А. Ухин

Кольцо заветное

Легенды, сказы, были

© Нижне-Волжское книжное издательство, 1989.

ОТ АВТОРА

Астраханская земля… Древняя, богатая славой громких имен и яркостью исторических событий. И современная, известная созидательным размахом ее трудолюбивых хозяев. Край щедрой, многоликой природы, неповторимых пейзажей волжского Понизовья. И еще — край седых преданий, древних легенд, передающихся из уст в уста сказаний давнего и не слишком давнего времени. Об этом наш рассказ.

…Когда-то давным-давно сюда, на земли Северного Прикаспия, прикочевали калмыки. Выходцам из далекой Монголии пришлись по нраву необозримые поволжские просторы с их обильным и сочным разнотравьем. Здесь кочевники обжились, и от поколения к поколению пошли гулять легенды и были о нравах и обычаях этого народа.

А позже, со времен захвата Астрахани Степаном Разиным, появились тут и тоже прижились донские и терские казаки — «беглые души» крепостников-помещиков. И, значит, к прежним сказаниям и былям прибавились другие, новые. А более поздние времена добавляли к ним свои предания и сказы, еще и еще — почти до наших дней.

Раскрой эту книгу, читатель, — и, может быть, со страниц ее повеет на тебя «историческим ветром» волжского Понизовья, этим неизъяснимым «ароматом эпох».

ЛЕБЕДЬ

Где-то в стороне от калмыцкого стойбища Кунь-Куни́, в глухих тростниковых зарослях затерялось озеро Харцаган. В переводе Харцаган означает — мелководье, мелкий берег. Но как знать, мелко ли там? Никто не измерял той глубины. Однако старики, в бытность свою молодыми, считали Харцаган бездонным. И, видно, не зря. А на озере том немало островков и заводей.

Как-то проездом через Кунь-Куни (а это в переводе — чужой человек) повстречал я старого калмыка. Разговорились. Я спросил: «А правда ли, дедушка, что на Харцагане лебеди водятся?» — «Правда, сынок, — последовал ответ. — И среди них есть один, который по утренним и вечерним зорям издает громкий и протяжный клич, похожий на стон. В селе из рода в род передается сказ, — продолжал старик, — будто не одна и не две сотни лет прошли с того незапамятного года, когда на приволжские просторы Каспия из Джунгарии прикочевали калмыки и поселились в этих местах. А привезли они тогда в качалке девочку Гилю из семьи старого Очира. И когда она подросла, то превратилась в стройную, несравненно красивую девушку.

Однажды стояла она на берегу озера. Вдруг видит: на глади вод, как в зеркале, отражение статного юноши.

— Почему ты здесь? — только и спросила молодая калмычка и убежала в свой поселок — хотон.

Через несколько дней, когда красавица на том же месте набирала воду, снова появился юноша. На этот раз Гиля оказалась не из робких. Ничего не сказав, она куда-то ушла, но вскоре вернулась и привела под уздцы двух коней.

— На этом поскачу я, а на гнедом — ты. Садись и — айда в степь!..

И они вихрем умчались вдаль.

С тех пор все чаще и чаще стали встречаться они у озера Харцаган. В проникновенных, душевных песнях и нежных словах поведали друг другу молодые о своей светлой любви.

Как-то юноша сказал:

— Гиля, без тебя мне невмоготу. Хочу быть с тобой навеки. Веди меня к отцу.

— Отец мой не позволит калмычке стать женой русского.

…Ходил ли юноша к ее отцу, нет ли, кто его знает, но только видеть милую не удалось ему больше. Отец, узнав об их любви, умертвил дочь и бросил в озеро. Говорят, влюбленный жених отыскал ее и схоронил на острове. А сам превратился в лебедя. И поныне тот лебедь сторожит могилу возлюбленной, не отходя от нее ни на шаг.

Бывает, если кто-нибудь нарушит покой лебедя, он встрепенется, и кличет, и зовет, зовет: «Гиля… Гиля!..»

ЛОТОС

В давние времена от залива Большая Чада́ ерик по тростниковым зарослям шел. В пору половодья щедро наполнялись от него водой многочисленные озёра. И в том краю каждое лето, сказочно благоухая, цвел лотос. В полуденный зной лепестки свертывались и на них душистые росинки выступали. А запах… запах какой-то особенный был: он кровь молодую волновал, что-то обещал, звал куда-то…

Сказывали деды внукам, а когда внуки сами дедами становились, то молодым пересказывали, что будто в то время у залива Большая Чада в кибиточном стойбище девушка жила — красоты необыкновенной. Со всей округи съезжались сюда парни, чтобы посмотреть на красавицу.

Крепко любил ее сосед по кибитке. Но глаза гордячки другого приметили, и Цаган — так звали ее — убежала к этому своему избраннику. Под свист шальных песен ветра всю ночь провела она с возлюбленным. И, говорят, пришельца того на Волге потом видели. Он плавно раскачивал лодку, убаюкивая в ней другую девушку…

Покинутая любовником, Цаган решила вернуться к соседу по кибитке. Утром, когда она шла за водой, навстречу ей откуда ни возьмись — юноша. Побежала к нему Цаган, но чем скорее хотела приблизиться, тем всё быстрее удалялся он от нее. Когда же она, казалось, вот-вот настигнет его, юноша бросил в воду горсть колючих орехов чилима и проговорил: «Цаган, я любил тебя, верил, но ты изменила мне и подарила свое сердце другому. А теперь ищешь встречи со мной. Нет! Сумей сначала искупить вину, тогда станешь моею. А для этого пройди через весь залив босой. За неверность другу тебя будут обжигать колючие шипы водяного ореха. Знай: измена больнее. Выйдешь к протоке, твоему взору откроется озерная гладь, усеянная розами. Цветы эти я назвал своим именем — Лотос. В полуденный зной все лепестки закроются. Один из них скроет меня. Если ты найдешь этот цветок среди тысячи других, будешь счастлива».

Сколь воды с тех пор утекло! Цветы покинули Большую Чаду — место измены. Теперь они красуются у самого синего моря, Каспия; по-прежнему, трижды в день, меняют окраску, так же источают на всю округу неповторимый аромат, а в полдневный жар сворачиваются…

Так и не сумела Цаган вернуть своего счастья. Кукушкой век прожила и скоро состарилась. А юноша Лотос, превратившийся в цветок, так и остался молодым. И тот цветок вечно жив и все так же чист и великолепен среди неувядаемых каспийских роз.

УТТА-АНДРАТА

Надо же было такому случиться: родились оба мальчика именно весной, в одночасье. Росли близнецы в хотоне Солнечный, что растянулся по берегу озера, богатого рыбой и дичью.

Говорят, что в тот самый вечер, когда в кибитке появились на свет братья, из ивовой рощи плач донесся: то рыдала малая совка — сыч. Если верить приметам, это она беду накликала.

— Кому-то горевать и слезами обливаться, — поговаривали старики, боязливо косясь в сторону леса. Но ничего худого не случилось. Со временем и вовсе забылось все это. А братья? Они подросли, овец пасти помогали, а когда стали совсем взрослыми и сильными, в море рыбачить ушли. И были они как две капли воды похожи, даже по одинаковой родинке у того и другого виднелось чуть повыше правой брови.

Приехали как-то близнецы на промысел рыбу сдавать, смотрят — дивчина пожилому человеку помогает; видно, тот отцом ей доводился. Поглядели парни на красавицу по имени Бося — да и влюбились в нее. И что же? Как улов скопится, они паруса на реюшке подымут, и мчит их лодка навстречу счастью.

Кого их них Бося любила больше, трудно сказать. Постоит, пошутит с Андратой, потом к брату его, Утте, подбежит, улыбнется ему…

Пришло время семьей обзаводиться. И решили братья между собой договориться, кому ее мужем стать. Долго спорили, не уступая друг другу, и наконец порешили: пусть дивчина сама выбор сделает.

Как-то ясной лунной ночью катались они втроем в лодке. Море было спокойно. О чем они говорили? Легкий ветерок дул с берега и не доносил их слов…

И позже видели их всех вместе — там же, у крутояра, в заливе Мечетный.

Вот что гласит сказанье.

Бося не хотела терять ни того, ни другого. Она предложила им: «Будьте моими оба…» Но в жизни так не бывает. И женихи покинули ее. Волны укатили лодку с Босей в безбрежные просторы, и там скрыла ее навсегда морская пучина. А юноши вплавь добрались до берега, ушли в глухие дебри Прикумских плавней, поселились у озера и жили в этих местах до конца своих дней. Так в народе по их именам и прозвище тому озеру дали Утта-Андрата.

БРАТ ОРЛА

Гнал калмык отару овец. Но сколько дней они ни шли, так и не увидели ни одной травинки. Голодные барашки совсем отощали — кожа да кости. И стали они гибнуть одна за другой. Когда пала последняя овца, Бадма пришел в такое отчаянье, что рухнул на землю и впал в забытье.

…Снится ему, будто летит над его головой орел и молвит по-человечески: «Друг мой, брат по степным просторам! Брось горевать, встань, отряхнись, наберись мужества и трогайся вслед моему полету. За песчаной грядой, за теми гребенчуками, есть земли с пышными травами, по пояс они тебе. Там ты увидишь пару овечек. Это я попросил ветер, чтобы он пригнал их туда. Через год-два те барашки расплодятся. А ты на новом месте собирай траву кумарчик, бери из нее семена, мелко их толки и вари кашу, пышки пеки. Кумарчик — вкуснее риса. На суп я стану таскать тебе зайцев. Так будет, пока не оправишься от болезни».

Очнулся Бадма и глазом не верит: над ним и в самом деле орел парит. Вот птица взмахнула крыльями и устремила полет свой на юг. Человек встал и пошел ей вслед. И впрямь, за песками-барханами показались Черные земли — край несказанно щедрой растительности. И что странно: на этой стороне снега лежат по колено, а за грядинами дождичек моросит. На горизонте сайгаки маячат, табуны диких лошадей резвятся…

Прошло года три. Образовался сакман — отара овец, оставленных для приплода. Но никаких помещений для них — ни кошары, ни теплика — Бадма не строил. В камышах и ложбинах в зимнюю непогоду находили прибежище его овцы. Там они и приплод давали — крепкий, здоровый. Потом уже, когда Бадма владельцем большой отары стал, позвал он к себе бедных родственников и поровну разделил меж ними своих барашков.

Жизнь продолжалась. Сменяли друг друга поколения, обживая некогда безлюдные пастбища Черных земель.

ОСТРОВ ЗМЕИНЫХ ГНЕЗД

В пору разлива остров этот затопляли вешние воды. И порешили жители его, калмыки, на бугор перекочевать. Снарядили на облюбованное место разведку — посмотреть, не выгорает ли там трава и можно ли скот выпасать; есть ли хворост, чтобы запасать топливо, а то ведь кизяки без сухих прутьев не разжечь.

Приплыли туда люди на лодках, видят: вокруг возвышенности — лес; ветлы в воде стоят, и на них плотно, одно к одному, — гнёзда. Но где же птицы? Ни одна не слетит и не сядет… Пусто и тихо.

Приблизились калмыки к деревьям, пригляделись — не гнёзда то были, а клубки шипящих змей и ужей. Поскорее ушли отсюда кочевники и долго потом не показывались в этих местах…

Шло время. На острове, который называли с тех пор Мога́та, что означает «много змей», люди всё же поселились. Рыбы в водах лимана и протоках — обилие, только лови. На заливе Кара-Булак промысел открыли.

И поныне в здешней глухомани — лес со змеями и тростниковые крепи, полянки с фазаньими стайками по ежевичнику… Места́ заповедные — таинственные и по-своему красивые.

БАСОВА-ЗАЙСАН

Когда-то на месте нынешнего села Басы́ стойбище было. Басова́-Зайсан оно называлось. В легенде «О синем морце Саруле» имя это упоминается. А в народе вот что о Басове-Зайсане сказывается.

…На берегу синего морца Сарула нет-нет да и покажутся то лебедь, то человечек, сидящий на крутояре. В терновом кустарнике, что растет по буграм, косари со змеею встречались. Откуда тут сизый терновник взялся? Во всей округе подобной поросли нет. Да и змеища откуда? А всё это (лебедь, змея-удавница, человечек-гном) — не иначе как оборотень Басова, сына Зайсанова.

Басова-Зайсан, как в легенде молвится, красавцем слыл, удалью молодецкой славился. Однажды прослышал он, что струги Степановы из Астрахани к Басам плывут (а в то время на здешних рапных озерах каторжные люди соль добывали), и на берег вышел. Стража царева увидела: вольница к берегу приближается. И разбежалась. Товарищи Стенькины каторжных расковали и с собою в поход позвали.

Струги вольницы атамановой парень с улыбкой рассматривал и все языком прищелкивал, повторяя одно и то же: «Якши, якши» (хорошо, хорошо). Приметил чернокудрого атаман, взглядом обвел молодца и бает ему: «Айда с нами!»

…С моря Каспия, из похода в Персию, челны Стеньки Разина полным-полнешеньки возвращались. И среди добычи заморской красавица персиянка была.

Однажды атаману сон приснился, будто Волга, захлестывая струги его, по-людски приговаривала: «Подарок с тебя, атаман, причитается. Да не мешкай с выбором, не то всё заберу». А никто иной, как Басова, полонил в том походе дочь ханскую и на руках принес ее в шатер атамана. Когда нес, восхищался красотой персиянки, втайне от всех целовал звезду восточную…

А потом зачалось вот это. Вздыбилась поутру Волга и погнала на струги атамановы волну за волною, как бы свою долю требуя. Не поскупился Разин и в волну набежавшую бросил жену свою невенчаную. Унесли тогда волны в бездонную пучину дар Стеньки-атамана. Вслед за княжною и Басова в воду прыгнул, чтобы выхватить из волны персиянку юную и к себе в стойбище увести. Да не по его желанию вышло, и сам-то чуть не погиб.

Правда, достиг он берега, да только не парнем-красавцем, а змеею-удавницей выплыл…

КОЛЬЦО ЗАВЕТНОЕ

Село Разино по бугру стелется. Большое оно ныне. В бытность же Степана Тимофеевича была здесь лишь землянка. Жили в ней, как говорится в легенде, старый рыбак Егор да его дочь Елена. Слыл старик знатоком-ведуном, и часто к нему обращались за всякими советами. Раз поутру вышла Елена к волжскому берегу воды набрать и слышит песню. Песня все ближе. Потом показались расписные казацкие струги. Бросилась Елена к отцу. Увидел он ее испуганное лицо, спрашивает:

— Уж не ветер ли угнал наши счалы?

— Нет, батюшка, счалы на месте. А к нашему острову идут суда небывалые, шелками да коврами изукрашенные. Боюсь я, батюшка…

— Чего бояться-то? Ты сиди да осторожку имей, а я уж переговорю с гостями незваными.

Причалили струги к берегу. На косе казаки по указу атамана Разина стан раскинули. А увидели старика хозяина — поклонились ему и стали расспрашивать, кто еще в землянке живет и много ли там добра.

Складно и с хитрецой отвечал рыбак:

— Нет ничего в моей хате, лишь неструганые полати, на них кошка и сова да медвежья голова…

Тут в оконце мелькнуло девичье лицо, и рассмеялся Степан Тимофеевич:

— Это, што ль, медвежья голова?

Насупил брови старик. А Васька Ус шепчет Разину:

— Батька, поостерегись старика, наговоры он знает всякие и судьбу предсказать может.

— Вот это дело! — обрадовался Разин. — Сейчас мы как раз и испытаем свою судьбу. Скажи, отец, скоро ль, долго ли нам ждать кончины своей и какова она будет?

Еще больше насупился старик и говорит глухо:

— Слава в народе о тебе, атаман, великая, почести воздают царские, но все прахом пойдет, если загубишь невинную душу человеческую. О кончине рано толковать. Дам я тебе заговоры от пожара, непогоды, от злобы людской и зависти. Дам и водицы тебе. Смерти с тою водой не бойся, умывайся ею в полночный час; а вот кольцо — ни стре́лы, ни пули не одолеют тебя, пока оно с тобой, и откроются тебе всякие затворы. Но помни, атаман: загубишь напрасно душу христианскую — ничто уже не поможет…

Обрадовался атаман, обнял старика и насыпал в его шапку до самого верха золотых монет. А Василий Ус опять шепчет:

— Много, батька, одариваешь. Надобно нам «зашить карманы». — Так обычно говорили казаки, когда надо было припрятать деньги, добычу.

Разин согласился. В ту же ночь, взяв мешки с казной, отправились они на бугор и там «зашили карман». Ус довольно приговаривал: «Правильно, батька. В городе, чай, есть запас. А это схороним про черный день».

…А после было вот что.

Астрахань взяли приступом. Начали казаки изводить ненавистных воевод, слуг боярских. Сидит раз Степан в шатре, думу думает, как лучше на Москву поход учинить. И тут приводят в его стан казака молодого, красивого. Поклонился казак и говорит:

— Атаман-батюшка, возьми меня с собой. Буду тебе служить честью и правдой.

— Ты скажи, казак, откуда родом будешь? — спрашивает Разин. — Не продашь ли, как иуда? Где-то я видел тебя…

— Я из дальнего края, от Яика-реки. Верен буду до смерти.

— Что же влечет тебя к нам, беда или горе?

— Нет, атаман, не то. Хочу я счастья попытать, потешить сердце в молодецкой сече.

— Подумай, друг. Молод ты. Не лучше ли вместо сечи потешиться с юной казачкой?…

Долго говорил Разин с тем казаком и не знал, что то не молодец, а девица Елена… та самая, Егора-рыбака дочь. Очень полюбился ей атаман, хоть и видела его на острове только раз. И надумала она тогда бежать из родного дома, а чтобы быть ближе к Разину, платье раздобыла молодецкое.

Не признал ее в этакой одежде атаман. Взял в поход. А через несколько дней настигает их старик Егор. Идет рыбак прямо к атаману и говорит:

— Дочка моя пропала. Не иначе, как казаки твои схитили.

Вскочил атаман на резвы ноги и крикнул:

— Эй! Собирайте круг! Не потерплю среди казаков насилия. Кого уличу — сразу голову с плеч долой.

Собрались казаки, а Разин меж рядами ходит, посматривает. Не опустит ли кто глаз, не дрогнет ли у кого бровь от испуга? Идет и видит: стоит тот казак молодой, что с войском в поход просился, бледен лицом и глаза опустил.

Подумалось атаману, что это он и схитил у старика дочь. И в гневе стал страшен атаман. Молнией блеснула сабля. Зашатался, упал молодец, покатилась голова по сырому песку. Слетела шапка с удалой головы, и увидели все косы русые, в венец уложенные. Узнал тут Разин старикову дочь, и подкосились его ноги. Застонал атаман и саблю острую из рук выронил…

С тех пор и не стало удачи атаману-батюшке, потому что погубил он понапрасну душу христианскую. В бою не хранили его больше стариковы заговоры, бессильно стало кольцо заветное.

Решил тогда атаман приманить деньгами и золотом служивых людей. Надумал он «расшить» заповедный «карман». Поехал на остров-бугор, где казну схоронил. Да только того места нигде не найдет. Так и сгинула казна казачья.

АСС-ТАРАХАН

В тринадцатом веке Батый, внук Чингисхана, построил на реке Ахтубе столицу Золотой Орды. Построил быстро и красиво, руками одаренных мастеров, согнанных сюда из стран, по которым прошли монголо-татары. Город — так повествует сказание — распростерся на семи буграх левого берега волжского рукава и тянется более чем на пятнадцать верст.

Мудрец тех времен, араб Аль-Омари, записал о том, как велик Сарай-Бату. В нем только одних соборных мечетей больше тридцати, а обильным базарам конца-краю не видно. Здесь живут колониями предприимчивые дельцы из народности, называющей себя ассами, купцы кипчаки и черкесы, арабы из Египта, прибывшие с караванами товаров, сирийцы, приплывшие на кораблях со всякой всячиной, персы и византийцы.

Связано ли название теперешней Астрахани с тем далеким временем? Да, конечно. До нас дошло предание жителей села Селитренное, которое рядом с бывшей столицей Сарай-Бату. Вот о чем здесь упоминается.

…Еще до монголо-татарского нашествия в Прикаспии проживало древнее племя ассов. Во времена золотоордынского господства народность эта считала своим основным занятием торговлю. Купцам этой народности покровительствовал хан-повелитель, и потому торговля процветала вовсю. А слово «торговля» на тюркском языке ассов звучало так: тараханы.

С Батыевым владычеством над волжским Понизовьем покончил грозный завоеватель Тамерлан. Его орды разграбили и сожгли Сарай-Бату. Ассы бежали к устью Волги и обосновались в двенадцати километрах выше теперешнего города. Это новое поселение стало называться Асс-Тарахан. Бесконечные набеги кочевников правобережья вынудили ассов спуститься ниже по Волге, поближе к морю Каспию. Осели они на Заячьем острове, окруженном со всех сторон непроходимыми зарослями тростника, протоками и заливами.

Время шло. Вот уже Астрахань — столица Ногайского царства. Теснимые черкесами и крымцами, стали ногайцы искать защиты у русских. Правитель Малой орды Ямгурчей поклялся Ивану Грозному, что будет ему верным данником. Однако обольщенный турками хан обманул государя и пристал к турецкому предводителю войск Давлет-Гирею.

В Астрахани бунт. Местные богачи (мурзы) надругались над русским послом. И эта капля переполнила чашу терпения. Настало время возвратить Руси земли Северного Прикаспия. Ведь еще до монголо-татарского ига здесь, вплоть до предгорий Кавказа, княжил сын Святого Владимира Мстислав. И 29 июня 1554 года близ Астрахани, на протоке Черная, русские воины наголову разбили изменников.

Изначальный Белый город на Заячьем острове теперь уже, в наше время, раскинувшийся на многих соседских островах и буграх, живет, хорошеет и растет. В нем свыше полумиллиона жителей. Имя у него прежнее, только с небольшим изменением, с русским, более мягким произношением: Астрахань.

Гости же, представители кавказских народностей тюркского происхождения, называют его, как и в былые далекие времена: Асс-Тарахан.

ЧЕРТОВО ГОРОДИЩЕ

Неподалеку от рыбацкого поселка Паим-бугор (прозвище ему Чертово городище) еще во времена господства хана Батыя поселение орды было. Славились тут базарная площадь и мечети, водопровод из глиняных труб, гончарные изделия местной выработки. Таможенники останавливали, осматривали персидские торговые корабли, идущие с товарами в Астрахань. Пошлина с иноземных купцов золотыми монетами бралась.

Сколь с той поры веков-то минуло!.. Бугор пуст. Лишь легенды напоминают о былой, некогда расцветавшей здесь жизни.

— Однажды, в старое время, такое было, — вспоминает долгожительница Марьям Творогова. — Наш односельчанин решил клад на этом бугре поискать. Тот день, когда отправился он на поиски, дождливым был. Лишь к вечеру тучи рассеялись и ливень прекратился. А ночью на Чертовом городище огоньки замелькали. Восточная сторона бугра раздвинулась, из подземелья послышался приглушенный голос: «Подъедешь — разбогатеешь».

Человек тот услышал и причалил лодку к берегу.

«Заходи, мужик, не удивляйся тому, что увидишь, не завистничай; в кладовых подземелья — золото. Когда будешь протягивать руку к открытой бочке, бери монеты не торопясь — по одной после каждого вдоха и выдоха…»

Мужик поначалу послушался, глубоко вдохнул и лишь после медленного выдоха взял золотой. При следующем выдохе — за другим потянулся.

Тогда подумалось ему: «Если так медленно брать, то вряд ли ларец наполнишь». И забыл он о предостережении. Да так быстро стал дышать и хватать кругленькие, что не заметил, как доверху ларец наполнил. Хватает, хватает, а сам приговаривает: «Маловато, маловато еще». И стал золотые в карманы насовывать.

…Наступила полночь. Из темного угла опять донесся тот же приглушенный голос: «Кончай». Хотя и слышал рыбак предупреждение, а всё таскал и таскал из бочки золотые монеты. Когда же спохватился и поспешил к выходу, откуда-то послышалось: «Ку-ка-ре-ку».

Дверь кладовой захлопнулась. Бугор сошелся. Не успел мужичок, остался там…

Сколько времени прошло с тех пор! Волга далеко отодвинулась от бугра этого, а жадный мужик всё взаперти сидит.

В дождливые ветреные ночи, по весне, на Чертовом городище по-прежнему огоньки мерцают. Слышны вздохи из подземелья. В старину-то, сказывали в народе, уж больно часто в образе козы черт на бугре появлялся: постоит-постоит на одном месте, поблеет — да и сгинет. Люди-то, кабы чего не вышло, стороной бугор обходили — не по себе им было от этакой чертовщины…

ЯНДЫКСКОЕ ЯБЛОКО

Как-то Яндык и дочка его пригнали скот на ярмарку. Сам-то отец скоро купца нашел и торг с ним ведет, а Эльзята гурт в закутке придерживает, за овечками присматривает. Из всех здешних красавиц выделялась она станом и косами черными до пояса, глазами цвета ручья горного.

Откуда ни возьмись парень подошел и молвит:

— Здравствуй, краса!

Посмотрела она на него, улыбнулась, поклон отвесила. Зубы у нее словно жемчужины. Девушка не из робких была, достала из кармана фартука яблоко и бросила его парню. Тот поймал.

— Ешь, — сказала смуглянка. — Но семечки не бросай, придешь домой, положи их в землю. Сажай осенью. Деревца подрастут, прививок не делай. От этих семян дичек не бывает. А когда яблоки уродятся и ты будешь кушать плоды, меня вспомни.

Вечером парень и девушка опять повстречались. Юноша сказал ей: «Скоро обвенчаемся». И надел на палец возлюбленной перстень.

Расставаясь, молвил: «Жди меня».

В родном селе, где-то под Хвалынью, по совету девушки посеял молодец семена. В день его двадцатилетия деревца зацвели. Летом с веточки одного из них снял он два яблока. Одно есть стал. Съел и подумал: какое вкусное, слаще конфеты! Другое под подушку спрятал, чтобы наслаждаться чудесным запахом. После дневных забот-хлопот прилег он и задремал. И снится парню, будто к нему подошла та самая девушка, Эльзят, вынула из-под подушки плод, подала ему и сказала:

— Яблоки затем и выращивают, чтобы кушать, парни потому и нравятся, чтобы влюбляться в них. Что же ты, сердешный, не пришел?..

Она поклонилась, поцеловала его и словно облако развеялась, растаяла за окном.

…Шли годы. Юноша давным-давно оставил отчий дом. Сердце звало его к любимой. В народе поговаривают, что и теперь он все ищет ее. Будто бы куда ни придет, семя «яндыковки» в землю положит. Где он прошел — повырастали деревца. Яблоки на них крупные, одна сторона красная, другая белесая, а по вкусу кислинка со сладинкой.

То ли на добрую память о хозяйке яндыкских яблок он это делает, а может быть, разбрасывая семечки, нарочно после себя след оставляет, чтобы любимая догадалась, где скитается ее голубок, собралась в путь и вышла дружку навстречу.

ТРАВЫ-ЛЕКАРИ

Лапочник, или, как его еще называют в народе, порез-трава — это один из видов мха, живущего на земле миллионы лет. С виду растение невзрачное. Приспособилось оно к столь долгой жизни потому, что селится в местах, мало пригодных для других растений. И в каждой его коробочке созревает неисчислимое множество спор, дающих начало жизни новому поколению.

В народе бытует поверье, что мох этот врачует многие недуги. А всё потому, что от утренней зари до заката, поворачиваясь за светилом, он вбирает в себя и как бы запасает впрок живительные лучи солнца.

Об этом чудо-растении вот что еще хранит память старожилов.

…Захирел как-то один человек, от тяжкой хворобы невмоготу ему стало. И решил он тогда уйти из дома. На Могату подался, то есть на Змеиный бугор. У протоки Бушма, в лоховнике, занял он под жилье волчье логово, расширил его, стены обложил полынком, на свежем сене из пахучих трав ложе себе приготовил. Пока в зимбиле — большом плетеном куле — харч был, как-то перебивался больной. А когда запас кончился, пришлось в речке рыбу промышлять. Ушица из карасей с таранькой выходила наваристая, сытная. Пообедав, больной кипятком лапочник заваривал и пил отвар этот вместо чая. А созрел аржанец — нарезал его, связал в пучки и зерно обмолачивать стал, потом толок. Из мучки той пышки вкусные получались.

Прожил в одиночестве лето, посвежел. Особливо почувствовал свое воскрешение именно после чая из лапочника. Да еще, видать, от того, что и спал на пользительных травах.

Вернулся мужик домой здоровехоньким. Бают селяне, и не зря разговор, что тот Ермолай-то Ямщиков век прожил, не меньше.

ЧИГИМ-КАЛА

Если тебе когда-нибудь доведется припасть к земле в этой давным-давно заброшенной крепости и ты услышишь сначала подземный гул, а потом живой человеческий голос, то вслушайся в него — и узнаешь, что произошло когда-то здесь, в Чигим-Кале.

В те далекие времена, познаешь ты, в горах Кавказа покоя не было. Леса со зверьем всяким, плодородные долины, реки, изобилующие рыбой, необозримые пастбища равнин — всё это прельщало завоевателей. Персы стремились присоединить к своим владениям Грузию, Кабарду, Дагестан. С тем же не раз устремлялись в благодатный край и турки.

…Вот уже какой день штурмуют недруги сторожевой пост русских, охраняющих дорогу, что ведет на Кавказ. Однако сломить сопротивление защитников им не удается. Тут они призадумались: откуда в крепость поступает вода? Надо отвести ее. И вот один из турок-янычар посоветовал — не поить коня семь дней и тогда повести его вокруг крепости. Лошадь, утверждал старец, почует воду. Действительно, когда ее, чуть не умирающую от жажды, повели вдоль крепостного вала, она безошибочно нашла то место, остановилась и стала бить копытом землю.

Канаву, которая шла под землей, турки перекрыли. И хотя воды у осажденных не было теперь в достатке, они упорно продолжали защищаться.

Осада длилась дней двадцать. Наступил праздник — троица. День хмурился. К вечеру небо обложили тучи, пошел проливной дождь. Наутро ров наполнился водой. Это ободрило защитников гарнизона. Бой продолжался. С той и другой стороны было уже много убитых. И султан решил снять осаду. Отойдя под укрытие леса, турки расположились на отдых. И тогда ночью казаки напали на спавших в шатрах янычар и перебили их.

И всё же храбрый гарнизон того городка, что звался Терки, не смог отражать беспрерывные набеги кочевых орд, и казаки ушли из Чигим-Калы. Ушли, но не навсегда.

Что же было потом? По велению Ивана Грозного, чтобы утвердилась Русь на терских берегах, из Астрахани на Кавказ прибыл воевода Новосельцев, а с ним служивые казаки, мастеровые, холопы.

Крепость была восстановлена. В ней, по государеву указу, казаки вновь стали нести сторожевую службу. И только когда на терских рубежах появились многочисленные, хорошо укрепленные русские сторожевые посты, Чигим-Кала, или по-русски «заброшенная крепость», перестала существовать.

ШАЙТАН И БАГИШ

В те времена чечены в ущельях гор жили. Однажды под вечер в саклю к Ба́гишу гость пришел. Он поклонился и шапку на порог положил. Добродушный хозяин обнялся с ним и на ужин позвал. Окинув взглядом странника, Багиш заметил кончик пушистого хвоста, который торчал у гостя из-под штанины. «Шайтан это», — подумал Багиш и шапку его, как говорится, к рукам прибрал. А в те времена верили, что шайтаны души свои в шапки прятали.

— Ага, вот ты и попался! — сказал хозяин.

От ярости пришелец взревел и стал требовать возврата своей вещи. Но Багиш крепко держал в руках добычу. Чтобы ускользнуть из дома, гость обратился в змею, и та, злобно шипя, кинулась на хозяина. Откуда ни возьмись — кошка. Она как прыгнет на гадину ползучую и ну царапать ее когтями! Глядь, вместо змеи — снова шайтан. На этот раз щеки его ободранными оказались.

— Отдай шапку, Багиш!.. — взмолился шайтан. — Отпусти мою душу. Отпустишь — золота тебе кучу целую натаскаю.

Но так как всем известно, что больше черта и лодыря врать никто не умеет, Багиш сказал:

— Нет уж! Быть тебе, шайтан, год целый у меня на побегушках. Найдется работа и потруднее.

Убедившись, что чеченец ни шапку, ни, стало быть, душу не вернет, покорился нечестивый хозяину.

Как-то, когда уже прошел почти год, Багиш сказал шайтану:

— Ты что-то, смотрю, в последнее время ленишься. Гляди, если вовремя башню не построишь и дорогу с гор на равнину не выведешь, работать тебе у меня придется долго.

Уразумел нечестивый, что с хозяином шутки плохи, и стал трудиться от зари до зари. До обеда стены башни возводил, а после обеда на гору камни таскал. Носил-то как! Под мышкой. И всё бегом да бегом. Дорогу при луне прокладывал.

Башню-то черномазый на совесть сложил. И поныне высится она в горах у аула Арпа. Дорогу же, чертов сын, так сузил, что по ней только на ишаке пробраться можно. Идет эта дорога по горным перевалам, вниз не смотри — дух захватит. Выходит, поверил чеченец шайтану на слово. А зря. Похоже, шапку и запрятанную в ней душу прежде времени отдал. Сначала следовало бы дорогу посмотреть. Широка ли?

Долго потом Багиш по Черным горам ходил, все шайтана разыскивал, чтобы изловить обманщика да наказать. Но так и не нашел. Черт этот (а земля слухом полнится) будто из Чечни, с Черных гор, к нам в низовье реки подался, в непроходимые камышовые крепи…

В ПУТИ

20 апреля 1851 года молодой и неженатый еще Лев Толстой с братом Николаем, офицером Кавказской армии, выехал на Терек.

Долгими были их сборы и проводы в Москве. Затем бесконечные тряски на лошадях до Саратова и романтическое путешествие вниз по Волге.

До самой Астрахани плыли на плоту.

А затем… Крытая повозка, запряженная тройкой лихих коней, следуя из Астрахани, наконец подкатила к старинному селу Басы́. Здесь братья решили заночевать. Утром Толстые выкупались в речке. Гостеприимный рыбак Ефим Дорошенко пригласил их к себе в шалаш, попотчевал севрюжатиной. На вопрос барина Николая: «Какая дичь в этих краях водится?», ответил: «В лоховнике уйма фазанов. Сеть расставлю, а под нее проса насыплю. Они увидят зерно, обязательно на дармовщинку cлетятся и запутаются. Одних на волю пущу, а другим, кои пожирнее, головы пооткручиваю, ощиплю, распотрошу и в котел… Кабаны в здешних местах водятся. Едят они корни чакана, сало толщиною в три пальца наедают. Немало в степи и волков. Дюже они чабанов обижают, барашков задирают среди бела дня. Другой животине тоже спуску не дают. Там вон, на шляху, лошак ими свален. Еще солнышко не успеет сесть, а они сбегутся — и ну зубами клацать. Когда наедятся, сядут и так завывают… аж страх берет».

В полдень, отслужив молебен в церкви за благополучный путь через степь дикую и на всякий случай зарядив ружья, Толстые распорядились подготовить лошадей. Их путь лежал через Белое Озеро и Кизляр, до станицы Старогладковской. Здесь, в гарнизоне, где служил, будучи офицером, Николай, был призван в солдаты действующей армии и его младший брат Лев.

ТРИ МОНЕТЫ

Станичники и поныне всё еще рассказывают об одном таком случае.

…Чуток стемнело, девчат на станичной площади полным-полно собралось. Взялись они за руки и хоровод повели. А песни-то пели!.. Не тягучие какие-нибудь, жалобные, а веселые, задорные. Да так пели — аж за три версты слышно! После хоровода на вечерку шли. Чего греха таить, здесь и обняться, и поцеловаться с казаком можно. Уж такой обычай на Тереке испокон веку водится. Но вечер-то без сластей-закусок — что ложка сухая: рот дерет. А закусками в те времена называли орехи, конфеты, пряники мятные. Но где их взять? Ведь лавочник в долг не даст.

Думали, думали, как бы поживиться. И что же? Выход нашелся.

— Девоньки, слухайте, — вспомнила Марьяна, — бают, что у Максимовых в летней хате солдат разместился, да служивый-то не из холопов каких-нибудь, а барского роду. Толстым прозывают его… Ой, подруженьки, легок на помине. Гляди-ка, сюда идет. А ну-ка, в круг его!

Не успел барин сообразить, в чем дело, как оказался в хороводе. Молодые казачки, пройдя с припевками круга три, вдруг сомкнулись, и самая бойкая из них на ухо шепнула ему: «Хотя ты и не нашего роду, а люб казачкам. Слышь, барин, приходи на вечерку. Только с тебя на закуску задаток причитается». Полез он в карман и золотой вынул. Заявился на вечерку не один, а с усатым офицером, дружком своим. Вот тут-то и екнуло у молодого барина сердце при виде стройной казачки Зины. Уж больно красива она да нарядна! Пели, пели девушки песни, а потом гадать начали. И вышло на картах, что Зина должна поцеловаться с барином. Озорница смело подошла к нему, обвила шею и чмокнула молодца в пухлые губы. А когда вечерка кончилась, попросила барина проводить ее. У батькиной хаты, зайдя за плетень, со двора молвила ему: «Завтра чуть свет виноград иду резать, приходи».

На другой день, как только солнце согнало росу, вышел он на дорогу, ведущую к пруду, за которым начинались сады станичников, а за ними виноградники. Встал Толстой у дуба и красавицу поджидает.

И вдруг позади себя слышит легкий вздох. Обернулся — Зина стоит.

— Слухай, Левушка, не ты ли по дороге три золотицы обронил?

Смутился молодец, как маков цвет стал.

— Вот что, сердешный, возьми-ка эти деньги обратно. Сам знаешь, сегодня вечерки не будет. А если ты по какому-либо другому делу меня задарить задумал, так знай: у казачек за деньги любовь не покупают, отличиться надо…

Вскоре такая возможность представилась. За храбрость в боях у Ханкальского ущелья рядовой Толстой был весьма хвалён и произведен в офицеры. Весть эта быстрее ветра донеслась в станицу. Сюда же на отдых после боевых операций заявился и сам герой.

В воскресенье Зина пришла на вечеринку, но не одна, а вместе с курчавым парнем — тем самым, который этим же летом, будучи на Тереке, в ночном дозоре выследил переплывшего с неприятельской стороны на срубленном дереве абрека Юсуп-хана и полонил его.

Увидев Левушку, Зина что-то шепнула курчавому, оставила его и подошла к опечалившемуся Толстому, сказала:

— Пойдем, по станице побродим.

Во время прогулки она объяснила: «Люб ты мне, а замуж за тебя не пойду. Хотя вы, барин, и тот, курчавый, — оба джигиты, но ведь ты не казак, не нашего роду-племени…»

ДАРЕНАЯ ХАТА

— Как сейчас помню, — сказала мне бабушка Ярославна, — фамилия его — Толстой. Звали Левушкой. По характеру он душа человек был. Как-то по весне влюбился этот служивый в молодую казачку и стал за нею ухаживать. На посиделки по вечерам ходил, любовался девушкой. В садах бывал, вместе кисти виноградные резали.

Однажды назначил он ей свидание. Молодые простояли у пруда до самой зорьки: он всё руки́ ее просил. Девушка вроде бы согласилась стать женой молодого барина. Обрадованный желанным словом казачки, Толстой на другой же день лесу накупил, плотников нанял и начал хату строить, чтобы счастливо зажить под одной крышей с красавицей Зиной. Еще бы малость времени — и дом отстроил. А она передумала и согласие дала на помолвку с Лукашкой, отчаянным и озорным парнем. Казаки-то этого станичника Урваном звали, потому что он тонущего паренька из Терека «урвал», выхватил.

Узнав про измену, Левушка помрачнел. Вскоре его в Старогладковской не стало: барин оставил свою службу и в Москву укатил.

Станичники, бывало, соберутся, сядут на бревна и обязательно про него загутарят.

— Ишь ты, барин-то всё собирался в казаки записаться, — говорил дед Ярослав. — Не суждено, стало быть, ему казаком заделаться. Хату свою недостроенную не то чтоб какому богатею за хорошие деньги продать, а он возьми да и подари ее. И кому? Самой что ни на есть бедной вдове Федорке…

И поныне многие здешние старожилы помнят еще то место, где дареная хата стояла.

РОЖДЕНИЕ ПЕСНИ

В 1909 году в школу станицы Червленой пригласили глубокого старика Милованова.

— Дети, — обратился он к ребятам, — школа, в которой вы учитесь, построена в честь Михаила Юрьевича Лермонтова. И стоит она как раз на том месте, где был небольшой домик казака Догадина. А в домике вот что произошло. Тогда на Кавказе шла война. Долго не возвращался из боевого похода хозяин. Встревоженная этим молодая его жена наклонилась над колыбелью и стала причитать, жалуясь на тяжелую казачью долю — бесконечные боевые походы с постоянным риском для жизни.

Причитания Дуняши Догадихи слышал квартирант, и они глубоко запали ему в душу.

Как-то казачка ушла в сады. Ребенок проснулся и заплакал. Лермонтов подошел к люльке и начал убаюкивать малыша. Напевал, постоялец слагал стихи. И было в них много из того, о чем пела Дуняша. Так над зыбкою младенца родилась знаменитая лермонтовская казачья колыбельная.

Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки-баю.

Тихо смотрит месяц ясный

В колыбель твою.

Стану сказывать я сказки,

Песенку спою;

Ты ж дремли, закрывши глазки,

Баюшки-баю.

…Но отец твой старый воин,

Закален в бою:

Спи, малютка, будь спокоен,

Баюшки-баю.

Content

А. Ухин
Кольцо заветное

ОТ АВТОРА

ЛЕБЕДЬ

ЛОТОС

УТТА-АНДРАТА

БРАТ ОРЛА

ОСТРОВ ЗМЕИНЫХ ГНЕЗД

БАСОВА-ЗАЙСАН

КОЛЬЦО ЗАВЕТНОЕ

АСС-ТАРАХАН

ЧЕРТОВО ГОРОДИЩЕ

ЯНДЫКСКОЕ ЯБЛОКО

ТРАВЫ-ЛЕКАРИ

ЧИГИМ-КАЛА

ШАЙТАН И БАГИШ

В ПУТИ

ТРИ МОНЕТЫ

ДАРЕНАЯ ХАТА

РОЖДЕНИЕ ПЕСНИ