ВСЕ".

Открыл браузер, чтобы написать сообщение, и чуть телефон из рук не выронил.

СТРАНИЦА УДАЛЕНА…

Звонок. Ответил в лихорадке, не глядя, кто звонит. А потом контрольный. В голову.

— Да, Макс. Что? Когда? Твою ма-а-а-ать. Как Даша и Тая? Они живы? — и сердце биться перестало, в холодный пот бросило, — Держись. Слышишь, бл***ь? Держись там. Я выезжаю.

ГЛАВА 12. Макс

У меня пульсировало в затылке. Монотонно, с отдачей во все части тела, онемением в такт попискиваниям электронных приборов в отделении интенсивной терапии. Я не помню, как сюда приехал. Я вообще ничего не помню с момента, как лично услышал крик Даши о том, что в их машину стреляют. Услышал и окаменел. Я так же слышал, как визжат покрышки автомобиля, как она что-то говорит дочери, как громко плачет навзрыд, и эти звуки выстрелов, а я просто впал в состояние шока, сжимая сотовый все сильнее и сильнее, пока не услышал оглушительный треск, как от удара, и не заорал сам.

Когда я уже мчался на своей машине к трассе, мне позвонили наши и сообщили, что машину Даши обстреляли, и она в тяжелом состоянии вместе с ребенком доставлена в больницу. С этой секунды у меня начало пульсировать в затылке оглушительно-монотонной болью. Я словно погрузился в вакуум, из меня вытянуло весь воздух и продолжало тянуть с такой силой, что глаза налились кровью и я слышал треск собственных сосудов в ушах. Как будто я глубоко под водой, и от силы давления меня разрывает на части. Почему не поехал с ней? Почему, бл**ь, не остался дома в гребаную субботу? Почему, мать вашу? Почему мои девочки? Не знаю, с кем я говорил и кому рычал проклятия. То ли Богу, то ли дьяволу, то ли самой смерти.

— Если заберешь их у меня, я устрою здесь апокалипсис. Слышишь? Я взорву этот гребаный земной шар. Только посмей их тронуть.

Влетел в приемную, толкая, к дьяволу, каждого, кто попадался на дороге. Но по пути наверх к операционным меня схватили несколько охранников, я яростно пытался растолкать их и ломануться наверх. Я, кажется, что-то орал, но не помню, что именно. Точно знаю, что требовал, чтобы мне дали увидеть жену и дочь. Орал их фамилии и имена. Требовал, чтобы позвали Фаину. Мне сказали, что ко мне сейчас выйдет врач, его вызвал по рации один из верзил, когда я заехал ему в челюсть и выхватил ствол из-за пояса. Он выставил руки вперед.

— Максим Савельевич, вам нельзя наверх. Там операционные.

Понимаете? Успокойтесь.

— Насрать. Я хочу их видеть, мать твою, или я сейчас вынесу тебе мозги, и ты сам ляжешь на операционный стол. А-а-а-а-а. Бл**ь. Кто-то пусть скажет, что происходит, или камня на камне здесь не оставлю.

Это была дичайшая паническая истерика. Со мной творилось что-то немыслимое. Я даже думать не мог, что моим девочкам сейчас больно и кто-то из них пострадал. Не мог. Меня всего скручивало, и внутри — там, где сердце, болело так, что я хотел орать от этой дикой боли. И страх. Отвратительно вязкий, неконтролируемый. Настолько оглушительный, что я от него начал задыхаться. Даже думать боялся, что они там… что их режут скальпелем, что их тела утыканы трубками и иглами.

Меня всего трясло, как в лихорадке.

Когда из недр коридора, в который меня так и не пустили, вышел один из врачей в заляпанном кровью хирургическом костюме, меня затошнило. Да, я испугался крови. Потому что знал, чья она.

И еще я его узнал. Имя такое лошадиное — Мирон. Они вместе с Фаиной приезжали ко мне в офис несколько раз за чеками на новое оборудование, и как раз вот этот дрыщ, на котором халат болтался, как на вешалке, рассказывал всякую абракадабру о новых технологиях и каких-то позитронных камерах для исследования мозга. Едва он приблизился ко мне, я тут же схватил его за шиворот и впечатал в стену так, что маленькие круглые очки повисли на кончике его длинного веснушчатого носа.

— Я хочу информацию. Всего лишь информацию. У вас в приемной ни одна сука не знает, что с моей женой и ребенком? На что идут деньги? На тупых куриц, сидящих в телефонах?

— Не кричите, Максим Савельевич. Что за бардак вы здесь устроили? Это больница. Не нужно здесь закатывать скандалов и разборок. Это недоразумение, что в приемной не дали вам точной информации. Но вы пациенты иного уровня, и им приказано не разглашать, понимаете? Возможно, вас не узнали и…

— Недоразумение — это ваш персонал. Но об этом точно не сейчас. Что с моими девочками? Где они? Какого хрена меня не пускали сюда?

Врач скинул мои руки с таким невыносимым спокойствием, что мне захотелось его размазать по стене, да так, чтоб от него осталось мокрое пятно и очки со звоном упали на пол. Словно в ответ на мои мысли, он поправил их на переносице и одернул костюм. Ниже меня на полторы головы и смотрит снизу-вверх, как будто он Бог, а я странное и опасное насекомое. Проклятье. И он прав… Он — Бог, а я насекомое, которое зависит от его знаний и опыта. Даже от одного его слова — ведь он мог меня сейчас убить, сказав что-то необратимое, и меня снова прошибло ледяным потом.

— Там, наверху, сейчас по кускам собирают вашу жену и оперируют вашу дочь. А вы орете здесь, как ненормальный. Куда вы собрались? В операционную? Вы можете им помочь вашей бабской паникой? Или тем, что напугаете персонал? Словно водой ледяной облил или пощечин надавал. Я знал, что он прав. Знал, мать вашу, я успокоиться не мог, дыхание не выравнивалось.

— Что с ними? Я хочу знать, насколько… — я отвел взгляд и с шумом втянул воздух, давясь им, стараясь отдышаться.

— У нас не было времени даже разбираться, что и насколько. Их привезли в тяжелом состоянии и тут же отправили в операционную. Все, что я могу вам сказать — это то, что жизнь ребенка уже вне опасности, и ее скоро переведут в послеоперационную палату. Я принимал участие в операции, и у нее нет серьезных повреждений. Операция прошла успешно.

— Почему операция?

— Потому что вправляли открытый перелом и зашивали рваную рану на бедре.

Я со свистом втянул отравленный воздух и стиснул кулаки до хруста в суставах.

— Все поправимо и, возможно, даже без последствий. Но мы еще боремся за жизнь вашей жены. Она пострадала намного сильнее.

Я со стоном облокотился о стену и откинул голову назад, ударяясь затылком и стискивая челюсти, чтобы не завыть.

— Что с ней?

— У нее серьезная травма головы, два огнестрельных ранения в спину. За ее жизнь сражаются лучшие специалисты клиники вместе с Фаиной уже больше часа. Пока что мы не знаем, каков будет исход операции. А вы устроили здесь…

Я все же заскулил, как подстреленная собака, кусая костяшки пальцев.

— А ребенок? — мой голос походил на треск. Я сам его не узнавал.

— Девочка отделалась переломами и ушибами. Ваша жена, судя по всему, выкинула ее из машины на ходу перед тем, как та сошла с трассы. Это спасло малышке жизнь.

Мне казалось, что у меня у самого огнестрелы по всему телу.

Я весь кровоточу, и из меня сочится дикое отчаяние.

— Вас проведут в комнату, где вы сможете ожидать дочь. Лен, — он позвал медсестру, которая как раз вышла из-за одной из дверей в длинном коридоре, по которому раскатами прокатилось эхо его голоса.

— Да, Мирон Маркович.

— Проведи Максима Савельевича в комнату ожидания и вколи что-то успокоительное.

— Лучше спирта дайте… — глухо сказал я и позволил медсестре отвести себя в одно из помещений, оснащенных диванами, телевизором и автоматом с кофе и фастфудом. С того момента я не слышал никого и ничего. Я вообще боялся о чем-либо думать. Мне казалось, что при каждой мысли о моих девочках я агонизирую с такой едкой болью, что вот-вот начну харкать кровью. Я даже не помнил, как позвонил Андрею. Но я точно знал, что сделал это, а после сполз на пол и сидел в этой проклятой комнате, зажав уши руками, потому что в них отдавала та самая пульсация и трещали от напряжения нервные окончания. Спирт не помог. Только ошпарил вены и горло. Спустя неизвестное количество времени ко мне опять пришел тот же врач. А мне стало так страшно, что я чуть не закричал, когда его увидел. Я начал часто дышать, глядя на него, пытаясь справиться с паникой. Да. Я никогда и никого не боялся в своей жизни, а сейчас меня подбрасывало от ужаса, и я ни черта не мог с этим сделать. Потому что от меня события не зависели, я не знал, что именно происходит и не мог взять ситуацию под свой контроль. Я погрузился в хаос, из которого был только один выход — пустить себе пулю между глаз.

— Вашу дочь сейчас перевезут в послеоперационную палату.

Ее состояние стабильное, она отходит от наркоза. О последствиях с вами позже поговорит оперировавший девочку специалист. В любом случае опасность осталась позади.

И я судорожно глотнул воздух, боясь спросить насчет Даши.

Я все еще задыхался.

— Ничего не могу сказать насчет вашей жены. Операция длится уже более трех часов. У нас до сих пор нет никаких прогнозов. Травмы очень тяжелые. Но она молодая, здоровая женщина, и мы надеемся на удачный исход операции.

Если скажет, что все в руках божьих, то пулю в лоб получит именно он.

Потом меня отведут к Тае, и я впервые в жизни почувствую себя беспомощным куском мяса… виноватым во всем куском мяса. Она такая крошечная под всеми этими бинтами, обмотанная трубками, катетерами. Такая бледная и ужасно крошечная. Ее врач пришел спустя полчаса и рассказывал мне о том, что жизни Таи ничего не угрожает и что ее переломы быстро срастутся. Нет никаких серьезных повреждений. Ей очень повезло, что жена успела выбросить ее из машины. Он говорил, а я видел это перед своими глазами, как Даша закрывает собой Таю, как не смотрит на дорогу и открывает дверь и выталкивает нашу дочь. Именно в этот момент ей стреляют в спину. Я даже дернулся два раза и услышал свист пуль.

Потом я ждал. Очень долго ждал у постели Таи. Обливался холодным потом, грыз собственные пальцы и со сдавленными стонами смотрел на бледное лицо ребенка. Мне возле нее было как-то спокойнее, чем за дверью. Я гладил указательным пальцем маленькие пальчики, выглядывающие из-под гипса и смотрел, как подрагивают ее длинные ресницы, бросая тень на бледные щеки.

"— Смотри, у нее ресницы, как у тебя. Такие длиннющие-ее… — голос Даши ласкает изнутри и разливается теплом по всему телу, — она так похожа на тебя, Макс. Это ужасно несправедливо.

— Нет — это как раз-таки очень справедливо. Дети должны быть похожи на меня, потому что я красивый. И умный. — Фу, ты самовлюбленный, напыщенный… — Только скажи — и я тебя накажу.

— Засранец.

— Ну все, мелкая, пошли мыть рот с мылом".

По телу прошла волна дрожи и ужаса. Я не хотел думать о том, что они там не справятся. Я не хотел думать о том, что этот доктор может сообщить мне ужасную новость, от которой я больше никогда не смогу оправиться. Но сообщила Фаина. Пусть не такую жуткую, но все равно не оставляющую место никакой радости… только надежде. Слабой и призрачной, как тончайшее стекло, уже покрытое трещинами. Фая пришла ко мне сама, в окровавленном костюме и с безумной тоской и усталостью в глазах, а когда увидела, как я схватил воздух широко открытым ртом, шепотом крикнула:

— Жива, — я сгреб ее в объятия, дрожа всем телом. А она гладила меня по спине и приговаривала — жива… тс-с-с… она жива.

Я вскинул голову, всматриваясь с едва вспыхнувшей радостью в глаза Фаины, но там было все так же отчаянно пусто.

— Но я не знаю, как долго… и не знаю, можно ли это назвать жизнью.

Я не мог ничего спросить, я лишь сжал маленькие ручки женщины, стиснув челюсти до хруста, который услышала даже она.

— Даша перенесла очень сильную травму головы с повреждением черепа, а также потеряла много крови. Она в коме, Максим. Ее состояние мы характеризуем, как крайне тяжелое.

— Что… что можно сделать?

— Ничего. Только ждать. Мы сделали все возможное и даже больше. И… Максим… ребенка мы спасти уже не могли. Она потеряла его еще в машине от удара. Срок совсем маленький был, только это и радует. Мне очень-очень жаль.

Я сдавленно застонал, и Фаина рывком обняла меня снова… и сжала с удивительной для такой хрупкой женщины силой.

"— Макс… а у меня для тебя сюрприз.

— Ты купила новое нижнее белье или едешь ко мне в офис без трусиков?

— Боже-е-е, какой же ты озабот. Не-е-ет. Просто сюрприз. Я расскажу, когда ты приедешь домой.

— Скажи мне сейчас. Я ужасно люблю сюрпризы.

— Не-ет. Не скажу. Мучься. Мы сейчас с Таис едем в торговый центр, а потом заедем к Карине. Вечером встретимся. — Ты в машине?

— Угу.

— Едешь и болтаешь?

— Я на громкой связи. Не ворчи.

— Па-па-па-па.

Детский голос смешно и настойчиво повторяет одно и тоже слово, от которого я всегда млею и покрываюсь мурашками, а Даша смеется. Но потом вдруг резко замолкает и через несколько секунд я слышу ее встревоженный голос.

— Макс.

— Что, малыш?

— За нами кто-то едет или мне кажется… я не вижу охрану.

Я…

— Тш-ш, маленькая. Тебе кажется. Сейчас Витек появится на горизонте. Может, отстал.

— Не кажется. Ма-а-акс, по машине стреляют. Ма-а-а-а-а-акси-и-и-им…"

— Макс.

Посмотрел на Фаину и все еще не мог нормально вздохнуть. Меня словно ударили в солнечное сплетение, и я так и не разогнулся.

— Главное сейчас, чтоб она выкарабкалась, а дети у вас еще будут. Ну и Таечка… с ней все хорошо, слава Богу.

Она еще рассказывала про огнестрельные ранения, и что пули не задели жизненно важные органы и в этом Даше сильно повезло. Я даже не кивал. Смотрел куда-то сквозь нее и ничего не слышал. Как так? Как я не уберег ее? Как я позволил, чтобы кто-то причинил им вред? Где я был в это время? Я никогда в жизни не чувствовал такой растерянности, такого ужасающего и неподконтрольного страха ее потерять. Состояние Даши повергло меня в какой-то вязкий черный апокалипсис. Когда я встречал костлявую лицом к лицу, хоронил близких, то впадал в состояние шока, а потом готов был крушить и уничтожать все живое вокруг, давая выход боли через ярость. Но сейчас эта самая смерть пряталась где-то в коридорах этой больницы совсем рядом со мной. Она словно играла в прятки и пыталась у меня забрать самое дорогое. И я не видел для себя смысла существования без моей девочки. Я уже и не жил с той минуты, как услышал, что по их машине стреляют. Когда увидел Дашу после операции, я опустился на колени возле ее постели и мне казалось, я больше не умею дышать и мое сердце бьется как-то иначе. Нет, не бьется, просто гоняет кровь по венам, чтобы я не сдох прямо здесь. Я не смог долго находиться в той палате с приборами. В тот день не смог. Мне стало страшно, что она при мне уйдет туда, далеко… туда, где я ее никогда не найду. Потом я боялся, что она умрет, когда меня не будет рядом и ночевал под дверью этой палаты месяцами… Потом самым жутким наваждением для меня стал страх обнаружить, что она мертва, а меня не было рядом. Тронуть ее тонкую и прозрачную до синевы руку, а та окажется холодной. Ее аппараты пищали в такт биению моего сердца, и я с ужасом думал о том, что это попискивание может оборваться, и я никогда не смогу с этим смириться. У меня нет иного смысла в жизни. Я без нее бессмысленно лишний этом мире. Я не справлюсь никогда, и меня это даже не пугало… меня пугало, что этот момент может настать слишком быстро… и я покрывался холодным липким потом.

Но это пришло лишь тогда, когда осознал, а сейчас я отрицал реальность. Я не хотел с ней мириться.

Андрей приехал ближе к вечеру. Я знал, что дорога заняла у него больше пяти часов, и то, он наверняка гнал на полной скорости. Брата я встретил на улице на заднем дворе больницы. Судя по всему, он уже все знал и про исход операции, и про неутешительные прогнозы, потому что, едва увидев меня, тут же сжал в крепких объятиях, как и я его. — Уроем мразь… Уроем суку… — рычал он, а я ощущал, как у самого внутри вскипает ярость бешеная. Невероятная. Он принес ее мне оттуда. Снаружи. Оттуда, где тварь, которая посмела тронуть самое дорогое для нас, все еще ходила по земле и дышала с нами одним воздухом, отравляя его и заставляя нас с Андреем задыхаться.

— Кто? — прохрипел я.

— Ахмед-мразь. Они даже не скрывали своего участия. Я взял у Андрея сигарету и, сильно затянувшись дымом, сжал пальцы в кулаки.

— Освежую падлу.

Ударил кулаком по стене и даже не почувствовал боли, когда кожа лопнула.

— Это из-за меня, Макс.

Резко обернулся к брату и только сейчас заметил, как сильно осунулось его лицо и как лихорадочно блестят черные глаза. — Не говори ерунду. Сука давно метил в нашу семью. — Он узнал про меня и Лексу. Это была месть. Способ заставить меня отступить. Моя вина.

Андрей смотрел мне в глаза с какой-то выжидательной тоской и отчаянной решимостью. Он словно был готов, что я сейчас ударю. Так обычно смотрят, когда вынесли приговор себе лично и точно знают, что его нужно привести в исполнение. Он весь внутренне сжался, а я… я подошел к нему и сильно сжал его плечо.

— Ты понимаешь, что у него могла быть любая причина? Падаль нашел бы ее сам рано или поздно, и сейчас… сейчас он хотел одним ударом разрушить нас изнутри. Он выбрал Дашу и Таю, чтоб не только причинить боль — он рассчитывает, что это нас отшвырнет друг от друга, а поодиночке Вороновых будет очень легко перебить. Но у него кишка тонка нас расшвырять в разные стороны. Мы заживо похороним тварь вместе.

Андрей кивнул и стиснул мою дрожащую руку у себя на плече, продолжая смотреть мне в глаза.

— Похороним. Клянусь, мы его похороним.

Потом лбом к моему лбу прислонился.

— Ты как?

— Сдохну сейчас, Граф. Живьем разлагаюсь.

— Держись. Мы прорвемся. Лучших специалистов со всего мира найдем.

А у меня лицо дергается и челюсти трещат от сжатия. Киваю и в глаза ему смотрю, где мое отражение дрожит в пламени ненависти и ярости.

— Главное, что жива она… все остальное поправимо, — прохрипел я, — поправимо, Граф. Она выкарабкается. Выкарабкается, — а голос срывается, и меня трясти опять начинает.

— Выкарабкается. Мы ее за шиворот оттуда достанем. Вот увидишь.

За затылок меня схватил, и я зарычал от боли и бессилия, чувствуя, как брат опять рывком обнял меня, стискивая в объятиях так сильно, что кости затрещали.

ГЛАВА 13. Лекса

Он позвонил мне, когда я была уже готова выйти из здания. Позвонил и велел посмотреть ролик, который только что отправил. Позвонил, когда я уже стояла у двери и отправила сообщение Андрею, что мы выезжаем. Ослушаться отца я не могла. Едва услышала его голос — все тело покрылось мурашками ужаса, а сердце забилось с такой силой, так что дух захватило от паники. Я даже не подозревала до этого момента, что боюсь его до дикой лихорадки, до полного оцепенения и что начну бояться еще больше всего лишь через какие-то несколько минут. Бояться и смертельно его ненавидеть. Именно в этот день я перестала считать его своим отцом, да и человеком вообще. Он для меня умер. И я даже не собиралась его оплакивать. Скорее, я начала желать ему самой мучительной, настоящей смерти, без всяких угрызений совести по этому поводу. Таких, как он, не должно быть в этом мире.

Он страшный. Он — чудовище.

Я включила ролик, снятый на сотовый телефон. Вначале я не понимала, что именно вижу. Одна машина преследовала другую — красную тойоту. Кто-то стрелял по ней из окон, и когда камера поравнялась с теми, кого преследовали те, кто снимали видео, в перепуганной женщине за рулем я узнала сестру Андрея — Дашу. Она кричала, закрывая собой маленького ребенка, а потом, когда выкинула крошечную девочку из машины и та покатилась с откоса вниз, закричала я. Громко. Так оглушительно, что почувствовала, как рвутся голосовые связки. Мне не верилось, что это происходит на самом деле, и я вижу эту невообразимую жестокость, и слышу, как смеются те, кто снимают весь этот кошмар. Как кидают отвратительные шутки насчет несчастной девушки за рулем и ее ребенка, которого, возможно, уже нет в живых. Я никогда в своей жизни не сталкивалась с подобным зверством… и если раньше я все же надеялась, что Карина ошибается и в жутких издевательствах над ней мой отец не принимал никакого участия, то теперь я точно знала — принимал и отдавал приказы.

У него нет ничего святого за душой. Нелюдь он. Монстр перезвонил, как только закончился ролик, и я дрожащими руками поднесла сотовый к уху.

— Да, папа. — "Сдохни, папа. Захлебнись своим ядом, папа. Выпусти себе в голову обойму, папа". Уже не скрывая эту ненависть от себя самой и переставая ее страшиться. Я переступила за эту черту, где во мне оставались еще остатки уважения к нему.

— А теперь слушай меня внимательно, Лекса, — даже его голос омерзителен до дрожи. — Ты никуда оттуда не выйдешь. Ты сейчас удалишь все свои страницы и будешь ждать, когда я за тобой приеду. Если ты еще раз с ним созвонишься, спишешься, увидишься — я пришлю тебе его голову в подарочной упаковке.

Поняла?

— Д-д-да.

— Не слышу.

— Поняла.

— Я больше предупреждать не стану, ясно? Я разрежу его на куски и эти куски пришлю тебе. Смерть его сестры покажется тебе сказкой по сравнению с тем, что я сделаю с ним и с его дочерью. А потом… потом я займусь тобой. Неблагодарная тварь.

Пока он говорил, я включила телевизор с экстренным выпуском новостей об аварии на шоссе. Я надеялась, что все не так ужасно, как показалось мне при просмотре ролика. Что, может быть, это какая-то мистификация, спектакль для меня, монтаж. Но, к сожалению, это произошло на самом деле. Я видела, как полицейский на руках вынес девочку к машине скорой помощи. Мне показалось, что она мертвая… племянница Андрея. Маленькая Таис с синими глазами. Я видела ее на фотографиях, которые показывала мне Карина.

Она обожала малышку и была сильно привязана к Даше. Я даже думать не могла, что в семье Андрея опять будет страшное горе. Теперь уже из-за меня. Лучше пусть так. Лучше пусть считает меня лгуньей и презирает… а мне останутся лишь воспоминания, отдающие легким эхом мелодии в голове. Нашей личной музыкой из дьявольских аккордов и переливчатых проигрышей с привкусом несбыточного счастья на кончиках пальцев. Пусть так… пусть все закончится сейчас. Я бы не смогла слышать иную мелодию… мой персональный реквием отзвучал в этом самом номере, когда я была нереально счастлива в его объятиях. У меня хотя бы было это счастье. Я смогла его выдрать для себя и теперь ревностно хранить внутри, и слышать его снова и снова, его голосом мне на ухо, когда давил на меня весом своего тела и шептал о том, что любит. По-своему шептал, по-особенному.

Отключила звонок и опустилась на пол.

Я сделала, как он велел. Стерла все страницы, отключила сотовый. Мне было страшно. Я с ужасом думала о том, что произошло с Дашей и ребенком… и что может произойти еще. Это не конец. Мой отец — зло. Он — чудовище, которое не пощадит никого, даже меня. Я знала, что когда он приедет, то на мне живого места не останется.

И он бил. Бил так, что мне казалось, я от боли ныряю в ледяную тьму. Бил ремнем, ногами, швырял по номеру, разбивая мною стекла шкафов. Убивая во мне все, что я чувствовала к нему когда-то, отматывая нашу историю назад к моменту моего осознания себя и его, как моего отца. Все стерлось. Осталась тварь, которая не была никогда человеком.

— На, шлюха. Получай, гребаная подстилка. Тварь.

И на каждом слове удар за ударом. Так, что я дышать не могу, кричать не могу, потому что бьет по лицу и по ребрам ногами. — Ори, сука, ори. Спасибо скажи, что сам с тобой один на один. Была бы ты в доме моего отца, камнями б тебя, шлюху, закидали. Тварь проклятая. Я же верил тебе. А ты-ы-ы-ы-ы. Уу-у-убью суку. Такая же, как и мать твоя, бл***дь продажная. Ее уничтожил и тебя, тварь, уничтожу. Бля***кое отродье вырастил. Трахал суку ту продажную, надо было убить ее раньше — до того, как родила подобную потаскуху.

Он сказал, и я вдруг почувствовала облегчение. Даже удары ощущать перестала, в потолок смотрела, пока ремнем по рукам и ногам хлестал, и думала о том, что смерти его хочу. Что это и был он. Он убил мою маму. Он лишил меня детства. Он содержал меня, как своих собак и как свою игрушку, чтобы показывать диковинку друзьям и родственникам и, хотя бы как-то походить на своих. Мне стало все равно, что с ним произойдет… я поняла, что сама его убить хочу. Что рано или поздно я именно так и сделаю. Он ремень бросил и вышел из номера, а ко мне врачей прислали. Я слышала, как они говорят, что меня в больницу надо, что ребра сломаны и много гематом, ушибов, и голос отца, что не будет никаких больниц, чтоб сами справлялись — нам вылетать через пару часов надо. Ему некогда. Меня обкололи обезболивающим и повезли в частный аэропорт. Если б у меня были силы отобрать у охранников оружие, я бы пустила себе пулю в голову. Но я руку поднять не могла, а охранники боялись на меня даже смотреть.

Когда домой приехали, Саид впервые подрался с отцом при мне. Он съездил ему по лицу и забрал меня к себе. За мной ухаживали врачи уже на его квартире. Ахмеда он ко мне не пускал. Но я не думаю, что тот вообще собирался ко мне наведываться. И слава Богу. И не надо. Я не могла его видеть. Я бы наложила на себя руки. Лучше Саид… к нему я испытывала совсем иные чувства… хотя в моей семье все были похожи, и я не была уверена, что дядя относится к своей жене лучше, чем Ахмед относился к моей матери. Но он был намного сдержанней отца и никогда не смотрел на меня с ненавистью и презрением. Иногда мне казалось, что он любит меня намного больше, чем Ахмед. Иногда я кричала от отчаянного бессилия очень долго, не впуская к себе в комнату никого, кричала, словно не могла замолчать. Не могла перестать дрожать и хрипеть. Мне казалось, что я в аду. Что меня со всех сторон давит стенами из огня. И мне хотелось сгореть в этом пекле, хотелось обуглиться до костей, чтобы ничего от меня не осталось. Я вдруг поняла, что у Андрея не выйдет. Никогда не выйдет. Отец не отдаст меня ему. Это дело принципа. Он убьет нас всех, но не уступит. Мы не будем счастливы никогда, нам не дадут. Я должна смириться и прекратить эту волну насилия. Так не может продолжаться и из-за меня не должны страдать люди. Его семья. Они достаточно натерпелись. И я не смогу пережить, если отец что-то сделает с Андреем или Кариной. Я просто не смогу с этим смириться.

Потом отец распорядился, чтобы меня отвезли на родину. К его тетке Асаме, учиться покорности и смирению перед свадьбой. Потому что тварь я строптивая, и прав был Бакит, когда говорил, что неправильно отец меня воспитывает. Подальше от глаз людских меня надо и от позора держать до самой свадьбы. А на самом деле, чтоб не видел никто. Потому что живого места на мне не оставил. Но я была рада и к Асаме. Куда угодно, лишь бы подальше от него. Чтоб не видеть и не слышать, чтобы не трогал никто. Я тогда пару недель в зеркало смотреть не могла — страшно было… на лицо это черное… но фотографии сделала. Не знаю, зачем. Наверное, чтобы помнить, что он со мной сделал. С родной дочерью. Да я и не забыла бы. Я его лицо перекошенное по ночам в кошмарах видела. Подскакивала на постели и забивалась в угол, еще долго приходя в себя и понимая, что я не у него дома. Сделала фото, и сама себе на электронную почту отправила.

Асама со мной не разговаривала. Она называла меня русской тварью, как и мою мать, и не признавала во мне члена семьи Нармузиновых. Каморку выделила мне. А на самом деле чулан какой-то. Там раньше муку держали и зерно. Дом у тетки был большой, похожий на особняк бабки покойной, и в нем ее два сына жили с невестками многочисленными и оравой детей. Мужа я ее не видела ни разу. Мне не позволяли есть с ними, выходить во двор или появляться в доме. Я нечистая и прокаженная. Должна жить, как неверные твари, в чулане. Где мне самое место. Я слышала, как Асама давала распоряжение обо мне своим двум младшим невесткам, видимо, думая, что я на чеченском не говорю. А я знала его, как родной. Бабка Зухра меня учила в свое время, только на чеченском со мной и разговаривала, хотя сама и была узбечкой. Дед ее в свое время получил в уплату долгов от ее родителей, а она умудрилась от всех соперниц избавиться и остаться единственной женой. Асаму, сестру дедову на двадцать лет младше его самого, выдали за троюродного брата, чтоб связь между семьей укрепить. К ней меня отец и отправил. А я ее только в детстве видела, когда они приезжали к нам со своим выводком. Я их всех поколачивала. Особенно сыновей ее жирных, неповоротливых, которые обзывались и за волосы меня таскали. Асама говорила, что я отродье дьявольское и меня надо сечь так, чтоб на мне каждый шрам напоминал о неповиновении. Бабка меня никогда не била. Я думала, что отец не позволял, а на самом деле Саид запретил. Я как-то слышала, как он ругался с матерью своей, когда та заперла меня в подвале. Он говорил, что не позволит бить ребенка. Единственного ребенка в нашей семье. И это было правдой. Сыновья Зухры так и не обзавелись наследниками. Эдакое проклятье Нармузиновых. Только я одна. Конечно, меня баловали. Но только не Асама, которая считала, что я вообще не член их семьи. Мне было наплевать. Лишь бы не трогал никто. Ухаживала за мной Заза, тихая женщина с очень живыми глазами. Молчаливая, с совершенно неслышной поступью. Она приносила отвары в глиняном кувшинчике, мазала мое тело, синяки, ссадины, и она же меня кормила и поила странным чаем, от которого у меня все плыло перед глазами. Не знаю, что там у нее были за отвары, но боль они снимали и раны от пряжки ремня заживали очень быстро, даже шрамов не осталось. Наверное, благодаря ее странным зельям меня тогда не сожрало полное отчаяние. Я не могла ни о чем думать, я находилась в состоянии наркотического дурмана, и боль физическая притуплялась от этого состояния.

Три недели я прожила у тетки, а потом за мной отец приехал.

Я когда звук подъезжающих машин услышала, то от страха в стену чулана вжалась. Меня буквально трясло от ужаса, а от звука его голоса захотелось заорать. Как оказалось, это он приказал меня в чулане держать и относиться как к отребью. Но, как и всегда, момент ярости у него прошел, и он приехал в прекраснейшем настроении, как я поняла, с подарками для тетки и ее детей и внуков. Когда Заза привела меня в дом к накрытому столу, он развел руки в стороны. Приглашая меня в свои объятия, а я метнула взгляд на нож, и мне непреодолимо захотелось всадить его ему в грудь и несколько раз прокрутить. — Иди, поздоровайся с отцом, дочка. Не смотри волком. Сюда иди, я сказал.

Улыбка на его губах все еще играла. Но глаза оставались по — змеиному холодными. Такими же раскосыми, как у Зухры. Я медленно подошла и наклонилась, подставляя лоб для поцелуя.

Он коснулся губами, а меня передернуло от отвращения. — Выглядишь очень хорошо. И тебе к лицу такая одежда и смирение. Надеюсь, у тебя было время осознать свои ошибки и принять правильное решение, Александра. Только больше я так тебя звать не буду с сегодняшнего будешь носить свое настоящее мусульманское имя — Севда. Помнишь его?

Я вздрогнула, но промолчала. Пусть говорит, что хочет. Мне все равно. Имя я это ненавидела. Пробабку мою так звали. Я ее никогда не видела. Только на старых фотографиях пожелтевших у бабушки. Помню только, что глаза у нее были страшные, черные и цепко, даже со старой бумаги, в душу врезались взглядом едким. Мне казалось, что если меня так звать будут, то она у меня за спиной стоять начнет и сверлить этим взглядом прямо в затылок.

— А кого в мужья выбрали, племянник? Ты мне так и не сказал. Угощайся долмнаш, дорогой. Назира и Заза специально к твоему приезду готовили. Свежее все. Барана на рассвете зарезали.

Лучше б его самого кто-то на рассвете зарезал. Чтоб лица его не видеть и взгляда этого пристального, с презрением и ненавистью ко мне. Он их за улыбкой ехидной прячет, мстительной. Потому что по его все вышло. Как он хотел. — За Исхана пойдет. Сына Фатимы и Айдамира Масхадовых. — А-а-а. — усмехнулась уголком рта, — так и не нашли ему невесту, значит?

— Лексу, а-а-а… не-е-ет, Севду-у-у за живодера Ису отдадут.

Он ей перья ощипает, как курице.

Асама подзатыльник старшему внуку дала, и тот уронил кусок лепешки на пол. Тут же подбежал тощий кот и утянул выпавшую из нее начинку.

— Как видишь, нашли. Я как раз приглашение привез, тетя.

Уже и день свадьбы выбрали.

— Иншаллах*1 — сказала тетка и грозно посмотрела на среднего внука, который бросил коту кусок своей лепешки. — Вначале в столице распишутся, а мах бар*2 здесь уже пройдет. На помощь твою надеюсь, Асама. Мать схоронили недавно, сама знаешь. Гостей много будет. Из столицы приедут. Партнеры мои из заграницы.

Сам с ней говорит и на меня смотрит, а мне кусок в рот не лезет. Лучше б я в том чулане сидела и похлебку Зазы хлебала, чем с ними за одним столом.

— Что молчишь, дочь? Где радость твоя и благодарность отцу?

— А чего мне радоваться? Я замуж идти не хотела.

— Встала и вон вышла. Я с тобой потом поговорю. За дверью меня жди.

Я даже не спорила. Тарелку отодвинула и вышла из гостиной. — Нелюдимая она у тебя, своенравная. Сразу чужую кровь видно. Если б мне на воспитание отдал, а не Зухре, я б ее научила.

— Мать моя любила ее. Единственная внучка как-никак. — Да, что-то ни Саид не торопится. Ни Бакит с Камраном покойные не порадовали. Как будто кто проклял семью нашу. — Не говори ерунды. В проклятия пусть неверные верят. У Бакита свои проблемы имелись. А жена Камрана выносить не могла. Ну, а Саид… у него еще время есть. Я ему давно говорил жену себе еще одну взять.

— А что ты сам, Ахмед, не женишься никак? Сына б тебе, а тои нескольких.

— Пока не до этого мне. Ты лучше скажи, когда Шамиля сватать будешь и нашла ли невесту?

Отец вышел ко мне где-то через час. Все это время я стояла у стены и смотрела в одну точку, слушая их разговоры и чувствуя, как все еще болит сломанное ребро. Не будет свадьбы этой. Я лучше себе вены перережу. Пусть договаривается, пусть гостей созывает. Ахмед напротив меня остановился и голову мою за подбородок поднял.

— Ну что? Спесь еще не поутихла?

Я дернулась, уворачиваясь от его пальцев.

— Молчишь? Нет, значит, не поутихла. Ты, Лекса, лучше б думала, как угодить мне и мужу будущему, чтоб жизнь твоя в кошмар не превратилась.

— Ты меня за живодера душевнобольного отдаешь. Тебе плевать, что он сумасшедший.

— Это ты сумасшедшая. Ты, — заорал мне в лицо, и я зажмурилась. — Ты спуталась с врагом моим, ты меня вынудила на такие меры. Я к тебе по — хорошему относился. Я все твои капризы выполнял. Я гордился тобой. А теперь мне стыдно, что ты моя дочь.

— А мне уже давно стыдно, что ты мой отец… и не только стыдно, но и страшно.

Ударил по щеке. А я даже не моргнула.

— Вот и бойся, Лекса. Бойся. Не зря боишься. Только один неверный шаг сделаешь, и я покажу тебе, что значит живодер.

— Ты уже показал.

Он нервно ухмыльнулся.

— Еще покажу. Ты плохо рассмотрела. Собирайся иди. Домой поедешь.

*1 — Если на то есть воля Божья (Это молитвенное ритуальное высказывание, или междометное восклицание, которое арабы и жители других мусульманских стран используют в знак смирения перед волей Всевышнего. Обычно это высказывание мусульманин употребляет, говоря о своих планах или о событиях, которые должны произойти в будущем). Источник сайт "Ислам сегодня".

*2 — Религиозный обряд бракосочетания у чеченцев.

ГЛАВА 14. Карина

Мне рассказали обо всем, когда главная опасность была позади. Я поняла это по обрывкам разговоров, которые были насквозь пропитаны болью, едва скрываемой паникой и осторожностью. Обычно именно этой ширмой прикрывают самые плохие новости. Так, словно это может сделать их не настолько тяжелыми. "Опасность миновала", "состояние стабильное", "мы наблюдаем", "держитесь, мы сделаем все возможное". Сначала за каждую такую фразу хочется послать к черту и вытрясти из того, кто произносит их что-то не настолько шаблонное. Но врачи каким-то непостижимым образом умеют вводить нас в легкий ступор, словно окутывая дымкой мнимого спокойствия, потому что это то, что мы хотим слышать, цепляясь за каждую фразу, иначе можно сойти с ума.

Когда мне разрешили всего на несколько минут войти в палату к Тае, казалось, что из-под ног земля ушла. Как будто идешь по зыбучему песку и в любую секунду свалиться можешь, и проклятые песчинки поглотят тебя, забиваясь в ноздри, уши, рот, скрипя на зубах, пока не сожрут полностью, похоронив заживо. И каждый шаг труднее предыдущего дается, потому что ноги не слушают, как каменные, и руки с такой силой дрожат, что приходиться сжимать их сильно-сильно, ведь от взгляда на них паника еще сильнее становится. Та самая, когда кажется, что тебя душит кто-то, схватил за горло и не отпускает, пока ты дергаешься, трепыхаешься, пытаясь разжать захват, но он лишь сильнее становится, и вот у тебя уже перед глазами темнеть начинает, а из глаз слезы катятся то ли от боли, то ли от страха, то ли от отчаяния… А ведь я и правда плачу. Тихо, без истерик и всхлипываний, будто боясь разбудить маленькую девочку, которая сейчас сражается за свою жизнь. За что же ты ее наказываешь, Господи? Почему отправил ее невинную душу именно в эту проклятую семью, в которой никогда не будет ни покоя, ни радости. Чем она провинилась? Такая же игрушка, как я, как Дарина, как мать моя, которой, наверное, лучше сейчас, чем всем нам… Жалкие марионетки в мужских руках. Да что вы можете, кроме как убивать и приносить боль тем, кто вас любит? Тем, кто вытерпит ради вас все, что угодно… Потому что выбора нет. Что можете, кроме как устроить очередную разборку, чтобы доказать, что вы сильнее. И кому? Кому доказать и какой ценой? Черта с два, вы сильнее. Вы даже защитить нас не можете.

— Держись, моя малышка. Таечка. Мое солнышко. Все будет хорошо… Мама скоро придет к тебе. Очень-очень скоро. Вот увидишь. Ее сердце чувствует, что ты нужна ей больше всех на свете… — шепчу еле слышно, протягиваю руку к ее маленьким пальчикам, просто чтобы прикоснуться и почувствовать, что они теплые. Такие крошечные. Маленькие. А когда все же дотронулась, стон из груди вырвался. Тяжелый такой, от того, что нельзя громко. Нельзя выплеснуть сейчас все, что так мучит, от чего сердце больно сжимается и кажется, что разорвется сейчас… Потому что я не должна была стоять сейчас здесь. Не должна. А если и, не дай Бог, что-то случилось, то стоять, только обнявшись с Дариной.

Поддерживать ее и успокаивать. Она меня, а я нее. А не вот так. И от мысли о Дарине рыдать начала, за губы себя кусая, чтобы не слышал никто. Иначе успокаивать начнут, руки свои протягивать, а я не желала никого видеть. Наоборот. Пусть не подходят и не приближаются. Не осталось тут никого, кому в жилетку поплакать могла бы. Поэтому плачу и мычу в ладонь, которой рот прикрыла.

Не знаю, чего во мне было больше сейчас — боли или ненависти. Не знаю. А слезы катятся дальше, не вижу ничего, перед глазами мутная пелена и мир расплывается в уродливых потеках. И хорошо. Отлично. Потому что я не хочу его видеть. Он не должен быть таким. Не хочу видеть нашу малышку на этой больничной койке, не хочу видеть ни одного из них — ни отца, ни Максима. Видела, что Макс на тень свою стал похож, а отец осунулся и постарел словно лет на десять, но мне ни капли не было жаль. Пусть считают меня самой законченной эгоисткой, но во всем их вина. Во всем, что происходит с нами. Нас калечат, насилуют, пытаются убить… только наша жизнь ничего не стоит для тех, кто нас же ломает. Так, расходный материал, чтобы ударить побольнее таких же мерзавцев, как мой отец.

Сколько еще он позволит себе терять? Кого еще бросит в эту кровавую мясорубку? Неужели мало? И ради чего? Рад суки этой малолетней? Ради подлой твари, которая вскружила ему голову? Из-за нее мы все сейчас здесь. Из-за нее он о мести забыл и о том, кто его враг. Кто его же дочь с дерьмом смешал.

Боже, да что же она сделала с ним. Напоила каким-то зельем? Пришила к себе ржавой иглой с уродливой нитью. Наспех. Мгновенно. Да так, что не оторвешь уже. Откуда взялась на нашу голову? Мне только начало казаться, что пережили все. Хоть как-то. Перестала по ночам орать и шарахаться собственной тени. Думала, вот она — нормальная жизнь. Человеческая. Мелочам опять научилась радоваться, на шею отцу бросаться и парить от чувства, что наконец-то могу без угрызений совести тепло свое дарить. А что взамен? Очередная пощечина? Плевок? Это тварь эта белобрысая должна была сейчас валяться, как кукла бездыханная, подо всеми этими трубками, а не Тая с Дариной. Это возле нее должен был стоять и трястись ее ублюдочный отец и сдохнуть от инсульта или сердечного приступа, валяясь у кровати, как кусок дерма. Да, вот так. Я злая. И мне не стыдно себе в этом признаться. Пусть мне никто не рассказывает, что нельзя копить обиды и всякую ересь о правой и левой щеке.

В палату тихонечко Фаина вошла и обняла меня сзади за плечи. Я дернулась в резком движении, чтобы чужие руки сбросить, не видела, что это она. Думала, опять папаша мой пришел. А играть перед ним любящую дочь сейчас не смогла бы. Только не сегодня. Даже смотреть в его сторону не хочу. — Милая, Таечке покой нужен, да и тебе… — вытирая слезу со щеки, — он нужен не меньше. Пойдем. Ты не поможешь ей сейчас тем, что сидишь тут и плачешь.

Не выдержала — бросилась в объятия. Прижалась к ее груди и всхлипнула. Боже, как же это все же тяжело — чувствовать, что ты одна осталась. Вот, что пугало меня больше всего. Что пришел он, день, когда ты теряешь абсолютно все. Что могут уйти те, кому ты пока еще нужен.

— Скажи, что они выкарабкаются… просто скажи мне это, Фай… — а сама дрожу в ожидании ее ответа. Только не "мы все сделаем все возможное" или "состояние стабильное". Не надо этого. Не надо осторожничать, страхуя себя от случая, когда слова могут оказаться ложью. Пусть лучше солжет сейчас.

Только уверенно. Сама веря в свои слова.

— Конечно, выкарабкаются…

— Да все вы так говорите… этому вас тоже в меде учили? — Нет, солнышко. В меде нас учили другому. Тут… то, что наукой не объяснить.

— Веришь в чудеса? Быть этого не может…

— Верим мы в них или нет, но они происходят. Пойдем, Кариш, чай заварю. Не сиди здесь и не истязай себя. А еще я тебе так скажу: то, что ты сейчас видишь — не настолько страшно, как ты думаешь. Это я тебе как врач говорю. Я столько горя перевидала, столько человеческих слез и упреков, и даже проклятий. Никто не любит попадать к нам. За каждым случаем — чья-то боль и страх потерять. И именно он заставляет людей видеть все в мрачном свете. Не надо сидеть здесь. Малышка сильная… все хорошо будет.

Не знаю, как ей это удавалось. То ли слова правильные говорила, то ли тембр голоса у нее какой-то особенный, но я чувствовала, как начинаю успокаиваться, незаметно погружаясь в состояние транса. Мне просто чертовски хотелось ей верить. Что да, все будет хорошо. Ведь они живы. А это главное. Пока мы дышим, у нас есть шанс. Мы же Вороновы… будь они прокляты. Но нам не привыкать держать удар. Сейчас вот такой. Сильный и беспощадный, но если живем, значит выстоим.

* * *

— Карина, ты в машину садись, я пока в магазин за водой схожу…

Настя ждала меня возле больницы. Она не поднималась, отец просто к ней вниз спустился, и они перекинулись парой слов. Я сказала, что с ней поеду. Видела, что вроде как возразить хотел вначале, но… согласился. Понятно, что охрану приставил и все такое, какие-то там указания дал, сказал, что круглосуточно сторожить нас будут и чтобы никаких возражений, потому что все равно будет так, как он сказал. Они в больнице этой сутками сидели, Фаина тоже… а мне в наш дом возвращаться не хотелось. Пустой. Чужой какой-то. С мертвенной тишиной. Да еще и каждая мелочь насквозь воспоминаниями пропитана. Не хотела я туда. Обычно родные стены помогают, а для меня они стали клеткой. Давили, душили, выталкивали, выгоняли наружу, подальше, туда, где хотя бы дышать можно свободнее, где кислород, а не затхлый воздух и запах гари.

Пропитывающий твою одежду и кожу, оседающий на дне души грязным и горьким осадком разочарования. От вспыхнувших и сгоревших синим пламенем надежд…

Услышала вдруг, как вибрирует телефон. Свой проверила — нет, молчит. Видимо, Настя свой забыла. Выпал из сумки и сейчас, мигая голубым цветом, гудел на коврике. Потянулась, чтобы поднять, и обратила внимание на фото. Это был мужчина. Четко очерченные скулы, грубые черты лица и при этом тонкие губы. Я почему-то подумала, что они выглядят на его широком лице как-то некстати. И глаза… очень темные, настолько темные, что не видно, где проходит линия зрачка. Не знаю, почему я так пристально его рассматривала, но не могла оторвать взгляда, как будто запомнить хотела. И имя. Эдуард. Может, работают вместе? Увидела, что Настя уже из магазина вышла и направляется к машине, и бросила телефон обратно на пол. Инстинктивно. Сама не понимая, почему, но мне не хотелось, чтобы она знала, что я увидела этого Эдуарда. — Ну, ты как, дорогая? — открыла бутылку воды без газа и мне протянула. Я потянулась, хотя пить совершенно не хотелось, но вот пауза для ответа мне явно была нужна. Какая-то тревога вдруг возникла. И от того, что я не понимала ее причины, становилось еще более неуютно. Необъяснимое волнение, которое хотелось унять. Сделала несколько глотков и отдала Насте обратно.

— Да ничего… нормально. Поехали?

— С отцом говорила? Он бледный, как полотно…

— Ну если три фразы можно считать разговором, то будем считать, что да, говорила…

— Карин…

— Насть, не надо. Вот только морализаторства сейчас не хватало… Заводи машину.

— Злишься? Знаю, что да.

— Да, злюсь. Потому что… — остановила сама себя. Не хотела продолжать. Заведусь только еще больше и расстроюсь, проговаривая все, что на душе грузом лежит. — Не важно… — Но рано или поздно налаживать отношения придется. Ты же это понимаешь?

— Понимаю. Вот как вышвырнет из своей жизни сучку эту, тогда и поговорим.

— Ты настолько хочешь от нее избавиться, Карина? — осторожно спросила Настя, и мы обе замолчали. Внезапно. Как будто она сама испугалась того, что спросила, а я, в свою очередь, ответа, который мог слететь с моих губ. И эта пауза показалась мне какой-то зловещей. Что она имеет в виду сейчас?

— Я просто хочу, чтобы она исчезла из нашей жизни…

— Навсегда? — и опять этот вкрадчивый голос, от которого мне почему-то захотелось поежится.

— Да, навсегда. Мир большой. Неужели нужно было оказаться именно здесь? Надеюсь, ее придурок-папаша увезет ее на край света…

— Ну все, не нервничай, — Настя поспешно перевела тему, — все будет. У них нет ни единого шанса.

— Его и не могло быть. Но да, ты права. Поехали отсюда… Воткнула в уши наушники. Разговаривать не хотелось, да и так безопаснее — а то мне покоя почему-то этот звонок от Эдуарда не давал и язык чесался спросить, кто он такой. Но что-то подсказывало мне, что не стоит. Пытаясь отогнать от себя эти мысли, врубила музыку на полную громкость, чтобы остаток пути провести без раздражающих и тревожных диалогов.

А когда домой к Насте приехали, она отправилась на кухню, а я по дороге в гостиную краем глаза заметила огромный букет в Настиной спальне. Если бы дверь не была приоткрыта, я бы его и не заметила. Он стоял на дубовом комоде. На первый взгляд, ничего особенного и оригинального. Просто розы. Но… какого черта? Что за поклонники, Настя? Если ты отца так сильно любишь, что это за игры? А потом записку увидела, к букету прикрепленную, и поняла, что я буду не я, если не прочту ее. С кухни вдруг раздался голос Насти:

— Карин, я салат приготовлю. Может, заказать еще что-то?

Ты как?

— Да потом закажем, если что. Помощь моя нужна?

— Не-е-ет, ты что. Иди отдыхай. Там, в гостиной приляг, пульт на тумбочке рядом.

— Спасибо, Насть… я и правда устала. А это будет не очень нагло, если я попрошу еще чай заварить?

— Конечно нет… сейчас сделаю.

Итак, свободная пара минут у меня точно есть. Прошмыгнула в спальню и, быстро открыв открытку, сфотографировала текст, сразу же выскочила, на ходу перечитывая его несколько раз.

"Не скажу, что удивлен твоему позитивному ответу, ведь не сомневался, что имею дело с умной женщиной. Ждать осталось недолго. Нет такой птицы, которую нельзя поймать… и твой случай — не исключение"

Что за ересь? Перечитывала много раз и пыталась понять, что значат эти слова. Какие птицы? Какие клетки? Что за странные послания? И главное — от кого? Опять это чувство тревоги возникло, зазвучало, как фальшивый аккорд на расстроенном инструменте. Хочется уши закрыть, потому что слушать его невыносимо. Только оно еще громче в ушах гремит, заглушая твои собственные просьбы и доводы. Так бывает, когда понимание пока не пришло, и ты начинаешь накручивать себя от того, что объяснить природу этого чувства невозможно. Когда Настя с подносом вошла, я аж подскочила на месте. Черт. Как же она тихо ходит, или это я настолько в мысли свои углубилась, что не услышала? Хорошо, хоть я сидела не спиной к двери, а то и рассмотреть можно было, что у меня на экране. Настя что-то мило болтала, пыталась угодить, раскладывая на стол приборы, мне казалось, что я смотрю на нас обеих со стороны. Странное ощущение. Словно пытаешься отстраниться и увидеть привычные вещи другими глазами. Казалось бы, ну что такого? Ну цветы, ну намек какой-то, мало ли кто там за ней увязался. Но сердце в груди стучало настолько сильно, что я приложила ладонь к груди — не от боли, нет, а потому что дурацкая паранойя вдруг нахлынула, что его громкий стук услышать кто-то может. Рассказать, что я шпионила и записку эту прочитала. Так бывает, когда тебя застают врасплох и ты, испугавшись и заикаясь, несешь какую-то чушь, чтобы в конце концов выдать самого себя. Тихо, Карина, спокойно. Ты просто листала картинки на своем телефоне, не за руку же она тебя поймала. Дыши глубже и улыбку нарисуй.

Опять послышался знакомый гул, и Настя, выхватив из кармана свой сотовый, смотрела на него несколько секунд, а потом решительно сбросила звонок. Я видела, как изменилось ее лицо. Она испугалась, даже на мгновение растерялась. Звонок был явно ожидаем, но отвечать она не стала. А это значило лишь одно — разговор был не предназначен для моих ушей.

— Что, поклонники достают?

— Да глупости. Какие поклонники? С работы, как всегда, если ответила бы, то вызвали бы немедленно. А у меня на сегодня другие планы.

— Ага, я вижу… Ты тут прям банкет решила устроить и закормить меня до полуобморочного состояния… — Да какой банкет, скажешь тоже. Я так редко что-то готовлю. Мне даже приятно…

— Это правильно. К семейной жизни готовиться надо, — подмигнув, ответила я. Мне показалось, или она вдруг покраснела и даже слегка улыбнулась? Видно, что эта глупая фраза ей явно по душе. — А за такой тост не грех и вина пригубить. Побалуешь гостью? — Вина? Но… — Что но?

— Нет, ничего… Почему бы и нет? У меня, кстати, отличное полусухое есть. Сейчас принесу…

Я выпила залпом один бокал, несмотря на удивленный взгляд Насти, и попросила еще. Нет, мне совершенно не хотелось сейчас напиться, забыться, и, утирая сопли и слезы, рассказывать ей о своей безутешной жизни. Совсем нет. Мне это нужно было для того, чтобы спустя полчаса сказать, как жутко клонит в сон и, с ее разрешения, поспать несколько часиков прямо на этом диване. Театрально зевать, тереть глаза, чтобы уже через несколько минут сладко потягиваться под пледом, которым меня с особым трепетом укрывала Настя. Я кожей чувствовала, как она присматривается ко мне, и несколько раз она даже роняла на кухне ложку или вилку, которые, ударяясь о плитку на полу, издавали громкие звуки. Проверила, крепко ли сплю. Конечно же, я и виду не подала. Ничего странного. Стресс, больница, а тут еще и два бокала полусухого. Как тут не спать-то…

Чувствовала, как затекла шея и начинает неметь поясница. Жутко хотелось перевернуться на другую сторону, только я терпела. Не знала, почему и зачем, только оказалась все же права. Настя, еще раз подойдя ко мне и наклонившись над моим лицом, вдруг вышла на цыпочках из комнаты и, судя по всему, перезвонила на тот самый номер.

— Да, это я. Не могла ответить… да потому что у меня его дочь… Да, именно. И тут все намного проще, чем я думала. Она своими же руками все сделает… И давай теперь аккуратнее, в следующий раз я лучше сама наберу, чтобы не светиться лишний раз.

Я за две секунды уже была на кровати, укрывшись пледом с головой и пытаясь выровнять дыхание. Что происходит? Чувство, что я попала в какую-то чудовищную ловушку, не отпускало ни на минуту, и опять всем телом завладела та самая дрожь. С кем она говорила? Кто это? Они говорили про меня и отца… Что делать? Что я должна сейчас сделать? Понятно, что она не посадит меня под замок… они явно задумали что-то посерьезнее. Тем более под подъездом люди отца… один сигнал от меня — и они снесут тут все, к чертям, и мозги ей вышибут. В руки себя взять надо. Ведь она понятия не имеет, что я теперь знаю. А значит, и вести себя нужно так, чтобы ей эта догадка даже в голову не пришла. Сиди и не рыпайся, Карина… и думай. Почувствовала, как успокаиваться начинаю, сосредотачивая все свои мысли на том, чтобы придумать план действий. И это помогало. Страх и волнение отступали… уступая место выстроенной цепочке мыслей. Почему-то вдруг подумала о том, что наверное сейчас я похожа на отца. Он всегда так делал. Даже когда что-то страшное случалось или проблемы очередные в бизнесе, он просто замолкал и долго смотрел в одну точку. До того момента, как глубокая складка между бровями не начинала разглаживаться…

Руки сами к телефону потянулись и, войдя в мессенджер, я нашла нужный контакт и написала:

— Глеб, мне тут нужно кое-что провернуть. Выручишь?

ГЛАВА 15. Андрей

Спустя месяц…

— Андрей, это ведь не просто ребенок, которого ты вдруг решил спасти. Ведь я права?

Фаина смотрела мне прямо в глаза и ждала, что я отвечу. Когда я позвонил ей пару недель назад и сказал, что мне срочно нужна помощь врача, но за пределами ее клиники, она, ничего не спрашивая, просто назвала мне адрес и сказала, что к моменту, когда я буду там, нас уже будут ждать. Все именно так и было. Никаких расспросов, хотя это бы было бы малоэффективно — подробностей о здоровье мальчика я практически не знал. Его просто увезли врачи, которых направила по вызову Фая, сказав, что сообщат, как только что-то станет известно о состоянии ребенка. Не знаю, какого дьявола я вообще решил помогать Ефиму. Этому гребаному предателю. Но я все еще помнил наш с ним последний разговор… и вспомнил снова, едва увидел его под моим домом с ребенком на руках.

— Я не уверен пока, Фаина… — нельзя было игнорировать ее вопрос. Как минимум это неуважительно, а к ней все мы относились, как к родной. — Придет время, и я проверю. Как мальчик?

— Стабильно сейчас. Насколько это возможно при острой форме менингита. Выжидаем, когда подействуют лекарства и антибиотики. Что тебя связывает с ним, Андрей? И что это за мужчина, который сидит сутками под окнами клиники? Настолько убитого горем человека я давно не видела. И это странно признавать даже мне — той, которая каждый день со смертью лицом к лицу сталкивается.

— Ты зря его жалеешь, Фаина. Сердобольность твоя тут явно неуместна. Мальчика спасти надо, а этот пусть подыхает. Не знаю, от горя или от ломки. Не важно. Я завтра людей своих пришлю — чтоб не шатался там. Больше не увидишь его… Она вздохнула. Тяжело так, как будто с сожалением. Это не обида была, что правду ей не рассказываю, а, скорее, переживание, что покоя нет и не будет.

— Я один раз подошла к нему, Андрей. Он за руку меня схватил и умолял ради всего святого хотя бы одним глазком на мальчика глянуть. Я его взгляд никогда не забуду. Взгляд человека, которому терять уже нечего. А когда я сказала, что нельзя к нему, то проклинал и страшные слова говорил. И они были о тебе, Андрей. Понимаешь? Господи, — она вдруг на миг взгляд отвела, — я ведь знаю, как обычно вы с обидчиками поступаете. Не маленькая. А тут? За что он расплачивается? — Для некоторых тварей, Фаина, — самому себе свой голос сейчас чужим показался, настолько от него холодом веяло, быстрая смерть — это подарок. Один он уже от меня получил — мальчика спасут, на этом лимит моей доброты исчерпан. — Хорошо, Андрей. Как знаешь… Я, честно говоря, и не рассчитывала, что ты расскажешь. Смотрю на тебя — ты с каждым годом все больше на отца похож… Он таким же был. Отговорки, шуточки, мог даже часами что-то рассказывать, но при этом понятнее не становилось… — улыбнулась даже при этом. Ее воспоминания о Савелии всегда были особой теплотой наполнены, она порой рассказывала о нем очень долго, вспоминая какие-то, вроде бы, мелочи, а мне в эти моменты казалось, что я родного отца по-новому узнаю. При жизни не удалось, пришлось вот так… — Так что да, политика, в которую ты собрался — явно твое, Андрей…

Фаина была из тех людей, которых без тени сомнения называешь "своими". От и до. Полностью. Люди преувеличивают кровные связи — зачастую они же делают из людей уродов и монстров. Когда своего же бьют больнее всего. Когда глотку друг другу грызут ради паршивого наследства или всю жизнь превращают в бег с препятствиями, чтобы доказать, что ты лучше старшего брата или сестры. Не все, конечно, но… А "свой" человек — это тот, кто способен принять. Не важно, кем он нам приходится — любимым или другом. Это на интуитивном уровне чувствуется. Что без опаски спиной повернуться можешь, и какая бы дрянь не происходила, у тебя уверенность железобетонная, что не предаст.

— Я обещаю тебе, Фаина. Расскажу все, когда сам уверен буду. Сейчас и без этого… — запнулся… не хотелось говорить о том, что у нас же под носом происходит, а она и так все поняла.

— Нормально все будет. Тут лучшие врачи и аппаратура. Макса увези с клиники хоть на пару часов — он тут делу не поможет, только на врачей бросается… на грани уже… — Сама веришь, что его увезти отсюда можно?

— Конская доза успокоительного в помощь… — пыталась шутить, только в этом разговоре каждая наша улыбка была, скорее, вопреки. "Чтоб не плакать, мы смеялись…"

— Я поговорю с ним…

— Держитесь… Иначе нельзя сейчас, — обняла меня, едва касаясь, так осторожно, будто боясь сильнее руки сжать, и мы стояли так несколько минут. А я прямо кожей чувствовал, что вот эта вот железная женщина тоже начала терять силы и нуждаться в поддержке. Так бывает, когда бежишь долго, без остановки, не давая себе даже выровнять дыхание, потому что надо, необходимо, важно, а потом вдруг останавливаешься. В такие моменты кажется, что силы куда-то уходят. Вот так вот, по щелчку пальцев, предательски тебя покидают… потому что нужна передышка.

— И ты, Фая. И спасибо тебе.

— Какое красноречие, — взяв себя в руки и словно встряхнувшись, промолвила Фаина. — Точно весь в отца… Когда дверь за собой закрыла, я в кресло уселся и глаза сильно зажмурил — казалось, голова взорвется сейчас. От болезненной пульсации и чувства, что в моих мозгах кто-то ложкой ковыряется. Виноватым себя чувствовал. Перед всеми.

Все в этом здании провоняло болью моих родных, и я жадно впитывал ее в себя. А еще сильнее болело от мыслей о Лексе… Пока в больницу ехал, думал, рехнусь… "Почему она не приехала? Не верю, что предала. Что сделали с ней?" Сердце на две части разрывалось. Как поступить? В отель этот гребаный возвращаться и камня на камне не оставить, или к Максу мчать. И опять мысли атакуют, каждая больнее предыдущей. "Что с Дариной? Где Макс? Бл****дь, что происходит, вашу мать? Захлебнусь скоро в дерьме этом…" Сдохнуть хотелось. От гребаного бессилия сделать хоть что-то и чувства, что ничего от тебя не зависит. Что какой бы выбор сейчас ни сделал, куда бы ни уехал — а все равно потеряю что-то. Хотелось раздвоиться, как в дурацкой голливудской фантастике, и успеть везде. Девочку свою забрать, и время обратно перемотать, чтобы взорвать, нахрен, каждую суку, которая в сторону Дарины пулю выпустила. Только жизнь — это не долбаный блокбастер, а я не чертов супермен, который по щелчку пальцев всех порвет, защитит и выпустит кишки главному злодею. В такие моменты настолько остро осознаешь свою ничтожность, что хочется выть раненым зверем. Потому что ты просто человек. Слабый, беззащитный в своем страхе за тех, кто тебе дорог, готовый на все, только чтобы им не причинили вреда. Потому что вся твоя власть и влияние оказываются гребаной иллюзией. Потому что, мать твою, беззащитный и тебя трясет от одной мысли о том, что происходит с теми, кого любишь. Что тебе приходится чуть ли не молиться на чужого человека в белом халате, который, словно судья, может вынести тебе приговор. Когда гипнотизируешь взглядом каждый долбаный датчик, чтобы в какую-то секунду он вдруг не начал пищать как-то по другому… Когда видишь, как родные тебе люди чернеют от горя. Как плачет украдкой дочь, пока еще сдерживая ненависть и упреки в мой адрес. Как мутится рассудок от версий, где сейчас Лекса и что вообще с ней происходит. Потому что будто сквозь землю провалилась. Когда каждый взгляд на брата словно удар под дых, потому что видишь, как он осунулся. Тот самый Зверь, внушающий ужас любому, кто его знал. Я ждал от него обвинений, ярости, злости, что по челюсти заедет, не сдерживаясь, и скажет, что я охреневший урод, который семью под удар подставил. А он… Мне каждое слово до сих пор эхом в голове звучит…

"…он рассчитывает, что это нас отшвырнет друг от друга, а поодиночке Вороновых будет очень легко перебить. Но у него кишка тонка нас расшвырять в разные стороны. Мы заживо похороним тварь вместе…"

Только от этого лишь хуже. Потому что лучше бы ударил. Сильно и с ненавистью. Человек — эгоистичная тварь, он готов понести наказание хотя бы для того, чтобы хоть немного сбросить груз своей же вины. А когда не получает его, она становится вдвое тяжелее.

Я знал, что Макс не уедет никуда. Понимал, что надо его как-то увезти, потому что вот это вот напряженное ожидание… от него не становится легче, а наоборот, человек потихоньку начинает сходить с ума. Вздрагивает от каждого шороха и боится отойти хотя бы на шаг — так, словно пока ты здесь, все под контролем. Наивная уверенность, граничащая с одержимостью. Но больше всего здесь страха… что случится непоправимое, а тебя не будет рядом… вот что точило больше всего. Самая изощренная пытка — ждать и не знать, сколько еще продлится это испытание. Час… день… месяц, или оно затянется на годы. Не знать, сколько еще нужно продержаться, не свихнувшись от паники и волнения, которые по куску сжирают тебя изнутри, гадко чавкая и скалясь в довольных и окровавленных улыбках.

Я уехал тогда без него, нужно было привезти хоть какие-то вещи, да и жизнь за стенами больницы, как бы это ни было больно, продолжалась, а шакалы, ожидающие, что мы станем слабее, с предвкушением чистили затворы своих винтовок и точили лезвия клинков. Закон джунглей никто не отменял. И как бы ни хотелось послать все это дерьмо нахрен, нужно было собраться и, стиснув зубы, идти дальше.

Иногда кажется, что все потеряло свое значение, что это какая-то конечная точка на пути, а на самом деле — это только начало. Новый виток кровавой спирали, на которую тебя забрасывает против воли, и у тебя остается единственный выбор — карабкаться, увертываться, хитрить, убивать, устранять… или сдаться.

Домой приехал, и каждое движение на автомате. Душ, кофе, автоответчик, звонок в офис, кратки разговоры с партнерами. Тошно на душе, во рту горчит от этого долбаного слова "надо", только это единственное, что позволяет держаться. У нас начали гореть сделки, и с этим нужно было что-то делать. МЫ не могли себе позволить горевать слишком долго. И даже Максу, который хоть миллион раз пошлет меня нахрен, придется выбраться и делать то, что он должен.

Пока перебирал корреспонденцию, половина из которой сразу же отправлялась в мусор, обрати внимание на приглашение. Благотворительный вечер. Ничего интересного, только нам пора было приучать людей к себе. Нашим лицам. Тем более организатором выступал Алексей Савицкий. Слишком большая шишка в нужных нам кругах, чтобы проигнорировать. Тем более, что мы уже начали присматриваться, какое место под политическим солнцем собираемся занять. Через Русого пробил список приглашенных, и когда имя Нармузинова услышал, первым порывом было выбросить, нахрен, это приглашение… только остановился. Вот оно… вот то, что нам нужно. Телефон схватил и Макса сразу же набрал.

— Макс… приезжай ко мне. Срочно.

— Граф, бл***. Не заставляй меня послать тебя сейчас сам знаешь куда. Даже шага не сделаю.

— Сделаешь.

— Хочешь пари? Не выноси мне мозг, брат. Я все сказал… — И долго еще ты собираешься сидеть и разлагаться там вместо того, чтобы выпотрошить суку-Нармузинова?

— О чем ты?

Наконец-то. Наконец-то я услышал вот эту ноту в голосе. Заинтересованности, которая пробилась сквозь толстый слой равнодушия ко всему вокруг.

— Не по телефону. Не мне тебе объяснять. Звоню Изгою и жду вас. Времени в обрез. Мы этот шанс не пропустим.

* * *

На благотворительный прием съехались все те, кто с гордостью называл себя сливками общества. Политики, олигархи, медиа-магнаты хлестали элитные напитки, хвастались любовницами и все время мечтали о том, когда можно будет сбросить маски добропорядочных благодетелей после окончания официальной части и брифинга с журналистами, на котором они расскажут, как любят сирот, больных детей и собачек. Вот тогда начнется настоящий праздник. Вакханалия порока. Они будут уничтожать кокаиновые дорожки, трахать все что движется и в перерывах между очередной групповухой договариваться о каких-то сделках. Но это все потом. А пока все чинно и благородно. Натянутые улыбки, вежливые светские разговоры и позирование на камеру.

Я пришел туда один. Максим с Изгоем оставались снаружи, под прикрытием. Их не должны были заметить, особенно Ахмед. Он точно приедет с полком своих мордоворотов, только хочет он этого или нет, но ключи от его белоснежного лимузина, хоть и на пару минут, придется отдать парковщику. А нам этого времени более чем достаточно. Тварь даже не догадывается, что уже через несколько часов он вместе со своим Роллс-Ройсом взлетит в воздух. Нам для этого достаточно будет сделать один телефонный звонок. GSМбомба сработает мгновенно.

— Андрей Савельевич. Все же уважил… Знаю, что в семье негладко сейчас…

— У нас все под контролем, спасибо, Алексей Викторович. — Ко мне подошел тот самый Новицкий, который был нам нужен.

— А в уважении, не менее, чем в любви, важна взаимность… — Хорошо сказал, мне прям понравилось… Ораторские способности в нашей сфере — уже половина успеха, протягивая мне бокал с виски, подмигнул Савицкий…

— Теперь дело за второй… — протягивая в ответ свой стакан, — половиной дела.

— За это стоит выпить, не так ли?

Выпили… каждый до дна. Это было хорошее начало. Правда, сегодня меня интересовало совсем другое. С каждой минутой напряжение нарастало все больше. Я искал глазами Ахмеда, но этот сукин сын до сих пор не приехал. Неужели я мог так ошибиться? Неужели опять все сорвется, бл***? Где же ты, сука? Где? Давай, гнида… мы тебя встретим, тварь… Мы тебе такой прием устроим… и проводы заодно. Давно пора кровью твоей, вонючей и черной, землю окропить. И взгляда от входной двери не отвожу, сканирую каждого, кто входит, и матерюсь сквозь зубы, потому что его нет, твою ж мать. Секунда… десять… тридцать… В ушах гул нарастает, сливаясь с тревожными нотами, и эта музыка все громче звучит, раздражая натянутые до предела нервы. Мгновение — и они начнут лопаться. Одна за другой, жалобно издавая последние предсмертные звуки. Рассыпается стена, за которой черная ненависть. Океан ненависти. Он ревет, бьется волнами о последнюю преграду, чтобы сожрать меня и все вокруг. Дышать все труднее становится… кровь вот-вот вскипит, и от напряжения скулы сводит от боли. А потом словно затихло все… остановилось… и каждая секунда растянулась до размера бесконечности. Каждое движение, жест, взгляд… словно просматриваешь видео на замедленной скорости.

Открывающаяся дверь… колкий взгляд… прищур раскосых глаз… медленный поворот головы… белый костюм… кивнул кому-то… прямо перед собой смотрит… как стервятник в поисках падали… в такт каждому шагу на золотой цепочке толщиной в палец колышется кулон в виде полумесяца… А потом я чувствую, как перед глазами темнеть начинает и ухватиться за край стеклянного стола пришлось, который вот вот покроется трещинами, настолько сильно я впился в него пальцами. Потому что вслед за ним шла Лекса. Сердце с такой силой забилось, что стало больно. С ней все в порядке. Этот урод не тронул ее. Не тронул, мать его, иначе я его зубами грызть буду, до костей обгладывать за мою девочку. Не смог пошевелиться, когда увидел ее. Рвануть хотелось к ней, обнять и задушить в объятиях. Ребра ей ломать силой сжатия, до синяков сминать, чтоб убедиться, что настоящая, что здесь она… Я про суку-Ахмеда сразу забыл. Меня просто заклинило на ней. Растолкать хотелось всех этих уродов и мозги вышибать каждому, кто на пути встанет. Каждый раз это сумасшедшее желание любить ее и ненавидеть всех, кто мешает. Одной рукой обнимать, а второй отстреливать тех, кто тянет к нам свои загребущие руки. Бешеный коктейль, от которого я моментально становился одержимым. На лицо ее смотрю… Боже, как тосковал… места себе не находил, но только сейчас всю силу этой потребности ощутил. Сдохну без нее. Живым трупом ходить буду. Никогда как прежде не будет. И уже мысли об ублюдке затуманиваются от того, как жадно ее рассматриваю. Впитывая каждый шаг, поворот головы, взмах длинными волосами, волнами падающими на плечи. Родная, моя, и в то же время словно чужая. Другая. Будто маску нацепила. Отстраненности. А мне орать ее имя хочется, только каждый звук в горле душит, кромсает словно лезвием. И пока до меня доходит, почему… Глаза увидели уже, а осознание пока не наступило. Она пришла НЕ ОДНА. С мужиком, твою мать. С каким-то чучелом коренастым и невысоким, скорее похожим на обезьяну, взглянув на которого, тут же отвернуться захотелось. Но она не шарахалась, держалась ровно, только руку его, которой он хотел по-хозяйски обвить ее за талию, резко сбросила, а он снова настойчиво приобнял и улыбнулся. К ярости молниеносно примешалась едкими брызгами ревность. Потому что для мужчины внешность значения не имеет. Конечно смазливая рожа довольно приятный бонус от фортуны, но не более того. Я достаточно в этой жизни повидал, чтобы понимать — соперником может стать самая уродливая обезьяна мужского пола, ровно как и смазливый мачо. Шансы пятьдесят на пятьдесят у обоих. Притом чаще выигрывают орангутанги, если у них подвешен язык, развита мускулатура и есть чем приятно удивить под ширинкой, а если вдобавок к этому имеется увесистый кошелек, то орангутанг мгновенно взлетает в рейтинге. Нет, я не считал, что Александра из таких женщин, но от этого легче не становилось. Сукин сын терся рядом.

Оказывается, я ревновал ее даже к воздуху. Я сейчас это понял. В эту самую секунду. Потому что ублюдок может вот так идти рядом и прикасаться.

Не видит пока меня, на лице ни одной эмоции, а я чувствую, как стакан на пол летит и разбивается вдребезги. Вокруг официанты сразу засуетились, только я не слышал ничего и, взгляда не отрывая, к ним приближаюсь, глядя в ее глаза. Она, как меня увидела, распахнула их широко, и я ее вдох судорожный услышал на ментальном уровне. Меня от него взрывной волной накрыло.

И вот она — победоносная улыбка Нармузинова. Сука. Его личный триумф. Его личный кайф. Упиваться той болью, которая захлестнула сейчас с головой. Наблюдать сейчас за нами обоими. За тем, как посреди этой толпы увидели друг друга, оторопели, и как исказились от отчаяния и неожиданной встречи наши лица. Знает, мразь, что душу на куски рвет, и скалится. Трусливый сукин сын, никогда один на один не выйдет. В толпу привел, с несколькими сотнями людей, парой десятков камер и прямой трансляцией на всю страну. Лучшего прикрытия не найти. А я себя в гребаной ловушке чувствую, и руки в кулаки сжимаю, чтобы ствол не схватить и не выпустить в ублюдка всю обойму, раскрасив кипельно белую ткань брызгами крови.

— Ну здравствуй, дорогой, — стоит в несколько шагах от меня, в глаза смотрит и улыбается с издевкой. А когда мимо Савицкий проходил, то остановился, чтобы Нармузинова поприветствовать. Ему, по большому счету, было все равно, с кем чокаться, главное, чтобы кругленькую сумму выложил на очередном аукционе. — Алексей, приветствую. Ох, постарался, смотрю, блестящий прием.

— Все для… очень дорогих гостей, Ахмед. Для очень дорогих. Кстати, а ты знаком с Андреем Савельевичем Вороновым?

Я горел изнутри. Заживо. Поджаривался на медленном огне и проклинал этот день. Это же адская пытка, стоять вот так рядом с этой гнидой, на расстоянии вытянутой руки и собирать в кулак все свое бл***кое терпение, чтобы не перерезать ему горло. Чтобы не превратить эту сходку рафинированного истеблишмента в бойню. Опять это долбанное "Не сейчас.", которое сводило меня с ума. Опять все на грани срыва. Опять считаю минуты, а внутри бомба с часовым механизмом тикает. Секунды бегут на убывание, сменяются на электронном табло неоновые цифры, и ты вместе с ними ведешь своей отсчет. Не дожидаясь ответа, Савицкий подозвал одного из официантов, которые шастали между гостей, разнося спиртные напитки.

— Ну кто же не знает Андрея Воронова. Знакомы конечно.

Даже дела некоторые вместе вели. Партнеры почти… Все на уровне, дорогой, как всегда. Знакомься, это дочь моя… Севд… — Александра, — Лекса, несмотря на злостные искры, посыпавшиеся из глаз Ахмеда, перебила ублюдка. Так, словно ей важно было сделать это именно сейчас, и схватила хрустальный бокал. Уродец, который стоял, как истукан, протянул руку, видимо, отнять шампанское хотел, только она демонстративно сжала ножку бокала еще крепче и сделала несколько глотков. Повисла неловкая пауза. Нармузинов смерил Лексу взглядом, а мне вдруг до ломоты в пальцах захотелось выбить этот бокал и к стене прижать, ткань платья рвануть и в губы со злостью отчеканить: "Какого дьявола, Лекса? Я убью тебя когда-нибудь, поняла? За игры эти долбаные. За то, что душу мне выкручиваешь, ведьма мелкая." Савицкий окинул Лексу пристальным взглядом, а потом перевел его на Ахмеда:

— Вот что значит кровь — не вода…

— Главное, что ее горячий нрав будущему мужу нравится… Она поперхнулась, а мне словно по затылку арматурой заехали. Ублюдок что, совсем с катушек съехал? Вот этот горилла, вот это существо, которое напоминало скорее не человека, а ошибку природы ее будущий муж? Он не выйдет отсюда на своих ногах. В унитазе утоплю или осколком горло перережу.

— Ну, что тут скажешь. Молодому человеку явно повезло. У него будет чертовски красивая жена, — сказал Савицкий. — Жизнь полна сюрпризов, Алексей Викторович. До свадьбы еще дожить нужно, не так ли? — обращался Савицкому, только в глаза Ахмеду смотрю.

— Доживет, никуда она не денется. Я свою дочь как зеницу ока берегу, — резко ответил Ахмед.

— А кто сказал, что я имел в виду невесту, Ахмед?

Посмотрел на Александру, и та явно задержала дыхание.

Терпи, девочка. Терпи. Уже совсем скоро. Как же я устал от этого гребаного терпения. От срывов, от неизвестности. Сегодня. Я хочу смерти этой мрази СЕГОДНЯ.

* * *

— Граф, ты какого черта не отвечал? Мы же договаривались о точном времени…

— Потому что не мог, Макс. Что у вас?

— У нас все готово. Осталось уроду дать вызов с ложной тревогой, чтобы он свою задницу в машину усадил и уехал отсюда нахрен. Второй аппарат за бампером спрятан. Через пять минут будет фейерверк… правда, конфетти хрен кто дождется…

— Я понял. Я сообщу, как только за ворота выедет. Поджарим, суку…

Подошел к окну, чтобы своими глазами увидеть, как мразь в машину садится и в эту же секунду настежь рванул окно, задыхаясь, чувствуя, как сердце рвется к такой-то матери от панического ужаса — в машину вместе с гребаным ублюдком Нармузиновым садилась Лекса и ее жених.

Судорожно пальцами в сотовый, вызывая Макса, срываясь на хриплый шепот.

— Отбой, бл****ь. Мать вашу-у-у отбой. В машине Лекса.

ГЛАВА 16. Лекса

Все разбилось вдребезги и весь мир исчез, рассыпался на какие-то бессмысленные брызги голосов, запахов, оттенков, я же видела только ЕГО глаза. Вся ненависть растворилась в этом дьявольском триумфе, в этой радости, невероятно сумасшедшей, и мурашки рассыпались по коже крошечным раскаленным бисером. Я каждую из них ощутила сердцем, которое захлебнулось от наслаждения снова смотреть в его горящие дьявольским огнем страсти карие глаза. Увидеть снова. ДА. Вот так. Неожиданно. Назло всему. Назло отцу, обстоятельствам, свадьбе проклятой. И мне не нужны были в этот момент прикосновения… только его взгляд. Он меня не просто обнимал — он меня обволакивал, ласкал, рвал на части. Ни у кого нет такого взгляда, как у Андрея. Ни у кого для меня. Говорящего. Орущего и рычащего взгляда. Он умел это делать со мной. Сводить с ума нереальным взглядом бархатных глаз цвета моего персонального безумия. Обжигающими глотками пью кипяток нашего электричества на двоих. Не моргая, сжимаю ножку бокала дрожащими пальцами, тяжело дыша и разбивая секунды на вечность вместе с ним. Пусть время остановится. Пусть оно замрет. Сжалится над нами и зависнет на какие-то секунды, когда я могу вот так сходить с ума и радостно кричать в ответ таким же горящим взглядом. Мне кажется, я даже вижу огненные нити между нами, и из них сыплются мелкие оранжевые искры, испепеляя кислород вокруг нас.

Я не скрываясь смотрела ему в глаза, и мне было плевать, что отец и Исхан это видят. Пусть хоть взорвутся от злости никто не отнимет у меня право смотреть. Потому что я не знала, когда увижу Андрея еще раз… потому что я так же знала, что этой свадьбы не будет. Я залью собственной кровью белоснежные хоромы моего отца. Он получит мой труп в свадебном платье. Никогда ему меня не сломать. "По его" не будет в этот раз. Лучше сдохнуть, чем лечь под этого урода, которого он нашел мне в мужья… да и все равно меня бы убили после первой же брачной ночи, потому что я не девственница. Но и до этого не дойдет. Я не дам ему себя даже пальцем тронуть. И поэтому я смотрела на Андрея так жадно, как могла, вкладывая в этот взгляд боль и отчаяние, тоску и злость на проклятые обстоятельства, вкладывая всю свою любовь адскую к нему. Невозможную и безумную. Больную до такой степени, что я вынесла и ей, и себе приговор. Пусть почувствует, как я люблю его, пусть увидит в моих глазах и поймет, что я не бросала… что у меня выбора не было. Это так важно, чтобы верил, важно, чтобы знал, что я не тварь… А сама понимала, что не поверит, если я еще раз откажусь уйти с ним. Мне придется говорить страшные вещи, чтобы Андрей отступился… и я их скажу. Если успею. Скажу, чтобы потом опровергнуть своей смертью.

И он смотрел так же в ответ… я только Бога молила, чтобы не выкинул ничего, чтобы не попытался здесь. Отец приехал с охраной, они все до зубов вооружены, даже в туалет меня с конвоем ведут. Я ни на секунду не остаюсь одна. Отец ожидает подвоха и готов к нему. Мне лишь удалось написать на салфетке четыре слова: "Я не могла. Прости". И передать Андрею с официанткой, сунув ей несколько купюр, чтобы молчала.

Когда ему отдали записку, он поднял на меня тяжелый взгляд, заставляя дыхание участиться, и тут же перевел его на Савицкого, который в этот момент захлебывался очередными дифирамбами, теперь уже Андрею. Господи, люди либо тупы, либо наивны, либо считают, что все вокруг идиоты. Неужели он не знал о вражде отца и Андрея?

Через четверть часа Граф передал мне ответ, но уже с другим официантом.

"Увидеть хочу. Когда и где?".

Отец вернулся за стол, и я тут же спрятала ручку под тарелкой, нервно улыбаясь.

— Господин Савицкий интересуется датой свадьбы. Хочет поздравить тебя лично, дочка. Будет нашим гостем. Согласился даже почтить нас своим присутствием на нашей Родине. — Непременно. Это важное событие для меня, ввиду нашей новой сделки с вашим отцом, Александра. Для меня большая честь так близко познакомиться с вашей семьей и войти в круг его друзей.

Я еле сдержалась, чтобы не сказать, что у Ахмеда Нармузинова нет друзей и никогда не было, и что те, кто считали себя его друзьями, уже давно кормят червей, потому что не угодили ему, либо слишком много знали.

— Да-да, милая, — вмешалась супруга Савицкого, Маргарита, которая как раз подошла к нашему столу в экстравагантном малиновом платье с вычурным бантом на плече. — Я владелица трех салонов вечерних и свадебных платьев. У нас самые изысканные и великолепные наряды от непревзойденных мастеров Европы.

Она протянула мне малиновую визитку, тряхнув длинным волосами и расплываясь сладкой улыбке, от которой казалось, что все вокруг вдруг стало омерзительно липким. — Это будет наш свадебный подарок. Приезжайте на примерку. Я предупрежу девочек, и из вас сделают самую красивую невесту во Вселенной. В моем салоне одеваются только женщины из семей высокопоставленных политиков, олигархов и богемы со всего мира. И для нас будет честью одеть дочь Ахмеда Айдыновича к такому знаменательному дню.

Льстивая разукрашенная сучка. Сколько пафоса. Так и источает мед, и на отца моего плотоядно смотрит. Не-еет, трахать он тебя не будет. От него любовницы целыми не уходят, это я уже знаю. А ты ему нужна для других целей, как и твой идиот-муж. Я перевела взгляд на отца, помнила, что он хотел, чтобы портнихи приехали к нам домой и шили платье по каталогам. Но сможет ли он сейчас показать себя тираном и деспотом при важных для него людях и отказать Савицким? Перевела взгляд на визитку "Королева Марго" с девушкой в невероятном свадебном платье, усеянном стразами. И меня вдруг как током ударило… Вот он — шанс выйти из дома и увидеться с Андреем.

— Боже, как красиво. С ума сойти, — нарочито громко воскликнула я и прикрыла рот ладонью.

— Мы планировали шить платье дома, — попытался возразить отец. — Но ваши намерения меня растрогали.

Чертов лицемер. Его могла растрогать только музыка в моем исполнении, и то, когда я играла что-то из его любимых мелодий. Он всегда любил только классику или восточные мотивы.

— Папочка, — воскликнула я. — Я ужасно хочу такое платье, оно невероятное… я мечтала о таком с самого детства, ну, пожалуйста-а-а-а.

От удивления нахмурился… Да я и сама не помнила, когда последний раз называла его папочкой. Секунду спустя что-то словно разгладилось на его лице, когда я повторила снова, уловив, что нашла нужный тон и нужные слова. Я уже и забыла, как им можно управлять… потому что ненависть не давала мне не то что папочкой называть, а и отцом.

— Хорошо, раз моя дочь просит… все-таки не каждый день единственный ребенок выходит замуж.

— Вот и отлично. Приезжайте во вторник. Вас будет ждать целый штат специально обученного персонала. Ваша фигурка и кукольное личико созданы для самых великолепных нарядов. Когда отец снова отошел с Савицким на веранду, я быстро написала на салфетке:

"Свадебный салон "Королева Марго". Вторник. Во сколько, не знаю".

И ко мне вернулся ответ спустя несколько минут.

"Не важно, во сколько. Жди меня там".

Сердце ухнуло вниз, и дух захватило, мне стало невыносимо жарко от этого "жди меня там", так невыносимо, что казалось, я сейчас задохнусь, даже голова закружилась. Последнее время мне все чаще и чаще становилось не по себе. Словно паническая атака захлестывала с головой, и меня тошнило до холодного пота, градом катившегося по спине. Я закрывалась в туалете и меня рвало, пока кроме слюны ничего не оставалось, и, задыхаясь, плескала себе в лицо ледяную воду из под крана, чтобы унять дрожь и смыть пот с лица. Это все от нервного напряжения. От мыслей жутких, которые с ума сводили, и ужаса от того, что проклятый день икс приближается. Страх, что я не смогу со всем покончить, и мне придется выйти замуж за Исхана.

Весь вечер только на Андрея и смотрела… а он на меня. Я до боли в груди надеялась, что у нас получится встретиться. Что я скажу ему, чтобы он простил меня, чтобы забыл обо мне и отпустил. Скажу, чтоб Андрей больше не пытался меня похитить и что я выхожу замуж по доброй воле. Это будет наша последняя встреча. По-настоящему последняя. Иначе не получится… иначе нам с ним не суждено.

И я мечтала о ней. Все эти дни потом, после банкета у Савицкого, я мечтала, как увижу Андрея, как прикоснусь к нему, как почувствую его запах.

Когда уезжали из гостей, у меня чуть истерика не случилась от ужаса, что не увижу больше. Я идти не могла. Оборачивалась. Тряслась вся. Сдерживалась, чтобы не зарыдать здесь при всех. Если не получится выехать в салон или он не сможет туда пробраться, я никогда его уже не увижу, а он меня. В машину сели, и Исхан спросил, как я себя чувствую. Ему показалось, что я слишком нервная и бледная. Внимательный какой выискался. Отвернулась к окну, не отвечая. Много чести для этого ублюдка. Я до сих пор помнила, как он птенцам головы отрывал. Никогда этого не прощу. Садист конченый.

— Отвечай, когда я спрашиваю тебя, Севда. Ты слишком строптивая. Я научу тебя покорности.

Проигнорировала его приказ, не отводя взгляда от окна, и резко посмотрела вверх. Увидела, как Андрей смотрит на меня, распахнув окно, каким-то напряженно сумасшедшим взглядом и шумно выдохнула, опуская веки, борясь с дрожью во всем теле. В ту же секунду Исхан дернул меня к себе, сильно сжимая за талию и пытаясь поцеловать. Я сама не поняла, как вытащила маникюрные ножницы из сумочки и приставила к его яйцам, сильно надавливая.

Подняла к нему лицо и очень тихо сказала.

— А я научу тебя к себе не приближаться. Запомни — никогда не смей ко мне прикасаться. Никогда. Понял? Его пальцы на моей талии медленно разжались, и он отпрянул от меня назад, выругался на нашем и поправил воротник белоснежной рубашки.

— Когда станешь моей, я тебя накажу, сучка. Я тебя так накажу, что ты пожалеешь, что на свет родилась.

Усмехнулась зло и спрятала ножницы в сумочку. Не стану я его. Никогда не стану. Никто ко мне, кроме моего мужчины, не прикоснется. Я так решила. Или любимый, или смерть. И это не будет, как в кино или в книжках… это и сейчас не как в кино и книжках. Это безумно страшно. Это настолько жутко, что от одной мысли об этом я дрожала всем телом и тихо про себя молилась. Но еще страшнее сломаться и позволить себя растоптать. Никогда.

Слава Богу, к нам в гости Исхан больше не приезжал. Нельзя было нам видеться перед свадьбой, но меня все равно стерегли, я теперь даже по ночам спала не одна. Когда вернулась от тетки Асамы, отец приставил ко мне молчаливую женщину лет пятидесяти в черном хиджабе и с яростной ненавистью в темных глазах ко всему, что ее окружало. Казалось, она ненавидит даже собственное отражение в зеркале. Башира практически не разговаривала со мной, видимо, ей было приказано вести себя именно так. Впрочем, мне и не нужно было с ней говорить. Ничего, кроме презрения, я к ней не испытывала. Она пыталась заставлять меня молиться и читать Коран, но я и не думала выполнять ее указания, а точнее, в ее лице указания отца. Я давно уже определила для себя, к какой религии отношусь. Это случилось еще в детстве, когда нашла у бабушки Зухры в кладовке ящик со своими вещами. Там лежали детские кофточки, штанишки, платья и кукла с растрепанными, спутанными синтетическими волосами. Из самых дешевых. С глазами, которые закрываются, если наклонить куклу назад и с пластмассовыми колючими ресницами. Самое странное, что я даже не пошла спрашивать, чье это. Я сразу поняла, что мое. Каким-то шестым чувством, какой-то дикой интуицией. На вещах на бирках с изнанки было написано "Саша". А у куклы вышито на груди, на вязанном от руки синем свитере, красное сердечко и имя Александра. Я знала, что это связала и вышила моя мама. Знала каким-то подсознанием, о котором так много пишут. Нет, я не помнила… точнее, все же помнила. Очень-очень смутно. Как и силуэт матери, который видела во сне. Но я не была уверена, придумала ли я это себе, или на самом деле помнила ее. Ведь когда она умерла, мне было всего четыре года. Помню, отец увидел у меня куклу и ужасно разозлился, хотел выкинуть, но я закатила истерику и куклу оставили мне. С того момента я называла себя Лексой. Отец считал это детской забавой, а потом все как-то свыклись, притом я переехала в столицу. С именем Александра и со светлыми волосами жить было намного удобнее, чем с именем Севда, да и отцу было совершенно все равно на тот момент. А потом, когда оно стало моим сценическим псевдонимом, так начали меня называть все. И только Андрей… только он называл меня Александра, как моя мама в моих снах. Я никогда не ощущала себя мусульманкой. Мне были ближе совсем иные праздники, иные заповеди. Я стыдилась этого и пряталась, чтоб отец не узнал.

Но если бы у меня был выбор, то я бы не выбрала ислам. Человек должен сам выбирать себе религию. То, что ближе ему к душе. А вообще я всегда считала, что бог на небе один и что не важно, на каком языке ему молиться и каким образом в него верить. Главное — просто верить, и все. И ненавидеть людей за то, что они взывают к Всевышнему на разных языках и с разной интонацией просто омерзительно. Ведь верующий человек сам по себе должен олицетворять добро и нести его в этот мир. Лучше уже ни во что не верить, чем с верой на устах нести боль и смерть.

Наверное, это неправильно… что я отреклась от религии, и именно за это Бог или Аллах меня так жестоко покарал, сделав мое счастье совершенно невозможным. Тогда где же оно добро? Всепрощение?

Башира следила за каждым моим действием и при мне доносила отцу, если ей казалось, что я подозрительно себя веду. Ненавижу жалких плебеев, которые готовы выполнить любой приказ своего хозяина. Стыдно называть людьми таких существ. Страх делает из них насекомых, готовых предать даже родную мать или ребенка ради своей шкуры. Отец специально окружал себя такими. Я знаю. Он любил ощущение беспрекословной власти. Считал, что он сильный и могущественный… не понимая, что на самом деле это слабость и подлость, нарочито самоутверждаться за счет несчастных запуганных людей, которые боялись его тени и дрожали от звука его голоса. Я слышала, что почти все преданные отцу слуги были ему что-то должны. Прекрасный способ получить бесплатного раба, готового исполнить любой извращенный каприз. И они исполняли с таким рвением, от которого мерзко становилось. Прикажи он им отрезать себе части тела — они бы так и поступили.

Одна из таких вот рабынь и присматривала за мной. Следила, чтобы я ела, спала, чтобы никому не звонила и стояла за дверью, когда я принимала ванну, отбирая у меня перед этим телефон. Иногда мне хотелось ее придушить или утопить в этой самой ванне. Притом последнее время меня вообще воротило от еды. Зачем есть, если скоро и так… Я не могла произнести это слово даже про себя… я пока не думала об этом. Знала, как, но не думала. Страшно было. Очень и очень страшно. Но надежды не осталось уже, да и на что надеяться? Даже если Андрей меня заберет, отец нас все равно достанет, и тогда он просто убьет нас всех. Лучше я умру. Только я. Кто я вообще? Меня и нет вовсе. Жалкое существо, которое бьет и отдает кому попало собственный отец словно свою вещь. Он распустил отвратительную сплетню, что певица Лекса бросила эстраду из-за великой любви и ударилась в религию. Замаливает грехи и готовится к свадьбе. Вы не знали, что Лекса на самом деле Севда и она мусульманка? Чеченка?

Неужели? Ну вот знайте.

И посыпались гнусные комментарии, полные ненависти и расовой нетерпимости, какие-то обвинения и оскорбления. Где-то я читала высказывание, что публика, которая рукоплещет твоей коронации, будет так же рукоплескать на твоей казни. И это оказалось правдой — они рукоплескали. Они орали дикие лозунги. Все те, кто пели мне дифирамбы, готовы были лично сжечь "черномазую сучку" живьем.

Предательница, террористка… чего я только там не читала. Вот так и закончилась моя карьера певицы. А была ли она? Скорее всего, нет. Отец просто позволил мне так думать. А потом жестоко разломал всю мою жизнь.

На примерку свадебного платья Башира со мной не поехала. Я подстроила ей расстройство желудка. Меня сопровождали охранники, которые не посмеют мешать мне и, если я прикажу ждать за дверью салона, они так и сделают.

Я не знала, когда Андрей приедет и приедет ли вообще. Пока вокруг меня суетились продавщицы, примеряя платья, лифы, фату, корсеты. Я стояла напротив зеркала и только кивала головой, чувствуя, как меня снова накрывает волной дикого отчаяния. Заходила в примерочную, смотрела на свое отражение в белоснежном наряде и начинала задыхаться.

Оказывается, я до безумия ненавидела белый цвет. — Вам подойдет более закрытое декольте, — кудахтала продавщица, а я усмехнулась — конечно, закрытое, потому что возле ключиц все еще остались следы от побоев. Заметив их, женщины многозначительно переглядывались, а мне было наплевать. Честно говоря, я бы и это платье надела. Они ведь не знают, что я себе не свадебный наряд выбираю. Мрачно улыбнулась своему отражению, а одна из дизайнеров поправила на мне фату, прикрывая лицо вуалью и расправляя воланы на подоле платья.

— Примерьте вот этот верх. — Протянула мне другой лиф, усеянный белыми розами. — Вы наденьте, а Светочка поможет вам зашнуровать. Вас даже в корсет затягивать не надо. Какая же точеная у вас фигурка. Такая стройная. Хрупкая. Пока вы примеряете, я пошлю девочек еще несколько платьев принести на примерку. Вижу, вам пока ничего особо не понравилось. Я кивнула и зашла в примерочную, чувствуя, как от духоты кружится голова, и в отчаянии спрашивала себя уже сотый раз, когда он приедет и приедет ли. Я уже здесь несколько часов. Этот кошмар нескончаемый. Я скоро не выдержу, меня и так трясет от всего этого фарса с примеркой и выбором. Так и хочется им сказать, что мне наплевать, в каком платье подыхать.

Смотрю на отражение свое застывшим взглядом, на вышитые белые цветы со сверкающими стразами, и глаза слезами наполняются, а потом вздрогнула, когда дверь в просторное помещение с зеркальными стенами приоткрылась и тут же беззвучно всхлипнула, глядя через зеркало на того, кто вошел в примерочную и прикрыл за собой дверь на ключ. Стоит за спиной и смотрит на меня. Ни слова не говорит. Потом руку на горло мне положил и к затылку губами прижался.

— Красивая… какая же ты красивая, Александра. Ты вообще представляешь, насколько ты красивая? — и кончиками пальцев по шее водит, по ключицам, лаская каждую выступившую бисеринку мурашек и вызывая новые щекочущим затылок дыханием.

И все… исчез весь мир к дьяволу. Как и всегда, когда Андрей рядом. По всему телу прошла дрожь от этого шепота и от ощущения его ладони на своем горле. Не сжимает, а ласкает подбородок и часто дышит сзади. А потом к себе рывком развернул и с яростью дернул вниз корсаж платья, обнажая меня до пояса, глядя в глаза и тяжело дыша, опустил взгляд к моей нервно вздымающейся груди, и соски под его взглядом мгновенно затвердели до боли. Рванул к себе за затылок и жадно впился в мой рот поцелуем, не говоря ни слова, задирая подол свадебного платья, сдвигая в бок полоску трусиков, лихорадочно проводя по мокрой плоти дрожащими пальцами, подхватил под колени и, приподняв, резко вошел в меня одним быстрым движением, мы оба глухо застонали, и мне показалось, что меня разрывает на части от болезненной наполненности им изнутри. Такой внезапной и жадной. Я запрокинула голову, впиваясь в его волосы негнущимися пальцами и сходя с ума от какого — то отчаянного приступа страсти, от того, что оба здесь, в этой примерочной, со страхом быть пойманными. Оба одетые, и я в платье этом стону, зажав зубами костяшки пальцев, пока он долбится в меня, кусая за шею и сжимая руками мои ягодицы, вбиваясь раскаленным членом все быстрее и быстрее, с каким-то остервенением и шепотом: "Моя… ты моя, слышишь? Моя-я-я, мать твою-ю-ю, моя".

И я шепчу в унисон его тихому рыку: "Твоя… только твоя".

Под каждый бешеный глубокий толчок и треск материи, со сбившейся набок фатой, щекочущей напряженный сосок и грубо сминаемой на затылке его голодными пальцами вместе с моими волосами. Пока не накрыло. Не скрутило все внутренности жгучим и острым наслаждением, запрокинула голову, ударяясь затылком о стену, и он тут же накрыл мне рот ладонью, зная, что я могу закричать, двигаясь быстрее и быстрее, глядя в мои закатывающиеся от оргазма глаза, и я впиваюсь зубами ему в ладонь, чтобы не выть, когда все тело простреливает острейшими волнами наслаждения, и он выходит из меня, чтобы, молча взяв за затылок, опустить на колени, продолжая сжимать фату пальцами и толкаясь блестящей головкой мне в губы. Почувствовала его вкус во рту, и скулы свело от бешеного фейерверка запретного и адского удовольствия. Вакханалия страсти посреди рек крови и необратимой невозможности нас обоих, как единого целого. В этом платье, которое мы с ним оба пачкаем самой прекрасной грязью на свете. И я морально кончаю от понимания, насколько это невероятно красиво ублажать его ртом в примерочной, в чужом свадебном платье, стоя на коленях и цепляясь руками в кружевных перчатках за его бедра, и проводить ими по каменному члену, заставляя его сдавлено стонать. Смотреть, как запрокинул голову и скалится в самом примитивном удовольствии, наполняя мое горло собой, судорожно толкаясь мне в рот с последними спазмами. А потом, тяжело дыша, смотреть ему в глаза. Оба пьяные, дрожащие. Осатаневшие от разлуки и проклятых препятствий, впивающиеся в друг друга, как умирающие с голода. Закрывает в изнеможении глаза и трется колючей щекой о мою щеку. — Девочка-а-а, моя маленькая девочка, как же я тосковал по тебе… — а мне рыдать хочется, потому что знаю, что скажу ему… знаю, что это конец. Только не хочется. Хочется еще пару минут счастья. Совсем немножко. Вот так побыть в его объятиях со вкусом нашего сумасшествия на губах, с саднящей болью между ног. А Андрей вдруг в глаза мне пристально посмотрел и снова к себе привлек, сминая мою голую спину горячими ладонями.

— Переодевайся. Мы уходим отсюда. Никакой свадьбы не будет. — Хрипло прошептал мне на ухо. — Все. Хватит. Я забираю тебя отсюда прямо сейчас.

Где-то в моей сумке вибрирует мой сотовый, и я чувствую, как волны паники ползут вдоль позвоночника липкой ледяной паутиной. Вот и настал день моей смерти. Ведь умирают не тогда, когда врачи констатируют конец, а когда дышать не имеет больше никакого смысла, и палец дрожит на рукояти ножа, чтобы полоснуть поглубже.

ГЛАВА 17. Лекса. Андрей

— Нет… — сказала и забыла вдох сделать, перед глазами точки заплясали черные.

Вот он — первый порез. Еще не выступила кровь. Он пробный, очень слабый, и рука только начала предательски дрожать. Я знаю, что взмахну ею еще множество раз, нанося себе раны снова и снова. Себе и ему… но пусть лучше такие, чем настоящие. Я должна вытерпеть. Я же сильная.

— Я не поеду с тобой, Андрей… — каждое слово тяжелое, как камень, падает вниз, скатываясь с губ, и разбивает между нами пропасть, раня осколками обоих.

Смотрит на меня непонимающе, а потом затыкает рот поцелуем, а я вырываюсь и отталкиваю его от себя, лихорадочно натягивая корсаж белого платья обратно на грудь, застегивая крючки дрожащими пальцами.

— Не поеду, Андрей, понимаешь? Не выйдет у нас ничего. Да и нет нас вообще, и ты это знаешь. Так… страсть, адреналин от запрета. Но я больше не могу играть в эти игры.

— Игры? Это ты что играми назвала?

И от этих вопросов еще больнее становится, я даже чувствую, как они меня режут по венам, полосуют.

— Игра — это вид культурной человеческой деятельности, направленный на то, чтобы себя или кого-то развлечь, — сказала очень тихо, потому что собственные слова были слишком болезненными.

В его же глазах неверие… сомнение. Чуть прищурился и сам рубашку застегивает, только его руки не дрожат, как мои. — Почему ты мне это говоришь? — отчеканивая каждый слог и заправляя рубашку в штаны, а мне не верится уже, что несколько минут назад я извивалась в его руках, пока он жадно брал меня у вот этого зеркала. Сейчас мне казалось, что это было где-то в прошлой жизни. Очень давно. Так давно, что от тоски по его ласкам и нежному шепоту мне на ухо свело скулы и засаднило в груди.

— Потому что нет у нас будущего. Нет его. Ты до сих пор не понял? Не дадут нам вместе быть.

— Кто не даст? Отец твой? Или кто?

— Никто. И твоя семья, и моя. Разные мы.

Усмехается, а в глазах еще до сих пор всполохи огня беснуются. Он пока не понимает, что я серьезно, что я приняла решение, и ему меня не убедить. Когда поймет, я уже с ума сойду от отчаяния.

— Конечно, разные. Ты женщина, а я мужчина. Что за бред, Александра? Какого дьявола мы вообще говорим об этом? К чему эти слова? Да, разные, да, все не просто. Но разве это имеет значение, если мы верим друг в друга? Если хотим быть вместе? С каких пор это стало проблемой?

С каких? С тех самых, когда я начала бояться, что убьют тебя, что боль причинят, что это я во всем виновата буду.

— Не верю я в нас. Ненастоящее все.

Отступая назад и срывая фату, чтобы волосы обратно в хвост заколоть. Мне хочется истерически закричать, чтобы просто ушел, не заставлял меня резать себя и его словами, не заставлял боль невыносимую причинять. Просто пусть уйдет… но это не про него. Андрей никогда не отступится просто так. Он слишком сильный, пойдет до самого конца и не свернет с пути из-за препятствий.

— Свадьба у меня. Решено все. Дата уже назначена и гостей созвали. Нет пути назад. Кончено все между нами. Я увидеть тебя хотела, чтобы сказать об этом, чтоб не искал больше и забыл про нас.

— Свадьба? С этим вот? Отец заставил. Я знаю. Разве это препятствие, девочка? Это так — незначительное недоразумение.

— Не отец. Я сама. Я так захотела. Я Исхана со школы знаю.

Он всегда мне нравился. Нас сосватали еще когда я маленькая была.

Андрей рывком меня к себе привлек, сжимая мои руки чуть выше локтей. Сильно сжимая, так, чтобы вырваться не могла. — Ты что сейчас несешь? Какая, нахрен, свадьба? Стонала только что подо мной и кончала, а теперь свадьба? Это ты играешь в какие-то игры, а у меня нет на них времени, понимаешь? Я не играться сюда пришел, а за тобой. Попыталась вырваться, продолжая смотреть в глаза его горящие и чувствуя, как решимость трещину за трещиной дает. А что, если… что, если получилось бы все? Забрал бы меня от отца. Увез далеко, спрятал… И что? Всю жизнь так прятаться?

Бояться собственной тени? Я не хочу нам жизни такой. — Говорить можно что угодно. Да и какое отношение имеет свадьба к моим стонам под тобой? Не вижу связи. Отпусти меня. Мне больше нечего сказать тебе, Андрей. Прости.

Прости меня, пожалуйста, не смогу я уйти с тобой. — Какое отношение? Не смогу? Не хочу, верно? Это ведь именно не хочу, или я ошибаюсь?

— Да. Не хочу. Ты не ошибаешься. Не хочу уходить с тобой.

Уже не хочу.

Сильнее сдавил руки и даже чуть приподнял, а я поморщилась, потому что кости все еще болели после ударов отца.

— Зачем лжешь мне? Зачем вот эта игра сейчас долбаная?

Спектакль. Ты для меня его три дня эти репетировала?

Думаешь, я синяков на тебе не видел и страх в глазах не читаю? Сколько лет тебе, девочка, а сколько мне? Я в такие игры играл, когда тебя еще в проекте не было. Правду говори мне.

Не изворачивайся.

Смотрит мне в лицо, и я вижу, как на его скулах широких желваки играют и в глазах появляется тот самый холодный блеск, который я видела в них раньше. И уже успела забыть, как сильно и больно он может резать азотом по нервам.

— Ты же просто боишься. Думаешь, я не смогу тебя защитить?

Не веришь мне? А, Александра? Не веришь? Отвечай.

Тряхнул сильно, так что в голове зашумело.

— Да. Да. Я боюсь. Ясно? Боюсь. Ни хрена ты меня не защитишь. Никого не защитишь. Ты ни дочь, ни жену не смог.

Сестру и племянницу не смог. А меня сможешь, думаешь? Уходи. Не трогай меня. Я жить хочу. Ясно? А не прятаться и вечно бояться. Вот она — правда. Несерьезно все у меня к тебе. Я это поняла и не хочу уходить с тобой. Можешь не верить, но это и есть правда, которую ты хотел услышать.

Я видела, как искажается его лицо по мере того, как я говорила и разжимаются пальцы на моих руках, а в глазах еще больше льда, он сковывает радужку, делая ее почти черной. Как же мне хотелось в этот момент кричать, что ложь… что я вру, что ни одно слово здесь не настоящее, что да, я боюсь, но не за себя. Я бы умерла ради того, чтобы он жил, улыбался, был счастлив. Я каждый день Бога молю, чтоб уберег его… только с ним во что-то верить начала. Никого ближе и роднее нет у меня и никогда не будет.

— Сильнее мой отец. Тебя и всех твоих… сильнее. Ты за все это время убить его так и не смог. А он… он всю семью твою.

Как ты защитишь меня? Себя защити.

Несколько секунд смотрел мне в глаза, а я чувствовала, как рыдание поднимается изнутри, вверх, к горлу, и душит, давит горло, и я вот-вот взвою, заору, не смогу сдержаться. Вцеплюсь в воротник его рубашки и жалко проиграю сама себе, а потом никогда не прощу себя за это.

— Уходи. Не пытайся больше. Дай мне жить своей жизнью. Услышь меня. Ты ведь сам всегда говорил, что право выбора — это самое важное, что есть у человека. Оставь мне мое право выбора. Я выбрала не тебя. Знаю, что в это трудно поверить… и что ты не умеешь проигрывать…

А он вдруг снова к себе привлек, не давая отвернуться, не давая отвести взгляд.

— Я не играл. Мать твою, я не играл с тобой, — я зажмурилась, тяжело дыша, чтобы не видеть вблизи этой едкой боли в его глазах. — Зачем? О любви зачем… все это зачем?

На хрена сегодня со мной?

— На память. Сегодня на память.

Усмехнулся, даже расхохотался. Истерически, громко и ударом кулака зеркало за моей спиной разбил, а я вскрикнула и глаза широко распахнула.

— Ну, смотри, не забудь, когда под орангутанга своего ляжешь. Кстати, ты не боишься, что подпорченная уже? Что муженьку своему скажешь, а? Оправдание придумала?

— А я операцию сделаю, не узнает никто. А тебе спасибо за опыт, Андрей. Буду мужа ублажать. Все, как ты научил…

Не успела договорить — ударил. Вроде по щеке, а болит в груди. Во рту появился привкус крови, но я даже ладонь к лицу не прижала. Смотрим друг другу в глаза, и я понимаю, что вот теперь это конец. Глаза закрыла сильно, до боли в веках, и не хочу открывать, не хочу видеть, иначе не сдержусь. Уходи-и-и, пожалуйста, Андрей, уходи.

— Платье это идет тебе. Надеюсь, мы его не запачкали.

Веселой свадьбы тебе, Лекса. С меня свадебный подарок.

Счастлива будь. И да, ты права, я всегда уважаю чей-то выбор. Развернулся и вышел из примерочной, а я, тяжело дыша, смотрела на свое отражение, а потом беззвучно заплакала, сжимая руки в кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу до крови. Несколько секунд, чтобы отдышаться и прийти в себя, чтобы связать себя железной проволокой изнутри и не броситься за ним. Только сейчас я вдруг поняла, что в салоне магазина стоит гробовая тишина. Потом кто-то громко всхлипнул, и я почувствовала резкий приступ тошноты и головокружения, вышла, пошатываясь, и посмотрела на дизайнерш, которых под дулами пушек все еще держали люди Андрея. Женщины дрожали от ужаса и по их щекам катились слезы. Едва я появилась, люди Андрея опустили руки со стволами и вышли из помещения. Женщины бросали взгляды на витрины магазина и всхлипывали от страха. А я смотрела, как люди в черных костюмах садятся в машины, и у меня в голове играет реквием Моцарта. Сильными аккордами, от которых разрывает барабанные перепонки. Вот и все. Я ведь этого хотела. У меня получилось. Да, это было правильное решение. Теперь ему ничего не угрожает. Сама перевела взгляд на витрины магазина и с трудом сдержала спазм в желудке, хватаясь за горло — на стеклах, с обратной стороны, остались кровавые отпечатки и смазанные пятна. Светочка зарыдала в голос и осела на пол, вторая женщина начала лихорадочно рыться в сумочке — наверняка, чтоб сотовый достать. Слышались крики на улице. Видимо, люди наткнулись на трупы моих охранников. И опять смерть. Везде смерть. Вокруг меня все умирают. Как в каком-то боевике… только это не кино, а моя жизнь, и люди гибнут настоящие.

Я повернулась к Антонине — директору магазина — и почему-то тихо сказала.

— Я выбрала. Я возьму именно это платье.

Пошатнулась, и одна из женщин подхватила меня под руку.

Вдалеке слышался вой сирен полицейских машин и скорых. Меня увезли из салона еще до того, как приехала первая машина. Вывели через черных ход и посадили в джип с тонированными стеклами. Пока мы ехали домой, меня тошнило прямо на пол салона автомобиля и жуткими спазмами скручивало напополам. Когда приехали, я выскочила из машины и бросилась к себе в комнату, заперлась на ключ и упала на пол, чтобы рыдать там в голос от бессилия и отчаянного страха, что теперь не будет пути назад. Это на самом деле конец. Андрей отступился от меня, как я и хотела, больше никого рядом нет. Я совсем одна… Словно в ответ на эти мысли в дверь комнаты постучались. Я приподняла голову, не видя ничего затуманенными от слез глазами.

— Лекса, открой. Это я. Саид. Впусти меня, девочка. Поговорить хочу.

АНДРЕЙ

Кожа до сих пор ладонь горела после пощечины. Так, словно только что ударил. Еще несколько часов назад я поклялся бы чем угодно, что никогда не сделаю ей больно. Никогда руку не подниму. Каким бы злым ни был. Чтобы ни делала или ни говорила. И перед глазами все эти месяцы пролетели, как краткометражка. На перемотке. А мозг лишь отдельные кадры выхватывает и выдает в виде стоп-кадров. Взгляды с вызовом, слова едкие и ядом пропитанные, которыми друг друга хлестали. Выходки ее, разбитая ваза, запах гари, когда дом гореть начал. Как сломать ее пытался, только на самом деле жалел каждый раз, сам тогда еще не понимая, почему. Миллион раз по стенке размазать хотел, и останавливало что-то. И нежность эта… долбаная нежность, которая пробилась словно росток из-под асфальта. Такая нереальная, нелогичная, у которой не было ни одного шанса, но… Я самого себя за нее ненавидел. За то, что она менять меня начала. Потому что сам не понял, как подпустил ее настолько близко, как никого и никогда. Что дошло все до того, что готов был убивать любого, кто к Александре притронется, кромсать на части, не раздумывая. Десятки людей в расход пустить, на горло самому себе наступить, только чтобы вырвать у судьбы еще один шанс. А сейчас сам же и ударил. Смог… Да, бл***, смог. Наотмашь. Никогда на женщину руку не поднимал, а тут не выдержал. Не потому что больно было. Невыносимо. Настолько больно, что сдохнуть в тот момент хотелось, только чтобы не слушать. Разорвать грудную клетку и выдрать сердце это долбаное, которое не хотело прекращаться биться и трепыхаться от звука ее голоса. Того самого, которым раньше сводила меня с ума от страсти, а сейчас распинала. Хотел, чтобы замолчала наконец-то. Чтобы заткнулась, мать ее, и не говорила все это, не вела себя, как лживая сука. Чтобы не опускалась в моих глазах еще больше. Не летела вниз на бешеной скорости, разбиваясь на дне пропасти, из которой мы только-только начали выбираться. Вот почему ударил. За то, что посмела замарать то единственное, что оставалось незапятнанным.

Я ни одному ее слову не верил. Ни одному лживому слову. Да и лгать можно по-разному. Даже больше — каждый из нас имеет право на ложь. И я знал, что она лжет. Не настолько наивен. И ушел я не потому, что поверил. А потому, что отказалась. От меня… себя… от нас. И плевать я хотел на ее какие-то намерения и страхи. Это все второстепенно, если действительно хочешь чего-то. А девочка испугалась. Поиграла и поняла, что все зашло слишком далеко. Слишком страшной сказка получалась. Это не игры в экстрим, это адреналин в чистом виде. Это запах крови с ее металлическим привкусом. Это могила тех, кто с тобой бок о бок был и понимание, что это кладбище лишь расти будет. Это та уродливая реальность, с которой не каждый сумеет жить, и она испугалась. Дьявол. Даже это я мог понять. Мог понять, бл***. Но только не то, что она оступилась. Чувствовал себя полным идиотом. Вспоминая каждый день, что был с ней, и понимал, как все это выглядело. Долбанные гонки. С самого начала. Бегал за ней, как идиот, поймать пытался. Для себя, чтоб навсегда, а она любой шанс использовала, чтобы сбежать. Наплевав на все. На то, что каждый раз за ней мосты горят, которые я по камню опять выстраивал. Придумывала потом миллион оправданий, в глаза смотрела и сладкие слова говорила, а я, дурак, и рад был слушать. Потому что чертовски хотелось верить. В эту искренность, чистоту, и пить жадными глотками ее наивность и свежесть, а наивным оказался я. Поверив девчонке, которая просо наигралась в любовь. О чем думал только? Какая, нахрен, любовь? Какие чувства? Ей еще по клубам бегать да со сверстниками на вечеринках гудеть… Попробовала что-то новое на вкус, только груз слишком тяжелым оказался. Вот и решила все для себя. Как умела… Наговорив всякой дряни, чтоб побольнее ударить. Я ее насквозь видел, и с каждым произнесенным словом она для меня словно в размерах уменьшалась. По красивому, такому родному и до боли любимому лицу поползли уродливые трещины разочарования. Тонкие, едва заметные, только разветвлялись с такой скорости, что покрыли кожу безобразным кружевом лицемерия. Зачем, Александра? Зачем, мать твою, ты сделала это с нами? И ловлю себя вдруг на мысли, что в душе нет ярости. Нет ненависти или злости. Мне не хочется выжать на полную педаль газа и врезаться в ближайший столб. Не хочется вернуться и убить ее, нахрен. Не было этого. Была лишь мертвенная пустота. Настолько тихая, что я на мгновение даже прислушался, продолжает ли биться сердце. Потому что там, внутри, все покрылось толстой коркой льда. Нет вьюги, нет метели или ярких переливов инея на солнце, только заставший холод. Наверное, это похоже на состояние шока. Или когда тебе сообщают о смерти близкого человека, только ни одно слово не дошло до сердца. Ты слышишь, даже смотришь на лицо собеседника, который прячет от тебя глаза, чтобы не выдать своей жалости, а ты НЕ ПОНИМАЕШЬ, что это конец. Я даже остановился, схватив в руки телефон, чтобы на фото ее посмотреть… ждал, что сейчас взорвусь, но… все та же тишина и пустота. Так забирает нашу душу разочарование. Когда тебе не хочется уже биться головой о стену, когда каждый момент из прошлого словно в другом свете виден, или это просто ты к каждому из них с иной стороны подходишь. Когда каждое произнесенное слово звучит иначе, превращаясь из вдохновляющей музыки в отвратительные фальшивые аккорды.

"— Сильнее мой отец. Тебя и всех твоих… сильнее. Ты за все это время убить его так и не смог. А он… он всю семью твою. Как ты защитишь меня? Себя защити."

И словно жестокая насмешка — телефон зазвонил. Карина… Улыбается на фото во весь экран, и вот наконец-то что-то там, где сердце, зашевелилось. Острая боль обрушилась вперемешку с чувством с вины. И дальше мозг продолжает выхватывать кадры из прошлого. Тот самый злосчастный кабинет и гипноз. Моя дочь… глаза ее закрытые, дрожащие руки, и я, такой же, бл***, беспомощный…

"Чувствую запах алкоголя… Сильный… Меня тошнит от него… Они теперь смеются… громко… говорят, что уже скоро начнется веселье. А я не понимаю, почему они схватили меня. Может, они ошиблись. Я же не сделала ничего плохого. Не ругалась ни с кем. Почему они ворвались к нам? Я хотела приподняться, в окно посмотреть, наверное, папа уже едет следом. Сейчас он заберет меня. Нужно потерпеть…" А папы не было. Папа не защитил тебя тогда. Как и не защитил Дарину с Таей. Понимаешь, Карина, он другой дочерью занят был. Не своей, а того ублюдка, который сломал тебя. Вот чем твой папа занимался.

А его дочь оказалась намного смышленее тебя, моя девочка. Себя сберечь смогла, да еще и защитника нашла в лице того, что должен был разорвать ее на части. А Александра правду сказала. Не жалея. Отрезвляя. Показывая, чего стоит весь этот фарс, в который я, как дурак, поверил. Бегал, как подросток желторотый, догоняя и назад возвращая. А ведь правда, я не оставлял ей выбора. Свято верил, что это НАШЕ решение. И действовал соответствующе. Не спрашивая, не давая отдышаться, не слушая. И ее шаги в обратную сторону одним только страхом объяснил. Только страх — это так ничтожно мало, если любишь. Если любишь… вот ключевое слово. Не играют, не подпускают, чтобы потом оттолкнуть, не приближаются, чтобы потом сбежать еще дальше. Это так… поиск острых ощущений. Она всегда оставляла для себя пути к отступлению, только я, полный идиот, не желал это замечать.

Да, моя хорошая.

Па-а-ап, а ты где?

Я в дороге, дела кое-какие решал… А ты скоро в городе будешь?

А что случилось? — каждый телефонный звонок из дома заставлял меня напрягаться, ожидая плохих новостей. Особенно в последнее время. — Не молчи, Карина. Да ничего, ты что… со мной все в порядке. Я просто думала, ты меня заберешь…

Это непременно. Откуда? И какого… — остановился, сделав несколько глубоких вдохов. УЖ кто-то, а она меньше всех заслуживает того, чтобы вымещать на ней свою злость.

Несколько секунд назад от чувства вины с ума сходил, а сейчас ощущение, что опять из-под моего контроля вышла, моментально собраться заставило и вернуться к себе прежнему. — Где ты находишься, Карина? Я сейчас же приеду… Я, эм-м-м, я у Насти. Когда будешь?

Ты опять за свое? — моя дочь неисправима. Иногда мне хотелось ее за это придушить.

Ну, как хочешь. Я могу и сама, не маленькая уже.

Стоять. Жди меня, я буду максимум минут через пятнадцать. Я был через десять. Не знаю, почему, но на душе становилось все более тревожно. Или это уже паранойя. Не знаю. Ощущение, что все из рук валится. Что я отсутствовал очень долго и сейчас, вернувшись в свой дом или на свою Родину, понимаю, что все необратимо изменилось. Люди, который ты знал и ценил, места, в которые любил ходить, даже лавочка возле подъезда хоть и свежепокрашенная, но какая-то неродная. Чувствовал, что упускаю что-то очень важное, только понять и объяснить самому себе, что именно, все сложнее. Как среди развалин своего мира, в котором узнаешь лишь отдельные очертания. Я не хотел, чтобы моя дочь была там. Она должна быть дома. Как и сестра… и племянница. И каждый раз, когда я буду переступать порог собственного дома, от него не должно веять могильным холодом, это все неправильно черт возьми.

Вытащил из внутреннего кармана телефон и быстро набрал дочери.

Карина, я внизу. Спускайся, давай. Мы спешим. Учти это, пожалуйста…

И куда мы так сильно спешим, — дверца машины вдруг отворилась, и я увидел перед собой Настю. Не спрашивая моего разрешения, она грациозно опустилась на соседнее кресло. Что за нахрен? Клянусь, я когда-нибудь их обеих закрою на месяц в подвале. Пока не откажутся от своих бредовых идей, сообщницы чертовы.

Что ты здесь делаешь, Настя?

С каких таких пор, Андрей, ты стал так сильно не рад моему присутствию? — расстегнула пуговицу на плаще, потом еще одну… а я смотрю ей прямо в глаза, взгляд не опускаю, всем своим видом давая понять, что для меня там ничего интересного нет. И так же, не моргая, включил кондиционер на полную мощность. — Тебе жарко, я смотрю…

Конечно, жарко. Что тебя так удивляет? Неужели забыл, как на меня действуешь… — и приближается к моему лицу, томно прикрывая веки и проводя по губам кончиком языка. А я чувствую, как вскипать начинаю. Да что это за дрянь, дьявол? Она что, совсем дура? Положила руку мне на колено, и я, схватив ее за запястье, сжал ее со всей силы, Ты что делаешь? Мне же больно, Андрей…

Показываю, как на языке жестов звучит слово "нет", Анастасия. Никогда не подозревал, что у тебя проблемы со слухом и ты не поняла все еще тогда…

Чего я не поняла? — со злостью прошипела Настя?

Что я больше не буду тебя трахать. Так понятнее?

Да ты что? Нашел помоложе да посвежее? Козел ты, Андрей… Она же о тебя ноги вытрет и переступит, не оглядываясь.

Все сказала? Угомонись, давай, и застегнись. Я не собираюсь реагировать на твои психи. Сама завтра жалеть будешь. Сделаю вид, что этого разговора не было.

Да пошел ты, Андрей. Ненавижу тебя. Ты гребаный неудачник. Ничего тебе не светит, ясно? И ничего хорошего тебя не ждет, уж можешь мне поверить. Ты и сам это видишь.

Ты по уши в дерьме, Воронов… и останешься ни с чем.

Договорились. Можешь быть свободна.

Выскочила из машины и со всей силы дверью хлопнула. Будь я проклят, но она, пока бежала, утирала слезы и завязывала на ходу пояс плаща.

А мне слова ее эхом в голове звучат: "Ты по уши в дерьме, Воронов, останешься ни с чем". И в этот момент я уже знал наверняка, что Ахмед больше не жилец… Я убью его собственными руками… а Александра. Она сегодня сама себя наказала, сделав выбор. И с ним ей придется жить…

ГЛАВА 18. Карина

Когда я подъехала к кафе, в котором мы с Глебом договорились встретиться, он уже был на месте.

Пунктуальный. Сидел за столиком возле окна в светло-голубых джинсах и белой футболке, плотно прилегающей к накачанному телу. А ему, кстати, очень идет белый цвет. Сама не заметила, что стою уже несколько минут и рассматриваю его. Четко очерченная линия скул, крепкая шея, мускулистые руки, легкий загар, от которого кожа казалась слегка золотистой, короткий ежик темно-русых волос. Обожаю, когда у парней такая стрижка и терпеть не могу патлатых. Бр-р-р. Так и хочется ножницы в руки схватить и обрезать, к черту, их дурацкие пряди.

Я опаздывала уже минут на десять. Нет, приехала-то я вовремя. Но почему-то мне хотелось понаблюдать за тем, как он будет себя вести и отреагирует на мою "непунктуальность". Я была совершенно уверена, что он меня не видит. Сидит спокойно, никаких поглядываний на часы или звонков. Заказал минералку и, вытащив из кармана телефон, ковыряется в нем… Не удивлюсь, если он свои программы прямо на ходу пишет. Интересно, а чем еще он интересуется? Симпатичный же… умный. Девки должны по нему сохнуть, хотя кто знает, может, зануда-занудой и не нужно ему ничего, кроме кодов, утилитов и прочей лабуды. Ладно, Карина, пора и совесть иметь, беги, давай… а то упустишь свой шанс. Развлекаться в другой раз будешь. Ускорила шаг и, войдя в кафе, пару секунд замешкалась, делая вид, что ищу глазами нужный столик, и только после этого направилась в сторону Глеба.

— Глеб, привет. Прости, что опоздала, в пробку попала… — Привет, Карина, — ответил, не суетясь, и смотрит прямо в глаза. Какие же они у него голубые. Никогда таких не видела. А ты опоздала? Правда? Я, честно говоря, не смотрел на часы.

Ничего страшного…

Офигеть. Он не смотрел на часы. Я, как дура, топталась там, выжидала, понимаешь ли, когда он нервничать начнет, а он со своим смартфоном вообще во времени потерялся. Прям задело меня, честно. Я, конечно, понимала, что это не свидание и все такое, но, черт возьми.

— И давно ты влюблен? — заметила, как слегка распахнулись его глаза. — Ну, говорят, влюбленные часов не наблюдают… — Тут не тот случай. Так что там у тебя? Ты говорила, дело срочное, да еще и папе просила не говорить.

— А ты что, уже успел?

— Нет… пока что.

— А что значит пока что?

— Все зависит от исходных данных…

Мне кажется, я сейчас закатила глаза. Господи, исходных данных… Он что, и правда так всегда разговаривает?

— Позволь расшифровать. Ты хочешь знать, не влипла ли я в какую-то историю, да? Вернее, ты уверен, что я в нее влипла, и хочешь узнать подробности…

— Ну, как-то так, — подозвал официанта и, спросив, что я буду пить и не голодна ли, заказал капучино. — Итак… я слушаю. А начать свой рассказ и объяснить, что мне от него нужно, не так просто, как казалось. Не могу же я открытым текстом сказать, что вздумала шпионить за бывшей любовницей отца. Даже минуты не пройдет, как тот будет в курсе. Я почему-то думала, что найти сообщника в этом деле мне будет проще, но явно ошиблась. Поэтому единственное, что мне сейчас оставалось — включить блондинку, чтобы не вызвать его подозрений.

— Глеб, мне нужно установить прослушку на телефон одной стервы. И еще следить за ее перепиской. Я не знаю, как это правильно делается. В общем, я должна быть в курсе, с кем она общается, что говорит и что пишет.

— А ты в курсе, что это уголовно наказуемо?

— Пф-ф-ф, Глеб, ты серьезно решил поговорить о правосудии с дочерью Воронова?

— Ок. Это аргумент…

Улыбнулся впервые. Наконец-то. Мне уже это нравится, не такой уж он и деревянный, как я думала. Просто слишком осторожный. Ну, еще бы. Столько времени быть рядом с нашей кровожадной семейкой и при этом остаться в милости — там ого-го какие мозги нужны.

— Второй вопрос — кто она и зачем тебе это нужно? Она украла у тебя помаду? Увела парня? И теперь ты хочешь изощренной мести?

Уф-ф-ф, мне хотелось сейчас заехать ему вилкой в глаз, но я сдержалась. Сама хотела блондинкой прикинуться. Вот и получай.

— Ну, новая помада для меня не проблема, как и парень — этого добра валом. Слишком несерьезно… А вот сплетни терпеть не могу. Как и закулисные игры. Наигралась уже. Так что все очень просто — нужно вывести ее на чистую воду.

Никакого криминала.

— Ну, допустим. Почему ты попросила не говорить отцу? Вот же жук. Подозрительный до ужаса. Хотя вопрос очень правильный. Если просишь не говорить — значит, есть что скрывать.

— А ты считаешь, что моему отцу сейчас есть дело до дурацких склок старшеклассниц? Нет, реально, если хочешь — позвони ему прямо сейчас. Номер набрать? Представляю, этот ваш диалог…

— Не нужно…

Выдохнула. Поверил, хоть и смотрит на меня с легким прищуром, как будто говоря мне "в этот раз тебе повезло. Но я за тобой буду наблюдать".

— Так что? Поможешь?

— Чем бы дитя не тешилось… — и опять улыбнулся. А на щеках появились маленькие ямочки. Не красавец он в стандартном понимании этого слова, но было в нем что-то очень привлекательное. Особенно, когда сбрасывал с себя этот налет крайней осторожности.

— Как это можно провернуть? Что для этого нужно? — Все, что тебе будет нужно — это телефон этой девушки и несколько минут времени.

— И это все?

— А ты считаешь, этого мало? Получить в свое распоряжение телефон человека, с которым ты "воюешь". Подойдешь и попросишь позвонить?

— Уж не сомневайся, я придумаю, как его заполучить. — Лучше всего передать через мессенджер, чтобы без взлома мейлов и прочего. Ты должна будешь принять файл, открыть его, предварительно отключив антивирус, запустить программу-шпион и потом удалить диалог… — Хорошо. Отлично.

— Точно все запомнила? — и смотрит выжидающе, слегка приподняв правую бровь.

— Глеб, ты сейчас начинаешь нарываться… Угу?

— Я просто уточнил…

Ему явно было весело. Ну да, представляю, что он сейчас думал. Девочке просто нечем заняться, придумывает себе развлечения и всякие глупости.

— Телефон. Отключить антивирус. Вайбер. Принять файл. Запустить. Удалить диалог… Никогда не жаловалась на память, Глеб.

— Это сейчас была угроза, Карина?

— Нет, это была ремарка для тех, кто меня плохо знает…

* * *

Ох, теперь осталось самое сложное — заполучить телефон Насти. Тот подслушанный мной разговор не давал мне покоя. Я ничего не поняла тогда толком, но интуиции кричала мне, что она эта женщина явно что-то задумала и много чего скрывает.

Я чувствовала опасность на каком-то необъяснимом уровне. Чувствовала, что она исходит именно от нее, только сам источник этой опасности где-то за кулисами. В голове возник образ злобного и подлого кукловода с перекошенной улыбкой, а в ушах звучал голос, от которого мурашки бегут по телу. Я долго думала, как мне провернуть все это. Когда я была у Насти, она глаз с меня не сводила. Не знаю, намеренно или просто опасалась. Ведь ей и правда было что скрывать. Она периодически возвращалась к разговору о Лексе.

Выспрашивала, что я о ней думаю и на что готова, чтобы разлучить их с отцом. Проговорилась даже, что ее люди следят за дочерью Ахмеда и она знала наверняка, что с ней происходит. Я тогда удержалась от того, чтобы не спросить, что это за люди и зачем ей все это вообще, сделав вид, что пропустила эту фразу мимо ушей. Я четко для себя уяснила, что сейчас все, что я должна делать — это слушать. Очень внимательно. Улавливая каждое слово. И лишь изредка говорить то, что она хочет от меня услышать. Чтобы спровоцировать на очередную порцию откровений. Я поддакивала ей во всем, восхищалась ее умом, сладко пела о том, как хочу видеть ее рядом с отцом и как хочу избавиться от подлой сучки Лексы. Говорила все это на автомате, словно повторяя наперед заученные фразы, потому что вдруг начала замечать, что не ненавижу ее, как думала. Не знаю, почему… Может, успокоилась немного, или это открытие о непонятных играх Насти заставило посмотреть на все с другой стороны. Как будто внутри какая-то струна оборвалась. Веревка, которая удерживала темного цвета занавес, за которым находились те, кого я люблю. Семья наша. И я вдруг настолько остро ощутила себя ее частью, родные лица увидела, улыбки, теплые взгляды, что внутри волна протеста мгновенно поднялась. Что я своими же руками помогаю все это разрушить. А ведь должна защищать. Собой прикрыть, как каждый из нас сделал бы. А еще я очень много думала о Лексе в последнее время. О ней. И о папе. Проматывала в голове все дни и часы, когда общалась с ней, и не могла поверить, что все это было неискренним. Что она настолько подлая. Я даже поняла, что хотела так думать, мне самой так было удобнее. Все же я не готова была еще к тому, что мой папа может полюбить кого-то. Что кто-то может занять в его сердце то место, которое принадлежало маме. Мне было очень больно за нее. Обидно и больно. Так, словно я сама же вбиваю в ее гроб последний гвоздь, и теперь мы вместе с ним закапываем ее в землю. Как прошедший этап. Признать то, что жизнь продолжается, оказалось не так просто. А чтобы себя оправдать нам всегда нужен тот, кого можно во всем обвинить. Человеческая натура. Вот и я нашла. Сбросив на нее всю свою злость и глодающие меня угрызения совести. Это ведь она пришла и соблазнила. Очаровала или околдовала. Это она стерва и змея подколодная. Опутала отца своей липкой паутиной и не отпускает. А на самом деле так проявлялась моя беспомощность. Словно внутри два человека живут, и каждый из них тянет мою душу в свою сторону, и она вот-вот разорвется…

Когда поняла, что нашей семье опасность угрожает, сердце вдруг таким холодом оплело и глаза словно открылись, а я как будто ото сна ужасного проснулась. Лежала тогда на Настином диване, слушая ее разговор, и вдруг будто со стороны на себя посмотрела. Карина, что ты творишь? Тогда и решила во чтобы то ни стало к Насте в доверие втереться. Так, словно это мой долг. Я отдать его должна. Искупить вину за то, что на святое плюнуть хотела.

И тогда у меня возникла идея вызвать отца, предварительно подговорив Настю попробовать еще раз его соблазнить. Пока она спустится к нему, пока чары свои включит, пока папа поворчит — а я уверена, что он пошлет ее куда подальше, я смогу хоть десять раз вирус этот внедрить. Единственное, нужно, чтобы она телефон дома оставила. Ну ничего, если что — я незаметно из кармана вытащу.

У меня все получилось тогда. Руки дрожали, на дверь все время оглядывалась и к каждому шороху прислушивалась, не приехал ли лифт обратно на этаж, не послышится ли лязг замка… Сердце колотилось так, что я вначале сосредоточиться не могла… Господи… хоть бы я все сделала правильно. Так, как Глеб говорил. Я даже на линии с ним висела со своего телефона, его уравновешенный и спокойный голос мне самой помог успокоиться.

Настя вернулась тогда мрачнее тучи, на мой вопросительный взгляд рявкнула только, что отец меня внизу ждет, а себе виски налила и одним залпом выпила. А мне и не хотелось больше ни о чем спрашивать — понятно же, что отшили ее только что. А я знала, каким может быть мой отец. Голосом своим ледяным как скажет что-то — то и жить не захочется, не то что о любви какой-то думать. Только мне не было ее жаль сейчас. Я вообще словно другими глазами на нее посмотрела, хотелось побыстрее уйти отсюда, скрыв даже следы моего пребывания. Когда домой приехала, телефон ни на секунду из рук не выпускала. Никаких уведомлений. Неужели я сделала что-то не так? Неужели прошляпила шанс? Ну не может быть, чтобы она не писала никому, не может. Хотела Глебу позвонить, чтобы миллион вопросов задать, но потом вдруг стыдно стало. Подумает, что я полная идиотка. Не смогла справиться с такой элементарной задачей. Локти себе кусала, вертела этот телефон в руках и вздрагивала от звуков SМS. Черт. Все не то. Спам, уведомления о пропущенных, ссылки на скачку рингтонов и прочий мусор. Так и провела всю ночь, глаз не сомкнув и ругая саму себя за то, что все запорола. В колледж поехала с опухшими глазами и разбитая полностью. С такой досадой и разочарованием, что даже разговаривать ни с кем не хотелось. Да и на уроке я ни одного слова не слышала… словно нет никого и ничего вокруг. Пока вдруг телефон не завибрировал, и в скрытый чат стали поступать сообщения…

Аноним: *Ну что, Анастасия, ты так и будешь продолжать стоять на своем? Не передумала?*

Я почувствовала, как в горле вдруг пересохло. Я все же все сделала как надо… Смотрю лихорадочно по сторонам, чтобы никто не видел, что я в телефоне сижу. Под книгу его запрятала и замерла в ожидании ответа.

Трек-номер: *Передумала*

Трек-номер: *Убирайте его*

Аноним: *Я знал, что рано или поздно ты согласишься на это*

Трек-номер: *Он мне больше не нужен*

Аноним: *А я всегда говорил, что отвергая женщину, мы приобретаем самого лютого врага*

Трек-номер: *Когда вы сделаете это?*

Аноним: *Очень скоро, Настя. Я даже пришлю тебе фото после работы снайпера*

Боже мой. Боже-е-е… Я выронила телефон, и на меня оглянулся весь класс, а учитель, злобно посмотрев, хотел было сделать замечание. Только мне плевать на них всех, прикрывая ладонью рот, я схватила телефон и выскочила из класса со словами, что мне очень плохо и срочно нужно в туалет. Бежала по школьным коридорам, чувствуя, что не могу дышать. Дрожу вся как в лихорадке и отцу попутно набираю. Нет связи. Черт. Да как же так. Ну же, да включи этот долбаный телефон. Папа. Куда ты подевался… черт, где же ты??? Ты жив вообще? Боже, а что, если я опоздала? Нет… нет… Он жив. Прекрати думать так, Карина. С ним все хорошо. Они ведь только сейчас говорили об этом. Не паникуй. Тебе просто нужно найти его. Ну же, думай… Набирая номер в десятый раз трясущимися пальцами, только в ответ все тот же голос. "Абонент вне зоны действия сети".

Господи, да заткнись же ты.

Максим. Да, я должна дозвониться хотя бы кому-то. Ищу в телефонной книжке его номер, а пальцы не слушаются, дрожат, проклятые, и я постоянно не туда нажимаю. Пять раз чужие номера набрала. Черт. Да что же это такое. Нашла наконец-то… набираю… и опять эта дрянь со своим "Абонент вне зоны действия сети". Куда вы все пропали, чтоб вас. Куда?

А если бы со мной случилось сейчас что-то?

На улицу выбежала, телефон отшвырнула и на траву присела. Боже, ну почему все так? Что же мне сейчас делать? Где они все? Смотрела на машину, на которой меня всегда водитель привозит, и понимала, что боюсь шагнуть за территорию школы. Потому что я теперь в каждом врага вижу. Это так страшно… жить и понимать, что ты никому не можешь верить. И опять это чувство одиночества нахлынуло. Моментально. Словно проливным дождем облило, и я чувствую, как мне сейчас холодно.

Сидела в оцепенении, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Нужно заставить себя успокоиться. Я пока что в безопасности. Белый день на дворе, это частный колледж, сотни подростков рядом и камеры на каждом углу. Я буду ждать, когда отец или Макс на связь выйдут, и меня заберут. И тут опять паника накрывает "А если не выйдут? Что, если пока ты сидишь тут, на них уже устроили охоту? Ты, чертова трусиха, действу. Делай хоть что — нибудь. Соберись, в конце концов"

Поднялась наконец-то и в сторону машины направилась. Через дорогу только осталось перейти… первый шаг сделала и вдруг почувствовала, как сзади кто-то за шею схватил, и я начинаю оседать на землю, а перед глазами все поплыло.

* * *

— Сунь ей нашатырь под нос, не буду же я тащить ее из машины, как мешок…

Я слышала голос Насти, но не могла пока понять, что происходит.

— Да она уже и так оклемалась…

Я резко дернулась, пытаясь пошевелиться, но мои руки были связаны за спиной. Так, тихо… Орать не имеет смысла. Только хуже будет. Веди себя спокойно и соображай, Карина. Она собралась меня куда-то тащить и не хочет привлекать ненужного внимания. Значит, меня везут явно не в лес закапывать, что уже хорошо. Просто успокойся и дыши глубже.

— Настя… что происходит?

— Ничего, Карина. Игра закончилась, и доброй тетей Насте надоело с тобой возиться. Теперь это будет не моей заботой… В голове мысль одна скорее другой. Поняла ли она, что ее телефон на прослушке? Наверное, пока нет. Свидетелей не оставляют в живых.

— Зачем ты делаешь это? Что я тебе сделала?

— Ты ничего не сделала. В этом и дело. И ты мне не нужна. Раньше была нужна, пока твой папаша входил в мои планы. А сейчас… Единственное, чего я хочу — чтобы он сдох, только перед этим помучился и пережил один из самых жутких своих кошмаров. И ты — идеальный объект…

Чувствую, что теряю самообладание. От одной мысли о том, что они могут со мной сделать, я начала задыхаться. А вновь появившееся давно забытое ощущение, что я не могу двигаться, что я вообще не смогу ничего сделать, чтобы сопротивляться, захлестнуло горечью и страхом. Животным. Каким-то первобытным. Вот уже к горлу подкатывает то самое знакомое чувство… у меня начиналась паника. Я не хочу. Я не выдержу больше. Я опять еду на заднем сидении машины и опять понимаю, что никто не едет вслед. Что и в этот раз меня никто не спасет.

Мне хотелось кричать во все горло, орать так, чтобы в этой машине лопнули все стекла, хотелось схватить осколок и загнать его в горло этой суке и того, кто держит меня. Дернулась опять и почувствовала острую боль — меня со всей силы потянули за волосы.

— Не рыпайся, иначе скальп сдеру, нахрен. Поняла, мелкая? Понимала я все. Только справляться с собой все сложнее было. Я не хочу. Боже, за что ты опять наказываешь меня. За что? Чем провинилась? Зубы сжимаю до боли в скулах, кажется, сейчас раскрошу их, но только чтобы не заплакать. — Приехали уже… — Настя повернула направо, и я узнала этот двор. Это же ее дом. Она что, привезла меня к себе? Я не знала, мне радоваться или уже начинать молиться. Что ждет меня там, за дверью ее квартиры? — Карина, сейчас без глупостей. Я развязываю руки, ты спокойно выходишь из машины. Пойдешь под руку с… — видимо, хотела назвать имя, но передумала… — С этим мужчиной. Начнешь дергаться или кричать — он тебя за две секунды утихомирит. Так же как возле школы. Поняла? Я молча кивнула, пытаясь унять дрожь. Какая-то призрачная надежда появилась, что еще не все потеряно. Я так отчаянно цеплялась за нее. Потому что это единственное, что помогало сейчас держаться.

Мы вышли из машины, я сделала все, как они говорили, даже с бабушкой, выходящей из подъезда, поздоровалась. Каждая ступенька как шаг к краю пропасти. Дышу все глубже, глаза закрываю, потому что страшно. Господи, как же мне страшно сейчас. Тебя могут вот так вот выкрасть посреди белого дня, на глазах у сотен людей, которые будут проходить мимо и даже не догадываться, что тебя сейчас ждет. А ты… ты хочешь кричать, звать на помощь, смотришь на каждого встречного, пытаясь взглядом показать, что ты в смертельной опасности, только никто не видит. Каждый встречный взгляд, как новая надежда, которая рассыпается вдребезги…

Когда к двери Настиной квартиры подошли, я вдруг разрыдалась. Не выдержала. Это неправильно. Не должно быть вот так. За что? Почему они решили, что могут делать со мной, что им хочется. Кто им дал такое право?

— Отпусти меня. Отпусти. Отпусти.

Настя дернулась ко мне и влепила мне пощечину. Со всей силы. Даже эхо по коридору пошло.

— Заткнись, дура. Дрянь такая, — и потом за шею сжала, сквозь зубы процедив. — Еще раз пикнешь — в участок отвезу и в СИЗО к отморозкам брошу. На трое суток. Живого места на тебе не останется. Поняла?

Быстро ключи нашла и замок воткнула, провернула несколько раз, а когда дверь отворилась и мы вошли, на нас направили оружие. Шесть дул… Я не поняла, что происходит. Это что все? Вот это и есть конец? Я просто умру здесь непонятно за что, просто по чужой прихоти? Замерла, а потом металлический голос услышала, от которого поежилась и подскочила:

— Всем оставаться на своих местах.

Настю повалили на пол, замыкая наручники на запястьях, человека, который держал меня и пытался прикрываться мной, убили сразу же метким выстрелом в голову. Он не успел сориентироваться, упал мертвым грузом, еще и меня за собой потащил. И тут я глазам своим не поверила. Меня на руки Глеб подхватил… Боже… Что он здесь делает? Как оказался? Это он сейчас спас меня… Господи. Смотрю в эти голубые глаза и мужественное лицо, и обнимаю за шею со всей силы. Господи, спасибо тебе. Спасибо, что все обошлось. А потом опять в глаза, рассматривая голубую радужку и не веря, что все и правда позади.

— Это что ты… все ты? Но как ты догадался? — Ты думаешь, я поверил в историю со стервой одноклассницей?

— Не поверил? Почему?

— Доверяй, но проверяй…

— И как ты проверил?

— Настройки поменял, все уведомления получал, как и ты. Ну и…

— Что и? Ты что, следил за мной?

— Не следил, а присматривал. — Спасибо тебе, Глеб… — За то, что присматривал?

— Нет. За то, что не поверил…

ГЛАВА 19. Андрей

— Андрей Савельевич, здравствуйте. Прежде чем вы войдете в палату, мне нужно сказать вам несколько слов…

Доктор говорил настолько тихо, что иногда мне приходилось прислушиваться, чтобы разобрать какие-то слова.

Уравновешенный и настолько спокойный, что казалось, он лечит душевнобольных одним своим присутствием. От него веяло какой-то умиротворенностью. Есть такие люди, которые даже самые плохие новости произносят так, что кажется, у них все под контролем.

— Да, конечно…

— Дело в том, что она начала вспоминать кое-какие эпизоды из своего прошлого. Есть определенный прогресс. Если раньше это были внезапные припадки, непонятные фразы и отсутствие связи между предложениями, то сейчас ее ум намного яснее. Только в определенный момент ее мысли опять начинают путаться. Я хочу предупредить вас, что даже несмотря на улучшение ее состояния, разобрать, что из тех картинок, которые она описывает — правда, а что вымысел, практически невозможно.

— А что конкретно она вспомнила?

— Она постоянно говорит о ребенке. О Саше… Мы были уверены, что это мальчик, но оказалось…

— Это я знаю… Вернее, были такие предположения.

— Вот как?

— Да, именно. А больше она ни о ком не рассказывала?

— По моим наблюдениям, она помнит не только ребенка. Есть какие-то мужчины…

— Мужчины? Вы уверены, что говорите не об одном? — Нет… это разные люди. Только эти воспоминания причиняют ей настолько сильную боль, что она сразу же замыкается и блокирует их.

— Каковы ваши прогнозы, доктор?

— В таких случаях не может быть никаких прогнозов, понимаете? Я не могу вам вообще ничего обещать. Она может в один момент все вспомнить, такое тоже бывает. Но сказать, что это случится завтра, через месяц и случится ли вообще, я не возьмусь.

— Я понимаю, я все понимаю. Так я могу сейчас пройти к ней?

— Да, конечно. Только прошу вас — очень осторожно. Обдумывайте каждое свое слово. Во-первых, она вас не знает, во-вторых, любая фраза может спровоцировать очередной приступ…

Пока шел по длинному коридору, вдоль которого размещались палаты, думал об Александре… Да и не только сейчас. Выбросить все вот так, по одному щелчку пальцев, не удавалось. Хотя я и так знал, что это невозможно. Где бы она ни была, я ее присутствие всегда чувствовал. Потому что въелась под кожу и держала сердце цепким маленьким кулачком. Все эти месяцы я каждую неделю с доктором созванивался, спрашивал, есть ли какие-то улучшения, нужны ли какие-то дополнительные лекарства, что угодно достал бы, только чтобы Ирина поправилась. Я так хотел вернуть своей девочке радость. Ту самую, неподдельную и незапятнанную чистую в своей искренности. Нет ничего более святого, чем любовь матери и ребенка. Свою я помнил очень смутно, и всю жизнь чувствовал, что эта рваная рана в душе никогда не затянется. Помнил только, как валялась у ногах в отца, пока он забирал меня от нее, но сразу же заставлял себя останавливаться. Потому что чувствовал, как опять ненавидеть его начинаю. Лютой ненавистью, черной и липкой, когда в один миг стирается все хорошее и боль становится пульсирующим сгустком, который разрастается по всему телу и оголяет затаенные упреки и обиды. Сдирает с них засохшую корку одним движением, и ты понимаешь, что рана все так же кровоточит… И моя Александра… Черт, я ведь все равно говорю "моя". Не привык, наверное, что все иначе уже, что выдрать надо ее с мясом, не смирился… Потому что все о ней напоминает. За такое короткое время заполнила собой все, что меня окружает. И я хотел, чтобы она опять улыбалась. Чтобы в этой улыбке не было и тени грусти, хотя и понимал в то же время, что это утопия. Но я верил, что мама сможет залечить все ее раны, тем, что жива осталась, перечеркнуть все те ужасы, которые Александре пришлось пережить. Как символ новой жизни… возрождения… живого подтверждения, что все и правда можно начать сначала. Что ублюдкам из их семьи не удалось воплотить свой черный план, что, казалось бы, такие беззащитные и бесправные женщины оказались сильнее.

Потому что это правильно…

Подошли к двери и я на несколько секунд задержался. Глядя на невозмутимого как всегда доктора, его на удивление добрые глаза и мягкий кивок головы, решительно протянул руку к дверной ручке.

— Здравствуйте, Ирина. Позволите?

Подняла на меня взгляд, и в нем на миг блеснуло любопытство, которое сразу же и потухло. Она смотрела в окно, и мне не оставалось ничего, как принять ее молчание за бессловесное согласие.

— Доктор рассказывал, что вы хотите найти свою дочь. Я хочу помочь вам в этом.

— Вы не сможете, но спасибо, — даже головы не повернула. Что это? Смирение или отчаяние стало настолько глубоким, что похоронило под собой надежду?

— Вы зря так думаете, Ирина. В этой жизни нет ничего не возможного, просто иногда мы не можем рассмотреть тот шанс, который нам подсовывает судьба. Расскажите мне о ней…

— Ее забрали у меня. Она совсем малышкой была. И я очень надеюсь, что она не помнит, как все это было…

Сгребла пальцами простынь и сжала ее со всей силы. А мне хочется ей миллион вопросов задать, только слова доктора в голове вертятся, что нужно осторожно, что сорваться может в любой момент.

— Для ребенка не важно, что случилось… Ему важно, чтобы мама просто была…

— А нужна ли ребенку мама, которая не смогла уберечь. Которую на глазах у этого самого ребенка превратили в грязь и показали ему, какое она ничтожество… Нужна ли ребенку мать, которая, спасая свою жизнь, все же смогла его оставить… — ее голос дрогнул…

Это потом я узнаю о том, какую казнь ей устроил ублюдок Ахмед. Как нашел ее с маленькой Александрой после того, как они сбежали. Как раздел ее до гола, привязал к кровати и насиловал долго и жестоко на глазах у испуганного до ужаса ребенка. Как материл русскую шлюху, обзывая последними словами, и избивал, превращая в кусок мяса, пользуясь тем, что она связана. А когда маленькая девочка подбежала к нему и укусила его за руку, отшвырнул ее к стене, как щенка, и приказал залезть в шкаф и не высовываться, иначе убьет их обеих. Как Ирина, умоляя его остановиться, получала в ответ лишь очередные удары по лицу, выплевывая свои зубы, а потом, собрав все свои силы просто перестала плакать и рыдать, потому что смертельно боялась за дочь. Что она выбежит опять, и в этот раз он не пожалеет. А потом… потом он позвал своих головорезов и поставил условие — или она сбежит отсюда, он даст ей полчаса фору, потом они отправятся вслед за ней, или же дочь будет смотреть еще и на то, как ее мать дерут на части уже шестеро.

Едва удерживая рвотные позывы, воя в кулак, который она зажала губами и мысленно умоляя дочь простить ее, выбежала в лес. Голая, избитая, с кровоподтеками, ссадинами и кровью, которая струилась по ногам… Бежала что есть силы, надеясь, что сможет скрыться и когда-нибудь вернуться за своей малышкой. Бежала, ступая босыми ступнями по обледеневшей земле, не обращая внимания на мороз, спотыкаясь о корни деревьев, пока не упала без сознания. Они очень быстро догнали ее. Ахмед пнул ее в живот носком своего сапога и плюнул, сказав, что пусть так и лежит здесь. Сгниет, как собака, не заслужила даже того, чтобы хоронить ее. Это ее и спасло. Что времени тратить не хотел, чтобы в земле мерзлой ковыряться и яму выкопать. И ее нашли… Одному Богу известно, как она выжила тогда. Как не умерла от обморожения…

— Девочку зовут Александра, верно?

Я не знал, как она отреагирует, но не хотел, чтобы она проваливалась в эти воспоминания. Действовал по интуиции.

Посчитал, что нужна встряска.

— О, Боже. Вы что, нашли ее?

— Для того чтобы убедиться в этом, мне нужна информация… Что вы помните, Ирина? Что помните, кроме ее имени? — У нее очень красивый голос и идеальный слух. Когда я пела ей колыбельную, она с первого раза улавливала мелодию и сразу же повторить могла… Иногда она лежала со мной и гладила меня по волосам, и мы как будто местами менялись — я слушала, а она пела. Слов половину не знала, что-то свое придумывала, а я улыбалась и говорила, что когда она вырастет, то обязательно станет певицей и даже песни себе сама писать будет.

— Ее отца зовут Ахмед?

— Не говорите так больше никогда, слышите, эта тварь — не ее отец. Не ее. Отец так не поступает. Он просто наказал меня… за то, что ослушалась… Боже, что он сделает с МОЕЙ девочкой. Она не его. Не его. Заберите ее у него… умоля-я-яю.

У нее началась истерика, и сразу же прибежал медперсонал, чтобы уколоть ей успокоительное, а у меня ее слова непрекращающимся эхом… Он не ее отец… Не ее… Понимал, что в виду она имеет. Что такая тварь не заслуживает называться отцом, только червь сомнения внутри подтачивал. Нет, этого не может быть. Это невозможно. И тут же навязчивое "Андрей, в этой жизни возможно абсолютно все…" Внизу меня ждали Макс с Изгоем. Сидели оба на диване возле ресепшн, такие тихие и смирные, шипя сквозь зубы, что их заставили бахилы надеть. Когда меня увидели, вздохнули с облегчением, встали рывком и пошагали в сторону выхода. — Ненавижу эти долбаные больницы, давайте убираться отсюда, — чертыхнулся Макс. В его словах было намного больше, чем обычное недовольство или возмущение, и все мы понимали, о чем он.

— Да уж. Приятного тут мало, хотя… — Изгой сделал многозначительную паузу. — Персонал ничего так… — Ты это о чем? — в недоумении спросил я.

— Не о чем, а о ком, — ответил Макс. — Наш Изгой уже себе тут жертву присмотрел. Брюнетку с третьим размером груди.

— Ну, я рад, что вы не скучали и все успели.

— Слушай, Слава, как она от тебя не сбежала-то? Ты же страшный, как моя судьба.

— Кто это тут обзывается? Мистер смазливая рожа?

— Завидуй молча, жертва пластических хирургов.

— Лучше так, чем лицо женской косметологии.

— Заткнитесь вы, оба. Или это у вас нервное?

— Это особенности нашего общения, брат. Ничего ты не понимаешь. Сигарету дать?

Остановились возле машины, чтобы покурить. Молча… каждый в своих мыслях. Пока вдруг я не нарушил тишину.

— Дело, похоже, приобретает неожиданный поворот…

— И не только это, Граф, — откашлявшись, сказал Максим.

— Ты о чем?

— Глеб звонил. Мы же все не на связи были… Наверное, тебе стоит выкурить еще одну, — и протянул мне пачку сигарет. После того, как выслушал, оторопел и молчал долго, всю злость и страх внутри удерживая, а потом сказал:

— Макс, Слава, нам пора наведаться к нашим друзьям из ФСБ.Без их помощи нам тут не справиться… — Что ты задумал, Граф?

— Садитесь в машину. Расскажу по дороге.

ГЛАВА 20. Лекса

Я сама не понимала, что делаю. Смотрела на пластмассовую куклу Сашу, сидящую на тумбочке, и пальцы медленно, аккуратно вскрывали фольгу на упаковках снотворного и антидепрессантов, выкладывая их в ряд на матовом белом умывальнике.

Одна за другой, красиво и ровненько. "Колеса", которые мне прописали после пребывания в психушке и которые я так ни разу и не принимала с тех пор. Умирать всегда страшно, наверное. Мне тоже было сейчас очень страшно. Только жить намного страшнее и невыносимее. Я не смогу. И дело даже не в пресловутом смысле, о котором столько всего сказано. Скорее, я понимала, что смерть не настолько утопична, как моя жизнь. Ненависть к отцу и панический ежесекундный страх за жизнь Андрея и его членов его семьи разрушили меня до основания. Я каждую секунду боялась, что отец сообщит мне еще о чьей-то смерти. По ночам я видела окровавленные тела детей или ко мне тянули руки мертвецы и хватали за ноги, пытаясь утянуть под землю и разорвать на части. Они открывали рты и шипели, что это мой отец их всех убил. Говорят, человек не может жить под грузом своих преступлений, но Ахмед Нармузинов чувствовал себя превосходно, а сломалась именно я. Меня раздавило осознанием, что я его плоть и кровь. Никто и ничто это не изменит. Я себя презирала за это так же сильно, как и его.

Ведь он и свою дочь убил, чудовище проклятое. Я думаю что, когда меня не станет, это не причинит ему боли, а вызовет искренний приступ ярости, потому что я нарушила его планы. Но мне хотелось уйти из жизни не поэтому. Здесь не было ни малейшего желания сделать кому-то назло. Я просто боялась жить дальше. Боялась, что из-за меня будут умирать другие люди. Что эта кровавая бойня никогда не закончится, а я не хочу нести на себе этот страшный крест — быть виновной, быть дочерью твари и психопата.

В дверь комнаты постучались. Я приподняла голову, не видя ничего затуманенными от слез глазами.

— Лекса, открой. Это я. Саид. Впусти меня, девочка. Поговорить хочу.

Я смотрела на таблетки и убеждала себя, что ничего не почувствую, просто усну и не проснусь. А может быть, я там увижу свою маму. Должен же быть где-нибудь хотя бы кто-то, кто любит меня по — настоящему только потому, что я есть, и я — это я. Как же часто я придумывала себе образ мамы и любовь ко мне. Рисовала ее в голове с такими же светлыми волосами, как у меня, и с нежными глазами. У нее были красивые руки с аккуратными ногтями, и они гладили мои волосы, они держали тонкую иголку и вышивали буквы, они прикасались ко мне в моих снах. Мамины руки. Если бы она была жива… я бы нашла ее, и мы бы убежали далеко-далеко. Только я и она. Но он убил ее, а меня отобрал… Хотя я была уверена, что отец сделал наоборот. Сначала отобрал, а потом… потом он долго и мучительно убивал ее, наслаждаясь агонией от ее расставания со мной.

Я знала, что она любила меня… я это чувствовала и видела в каждом стежке вышитых на кукле букв моего имени.

Саид продолжал стучаться в дверь, но мне не хотелось с ним говорить, как и ни с кем из моей семьи. Я набрала в стакан воды из-под крана и поставила его рядом с таблетками и куклой. Потом подумала о том, что надо все же открыть Саиду и поговорить с ним, иначе он может помешать мне, например, выломать дверь и спасти меня, а я бы этого не хотела.

Пощипала бледные щеки и вышла из ванной, плотно прикрыв за собой дверь, открыла дяде и встретилась с его блестящими и расширенными в тревоге темными глазами.

— Почему так долго не открывала?

— Если это ОН тебя послал, можешь сказать ему, что у меня все хорошо.

— Нет. Не посылал. Я пришел поговорить с тобой.

— О чем?

Я все еще не пускала его к себе. Не дай Бог, в ванную зайдет.

— Например, о твоей свадьбе.

— А что о ней говорить? — пожала плечами. — И так все ясно. Он пристально смотрел мне в глаза, а я ему, стараясь выглядеть совершенно бесстрастно и спокойной, хотя пальцы слегка подрагивали.

— Ну раз не хочешь впускать меня, может, выйдешь ко мне?

Посидим, как когда-то? Чаю попьем и поговорим, а?

Нет, он не уйдет, я слишком хорошо его знала. Саид похож с отцом, но все же они разные. Только я не знала, кто из них страшнее. Иногда я боялась и дядю тоже. Он хоть и казался мягче и спокойнее, но иногда внушал мне странное ощущение, что я вижу лишь то, что мне хотят показать. И у меня были все основания думать именно так. Когда-то, перед тем, как все мы узнали о гибели дяди Камрана, Саид гостил у нас как обычно, и я уснула в гостиной у включенного телевизора, а ему позвонили, он вышел на веранду, чтобы не разбудить меня. Не знаю, почему, но я проснулась и пошла следом за ним. Я уже подростком была. Все понимала и запоминала.

"— Я знаю. Нет. Я не стану мешать. Я предупреждал, что эта затея с перевозками дури закончатся резней. Значит, на то воля Аллаха. Я похоронил брата уже давно. Когда он отраву к нам в дом принес и Ахмеду дал попробовать. Камран семью за бабки неверных продал. Не брат он мне. Будем считать, что это правосудие. Пусть Царев приводит приговор в исполнение". Я видела, как Саид обернулся и заметил меня через стекло веранды с куклой Сашей в руках. Я с ней не расставалась никогда, даже на своих гастролях. Он ласково улыбнулся и прикрыл дверь. Я тогда все поняла после того, как про смерть дяди Камрана узнали и на похороны вся семья съехалась… Я только одного понять не могла, почему Саид так поступил. В день похорон Камрана, когда гости разъехались, Саид пришел ко мне в комнату и сел у моей постели. Он часто это делал, в отличие от моего отца, который вообще редко вспоминал, что у него есть ребенок, пока я была маленькая.

— Пришел рассказать мне сказку, Саид, как когда-то?

Он отрицательно качнул головой и прикрыл меня одеялом — Сегодня был скорбный день, сказки остались в прошлом… Я расскажу тебе притчу, хочешь?

— Про кого?

Раньше я любила его слушать и засыпать под красивый спокойный голос, который меня всегда успокаивал.

— Про волков. Ты ведь их любишь, Лекса?

— Люблю. Расскажи.

Саид улыбнулся. У него была очень открытая улыбка, невероятно похожая на улыбку отца, но у Саида улыбались не только губы, но и глаза. Хотя тоже не всегда.

— Когда-то в степях жила целая стая волков. Они были дружными, смелыми, любили друг друга. Их вожак Асад долгие годы выбирал для своих собратьев лучшие места для охоты. Но пришла зима, очень голодная и холодная. Лютая. Намного страшнее всех других зим, и волки начали голодать. Однажды самый старший сын вожака стаи — Джамаль — сказал, что знает, где добыть вкусную еду и стая больше не будет тратить время и силы на охоту за мелкой дичью, которую было так трудно найти и которой никто не наедался. Он предложил пробраться в деревню к людям и красть еду прямо из загонов и из курятников. Но между людьми и волками было заключено перемирие, да и люди испокон веков были сильнее волков. Объявлять им войну на их территории было сущим безумием. На совете стаи Джамаля высмеяли. А тот разозлился и заявил отцу, что сможет сам охотиться и кормить своих собратьев не хуже, чем вожак стаи.

Асад был мудрым правителем, он позволил старшему сыну показать свою силу и отпустил охотиться самого. Джамаль вернулся из деревни с подпаленной шерстью и перебитой лапой. Вернулся ни с чем, и над ним посмеялись. Ведь его обманул человек. Вожак стаи пристыдил старшего сына и послал на охоту своих младших детей во главе с Рахманом — вторым сыном. Они вернулись с несколькими утками в зубах. Отец похвалил сына и сказал, что он достоин занять его место, когда вожак умрет или погибнет. Все забыли о происшествии с Джамалем, а спустя время один из братьев заболел, а за ним и второй. Никто не мог понять, что с волчатами-подростками. Они теряли след, возвращались с охоты без добычи, а потом двое из них вообще слегли и больше не вставали, не пили и не ели.

— Они умерли?

— Дослушай притчу, Лекса, разве тебе интересно узнать все прямо сейчас?

— Мне жалко волчат.

— Я понимаю. Ведь ты у меня очень ласковая и добрая девочка. Конечно, тебе их жалко. За младшими волчатами присматривал Джамаль. Он приносил для них цыплят из деревни, когда вся стая уходила на охоту. Им становилось все хуже и хуже, а отец хвалил Джамаля и говорил, что теперь у него умный только старший сын, второй неумеха, а младшие и вовсе скоро умрут. И однажды Рахман проследил, откуда тот достает еду для малышей. Оказалось, что он пробирался в деревню, кормил дичь ядовитыми ягодами, и когда люди выкидывали мертвые туши, он нес их в стаю и скармливал волчатам. Рахман не выдал Джамаля отцу, просто однажды, когда тот снова понес в деревню ядовитые ягоды, на него напали люди, они загоняли Джамаля собаками и поймали его в капкан. Рахман мог привести помощь, но не стал этого делать, и люди убили старшего брата. Волчата перестали болеть, Асад оплакал и с почестями похоронил любимого сына.

— Джамаль — это Камран, а Рахман — это ты?

Саид рассмеялся.

— Конечно же нет. Это всего лишь притча, милая. И в ней говорится, что даже в самой дружной семье может найтись предатель, готовый ее разрушить. Камрана убил наш враг, и он поплатится за смерть моего брата и твоего дяди собственной жизнью. А теперь спи, милая.

Но спустя время мне начало казаться, что Саид тогда говорил именно о том, о чем я подумала, и никак иначе. И именно он не спас тогда Камрана от некоего Царева, потому что Кам предал нашу семью. И в этот момент мне и было страшно — как они поступят, если семью предам я?

Когда мы сели за маленький стол на веранде и нам принесли чай, я спросила у Саида:

— Какую притчу ты расскажешь мне на этот раз, дядя? Ты ведь за этим меня позвал? Наверное, притчу о том, как волчицу хотели выдать замуж за обезьяну?

Саид расхохотался. Он смеялся долго и взахлеб, а потом так же резко перестал смеяться и внимательно посмотрел мне в глаза:

— Скорее о том, как волчица вообразила, что сможет стать птицей. Спать, как птица. Есть, жить и даже летать, как птица. Она забралась на дерево в воронье гнездо, а пока она спала, вороны выклевали ей глаза и сбросили ее вниз, и волчица, сломав себе хребет, умерла.

По мере того, как он говорил, я выпрямляла спину, и когда замолчал, резко отодвинула от себя чашку с чаем, расплескав ее содержимое на стол.

— А что, если ты ошибаешься, и никто из них никогда меня не тронет? Ты допускал такую мысль?

— Тебе бы очень хотелось так думать. Но на самом деле ты все же осталась без глаз. Ослепла. Именно поэтому ты сейчас в такой ситуации.

Я сильнее сжала ручку чашки.

— Если бы вы не мешали…

— Если бы мы не мешали, тебе бы не только выклевали глаза, а еще и сожрали твое мясо и сердце.

— Вы решили отдать меня этому ублюдку, чтобы потешить свое эго и не уступить врагам? И не говори мне, что вы решили меня спасти. Может, лучше быть с выклеванными глазами и вырванным сердцем, чем погребенной заживо в вашей могиле со всеми мертвецами, которые на вашей совести. — А ты считаешь, что на совести Андрея Воронова нет мертвецов? Они убили нашу мать, Лекса. Твоих дядей. Это враги.

— А вы убили женщину и приказали насиловать ребенка. Вы убили их отца. Вы стреляли в невинную девушку и младенца. Я все знаю. Не считай меня идиоткой.

В этот момент зазвонил сотовый Саида, и он, бросив взгляд на экран, встал из-за стола и отошел к окну, а я посмотрела на включенный телевизор и увеличила звук, чтобы успокоится. После слов Саида о бабушке и о дядях меня начало морозить. Вспыхнуло понимание, насколько мы с ним враги. Кровные и лютые. И никогда этот гордиев узел не разрубить. Медленно выдохнула и посмотрела на экран телевизора снова — там показывали рекламу. Я равнодушно смотрела на молодую девушку в легком цветном платье, танцующую с парнем под летним дождем, потом стоящую на коленях в туалете в приступе тошноты и бегущую в аптеку, где аптекарь протягивает ей какую-то коробочку, а через время на экране девушка с округлившимся животом улыбается, и ее парень обнимает ее со счастливой улыбкой. И рекламная надпись о надежности экспресс-теста на беременность какой-то новой немецкой компании. Я сама не поняла, что со мной произошло в этот момент, и я выпрямилась в кресле, глядя застывшим взглядом на экран. Я почувствовала, как усиливается мое сердцебиение и начинает зашкаливать пульс. Перед глазами девушка из рекламы, листающая календарь и стоящая на коленях у унитаза, а потом я сама в такой же позе почти каждое утро. Я вскочила с кресла как раз, когда вернулся Саид.

— Что такое?

— Мне надо в аптеку или в магазин.

— Тебе плохо?

— Да. У меня болит живот. Это наше, женское. Отвези меня, пожалуйста. Сейчас.

Саид вопросов больше не задавал. Есть темы-табу, и это одна из них для мужчин из нашей семьи. Отвез в аптеку, где я набрала вот этих экспресс-тестов из рекламы. Пока дядя что-то говорил мне в машине, я его не слышала. Я снова и снова прокручивала в голове, как и давно меня начало вот так тошнить и лихорадочно вспоминала, когда в последний раз пользовалась средствами женской гигиены. Мне показалось, что это было очень и очень давно. Еще до больницы и до поездки в турне. Но ведь этого не могло быть, и мы… И мы не всегда. Совсем не всегда. Андрей не спрашивал у меня, а я… я почему-то даже не думала об этом.

— Ты меня слышишь?

Вскинула голову, глядя на дядю непонимающим взглядом.

— Прости. Нет, я не слышала.

— Я сказал, что мне не нравится, как ты выглядишь. Ты слишком бледная и испуганная. Что-то случилось, пока я вышел ответить на звонок? Тебе кто-то что-то сказал?

— Нет. Я просто… просто живот разболелся.

— Когда ты была маленькой, ты никогда мне не врала.

Я усмехнулась.

— Но вы все врали мне. И ты, и отец. У меня нет ни одной причины доверять вам. Глядя на отца, я вообще сомневаюсь, что вы волки, скорее шакалы. Вы ничем не лучше Андрея.

— Лучше, Лекса. Мы лучше тем, что мы — твоя семья. — Даже в самой дружной семье может найтись предатель, готовый ее разрушить.

Дядя демонстративно включил приемник и сделал громче новости. А я отвернулась к окну. Я мечтала только об одном — скорее оказаться дома.

"Сегодня утром было обнаружено тело Анастасии Гриневой, полковника юстиции, заместителя руководителя Главного следственного управления Ее нашли повешенной в собственной квартире. По предварительному заключению следствия, женщина покончила жизнь самоубийством после того, как ее уволили из органов из-за обвинений в коррупции…"

Настя… Настя… а ведь они говорят про любовницу Андрея. Я не верила, что она покончила собой. Кто-то убрал важную помощницу и приближенную Графа. А значит, этот кто-то мог так же поступить и с самим Вороновым. Опять стало тяжело дышать и затошнило. Я глотала кисло-соленую слюну и молила Бога, чтобы мы скорее приехали домой, потому что у меня начался приступ недомогания, и комок из желудка поднимался все выше и выше, а перед глазами плясали разноцветные точки.

Когда Саид остановил машину, я выскочила из нее и бросилась к себе в комнату, заперла дверь и опять закрылась в ванной. Лихорадочно перечитала инструкции теста несколько раз… а потом, застыв и покрываясь мурашками, всматривалась в окошко результата. Я зажмурилась и открыла глаза снова, а потом опять зажмурилась. Но вторая красная полоска никуда не исчезла. Она была такая же жирная, как и первая. Я сделала еще один, и еще. Потом снова перечитала инструкцию. Вместе с паническим ужасом меня наполняло какое-то странное чувство… оно было непередаваемо сумасшедшим, и от него дух захватывало и заполняло абсурдной и неуместной радостью. Я смела все таблетки в мусорку и внимательно смотрела на свое отражение. Задрала майку вверх и прижала ладони к животу. Плоский, как и всегда. На секунду прошибло холодным потом — я ведь могла сегодня убить нас обоих… себя и его ребенка. И что мне теперь делать? Рука потянулась к сотовому, и я тут же ее одернула — нельзя со своего. И взгляд поплыл, как калейдоскопом перед глазами его руки на моем теле, его губы на моих губах и его плоть в моей плоти… бешеная страсть в примерочной… одержимый секс в номерах гостиниц, в машине и везде, где можно было незаметно уединиться во время моего турне, и снова захватило дух. Боже-е-е, во мне ребенок Андрея. Это какое-то сумасшествие. Если отец узнает…

В дверь опять постучали, и я быстро дрожащими руками спрятала коробки экспресс-теста и фольгу от таблеток в ящик под ванной. Когда открыла, то увидела Баширу с неизменным ледяным взглядом с застывшей в зрачках ненавистью, которую ей было довольно трудно скрыть после того, как я подсыпала ей слабительного в чай, и она несколько часов сидела в туалете, когда я уезжала на примерку платья. Я слышала, что после этого отец наорал на нее и пригрозил уволить. Теперь сука будет стараться выслужиться по полной.

— Мне велено ночевать у вас в комнате.

— Ночуй под дверью. Я тебя к себе не пущу. Ты мешаешь мне спать.

— Ваш отец уже вернулся из поездки, ему не понравится, что вы мешаете мне выполнять свою работу, — она продолжала стоять за дверью, а я со стоном зарылась пальцами в волосы. Как вернулся? Разве он не должен был отсутствовать несколько дней?

— Мне плевать. Я не пущу тебя в свою комнату. Убирайся. Прислонилась спиной к двери и закрыла глаза, лихорадочно думая о том, как мне быть теперь, стараясь унять паническую дрожь во всем теле. Еще боясь думать о том, что узнала. Иначе можно сойти с ума окончательно. Вернулась в ванную и заметила несколько таблеток на полу. Машинально подобрала их все и бросила в унитаз.

А что я обрадовалась? Что меняет моя беременность? Кто даст мне родить? Отец? Да он если узнает, вырежет из меня этого ребенка лично или похоронит меня вместе с ним живьем. А Андрей? Разве он обрадуется? Зачем ему еще один ребенок, тем более от дочери врага и после того, что я ему наговорила. Как же я ненавидела этот момент, когда плевала ему в лицо самую отвратительную и грязную ложь в свой жизни, а он… он поверил. Наверное, и я бы поверила в такое. Щеку начало покалывать, и я дотронулась до нее кончиками пальцев, вспоминая, как Андрей ударил перед тем, как уйти из той примерочной от меня навсегда. Из глаз невольно покатились слезы. Бить словами того, кого любишь, намного больнее, чем принять от него физическую боль. А я била туда, где не было защиты, в то место, которое он открыл для меня… доверяя мне. Я била прямо в сердце, а мое собственное истекало кровью. Снова приложила руки к низу живота. Может, лучше было сделать то, что я хотела? И сейчас это еще логичнее… и… А потом оглушительное "нет", и кулаками по зеркалу. НЕТ. Я так легко не сдамся. Отец не уничтожит меня так же быстро, как и всех остальных, кто пошел против него. Меня и… о, Господи, и моего ребенка. У меня в голове словно что-то переключилось. Желание умереть вдруг сменилось на маниакальное — жить. Назло. Всем и всему. Я должна что-то придумать. Бежать от них от всех. И тут же расхохоталась, глядя на свое отражение в зеркале — бежать куда? Да меня найдут через две секунды, у меня даже денег нет и документов.

А потом ослепительной молнией в голове — я должна обо всем сказать Андрею. Он что-то придумает. Он заберет меня. Да, заберет. Я ведь должна ему сказать… должна. Это НАШ ребенок. Я все скажу ему, скажу, что лгала, скажу, что люблю его. Только как мне ему позвонить? Мой сотовый отслеживают, мой компьютер тоже. А если… если взять сотовый Саида? У него два смартфона. Один по работе и второй личный. Вряд ли кто-то отслеживает его звонки, даже отец не посмел бы. Если они сейчас в кабинете, то сотовый дяди остался в его комнате. Я могу стащить его ненадолго и позвонить Андрею.

Я тихо открыла дверь своей комнаты, стараясь не шуметь, выглянула в коридор — на диване напротив спальни спала Башира. Черная змея. Свернулась ядовитой тварью, чтобы укусить, едва я выйду отсюда. Неслышно ступая, я спустилась по лестнице вниз к кабинету. Проскочила мимо неплотно прикрытой двери, направляясь в правое крыло дома, где находились комнаты для гостей. Оглянулась несколько раз назад, прислушиваясь, не идет ли кто-то за мной. Спальня Саида была незапертой. В этом доме никто и никогда не запирал дверь. Такова была традиция и в доме Зухры, где я провела почти все свое детство. Если запирать двери в своем собственном доме, тогда можно вообще пустить пулю себе в лоб. Дом — это наша крепость. Так она говорила… и все же погибла в собственном доме. Сотовый дяди лежал на самом видном месте — на столе. Я нажала на кнопку внизу и наткнулась на блокировку экрана. Наверное, это странно, но я, не задумываясь, ввела дату своего рождения, и блокировка снялась. Да… все же не зря мне казалось, что Саид любит меня больше, чем собственный отец. Сотовый Ахмеда Нармузинова я открыть не смогла. Что за слово или цифры он прятал в блокировке, я так и не узнала. Но ни ко мне, ни к нашей семье они не имели никакого отношения. Я бы не удивилась, если бы это была дата производства его любимого авто или коньяка. По памяти набрала номер Андрея… и затаилась, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам. Сработал автоответчик. Я набирала снова и снова. А потом все же решилась и оставила сообщение на автоответчике.

— Мне нужно срочно поговорить. Найди, как это сделать… мне больше некого просить. Забери меня, Андрей, иначе я умру здесь. Он убьет, если узнает… если узнает, что я ношу твоего ребенка.

Отключила звонок. Стерла в исходящих и вернула сотовый дяди на место. Руки так дрожали, что я несколько раз чуть не выронила аппарат. Вышла из комнаты, так же тихо пошла мимо кабинета обратно и вдруг остановилась, услышав слова отца:

— Сегодня. Этот ублюдок сдохнет сегодня.

Застыла на месте, чувствуя, как перестает биться сердце и немеют кончики пальцев.

— Или он или я, Саид. Все. Хватит. Я все продумал.

— Это не должен быть ты, Ахмед. Не сейчас, когда ты и так засветился. Поутихни немного. Особенно перед свадьбой Лексы. Хватит крови.

— А это и не буду я. У нашего Графа, оказывается, есть враги пострашнее меня. Он нарвался со своими идиотскими принципами. Перешел дорогу серьезным людям. Так что я всего лишь буду наблюдателем… ну и я кое-что сделал сам знаешь для кого, чтобы он помог мне избавиться от зарвавшегося ублюдка именно сейчас.

— И что ты сделал?

— Обещал ему компанию Царева отдать, когда начнется большая дележка после смерти Графа. А его ущербного брата мы подвинем следом за ним.

— Зверь страшен в гневе, Ахмед. Он будет мстить. Он невменяемый. Их нужно одним выстрелом убирать, сразу. Чтоб не было времени отдышаться…

— Зверь уже и не зверь вовсе, а так — одно название, я ему нанес такие раны, от которых он не скоро оправится. У меня все под контролем, Саид.

— Когда-то я то же самое слышал от Камрана.

— Камран дурак. Цареву поверил. А я не дурак, брат. Я никому не верю.

— И когда он его уберет?

— Включай новости, Саид, скоро мы все услышим и увидим.

Это будет охренительный подарок на свадьбу моей дочери. Сегодня Андрея Воронова снимет снайпер прямо в здании, где находится его офис. Пошел обратный отсчет.

Я бы, наверное, закричала, если бы не онемела и не застыла всем телом, превратившимся в глыбу льда, который мгновенно потек по венам. Не вдохнуть и не выдохнуть. Сама не знаю, как вернулась к себе в комнату, как схватила ножницы и, приставив к горлу Баширы, втянула ее в свою спальню. Через несколько минут я выходила из здания в ее хиджабе поверх одежды и садилась в ее машину. Меня никто не остановил. Мужчины шарахались от этой женщины. Я слышала, как кто-то из слуг рассказывал, что она раньше жила на закрытом полигоне, где готовили террористок-смертниц. Она за ними присматривала. Я не знаю, правда это или вымысел, но я могла поверить, что, скорее всего, правда. Трусливая сука только выглядела устрашающе, но, когда я замахнулась на не ножницами, как миленькая разделась и сама связала себе ноги, а потом дала связать руки и заткнуть рот кляпом.

Я гнала машину на полной скорости. После того, что сказал отец, меня накрыло паническим ужасом. Диким страхом, что он сказал правду. Я должна предупредить Андрея. Я ведь успею. Иначе и быть не может. Я должна успеть. Ни одной мысли в голове — какая-то дикая пустота и отчаянное желание его увидеть. Просто броситься к нему в объятия, и пусть весь мир взорвется к дьяволу. Я так устала бояться. Да и смысла уже нет… отец будет пытаться убить Андрея вне зависимости от того, рядом я или нет. Не знаю, как я раньше этого не понимала.

Уже подъезжая к зданию, я попала в страшную пробку. Несколько раз попыталась набрать номер Андрея, но у него постоянно срабатывал автоответчик. По радио играла раздражающая нервы попса. Я сигналила машинам впереди и оглядывалась назад. До здания, в котором находился офис Андрея, оставался всего лишь один квартал. Я хотела выключить радио, и в этот момент музыка смолкла послышался голос ведущей канала:

— Мы вынуждены прервать вечернюю программу для экстренного выпуска новостей. Только что возле здания бизнес-центра в самом центре нашего города был слышен выстрел. По предварительным данным, это было покушение на известного политика и олигарха Воронова Андрея Савельевича. Наш внештатный сотрудник сообщил, что Воронов убит выстрелом в голову и…

Я ее уже не слышала, я выскочила из машины и помчалась вдоль улицы к зданию, чувствуя, как задыхаюсь, как бешено бьется мое сердце, разрывая грудную клетку. Я еще не поняла… я еще не разобрала ни одного слова. Они даже не звучали в моей голове, потому что я не хотела их слышать. Я бежала вперед, и в голове играла музыка, она набирала силы, и звук становился все громче и громче, пока не разорвал мне мозг на осколки, когда я увидела несколько машин со знакомыми номерами и оцепление полиции…

— Он выходил из здания… Кошмар какой. Я видел, как у него дырка между глаз появилась. — послышался мужской голос.

— О, Боже.

— Вот так эти богатые… сами не знают, откуда прилетит. Все это кара небесная.

— Воронов был хорошим человеком.

— Все они хорошие в кавычках. В хороших из снайперских винтовок не стреляют.

Нет. Не-е-е-ет. Они не о нем говорят. Этого не может быть.

Не може-е-е-ет. Я бы почувствовала. Я бы вот здесь… вот здесь — поднесла руку к груди и сжала ворот блузы, ощутила, что его нет. Сжимаю пальцы, а внутри боль зверская растекается такая, что вдохнуть не могу. Я лихорадочно оглядывалась по сторонам, шумно пытаясь втянуть воздух, со свистом и всхлипами, стараясь пробиться сквозь толпу к выходу из здания, пока не увидела носилки, накрытые белой простыней, пропитавшиеся кровью, чувствуя, как медленно открывается рот для крика… и я не знаю, кричу или нет… наверное, да, потому что на меня оборачиваются люди, полицейские пытаются удержать, а я вырываюсь и кричу его имя… громко… так громко, что мне кажется, у меня в горле лопаются связки. И все так медленно. Так ужасно медленно.

Кроме крика моего тишина везде. Или я вдруг оглохла. Люди смотрят на меня… а меня уже нет среди них. Среди этой толпы. Я застывшим взглядом смотрю, как носилки с телом Андрея погружают в карету скорой помощи, и она быстро уезжает, а я оседаю на асфальт.

ГЛАВА 21. Лекса

У отчаяния особый вкус… невесомого хруста осколков стекла на зубах, когда все, из чего состоял смысл тебя самого, раздавлен в крошки и режет тебе язык, небо, горло, когда ты глотаешь сгусток боли, чтобы закричать, но кричать не получается. А так хочется проснуться. Распахнуть глаза и понять, что кошмар остался где-то во мраке параллельной вселенной и случился не с тобой, а с твоим двойником. А вместо этого сплевываешь кровь из изрезанного крошками стекла рта и, шатаясь, стоишь на четвереньках на полу, потому что встать нет сил. Ты в самом эпицентре кошмара и задыхаешься от боли.

Я умоляла меня выпустить. Я кричала и билась в стены комнаты, я металась в ней, как раненый зверек в тесной клетке, выла и скулила, ломала ногти о двери, орала на весь дом, чтобы меня выпустили, чтобы позволили проститься с НИМ. Но с того момента, как охрана отца нашла меня у здания офиса и затолкала в машину, со мной никто не разговаривал. Меня привезли домой и заперли в комнате. Никто из слуг со мной не общался, мне приносили еду и тут же уходили, проворачивая ключ в двери. Сотовый отобрали, как и компьютер. Я знала, что отцу хотелось бы снова на мне места живого не оставить, но у нас Саид, и он не даст меня бить. Но я понимала, что как только Ахмед поймет, что я беременна — он забьет до смерти. Но мне уже было все равно… то самое желание жить уже поблекло и стерлось, освобождая место черной паутине, окутывавшей меня коконом безысходности. Первый день я лежала на полу, свернувшись и постанывая от боли внутри, без слез, глядя в никуда. Плакать все же намного легче. Когда нет слез, глаза словно кровью налиты и трескаются, пересыхая. Меня оглушило настолько, что я не могла думать. Мне казалось, что я сошла с ума. Но сумасшедшие не понимают этого, а значит, до сумасшествия мне было далеко. Может, это было бы счастьем — свихнуться настолько, чтобы стало все равно. Обернуться птицей и улететь высоко-высоко в космос прошлого, которого не было никогда. Ко мне не пришло какое-то осознание, что Андрея больше нет, я не могла думать об этом. Я себе не позволяла. Только руки к груди прижимала, мне моментами казалось, что там все разворочено, и зияет огромная черная дыра, так было больно. Я лежала на полу в полной темноте, и вокруг меня вертелись светящиеся скрипичные ключи и ОН. Везде он… частицами из нот и сплошных черных линий по белым нотным листам рассыпался на матрицы необратимости со стонущим звуком страшной потери, которую не осознать и не принять никогда. Я смотрела из-под отяжелевших век на нереально красивое лицо, на раскачивающиеся кадры, где мы вместе. Они дрожат и горят в воздухе, полыхая синим пламенем, стекая ледяным воском исчезающими каплями на пол. И мои слова последние молотком по голове дробят череп, и осколки в виски впиваются так, что от боли я вою и катаюсь по полу, и кажется, я разучилась моргать. Смотрю на сменяющийся медленный калейдоскоп, колышущийся в языках пламени, и в глазах режет так, что сосуды лопаются, а я оторвать взгляд боюсь — картинки исчезнут, и тогда я от боли с ума сойду.

Я была в твоем времени наверно временно

Я была в твоем имени цветом инея

Билась жизни каждый миг для тебя

Билась в каждый миг у тебя где-то в сердце

Ты мой город из песка, моря и облака

Ты мой лучший день и снег, корабли и свет

Ты мой… лучшая любовь для тебя

Безупречна боль без тебя… где-то в сердце

Ты вся моя любви история, судьбы история

История меня ты

Вся моя печаль… и светел миг… история без края и конца

Ты…

А потом они начали таять… кадры с ним и со мной… растворяться в воздухе, тускнеть, исчезать без следа. Нет… нет… нет… о, нет. Пожалуйста. Не надо-о-о. Вернитесь, я прошу вас, не надо-о-о-о. Я шептала хриплым голосом и ловила их скрюченными дрожащими пальцами, как маленькие дети ловят мыльные пузыри, а потом растерянно смотрят на пустые ладони, ползая по полу и хватая иллюзии руками, падая ничком и чувствуя, как начинаю разрываться изнутри, как меня накрывает, и становится страшно, что вот оно… вот она агония от тоски и понимания, что как бы я ни пыталась, я не уберегла его. Не уберегла, черт бы меня побрал. Ненавижу-у-у себя, суку. Ненавижу тварь эгоистичную. Нельзя было. Нельзя. Я виновата. Ведь я могла рядом быть, могла все это время провести с ним, и пусть бы отец уничтожил нас обоих. А так… так Андрей погиб, ненавидя меня за предательство… наверное, жить с этим осознанием больнее всего. С моим прощальным "не люблю тебя".

Боже. Я ведь даже не увидела его… не попрощалась. Поползла к двери и ударила в нее кулаками, потом сильнее и сильнее, пока не ободрала ногти до мяса и не сорвала голос так, что начала кашлять кровью. Казалось, что в доме никого нет, а я билась и билась в дверь. То затихая, то сходя с ума снова. От одной мысли, что его закопают, а меня не будет рядом, я начала задыхаться, держась за саднящее, словно в огне, горло. Потом выбилась из сил и лежала у самой двери, снова глядя в пустоту и слыша монотонные режущие уши звуки скрипки, как будто струна за струной рвется и на моей шее захлестывается, затягивая до крови. Несколько раз ползла в ванную, доставала таблетки из урны, смотрела на них, а руки сами живот обхватывали и глухое обреченное "нет" приговором. Все, что есть у меня… наше. Уберечь должна. Он бы хотел. Я знаю, что хотел бы.

— Что ты видишь в моих глазах сейчас, Александра? — Не знаю… там столько мрака. Все черное. Ты… ты весь тонешь в своем черном.

— Жизнь далеко не для всех бывает радужной.

— Бывает… Жизнь такая, какой ты сам ее рисуешь. — Нет, жизнь далеко не такая, какой ты себе ее рисуешь, девочка.

— Я хотела бы раскрасить твой черный, но ты заливаешь мою радугу мраком и ненавистью.

— Радуга для маленьких наивных девочек, Александра. Со временем жизнь больше похожа на болото.

— Я бы хотела нарисовать для тебя радугу.

Я нарисовала для него могильный крест. Я нарисовала для него багровыми пятнами горе и слезы. Я рисовала ему не радугу, а смерть. А он… он был настолько сильным, настолько мужественным, что ни разу не отобрал у меня кисточку с красками. Он доверил мне рисовать нашу жизнь, отдав мне холст, а я залила его кровью. О, где-то там наверху жестоко посмеялись надо мной, отняв право распоряжаться моей жизнью… потому что она не принадлежит мне.

Поползла обратно к двери, чтобы биться в нее снова, а она вдруг поддалась, я стихла и толкнула ее ладонями, встала на ноги, держась за косяк и всматриваясь в пустоту коридора затуманенными глазами, споткнулась о что-то и опустила взгляд вниз — пистолет.

* * *

— Ну что пацаны, помянем Графа? Я б не отказался на похороны съездить. Вкусная жрачка, слюни-сопли. Глянуть, как аристократа этого хоронят, суку. Наших пацанов недавно положил, как котят. В цинковых на Родину отправляли.

— Думаешь, тебя б в воронье гнездо впустили?

— Моя воля, я б этих сук перестрелял прямо там, чтоб все семейство хоронили.

— Ахмед такого распоряжения не давал.

— И не даст. Времена другие сейчас. Все тихо должно быть и красиво, а ты, бл***, вечно в стиле пилы хрень кровавую устраиваешь.

Мне невыносимо захотелось нажать на курок и заткнуть им рты. Чтобы молчали твари. Чтоб не смели об Андрее говорить вот так.

— Эй. Ключи от машины мне. И ворота открыть. Они подскочили и обернулись ко мне, и я увидела, как округлились их глаза.

— Ох ты ж, мать твою. Александра Ахмедовна… пистолет.

Осторожно.

— Знаю, что пистолет. Я выстрелю, ясно? Выстрелю и будет тебе тут кровавая бойня в стиле пила, как ты любишь, ублюдок. Нет, я не направила пушку на них, я приставила ее к своему подбородку снизу.

— Как думаете, папочка простит вам мою смерть?

Один из лохов кинулся к кобуре, а там было пусто.

— Бл****ь.

Я не могла сейчас думать о том, кто украл у охранника пистолет и подкинул мне под дверь, но тот, кто это сделал, теперь в списке моих лучших друзей. Жаль, отблагодарить не смогу, а еще хуже, скорее всего, мой неизвестный помощник умрет мучительной смертью, когда отец узнает, кто это был.

— Что такое? Пушка пропала? — нервно засмеялась, — папа тебе яйца отстрелит — евнухом будешь. Швырнула в них порножурналом с тумбочки. — давай ты, лысый, ключи от машины и ворота открыл. Одно ваше движение, и я вышибу себе мозги. Мне нечего терять. Я конченая больная психопатка и хочу сдохнуть. Вы бы не хотели, чтобы это произошло прямо здесь, правда?

Самый высокий и здоровый из них посмотрел на лысого. — Дай ей ключи, а ты ворота открой. Если выстрелит здесь, нам надо будет ноги уносить или за ней следом…

Лысый порылся в кармане и швырнул мне ключи, когда я их ловила, он дернулся ко мне, а я чуть не нажала на спусковой крючок. Здоровяк заорал и схватил лысого за шкирку оттягивая назад.

— Не дергайся. Не тот случай. Пусть делает, что хочет. Ей все с рук сойдет, а нам нет.

— Эй, ты. Где хоронят… Воронова? — голос дрогнул.

* * *

Я выбралась из дома через черный ход, меня тогда не настораживало, что все так просто, что мне явно кто-то расчистил дорогу, подбросив пистолет под дверь. Пока ехала, казалось, что я где-то в иной реальности. Наступило онемение всего тела, как будто я под временной анестезией, и я точно знаю, что когда она отойдет, я буду рвать горло до крови от бешеной и адской ломки по нему. Дождь хлестал по стеклу с каким-то остервенением и шумом, создавая в голове свою мелодию смерти. Дворники сметают разводы хрусталя со стекла, а я вместо дороги вижу его лицо… по нему катятся капли воды… как тогда в душе.

— А может, лучше все прекратить прямо сейчас? Вы же этого хотите? Видеть, как я сломалась? Что, если я порежу вены у вас на глазах? Вы бы этого хотели?

— Режь, если хочешь. На меня это не действует. Папу своего шантажировать будешь, а мне плевать.

— Не буду. Не заставите. Можете колоть чем хотите. Можете даже убить. Я не стану… не стану. Я вам не игрушка. Я не вещь. Я ни в чем не виновата. Я домой хочу. Я хочу-у-у домой.

Выпустите меня отсюда-а-а-а-а-а.

— Не буду. Я домо-о-ой хочу-у. Сдохнуть хочу. Ясно? Вы добились своего — я хочу сдохнуть. Отпустите меня, пожалу-ууйста-а-а. Мне страшно-о-о.

— Хватит.

— Холодно. Мне холодно.

— Успокоилась, дура малолетняя? Чокнутая.

Тогда я увидела, какие красивые у него глаза… такие темные, прозрачные, с этими всполохами огня, от которого мурашки по всему телу разбегались. Я ведь именно тогда и полюбила его, когда осколок стекла из рук выдрал и под воду ледяную засунул. И у меня по щекам тот же дождь катится. Если бы вернуть все назад я бы отказалась от него… я бы оставила его Насте… не важно, кому угодно, лишь бы он жил. А сейчас… а сейчас я могу лишь молить Бога, чтобы успеть, чтобы гроб в могилу без меня не опустили.

— Ты что сейчас делаешь?

— Тебя жду.

— Правильно. А еще что?

— Не знаю… держу телефон.

— Нет, вот сейчас ты должна мне улыбнуться.

— Не буду.

— Это что за бунт на корабле?

— Я улыбаюсь.

— Ты врешь, а не улыбаешься, а я уже дома.

Бросила машину у ворот кладбища, глядя на выстроившиеся в ряд автомобили под стеной проливного дождя. Все с цветами, в черной одежде. Ни одного журналиста. Толпой вокруг закрытого гроба выстроились. Я на лица их смотрю, и меня тошнит все сильнее и сильнее, потому что я вижу в первом ряду отца и Саида. Они на гроб смотрят, а у меня внутри все переворачивается. Обрывается, сплетается в кровавый сгусток отвращения и дикого протеста, от которого кажется, что не дождь на кожу капает, а серная кислота. Только Ахмед мог цинично прийти на похороны того, кого убил, чтобы с издевательским триумфом смотреть на собственную победу.

Как он смел? Как смел прийти и осквернить… как смел? Ненавижу тварь. Ненавижу мразь. Он радугу мою убил, он меня живьем похоронил, он кожу с меня живьем содрал и… и пришел… посмел прийти. Пальцы пистолет сжали под свитером. Невыносимое желание убивать. Оно сильнее всего в этот момент. Я хочу, чтобы он боль почувствовал, чтоб корился в агонии, чтобы понял, как я его ненавижу. Осознал, что нет у него дочери. Что я его враг. Я не прощу ему ни маму, ни Андрея никогда.

Меня шатает из стороны в сторону, и я смотрю, как медленно берут гроб на плечи мужчины и несут вглубь кладбища, вся процессия двигается куда-то вперед по мокрому асфальту, следом батюшка идет, молитву читает. И я иду следом за ними, как будто пьяная, но меня никто не видит, да и я не вижу никого. Никого, кроме отца с черным зонтом и букетом роз в руках, и сталь печет мне ладонь вместе с обжигающей ненавистью. От боли дышу сквозь стиснутые зубы, и мне кажется, что дышать я не могу. Яд вдыхаю. Легкие от него болят. Это он… вот этот человек с такой же фамилией, как у меня, отравил мой воздух.

Они возле вырытой могилы остановились, а я от боли уже ничего не слышу, даже дождь у меня в ушах стих. Там только музыка наша с Андреем играет. Где-то вторым кадром посреди могил и крестов мы с Андреем танцуем под нее, а сквозь нас просвечивает эти черные силуэты и венки… так много венков. Сквозь нас отец просвечивает, смотрит на гроб, и я слышу сквозь играющую музыку голоса людей снова, вперемешку с шумом дождя. Они раздражают и заглушают мелодию. Мне хочется закричать, чтобы они заткнулись, но я, оказывается, не умею разговаривать или у меня нет голоса именно в эту секунду.

— Почему гроб закрыт? — спицами прямо в мозги через барабанные перепонки уродливо пошлым вопросом.

— Так ему всю голову разворотило. Мозги и осколки черепа асфальт забрызгали и стеклянные двери.

Тошнота захлестнула все теми же шипованными струнами горло.

— Заткнитесь. Не говорите о нем так. Все заткнитесь. Я сама не поняла, что закричала это вслух и не поняла, что сжимаю в вытянутых руках пистолет, направив его на отца. — А ты? Что ты здесь делаешь? Убийца. Ну давай, скажи всем, что это ты его убил.

Глаза отца расширились, а люди шарахнулись в стороны. — Пришел отпраздновать? Да? Повеселиться и сплясать на его костях?

— Лекса. Опусти пистолет, — голос Саида прорывается откуда-то со стороны сквозь шум. Он говорит по — чеченски, как и я сама.

Отец молчит, он расширенными глазами смотрит на оружие в моей дрожащей мокрой руке, а потом на мое лицо, и я вижу, как кривится его рот от полученного удара. Не ожидал? Да, я хочу тебя убить и убью.

— Свадьба, говоришь? На хрен свадьбу твою. Никакой свадьбы не будет.

Швырнула кольцо в грязь.

— Ты что делаешь, идиотка? Пистолет убери, пока не поздно, — Сначала пристрелю тебя. Ты даже не представляешь, КАК я тебя ненавижу, как о смерти твоей мечтаю. За то, что маму убил, жизнь мою разрушил. Будь ты проклят.

— Закрой рот, Лекса, — шипит, а я в него целюсь, и меня трясет всю.

— Хватит мне рот закрывать. Что такое? Они все услышат? Услышат, какая ты мразь? Так они и так знают, все эти лицемеры, кому ботинки лижут. Думаешь, они не проклинают тебя? Зря. Все эти твари ненавидят тебя и ждут твоей смерти, и знаешь, они правы. Я тоже жду твоей смерти.

— Молчи, дрянь.

— Не буду молчать. Ненавижу тебя. Это ты его убил. Ты. Ты убил его.

Знаешь, перед тем, как я пристрелю тебя, ты должен узнать — не выйду за Исхана. Я от Андрея ребенка жду, ясно? И никто его у меня не отберет. Никто, даже ты.

— Ах ты ж сука-а-а-а.

Метнулся ко мне, а я на спусковой крючок нажала, и отец странно дернулся, упал сразу же на колени. Взгляд на свою грудь перевел и на пистолет в моих руках.

Люди закричали, а я оружие на них направила обезумевшая, дрожащая, как в лихорадке, а потом швырнула пистолет и побежала. Сама не знаю, куда. Подальше оттуда. Куда глаза глядят, туда, где боль стихнет. Когда меня кто-то схватил, я закричала, но мне рот закрыли и впечатали в покосившееся здание сарая.

— Тише. Тише ты. Не ори.

Башира… такая же мокрая насквозь, как и я, в хиджабе и плаще поверх него в глаза мне смотрит.

— Тихо. Надень и за мной иди… если жить хочешь.

В руки пакет мне ткнула. Я на себя мокрый хиджаб, как у нее, натянула молча, глядя ей в глаза. Не знаю, почему. Наверное, у меня просто выбора не осталось, я совершенно обезумела. Башира меня вывела через дырку в ограде к старой ладе серебристого цвета, на плечи мне свой плащ накинула и в машину затолкала, сама за руль села.

Мы с места сорвались, а меня трясет так, что зуб на зуб не попадает. К кладбищу полицейские машины мчатся, а мы спокойно вперед едем. Башира хиджаб с головы стянула и назад кинула. Ко мне повернулась и воду на колени бросила.

— Попей и успокойся…

— Я… я отца убила, — шепчу, и зуб на зуб не попадает. — Мразь, а не отца. Правильно сделала. Только я думала, ты умнее будешь и не при всех это сделаешь, но что уж теперь.

Придется расхлебывать последствия. Да и не убила ты его. Стрелять не умеешь. Максимум ранила тяжело, а так, я уверена, что на нем бронежилет был. Как только очухается, тебя искать начнет, поэтому я тебя за собой утянула.

Пошатываясь на сидении и дрожа от холода, я тихо спросила:

— А тебе это зачем? Ты кто такая?

— Я? Никто… он никем меня сделал, когда и сына, и дочь у меня отнял… на смерть послал. Я убить его пришла, а ты это за меня сделала. Пусть знает каково это — от руки ребенка своего умирать.

Гул в голове нарастал, и я прислонилась лицом к стеклу, чувствуя, как все тело немеет опять, как боль захлестывает с головой и дышать нечем опять.

— Я тебя спрячу… так спрячу, что никто не найдет. Ни одна тварь.

А мне все равно… нет меня больше… я где-то там, в вальсе дождя растворилась и каплями в землю вошла, чтобы под землей обнимать его и всегда рядом быть. Вот и нет больше у меня радуги и никогда не будет… черная я теперь, как и Андрей когда-то. Закрыла глаза под равномерное покачивание автомобиля на дороге, чувствуя, как женщина рядом прикрывает меня своим плащом.

Мы остановились в дешевой гостинице, где Башира мне волосы в черный цвет перекрасила и постригла под короткое каре. Она кромсала пряди, а я в зеркало смотрела, и мне казалось, что там в отражении кто-то другой. Ведь я не могу быть живой, когда его нет… это неправильно. Так не должно быть. Страшно и несправедливо. Тех, у кого душа одна на двоих, их нужно вместе забирать… нельзя часть души одну бросать истекать кровью и умирать от удушья под равнодушными кнутами времени, беспощадно разрывающим грудную клетку, чтобы хлестать по самому сердцу воспоминаниями.

Башира посмотрела в паспорт и снова на меня в зеркало. — Ну, вроде похожа. Не так, чтоб очень… но все же.

— На кого?

Она тяжело выдохнула.

— На дочку мою — Лэйлу.

— А где она сейчас? — спросила… хотя каким-то шестым чувством знала, что не здесь… не среди живых. По глазам Баширы видела. Теперь я ненависть в них иначе читала. — Погибла. Сама взорвалась и людей взорвала. Террористкой она была.

Говорит, а сама волосы мне расчесывает уверенными руками.

— Завербовали ее после смерти мужа. Он не смог себя убить. Сбросился с моста, чтоб никому не навредить. Она рассчитаться должна была вместо него. Мы отцу твоему денег должны были. Сказали, внучку и внука моих убьют, семью всю вырежут, если она себя не взорвет… и она взорвала. Я прокляла ее. Нет у меня дочери, даже мертвой.

Я слушала молча, не шевелясь и продолжая смотреть на отражение свое.

— Я убить его приехала… а как тебя увидела. На нее ты похожа. Глаза такие же безумные. Как поняла, что ты его ненавидишь… Помочь тебе хочу, Лекса. Твое дело отказаться… только найдет он тебя и убьет. И ребенка твоего не пощадит. А ты обязана его родить и вырастить. Если мужчину того любила — обязана. Его семя в тебе проросло, жизнь еще одна. Ваше бессмертие. Если останешься, обречена будешь.

Я паспорт открыла и на девушку пристально и долго смотрела, потом отложила его в сторону.

— Не останусь.

И разрыдалась, закрыв лицо руками. Впервые с того момента, как узнала о смерти Андрея.

ГЛАВА 22. Лекса

Я узнала, что он жив, перед самыми родами. Увидела в выпуске новостей, когда вместе со старшей внучкой Баширы готовила ужин. Я не знаю, чем это тогда стало для меня. Вначале, конечно же, безумным счастьем и бешеной радостью. Дикой и невероятной по своей силе радостью, когда не знаешь, куда себя деть и мечешься по квартире, как сумасшедшая, со слезами и нечленораздельными криками, потом застываешь, приложив руку ко рту, всхлипывая и тяжело дыша, и снова мечешься. Через час после этой новости у меня начались схватки, и сосед Баширы отвез меня в роддом. Я родила мальчика. Я с самого начала знала, что у меня будет сын. Каким-то особым невероятным чувством. Роды были стремительными. Болезненными, но настолько быстрыми, что акушерка назвала меня гибкой и живучей уличной кошкой, подавая орущий сверток мне в руки и глядя, как я смеюсь и плачу одновременно. Пока рожала малыша, корчась от боли и, выгибаясь на столе в маленькой грязной больнице зачуханного городка, в котором спрятала меня Башира, снова и снова прокручивала в голове кадры из новостей. Как будто на повторе. Боясь, что ошиблась. Боясь, что приняла желаемое за действительное.

Я держала на руках ребенка и захлебывалась слезами, раздираемая сумасшедшим желанием позвонить его отцу. Позвонить, чтобы услышать голос, чтобы убедиться, что я не схожу с ума, и он на самом деле жив. Это стало какой-то навязчивой идеей, но у меня не было ни сотового телефона, ни интернета. Моя новая подруга предпочитала не пользоваться средствами связи. Она говорила, что именно так нас легче всего вычислить. Мне было все равно, я хотела найти хотя бы простой сотовый телефон или автомат, чтобы позвонить Андрею.

Но эйфория длилась недолго… до приезда Баширы, которая вошла ко мне в палату и придвинула стул к моей постели, раскладывая на тумбочке йогурты и фрукты. Она молчала, а я боялась спросить. Боялась услышать, что ошиблась, и сойти с ума от горя по второму кругу. Первый дался мне слишком тяжело. Если бы не беременность и не внуки Баширы, я бы, наверное, наложила на себя руки. Потеря любимого человека — это самая страшная потеря в жизни. Чтобы кто ни говорил, считая, что справиться можно со всем и любовь встречается не один раз, и даже не два, и надо просто подождать еще одну… что я слишком молодая, чтобы замуровать себя в кокон из траура до конца своих дней. Смешно до боли — ждать еще одну любовь. Как трамвая или троллейбуса. Я понимала, что это не про меня. Мне не становилось легче ни через месяц, ни через два. Мне болело. Иногда слегка, как под наркозом, а иногда так сильно, что я забивалась в угол и стонала там, кусая губы до крови, чтобы воем весь дом не перебудить. Меня спасало только то, что внутри меня зарождалась жизнь и заботы о детях. Мы жили бедно. Очень бедно по сравнению с той роскошью, что меня окружала всю мою жизнь. Про нищету раньше я знала лишь понаслышке. Меня не касалась эта сторона. Я никогда не задумывалась, какой ценой иногда дается простая буханка хлеба. Нет, мы не голодали. Я не знаю, откуда брались средства, но Башира привозила продукты и иногда даже деликатесы. Когда я спрашивала, куда она ездит — женщина отмалчивалась, говорила, что мне не нужно много знать и моя забота — родить ребенка и помогать ей с детьми ее дочери, а она найдет, чем нас прокормить. В такие моменты мое сердце щемило от благодарности к этой женщине, которая спасла меня и моего ребенка и продолжала мне помогать. Но я видела эту нищету в городе и в районе, в магазинах, куда выходила за продуктами в отсутствие моей взрослой подруги. Иногда я смотрела застывшим взглядом перед собой и думала о том, что я могла выбрасывать тарелку риса с мясом в мусорку, а на улицах умирают старики, протягивая руку за подаянием. Боже… и я смела жаловаться на свою жизнь. Сейчас я с ужасом и сама думала о том, что буду делать на улице с ребенком, если Башира больше не сможет помогать нам. Куда я пойду? На что буду жить?

Первое время мне было страшно, что отец найдет меня и убьет Баширу. Я не могла спать и по ночам мне снились жуткие кошмары. Я вскакивала с постели, чтобы распахнуть настежь окно и дышать ночным воздухом, глядя в пустынную темноту этого молчаливого и мрачного города, который приютил меня.

Тогда в палате Башира сказала мне, что Андрей и правда жив, и когда я, всхлипнув, схватила ее за руку с мольбой, она сжала мои пальцы, отрицательно качая головой.

— Он все равно мертв для тебя, Севда. Очнись. Ты взрослая женщина. Отпусти свои розовые мечты.

— Но я думала, что он мертв… А он живой, ты понимаешь? Он живой.

— Понимаю… а ты понимаешь, что когда он все это планировал, то знал, как тебе будет плохо, и не подумал о тебе. А ты не думаешь, что он знал, что у тебя свадьба и за это время ты выйдешь замуж? Где он был все это время, Севда?

— Лекса, — тихо сказала я.

— Нет. Ты — Севда. Ты чеченка. Мусульманка. А он неверный, который бросил тебя, и даже не думал искать. Где твой рыцарь? Где он? Это же всемогущий Воронов. Неужели он не нашел тебя?

— Я сменила паспорт, я… ты спрятала, — каждое слово дается с трудом, потому что я знаю — она права. Каждое ее слово — правда.

— Ты сама знаешь, как смешно это звучит. Кто ищет — тот всегда найдет. Прошло больше полугода. Ты не нужна этому мужчине. Ты никому не нужна, кроме меня. Со временем все наладится, со временем мы устроим твою жизнь.

— Мы?

— Да. Мы. Ты и я. Ты мне, как дочь. Я позабочусь о тебе и малыше.

Тяжело дыша, я отвернулась от нее к окну, глядя, как кружат за ним хлопья снега и как замораживается моя глупая радость, превращаясь в ледяную глыбу, которая опять давит к земле грузом безысходности. Только внутри нее маленькое углубление со свернувшимся ростком подснежника — он жив. Андрей жив. Наверное, теперь смогу дальше жить и я. И не смогла… думала о нем каждый день и каждую ночь, пеленая нашего сына, заглядывая в темные глаза с длинными ресничками и зная, что они будут такими же насыщенно карими, как и у его отца. Иногда я мечтала, что в один прекрасный день Андрей все же найдет меня и заберет отсюда… а потом рыдала в подушку сдавленно и очень тихо, чтобы не разбудить маленького Саву и внуков Баширы, которые спали в соседней комнате. Не приедет. Никогда он за мной не приедет. Права была она, захотел бы — нашел бы уже давно. Значит, все было спектаклем. Тщательно спланированной мистификацией, где меня уже в расчет не брали. После моих слов это и не удивительно… но ведь он должен был услышать мое сообщение? Или отказался от меня? С каждым днем я все больше и больше понимала, что Башира права — Андрей выбросил меня из своей жизни и даже не пытался найти. Теперь я каждую неделю ездила в другой город, чтобы зайти в интернет-кафе и посмотреть новости, увидеть его хотя бы так, хотя бы просто фотографии и пару слов о нем. Я маниакально выискивала хотя бы несколько фраз, хотя бы строчку о нем, о его семье, о предстоящих выборах. Он все же стал кандидатом в депутаты. Я в этом даже не сомневалась. Все чаще мелькал на всевозможных благотворительных вечерах, съездах и собраниях. Все больше интервью, сюжетов в новостях, красивых правильных слов и сдержанных улыбок… Я жадно пожирала каждый абзац, просматривала десятки раз каждое видео, а потом закрывалась в туалете и рыдала в грязной кабинке, закрывая рот руками. Потому что было невыносимо осознавать, что он настолько чужой. Что живет там своей жизнью, наслаждается ею, заводит себе любовниц, участвует в конференциях, делает фотосессии с дочерью и избирателями… а я… а я умерла на том кладбище, где похоронили кого-то вместо него. Умерла там, стреляя в своего отца, разрушая свою жизнь и жизнь нашего сына. Я ведь никто. Меня нет. Я какая-то неизвестная женщина с чужим паспортом, с ребенком, записанным на чужую фамилию. Если Башира откажется мне помогать, я не смогу и дня прожить на улице. А он там со своими… очередными Настями. Я видела их с ним на глянцевых обложках, в статьях. В кадрах новостей. И ни одного упоминания о покушении. Словно не было его… словно это и правда было мистификацией или каким-то адским кошмаром, в который меня заставили поверить вместе с моим отцом. Про отца я ничего не знала и знать не хотела. Мне было страшно увидеть его лицо даже на фото. Как какое-то чудовище, от одного вида которого начинается паника. Еще большую панику в меня вселяла сама Башира, постоянно напоминая, что меня все еще ищут и что стоит мне засветиться — нас всех убьют здесь.

В одну из таких поездок в соседний город я и зашла в то самое кафе… где теперь пою каждый вечер. Увидела вывеску на заляпанном окне и бордовой велюровой шторкой, что требуется певица с музыкальным образованием.

На работу принимал владелец забегаловки, пожилой пузатый еврей, лысоватый, низенького роста, с говорящей фамилией и таким же говорящим именем — Вениамин Иосифович Фельдман. Просто Беня. Потом я узнаю, что в этом маленьком городке он далеко не последний человек. Везде есть свои царьки. Здесь царьком местного разлива был Беня. Он отвесил мне кучу липких комплиментов с пошлыми намеками, видимо, сомневаясь в моих способностях к вокалу и предлагая работать официанткой. Сама не знаю, как в первый раз набралась смелости и вышла на своеобразную маленькую сцену с микрофоном и одним единственным красным прожектором, светящим на высокий барный стул, но Беня хлопал громче всех и даже заплатил за первый же вечер. Я начала уезжать каждый день, оставляя маленького Саву со старшей внучкой Баширы — Айной. Она была очень молчаливой девочкой с огромными черными глазами и смертельно боялась свою строгую бабку, как и я когда-то Зухру. Я привозила ей сладости из кафе и давала денег за то, что нянчится с моим ребенком. Восторженный моими способностями Беня, который в свое время окончил консерваторию, предлагал отвезти меня в столицу и искренне удивлялся, когда я отказывалась. "Такой талант не должен гнить в этом Мухосранске". Но я думала совсем о другом… о том, что мне придется всю жизнь теперь петь в кафешках, чтобы прокормить себя и Саву, и однажды этого станет недостаточно. На Баширу я не могла рассчитывать всегда. Настанет день, когда нам придется с ней разойтись в разные стороны. Особенно четко я поняла это после того, как она узнала, что я работаю и не разговаривала со мной несколько недель. Она считала, что я подвергаю опасности ее и семью своими поездками в город, что я не думаю о том, что мой отец и мой дядя сделают с ней, когда узнают, что она мне помогла сбежать. Тогда я впервые подумала о том, что мне нужно будет рано или поздно уйти из дома Баширы. Да и всю жизнь пользоваться чьей-то добротой невозможно. Из кафе я не ушла. Это была единственная отдушина для меня… Когда выходила на сцену и начинала петь, весь мир исчезал и растворялся, я переносилась куда-то далеко и снова жила совсем другой жизнью.

Этим утром Башира приехала ненадолго, привезла еду, деньги и сказала, что мы скоро переезжаем в другой город, ближе к югу. Она меняет место работы, и мы все поедем за ней.

Именно тогда я решила, что пришло время нам с ней расстаться. Она поедет своей дорогой, а я останусь здесь. Пение в кафе приносило неплохой заработок, у меня даже появились свои поклонники, которые начали приезжать из соседних городов и поселков послушать мои песни. Беня говорил, что я его птичка и что скоро он сделает в "Лагуне" ремонт, достойный такого бриллианта, как я. Старый хитрый льстец. Но довольно безобидный, хоть и жадноватый.

Безобидный лично для меня. Пока. Хотя бы обеспечивает мне безопасность от всяких козлов, которые пытаются каждый вечер приставать ко мне, за что я ему плачу чуть ли не половину своего гонорара.

Когда я красилась в гримерке и готовилась к выходу, забежал Беня, вращая глазами со вздыбленным чубом и дрожащими толстыми пальчиками, унизанными золотыми кольцами. — Лиля (так меня звали по новым документам, сделанным для меня Баширой), — Лилечка, алмаз ты мой драгоценный, ты даже не представляешь, какие особые гости у нас сегодня. Ты должна… о-о-ох, ты должна выложиться на все двести. Боже… Боже… ко мне такие и не захаживали никогда.

Я бросила на него насмешливый взгляд.

— Я всегда выкладываюсь на все двести.

— Ну спой что-то особенное, новое. Ты не представляешь, но мне предложили спонсорство моего ресторана… давай удивим нашего гостя.

Я пожала плечами, подводя губы красной помадой и расправляя декольте красного платья на плечах, спуская чуть ниже.

— Удивим… не переживай.

— Вот и славненько. Давай, девочка, давай.

Вышла на сцену, поправила микрофон, повернулась к залу и… и замерла… У меня остановилось сердце. Оно перестало биться и замерло под ребрами в каком-то стремительном падении в космос. А потом взлетело к звездам и понеслось со скоростью кометы в разноцветную бездну с ослепительными брызгами взрыва сверхновой.

Он сидел напротив меня с бокалом коньяка в длинных сильных пальцах, от взгляда на которые внутри перевернулось. И все вокруг размазалось, расплылось в черно-белые декорации. Разводами пятен-лиц, сливающихся в общий фон. Только эти блестящие карие глаза. Яркие. Такие насыщенно яркие. Смотрит исподлобья, сжигает голодным пламенем яростного сумасшествия, пронизывает насквозь, как лезвиями. Так, что меня трясет от этого взгляда, и я сама не понимаю, что уже играет музыка и я пою… пою ему ту песню, что так и не спела…

На лице от грима полосы… Под парик запрятав волосы

Маска людям улыбается, плачет, стонет и кривляется Слышен гул с аплодисментами, и букеты с комплиментами Тело куклы — провокация… ее смех — мистификация…

А потом в гримерке прячется… Перед зеркалом расплачется

На лице все швы расходятся, в вопле маска вдруг заходится

Под пластмассой слезы пятнами… под костюмами распятая

На шарнирах извивается и от боли задыхается…

На груди, под швами ржавыми, умирает сердце рваное

Снова грим, ресницы, волосы… запоет веселым голосом

Маска людям улыбается, плачет стонет и кривляется

Слышен гул с аплодисментами и букеты с комплиментами Тело куклы — провокация… ее смех мистификация…

И никто не знает после… когда все уходят гости

Тишина… аккорды стонут, слезы под дождем утонут

Маска голая, без грима, плачет… воет от любви

От несбывшейся любви…

(с) Ульяна Соболева

И по щекам слезы сами покатились. Повесила микрофон и бросилась прочь со сцены, тяжело дыша, всхлипывая сильно, чтобы не разрыдаться… чтобы успеть захлопнуть дверь, и тогда…

А меня кто-то за руки хватает сзади, и я знаю, кто… знаю, потому что я его запах почувствовала. Потому что дыхание узнала. Сжимает все сильнее и сильнее, до хруста, прижав к стене, лихорадочно гладя мои волосы. А я сдержаться не могу, меня трясет всю… кричать хочется. Громко, истерично, так, чтобы окна везде полопались. Чтоб не смел трогать. Чтоб убирался… чтоб держал сильнее, чтоб не отпускал никогда, чтоб пальцы не смел разжимать.

— Искал, девочка… как же долго искал.

Крепче прижимается, давит всем телом, волосы больно гладит, впиваясь в них дрожащими пальцами, дышит в них горячим, срывающимся дыханием.

— Как проклятый искал… год. Долбаный год. Везде, где мог.

В каждой вонючей дыре.

— Лжешь, — глухо, срываясь на всхлипы и не видя ничего из-за слез, — лже-е-ешь… ненавижу.

— И я ненавижу… ненавижу себя, — лихорадочно мои волосы целует и держит все крепче, сильнее под ребрами, сдавливая, а у меня сердце выпрыгивает. Бьется о грудную клетку так болезненно, что каждый вдох кажется пыткой, — себя без тебя.

Посмотри на меня… пожалуйста. Я глаза твои видеть хочу. Развернул лицом, а я зажмурилась, и слезы текут не переставая.

— Не могу, — шепотом, — не могу…

Губы его на своем лице чувствую, на веках, скулах, губах.

Пятерней мои щеки сжимает.

— Недавно нашел… фото мне прислали из ресторана этого. Увидел и чуть не сдох, Александра-а-а-а, понимаешь, чуть не сдох. Все бросил и к тебе. К тебе… Посмотри на меня. В глаза. Отрицательно качаю головой, а он снова целует в губы шепчет:

— Как сына назвала? Моего сына… — поцелуями в скулы быстро, мягко. Поднимаясь к уху, — нашего сына… Александра. И я глаза медленно открываю, чтобы с его взглядом встретиться и вздрогнуть всем телом, цепляясь за сильные плечи. Расплывается у меня перед глазами.

— Савелий.

И рывком к себе прижал.

— Маленькая моя, какая же ты у меня… сильная. Такая маленькая и такая сильная. Как же я искал тебя… — А она… она говорила мне, что не ищешь… говорила. — Кто она? — снова жадно в губы целует и сам дрожит весь вместе со мной.

— Башира.

Отпрянул вдруг, глядя мне в глаза. Несколько секунд тишины, а я, кажется, слышу наше сердцебиение сумасшедшее.

Такое сильное, оно громче любого звука вокруг.

— Мы уезжаем. Сейчас. Ты, я и Сава. Слышишь?

Киваю и не могу поверить, что это не сон. Приехал… ведь он действительно приехал за мной. А потом как лезвием по нервам.

— А отец?

Андрей усмехнулся уголком рта.

— Он больше никогда нам с тобой не помешает… Ни он, никто-либо еще из твоей семьи. Ты — моя.

Мне захотелось, чтобы он сказал это еще раз. Вот этот взрослый мужчина с аккуратной щетиной на скулах и вселенским опытом в космических глазах. Сказал мне… такой маленькой рядом с ним, такой потерянной. Что я его.

— Моя ведь, да?

Киваю и снова слезы катятся по щекам.

— Твоя…

ГЛАВА 23. Андрей

Человек, который дождался того самого дня, может считать, что он прожил свою жизнь не зря. Это день, когда понимаешь, какое оно — настоящее счастье. Неподдельное. Абсолютное. Такое, от которого сердце вот-вот лопнет от переизбытка эмоций. Оно колет, ноет, бьется в шальном ритме и… щемит. Невыносимо и больно, но ты наслаждаешься этой болью, как конченый мазохист, потому что наконец-то живешь. По настоящему. Когда захватывает дух. Когда становишься жадным… алчным, смакуя каждую секунду, которую проживаешь, потому что не хочешь потерять ни одну из них. Когда сходишь с ума от чувства, что тебе страшно. Так страшно, как никогда в жизни, что все это может закончится. Когда скучаешь по человеку, даже когда он рядом. Когда каждую минуту, когда не вместе, тебя ломает от желания вернуться, послать к черту все остальное и дышать только им. Когда увидел ее, меня окатило такой лавиной эмоций, что я не мог пошевелиться. Словно время остановилось в какой-то зловещей тишине, даже сердце перестало биться, а за секунду потом радость бешеная, что нашел наконец-то. Нашел. Гребаный год прошел… она словно сквозь землю тогда провалилась… Сотни раз видео с кладбища перематывал, проклинал себя за все, через что пришлось ее протащить: ужас, побои от отца… я нашел те фото в ее компьютере, где на ней места живого не было и орал, выл от боли вместе с ней… На синяки и кровоподтеки смотрел и, казалось, зубы в крошево стираются, так челюсти сжимал. Сукин сын… мразь. Подонок конченый. Я ему пальцы на живую рубить буду и руки его проклятые за то, что тронуть ее посмел. И апофеозом ее истерика на кладбище. Крики дикие, от которых меня трясло, как в лихорадке. Только я не мог этого предвидеть. Она не должна была быть там. Я сутками тогда смотрел на эти кадры и хотелось самому себе горло перерезать, потому что дышать не мог, потому что невыносимо это. Сидеть за этим гребаным монитором, каждый шаг отслеживая, секунды считая до того, как урода этого урыть. Он должен был тогда умереть. Сразу же после церемонии. У нас все продумано было, и тут я ее увидел. Как дрожит вся, и не видит ничего перед собой, и подорвался сразу, чтобы мчать туда. Изгой остановил. Насильно.

Преодолевая сопротивление, мы даже подрались. Потому что это невыносимо было. Мне хотелось послать, нахрен, тогда весь этот гребаный план, провалить все это циничное представление и просто вырвать этому ублюдку сердце и закопать его там же, на месте. И пусть горит все синим пламенем, а ее в охапку — и куда глаза глядят…

Не дали. Макс с Изгоем остановили. Я ненавидел тогда их обоих за это. Проклинал на чем свет стоит, вырываясь из стального захвата и наблюдая, как она убегает после того, как в Ахмеда выстрелила. Мне даже плевать было, убила она его или нет. Я думал только о том, чтоб ее не остановил никто. Менты не загребли. Я себе забрать хотел. Сейчас. Немедленно. Я устал тянуть к ней руки и хватать воздух. Каждый раз. Снова и снова хватать гребаный воздух и рычать от бессилия…

— Граф, бл***. Ты что творишь? Мы ее перехватим, далеко не уйдет. Успокойся. Да сядь же ты.

А я успокоиться не мог, словно чувствуя, что нет… уйдет. Уйдет настолько далеко, что мне год понадобиться, чтобы найти. Даже когда казалось, что нет в этом мире места, в котором бы мы ее не искали. Хотелось головой о стены биться от бессилия. КАК? Как это возможно, чтобы человек исчез вот так? Был и не стало. Всех на уши подняли, все трассы, поезда, аэропорты, проезжающие машины проверяли — но ее не было. Не было, бл***. Казалось, что на куски разваливаюсь, что с каждым днем еще одна часть меня подыхает, только я не мог с этим смириться. Не после всего, через что прошли. Видимо, так нам по судьбе написано. Вечная гонка… Чтобы не думал, что получил — и моей навсегда станет. Чтобы боялся терять. До животного ужаса и трясучки в коленях. Держал возле себя стальными цепями и не отпускал ни на секунду. А я отпустил. Дважды. И сейчас платил за это по счетам. Цена оказалась слишком высокой, а ответный удар настолько сильным, что порой казалось, что меня ломает, колени выворачиваются, и я сейчас рухну на пол, словно беспомощный инвалид, и буду харкать собственной кровью, пока не задохнусь от этого долбаного отчаяния. И опять подрывался с места, садился за руль, ехал в неизвестном направлении, хватаясь за призрачные обломки надежды. Каждый телефонный звонок вздрагивать заставлял, потому что не знал, что там услышу. А их становилось все больше. Выборы, политика, дела, и это чертово "НАДО".

А потом наконец-то фото эти. Из какого-то захолустья… Еле удалось на след выйти. До этого — ни одного сведения о ней. Если бы не это захудалое кафе и слухи, которые распространяются со скоростью света, мы могли не найти ее. И от мысли об этом дурно становится. Уже потом, когда начали клубок раскручивать, выяснили, что чеченка эта, сука, все делала для того, чтобы сбить нас со следа, и за ней явно кто-то стоял. Кто-то, кому это было нужно. Потому что Александру не мог найти ни я, ни Саид… Тварь финансировал некто, кто так же манипулировал и Настей. Я чувствовал, что это одна и та же мразь, но не Ахмед. Не-е-ет. Это кто-то сильнее и могущественней. Кто-то, кто умудрялся оставаться в тени и имел достаточно возможностей, чтобы устраивать для меня целые представления. И я вдруг начал понимать, что все это время играл далеко не с Ахмедом, а точнее, не только с ним, и что часто встречные ходы были продуманы не только Нармузиновым. Я сбросил его с поля, поставил ему мат, но, кажется, игра все равно не окончена.

Я в то захолустье мчался, как одержимый. Меня трясло всего. Терпение лопалось, я опять панически боялся, что из рук ускользнет, что Башира, тварь, увезет ее куда-то, спрячет, если узнает, что нашел. Конечно, такой козырь — женщина и ребенок Андрея Воронова. Ахиллесова пята. Поэтому, когда увидел Александру, сперва глазам своим не поверил. Смотрел на нее… какая же она маленькая и хрупкая… похудела сильно. Бледная, как полотно, и столько всего вытерпела. Моя сильная девочка. Это же она. Сомнений нет, только страх, что проснусь сейчас и все миражом окажется. А когда петь начала — меня пробрало всего. Потому что я ее голос по ночам слышал, иногда мне даже казалось, что мимо люди проходят и где-то в толпе я слышу знакомый тембр, и я бежал, как ненормальный, хватая за локоть какую-то девушку, а когда та оборачивалась, и я видел незнакомое лицо, от разочарования слабость по всему телу разливалась. Цеплялся за любую возможность, потому что невыносимо хотел найти.

И вот нашел наконец-то…

А когда сына на руки взял, они дрожать начали, словно в лихорадке. Такая волна нежности и восторга захлестнула, что я готов был на весь мир орать о том, что счастлив. Это невероятное чувство. Словно мне дали шанс получить все, что я потерял, и все, что было упущено мной в свое время. Только иногда мы понимаем это, пройдя слишком длинный путь. Это как обрести вторую жизнь, пережив клиническую смерть. Когда ты открываешь глаза, и даже унылая палата, в которой лежишь, кажется тебе райским местом. Когда все цвета вокруг становятся ярче, чувства острее, и даже за вчерашние проблемы и заботы хочется благодарить.

— Вы — моя жизнь, понимаешь? — обнимаю Александру и чувствую, как скулы напряглись, а перед глазами поплыло вдруг. — Не жил раньше… и не смогу. Ты хотя бы представляешь, каким этот проклятый год стал для меня? Неизвестность — это самое жуткое, что может переживать человек. Хуже, чем смерть. Поверь. Сдохнуть самому хотелось. — Не говори так, Андрей… даже думать о таком не хочу. Как нашел, любимый мой… Расскажи. Почему так долго? — Потому что скрывали тебя… Очень хорошо скрывали… Подруга твоя.

— Башира?

— Да… и думаю, это не единственный вред, который она нанесла.

— Правда?

Веки тонкие с длинными ресницами опустила, а в глазах слезы блеснули.

— Да… Боже, сколько же времени я потеряла, слушая ее, Андрей… Она ведь убедила меня в том, что не нужна я… Что ты своей жизнью живешь, что не ищет меня никто. А я умереть хотела от мысли этой.

— Моя бедная девочка. Я сам во всем виноват. Сам… Что отпустить тогда смог…

Волосы ее пятерней сгребаю в горсть и между пальцев пропускаю, как нежнейший лен. Такие светлые и мягкие. Пахнут умопомрачительно, и я до сумасшествия хочу лицом в них зарыться, впиться в них ладонями, намотать на запястье, когда брать ее буду. Гребаный год мечтать об этом, сатанея от тоски и воспоминаний.

— Не хочу больше думать об этом… не хочу… забыть хочу кошмар весь этот. Ведь теперь все иначе будет… Мы уедем далеко-далеко? Спрячемся?

— Нам не нужно больше прятаться, любимая. Знаю, что в это сложно поверить, но… с прятками покончено.

— А как же…

— Ахмед? Забудь о нем, ты больше никогда его не увидишь.

Клянусь.

— Но как это возможно?

— Вот так, Александра. Его нет… Все. Забудь. Считай, что он далеко уехал и больше не вернется.

Прикрыла рот рукой, видимо, думая, задавать ли тот самый вопрос, который повис в воздухе.

— Я всем сердцем желаю, чтобы было именно так. Но ведь есть еще дядя Саид. Андрей, он просто так не отступит, особенно, если ты… сделал это.

— Не переживай, моя маленькая. Тебя ждет очень много сюрпризов… ты все узнаешь… Я хочу побыстрее увезти вас отсюда.

А ведь ей и правда предстояло многое узнать. Я же тогда оказался прав. Ахмед не был отцом Александры. Правда, он и сам об этом не догадывался. Как и о том, что у Саида был роман с Ириной. Они встречались тайком, выжидая нужного момента, чтобы он помог ей сбежать.

Саид не был так силен на тот момент и не имел необходимых связей, но, в конце-концов, помог Ирине скрыться. Не знаю, что между ними было на самом деле: секс или какие-то чувства, потому что я так и не понял, каким образом Ирина попала в дом Ахмеда и почему ее держали там насильно, но мог предположить, что Бакит уже тогда занимался работорговлей. Поставлял своему братцу игрушки бесправные и годные для любой нужды.

На бесстрастном лице Саида я не видел ни одной эмоции, когда он мне рассказывал, кто такая Ирина и кем она была для Ахмеда. Самым парадоксальным было то, что он и сам верил в отцовство брата, ведь мать Лексы была его любовницей (хотя Саид употребил совсем другое слово), долгое время работала в его доме. Ирина побоялась признаться, думая о том, что Саид, которому не нравилось такое обращение с женщиной, не рассчитав силы, пойдет против Ахмеда, и тот, узнав правду, уничтожит и ее, и его, и их дочь. Она таким образом хотела защитить малышку. Она верила, и не напрасно, что даже такой монстр и ублюдок, как Ахмед Нармузинов, все же не посмеет причинить вред собственной дочери. И ее можно было понять, она слишком хорошо изучила этого больного на голову маньяка, чтобы предугадать его действия и реакции. Нет, у него не было за душой ничего святого. Но были какие-то свои больные принципы и фанатичные идеалы. Притом в семье Нармузиновых не рождались дети. Александра была единственным ребенком. И когда после неоднократных разговоров Ирины я сложил все воедино, то понял, что рано или поздно для каждого приходит время истины. И, как ни странно, после того, как она призналась мне во всем — чужому, по сути, человеку, то пошла на поправку. Наша память, как невидимый палач, решает, в какой момент пощадить нас, а в какой уничтожить. Груз вины и дикого страха сковали ее кандалами мнимого безумия, блокируя то, что разрушало ее душу. И когда она смогла наконец-то сбросить эту тяжелую ношу, даже выражение ее лица изменилось, плечи распрямились, и она заплакала. Не истерически, не навзрыд, а так тихо, отчаянно, с облегчением и благодарностью. Я обещал, что очень скоро она встретиться с дочерью. Что все эти годы ее мучений не были напрасными. Что сука-Ахмед гниет в земле и больше не посмеет их и пальцем тронуть. Она как-то, слегка смущаясь, спросила, как живет Саид сейчас, близок ли он с Сашей, и я успокоил ее, сказав, что он стал ее ангелом-хранителем рядом с тем чудовищем, с которым находилась ее дочь. Пусть это было правдой с очень большой натяжкой, но это именно то, что нужно было сказать сейчас. Я ни на секунду не забывал, что говорю с очень больным человеком, пережившим самое жуткое насилие и страшные лишения в течение многих лет. Думаю, она хотела знать и о его личной жизни… но всему свое время. Это те материи, в которые посторонним вход воспрещен, и я понятия не имел, чем дышит настоящий отец Александры. Более сдержанного и замкнутого человека я раньше не встречал.

Мы с Александрой ехали в машине на заднем сиденье, и я глаз не спускал с сына и моей девочки. Ни на секунду отпустить ее не мог, так, словно стоит мне только моргнуть — и их здесь не будет. На сына смотрел и прислушивался к спокойному дыханию.

— С ним точно все в порядке? Может, разбудишь?

— О Боже, Андрей — засмеялась впервые так искренне и легко, — зачем? Ты знаешь, что когда ребенок спит — это золотое время для его родителей?

Так умно рассуждает, такая юная… не верится, что у нашей бешеной страсти такие серьезные и сводящие с ума последствия. Сын. Мать вашу. У меня есть сын. Савелий Андреевич Воронов. Это охрененно звучит.

— Я не знаю. Иногда мне кажется, что он лежит как-то слишком спокойно и мне это не нравится… Обвила за шею руками и на ухо шепнула:

— Дурачок мой… он просто спит… спокойно и сладко, потому что мама и папа рядом.

И тут я вдруг почувствовал кожей что-то горячее — она расплакалась. И у самого глубоко в груди закололо.

— Не плачь, пожалуйста. Теперь мама и папа всегда будут с ним рядом…

— Это от счастья, Андрей. Боже, как же я мечтала услышать эти слова. Как часто, когда пела ему колыбельную, валясь с ног, я представляла, что ты стоишь позади и вот-вот прикоснешься, обнимешь за плечи и на руки подхватишь, чтобы уложить на кровать…

Мне каждое ее слово, как ножом по сердцу. Бедная моя, маленькая моя девочка. Никогда не прощу себе этого, этих чертовых месяцев вдали от меня, ее бессонных ночей, в которые она по частям умирала, но собирала себя заново ради нашего сына.

— Я люблю тебя…

Это впервые, когда я произнес эти слова. Никогда раньше не говорил, и об этом жалел не меньше. Как часто мы не успеваем сказать людям главное, думая, что успеем, что еще не время, забывая, что каждое произнесенное наше слово в какой-то момент окажется последним.

Она замерла… сидела несколько секунд, не шевелясь, а потом обхватила ладонями мое лицо и долго-долго в глаза смотрела, чтобы потом прикоснуться к моим губам своими и, едва касаясь, сказать:

— И я люблю. Так люблю, что мне страшно…

Черт. Что же меня сейчас словно наизнанку выворачивает. Не могу сидеть вот так спокойно, хочется остановить чертову машину и выйти из нее, вдохнуть воздух полной грудью, и целовать ее до исступления.

— Больше никаких страшно… Люблю тебя…

— Скажи еще раз… потому что мне кажется, что это сон.

— Люблю… Как одержимый люблю… И это не сон…

— Я ведь оплакивала тебя до самой нашей встречи, жить не могла нормально, понимаешь? Почему так поступил со мной? Знал, что сейчас любые слова прозвучат глупо и жалко, как дурацкое оправдание, которое не выдерживает никакой критики.

— Тебя не должно было быть там… Никто не должен был попасть туда, кроме… Нам пришлось лгать, любимая… — Но как все произошло? Ведь тебя видели… там. И кто этот человек, которого?..

Как же все-таки паршиво от этих ее вопросов. Я знал, что моя девочка не питает иллюзий на мой счет, но рассказывать о том, что я без тени сомнений подставил под пулю другого человека, пусть даже я ни на секунду не жалел об этом, не хотелось. Она и так настрадалась.

Это Фиму расстреляли тогда в центре города. Я не убил его тогда, как будто чувствовал, что пригодится. И когда он пришел ко мне с ребенком на руках, корчась от ломки и умоляя, чтоб денег ему дал… я мальчика забрал и сказал, что сам о нем позабочусь. Что конченому наркоману ни копейки не дам, потому что скорее ребенка уморет, чем он откажется от очередной дозы. Он затаил злобу тогда, через бывших напарников с людьми Ахмеда связался, поэтому и сорвалась тогда вся наша затея, когда Александра к заправке не приехала.

Только Фима в последствии, как оказалось, и правда к ребенку этому привязан, готов был на все ради того, чтобы его вернули. Я пообещал… знал, что лгу, но пообещал, что отдам. Хотел запустить пулю в лоб твари, только подумал, что должников лучше держать в живых. Некоторое время. Особенно если в твоих руках крючок, на котором тот плотно сидит.

И когда мы с Максом и Изгоем думали, как использовать ту информацию, которая у нас оказалась, то мне сразу Фима на ум пришел. Собаке собачья смерть. А мальчик? Пока что он побудет в больнице, пока я не выясню кое-что весьма и весьма важное… Просто не время пока. И вот, в очередной раз, когда Фима умолял дать увидеть племянника хотя бы одним глазком, я сказал, что согласен, но только после выполнения одного задания. Тот согласился, не задавая лишних вопросов.

Ему заранее даже такую же татуировку набили, как у меня на руке была — для формальности. Для протоколов опознания и экспертиз всяких. Понятно, что все, кто был вовлечен в это дело — прекрасно знали об этой спланированной мистификации. И именно об этом мы и толковали тогда с генералом ФСБ. Чтобы похоронили без шума, никаких СМИ, усиленная охрана и ограниченный список "гостей". Фиму приодели… Одежда, обувь, темные очки… Я зашел тогда в задние бизнес-центра и сразу же вышел… Только это был не я… Шагал, делая вид, что забыл что-то в машине. Это заняло секунд десять. Фиму сразу же сняли тогда. Расшибли голову всмятку, и вторым выстрелом в лицо. Это, можно сказать, везением было. Когда тело есть, дело есть, а лица нет… Черный юмор, но уж как есть.

Мы ведь об этом покушении знали все до мельчайших деталей. Настю взяли тогда и держали под присмотром все эти дни — чтобы ублюдки, с которым она тогда общалась, не заподозрили ничего. Так и узнали о том, что они планируют…

А потом Настя так глупо и бездумно ушла "уйти из жизни"…

Но что поделать, это ведь "ее выбор"…

— Когда-нибудь мы поговорим об этом. Ведь главное, что все так, как есть, а не иначе, правда?

— Да, Андрей… Было бы иначе — я бы дышать перестала.

Понимаешь?

— Никаких если бы… С нас довольно.

— Твое слово — закон? — и смотрит на меня безумно нежным взглядом, а я чувствую, что, как и я, не хочет даже на мгновение из вида меня потерять.

— Ты всегда была умницей, Александра…

— Твоей умницей, Андрей… но законы все же надо пересмотреть и внести поправки.

И мы внесли… Вернее, внесла она. Александра сказала, что не хочет выходить замуж в белом платье. Потому что не хочет, чтобы ни у меня, ни у нее возникло дежавю, потому что этот день — только наш. Что не позволит никому и ничему его испортить. Ни одной мелочи. Ни одному воспоминанию. Ни одному слову или взгляду. Что все эти мелочи вроде белого платья, миллиона цветов, фаты на несколько метров давно потеряли для нее ценность. Она должна была получить все это, только при этом выть хотелось от боли и руки на себя наложить. А для нее главное — что со мной. Что страшно ей сейчас кричать о своем счастье. Что боится спугнуть. Сглазить. Вызвать зависть каких-то страшных богов, которые послали нам столько испытаний. Не хотела пафосных клятв, звучащих под звуки храмового органа и внимания чужих людей, которые, как падальщики, набрасываются на чужое грязное белье. Мы расписались на территории нашего дома, разделив свое счастье только с самыми близкими. Во время церемонии она смотрела на меня глазами, в которых смешалось счастье вперемешку со слезами. В них было столько всего — благодарности, счастья, волнения, любви, но самое главное, что в них больше не было страха.

К нам подошла Карина, и глядя по очереди то на меня, то на Александру, обняла обоих, и две мои самые любимые и родные девочки расплакались. Стояли вот так, не говоря друг другу ни слова, а потом Карина, вытерев белоснежным платком слезы, вдруг сказала:

— Простите меня за все… Я правда… желаю вам быть счастливыми.

— Ну все, после благословения дочери официальную часть праздника можно считать завершенной, — Макс взял Карину под руку и махнул головой музыкантам. А я подумал о том, что пришло время подарить МОЕЙ ЖЕНЕ наш первый танец.

Я хочу обвенчаться с тобой под сиреневым небом, Пусть горят, как в том стареньком храме, лампадами звезды.

Я хочу обвенчаться с тобою одной, где б я не был, Я хочу обвенчаться с тобою и рано, и поздно.

Я хочу обвенчаться с тобой под слепыми дождями, Пусть играет фатой подвенечной простуженный ветер. Я хочу обвенчаться с тобой и часами, и днями, Я хочу обвенчаться с тобою одной в целом свете.

Ты наденешь вечером платье подвенечное Из кусочков веры и любви.

Рядышком с надеждою и цветами нежными Чуть поправишь волосы свои…

Я хочу обвенчаться с тобой, когда падают листья, И земля засыпает опять, чтоб проснуться весною… Я хочу обвенчаться с тобой очень медленно, быстро, Потому что мы венчаны были самою судьбою.

Ты наденешь вечером платье подвенечное Из кусочков веры и любви.

Рядышком с надеждою и цветами нежными Чуть поправишь волосы свои…

(с) Клименков В.

ЭПИЛОГ

— Ну, каково оно, Граф, на собственной могиле стоять? Много дерьма в этой жизни повидал, но от такого — мороз по коже.

Мы стояли возле могилы, полностью покрытой венками. Мертвые цветы, которые никогда не пахли и никогда не завянут. Живых не было и не должно было быть, иначе была бы заметна разница между "до" и "после". Та самая могила, в которой меня "хоронили" тогда. Та самая, которую чужими руками вырыл для меня ублюдок Нармузинов и к которой пришел, чтобы плюнуть на нее.

— Да, нездоровая херь, Зверь, согласен.

Не верю во всякую чертовщину, но табличку с надписью Андрей Воронов приказал снять…

Сейчас под толстым слоем земли там гнила эта мразь Ахмед. Этот больной на всю голову урод, который выпил нам столько крови. Сдох, как дворняга бездомная, и похоронен так же, как бомж — в безымянной могиле без таблички. И даже если у ублюдка и была какая-то мелкая душонка, то она никогда не найдет покоя. Он копал мне яму, и сам в нее же попал. Никто и никогда его не найдет. Не будет оплакивать. Скорее, вздохнет с облегчением и улыбку скрыть не сможет, что выродок этот больше не ходит с нами по одной земле.

Он вернулся сюда после того, как оклемался. После того, как в него стреляла собственная дочь. Чертов долбаный извращенец. Не знаю, что его тянуло сюда, но он пришел. Нам сторож сразу же доложил, у него приказ был — очень тщательно наблюдать, кто будет приближаться к могиле. Как там говорят: убийц всегда тянет на место преступления? Вот и посмотрим, каким еще ублюдкам покоя не дает, сдох ли по — настоящему Андрей Воронов. Мы с Максимом и Славиком ожидали его тогда на выезде. Охрану его по-тихому убрали, он почему-то велел им возле машины стоять, не тащил с собой к могильным крестам. Видимо, чтобы не нарушать интимность момента, мать его. При одном воспоминании о твари сплюнуть хочется от отвращения и едкой ненависти. Надо было видеть тогда его глаза, когда он понял, что наконец-то мы схватили его за задницу и увидел того, от чьей могилы только что отошел. В них застыл самый настоящий ужас, и Ахмед вдруг начал задыхаться от приступа астмы. Хватался за горло и тянул руки впереди себя, видимо, его ингалятор был в машине.

— Что, не ждал, мразь? А я вот с того света вернулся, чтобы тебя с собой забрать, — и заехал в челюсть со всей силы. Этот удар сработал, как спусковой механизм для нас троих. Мы избили его тогда до полусмерти. Он свалился на землю, корчился от боли, сипел, из горла вылетали кровавые брызги, а в нас словно сам дьявол вселился.

— Вот так тебе, сука, — носком ботинка по ребрам.

— Получай, бл***", — вторым прямо в лицо.

— Нее-е-е убивайте… — хрипит, вдыхая дорожную пыль, которая забивается в нос, горло и даже в глаза.

Куда же делся весь твой пафос, уе***к? А мы и не будем убивать. Смерть еще заслужить надо. Ты еще умолять нас об этом будешь. А пока пасть закрой и получай удовольствие. Его долбаный неизменный белый костюм превратился в лохмотья за считанные секунды. А я, словно в уме удары отсчитывая, с извращенным удовольствием наблюдал за тем, как заплывают гематомами его блядские раскосые глаза, как вместо лица — сплошное месиво, и как сплевывает один за другим свои зубы. Как-то уворачиваться пытался, ободранный, трусливый шакал… Скулил, как щенок, свернувшись, чтобы хоть как-то прикрыть от ударов лицо.

А потом мы бросили его в багажник и повезли за город.

Ублюдок пока не догадывался, что мы для него подготовили. Там заброшенный сарай был, и мы в него пару сотен черных воронов поместили. Не кормили и воды не давали несколько дней. От гула их злобного карканья и шороха крыльев вдоль позвоночника мороз бежал. Даже у нас, троих здоровых мужиков. Его слышно было за несколько метров. Тревожный и угрожающий звук и глухой стук — они пытались вылететь из помещения и время от времени бились о деревянную дверь и стены.

— Ничего-ничего, потерпите, сейчас оторветесь по полной, — голос Макса прозвучал и правда зловеще.

— Куда вы меня ведете? — Ахмед, видимо, собирая в кулак последние силы, пытался дергаться, только четкий удар по затылку моментально заставил его передумать.

— Заткнись и шагай, давай, — толкая его вперед.

А потом лезвие вытащил и парням сказал, чтобы держали его покрепче. В три движения остатки одежды с него срезал. На смуглой коже, начавшей заплывать синяками и кровоподтеками, четко виднелись вздувшиеся от паники жилы.

— Крепче держи, Зверь, чтоб не дернулся тут мне.

Надсекая кожу на запястьях, локтевых впадинах и у шеи этой твари, упивался его страхом и животным ужасом.

Рассматривал по миллиметру, как потекла струйками густая, почти черная в скудном сумеречном свете кровь. В воздухе повис тошнотворный, пресный запах, а я пить его хотел, вдыхать, на языке чувствовать и перекатывать привкус его отчаяния. Слушал, как скулил тихо, но уже не от боли, а от полного осознания конца… Да, тварь. Умирать ты будешь очень медленно и мучительно. Я слишком долго ждал этого, чтобы позволить тебе сдохнуть быстро.

Прошелся лезвием по ребрам у подмышек, а самые глубокие надрезы сделал на бедрах, почти у самого паха. Но не позволил руке дрогнуть или сорваться, как бы ни мечтал погрузить нож до самой рукояти в его трухлявое тело… Нет, я лишь немного пускал шакалу кровь, открывая доступ к более глубоким и крупным сосудам, рисуя на его коже автографы.

— Подержи-ка его вертикально, брат, а то оседает падла, пусть насквозь пропитается своей же вонючей кровью… Вытер лезвие о щеку твари и махнул Изгою, чтобы шел в сторону сарая и наготове у двери был.

— Вот так, Ахмед, небольшой мастер-класс от шеф-повара Воронова. А тебе отведена особая роль. Ты ведь всегда любил был в центре внимания…

Слава повернул ручку, и в ту же секунду обезумевшая от жажды и длительного заключения стая воронов веером разлетелась в темные углы, а потом, словно ошалев и почувствовав запах крови, бросилась на изуродованное тело ублюдка. Птицы подлетали к нему одна за другой, словно стрелы, которые достигают своей цели, и клевали его кожу, пытаясь разорвать ее еще больше, чтобы глотнуть целительной влаги. Он пытался прикрыть лицо руками, только это, казалось, вызвало у птиц еще большую агрессию и они клевали его именно туда. Он беспомощно валялся на земле, и вместо прежнего скулежа воздух прорезали его истошные крики. Вороны выклевали ему глаза и продолжали бросаться на него, словно под воздействием какого-то жуткого массового психоза. Еще и еще, как будто стремясь раскромсать его на части и урвать для себя кусок плоти.

Не знаю, сколько все это продолжалось, но когда он перестал издавать звуки и лежал не двигаясь, птицы потихоньку начали улетать. Ненависть и ярость, которыми только что буквально пропитался весь воздух, начали рассеиваться. Так, будто все присутствующие здесь, выполнив свой долг, могут расходиться, наконец-то продолжая жить…

— Он не жилец больше, Граф… Даже если дышит еще, подохнет от потери крови… — Макс положил руку на мое плечо и в глаза посмотрел. — С Нармузиновым покончено. Мы отомстили, брат.

— Да, отомстили… Как и обещали…

КОНЕЦ ПЯТОЙ КНИГИ

Content

Соболева Ульяна Мистификация

Ульяна Соболева, Ульяна Лысак Мистификация. Черные Вороны. 5 книга

ГЛАВА 1. Лекса

ГЛАВА 2. Лекса

ГЛАВА 3. Андрей

ГЛАВА 4. Андрей

ГЛАВА 5. Лекса

ГЛАВА 6. Карина

ГЛАВА 7. Андрей

ГЛАВА 8. Лекса

ГЛАВА 9. Андрей

ГЛАВА 10. Лекса

ГЛАВА 11. Андрей

ГЛАВА 12. Макс

ГЛАВА 13. Лекса

ГЛАВА 14. Карина

ГЛАВА 15. Андрей

ГЛАВА 16. Лекса

ГЛАВА 17. Лекса. Андрей

ГЛАВА 18. Карина

ГЛАВА 19. Андрей

ГЛАВА 20. Лекса

ГЛАВА 21. Лекса

ГЛАВА 22. Лекса

ГЛАВА 23. Андрей

ЭПИЛОГ