Джонатан Келлерман

Выживает сильнейший

Моим родителям — Давиду и Сильвии Келлерман

Автор приносит глубокую благодарность детективам Полу Бишопу и Вику Пьетрантони, а также доктору Дж. Дэйвиду Смиту

Глава 1

Виват, Голливуд!

Отполированные тысячами подошв, звездно поблескивали вцементированные тут и там в панели тротуара медные пластины с именами знаменитостей. Но настоящими звездами ночи были скорее торговцы дурманом, крепкие молодцы с накачанными бицепсами и подростки, пославшие к чертям дешевые идеалы своих родителей.

Всех их двадцать четыре часа в сутки гостеприимно принимала кофейня «Гоцзи», расположенная в северной части бульвара Голливуд между салоном татуировки и баром, где собирались фанаты-металлисты.

Размахивавший метлой мальчишка-мексиканец только повел головой, когда ровно в три часа ночи ко входу подкатила черно-белая патрульная машина. Документов у парня не было никаких, однако внезапное появление полиции ничуть не испугало его. Копам на иммиграционные порядки было наплевать. Пробравшись в Лос-Анджелес всего месяц назад, мальчишка быстро понял, что в этом городе всем на все наплевать.

Нолан Дал закрыл дверцу автомобиля и ленивой походкой вошел в кофейню с тем независимым видом, какой может позволить себе лишь молодой, атлетически сложенный мужчина, одетый в полицейскую форму с болтающимися на ремне дубинкой, рацией, фонариком и кобурой с девятимиллиметровым револьвером. Зал пропитался тошнотворным запахом подгоревшего масла, ковровая дорожка в проходе была покрыта отвратительными разводами. Дал выбрал столик в углу и принялся глазеть на сидевшую за кассой юную филиппинку.

В соседней кабинке о чем-то шептались двадцатитрехлетний сутенер Террел Кохрейн и одна из его подопечных, пухлощекая шестнадцатилетняя мать двоих детишек Джермадин Баттс, приехавшая недавно из Оклахомы. Пятнадцать минут назад парочка сидела за углом в принадлежавшем Террелу «лексусе», где Джермадин, приспустив чулок, с трудом нашла на лодыжке вену и закатила в нее пятнадцатидолларовую порцию плохо очищенного героина. Сейчас одуревший от наркотика организм требовал сахара, который она и пыталась извлечь из второго огромного стакана кока-колы, гоняя соломинкой кусочки льда.

Террел принял скатанную в шарик смесь героина с кокаином и ощущал себя сейчас в восхитительном состоянии идущего по проволоке канатоходца. Склонившись над столиком, он ковырял вилкой сыр, выкладывал на тарелке из колец жареного лука олимпийскую эмблему и делал вид, будто не обращает никакого внимания на сидящего неподалеку высокого светловолосого полисмена.

Нолану Далу и в самом деле было глубоко наплевать на обоих, равно как и на пяток других таких же фигур, расположившихся тут и там в ярко освещенной кофейне. Откуда-то лилась негромкая музыка. К столику Нолана с улыбкой подошла миниатюрная иссиня-черная официантка. Отмахнувшись от меню, он попросил принести кофе и кусок кокосового бисквита.

— В ночной смене новичок? — обратилась к нему на отличном английском с приятным певучим акцентом девушка. Она приехала в Штаты из Эфиопии пять лет назад.

Улыбнувшись, Нолан покачал головой. В Голливуде он работал по ночам уже третий месяц, просто до этого ни разу не заходил в «Гоцзи», балуя себя сластями в рекомендованной ему Уэсом Бейкером кондитерской Данкина на Хайленд-авеню. Копы и пончики. Ха-ха.

— Никогда не видела вас здесь раньше, офицер… Дал?

— Что ж, жизнь вечно подкидывает что-нибудь новенькое.

— Ну-ну. — Негритянка рассмеялась и направилась к стойке с пирожными. Посмотрев ей вслед, Нолан перевел взгляд своих голубых глаз на Террела Кохрейна.

Волосатое ничтожество.

Нолану было двадцать семь, и его представления о мире формировались главным образом под воздействием того, что он видел на экране телевизора. До прихода в полицию сутенеры для него ассоциировались с красными бархатными пиджаками и широкополыми, в перьях, шляпами. Довольно скоро Нолан понял, что в реальной жизни ни к чему нельзя подготовиться заранее.

Ни к чему.

Он рассматривал Террела и его шлюшку — явно несовершеннолетнюю. Этот месяц Террел не вылезал из болтавшихся на нем безвкусной расцветки шерстяных рубашек, из-под которых виднелась одна и та же черная майка. В прошлом месяце он казался вросшим в кожаный пиджак, а до этого походил на сына диктатора какой-нибудь африканской страны.

Под пристальным взглядом Кохрейн начал беспокойно озираться по сторонам, надеясь, что объектом внимания полисмена был не он, а тройка перешептывавшихся транссексуалов, с жеманным хихиканьем поедавших ломтики хрустящего картофеля. Как бы не так. Коп смотрел прямо на него и улыбался какой-то непонятной, почти печальной улыбкой. Что, черт возьми, могло это значить? Сбитый с толку, Террел вновь принялся крошить свой сандвич.

Официантка поставила перед Ноланом его заказ.

— Отлично, — с одобрением отозвался он, попробовав кусочек бисквита, хотя кокосовая начинка отдавала разбавленным аперитивом, а крем был похож на синтетический клей. Но Нолан и виду не подал — он с детства привык вместе с сестрой Хеленой и отцом врать матери, когда та ставила на стол свою неаппетитную стряпню.

— Что-нибудь еще, офицер?

— Нет, спасибо.

Только не с вашей кухни.

— Махните мне в случае чего.

Нолан улыбнулся.

Чему он так радуется, скотина, подумал Террел. Не иначе как заграбастал какого-то бедолагу, который уже с катушек падал.

Нолан откусил еще один кусок и опять улыбнулся.

Сутенер скосил глаза на свою соседку, чья голова почти уткнулась в стакан с колой. Еще несколько минут, сучка, и в машину — пора взбодриться.

Заметив, что Дал между тем покончил с бисквитом и уже допивал кофе, эфиопка вновь приблизилась к столику, готовая плеснуть в пластиковый стаканчик добавку.

Дрянь. К их кабинке второй раз она так и не подошла. Глядя на ее шевелящиеся губы, Террел поднес ко рту сандвич. Официантка вручила копу счет, и тот, покачав головой, произнес что-то и протянул бумажку в двадцать долларов. Сияющая негритянка отошла в сторону.

Сдачи не нужно, понял Террел. Выскочки всегда любят швыряться чаевыми. Да еще эти улыбочки — наверняка решил отпраздновать свой очередной успех.

Дал опустил взгляд в пустой стаканчик. Затем рука его под столом сжала какую-то штуку.

Револьвер.

И опять, уже в который раз, Кохрейн увидел на лице его улыбку. Коп показывает свою пушку!

Рука с револьвером выпрямилась.

Террел инстинктивно нырнул под стол, забыв о клевавшей носом Джермадин, хотя прежде он всегда выручал свою подружку в подобных ситуациях.

Движение сутенера не ускользнуло от глаз остальных посетителей: троих непонятных бесполых существ, полупьяного водителя-дальнобойщика и выжившего из ума беззубого девяностолетнего старика, седевшего в кабинке у входа. В следующее мгновение все сползли на пол. Только официантка, болтавшая со своей подругой-филиппинкой, окаменела у кассы.

Нолан Дал кивнул им обеим и улыбнулся.

Какая грустная улыбка, подумала негритянка, что это с ним?

Как бы в молитве, Нолан опустил веки. Затем глаза его широко раскрылись, он поднял револьвер и, не сводя взгляда с официантки, вложил ствол в рот. Плотно сомкнул губы, потянул в себя воздух. От ужаса девушка не могла пошевелиться. Успокойся, малышка, все в порядке, говорили глаза Дала. По-другому мне нельзя.

Симпатичное черное личико было последним, что он видел. Господи, каким же дерьмом здесь смердит. Нолан нажал на спуск.

Глава 2

О похоронах рассказала Хелена Дал, а остальное я узнал из газеты и от Майло.

Заметка о самоубийстве молодого полицейского заняла всего пять строк где-то на двадцать третьей полосе. Не было комментариев и в последующих выпусках. Нелепая и непонятная смерть не давала мне покоя, поэтому, когда через пару недель Майло позвонил и предложил встретиться с Хеленой, я сказал:

— Безусловно. Как ты думаешь, почему он так поступил?

— Понятия не имею. Может, Хелена как раз об этом и хочет поговорить. Алекс, Рик считает, что у тебя нет никаких обязательств перед нею, так что смотри сам. Хелена — медсестра в госпитале «Сидарс», раньше работала там же в отделении интенсивной терапии вместе с Риком. Ей просто не хочется иметь дело с психоаналитиками по вызову. Но имей в виду, что речь вовсе не идет о каком-нибудь близком друге.

— Полицейское управление провело свое расследование?

— По-видимому.

— О результатах ты ничего не слышал?

— Подобные дела делаются, как правило, тихо, да я и не вхож в те круги. Единственное, что говорят, так это то, что парень слыл странным. Спокойный, замкнутый, много читал.

— Читал, значит. Вот тебе и мотив.

— Смерть от самоанализа? — Майло хохотнул.

Я тоже рассмеялся. Но мысль такая у меня все же мелькнула.

* * *

Хелена Дал позвонила вечером, и мы договорились встретиться следующим утром у меня. Она явилась в точно назначенное время. Я увидел высокую привлекательную тридцатилетнюю блондинку с очень короткой стрижкой, в теннисных туфлях на босу ногу, одетую в джинсы и заправленную в них темно-синюю майку, открывавшую взору крепкие мускулистые руки. Загорелое, правильной овальной формы лицо, светло-голубые глаза и большой чувственный рот. Никаких украшений, даже обручального кольца нет. Энергично пожав мне руку, она попыталась улыбнуться и поблагодарила за то, что я нашел для нее время.

Мой новый дом строился с учетом того, что в нем же придется вести и прием пациентов, которых я провожу мимо японского садика и небольшого пруда с рыбками. Люди, как правило, останавливаются на минуту-другую, чтобы взглянуть на довольно редкие экземпляры и отпустить хоть какое-нибудь замечание, однако Хелена даже головы не повернула в их сторону.

В кабинете она села, выпрямив спину, и аккуратно сложила руки на коленях. Поскольку значительную часть моих пациентов составляют дети, в том числе и малолетние правонарушители, часть кабинета завалена всякими интересными штучками для игротерапии. Но игрушки тоже не привлекли ее внимания.

— Я впервые на подобном приеме, — заговорила Хелена низким грудным голосом, в котором слышалась известная властность. Эффективное подспорье для медсестры. — После развода я вообще ни с кем не разговариваю. Сама, если честно, не знаю, чего мне ждать от нашей беседы.

— Может, хоть что-то немного прояснится? — осторожно спросил я.

— Вы считаете это возможным?

— Всегда есть вероятность узнать нечто новое. Хотя на некоторые вопросы ответов просто не существует.

— Во всяком случае, вы говорите искренне. Ну что ж, в таком случае к делу?

— Если вы готовы…

— Не знаю к чему, но не тратить же время впустую. Вы… Основные моменты вам известны?

Я кивнул.

— Ничто не предвещало беды, доктор Делавэр. Он был таким…

На щеках Хелены я увидел слезы. А потом ее прорвало.

— Нолан был умным человеком, — сказала она, — действительно умным, блестящим. Никто бы не подумал, что он решит стать полицейским — я не хочу обидеть друга Рика, но согласитесь, когда мы говорим об интеллекте, то ведь не копа же приводить в качестве примера?

У Майло — ученая степень по филологии, но я промолчал.

— Значит, Нолан был интеллектуалом.

— Бесспорно.

— Что у него за образование?

— Два курса колледжа. Нортридж. Там его интересовала прежде всего психология.

— Но диплома он не получил.

— Ему было трудно… доводить начатое до конца. А возможно, что из чувства протеста — родители просто помешались на нашем образовании. Думаю, ему вполне могли осточертеть лекции. Я же на три года старше, и когда Нолан решил бросить учебу, я уже давно работала. Но никто не предполагал, что он уйдет в полицию. Замечу лишь, что в политическом смысле идеалы его становились все более консервативными, закон, так сказать, и порядок. И все же… с другой стороны, брату всегда была интересна… мразь.

— Мразь?

— Оборотная сторона вещей, всякие детективные штучки. Ребенком он обожал фильмы ужасов, особенно когда крутили самую жуть. Постарше, уже в школе, отрастил волосы, стал поклонником тяжелого рока, самого что ни на есть «хэви метал», таскал пять серег в ухе. Родители были уверены, что он записался в сатанисты или чего похуже.

— В самом деле?

— Кто знает? Вы же понимаете — родители…

— Они устраивали ему скандалы?

— Нет, это было не в их стиле. Старались не конфликтовать.

— Терпимость?

— Скорее, неуверенность в собственных силах. Нолан всегда делал что хотел… — она не закончила фразу.

— Где вы росли?

— В Вудленд-Хиллз. Отец был инженером в компании «Локхид», умер пять лет назад. Мать считалась патронажной сестрой, но никогда не работала. Ее тоже уже нет — сердечный приступ, пережила отца на год. Она не заботилась о своем здоровье. Умерла в шестьдесят, и наверное, ей повезло — хоть не узнала, что выкинул Нолан.

Руки Хелены задрожали.

— А другие родственники?

— Никого, только он и я. Жениться он так и не женился, я развелась, детей нет. Бывший муж — врач. — Она улыбнулась. — По специальности Гэри — пульмонолог. В целом неплохой парень, но ему втемяшилось в голову стать фермером, вот он и отправился в Северную Каролину.

— А вам сельская жизнь не по нутру?

— Нет. Да хоть бы и была. Все равно он не позвал меня с собой. — Она уставилась в доски пола.

— Значит, все свалилось исключительно на ваши плечи?

— Угу. Казалось, сойду с ума. А, ладно… В общем, довольно скоро Нолан превратился в обычного подростка — девчонки, спорт, занятия в школе, машина и прочее.

— Его по-прежнему влекло к оборотной стороне?

— Нет, наверное. Не знаю, с чего я об этом вспомнила. Почему, по-вашему, Нолан выбрал именно такой способ?

— Из табельного оружия?

— Я имела в виду — почему в баре, перед людьми? Как будто ему хотелось весь мир послать к чертовой матери.

— Этого тоже нельзя исключать.

— Как-то слишком уж по-актерски.

— В нем не было театральности?

— Трудно сказать. Он производил впечатление на окружающих — красивый, рослый. Таких парней замечают. Играл ли он на этом? Может, мальчишкой, и то самую малость. А взрослым? Видите ли, доктор, мы с Ноланом давно уже потеряли связь. Да и раньше-то никогда не были особо близки друг другу. А сейчас… — Опять слезы. — В детстве он обожал быть в центре внимания. Зато позже абсолютно ни с кем не хотел иметь дела, жил в своем собственном замкнутом мирке.

— Характер?

— Скорее, это связано с семьей. — Хелена отвела взгляд в сторону, потерла ладонями колени. — Когда мы с братом ходили в школу, отца лечили от депрессии шокотерапией. Нам ничего не говорили о том, что происходит, мы знали только, что на несколько дней ему нужно лечь в больницу. Мать рассказала обо всем лишь после его смерти.

— Сколько всего было курсов лечения?

— Три или четыре, не помню. Домой отец возвращался изнуренным, у него появились проблемы с памятью, как у тех, кто перенес сотрясение мозга. Врачи говорили, что их приборы и аппаратура намного совершеннее, чем раньше, но я убеждена, это именно электрошок разрушил его мозг. Отец медленно угасал. Он раньше срока вышел на пенсию, сидел дома, читал и слушал Моцарта.

— Метод электрошоковой терапии назначается лишь в тяжелых случаях депрессии.

— Наверное, только я ничего не замечала. Он всегда был человеком спокойным, застенчивым и ласковым.

— А как складывались его отношения с сыном?

— Ничего примечательного. Даже когда Нолану дарили подарки, это всегда было что-то типично мужское. Игрушечные машины, роликовые доски, спортивные игры. Отец полагал, что лучший способ восстановить силы — это… — тут она улыбнулась, — почитать книгу или послушать Моцарта.

— Были между ними конфликты?

— У отца ни с кем не было конфликтов.

— Как Нолан реагировал на смерть отца?

— На похоронах он плакал. Позже мы с матерью неоднократно пытались успокоить его, утешить, но он вечно замыкался в себе. — На мгновение Хелена смолкла. — Мне очень не хотелось устраивать Нолану пышные похороны, как это принято в полицейском управлении, — с салютом и прочей показухой. Да там никто со мной и не спорил. Похоже, все они даже обрадовались, что можно спихнуть с себя лишние хлопоты. Я кремировала тело. По завещанию, все свое имущество брат оставил мне, как и имущество родителей. Я пережила их всех.

— Что вы можете сказать о вашей матери? — Требовалось отвлечь ее от тяжелых мыслей.

— О, по сравнению с отцом она была куда более открытым человеком. Бодрая, веселая, оптимистичная натура. Наверное, поэтому сердце и не выдержало — все переживания она хранила в себе. — Руки Хелены вновь беспокойно задвигались. — Не хочу, чтобы у вас сложилось неправильное мнение о нашей семье. Мы жили самой нормальной жизнью. И Нолан тоже — ходил на вечеринки, бегал за девушками. Был обычным парнем, только чуть умнее сверстников. Учиться на «отлично» у него получалось без всякого труда.

— Чем он занимался после того, как бросил колледж?

— Валял дурака, сменил несколько рабочих мест. А потом вдруг позвонил мне и заявил, что окончил полицейскую академию. После смерти матери до этого самого дня я о нем ничего и не слышала.

— Когда же это было?

— Года полтора назад. Сказал, что учеба в академии оказалась для него примитивной шуткой, закончил ее лучшим в своей группе, а вообще звонит мне лишь предупредить, чтобы я не удивлялась, если увижу его за рулем патрульной машины.

— Он был сразу же направлен в Голливуд?

— Нет. Сначала нес службу в Вест-сайде. Поэтому и решил, что я встречу его на улице, возле госпиталя, где работаю. Он мог бы даже появиться у меня в реанимации — вместе с жертвой нападения.

Если увижу его за рулем машины. Все, что я до сих пор услышал от Хелены, походило не на историю семьи, а на воспоминания о встречах со случайными людьми. Глядя на горестное выражение ее лица, я подумал, что не мешает несколько сбавить темп.

— И все-таки, что ваш брат делал до своего прихода в Управление полиции Лос-Анджелеса?

— Был строительным рабочим, ремонтировал автомобили, ловил рыбу неподалеку от Санта-Барбары. Я помню, как мать хвасталась рыбиной, которую брат принес ей как-то в подарок. Палтусом. Она очень любила копченого палтуса, вот Нолан и постарался.

— Вы знаете что-нибудь о его взаимоотношениях с женщинами?

— В колледже у него были подружки, а потом — не знаю. Можно мне походить по комнате?

— Конечно.

Хелена поднялась, неуверенно сделала несколько шагов.

— Нолану все давалось без каких-либо усилий. Может, он так и хотел — пройти по жизни, выбирая самые легкие пути. Может, в этом-то и загвоздка. Он просто не был готов к проблемам, которые не умел решить сразу, одним махом.

— Как вы думаете, что это за проблемы?

— Понятия не имею. Так, вспомнила мелочи учебы. Когда я загибалась над задачами по алгебре, он мог танцующей походкой войти в комнату, посмотреть мне через плечо и тут же выдать правильный ответ. В то время ему было лет одиннадцать, если не ошибаюсь, а вот поди ж ты. — Напротив стеллажа с книгами Хелена остановилась. — Когда Рик Силверман назвал мне ваше имя, а затем рассказал о своем друге, у нас зашел разговор о полиции. По мнению Рика, это полувоенная организация. Но Нолану всегда хотелось выделиться из толпы. Что в таком случае привлекло его в столь конформистскую среду?

— Скажем, ему наскучило привлекать к себе внимание.

Она опять уселась.

— Не знаю, вполне вероятно, что меня привело к вам чувство вины за утраченную связь с братом. Но ведь он сам никогда не стремился к сближению.

— Даже если бы вы и были ближе, предотвратить случившееся все равно оказалось бы невозможно.

— Вы хотите сказать, что любая попытка остановить самоубийцу — пустая трата времени?

— Очень важно хотя бы постараться помочь человеку. После этого многим уже никогда не придет в голову мысль испытать судьбу еще раз. Но если принято твердое решение по собственной воле уйти из жизни, в конце концов так и произойдет.

— Я не знаю, какое решение принял Нолан. Я вообще его не знаю!

Хелена разразилась рыданиями. Когда они начали стихать, я протянул ей салфетку.

— Ненавижу слезы, — проговорила она, успокаиваясь. — Только не могу сдержаться.

Я промолчал, и после краткой паузы Хелена продолжила:

— Меня можно считать его палачом. После смерти матери юрист, заправлявший родительской недвижимостью, сказал, что каждый из нас должен написать по завещанию. Недвижимость — это слишком громко сказано. Домишко с кучей барахла. Мы с братом отдали его внаем, поделили деньги, а когда после развода я попросила у Нолана разрешения жить там и отсылать половину арендной платы ему, он отказался от денег. Заявил, что не нуждается в них, вообще ни в чем не нуждается. Может, это стало первым предзнаменованием?

Я не успел ответить, как Хелена вновь поднялась:

— Сколько у нас еще времени?

— Двадцать минут.

— Вы не обидитесь, если я уйду раньше?

Машину, коричневый «мустанг», она оставила не доезжая до дома, там, где дорога, широкой змеей спускаясь с Беверли-Глен, делает крутой поворот. В раскаленной утренней дымке плыл освежающий аромат хвои, поднимавшийся от росших в овраге неподалеку сосен.

— Спасибо вам. — Хелена открыла дверцу автомобиля.

— Захотите приехать еще раз?

Она села за руль и опустила боковое стекло. Машина вылизана до блеска и абсолютно пуста, если не считать двух белых медицинских халатов на вешалке у задней дверцы.

— Можно мне связаться с вами чуть позже? Я не помню своего графика дежурств.

Ария «не беспокойтесь, я сам вам позвоню», только исполненная в нарушение всех традиций не врачом, а его пациентом.

— Конечно.

— Еще раз спасибо, доктор Делавэр.

Машина сорвалась с места, а я направился в дом, размышляя над скудной информацией, поступившей в мое распоряжение.

Нолан слишком умен — для полисмена. Но, в конце концов, не один он среди них такой умный. Остальное же: тренированное тело, мужественность, стремление доминировать, интерес к темной стороне жизни — все это отлично вписывается в полицейский стереотип. Несколько лет шатаний, прежде чем осесть на постоянной государственной должности, гарантирующей неплохую пенсию. Отдающие правизной политические взгляды — вот об этом хорошо бы узнать поподробнее.

По словам сестры, одно время в семье имели место довольно серьезные психологические проблемы. Заметим, что брат Хелены среди своих коллег слыл парнем «со странностями».

Подобная оценка могла, по сути, способствовать закреплению чувства отчужденности, выросшего из специфики самой работы.

Сдается, что Нолан всю свою жизнь только тем и занимался, что отчуждал, отгораживал себя от мира.

Поэтому, как бы ни поражена была его родная сестра, ничего удивительного ее информация не содержит.

Равно как и ничего такого, что могло бы пролить хоть какой-то свет на причину, заставившую Нолана сунуть в рот дуло собственного револьвера.

И не похоже, что в ближайшее время мне удастся приблизиться к решению этой загадки. Поспешность, с какой Хелена распрощалась, свидетельствовала: визит ее был первым и последним.

Глава 3

Майло позвонил два дня спустя, в восемь утра.

— Опять мне подсунули висяк, Алекс. Пока я не уверен, что смогу ответить услугой на услугу. Хотя в последнем деле мы заработали с тобой кое-какие очки, может, они нам и зачтутся.

Последним делом было убийство профессора психологии — дамы, забитой ножами в нескольких метрах от ее дома в Вествуде. После нескольких месяцев бесплодных усилий шефы спихнули расследование на Майло — в наказание за то, что в Управлении полиции города Лос-Анджелеса он был единственным детективом, открыто признавшим себя геем. Вдвоем нам удалось раскопать некоторые интересные детали из жизни жертвы, и дело благополучно закрыли.

— Ну, не знаю. Какого черта тогда я буду оказывать услуги тебе!

— Наверное, из-за того, что я такой славный? — Он рассмеялся.

— Попытка не засчитана. Попробуй еще раз.

— Потому что ты имеешь дело с психами и славишься необычайной терпимостью?

— Не напрашивайся на неприятности! Что у тебя там?

— Ребенок, Алекс. — Я услышал его вздох. — Пятнадцатилетняя девочка.

— О!

— Я знаю, как ты к таким вещам относишься, но тут дело по-настоящему серьезное. Если сможешь выкроить время, я был бы весьма признателен.

— Давай, — бросил я в трубку. — Приезжай.

* * *

Майло стоял на пороге с кучей папок, одетый в яркую расписную рубаху, которая каждому встречному сообщала о необычных вкусах ее владельца, мятые коричневые джинсы и поношенные тяжелые ботинки армейского образца. Вес моего приятеля стабилизировался где-то около двухсот сорока фунтов, более или менее равномерно распределенных по центру его рослой фигуры. Прическа недавно подновлена в обычном для него стиле, хотя два этих понятия, Майло и стиль, явно исключали друг друга: волосы почти сведены на нет сзади и с боков, торчат дыбом на макушке и длинными сосульками свисают с висков. Седина отвоевывала все большие пространства, а сосульки, как им и положено, уже стали белыми. Будучи на девять месяцев моложе меня, Майло временами казался живым воплощением быстротечности времени.

Он опустил коробку с папками на кухонный стол. Лицо мелово-бледное, в глазах — ни искорки. Длинной была для него сегодняшняя ночь, да и предыдущая, видимо, тоже. Не сводя взгляда с холодильника, Майло хмуро проговорил:

— Мне что, диктовать заказ по буквам?

— Еда или питье?

— Я принял дело к расследованию еще вчера, в шесть вечера.

— Значит, то и другое вместе.

— Еще бы — ты же врач! — Потянувшись, Майло сел на жалобно скрипнувший под ним стул.

Я приготовил ему сандвич с холодной телятиной, налил из пакета огромную кружку молока. С громким сопением Майло принялся удивительно быстро поглощать еду. Стоявшая чуть в стороне коробка едва не лопалась от бумаг.

— Данных, похоже, хватает.

— Не путай количество с качеством. — Он отодвинул тарелку и принялся доставать из скоросшивателей пачки листов, раскладывая их аккуратными стопками.

— Имя жертвы — Айрит Кармели. Пятнадцать лет, некоторая задержка умственного развития. Тринадцать недель назад похищена и убита во время школьной экскурсии в горы неподалеку от Санта-Моники, там нечто вроде небольшого заповедника. Школа, где она училась, организует подобные выезды ежегодно, просто чтобы доставить детишкам немного радости.

— Ученики все с задержкой развития?

— Да, у каждого какие-нибудь проблемы. Это специализированное учебное заведение. — Он провел ладонью по лицу. — Общая картина выглядела так: дети приехали на заказанном школой автобусе и углубились на территорию в глубь парка примерно на полмили. Лес там довольно густой, но для новичков вдоль тропинок везде понатыканы указатели. Около часа ребятишки носились по кустам, потом перекусили, сделали свои мелкие дела и погрузились в автобус. На все ушло часа два. Во время переклички обнаружилось, что Айрит нет. Бросились искать ее, но не нашли. Сообщили по девятьсот одиннадцать в Вестсайдское отделение Службы спасения, те прислали два отряда поисковиков, но и они остались ни с чем. Запросили помощь у подразделения с собаками. Прошло полчаса до их прибытия, и еще полчаса было потрачено на новые розыски. В конце концов тело девочки нашли в миле от автобуса в сосновой рощице. На трупе никаких внешних признаков насилия: опухолей, кровоподтеков, ушибов, ни капли крови. Если бы не положение тела, можно было бы подумать, что с ней случился какой-нибудь припадок или что-то вроде этого.

— Ты имеешь в виду изнасилование?

— Нет, сейчас покажу. Коронер обнаружил ссадины на подъязычной кости и глоточных мышцах. Никакого секса.

— В таком случае удушение. Но почему отсутствуют внешние признаки?

— Коронер сказал, что это бывает, когда орудие удушения имеет большую площадь соприкосновения с тканями, ну, скажем, что-то типа скатанного валиком и засунутого в рот полотенца или руки в перчатке. У них это называется «задушить нежно».

Скорчив гримасу, Майло открыл папку с фотоснимками в прозрачных пластиковых кармашках. На некоторых оказался запечатленным окружающий место страшной находки лес. Остальные были куда хуже. Худенькая и светловолосая, в блузке со скромной отделкой вокруг воротничка и коротких рукавов, в выцветших джинсах, белых носочках и кроссовках из дешевого пластика, девочка с ее неловко выпирающими суставами — следствием ускоренного роста скелета — казалась тщедушной и беззащитной. Я дал бы ей от силы лет двенадцать, но уж никак не пятнадцать. Она лежала спиной на бурой земле, разбросав полусогнутые руки в стороны, но со сведенными вместе ногами. Слишком симметричная для падения поза. Чересчур.

Я склонился над крупным снимком лица. Веки сомкнуты, рот чуть приоткрыт. Длинные, сильно вьющиеся волосы разметаны по земле.

Опять неестественно.

Кто-то решил развлечься… поиграть.

Вновь фото в полный рост. Руки опущены к бедрам, лежат раскрытыми ладошками вверх, как бы спрашивая: почему?

На белом личике неясные сероватые полосы перемежаются с отчетливыми светлыми пятнами — тени от листьев и солнечные зайчики.

Ощутив тяжесть в груди, я хотел было закрыть папку, как вдруг заметил за правым ухом девочки маленький розовый кружок.

— Что это?

— Слуховой аппарат. Ко всему прочему Айрит была и глухой. Частично на одно ухо и полностью на другое.

— О Боже! — Я закрыл папку. — Айрит Кармели. Итальянка?

— Израиль. Ее отец — какая-то шишка в израильском консульстве. Вот почему там в Управлении все с ума сходят, чтобы вытянуть хоть одну ниточку.

— Прошло больше трех месяцев. В газетах я не встретил об этом ни слова.

— И не встретишь. Прессе ни о чем не сообщалось. Дипломатический этикет, видишь ли.

— Да, и в самом деле висяк. Абсолютно холодный.

— То есть настолько, что хоть в меха кутайся. Только это не поможет. Еще что-нибудь скажешь?

— Он никуда не торопился. Я имею в виду, что девочка была похищена почти сразу после прибытия. Когда ее видели в последний раз?

— Никто не знает. После того как детишки высыпали из автобуса, начался, сам понимаешь, кавардак. Ведь не ожидалось никаких неприятностей — они выезжали туда раньше, и с детьми ничего не случалось.

— Как убийце удалось пробраться туда незамеченным?

— По одной из боковых дорог, наверное. Их там хватает: со стороны Вэлли, потом от Санта-Моники плюс еще развилки в конце бульвара Сансет. Заметь, что дороги и зона пеших прогулок везде разделяются широким поясом зелени с отдельными разрывами, так что подонок, будь он на машине или на своих двоих, должен хорошо ориентироваться на местности. Если он прибыл на колесах, автомобиль ему пришлось оставить где-то довольно далеко, поскольку в пыли проселков поблизости от места убийства не было обнаружено никаких следов шин.

— Итак, он паркуется, проходит сквозь заросли и отыскивает полянку, откуда может следить за детьми. А на более отдаленных дорогах что-нибудь заметили?

— Ничего особенного — по ним слишком интенсивное движение. К тому же никто не бросился сразу изучать каждый дюйм, ведь поначалу все были просто заняты поисками отставшего ребенка, мысль о преступлении никому и в голову не приходила. Позже, когда к учителям, спасателям и поисковикам с собаками присоединился отец девочки и сонм его сослуживцев, там вообще невозможно стало что-либо распознать.

— Какие-нибудь детали были на месте преступления?

— Фактически ничего, за исключением мелких обломков веток, про которые лаборатория говорит, что вместе они могли составлять нечто вроде метлы или веника. Видимо, эта тварь еще и подмела за собой.

— Аккуратист. Это соотносится и с тем, как он расположил тело.

Я заставил себя еще раз всмотреться в фотоснимки, пытаясь представить склонившееся над девочкой дьявольское лицо, хотя и знал, что мы имеем дело вовсе не с демоном, а с человеком. Натурой артистической. Предусмотрительной. Аккуратной.

— Удушение и последующее размещение тела жертвы обычно свидетельствуют об изнасиловании. Есть ли уверенность в том, что его не произошло?

— Полная. Она была и осталась девственницей. А потом ты и сам знаешь, как насильники обходятся с телом: раздвигают жертве ноги, выставляя гениталии на всеобщее обозрение. Тут же все наоборот, Алекс. Когда я увидел первый снимок, поза показалась мне просто нереальной, будто лежит кукла.

— Игра в куклы, — слова эти почему-то получились у меня хриплыми.

— Прости, что пришлось взвалить на твои плечи еще и это.

— Насколько умственно отсталой она была?

— В деле утверждается, что «незначительно».

— Похищена и унесена на милю от сверстников. Сколько она весила?

— Восемьдесят фунтов.

— Значит, мы имеем дело с выносливым типом. Не могло ли случиться так, что девочка сбилась с тропинки и сама угодила в его лапы, что ей, так сказать, не повезло?

— Такая возможность тоже рассматривается. В соответствии с другой он выбрал жертву, руководствуясь какими-то мотивами. Если никто не слышал криков, то, вероятно, он прикрыл ей рот ладонью и потащил в сторону. Причем зажал не очень сильно — на коже ни царапин, ни даже следов пальцев.

— То есть ничто не указывает на то, что девочка сопротивлялась?

Майло покачал головой.

— А не была ли Айрит еще и немой?

— Говорить она умела, хотя и не слишком внятно. В основном на родном языке, иврите.

— Но кричать-то могла?

— Полагаю, да. — Майло допил молоко и смял пакет.

— Видимо, он исподволь выбирал жертву. Отыскивал самого слабого ягненка в стаде. Сколько всего детишек приехало?

— Сорок два школьника. Плюс четыре учителя и двое их помощников. Некоторые ребята были в инвалидных колясках и требовали особого присмотра. Тем большей свободой пользовались все остальные.

— И все же — столько народу и никто ничего не видел?

Указав на папки, Майло вновь качнул головой.

— Со всеми переговорили по два-три раза. С учителями, водителем автобуса, детьми — в той мере, в какой они могли отвечать.

— Часто школа организует подобные выезды?

— Раз в год на протяжении последних пяти лет.

— Администрация парка знала о предстоящей экскурсии?

— Да, туда приезжают из многих школ округи, и администрация всегда в курсе.

— Выходит, человеку, имеющему отношение к парку, не составило бы особого труда выяснить, когда и куда должны приехать больные дети. Легкая добыча.

— Приехавшие на место первыми Горобич и Рамос опросили всех школьных работников и сотрудников парка, включая и бывших. Единственное, что они раскопали, было давно закрытое дело против старой супружеской пары садовников, обвиненных когда-то в жестоком обращении с собственными детьми. Но и у них на тот день абсолютное алиби.

— Тщательно поработали, ничего не скажешь.

— Оба достаточно опытны, а поскольку преступление совершено против ребенка, отец которого к тому же дипломат, расследование было сразу взято под особый контроль. Как бы то ни было, результат остался нулевым, обоих отозвали и посадили на кражи автомобилей. Телефоны в Управлении надрываются от звонков.

— И начальство решило заменить двух детективов одним? Мне известны твои таланты, но…

— Да-да, я задал им тот же вопрос. Лейтенант только пожал плечами и спросил: «Как, Стерджис, разве ты не считаешь себя гением?» Не могу придумать ничего другого, кроме того, что израильтяне решили потихоньку убрать из нашей команды всех, кого считают ничтожествами, и не допустить утечки информации, которая подскажет какому-нибудь арабскому террористу идею открыть сезон охоты на детей других дипломатов. Относительно же того, почему выбор остановили на мне, — Майло пожал плечами, — скажу только, что, возможно, начальство вспомнило о деле Дивэна.

— Другими словами, ты обязан размотать все быстро и без лишнего шума. Ответственная миссия.

— От нее разит безысходностью, Алекс. Такое чувство, что кто-то просто подставил меня. Уж слишком много улыбок расточал лейтенант. — Майло принялся барабанить пальцами по картонной коробке.

Я раскрыл новую папку. Страница за страницей шли протоколы опросов членов семьи, школьных учителей. Полицейская поэма в прозе. Выплеснутая на бумагу человеческая боль без намека на сколь-нибудь стоящую информацию. Папка отправилась в коробку.

— Так, — буркнул Майло, — что еще мы имеем?

— Методичный, последовательный и трусливый. Может принадлежать к типу тех, кто предпочитает действовать на природе. Физически крепок. Возможно, был в детстве надоедливым ребенком, склонным к подглядыванию, с одной стороны, и выставлению себя напоказ — с другой. Достаточно умен, чтобы выждать, выбирая жертву, и затем замести за собой следы. Не исключено, что в повседневной жизни — педант. Насиловать жертву не захотел, ощущение опасности и погони было, видимо, для него более приятным. Главное — выследить дичь и загнать ее в угол.

Отыскать самого слабого в стаде…

— Не могу понять одного, — продолжал рассуждать я, — если он и в самом деле сознательно выбрал Айрит — то почему именно ее? Из всех детишек ее одну?

— Хороший вопрос.

— Тебе не кажется, что это может быть как-то связано с должностью ее отца?

— Отец утверждает, что нет. Если бы подоплека была политической, израильтяне приняли бы меры личной безопасности.

— Как дочь дипломата, обучалась ли Айрит каким-нибудь приемам самозащиты? А может, особенности развития сделали девочку более легковерной и наивной, чем следовало быть ребенку ее возраста?

— Горобич сказал, что спрашивал ее отца об этом, но тот только отмахнулся от него, подчеркнув: убийство никак не связано с внутренним миром его дочери. Еще он заметил, что Лос-Анджелес — это дырка в заднице человечества, где полно маньяков и никто не может чувствовать себя в безопасности.

— И никого от этих слов не передернуло — как же, важная птица.

— Да, к тому же Горобич и Рамос фактически были согласны с ним. Как-то не походило, чтобы все дело упиралось в девочку. Скорее, какой-то долбаный извращенец сидел в кустах в ожидании любой маленькой и беззащитной жертвы. Как ты сам заметил, ему захотелось поиграть. Все было как бы понарошку. Господи, как я его ненавижу.

Майло заходил по кухне, раскрыл холодильник, заглянул в него, хлопнул дверцей и уставился в окно.

— С родителями ее ты виделся? — спросил я.

— Звонил. Отец обещал сообщить, когда сможет встретиться.

— Три месяца без каких-либо известий. Их скорбь легко могла уже перейти в ярость. Разговор с ними предстоит тяжелый.

— Да, — согласился Майло. — Но до этого время еще есть. А вот деревья лишены нервов, так почему бы нам не съездить на место?

Глава 4

Нам потребовалось менее получаса, чтобы, свернув с бульвара Сансет направо и оставив сбоку Пасифик-Палисейдс, добраться до парка. Никаких табличек или рекламных щитов — люди, которые уважают и любят природу, не станут портить ее приметами цивилизации.

Небольшая улочка, застроенная средних размеров особняками в стиле ранчо, незаметно влилась в сужавшееся шоссе. Жесткие, как щетки, ветви густого кустарника непременно оставили бы на бортах школьного автобуса свои отметины.

Выкрашенные в горчично-желтый цвет металлические ворота были закрыты на задвижку, но не заперты. Первое увиденное нами объявление оповещало посетителей о времени доступа в парк. До открытия оставался еще час. Я выбрался из нашей машины, на которой не было номерного знака, распахнул ворота, и мы въехали на территорию. Кустарник вдоль извилистой дороги сменился хвойными деревьями: сосны, кедры, кипарисы. Они росли так тесно, что образовывали настоящую стену — рельефную, темно-зеленую, почти черную. За ней могло скрываться что угодно.

Асфальт внезапно кончился, и машина въехала на довольно просторную поляну, напоминавшую по форме ложку. Земля, расчерченная запылившимися белыми линиями, поделена на одинаковые прямоугольники — стоянка. Майло заглушил мотор. Ближе к лесу тянулась полоса высохшей, вытоптанной травы футов десять шириной, на которой стояли три шатких складных столика, газонокосилка и несколько набитых, по-видимому, травой и мусором глянцево-черных пластиковых мешков. Дальше начиналась чаща.

Следом за Майло я направился к вкопанному у начала размокшей от росы тропинки шесту с двумя расположенными одна под другой табличками. Надпись на верхней гласила: ПРИРОДНЫЙ ПАРК. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ СХОДИТЕ С ТРОПЫ. Стрелка указывала налево. Нижняя, разрисованная от руки различными по форме листьями, дикими ягодами, белками, зайцами и прочей мелкой лесной живностью, предупреждала о том, что с началом весны, когда дни становятся все длиннее и жарче, из своих нор выползают на поверхность ядовитые гады.

Мы зашагали вниз по спускавшейся длинными ступенями вдоль пологого склона тропинке. Вскоре в стороны от нее побежали другие, часто едва приметные дорожки. Сквозь густую зелень лишь местами падал на землю луч солнца.

На ходу мы оба молчали. Я продолжал строить свои теории, и Майло, судя по выражению его лица, был занят тем же. Минут через десять он свернул с тропы и углубился в лес. Аромат хвои усилился, напомнив своей резкостью пронзительный запах из аэрозольного баллончика с освежителем воздуха. Землю под ногами покрывал слой иголок, то и дело приходилось наступать на шишки.

Прошло довольно много времени, прежде чем Майло подошел к небольшой и ничем особо не примечательной полянке. Точнее, не полянке даже, а какой-то прогалине меж огромных, с потрескавшейся корой стволов старых сосен, выстроившихся подобно колоннаде греческого храма. Впечатление было такое, что находишься в помещении. Комната под открытым небом.

Крипта для жертвоприношений.

Чертог смерти… Я произнес эти слова вслух, но Майло на них никак не отозвался.

Издалека доносилось пение птиц и жужжание насекомых. Деревья, только стволы деревьев вокруг, за которыми ничего не видно, ни дорог, ни тропинок.

Большим пальцем Майло ткнул куда-то за плечо.

— Чаща заканчивается метрах в трехстах отсюда. Потом начинается пустошь с дорогами, за ней горы и опять дороги. Некоторые из них выходят на шоссе, но большинство обрывается тупиками. Вчера я тут все облазил, на машине и пешком, но не заметил ничего интересного за исключением белок да пары крупных ястребов. Они кругами парили в вышине, и я еще подумал, что они высмотрели какую-нибудь поживу, но ошибся. Там тоже было пусто. Других хищников тут нет.

Я обернулся. За густой растительностью ни намека на просвет.

— Как поступили с телом девочки?

— Доставили самолетом в Израиль и похоронили. Летала вся семья. Пробыли там с неделю, затем вернулись.

— По еврейским обрядам траур длится неделю.

Он вопросительно поднял брови.

— Когда-то работал в отделении раковых больных, — пояснил я.

Майло зашагал по прогалине, его фигура казалась несоразмерно огромной в тесном замкнутом пространстве.

— Тихое местечко, — заметал я. — Всего миля от автобуса, и так уединенно. Он наверняка хорошо знал окрестности.

— Беда в том, что это не сужает круг поисков. Здесь вечно полно народу.

— Но в тот день, к сожалению, поблизости не случилось ни души. Хотя, с другой стороны, может, кто-то и был.

— Что ты имеешь в виду? — Майло остановился.

— Молчание прессы. Кому известно, что именно нас здесь интересует?

Он задумался.

— Нужно посоветоваться с родителями. Только, боюсь, все равно поздно.

— Может, тебе удастся склонить их к компромиссу, Майло. Пусть газеты сообщат об убийстве, не называя имени жертвы. В общем-то, шансов мало, я согласен.

Майло пнул ногой ствол, забормотал что-то и вновь принялся мерять шагами землю.

— Что-нибудь еще у тебя есть?

Я качнул головой, и мы тронулись в обратный путь. Вдоль стоянки, толкая перед собой стрекочущую газонокосилку, расхаживал темнокожий мужчина в комбинезоне цвета хаки. Он бросил на нас мимолетный взгляд и продолжал заниматься своим делом. Лицо его было скрыто под длинным козырьком бейсбольной шапочки.

— Даром съездили? — спросил Майло, трогая машину с места и разворачиваясь.

— Кто знает.

— У тебя найдется время посмотреть папки?

— Сколько угодно. — Перед глазами стояло лицо Айрит Кармели.

Глава 5

Наблюдатель

Он был абсолютно уверен в том, что посетители не обратили на него никакого внимания.

Прождав двадцать минут после того, как машина без номерного знака скрылась из виду, темнокожий мужчина завязал горловину последнего мешка с листьями и травой, выключил газонокосилку и потащил ее за собой в сторону желтых ворот. Пройдя через них, отбросил ненужную штуку на обочину дороги. Служителям парка не было дела до инвентаря. Какой там порядок.

Полные простофили. Да, девочке не повезло.

Но косилка свою роль сыграла. Удачное дополнение к униформе.

Как обычно, комбинезон полностью оправдал себя: греби свой мусор, и никто головы к тебе не повернет.

Его машина, серая «тойота-крессида» с фальшивыми номерами и наклейкой «инвалид» на ветровом стекле, стояла у третьего от ворот парка перекрестка. В ящичке под водительским сиденьем — полуавтоматический пистолет, девять миллиметров.

Гибкий и стройный, он легким шагом приближался к автомобилю. Нажав на кнопку брелка, отключил противоугонную сигнализацию, неприметно оглянулся по сторонам и сел за руль. У въезда на бульвар Сансет свернул на восток.

Туда же, куда и они.

Детектив и псих — и ни один из них не удостоил его даже взглядом!

Первый — грузный, с огромными руками и ногами, с покатыми плечами — походил на перекормленного быка. И лицо у него шишковатое, бычье, нет — носорожье.

Удрученный носорог. Он уже потерял всякую надежду. Интересно, как это его репутация уживается с таким пессимизмом? А может, одно дополняет другое? Сомнений нет, он — профессионал, значит, понимает, как мало теперь у него шансов узнать истину. Но сделало ли это его более трезвомыслящим?

Со вторым — психиатром — несколько иначе. Насторожен, весь начеку, глазами стреляет по сторонам — бьет навскидку.

Помельче детектива и куда свободнее в движениях. Ростом пять футов десять дюймов, может, чуть ниже. Ходит легко. Повадки кошки.

Из машины выбрался еще до того, как детектив успел выключить двигатель. Не терпится? Достижений захотелось?

В отличие от спутника следит за своей внешностью. Стройный, волнистые темные волосы. Длинноваты, но совсем недавно аккуратно подровнены. Чистая гладкая кожа, квадратная челюсть. Глаза — светлые, огромные.

Ищущие глаза.

Если он таков и со своими пациентами, то как ему удается успокоить их?

Может, у него их и немного.

Мнит себя детективом.

В белой майке под голубой ветровкой, в отглаженных брюках — он походит на университетского профессора, пытающегося выглядеть этаким рубахой-парнем.

Подобные типы вечно ладятся под прямодушных, для которых все люди равны, но сами они прекрасно отдают себе отчет в собственном превосходстве и умеют держать дистанцию.

Интересно, подумал темнокожий, псих и в самом деле такой? Направляясь в сторону Брентвуда, он опять принялся размышлять о быстрой, стремительной походке второго объекта своих наблюдений.

Да, энергии ему не занимать.

За все это время никто даже не приблизился к разгадке того, что случилось с Айрит.

Но псих рвется вперед — похоже, он оптимист.

Или же дилетант, наивно верящий в то, что умнее его — нет.

Глава 6

Высадив меня, Майло отправился в Управление. Еще на ступенях лестницы, ведущей ко входу, я услышал визг циркулярной пилы, развернулся и зашагал через сад к мастерской, которую Робин устроила позади дома. У двери тявкал Спайк, наш маленький французский бульдог, посматривая на меня влажными бусинами глаз. Проходя мимо, я потрепал его по загривку.

Мастерская занимала маленькую крытую черепицей пристройку под белой, как и сам дом, штукатуркой. Я вошел. Падавшие через широкие окна косые лучи солнца наполняли помещение светом. Вдоль стен комнаты расставлено множество гитар на различной стадии завершения; воздух напоен острым ароматом свежераспиленного дерева. Робин стояла у рабочего стола, направляя под диск пилы кленовую доску. Пришлось дожидаться, пока она покончит с этим и выключит рубильник. Ее золотисто-каштановые волосы были собраны в пучок, фартук покрыт слоем мельчайшей древесной пыли. Майка намокла от пота.

Отряхнув руки, Робин улыбнулась. Я сделал шаг и поцеловал ее в щеку. Она чуть отвела голову, чтобы тыльной стороной ладони смахнуть проступившие на лбу капельки.

— Удалось что-нибудь узнать?

— Нет. — Я кратко рассказал о поездке в парк, о спрятанной между соснами прогалине. Улыбка сошла с ее лица.

— Ужас! Теперь всем родителям по ночам будут сниться кошмары. Что ты намерен делать дальше?

— Майло просил меня ознакомиться с материалами.

— Давненько тебе не приходилось заниматься такими задачами, Алекс.

— Согласен. Приступлю-ка я прямо сейчас, если ты не против.

Выходя из мастерской, я чувствовал на себе ее взгляд. Через три часа мне стало известно, следующее:

Мистер и миссис Зев Кармели арендовали дом на приличной улице в Беверливуде. Сейчас они жили там с единственным теперь их ребенком, семилетним сыном по имени Одид. Мистеру Зеву Кармели тридцать восемь лет, родился он в Тель-Авиве, чиновник дипломатической службы. Супруга Лора четырьмя годами моложе, уроженка Марокко, но росла и воспитывалась в Израиле. Преподает иврит в еврейской дневной школе района Вест-сайд.

Семейство прибыло в Лос-Анджелес двенадцать месяцев назад из Копенгагена, где Кармели три года проработал в качестве атташе израильского посольства. За два года до этого он служил в посольстве в Лондоне, защитил в Лондонском университете докторскую по международным отношениям. Сам глава семьи, его жена и сын Одид свободно говорят по-английски. Айрит, по словам отца, умела «относительно неплохо изъясняться».

Вся дальнейшая информация о дочери записана со слов мистера Кармели.

Проблемы со здоровьем начались у девочки после перенесенного в шестимесячном возрасте гриппа. Отец считал Айрит «несколько незрелой, но всегда примерной девочкой». Термин «задержка умственного развития» в бумагах не встретился мне ни разу, только в представленном школой, официально именовавшейся «Центром развития», отчете успеваемости фиксировались «множественные трудности в учебе, значительное повреждение слуха, включая полную глухоту правого уха и некоторое — вплоть до среднего — замедление процесса развития».

Как Майло и говорил, Кармели упорно настаивал на том, что никаких врагов в Лос-Анджелесе у него нет, и наотрез отказался отвечать на вопросы, связанные с его работой или о политической ситуации на Ближнем Востоке.

В своем отчете детектив Дж. Горобич пишет:

Отец жертвы заявил, что его работа заключается в «координации деятельности консульства». Когда я попросил его привести пример, он сослался на организацию весной прошлого года парада в честь Дня независимости Израиля. На просьбу пояснить подробнее мистер К. ответил, что мероприятий, за организацию которых он отвечал, было куда больше, но парад являлся самым важным из них. Затем я спросил, не считает ли он вероятной определенную связь между случившимся с его дочерью и собственным служебным положением, политическими взглядами и родом деятельности. Заметно нервничая, мистер К. заявил буквально следующее: «Никакая это не политика, а бесчинства какого-то психопата! У вас в Америке их хватает!»

«Центр развития» представлял собой небольшое частное учебное заведение в Санта-Монике, специализирующееся на воспитании детей с умственными и физическими недостатками. Уровень обучения считался достаточно высоким, преподавателей хватало.

Каждый день в восемь утра школьный автобус отвозил Айрит на занятия и в три часа пополудни доставлял домой. У миссис Кармели уроки занимали только первую половину дня, так что она всегда успевала вернуться, чтобы встретить дочь. Одид посещал ту же школу, где преподавала его мать, и оставался в ней до четырех. До убийства сестры домой его привозил кто-либо из знакомых родителей или же сотрудник консульства. После трагедии это стала делать мать.

Информация об учебе Айрит была более чем скудной. Никаких оценок, тестирования, лишь замечание ее учительницы, Кэти Бреннан, о том, что «девочка добилась поразительных успехов».

С учительницей разговаривал напарник Горобича, детектив Гарольд Рамос. Вот образчик его стиля:

Свидетель показала, что чувствует себя «совершенно убитой» и «виновной» в случившемся с жертвой, хотя, осмысляя события того дня, она не смогла найти ничего такого, что можно было бы сделать как-то иначе — за исключением лишь неусыпного ежесекундного надзора за жертвой, что на практике не представлялось возможным, поскольку всего туда привезли сорок два ребенка, в числе которых имелись дети, требовавшие постоянного внимания (инвалидные коляски и пр.). Мисс Бреннан показала также, что школа регулярно, на протяжении нескольких лет осуществляла подобные выезды в парк, всегда считавшийся достаточно безопасным местом для того, чтобы «дети могли побегать на свободе, не чувствуя себя привязанными». На вопрос, не заметила ли она чего-либо подозрительного, свидетель ответила отрицательно. Затем она показала, что погибшая была «очень милым ребенком, ласковым и не доставлявшим никаких хлопот. Почему всегда страдают только самые славные!» Сразу же после этих слов мисс Бреннан расплакалась. Когда я спросил, что именно ей известно о других славных страдальцах, она ответила:

«Что вы, конечно же, ничего. Вы же поняли, что я имела в виду. Дети все славные, и у всех есть свои проблемы. Просто подло так поступать по отношению к ребенку!»

Далее шли протоколы бесед с учителями и их помощниками, принимавшими участие в экскурсии, затем — с теми, кто оставался в школе, с директором доктором Ротштайном, водителем автобуса Алонсо Бернсом и, в конце концов, с несколькими одноклассницами Айрит. Записей опросов детей не было. Вместо них Горобич и Рамос аккуратно приложили сорок два почти идентичных по содержанию, листка:

Свидетель Руди Салазар, девяти лет, слепой, опрошен в присутствии родителей, показал; что не имеет никакой информации о происшедшем.

Свидетель Амаида Блэкуэлл, шести лет, на костылях, умственное развитие в норме, опрошена в присутствии матери, показала, что не имеет никакой информации о происшедшем.

Свидетель Тодд Шуп, одиннадцати лет, задержка умственного развития, инвалидное кресло, опрошен в присутствии матери, показал, что не имеет никакой информации о происшедшем…

Конец папки.

В другой, более толстой, были собраны протоколы опросов всех служителей парка и жителей соседних домов. Двадцать восемь первых и почти сотня вторых. Спустя две недели после убийства Горобич вместе с Рамосом «телефонически» (так в документе) опросили живших поблизости от парка людей с единственным результатом: никто не видел и не слышал ничего необычного ни в парке, ни на прилегающей к нему территории.

Бегло просмотрев отчет коронера и лишний раз скривившись на словах «нежное удушение», я взял в руки многократно сложенную простыню компьютерной распечатки, помеченную штампом Отдела обработки информации по насильственным преступлениям при Департаменте юстиции штата в Сакраменто.

На пяти страницах передо мной был список имен, разнесенных по разделам в соответствии с полицейской статистикой и требованиями регистрации преступлений:

1. УСП (Поставленные на учет по сексуальным преступлениям)

2. НР (Насильники-рецидивисты)

3. НД (Сообщения о нападениях на детей)

4. МО (Модус операции, или способ действия)

5. УДО (Лица, освобожденные условно-досрочно или находящиеся на испытательном сроке).

Всего я насчитал двести восемьдесят три имени, некоторые, обведенные красным фломастером, проходили по нескольким разделам. Девяносто семь человек, включая четверых, чьи имена были помечены красным, арестованы и уже отбывают свой срок. Двое детоубийц освобождены условно-досрочно, один проживает в трех милях от парка, другой — в Белл-Гарденс.

Горобич и Рамос навестили обоих и подтвердили их полное алиби на день убийства. Затем детективы с помощью трех своих коллег, двух местных чиновников и трех добровольцев из Общества содействия полиции определили местонахождение оставшихся ста восьмидесяти шести потенциальных подозреваемых, хотя среди числившихся в списке имен не было ни одного служителя парка, проживавшего рядом жителя, преподавателя школы, не говоря уже о ее директоре, как не было и водителя школьного автобуса.

Тридцать один условно освобожденный скрылся от властей, и полиция вновь выдала ордера на их арест. Приписка карандашом свидетельствовала о том, что одиннадцать из них уже задержаны. Остальные смогли отговориться, представив разной убедительности причины своего отъезда. Рукой Рамоса отмечено, что явных подозреваемых в списке нет, поскольку «среди способов действия отсутствует тип, который соответствовал бы картине убийства, а принимая во внимание доводы, отрицающие сексуальные мотивы нападения, до сих пор нельзя с уверенностью говорить о том, что убийство совершено на сексуальной почве».

Я внимательно вчитывался в раздел МО.

За исключением нескольких эксгибиционистов, всех мучителей детей так или иначе привлекала область гениталий; они наносили ссадины, царапины, любым способом домогаясь физического контакта с жертвой. И подавляющее большинство были знакомы со своими жертвами раньше: часто ими оказывались собственные дочери, сыновья, племянники и племянницы, внуки, приемные дети, дети подружек, соседские ребятишки.

То же самое и со значительной частью имевших алиби убийц: один кулаками забил до смерти двухлетнюю дочь своей приятельницы. Другая совершенно сознательно обварила кипятком в ванной собственного сына.

Почти две сотни волков на такой сравнительно малой территории…

Пойдет ли на пользу делу двойное, тройное расширение зоны поисков?

Расползшийся во все стороны Лос-Анджелес по площади превосходит иной округ, передвигаться по нему можно лишь на машине. Имей хищник в своем распоряжении достаточно денег на бензин и кофе — и он может отправиться куда угодно. Ищи его.

Гонка по автостраде — скорее, скорее к вечернему выпуску новостей. Не отрывая глаз от экрана в ожидании грядущей известности, снять мастурбацией напряжение — и провалиться в сон, в кошмарные видения.

Тяга к бесцельным разъездам по дорогам — типичная черта сексуального садиста.

Но ведь Айрит не мучили.

Может, мы и вправду имеем дело с любителем путешествовать по неприметным проселкам? Вполне вероятно, что убийца сейчас ловит лосося на Аляске, или прогуливается по Атлантик-Сити, или сидит в баре в Новом Орлеане. Высматривая…

При всем изобилии данных и ошеломляющей цифири распечатки показались мне примитивными. Я отложил их и взял в руки тонкую черную папку, по-прежнему не в силах отделаться от мысли о бродящих на свободе демонах. В каком же обществе мы живем, если оно выпускает на улицы своих городов тех, кто мучает, насилует и убивает детей.

Так уж повелось, Алекс.

В папке лежали аэрофотоснимки места убийства — пушистые, зелено-черные верхушки деревьев, далекие и нереальные, как картонки на архитектурном макете. Ниточки дорог, капиллярами пронизывающие горы и долины.

Под фотоснимками обнаружился конверт из жестковатой белой бумаги с эмблемой ФБР в углу. К уважаемому детективу Горобичу обращалась специальный агент Гэйп Горман из регионального Центра бихевиоральных исследований в Сан-Диего.

Горман подтверждала получение аэрофотоснимков, ответов на вопросник и данных осмотра места убийства, выражая сожаление по поводу того, что предоставленная Центру информация все же недостаточна для составления психологического портрета убийцы. Тем не менее со значительной долей вероятности, писала она, можно допустить, что это мужчина, белый, старше тридцати, со средним либо чуть выше среднего уровнем общего развития, не психопат, возможно — педант и перфекционист[1], скорее всего аккуратно и чисто одетый, неброской внешности, по-видимому, не безработный, хотя, может быть, склонный к частой смене рода занятий.

В отношении классификации преступления как «сексуального» она, вновь ссылаясь на нехватку данных, говорила о том, что «несмотря на очевидную подготовку преступления, отсутствие следов садистских или извращенных действий, равно как и следов явной или скрытой сексуальной активности на месте преступления, свидетельствует против убийства на сексуальной почве. Тем не менее, мы будем признательны, если вы поставите нас в известность о других убийствах, осуществленных тем же почерком».

Письмо заканчивалось предложением «более детально проработать информацию о жертве: ее возраст, этническая принадлежность, характерные проявления умственных и физических недостатков. При том, что данное убийство, преднамеренное или неумышленное, вполне может оказаться совершенным случайным человеком, нельзя не учитывать и вероятность того, что жертва могла знать своего палача, хотя, считаю своим долгом подчеркнуть, это лишь предположение, но никак не вывод. Факторы, которые говорят против знакомства убийцы и жертвы, включают в себя следующий момент: труп оставлен лицом вверх в таком месте, где его наверняка обнаружат. Факторы „за“ — это применение метода обширного воздействия при удушении (так называемое „нежное удушение“) и другие детали, указывающие на то, что убийца затратил определенное время и усилия для того, чтобы избежать ненужной жестокости и нарушения целостности тела».

Средний либо чуть выше среднего уровень развития. Организован, педантичен, перфекционист.

Все это согласовалось с моим первым впечатлением.

Предусмотрителен — он испытывает чувство гордости за то, что сумел все расставить по своим местам.

Не пожалел времени — еще бы, утащил девочку на милю от автобуса — конечно у него было время.

Такое поведение предполагает способность в нужную минуту расслабиться. Что за этим кроется — твердая уверенность в собственных силах? Самомнение?

Некто убежденный в превосходстве своего ума.

Потому что раньше подобное сходило с рук?

Подходящих кандидатур не было ни в одном разделе списка Департамента юстиции.

Не потому ли ему удавалось сохранять в тайне предыдущие преступления, что он умело прятал тела своих жертв?

И сейчас гуляет по улицам?

Еще более самоуверенный?

Я позволил воображению поиграть с имевшейся информацией.

Личность, жаждущая абсолютного господства, подавлявшаяся в детстве жестоким, возможно, бесчеловечным, контролем?

Может быть, он и сейчас находится под чьей-то пятой? Рабочая пчела или покорный супруг?

Бесконечная самоуверенность?

Побуждающая к действиям.

Не безработный, но часто меняет род занятий…

В аналитических рассуждениях агента Горман присутствует здравый смысл. Действия психопатов почти всегда как бы блекнут на фоне их безмерно раздутого самомнения. И они чувствуют это.

Что ведет к еще большему душевному диссонансу. Стрессу.

Стремление действовать: жажда власти.

Мне вспомнился убийца, которого я увидел еще студентом. Человек, душивший свои жертвы, сидел в специальном отделении окружного госпиталя в ожидании судебно-психиатрической экспертизы. Мой профессор, подрабатывавший консультацией запутанных случаев, привел нас к нему в палату.

Я увидел высокого и тощего, как скелет, мужчину лет тридцати, с ввалившимися щеками и редкими клочковатыми черными волосами, привязанного широкими кожаными ремнями к койке. Один из сокурсников спросил его, что он испытывает в момент убийства. Поначалу тот не реагировал на вопрос, затем медленно, мечтательно улыбнулся, и губы его потемнели, как темнеет поднесенная к огню бумага.

Последней жертвой была проститутка, которой он не захотел заплатить за услуги. Имени ее он не знал.

— Что испытываю? — проговорил наконец мужчина приятным голосом, вызвавшим неожиданные беспокойство и тревогу. — А ничего не испытываю. Ничего особенно в этом нет, ты, тупица. Суть не в том, что ты делаешь, а в том, что ты способен это сделать, понял, задница?

Ощущение власти…

Убийство — преднамеренное или неумышленное…

Знал ли убийца Айрит о предстоящей экскурсии заранее, или же ему просто было известно о том, что группы школьников регулярно наезжают в парк? Может, прав Кармели, считая смерть дочери тем ужасным, нелепым совпадением случайностей, которое так часто служит атеистам доказательством их правоты?

Хищник, терпеливо высматривающий добычу в горстке детишек.

Как лисица, истекающая слюной при виде резвящихся в траве цыплят.

Выбрать самого беззащитного — но почему именно Айрит?

Специальный агент Горман предложила лишний раз проанализировать психофизические особенности девочки, однако человеку постороннему внешность Айрит не показалась бы сколь-нибудь необычной. Скорее, наоборот: симпатичный, совершенно нормальный ребенок. Среди приехавших с нею в парк детей нетрудно было отыскать куда более уязвимую жертву.

Не в этом ли ключ к разгадке? В том, что Айрит казалась нормальной?

Я вспомнил про слуховой аппарат на земле.

Но ведь убийца так тщательно продумал положение тела.

Тогда это не случайность. Чем больше я размышлял, тем тверже становилась моя уверенность.

А если маленький розовый диск — это знак? Сообщение?

О чем?

Я схватил список МО, рассчитывая найти что-нибудь о посягательствах на глухих. Пусто.

Уж не слуховой ли аппарат подсказал убийце, что Айрит — наиболее удобный объект для нападения? Она не услышит подкрадывающихся шагов, не закричит.

Немой девочка не была, но он вполне мог это предположить.

Нежное удушение.

Омерзительная фраза.

Затрачены время и усилия для того, чтобы избежать нарушения целостности тела… Никакой сексуальной активности на месте преступления — но разве трудно ему было отойти в кусты и помастурбировать, отдавшись свежим впечатлениям? Маньяки так обычно и поступают.

Однако чтобы возбудить себя, они, как правило, пользуются вещами жертвы: одеждой, украшениями. В ход идут и части тела — груди, например.

С Айрит опять все получалось иначе. Ее тело лишь заботливо уложили в нужной позе — подчеркнуто не сексуальной.

Как будто убийца хотел оповестить весь мир: она осталась нетронутой, а сам он — другой, не похожий на остальных.

Или он все же взял что-то — незаметное, невычислимое — скажем, прядь волос?

Однако впечатление или образ сами по себе тоже неплохой сувенир. Не сделал ли он фотоснимок на память?

Я представил себе убийцу — безликая фигура, исполненная сознания собственной мощи, возвышается над тельцем ребенка с фотоаппаратом в руках. Клик-клик.

Новое направление в искусстве: живые картины из мертвых людей.

Поляроид. Или пленочная камера, а в темной комнате оптико-цветовые эффекты можно будет довести до совершенства.

Самобытный художник?

Оттащил Айрит подальше от тропы — чтобы никто не услышал щелчков затвора, не заметил вспышки.

А потом аккуратно прибрал за собой… Одержимый, но не психопат.

У вас в Америке их хватает!

Я еще раз перечитал письмо специального агента Горман и все остальные бумаги. Сотни листов, и все-таки чего-то недостает.

Никто не говорил с друзьями и соседями семьи. Обошли вниманием и миссис Кармели. Что же касается ее мужа, то он был опрошен всего дважды и в весьма краткой форме.

Уважение к чужому горю или боязнь проявить жесткость по отношению к дипломату?

В результате — тупик.

Сердце ныло. Я чувствовал тяжесть в груди. Просмотр бумаг длился без малого три часа.

Протянув руку за чашкой с кофе, я услышал звонок телефона.

— С вами хочет поговорить мисс Дал, доктор, — послышался в трубке голос оператора.

— Спасибо, соединяйте.

— Доктор Делавэр? Это Хелена. Я проверила свой график и хотела бы договориться о встрече. Через пару дней, часов в десять утра. Это вас устроит?

— А как насчет одиннадцати — Мне нужно было закончить несколько судебных отчетов.

— Договорились. Спасибо вам.

— Как у вас дела, Хелена?

— О… В целом неплохо — насколько это возможно. Сейчас мне действительно очень не хватает его, не так, как раньше… сразу после… Еще раз благодарю вас, доктор. Всего доброго.

— До встречи. — Я записал в календаре дату и время.

Хватит клинических исследований. Смогу ли я сделать нечто большее для мертвой девочки?

Глава 7

— Далеко продвинулся? — осведомился Майло, когда мы сидели в моем кабинете и пили апельсиновый сок. Было девять утра.

— Просмотрел все. — Я тряхнул компьютерной распечаткой. — Новая система учета?

— В ответ на требования движения по защите прав жертв преступлений. Неплохая идея, но отчетность пока слишком громоздка, к тому же во многих городах, в том числе и в Лос-Анджелесе, система еще не внедрена. Копы побаиваются компьютеров, по старинке предпочитая передавать информацию по телефону или телетайпом. А как тебе письмо ФБР?

— Ничего такого, с чем я был бы несогласен, однако чувствуется, что мадам Горман не хочет обременять себя излишней ответственностью.

— Новости есть?

Я объяснил, каким представляю себе убийцу. Сказал, что он мог сделать несколько фотоснимков.

— Поляроид или пленочная камера? — переспросил Майло. — Профессиональный фотограф?

— Либо серьезный любитель. С претензией на артистизм. Само преступление претенциозно, Майло. Поза тела, веник из веток. Мы имеем дело с психопатом, который хочет, чтобы его принимали за кого-то другого. Но все пока строится на предпосылке, что это — преступление на почве секса.

— У тебя есть сомнения?

— Горман может оказаться права в том, что причина кроется в Айрит, а не в совпадении случайностей. Когда Горобич и Рамос что-либо делают, они делают это тщательно. Для нас же суть сейчас в том, чего они и не пытались делать. Опросили всех живущих рядом с парком — и никого в Беверливуде. С отцом разговаривали дважды, с матерью — ни разу.

— Семья? — Майло вытер вспотевшее лицо.

— Большую часть детей убивают именно родственники.

— На ее родителей у нас что-нибудь есть?

— Только то, что им уделили слишком мало внимания. И не получили от них почти никакой информации.

— Если это кто-то из них, то скорее всего — отец. У матери не хватило бы сил оттащить Айрит на такое расстояние. А я точно знаю, что и не отец тоже: в то время, когда поступило сообщение об исчезновении девочки, он был на совещании в консульстве.

— О'кей. Другие родственники, кроме младшего брата, есть?

— Не знаю. — Майло покачал своими ручищами коробку с папками. — Нет, Алекс, это уже перебор. Когда детей убивают родственники, то, ты же знаешь, как правило, это происходит дома. Или на семейном пикнике. Мне не приходилось слышать о случае, подобном нашему. Согласен, Горобич с Рамосом перевернули далеко не все камни, но они утверждают, что за родителями девочки не числится ничего. Убитые горем люди, но и только. А если отец к тому же шишка, то становится понятным, почему наши парни не очень-то старались надавить на него.

— Разумно. Мистер Кармели звонил тебе?

— Нет. Больше я ждать не могу. Придется нарушить этикет и вломиться незваным.

Я усмехнулся.

— Что-то не так? — встревожился Майло. — Галстук?

Галстуком он назвал мятую узенькую полоску из поддельного шелка в сине-зеленых разводах, слишком короткую, чтобы прикрыть его выпирающий живот. Тряпочка эта удивительно подходила к бежево-черной полосатой рубашке и выгоревшей, когда-то оливковой спортивной куртке.

Одно время мне казалось, что у Майло просто не в порядке со вкусом, но где-то месяц назад мы втроем — он, Робин и я — отправились в музей. Майло рассматривал полотна так, как это делал бы человек, разбирающийся в живописи, он хвалил одних мастеров и ругал других — за вульгарность их палитры. В конце концов я начал подозревать, что его манера одеваться преследует конкретную цель — отвлечь внимание окружающих от личности. Пусть думают, что он — чокнутый.

— Галстук, Майло, может привести к международному конфликту. А ты и вправду намерен явиться к ним без приглашения?

— Ты же знаешь меня. Стихия!

— И когда же?

— Чем раньше, тем лучше. Хочешь присоединиться? У тебя-то наверняка есть приличествующий случаю шейный платок. Может, найдется лишний для меня? Вместе со стаканом сока, пожалуйста. Налей, сколько щедрость позволит.

Я нашел ему строгий галстук, и мы отправились.

* * *

Израильское консульство располагалось на самом верху безликой семнадцатиэтажной башни, стоявшей у пересечения Уилшир-авеню и Крисчент-Хайтс. Первые три этажа здания занимала стоянка, куда Майло и загнал машину, не дожидаясь, пока загорится разрешающий сигнал. Оставив ее на свободном пятачке у лифта, он сунул в карман ключи, небрежно оттолкнул протянутую возмущенным служителем квитанцию.

— Мы по делу, приятель. — В его руке блеснул полицейский значок. — Успехов!

Лифт поднял нас наверх. Узкий белый коридор с голыми стенами, низкий, в следах от протечек, грязно-серый подвесной потолок. Под ногами зеленоватое ковровое покрытие с неясным рисунком из точек. Хорошая уборка, если не ремонт, здесь не помешали бы. Множество дверей без всяких табличек.

В конце коридора под потолком висела небольшая телекамера, направленная на последнюю дверь. Прикрепленный к стене кусок коричневого пластика извещал о том, что здесь находится Консульство государства Израиль и Израильское туристическое агентство. Ниже указано время приема документов для получения визы. Чуть правее, под бело-голубым израильским флагом — закрытое стеклом окошко в стене с подносом для бумаг и интеркомом.

За окошком сидел черноволосый молодой человек в синем пиджаке и белой рубашке с галстуком. Резкие черты лица, густые волосы плотно прилегают к черепу. Он не отрывал глаз от раскрытого журнала до тех пор, пока Майло не нажал кнопку переговорного устройства.

— Да?

— Мистера Кармели.

— Вам назначено? — В голосе слышался восточный акцент.

Майло вновь продемонстрировал свой значок.

— Положите на поднос.

Охранник изучил его, посмотрел на Майло, поднял вверх указательный палец, встал со своего места и исчез. Читал он, оказывается, «Спортс Иллюстрейтед».

Сквозь стекло я рассмотрел за раскрытой дверью несколько кабинок, в которых у компьютеров сидели две женщины и мужчина. На стене висели рекламные туристские проспекты. Видно было, как в тумане — сказывалась преломляющая сила дюймовой толщины отекла.

— Он на совещании, — известил нас мгновенно вернувшийся молодой человек.

— Мы по поводу…

— Но, — юноша улыбнулся и вновь поднял вверх палец, — скоро освободится. — Усевшись на место, он с головой ушел в мир футбола.

— Какую честь нам оказывают, — пробурчал Майло.

Под потолком раздался какой-то писк — телекамера теперь смотрела прямо на нас.

Майло вторично нажал кнопку.

— Значок.

— Он у мистера Кармели.

Мы стояли и смотрели, как охранник листает журнал. Из-за угла коридора появилась грузная негритянка в голубом блейзере и серых брюках. Пройдя мимо нас, она оглянулась и продолжила свой путь, посматривая на номера дверей.

Прошло три минуты, затем четыре, пять. Охранник поднял телефонную трубку, выслушал что-то и опустил ее.

Еще через пять минут одна из белых дверей распахнулась, и в коридор вышел высокий бледный мужчина. Сутулый, с опущенными плечами, он был одет в мешковатый серый двубортный костюм и голубую рубашку с темно-бордовым галстуком. Воротник рубашки свободно болтался вокруг тонкой шеи. В большие бифокальные очки с тяжелой черной оправой птичье, костистое лицо выглядело болезненным. Аккуратно подстриженные волнистые каштановые волосы редели на макушке.

— Зев Кармели, — представился он.

Рукопожатие было формальным. Пальцы дипломата оказались длинными, тонкими и удивительно холодными.

Майло начал было говорить, но Кармели тут же прервал его, вернув значок и предложив жестом руки пройти по коридору.

Мы вошли в небольшую комнату без окон, вся обстановка которой состояла из дивана, обитого темно-коричневым велюром, кофейного столика с медной пепельницей и пары кресел. На полу голубоватых оттенков ковер, стены, как и в коридоре, голые. За спинкой дивана виднелась вторая дверь, заложенная на два засова.

Пока Майло и я усаживались в кресла, Кармели запер на ключ входную дверь. Затем он опустился на диван, вытащил из кармана пачку «данхилла», спички и закурил, не сводя взгляда с узора древесины на поверхности столика. Движения его были плавными и выверенными, как у хирурга во время сложной и ответственной операции. В молчании прошло минуты две. Наконец он поднял на нас неподвижный взгляд черных, как оправа очков, глаз. Послышался щелчок кондиционера, и заполнивший комнату табачный дым потянулся к вентиляционной решетке под потолком. Правой рукой Кармели расправил складки брюк на коленях. Указательный и средний пальцы были желтыми от никотина.

— Значит, вы — новый детектив, — обратился он к Майло. Тот же, что и у охранника, но куда менее заметный акцент, сглаженный общением с представителями лондонского высшего света.

— Майло Стерджис, сэр. Рад нашему знакомству.

Кармели перевел взгляд на меня.

— Это мистер Делавэр, наш консультант-психоаналитик.

Я ожидал увидеть на лице Кармели хоть какое-нибудь движение, но оно осталось совершенно бесстрастным. К потолку поднялось еще одно облако дыма.

— Здравствуйте, доктор. — Он заставлял себя говорить. Слова давались с трудом. Я видел слишком много родителей, потерявших своих детей, чтобы удивляться. — Вас тоже привлекли к расследованию?

Я кивнул.

— Нам нужен анализ всего, что может иметь отношение к делу, — со значением произнес Майло.

Кармели не реагировал на замечание.

— Мы сожалеем о вашей утрате, сэр.

— Вам удалось что-нибудь выяснить?

— Пока нет, сэр. Я только что получил все материалы и хотел бы вернуться к самому началу, так сказать, к месту подачи.

— Место подачи… — задумчиво повторил Кармели. — Как в бейсболе… Но ваши предшественники уже начали игру. К несчастью, их удалили с поля.

Майло промолчал.

Не докурив, Кармели затушил сигарету в пепельнице и придвинул ближе к дивану длинные ступни в новых черных ботинках, отчего под брюками проступили угловатые колени. Очень худой мужчина, которому совсем недавно пришлось еще значительно потерять в весе.

Он опять потянулся за пачкой. Под глазами его я рассмотрел темные круги. Пальцы так стиснули сигарету, что та едва не сломалась. Кисть левой руки, упиравшейся в диван, сжалась в кулак.

— Видно, удар у них был слабый. Итак… к месту подачи. Что бы вы хотели узнать, мистер Стерджис?

— Прежде всего, сэр, что бы вы хотели сказать мне сами? Какие-нибудь новые соображения, пришедшие к вам уже после бесед с детективами Горобичем и Рамосом.

Гладя Майло в глаза, Кармели осторожно выпрямил согнутую сигарету, закурил и покачал головой.

— Ничего, — мягко произнес он, едва разжав губы. — Никаких.

— Тогда я задам вам несколько вопросов. Извините, если некоторые из них вы уже…

Взмахом руки, державшей сигарету, Кармели оборвал его.

— Спрашивайте, спрашивайте, мистер Стерджис.

— Прежде всего, ваша работа, сэр. Ситуация на Ближнем Востоке. Я уверен, что к вам поступают угрозы…

Не меняя положения губ, Кармели рассмеялся.

— Я не Джеймс Бонд, детектив. Моя должность называется «заместитель консула по связям с соотечественниками». Ваши коллеги объяснили вам, что это значит?

— Да, они говорили что-то об организации различных мероприятий. Парад в День независимости.

— Парады, обеды с соотечественниками, посещение синагог. Если кто-то из наших состоятельных покровителей желает пообедать с генеральным консулом, я помогаю им в этом. Когда приезжает премьер-министр для встречи с самыми значительными нашими помощниками, я организую его пребывание здесь. Агент ноль ноль восемь. Лицензия на обслуживание.

Левой рукой он провел по редеющим волосам.

— То есть вы хотите сказать, что вам ни разу не пришлось столкнуться с…

— Я говорю, что в моей деятельности нет никаких скрытых опасностей, мистер Стерджис. Я говорю, что убийство дочери абсолютно не связано ни с моей работой, ни с работой жены, ни с жизнью нашей семьи вообще. Не понимаю, почему полиция не может принять это как факт. — Голос его повысился, но остался таким же мягким. Голова склонилась вправо, в черных глазах поблескивало упрямство. Он жадно затянулся сигаретой. — И опять же, ваши люди уже расспрашивали меня о моих служебных обязанностях.

— Вот как?

Вместо ответа Кармели агрессивно выдохнул дым.

— Для того, — заметил Майло, — чтобы должным образом выполнить свои обязанности, сэр, иногда нам приходится быть назойливыми.

— Неужели?

— К сожалению, это так, сэр. Много раз задавать одни и те же вопросы.

— Спрашивайте о чем хотите, но если вы будете делать упор на моей работе, ответ останется прежним: я — чиновник. Никаких взрывающихся ручек.

— И все же, сэр. Будучи подданным Израиля, вы не можете не иметь врагов…

— Их по меньшей мере двести миллионов. Несмотря на то что сейчас мы встали на дорогу к миру, а? — Кармели впервые улыбнулся.

— Тогда почему вы так уверены в том, что тут не замешана политика? Чем бы вы здесь ни занимались, вы прежде всего — представитель правительства Израиля.

— В основе политических преступлений лежит ненависть, которую испытывают по отношению к нам арабы, — не сразу ответил Кармели, рассматривая носки своих ботинок. — В городе их тысячи, и у многих есть совершенно четкие политические убеждения. Но целью выходок самых отъявленных террористов является привлечение к себе внимания, а вовсе не смерть одного ребенка, мистер Стерджис. Автобус с детьми — да. Реки крови, куски тел, телекамеры, наведенные на раскрытый в агонии рот. Бомбы, которые умеют так громко взрываться, мистер Стерджис. В буквальном и переносном смысле. Несколько лет назад, когда палестинцы в Газе и на Западном берегу обнаружили, что, забросав наших солдат камнями, они в глазах всего мира стали героями, им пришло в голову обзвонить все информационные службы и предупредить журналистов о своих еще только готовящихся выступлениях. Приехала одна группа телевизионщиков… — Он хлопнул в ладоши над столом, и в воздух взметнулось облачко сигаретного пепла, медленно оседавшее на его брюки, на диван, на пол. — Ваши коллеги, детектив, информировали меня о том, что… преступление было необычным из-за недостатка насилия. Вы согласны с ними?

Майло кивнул.

— Уже только это убеждает меня в том, что политической подоплеки в нем нет.

— Уже только это? У вас есть что-нибудь еще?

— Пытаетесь интерпретировать мои слова, мистер Стерджис? Мне показалось, что из вас двоих психоанализом занимаетесь не вы. Кстати, доктор, не поделитесь своими теориями?

— Пока рано, — ответил я.

— Но мы имеем дело с сумасшедшим?

Я взглянул на Майло. Кивком он подтвердил.

— Судя по внешним признакам, — пояснил я, — убийца представляется человеком в своем уме.

— А если заглянуть глубже?

— Он дерьмо. Но клинически — в полном рассудке, мистер Кармели. Скорее всего, это то, что мы называем психопатией — серьезным расстройством поведенческих функций. Эгоцентрист с нехваткой эмоционального восприятия действительности, лишенный способности сопереживать, с ущербным сознанием.

— Ущербным? У него есть сознание?

— Он в состоянии различать добро и зло, но предпочитает игнорировать правила, когда это служит его интересам.

Кармели поднялся. Глаза его сузились.

— Вы описываете мне дьявола и говорите, что им может оказаться любой прохожий.

— Да.

— Что заставляет его убивать, доктор? Что его привлекает в смерти?

— Убийство помогает ему сбросить напряжение.

— Каждый знает, что такое напряжение.

— У него оно, вероятно, особенно сильное. Нервы не выдерживают. Но все это лишь мои догадки, мистер Кармели. На деле пока никто не знает, что именно приводит к…

— Чем может быть вызвано его предполагаемое напряжение?

Сексуальными отклонениями, подумал я, но не стал произносить эти слова вслух.

— Возможно, несоответствием между тем, каким он выглядит в собственных глазах, и образом его жизни. Я допускаю, что он гордится своим интеллектом и считает себя рожденным для почета и славы. Однако, скорее всего, он — неудачник.

— Другими словами, он убивает, чтобы обрести уверенность?

— Может быть, мистер Кармели.

— Убийство ребенка прибавляет ему уверенности?

— Оно дает ему ощущение власти. Равно как и иллюзия безнаказанности.

— Но почему ребенок?

— По сути своей он — трус и охотится только на самых слабых.

Голова Кармели дернулась, как от удара. С зажатой в уголке рта сигареты упал столбик пепла. Он затянулся и поправил запонку в манжете.

— Как вы сказали, это только догадки.

— Да.

— Но если они хотя бы отчасти верны, значит, убийства не прекратятся, так? Ведь его напряжение не может исчезнуть бесследно.

— Вероятно.

— К тому же он, наверное, убивал и раньше. — Кармели повернулся к Майло. — Тогда почему полиция не вскрыла подобных случаев? — Голос его почти сорвался на крик.

— Это может быть его первым преступлением, сэр. Только началом, — ответил Майло.

— И он начал с моей дочери?

— Возможно.

— Но почему? — вдруг жалобно спросил Кармели. — Почему Айрит?

— Пока мы не знаем, сэр. Я пришел сюда именно для того, чтобы…

— Насколько энергично вы пытались обнаружить другие подобные убийства, мистер Стерджис?

— Мы прилагаем все силы, и процесс этот продолжается.

— Процесс… Ваши друзья сказали, что в Калифорнии нет даже объединенной компьютерной базы данных по преступлениям. Я не поверил им и решил уточнить. Оказалось, это правда. — Кармели потряс головой. — Абсурд. Ваше управление считает себя… В Израиле проживает пять миллионов человек, и криминальная обстановка не так накалена, как здесь, но у нас есть централизованное хранилище информации. Исключая преступления по политическим мотивам, мы имеем меньше сотни убийств в год. Это сопоставимо с той цифрой, которую в Лос-Анджелесе дают два выходных дня, не так ли?

— Не совсем, — улыбнулся Майло.

— Хорошо, в таком случае месяц. По данным мэрии, за прошлый год в Лос-Анджелесе было совершено тысяча четыреста убийств. В других городах Америки дело обстоит еще хуже. Тысячи, десятки тысяч убийств по всей стране. Как вы рассчитываете обрабатывать эту лавину информации без централизованной базы данных?

— Это непросто, сэр. У нас есть кое-какие…

— Знаю, знаю. ФБР, Центральный архив, архивы штатов. Но вся отчетность запутана и ненадежна, в каждом городе свои процедуры и формальности. — Майло молчал. — Хаос. Правда, детектив? На самом деле вы и не знаете, совершены ли подобные преступления или нет, и не похоже, чтобы вы когда-нибудь это узнали.

— В связи с вашими словами, сэр, есть один важный момент. Нам могла бы помочь публикация в прессе. Понимаю ваше нежелание, но…

— Опять. — Кармели стиснул челюсти. — Опять вы лезете ко мне. К нам. Чего вы ждете от этой публикации, кроме того, что она принесет новую боль моей семье и, возможно, поставит под угрозу жизни детей моих коллег?

— Поставит под угрозу, мистер Кармели? Каким образом?

— Либо вдохновив убийцу на охоту за новым израильским ребенком, либо просто бросив в воздух идею — поход на сионистов! Получится, что мы подкинем пищу для фантазии террористов. Нет, мистер Стерджис, я не вижу в публикации никакого смысла. К тому же если убийца действовал и раньше, то вряд ли в Лос-Анджелесе, не так ли?

— Почему вы так решили, мистер Кармели?

— Потому что, несмотря на все ваши бюрократические проволочки, вы бы знали об этом, не правда ли? Ведь даже в Лос-Анджелесе убийства детей не стали пока набившей оскомину рутиной.

— Для меня, сэр, никакое убийство не является рутиной.

— Значит, имей подобное преступление место, вы бы о нем знали?

— Да, если бы о нем сообщили.

— А почему о нем могут не сообщить? — с искренним недоумением спросил Кармели.

— Кто сообщит об убийстве, которое выглядит как несчастный случай?

— Но мы говорим о смерти ребенка! Или в вашем городе есть родители, которые будут молчать, если их чадо найдут мертвым?

— Есть, сэр, — мягко ответил Майло. — Потому что многих детей убивают сами родители.

Лицо Кармели стало белым. Майло потер щеку.

— Я хочу сказать, сэр, — продолжил он после паузы, — что в настоящее время нам не хватает информации, а заметка в газете могла бы пробудить чью-то память. Вдруг всплывет что-то похожее, случившееся годы назад или в другом городе. Ведь газеты читают не только в нашем городе. Тем не менее я не стану спорить с вами по поводу новой угрозы для жизни детей сотрудников консульства. Говоря честно, я не могу гарантировать, что в этом вопросе публикация пойдет на пользу.

Кармели сделал несколько прерывистых вдохов.

— Ваша искренность… заслуживает уважения. Позволю себе ответную: ни за что. Слишком велик риск, моя совесть не вынесет гибели второго ребенка. У вас есть что-нибудь еще?

— Куча вопросов. Могу ли я задать вам несколько из них?

— Да, — устало разрешил Кармели и вставил в рот третью сигарету, не торопясь поднести к ней горящую спичку. — Но если они будут касаться моей семьи, я скажу вам то же, что отвечал другим: мы были счастливы. Мы были счастливой семьей. Мы даже не понимали, насколько мы были счастливы. — Он прикрыл глаза, а когда вновь раскрыл их, холод куда-то ушел из черных зрачков. Теперь в них что-то горело.

— Я на мгновение вернусь к политике, сэр, — обратился к нему Майло. — Не сомневаюсь, что консульство получает угрозы. Они где-нибудь регистрируются?

— Думаю, да, но это не моя сфера.

— Нельзя ли это уточнить?

— Я спрошу.

— Вы можете сказать, к кому обратиться, и я управлюсь сам.

— Предоставьте это мне. — Руку Кармели начала бить дрожь. — Ваши слова о родителях… которые убивают своих детей. Если вы имели в виду…

— Нет. Конечно же, нет. Простите, я никак не хотел оскорбить вас. Мне просто нужно было как-то объяснить, почему о некоторых преступлениях мы ничего не знаем.

Черные глаза Кармели подернулись влагой. Он снял очки, тыльной стороной ладони вытер набухшие слезы.

— Моя дочь была… очень необычной девочкой. Растить ее стоило труда, но именно поэтому мы так дорожили ею. Ее никто и никогда не обидел. Ей пальцем не грозили. Как мы ее баловали! Слава Всевышнему, что мы ее баловали! — Он вновь надел очки и уперся руками в подушки дивана. — Жду ваших вопросов. — Голос стал тверже.

— Я хотел бы побольше узнать об Айрит, мистер Кармели.

— Что именно?

— Каким ребенком она была, что представляла собой как личность. Ее симпатии, антипатии, привязанности.

— Она была полна любви. Очень дружелюбный ребенок. Добрая и счастливая, много смеялась, всегда была готова помочь. Горобич ведь передал вам свои бумаги?

— Да.

— Тогда нет смысла вдаваться в детали… состояния ее здоровья. В детстве она перенесла грипп, который дал осложнения.

Из внутреннего кармана пиджака Кармели извлек большой бумажник телячьей кожи с кармашками для кредитных карточек. В верхний была вставлена фотография. Он вытащил ее и протянул нам, не выпуская, однако, из пальцев.

Это был небольшого формата снимок прекрасной девичьей головки. Смеющееся лицо, в разрезе белого воротничка виден шнурок со звездой Давида. Уже знакомые светлые вьющиеся волосы, чистая кожа. То самое лицо… зрелое, хорошее, без всяких признаков слабоумия. На полицейских фотографиях, сделанных после смерти, она казалась совсем ребенком. Сейчас же, глядя на светящееся радостью лицо, угадать ее возраст было еще сложнее: что-то между двенадцатью и семнадцатью.

— Вот какой была Айрит, детектив. Вовсе не той, что на фото в ваших папках.

— Когда сделан снимок? — спросил Майло.

— В этом году. В школе.

— Могу я получить копию?

— Если найду второй экземпляр. — Кармели осторожно потянул на себя фотографию и бережно спрятал ее в бумажник.

— У нее были друзья, сэр?

— Естественно. В школе. За сверстниками она… не поспевала.

— А среди соседских детей?

— В общем-то, нет.

— Ровесники не доставляли ей неудобств, не дразнили?

— За что? За то, что она была не такой, как они?

— Это случается, вы знаете.

— Нет, Айрит всем нравилась. Она умела ладить с людьми. Да мы и не дали бы ее в обиду. — Кармели часто заморгал и прикурил наконец сигарету.

— Как у нее обстояло со слухом? — спросил Майло.

— Правым ухом она не слышала совсем, в левом слух сохранился на тридцать процентов.

— Со слуховым аппаратом или без него?

— С аппаратом. Без него она едва воспринимала звук вообще. Но и аппаратом пользовалась редко.

— Почему?

— Она не любила его, жаловалась, что громкий звук вызывает у нее головную боль. Несколько раз мы пытались отрегулировать его, но Айрит так и не привыкла. Собственно говоря, я… — Он вдруг закрыл лицо руками.

Майло опять принялся скрести щеку.

Наконец Кармели собрался с силами и продолжил, толчками выдыхая дым:

— Она пыталась скрыть от нас правду: надевала аппарат, выходя из дома, и снимала, как только садилась в автобус. Или в классе. Или теряла — пришлось несколько раз покупать новый. Мы просили учителей следить за тем, чтобы она все-таки носила его. Тогда Айрит просто стала отключать звук. Возвращаясь домой, иногда вспоминала, что его нужно включить, но чаще забывала об этом. Мы все знали, мистер Стерджис. Невинная душа, она не умела притворяться. Но воли ей хватало с избытком. Мы пытались как-то урезонить ее, договориться. Но ничто не срабатывало. В конце концов пришлось сделать вывод, что Айрит предпочитает не слышать. Отгородившись от мира, она создавала свой и жила в нем. Может такое быть, доктор? — Он повернулся ко мне.

— Да, я сталкивался с подобным.

— Как и моя жена. Она преподаватель. В Лондоне, в такой же школе, она говорила, что многие дети уходят в свой собственный мир. Как бы то ни было, нам хотелось, чтобы Айрит знала о том, что происходит вокруг нее, поэтому дома всегда напоминали ей о необходимости пользоваться аппаратом.

— Значит, — вставил Майло, — если даже в тот день аппарат и был с ней, нельзя с уверенностью утверждать, что он оставался включенным?

— Я почти убежден, что он был выключен.

— Тридцать процентов в левом ухе, — задумчиво проговорил Майло. — То есть и с аппаратом она многого не слышала.

— Многого, — согласился Кармели и сел прямее.

— Айрит была очень доверчива? — спросил я.

— Поймите, доктор, — он сделал глубокий вдох, — моя дочь росла в Израиле и Европе, где жизнь намного безопаснее, и дети привыкли пользоваться куда большей свободой.

— В Израиле жизнь безопаснее? — переспросил Майло.

— Как я сказал, намного, мистер Стерджис. Ваши средства массовой информации раздувают имеющие место отдельные случаи, но если забыть о политическом терроризме, то уровень преступности у нас весьма низок. Копенгаген и Лондон, где мы жили позднее, тоже предоставляли ей относительную свободу.

— Несмотря на то, что она была дочерью дипломата?

— Да. Нам всегда везло с соседями. В Лос-Анджелесе это ничего не значит. Мы оказались абсолютно не готовыми к жизни в американских городах — конечно, Айрит всем доверяла. Она любила людей. Безусловно, мы предостерегали ее относительно незнакомых, говорили о необходимости быть осторожной. Она отвечала, что понимает это. Но она была… по-своему она была очень лукавой. И к тому же оставалась совсем ребенком в свои годы. Ее семилетний брат в чем-то был старше. Искушеннее, что ли. Он очень способный мальчик… Последовала бы Айрит за незнакомцем? Я бы сказал «нет». Но уверен ли я в этом? — Кармели покачал головой.

— Мне хочется побеседовать с вашей супругой, — сказал Майло. — Мы, безусловно, переговорим и с вашими соседями — чтобы выяснить, не заметил ли кто-то из них чего-нибудь необычного на вашей улице.

— Никто и ничего, — заверил Кармели. — Я уже расспрашивал. Но это ваше право, идите и задавайте им свои вопросы. Что же касается мой жены, то сразу договоримся: вы никоим образом не упомянете о ее гипотетической причастности к… словом, то, о чем вы намекнули мне.

— Мистер Кармели…

— Я высказался достаточно ясно, детектив? — В голосе его послышался металл, узкая грудь подалась вперед, плечи расправились — казалось, Кармели готовится нанести удар.

— Сэр, — загудел Майло, — у меня нет намерений усугублять горе вашей супруги, и еще раз приношу извинения за то, что невольно оскорбил вас.

— Ни намека, — настаивал Кармели. — В противном случае беседа не состоится. Она достаточно испытала за свою жизнь. Вы меня поняли?

— Да, сэр.

— Я буду присутствовать при вашем разговоре. Общаться с сыном не позволю. Он слишком молод, чтобы иметь какие-то дела с полицией.

Майло молчал.

— Вам это не по вкусу, — заметил Кармели. — Вы считаете, что я… ставлю палки вам в колеса. Но речь идет о моей семье — не о вашей.

Глядя на дверь, он с достоинством поднялся, ожидая, что мы последуем его примеру. Встали и мы.

— Когда можно встретиться с миссис Кармели? — спросил Майло.

— Я позвоню вам. — Он подошел к двери и распахнул ее. — Будьте честным до конца, мистер Стерджис. Вы надеетесь отыскать это чудовище?

— Я приложу все силы, мистер Кармели. Нам приходится иметь дело с фактами, а не с надеждой.

— Понимаю… Я не очень-то религиозный человек, в синагогу хожу только тогда, когда этого требуют мои служебные обязанности. Но если после смерти нам уготована новая жизнь, то ее я проведу на небесах. Знаете почему?

— Почему?

— Потому что в аду я уже был.

Глава 8

— Как тебе эта комнатка? — спросил Майло, когда мы спускались в лифте. — Интересно, удостоились ли Горобич с Рамосом чести быть принятыми в его личном кабинете?

— Ты считаешь, что, устанавливая дистанцию между нами, он как бы отдаляет себя и от убийцы?

— Дистанция немало значит для него.

— И ты винишь его за это? Потерять дочь — само по себе тяжкое испытание, не стоит приплетать сюда издержки профессии. Я уверен: политический аспект он, как, вероятно, и все консульство, продумали с самого начала. К выводу о том, что политика здесь роли не играет, они пришли сообща. Как ты уже говорил, в противном случае люди вели бы себя совсем по-другому. Подтверждением тому — упоминание Кармели о террористах, которые стремятся привлечь к себе внимание общественности. Но это же относится и к антитеррористической деятельности: дай людям знать. Если кто-то угрожает жизни твоего ребенка — не мешкай с отпором и обеспечь себе понимание и поддержку общества. И еще: поведение Кармели свидетельствует о том, что рана его все еще кровоточит. Ему дико больно, Майло. Он мечется в поисках ответов.

Майло нахмурился.

— А мы не дали ему ни одного. Лишний повод для неприязни к Управлению.

— Что ты имеешь в виду?

— Его болтовню о том, что он уже как-то имел с нами дело. Кто-то, видно, наступил ему на хвост с парадами или еще чем-нибудь. Продолжая аналогию с бейсболом, можно сказать, что Кармели обошел меня на два очка.

Майло сунул служителю парковки на чай, подал машину назад, к пандусу, и мы выехали. Перед поворотом на Уилшир-авеню пришлось долго стоять у светофора.

— Не идет из головы его комната, — вновь заговорил он. — Ты обратил внимание, как поднимался к потолку дым? Может, он и не Джеймс Бонд, но мои наивные представления о шпионах Моссада берут верх, так и лезут мысли о потайных ходах, рыцарях плаща и кинжала и прочая дребедень.

— Лицензия на обслуживание, — вставил я.

— Я, как старый циник, вот еще о чем думаю: уж слишком много в нем было возмущения. Что на это скажешь?

— Ничего. Только повторю: его грызет боль.

— Без всяких заумных терминов?

— Без них. А в чем дело?

— Могу понять его желание установить дистанцию между собой и убийцей, но не кажется ли тебе, что Кармели мог бы быть полояльнее? — Майло пожал плечами. — Пойти полистать, например, их консульские архивы… Нет, я не виню его. С его точки зрения, мы — клоуны, провалившие свою антрепризу.

Ему наконец удалось влиться в общий поток машин.

— Сменим тему, — предложил я. — Слуховой аппарат. У меня такое впечатление, что он был оставлен там намеренно. Убийца как бы хочет объяснить нам, почему он остановил свой выбор на Айрит.

— Объяснить нам? Он что — игрок?

— Во всем деле, Майло, есть что-то от игры. Зловещей игры. Помнишь слова Кармели? Если девочка отключала аппарат и воспаряла в свои миры, то это и превратило ее в идеальную мишень. Уходом во внутренний мир ребенок компенсирует все то, чего лишен в реальной жизни. Начинается свободный полет фантазии, разговоры с собой, необычные телодвижения. Наблюдая за девочкой, убийца мог видеть все это. Сначала слуховой аппарат, потом то, как она невольно, бессознательно стала удаляться от основной группы, занятая собой, с головой погруженная в сказочные видения. В этот самый момент он и вырвал Айрит из ее вселенной и перенес в свою.

— Утащил, — поправил Майло. — Может, и вправду девочке просто не повезло.

— Невезение плюс личностные характеристики жертвы. — Меня тут же пронзила новая мысль. — Но есть и совершенно другая вероятность. Это был некто знавший ее. Человек, который знал, что, даже нося аппарат, Айрит отключала его.

Стиснув челюсти и прищурившись, будто в глаза ему било солнце, Майло медленно проехал три перекрестка, прежде чем вновь заговорить.

— Тогда отрабатываем назад, к спискам. Учителя, водитель автобуса. И соседи, что бы там ни говорил Кармели. Слишком много мне приходилось видеть девочек, загубленных теми, кто считался их другом или хотя бы хорошим знакомым. Нормальным, здоровым напарником по играм, который до этого мучил только кошек и собак — когда рядом не было свидетелей.

— Поэтому ты и спросил про недоброжелателей среди соседей?

— Об этом я спросил потому, что не знал в тот момент, какой бы еще задать вопрос. Но ты прав, потом действительно пришла такая мысль. Ведь Айрит была слабоумной, глухой, еврейкой и израильтянкой — поводов достаточно, выбирай, что больше по вкусу.

— В списках, которые ты мне дал, Майло, жертвы классифицируются лишь по полу и возрасту. Разыщи данные об убийствах глухих людей, и я займусь ими. И вообще людей-инвалидов.

— Но кого мы условимся считать инвалидом, Алекс? Немногих из моих подопечных или их жертв можно причислить к интеллектуалам. К примеру, наркоман от очередной дозы впал в кому — инвалид он или нет?

— Меня интересуют глухие, слепые, калеки. Интересует документально подтвержденная задержка развития, если только она оставляет человеку возможность передвигаться. Жертвы до восемнадцати, а также удушенные.

— Такую информацию добыть можно. — Майло нажал на газ. — Теоретически. Если не пожалеть времени, собственных ног, да при условии помощи чужих подчиненных, у которых неплохо с памятью и грамотно составлены отчеты. Это только в нашем округе. Если же убийца — новичок, то же самое предстоит проделать и в двух тысячах миль отсюда — шансы сразу падают. Из письма Горман мы знаем, что в фэбээровских компьютерах нет и намека на подобное убийство, а значит, нет и подходящего портрета преступника. Но даже если мы найдем такое же, то оно тоже окажется нераскрытым. Мы никуда не продвинемся, с точки зрения криминалистики.

— Пессимизм душе вреден, — заметил я.

— Я давно уже продал свою душу.

— Кому это?

— Сучке-богине по имени Удача. И она тут же свалила из города, не заплатив. — Майло тряхнул головой и рассмеялся.

Остановившись на красный сигнал светофора, Майло прикоснулся к правому уху. — Ее собственный маленький мирок. Бедная девочка, — и через минуту добавил: — Она никогда не слышала Зла.

В эту ночь я долго не мог заснуть и беспокойно ворочался в постели. В конце концов Робин не выдержала и спросила, что со мной.

— Слишком много кофеина, — ответил я.

Глава 9

Наблюдатель

Район оказался хуже, чем он его помнил.

Приятные особнячки на улице, где жил друг. Довольно большие, по его представлениям, в приличном состоянии — насколько можно было судить в темноте. Но чтобы добраться сюда, ему пришлось проехать по улочкам, где по обеим сторонам тянулись бесконечные магазинчики, в которых торговали спиртным, бары, ломбарды и прочие подобные заведения. В этот час все они были закрыты, и вдоль их стен расхаживали лишь едва одетые девушки да парни, то и дело взбодрявшие себя глотком из горлышка бутылки.

Звуки ночи: музыка, урчание автомобильных двигателей, смех здесь и там, временами веселый. Люди, собирающиеся группками на углах, либо прячущиеся в тени. В основном — темнокожие. Изнывающие от безделья.

Он был рад, что маленькая «тойота» не привлекала ненужного внимания. Но всегда находился какой-нибудь зевака, поворачивавший в его сторону голову. Провожавший взглядом, засунув руки в карманы.

Все в этом мире было ему хорошо известно. Он знал его игры, знал правила.

Друг предупредил о возможных неожиданностях, поэтому пистолет уже перекочевал из ящичка под сиденьем за ремень брюк, по левую сторону, откуда его моментально могла бы выхватить толчковая рука.

Толчковая рука… Удачно сказано.

Ну что ж, вот он и на месте, готовый к разного рода сюрпризам, но вся суть в том-то и заключается, чтобы ничему не удивляться.

Мысли внезапно утонули в грохоте музыки, выплеснувшейся из пронесшейся мимо машины — вместительного «седана» с такой низкой посадкой, что задний бампер едва не скреб асфальт. Пассажиры — бритоголовые юнцы. Низкий, тяжелый ритм. Мелодия отсутствует — только слова под глухой рокот барабана.

Уродливая, агрессивно-напыщенная болтовня — поэзия.

Чей-то вопль заставил его бросить взгляд в зеркальце. Нарастающий звук сирены. Опасность.

Он притормозил у бровки, пропуская машину «скорой». Покорный эффекту Доплера, вой возвысился до предела и медленно смолк где-то далеко впереди.

Айрит тоже ушла в мир безмолвия.

Ощущает ли она сейчас в своей крошечной вселенной биение собственного сердца?

Он размышлял о ней весь день, вновь и вновь просматривая в воображении каждый кадр запомнившейся сцены. Лишь на пути к дому друга он заставил себя переключиться, сосредоточиться на реальности.

Но это оказалось делом нелегким. Город… район… столько перемен…

Будь готов к неожиданностям.

Он свернул в мрачную боковую улочку, затем в другую, третью и неожиданно для себя пересек какую-то черту: вокруг в полной тишине, освещенные призрачным светом, стояли огромные, похожие на чиновников-бюрократов дома.

Тот, в котором жил друг, ничуть не изменился, за исключением мелкой детали — прибитой к стене таблички с одним словом: «Продано».

Спасибо за предупреждение, друг.

Сюрприз!

Он остановил «тойоту» позади темного микроавтобуса, положив ладонь на рукоятку пистолета, выбрался из машины, выключил сигнализацию и по обсаженной цветами дорожке направился к входной двери. Позвонил. На раздавшееся изнутри громкое «Кто?» прошептал свое имя.

За распахнутой дверью увидел знакомое лицо с широкой улыбкой.

— Эй!

Последовало краткое объятие. На стареньком красного дерева столике слева от входа лежал большой, из прочной бумаги, конверт.

— Вот он, ждет тебя.

— Спасибо. Я тебе очень признателен.

— О чем ты. Зайдешь? Есть время на чашку кофе?

— Само собой. И за это тоже спасибо.

Друг рассмеялся, и они вместе прошли в просторную кухню.

Туго набитый конверт приятно тяжелил руку.

Парень изрядно рисковал. Но когда, интересно, стоящее дело давалось кому-нибудь легко? Он уселся, наблюдая за тем, как друг разливает кофе.

— Добрался без проблем?

— Без.

— Отлично. Я говорил тебе, что здесь уже не то.

— Все в мире меняется.

— Да, но очень редко в лучшую сторону. Итак… ты опять в игре. Тогда нам есть о чем поболтать.

— Почему бы нет.

— Черный, так? — Рука с кофейником замерла в воздухе.

— Хорошая память.

— Не такая, как прежде. — Струйка кофе опять прервалась. — Но может, это и к лучшему.

Глава 10

— Это мешает мне работать, — сказала Хелена. — В реанимацию ввозят неудавшегося самоубийцу, и мне хочется закричать «идиот!». Я вижу, как хирург вскрывает огнестрельную рану, и начинаю представлять себе Нолана на столе прозектора… Он был таким здоровым парнем…

— Вы прочитали отчет?

— Говорила по телефону с кем-то из офиса коронера. Надеялась, они найдут что-нибудь — ну, рак или какую редкую болезнь. Тогда было бы понятнее. Но ничего, доктор Делавэр. Он мог бы еще жить и жить.

Она заплакала и вытащила из сумочки платок — я не успел даже протянуть ей салфетку.

— Самое худшее в том, доктор, что последние несколько недель я думала о нем столько, сколько никогда не вспоминала всю прежнюю жизнь.

Она пришла прямо из госпиталя, в белом халате медсестры, безукоризненно сидевшем на ее ладной фигуре, даже значок с именем не сняла.

— Черт побери, я чувствую себя виноватой. Но почему? Мне ни разу не пришлось подвести его — я была ему просто не нужна. Мы никак не зависели друг от друга, каждый умел позаботиться о себе сам. Во всяком случае, я так считала.

— Двое независимых.

— Всегда. Даже в детстве. У нас были разные интересы. Мы даже не дрались — он не замечал меня, я — его. Наверное, это не совсем нормально?

Я подумал о прошедших через мой кабинет абсолютно чужих, но связанных узами родства людях.

— Единокровных братьев и сестер сводит случай. Между ними может быть все: от любви до ненависти.

— Мы с Ноланом любили друг друга, уж я-то его точно. Но это было скорее… не хочу сказать долгом родства, нет, это было, пожалуй, какой-то более общей связью. Чувством. Мне очень нравилось в нем многое.

Хелена скомкала платок. Войдя в кабинет, она с порога вручила мне бланки ее медицинской страховки. Затем начала говорить об оплате, о своей работе — выжидала, прежде чем перейти к теме брата.

— Многое, — повторил я.

— Энергичность. У него была такая… — она слегка улыбнулась, — хотела сказать «любовь к жизни». Энергичность и ум. Мальчишкой, лет в восемь или девять, он валял на уроках дурака, и в школе решили протестировать его. Оказалось, что брат — самый одаренный в классе, он вошел в высшие полпроцента, а дурака валял просто от скуки. Я и сама не самая глупая, но до его ступени и тянуться было нечего… может, к счастью.

— Одаренность тяготила его?

— Мне приходило это в голову. Нолану вечно недоставало терпения, и, мне кажется, это было как-то связано с его интеллектом.

— Терпения в отношениях с людьми?

— С людьми, с вещами… Но опять же, я говорю про то время, когда он был подростком. Повзрослев, Нолан мог измениться. Помню, мать увещевала его: «Милый, ты же не думаешь, что весь мир должен идти в ногу с тобой?» Может, он пошел в полицию, чтобы иметь возможность действовать быстро?

— Это создало бы больше проблем, чем разрешило бы их, Хелена. В работе полисмена быстрота действий требуется очень нечасто. Наоборот: копы обычно сталкиваются с неразрешимыми проблемами. Прошлый раз вы упоминали о его консервативных политических взглядах — вот что могло привести его в полицию.

— Наверное. Но этот период его жизни мне почти неизвестен. Он мог стать совсем другим.

— Часто он менял свои взгляды?

— Постоянно. Одно время перещеголял либерализмом отца и мать. Прямо-таки настоящий радикал, чуть ли не коммунист. А потом ударился в другую крайность.

— В колледже?

— Сразу после сатанизма, да, тогда он был уже значительно старше. Возможно, на первом курсе колледжа. Помню, как он читал цитатник Мао, вслух, за столом, говоря родителям, что они считают себя людьми прогрессивными, а на деле — отъявленные контрреволюционеры. Но вскоре увлекся Сартром, Камю, прочими экзистенциалистами и их бессмысленностью жизни. Пытался доказать их правоту тем, что как-то целый месяц не мылся и не менял одежду. — Она снова улыбнулась. — Все это кончилось, когда он решил, что девчонки ему нравятся по-прежнему. Следующая фаза началась… с Айн Рэнд, если не ошибаюсь. Он прочитал «Атлас Шраггд» и утонул в индивидуализме. Потом была анархия — рассуждения о свободе воли. Последнее, что я от него услышала, это то, что Рональд Рейган — Бог. Затем на протяжении лет о политике мы с ним не говорили, и на чем он остановил свой окончательный выбор, я не знаю.

— Искания взрослеющей личности.

— Не спорю, но со мной такого не было. Я всегда считала себя середнячком. Скучным ребенком.

— Как реагировали родители на эти перемены?

— Не особенно переживая. С терпимостью. Не думаю, чтобы они когда-нибудь понимали Нолана, но ни мать ни отец ни разу не пытались одернуть его, приземлить. Со стороны нам даже смешно иногда становилось от пылкости, с которой он отдавал себя новому увлечению. Но никто не подшучивал над ним. Семья как бы разделилась надвое: мы втроем и — Нолан. Мне всегда были ближе отец с матерью. — Она вытерла глаза. — Уже в колледже, я повсюду разъезжала с ними, ходила с ними в рестораны, даже после замужества.

— А Нолан нет?

— Он стал отходить от семьи еще лет в двенадцать. Предпочитал быть сам с собой. Сейчас я начинаю понимать, что уже тогда он жил своей собственной жизнью, куда не допускал никого.

— Отчуждение?

— Думаю, да. Или просто он был слишком умен для нас всех. Опять же, странно, почему он тогда стал копом. Какая система более упорядочена: семья или полиция?

— Копы как социальная группа тоже часто могут ощущать свое отчуждение. В условиях вечного насилия вырабатывается психология «мы-они».

— То же у докторов и медсестер, но я-то продолжаю сознавать себя частью общества.

— А Нолан, по-вашему, нет?

— Кто знает, что он чувствовал? Но жизнь, наверное, совсем стала ему в тягость — если он сделал то, что сделал. — Голос Хелены напрягся. — Как он смог, доктор? Как он дожил до момента, когда понял, что ждать завтрашнего дня нет смысла? Депрессия, как у отца. Видимо, это сидело у него в генах. Все мы, наверное, пленники биологии.

— С биологией не поспоришь, но всегда есть возможность выбора.

— Если выбор Нолана оказался таким, то это означает глубочайшую депрессию, согласитесь?

— Иногда мужчину толкает к этому злость. Полицейского — тоже.

— Злость на что? Работу? Я пытаюсь выяснить что-нибудь о его работе, отыскать причину возможных переживаний, кризиса. Попросила в Управлении его личное дело, меня отослали к инструктору Нолана, сержанту Бейкеру, он сейчас в Паркер-центре. Бейкер оказался довольно любезным, сказал, что Нолан был у него одним из лучших, но необычного за ним ничего не замечалось, и случившееся потрясло его самого не меньше, чем других. Поинтересовалась я и медицинской картой брата, побеседовала с людьми из их отдела страхования, надеясь, что профессиональные навыки помогут мне что-то выпытать. Может, все-таки болезнь, думала я тогда. С жалобами на здоровье Нолан не обращался ни разу, а вот к психоаналитику ходил — первый визит за два месяца до смерти, последний — за неделю. Значит, что-то было не так. Вы не знакомы с доктором Леманном?

— Имя?

— Рун Леманн.

Я качнул головой.

— Он ведет прием в центре. Я оставила ему несколько сообщений на автоответчике, но он ни разу не связался со мной. Вам не трудно будет позвонить Леманну?

— Нет, но он может не захотеть нарушить конфиденциальность.

— По отношению к мертвому?

— По этой проблеме идут споры, но большинство терапевтов не говорят о своих больных даже после их смерти.

— Я так и думала. Но врач может поделиться с коллегой. Вдруг Леманн сообщит вам что-то?

— Я попробую.

— Благодарю вас. — Она дала мне номер телефона.

— Хелена, у меня такой к вам вопрос: почему Долан перевелся из Вест-сайда в Голливуд? Бейкер ничего не говорил по этому поводу?

— Нет. Да я и не спрашивала. А что? Вы видите в этом нечто странное?

— Большинство копов считают Вест-сайд подарком судьбы. Нолан же пожертвовал даже дневной сменой. Конечно, если он стремился к приключениям, он вполне мог попроситься на самый беспокойный участок.

— Не знаю. Но быть в действии, в движении он любил. Роликовые коньки, серфинг, мотоциклы… Почему, почему, почему — вокруг одни вопросы. Глупо спрашивать, когда знаешь, что ответа нет, правда?

— Нет, это нормально. — Мне вспомнился Зев Кармели.

Хелена издала резкий смешок.

— Я видела в газете комикс про Викинга, помните — Грозный Агар? Он стоит на вершине горы, дождь, молнии, и он возносит руки к небу и кричит: «Почему меня?» А голос с небес отвечает: «А почему нет?» Может, в этом и заключается истина, доктор Делавэр? Что дает мне право рассчитывать на благосклонность судьбы?

— У каждого есть право задавать вопросы.

— Тогда, наверное, мне не следует ограничиваться только ими. Нужно что-то делать. После Нолана осталась куча вещей. Требуется разобрать их. Я все тянула с этим, но когда-то решусь.

— Когда будете готовы.

— Я уже готова. В конце концов, все теперь принадлежит мне. Он завещал.

Мы договорились о встрече через неделю, и Хелена ушла. Я набрал номер доктора Леманна, продиктовал секретарше свое имя и поинтересовался их адресом.

— Седьмая улица, — ответила та и назвала номер дома неподалеку от Флауэр, то есть в самом сердце делового района города. Необычный адрес для врача, но вполне понятный — если клиентуру ему поставляет Управление полиции и другие правительственные конторы.

Не успел я положить трубку, как раздался звонок.

— Есть еще один случай, — послышался энергичный голос Майло. — Слабоумная девочка, задушена.

— Быстро ты.

— Это не из архивов, Алекс. Это свежак. Буквально несколько минут назад меня вызвали по радио. Велели ехать в Юго-западный сектор, это рядом с Двадцать восьмой улицей. Если поторопишься, увидишь жертву до того, как ее увезут. Я в школе. Начальная школа имени Букера Вашингтона.

Глава 11

Юго-западный сектор находился в двадцати милях от парка, где Айрит Кармели нашла свою смерть. По бульвару Сансет я доехал до Ла Сьенеги, взял южнее в Сан-Висенте и неподалеку от Ла Бри влился в автостраду на Санта-Монику. Добравшись до Вестерн-авеню, на приличной скорости миновал несколько кварталов. Машин на дороге почти не было, пока я ехал вдоль заколоченных зданий и огороженных сгоревших во время уличных беспорядков в городе домов. Если их не стали восстанавливать сразу после беспорядков, то теперь и подавно никто не возьмется. На светло-сером, белесом небе появились первые голубые просветы.

Начальная школа имени Букера Т. Вашингтона занимала старую мышиного цвета постройку, стены которой были обезображены рисунками и надписями. Игровые площадки, все в ямах и рытвинах, обнесены подобием забора, ничуть не мешавшего юным вандалам оттачивать на школьном дворе свои разрушительные способности.

Я оставил машину на Двадцать восьмой улице, рядом с главными воротами — распахнутыми настежь, но при одетом в униформу страже. В южном, дальнем от меня углу спортивных площадок между подвесными лестницами и качелями стояли полицейские автомобили, автобус с экспертами и машина коронера. Оранжевая лента делила весь участок надвое. В другой его половине под надзором учителей и их помощников продолжали бесноваться дети. Слышался беззаботный ребячий смех и гомон. Однако взрослые смотрели не на них, а в прямо противоположную сторону.

Ни одной машины прессы. Хотя убийство в этом районе могло и не представлять для них особого интереса.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти убедительные для привратника доводы. Когда я подошел к Майло, он беседовал с седовласым мужчиной в зеленоватого отлива костюме, водя ручкой по страницам блокнота. Стоявший рядом человек со стетоскопом на груди быстро говорил что-то бесстрастным, лишенным эмоций голосом. Футах в двадцати от них у распростертого на земле тела возвышались двое чернокожих. На спортивных куртках поблескивали полицейские значки. Суетился со своей камерой фотограф, эксперты доставали из чемоданчиков небольшой пылесос, кисточки и пинцеты. Вокруг расхаживали, изнывая от очевидного безделья, одетые в форму люди. В сером рабочем комбинезоне бегал бородатый коротышка-испанец лет пятидесяти.

Когда я приблизился, занятые разговором чернокожие детективы повернули ко мне головы. Одному лет сорок, среднего роста, с брюшком, голова выбрита до блеска, тяжелая бульдожья челюсть, кислое выражение лица свидетельствует о проблемах с пищеварением. На нем бежевый пиджак, черные штаны и черный же галстук с багровыми орхидеями. Его коллега лет на десять моложе, высок и строен, с немыслимо пышной шевелюрой, над верхней губой кустистые усы. Одет в светло-кремовые брюки, под расстегнутым синим блейзером — темно-голубой галстук.

У обоих проницательные глаза.

Увидев меня, Майло поднял вверх указательный палец.

Парочка возобновила прерванный моим появлением разговор, а я склонился над телом.

Ростом девочка была не выше Айрит, и лежала она в той же позе: руки в стороны, ладонями кверху, вытянутые вперед ноги. Но лицо было совсем другим — багровое, распухшее, с вывалившимся из левого угла рта языком, по шее проходила ярко-красная борозда.

О возрасте судить оказалось непросто, но выглядела она, во всяком случае, подростком. Черные волнистые волосы, крупные черты, темные глаза, следы прыщей на щеках. Очень светлокожая негритянка, возможно — латиноамериканка. На ногах синие спортивные брюки и белые теннисные туфли. Черная майка. Короткая джинсовая куртка.

Грязь под ногтями. Широко открытые глаза безжизненно уставились в молочно-белое небо. Длинный, свинцово-серый язык.

Футах в десяти с перекладины качелей свешивается веревка. Неподвижный конец — в воздухе ни ветерка — ровно обрезан.

Машина коронера тронулась с места, и Майло подошел к нам. Бритоголового он представил как Уиллиса Хукса, напарника его звали Рой Макларен.

— Рад познакомиться, — стиснул в горячей ладони мою руку Уиллис.

Почти антрацитово-черный с на редкость правильными чертами лица Макларен ограничился кивком. Оглянувшись на неподвижное тело, он пожевал пустым ртом.

— Это вы обрезали веревку, или девочка уже лежала? — я обратился ко всем троим.

— Мы увидели ее уже лежащей, — ответил Майло. — А что?

— Ее поза напомнила мне Айрит.

Майло чуть приподнял брови.

— Айрит числится за тобой? — спросил его Уиллис.

— Она лежала точно так же. — Майло кивнул утвердительно.

— В таком случае все очень просто: убийца — школьный сторож.

— Значит, веревку обрезал сторож? — задал я новый вопрос.

— Угу. — Хукс вытащил записную книжку. — Прошу прощения, уборщик школы. Гильермо Монтес, вон тот мексиканец в сером комбинезоне. Пришел в семь утра на работу, совершил сначала обход главного здания, потом начал мести двор и заметил ее. Сбегал за ножом, чтобы перерезать веревку, но девочка была мертва уже несколько часов. Объяснил, что изрядно повозился из-за толщины веревки.

— По мнению доктора Коэна, жертва была мертва за три-четыре часа до этого, если не больше, — добавил Майло.

— Коэн редко ошибается, — впервые подал голос Макларен.

— Значит, убийство было совершено ночью, — заключил я. — Но в шесть уже становится светло. Никто из водителей или прохожих не обратил на нее внимания?

— Очевидно, нет, — прогудел Хукс. — А может, кто и видел. — Он повернутся к Майло. — Расскажи о своем случае.

Майло принялся излагать факты. Поднеся указательный палец ко рту, Хукс слушал.

— За исключением умственной отсталости обеих я не вижу других параллелей. — Он вопросительно взглянул на напарника.

— Я не назвал бы это «нежным удушением», — заметил Макларен.

— Нашу не насиловали, — напомнил Майло. — Коэн сказал, что не обнаружил видимых следов изнасилования и на вашей.

— Видимых, — подчеркнул Макларен. — А там кто его знает. Сторож утверждает, брюки у нее не были спущены, но убийца мог и натянуть их… потом… Коронер скажет точнее.

— Удушение, — продолжал Майло. — Судя по оставленному веревкой следу, смерть наступила в результате повешения. В петлю девочку сунули живой.

— Может быть. — Хукс пожал плечами. — Но довольно непросто подвесить даже маленькую девчонку, когда она молотит по тебе руками и ногами. Другое дело, если она была под кайфом. Мы знаем, что она баловалась крэком.

— Что она вообще из себя представляла? — спросил я.

— Из местных. Латвиния Шейвер, — пояснил Хукс. — Опознала женщина — патрульный офицер, еще до нашего приезда. Да я и сам ее помню, встречались, когда пару лет назад работал в отделе по предотвращению растления малолеток.

— Проститутка? — задал очередной вопрос Майло.

— Проституткой я бы ее не назвал. Так, уличная девчонка. — Он побарабанил пальцами по затылку. — Делить целыми днями нечего, начинается поиск приключений, может, и давала какому-то парню за дозу или мелкие деньги.

— Сформировавшаяся зависимость?

— Наша сотрудница сказала, что не заметила этого, но подождите, можно будет уточнить у нее самой.

Он направился к группе одетых в форму полисменов и вернулся вместе с миниатюрной и стройной молодой женщиной.

— Знакомьтесь. Офицер Ринальдо — детектив Стерджис, доктор Делавэр, консультант-психоаналитик. Ринальдо знала Латвинию.

— Немного, — голос прозвучал подавленно. — Мы жили по соседству.

Выглядела Ринальдо лет на двадцать пять, крашенные хной волосы стянуты в конский хвост, тонкое личико казалось преждевременно состарившимся.

— Что вы можете еще сообщить, кроме того, что она покуривала крэк? — задал вопрос Хукс.

— В общем-то Латвиния не была испорченной девчонкой. Просто замедленное развитие.

— Насколько замедленное? — уточнил Майло.

— В свои семнадцать или восемнадцать лет она вела себя как двенадцатилетняя. Или того моложе. Семейка у нее еще та. Жила с бабкой или старухой-теткой на Тридцать девятой улице. Не квартира, а проходной двор.

— Наркопритон?

— Не могу сказать наверняка, но не удивлюсь, если так. У нее есть брат в Сан-Квентине, считает себя крупной шишкой.

— Имя?

— К сожалению, тоже не знаю. Помню, бабка о нем говорила, радовалась тому, что он уехал и не будет больше портить Латвинию. — Она поджала губы. — По-моему, старуха пыталась как-то защитить ее.

Хукс строчил что-то в своем блокноте.

— Какие-нибудь приятели на улице у нее имелись? — поинтересовался Макларен.

— Постоянного, насколько я могла заметить, — Ринальдо пожала плечами, — не было ни одного. Никого, кто входил бы в какую-нибудь банду. Другое дело случайные знакомые — разборчивостью она не отличалась. Иногда выпивала — несколько раз я встречала ее пьяной, с бутылкой джина или виски.

— Пытались как-то повлиять на нее?

— Нет, просто отнимала бутылку и разбивала. — Она покраснела. — Вы же знаете местные нравы.

— Безусловно, — согласился Хукс. — Какие еще у нее были развлечения?

— Может, что-то другое и имелось, но мне об этом ничего не известно. Но обходилась без героина, насколько я знаю.

— Детишек не прижила?

— Не слышала. Но все возможно. Она же не воспринимала жизнь всерьез. Как дитя с телом взрослого человека. Так что кто знает.

— Будет интересно, если она окажется беременной, — заметил Хукс. — С нетерпением жду результатов вскрытия. — Он оглянулся на тело. — По животу не определишь. Маленькая леди.

— Маленькая, — согласно кивнул Макларен. — Коэн прикинул — не дотягивает и до семидесяти фунтов.

— Да, — подтвердила Ринальдо. — Обидеть ее способен был любой.

— Кто это мог сделать, по-вашему?

— Понятия не имею.

— Значит, врагов у нее не было?

— Я о них ничего не слышала. Я уже говорила — она была безобидной и симпатичной девчонкой, и, в принципе, с ней любой мог бы сделать что хотел. Малость чокнутая.

— Хорошо бы все-таки поточнее знать, насколько именно, — обронил Хукс.

— Не скажу, сэр. Говорить она умела, и довольно разумно, на первый взгляд не определишь, что не в себе, но если побеседовать с ней чуть подольше, сразу бы стало ясно: мозги у девочки совсем жидкие.

— Как у двенадцатилетней.

— Наверное, даже помоложе, сэр, — лет десяти, одиннадцати. Несмотря на все свои выходки, она была, ну как бы сказать… невинной, что ли. — И опять краска бросилась Ринальдо в лицо. — Трудным ребенком я бы ее не назвала, понимаете?

— Кто-нибудь ею занимался? Какие-то программы помощи или специализированная школа — нечто в этом роде?

— Не думаю, чтобы она посещала школу. Слишком часто я видела ее слоняющейся по улицам. Иногда даже приходилось чуть ли не за руку вести ее домой. — Молодая женщина потупилась. — Временами Латвиния бегала почти голышом. Ни белья, ни лифчика, одна прозрачная блузка. И ту распахивала до пупа. А когда я спрашивала, что это значит, она хихикала и неохотно застегивалась.

— Подманивала клиента? — спросил Макларен.

— Мне всегда казалось, что это просто дурость.

— Подманивала или нет, но если она вела себя таким образом, то клиенты сами находили ее.

— В этом я не сомневаюсь, — согласилась Ринальдо.

— И тем не менее постоянного приятеля у нее не было, — уточнил Макларен.

— Насколько я знаю — нет.

— Никаких контактов с парнями из группировок вообще?

— За исключением брата, по-видимому. Вам нужно поговорить с ее бабкой.

— Мы сделаем это, — сказал Хукс. — Дайте нам адрес.

— Не помню номер дома, но это на Тридцать девятой улице, пара кварталов отсюда. Старый выкрашенный зеленой краской дом, большое деревянное здание, где квартиры сдаются внаем, невысокий заборчик, а вместо травы все залито цементом. Я как-то отводила ее туда — болталась по улицам в короткой юбчонке без трусиков. День был ветреный, и мне просто нужно было завести ее куда-то. Бабка живет на втором этаже.

— Полиции приходилось задерживать девочку?

— Да, мне вместе с моим напарником Кретцером. Мы останавливали ее пару раз — приставала к водителям. Оба раза вечером, на Гувер-авеню, у пандусов эстакады, прямо на проезжей части.

— Восточный въезд или западный?

— Западный.

— Хотела снять мальчика из Беверли-Хиллз, — вставил Макларен.

Ринальдо пожала плечами.

— Когда это было? — спросил Хукс.

— По-моему, в декабре прошлого года. Погода стояла холодная, а на ней сверху был только жакетик без рукавов.

— Значит, карточку на нее завели? — Хукс пометил что-то в блокноте.

— Скорее всего нет, это же так, мелочь. Она была несовершеннолетней, и я еще сказала тогда, что ей просто повезло. Если хотите побывать у нее дома, могу показать дорогу.

— Было бы правильно начать с визита к бабуле, — признал Хукс и посмотрел на Макларена. — Не смотаешься?

— Конечно.

Усевшись в патрульную машину, Макларен вместе с Ринальдо выехали со школьного двора через южные ворота.

— Обнаружил какие-нибудь параллели? — поинтересовался Хукс у Майло.

— Пока ничего серьезного.

— Твоя была дочкой дипломата?

— Израильского дипломата.

— В прессе об этом сообщалось?

— Семья воспротивилась. — Майло повторил Хуксу доводы Кармели.

— Может, он и прав, — заметил Хукс. — Хотя не знаю. Чудак какой-то.

— Пожалуй. Что ты собираешься делать, Уиллис?

— Как обычно. Если повезет, то отыщем подонка где-то по соседству. Если нет — кто знает? Добропорядочным ее образ жизни не назовешь.

— Детишки смотрят на труп, — бросил Майло взгляд через игровую площадку.

— Было бы лучше, если бы уборщик оставил тело висеть?

— Необычно, что он решился обрезать веревку.

Лоб Хукса прорезали глубокие горизонтальные морщины.

— Дурацкая самодеятельность. Подожди-ка. — Он направился к группе людей за оранжевой лентой, высмотрел в толпе фигуру в сером комбинезоне, махнул рукой.

Покусывая губы, подошел мексиканец.

— Еще на минутку, сэр, — обратился к нему Хукс и представил: — Мистер Монтес.

Уборщик кивнул. Я увидел клочковатую седую бородку и лоснящееся плоское лицо бывшего профессионального боксера. На близком расстоянии стало ясно, что на самом деле ему под шестьдесят. Чуть выше среднего роста, широкоплечий, с короткими толстыми руками и огромными ступнями.

— Детектив Стерджис, — назвал себя Майло, протягивая руку. — Я знаю, что вас уже расспрашивали, сэр, но если вы не против, повторите еще раз свой рассказ.

Монтес взглянул на Майло снизу вверх и сунул руки в карманы.

— Я пришел на работу в семь, — заговорил он на приличном, хотя и с акцентом, английском. — Как обычно, навел порядок в главном здании и корпусе «Б», потом пошел подметать двор. Привык делать это пораньше, потому что народ оставляет после себя столько гов… дерьма на земле. Ребятам лучше его не видеть.

— Какого дерьма?

— Пустые бутылки, пакетики из-под крэка, презервативы, шприцы, использованная туалетная бумага. Сами понимаете.

— То есть по ночам сюда приходят?

— Еще как. — Монтес заговорил громче. — Забираются, устраивают черт знает что, колются, иногда постреливают. Три месяца назад подстрелили троих парней. Двух — в прошлом году. Жуткое место для детишек.

— Что это были за парни, которых подстрелили?

— Гангстеры, наверное.

— Дело Уоллеса и Сан-Джорджо, — пояснил Уиллис. — Сбили ограду и вкатили прямо сюда на машине. Как они обычно это делают? — вновь повернулся он к Монтесу. — Взламывают замок?

— Срывают с ворот цепь. Или просто сигают через верх. Дня не проходит.

— Не помните, когда последний раз срывали цепь? — спросил Майло.

— Бог его знает. Нам приходится все время менять замки. У школы сейчас нет денег даже на учебники. Здесь учатся мои внуки.

— Ваш дом неподалеку, сэр?

— Нет, я живу в Уиллоубруке. Тут дочка с мужем — на Тридцать четвертой. Трое детишек — двое здесь, в школе, а третий еще совсем малыш.

Майло кивнул.

— Так вы начали мести двор и увидели ее?

— Сразу же. Вот тут она и висела. — Уборщик покачал головой, лицо его исказилось. — Язык у нее…

— Вы сразу поняли, что девочка мертва?

— С таким-то языком? Конечно.

— И вы решили обрезать веревку?

— Ну да. Я подумал, может быть…

— Может быть что?

Монтес облизнул губы — раз, другой.

— Наверное, это глупо, но я подумал: может, еще не поздно… Не знаю, она так висела… Мне не хотелось, чтобы дети ее увидели, мои внуки. А она была симпатичная девочка, пусть уж, думаю, и после смерти не выглядит страшилищем.

— Вы знали ее? — поинтересовался Хукс.

— Латвинию? Конечно. Ее все знали, она была дурочкой.

— Часто она сюда приходила?

— Не к школе, больше шаталась по улице. — Уборщик постучал по виску пальцем. — Она жила на Тридцать девятой, недалеко от моей дочери. Местный народ частенько видел, как она нагишом бегает меж домов.

— Совсем без одежды? — спросил Хукс и, видя на лице Монтеса смущение, уточнил: — Она расхаживала абсолютно голой?

— Нет-нет. Кое-что на ней было, только очень уж мало, ну… вы понимаете. — Опять постукивание по виску. — Тут не в порядке. Ходила все время счастливая.

— Счастливая?

— Да, вечно смеялась. — В глазах уборщика появилось напряжение. — Я сделал что-то неправильно, обрезав веревку?

— Нет, сэр…

— Я вышел, увидел ее и подумал, что не стоит детишкам глазеть на это. Внуки у меня. Ну, и пошел в кладовку за ножом.

— Вы давно здесь работаете, сэр? — спросил его Майло.

— Девять лет. А раньше двенадцать лет проработал в Дорсе, в средней школе. Тогда там было неплохо, а сейчас те же проблемы, что и здесь.

— Когда вы увидели Латвинию, одета она была так же, как сейчас?

— Что вы имеете в виду?

— Спортивные штаны были натянуты полностью?

— Да. Постойте, вы что, думаете, я…

— Нет, сэр, просто хотим узнать, как она выглядела, когда висела на веревке.

— Так же, — со злостью отозвался Монтес. — Точно так же, как вы ее видите сейчас, с надетыми штанами. Я взял нож, обрезал веревку и уложил девочку на землю. А вдруг чудо, вдруг она еще жива. Но она была мертвой. Я позвонил по девятьсот одиннадцать.

— Интересно вы ее положили, — заметил Майло.

В глазах уборщика появилось недоумение.

— Руки в стороны, — пояснил Хукс. — Как будто хотели, чтобы она смотрелась покрасивее.

— Само собой, — ответил Монтес. — А почему бы и нет? Что в этом плохого?

Хукс отпустил Монтеса, и тот направился к зданию школы.

— Что скажешь? — спросил он Майло.

— Есть основания не верить его рассказу?

— В общем-то никаких, но мне требуется копнуть его прошлое. Если установят, что девчонку изнасиловали, попробую добыть и генетический материал. — Он улыбнулся. — Вопрос в том, что даже если это дело рук уборщика, то зачем ему нужно было привлекать к себе внимание?

— Глаза у него красные, — поделился наблюдением Майло. — Может, не выспался?

— Да-а, — протянул Хукс. — Но запаха спиртного нет. Он сказал, что работает на двух работах. Днем здесь, а полночи в магазине на Вермонт-авеню. Утверждает, будто этой ночью как раз там и был. Нетрудно проверить. А что, Монтес вызывает у тебя какие-то сомнения? Да если он окажется замешанным, ему Оскара нужно давать, так играет свою роль.

Хукс посмотрел сквозь ограду в сторону Двадцать восьмой улицы, затем повернул голову к забитой автомобилями Вестерн-авеню.

— Прохожий или кто-нибудь из машины мог запросто видеть, как она висела, но ты же слышал, что уборщик сказал про сборища на школьном дворе. В отличие от него другим, видимо, и в голову не пришло вмешиваться.

— С другой стороны, — откликнулся Майло, — если предположить, что тут поработал ублюдок из местных, тоже неясно, зачем ему было напрашиваться на неприятности там, где он живет.

— Трудно сказать. Может, столкнулись где-то за углом, договорились о встрече здесь. Монтес ведь упоминал про презервативы.

— Эксперты смогут определить, когда была сорвана цепь с ворот?

— Скорее подтвердить, что это было давно. Монтес и тут не соврал. От наших подростков надежных запоров нет. — В который раз Хукс обернулся к телу. — Наверное, все-таки есть какой-то смысл в том, что убийца затащил ее сюда. Вроде как бы знак подал.

— Например?

— Типа «ненавижу школу!» — Он вновь улыбнулся. — Круг немножко сужается, не так ли? В первую очередь в него попадут двоечники и прогульщики.

Майло фыркнул от смеха, морщины на лбу Хукса разгладились.

— Подними руки, шпаненок! — скомандовал Хукс, выставив вперед указательный палец. — Покажи оценки! Что? Две «удовлетворительно» и одна «плохо»? В сторону! — Он захохотал и на глубоком, выдохе добавил: — Ладно. Как бы то ни было, не вижу ничего общего с твоим делом — кроме того, что обе задушены и страдали слабоумием.

— Удушение, задержка развития и отсутствие признаков изнасилования, — уточнил Майло.

— Последнее нам пока неизвестно, — запротестовал Хукс.

— Но если не обнаружат следов какого-либо насилия, то случай представляется весьма интересным, а, Уиллис? Много ли сексуальных маньяков не притрагиваются к телу жертвы?

— Не знаю. Да и кто может сказать, что происходит в их долбаных мозгах? А если сама казнь довела его до оргазма, когда он стоял и балдел от агонии? Кончил в штаны и отправился домой смотреть сладкие сны. Помню, несколько лет назад был один парень, так он кончал, играя с ногами трупа. Сначала убивал, затем укладывал на постель, расстегивал ширинку и принимался ласкать ступни жертвы. И кончал! Что ты на это скажешь, док?

— Каждому свое, — ответил я.

— Этот ножной оператор даже не прикасался к своему члену.

— У меня был подобный случай, — вспомнил Майло. — Только мой не убивал, он просто связывал жертву, а потом все как твой.

— Начал бы и убивать, если бы не посадили.

— Может быть.

— Про этих извращенцев можно много чего рассказать. — Хукс вдруг поник и бросил на Майло быстрый смущенный взгляд, но лицо Майло сохраняло полную невозмутимость. — О'кей, если мы с Маком что-нибудь раскопаем, обязательно дадим тебе знать.

— Спасибо, Уиллис.

— Не стоит.

К нам подошел молодой белый полисмен.

— Простите, детектив, — обратился он к Хуксу. — Водитель машины коронера спрашивает, можно ли увезти труп.

— Тебе он еще зачем-нибудь нужен, Майло?

— Нет.

— Увозите.

Полисмен подал знак, и двое служителей морга направились к качелям с носилками и черным пластиковым мешком. Стоя у северной ограды участка, я наблюдал за тем, как группа учителей — многие со стаканчиком кофе в руке — начала медленно выдвигаться поближе к оранжевой ленте.

— Эх, школьные денечки, — задумчиво проговорил Хукс. — Я родился на Тридцать второй, а когда мне исполнилось три года, родители переехали на Лонг-Бич. И слава Богу — иначе тоже ходил бы сюда.

Санитары уложили тело в мешок и подняли носилки. Молодой полисмен между тем подозвал к себе своего коллегу, с кожей потемнее даже, чем у Макларена.

— Может, это совсем не имеет значения, сэр, но я подумал, что вы захотите взглянуть.

— На что? — Хукс придвинулся ближе.

— Нашли под телом. — На вытянутой ладони чернокожего полисмена лежал клочок бумаги размером не более спичечного коробка.

— Может, это и не важно, сэр, но он был прямо под телом, и там что-то напечатано.

Я увидел буквы. Хукс склонил голову.

— D-V-L-L. Кому-нибудь это что-то говорит?

Полицейские переглянулись.

— Нет, сэр, — ответил белый.

— Может, это «дьявол»? — предположил чернокожий.

— А банда какая-нибудь не использует эту аббревиатуру?

Общее недоуменное пожатие плеч.

— Да и с каких это пор шпана стала печатать на машинке, — буркнул Хукс, поворачиваясь к белому полисмену. — Ну-ну, Брэдбери, у тебя орлиный глаз! Окажи услугу, проверь писанину на стенах школы — вдруг найдешь что-то похожее.

— Есть, сэр. — Брэдбери направился к зданию, и толпа учителей расступилась перед ним, с интересом глядя вслед.

— DVLL, — повторил Хукс. — Видел раньше, Майло?

— Нет.

— Я тоже. Но если на землю ее укладывал уборщик, значит, бумажка, скорее всего, валялась тут еще до того, как все случилось. Обрывок школьного объявления, скажем.

В неподвижном воздухе клочок казался прилипшим к ладони.

— То есть экспертов можно не беспокоить? — поинтересовался чернокожий.

— Нет уж. Пусть сунут в пакет и сфотографируют, — распорядился Хукс. — Не хочу, чтобы нас потом обвинил в безграмотности какой-нибудь бойкий адвокатишка.

Глава 12

Майло выехал на улицу и остановился позади моей «севиллы».

— Ну вот, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида, — наконец-то игра началась.

За нашими спинами из только что подтянувшегося к воротам школы автофургона местной телестанции выскакивали репортеры со своей аппаратурой. Охранник у ворот перебросился парой слов с Хуксом, и серый фургон, тронувшись с места, обогнул нас и ушел в сторону Вестерн-авеню. Похожий на испанца водитель с такой же седоватой, как у Монтеса, бородкой успел бросить быстрый взгляд на нашу машину.

— Дочка дипломата на Вест-сайде и девчонка-наркоманка здесь, — проговорил Майло. — Есть какие-нибудь соображения?

— Определенное физическое сходство между Айрит и Латвинией, обе с задержкой умственного развития, обе удушены, Айрит не изнасилована, не обнаружены пока следы изнасилования и у Латвинии. Положение трупов. Но Латвиния удушена иначе, и уборщик перемещал тело.

— Уборщик.

— Он не понравился тебе?

— Еще как. Потому что он был там. И потому что он перемещал тело.

— Беспокоясь о собственных внуках, — заметил я.

— Есть что-то еще, Алекс. Он обрезает веревку, аккуратно укладывает тело, но не пытается запихнуть назад выпавший язык. Хукс спросил его об этом, и Монтес ответил, будто, сообразив, что она мертва, не захотел нарушать картину преступления. Тебе это кажется логичным?

— Человек обычный, увидев висящее в петле тело, побежал бы к телефону. Но если Монтес — личность, ориентированная на действие, к тому же у него семья, он привязан к школе, — в его поведении нет ничего странного. Однако возможен и другой вариант: Монтес договаривается о встрече с Латвинией — он признал, что был знаком с ней, — они проходят за школу, потому что там он чувствует себя хозяином. Он убивает ее, вешает, потом сознает, что вот-вот начнут подходить ученики, а времени спрятать тело нет. И становится героем дня. Или у него было время избавиться от трупа, но он намеренно оставил его там, потому что был уверен, что вывернется, если задерет перед нами нос. Или станет героем — ведь он считает себя умником. Знаешь, как пожарный, который сует спичку в промасленную ветошь, а потом мужественно направляет на нее брандспойт. Плюс ко всему, — я уже не мог остановиться, — Монтес одет в униформу. В серый комбинезон, а рабочий, которого я заметил в парке с газонокосилкой, был в хаки. Кто-то другой мог бы и не обратить внимания.

— Айрит. — Глаза Майло сузились.

— Для нее униформа могла ассоциироваться с лицом официальным. С кем-то, кто работает в данном месте и кому можно доверять. Униформу большинство людей так и воспринимает.

— Монтес, — произнес он. — Ну, если за ним что-нибудь числится, то Хукс выяснит это.

— Не забудь про клочок бумаги, — напомнил я. — DVLL.

— Тебе о чем-то говорят эти буквы?

— Нет. Но я уверен: то, что сказал Хукс про обрывок школьного объявления, — чушь.

— Как? — Майло развернулся ко мне.

— Слишком уж примитивно. Сдвигают тело — и вот вам, пожалуйста. У Айрит ничего подобного не нашли. Если верить документам.

— Это важно?

— Иногда, — заметил я, — мелочи ускользают.

— Ты считаешь, — он нахмурился, — что это Монтес, или кто там у нас убийца, оставил послание?

— Может, бумажка была в кармане Латвинии и выпала — либо когда девочку вешали, либо когда уборщик укладывал ее на землю.

Майло поскреб щеку.

— Съезжу в морг и сам просмотрю все мешки с одеждой Айрит, если ее, конечно, не вернули семье. Кстати, сегодня утром позвонил Кармели, сообщил, что сделал копии писем с угрозами, и я могу подъехать забрать их. Займусь этим после пяти, нужно посидеть на телефоне, уточнить, не было ли еще где-нибудь интересующих нас жертв — с глухотой или малость тронутых. Если я вечером подвезу тебе письма, ты согласишься их посмотреть?

— Почту за честь. А Кармели быстро обернулся с угрозами. Конструктивная попытка улучшить отношения?

— На него произвело впечатление то, что я притащил с собой психоаналитика.

— Конечно. Плюс твой галстук.

* * *

Домой я вернулся в половине третьего. Робин не было, видимо, пошла прогуляться с псом. Я выпил пива, просмотрел почту, сходил оплатить кое-какие счета. Часа за полтора до этого звонила Хелена Дал, оставила на автоответчике номер своего рабочего телефона. Был также звонок от доктора Руна Леманна.

В кардиологическом отделении мне ответили, что Хелена на операции и подойти к телефону не может. Я попросил оставить ей записку и набрал номер Леманна.

На этот раз вместо секретарши мне ответил записанный на пленку довольно официальный и все же какой-то мягкий мужской голос, а когда я назвал себя, тот же, но уже принадлежащий живому человеку голос произнес:

— Доктор Леманн слушает.

— Спасибо за звонок, коллега.

— Не стоит благодарности. Мне звонила сестра Нолана Дала, но я решил переговорить сначала с вами. Чего, собственно, она хочет?

— Понять, почему ее брат покончил с собой.

— Соболезную ей, но разве вообще можно такое понять?

— Согласен с вами, но не оставил ли Нолан хотя бы какого-то ключа к пониманию происшедшего?

— Был ли это упадок духа или глубокая депрессия? Явно сyицидaльнoe поведение или, может быть, он взывал о помощи? Ни того ни другого во время его визитов я не заметил, доктор Делавэр, но… не вешайте трубку…

Секунд через тридцать я вновь услышал его ставший торопливым голос.

— Извините. Срочное дело, к сожалению, я вынужден закончить разговор. Видите ли, хотя мой пациент мертв и судейские чиновники косо посматривают на врачебную тайну, я причисляю себя к тем старомодным врачам, которые берут на себя ответственность с уважением относиться к секретам своих больных.

— У вас нет хоть чего-нибудь, что могло бы помочь сестре Нолана?

— Чего-нибудь, — задумчиво протянул он в трубку. — Гм-м-м… дайте подумать. Я готов сообщить вам пару кое-чего. Не хотелось бы говорить об этом по телефону. Дело имеет отношение к полиции, плюс нынешняя обстановка… Кто знает, куда суют нос вездесущие газетчики…

— У вас много клиентов среди полицейских?

— Хватает для того, чтобы проявлять элементарную осторожность. Конечно, если вам не захочется садиться за руль…

— Нет вопроса, когда?

— Дайте взглянуть на мой календарь. Сразу же подчеркну: не могу ничего обещать до тех пор, пока не посмотрю его карточку. Да, вот еще: мне лучше всего избежать разговора с сестрой Нолана. Скажите ей, что мы с вами уже беседовали.

— Разумеется. У вас были проблемы в подобных случаях?

— Нет… как правило. Позвольте маленький совет, доктор. Может быть, вы прислушаетесь к нему — как врач его сестры. Стремление понять нормально и оправданно, но цена таких исследований в различных случаях разная.

— Вы считаете, что сейчас затраченные усилия себя не оправдают?

— Я считаю… Скажем так: Нолан Дал был… интересным парнем. Остановимся на этом. Я вам позвоню.

Интересный парень.

Предупреждение?

Какая-то мрачная тайна, о которой Хелене лучше не знать?

Я стал вспоминать все, что успел узнать о Нолане.

Перепады настроения, поиски острых ощущений, шараханье в политические крайности.

Может, где-то в своей профессиональной деятельности он переступил черту? Заглянул туда, куда заглядывать никак не стоило?

Или же тут замешана политика?

Дело имеет отношение к полиции. Нынешняя обстановка…

Вездесущие газетчики.

Интересно, не приходилось ли Леманну решать такие проблемы других полицейских, которые внушили ему опасения за собственную жизнь?

По неизвестной причине он явно стремился увести меня в сторону от попыток проникнуть во внутренний мир Нолана.

Управление ничего не имело против, когда Хелена предложила не устраивать пышные официальные похороны.

Из уважения к сестре покойного?

Нолан — умный и цепкий, другой — потому что много читал.

Отгородившийся от мира.

Перевод из Вест-сайда в Голливуд.

Ему нравилось действовать?

Нарушая закон?

Ввязался во что-то такое, что оставило ему лишь один выход — пуля в рот?

В этот момент раздался звонок. В трубке я услышал запыхавшийся голос Хелены.

— Много беготни?

— По горло. Привезли больного с острым инфарктом, сосуды ни к черту. Но все-таки откачали, дело идет на поправку. Собственно, звоню вот с чем: в обед я пошла на квартиру Нолана, хотела заняться разборкой вещей. — Она перевела дух. — Начать решила с гаража, там все оказалось в порядке. А вот в квартире, доктор, кто-то успел побывать до меня. Полный разгром. Забрали стереоцентр, телевизор, микроволновую печь, всю посуду, два торшера, даже картинки со стен поснимали. Думаю, и одежда не вся на месте. Наверное, подъехали на грузовике.

— О Господи. Мне очень жаль.

— Скоты. — Голос ее дрожал. — Подонки.

— Никто ничего не видел?

— Похоже, действовали ночью. В доме две квартиры — Нолана и хозяйки, она зубной врач, уехала куда-то на конференцию. Я позвонила в полицию, там мне сказали, что им потребуется не меньше часа, чтобы приехать. А к трем мне нужно быть на работе. Я оставила им свой номер и уехала. Да и что они смогут сделать? Составить протокол и подшить его в папку. Украденного не вернешь. Брать в доме больше нечего, за исключением… Машина! Машина Нолана! Как же я о ней не подумала? Машина в гараже — они либо не видели ее, либо им не хватило времени, и они за ней вернутся. Боже, мне нужно срочно назад! Надо, чтобы кто-то отвез меня — я отгоню его «фиеро» к своему дому… Голова, идет кругом — только что позвонил мой адвокат по поводу последних бумаг. Ограбить полицейского! Будь проклят этот город. Плата внесена на месяц вперед, этого мне должно хватить, чтобы все тут расчистить…

— Хотите, отправимся туда вместе?

— Вы и в самом деле не против?

— Конечно.

— Вы очень добры, но я не могу вас так обременять. Спасибо.

— Хелена, я же сам вам предложил. Все нормально.

— Так вы не шутите?

— Где находится квартира?

— Это Уилшир, Сикомор-стрит, неподалеку от Беверли. Сейчас я выйти не могу, слишком много пациентов. Может, в пересменку, если у нас хватит сестер. А если машину к тому времени угонят — черт с ней!

— Значит, до вечера?

— Для вас это будет уже слишком поздно, доктор.

— Бросьте, Хелена. Я — сова.

— Не могу сказать точно, когда освобожусь.

— А вы мне позвоните. Не буду занят — подъеду. В противном случае управитесь сами. О'кей?

— Договорились. — Она рассмеялась. — Спасибо вам, доктор Делавэр. Уж очень не хочется ехать одной.

— У вас есть еще минутка?

— Слушаю вас.

— Я говорил с Леманном.

— Что он сказал?

— Ничего, как и предполагалось. Конфиденциальность. Но он согласился просмотреть карточку Нолана. Если там обнаружится нечто, о чем доктор Леманн сочтет возможным рассказать, он будет готов встретиться со мной.

В трубке повисло молчание.

— Если вы этого захотите, Хелена.

— Да. Да, отлично. Начало положено — хорошо бы добраться до конца.

Глава 13

Вошел Майло с огромным белым пакетом, жуя потухшую сигару.

— Письма с угрозами. Только за этот год, — сказал он с террасы.

— А что они делают со старыми?

— Понятия не имею. Это то, что дал мне Кармели. Точнее, его секретарша. К кабинету меня не подпустили. Пойду сяду на телефон.

— Пока ничего?

— На автоответчике ждет куча сообщений. Хукс начал разработку Монтеса, но в данный момент парень выглядит чистым. Абсолютно. На всякий случай я проверил списки. Ноль. Ну, пока. — Он хлопнул меня по плечу и повернулся к двери.

— Майло, ты ничего не слышал о скандалах в Управлении? Меня особенно интересует Голливуд и Вест-сайд.

— Нет. В чем дело? — Он замер у порога.

— Не могу сказать.

— О, Дал. Думаешь, сыграл роль какой-нибудь грязный слух? А ты слышал?

Я покачал головой.

— Возможно, я делаю из мухи слона, но его врач намекнул мне, что не стоит задавать слишком много вопросов.

— Почему?

— Он сослался на конфиденциальность.

— Гм-м-м, нет, что-то не припоминаю. Будь это нечто значительное, то, при всей моей непопулярности там, я все же был бы в курсе.

— Ясно. Спасибо.

— Привет.

Я высыпал содержимое пакета на стол. К каждому письму был прикреплен голубой квадратик с датой получения.

Пятьдесят четыре послания, последнему три недели, первое отправлено одиннадцать месяцев назад.

Большинство были краткими и конкретными. Анонимными.

Классифицировать их можно было так:

1. Израильтяне — это евреи, то есть враги, потому что все евреи являются частью капиталистического заговора банкиров, масонов и Трехсторонней комиссии, цель которого — установить мировое господство.

2. Израильтяне — это евреи, а все евреи являются частью заговора коммунистов, большевиков и космополитов, цель которого — установить мировое господство.

3. Израильтяне — враги, потому что они колонизаторы и узурпаторы, которые похищают землю у арабов и продолжают угнетать палестинцев.

Кучи орфографических ошибок и такой рваный, безграмотный почерк, какого мне давно не приходилось видеть.

Последняя, третья группа — Израиль против арабов — отличалась совершенным отсутствием грамматики и на редкость неуклюжими фразами, из чего я заключил, что авторы некоторых писем явно были иностранцами.

В пяти письмах из этой группы упоминалось об убийстве палестинских детей. Их я отложил в сторону.

Но нигде не встретилось обещаний мести или открытых угроз в адрес консульских сотрудников и их детей. Ни слова о DVLL.

Я занялся марками на конвертах. Все письма были отправлены из Калифорнии. Двадцать девять из округа Лос-Анджелес, восемнадцать из Оринджа, шесть из Вентуры и одно из Санта-Барбары. Из пяти, где говорилось о детях, четыре оказались местными, одно — из Оринджа.

Еще раз прочел их все. Фонтан расистской ненависти никак не связывался в моих ассоциациях со смертью Айрит.

Открылась дверь, вошла Робин, за нею плелся Спайк.

— Письма благодарных пациентов, — ответил я, заметив удивленный взгляд, брошенный на гору бумаг.

Склонившись, Робин пробежала глазами пару строк.

— Мерзость. Их получал отец девочки?

— Консульство. — Я начал сгребать конверты.

— Я тебе помешала?

— Нет, я уже закончил. Ужинаем?

— Об этом я и собиралась спросить.

— Могу приготовить.

— Хочешь сам?

— Приятно чувствовать себя полезным, если ты не будешь против чего-нибудь простенького. Как насчет бараньих ребрышек, что в морозилке? С кукурузой на пару? Есть салат, вино и мороженое — что тебе еще нужно, девочка?

— Вино и все остальное? Мое детское сердечко рвется из груди от нетерпения.

Занявшись грилем, я расслабился.

Ужинали на улице, неторопливо и спокойно, и через час отправились в спальню. В половине восьмого Робин поднялась и пошла в душ, а я продолжал валяться на простынях. Через несколько минут позвонила Хелена.

— Я освободилась, но вам нет нужды беспокоить себя.

Я прошел в душ, чтобы предупредить Робин.

— Ну что ж, — ответила она, — список добрых дел здесь на сегодня ты выполнил. Давай.

* * *

Сикомор-стрит оказалась приятной тенистой улицей чуть западнее Хэнкок-парка, застроенной дорогими особняками еще в 20-х. Дом, в котором жил Нолан, был того же разряда, но попроще: шероховатая белая штукатурка, никаких архитектурных излишеств, узкие, как бойницы, окна. Кустики юкки на запущенном зеленом газоне перед фасадом. — Я опередил Хелену на пару минут.

— Простите, что опоздала, перед уходом пришлось заполнить кое-какие формы. Надеюсь, ждете не очень долго?

— Таксист только что отъехал.

— Нолан жил на первом этаже. — Она помахала ключом.

Мы подошли к двери. На косяке белела визитная карточка.

— Следователь Дюшосуар, — прочла Хелена. — Что ж, спасибо и на этом. Он даже не предложил мне оставить заявление.

Открыв дверь, она включила свет, и мы вошли в гостиную с тяжелыми бархатными, расшитыми золотом шторами, которым было не меньше лет, чем самому дому. Потолок с дубовыми балками и белоснежные стены делали комнату уютной, но в пыльном воздухе пахло потом, а обстановка вокруг после вторжения грабителей напоминала поле битвы: опрокинутая мебель, сломанные ножки стульев, вспоротая кушетка с торчащими пружинами. На зеленом ковре осколки разбитой керамической лампы. Стены кое-где в темных прямоугольниках, говоривших о том, что совсем недавно там, должно быть, висели картины.

В небольшой кухне распахнутые настежь шкафчики с выдвинутыми опустошенными ящиками; треснувший пластиковый стол лежал на боку, в беспорядке валялись складные стулья. Собранная Ноланом скромная коллекция глиняных безделушек разбросана по линолеуму. Посуды, как и говорила Хелена, никакой.

Стоявший в слишком просторной для него нише небольшой древний холодильник, приобретенный, наверное, у старьевщика, оказался абсолютно пуст. Видимо, Нолан окончательно избрал для себя образ жизни одинокого и закоренелого холостяка. Когда-то он был хорошо знаком и мне.

— Они ворвались сюда через кухонную дверь. — Хелена указала на невысокое крыльцо, рядом с которым стоял бак для мусора.

В маленьком окошке задней двери торчали острые зубья осколков стекла. Сунуть руку и открыть примитивный замок — плевое дело.

— Запоры можно было бы поставить ненадежнее, — заметил я.

— Нолан всегда гордился тем, что сам умеет о себе позаботиться. Видимо, не считал это необходимым. — С подавленным видом она подняла разбитый кувшин, горестным взглядом обводя квартиру, где жил ее брат.

По длинному и узкому коридору мы прошли мимо крошечной, выложенной зеленой плиткой ванной комнаты: голые полочки аптечного шкафчика, на полу валялись старые зубные щетки, тюбик с пастой, полотенце. В душевой кабинке сухо.

— Похоже, они и лекарства прибрали, — заметил я.

— Если они там были. Нолан никогда не болел. Ни разу не выпил даже таблетки аспирина. Во всяком случае, когда жил дома.

Две спальни. В первой, наглухо задернутой шторами, было пусто. Нолан спал во второй, на королевских размеров матрасе, занимавшем почти всю комнату. Содержимое ящиков невысокого шкафа для одежды, отодвинутого от стены, раскидано по полу: рубашки, белье, носки. У изножья матраса — алюминиевая подставка под телевизор, сам ящик исчез. Из угла антенны торчали заячьи уши. Черное покрывало с постели сорвано, простыни в пятнах пота, в головах — мятые подушки. Сероватая окружность на стене указывала место, где висели часы.

И все.

— Чего я не могу понять, — негромко проговорила Хелена, — так это, куда пропали все книги. Уж их-то у Нолана всегда хватало. Он жить не мог без чтения. Как вы думаете, книги тоже грабители унесли?

— Начитанные воры. Может быть, Хелена. А ценные экземпляры у Нолана были?

— Вы имеете в виду коллекционные? Не знаю. Просто помню его комнату дома — все стены в книжных полках.

— А здесь вы у него впервые?

— Да. — Это прозвучало как признание. — Была у него одно время квартирка в Вэлли, там я его пару раз навещала. Но после того как Нолан пришел в полицию, он переехал, и…

Поправив зачем-то покрывало на кровати, она пожала плечами.

— А не мог ваш брат отдать кому-нибудь все книги?

— С чего это вдруг?

— Иногда люди, принявшие решение уйти из жизни, раздают друзьям и знакомым свои вещи. Отрезают для себя, так сказать, пути отхода назад.

— О…

Глаза ее заволокла дымка, и я понял, о чем она сейчас думает: мне он не дал ничего.

— Но могла быть и другая причина, Хелена. Вы говорили, Нолан менял свои взгляды внезапно. Если книги имели отношение к политике, к тому, во что он уже перестал верить, то почему бы ему их просто не выбросить?

— Ладно. Лучше пойти и проверить машину.

Садику за домом уделялось больше внимания, чем фасаду: абрикосовые, персиковые и лимонные деревца наполняли цветущим ароматом воздух. Гараж был рассчитан на две машины. Хелена толкнула левую дверь, нашарила на стене выключатель.

Покрытый тонким слоем пыли красный «фиеро» стоял на полуспущенных шинах. Было видно, что за руль давно никто не садился.

Я подошел к водительской дверце. Металл вокруг замка в глубоких царапинах; стекло покрыто трещинами, но целое.

— Они пытались ее вскрыть, Хелена. Но что-то их испугало, или же не хватило времени.

— Сегодня же распоряжусь, чтобы автомобиль отбуксировали. — Она вздохнула.

Остальную часть гаража занимал деревянный верстак, полки с банками краски и засохшими кистями; к стене прислонен велосипед, без одного колеса. На полу — спущенный баскетбольный мяч и несколько картонных коробок. Ящик для инструментов пуст.

— Значит, их тоже забрали, — уронила Хелена. — Нолану купили набор еще в школе, тогда у него был период творчества — увлекся резьбой по дереву и выпросил у родителей подарок. Обошелся он недешево. Но интерес к резьбе у брата быстро пропал… Может, в коробках книги?

Она склонилась проверить. Верхняя из коробок оставалась незапечатанной.

— Пусто. Даром тратим… Ого! Взгляните-ка сюда!

Она приподняла вторую коробку, оказавшуюся, судя по ее напрягшимся рукам, довольно увесистой.

— Ленту не сорвали. — Ключом от дома Хелена безуспешно попыталась взрезать широкую полосу скотча. Я достал из кармана армейский нож.

Внутри оказалось несколько больших, затянутых в ледерин альбомов. На верхнем была тисненная золотом надпись: «Фотографии». С расширившимися от удивления глазами Хелена раскрыла альбом и принялась быстро перелистывать страницы.

На различном фоне одно и то же семейство: дородная мать, невзрачный отец и двое симпатичных белокурых детишек. Позади виднелись деревья, или морская синь, или чертово колесо в парке, или просто голубое небо. На всех снимках Хелена не старше двенадцати. Интересно, потом семейной жизни пришел конец?

— Домашние альбомы. Они всегда были у матери. После ее смерти я обыскалась их, не подозревая, что они у брата. — Хелена перевернула очередную страницу. — Отец и мать… такие молодые. Как это все… — Она альбом захлопнула. — Потом как-нибудь досмотрю.

Хелена отнесла коробку в свой «мустанг», поставила на переднее сипенье и захлопнула дверцу.

— Во всяком случае, хоть что-то я нашла. Благодарю вас, доктор.

— Не за что.

— Машиной я займусь завтра. — Она поднесла к груди руку, пальцы слегка подрагивали. — Забрал альбомы, не сказав ни слова. Почему? Почему он мне ничего не сказал?

Глава 14

В десять утра позвонил доктор Рун Леманн.

— Я просмотрел свои записи по Нолану. Как поживает его сестра?

— Терпимо. Хотя приходится ей несладко.

— М-да. Ну… он был довольно сложным молодым человеком.

— Сложным и блестящим.

— Вот как?

— Сестра говорила, что тесты свидетельствовали о его высокой одаренности.

— Понимаю… Интересно. А сама она тоже личность одаренная?

— Она просто интеллигентная женщина.

— В этом нет и тени сомнений. Вот что, если вы подъедете ко мне где-то около полудня, я смогу уделить вам минут двадцать. Но особых открытий гарантировать не могу.

— Спасибо, что нашли время.

— Это входит в мою работу.

Буквально через минуту раздался звонок от Майло.

— По словам коронера, на теле Латвинии никаких следов изнасилования. Хукс говорит, что у Монтеса на время убийства алиби.

— Хорошее?

— Не стопроцентное, но часто бывает так, что только у настоящих преступников есть железное алиби. Уборщик с семи до половины двенадцатого был в магазине спиртного. Это подтверждает владелец, у которого на Монтеса нет никаких жалоб. Потом он направился домой, к жене и детям — двум дочерям. Все трое клянутся, что сразу после полуночи Монтес улегся спать и больше никуда не выходил. Жена поднялась в три ночи в туалет, она видела его спящим. А в пять утра он разбудил ее своим храпом.

— Жена.

— Да, но Монтес не вызывает сомнений: они живут вместе уже тридцать пять лет, у него отличный послужной список во Вьетнаме, никаких претензий в полиции, ни одного задержания, даже за нарушение правил движения. Директор школы утверждает, что у Монтеса со всеми прекрасные отношения, всегда готов помочь и не боится лишней работы, заботится об учениках. Говорит, что перерезать веревку и уложить девочку на землю — поступок очень в его стиле. Пару лет назад мальчишка потерял от чего-то сознание, так Монтес сделал искусственное дыхание и спас его.

— Настоящий герой.

— Это еще не все: Хукс отыскал какого-то его вьетнамского сослуживца, живет в том же квартале. Монтес и в джунглях показал себя молодцом, спас шестерых солдат. Куча медалей. Сейчас я четко вспомнил: вьетконговцы вздергивали трупы наших, а мы их срезали. Сработал старый синдром. Что же касается Латвинии, Хукс и Макларен беседовали с ее бабкой, та заявила, что девчонка неисправима, выходила из дома когда вздумается и слушать ничего не хотела. Никаких постоянных мальчиков, никаких банд. Просто глупышка, неустойчива, по словам соседей, ее легко было подбить на что угодно. Временами на нее находило, и она начинала петь, плясать, задирать юбку, раздеваться.

— Наркотики в крови не обнаружены?

— Заключение лаборатории еще не получено, но коронер сказал, что отметин от иголок на теле нет. Зато в носовой полости небольшие язвочки и кое-где рубцы на сердечной мышце, так что насчет кокаина можно не сомневаться. Я по-прежнему пытаюсь найти убийц глухих девочек в других наших подразделениях и попутно проверяю записку с буквами. То и другое пока безрезультатно. Похоже, DVLL — просто какая-то чушь.

— С одеждой Айрит что-нибудь вышло?

— Все возвращено родителям, а в карманах, если верить протоколу досмотра, ничего не было.

— Одежду вернули в соответствии со стандартной процедурой?

— Нет, но поскольку на ней отсутствовала сперма или какие-либо иные выделения убийцы, а отец девочки — шишка, то можно понять, как все происходило. — На мгновение Майло смолк. — Да, промах. В этом пункте адвокат убийцы нам спуску бы не дал.

— Не хочешь попросить Кармели показать тебе одежду?

— Думаешь, имеет смысл?

— Нет, наверное, но к чему допускать еще одну ошибку.

— Ты прав. Затрону этот вопрос, когда буду разговаривать с матерью. Я оставил Кармели записку, с почтением напоминая о необходимости встречи и прочее, но ответа пока не дождался. Полагаю, одежду уже закопали. Евреи хоронят одежду?

— Не знаю.

— Господь с ней. Ну ладно, я тебе звякну, если выясню что-нибудь. Спасибо, можешь выслать мне счет за то, что выслушал.

* * *

Сев в машину, я отправился в центр по Сансет — вместо того чтобы добраться куда быстрее по скоростной автостраде. Хотелось почувствовать город — от Бель-Эйр до Скид-роу. Проезжая мимо здания госпиталя, я вспомнил о годах работы в Центре педиатрии, где впервые познакомился с миром страданий и нечастыми радостями, выпадающими на долю врача. Затем мысли переключились на Гильермо Монтеса, отмеченного наградами страны за спасенные в джунглях человеческие жизни и вынужденного теперь за жалкие гроши работать уборщиком в школе.

У Эхо-парка Лос-Анджелес превратился в Латинскую Америку. Но уже вскоре на фоне неба вычертились силуэты небоскребов, и, проехав по клеверному листу дорожной развязки, я очутился в золотом сиянии полированного стекла и нержавеющей стали. Центр.

Офис Леманна на Седьмой улице оказался расположенным в приятном, сложенном из плит известняка шестиэтажном здании явно старой постройки. Прохожие в этой части города большей частью были одеты в костюмы из шерсти в тонкую полоску, нищих или бездомных нет и в помине.

Я оставил машину на платной стоянке и направился к зданию. Весь первый этаж занимала страховая компания со своим отдельным входом. Другие арендаторы пользовались общим лифтовым холлом с двумя стеклянными кабинами, прохладным, роскошно отделанным полированным черным гранитом, где витали запахи изысканного табака и дорогой туалетной воды.

Стойка охранника пустовала; висевший на стене перечень учреждений сообщал о том, что на втором и третьем этажах располагался частный банк «Америкэн траст», следующий этаж полностью принадлежал какой-то конторе, называвшей себя «Сити-клуб». Помимо них офисные помещения снимали инвестиционные фирмы, адвокаты, независимые аудиторы и, на самом верху, числившийся в списке почему-то «консультантом» Рун Леманн. По какой-то причине он предпочел не рекламировать себя в качестве психоаналитика.

Из соображений конфиденциальности по отношению к офицерам полиции и другим таким же застенчивым пациентам?

Двери лифта раскрылись, и я поднялся на шесть пролетов вверх. Высокие потолки коридоров, просторные, отделанные дубовыми панелями холлы, крытый толстым ковром пол. По обеим сторонам дубовые же двери с маленькими серебряными табличками. Из скрытых динамиков льется едва слышная спокойная музыка. На стенах — офорты со сценами охоты, через каждые пять-семь метров изящный деревянный столик со свежими цветами в стеклянных вазах. Никакого сравнения со спартанской простотой израильского консульства.

Офис Леманна, занимавший угловое помещение, располагался по соседству с какой-то юридической фирмой. На табличке только ученая степень и имя, без упоминания профессии.

Я попробовал ручку — дверь оказалась заперта, но справа от нее янтарным огоньком мерцала кнопка. После нажатия послышался негромкий сигнал, дверь распахнулась, и я вошел в крошечную приемную, где стояли два затянутых темно-синим бархатом кресла и небольшой диван в стиле английской дворцовой мебели конца семнадцатого века. На стекле китайского чайного столика разложены номера «Уолл-стрит джорнэл», «Таймс» и «Ю-эс-эй тудей». Голые, без всяких картин кофейного цвета стены. Мягкий рассеянный свет спрятанных в потолочных панелях ламп. Вторая дверь с точно такой же кнопкой и надписью «Нажмите, перед тем как войти».

Но сделать этого я не успел — дверь раскрылась сама.

— Доктор Делавэр? Доктор Леманн, — голос был тем же самым, что и в трубке, только чуть глуше и, пожалуй, печальнее.

Я пожал пухлую ладонь. Какое-то время мы молча изучали друг Друга. Высокий, седовласый, с крупными чертами лица и несколько округлыми плечами, придававшими его облику добродушный вид, Рун Леманн выглядел за пятьдесят. Под густыми кустистыми бровями прятались усталые карие глаза.

На нем был темно-синий клубный пиджак с золотыми пуговицами, серые, мягкой шерсти брюки, белая рубашка и свободно повязанный кремовый галстук. Из верхнего кармашка пиджака чуть небрежно свешивался уголок платка.

Одежда, безукоризненно выглаженная и явно дорогая, почему-то производила впечатление мятой. Пуговичные петли обметаны вручную, тонко, в одну нить прострочен воротник рубашки.

Леманн сделал приглашающий жест рукой. Сбоку от себя я успел заметить небольшую ванную комнату и, сделав два шага вперед, очутился в просторном кабинете с высоким подвесным потолком. Выложенные «елочкой» дубовые паркетины местами коробились. Из угла в угол на пол был брошен выцветший синий, по-видимому, очень старый персидский ковер. У дальней от меня стены стояли два таких же, как в приемной, кресла с серебряным, украшенным чеканкой столиком между ними. Рядом с массивным рабочим столом хозяина кабинета помещались еще два кресла. Высокие шкафы забиты книгами, но блики падавшего из двух узких окон света лишали возможности рассмотреть надписи на их корешках.

В эти забранные рубиново-красным бархатом окна стоило посмотреть. Огромные прозрачные плоскости современных небоскребов мало что скрывали от устремленного на них взора. Когда же строилось это здание, вид из него, должно быть, открывался на трубы дымоходов и тянущиеся до горизонта бескрайние зеленые поля.

Стены обиты сливочно-желтым шелком. На них ни привычных для кабинета дипломов в рамках под стеклом, ни лицензий, вообще ничего такого, что говорило бы о предназначении помещения или профессии его хозяина.

Еще одним жестом Леманн усадил меня в кресло, а сам расположился за столом, на крытой темно-оливковой кожей поверхности которого были расставлены серебряные чернильный прибор и стаканчик для ручек, пюпитр для бумаг и какая-то хитрая, опять же, по-видимому, серебряная конструкция, напоминавшая средневековый замок с амбразурами. Из темных проемов торчали конверты и свернутые в трубку листы бумаги.

Леманн провел указательным пальцем по одной из граней сооружения.

— Интересная вещица, — заметил я.

— Этажерка для бумаг, — пояснил он. — Англия, восемнадцатый век. Двести лет назад она стояла на столе в Британском парламенте. Антикварный раритет. В днище есть специальное отверстие, посредством которого она намертво крепилась к столу, так что вынести ее из здания никому не удалось бы. — Обеими руками он приподнял замок, чтобы я собственными глазами мог убедиться в справедливости сказанного.

— Но через океан она все же перебралась.

— Семейная реликвия. — Положив руки ладонями на стол, Леманн скользнул взглядом по циферблату плоских золотых часов. — Итак, Дал. Нам будет проще построить нашу беседу, если вы поделитесь со мной тем, что вам уже о нем известно.

— Мне говорили, что Нолан отличался острым умом и живым, меркурианским характером. Не совсем типичное сочетание для копа.

— Копы умом не блещут, не так ли?

— Отчего же. Но Хелена, сестра, рассказывала о его увлечении Сартром и Камю. Может, вы найдете мое мышление излишне стереотипным, но далеко не каждый полисмен в Лос-Анджелесе обладает подобной широтой кругозора. Хотя вам, принимая во внимание ваш опыт работы с этим контингентом, безусловно, виднее.

Леманн воздел руки и плавным движением соединил ладони.

— Моя практика, доктор Делавэр, с каждым годом приносит мне все меньше сюрпризов. Вы по себе не чувствуете, что сопротивляться шаблонам становится все труднее и труднее?

— Иногда да. Скажите, Нолана к вам направило Управление?

Долгая пауза и утвердительный кивок.

— Могу я спросить — почему?

— Как обычно. Трудности начального периода работы. Множество стрессовых ситуаций.

— С какого рода профессиональными проблемами столкнулся Нолан?

Леманн облизнул губы, на лоб упала седая прядь. Убрав ее, он принялся вертеть в пальцах конец галстука и в конце концов произнес:

— У него были как личные проблемы, так и трудности, связанные с работой. Беспокойный молодой человек. Простите, но более подробно остановиться на этом не могу.

И ради этого я ехал через весь город?

Мой коллега обвел взглядом стены кабинета.

— Меркурианским характером. Термин ваш или его сестры?

— Я тоже принимаю пациентов, доктор Леманн, и, как и вы, уважаю конфиденциальность.

— Не сомневаюсь. — Он улыбнулся. — Я лишь попытался… Скажем так, доктор, если под термином «меркурианский» вы имеете в виду эмоциональную неустойчивость — простите мне этот эвфемизм, — то я вас понимаю. Отлично понимаю.

Не называя вещи своими именами, он подводит меня к мысли о том, что Нолан был подвержен резким перепадам настроения. Интересно, только лишь депрессиям? Или же имел место маниакально-депрессивный психоз?

Леманн оставил галстук в покое и сел прямее.

— Доктор Делавэр, я сочувствую положению, в котором вы находитесь и его сестра. Естественно, ей хочется найти ответы на некоторые вопросы, но нам с вами хорошо известно, что то, к чему она так стремится, получить не удастся.

— И это?..

— Определенность. То, что так настоятельно требуется оставшимся в живых. Их нетрудно понять, как я уже говорил, но если вам приходилось иметь дело с подобными случаями, вы согласитесь, что это только сбивает людей с толку. Они-то не согрешили, а вот самоубийца запятнал себя. Я убежден в том, что Хелена, привлекательная молодая женщина, обожала брата, а сейчас она мучает себя вопросами типа «что было бы, если». Простите за дерзость, но я бы сказал, что вы куда с большей пользой потратили бы свое время, если бы помогли своей пациентке уверовать в отсутствие ее собственной вины в случившемся, а не пытались проследить призрачный путь мысли весьма неспокойного разума.

— Нолан испытывал беспокойство по поводу выполняемой им работы?

— Очевидно, но наверняка мы этого не узнаем никогда. Никогда. — Голос Леманна возвысился, кадык дернулся по горлу вверх.

Может, в случае с Ноланом он не заметил знака беды? Прикрывает теперь собственный тыл?

— Случилась трагедия. Это все, что я могу сказать. — Леманн поднялся.

— Доктор, я вовсе не имел в виду…

— Зато может кто-то другой, а этого я не потерплю. Любой стоящий психотерапевт знает, что если личность приняла решение о самоуничтожении, то сделать тут абсолютно ничего нельзя. Вспомните, сколько самоубийств происходит в лечебницах, где обеспечен максимальный контроль за поведением пациентов. — Он склонился в мою сторону, сжав в кулаке лацкан пиджака. — Скажите вашей клиентке, что брат любил ее, но его проблемы оказались сильнее. Проблемы, о которых ей лучше не знать. Поверьте мне — куда лучше не знать. — Он сверлил меня взглядом.

— Они как-то связаны с сексом?

Леманн взмахнул рукой.

— Расскажите ей о нашей беседе. Нолан находился в депрессии, которая могла быть обострена его работой, но никак не вызвана ею. Пусть она знает, что предотвратить самоубийство было невозможно, и сама она не имеет к нему ни малейшего отношения. Помогите вашей пациентке залечить ее душевные раны. В этом — смысл нашей работы. Умиротворить, подуть на больное место. Погладить. Убедить, что все в полном порядке. Мы — посланники покоя.

Сквозь его очевидное раздражение проступало нечто знакомое. Грусть, скапливавшаяся в течение долгих лет впитывания в себя чужой боли. Рано или поздно она приходит к каждому психиатру. Некоторым удается избавиться от нее, в других она, как хроническая болезнь, поселяется навечно.

— Наверное, вы правы, — заметил я. — В этом, как и во многом другом. Иногда и в самом деле становится трудно.

— Трудно что?

— Гладить.

— Ну, не знаю. Выбрав себе дело, человек должен выполнять его. Только так становятся профессионалами. Какой смысл в жалобах?

Чем труднее продвигаться вперед, тем сильнее и настойчивее действует врач. Я подумал, использовал ли Леманн этот максималистский подход в своих беседах с Ноланом? Управлению он пришелся бы по вкусу.

— В конце концов, — улыбнулся он, — после всех этих лет я понял, что мой труд окупается.

— Сколько было же этих лет?

— Шестнадцать. Но воспоминания свежи. Может, потому что первые мои успехи были связаны с миром бизнеса, а там исповедуют совсем иную философию: «Одного успеха мне мало. Ты должен проиграть».

— Жестокая философия.

— Еще какая жестокая. Полисмены в сравнении с деловыми людьми — младенцы.

Он проводил меня до двери, и, проходя мимо шкафов, я смог рассмотреть отдельные названия. Организационные структуры, групповое поведение, стратегии управления, сборники тестов. Уже в приемной Леманн сказал:

— Прошу извинить за то, что не открыл вам бо́льшего. Вся ситуация в целом была… довольно смутной. Пусть у сестры останется ее собственное представление о Нолане. Поверьте, так будет намного гуманнее.

— Эта его так и не названная патология, она что, непосредственно связана с самоубийством?

— Очень может быть.

— Его преследовало чувство вины?

— Я не святой отец, доктор Делавэр. — Леманн застегнул пиджак. — И пациентам вашим нужны иллюзии, а никак не факты. Верьте мне.

Входя в лифт, я испытывал такое ощущение, будто меня только что накормили начисто лишенным вкуса, но чудовищно дорогим обедом. Что ж, попробуем его переварить.

Зачем ему понадобилось тратить мое время?

Может, он собирался сказать больше, но передумал?

Боясь поколебать свою репутацию профессионала — поскольку знал о серьезных собственных просчетах?

Из страха перед судебным разбирательством, которого может потребовать Хелена — и я? Отказаться же вовсе от разговора со мной было бы с его стороны неразумно.

Если же он играл, то к чему тогда все эти намеки на серьезные проблемы Нолана?

Попытка прощупать, что известно мне?

На пятом этаже лифт остановился. Бодро переговариваясь, вошли трое представительного вида мужчин в серых костюмах. При виде меня болтовня их тут же смолкла, и троица повернулась ко мне спинами. Самый высокий из них вставил небольшой ключ в прорезь на панели — туда, где полагалось быть кнопке, соответствующей четвертому этажу. Мы плавно опустились вниз, и мужчины вышли. Сквозь раскрытые двери лифта я увидел выложенный черно-белыми плитами мрамора пол, полированное дерево стен с писанными маслом пейзажами в рамах, высокие вазы из обсидиана.

Затянутый во фрак метрдотель с улыбкой повел мужчин к столику. В глубине слышался перестук столовых приборов, суетились официанты в красных пиджаках с крытыми блюдами на подносах. Когда кабина начала заполняться ароматами жареного мяса и изысканных соусов, двери медленно закрылись.

Решив сократить обратный путь, я выехал на автостраду. Из головы не шел Леманн.

Странная птица. Старомодные сдержанные манеры. Акцент настоящего британца. Вещи говорил он правильные, но нисколько не походил на своих коллег.

Говорил так, будто декламировал оду в мою честь.

Анализировал гостя?

Некоторые представители нашей профессии — не самые достойные — позволяют иногда себе забаву подобного рода.

Поверьте мне, ей куда лучше не знать.

Странная птица, и гнездо она свила в странном месте.

Консультант.

А книги в шкафу? Управление, сборники психологических тестов — и ничего из практической литературы.

Или практическая деятельность выходит за рамки его компетенции? Не в этом ли крылась причина его раздражительности? Но как же в таком случае он заполучил такую клиентуру — офицеров из штаб-квартиры лос-анджелесской полиции?

Хотя большого секрета тут, наверное, нет. Опять политика. Влиятельные знакомые.

Шитый на заказ и стоящий безумных денег пиджак, тщательная небрежность, фамильные побрякушки.

Консультант с семейными связями? Деловые знакомства в центре города могли означать серьезный бизнес: целый поток соблазнительных предложений не только от Управления полиции, но и из других солидных государственных структур.

Даже лавину предложений: несмотря на то что в штате Управления было несколько психологов, занимались они в основном собеседованиями с вновь принимаемыми на работу сотрудниками и обучением персонала искусству вести переговоры по освобождению заложников. Ни на что другое им не оставалось времени.

И еще кое-что: Майло говорил, что копы, слыша иногда от своих штатных психиатров довольно-таки циничные высказывания относительно конфиденциальности, просто отказываются иметь с ними дело. За исключением, быть может, самых крайних, стрессовых случаев, которых в работе офицеров Управления всегда хватало, а в последние годы стало еще больше.

Это означало, что даже на рутинных жалобах изнывающих от перенапряжения полисменов можно было делать хорошие деньги. По неписаной директиве руководства с душевным здоровьем подчиненных все было в порядке.

Вот где может крыться смысл фразы Леманна о посланниках покоя. Равно как и причина его нежелания признать то, что Нолан все-таки подавал сигналы опасности.

Неужели молодой полицейский пришел к нему поговорить о своих шатаниях, о безысходном одиночестве и невыносимых нагрузках — и услышал в ответ авторитетные, но напрочь лишенные стремления помочь слова?

Каждый выполняет свою работу. Только так становятся профессионалами.

Сейчас Леманну требовалось осторожно обойти все выступающие углы.

Мертвым надлежит почивать в покое. Но и профессионалам нужен отдых.

Дома я раскрыл справочник Американской психологической ассоциации. О Леманне в нем не было ни слова. Не числился он и в «желтых страницах» телефонного справочника. Это было странно, принимая во внимание то, что работал Леманн самостоятельно. Хотя вполне возможно, что контракт с Управлением избавлял его от необходимости искать дополнительные источники дохода.

Или же Рун Леманн был владельцем действительно старого состояния, а психология стала для него скорее приятным досугом, нежели средством зарабатывать на жизнь. Бессрочным отпуском после долгих лет в жестоком мире бизнеса.

Роскошный кабинет, крытый кожей стол, шкафы, набитые книгами — непременные атрибуты почтенного и преуспевающего доктора, — неужели все это служит лишь одной цели: убить дневную скуку, перед тем как сесть за карточный столик в углу клуба?

Я позвонил в комиссию по здравоохранению штата, где мне подтвердили, что мистеру Руну Мэки Леманну выдана должным образом оформленная лицензия на право занятия практической деятельностью в области психологии, в штате Калифорния что он и делает в течение вот уже пяти лет. Диплом выдан неким Ньюдоминионским университетом, практику проходил в клинике фонда «Пэсфайндер». Ни разу не слышал ни о том, ни о другом.

Жалоб или претензий к доктору Леманну не предъявлялось, документы сомнений не вызывают.

Некоторое время я продолжал размышлять — пока не понял, что в данный момент нет ничего такого, что я мог или должен был бы сделать. В конечном счете Леманн прав: если Ноланом овладела идея уйти из этого мира, то остановить его было невозможно.

Серьезные проблемы.

На мой вопрос об интимной стороне жизни Нолана последовало многозначительное молчание. Не тут ли спрятан ключ?

Смутная ситуация. Сестре лучше оставаться в неведении.

И самый важный вопрос: что я скажу Хелене?

Глава 15

Я позвонил в госпиталь, но Хелены не оказалось на месте. Не было ее и дома. Пообщавшись с автоответчиком, я набрал рабочий номер Майло.

— Нашел какую-нибудь зацепку? — спросил он.

— К сожалению, нет. Собственно, я звоню по поводу Нолана Дала.

— Что тебя интересует?

— Если ты сейчас занят…

— Проторчал весь день у телефона, и единственное, что высидел, — это случай с похищением тринадцатилетнего мальчика с задержкой развития, в Ньютоне. Тело так и не нашли, только кроссовки, все в засохшей крови. Стояли прямо у входа в полицейский участок. Никакого особого предчувствия у меня нет, но собираюсь повнимательнее покопаться в деле. Так что там с Далом?

— Я только что разговаривал с его психоаналитиком, некто по имени Рун Леманн. Не слышал о таком?

— Нет. Чем вызван этот вопрос?

— Он работает с людьми из Управления, и у меня такое чувство, что где-то в ваших недрах на него есть какие-нибудь бумаги.

— Возможно. Это все, что тебя о нем интересует?

Я объяснил более подробно.

— Так ты считаешь, доктор проморгал болезнь Дала и теперь спасает собственную задницу?

— Он дал понять, что у Нолана были некие тайны, сложные проблемы, о которых Хелене лучше оставаться в неведении.

— Другими словами, если у Дала и было что-то серьезное, то именно это он, к несчастью, и упустил.

— В точку. Леманн показался мне странным, Майло. Снимает офис в здании, битком набитом банкирами и юристами, в указателе на первом этаже назвал себя консультантом, но ни слова о том, кого или в чем он консультирует. Лицензия в порядке, в плане работы тоже все чисто, так что, может быть, я становлюсь параноиком. Но уж очень хочется узнать, почему Нолан пошел именно к нему. В Управлении не могло сохраниться никаких записей?

— Если это имело отношение к работе, наверняка есть, но отыскать их будет непросто, тем более после того, как он покончил с собой. Скажем, он оговорил некую особую пенсию или иную компенсацию за работу в условиях стресса — в таком случае это где-то зафиксировано, однако напомню: в интересах определенных людей бумаги имеют свойство теряться.

— Тогда другой вопрос. Если он находился под стрессом, то зачем потребовался перевод из Вест-сайда в Голливуд?

— Ты достал меня. А вдруг ему надоело каждый день видеть откормленные рожи знаменитостей и их подвыпивших жен?

— Близко. Я считаю, он рвался к действиям, к рисковым ситуациям. — Я рассказал Майло об ограбленной квартире, о дешевом замке в задней двери.

— Ничего удивительного, — ответил он. — Копы в большинстве случаев либо помешаны на ощущении нависшей над ними угрозы, либо абсолютно убеждены в полной собственной неуязвимости. Если бы люди знали, как часто жертвами преступлений становятся полицейские, доверие общества к нам упало бы еще ниже — будь это возможно.

— Но ведь Нолан сам искал приключений — зачем ему было к ним готовиться?

— Это уже твоя область, не моя. Складывается такое впечатление, что мы оба бежим марафонскую дистанцию с завязанными глазами. Я мог бы попытаться найти что-нибудь в бумагах, но это будет пустой тратой времени. Тебе стоило бы поговорить с его инструктором.

— Хелена беседовала с ним. О самоубийстве он не знает, что и думать.

— Как его зовут?

— Бейкер, сержант.

— Уэсли Бейкер?

— Имени его я не знаю. Хелена сказала, что сейчас он в Паркер-центре.

— Тогда это Уэс Бейкер. — Голос Майло изменился, стал мягче, настороженнее.

— Ты знаком с ним?

— О да. Интересно…

— Что?

— Значит, Уэс вновь начал работать с новичками? Я не знал об этом, хотя, с другой стороны, мы нечасто сталкиваемся с практикантами. Послушай, Алекс, сейчас не лучшее время — да и место — для таких разговоров. Дай мне закончить с Ньютоном, и если не будет ничего срочного, я загляну к тебе вечерком. Ты никуда не собираешься?

— Никаких планов. — Внезапно до меня дошло, что я уже час как дома, но так и не удосужился сказать хоть слово Робин. — Дам знать, если вдруг куда-то выберусь.

— Договорились.

Когда я вошел в мастерскую, Робин уже сняла очки и потянулась за пылесосом. При виде ребристого шланга Спайк яростно залаял — он терпеть не мог достижений нашей индустриальной эры. Луддит, а не собака. Заметив меня, он задрал голову и чуть ли не на брюхе пополз вперед, однако тут же передумал и бесстрашно бросился атаковать ненавистный агрегат.

— Стой! — расхохоталась Робин и бросила в угол кость. Внимание пса переключилось на новый объект. — Займусь уборкой позже, когда он будет в доме.

— Тебе не трудно найти отговорку.

— Еще бы. — Мы обменялись поцелуем. — Как прошел день?

— Без особых результатов. А у тебя?

— О, я поработала на славу. — Она улыбнулась. — Только не надо меня ненавидеть.

— За твою красоту?

— И за нее тоже. — Робин коснулась моей щеки. — Что у тебя не так, Алекс?

— Все так. Рыскал целый день и почти ничего не нашел.

— Ты про убийство той маленькой девочки?

— Да, и про другое дело тоже. Самоубийство, которое никогда нельзя будет объяснить.

Взявшись за руки, мы вышли из мастерской, преследуемые пыхтящим Спайком, крепко сжимавшим челюстями восхитительную кость.

Она приняла душ и надела строгий черный брючный костюм. В мочках чуть поблескивали крошечные бриллианты.

— Как насчет того, чтобы поесть мяса? В аргентинском ресторанчике, где мы были пару месяцев назад?

— С кучей чеснока? Чтобы от нас потом разило?

— Это если мы оба переусердствуем.

— Я намерен съесть целую тарелку. А потом пойдем танцевать танго или ламбаду, обдавая друг друга нежнейшим ароматом.

— Ах, Алессандро! — Воздев руки, Робин упала в мои объятия.

Пока Робин занималась ужином для Спайка, я переоделся и надиктовал сообщения для Майло на все три его автоответчика: рабочий, домашний и по телефону, которым в часы досуга он пользовался уже как частный детектив.

«Блу инвестигейшнс», собственное агентство, состоящее из него одного, Майло создал несколько лет назад, когда Управление вывело его за штат. Причиной была пощечина, которую он отвесил какому-то начальнику за то, что тот не только поставил под угрозу жизнь Майло, но и отказал в доступе к базе данных Паркер-центра, надеясь спровоцировать его на применение силы, что и случилось. В конце концов Майло удалось вернуться на свою должность, но агентство он не прикрыл — так, на всякий случай.

Этакий символ свободы. Или неуверенности. При всей болтовне о терпимости и демократичности положение детектива-гея в Управлении было далеко не беспроблемным. Не то же самое ли и с Ноланом? Никогда не был женат — но ведь ему было всего двадцать семь.

Знакомился с женщинами — когда-то. В последние годы, насколько это Хелене известно, — никаких контактов.

Насколько Хелене известно. Но ей вообще мало что известно.

Мне вспомнилась обстановка его квартиры. Матрас на голом полу, пустой холодильник, убогая мебель. Даже принимая в расчет беспорядок, оставленный грабителями, жилище Нолана мало походило на берлогу легкомысленного холостяка.

Одиночка. Единственный вид флирта — броски от одной философской системы к другой, из правых политических крайностей в левые.

И вершина всего — отказ от самого себя?

Либо Нолан сознательно лишал себя мирских удовольствий, поскольку его уже ничто не заботило?

Либо хотел наказать себя.

Леманн говорил что-то о грехе, но когда я спросил его про чувство вины, мой собеседник ответил, что он не священник.

Но не выступил ли он где-то в роли судьи по отношению к Нолану?

Судил ли Нолан себя сам? Вынес приговор и привел его в исполнение?

Приговор за что?

Я представил себе молодого полисмена, сидящего в «Гоцзи» и окруженного теми обитателями ночи, которыми он был призван править.

Вот он вытаскивает револьвер. Обнимает губами ствол.

Символично, как и многие самоубийства?

Последняя фелляция[2]?

Стриптиз перед другими грешниками?

Полицейские кончают жизнь самоубийством куда чаще, чем остальные смертные, но очень немногие делают это при зрителях.

— Ты готов? — послышался из-за двери голос Робин.

— О да. Пойдем, нас ждет танго.

Глава 16

Наблюдатель

Психоаналитик.

Его присутствие все осложняет; заняться им или Стерджисом?

Стерджис — профессионал, но пока этот человек-гора лишь сидит целыми днями в своем кабинете. На телефоне, наверное.

Чего и следовало ожидать.

Псих оказался более подвижным. Совершил две вылазки.

Может, удастся на этом сыграть.

Первая поездка была к особнячку на Сикомор-стрит, где он встретился с миловидной, но явно находившейся в напряжении женщиной.

Что означало это напряжение? Что женщина — пациентка?

Конечно, есть и иная возможность: просто подружка. Ведь псих живет с прекрасноволосой дамой. С какой-нибудь художницей. Или скульптором — недаром она потащила куда-то за дом привезенные в багажнике деревянные чурбаки.

Поговорив какое-то время у крыльца, парочка вошла в особняк. Пользуются моментом?

Но привлекательная и стройная блондинка ничем не напоминала скульпторшу. Оба раза, когда он видел ту в обществе психа, их частые, беспричинные, однако столь желанные для обоих прикосновения говорили о глубокой и взаимной привязанности.

Логика имеет весьма отдаленное отношение к человеческому поведению. На собственном непростом опыте он знал действие той ужасной саморазрушительной силы, которая грязным и мутным потоком врывается иногда в душу.

Пробыв в доме минут двадцать, они направились в гараж. Псих держал себя несколько отстраненно, видимо, состоявшийся в доме разговор оказался нелегким.

Но ни следа враждебности. Она говорила, псих слушал.

Внимательно, и все так же со стороны.

Профессиональная дистанция?

В таком случае женщина действительно пациент.

Или родственница. Не видно никакой романтичности.

Одетый в комбинезон электрика, он записал номер принадлежавшего блондинке «мустанга», дождался, пока пара отъедет, и без всякого труда проник через заднюю дверь в дом.

Теперь понятно, почему женщина выглядела такой расстроенной. Ограбление.

Он походил по комнатам, подобрал с пола несколько выписанных на имя Нолана Дала листков со счетами за услуги, вчитался в адрес.

Позже, уже ночью, после ужина, состоявшего из холодного сандвича и бутылки минеральной воды, он пробормотал не совсем убедительную молитву, сел за компьютер и, взломав защиту, вошел в базу данных Управления автомобильного транспорта. Судя по записанному на клочке бумаги номеру, машина числилась за Хеленой Эллисон Дал, тридцати лет, блондинкой с голубыми глазами, проживавшей в Вудлэнд-Хиллз.

Бывшая жена ограбленного Нолана?

А где же он сам?

Или парень тронулся и перебил все в доме, чтобы заняться затем уже супругой?

Бедной женщине не оставалось ничего, кроме как обратиться к психиатру.

Как бы то ни было, с убийством, похоже, это совершенно не связано.

Предварительный вывод: отсутствующий номер 1 не входит в число его забот. Да и номер 2 тоже — насколько об этом можно сейчас судить.

Сумасшедшее движение в центре мешало следовать за мелькавшим впереди зеленым «кадиллаком» психоаналитика, но еще сложнее оказалось найти такое место для парковки, откуда можно было бы следить за курчавой головой, не теряя ее из виду надолго. А вот проникнуть в сложенное из песчаника здание не составило никакого труда.

Охрана отсутствует, дежурного на месте нет, а униформа позволяет чувствовать себя совершенно спокойно.

Как и фургончик.

Фургоны и униформа — в них прошла почти вся его жизнь.

Пропуском для входа мог бы послужить и небольшой чемоданчик с принадлежностями, которые были больше, чем просто инструмент электрика. Чемоданчик он держал в здоровой руке, не вытаскивая поврежденную из кармана — к чему привлекать ненужное внимание?

Так, псих входит в лифт и поднимается на последний этаж.

Быстро за ним. Просмотреть таблички на дверях.

Юристы, аудиторы, банкиры… Д-р. Доктор?

Еще один психиатр? На табличке только «консультант».

Д-р Рун М. Леманн.

Консультант пришел к консультанту.

Если только псих — не состоятельный вкладчик, пришедший побеспокоиться о своих акциях.

Вряд ли. Живет он неплохо, но в роскоши не купается. Скорее всего, все же Леманн — консультант.

Он записал имя, чтобы позже прогнать его через компьютер, нырнул в темную нишу коридора, откуда можно было видеть дверь кабинета, извлек из чемоданчика амперметр и принялся откручивать винты с панели освещения. Проходящий мимо человек увидит занимающегося своим делом электрика.

Но до того момента, как получасом позже психоаналитик вышел, в коридоре так никто и не появился.

Леманн, крупный мужчина с седыми волосами и густыми бровями, долго смотрел ему вслед тяжелым, начисто лишенным дружелюбия взглядом. Стоял и с тревогой смотрел, как Делавэр заходит в кабину лифта.

Похоже, псих окружил себя глубоко несчастными людьми.

Его привело сюда профессиональное заболевание?

Леманн скрылся за дверью.

Беседа длилась двадцать восемь минут.

Краткая консультация? Как-то связанная с его делом?

Закрепив панель на прежнем месте, он спрятал амперметр. Под инструментами, во втором отделении чемоданчика, лежал автоматический пистолет, другой, не тот, что в машине, но такой же, с полным магазином, завернутый в кусок черной фланели.

С этим набитым железом чемоданчиком он был мечтой металлодетектора.

Немногие здания в городе оборудованы металлодетекторами.

Даже правительственные.

На прошлой неделе сотрудник городского центра по обслуживанию электронной аппаратуры пришел на работу с пистолетом и уложил из него шестерых своих коллег.

Полный безумия и насилия мегаполис, жители которого делают вид, что живут в раю.

Преступность — и отказ признать ее как факт.

Это было ему понятно.

Вернувшись домой, он в полной тишине сел за клавиатуру компьютера.

На дисплей выплыла строка: доктор Рун М. Леманн, пятидесяти шести лет, рост — шесть футов и один дюйм, вес — двести тридцать футов, проживает в Санта-Монике.

Если верить карте города, то его дом стоит чуть выше автострады, ведущей к тихоокеанскому побережью.

Не так уж и далеко от Айрит.

Еще одно маленькое совпадение, на которые столь богата жизнь.

Восемь вечера. Пора ложиться на новый курс.

Он набрал номер Вестсайдского управления полиции и попросил к телефону Стерджиса. Через несколько секунд голос на том конце линии назвал себя. Трубка легла на место.

Значит, парень еще трудится.

Преданный слуга общества.

Опять к психу? Бессмысленно, однако после девчонки на школьном дворе наступило затишье, а расслабляться нельзя.

Никогда не расслабляться было не только его девизом — это являлось образом жизни. Помогало побеждать в схватке с одиночеством.

Приехав в Беверли-Глен, он остановил машину чуть в стороне от извилистой дорожки, что вела к аккуратному современных пропорций дому, где обитал психоаналитик со своей скульпторшей.

Ему повезло: ровно через восемнадцать минут со двора выехал зеленый «кадиллак» и растворился в полуосвещенной тенистой аллее. Еще через десять минут он стоял у двери, нажимая здоровой рукой кнопку звонка.

Послышался лай. Собака, судя по звуку, была небольшой. Псы часто представляют собой опасность, но они ему нравились. Когда-то у него тоже была собака, которую он любил, небольшой ласковый спаниель с черным пятном вокруг правого глаза. Однажды кто-то обидел его, и он убил негодяя на месте, на глазах у пса. Спаниель выздоровел, но уже никогда не был таким же доверчивым и ласковым. Прожил после этого три года и сдох от опухоли в мочевом пузыре.

Еще одна потеря… Он осмотрел замок. Неплох, одна из последних моделей, но и с ним можно справиться.

Восьмой по счету ключ подошел, и дверь распахнулась.

Внутри ему тоже понравилось. Высокие потолки, обилие воздуха, чистые белые стены, кое-где виднеются картины и статуэтки. Отличная мебель, пара персидских ковров, похоже, не подделка.

В уши ударил высокий, жалящий вой сигнализации, и с ним же выкатился откуда-то пес. Небольшой, с темными полосами на шерсти, маленькими комичными ушками и сплющенной мордой. Миниатюрный бульдог. Всерьез принимать его было нельзя. Пес хватал зубами брюки, глухо рычал, мотал головой, разбрасывая вокруг капли слюны.

Он с трудом подхватил собаку обеими руками — животное оказалось тяжелее, чем можно было предположить, — отнес его в ванную и запер. Не обращая внимания на доносившееся из-за двери злобное рычание, вернулся в комнату.

Вой сигнализации не прекращался, красным светом мигала контрольная панель у двери.

С момента срабатывания прошло, наверное, меньше минуты. Не о чем беспокоиться. На подобные вещи полиция в Лос-Анджелесе реагировала неторопливо, а иногда и вовсе забывала это сделать. В таком же отдаленном от центра районе, как здесь, тем более при отсутствии бдительных соседей, причин для волнения вообще не было.

Только пролившаяся кровь могла заставить копов покинуть, да и то без всякого энтузиазма, свои лежбища.

Быстрым шагом, но спокойно, он прошелся по дому, отключившись от негодующего лая, вдыхая легкий лимонный запах воска, которым были натерты полы, внимательно осматривая все кругом.

С каждым мгновением росла уверенность в том, что, остановив свой выбор на доме психоаналитика, он не ошибся. Неважно, принесет ли визит сюда какую-нибудь явную выгоду, зато парень непосредственно связан со Стерджисом, а значит, через него можно будет так или иначе влиять на ход расследования.

Уложить двух зайцев.

К вою добавился громкий переливчатый звук. Очень громкий, но и от него он не запаниковал. Вот-вот должны позвонить из компании, установившей сигнализацию. Только если к телефону никто не подойдет, оттуда сообщат в полицию.

В данном случае — в Вест-сайдское управление, но Стерджис, сидящий в своем кабинете, этого не узнает. Кто-нибудь из дежурных снимет трубку, запишет адрес. В конце концов кто-то другой, может быть, и подъедет.

Преступление — но его как бы и не было.

То, что ему требовалось сделать, не отняло много времени.

Он ощутил нечто вроде угрызений совести — и в самом деле, вторжение со взломом как-то не соответствовало его представлению о самом себе. Однако приоритеты остаются приоритетами.

Закончив, он выпустил пса из ванной.

Глава 17

Потанцевать нам так и не удалось.

Меня позвали к телефону в тот момент, когда мы с Робин обсуждали, что заказать на десерт. Пришлось пройти в кабинку у бара.

— Это Нэнси, ваша уборщица, доктор Делавэр. Прошу прощения за беспокойство — охранная фирма никак не могла до вас дозвониться, но у них хватило ума разыскать меня.

— Сработала сигнализация? — Голос мой был спокоен, но внутри я почувствовал острый укол: слишком свежи еще воспоминания о виденном в доме Нолана.

— Примерно час назад. В фирме говорят, что размыкание цепи произошло на входной двери. Они вызвали полицию, но пока те доедут…

— Час назад, и до сих пор никого из полиции?

— Не знаю. Хотите, я позвоню им и уточню?

— Нет, не стоит, Нэнси. Спасибо, что сообщили.

— Я уверена, что это недоразумение, доктор. У нас дома такое случается постоянно. Ложная тревога.

Перед тем как вернуться к столику, я позвонил Майло.

— Хочу воспользоваться нашей дружбой. Как насчет того, чтобы направить патрульную машину к моему дому?

— В чем дело? — резко спросил он.

Я объяснил.

— Съезжу сам. Откуда ты звонишь?

— С Мелроуз, неподалеку от Фэйрфакса. Мы сейчас выходим. Встретимся у дома.

— Успели хоть кусок в рот положить?

— Весь ужин целиком. Готовились заказать десерт.

— Закажите. Я уверен, что тревога была ложной.

— Вполне вероятно. Нет, Робин все равно уже не может есть. Там Спайк остался.

— Ясно. Но кому может понадобиться он?

Робин так и не успокоилась до тех пор, пока мы, подъехав к дому, не увидели стоящего на газоне Майло. Он поднял руку в приветственном жесте, давая понять, что все в порядке. Спайк сидел у его ног, и вид у Майло был дурацкий — как у человека, терпеливо дожидавшегося, пока его пес сделает в траве свои дела. Я улыбнулся.

Входная дверь — нараспашку, внутри везде горит свет.

Мы с Робин поспешили к крыльцу. Спайк рвался к нам, и когда Майло отпустил поводок, пес встретил нас на полпути.

— Ты не испугался, малыш? — Робин подхватила его на руки, расцеловала. В ответ Спайк лизнул ее щеку и, скосив глаза, взглядом дал мне понять, кто в доме хозяин.

Мы вошли.

— Когда я приехал, — сообщил Майло, — входная дверь была заперта. Пришлось воспользоваться моим ключом. Окна целы. Все на своих местах, к сейфу, что стоит в шкафу спальни, никто не прикасался. Похоже, что тревога и в самом деле была ложной. Позвони завтра в фирму, пусть приедут и проверят систему. Единственный нарушитель покоя — ваш звереныш.

Я потрепал Спайка за уши. На это он лишь фыркнул, продолжая вылизывать Робин шею.

— Подмазываешься к хозяйке? — обратился к нему Майло. — Опять за свое?

Пройдя в кухню, Робин обвела ее внимательным взглядом.

— По-моему, все в норме. Пойду посмотрю на свои побрякушки, которые валяются в незапертом ящике. — Она вернулась через минуту. — На месте. Тревога оказалась ложной.

— Тем лучше, — заметил я. — Но, как выясняется, от местного управления быстрой подмоги не жди.

— Благодари Бога за то, что тебя не штрафуют за ложный вызов, — бросил Майло.

— У вас теперь новый девиз — «защищать и штрафовать»?

— Сгодится все, что приносит доход казне.

— Мы так и остались без десерта, — вспомнила Робин. — Майло, как насчет порции мороженого?

— Черт, мне же нельзя. — Он похлопал себя по животу, — Но смотри, только не больше трех рожков и двух чашек шоколада!

Робин рассмеялась и вышла, Спайк поплелся следом.

Что-то во взгляде Майло говорило: есть новости из Ньютона.

— Жертва — Рэймонд Ортис. Коэффициент умственного развития — семьдесят пять, избыточный вес, некоторое нарушение координации движений, очень слабое зрение — очки с толстенными стеклами. Был на школьной прогулке в парке в восточной части Ньютона. Неприятное место — вечные сборища гангстеров, наркотики, словом, все как обычно. Видимо, он откололся от своей группы, и тут его сграбастали. Тело до сих пор не найдено, однако через пару месяцев его залитые кровью кроссовки обнаружились прямо у порога полицейского участка. Стояли на газете, в которой была помещена заметка об исчезновении мальчика. В окружной детской больнице имелись образцы крови Рэймонда — он являлся одним из объектов исследований Программы по изучению задержки умственного развития.

— Господи, — вырвалось у меня, — несчастный ребенок… С одной стороны, все так похоже на случай с Айрит, но с другой…

— Ничего общего, ты прав. С Айрит, как и с Латвинией, у нас было тело, и ни капли крови. Здесь — наоборот. А кровь подразумевает нечто отличное от удушения. Во всяком случае, от «нежного» удушения.

— Я ненавижу этот термин, Майло.

— Я тоже. Какие бездушные твари эта патологоанатомы, а?

Я задумался.

— Несмотря на всю разницу, сейчас мы имеем двух умственно отсталых подростков, похищенных в парке во время школьных экскурсий.

— А где ты найдешь лучшее место для того, чтобы украсть ребенка, Алекс? Парки и скверы — вот излюбленные охотничьи угодья. Тот, где пропал мальчик, ни в какое сравнение не идет с первым: ни тропинок, ни первозданной дикости. Полузадохнувшийся в городе неухоженный зеленый островок, бездельники и наркоманы на вытоптанных газонах.

— И туда водят школьников на экскурсии?

— Это была прогулка, не экскурсия. Школу красили, и учителям хотелось вывести детей на свежий воздух, подальше от вони. Парк буквально в нескольких кварталах. Они там бывали каждый день.

— Вся школа?

— Приводили по нескольку классов сразу. Рэймонд обучался в спецгруппе, их объединили с первым и вторым классами.

— Значит, из кучи детишек младшего возраста убийца выбрал именно Рэймонда. Где в городском парке он мог подстеречь мальчика?

— Позади общественного туалета растут довольно большие деревья. Будет логичным предположить, что Рэймонд пошел в туалет, а там его затащили в кабинку и убили или лишили способности двигаться. Следов его крови в сортире не нашли, хотя убить можно было и чистенько, а кровь для кроссовок добыть позже. В любом случае никто ничего не видел.

— Ты сказал — его крови? Значит, чья-то кровь там была?

— Я же объяснил: там кругом наркоманы. Они заходят в кабинки, колются, так что капель запекшейся крови предостаточно. Чьей угодно, но только не Рэймонда. Кроме того, снята куча отпечатков пальцев, нашли по некоторым кое-кого из местных завсегдатаев, но у каждого оказалось солидное алиби. К тому же ни один из них не был уличен в педофилии или каких-то преступлениях, связанных с сексом.

Я представил себе мальчишку, испуганно жмущегося к стенке грязной вонючей кабины.

— Хорошо. Каким образом преступник мог убрать мальчика или его тело из парка?

— Автостоянка расположена метрах в пятнадцати от туалета, сразу за деревьями. При наличии машины это не составило бы большого труда.

— В какое время дня все произошло?

— Ближе к полудню.

— Как и с Айрит. Средь бела дня. Уверенно же он себя чувствовал… Говоришь, Рэймонд был полным ребенком? Сколько он весил?

— Около ста футов. Невысокий, четыре фута семь дюймов.

— Потяжелее Айрит. И вновь преступник оказывается человеком сильным. Расследование ведется?

— Дело не закрыли, но считают его фактически безнадежным. За год ни одной ниточки. Занимается им тамошний детектив, некто Альварадо. Он уже в возрасте, однако известен своей обстоятельностью и методичностью. Начал он точно так же, как и мы: собрал и проработал информацию о насильниках. Прижал шваль, которая отирается в парке. Те стали клясться, будто в жизни ребенка не обидят, что явная ложь — откуда тогда берутся детские трупы в темных закоулках? Но Рэймонда в районе знали — его два старших брата были одно время вышибалами в игорном доме, что неподалеку, да и отец работал там же. Казино заправляло всей округой, поэтому семейство уважали.

— Подожди, а не в этом ли возможный мотив? Разборка между кланами, в которой похищение Рэймонда должно послужить предостережением всей группировке. Не мог ли отец или братья перейти кому-то дорогу? Наркотиками никто из них не торговал?

— Альварадо проверил. Отец несколько лет назад отсидел срок, но сейчас он чист, работает драпировщиком где-то в центре, братья — мелкая уличная шпана, так, не очень агрессивная. Сами, конечно, наркотики употребляют, как и все их дружки. Но они не воротилы. Насколько Альварадо выяснил, серьезно насолить кому-то братья не могли. Если же говорить о предостережении, то после случившегося должна была бы последовать месть. Альварадо с самого начала считает, что подоплека в сексе: обстановка в парке, туалет, даже подброшенные кроссовки. Это же чистой воды издевка — психопат утирает полиции нос. Логично?

— Еще как логично. — Мне пришел на память процитированный сегодня Леманном девиз:

Одного успеха мне мало. Ты должен проиграть.

— Да, наглости ему не занимать. Самодовольный подонок. Но тут я вижу еще кое-что: ему нужна известность, он хочет, чтобы о содеянном говорили.

— О похищении действительно говорили?

— Пару небольших заметок опубликовала «Таймс», еще одну, чуть подробнее — «Эль диарио». По сравнению с Латвинией Шейвер — это много. Та удостоилась лишь тридцати секунд в ночной программе новостей.

— Встает вопрос, Майло. Можно понять убийцу в случае с Айрит — он надеется на то, что дело станет громким. Но зачем тогда ему понадобилась Латвиния?

— Вот именно. Слишком много несовпадений. По-моему, мы имеем дело с тремя различными и не связанными между собой случаями.

— Кстати, кроссовки сработали? Я имею в виду прессу — был новый отклик?

— Нет. Альварадо не сказал газетчикам ни слова.

— Почему?

— Может, рассчитывал взять свое потом, когда поймает преступника. К тому же, я уверен, на него надавило начальство: Управление и без этого выглядит достаточно глупо. Да, я спрашивал его про DVLL. Он только пожал плечами. Видимо, на бумажке все-таки просто бред.

— Три различных случая…

— Ты не согласен?

— Отчего же. Но имеющимися совпадениями тоже нельзя пренебрегать: жертвами становятся обиженные разумом подростки, двух — Рэймонда и Айрит — выбирают из группы сверстников, а Латвинию — из множества шляющихся по улицам ей подобных. У меня складывается единый образ этого психопата. Самодовольный, тщательный до педантизма, уверенный в себе настолько, что не боится подойти к жертве средь бела дня или оставить труп на виду, скажем, на школьном дворе. В двух случаях это и в самом деле были тела, в третьем — символ, залитые кровью кроссовки. Труслив, но эксгибиционист. Позер. Любуется собой. Что не оригинально, поскольку этой любовью одержим каждый психопат. Все они одинаковы, как штамповка: та же жажда властвовать, тот же нарциссизм, погоня за переживаниями и полное пренебрежение к окружающим.

— То есть узнав одного, знаешь их всех?

— В смысле внутренней мотивации поведения — да. С точки зрения психологии, это примитивные, скучные и банальные типы. Вспомни подонков, с которыми имел дело, — ты в ком-нибудь заметил душу?

Майло задумался.

— Пожалуй, нет.

— Эмоциональные черные дыры. Там, внутри, ничего нет. А способы совершения преступлений разнятся из-за индивидуальных вывертов каждого. Убийца может и сменить почерк — если для него психологически не значимо сохранять свой собственный стиль.

— Да, с этим я сталкивался. Орудуют то ножом, то пистолетом, но говорят со своей жертвой всегда одинаково. Какой стиль ты усматриваешь в нашем случае?

— У него тяга к детям с различными степенями умственной и физической неполноценности. Некий сдвиг на почве евгеники — заботясь о чистоте породы, он выбраковывает уродов. Однако основная мотивация лежит все же в психосексуальной сфере. Дай мне ручку и лист бумаги.

Я начертил таблицу и принялся заполнять ее. Майло с нетерпением поглядывал мне через плечо.

Рэймонд — 13 лет, пол — М, этническая принадлежность — испанец*, способ — отсутствие крови на месте, возм. удуш., район — Ньютон, место — парк*, время дня — утро, здоровье жертвы — задержка развития*, сильная близорукость, ограниченная подвижность, положение тела — ? (обувь — рисовка).

Айрит — 15 лет, пол — Ж*, этническая принадлежность — израильтянка*, способ — удуш. руками*, район — Вест-сайд, место — парк*, время дня — полдень, здоровье жертвы — задержка развития*, глухота, положение тела — лежало на спине, не спрятано (рисовка).

Латвиния — 18 лет, пол — Ж*, этническая принадлежность — чернокожая*, способ — удуш. веревкой*, район — Юго-Запад, место — школьный двор*, время дня — ночь, здоровье жертвы — задержка развития*, припадки, связанные с употреблением наркотиков, положение тела — висело, не спрятано (рисовка).

— Звездочками отмечены совпадения?

— Да.

— А этническая принадлежность?

— Все трое — из меньшинств.

— Расист-убийца?

— Это соответствует сдвигу на евгенике. Как и то, что степень задержки развития у всех средняя, с основными функциями все в порядке. Подростки. Следовательно, способные к репродукции. Подонок говорит себе, что защищает генетический фонд, что он вовсе не похотливый убийца. Поэтому никакого насилия над жертвами.

— Ты считаешь, что убийца один?

— Гипотетически это возможно.

— Похотливые убийцы обычно охотятся на представителей своей расы.

— Житейский здравый смысл подсказывает, что так было всегда — до тех пор, пока на сцену не вышли серийные убийцы, ставящие себя выше рас и наций. Изнасилование и убийство на протяжении многих лет использовались в качестве эффективного этнического оружия.

Майло вновь склонился над таблицей.

— Парк и школьный двор.

— И то и другое — общественные места, где собираются дети. Не могу отделаться от мысли, что тело Латвинии было оставлено у школы с явным умыслом. К примеру, чтобы вселить в школьников ужас, расширив тем самым свою власть.

— Забота о чистоте породы… — Майло покачал головой.

— Я показал тебе, под каким еще углом зрения можно рассмотреть проблему, хотя бы полемики ради.

— Честно говоря, Алекс, — Майло ткнул пальцем в таблицу, — я вижу здесь лишь разрозненные фрагменты, между которыми очень мало общего. Один убийца в трех различных районах города?

— Естественно, он передвигается. А ты знаешь лучший способ не быть пойманным? Он сознательно снижает вероятность обнаружения связи между убийствами — скажи, как часто детективы из разных участков встречаются и обсуждают свои проблемы? Но у него есть и другая цель — орудуя по всему городу, он опять-таки расширяет сферу своего влияния. Правит городом.

— Король убийств. — Майло нахмурился. — Ладно, полемики ради примем гипотезу убийцы-одиночки. Похищение Рэймонда состоялось за год до смерти Айрит, с Латвинией он расправился три месяца спустя. Почему при его, как ты говорил, педантизме такие неравные промежутки?

— Это если исходить из того, что между Рэймондом и Айрит нет других жертв. Ведь он мог убивать и за пределами города. Но предположим, он действует только в Лос-Анджелесе, и Рэймонд — первый. При всей своей самоуверенности убийца все же не лишен осторожности, ему требуется убедиться в отсутствии опасности. К тому же он — игрок. Азарт заставляет его подбросить полиции кроссовки. Не сработало, шума не получилось. Тогда он наносит новый удар. В тихом, уединенном месте. И этот успех приносит ему ощущение вседозволенности, собственной недосягаемости. Проходит немного времени, и обнаруживают еще один труп.

— Ты хочешь сказать, что вот-вот последует очередное убийство? — Сунув руки в карманы, Майло принялся расхаживать по комнате.

— И еще. Если Рэймонд был первым, то убийца мог убрать тело, чтобы использовать его. Держал его где-то пару месяцев — до тех пор, пока оно представлялось ему нужным. А потом избавился, оставив кроссовки и, может быть, что-нибудь еще. Когда же и кроссовки перестали быть для него эротическим стимулом, он подбросил их полиции, испытав при этом новое удовлетворение. И вскоре опять вышел на охоту. Стал кружить по городу, высматривая место для засады. Подобное тому, где он похитил Рэймонда, и все же отличное от него, чтобы не дать в руки полиции однотипных деталей.

— Начал с парня, а затем переключился на девочек?

— Двуполая личность. Вспомни, никакого секса с жертвами. Верх его переживаний — это выследить и поймать, взять в плен. Вот почему он утащил с собой Рэймонда, а не Айрит или Латвинию. Тогда он был менее импульсивным, он еще только начал узнавать, что именно его заводит, а что приносит наивысшее удовольствие.

— А мозги у вас работают, доктор.

— За это ты мне и платишь. Когда платишь.

— Не знаю, Алекс, не знаю. Очень стройная получилась конструкция, но уж больно много расхождений.

— Согласен. Но вот тебе еще один общий момент: все трое подростков были убиты в общественных местах. Видимо, потому что убийца — или убийцы — находил это эротичным. Либо не имел возможности расправиться с детьми в помещении.

— Бездомный?

— Сомневаюсь. У него машина, и вообще я вижу его представителем среднего класса, чистеньким и опрятным. Семейный человек, живущий внешне нормальной, добропорядочной жизнью. С женой или подружкой. И дети у него есть. Все как у людей. Уютное гнездышко, где не очень-то удобно играть с мертвым телом.

— А что насчет машины? Не фургон ли это? Ты ведь знаешь, как такие подонки любят фургоны.

— Вполне вероятно. Но рано или поздно ему придется с ним расстаться, если я не ошибаюсь насчет семьи и работы.

— Работа явно не с девяти до пяти, Алекс, поскольку он действует в середине дня.

— Видимо, так. Какой-нибудь независимый подрядчик, или у него сменный график. Возможно, сфера сервиса — ремонт и обслуживание техники. Служитель в парке. Охранник. Я бы советовал тебе еще раз проверить персонал обоих парков. Если обнаружится некто, сменивший место работы с Ист-сайда на Палисейдс, потряси его хорошенько.

Майло вытащил блокнот, черкнул в нем что-то.

— И ищи новую жертву. В других районах…

Вошла Робин, поставила на стол поднос с вазочками. Майло сложил расчерченный листок и сунул его в блокнот.

— Давайте, мальчики. Тебе, Майло, с шоколадным сиропом. Мороженое, к сожалению, осталось только ванильное.

— Нет проблем. В простоте — самая прелесть.

Глава 18

В половине десятого я проводил Майло до машины. По лестнице он спускался неторопливо, вразвалку.

— Домой? — спросил я.

— Нет, в контору. Обзвоню каждый чертов участок, может, всплывет что-нибудь. — Он открыл дверцу машины. — Спасибо за наводку, Алекс. Да, и о Уэсе Бейкере. Мы учились вместе в академии. Были самыми старыми в группе. Нет, самым старым был он. Поэтому, наверное, и решил, что между нами есть какое-то духовное родство. А может, потому что у меня в то время уже была ученая степень, а он считал себя интеллектуалом.

— И тебе не хотелось видеть в нем родственную душу.

— Какой тонкий психологический анализ! Да мне там ни в ком не хотелось видеть родственную душу. Я ходил по коридорам, стискивая челюсти так, что крошились зубы. Ежедневная зубрежка уголовного законодательства, стрельба в тире, рукопашный бой — словом, дело для настоящих мужчин. После Вьетнама мне не было там особенно трудно, но я видел себя как бы со стороны, будто это не я, а некий обманщик, которого вот-вот выведут на чистую воду и линчуют. Поэтому избегал толпы, не оставался после занятий, как делали другие, не заставлял себя хохотать над анекдотами про гомиков. До сих пор не знаю, почему я не бросил эту учебу. Наверное, придя с войны, просто не смог найти ничего лучшего. Вот вам моя исповедь, святой отец. Слушайте… — По губам его скользнула внезапная, чем-то испугавшая меня усмешка. — Значит, Бейкер. Что ж, он тоже был довольно одинок — считал себя выше всей той суеты. Заметил как-то, что я листаю Воннегута, и вбил себе в голову, будто мы можем общаться, поскольку и сам частенько брал в руки книги. Совал нос в философию, дзэн-буддизм, йогу, интересовался политикой. Психологией. Горел желанием поговорить о смысле жизни. Я делал вид, что не против, да это было и нетрудно — ему хотелось потрепать языком, а я умел слушать. Рассказал мне свою жизнь буквально по неделям. Ему приходилось валять дурака, он много ездил, служил в Корпусе мира, работал с нефтяниками, плавал по морям, преподавал в школе, словом, где только ни был и чего только ни делал. Вечно жаловался, что в академии не найдешь партнеров для бриджа, что у большинства самой интеллектуальной игрой считается покер. Все пытался расшевелить меня, завязать более тесные отношения. Я вежливо уклонялся. В конце концов он пригласил как-то меня к себе, посмотреть бейсбольный матч по телевизору. Я согласился. Мне стало интересно — вдруг он тоже гей? Пришел, а там уже сидит его подружка, хорошенькая аспиранточка из университета. И ее приятельница, начинающая актриса. Для меня подружка. Норин. Великолепные ноги и до оскомины скучный голос. В немом кино ей цены бы не было. Уэс решил блеснуть кулинарным искусством, устроил какой-то индийский банкет: всякие чатни, кэрри и прочая экзотика. Икра, которая, по мне, как плевок на земле, цыпленок в глиняном горшочке. Напитки были представлены пивом аж из Бомбея, по вкусу гаже конской мочи. К экрану даже головы никто не повернул, потому что Уэс тут же втянул всех в дискуссию по поводу противостояния Востока и Запада — кто получает истинное наслаждение от жизни? Потом он уселся на пол и стал демонстрировать позы йоги, объясняя при этом, какие из них можно использовать при допросе упрямца, не прибегая к ненужному насилию. Прочитал лекцию по истории боевых искусств и их связи с восточными религиями. Его подружка балдела. Норин клевала носом.

— Дивная вечеринка.

— Веселье било через край. После этого я не то чтобы порвал с ним, но старался держаться подальше. Уж слишком он был энергичен, а мне в жизни хватало проблем и без его дурацкой космогонии. Видимо, он почувствовал это, постепенно пыл его начал угасать, и в конце концов мы стали просто кивать друг другу при встрече. Примерно за неделю до выпуска я провел вечер, один из очень немногих, в городе. Познакомился в баре с мужчиной, и мы решили вместе поужинать. Он был постарше меня, ему тоже не давала покоя совесть. Кончил он тем, что развелся с женой, заработал вскоре после этого обширный инфаркт и в сорок два отправился в лучший мир… Так вот, выходим мы с ним из ресторана. На перекрестке горит красный, стоят машины. Приятель кладет мне руку на плечо, а на публике я этого не люблю. Уклоняюсь. Мы идем к переходу, и тут я затылком ощущаю на себе чей-то взгляд. Поворачиваю голову и вижу за рулем красной спортивной модели Уэса Бейкера. Сипит и смотрит сквозь меня, а на лице написано: теперь-то все ясно. Зажегся зеленый, он сразу же нажал на газ и рванул, притворившись, что ничего не заметил. Но через неделю кто-то вскрыл мой шкафчик и набил его кипой гейских порножурналов, причем отдельные были самого низкого пошиба. Конечно, никаких доказательств, что это сделал Бейкер, но кто еще? Потом я пару раз замечал, как он изучающе на меня погладывает, будто я редкая птица.

— Тебя интересовала его сексуальная ориентация. Так может быть, он тоже не бесцельно разъезжал по улицам и испугался, что ты заметил его самого.

— А журналы в шкафчике? Или лучшая защита — это нападение? Не знаю, мне кажется, у него просто старая добрая гомофобия.

— Маловато терпимости для интеллектуала.

— С чего бы это одному зависеть от другого? Для меня он всегда был псевдо интеллектуалом, Алекс. Скользил по верхушкам. Скрытый гей? Возможно, но меня это не интересует. По вполне понятным причинам я не стал тогда лезть на рожон, и ему все сошло с рук. Потом мы долго не виделись. Лет пять назад он стал сержантом и перевелся на Запад в качестве инструктора. Я еще подумал тогда, что начнутся проблемы. Но их не было. Он первым подошел ко мне: привет, Майло, давно не виделись, как дела. Очень жизнерадостно. Такое ощущение, что он опекает меня. Покровительствует. Но детективы не часто контактируют с теми, кто ходит на службу в форме, и наши дорожки с ним не пересекались. Несколько месяцев назад он опять взобрался на очередную ступеньку — Паркер-центр. Какая-то административная должность.

— Если он причисляет себя к интеллектуалам, то почему тогда не хочет снять форму и уйти в детективы?

— А может, ему нравится улица? Может, он надевает оковы космической йоги на преступников? А амуниция — идеально подогнанные брюки и китель, пушка, дубинка, нашивки? Кое-кто в погонах считает детективов бумажными душами, неудачниками. Или ему приятно чувствовать себя учителем, помогающим встать на крыло молодым неоперившимся птенцам.

— В нем есть нечто общее с Ноланом. Эрудит-самоучка, примеривающий на себя то одну, то другую философскую тогу. Я не думаю, что Управление работает по принципу компьютерной службы знакомств, встреча этих двоих представляется мне случайной.

— Она явно не случайна. У Бейкера была возможность выбора.

— Я размышлял о том, что самоубийство может быть как-то связано с работой Нолана, но Бейкер сказал Хелене, будто не замечал в поведении ее брата ничего странного и не знает, что думать.

— У Бейкера, каким я его помню, всегда было свое мнение. Свое собственное мнение по любому вопросу.

— Может, мне самому с ним поговорить? — Я вспомнил скупого на слова Леманна — интересно, проявит ли еще кто-нибудь такую же сдержанность?

— Хочешь и сюда влезть? Направляя Хелену к тебе, Рик думал, что ей хватит пары сеансов.

— Почему?

— Он назвал ее дамой весьма здравомыслящей, деловой. Встаньте на весы! Следующий! Встаньте на весы. Следующий…

У меня о Хелене сложилось такое же мнение, и, когда она позвонила, чтобы договориться о втором визите, я удивился.

— Самоубийство брата могло многое изменить.

— Тоже верно. Да, я заходил к кадровикам, Леманн действительно проходит по их спискам в качестве консультанта, наряду с другими. Но это все, что мне удалось узнать.

— Не трать больше на него время. У тебя и так на руках столько…

— На больших руках, — басом прорычал Майло, демонстрируя огромные ладони с растопыренными в стороны пальцами. — Большого человека с большой работой. Поползу-ка я в свою берлогу. Караулить большую удачу.

Я расхохотался.

Он уселся за руль и включил зажигание.

— Еще одно, чтобы развеять сгущающийся пессимизм: звонил Зев Кармели, сообщил, что я могу поговорить с его женой завтра, у них дома. Я сказал, возможно, мы с тобой подъедем вместе, думал, он воспротивится. Но нет, Кармели становится более конструктивным. Как будто начинает верить, что я на его стороне. Есть время и желание?

— Когда?

— В пять.

— Встретимся там?

— Это самое разумное, потому что не знаю, куда меня черти занесут. Подъезжай на Болтон-драйв. — Майло дал мне адрес и тронул машину с места, но тут же затормозил. — Будешь говорить с Бейкером, имей в виду, что знакомство со мной репутацию твою в его глазах не укрепит.

— Придется пойти на этот риск.

— Ты настоящий друг.

* * *

Наутро я еще раз пролистал дело Айрит, но не нашел ни одной новой зацепки. Теории, которые я развивал вчера перед Майло, были выстрелами наугад.

Ничего не прояснялось и с Ноланом. Отдельные составляющие проблемы были на месте: отчуждение, самоизоляция, наследственная склонность к депрессии, вероятность стресса, темные секреты, на которые намекал Леманн. Но попытка объяснить на основе этой симптоматики феномен самоуничтожения личности была бы столь же наивной, как и утверждение, будто люди становятся бедными, потому что теряют кошельки с деньгами.

Неразговорчивость Леманна привела к тому, чего он так надеялся избежать. Она подогрела мой интерес.

В рассказе Майло о Бейкере прозвучало немало интригующего, но до встречи с ним самим мне хотелось заручиться одобрением Хелены, а она так пока и не ответила на мои звонки. Я еще раз набрал ее рабочий номер, и мне сказали, что она заболела. К домашнему телефону никто не подходил.

Отлеживается под одеялом, сном выгоняя заразу?

Звонить Бейкеру? Если я начну задавать ему вопросы, не подкидывая в обмен никакой значимой информации, то доверительного разговора не получится.

Может, «болезнь» Хелены — это не болезнь, а вызванный приливом скорби эмоциональный срыв? Скорбь лечится только временем, да и оно не всегда помогает.

Когда мы расставались, она везла домой альбомы с семейными фотографиями.

Гнет воспоминаний?

Попробуем все же Бейкера. Хотя ему ничего не стоит вообще отказаться от разговора.

Дежурный по Паркер-центру сказал мне, что у сержанта Бейкера сегодня выходной день. На всякий случай, ни на что особо не рассчитывая, я оставил свои координаты. Однако не прошло и часа, как меня отвлек от пишущей машинки телефонный звонок.

— Доктор Делавэр? Уэсли Бейкер, вы оставили для меня свой номер. Скажите, какой областью медицины вы занимаетесь, доктор? — Голос был четким, деловым и куда более молодым, чем у Майло.

— Спасибо, что перезвонили, сержант. Моя медицинская специальность — психоаналитик. Я интересуюсь смертью Нолана Дала.

— И по чьей просьбе вы это делаете?

— По просьбе сестры мистера Дала.

— Так сказать, психологическое вскрытие?

— Зачем же столь формально.

— Значит, просто хотите разобраться? Меня это не удивляет. Она звонила мне пару недель назад, тоже искала ответа. Бедняжка. Меня очень расстроила смерть Нолана, но, к сожалению, я не смог ей сообщить ничего особенного. Дело в том, что мы с ним довольно долгое время уже не работали вместе, а давать ей неточную информацию мне не хотелось. Хелена была очень подавленна, и я рад, что сейчас у нее появилась возможность получить квалифицированную помощь.

— В каком смысле «неточную»?

Пауза.

— Не будучи профессионалом в вашей области, я не мог определить, что из сказанного пойдет на пользу, а что — во вред.

— Другими словами, у Нолана были проблемы, которые огорчили бы его сестру?

— Нолан был… интересным парнем. Сложным.

То же самое говорил и Леманн.

— В чем это проявлялось?

— Гм-м-м… Послушайте, мне не хочется говорить на эту тему, не взвесив все лишний раз. Сегодня у меня выходной, и я собирался выйти в море под парусом. Если дадите время собраться с мыслями, то можете присоединяться, посмотрим, что получится.

— Ничего не имею против, сержант. Когда вам будет удобнее?

— Скажем, в полдень. Перекусим вместе. Вы даже сможете заплатить за мой обед.

— Справедливо. Где найти вашу яхту?

— В Марина-дель-Рей. Ее зовут «Сатори». Стоит совсем радом с гостиницей «Марина Бич». Если не увидите паруса, значит, ветер стих, и придется идти на двигателе. В любом случае я буду там.

Глава 19

Белая тридцатифутовая яхта с подвязанными вокруг высоких мачт парусами оказалась настоящей красавицей. Черными с золотом буквами на корме было выведено «Сатори».

Голубизну неба затягивала едва заметная белесоватая дымка. Ни малейшего движения воздуха. Позади меня, на террасе «Марина бич» сидели за столиками ранние посетители ресторана, потягивая из стаканов ледяное питье и тыкая время от времени вилками в тарелки. Территория гостиницы отделялась от доков невысокой оградой, сквозь незапертые ворота которой я и прошел к судам.

«Сатори». Мне приходилось слышать это слово и раньше, оно имело какое-то отношение к дзэн, но перед выездом я не поленился пролистать словарь.

Состояние интуитивного озарения.

Может, сержант Уэсли Бейкер рассеет мрак тайны, окутавшей смерть Нолана?

Вытирая полотенцем руки, он поднялся из каюты еще до того, как я успел ступить на палубу. Высокий, крепко сложенный мужчина без всяких признаков жира. Белая майка с короткими рукавами, черные джинсы и мягкие белые туфли. Выглядящий на свои пятьдесят, загорелый, широкоплечий, с коротко стриженными темно-каштановыми волосами, серебрившимися на висках, он производил впечатление спокойного, уверенного в себе, сильного человека. На круглом, чем-то детском лице — массивные солнечные очки в золотой оправе.

Преуспевающий бизнесмен на отдыхе.

Я взобрался на борт яхты, и мы обменялись рукопожатием.

— Доктор? Уэс Бейкер. Перекусить хотите? Это можно сделать в гостинице.

— С удовольствием.

— Я только закрою каюту.

Он вернулся через минуту с огромной черной кожаной сумкой, которую с легкостью нес в одной руке. Мы направились к гостинице. Походка у Бейкера была очень медленной, будто он экономил каждое движение. Как профессиональный танцор или мим. Плавно раскачивал плечами, с улыбкой поворачивая из стороны в сторону небольшую аккуратную голову. Даже за темными стеклами очков в его карих глазах светилось любопытство.

— Отличный денек, не правда ли? — проговорил он.

— Замечательный.

— Живя в городе, мы изолируем себя от свободы. Побережье тоже перенаселено, но зато ночью, когда суета стихает, открывается такой вид на океанский простор, что ощущение бесконечности заставляет забыть обо всем.

— Сатори?

— Сатори — это недостижимый идеал, — он хмыкнул, — но отчего бы не стремиться к недостижимому? Вы ходите под парусом?

— Нечасто.

— Я и сам пока новичок в этом деле. В детстве, правда, ползал по каким-то посудинам, но меня никто не учил управляться с серьезным судном. Пристрастился несколько лет назад. Сноровка приходит со временем. Собьет пару раз гиком в воду — поневоле станешь внимательнее.

— У Нолана тоже был кое-какой опыт.

— Да. — Он кивнул. — Рыболовецкие суденышки в Санта-Барбаре. Нырял с них за палтусом. Но все это было не для него.

— Вот как?

— Он не любил работать руками.

Мы поднялись по ступенькам на террасу ресторана, остановившись перед табличкой «ПОДОЖДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ОФИЦИАНТ ВАС ПРОВОДИТ». Из двух десятков крытых темно-синими скатертями столиков заняты были только три. Под лучами солнца сверкало столовое серебро, искрились хрустальные грани бокалов. Стена из стекла отделяла террасу от пустого зала.

— А еще он говорил, что ему претит убийство, — продолжал Бейкер, оглядываясь в поисках официанта. — Он называл это убийством. Был против всякого насилия, а за год до поступления в академию стал настоящим вегетарианцем. Думаю, что единственным из всех знакомых мне полисменов. Эй, Макс!

К нам приблизился метрдотель-китаец: черный костюм, черная рубашка, черный галстук и широкая профессиональная улыбка на полном печали лице.

— Добрый день, мистер Бейкер. Столик ждет вас.

— Спасибо, Макс.

Китаец подвел нас к стоявшему у балюстрады столику, рассчитанному на четыре человека, но накрытому, однако, только на двоих. Снизу, от кромки прибоя, доносился терпкий запах водорослей и дизельного горючего.

— Против всякого насилия, — повторил я. — И все-таки выбрал работу полицейского.

— Теоретически здесь не должно быть никакого противоречия. — Бейкер развернул на коленях бирюзовую салфетку. — Работа полицейского в том и заключается, чтобы предупреждать проявления насилия. Но реальность, конечно же, расходится с теорией. — Он снял очки, сдул со стекол невидимую пылинку, надел вновь. — Реальность заключается в том, что полисмен оказывается постоянно погруженным в атмосферу насилия. В случае с таким впечатлительным парнем, как Нолан, это может привести к глубоким разочарованиям.

— Он упоминал о своих разочарованиях?

— Не то чтобы жаловался, но счастливым он не был. Вечно какой-то подавленный.

— Депрессия?

— Если смотреть из сегодняшнего дня, то, похоже, что так, но явных признаков тогда не было. По крайней мере, на мой, не специалиста, взгляд. Нормальный аппетит, всегда на работе, готов нести службу. Просто он никогда не смеялся, я не видел его радующимся. Как будто его покрыли защитной пленкой, лаком от эмоций.

— Боялся ощутить обиду или боль?

— Это уже не моя область. — Бейкер пожал плечами. — Случившееся поразило меня не меньше, чем других.

Юноша-официант принес свежеиспеченные булочки и осведомился, что мы будем пить.

— Водку и тоник, — заказал Бейкер. — Вы, доктор?

— Чай со льдом.

— Давайте сразу уж и еду. Если вы не против даров моря, рекомендую салат из кальмаров.

— Отлично.

— Тогда нам два салата и бутылку белого вина. — Он взглянул на официанта, чье растерянное лицо говорило о необходимости уточнить заказ. — В ваших подвалах сохранилась еще «Медвежья пещера»?

— Восемьдесят восьмого года? Думаю, да.

— Принесите бутылку. Доктор платит за все.

— Слушаю, сэр. — Официант ушел.

— То, что сделал Нолан, — Бейкер разломил булочку, принялся медленно жевать, — не перестает бесить меня и сейчас, два момента в особенности. Первое и самое главное — это сам факт. Его бессмысленность. А второе — жуткое самолюбование, нарциссизм. Как я мог этого не рассмотреть?

— Вы долго проработали вместе?

— Три месяца, день в день. Самый толковый из всех моих практикантов. Интересный парень. Выделялся из остальных, но ни разу не дал повода заподозрить его в чем-нибудь подобном случившемуся. А что вам известно о самоубийствах среди полицейских?

— Я знаю, что количество их растет.

— Еще как. За последние двадцать лет их стало раза в два больше. Я говорю лишь об официально зарегистрированных. Кое-кто намеренно идет на смерть, есть еще далеко не случайные аварии на дорогах, причина смерти третьих просто остается «неустановленной», так что можно смело умножать еще на два.

— Аварии? Вы имеете в виду самоубийство на дежурстве?

— Естественно. Копы часто идут на него, потому что это избавляет семью от позора. То же самое происходит и с нашими подопечными: регулярно какой-нибудь подонок впадает в депрессию, напивается или нанюхивается дряни, берет в руку пушку и выходит на дорогу, а когда подъезжает патрульная машина, то вместо того чтобы бросить пистолет на землю, он целится им в ветровое стекло. — Вытянув руку, Бейкер нажал на воображаемый курок. — Мы называем это «самоубийством с помощью полиции». Вся суть здесь заключается в том, что семья такого типа нанимает адвоката, судится с городом по поводу невинно убиенного и получает компенсацию. Белая горячка плюс грамотный крючкотвор приносят неплохой барыш родственникам, доктор Делавэр.

— Полицейские тоже обращаются в суд?

— Живые — да, доктор. — Бейкер снял очки и устремил взгляд на море. — Повышенные пенсии за работу в стрессовых ситуациях и прочие выплаты. Совсем недавно Управление ужесточило внутреннюю политику. С чего бы это? Уж не надумала ли его сестра подать на нас в суд? — как бы невзначай, ровным голосом спросил Бейкер, гладя на тарелку с хлебом.

— Мне об этом ничего не известно. Она хочет найти ответы, а не взвалить на кого-то вину.

— В конечном счете виноват во всем оказывается только самоубийца, разве не так? Кто вложил ствол Нолану в рот? Кто нажал на курок? Что давало повод понять, что Нолан перестал жить так, как живем мы все? Я этого в нем не видел. Он серьезно относился к своей работе, мне это нравилось. Бездельником он не был.

Принесли напитки. Я подождал, пока Бейкер сделает первый глоток, и спросил:

— Кроме того, что Нолан был самым толковым из ваших учеников, чем еще он отличался от других?

— Своей серьезностью. Начитанностью. У него был блестяще организованный мозг, доктор. На занятиях по законодательству, вернее, в перерывах между ними, он тут же доставал из стола книгу.

— Что это были за книги?

— Юридические науки, политика. Газеты и журналы он читал тоже. Я не имел ничего против. Я и сам куда с большим удовольствием прочитаю книгу, чем буду весь день слушать полицейские байки.

— Байки о чем?

— О погонях: на мотоциклах, машинах. Об оружии: выхватил, выстрелил, всадил пулю…

— У Нолана был спортивный автомобиль. Маленький красный «фиеро».

— Неужели? Ни разу не похвастался им. Кстати, это типично для него. На работе думать только о работе. Даже когда можно было расслабиться, он никогда не болтал чуши. Мне импонировало это.

— Вы отобрали Нолана в свою группу, потому что он показался вам самым толковым?

— Нет. Это он меня выбрал. Еще в академии, на последнем курсе. Как-то я приехал к ним, чтобы прочитать лекцию по порядку оформления ареста. После занятий он подошел ко мне и спросил, не соглашусь ли я стать его инструктором. Обещал, что будет схватывать все на лету.

Качнув головой, Бейкер улыбнулся и простер над столом мускулистые, бронзовые от загара руки. Нещадно палило солнце.

— Поразительная, черт возьми, дерзость. Мне показалось, будто он во что бы то ни стало стремится попасть в Вест-сайд. И все-таки он заинтриговал меня. Я предложил ему прийти ко мне как-нибудь вечером, поговорить. Он явился на следующий день. Никакого нахальства, наоборот — сама почтительность. На вопрос, что ему известно обо мне, ответил, будто я пользуюсь хорошей репутацией.

— За интеллектуальный склад ума?

— За то, что, будучи инструктором, я показываю молодежи вещи такими, какие они на самом деле есть. — Бейкер повел плечом. — Нолан был смышленым парнем, но тогда я еще не мог знать, как он поведет себя на улице. В конце концов решил взять его к себе, посмотреть. Среди других он и вправду был лучшим.

— Слабый набор?

— Обычный. Полицейская академия — не Гарвард. Специфика обстановки влияет на людей… по-разному. Нолану все давалось легко. И телосложение помогало — на улице его старались обходить стороной. Сам он никогда не пытался угрожать кому-либо или запугивать. Все как по учебнику.

— О политике он говорил?

— Нет. А что?

— Пытаюсь воссоздать полную картину.

— Ну, если вступить в область догадок, то его взгляды я определил бы как консервативные, но это в первую очередь потому, что пламенных либералов во всем Управлении не нашлось бы больше парочки. Консервативные — да, однако флагом ку-клукс-клановским он не размахивал.

Мой вопрос относился скорее к политике, чем к расизму, да Бог с ним.

— То есть Нолан умел находить общий язык с людьми на улице?

— Не хуже других.

— Общался ли он с коллегами?

— Несколько раз мы вместе с ним ужинали. По-моему, это все. Он предпочитал собственное общество.

— Вы бы согласились с утверждением, что Нолан самоотстранялся от своих товарищей?

— Мне трудно ответить на этот вопрос. Он довольствовался той жизнью, которую вел.

— Не говорил ли вам Нолан, почему он решил стать полицейским?

— Я сам спросил его об этом. — Бейкер вновь надел очки. — Он ответил, что не собирается нести всякую чушь о стремлении помочь людям, о Новых Центурионах, сказал, что ему просто интересно. Хороший, искренний ответ, он мне понравился, и больше мы к этому не возвращались. В общем, Нолан старался держать язык за зубами. Целиком отдавал себя делу. У меня довольно агрессивный стиль работы — аресты, как можно больше арестов. Поэтому мы в основном занимались выслеживанием и погонями. Но никакой детективщины и жестокостей. Я действовал исключительно в рамках законности, и так же поступал Нолан.

Он отвел взгляд в сторону. Кончики лежавших на столе пальцев заметно побелели. Это тема разговора так его задела?

— Другими словами, острых моментов между вами в работе не было?

— Нет.

— Употребление алкоголя, наркотиков?

— Он всегда вел очень здоровый образ жизни. Вегетарианец, перед дежурством занимался бегом, а после него шел в гимнастический зал.

— И жил один.

— Его это устраивало.

— Но с женщинами общался?

— Меня бы это не удивило, Нолан был привлекательным мужчиной.

— Но о подружках своих не рассказывал.

— Ни об одной. Не в его стиле, доктор. Поймите, полицейский мир — это сообщество, где не терпят слабых. Для того чтобы тебе оказали помощь, необходимо явно показать, что ты в ней нуждаешься. Я же по долгу службы должен был сделать из Нолана настоящего копа. Ученик из него получился превосходный, и действовал он тоже отлично.

Официант принес салат и вино. Бейкер приступил к ритуалу дегустации. Оценив вино, он знаком попросил юношу наполнить бокалы, и когда мы остались одни, произнес:

— Не знаю, за что нам с вами стоит выпить, поэтому как насчет традиционного «На здоровье»?

Мы выпили. Бейкер дождался, пока я первым попробую блюдо, и лишь потом поднял на вилке кусок кальмара, осмотрел его со всех сторон и бережно отправил в рот. Не забывая регулярно подносить к губам салфетку, медленно, со вкусом цедил из бокала вино.

— Кто-то направил его на прием к психоаналитику, — заметил я. — Или, может, он сам решил сходить.

— Это когда же?

— Не знаю. Мой коллега не захотел поделиться деталями.

— Кто-нибудь из наших штатных?

— Частный консультант. Доктор Рун Леманн.

— Никогда не слышал о таком. — Вновь глаза Бейкера устремились в сторону, на круживших в отдалении чаек. Но — сузившиеся. И жевать перестал. — Психотерапия, надо же. Вот уж не думал. — Он опять заработал челюстями.

— А почему Нолан решил перевестись из Вест-сайда в Голливуд?

— К тому времени, — Бейкер положил вилку на стол, — я сам уже перешел в штаб-квартиру. Соблазнили работой по совершенствованию учебных программ. Вообще-то, я терпеть не могу бумаготворчества, но в данном случае это касалось моей непосредственной деятельности, да и отказывать начальству как-то не принято.

— То есть вы ничего не знали о его переводе?

— Именно так.

— После того как стажировка Нолана закончилась, вы утратили с ним всякий контакт?

— Это вовсе не выглядело как разрыв родственных связей. — Бейкер посмотрел мне в глаза. — Период обучения имеет жесткие временные рамки. Нолан усвоил то, что требовалось, и вышел в ожидавший его большой и недобрый мир. О самоубийстве я узнал на следующий день. Первым было желание выпороть паршивца — как такой блестящий ум смог свалять подобную глупость? — Он полил кальмаров соусом. — Чем занимается его сестра?

— Работает в госпитале. Нолан когда-нибудь упоминал о ней?

— Ни разу. Что касается семьи, он говорил только, что родители давно умерли. — Бейкер отодвинул от себя пустую тарелку.

— Что вы можете сказать относительно того, как он это сделал? Я имею в виду публичность его действий.

— Даже не знаю. А вы?

— Не было ли это своеобразным манифестом?

— Манифестом?

— Вы не замечали в нем ничего от эксгибициониста?

— Стремление показать себя? Только не на дежурстве. Он очень заботился о своем внешнем виде, униформу шил на заказ, но так поступают многие молодые полицейские. Насчет манифеста я так и не понял.

— Вы уже говорили, что копы всегда старались свести до минимума позор, выпадающий на долю семьи самоубийцы. Нолан же поступил наоборот. Устроил спектакль, прилюдную самоэкзекуцию.

Наступило продолжительное молчание. Бейкер поднял бокал с вином, осушил его, наполнил снова и пригубил.

— Вы намекаете на то, что он наказал себя за что-то?

— Я всего лишь теоретизирую. Вам не известно, по поводу чего Нолан мог испытывать чувство вины?

— С работой, во всяком случае, это никак не связано. А сестра его ничего по данному вопросу вам не сообщала?

Я покачал головой.

— В таком случае я не вижу в вашем предположении смысла.

Подошел официант.

От десерта мы оба отказались, и я расплатился кредитной карточкой. Бейкер вытащил огромную сигару, окунул кончик в вино.

— Не возражаете?

— Нисколько.

— Вообще-то, курить в ресторане не разрешается, но меня здесь знают, к тому же ветер унесет весь дым.

Он изучил плотный коричневый цилиндрик. Ручная закрутка. Извлек тяжелую золотую зажигалку, прикурил, выпустил облачко дыма. До меня донесся горьковатый, но не неприятный аромат. Бейкер откинутся на спинку кресла и запыхтел сигарой, вновь обратив взгляд в сторону морской глади. В этот момент мне почему-то представилось, как он запихивает Майло в шкафчик порнографические журнальчики.

— На редкость бездарно загубленная жизнь. Меня это до сих пор тревожит.

Однако у сидевшего передо мной гладко выбритого человека с лоснящимся на солнце лицом, запивающего глотком хорошего вина каждую затяжку, был удивительно счастливый вид.

Глава 20

Я поднялся из-за столика, оставив Бейкера в обществе недопитой бутылки и сигары. Направляясь к автостоянке, чуть замедлил шаг и успел рассмотреть, как, тонко улыбнувшись, Бейкер сказал что-то подошедшему метрдотелю.

Мужчина на отдыхе. Со стороны и не подумаешь, что несколько минут назад он рассуждал о смерти коллеги.

Интересно, если бы Майло не рассказал мне об этом человеке, удивился бы я такому поведению или нет?

При всей готовности к беседе, Бейкер умудрился сообщить еще меньше, чем Леманн: Нолан, по его словам, был замкнутым, намного умнее своих коллег и действовал только так, как его учили.

Никаких серьезных проблем, на которые многозначительно намекал Леманн. Хотя, с другой стороны, Бейкер был инструктором Нолана, а не его лечащим врачом.

Таким образом, на сегодняшний день у меня в активе насчитывается две приватные встречи, причем обе — экспромтом.

Может быть, люди не хотят развязывать язык, опасаясь быть привлеченными к возможному судебному разбирательству?

Разбирательству чего?

Хелена так и не позвонила. Тоже, видимо, решила, что понять случившееся под силу лишь самому Нолану. Если она надумала прекратить курс психотерапии, то я над этим не властен. По большому счету, я и не особо беспокоился. Потому что Леманн был все-таки прав: истина чаще всего недостижима.

Перед тем как выехать в Беверливуд, я успел принять душ и переодеться. Покинув дом в четверть пятого, я прибыл к особняку семейства Кармели за десять минут до назначенного времени.

Дипломат жил в аккуратном одноэтажном домике — одном из многих в целом квартале ему подобных. Запущенный газон полого спускался к выложенной кирпичом подъездной дорожке. У дома стояли голубой микроавтобус и черный «форд», обе машины с консульскими номерами. Улица была почти пустой, за исключением двух «вольво-универсалов» и фургона какой-то электрической компании на противоположной стороне. Уже в отдалении, на чужих участках, виднелись другие машины. Бросалось в глаза обилие детских колясок.

Район Беверливуд стал активно застраиваться в пятидесятых; дома предназначались для начавших продвижение вверх по служебной лестнице чиновников. В то время как городское хозяйство Лос-Анджелеса приходило в упадок, в Беверливуде усилиями общества домовладельцев дороги поддерживались в отличном состоянии, кустарники и деревья регулярно подстригались, ночами улицы патрулировали сотрудники частной охранной компании. Земельный бум семидесятых поднял цены на особняки до полумиллиона долларов, и даже позднейшее падение спроса все равно оставило многие семьи на гребне их мечты.

Через пару минут подъехал и Майло, одетый в бутылочного цвета пиджак, светло-коричневые брюки, белую рубашку и оливковый, в желтую полоску галстук. Настроение у гиганта было не на высоте.

— Отыскал в списках еще шестерых, переехавших в Риверсайд и Сан-Бердо, но полиция и врачи ручаются за них. По DVLL ничего нового, я, в принципе, готов выбросить эту бумажку в мусорную корзину.

Дверь на стук открыл хозяин дома, Зев Кармели. Темный костюм и сумрачное выражение лица.

— Прошу вас.

Мы прошли в тесноватую, с низким потолком и белоснежными стенами гостиную. Темно-зеленое покрытие пола удивительно гармонировало по цвету с пиджаком Майло. Кушетки и стеклянные столики наверняка были взяты в аренду. Несмотря на почти прозрачные бежевые шторы, в гостиной горели две настольные лампы из керамики.

На одной из кушеток сидела прекрасная смуглокожая женщина лет тридцати, с длинными вьющимися черными волосами и глубоко посаженными, подернутыми влагой черными глазами. Полные губы потрескались, скулы так обтянуты кожей, что кажется, вот-вот прорвут ее. Складки бесформенного коричневого платья падают ниже колен, ноги в простых, без каблуков, туфлях. Никаких украшений. Пустой, ничего не выражающий взгляд.

Кармели придвинулся к жене. Я старался не смотреть на супругов — не потому, что меня смущала ее красота; я видел снимки мертвой Айрит, а сейчас передо мной сидела женщина, в которую та превратилась бы, если бы ей дали возможность вырасти.

— Детектив Стерджис и доктор Делавэр, — представил нас Кармели. — Моя жена Лиора.

— Здравствуйте, — мягким голосом проговорила она, безуспешно пытаясь улыбнуться.

Мы с Майло по очереди пожали ее вялую и влажную ладонь.

Я знал, что она вернулась к преподаванию, а значит, не могла уже позволить себе находиться в таком угнетенном состоянии на уроках. Выходило, что наш визит выбил ее из колеи.

— О'кей. — Кармели опустился на кушетку рядом с женой и жестом предложил нам занять кресла у кофейного столика.

Усевшись, Майло завел речь — полную выражения симпатий, сочувствия и прочего. Получалось у него это неплохо: несмотря на то что Кармели хмурился, жена его немного ожила — плечи ее стали чуть прямее, в глазах появился какой-то блеск.

Я видел такое и раньше. Некоторые люди, в особенности женщины, реагировали на Майло моментально. Самому ему это не приносило никакого удовлетворения, он вечно боялся сфальшивить, но тем не менее всегда договаривал до конца. А что еще оставалось делать?

— Отлично, отлично, — нетерпеливо произнес Кармели. — Все это мы уже поняли. Давайте к делу.

Жена бросила на него взгляд и произнесла какую-то фразу — по-видимому, на иврите. Дипломат еще суровее свел брови и поправил узел галстука. Оба супруга выглядели мягкими и добрыми людьми, которых чудовищное горе напрочь лишило сил жить.

— Мадам, — начал Майло, — если вы можете нам что-нибудь…

— Мы ничего не знаем. — Кармели коснулся локтя жены.

— Он прав. Все, что мы могли бы рассказать, вам уже известно. — Шевелились только губы; платье, казалось, облекало бестелесный дух, а не женскую фигуру.

— Я не сомневаюсь в этом, мадам. Мне приходится задавать вам вопросы только потому, что люди иногда внезапно вспоминают какую-то мелочь, показавшуюся им на первый взгляд совершенно незначительной. Не хочу сказать, что сейчас у нас с вами именно такой случай, но…

— Ради Бога, — перебил его Кармели, — неужели вы думаете, что знай мы хоть что-нибудь еще, мы бы вам не сказали?

— Безусловно, сказали бы, сэр.

— Я понимаю вас, — произнесла Лиора Кармели. — С того дня, как Айрит… ушла от нас, я все время думаю. Мысли… они не дают покоя. Особенно по ночам. Я постоянно думаю, думаю…

— Лиора, — вновь вмешался Кармели.

— Я думаю, — повторила она, как бы сама этому удивляясь. — О глупых, о немыслимых вещах: монстрах, демонах, нацистах, сумасшедших… Иногда во сне, иногда наяву. — Она прикрыла глаза. — А иногда невозможно определить разницу.

Лицо Кармели стало белым от гнева.

— Странное дело, — продолжала его жена, — во сне никогда не бывает Айрит — только чудовища… Я чувствую, что она где-то рядом, но не могу рассмотреть ее, а когда пытаюсь, то… ее образ… он ускользает от меня.

Женщина взглянула на меня. Я кивнул.

— Айрит была моим сокровищем.

Кармели опять зашептал ей в ухо что-то на иврите, но жена, казалось, не слышала его.

— Это переходит все границы, — обратился он тогда к Майло. — Я требую, чтобы вы покинули мой дом.

— Сны с чудищами, — Лиора коснулась руки мужа, — представляются мне такими… детскими. Черные твари… с крыльями. Маленькой Айрит очень боялась черных крылатых чудищ — дьяволов. На иврите мы зовем их shedim. Баал-Зебуб — на нашем языке значит «повелитель мух». Как в книжке для школьников… Был такой бог у филистимлян, но в его власти находились насекомые и болезни… На английском его имя произносится как Вельзевул. В детстве Айрит часто снились кошмары про мух и скорпионов. Она просыпалась среди ночи и с плачем просилась в нашу постель… я рассказывала ей сказки про шедим. Читала Библию, про то, как нас — то есть филистимлян — покорили… и дурацких их богов… мою культуру… моя семья родом из Касабланки, у нас замечательные сказки, я все рассказывала их ей… сказки о детях, которые побеждают чудовищ… — Лиора улыбнулась, — и Айрит переставала бояться.

На стиснутых кулаках ее мужа побелели суставы.

— Я думала, мне удалось победить ее страхи, потому что дочь перестала проситься к нам. — Она посмотрела на Кармели — тот сидел, уставившись взглядом в пол.

— Боялась ли чего-нибудь Айрит, когда подросла? — спросил Майло.

— Ничего. Совершенно ничего. Я считала, что в этом мне очень помогли наши сказки.

Лиора издала краткий смешок, такой резкий, что я похолодел.

Кармели вскочил, подошел к столу и вернулся с коробкой бумажных салфеток — хотя глаза жены были сухи. Улыбнувшись, женщина с благодарностью отвела его руку.

— Моя маленькая храбрая девочка. Она понимала, что отличается от других… любила кокетничать… Однажды, когда мы жили в Копенгагене, какой-то мужчина на улице схватил ее и попытался поцеловать. Ей было тогда девять, мы отправились по магазинам, и я, вместо того чтобы идти рядом, унеслась куда-то вперед. Но ведь Копенгаген всегда считался таким спокойным городом. Был там один музей, на Строгет, главной торговой улице, Музей эротики. Мы-то ни разу туда не ходили, но народ у него толпился постоянно. Датчане очень уважают мораль, но вот музей тот, видимо, привлекал всяких больных, потому что мужчина…

— Достаточно, — оборвал ее Кармели.

— …подхватил Айрит и стал целовать ее. Пожилой уже человек. А она не слышала его шагов, аппарат был отключен, как обычно. Пела, наверное.

— Пела песни?

— Про себя. Не настоящие песни, а так, свои собственные. Я сразу это понимала — у нее голова начинала покачиваться из стороны в сторону, вверх и вниз, вверх и вниз.

— Она уже давно прекратила это, — напомнил Кармели.

— Что же Айрит сделала, когда мужчина схватил ее? — спросил Майло.

— Ткнула его кулачком, вырвалась и тут же расхохоталась — он выглядел таким испуганным. Небольшого роста, пожилой человек. Больной. — Лиора постучала пальцем по виску. — Я поняла, что что-то происходит, только когда услышала за спиной гневные вопли на датском и, обернувшись, увидела двух парней, держащих старика за руки, и Айрит, которая стояла рядом. Молодые люди были свидетелями всей сцены с самого начала, они-то и пояснили, что старик не в своем уме, но совершенно безобиден. А Айрит все смеялась и смеялась. Старика стало жалко.

— То было в Дании, — заметил Кармели. — Здесь — Америка.

Улыбка на лице его жены исчезла, она обреченно склонила голову.

— То есть вы считаете, что Айрит не боялась незнакомцев? — задал очередной вопрос Майло.

— Она ничего не боялась, — ответила Лиора.

— Значит, если незнакомец…

— Не знаю. Я ничего не знаю! — Внезапно она разразилась слезами.

— Лиора! — Муж взял ее за руку.

— Я не знаю. Может быть. Но я не знаю! — Она высвободила руку и отвернулась, уставившись на голый пластик стены. — Наверное, нужно было рассказывать ей другие сказки, в которых демоны побеждают, поэтому детям нужно быть осторожными…

— Мадам…

— Прошу вас, — с видимым отвращением обратился Кармели к Майло, — это превращается в абсурд. Я настаиваю на том, чтобы вы покинули нас. — Он подошел к двери.

Мы поднялись.

— Последний вопрос, миссис Кармели. Одежда Айрит — вы отправили ее в Израиль?

— Одежду? — переспросил муж.

— Нет, — ответила Лиора. — Мы отправили только… она… когда мы… по нашей традиции хоронят в белом саване. А одежда ее здесь. — Она повернулась к мужу. — Я просила тебя позвонить в полицию, а когда ты этого не сделал, обратилась к твоему секретарю. Одежду привезли месяц назад, я сохранила ее. — Кармели с изумлением посмотрел на жену. — Она лежит в «плимуте», так я спокойнее чувствую себя за рулем.

— Если вы не будете возражать… — начал Майло.

— Идиотизм! — бросил Кармели.

— То, что я сделала? — Лиора опять улыбнулась.

— Нет, нет, Лили, я имею в виду все эти вопросы — он вновь перешел на иврит.

Лиора спокойно выслушала мужа и повернулась к нам.

— Для чего вам нужна одежда?

— Я хотел бы отдать ее на анализ.

— Это уже было, — возразил Кармели. — И нам пришлось ждать слишком долго, пока ее вернут.

— Понимаю вас, сэр, но когда я веду дело, мне необходима уверенность.

— Уверенность в чем?

— В том, что сделано все возможное.

— Ясно. А вы въедливый человек.

— Стараюсь им быть.

— Что в таком случае вы скажете о своих предшественниках?

— Они наверняка тоже старались.

— И к тому же лояльный. Отличный солдат. Но какой прок от анализов — ведь одежда столько времени пролежала в багажнике машины?

— Я к ней не прикасалась, — проговорила Лиора. — Я даже не открывала пакет. Хотела, но…

Кармели был вне себя от злости.

— Сейчас я схожу и принесу. Но мы получим ее назад?

— Безусловно, мадам.

Она поднялась и вышла.

Лиора открыла багажник и из отделения с запасным колесом извлекла пластиковый пакет, на котором еще болталась бирка Управления с надписью «Улики по делу». Внутри лежали свернутые голубые джинсы. Белым пятном на них выделялся единственный носок.

— Наверное, я заболела. Муж уже считает, что у меня не в порядке с головой, потому что я начала разговаривать сама с собой, как Айрит.

При этих словах Кармели напрягся, но затем глаза его потеплели.

— Лиора. — Он обнял ее за плечи, супруга потрепала его по руке и отступила в сторону.

— Берите. — Она указала на пакет.

Майло протянул руку, и в этот момент Кармели развернулся и направился к дому.

— Может быть, я и вправду больна. Наверное, я слишком примитивна… Какие анализы вы собираетесь делать? В полиции нам сказали, что на одежде ничего не обнаружено.

— Видимо, просто повторим уже сделанное. — Майло держал пакет обеими руками так, будто тот был набит драгоценностями.

— Ну что ж. Всего вам доброго. Приятно было познакомиться.

— Благодарю вас, мадам. Очень жаль, что мы огорчили вашего мужа.

— Он — человек очень… ранимый. Вы вернете одежду?

— Непременно, мадам.

— Когда примерно?

— Постараемся побыстрее.

— Спасибо. Постарайтесь, хорошо? Мне хочется, чтобы она была со мной, когда я куда-нибудь еду.

Глава 21

Лиора Кармели вернулась в дом и закрыла за собой дверь.

— Люблю я свою работу, — сказал Майло, когда мы подошли к нашим машинам. — За такие моменты просветления. — Пакет он бережно прижимал к груди.

— Несчастная женщина. Да и он тоже, — заметил я.

— Такое впечатление, что они не очень-то ладят.

— Горе виновато.

— Есть еще какие-нибудь выводы?

— О чем?

— О ней, о них.

— Он пытается защитить ее, а ей осточертело его покровительство. Обычный стереотип взаимоотношений мужчины и женщины. А в чем дело?

— Не знаю… помнишь, как она говорила, что больна, что примитивна? Что-то в ней было такое, отчего у меня возникает вопрос: не приходилось ли ей сталкиваться с врачами-психиатрами?

Я посмотрел на него с удивлением.

— Просветления, Алекс, как я только что сказал.

— Выследить в парке собственную дочь и задушить ее?

— Задушить нежно… Может, это был приятель, подобное я видел много раз. Парень встречается с девушкой, у них завязываются отношения, а нести ответственность за возможного ребенка он не хочет. Нет-нет, ее я не подозреваю. Просто сработал какой-то дурацкий рефлекс. Слишком часто сталкивался с тем, как мать убивает родное дитя.

— Ты прав, Майло. Мне кажется, что она доведена до предела. Как жена дипломата, она никогда не имела возможности быть самою собой. Долгие годы вынуждена играть беззаботную счастливую женщину, подавлять все эмоции. А тут взяла и послала весь мир к черту.

— Что ты скажешь относительно одежды в багажнике? — Майло указал взглядом на пакет.

— Она устроила себе там своеобразный алтарь. Разновидностей их полно. Понимала, что мужа оскорбит это, и соорудила тайком свой собственный. Но заметь: ради того, чтобы помочь нам, она пошла даже на риск вызвать новую вспышку его раздражения.

— Оскорбит? Она что, говорила о своей, марокканской, культуре, противопоставляя ее культуре мужа, откуда бы он там ни был?

— Очень может быть. Кармели выглядит европейцем. Несколько лет назад, когда я занимался частной практикой, у меня были пациенты-израильтяне, и мы вели разговоры о проблеме Восток — Запад. Сразу после создания государства Израиль оно превратилось в подобие плавильного котла, где из евреев со всего мира создавалась новая израильская нация. Довольно часто возникали конфликты. Помню одну семью с совершенно обратной ситуацией: муж из Ирака, а жена — то ли полька, то ли австрийка. Он считал ее чуть ли не фригидной, она его — суеверным. Миссис Кармели, вероятно, не хочет, чтобы супруг думал, будто она совершает примитивные ритуалы своей родины. Допускаю, ей было известно, что, сохраняя, пряча одежду дочери, она тем самым уже наносит оскорбление его традиционным представлениям. Но как бы там ни было, Лиора ни минуты не колебалась, сообщая нам о пакете в багажнике.

— Одно могу обещать наверняка, Алекс: я обязательно переговорю с соседями. Кармели закипит, ну и пусть себе. Чем хуже — тем лучше. Если он взорвется, то меня отстранят от дела, и тогда уже кому-то другому придется чувствовать свою полную беспомощность и бесполезность.

Повернув голову, я бросил взгляд вдоль улицы. Во всем квартале у обочины дороги стояла единственная машина — фургончик электрической компании.

— Ты и в самом деле собираешься отправить одежду на новую серию анализов?

— Наверное. Начнем с самого начала.

* * *

Мы доехали до Вест-сайда, остановились у здания полицейского управления и следом за Майло я поднялся в кабинет, который он делил с другими детективами. У окна сипел один из них: молодая чернокожая женщина, заполнявшая какие-то бланки. Она не обратила на нас ни малейшего внимания. Майло опустился в стоявшее у металлического стола кресло, разгреб кучу бумаг и поместил на освободившееся место пакет. Обследовав пломбы, он сорвал их, надел тонкие резиновые перчатки и потянул в стороны тонкий пластик.

Первыми легли на стол джинсы. По кабинету поплыли запахи земли, торфа, химической лаборатории. Майло вывернул карманы.

Пусто.

На заднем кармане он указал на небольшое, очень бледное коричневатое пятнышко, которое я не заметил.

— Грязь. Прилипла, когда девочка лежала на земле.

Аккуратно сложив джинсы, он вытащил из пакета белый носок, затем нашлась и его пара, а за ними последовали трусики из белого хлопка с неяркими розовыми цветочками. В нижней их части зиял ровно вырезанный треугольник.

— Брали на анализ спермы, — пояснил Майло.

Настал черед кроссовок. Майло приподнял отстававшие стельки.

— Туфли Ортиса были явно в крови, но давай-ка проверим и эти. Размер шесть с половиной, сделаны в Макао. Ничего. Странно, странно.

Белый спортивный лифчик вызвал в нем секундное замешательство, после которого из пакета был извлечен последний предмет — скромно отделанная кружевом блузка, которую я видел на фотографиях. Чистенькая спереди и в тех же коричневых пятнах на спине. Два небольших кармашка.

Большим и указательным пальцем Майло исследовал первый, затем сунул их во второй и вытащил из него небольшой кусочек бумаги — размером с упаковку жевательной резинки.

Майло перевернул клочок. Челюсть его отвисла.

В самом центре я увидел аккуратно напечатанные четыре буквы:

DVLL

Глава 22

В десять вечера мы вошли в отдельный кабинет гриль-бара на бульваре Санта-Моника, в четырех кварталах от вест-сайдского управления. При виде потенциальных клиентов простодушное лицо рыжеволосой хозяйки расплылось от удовольствия, а перекочевавшая в ее ладонь банкнота позволила нам окончательно расположить к себе женщину.

Помещение было достаточно просторным, хоть званый ужин устраивай. Сочно-зеленые обои и банкетные стулья, обтянутые кожей либо ее хорошим заменителем. На стенах — со вкусом подобранные репродукции с картин импрессионистов: парижские уличные сценки, долина Луары и пейзажи других мест, куда обычный коп попадает нечасто. Единственными посетителями оказались трое устроившихся в самой большой кабинке полицейских.

Уиллис Хукс и Рой Макларен пили чай со льдом, а третий, в охотничьей куртке, лет шестидесяти, седовласый, короткий и толстый, прихлебывал из стакана пиво.

Мы приблизились, и Майло представил его как Мануэля Альварадо, детектива из Ньютона.

— Рад нашему знакомству, доктор. — Голос у Альварадо был спокойным и мягким; темная кожа напоминала кору дерева.

— Спасибо, что пришел, не пожалел свободного вечера, Мэнни, — с искренним уважением проговорил Майло.

— Не смог упустить такой заварушки. У нас в Согусе жизнь течет медленно.

— Давно ты там живешь?

— Пятнадцать лет.

— Как же народ там развлекается?

— Зелень выращивает.

— Садоводы?

— Нет, большей частью овощи.

— Еще кого-нибудь ждете? — К нам подошла официантка.

— Все в сборе, — ответил Майло.

— Что будете есть, джентльмены?

— Принесите нам чего-нибудь легкого на закуску.

— Джентльмены, — ухмыльнулся Макларен. — Она явно не знает, к кому обратилась. — На лицах промелькнули вежливые улыбки.

— Твой звонок поразил меня не меньше, чем слова моей бывшей жены, когда она заявила, что я ей, видите ли, больше не нравлюсь, — заявил Хукс.

— Я и сам удивлен не меньше твоего, — отозвался Майло.

Альварадо достал из кармана пачку жевательной резинки и пустил ее по кругу. Когда пачка вернулась к нему нераспечатанной, он достал из нее пластинку и бросил в рот.

— DVLL. Оба дела оказываются связанными ниточкой, о которой никто и не подозревал.

— Мы опросили всех полисменов, лидеров группировок, работников социальной сферы в нашем районе, но не выяснили ровным счетом ничего, — вставил Макларен.

— То же самое и в Вест-сайде, — добавил Майло. — У нас была кое-какая переписка с ФБР, я навел справки у них. Полный ноль.

— А я еще раз перечитал свою копию дела Ортиса, — сообщил Альварадо.

— Свою копию?

— Оригинала под рукой не оказалось, он пришел только сегодня — не смогли сразу отыскать в хранилище. Слава Богу, у меня привычка делать ксерокопии. Среди писанины на стенках туалета, откуда, по-видимому, жертву перенесли в машину, ничего подобного DVLL нет, я перерисовал в записную книжку каждое слово. Все пытаюсь разыскать кроссовки мальчика, но, насколько я помню, они были просто залиты кровью, ни одной буквы на них не обнаружено. Поэтому пока я не уверен, что мое дело имеет отношение к вашим.

— К тому же у тебя — мальчик.

— И тело до сих пор не найдено, в отличие от ваших жертв.

— Ну, в данном случае это не так уж и важно, — бросил Хукс. — Дочь дипломата из Вест-сайда и простая уличная девчонка? — Он покачал бритой головой. — Чушь. Прямо «Сумеречная зона»[3] какая-то. Это уже по вашей части, док. Как вы считаете, DVLL не может означать чего-то, связанного с дьявольщиной?

— Может. Но, несмотря на все различия, у Латвинии и Айрит есть и общие моменты: обе со средней степенью задержки развития, обе в подростковом возрасте, в обеих нет ни капли англосаксонской крови. Тот факт, что убийца выбирает своих жертв среди неполноценных, свидетельствует о его отвращении к физическим недостаткам других, а может, и к своим собственным.

— Убийца-инвалид?

— Или помешанный на антагонизме «сила — слабость». Он одержим. Это может означать его личное бессилие в повседневной жизни.

— Неудачник, ставший убийцей.

— Рэймонд Ортис тоже был умственно отсталым, — напомнил Альварадо. — Но он — мальчик… Обычно те, кто охотится на мальчиков, девочек не трогают.

— Обычно, — подчеркнул Хукс, — когда намечают жертвой ребенка на улице, то не отправляются в Вест-сайд, к богатеньким. Обычно, когда одно тело подвешивают у всех на виду, другое не распластывают картинно на земле. Так что если здесь и есть что-то общее, то от меня оно ускользает. — Он посмотрел на меня.

— А может, общим здесь является сознательное стремление избежать всяких шаблонов? — сказал я. — Переиграть вас — умников? Опытные убийцы нередко читают сборники наставлений для полиции, выписывают криминальную хронику, чтобы использовать в качестве справочной литературы. Выучивают правила с тем, чтобы знать, как грамотнее их нарушить. Варьируют способы действия, передвигаясь из района в район, используют другие поверхностные отвлекающие маневры.

— Что значит поверхностные? — заинтересовался Альварадо.

— Характер преступлений не меняется. Почерк, по сути, остается одним и тем же, потому что сексуальные убийцы психологически представляют собой очень цельную, одержимую одним желанием личность. В нашем случае об этом говорит выбор подростков с задержкой развития и нерасшифрованное послание DVLL, которое может содержать какую-либо информацию личного характера либо быть просто насмешкой. Или же и то и другое вместе. Пока он не стремится привлечь к нему внимание: клочки бумаги спрятаны, значит, он не уверен в том, что они будут найдены. На сегодняшний день у нас преимущество: убийца не знает, что мы обнаружили определенную связь.

— Насмешка, — сказал Майло. — Маленькая шутка. Этот подонок любит порезвиться. Я отослал бумажку в лабораторию, может, там из нее что-нибудь выжмут. Как сказали эксперты, надпись DVLL исполнена, скорее всего, на компьютере, то есть заранее. Трудно поверить в убийцу, таскающего с собой ноутбук.

— Как знать, как знать, — глубокомысленно заметил Хукс. — Сейчас их навострились делать совсем плоскими. Доктор же говорил, что подонок, вероятно, сделал фотографию девочки. Если у него была с собой камера, то почему бы и не компьютер заодно? Да он мог притащить целую машину оборудования.

— Фургон, — поправил Альварадо. — Эти скоты обожают фургоны.

— Верно, — согласился Хукс.

— Я всегда начинаю поиски фургона, — продолжал Альварадо. — Разбираясь с Рэймондом, я несколько недель потратил на проверку каждого фургончика в округе — квитанции платы за парковку, штрафы и прочее. Убийцу не нашел, зато обнаружил несколько притонов на колесах и одного придурка, у которого в фургоне была целая коллекция отмычек плюс наручники — они для него же и пригодились.

— Согласен, — поддержал его Макларен. — Водители фургонов и дальнобойщики — самые подготовленные потенциальные убийцы. Думаю, что где-то есть нечто вроде каталога убийств с доставкой на дом.

— Одним словом, — вновь подал голос Майло, — DVLL для него означает нечто важное, но выставлять эту чертовщину напоказ он пока не готов.

— Либо он начинающий и занят сейчас укреплением веры в собственные силы, либо слишком труслив, и поэтому, никакой рекламы от него ждать не приходится. А он явно труслив, потому что выбирает самых слабых и беззащитных.

Послышался стук в дверь, на который Майло откликнулся:

— Входи, Салли.

Хозяйка вкатила уставленную горой тарелок тележку. Горячие булочки, жареные цыплята, креветки, пирожки с яйцом, ломтики поджаренного до хруста бекона, маленькие шашлычки на деревянных шампурах. Миниатюрные лепешки пиццы. Куча соусников с разноцветным содержимым, соленые сухарики, орешки, чипсы.

— Закуска в ассортименте, джентльмены.

— Пожалуй, — одобрительно протянул Хукс. — Я прошел сегодня пешком метров десять, сжег пару калорий. Необходимо срочно заправиться.

Салли вновь наполнила наши стаканы.

— Спасибо, — поблагодарил ее Майло. — Все отлично.

— Больше я вас не побеспокою, — обещала хозяйка. — Если что понадобится — крикните.

Мужчины потянулись к тарелкам. Для того чтобы уничтожить половину привезенного, много времени не потребовалось.

— Обожаю куриные крылышки. — Хукс поднял над блюдом обглоданную дочиста кость. — Чувствую, что сосуды так и забиваются холестерином.

— Возвратимся к Ортису, — проговорил Майло. — Ты сказал, что не нашел кроссовок?

— Согласно журналу, они должны быть в хранилище, но на стеллаже, где им полагалось бы лежать, я их не обнаружил. Трагедии, Майло, тут никакой нет, делу уже год, а вещи вечно перекладывают с места на место, у нас постоянная нехватка площадей. Я тебе звякну, когда отыщу.

— Есть что-нибудь еще? — обратился ко всем Майло.

— Латвиния, — отозвался Макларен. — Мы разыскали кучу парней, которые знали девчонку, а двое даже спали с ней, но среди них ни одного, с кем она проводила бы время постоянно. Бабка говорит, что по ночам Латвиния часто шлялась в одиночку к эстакаде на Вест-сайд. Там ее мог снять любой. Снять и придушить прямо в машине — или фургоне — и привезти затем на школьный двор, чтобы сбить нас со следа. В часы пик вдоль эстакады суетится довольно много народу: мальчишки-газетчики, торговцы цветами, апельсинами. Машины медленно ползут, а мимо них, сверкая попкой, прохаживается Латвиния. Какой-нибудь молодчик ее подбирает… Может, кто-то даже видел это — если стоял в пробке. Я еще рассчитывал, что в новостях покажут ее неотчетливее, но куда там уличной девчонке до внимания телевизионщиков… А потом ты упомянул о приказе вставить прессе кляп в рот.

— Что еще за кляп? — недоумевающе спросил Альварадо.

— Отец моей жертвы, — начал объяснять Майло, — израильский консул. Семья настаивала на том, чтобы прессе ничего не сообщалось — по соображениям безопасности. Они сумели надавить на наше начальство. Мой шеф уточнил сегодня, что приказ исходит из офиса мэра, так что с этим лучше не связываться.

— Выходит, нам всем заткнули рот, — подытожил Хукс.

— Что, и мне тоже? — поинтересовался Альварадо. — У меня до сих пор нет уверенности в том, что наши случаи как-то связаны.

— А в чем дело? — спросил Майло. — Ты опять надумал обратиться в испаноязычные газеты?

— Нет. Просто хочу знать правила. Уточнить насчет безопасности.

Майло пояснил.

— Теперь, принимая в расчет Латвинию, мы не можем исходить из того, что действовал террорист. Я пытался объяснить это шефу, но… Он заткнул себе уши.

— Естественно, не террорист, — подтвердил Макларен. — Это чокнутый.

— Бедные детишки, — покачал головой Хукс.

— Так какой же у нас план? — спросил Альварадо.

— Искать новые нити, держать друг друга в курсе.

— Кроссовки я найду. — Он энергично кивнул.

— Может, нам повезет, и он допустит где-нибудь ошибку, — высказал надежду Хукс.

— Наш старый добрый друг — человеческая ошибка, — подал голос Макларен.

— Если только он — человек, — подытожил Майло.

Глава 23

После того как троица вышла, хозяйка принесла счет, глядя на Майло так, будто была готова расцеловать его.

Спрятав кредитную карточку, Майло остался сидеть, и Салли оставила нас.

— Что скажешь?

— Четыре пары рук всегда лучше одной.

— Все вспоминаю, что ты с самого начала говорил о деле Рэймонда Ортиса. Об импульсивности первого преступления. Если это так и есть, то мы будем правы и относительно кривой убийств… DVLL — черт возьми, что бы это могло означать?

— Отправлюсь завтра в университет, помучаю компьютеры.

— Неплохо… Спасибо тебе. — Майло залпом допил остававшийся в стакане чай со льдом.

Я спросил его, как пройти в туалет. Повернувшись, он указал на дверь в правом углу зала. За ней я увидел на стене телефон-автомат и чуть в стороне проход, ведущий к запасному выходу. Крошечный, выложенный белой плиткой туалет оказался очень чистым. Пахло хорошим дезодорантом. Все бы ничего, если бы не сквозняк: недавно выкрашенное окно было чуть приоткрыто, и сквозь щель доносился шум работающего автомобильного двигателя.

На подоконнике валялись свежие, с неровными краями, кусочки подсохшей краски, видимо, окно совсем недавно открывали.

По узкой улочке, позади бара, удалялся автомобиль.

Фургон.

С выключенными фарами и подфарниками он проехал мимо фонаря над козырьком запасного выхода.

Серый или светло-голубой «форд-эконолайн». Эмблема электрической компании на борту.

Его или точно такой же я видел сегодня припаркованным напротив дома Кармели.

Фургону пришлось лавировать вдоль извивавшейся зигзагом улочки. Я попробовал раскрыть окно пошире, но рама больше не поддавалась. Напрягая зрение, мне удалось рассмотреть название компании:

«Гермес электрик»

Обслужим быстро

Эмблема с крылышками и телефон, начинавшийся с 818 — дальнейших цифр я не разобрал.

Фургон. Эти подонки любят фургоны.

«Форд» вышел из зигзага, колеса закрутились быстрее. Затемненные стекла не давали возможности видеть, кто сидел за рулем.

И все-таки я успел заметить номер, все семь цифр. Бормоча про себя, я коряво вывел их ручкой на квадратике туалетной бумаги.

* * *

Майло так резко вскочил из-за стола, что чуть не опрокинул его.

— Следить за Кармели? Какой наглец!

Он кинулся в туалет, толчком распахнул дверь запасного выхода.

В теплом воздухе кисло пахло гниющими овощами. Откуда-то издалека доносились воющие звуки полицейских сирен. Я передал Майло мягкий квадратик.

— «Гермес электрик», — произнес он.

— Служащий наверняка будет в униформе, каком-нибудь безликом сером или бежевом комбинезоне, напоминающем балахоны служителей парка. К тому же электрики всегда таскают с собой кучу инструмента, так что кому придет в голову удивляться лишней сумке — с камерой или ноутбуком, — валяющейся в фургоне? Знаешь, когда мы занимались перестройкой дома, Робин как-то сказала, что из всех ремонтных рабочих электрики — самые обязательные и аккуратные. Перфекционисты.

— В этом есть логика, — отозвался Майло. — Он допустил-таки промах и спекся… Говоришь, фургон все время стоял у дома Кармели?

— Да.

Мы вернулись в здание, торопливо пересекли почти полный посетителей основной зал и вышли к машине.

— Гермес, — сказал я. — Бог…

— Скорости. Теперь мы имеем дело с быстрым подонком?

* * *

С помощью бортового терминала Майло вошел в базу данных дорожной полиции, ввел номер фургона. Через минуту пришел ответ.

— Под этим номером на имя П. Л. Алмони, проживающего на Фэйрфакс-авеню, зарегистрирован «шевроле-нова» семьдесят девятого года выпуска. Номерной знак подонок просто украл. Дело начинает нравиться мне все больше. Судя по адресу Алмони, это где-то между Пико и Олимпик.

— На борту были еще цифры: восемьсот восемнадцать.

— Значит, он живет в городе, а работает в Вэлли. У него есть собственная машина и служебный фургон, на котором он может менять номера, когда ему захочется поиграть в кошки-мышки. Алмони… Не еврей ли и он тоже?

Я согласно кивнул — очень может быть.

— Все теплее и теплее… Давай-ка посмотрим, что на него может найтись в архиве.

Компьютер молчал. Майло тронул машину с места.

— Пусто. Значит, как ты и сказал, новичок… Не хочешь взглянуть, как наш герой живет? Или предпочтешь отправиться домой?

— Ни за что. — У меня пересохло во рту.

Восточный конец Фэйрфакс-авеню представляя собой плохо освещенный и довольно безлюдный район города. По обеим сторонам улицы тянулись унылые фасады закрытых магазинов. За голыми окнами эфиопского ресторанчика у столика над дымящимися тарелками сидели трое мужчин.

На доме по указанному адресу оказалась вывеска: «НОТАРИАЛЬНЫЕ УСЛУГИ. КСЕРОКС. АБОНЕНТСКИЕ ПОЧТОВЫЕ ЯЩИКИ». Сквозь стекло двери виднелись стеллажи и стойка с кассовым аппаратом.

— Значит, это всего лишь почтовый адрес, — процедил Майло. — Чем он, интересно, сейчас занят?

Мы вернулись в машину. Майло связался по телефону с местным полицейским участком, выслушал информацию, спросил в трубку «Ты уверен?» и записал что-то в свой блокнот.

— Теперь на Халлоуэй-драйв, в западную часть Голливуда, — сказал он с кислой улыбкой. — Придется побегать.

* * *

Езды туда было всего десять минут — очень удобно для предусмотрительного мистера Алмони. По Ла-Сьенеге, через бульвар Санта-Моника, и потом поворот налево, в тихую улочку, с многоквартирными домами приятной архитектуры, многие еще довоенной постройки. Отдельные здания были обнесены довольно высокими оградами. Алмони, подумал я, должен жить где-то здесь, за оградой.

До Сансет отсюда рукой подать, но тихо.

Улицу пересекла женщина, выгуливавшая собаку, — у обеих неторопливая, исполненная достоинства походка.

Пока Майло напрягал глаза, рассматривая в темноте нужный номер дома, я сидел и представлял, как могла бы выглядеть заметка в газете:

Об Алмони известно немногое. Соседи считали его человеком спокойным и приветливым…

Внезапно Майло нажал на тормоза. Я ошибся: служащий «Гермес электрик» проживал в современном трехэтажном кирпичном доме. Через широкие стеклянные двери был виден просторный, со множеством зеркал вестибюль, залитый ярким светом.

— Привет, сосед, — процедил сквозь зубы Майло, живший вместе с Риком совсем неподалеку.

Выйдя из машины, он осмотрелся по сторонам и пришлепнул на ветровое стекло наклейку с гербом Управления.

— Не уверен, что это поможет. Западный Голливуд лежит уже в другом округе, и сборщики платы имеют право послать меня ко всем чертям, ну да ладно.

У дверей — десять прорезей почтовых ящиков, сбоку — кнопки интеркома и таблички. На шестой надпись:

И. БУДЖИШИН

ШКОЛА ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКОВ «ГЕРМЕС».

— Какой многогранный талант, — буркнул Майло, посмотрев на часы. — Почти полночь… мы на чужой территории, без ордера… интересно, управляющий в доме есть? А, вот, номер два. Надеюсь, он еще не спит.

Майло нажал кнопку. Прошло несколько минут, прежде чем из динамика послышался низкий мужской голос:

— Да?

— Полиция, сэр. Простите, что приходится беспокоить, но не могли бы вы спуститься к нам?

— Что?

Майло повторил.

— Откуда я знаю, что вы из полиции?

— Если вы спуститесь в вестибюль, я буду счастлив показать свою карточку.

— Надеюсь, это не какой-нибудь розыгрыш.

— Нет, сэр.

— А в чем дело?

— Один из ваших жильцов…

— У него неприятности?

— Спуститесь вниз, сэр.

— Подождите…

Минут через пять в вестибюле появился трущий заспанные глаза мужчина лет тридцати. Светло-каштановые усики, козлиная бородка и, несмотря на возраст, лысина. На нем была серая спортивная майка, синие шорты и шлепанцы на поросших густыми светлыми волосами ногах. Часто моргая, он уставился на нас сквозь стекло.

Майло предъявил ему полицейский значок.

— Этого мало. Покажите еще что-нибудь.

— Какая похвальная бдительность. — Майло с улыбкой достал из бумажника карточку Управления. Если бородатый и понял, что западный Голливуд не входит в юрисдикцию Управления, то виду не подал. Сонно кивнув, мужчина открыл дверь.

— Не понимаю, чего бы вам не прийти пораньше, как всем нормальным людям.

— Извините, сэр, но так получилось.

— Что получилось? У кого, в конце концов, проблемы с полицией?

— Не то чтобы проблемы, сэр, но нам необходимо задать вам несколько вопросов о мистере Буджишин.

— Мистере Буджишине? — Он провел рукой по бороде.

— Да.

— Таких здесь нет. — Управляющий улыбнулся.

— В квартире номер шесть…

— Проживает мисс Буджишине. Ирина. И проживает там одна.

— А нет ли у нее приятеля, мистер…

— Лорел. Фил Лорел. О приятеле ничего не знаю. Не уверен, что у нее вообще кто-то есть. Почти не бывает дома. Тихий, не причиняющий никаких хлопот жилец.

— Где же она пропадает, когда ее не бывает дома, мистер Лорел?

— На работе, наверное.

— И что это за работа?

— Страховая компания. Она там кем-то вроде инспектора. Зарабатывает неплохо, платит вовремя, а для меня это самое главное. Вы можете сказать, в чем дело?

— Но там написано, — Майло махнул рукой, — про школу.

— Берет учеников, — объяснил Лорел.

— Буджишин. Она что, русская?

— Да. Говорит, что в России преподавала математику.

— А уроками подрабатывает?

— Честно говоря, мы не разрешаем жильцам заниматься бизнесом в доме, но на нее смотрят сквозь пальцы — приходит-то пара ребят в неделю. И она никому не мешает. Очень приятная женщина. Я уверен, что ваша информация ошибочна.

— Приходят ребята? Среди ее учеников только мужчины?

— Вроде бы… Да нет же, нет! — Он обнажил в улыбке желтые от никотина зубы. — Только не Ирина, это просто смешно!

— Смешно?

— Вы намекаете, что она принимает клиентов? Нет, это не для нее. Да мы бы и не допустили.

— У вас были с этим проблемы?

— Не в нашем доме. А там, в других, к востоку отсюда… Нет, Ирина не такая.

— Здание принадлежит вам?

— На паях. — Лорел уставился в пол. — Мне и родителям. Они на пенсии, живут в Палм-Спрингс, а я тут им помогаю. — Последовал зевок. — Могу я теперь идти спать?

— К компании «Гермес электрик» она имеет отношение?

— Не знаю. Скажите, что случилось?

— Где находится ее страховая контора?

— Где-то на Уилшир-авеню. Мне нужно посмотреть в книгах.

— Окажите услугу.

Управляющий еще раз длинно зевнул.

— Неужели это так важно? Бросьте, что она такого натворила?

— Мы расследуем одно дело, в котором встретилась ее фамилия.

— Электрики напортачили? Фальшивый строительный подряд? Я вам про строительство столько могу рассказать… Там одни мошенники. В Америке уже не осталось никакой рабочей этики.

Майло улыбнулся. Управляющий опять поскреб бороду.

— Ладно, подождите, схожу за книгами. Не хотите войти?

— Спасибо, сэр. И простите, что отнимаем у вас время.

Лорел вернулся через пару минут.

— Вот. Я не ошибся, это страховая компания, «Метрополитен тайтл». На Уилшире, как я и сказал. Вселяясь, она назвала себя менеджером. Вообще-то, давать вам информацию без ее согласия я не могу, но эти вещи вы и так бы узнали.

Майло записал адрес. Дом № 5500 по Уилшир-авеню должен был находиться где-то ближе к Ла-Бри.

— Благодарю вас, сэр. А теперь мы нанесем мисс Буджишин визит.

— В такое время?

— Никакого шума не будет.

— Никаких… скандалов? — Управляющий заморгал.

— Никаких, сэр. Короткий разговор.

* * *

На третьем этаже находились всего две квартиры. Дверь под номером 6 была слева от лифта.

На стук Майло никто не отозвался, и он уже вновь поднес руку к двери, но в этот момент в смотровом глазке вспыхнула точка — в коридоре включили свет. Майло поднес к глазку свой значок.

— Полиция, мисс Буджишин.

— Что?

— Полиция.

— Да, я слушаю вас.

— Нам необходимо поговорить с вами, мэм.

— Со мной? — Чуть хрипловатый голос, сильный акцент.

— Да, мэм. Не могли бы вы открыть дверь?

— Полиция?

— Да, мэм.

— Но уже поздно.

— Прошу извинить, мэм, мы по важному делу.

— Я слушаю вас.

— Мэм…

— Вы хотите говорить со мной!

— О «Гермес электрик».

Дверь распахнулась.

* * *

На вид женщине было лет сорок. Она, босая, стояла на пороге в белом свитере от Армани и черных спортивных брюках. Коротко подстриженные каштановые волосы обрамляли приятное, когда-то явно красивое лицо. В серых глазах под аккуратно выщипанными бровями — интерес и тревога.

За раскрытой на ширину ее тела дверью виднелась неосвещенная комната.

— Мисс Буджишин?

— Да.

— «Гермес электрик»?

Последовала секундная заминка.

— Моя школа иностранных языков называется «Гермес». — В ее произношении это прозвучало как «Хермесс». — А что такое?

— Видите ли, мэм, ваш адрес почему-то совпадает с адресом компании «Гермес электрик», которая находится в Вэлли.

— Да ну?

— Это правда, мэм.

— Здесь… какая-то ошибка.

— Ошибка?

— Ну конечно.

— А что вы скажете о мистере Алмони?

Она сделала шаг назад, прикрыв дверь.

— О ком?

— Алмони. П. Л. Алмони, который ездит на фургоне «Гермес электрик» и имеет неподалеку почтовый ящик.

— Я с ним не знакома, — ответила после паузы мисс Буджишин, пожав плечами.

— Вот как? — Майло вставил в щель ногу. — Вы — «Гермес», и они тоже «Гермес», и адреса ваши совпадают.

Молчание.

— Где Алмони, мэм?

Ирина Буджишин отступила еще на шаг, собираясь, по-видимому, захлопнуть дверь, но ботинок Майло не позволил ей сделать этого.

— Покрывая его, мисс, вы можете навлечь на себя серьезные неприятности.

— Я не знаю этого человека.

— Не знаете? Имя что, придумано? Зачем вашему приятелю вымышленное имя? — Голос Майло стал резким, лающим. Полные губы женщины задрожали, но она не произнесла ни слова.

— Что еще вы напридумывали? Свою школу? Работу в «Метрополитен тайто»? Чем вы все-таки зарабатываете себе на жизнь, мисс Буджишин? Можете не говорить — мы все равно выясним это. Так что вам лучше начать избавлять себя от неприятностей прямо сейчас.

Женщина оставалась безучастной.

Майло надавил на дверь. Щель стала шире.

— Заходите, — сказала хозяйка со вздохом. — Давайте поговорим.

* * *

Она включила настольную лампу в форме личинки какого-то исполинского насекомого. Квартира оказалась такой же, как и тысячи других в этом городе: средних размеров, с невысокими потолками, крытым коричневым синтетическим ковром полом и безликой мебелью. Складной стол и четыре складных же стула составляли обеденный уголок. Высокая белая стойка отделяла комнату от небольшой, цвета светлого дуба кухни.

— Садитесь. — Движением руки она поправила волосы.

— Спасибо. — Майло повернул голову в сторону прохода с занавесом из бамбука, через который виднелась открытая дверь ванной; на ручке душевой кабинки висело нижнее белье.

— Сколько здесь комнат?

— Еще спальня.

— В ней кто-нибудь есть?

— Я здесь одна. — Ирина покачала головой. — Не хотите чаю?

— Нет, благодарю вас.

Майло вытащил пистолет, раздвинул стволом бамбук и прошел в коридорчик. Мисс Буджишин неподвижно стояла, гладя в одну точку.

Не прошло и минуты, как Майло вернулся в комнату.

— Хорошо. А теперь расскажите нам о «Гермес электрик» и мистере П. Л. Алмони.

Неожиданно женщина улыбнулась.

— Мне нужно позвонить.

— Кому?

— Человеку, который сможет ответить на ваши вопросы.

— Где телефон?

— В кухне.

— Больше вы мне ничего не хотите сказать?

— В доме есть пистолет, — спокойным голосом сообщила она. — В кухонном ящике, но я не собираюсь стрелять из него в вас.

Майло извлек небольшой никелированный автоматический пистолет.

— Заряжен.

— Я уже говорила, что живу одна.

— Другое оружие у вас есть?

— Нет.

— И мистер Алмони не прячется в кладовке?

Она рассмеялась.

— Что смешного услышали вы в моих словах?

— Такого человека не существует.

— Если вы с ним не знакомы, то откуда эта уверенность?

— Дайте мне позвонить, и вы поймете.

— Кому вы собираетесь звонить?

— Не могу вам этого сказать, пока не сделаю звонка. В конце концов, вы — не шериф нашего округа, и я вовсе не обязана сотрудничать с вами.

В голосе никакого вызова. Просто констатация факта.

— Но вы уже это делаете.

— Да. Я… практична. А теперь позвольте мне позвонить. Можете наблюдать за мной.

Они прошли в кухоньку. Пока Ирина набирала номер, Майло возвышался рядом. Женщина произнесла фразу на незнакомом языке, выслушала ответ, добавила что-то еще и передала трубку Майло.

Майло прижал ее к уху. Внезапно у него отвалилась челюсть.

— Что? Когда? — прорычал он. — Я не… Хорошо. Где?

Он положил трубку.

Ирина Буджишин вышла из кухни и с довольным видом уселась на кушетку. Майло повернул ко мне красное лицо.

— Это был Кармели. Через пятнадцать минут он ждет нас у себя в офисе. Без опозданий. Может, на этот раз нас удостоят его чертова личного кабинета.

Глава 24

По пустынной в этот час Уилшир-авеню мы подъехали к зданию консульства. Перед входом нас уже ждал какой-то мужчина. Приблизившись, я увидел молодого широкоплечего человека в спортивной куртке с мини-рацией в руке. Курчавые темные волосы коротко подстрижены, совсем как у юноши-охранника в приемной. Не исключено, что это он и был.

— Я провожу вас, — проговорил он ровным голосом.

Молодой человек воспользовался ключом, со скучным видом раскрыл перед нами дверь и прошел гулким шагом по вестибюлю к лифтам. Втроем мы поднялись на семнадцатый этаж.

Зев Кармели встретил нас в коридоре.

— B'seder, — бросил он юноше, и тот, не выходя из кабины, нажал на кнопку первого этажа.

На Кармели был темный костюм и белая рубашка — без галстука. От него несло табаком. Влажные волосы расчесаны, но кое-где все же торчали непокорные кустики.

— Сюда.

С отсутствующим выражением лица он провел нас через комнатку и распахнул белую дверь. Мы прошли по рабочему помещению — компьютеры, принтеры и прочая канцелярская техника, пластиковый синий бачок с питьевой водой, доска объявлений, к которой пришпилен десяток разноцветных листочков, рекламные туристические плакаты на стенах. Потолочные лампы дневного света выключены, помещение освещено лишь стоящим в углу торшером. Тоскливая монотонность любого присутственного места.

Размашистым шагом Кармели подошел к двери, помеченной табличкой с его именем.

Как и квартира Ирины Буджишин, кабинет был начисто лишен каких-либо признаков индивидуальности: синие шторы, за которыми, как я полагал, скрывались окна, стены с рядами полок, деревянный стол на металлических ножках серый диван и кресло на двоих.

При нашем появлении сидевший в этом кресле мужчина поднялся, держа левую руку в кармане синих джинсов.

Лет тридцати-сорока, рост чуть ниже среднего, весит, я прикинул, фунтов 140. Одет он был в черную нейлоновую ветровку, бледно-голубую рубашку и черные кроссовки. Очень курчавые жесткие черные волосы подстрижены еще короче, чем у встречавшего нас юноши. Гладкая, цвета кофе с молоком кожа, правильные черты: крупный нос с широкими ноздрями, полные широкие губы, золотисто-карие глаза с длинными ресницами. Выгнутые дугой брови застыли в вечном удивлении, резко контрастировавшем с непроницаемой неподвижностью всего лица.

Напоминает выходца с Ближнего Востока, но вполне может оказаться и латиноамериканцем или индейцем, или очень светлокожим негром.

Что-то в нем было знакомое… Где я видел это лицо?

Глаза наши встретились. Настороженности или враждебности в его взгляде не было, скорее, наоборот, в нем светилось дружелюбие. Но тут же я понял, что выражение этих глаз неизменно. Обыкновенный нейтралитет я истолковал как интуитивную симпатию.

Внимательно изучив мужчину, Майло повернул голову к усевшемуся за стол хозяину кабинета. Я видел, с каким усилием Майло разжал стиснутые кулаки, заставляя себя расслабиться. Всю дорогу от Хэллоуэй-драйв он молчал, нетерпеливо давя на педаль газа.

Не дожидаясь приглашения, Майло опустился на диван, и я последовал его примеру.

Ничего не выражающий взор смуглого золотоглазого мужчины был по-прежнему направлен на нас. Или мимо нас.

Внезапно я вспомнил, что действительно видел его раньше. И где.

Неподалеку от места убийства Латвинии Шейвер. Он сидел за рулем небольшой машины, что-то вроде серой «тойоты». Рядом еще метались телевизионщики. Тогда на нем была какая-то форменная одежда, комбинезон типа того, что носил Монтес, уборщик школы.

Из подсознания выплыл еще один образ.

Темнокожий служитель парка, возившийся у дороги с газонокосилкой в тот день, когда мы с Майло приехали посмотреть на прогалину, где встретила свою смерть Айрит.

Комбинезон. Пластиковые мешки, набитые травой и опавшими листьями.

Лицо, скрытое под козырьком бейсбольной кепки.

Следовал за нами по пятам? Нет, в обоих случаях он появился там раньше.

Поджидал?

Был все время на шаг впереди, поскольку имел доступ к информации полиции?

Прослушивал телефоны.

Майло говорил о неожиданной перемене в поведении Кармели, его внезапной готовности сотрудничать.

Я кивнул мужчине, не рассчитывая на ответную реакцию, однако, против моего ожидания, он тоже наклонил голову. На красном от злости лице Майло был написан неподдельный интерес.

Кармели достал пачку сигарет, закурил. Темнокожему сигареты он не предложил. Видимо, знал, что тот не курит. Знал его привычки.

Мужчина сидел неподвижно, по-прежнему держа левую руку в кармане.

После нескольких глубоких затяжек Кармели сел прямее и откашлялся.

— Джентльмены, это Даниэл Шарави, суперинтендант израильской национальной полиции, Южное отделение.

— Южное отделение, — эхом отозвался Майло. — Что бы это могло значить?

— Иерусалим и прилегающие районы.

— Судя по всему, в них входит и Южная Калифорния.

Шарави откинулся на спинку кресла. Полы ветровки разлетелись в стороны. Грудь у него оказалась узкой и плоской. Кобуры под мышкой не было, а карман джинсов слишком мал, чтобы спрятать в нем какое-то иное оружие, кроме сжатого кулака.

— Несколько лет назад, — вновь заговорил Кармели, — суперинтендант Шарави возглавлял расследование серии сексуальных убийств в Иерусалиме, получивших название дела Мясника.

— Несколько лет назад, — вновь повторил за ним Майло. — Я об этом ничего не слышал.

— В Израиле серийные убийства — редчайший случай, мистер Стерджис. Дело Мясника стало вообще первым в нашей истории. Израиль — страна маленькая, и убийства получили широчайшую огласку. Мистер Шарави справился с возложенной на него задачей. Других подобных убийств у нас пока не было.

— Примите мои поздравления, — повернулся Майло к Шарави. — Вам, наверное, приятно сейчас отдохнуть от забот.

Шарави не шелохнулся.

— Суперинтендант знаком с Лос-Анджелесом, — продолжал Кармели, — поскольку обеспечивал безопасность наших спортсменов во время Олимпиады. Нам бы хотелось, чтобы вы вместе работали над раскрытием последних убийств.

— Убийств. — Майло не сводил взгляда с Шарави. — Не убийства, но убийств. Похоже, что вы в курсе всех дел.

Кармели закурил новую сигарету, потер ладонью поверхность стола.

— Нам известно о… развитии событий.

— Не сомневаюсь. Так где же вы установили жучки? Под панелью машины? В офисе? Сунули мне под стельку? Или и там, и там?

Молчание.

— Как, наверное, и в моем доме, — заметил я. — В тот вечер, когда сработала сигнализация. Прослушивая меня, Майло, они могли получить кучу информации. Однако в поле зрения суперинтенданта мы оказались гораздо раньше. — Я повернулся к Шарави. — Я видел вас дважды: у школы Вашингтона в тот день, когда было обнаружено тело Латвинии Шейвер, и в парке, куда мы с Майло приехали посмотреть на место убийства Айрит. Вы возились с газонокосилкой. Оба раза на вас был рабочий комбинезон.

Шарави с невозмутимым видом хранил молчание.

— Как интересно, — заметил Майло, едва сдерживая рвущуюся наружу ярость. Обстановка в кабинете накалилась до предела.

Кармели нервно курил, время от времени сосредоточенно поглядывая на кончик сигареты.

— Что ж, — вновь подал голос Майло, — очень лестно познакомиться с настоящим мастером своего дела. С истинным экспертом.

Шарави вытащил левую руку из кармана и положил ее на колено. Вся тыльная сторона ладони, покрытая глянцево-блестящей кожей, представляла собой чудовищный серо-коричневый шрам с буграми и впадинами, как если бы куски плоти и кости были вырваны какими-то щипцами. На месте большого пальца нелепо торчал изуродованный отросток, да и с остальными дело обстояло не лучше: от указательного сохранилась лишь одна фаланга, а о среднем, безымянном и мизинце напоминали только обтянутые тонкой коричневой кожицей бугорки.

— Я занялся этим делом чуть раньше вас, детектив Стерджис, — проговорил Шарави неожиданно молодым голосом с едва заметным акцентом. — Надеюсь, это не помешает нашей совместной работе.

— Ну что вы, — отозвался Майло. — Навалимся большой и дружной семьей. Я сразу почувствовал к вам доверие. — Скрестив ноги, он покачал головой. — И сколько же вы, мистер Джеймс Бонд, вздернули злодеев за вашу карьеру?

— На суперинтенданта Шарави распространяется полная дипломатическая неприкосновенность, — подчеркнул Кармели. — Его не испугают угрозы или уголовная ответственность.

— Понятно.

— Значит, согласие достигнуто?

— Согласие?

— В вопросе совместных действий и обмена информацией.

— Обмена! — Майло захохотал. — О Боже! Вы мне, я — вам? А если я скажу «нет»?

Кармели молчал.

Шарави внимательно изучал искалеченную руку.

— Позвольте мне высказать догадку, — пошел дальше Майло. — Телефонный звонок мэру — и меня снимают с дела, а вы получаете сговорчивого лакея, готового делиться информацией.

— Моя дочь убита. — Кармели глубоко затянулся. — Я рассчитывал, что ваш подход окажется более зрелым.

— Я легко избавлю вас от излишних хлопот. — Майло поднялся. — Найдите себе более зрелого парня, а я вернусь к обычным расследованиям с их обычными препонами и трудностями. Для вас потеря невелика — поскольку вы следовали за нами по пятам, вам известно, что особого прогресса мы не достигли. Всех благ. Шалом.

Он устремился к двери, и я направился за ним.

— Я предпочел бы, чтобы вы продолжили свою работу, мистер Стерджис, — послышался за спиной голос Кармели.

— Извините, сэр. Ничего не выйдет, — на мгновение остановился Майло.

Кармели догнал нас у самой двери, когда Майло уже пытался повернуть ручку. Тщетно.

— Замок заперт, — пояснил дипломат.

— Похищение? Мне казалось, что ваши люди освобождают заложников.

— Я не шучу, мистер Стерджис. Я хочу, чтобы вы продолжили расследование убийства моей дочери. Вас поставили на него прежде всего потому, что я лично просил об этом.

Пальцы Майло соскользнули с дверной ручки.

— Я просил, чтобы дело было поручено именно вам, — повторил Кармели, — потому что оно застряло. Горобич и Рамос неплохие парни, вполне компетентные в обычных условиях. Но я-то понимал, что в этом случае им предстоит далеко не рутинная работа, к которой они окажутся не готовы. И все же я дал им какое-то время. Потому что в противовес вашему мнению, я вовсе не намеревался ставить следствию палки в колеса. Единственное, чего я хотел и хочу, — это отыскать негодяя, убившего мою дочь. Вы в состоянии понять меня? Понять? — Он сделал шаг к Майло, сокращая расстояние, — точно так же, как это делал сам Майло, разговаривая с подозреваемым. — Только это меня и заботит, мистер Стерджис. Конечный результат. Вы понимаете? Больше ничего. Горобич и Рамос не дали ничего, вот их…

— Почему вы решили…

— …и убрали, и привлекли вас. Я наводил справки. Узнавал о работе отдела по расследованию грабежей и убийств вест-сайдского управления полиции. Мне нужно было знать, кто из детективов избегает примитивных и скорых дел, предпочитая копаться в нетипичных случаях. Из них я выбрал тех, у кого на протяжении последних десяти лет самый высокий процент раскрываемости. Принимая во внимание нежелание вашего департамента делиться такой информацией, могу сказать, что это оказалось непросто. И все-таки я получил некоторые данные. Ну, догадайтесь же, Стерджис! Ваше имя лезло мне в глаза. Ваши показатели были на восемнадцать процентов выше, чем у ваших ближайших соперников, и это несмотря на то, что особой популярностью у коллег вы не пользуетесь. Что полностью меня устраивает — ведь я не на светской вечеринке. Фактически…

— Никогда не видел подобной статистики.

— Я в этом уверен. — Кармели извлек из пачки очередную сигарету и взмахнул ею, как дирижерской палочкой. — Официально ее и не существует. Могу вас поздравить, вы — победитель. Не то чтобы это поможет вам в продвижении по службе… о вас отзывались как о человеке, которому не хватает известного лоска и хороших манер, которому наплевать, что о нем думают окружающие. Который может идти напролом, как бык. — Облако дыма, другое. — Кое-кто в вашей конторе полагает, что вы вообще человек опасный. Мне известен случай, когда вы сломали челюсть какому-то вашему начальнику. Я понял, что это принесло вам моральное удовлетворение, но, на мой взгляд, подобный поступок — глупость, ненужная вспышка эмоций. Это обеспокоило меня, но, поскольку за последние четыре года других сбоев у вас не было, я воспрял духом. — Кармели подвинулся еще ближе, глядя Майло прямо в глаза. — Еще больше поднимает мой дух то, что вы — гей. Абсолютно ясно, что, какую бы либеральную линию ваш департамент ни проводил на публике и каким высоким ни будет уровень лично вашей работы, вы навсегда останетесь для своих коллег изгоем, вам не грозит взлет в высшие эшелоны. — Еще одна длинная затяжка. — Сейчас вы в зените, мистер Стерджис. И это очень соответствует моим интересам. Я никак не хотел бы иметь дело с личностью, рвущейся наверх, с осторожным карьеристом. С тщеславной обезьяной, самозабвенно карабкающейся по административной лестнице, ежесекундно оглядываясь и прикрывая тылы. — Он быстро заморгал. — У меня отняли дочь. Мне не нужны бюрократы. Вы понимаете это? Понимаете?

— Если вам требуются результаты, то зачем было так усложнять получение инфор…

— Нет-нет. — Кармели помахал рукой, разгоняя дым. — Несмотря на всю вашу проницательность, вы так и не разобрались в моих мотивациях. Ничего значимого я от вас не скрыл. Я готов раздеться догола и дефилировать по Уилшир-авеню, если только это поможет отыскать убийцу. Понимаете?

— Я…

— Судьба то возносит человека к небесам, то повергает в пучины. Израильтяне знают это лучше других. Но потеря родного ребенка — событие противоестественное, а его насильственная смерть — величайшая подлость. К такому нельзя быть готовым, а когда к этому прибавляется неспособность помочь тем, кто… — Кармели в отчаянии потряс головой. — Мне не нужен командный игрок, Майло. — Имя прозвучало так, будто двое мужчин были знакомы уже вечность. — Наоборот. Если вы придете ко мне и скажете, что нашли убийцу и разрядили в него обойму или перерезали глотку, я стану намного счастливее, Майло. Не счастливым, не беззаботно-веселым, не радостным и оптимистичным. Таким я никогда не был, даже в детстве я слыл пессимистом. Поэтому-то я и выкуриваю по шестьдесят сигарет в день. Поэтому и работаю на правительство. Но — счастливее. Рана хоть чуть-чуть затянется. Перестанет гноиться. — Кармели коснулся ладонью лацкана пиджака своего собеседника, и Майло позволил ему это. — Вы видели мою жену. Жизнь жены дипломата, вечная неустроенность дается ей с большим трудом. Сейчас она уже не в состоянии оставаться тенью, мириться с самыми банальными обязанностями. После работы она возвращается домой и уже не хочет выходить, даже когда мои служебные функции требуют этого. Понимаю, что не могу винить ее за это, и все же злюсь. Мы ссоримся. Мне работа помогает забыться, но ей чужие детишки каждый день напоминают о случившемся. Я советовал бросить преподавание, она отказалась. Она продолжает казнить себя. Роды Айрит длились тридцать два часа. Были некоторые осложнения, и во всех несчастьях дочери Лиора всегда винила себя, несмотря на то что худшее началось через несколько месяцев после того, как девочка переболела гриппом. Теперь же она… Когда я прихожу домой, я не знаю, чего мне ждать. Неужели вы думаете, что мне нужен командный игрок, Майло?

Кармели разжал сжимавшие лацкан пальцы. Лицо Майло было белым как бумага, губы сжаты в узенькую ниточку.

— Больше выносить такое напряжение невозможно. Некоторые вещи уже не исправить. Но я хочу хотя бы знать. Мне нужно разрешить проблему…

— То есть вы рассчитываете, что я приведу приговор в исполнение?

— Нет. Господь запрещает это. Не стоит читать между строк. Повторю: мне необходимо знать, мне нужна справедливость. Ведь сейчас, признайтесь, это важно не только для меня и моей семьи, не так ли? Девочка на школьном дворе, мальчик с Ист-сайда. Неужели позволить этому… животному убивать дальше?

— Высшая справедливость? Я его нахожу, а ваши парни делают все остальное?

Кармели отступил на шаг, затушил сигарету и полез в карман за новой.

— Я обещаю, что у вас будет возможность посчитаться с нами — никому не нравится, когда за ним следят, тем более детективу. Но забудьте на время о своем самолюбии, перестаньте быть таким упрямцем. — Он прикурил. — Нам пришлось обойти некоторые правила — чтобы добыть информацию. Да, мы признаем это. Но я — дипломат, а не террорист. Я видел действия террористов. И я уважаю закон. Найдите эту мразь и передайте ее в руки справедливости.

— А если я не смогу этого сделать?

— Вернетесь к своей работе, а я буду искать иные возможности.

Глаза Кармели зажглись такой исступленной ненавистью, что он, видимо, поняв это, прикрыл их. Когда же он вновь поднял веки, взгляд его уже был безжизнен и пуст.

— Если вы откажете мне, Майло, то не будет никаких звонков мэру или кому бы то ни было еще. Потому что месть всегда вызвана личными причинами, а к моей персоне у вас нет интереса, вам нужно только довести дело до конца. Эту точку зрения вполне могли бы разделить и вы сами. Можете считать меня бюрократом и идиотом, проклиная каждое утро за то, что я подслушиваю ваши разговоры. Я переживу эти проклятья. Но неужели такое мнение обо мне означает, что расследование убийства Айрит больше не стоит ваших усилий?

— В том-то и дело, мистер Кармели. Вы же препятствуете их успеху.

— Не могу согласиться. Категорически не могу. Проанализировав ситуацию объективно, вы поймете меня. Если кроссовки Ортиса были подброшены для того, чтобы привлечь внимание, то, заговори об убийце весь город, помогло бы это решению проблемы? Будьте искренни.

Кармели оглянулся по сторонам в поисках пепельницы. Я припомнил свои теории и построения Майло, ставшие ему известными из разговоров в кухне. И вот он стоит лицом к лицу с Майло, опустив вниз руку с дымящейся сигаретой.

— Послушайте, — заговорил Майло, — я не собираюсь раздувать проблему. Вам выпали тяжкие испытания, и у вас есть серьезные права. Но я в равной мере не могу разрешить вам контролировать ход расследования, потому что не знаю, какой еще номер вы в состоянии выкинуть. Здесь вы не в своей стихии, сэр, и не имеете, черт возьми, никакого представления о том, что вы делаете.

— Согласен.

— Суть в том, мистер Кармели, что в моей работе куда больше пота, чем вдохновения, и если у меня были отдельные успехи, то это благодаря лишь тому, что я не позволял себе отвлекаться. Вы же отвлекаете меня, с самого начала. А теперь еще эти шпионские штучки. Я тратил часы драгоценного времени, гоняясь по пятам парня, что сидит у вас в кабинете, без всякой пользы для расследования убийства вашей дочери. И сейчас вы приказываете мне работать с ним рука об руку…

— Не приказываю, а прошу. Это может оказаться полезным. Он — талантливый детектив и…

— Ни тени сомнения в этом. Но единственное его серьезное дело в стране, где подобные преступления редки, не имеет ничего общего с тем, чем приходится заниматься нам здесь. Я же опять буду вынужден отрывать время на поиски его дурацких жучков.

— Этого не потребуется, — послышался спокойный моложавый голос. Шарави без звука вышел из кабинета и стоял рядом, вновь засунув руку в карман. — Я точно укажу вам, где они находятся.

— Замечательно. Как вы меня успокоили! — посмотрел на него Майло с отвращением.

— Мы не хотели причинять вам никакого вреда, Майло, — добавил Кармели. — В конце концов, все делалось из лучших побуждений…

— В конце концов?

— Никаких личных мотивов в слежке не было. Если вам так необходимо кого-то винить, вините меня. Суперинтендант прибыл в Штаты совсем по другим делам, и я попросил его заехать в Лос-Анджелес лишь потому, что Горобич с Рамосом сели в лужу. Они разговаривали со мной, оба, но ни один ничего не сказал. Вы знаете, что я имею в виду.

Майло промолчал.

— Мне требовалось с чего-то начать, получить хотя бы самую общую информацию. Ответьте честно: будь вы на моем месте, вы бы поступили иначе? Идея заключалась в следующем: если бы мистер Шарави раскопал или учуял что-то, вы бы стали первым, кто…

— В конце концов? А если бы доктор Делавэр не заметил фургончик? Тогда бы нам хоть что-нибудь сказали? — Майло повернулся к Шарави лицом. — Как же вы так обделались, а, Бонд?

— Да уж, — беззащитно признал тот.

— Фальшивые номера, — Майло покачал головой, — почтовые ящики, подставная учительница — а след так и не замели. Кто такая Ирина — секретный агент или просто любитель? И кто, черт побери, этот Алмони?

Прикрыв лицо рукой, которая держала сигарету, Кармели улыбнулся.

— Это моя ошибка, — сказал Шарави. — Я недооценил наблюдательности доктора Делавэра.

— Сев с доктором за карточный стол, вы бы наверняка продули. Он подмечает каждую мелочь.

— Видимо, так оно и есть. Ваш приятель оказался единственным, кто настаивал на следе DVLL.

— Это наш первый успех, — вставил Кармели, взмахнув сигаретой. — Мы прогнали эти буквы через все наши базы данных. Здесь, в Израиле, в Азии, в Европе. У нас имеются недоступные для вас ресурсы. Если считать, что мы все же достигли согласия, то не стоит терять время на удовлетворение своего самолюбия…

— Вы что-нибудь нашли? — поинтересовался Майло.

— Пока нет, но чем шире сеть…

— Иногда выходит, что чем шире сеть, тем больше она запутывается, мистер Кармели. Скажите, суперинтендант, этот наш разговор тоже записывается?

Дугообразные брови Шарави взлетели еще выше. Он бросил быстрый взгляд на Кармели.

— Нет, здесь все отключено, — ответил тот. — Записана только первая наша с вами беседа.

Майло едва заметно улыбнулся: инстинкт не подвел его.

— Даю вам слово, — продолжал Кармели, — что с этого момента за вами не будет никакого наблюдения без…

— С этого момента…

— Неужели вы настолько самолюбивы? — Кармели повернулся ко мне. — Когда я обращаюсь к Майло, я имею в виду и вас, доктор. Буквы DVLL и убийство еще двух подростков с задержкой развития совершенно очевидно указывают на то, что мы столкнулись с психической патологией, поэтому ваше участие в расследовании представляется не только желательным но и необходимым. Я далек от мысли вбить клин между вами и Майло, но к какому бы решению он ни пришел, консульство государства Израиль с удовольствием компенсирует затраченное вами на расследование время, и по самым высоким расценкам. Консульство, в известном смысле, находится в вашем распоряжении. Колода перетасована так, что добиться победы будет очень непросто, поэтому все, что мы сможем сделать…

— Все? — переспросил Майло. — Вы хотите сказать, что расследование будет пользоваться полной поддержкой вашего офиса?

— Стопроцентной. Так было всегда.

— Вы гарантируете полную поддержку? Будучи лишь заместителем по связям с соотечественниками? С лицензией на обслуживание?

На мгновение Кармели смешался.

— То, что будет в моей власти, я… — он взглянул на хранившего молчание Шарави. — Я — организатор. Я организую все.

Глава 25

Какое-то время Майло и Кармели не спускали друг с друга взгляда. Первым нарушил молчание дипломат.

— Я сказал вам все. — Стремительной походкой он скрылся за дверью кабинета.

— Как нам отсюда выбраться? — повернулся Майло к Шарави.

Тот протянул руку куда-то за бачок с водой, послышался легкий щелчок. Майло направился к выходу.

— Поскольку я обещал вам открыть все, вот еще один знаменательный факт, — произнес ему вслед Шарави. — В правой туфле Ортиса кто-то написал шариковой ручкой те самые буквы, DVLL. Написал мелко, но даже под кровью их можно различить.

Сжав кулаки, Майло скривил губы в сардонической усмешке.

— Значит, кроссовки у вас.

— Нет, они находятся в Ньютоне, в хранилище вещественных доказательств местного отделения полиции. Засохшая кровь местами осыпалась, да и нанесена она была тонким слоем, видимо, кистью — там есть характерные мазки. Если знать, где смотреть, буквы вполне отчетливы.

— Кистью.

— Картины, писанные кровью детей, — произнес Шарави, гладя на меня. — Может, он и впрямь считает себя художником. Майло беззвучно выругался.

— Меня заинтересовало то, что сначала была сделана надпись, а потом ее замазали кровью, — добавил Шарави. — Поэтому, как уже отмечал доктор Делавэр, даже находясь в состоянии возбуждения, аффекта, убийца считал эту надпись весьма для себя важной, он все продумал заранее. У него всегда есть четкий план действий.

— Что еще вас заинтересовало? — спросил Майло.

— То, что вам уже известно. Разнообразие методов и положение тел, удаленность мест друг от друга, выбор: две девочки, один мальчик. Похоже, он полагал, что несовпадения будут сбивать с толку, но и в этом, опять-таки, как говорил доктор, есть свой стереотип. У всех трех жертв задержка развития, так что DVLL может иметь отношение именно к ней либо к физическим и умственным недостаткам в целом. «Д» — от «дефектов», что-нибудь по типу «дефективных демонов». — Он вытащил из кармана изувеченную руку. — До совпадения Айрит — Латвиния Шейвер я сильно сомневался в высказанной доктором возможности связи. Даже сейчас эти убийства представляются мне слишком разобщенными.

— Разобщенными? Почему? — поинтересовался я.

— Не знаю. — Лицо Шарави напряглось, под глазами пролегли тонкие складки. — Но мое мнение немногого стоит. Я имел дело лишь с одним подобным убийцей. Для Израиля этого достаточно, чтобы прослыть экспертом. Здесь же… — Он пожал плечами.

— Как вы заполучили обувь мальчика? — спросил Майло.

— Не заполучил, а добрался до нее. Не будем об этом.

— Почему?

— Я не смогу удовлетворить ваше любопытство.

— Вы же собирались открыть мне все.

— С этого момента, как было сказано. Кроссовки в прошлом. У вас сейчас есть три убийства, если уже не больше. К чему возвращаться назад?

— Больше?

— На теперешнем уровне скрупулезности осмотра могут существовать и другие DVLL, еще не обнаруженные, как вы думаете?

Майло не ответил.

— Я понимаю ваше недоверие ко мне. На вашем месте я испытывал бы то же…

— Оставим сопереживания в стороне, суперинтендант. Это компетенция доктора Делавэра.

— Хорошо. — Шарави вздохнул. — Убрать жучки сегодня вечером или потерпите до завтра?

— Где они установлены?

— Все — в доме доктора.

— Где еще?

— Только там.

— Почему я должен вам верить?

— Причин верить у вас нет. Но мне незачем врать. Проверьте сами. Могу помочь с соответствующей аппаратурой.

Майло только рукой махнул.

— Сколько жучков установлено в доме?

— Четыре. В телефонной трубке, под кушеткой в гостиной, под обеденным столом и под столом в кухне.

— Это все?

— Посадите меня на детектор лжи, если это придаст вам больше уверенности.

— Детектор можно обмануть.

— Безусловно. Ненормально заторможенному психопату. Я не психопат, я потею.

— Неужели?

— Постоянно. Так что, жучки снимать буду я или справитесь сами? Там нет ничего сложного. Четыре маленьких черных кружочка, которые можно просто сколупнуть ногтем.

— А где приемник?

— У меня дома.

— Что еще у вас есть в запасе?

— Полицейский сканер, другое обору…

— Сканер со строчной разверткой?

Шарави кивнул.

— Еще?

— Обычный набор: факс, компьютеры.

— Вы пробрались во все полицейские базы данных, — напомнил я. — Дорожная полиция, архивы.

— Да.

— Личные дела осужденных тоже?

— Да. — Он повернулся к Майло. — Мне известно все, что вы сделали по проверке алиби…

— С кем еще, помимо мисс Учительницы, вы работаете?

— Я работаю в полном одиночестве. Ирина подписала контракт с консульством.

— Убита дочь высокопоставленного чиновника, и сюда присылают только одного человека?

— А других просто нет. Для подобного рода вещей.

— Кармели действительно большая шишка?

— Его считают… весьма способным.

— Что это за дело Мясника?

— Сексуальный психопат, предельно организован и собран. Убивал арабских женщин — сначала беженок и проституток, потом поднялся на ступеньку выше — жертвами становились недавно разведенные дамы. Он завоевывал их доверие, накачивал наркотиком, убивал, расчленял и закапывал части тел в холмистых окрестностях Иерусалима, иногда заворачивая их в вырванные из Библии страницы.

— Опять послания, — заметил я. — Кто это был?

— Допросить его так и не удалось. Мы подозревали, что у него был сдвиг на почве расовой ненависти. Вероятно, пытался развязать этническую войну между арабами и евреями. ФБР располагает полной информацией по этому делу. Если захотите, могу предоставить вам копии.

— Допросить, как вы сказали, его не удалось. То есть он мертв? — уточнил Майло.

— Да.

— Как он умер?

— Я убил его. — Золотистые глаза замигали. — Обороняясь.

Майло посмотрел на его левую руку. Шарави поднял кулак к лицу.

— Это лишь отчасти его заслуга. Ранение я получил еще в Шестидневной войне, а он только поставил точку. Я предпочел бы взять его живым, чтобы изучить типаж. Но… Позже о ему подобных я прочитал все, что смог найти. Это было не так и много, ФБР только приступило тогда к осуществлению программы по психоанализу преступлений. Сейчас уже появились неплохие материалы, но, вновь соглашаясь с мнением доктора Делавэра, они доступны слишком многим. Что помешает какому-нибудь умнику прочесть интересную книгу и использовать полученную информацию против нас?

— Нас?

— Полиции. Во всех этих убийствах есть некая… изобретательность, как, по-вашему?

— Вы убили его в целях самообороны, — сказал Майло, — а теперь приехали сюда, чтобы «защитить» себя от нашего парня.

— Нет. Я не наемный убийца. Моя цель — расследовать смерть Айрит Кармели. Ее отец считает, что в этом я могу оказаться полезным.

— А он всегда получает то, чего хочет.

— Временами, — поправил Шарави.

— Он упомянул, что вы уже были в Штатах. Где?

— Нью-Йорк.

— Чем вы там занимались?

— Обеспечивал безопасность посольства.

— Опять самооборона?

— Безопасность.

— У вас отличный английский, — вставил я.

— Моя жена — американка.

— Она сейчас здесь, с вами? — Инициативу опять взял Майло.

— Нет. — Шарави издал мягкий горловой смешок.

— Откуда она?

— Лос-Анджелес.

— Как многих дороги приводят в Лос-Анджелес.

— Мое дополнительное преимущество. Так снимать жучки?

— Вас когда-нибудь прослушивали?

— Вероятно.

— И вы не против?

— Вмешательству в личную жизнь не радуется никто.

— Но в этом вы мастера, согласитесь. Жучки, миниатюризация, высокие технологии. Однако все это шпионское дерьмо Моссада не помогло вашему премьер-министру?

— Нет. Не помогло.

— Интересно все же получилось. Мне нет дела до заговоров, но тут даже я удивился: парень стреляет Рабину в спину, расстояние меньше метра. А на следующий день в новостях люди видят, как на какой-то пресс-конференции он с пеной у рта забрасывает вашего премьера кучей вопросов, ведя себя настолько нагло, что его приходится оттаскивать в сторону. После покушения не проходит и нескольких часов, как все его сообщники уже арестованы. Получается, что эта личность давно была на примете, и все же охрана беспрепятственно подпустила его фактически вплотную.

— Интересно, не правда ли. И что же вы по этому поводу думаете?

— Кому-то ваш босс не нравился.

— Немало таких, кто с вами согласится. В соответствии с другой версией, даже опытные охранники не могли себе представить, что покушаться на жизнь премьера будет еврей. Есть и третья: по изначальному их плану предполагалось стрелять холостыми, устроить политический скандал, и только в последнюю минуту убийца заменил патроны. В любом случае нация покрыла себя позором. Мне было особенно больно, потому что парень оказался выходцем из Йемена, как и я. Жучки снять сейчас или позже? Может, сами захотите?

— Позже, — ответил Майло. — Сначала я хочу побывать у вас в берлоге.

— Зачем? — Шарави искренне удивился.

— Взглянуть на чудеса электроники.

— Так мы работаем вместе?

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда, — ответил Шарави.

— В таком случае мой заключается в том, чтобы посмотреть на ваше гнездо. Если вы не готовы, я буду знать, с кем имею дело.

Здоровой рукой Шарави коснулся верхней губы, в глазах его светилось невинное удивление.

— Хорошо. Почему бы и нет?

Шарави назвал нам адрес на Ливония-стрит, предложил добираться самим и ждать его около дома. Затем он скрылся в кабинете Кармели.

* * *

Машина неслась по Ла-Сьенеге мимо темных окон ресторанов в сторону Олимпик-авеню.

— Левая рука у него лишь подпорка, — сказал Майло.

— Увечный детектив, расследующий дело об увечных жертвах. Он наверняка видит его по-своему.

— Что бы он ни говорил, как ты думаешь, его на самом деле прислали сюда разбираться в нашем дерьме?

— Не знаю.

— Строго между нами, Алекс, идея не так уж и плоха. Мы находим подонка, израильтяне делают свое дело, все обходится без всякой шумихи, без дурацких репортажей в прессе и продажных адвокатов. Кармели и Бог знает сколько еще безутешных родителей получают хоть какое-то успокоение.

Майло рассмеялся.

— Из меня образцовый слуга общества, а? Карающая рука закона. Выделывать такое с несчастными детишками… — Он выругался. — Малевать кровью, надо же. Значит, в кроссовках тоже DVLL. Выходит, Рэймонд — третий. Меня беспокоит то, что буквы всплыли лишь благодаря чистой случайности. И твоему зоркому глазу. — От его смеха я почувствовал легкое раздражение.

— Что такое?

— Ты тоже ничего не слышал о Мяснике?

— Нет.

— Эксперт с опытом расследования одного-единственного дела! — Майло провел рукой по лицу и бросил взгляд на часы. — Господи, третий час ночи. Робин, наверное, места себе не находит?

— Надеюсь, она спит. Перед выходом из дома я предупредил ее, что буду поздно.

— Почему ты так решил?

— Надеялся на прогресс.

— Что ж, кое-чего мы достигли.

— Ты продолжишь расследование, если придется работать с Шарави?

— Неужели я должен все бросить только потому, что Кармели возомнил себя полководцем? Прости мое справедливое негодование. Парень потерял дочь, он сейчас и вправду на пределе. Что в моих действиях изменится от поддержки консульства? Да ничего. А ведь сейчас дело уже не только в Айрит.

— Не забывай, работая с Шарави, ты в определенной мере можешь использовать его. Кармели говорил о каких-то ресурсах.

— Да. Аппаратура. Но сначала нам нужно найти того, за кем имеет смысл вести наблюдение.

Мы пересекли Робертсон-авеню, и я вновь услышал его смех.

— В конце концов, кто лучше меня разберется во всей этой мешанине? Лучшие показатели раскрываемости!

— На восемнадцать процентов выше ближайших соперников. Ха!

— Мамочка всегда говорила, что я буду первым.

— Ей лучше знать.

— Собственно, она говорила немного иначе. Майло, говорила она, что с тобой случилось, почему ты вечно сидишь дома? И где та милая девчушка, с которой ты встречался?

Мы ехали по Ливония-стрит. Чтобы попасть в квартал 1500, нужно было свернуть налево. Майло сбавил скорость.

— Чуть больше километра от дома Кармели, — заметил я.

— Наверное, заходят друг к другу.

— Видимо. Вот почему изменилось отношение Кармели. Шарави сказал ему, что ты знаешь, что делаешь. Или прокрутил ему пленки.

— Получил поддержку от Старшего Брата, — бросил Майло. — Интересно, соседи догадываются, что живут рядом с Джеймсом Долбаным Бондом?

* * *

Соседи проживали в небольшом аккуратном в испанском стиле особнячке, построенном лет семьдесят назад. У Шарави был такой же. Почти скрытый от глаз густой зеленью можжевельника, на маленьком, почти лишенном травы газоне стоял крытый розовой штукатуркой дом. Рядом увидел серую «тойоту» — ту самую, что я заметил неподалеку от школьного двора.

Крыльцо освещалось лампой, бросавшей желтоватый свет на деревянную дверь. Не успели мы позвонить, как дверь распахнулась, и Шарави пригласил нас войти.

Куртку он снял и был сейчас в светло-голубой рубашке и джинсах. Короткие рукава обнажали его лишенные волос, тонкие, но мускулистые руки. На безымянном пальце — обручальное кольцо.

В стене у двери я увидел панель сигнализации. Гостиная и столовая оказались абсолютно голыми, лишенными всякой мебели: чистый, натертый до блеска паркет, белый потолок, пустой кирпичный камин без экрана, глухие, непроницаемые шторы на окнах.

По короткому и узкому коридору мы прошли мимо кухни в заднюю часть дома.

— Выпить не желаете? — спросил хозяин, на мгновение задержавшись у двери в ванную. Везде горел свет — как будто Шарави подчеркивал, что скрывать ему от нас нечего.

— Начнем с ваших штучек, — ответил Майло.

Слева от ванной была спальня: огромная кровать, крытая армейским одеялом, и тумбочка, с дешевой лампой. В конце коридора оказалась вторая спальня.

Металлические жалюзи на окнах. У дальней стены стол, точная копия того, что стоял в кабинете Кармели. Рядом — черное виниловое кресло на колесиках. На столе мы увидели то, из-за чего пришли: полицейский сканер, коротковолновую и СВЧ-радиостанции, свинцово-серого цвета ноутбук, лазерный принтер, устройство для подзарядки аккумуляторов, факс и машинку для уничтожения бумаг с пустой корзиной. Небольшая стопка инструкций для пользователя, коробки с кассетами и лазерными дисками.

Сбоку от компьютера два белых телефона, три стандартных упаковки бумаги и пара сшитых из темно-бордового бархата мешочков, украшенных вышитой золотом звездой Давида. На меньшем по размеру мешочке покоилась ермолка — темно-синяя с красными розами по краю.

— Для отправления обрядов, — пояснил Шарави, заметив мой взгляд. — Покрывало, святые реликвии и молитвенник. Мне требуется вся помощь, которую можно получить.

— И о чем же вы молитесь? — спросил Майло.

— По-разному.

— В зависимости от ваших желаний?

— В зависимости от того, насколько достойным человеком я себя чувствую. — Шарави достал из верхнего мешочка сложенный квадратом кусок белой шерсти с черными полосами.

— Как видите, ничего опасного здесь нет.

— Если Господь на вашей стороне, или хотя бы если вы в этом уверены, то тут уже может скрываться опасность, — сказал Майло.

— Я верующий, значит, по-вашему, опасный фанатик?

— Нет, я собирался сказать всего лишь…

— Понимаю ваши опасения — начинали мы и в самом деле не очень удачно. Но к чему зря тратить время? Вы хотите раскрыть эти убийства, и я тоже. Мною руководит не только профессиональное честолюбие, но и стремление как можно быстрее вернуться в Иерусалим, к жене и детям.

Майло промолчал.

— Сколько у вас детей? — спросил я.

— Трое. — Шарави положил покрывало в мешочек. — Я наблюдал за вами потому, что это был единственный способ получить информацию. Грубо? Вне сомнений. Неэтично? Тут я бы поспорил, но вам скажу «да». Но в любом случае не Бог весть какое преступление. Ведь убит безвинный ребенок — теперь уже их стало три. По крайней мере. Со своими грехами я как-нибудь проживу. Да и вы, подозреваю, тоже.

— Вы так хорошо меня знаете?

— Ну, — Шарави улыбнулся, — у меня была возможность узнать вас.

— Ха, — выдохнул Майло, — а в Иерусалиме есть артисты-комики?

— В Израиле, — ответил Шарави, — каждый является пророком, это то же самое. — Он коснулся рукой мешочка. — Ваша работа эффективна, детектив Стерджис; люди, подобные вам, умеют сосредоточиться на главном. И не думайте, что я хочу польстить вам — я просто констатирую факт. Пойду налью кофе. Вы уверены, что не хотите выпить?

— Абсолютно. Спасибо.

Шарави вышел, оставив нас одних.

Я принялся листать руководства по аппаратуре, Майло полез во второй мешочек — там оказались ремешки и коробочки из черной кожи.

— Реликвии, — сказал я. — Внутри библейские…

— Знаю, — перебил меня Майло. — В прошлом году было дело об ограблении синагоги, она расположена неподалеку. Поломали утварь, украли пожертвования, разорвали свитки Торы и прочее. Помню, я еще удивлялся, при чем здесь эти ремни. Какой-то тамошний старец объяснил мне, а потом бросился на пол и зарыдал. Сказал, что видел такие же погромы еще ребенком, в Европе.

— Шпану нашли?

— Нет. Среди наших есть один парень, Декер, религиозный еврей, так он тоже ими пользуется. Его видели молящимся в казарме учебного центра, он поднимался рано утром и затягивал себя ремнями. К религии его пристрастила жена, кажется. Ребята прозвали его Ребби. Пару лет назад я помог Декеру в каком-то деле, связанном с израильтянами. Может, стоит позвонить ему, спросить, не знаком ли он с Кармели или этим суперменом.

— Тоже убийство?

— Исчезновение члена семьи, обернувшееся убийством. Помощью, собственно говоря, это и не назовешь — так, покопался в бумагах. Декер вроде бы порядочный парень, но я не доверяю ему.

— Как так?

— Дослужился до лейтенанта.

Я рассмеялся.

Майло распахнул дверцу шкафа. Никакой одежды. На полке несколько небольших коробочек из плотного коричневого картона и три черных брезентовых чехла.

— Ствол от «узи». — Майло вытащил из чехла матово блеснувшую черную железку. — Остальные части тоже здесь.

В двух других чехлах находились винтовка с оптическим прицелом и двуствольный карабин, и то и другое в отличном состоянии. Десять картонок оказались с патронами.

— Полная боевая готовность, — прокомментировал Майло. — Он специально вышел, дал нам возможность убедиться, что здесь ничего нет, но это чушь. У него должно быть еще оружие и всякие хитроумные штучки, которые наверняка где-то спрятаны.

Вошел Шарави с кружкой кофе в руке.

— А где же ваша пушка? И прочие мелочи?

— Я ничего не прячу. Все на своих местах.

— А где места?

— А где бы вы держали свой пистолет? На кухне и в спальне. Идите и смотрите.

— Это мне понравилось. — Майло кивнул на шкаф. — Такое впечатление, что вы ждете атаки палестинских террористов. Не для охоты же вам весь арсенал?

— Нет. Я не охотник. — Шарави улыбнулся. — Рыбалка — другое дело.

— Чем еще можете похвастаться?

— Вы про гранаты, ракетные установки и бомбы?

— Я говорю серьезно.

— Вынужден вас разочаровать. Вы видели все. Кроме, пожалуй…

Он вытащил из кармана небольшой черный диск размером с монету и протянул его Майло.

— Вот что я прилепил к вашим столам и кушетке, доктор.

— Таких маленьких я еще не видел. Чисто сделано. Япония?

— Израиль. Те, что установлены в доме доктора Делавэра, передают на вот этот телефон. Другой аппарат — обычная линия, совмещен с факсом. Я записывал ваши разговоры, печатал их, уничтожал пленки, а распечатки показывал Кармели.

— Не забывая заметать свой след?

— С этим вышла промашка. — Шарави покачал головой. — Глупо было пользоваться фургоном дважды в один и тот же день. Стоило немного подождать.

— Вы давно здесь?

— В Лос-Анджелесе пятый день. Месяц пробыл в Нью-Йорке.

— Обеспечивали безопасность.

— Меня пригласили в связи с угрозами взорвать Международный торговый центр. Мы предполагали, что в наш адрес будут звучать упреки, поэтому все кончилось всего лишь слежкой за кое-какими личностями в Бруклине. Это были люди, которых я знал еще по западному берегу реки Иордан.

— Они успели нагадить?

— Пока нет. Я проинструктировал наш персонал в Нью-Йорке и собирался вылететь домой, как вдруг позвонил Зев.

— Вы были знакомы с ним в Израиле?

— Знаю его старшего брата. Он работает в полиции, заместитель начальника одного из подразделений. Вся семья Кармели пользуется у нас уважением.

— Он представил вас суперинтендантом, — сказал Майло. — Какому званию это может соответствовать у нас?

— Капитану, наверное, но вряд ли это полный эквивалент. В маленьком пруду обитают только пескари.

— Какая скромность.

— Нет. Набожность. Хотя корни одни и те же.

— Значит, Кармели звонит вам, и вы уже не можете вернуться домой. Сколько лет вашим детям?

— Дочери — восемнадцать, только поступила на военную службу. Сыновья еще совсем мальчишки. — На мгновение Шарави прикрыл глаза.

— Семейный человек.

— Со всеми вытекающими последствиями.

— Может, это дает вам возможность взглянуть на наши проблемы под новым углом, чего я сделать не могу.

— Потому что вы — гей? Вы не верите в это сами, как не верю и я. Полисмены точно такие же люди, как и все остальные: в самом низу барахтаются полные идиоты, несколько светлых голов наверху, а в промежутке толпа посредственностей.

— Вы — светлая голова?

— Не мне судить.

— Какие-нибудь соображения по делу у вас есть?

— Интуиция подсказывает мне, что нужно проанализировать версию о дефективности, равно как и сдвиг на почве расизма — ведь все три жертвы были неанглосаксонского типа. Тут я могу и ошибаться, поскольку то мое дело было связано с расизмом. Мне необходимо избежать предвзятости, основанной на ограниченном опыте.

— А вдруг сама судьба предназначила вам в противники убийц-расистов? — спросил Майло. — Карма, или как это называется в вашей религии?

— Mazal, — ответил Шарави. — Вам не приходилось слышать выражение mazal tov?

— Я не был в Канзасе, суперинтендант.

— Даниэл. — Он улыбнулся.

— О'кей. Я знаю, что такое mazal tov, Даниэл. Удача.

— В общем-то да, но mazal — это не совсем удача. Скорее, это судьба — как карма. Корни уходят в астрологию. У евреев — выходцев из Йемена — очень прочные астрологические традиции, хотя я вовсе не являюсь их ярым приверженцем. Для меня все сводится к необходимости честно выполнять свой долг и то, что назначено Господом.

— Господь назначил вам расследовать это дело?

— Я же здесь. — Шарави пожал плечами.

— Как, должно быть, здорово иметь веру, — произнес Майло.

Отодвинув кресло от стола, Шарави опустил на подголовник левую руку.

— Как бы там ни было, я должен работать по делу Кармели, Майло. Ты позволишь мне заниматься им вместе с тобой или же у нас разные цели?

— О! — воскликнул Майло. — Кто я такой, чтобы спорить со Всевышним?

Глава 26

Мы покинули дом Шарави в начале четвертого утра, после того, как детально уточнили разделение обязанностей.

Майло отправится в Ньютон, сфотографирует кроссовки Ортиса и сделает запись о буквах DVLL в журнале учета вещественных доказательств. Затем сядет на телефон в поисках новых жертв с этой же меткой.

Шарави с помощью своих компьютеров обшарит по тому же вопросу все доступные ему базы данных.

— Да, вот еще, — добавил он, — я могу связаться с экспертами по преступлениям против инвалидов. В любой стране.

— Я и не подозревал, что такие эксперты есть, — отозвался Майло.

— Таких, может, и нет, но есть специалисты по неонацизму, расизму и подобным вещам.

— Ты думаешь, убийства все же связаны с политикой? — Не на все сто процентов, однако стремление уничтожать слабейших на чем-то основывается. Вдруг DVLL встретится в расистской литературе?

— Звучит здраво, — откликнулся я. — Истребление неполноценных как способ улучшить породу.

— После падения Берлинской стены расистская идеология получила возможность свободно циркулировать по всей Европе, — сказал Шарави. — По понятным причинам мы следим за этим, и у меня есть собственные источники информации. Если подобное преступление имело место, если убийца арестован, то это могло бы дать нам ключ к пониманию мотиваций личности, которую мы ищем. Не исключаю, что он гордится этими мотивациями.

— Гордится, — хмыкнул Майло. — Ну да, потому что в подоплеке убийств на самом деле лежит секс. — Он все же сделал глоток предложенного Шарави кофе, а израильтянин согласно кивнул.

— Этот дегенерат восторгается своим радением о чистоте генофонда… Давай, проверь, проверь.

Голос Майло звучал дружелюбно, но с некоторой натяжкой. То ли начинала сказываться усталость, то ли он был рад подкинуть Шарави новое задание.

— Что касается генетического фонда, — проговорил я, — никому не приходилось читать «Утечку мозгов»?

Оба отрицательно помотали головой.

— Это из научно-популярной литературы, книга вышла несколько лет назад. Основная идея заключается в том, что определяющим фактором в оценке личности является уровень интеллектуального развития, а люди недалекие — в основном это темнокожие — плодятся слишком интенсивно, что истощает хромосомные ресурсы человечества. Решение проблемы автор видит в государственном контроле над способностью личности к продолжению рода. Приплачивать умненьким, стимулируя их к самовоспроизведению, и приплачивать дуракам — исподволь подводя к мысли о необходимости и желанности стерилизации. Книжонка стала на время бестселлером, вызвав самые противоречивые отклики.

— Припоминаю, — подал голос Майло. — Был какой-то профессор. А сам ты читал ее?

— Нет. Но кто-то другой вполне мог.

— Считаешь, наш герой почитывает популярную психологию, чтобы найти оправдание собственным мерзостям?

— Оправдание своих поступков требуется каждому. Даже преступления на почве секса имеют под собой социальную основу.

— Разумно, — согласился Шарави. — Сексуальные убийцы довольно часто охотятся на проституток, поскольку те находятся на нижней ступеньке общества и тем самым не представляют собой никакой человеческой ценности, верно? Из виденного собственными глазами я сделал один вывод: каждый убийца — наемный киллер, солдат, садист — в своем представлении уличает жертву в потере человеческого облика.

— Вот он, социальный контекст, — вступил Майло, — в крошечном извращенном мозгу преступника поселилась идея о том, что он выполняет великую миссию по очищению мира от человеческого мусора. Отбор по Дарвину.

Майло сидел, подперев ладонью щеку и уставившись в пол.

— Это соотносится и с личностью, считающей себя выше других, — добавил я. — Он действует исходя из своих генетических фантазий, а вовсе не из низменного полового инстинкта. Поэтому оставляет тело жертвы в положении, свидетельствующем, по его представлениям, о непорочности.

— Только тело Айрит, — поправил меня Майло. — От Рэймонда на сегодняшний день мы имеем лишь кроссовки. Готов поклясться, что хищник тогда только вышел на охоту, ему требовалось отточить свое мастерство. Но как в таком случае быть с Латвинией? Она была убита после Айрит, ее повесили, то есть обошлись более жестоко.

— Не знаю, — ответил я. — Может, просто сменил стиль, чтобы избежать повторяющихся моментов.

Какое-то время в комнате стояло молчание. Шарави приканчивал уже третью кружку кофе.

— Но метить каждую жертву одними и теми же буквами убийца не боится, — произнес он.

— Давайте вернемся к униформе, — предложил Майло. — Помимо того, что она помогает завоевать доверие жертвы, форма дает убийце ощущение принадлежности к миссии. Скажем, это бывший военный или всегда стремившийся стать таковым.

— Если он служил, то вполне возможно, что его с позором изгнали из армии за какой-то проступок, — поделился я своим соображением.

— Униформа — штука ценная, — слабо улыбнулся Шарави.

— Будучи израильтянкой, — обратился к нему Майло, — как Айрит реагировала бы на человека в форменной одежде?

— Трудно сказать, — ответил тот. — В израильской армии должен отслужить почти каждый гражданин, а потом он еще будет числиться в резерве, так что повсюду полно людей в униформе, и дети к ней привыкли. Фактически Айрит большую часть жизни провела вне Израиля, но приходя в посольства и консульства, она, конечно, тоже часто видела форму охранников… так я думаю. Я плохо представляю ее психологический портрет.

— Кармели ничего не рассказывал вам?

— В его словах не было ничего необычного. Очаровательный ребенок. Милый, невинный и очаровательный.

Молчание.

— Можно еще поинтересоваться теми, кто подавал заявления для работы в полиции, — подкинул идею Майло. — Помнишь Бьянки? Это Душитель из Хиллсайда, как его прозвали, — пояснил он Шарави.

— Да, я знаю. Бьянки обращался в различные подразделения, получал везде отказ, и в конце концов устроился охранником.

— А это уже совсем другое дело, — сказал Майло. — Охранников никто особо не просвечивает. Среди них попадаются отсидевшие срок, умалишенные, придурки. Ходят с надутым видом, причем многие с оружием.

— Здесь ты прав, — поддержал я Майло. — Несколько лет назад у меня был случай с мальчишкой — малолетним преступником. Отец работал охранником в крупной промышленной компании, в Вэлли. Оказался ярко выраженным параноиком — галлюцинации, слышал голоса. Компания выдала ему баллончик с газом, наручники, дубинку и пистолет…

— Хорошо, попробуем посмотреть, что мы имеем. — Майло не терпелось подвести итог. — Некий полувоенный тип, возомнивший себя интеллектуалом, одержимый идеей выживания сильнейшего, с неконтролируемыми всплесками сексуальных фантазий, возможно — экипированный фотоаппаратурой. Делая снимки своих жертв и укладывая их тела в картинных позах, он получает наслаждение и…

Майло оборвал себя на полуслове, поднял на нас полный боли взгляд и потер лицо. С силой, до красных пятен. Плечи его поникли.

— Что-нибудь еще?

Шарави покачал головой.

— Могу посмотреть материалы по евгенике в университете, — предложил я, — проверить, нет ли в психиатрической литературе упоминаний об убийствах на этой почве. Глядишь, наткнусь где-нибудь на DVLL.

Из факса на столе выполз лист бумаги. Шарави передал его нам.

— Теперь все ясно, — с иронией произнес Майло, увидев строки на иврите.

— В штаб-квартире хотят знать мой распорядок дня на неделю. Точный расчет времени по часам, — пояснил Шарави.

— Непослушный мальчишка? — осведомился Майло.

— Рассеянный, — улыбнулся в ответ Шарави. — Которому нужно указывать на приоритеты. Наверное, придется смотаться в Диснейленд, чтобы привезти шефу в подарок кепочку с Микки-Маусом.

Он скомкал лист и метко отправил его в корзину для мусора.

— Два очка, — заметал Майло. — В Израиле играют в баскетбол?

Шарави кивнул, улыбка на этот раз получилась вымученной — он тоже устал, глаза совсем запали.

— Баскетбол, значит, у вас есть, а сексуальных убийц нет? Заимствуете у нас лишь то, что вам по вкусу?

— Хорошо бы так, — ответил Шарави. — Боюсь, что в этом нам ловкости еще не хватает.

— Жучков я сковырну сам, — Майло поднялся, — если их только четыре, как ты сказал.

— Четыре.

— Управлюсь. — Он смотрел на хрупкую фигуру сверху вниз. — Останешься здесь, Даниэл, и будешь общаться с Интерполом, с охотниками за наци — с кем сочтешь нужным.

Глава 27

Даниэл закрыл за ушедшими дверь, включил охранную сигнализацию и прошел в спальню, где уселся на край постели.

Он позволил себе ненадолго отдаться внезапно подступившему чувству одиночества и мыслям о Лауре и детях. Всего несколько минут.

Было ясно, что Стерджис не доверяет ему ни на йоту, и все же общая ситуация складывалась не так уж плохо — принимая во внимание совершенные идиотские ошибки.

Психиатр. Ну и глаза…

Конечно, следовало бы сразу сообщить Зеву о том, что его раскрыли, но Кармели повел себя в высшей степени порядочно. Да и мысли Зева заняты другим — после убийства Айрит все говорят, что он стал совершенно иным человеком.

Даниэл знал, к чему устремлены все помыслы Кармели.

Есть ли у них шанс воплотиться в реальность?

Прослушивание Стерджиса и Делавэра дало по крайней мере один хороший результат: отпали сомнения в том, что детектив умен и собран. Он являет собой как раз тот тип, работа с которым приносит настоящее удовлетворение. Таких парней немного. Один из них, знакомый Даниэла, следователь с блестящим будущим, погиб жуткой и совершенно бессмысленной смертью…

От Стерджиса — его личное дело в Управлении полиции полно жалоб и взысканий — можно было в любое мгновение ждать какой-нибудь неконтролируемой вспышки. Но пока все обошлось без фейерверка.

Делавэр сохранял полное спокойствие, только глаза его находились в постоянном движении.

Истинный психоаналитик. И он вступал несколько раз в разговор.

Интересовался акцентом, расспрашивал о семье.

Как будто беседовал с пациентом, пришедшим на консультацию. После первого ранения, когда Даниэла поместили в центр реабилитации «Рехаб», ему пришлось некоторое время общаться с психотерапевтами, и впечатление от этого осталось более благоприятное, нежели можно было предположить. Годами позже, уже в процессе работы, он еще несколько раз прибегал к их услугам, а в деле Мясника доктор Бен Давид оказал ему весьма серьезную помощь.

Но все это уже в прошлом.

Пытливый, оценивающий взгляд синих глаз — вовсе не холодных, какими они наверняка могут быть.

У детектива глаза зеленые, и блестят почти болезненно. Интересно, что испытывает подозреваемый, когда Стерджис смотрит на него в упор?

Двое таких разных людей, и все же у них приличный опыт работы в одной упряжке, да еще с очень неплохими показателями.

Друзья, если верить информации.

Приверженец однополой любви и обыкновенный гетеросексуал.

Интересно.

До него Даниэл знал только одного полисмена-гея, и то не слишком хорошо. Тот занимался центральным регионом страны. Ничего женственного в нем не было, никаких специфических ужимок — но он ни разу не был женат, не общался с женщинами, а сослуживцы, знавшие его еще по армии, рассказывали, что как-то ночью он отправился на пляж в обществе другого мужчины.

Полицейский из него был так себе, не лучше, но и не хуже других. Никто особенно его не допекал, но коллеги все же заметно сторонились. Даниэл понимал, что карьеры тому не сделать.

Как и Стерджису.

Подобные аспекты жизни человека для Даниэла были весьма абстрактными, лишенными какой-либо морально-нравственной или религиозной подоплеки.

Свои отношения с Богом Даниэл считал делом глубоко личным, а поэтому его нисколько не беспокоило поведение окружающих, если только оно не ущемляло его собственную свободу или свободу его семьи.

Семья… В Иерусалиме сейчас утро, но еще слишком рано, чтобы тревожить Лауру телефонным звонком. Как многие люди искусства, она вела преимущественно ночной образ жизни, долгие годы борясь со своими, внутренними часами, чтобы выкроить время для воспитания детей и общения с мужем. Теперь, когда дети уже подросли, Лаура берет реванш: до рассвета набрасывает эскизы, пишет, читает, потом спит и поднимается с постели только к восьми-девяти вечера.

И при этом мучается комплексом вины: иногда Даниэлу с трудом удается убедить ее в том, что он с удовольствием сам приготовит себе кофе.

Поджав колени, Даниэл закрыл глаза и представил себе белокурые волосы, мягко обрамлявшие прекрасное лицо спящей жены. Последний раз он поцеловал ее уже на ходу, торопясь в штаб-квартиру.

Ох… Я чувствую себя такой лентяйкой, милый. Мне же нужно приготовить для тебя завтрак.

Я никогда не завтракаю.

Ну — все равно, помочь тебе собраться.

Она потянула к себе его голову для поцелуя и тут же оттолкнула ее.

Я так и не почистила зубы, изо рта пахнет.

Я люблю твой запах.

Губы прижаты к губам, ее рот уступает, поддается, язык касается языка.

Открыв глаза, Даниэл обвел взглядом пустую комнату.

Квартира в Иерусалиме выглядит совсем иначе, там буйство красок — картины Лауры, яркие бантики, рисунки ее друзей.

Друзей-художников, с которыми так редко удавалось перекинуться словом.

Кисть, обмакнутая в кровь…

Что бы о такой живописи сказала Лаура?

Кроме самых общих фактов, он никогда ей ничего не рассказывал.

И это прекрасно себя оправдало за двадцать лет их совместной жизни.

Двадцать лет. По сегодняшним меркам — вечность.

Растворить свое «я» в чужом, слить два в одно.

Сделать должное.

Хорошо бы знать, что в этом деле является должным.

Глава 28

Утром по дороге в университет я вспомнил, что звонка от Хелены так и не было.

Ладно, самоубийство можно на время отложить в сторону. Работы и так хватает.

Я включил компьютер и проверил все доступные базы данных. Нашел достаточно информации, но в ней евгеника никоим образом не соприкасалась с убийством.

В библиотеке, набрав кипу журналов, попробовал отыскать «Утечку мозгов», числившуюся под рубрикой «Оценка интеллекта». Из трех имевшихся в фонде экземпляров на полке остался один, зажатый сборниками психологических тестов. На соседнем стеллаже я заметил тонкую брошюру под названием «Наука наизнанку: правда об „Утечке мозгов“» и прихватил ее тоже. Уселся в тихий угол, принялся листать страницы в надежде увидеть хоть какое-то упоминание о DVLL.

Ничего.

Не нашел я и ни одной статьи, в которой бы евгеника оказалась связанной с серийными убийствами. Но то, что я узнавал из мелькавших перед глазами строк, заставляло продолжать переворачивать страницы.

Потому что идея пестовать одних и лишать жизни других во имя блага всего общества брала свое начало вовсе не в Третьем рейхе с его программой борьбы за чистоту расы.

И не погибла вместе с ним.

* * *

Мысль об искусственном отборе человеческих существ с целью создания совершенной расы привлекала умы интеллектуальной элиты на протяжении столетий, но лишь в конце девятнадцатого века она получила в Европе и Америке респектабельные научные одежды — благодаря усилиям весьма уважаемой фигуры английского психолога и антрополога Фрэнсиса Гальтона.

Сам лишенный возможности иметь детей, Гальтон свято верил в то, что в конечном счете выжить смогут лишь этнически самые сильные личности. Такие качества, как интеллект, энергичность, прилежание в труде, считал он, являются не более чем самыми общими параметрами индивидуума, подобными росту или цвету волос, в основе которых лежат фундаментальные законы наследственности. Для того, чтобы сделать общество лучше, государству следует собирать и хранить детальную информацию по умственным, физическим и этническим особенностям каждого гражданина, причем личности с наивысшими показателями должны быть материально заинтересованы в продолжении рода, а их противоположности — поощряться за безбрачие. В 1883 году Гальтон с целью краткого описания данного процесса ввел в научный обиход термин евгеника, по-гречески означавший «хорошее рождение».

Примитивные теории Гальтона были основательно подорваны трудами Грегора Менделя, австрийского монаха, занимавшегося селекцией растений и обнаружившего, что одни наследственные черты из поколения в поколение склонны к повторению и доминированию, другие же затухают и сходят на нет. Дальнейшие исследования доказали, что и самые дефектные гены передаются потомству от абсолютно здоровых, по сути, родителей.

Даже овощи не хотели соответствовать предложенной Гальтоном модели.

Однако то, что Менделю удалось проследить механизм наследственности, прибавило прыти последователям Гальтона, и евгеника стремительно стала укреплять свои позиции. В 20-30-е годы нашего века чуть ли не каждый занимавшийся генетикой ученый полагал, что умственно отсталых людей и других «дегенератов» необходимо активно удерживать от процесса производства себе подобных.

По обеим сторонам Атлантики подобные взгляды начали проникать в общество еще раньше: уже в 1917 году профессор Ист, занимавшийся генетикой в Гарвардском университете, яростно доказывал, что необходимо решительно сокращать количество «дефективной эмбриональной плазмы» путем введения для определенной части населения раздельного проживания и стерилизации.

Одним из основных поклонников Иста был человек, которого я в своей собственной области считал светочем.

Меня учили тому, что Генри Г. Годдард, преподаватель колледжа из города Вайнленд, Нью-Джерси, являлся пионером психологического тестирования. Но я никогда не знал, что мой кумир видел причину слабоумия в одном-единственном испорченном гене и с энтузиазмом вызвался начать программу интеллектуального тестирования тысяч прибывающих на остров Эллис[4] иммигрантов с целью выбраковки неугодного генетического материала.

Необычное открытие Годдарда — примерно 80 % итальянцев, венгров, русских и евреев оказались умственно отсталыми — было без тени сомнения воспринято как факт довольно широким кругом интеллектуалов и законодателей, и в 1924 году конгресс США принял специальный акт, значительно сокращавший въезд выходцев из восточно– и южно-европейских стран. Акт обрел силу закона после подписания президентом Калвином Кулиджем, заявившим: «Америка должна оставаться американской. Самой биологией доказано, что смешение с другими представителями ведет нордическую расу к вырождению».

Ноги у колосса были из глины.

У Годдарда нашлось немало сторонников. В одной из сносок я обнаружил ссылку на статью другого гиганта — Льюиса Термана из Стэнфордского университета, разработчика специальной методики тестирования детей, которая помогала выявить причины трудностей в учебе. Но на этом Терман не остановился, провозгласив в качестве основной цели «сокращение воспроизводства слабоумных», что в дальнейшем должно привести к «уменьшению экономически необоснованных затрат». По Терману, интеллектуальная недостаточность была «обычным делом в испано-индейских и мексиканских семьях Юго-Запада США, а также среди чернокожего населения. Их отсталость представляется общим признаком расы… дети этих групп должны обучаться в отдельных классах… Им не под силу понятие абстракции, но они часто становятся отличными рабочими… с точки зрения евгеники, своим необычайно быстрым размножением они ставят перед обществом серьезную проблему».

Но главным радетелем евгеники в США был профессор чикагского университета Чарлз Давенпорт, веривший в то, что проститутки выбирают свою профессию из-за доминантного гена «внутреннего эротизма».

Будущее белой Америки Давенпорт предлагал обеспечить путем кастрации мужской половины неполноценных этнических групп.

Кастрация, подчеркивал он, не вазорезекция[5], поскольку последняя, лишая способности к продолжению рода, способствует распространению сексуальной распущенности.

Взгляды Давенпорта оказали влияние на законотворчество, выходящее далеко за рамки регулирования притока иммигрантов, их приняли на вооружение многие организации, занимавшиеся вопросами социальной защиты населения, включая первых ласточек движения по планированию семьи. Термин «окончательное решение» впервые прозвучал в стенах Национальной ассоциации благотворительных обществ в 1920 году, а за период с 1911 по 1937 год законы о стерилизации были приняты в тридцати двух штатах Америки, в Германии, Канаде, Норвегии, Швеции, Финляндии, Исландии и Дании.

Наиболее деятельным из добровольных санитаров от генетики стал американский штат Калифорния, где еще в 1909 году в соответствии с указанием властей о принудительной стерилизации тех пациентов больниц, которые были признаны «сексуально или морально извращенными, ненормальными или умственно отсталыми», в операционных весело зазвенели скальпели. Четырьмя годами позже местный закон расширил категорию, включив в нее не находящихся на стационарном лечении лиц, страдающих «заметными отклонениями от нормального умственного развития».

Эта политика достигла своего пика в 1927 году, когда в Вирджинии по решению Верховного Суда США, подписанному судьей Оливером Уэнделлом Холмсом, была насильственно стерилизована Кэрри Бак — молодая одинокая мать. В своем вердикте Холмс не только предписывал осуществить процедуру, он восхвалял ее как «победу разума и компетенции»; понятие принудительной вакцинации, говорил судья, достаточно широко, чтобы включить в себя и перерезание фаллопиевых труб. Трех поколений недоумков нам вполне достаточно…

Ребенок Кэрри Бак — «третье поколение недоумков» — вырос в блестяще одаренного студента. Саму Кэрри в конце концов выпустили на волю из лечебницы для слабоумных и эпилептиков, и остаток своих дней она прожила, выйдя замуж за шерифа крошечного городка. Позже было признано, что никакой умственно отсталой она не являлась.

Но решение Холмса подстегнуло темпы стерилизации, и к началу семидесятых по всей стране были прооперированы более шестидесяти тысяч человек, в основном — пациенты государственных больниц.

Дело Кэрри Бак послужило прецедентом для нацистов. В 1933 году был принят соответствующий закон, и в течение последующих двенадцати месяцев стерилизации подверглись пятьдесят шесть тысяч немецких «пациентов». К 1945 году под эгидой свастики их количество перевалило за два миллиона. Как писал в «Майн кампф» Гитлер, «право на свободу личности отходит на задний план перед долгом сохранить расу. Требование лишить неполноценных членов общества возможности повторять себя в столь же неполноценном потомстве — требование абсолютно разумное и правомочное. При систематическом и неуклонном выполнении оно представляет собой один из наиболее гуманных актов человечества».

После второй мировой войны начался постепенный откат, вызванный, с одной стороны, отвращением к бесчеловечности нацизма, а с другой — обыкновенной нехваткой хирургов. Кривая «евгенической» стерилизации поползла вниз, и хотя сама практика сохранялась еще на протяжении десятилетий, абсурдные, в свете научных фактов, законы потихоньку отменялись.

Однако об идее не забыли.

Она оказалась живучей.

Но по сравнению с нынешними озарениями отдельных умов и стерилизация представляется банальностью.

Мне показалось, что я провалился в яму с нечистотами.

Исполненные сочувствия предложения оказать помощь в самоубийстве, обращенные к тем, кто разуверился в смысле жизни.

Сообщение из Голландии, узаконившей добровольный уход из жизни при содействии врача: примерно в трети случаев эвтаназия — «убийство из жалости» — осуществлялась без согласия пациента.

Австралийский врач, занимающийся вопросами «биоэтики», заявляет, что религия не является более фундаментом для морально-нравственных критериев, а концепция абсолютной ценности человеческой жизни потеряла всякую актуальность. Своим коллегам он советует цифровыми показателями определять «качество жизни» своих пациентов и оказывать им медицинскую помощь дозированно, в объемах, пропорциональных набранным очкам.

Личности увечные, умственно неполноценные, пожилые, немощные оказываются в самом низу его таблицы, и отношение к ним будет соответственное. В случаях появления на свет младенцев с ярко выраженными аномалиями развития родителям должен предоставляться двадцативосьмидневный срок, в течение которого они могут принять решение усыпить ребенка, «жизнь которого началась так неудачно».

Любой человек, признанный несоответствующим объективному критерию «личность: рациональное мышление и самосознание», имеет право быть умерщвленным без всякого страха перед смертью. Гуманно.

Истинно нежное удушение.

Британская национальная страховая компания не так давно выступила с инициативой осуществления бесплатных абортов для будущих матерей, которые носят в себе генетически неполноценных младенцев — отказавшись от обычного двадцатичетырехнедельного срока и предлагая проводить процедуру непосредственно перед родами.

Опять же в Англии — партия «Зеленых» на своей ежегодной конференции выступила с целью сохранения планеты за 25-процентное сокращение населения страны, заставив тем самым вспомнить о приверженности нацистов к антиурбанистическим идеалам защиты окружающей среды и девственной природы.

Но впереди всех оказалось правительство Китая, уже долгое время на практике осуществляющее жесткий контроль за рождаемостью посредством принудительных абортов, стерилизации и просто доведением младенцев до голодной смерти в государственных детских учреждениях.

В США часто слышимые призывы пересмотреть политику финансирования здравоохранения ставят перед обществом вопрос: а стоит ли бросать деньги на ветер, бездумно тратя их на помощь серьезно больным и генетически неполноценным людям?

В «Ю.С. Ньюс энд уорлд рипорт» я наткнулся на статью, где рассказывалось о том, как тридцатичетырехлетняя женщина с синдромом Дауна боролась за право на операцию сердца и легких, от которой зависела ее жизнь. Медицинский центр Стэнфордского университета отказал ей, поскольку «мы считаем, что пациенты с синдромом Дауна являются неподходящими кандидатурами для подобных операций». То же самое прозвучало и в Калифорнийском университете в Сан-Диего, где женщину посчитали неспособной соблюсти соответствующий медицинский режим. Личный врач больной не согласился с этим, и под давлением прессы обе лечебницы были вынуждены пересмотреть свои позиции. Но как быть с другими, теми, кто не попал в поле зрения общества?

Я вспомнил о случае, произошедшем у меня на глазах несколько лет назад в отделении раковых заболеваний Центра педиатрии. Четырнадцатилетнему мальчику был поставлен диагноз острой лейкемии — болезни, вполне поддающейся лечению, с хорошими перспективами на ремиссию. Проблема состояла в том, что у пациента наблюдалась еще и задержка умственного развития, из-за чего несколько практикантов выразили свое недовольство по поводу бессмысленной траты их драгоценного времени.

Моя попытка говорить с ними ни к чему путному не привела — я же не был их коллегой, лечащим врачом, я не применял химио и радиотерапию, следовательно, не мог понять сути спора. Страстно преданный своему делу старичок-профессор произнес целую речь о Гиппократе и его клятве, о морали и нравственности, чем заставил их смолкнуть. Но затаенное, высказываемое шепотом недовольство осталось.

Какими же врачами станут эти практиканты?

Что избрали они для себя в качестве критерия?

Качество жизни.

Мне приходилось работать с тысячами детишек, у которых были врожденные патологии и дефекты, умственная отсталость, трудности в учебе, хронические и неизлечимые заболевания.

Большинство испытывало обыкновенные человеческие эмоции, в том числе и радость.

Помню восьмилетнюю девочку, жертву талицомида, препарата, регулировавшего протекание беременности, но нередко приводящего к необратимым изменениям плода. Родилась без рук, с вывернутыми, недоразвитыми ступнями. Но как сияли ее глаза, какое счастье жить в них светилось.

Вот качество жизни, которое и не снилось многим высокомерным идиотам из числа тех, кого я знал.

Но в принципе это не так уж и важно, поскольку кто я такой, чтобы судить?

Последователи евгеники утверждают, что уровень общественного прогресса можно измерить, исходя из достижений отдельных, наиболее одаренных личностей, и, в какой-то мере, это так. Однако какая польза от прогресса, если он приводит к бездушию, жестокости, холодным рассуждениям о заслугах, к угасанию искры Божьей в каждом из нас?

Кто тогда станет новыми богами? Этики? Генетики?

Ученые тысячами вступали в нацистскую партию.

Политики?

Одержимые самыми низменными пороками чиновники?

Кто, после того как мир будет очищен от первой группы «дегенератов», станет следующим в хромосомном регистре?

Слабохарактерные? Безобидные? Скучные? Некрасивые?

Пугающая перспектива. Я испытывал отвращение и стыд за то, что психология уже пошла однажды по этому пути.

От расистского пойла, выплеснутого в общество Терманом и Годдардом, мутило. А ведь оба имени произносились среди моих коллег не иначе как с почтением.

Подобно ребенку, внезапно обнаружившему, что его родители — преступники, я ощутил леденящую пустоту в желудке.

Проведя бесчисленное количество тестов, я гордился тем, что знал возможности и недостатки каждой из методик.

Осуществляемое должным образом тестирование представляло собой инструмент бесценный. Но гниль, обнаруженная в сердцевине райского плода, заставила меня задуматься над тем, что еще, несмотря на всю эрудированность в собственной сфере, я мог упустить.

Я просидел в библиотеке пять часов. Приблизилось время обеда, но аппетита у меня не было никакого. Раскрыл «Утечку мозгов».

Суть книги явственно проступила на первых же страницах.

Материальный успех, высокая мораль, счастливый брак, здоровые дети — все это определялось величиной предполагаемого врожденного фактора интеллектуальности, существование которого подвергается сомнению на протяжении десятилетий.

Автор полагал его наличие бесспорным.

Вкрадчивый, льстивый язык: книга адресована читателю думающему и в высшей степени интеллигентному.

Постижение истины через ассоциации. Поцелуй авансом.

Может быть, именно это — плюс попытка успокоить мятущееся от страха перед социальными проблемами сознание верхушки среднего класса — и объясняло популярность издания.

Ни о какой науке тут не могло идти и речи, поскольку на каждой странице я находил ложные предпосылки, неточные цитаты, ссылки на авторитеты, которые при ближайшем рассмотрении не подтверждали, а, наоборот, опровергали автора.

Обещания проиллюстрировать выводы цифрами оказались лишь обещаниями. Современное переосмысление Гальтоновской теории одного гена.

Чушь столетней давности — кто сейчас мог написать эту бессмыслицу?

В биографии автора на последней странице обложки я нашел имя: Артур Холдэйн, занимающийся «общественными науками» доктор философии.

Сотрудник института Лумиса в Нью-Йорке.

Этим информация исчерпывалась.

Суперобложка отсутствовала, значит, не было и фотографии автора.

Отвратительное чтиво.

Отвратительные времена.

Что нового удалось мне узнать?

Сердце ныло, в глазах ощущалась резь.

Что я сообщу Майло и Шарави?

Весть об устойчивом спросе на псевдонаучную писанину?

Но какое отношение это будет иметь к убийству троих детей?

Хищник, крадущийся за стадом, выслеживающий свою жертву…

С дипломом и репутацией ученого?

Ну, раз отдельные человеческие существа не заслуживают права на жизнь…

Нет, он не убийца.

Он — всего лишь вольноопределяющийся биоэтик.

Глава 29

С меня было достаточно.

До «Науки наизнанку» я так и не добрался, поэтому прихватил ее с собой.

На ответчике ждало сообщение: домашний номер Майло и имя — доктор Ричард Силверман.

Рик жил с Майло уже долгие годы, однако разговаривать с ним мне приходилось нечасто. Он больше предпочитал слушать. Сдержанный, аккуратный, в отличной физической форме, со вкусом одетый, он являл собой разительный контраст по отношению к Майло; многие воспринимали их как весьма необычную пару. Я знал, что оба умны, полны тяги к действию, весьма самокритичны, глубоко страдают от своей сексуальной ориентации. Обоим пришлось потратить немало времени, прежде чем они смогли отыскать свою нишу — как независимые личности и в качестве пары. Работа обоих так или иначе была связана с кровью — будучи главным хирургом отделения интенсивной терапии госпиталя «Сидарс», Рик проводил в операционной многие часы. Оставаясь вместе, оба большей частью молчали.

— Спасибо за звонок, Алекс. Как дела?

— Отлично. У тебя?

— То же самое. Слушай, я хотел спросить про Хелену Дал. Ничего конфиденциального, а так просто. Что у нее там?

— В последнее время у меня от нее никаких вестей, Рик.

— Понятно.

— Какие-нибудь проблемы?

— Ну, — протянул он, — вчера она уволилась. Без всяких объяснений. Естественно — то, что произошло, любого может выбить из колеи.

— Да, испытание не из легких.

— Я раз встречался с Ноланом. Не через нее. Он пришел по поводу огнестрельного ранения. Про сестру не сказал ни слова, а мне было не до табличек с именами на груди. Потом кто-то просветил меня.

— А Хелены на дежурстве не было?

— Именно в ту ночь — нет.

— Что-нибудь странного в его поведении ты не заметил?

— Нет. Крупный молодой парень, уверенный в себе, как будто только сошел с рекламного плаката — именно такие призывают вступать в полицию. Я был поражен, что он ни разу так и не спросил про Хелену, хотя, с другой стороны, может, он знал, что ее в то время нет на дежурстве. Зато она, услышав о приходе брата, страшно удивилась. Но не хочу лезть в чужие дела. Увидишь ее — передай от меня привет.

— Непременно.

— И Майло тоже. — Рик рассмеялся. — Ты встречаешься с ним чаще, чем я. Дело с ребятишками его совсем достало. Нет, он не болтает и не жалуется. Только начал говорить во сне.

Половина третьего. По DVLL так и не нашел ни единой зацепки. Робин после полудня куда-то подалась, и пустой дом казался слишком огромным для меня. Скучный день.

Мысли о Хелене и Нолане я отправил на задворки, но звонок Рика вновь заставил меня вернуться к ним.

Что послужило ей причиной для такого решительного, если не окончательного, разрыва?

Обнаруженные в гараже Нолана семейные фотографии? Воспоминания, пересилившие все остальное?

На работе Хелена была компетентным специалистом и сильной женщиной, но дома-то ее ждало одиночество.

Такое же, как и брата, в чем она не отдавала себе отчета.

Уход из жизни Нолана заставил ее задуматься, как закончит свои дни она сама? По какой еще нехоженой тропе пойдет?

Склонность к депрессии как фамильная черта. Не пропущено ли тут что-нибудь важное?

Я набрал ее домашний номер. Пока в трубке звучали гудки, мне лезло в голову самое мрачное.

Значит, Нолан приходил в отделение, ни разу не поинтересовавшись сестрой.

Даже в детстве у нас были разные интересы. Мы даже не дрались — он не замечал меня, я — его. Наверное, это не совсем нормально?

При относительно спокойном и ровном ритме жизни подобная дистанция имела шансы сойти за корректность. Но в случае серьезных потрясений она же могла привести к жесточайшему комплексу вины.

Родителей нет в живых, муж покинул и перебрался в Северную Каролину.

Каждодневная работа в госпитале, героические будни. И возвращение домой, к… Чему?

Отказал самый надежный двигатель?

Делать мне было совершенно нечего, и я решил доехать до ее дома.

Вполне может статься, что она будет валяться в халате на кушетке, поедая что-нибудь вкусненькое перед экраном телевизора, где в это время крутят «мыльную оперу». Или же поставит меня в дурацкое положение, придя в ярость от незваного гостя.

Ничего. Это я переживу.

У меня ушло три четверти часа на дорогу до противоположного конца Вэлли и еще десять минут, чтобы разыскать в Вудленд-Хиллз ее дом.

Он представлял собой небольшое желтое здание, лишенное признаков какого бы то ни было архитектурного стиля, стоявшее на широкой, залитой зноем улице, по обеим сторонам которой тянулись старые, с сочной листвой деревья. На ветвях сидели голуби, регулярно ронявшие на тротуар белесоватые сгустки. Даже на значительном удалении от главной автострады воздух был густым от выхлопных газов и запаха бензина.

Заросший сухой травой газон перед домом требовал стрижки. У крыльца разбросаны крупные, бесформенные кустики маргариток. Дверь гаража закрыта, «мустанга» нигде не видно. Почтовый ящик пуст. На звонок и последующий стук в дверь я не получил никакого ответа.

У соседнего дома стояли две машины: белый микроавтобус и маленькая белая «акура». Я направился к ним. Керамическая табличка с распятием под кнопкой звонка походила на самодельную и извещала, что здесь живет семейство Миллеров. В окне негромко жужжал кондиционер.

Я позвонил.

— Да? — послышался за дверью мужской голос.

— Доктор Алекс Делавэр. Я друг вашей соседки, Хелены Дал. Она что-то давно не появляется, и мы немного беспокоимся.

— М-м… одну секунду.

Дверь приоткрылась, и мне в лицо ударил поток прохладного воздуха. На пороге стояла супружеская пара, обоим где-то под тридцать. Он — высокий, бородатый, с обожженным под солнцем носом, в красной гавайской рубашке, голубых шортах и босиком. В руке — запотевшая банка «спрайта».

Женщина рядом была стройной, с довольно широкими плечами, привлекательным лицом и пушистыми светлыми волосами, взбитыми на макушке. В черные шорты небрежно заправлена голубая майка. Длинные красивые ногти покрыты жемчужным лаком.

— Кто же это беспокоится о Хелене? — спросил мужчина.

— Ее друзья и коллеги, с которыми она работает в госпитале «Сидарс».

Молчание.

— Хелена бросила работу, никому не объяснив почему. Ее сейчас нет в городе?

Он неохотно кивнул, по-прежнему не произнеся ни слова. Сквозь открытую дверь виднелась заново обставленная гостиная.

— Нам просто хотелось узнать, как у Хелены дела. Вы слышали про ее брата?

Новый кивок.

— Здесь он не появлялся. Во всяком случае, мы его не видели, хотя переехали сюда два года назад.

— Но они оба выросли тут, — с акцентом южанки добавила женщина. — Это дом их родителей. Хелена говорила, что брат работает в полиции. Странно, почему он так поступил?

— Вы не знаете, где она сейчас может быть?

— Сказала, что отправляется в отпуск, — ответил мужчина, сделав глоток из банки и предложив ее жене, на что та лишь покачала головой.

— А не упомянула куда?

— Нет.

— Когда она уехала?

— Как, вы сказали, вас зовут?

Я повторил и протянул им свою визитку и удостоверение консультанта полиции.

— Вы и полисмен тоже?

— Иногда я работаю с полицией, но к Нолану Далу это не имеет никакого отношения.

Мужчина почувствовал себя свободнее.

— Я тоже некоторым образом связан с ними. Преподаю в школе вождения, совсем недавно открыл собственное дело. А вы точно не занимаетесь расследованием его смерти — для выплаты страховки или еще что-то в этом роде?

— Совершенно точно. Меня волнует только Хелена.

— Ну, она уехала немножко отдохнуть. Так, во всяком случае, она сама говорила. Неужели ее можно винить за это?

Я отрицательно качнул головой.

— Бедняжка, — проронила женщина.

— Грег Миллер, а это — моя супруга Кэти. — Мужчина протянул мне руку.

— Приятно познакомиться.

— Хелена уехала вчера, — сказал он. — Извините за подозрительность, но в наши дни творится такое, что некоторая бдительность не помешает. У нас тут весь квартал старается посматривать в сторону соседей, чтобы чего не вышло. Хелена просила нас приглядывать за ее домом.

— В округе небезопасно?

— Место далеко не худшее, но и не такое спокойное, как вы могли бы подумать. В основном — проделки подростков. Теперь уже белая молодежь возомнила себя гангстерами. На прошлой неделе в Гранада-Хиллз устраивали вечеринку. Туда попыталась пролезть какая-то шпана, а когда их не пустили, они угнали несколько машин гостей. Иногда мне приходится работать по ночам, поэтому я потихоньку учу Кэти обращаться с оружием. Выходит у нее неплохо, но все равно я подумываю купить собаку.

— Похоже, проблемы тут достаточно серьезные.

— Для меня — да. Предпочитаю быть к ним готовым. До недавнего времени самым неприятным были ночные гонки молодежи на машинах с включенными на полную мощность автомагнитолами. Орут, швыряют на ходу пустые бутылки. Но несколько месяцев назад случилось несколько грабежей, и ладно бы ночью, а то ведь днем, пока все на работе. — Супруги переглянулись. Кэти кивнула, и муж продолжил: — Последней жертвой стала Хелена, честно говоря. Всего два дня назад. Сначала брат, а потом еще это — нельзя винить ее в том, что человеку захотелось на время спрятаться. Последняя соломинка.

— Два дня назад?

— Вечером, все обделали в сумерках. Хелена вышла ненадолго за покупками, вернулась и увидела, что задняя дверь взломана. Нас с Кэти тоже не было дома, но, слава Богу, к нам они не сунулись. Взяли у Хелены телевизор, стереоаппаратуру и что-то из украшений, как она говорила. А на следующий день Хелена покидала какие-то вещи в машину и попросила нас присмотреть за домом. Сказала, что Лос-Анджелес стал ей поперек горла.

— В полицию она не сообщала?

— Нет, от полиции ее тоже тошнило. Я подумал, что это связано с братом, что она просто не захотела устраивать скандал. Хотя сам я уверен, что полицию вызвать было нужно. Ради покоя во всем квартале. Но Хелена уже ни о чем не думала.

— И надо же, чтобы это случилось именно с ней, — вставила Кэти. — Как будто всего остального было мало. Хелена такая приятная женщина, правда, очень замкнутая, но очень приятная.

— Вы можете предположить, куда она направилась?

— Понятия не имею, — ответила Кэти. — Сказала только, что хочет отдохнуть, а мы не стали беспокоить ее расспросами. Положила в багажник два чемодана, но я не уверена, поехала ли она куда-то на машине, или решила добраться до аэропорта. Я поинтересовалась, долго ли она собирается отсутствовать, но Хелена ответила, что и сама еще не знает и позвонит нам, если отдых затянется. Хотите, я сообщу ей тогда о вашем визите?

— Да, пожалуйста. Желаю вам удачи.

— Удача — это то, что ты сделал своими руками, — заметил Грег. — Господь помогает тем, кто умеет помочь себе сам.

На обратном пути мне пришлось в полной мере испытать на себе тоску дорожных заторов и невыдержанность нервничавших за рулем машин людей. В долгой пробке на северной оконечности бульвара Сансет я размышлял об «удаче», выпавшей на долю семейства Далов.

Обчищены оба дома — брата и сестры.

Кривая грабежей в Лос-Анджелесе стремительно ползет вверх, но подобное совпадение настораживало.

Кто-то охотится на обоих?

Ищет что-либо? Информацию о смерти Нолана?

Нечто, находящееся в распоряжении Хелены?

В тот день, когда мы вместе с ней отправились в дом Нолана, она унесла с собой лишь альбом с семейными фотографиями. Но может быть, Хелена возвращалась туда и, наводя порядок, наткнулась на более важную вещь?

Расстроившую так, что ей пришлось прервать курс психотерапии, уйти с работы и покинуть город?

Или и вправду это стало последней соломинкой, сломавшей спину верблюда?

Машины тронулись с места, но продвинуться удалось лишь на десяток метров.

Гудки, поднятые вверх средние пальцы, раздраженная перебранка.

Моторы — машин и людей — перегревались.

Цивилизация.

Глава 30

Когда в восемь вечера мы с Робин стояли под душем, зазвонил телефон. Она подняла ко мне свое мокрое лицо, с сосков ее грудей стремительно стекали струйки воды.

Улыбнулась.

Меня все еще сотрясала дрожь.

Как и телефон.

Мы притворились глухими. Чертов аппарат и в самом деле смолк.

Позже, вытираясь, я прослушал запись.

«Это Майло. Позвони мне на номер в машине».

Я так и сделал.

— Нашел еще одну жертву с DVLL. Голливудский участок полиции. Семнадцать месяцев назад, еще до Рэймонда Ортиса.

— Несчастный ребенок, — проговорил я. — Сколько ему…

— Нет. Не ребенок. И не умственно отсталый. Даже наоборот.

Я отыскал Майло в кофейне Ботрайта на Хайленд-авеню к северу от Мелроуз. Претенциозная космическая архитектура, стойка, вытянутая в форме бумеранга, заезженный диск с записью местной группы и несколько посетителей — уткнувшихся носами в газеты любителей полакомиться яблочным пирогом.

Майло сидел на своем обычном месте в черной кабинке напротив темноволосой женщины. Когда он махнул мне рукой, женщина обернулась. Выглядела она лет на двадцать пять, очень тоненькая, красивая какой-то строгой красотой: довольно выдающиеся скулы, высокий прямой нос, кожа цвета слоновой кости, блестящие черные, аккуратно подстриженные волосы, блестящие черные глаза. Черный брючный костюм. На столике перед женщиной стоял стакан с шоколадным напитком. Майло с подвязанной вокруг шеи салфеткой пожирал жареных креветок и луковые колечки, запивая все это ледяным чаем.

Женщина не сводила с меня взгляда до тех пор, пока я не подошел к кабинке. Улыбнулась, посмотрев так, как это делает портной, снимая мерку с клиента.

— Алекс, это детектив Петра Коннор, из отдела убийств. Петра, познакомься с доктором Алексом Делавэром.

— Рада встрече, — откликнулась Коннор. Умело наложенная косметика прибавляла глубины ее глазам, которые и без того казались бездонными. Рука у нее была длинной и тонкой, с крепкими теплыми пальцами, стиснувшими на мгновение мою ладонь, а затем вновь принявшимися играть соломинкой коктейля.

Я уселся рядом с Майло.

— Съешь что-нибудь? — осведомился он.

— Нет, спасибо. Выкладывай.

— Начну с того, что у детектива Коннор весьма цепкий глаз.

— Просто повезло, — отозвалась она мягким приятным голосом. — На памятные записки я, как правило, не обращаю внимания.

— Как правило, все они — дерьмо.

Петра улыбнулась, помешала напиток в стакане.

— Да, — спохватился Майло, — совсем забыл. Работая с Бишопом, вы, наверное, и не слышите подобных выражений.

— Я — нет, а вот Бишопу приходится.

— Ее напарник — мормон, — пояснил Майло. — Умница, энергичен, когда-нибудь пробьется на самый верх. Вместе с Петрой он изрядное время назад взялся за расследование одного не совсем ясного дела. Сейчас Бишоп вместе с женой и целым выводком детишек на Гавайях, так что Петра пока тянет воз одна.

— Удивительная вещь, — заметила она. — Связь, возможно, с целой серией убийств. Ведь в нашем случае это даже не убийство — скорее, сомнительное самоубийство. Но недостаточно сомнительное для того, чтобы коронер изменил свой вердикт, поэтому оно так и осталось самоубийством и было благополучно закрыто. Однако, когда я прочла все же вашу памятную записку…

Петра встряхнула головой, отодвинула стакан в сторону и, достав зеркальце, подкрасила губы. Оставленный помадой след на соломинке имел чуть коричневатый оттенок. Пожалуй, ей было все же ближе к тридцати, но на лице ни единой морщинки.

— Кто жертва? — поинтересовался я.

— Двадцатидевятилетний ученый Малькольм Понсико. Специалист по физиологии клеток, незадолго до смерти защитился в Калифорнийском технологическом институте, его считали чуть ли не гением. Жил в Пасадене, на работу ездил в лабораторию, расположенную на Сансет, неподалеку от Вермонта. Там все и произошло, поэтому дело оказалось в нашей юрисдикции.

— Мне одно время пришлось работать совсем рядом, в Центре педиатрии.

— Вот-вот, это всего в двух кварталах. Лаборатория занимается плазмой кожи, они разрабатывают синтетические мази для обработки ожогов и прочие такие же штуки. Специальностью Понсико были клеточные мембраны. Он покончил с собой, введя в кровь хлорид калия, инъекции которого применяются в качестве инструмента смертной казни. Задержался допоздна и сделал себе укол. Уборщица нашла рухнувшее на стол тело в четыре утра. Здесь — она провела пальцем линию над хорошо очерченными черными бровями — осталась огромная рваная царапина — падая, Понсико ударился головой о край лабораторного стола.

— Уже мертвым повредил голову?

— Так расценил это коронер.

— Где нашли буквы?

— Он напечатал их на экране компьютера. Четыре буквы в центре экрана. Детектив Бишоп и я, мы вместе приняли их за какой-то термин, за формулу. Но из осторожности опросили окружающих — вдруг это предсмертная записка? Однако никто в лаборатории не знал ничего подобного, не нашли мы и упоминания об этих буквах в файлах компьютера Понсико, а их проверял наш спец. Там у него одни цифры и формулы. Никто не удивился тому, что Понсико написал какую-то тарабарщину, понять которую было под силу только ему одному. Гениальный мозг жил в своем собственном мире.

— Дома он не оставил никакой записки?

— Нет. Квартира оказалась в идеальном порядке. Все считали его отличным парнем, спокойным, выдержанным, целиком поглощенным своей работой. Никаких признаков упадка сил, депрессии. Родители, живущие в Нью-Джерси, сообщили, что и в последнем телефонном разговоре он им показался тоже совершенно нормальным. Но родители часто так говорят. Люди привыкли прятать свои секреты, не так ли?

— Он им показался нормальным? — переспросил я. — Не слишком убедительное свидетельство его удовлетворения жизнью.

— Родители сообщили, что Малькольм всегда был очень серьезным мальчиком. Мальчик — это их слово. Гениальным, поэтому они разрешали ему делать все, что он захочет. Он и делал — и давал результат. Тоже их цитирую. Они оба — профессора. У меня сложилось впечатление, что атмосфера в семье была достаточно напряженная. Отпечатки Понсико нашли на шприце для подкожных впрыскиваний и на сосуде с калием, а коронер сказал, что поза, в которой его обнаружили, соответствует версии самоубийства. Заметил также, что смерть была быстрой — массированный сердечный приступ. Однако Понсико мог бы и упростить свою задачу, если бы принял транквилизатор типа того, что дают приговоренным к смертной казни. Но опять же, наблюдателей из АКЛУ[6] Понсико в лабораторию не пригласил.

— Так почему самоубийство посчитали сомнительным?

— Бывшая подружка Малькольма — тоже сотрудница лаборатории, Салли Брэнч, — была убеждена, что там что-то не так, изводила нас звонками, хотела, чтобы мы еще раз все проверили. Говорила, будто такая его смерть — это полная бессмыслица, у Малькольма не имелось причин уходить из жизни, а если бы они и были, то она знала бы о них.

— Несмотря на то что она — бывшая подружка?

— У меня мелькнула та же мысль, доктор. Она еще пыталась бросить тень подозрения на его последнюю знакомую, поэтому мы решили, что ее поступки и слова продиктованы ревностью. А позже я встретилась с этой знакомой и удивилась. — Петра сделала глоток воды. — Ее зовут Зина Ламберт, и она странная личность. Работала в той же лаборатории, но за несколько месяцев до смерти Понсико уволилась.

— В чем заключается ее странность? — спросил я.

— Что-то вроде… превосходства над окружающими. Высокомерие, не вызывающее, но ощутимое. Типа «я умнее тебя, так что не трать мое время». Хотя считается, будто она очень переживала его смерть.

— Интеллектуальный снобизм? — мне захотелось уточнить.

— Совершенно верно. Со стороны это выглядело смешно, потому что Салли Брэнч с ее докторской была нормальным, простым человеком, а тут какая-то лаборантка считает себя корифеем наук. Но дурной характер не переводит человека автоматически в разряд подозреваемых, к тому же у нас ничего против нее и не было.

— А Салли Брэнч как-нибудь обосновала свои подозрения против Зины?

— Она говорила, что Понсико сильно изменился после того, как начал встречаться с Зиной: стал еще замкнутее, менее общительным, появилась враждебность. Мне все это представляется вполне логичным. Естественно, Понсико стал менее общителен с Салли — он же порвал с ней.

— Она не сказала почему?

— Все из-за той же Зины. Послушать ее, так Зина набросилась на бедного Понсико, как коршун на цыпленка, и унесла его прочь. Рассказала о том, что Ламберт помогла ему стать членом какого-то безумно престижного клуба интеллектуалов, и Малькольм стал одержим мыслью о собственной гениальности. Начал превращаться в самодовольного индюка. Однако это лишь слова, мотивов же, по которым Зина могла бы хотеть причинить Понсико вред, Салли так и не привела. В конце концов я перестала отвечать на ее звонки. Теперь же, после того как Майло просветил меня относительно DVLL и связи этих букв с убийствами, рассказал, что кто-то охотится за людьми с задержкой развития и, похоже, ставит перед собой цель осуществить генетическую чистку населения, я думаю, имеет смысл попристальнее всмотреться в этот клуб гениев. — Петра качнула головой. — И все же я не вижу тут никакой связи с Понсико. Разве что он познакомился в этом клубе с вашим киллером и слишком многому, на свою беду, у него научился.

— После ухода из лаборатории Зина устроилась на другую работу?

— Книжный магазин в Силверлейке. Это отмечено в ее деле.

— Салли не сказала, как называется клуб? — спросил я, думая о Нолане, еще одном самоубийце-интеллектуале.

— «Мета». Думаете, здесь может быть какая-то связь?

Я коротко рассказал о том, что вычитал в библиотеке.

— Выживает подлейший, — заметила Петра. — Отец вспоминал о чем-то подобном. Он у меня был профессором Аризонского университета, занимался физической антропологией. Говорил о масштабном исследовании, «проекте человеческого генома», в ходе которого предполагалось создать полную генную карту, проследить, какой ген и за что отвечает. Цель проекта — собрать максимально детальную информацию о каждом из нас. Потенциал для медицины был бы заложен неисчерпаемый, но пугали социальные последствия. Представьте: страховые компании, получив доступ к этой информации, решают отказать в выплате компенсаций из-за какой-то мутации, произошедшей в семье поколения назад. Или, скажем, отказ принять на работу человека, у которого лет десять назад кто-то из родственников умер от рака.

— О! — воскликнул Майло. — Старший Брат выявляет мутации и губит карьеры… А лаборатория тоже вела исследования по этой программе?

— Нет, они занимались проблемами кожи. Но даже если бы и вела, то это не объясняет, почему Понсико покончил с собой.

— Допустим, обнаружил у себя неизлечимую болезнь.

— Коронер утверждает, что он был абсолютно здоров.

— «Мета», — произнес Майло, вытаскивая блокнот. — Звучит по-гречески.

— Так оно и есть. Перед тем как встретиться с вами, я еще раз просмотрела дело. В переводе означает «изменения, трансформации». Некий прорыв в новое качество.

— В новый, черт побери, мир? Кучка высоколобых снобов теоретизирует относительно совершенствования рода человеческого, и один из них внезапно решает проверить теорию практикой?

Оба смотрели на меня.

— Почему бы нет? Если ты считаешь себя существом высшего порядка, то рано или поздно придешь к мысли о том, что для тебя никаких правил не существует.

Коннор извлекла из большой черной сумки папку и передала ее Майло.

— Спасибо, Петра.

— Не за что. — Она сверкнула улыбкой. — Обещайте только, что если памятную записку напишу я, то вы ее прочтете.

Петра поднялась и направилась к выходу. Мы смотрели, как она уселась за руль старенького черного «аккорда».

— Работает она недавно, — негромко сказал Майло, — но пойдет далеко… Я просмотрю папку и передам тебе. А потом поговорим с подружками Понсико.

— Пока это самая надежная наша ниточка.

Мы направились к машине.

— Спасибо за розыски в библиотеке, Алекс. У тебя не найдется времени посидеть там еще, может, узнаешь что-нибудь о «Мете»?

— Завтра с утра. Шарави у нас дока в компьютерах — не хочешь подкинуть ему работы?

— Пока не знаю. Видишь ли, все, что я ему ни скажу, пойдет прямиком к Кармели, а мне не хочется, чтобы объятый скорбью отец… хотя и держать его в неизвестности слишком долгое время я тоже не смогу. Дьявол, если не сообщить ему, он снова начнет пихать нам своих жучков. — Майло расхохотался. — Он меня отвлекает… Кстати, по-моему, я вычислил, как Шарави удалось выйти на кроссовки Ортиса. Каким-то образом он добыл дело — помнишь, Мэнни Альварадо жаловался, что не смог сразу найти его? Похоже, Юджин Брукер, бывший шеф ньютонского полицейского участка, заглянул за пару дней до этого в свой старый офис. Из всех чернокожих в Управлении у него был самый высокий пост, все считали, что он сядет в кресло первого заместителя. Однако после смерти жены Брукер сразу же подал в отставку. Но, представь себе, во время Олимпийских игр он был какой-то шишкой в службе обеспечения безопасности участников, как и Шарави. У израильтян наверняка есть связи в Управлении и черт знает где еще. Словом, как бы искренен Шарави ни был, у меня постоянное чувство, что он знает больше, чем говорит. Так ты думаешь, его компьютеры могут здорово помочь?

— В библиотеке я найду только самую общую информацию, то, что опубликовано в англоязычной прессе. Но в случае, если «Мета» окажется международной группой, или вдруг у нее есть некие отношения с криминальным миром за рубежом, Шарави будет весьма полезен.

Майло задумался.

— Ты исходишь из того, что клуб — штука серьезная. Насколько нам пока известно, это всего лишь сборище умников, встречающихся, чтобы со вкусом пожрать да поздравить друг друга с тем, что Господь наградил их такими мозгами. Даже если убийца окажется одним из них, каким образом мы определим, кто именно?

— При наличии списка членов можно будет сопоставить их имена с реестрами, полученными из ваших архивов, или с любыми другими фамилиями, что мелькают в информации о преступлениях. Проверим также, у кого из членов клуба могли быть возможности или мотивы для совершения трех наших убийств. Скажем, кто-то работал в парке, где похитили Ортиса, или в заповеднике, где была убита Айрит.

— Интеллектуал, подметающий дорожки парка?

— Неудачник. Я знаю кучу таких, случаев.

— Вторая подружка Понсико, мадам Ламберт, именно такой мне и представляется. Переносила бумажки из комнаты в комнату. Я не хочу сказать, что она в числе серьезных подозреваемых — ведь наш герой явно мужчина, и довольно крепкий, судя по тому, как он управлялся с телами.

Я уселся в машину.

— А что ты думаешь по поводу генного проекта, о котором рассказывала Петра? — спросил Майло.

— В наш добрый век только этого и не хватает. Мета карты, показывающей, кто из нас заслуживает того, чтобы жить.

— Что, не хочется полагаться на снисходительность гениев или страховых компаний?

Я расхохотался.

— Предпочитаю иметь дело с гангстерами и торговцами наркотиками.

Глава 31

Проработав всю ночь, в шесть утра Даниэл поднял жалюзи на окнах комнаты, где стоял компьютер, глубоко вдохнул, сощурившись от хлынувшего света.

Он извлек из мешочков реликвии и бездумно, механически прочитал молитвы, бросая взгляды на залитый бетоном двор.

Из-за разницы во времени между Штатами, Европой, Азией и Ближним Востоком Даниэл провел большую часть ночи у телефона, ведя на четырех языках приятельскую беседу с коллегами, пытаясь без бюрократических проволочек, одинаковых по сути в любой стране мира, отыскать какие-нибудь следы DVLL, получить информацию об убийствах на расовой, этнической или генетической почве, о последних выходках неонацистских и националистических группировок.

Информации было в избытке, однако в конечном счете ему не удалось хотя бы самой тонкой нитью связать полученные новые факты с тремя убийствами в Лос-Анджелесе.

Попросив у Господа прощения за краткость своих молитв, Шарави прошел в маленькую ванную, встал под душ и открыл воду, не дожидаясь, пока она станет теплой, на что ушло бы ровно две минуты сорок одна секунда, как засек он еще вчера, составляя план действий на утро.

Ледяные иголки прогнали прочь ночную усталость.

Первому Шарави позвонил Гейнцу Дитриху Хальцелю из берлинской полиции, который рассказал о расистских выпадах прессы против турецких рабочих, об устраиваемых фашиствующими молодчиками погромах в кварталах, населенных темнокожими выходцами с Востока, и осквернениях кладбищ.

В голосе его звучало сожаление. Глубокое сожаление, какое может испытывать только немец. В прошлом году Шарави принимал Хальцеля в Иерусалиме, куда тот приехал на конференцию представителей охранных структур и служб безопасности.

Убийства детей с задержкой умственного развития? Нет, о подобном Хальцелю слышать не приходилось. DVLL? Разве что поспрашивать у коллег. А что такое происходит в Лос-Анджелесе?

Даниэл кратко объяснил, и Хальцель обещал навести серьезные справки.

Ури Дрори из израильского посольства в Берлине подтвердил все изложенные Хальцелем факты, чуть ли не слово в слово повторив его рассказ.

Это никогда не кончится, Дани. Чем больше становится демократии, тем больше дерьма поднимается со дна общества на поверхность. Но есть ли этому альтернатива?

Фактически то же самое поведали Бернар Ламот из Парижа, Юн ван Гелцер из Амстердама, Карлос Веласкес из Мадрида, да и все остальные.

Никто ничего не слышал ни об убийствах умственно отсталых детей, ни о DVLL.

Шарави не удивился — подобные преступления были чисто американскими, хотя объяснить, почему это так, он бы не смог.

Замечательная страна — Америка. Сильная, свободная и наивная — люди с широкой душой всегда остаются чуточку простодушными.

Даже после взрыва в Международном торговом центре по городам не покатилась волна антимусульманских настроений. Посольство Израиля в Нью-Йорке тщательно отслеживало такие моменты.

Свободная страна.

Но какова цена этой свободы?

Прошлой ночью, сидя у стола с кружкой кофе, он услышал где-то рядом вой полицейских сирен и подошел к окну: неподалеку от дома в воздухе завис вертолет, щупальцем мощного света обшаривая округу.

Сканер подсказал Даниэлу, что полиция разыскивает подозреваемого в вооруженном ограблении, совершенном на Беверли-драйв — всего в миле от дома Зева Кармели и почти рядом с особняком, где прошло детство Лауры. Родители потом продали его, купив две квартиры — одну в Беверли-Хиллз, другую в Иерусалиме, где и живут сейчас.

Перед самым отъездом в Штаты Даниэл говорил со своим тестем, и тот предупредил его: будь осторожен, в Америке многое изменилось.

А Жене сказал так: В обществе полный обвал, Дэнни-бой. Дорога до школы представляет теперь опасность для здоровья и жизни вашего ребенка.

Поэтому-то Жене и продал свой особняк у Лафайетт-парка — чтобы перебраться в Аризону. Почему именно туда? «Да так, там тепло, а меланомы я не боюсь».

Выглядел он уже совсем старым. После смерти Луанны голова его стала белой, кожа обвисла. Слишком рано она ушла — в шестьдесят внезапно отказало сердце. Жене нашел ее лежащей на полу кухни. Еще одна причина продать дом.

Высокое кровяное давление. Знакомый врач сказал Даниэлу, что гипертония у чернокожих — обычное дело. Кто-то считает виноватой их диету, кто-то — генетику. Кто-то — расизм.

Даниэл понимал это. Сколько раз его самого арабы называли грязным евреем, а многие другие — ниггером — из-за цвета кожи.

Слыша подобное, он научился никак не реагировать. Только сердце стучало так, что удары его отдавались в ушах…

Интересно, а диабета своего Жене тоже не боится? Судя по пирожным на столе, когда Даниэл последний раз заходил к нему, чтобы посмотреть дело Ортиса и залитые кровью кроссовки, на диабет Жене тоже махнул рукой.

Друг, как обычно, пришел на помощь. Даниэлу было приятно думать о том удовольствии, которое он доставил Жене своей просьбой. Долго он еще протянет, бедняга? Вернувшись на работу, он звонил трижды, говорил, что с радостью сделает для Даниэла все, что будет в его силах. Но нет, хватит. Больше никаких услуг. Жене болен, ему нужно подумать о здоровье. Незачем втягивать его еще глубже.

Если Стерджис согласится сотрудничать.

Он обещал, но кто знает?

До конца доверять ему невозможно.

Шарави вышел из-под душа в тот момент, когда вода только стала теплеть. С наслаждением растер полотенцем покрывшуюся гусиными пупырышками кожу.

Америка.

Демократия зародилась в Греции, но настоящий свой дом обрела здесь. К тому же Америка являет миру пример истинной доброжелательности — ни одна другая страна не относится к чужим проблемам и бедам с большим пониманием и сочувствием. Но сейчас за широту своих взглядов и уважение к свободе американцы вынуждены расплачиваться стрельбой на улицах городов, разрушением духовных ценностей, убийствами детей.

Примерно то же можно сказать и о родине — несмотря на то что Израиль для многих предстает в облике маленького, но крепкого борца, Даниэлу земля предков виделась гостеприимным домом, где живут добрые, не умеющие помнить зла люди, всегда готовые великодушно протянуть руку поверженному противнику.

Вот почему, думал он, мы не жадны в своих победах. Вот почему Израиль стал первой в истории страной, добровольно отдавшей добытую с оружием в руках землю в обмен на сомнительный мир с теми, кто люто ненавидит нас.

В период интифады Даниэл наблюдал за тем, как палестинские арабы с удивительным актерским мастерством ставили на площадях городов впечатляющие спектакли гражданского неповиновения, выдавая их за акции стихийного народного протеста, раздувая до невообразимых масштабов неизбежные для режима оккупации моменты жестокости. Перед объективами фото– и телекамер плясали мальчишки с булыжниками в худеньких руках, мировая пресса смаковала детали трагедии. Газеты кричали о полицейских дубинках и бесчеловечных резиновых пулях, с неохотой отводя на своих страницах пяток строк сообщениям о том, как в соседней Сирии десятками тысяч уничтожал своих потенциальных противников президент Асад.

Но никто и не утверждает, что жизнь — штука справедливая. Конечно, куда лучше чувствуешь себя в свободном обществе… хотя временами…

Вновь память вернулась к Элиасу Дауду, к надеждам, оказавшимся брошенными на ветер.

Рыжеволосый араб-христианин из Вифлеема был его лучшим детективом по расследованию убийств, сыгравшим основную роль в деле Мясника и при любых обстоятельствах сохранявшим свою непредвзятость, что давалось временами с огромным трудом — за исключением Даниэла ему не доверял никто. После того как дело Мясника было закрыто, каждый участник расследования получил повышение, Дауда же высокое начальство демонстративно обошло стороной. Даниэлу пришлось проявить все свое упрямство, чтобы добиться для него назначения на пост инспектора Южного управления. До Элиаса на этой должности арабов еще не бывало. Отцу семерых детей прибавка к окладу куда важнее очередной медали, которой собирались отметить его заслуги.

Таким образом Даниэл смог оставить Дауда под своим началом, поручив ему контролировать ход расследования не имевших политической подоплеки убийств: дело банды в Старом городе, жертвы рэкета и прочая обычная полицейская работа. Этим он оберегал покой как самого Элиаса, так и недоверчивого начальства. Зачем давать кому бы то ни было повод подозревать Дауда в пособничестве экстремистам?

Потом вспыхнул огонь интифады. Через обломки рухнувшей стены страха хлынули риторика, разнузданная наглость, волны насилия. Стала проявляться религиозная нетерпимость, и христиане Вифлеема, Назарета, а также других городов, помня о Бейруте, начали сниматься с насиженных мест, перебираясь к родственникам в Иорданию, Европу и Америку. Многие уезжали семьями.

Однажды утром, когда Дауд не пришел в отдельный кабинет ресторана на Кинг Джордж-стрит, где рабочая группа Управления ждала его доклада о роли банды Рамаи в деле по контрабанде гашишем, Даниэл сразу понял, что, произошло нечто необычное. Элиас всегда был ходячим хронометром.

Даниэл распустил собравшихся и принялся звонить Дауду домой. Телефон молчал.

На дорогу до Вифлеема вместо обычных двадцати минут ушло двенадцать. У въезда в город Даниэл увидел несколько армейских джипов и полицейских «фордов» с синими проблесковыми маячками. Хмурые лица людей. Ощущение надвигающейся грозы.

Предъявив значок, Даниэл прошел через мрачную толпу к дому Дауда — небольшому сложенному из светлых плит песчаника кубу, обнесенному вешками с оранжевой полицейской лентой. На крошечном глиняном дворике копошились цыплята. Всегда висевшее в окне Дауда распятие отсутствовало — с чего бы это?

Последний раз Даниэл был здесь очень давно. Грустное, полное какой-то безысходной печали место. Вряд ли оно многим лучше той лачуги в Йемене, где родился его отец. И все же Дауд очень гордился тем, что новый оклад позволил семье приобрести домик в свою собственность.

Из чувства сострадания стоявший у порога полисмен посоветовал ему не входить внутрь, однако погруженный в мысли об Элиасе, его толстушке-жене, которую он безумно любил, и о семерых смеющихся детских рожицах, Даниэл толкнул дверь.

Дети исчезли. Только через несколько месяцев Даниэл выяснил, что они каким-то образом очутились у родственников в Аммане. Узнать больше оказалось невозможно.

Зато Дауд и толстушка-жена остались дома.

Разделанными. Как овцы, которых везут на рынок.

Связанными, исполосованными ножами, с отсеченными руками и ногами. Жена — истекающий желтым жиром кожаный мешок с выкатившимися из орбит глазами. Дауд — вместо вырванного языка изо рта свешивается отрезанный половой член.

Топоры, сказал врач. И большие длинные ножи. Шесть-семь человек, пришедшие из ночи, сделали свое дело быстро.

И мухи в воздухе, множество мух.

Кровью выведенные на стене слова:

АЛЛАХ АКБАР! СМЕРТЬ ПРЕДАТЕЛЯМ!

Даниэл сел в машину и вернулся в Иерусалим, не произнеся ни слова, никак не проявив своих чувств.

Держать все в себе. Всегда, полностью, постоянно.

Как Мертвое море, до краев полное спокойной, без намека на рябь горечи, в которой нет и не может быть ничего живого.

Обращаясь к руководству с просьбой разрешить возглавить расследование, Даниэл говорил ровным беспристрастным голосом.

Естественно, ему ответили отказом. Специфика, объяснили они. Арабы посчитались с арабом — детективу-еврею никто из них и слова не скажет.

Он пытался настоять на своем, требовал, но результат оставался прежним. Не желая сдаваться, зная, что в глазах окружающих выглядит идиотом, с мучительной болью в голове возвращался он вечерами домой, испепеляемый тщательно сдерживаемой яростью. Необходимость улыбаться Лауре и детям превратилась в настоящую пытку.

По убийству Элиаса Дауда было возбуждено зарегистрированное под соответствующим номером дело, но фактически расследованием никто не занимался.

Даниэл потерял всякий интерес к своей повседневной работе: пусть бандиты Рамаи торгуют своим наркотиком еще месяц-другой, это мелочь. Пусть даже они перестреляют друг друга — невелика потеря.

Он писал одну докладную записку за другой, не получая на них ответов.

В конце концов после очередного отказа в кабинете Лауфера, своего непосредственного начальника, Даниэл взорвался.

Так вот к чему мы пришли? Если убивают араба, то нечего тратить на него силы и время? У разных жизней разная ценность? Мы что, в нацистской Германии?

Дымя сигаретой, Лауфер смерил его презрительным взглядом из-под полуопущенных век, так и не сказав ни слова. Удачно закончив дело Мясника, Даниэл тем самым помог ему самому подняться на новую ступеньку. Кто знает, чем еще может оказаться полезен начальнику Даниэл?

Были арестованы и допрошены несколько подозреваемых, но следствие не продвинулось ни на шаг. Дело, по-видимому, никогда не будет раскрыто.

Время от времени Даниэл пытался размышлять об убийцах. Подосланы из Ливана или Сирии? Местные арабы, которых в Вифлееме хватает? Проходят мимо теперь уже снесенного дома, уверенные в том, что делом доказали величие Аллаха?

А дети? Кто сейчас поднимает их? Что им сказали?

Что мать и отца убил грязный еврей?

Арабы любят мучеников, а по окончании интифады в них ощущался недостаток: трудно считать жертвой мальчишку с ногами в ссадинах — следах героической борьбы против сионистов.

Прирожденные страдальцы.

Хотя и мы, евреи, в этом ушли от них не так уж далеко, подумал Даниэл, только проявляются в нас подобные настроения несколько тоньше.

Демократия…

А теперь еще и убийства — по-американски.

Трое детей убиты на территориях, опекаемых различными полицейскими участками — у Делавэра по данному моменту своя, особая точка зрения. В этом явно что-то есть — слишком уж очевидна разбросанность, даже для такого огромного, бесформенного конгломерата, называющего себя городом.

Убийство больных детей — что может быть более жестоким?

Жене говорил, что теперь их называют как-то иначе… спорные? Интеллектуально спорные?

В наше время все стали спорными, Дэнни-бой. Коротышки — вертикально спорные, алкоголики — абстинентно спорные, уголовники — социально спорные.

Социально спорная личность — это что, малообщительная, Жене?

Застенчивая?

Тут-то и зарыта собака, Жене. Подобная терминология лишена смысла. На такие словесные ухищрения пускаются тюремщики, как у Оруэлла в «1984». Как будто слова могут изменить сущность человека.

Социально спорные.

Тогда что заставляет меня заниматься этим делом? А Стерджиса? Делавэра?

Спорное честолюбие?

Нет. Всего лишь упрямство.

Глава 32

В половине восьмого утра я был у дверей библиотеки — полусонный даже после душа, небритый, с привкусом выпитого кофе во рту.

За два часа работы мне удалось найти в прессе лишь одно сообщение о клубе «Мета», но оно оказалось достаточно красноречивым.

Переданная из Нью-Йорка по телеграфу заметка была помещена в местной «Дэйли ньюс» три года назад.

МАНИФЕСТ КЛУБА ГЕНИЕВ: СПОРЫ НЕ УТИХАЮТ

Нью-Йорк. Поддержка теории селекции человека для улучшения генетического фонда, а также идеи гуманного лишения жизни людей с задержкой умственного развития, высказанная в печати организацией, члены которой именуют себя гениями, вызвала оживленную полемику в обществе и привлекла необычное внимание к самой группе.

Мало кому известный манхэттенский клуб «Мета», основанный десять лет назад с целью сбора информации о творческом потенциале и одаренности человеческой личности оказался под градом обвинении в фашизме.

Искрой, взорвавшей пороховую бочку, стала статья руководителя «Меты» адвоката Фэрли Санджера, опубликованная в «Пэсфайндере» — ежеквартальном издании клуба. В ней автор зовет читателя в «новую утопию», страну счастья, построенную на принципе «объективного измерения интеллектуальных способностей», одновременно подвергая сомнению целесообразность специализированного обучения и других услуг, в том числе и медицинских, для лиц с недостатками физического или умственного развития, представляющих собой, по словам мистера Санджера, лишенную разума плоть.

В статье говорится о том, что не способные здраво мыслить и обслуживать себя существа не являются, собственно, людьми, и жизнь их, следовательно, не может претендовать на конституционную защиту. Автор пишет, что «логичным и эффективным инструментом социальной политики станет такой их статус, который будет подпадать под действие закона о защите животных. Стерилизация и усыпление, широко практикуемые в отношении кошек и собак, будут достаточно гуманными и для этих квазичеловеческих организмов, чья генетическая сущность исключает само понятие интеллекта».

Опубликованная несколько месяцев назад, статья прошла бы незамеченной, если бы не обратила на себя внимание прессы. Нетрудно представить враждебность, с которой она была встречена теми, кто стоит на страже прав и интересов людей с проблемами физического и умственного развития.

«Это настоящий, откровенный фашизм, — заявил Барри Хэнниган, председатель Общества защиты детей. — Мерзость, вызывающая в памяти нацистскую Германию».

А вот слова Маргарет Эспозито, директора Специального детского фонда — организации, разрабатывающей и осуществляющей программы помощи детям с задержкой развития:

«Мы не жалеем сил на то, чтобы снять с наших подопечных клеймо неполноценности, а в это время… Надеюсь, подобные взгляды разделяются крошечной группкой экстремистов, все же остальные трезвомыслящие люди увидят здесь лишь то, что есть на самом деле — фашизм».

С аналогичными оценками выступили многие представители духовенства, ученые и юристы.

«Достойной всяческого осуждения» назвал позицию «Меты» монсеньер Уильям Бинчи, глава Манхэттенской епархии. «Церковь уверена, что в роли Бога может выступать лишь сам Бог», — подчеркнул он.

Издателя, на чьей ответственности лежит публикация в «Пэсфайндере», специалиста Уолл-стрит по ценным бумагам Хеллу Крэйнпул эти отзывы поразили. Признав, что в статье содержатся «отдельные неточные фразеологизмы и рискованные выражения», Крэйнпул напомнила о свободе слова и «праве каждого члена клуба выражать точку зрения самого широкого спектра. Высокоинтеллектуальную индивидуальность характеризуют два момента: готовность идти на разумный риск и неуемная жажда раздвинуть границы познания. Наш клуб — не для всех, это нам ни к чему. Мы по-прежнему будем направлять все наши усилия к тому, чтобы стимулировать и готовить себя к неограниченному обмену идеями».

Журналисты посетили мистера Санджера в его адвокатской конторе, но автор нашумевшей статьи отказался от каких-либо комментариев, заявив, что «статья говорит сама за себя». Ни он, ни мадам Крэйнпул не согласились назвать имена других членов «Меты», лишь упомянув, что круг их очень невелик, доступ в клуб весьма ограничен, и клуб в целом никак не заинтересован в рекламе.

Глава манхэттенского филиала «Менса» — другого, более известного объединения интеллектуалов — Лоренс Ланин назвал членов «Меты» «самыми эксцентричными нашими имитаторами. Подобных группировок немало, но все они — однодневки»… По его оценке, в «Мете» состоят от силы несколько десятков человек.

Прием новых членов осуществляется на основе результатов проводимого по собственной в каждом клубе методике тестирования. «Менса» удовлетворяется теми двумя процентами кандидатов, которые получают наивысшие оценки. Что же касается «Меты», то там, по мнению Ланина, критерии отбора куда более жесткие. На вопрос, разделяют ли члены «Менсы» высказанные Санджером взгляды, мистер Ланин сказал следующее: «Могу отвечать только за себя — я нахожу их отвратительными».

Я сделал копию статьи и попытался разыскать в местном телефонном справочнике номер «Меты», но там его не оказалось. Странно.

Как они набирают членов?

Копируют «Менсу»… чей телефон в справочнике был — Вест-сайд, судя по цифрам; адрес не указан.

Автоответчик клуба сообщил мне время и место проведения очередного заседания и предложил оставить сообщение.

— Меня зовут Эл, я перебрался в Калифорнию с Восточного побережья. Хотел бы получить информацию о «Мете». Есть ли у них местное отделение? — надиктовал я и дал свой номер.

Теперь можно звонить Майло.

— Всего одна статья? — спросил он.

— Да.

— Вероятно, именно в «Мете» и состоял Понсико. Интересно, Шарави сможет разыскать что-нибудь через свой компьютер?

— Думаешь попросить его?

— Он звонил в семь утра, сказал, что проработал всю ночь, говорил с коллегами из других стран, связывался со своими в Израиле — везде полный ноль. По голосу было ясно, что это правда. Теперь, когда у нас есть имя, может, оно высветит хоть что-то. Рассчитываю встретиться с ним во второй половине дня, а обедать буду вместе с первой подружкой Понсико. Ученая дама Салли горит желанием побеседовать о Зине. Работает она на Шерман-Оукс, рядом с ожоговым центром. Мы сошлись на итальянском ресторанчике у перекрестка Вентура — Вудмэн. Как ты насчет пиццы?

— Прочитанное отбило у меня всякий аппетит. Но уж больно хорошая подбирается компания.

Глава 33

Салли Брэнч с чисто научным любопытством рассматривала извлеченное из створок раковины розовое тело моллюска.

Для своего возраста — тридцать один год — у нее был на редкость юный, задорный голос. Густые волнистые каштановые волосы, широкое, усыпанное веснушками простое лицо, карие глаза и ошеломляющая фигура, безукоризненные пропорции которой подчеркивало вязаное черное платье. На спинку стула небрежно брошен белый лабораторный халат.

— Общительным Малькольм никогда не был, но после знакомства с ней стал вообще затворником, — сообщила нам Салли.

— Когда вы виделись с ним в последний раз? — спросил Майло.

— За несколько дней до смерти, мы вместе обедали в нашем кафетерии. — Брэнч едва заметно порозовела. — Я увидела его за столиком и подсела. Малькольм выглядел погруженным в собственные мысли, но никак не подавленным.

— Мысли о чем?

— О работе, полагаю.

— Проблемы в исследованиях?

— Совсем наоборот. — Салли улыбнулась. — Ему же всегда все удавалось. Но каждый день подбрасывает новые загадки — такова специфика.

— То есть нужно быть ученым, чтобы понять это? — улыбнулся и Майло.

— Не мне судить. — Она отправила моллюска в рот.

— Значит, он никогда не делился с окружающими своими проблемами? — спросил я.

— Да, но мне-то было видно.

— Вы расстались по-дружески?

— А такое вообще бывает? — На этот раз ее улыбка вышла деланной. — Он перестал звонить, я хотела узнать почему, он ничего не объяснял, а потом я увидела их вместе. Я пережила это — все считала, что он опомнится и придет в себя. Послушайте, мне ясно, что в ваших глазах я сейчас всего лишь мучимая ревностью женщина, но поймите — самоубийство абсолютно не вяжется с его натурой, оно лишено всякой логики. Ведь Малькольм был на взлете, у него никогда не пропадал интерес к делу. К тому же он любил себя. Вот уж кто действительно любил себя, так это он.

— Высокая самооценка?

— Никакого высокомерия, просто он был умен и сознавал это. Частенько шутливо бросал, что покушается на Нобелевскую премию, но я знала: это были не пустые слова.

— Что конкретно являлось предметом его исследований?

— Проницаемость клеток. Перемещение ионов и химических соединений возрастающей сложности через мембрану без разрушения клетки. Уровень был скорее теоретическим, исследования велись на клетках мышей. Но практический потенциал эксперимента переоценить невозможно.

— Доставка в клетку лекарственных препаратов? — вставил я.

— Совершенно верно. Особенно тех, которые способствуют, так сказать, ремонту клеток. Малькольм изучал механизм действия препаратов, стимулирующих рост тканей у ожоговых больных. Он сравнивал это с игрой в детскую железную дорогу на клеточном уровне.

— Ремонт клеток — это реставрация поврежденных и дефектных хромосом?

— Да! Я подбросила Малькольму эту идею, но он ответил, что предпочитает медикаментозное лечение, что врожденные дефекты не залудишь, как прохудившуюся кастрюлю.

— Почему?

— Малькольм был, — Салли опустила голову в тарелку, — немного… консервативным. Детерминистом — он верил, что некоторые вещи должны оставаться сами по себе.

— Ожоги, значит, лечить можно, а наследственные болезни нет?

— Что-то в этом роде. Не хочу, чтобы вы решили, будто он был лишен чувства сострадания. Нет, Малькольм был добрым. Но люди исключительного ума тоже иногда имеют свой пунктик.

— Что же это за пунктик?

— Снобизм.

Майло положил в рот кусочек пропитанного чесночным соусом хлеба.

— Если он не совершал самоубийства, что в таком случае могло произойти, доктор Брэнч?

— Его убили. Детектив Коннор говорила о ране на лбу от падения, но разве не могло случиться так, что кто-то подошел к Малькольму сзади, ударил головой о стол и сделал затем инъекцию хлорида калия?

— Вы кого-нибудь подозреваете?

— Безусловно. Зину. Не могу только понять, зачем ей это.

— Она женщина крупная?

— Вовсе нет. Худенькая, как креветка. Но если подкрасться сзади… — Салли водила вилкой по тарелке. — Я подозреваю ее совсем не потому, что она отняла у меня Малькольма. Зина — маленькая злобная ведьма. Знаете, это очень подходит к ее облику. Пока она работала в лаборатории, то всюду расхаживала с довольно-таки странным чтивом: журнальчики с фотографиями, где изображены пронзенные острыми предметами тела, очерки о серийных убийствах, напичканные жестокостями комиксы. Однажды я заметила, как она передала что-то Малькольму в коридоре. Когда я позже подошла к нему, он показал мне снимок мужчины, у которого язык и половой член были проткнуты тонкой металлической проволокой. Мне сделалось тошно.

— А какова была его реакция? — спросил я.

— Он сказал: «Удивительная штука, Салли». Как будто поразился глупости того, кто мог такое проделать.

— А отвращения он не испытывал?

— Должен был. Проявил ли он его? Нет, Малькольм крайне редко позволял себе проявлять свои чувства. — Она положила вилку на стол. — Мне трудно вести этот разговор. Малькольм представляется в нем каким-то странным типом, а он им не был. Отличным от других — да, из-за своего интеллекта. Выделялся даже из наших ученых.

— Зина Ламберт была в лаборатории клерком, — сказал я. — На кого непосредственно она работала?

— Она занималась хозяйственными вопросами, следила за работой уборщиков.

— Не самый интеллектуальный труд, — заметил Майло.

— Я была не в состоянии постичь это. — Салли пожала плечами. — Что Малькольм нашел в ней? Может, хорошего слушателя? Может, я слишком допекала его — у нас постоянно происходили мелкие споры. Иногда и более принципиальные — я не стесняюсь своих либеральных взглядов, а Малькольму вечно не хватало терпения… Мы спорили с утра до вечера, но мне казалось, что ему это нравится.

— По-вашему, Зина могла быть более уступчивой? — поинтересовался я.

— Ну уж нет. Она и уступчивость несовместимы. В лаборатории ее все считали самоуверенной и дерзкой. Разговаривала с профессионалами так, будто была им ровней. — Салли отодвинула от себя тарелку. — Вы можете обвинить в снобизме и меня, но это факт: конторская крыса Зина вела себя как доктор наук. Вмешивалась в разговоры, не представляя даже сути того, что слышала, но с каким видом! Уже это достаточно характеризует ее потуги казаться интеллектуалкой. И все же что-то в ней очаровало Малькольма, — ресницы Салли дрогнули.

— Она привлекательна?

— Мужчина мог бы назвать Зину хорошенькой. В некотором смысле. Фигура у нее действительно неплоха. Встретите — сами увидите.

— Где ее можно отыскать?

— Малькольм говорил, что она работает в книжном магазине, который называется «Спазм». Интересное заведение, как он отзывался о нем.

— Опять проволока в неподходящих местах? — хмыкнул Майло.

— Может быть. Звучит-то как — «Спазм».

— Из лаборатории Зину уволили?

— Малькольм сказал, что она ушла сама.

— Почему, как, по-вашему?

— Понятия не имею. Меня мало интересует ее рабочая биография. Я рада, что она ушла, и это все. У меня была надежда, что если Зина уберется из лаборатории, то мы с Малькольмом опять сможем быть вместе.

— Она присутствовала на похоронах?

— Не было никаких похорон. Родители настояли на том, чтобы тело Малькольма отправили к ним, и кремировали его. Опять-таки, вы считаете мое мнение предвзятым, но от правды не уйти: она вцепилась в него своими когтями, и его не стало. Без всякой разумной причины.

— Детектив Коннор упоминала о каком-то клубе интеллектуалов, куда Зина его привела, — невзначай бросил я.

— «Мета». Клуб для тех, кто считает «Менсу» прибежищем простаков. Малькольм отправился на одно из заседаний вместе с Зиной и вступил в члены клуба. Сказал, что был в восторге, несмотря на посредственную еду и дешевое вино. По мне, это кучка неудачников, собирающихся для того чтобы утешать друг друга комплиментами.

— Что же Малькольму могло там понравиться?

— Он говорил, ему приятно общаться с людьми, у которых мозги устроены так же, как у него. Не знаю, насколько эти умники разборчивы — ведь Зина тоже числилась членом клуба! — Салли провела рукой по пышным волосам. — Я была бы рада, если бы все же кто-то занялся этим делом. Стоило родителям Малькольма настоять, и расследование началось бы раньше, но они не захотели ворошить прошлое.

— Как-то необычно для родителей, — заметил Майло. — Они всегда отказываются поверить в самоубийство.

— Вы не знаете его родителей. Оба — профессора физики в Принстоне. Дадли и Анабелла Понсико. Он занимается механикой, она — элементарными частицами. Гении. Сестра Малькольма ведет исследования по физической химии в Массачусетском технологическом институте, а брат — математик в Мичигане. В семье трагедия, а они ни слова. Все заняты расчетами.

— Вы видели их?

— Один раз, на прошлогоднее Рождество. Приезжало все семейство, и мы в полном молчании отобедали с ними в гостинице. После смерти Малькольма я разговаривала с отцом, он сказал, что пусть все остается как есть, поскольку его сын всегда был человеком настроения.

— Человеком настроения, — повторил я.

— Чудаком. Англичанин, чего вы хотите. Может быть, прошло слишком мало времени, и им тошно было думать о каких-либо интригах. Это я, наверное, оказалась не слишком чувствительной.

Дело Понсико я прочитал сегодня утром. Петра Коннор говорила с обоими родителями по телефону. И отец и мать были убиты горем, но сказали лишь, что Малькольм никогда не совершал поспешных поступков, хотя очень зависел от перепадов настроения и в пятнадцатилетнем возрасте прошел годичный курс психотерапии, чтобы избавиться от депрессии и нормально спать по ночам.

С Салли он этим не поделился.

— Кто-нибудь еще в вашей лаборатории является членом «Меты»? — спросил Майло.

— Не знаю. А что?

— Вы подозреваете Зину, и нам хотелось бы узнать о ней побольше.

— Я рассказала вам все. Не желаете взглянуть на фотографию Малькольма?

Не дожидаясь ответа, Салли вынула из сумочки цветной снимок, на котором она стояла рядом с рыжеволосым молодым человеком среди кустов роз. Короткое белое платье без рукавов, широкополая соломенная шляпа, солнечные очки. Правая рука покоится на его талии. Понсико — высокий, узкоплечий и чуть полноватый. Курчавые волосы начали заметно редеть, небольшая бородка — как у Линкольна, без усов. Одет он был в красную спортивную майку и коричневые брюки с той небрежностью, которая говорила об отсутствии привычки часто смотреть в зеркало. Салли в объектив улыбалась, Малькольм хранил невозмутимость.

— Это когда мы с ним ходили в хантингтонскую библиотеку посмотреть на коллекцию научной переписки Томаса Джефферсона.

— А буквы DVLL на экране его компьютера, — Майло вернул ей снимок, — вам ни о чем не говорят?

— Наверное, какая-нибудь дьявольщина, которую вывела на дисплей она. Зина просто обожает такие вещи.

— Увлекается сатанизмом?

— Меня бы это не удивило — украла его у меня, вовлекла черт знает во что, а в результате — смерть. Я не страдаю паранойей, господа, однако факты и сами по себе достаточно красноречивы. Спросите любого, кто меня знает — вам скажут, что я человек уравновешенный, рациональный и заслуживающий доверия. В этом, по-видимому, и заключалась проблема — я была слишком рациональной. Мне бы заорать, устроить скандал, когда она стала прибирать Малькольма к рукам, может, он и понял бы, что я по отношению к нему испытывала. Дай я волю чувствам, может, он был бы сейчас жив.

Глава 34

Поблагодарив нас за внимание, с которым мы ее слушали, Салли Брэнч накинула халат и ушла.

— Бедная женщина, — сказал я.

— Очень много в ней аду, — отозвался Майло. — А у Понсико были такие проблемы с настроением, что даже родители не удивились его самоубийству. Если бы не DVLL и раскопанная тобой статья про «Мету», я бы ни секунды больше на это дело не потратил.

— Кое-что мы все-таки имеем, Майло. С одной стороны дети с задержкой умственного развития, с другой — молодой гений. Гений без капли сочувствия к тем, у кого не в порядке с генетикой. Единственное, на мой взгляд, связующее звено между его смертью и нашими убийствами — это то, что, узнав в «Мете» о чем-то, Понсико стал представлять собой опасность. Киллер слишком подробно разглагольствовал о своих планах, а презрение Понсико к ущербным не простиралось до готовности пойти на убийство.

— Доктор Брэнч убеждена, что убийца — Зина, но Зина слишком миниатюрна для этого, а та часть рассказа Салли, где она говорит про удар со спины, — чистый бред. Конечно, удар головой причинил бы Понсико боль, но крупному парню его типа не составило бы труда справиться с маленькой женщиной. Так что если он был убит, то кем-то посолиднее. Как и наши подростки.

— Предположим, Зина была вместе с приятелем?

— Команда убийц? Все возможно; мы сейчас купаемся в океане фантазии, но пока, кроме жуткой ревности одной дамы к другой, я тут ничего не вижу. Хотя не исключаю, что в дальнейшем Зина может быть нам полезна.

— В качестве ключа к дверям «Меты».

Майло кивнул.

— Ну а между делом давай посмотрим на успехи нашего израильского друга.

* * *

При свете дня дом, в котором жил Шарави, выглядел ветхим и запущенным. Хозяин, открывший нам дверь с чашкой чая в руке, был гладко выбрит и аккуратно одет. Я вдруг осознал, что сам так и не побрился.

Шарави внимательным взглядом осмотрел улицу и предложил нам войти.

— Чаю не хотите?

— Нет, спасибо, — ответил Майло. — Надеюсь, компьютер работает?

Мы прошли в заднюю комнату. По темному экрану компьютера медленно кружился розовый шестигранник — машина отдыхала. Даниэл поставил перед столом два складных стула. Бархатные мешочки с талисманами исчезли.

Майло вручил ему копию статьи Фэрли Санджера и кратко сообщил об обстоятельствах смерти Малькольма Понсико.

Придвинув клавиатуру, Даниэл заработал правой рукой с такой скоростью, которую я и представить себе не мог. Искалеченная кисть неподвижно лежала на колене.

На дисплее один банк данных сменялся другим без всякого результата.

— Если они и совершили что-либо противозаконное, то правоохранительным органам ничего об этом не известно. Попробую проверить науку.

Набранное ключевое слово — Мета — вытащило на экран сотни абсолютно ненужных нам понятий: мета-анализ в философии, формулы химических соединений, ссыпки на метаболизм, металлургию и метаморфозы. Когда вся эта абракадабра закончилась, Шарави произнес:

— Остается Интернет. Он, правда, превратился в международную корзину для мусора, но попробовать стоит.

— Попробуй сначала телефон, — предложил Майло. — Информационную службу по Нью-Йорку. Просто скажи им — Мета.

— Неплохая идея. — Шарави улыбнулся и набрал 212. — Опять пусто.

— Может быть, — сказал я, — после скандала вокруг статьи Санджера клуб распущен?

— Может, — согласился Даниэл. — Хотя негодование толпы тоже в состоянии поддать жару и активизировать их деятельность. Ну ладно, нырну в Интернет.

Набрав пароль, он вошел в такую область сети, о существовании которой я и не подозревал. Никакой изящной графики, никаких окон — только слепяще-черные буквы на белом экране.

Несколько секунд Шарави просидел без движений, даже не моргал.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, Р. ВАН РЕЙН, — замигали наконец на экране буквы.

Так звали Рембрандта. Интересно, это израильская полиция выбрала ему кличку, или же он сам возомнил себя мастером кисти?

Коричневые пальцы запорхали над клавишами, и через мгновение на нас обрушилась новая лавина информации: энтомолог из Парижа исследует жизнедеятельность личинки метацеркарии, хилер в Окленде обещает избавить от болей в запястье — метакарпусе на латыни.

Через двадцать минут свистопляска на экране закончилась.

— Ваши предложения? — повернулся к нам Шарави.

— Попробуй «Менсу», — сказал Майло. — Между двумя группировками существует соперничество, если не вражда. Вдруг кто-нибудь из адептов «Менсы» захотел выплеснуть свои эмоции.

Даниэл перебрал клавиши.

— «Менсы» хватает.

Страница сменялась страницей: время и места заседаний в отделениях по всему миру, прочие имеющие отношение к клубу данные.

Подобная организация в Лондоне, именующая себя «Лайми-Скампогз», оживленно обсуждает по Интернету свои дела. У всех членов клички типа Смышленого Дитяти, Сладкой Малышки, Буйвола Боба. Болтают о «невыносимых панках», «крепком кофе и диалектике», «аргументах из преисподней», щенках афганской борзой и прочем в том же роде.

Замелькали строки на других языках. Шарави, похоже, считывал и их.

— Что это такое? — Майло ткнул пальцем в экран.

— Дублинская «Менса», это по-гэльски.

Даниэл продолжал прокручивать страницы.

Торговец недвижимостью из Висконсина, хвастаясь членством в «Менсе», предлагает свои услуги.

То же самое делают менеджер отдела в Чикаго, дантист во Флориде, инженер-электронщик в Токио и сотни других в десятках городов мира.

Безработица не обходит стороной даже профессионалов.

Начался раздел «ИЗМЕРЕНИЕ УРОВНЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ». Несколько авторов, все — мужчины, представляют вопросники для тестирования типа того, что публикуют журналы под рубрикой «Познай самого себя». Почти все заверяют пользователя в «высочайшей объективности оценки ответов на вопросы, справиться с которыми под силу лишь самым изощренным умам». Ниже шли показатели:

Коэффициент интеллекта Роберта…

Коэффициент интеллекта Хорэса…

Коэффициент интеллекта Кейта…

Коэффициент интеллекта Чарлза…

На некоторых страницах текст был украшен портретами Альберта Эйнштейна.

Мигали буквы: ЩЕЛКНИТЕ МЫШЬЮ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ УВИДЕТЬ ОЧКИ.

Шарави так и сделал; в графах против имен появились маленькие звездочки — более чем по сто семьдесят очков у Роберта и Хорэса, у Кейта и Чарлза…

— До чего же они все умненькие, — проговорил Даниэл, — и времени свободного у них навалом.

— Победители, — добавил Майло. — Клуб чемпионов.

Все с тем же нулевым результатом Шарави прокрутил еще несколько страниц.

— Эпоха информации. — Майло вздохнул. — И долго вот так приходится сидеть?

— Все меньше и меньше, — ответил Даниэл. — Когда Интернет только начинался, он был намного более эффективным средством добыть данные. Контакты профессоров, научные отчеты, корреспонденция различных агентств. Теперь же по сети можно бродить сутками и не обнаружить ничего нужного. Интернет превратился в огромную гостиную, где одинокий человек находит общение с себе подобными. — Он повернулся ко мне. — Полагаю, такая цель и ставилась, а, доктор?

— Вперед, вперед, Даниэл, — не дал ему пофилософствовать Майло.

Через два часа мы вернулись в исходную точку. Пустота.

— DVLL вы уже смотрели? — спросил я Шарави.

— Да, как и справки о всех экстремистских группах. Боюсь, что мы не продвинулись ни на шаг.

— А если ввести другое слово, — предложил я. — Гальтон стерилизация, евгеника, эвтаназия.

Негромко зашелестели клавиши.

* * *

Стерилизация принесла больше инструкций по способам сохранения пищевых продуктов, чем сведений об операциях по удалению половых желез, а раздел евгеники оказался полон объявлений следующего рода: «Настоящим предоставляю на публичное рассмотрение генетическую структуру моей цепочки ДНК. Дамы, заинтересованные в получении качественных нуклеопротеинов, сердечно приглашаются для личного ознакомления с более подробной информацией».

Страницу за страницей принтер выплевывал всю эту чушь, и Шарави молча отправлял бумагу в корзину. Время от времени Майло доставал листок-другой, пробегал его взглядом и бросал обратно.

В половине шестого он заявил:

— Хватит. Эти супермены из «Меты» явно не хотят высовываться.

— Вместо того чтобы просто сидеть, мы могли бы действовать, — сказал Шарави. — Послать по электронной почте запросы о «Мете» в какие-нибудь еще базы данных и посмотреть, что из этого выйдет.

— Ты абсолютно уверен, что тебя не вычислят? — поинтересовался Майло.

— Нет. Правда, я регулярно меняю пароли и адреса, но кто его знает.

— В таком случае я против. Рано. Незачем их тревожить.

— Своим звонком в «Менсу» я уже сделал это. — Я рассказал об оставленном на автоответчике послании.

— Неважно, — бросил Майло, но мне было ясно, что он недоволен — я поступил как любитель. — Другие соображения есть? — повернулся он к Даниэлу.

— Самоубийство Понсико. Несмотря на недостаток информации, выглядит оно необычно. Начнем с яда — обычно им пользуются женщины, разве не так?

— Понсико — ученый.

— Именно. А из этого вытекает: он знал, что делает. Хлорид калия действительно вызывает смерть быструю, но далеко не безболезненную — внезапная сердечная аритмия, затем сильнейший приступ. При исполнении смертного приговора осужденному вводится пентотал натрия в качестве транквилизатора и, не помню какой, бромид для остановки дыхания. Понсико мог бы выбрать смерть попроще.

— А вдруг он хотел наказать себя? — спросил Майло, — Решил, что заслуживает смерти жестокой и необычной.

— Чувство вины? — Я вспомнил о Нолане. — В связи с чем?

— Скажем, он принимал участие в чем-то на самом деле омерзительном, к примеру, в наших убийствах или еще чем-нибудь подобном. А может, впал в депрессию, прямо в лаборатории, и под рукой оказался яд. Даже при том, что он доставил себе больше мучений, чем мог бы, смерть все равно была относительно быстрой и, я бы сказал, эстетичной. Это намного лучше того, что мне приходилось видеть. Не так ли, суперинтендант?

— Даниэл, — поправил Майло Шарави. — Ненависть к самому себе иногда творит удивительные вещи. Но… не мешало бы узнать об этом молодом человеке поподробнее.

— Я позвоню его родителям, — решил Майло. — Этим профессорам из Принстона. Поговорю с коллегами по лаборатории.

— Лаборатория занимается биомедициной?

— Исследованиями кожи. Понсико работал над ее пересадкой. А что, ты видишь тут какую-то связь?

— Нет. Хотя, если предположить неудачливого пациента, у которого… Нет, вряд ли — в таком случае отравили бы хирурга, а не ученого-экспериментатора. Больше мне в голову ничего не приходит. — Даниэл допил чай и поставил чашку на стол. — В Нью-Йорке у меня есть неплохие источники информации. Если «Мета» все же существует, они смогли бы отыскать ее. Кроме того, имеется возможность подключиться к телефону Зины Ламберт…

— Забудь об этом. Против нее у нас ничего нет, так что нам не дадут разрешения на прослушивание. Да даже если Зина и связана с чем-то таким, мне вовсе не хочется насторожить их и порвать всю цепочку.

— Дельное соображение.

— Говорю тебе серьезно.

— Я понимаю.

— Зина работает в книжном магазине «Спазм», — напомнил я. — Достаточно странное название, очень может быть, что и клиенты туда заходят странные. Вполне вероятно, там есть для них нечто вроде доски объявлений, где «Мета» оставляет свои сообщения для членов клуба.

— Вместо телефона используют для оповещения магазин? — уточнил Майло.

— Неприметное заведение для избранной публики. Хотите, загляну туда, осмотрюсь? — предложил я.

— Надо подумать. — Майло потер щеку. — Необходимо извлекать максимум из всего того, что мы делаем.

Шарави встал, потянулся, расслабленно помахивая изуродованной рукой.

— Пойду приготовлю еще чаю. Вы не откажетесь? У меня свежая мята, обнаружил целые заросли за домом.

— С удовольствием, — поблагодарил я.

Он вышел, и Майло кивнул на компьютер:

— Каков вопрос, таков и ответ — все мусор… Ты похож на Арафата, Алекс, со своей щетиной, настоящий дикобраз.

— С утра помчался в библиотеку, не было времени побриться.

— Так зарости за полдня? Опять принимаешь тестостерон?

Ухмыльнувшись, я продемонстрировал ему бицепс. Майло устало улыбнулся.

С подносом в руке вошел Даниэл. По комнате разлился тонкий аромат мяты. Я сделал глоток и набрал номер своего офиса.

— Привет, док. В самый раз — вам уже звонил клиент. Некто Лорин Буковски из… похоже, «Менсы». Хотя ему требовался Эл. Секретарша, она у нас новенькая, пыталась его поправить, но он настаивал, что вы — Эл. Странные у нас пациенты, доктор Делавэр, но, в конце концов, это ваше дело.

— Именно так. Что сказал мистер Буковски?

— Дайте-ка взгляну на записку, у новенькой отвратительный почерк… вроде бы он был… нет-нет, он не имеет ничего общего с «Мелой» или «Метой», кажется, так… в любом случае он не хочет иметь дела с «Мелой» или как там… м-м, но если ваш… простите, доктор, здесь не слишком вежливо.

— Дальше, дальше, Джойс.

— Если ваш дурной вкус толкает вас к… не пойму, братанию… с идиотами… ступайте в какой-то «Спазмик»… но адреса не оставил. Даже для нас это странно, доктор.

— Все?

— Сказал, чтобы больше не звонили, вы ему не интересны. Какая наглость, а?

— Ужасная. Но может, у него были на то свои причины?

* * *

— Довольно резкие суждения, — проговорил Майло, записав имя звонившего.

— Теперь кому-то стало ясно, что мы разыскиваем «Мету». Прости, Майло.

— Зато теперь мы знаем, что книжная лавка заслуживает внимания. — Он повернулся к Шарави. — Как насчет того, чтобы прощупать этого Буковски и мисс Ламберт по твоим нелегальным каналам?

Даниэл поставил кружку с чаем на стол и придвинул к себе клавиатуру. Через секунды на экране появилась строчка: «Лорин А. Буковски, проживает в Лос-Анджелесе, на Коринф-авеню, 90064».

— Вест-сайд, — заметил Майло. — В шаге от полицейского участка. Можем нанести ему визит.

— Так когда мне отправляться в «Спазм»?

— Подожди, сначала я хочу проверить Буковски.

— Если он сообщит что-нибудь интересное, — заметил Шарави, — то поход доктора в книжный магазин может оказаться более результативным.

— То есть?

— Если «Мета» до сих пор проводит свои заседания, почему бы не поприсутствовать на одном из них? Доктор наук — прекрасная кандидатура. Алекс может сделать вид, что…

— Выбрось это из головы, — категорично заявил Майло.

— Как скажешь. — Шарави кивнул.

— И не вздумай сунуться туда сам, суперинтевдант.

— Я? — Даниэл улыбнулся. — Внешность не соответствует.

— Это относится и к твоим людям.

— Моим людям?

— Как я уже сказал: забудь. Никаких шпионских операций у меня за спиной.

— Как скажешь.

— Как скажешь? Так просто?

— Так просто.

Проговорив эту фразу почти шепотом, израильтянин впервые выказал какие-то эмоции: золотистые глаза чуть сузились, около рта пролегла едва заметная складка.

— Я прилагаю все усилия, чтобы помочь, — мягко проговорил он.

— А я по натуре скептик и пессимист, — отозвался Майло. — Меня настораживает, когда все идет слишком гладко.

Стиснутые челюсти Шарави разжались, на губах появилась механическая, как по нажатию клавиши, улыбка.

— Я опять усложняю твою жизнь, Майло?

— Зачем ломать ход событий?

— Мне нужно что-нибудь съесть. — Даниэл покачал головой.

Он покинул комнату, и Майло рассеянно ткнул большим пальцем в сторону корзины для бумаг.

— Постараюсь переговорить с Буковски сегодня же. И позвоню родителям Понсико. Хотелось бы надеяться, что его самоубийство не уводит нас в сторону.

Он поднялся, заходил по комнате. В маленьком домике было хорошо слышно, как Шарави возится на кухне.

— Если бы я сходил в магазин, стало бы ясно, как вести себя с мадам Ламберт. Может, удастся вытянуть у нее что-нибудь о «Мете».

— Алекс…

— Самым непринужденным образом. Допустим, киллер — один из «Меты», но это еще не превращает всю их контору в сборище убийц. На заседании я смог бы увидеть их всех и…

— Оставь эту затею, Алекс.

— Почему?

— А как ты думаешь?

— Потому что ее предложил Шарави?

Майло развел руками.

— На редкость неудачный ответ. Десять штрафных очков.

— Эй, Майло, я говорю совершенно искренне.

— Послушай, — он опустил вздернутые плечи, рассмеялся, — я хочу обезопасить тебя, а ты лезешь на рожон. По-твоему, это очень остроумно — сунуть свой нос в гнездо высокомерных снобов, один из которых может оказаться серийным убийцей?

— Не думаю, что присутствие на одном-единственном собрании членов клуба представляет для меня какую-либо опасность.

Майло не произнес ни слова.

— К тому же, сдается мне, присутствие Шарави беспокоит тебя настолько, что вместе с водой ты готов выплеснуть и ребенка, — продолжал я.

— Здорово. — Он энергично растер щеки. — С одной стороны он, с другой — ты… Убежден, что он и тут напихал своих микрофонов.

— О'кей, молчу. Извини.

Майло скорчил гримасу. Улыбнулся. Захохотал, принявшись кружить по комнате.

— Чем я здесь занимаюсь? Для чего? Да, да, ты прав — мне противно иметь с ним дело. Не люблю, когда в кучу собираются… слишком много законников. — Он замахал в воздухе руками, подобно человеку, плывущему брассом. — Задыхаюсь, мне душно, как под сотней одеял.

— Понимаю. Но их будет еще больше, если мы не найдем ничего нового по убийствам.

— Что же ты предлагаешь? Любовь через силу?

— Для твоего собственного блага, мой мальчик.

— А теперь уже вам, доктор Касторка, хочется сыграть в Джеймса Бонда. Пару дней общения с мистером Моссадом, и у вас руки зачесались по ручке-пистолету и фотоаппарату в зажигалке.

— Угадал. Агент ноль-ноль-псих. Лицензия на интерпретацию.

С сандвичем на дешевой пластиковой тарелке вернулся Шарави. Кусочек тунца и листик салата на пластинке хлеба. Очень тоненький кусочек тунца. Тарелку Шарави поставил рядом с телефонами. По лицу было видно, что никакого аппетита у него нет.

— Здесь есть два полицейских сканера. Тот, что на кухне, был включен. Минуту назад по одному из ваших рабочих каналов прошло сообщение: детективы центрального отдела убийств вызваны к мертвому телу, обнаруженному в переулке, с ножевыми ранениями. Сто восемьдесят седьмая статья. К нам, похоже, отношения не имеет, но рядом с трупом нашли белую тросточку, с какой ходят слепые. Мне показалось, что вам следует знать об этом.

Взяв с тарелки сандвич, Шарави решительно впился в него зубами.

Глава 35

Сквозь щель меж штор гостиной Даниэл смотрел, как двое, сев в машину, отъехали от дома.

Скептик и пессимист.

На это и можно будет сослаться.

В течение всего разговора он сохранял на лице предупредительно-вежливое выражение. Впитывал в себя информацию, почти никакой не давая взамен.

Понял ли это Делавэр?

Он держал себя вполне доброжелательно, но, имея дело с психоаналитиком, ни в чем нельзя быть уверенным.

Еще один разговор. Сколько их приходилось вести на протяжении многих лет, испытывая в конце одно и то же ощущение безысходности.

Как и Стерджис, Даниэл предпочитал работать в одиночку.

Как и Стерджису, удавалось ему это очень редко.

Приходится натягивать маску дружелюбия и лояльности, горя, как и Стерджис, желанием послать всех к черту.

Убитые дети…

Нечасто ему случалось проявлять свои чувства, даже при Лауре он старался избегать этого.

Дауда и его жену он оплакивал дважды, оба раза в темном и прохладном углу маленькой, похожей на пещеру пустой синагоги, что неподалеку от рынка Махане Иегуда. Пустой, так как он выбирал такое время, когда между утренней shaharit и послеобеденной minhah в храме никого не было.

Прочитывал несколько псалмов и возвращался вечером домой, к Лауре и детям, стерев с лица всякие следы переживаний и боли.

К чему ранить еще и их?

Возмездие не найдет вифлеемских палачей.

Во всяком случае, в этом мире.

А теперь это. Айрит и другие. Плюс, наверное, еще слепой. Да есть ли предел человеческой мерзости?

Куда приведет ниточка от «Меты»? Скорее всего, опять в тупик.

Человек рыщет по пустынным пескам, роет скважины, надеясь на фонтан нефти…

Похоже, у них со Стерджисом весьма близкие позиции: эй, парни, давайте-ка сколотим объединенную группу! Такие создаются, когда в жилых кварталах гремит взрыв или тайный агент получает удар ножом в переулках Старого города.

Вот сидят они со Стерджисом друг против друга — каждый сомневаясь в своем собеседнике. А между ними — Делавэр, этот… как бы его назвать… посредник.

Стерджис недовольно бормочет. Этакий медведь, увалень с дурными манерами. Но голова соображает.

А ведь сначала Зев Кармели был о нем другого мнения.

Как и большинство дипломатов, Кармели не умел прощать. Вынужденный постоянно играть в сдержанность и вежливость, по сути своей Зев являлся законченным, убежденным мизантропом.

Даниэл хорошо помнит его звонок.

— Догадайся, кого они мне подсунули, Шарави. Гомосексуалиста.

Сидя в задней комнате посольства в Нью-Йорке, Даниэл молча слушал по телефону жалобы Кармели на «идиотов из Лос-Анджелеса».

— Гомосексуалиста, — повторил он. — Мне плевать, с кем он трахается, но иметь дело с изгоем? Как же он сможет работать? Я просил лучшего детектива, и вот кого они мне дали.

— Думаешь, от тебя отмахнулись?

— А что думаешь ты? Ну и город, Шарави. Кругом сплошные кланы, и все ненавидят друг друга. Как в Бейруте.

Или Иерусалиме, подумал Даниэл.

— Может, он действительно лучший, Зев. Стоит сначала хотя бы посмотреть на него.

Молчание.

— И это говоришь ты? Носишь ермолку и готов оправдать даже такое?

— Если у него лучшие показатели и достаточный опыт, то выбор правилен.

— Я поражаюсь, Шарави.

— Чему?

— Подобной терпимости. Для ортодокса уж больно нетипично.

Даниэл не ответил.

— Ладно, — сказал Кармели. — Я звоню вот зачем: приедешь сюда, посмотришь сам все как следует. Если решишь, чтобы он остался, так и будет. Но ответственность полностью на тебе.

В трубке послышались гудки.

Бедный Зев.

Давным-давно они оба были студентами университета. Двадцатипятилетний Даниэл с тремя годами военной службы, и Зев, моложе и неопытнее — он оказался одним из немногих умников, чьи высокие баллы и семейные связи позволили избежать тягот армейской жизни. Уже тогда Зев проявлял серьезность своих намерений и изрядное честолюбие. С ним можно было разговаривать, даже спорить. Но не больше.

Потерять дочь.

Но Даниэл и сам — отец.

Зеву можно простить все.

* * *

Доев в одиночестве сандвич, напоминавший по вкусу сухие опилки, Даниэл позвонил в Нью-Йорк знакомому адвокату, который половиной своего дохода был обязан посольству, и попросил его без ненужного шума навести справки о «Мете» и его коллеге Фэрли Санджере, авторе статьи о том, что ущербные люди — не люди.

Два последующих часа, проведенных у компьютера, не дали ничего, кроме тупой, тянущей боли в руке. Лучезапястный сустав. Хирург в полицейском госпитале предупреждал: «Вы можете потерять обе руки. Будьте бережнее к себе, не перенапрягайтесь».

Совет специалиста. Даниэл едва подавил желание расхохотаться и вышел из кабинета, пытаясь представить себя безруким.

В восемь вечера он отправился в кошерный магазин на Пико-стрит запастись продовольствием — в ермолке, чтобы не выделяться из толпы покупателей. Услышав традиционный шалом от женщины у кассы, Шарави сразу почувствовал себя лучше, почти как дома.

По возвращении, около десяти, он позвонил в Иерусалим Лауре.

— Я так ждала твоего звонка, милый. С детьми поговоришь?

Сердце заныло.

Глава 36

— Тело в мешке и готово к отправке, — сообщил детектив из Управления. — Обычная бездумная поножовщина.

Его звали Боб Пирс — лет пятидесяти, с тяжелой нижней челюстью, животиком и растрепанными седыми волосами, в голосе — заметный чикагский акцент. По дороге Майло рассказал мне, что одно время Пирс считался среди лучших, но теперь, за два месяца до пенсии, его мысли занимал только собственный домик в Айдахо.

Этим вечером, несмотря на смиренно-отсутствующий вид, пальцы Пирса нервно бегали по борту пиджака — то сминая его, то расправляя образовывавшиеся складки.

Втроем мы стояли на Четвертой улице, глядя на работу оперативной группы, залившей место убийства светом переносных ламп, которые бросали на стены соседних домов уродливо-бесформенные тени. По улице полз отвратительный запах гниющих отбросов.

— Ты сегодня один, Боб? — спросил Майло.

— Брюс подхватил грипп. А тебе что вдруг приспичило приехать?

— Повесили старое дело, интересуюсь теперь всеми жертвами с умственными или физическими недостатками.

— У этого они явно имелись. Коронер заявил, что глаза мужчине были просто ни к чему — полностью атрофированная склера или что-то такое. Вероятно, родился слепым. Твои жертвы — черные?

— Нет.

— А он из них.

— Документы при нем были?

— Куча. — Пирс вытащил блокнот. — Медицинская карточка, радом с телом еще несколько бумаг и пустой кошелек. — Он надел очки. — Мелвин Майерс, чернокожий, мужской пол, двадцать пять лет, жил на Стокер-авеню.

— Стокер — это где-то в районе Криншо, — заметил Майло.

— Не знаю, что он делал здесь, но один из наших парней сказал, что рядом находится школа для неполноценных — на соседней улице, за оптовым магазином одежды. Завтра выясню, был ли Майерс в числе слушателей.

— Как все произошло?

— Шел по переулку, кто-то сзади нанес ему десяток ударов огромным ножом в спину, а потом столько же — в грудь.

— Переусердствовал.

— Пожалуй. — Пальцы его забегали еще проворнее. — Можешь себе представить — ведь он ничего не видел, только чувствовал удары. Вот тебе так называемая наша цивилизация, в которой все мы как бы живем.

Последние слова были обращены ко мне, вместе со взглядом, где сквозило явное пренебрежение. Вызвала ли его моя неопрятная щетина или же причиной послужило то, что Майло представил меня своим консультантом?

— Можешь предположить время убийства? — спросил Майло.

— Ближе к вечеру. Медик говорит, что тело было еще теплым.

— Кто его обнаружил?

— Одна из патрульных машин. Проезжали мимо и заметили ногу, торчавшую из-за помойного ящика. Сначала подумали, что заснул какой-то пьянчужка, ну и решили разбудить его.

— Ближе к вечеру. Когда люди еще работают. Довольно рискованно.

— Брось. Если ты безмозглый психопат, то при чем здесь риск? К тому же ему удалось скрыться. — Пирс нахмурился. — Видишь ли, на этой улочке даже в рабочее время совсем тихо, большинство зданий здесь пустует. А люди, что работают в округе, избегают этого места, потому как одно время тут торговали наркотиками, крэком. Сюда наведываются только уборщики, чтобы забрать мусор.

Майло посмотрел вдоль улицы.

— Ящики обеспечивают неплохое укрытие.

— Да уж. Выстроились один за другим, как на параде. Напоминают мне игрушечные домики.

— Но теперь торговли уже нет?

— Во всяком случае, на этой неделе нет. Полиция получила распоряжение сверху: мэр потребовал пару-тройку громких дел, чтобы под их предлогом еще раз попытаться навести порядок, сделать вид, что мы живем в приличном городе. Управление приказало убрать к чертям наркотики с улиц, но без привлечения дополнительного персонала и машин. Лицемеры. Получается, что, когда патруль проезжает по одной улице, торговцы спокойно переходят на параллельную. Игра в кошки-мышки.

— Как часто появляется патруль?

— Несколько раз в день. — Пирс вытащил полоску мятной жвачки. — К бедному мистеру Майерсу они опоздали. Для слепого заблудиться в таком месте…

— Заблудиться?

— А что же еще? Если только он сам не был клиентом и просто не знал, что его благодетели находятся сегодня в паре кварталов отсюда. Но поскольку доказательств этому у нас никаких, я считаю, что он заблудился.

— Мне всегда казалось, что у слепых хорошо развито чувство ориентации в пространстве, — заметил Майло. — Тем более если он посещал эту школу и знал район. Мог бы быть и поосторожнее.

— Что на это сказать? — Пирс вновь смерил меня взглядом.

Помощники коронера взвалили черный пластиковый мешок на носилки с колесиками и покатили их по растрескавшемуся асфальту к стоявшему неподалеку фургону с урчащим двигателем.

— А вы, значит, консультируете? — обратился ко мне Пирс. — У меня дочка учится в университете, мечтает стать психиатром и работать с детьми.

Голос Майло заставил нас обоих повернуть головы. Миновав фургон коронера, он стоял склонившись за огромным помойным ящиком в дальнем конце улицы.

— В чем дело? — крикнул Пирс, и мы направились к Майло.

На грязном тротуаре неровной меловой линией был обведен контур согнутого, сложенного пополам человеческого тела в окружении ржавых пятен крови.

Символической раной зияла выбоина в асфальте.

Майло указал на стену. Блестящие его глаза светились яростным удовлетворением.

Почерневшая от смога, копоти и зловонных испарений, копившихся десятилетиями, когда-то красная кирпичная стена вся была исписана и разрисована.

Кроме абсурдной мазни я на ней ничего не видел. Пирс — тоже.

— Ну и что? — озадаченно спросил он.

Майло приблизился к стене и ткнул пальцем в самый ее низ, туда, где кирпич встречался с асфальтом.

Туда, где нашел свое последнее изголовье мистер Мелвин Майерс.

Мы с Пирсом подошли вплотную. От контейнера с мусором невыносимо разило.

Палец Майло указывал на четыре белые буквы высотой примерно в половину кирпича.

Выписанные мелом, как и контур на асфальте. Чуть бледнее, пожалуй.

Аккуратные печатные буквы.

DVLL

— И что это значит? — спросил Боб Пирс.

— То, что я добавил тебе проблем, Боб.

Пирс надел очки и выставил вперед нижнюю челюсть, едва не касаясь ею кирпичной стены.

— Как-то несолидно она сделана. Придурки обычно пользуются баллончиками с краской.

— А ей и не нужно держаться вечно, — сказал я. — Суть здесь в том, чтобы сообщить.

Глава 37

Майло рассказал Пирсу детали.

— Разный способ действия, различные районы в каждом отдельном случае, — заключил Пирс. — Подонок, решивший вступить в игру с полицией?

— Так, по крайней мере, это выглядит.

— Кто еще привлечен к расследованию?

— Хукс и Макларен из Юго-западного сектора и Мэнни Альварадо в Ньютоне. Только что мы узнали о новом случае, который совсем не вписывался бы в схему, если бы не DVLL. Это уже в Голливуде, его ведет Петра Коннор, работает у Бишопа.

— Не знаю такой, — буркнул Пирс. — А Бишоп станет все-таки в один прекрасный день боссом. Что же ему не поручили?

— Он в отпуске.

— Так о чем мы сейчас говорим? О координации усилий?

— Пока и координировать-то нечего, — ответил Майло. — Копаем информацию, на сегодняшний день ее очень немного. Горобич и Рамос занимались этим вместе с ФБР, но тоже не добились никакого успеха.

Пирс клацнул зубами. Отличные зубы — дантисту с ним бы стало скучно.

— Что вам требуется от меня здесь?

— Эй, Боб, — Майло присвистнул, — не мне указывать, что ты должен делать.

— Почему бы нет? Жена наставляет меня постоянно, равно как и ее мать. И мои дочери. И все остальные, кого Господь не обделил языком… Ну ладно. Значит, вечером я напишу рапорт по сто восемьдесят седьмой — убийство, совершенное во время ограбления. Потом постараюсь узнать, была ли у мистера Майерса семья. И проверю его на наркотики. Если семья существует, сообщу туда об этом. Если нет — отправлюсь завтра в школу, наведу справки о том, являлся ли он их слушателем, заберу бумаги. — Пирс улыбнулся. — Не дай Бог завязну по горло — придется звонить среди ночи Брюсу. Обрадую его перспективой сесть на дело, когда сам я уже буду забрасывать удочки в Хэйденское озеро, размышляя над тем, кто из моих ближайших соседей окажется тронувшимся арийцем, а кто ненавидит окружающих из принципа, без всякой причины.

— А тебя не слишком ранит, если вечерком я тоже попытаюсь заняться Майерсом? — осведомился Майло. — Проверю по компьютеру, может, загляну в школу.

— Школа закрыта.

— Вдруг у них там есть кто-то на телефоне? Мне нужно удостовериться в том, что он был их слушателем, может, они смогут еще что-то сказать.

Пирс округлил глаза, но выражение лица его при этом не изменилось.

— Ночью? У тебя бессонница?

— Уже который год, Боб.

— Ну-ну, давай, отчего же. Звякни тогда и в семью. А если ты будешь настолько любезен, отведи еще моего пса к ветеринару, пусть тот перетянет ему яйца.

— Брось. Я не собираюсь переходить тебе дорогу.

— Да я в шутку. Делай, что сочтешь нужным. Мне осталось сорок восемь дней, а за этот срок в одиночку такое дело ни за что не раскрутишь. Держи меня в курсе, и все. — Пирс повернулся ко мне лицом. — Вот так работает наша полиция. Будете консультировать?

* * *

— Человеку незнающему надпись не рассмотреть, — сказал я Майло, когда мы отъехали. — Очень личное послание.

Он вывернул руль, направив машину по Шестой улице на запад. Мы мчались по вымершим полутемным закоулкам, где единственными двигающимися фигурами были рабочие, разгружавшие пикапы с товарами у дверей редких магазинчиков.

— Зарезать слепого, инсценировав ограбление, — задумчиво произнес Майло. — Как бы говоря этим: вот какой я умный, зачтите еще одно очко в мою пользу.

Мы выехали на скоростную дорогу.

— По телу что-нибудь удалось определить? — спросил я.

— Нет. Бедняга превратился в фарш.

— Значит, с чистотой и аккуратностью покончено, как и с убийствами из сострадания к жертве. Он набрал необходимый разбег и теперь поддает газу, наращивая не только степень насилия, но и уровень риска. Орудует при свете дня, чуть ли не у всех на виду. Видимо, считает, что руководствуется высокой философией, хотя на самом деле он всего лишь еще один психопат.

— Меня больше волнует его действительно возросшая уверенность в себе, Алекс. У него и мысли нет о том, что мы начинаем понимать ситуацию, а с запретом Кармели на публикации в прессе нам и в самом деле еще труднее его вычислить. Хотя как нам разговаривать с газетчиками? Сказать им, что потенциальной жертвой является любой человек с темной кожей и физическими недостатками? Населению только этого и не хватает.

— Темная кожа, физические недостатки плюс Малькольм Понсико, вступивший в клуб, члены которого не считают инвалидов людьми. Смерть Майерса диктует необходимость присмотреться к «Мете» повнимательнее, Майло. Мы должны использовать преимущество того, что киллеру ничего не известно пока о наших действиях. Я отправлюсь в магазин, посмотрю, нет ли там доски объявлений, заговорю с Зиной. Вдруг удастся оказаться приглашенным на следующее заседание «Меты»?

С приличной скоростью мы пронеслись под эстакадой развязки на Криншо.

— Если Ламберт буквально окажется femme fatale[7], то разговор с ней будет значить куда больше, чем непринужденная светская болтовня, — заметил Майло.

— Femme fatale, — повторил я. — Значит, тебе все же пришлась по вкусу идея команды из мужчины и женщины?

— На данный момент я ничего не отвергаю.

— Такой союз кое-что проясняет и в разнообразии способов действия. Два, по их собственной оценке, гения сошлись вместе, чтобы сыграть партию в шахматы, только на доске вместо точеных фигурок стоят человеческие жизни. Леди выступает в роли приманки, затем внезапно появляется джентльмен и избавляет даму от необходимости заниматься грязной и тяжелой работой. Так когда я должен буду нанести визит в «Спазм»?

— Мне казалось, что ты терпеть не можешь всякие светские сходки.

— Временами меня так и тянет пообщаться.

На Ла-Сьенеге Майло остановил машину у какой-то закусочной, чтобы выпить по чашке кофе, а я успел позвонить Робин, сообщить ей о новом убийстве и предупредить, что вернусь домой поздно.

— О Боже! Опять несчастный ребенок?

— Слепой мужчина.

— Ох, Алекс…

— Прости. Наверное, задержусь.

— Да… конечно. Как это случилось?

— Инсценировано ограбление, — кратко пояснил я.

— Делай то, что считаешь нужным. — В трубке послышался вздох. — Только разбуди меня, когда вернешься. Если я буду спать.

* * *

Майло остановил машину у дома Шарави. Было уже начало двенадцатого. На крыльце нам пришлось ждать, а когда дверь распахнулась, мы увидели Даниэла с красными от усталости глазами. На нем висела просторная белая майка и зеленые спортивные шорты. Проходя мимо, я заметил в его опущенной и прижатой к бедру руке матово блеснувший черный ствол пистолета.

— Пластиковый «глок», — бросил Майло.

— Нет, еще скромнее. — Шарави сунул оружие в карман. — Выходит, слепой тоже был частью игры.

Майло ввел Даниэла в курс последних событий, и мы перешли в комнату с компьютером. Через несколько минут стало известно, что к Мелвину А. Майерсу у полиции никаких претензий не имелось, что большую часть своей жизни он являлся объектом различных социальных программ помощи. Семьи не существовало.

— Попробуем школу, — предложил Майло. — Городской центр профессионального обучения.

К телефону, естественно, никто не подошел, и Шарави минут пять поиграл на клавиатуре, в результате чего обнаружилась двухлетней давности статья в «Лос-Анджелес таймс», посвященная интересовавшему нас учебному заведению. Директором школы в то время была некая Дарлен Гросперрин.

— Слава Богу, не Смит, — проворчал Майло. — Разыщи ее.

Он раскачивался на складном стуле, не осознавая того, что делает это в такт ритмичным движениям здоровой руки Даниэла.

— Вот, пожалуйста. Дарлен Гросперрин, Амхерст-стрит, Брентвуд.

Майло схватил телефонную трубку, набрал 411, пролаял несколько слов и записал в блокнот номер.

— Д. Гросперрин — ни полного имени, ни точного адреса, черт побери. Хотя сколько у нее может быть тезок… Вот вам за вашу исключительность, мисс Гросперрин, ответьте на полночный звонок. — Он принялся тыкать в кнопки.

— Дарлен Гросперрин? С вами говорит детектив Майло Стерджис из Управления полиции, простите за неурочный час… Извините, мадам! Нет-нет, это не по поводу вашей дочери, сожалею, что напугал вас, мэм… Меня интересует один слушатель Центра профессионального обучения, джентльмен по имени Мелвин А. Майерс. Нет, мэм, вот с ним как раз все вовсе не в порядке…

Он положил трубку только через десять минут.

— Был у них одним из лучших, по ее словам. Никакой задержки развития. Майерсом они гордились — печатал на компьютере со скоростью более ста пятидесяти слов в минуту. Должен был закончить курс через несколько месяцев. Она абсолютно уверена — проблем с устройством на работу у Майерса не возникло бы. — Майло по привычке потер лицо. — Новость ошеломила ее. Тоже не представляет себе, что ему могло понадобиться в том переулке. Иногда, перед тем как возвращаться в Криншо, Майерс ужинал неподалеку от школы, но для чего ему там бродить? С тростью в руке он прекрасно ориентировался на улицах.

— Значит, его заманили, — сказал я. — А как с семьей?

— Никого, к счастью для Боба Пирса. После смерти матери Майерс последние пять лет жил один. Она, безусловно, оберегала его, а потом, когда ее не стало, он решил вставать на ноги сам. Сначала ходил на занятия для слепых по методу Брайля, потом подался в Центр профессионального обучения, на полуторагодичный курс работы с компьютерами, где и добился отличных успехов. Жил на Стокер-стрит в муниципальном многоквартирном доме.

Шарави извлек из кармана пистолет и положил его на стол рядом с компьютером.

— Слепой… Пока вас не было, звонил мой агент с Восточного побережья. В Нью-Йорке на «Мету» он не нашел ничего, однако автор статьи в «Пэсфайндере» адвокат Фэрли Санджер до сих пор работает в той же самой фирме на Уолл-стрит. Издатель журнала, дама-аналитик Хедла Крэйнпул, тоже никуда не делась. В суде Санджер не появляется, поскольку, как говорит мой источник, по заказам богатой клиентуры занимается исключительно недвижимостью.

— Какой марки у него машина? — спросил Майло. — Какой шампунь он предпочитает?

— Модифицированный «мерседес», один год пробега. Насчет шампуня обещаю уточнить. И выяснить, пользуется ли он ополаскивателем.

Майло захохотал.

— Машина зарегистрирована в Коннектикуте, — продолжал Даниэл. — У Санджера есть дом в Дарэне и квартира на Восточной шестьдесят девятой улице. Сорок один год, женат, двое детей — сын и дочь, не замечен ни в какой противозаконной деятельности.

— То есть за ним установлено наблюдение.

— На какое-то время. Поинтересовался я и Зиной Ламберт из книжного магазина. За ней тоже не числится ничего криминального. Двадцати восьми лет, живет на Рондо-Виста-стрит в Силверлейке. Магазин находится рядом. Из кредиток у нее «Мастеркард», но пользуется она ею редко. За прошлый год заработала восемнадцать тысяч долларов. — Шарави улыбнулся. — Могу также узнать, чем она моет голову.

— Тоже под наблюдением?

— Не без твоего согласия.

— Как долго ты намерен следить за Санджером?

— Пока будет иметь смысл. Принимая во внимание его веру в то, что люди с физическими или умственными недостатками являются… Подскажите, доктор?

— Лишенной разума плотью. Идея наблюдения неплоха — возможно, он сделает такой шаг, который скажет нам больше о всей группе, как у них на востоке, так и здесь у нас.

— Если речь зашла о побережьях, то нет ли возможности разузнать о поездках мистера Санджера? — спросил Майло. — Юристы крупных клиентов вечно летают по стране — отличное прикрытие.

— Грамотная мысль, — одобрил Шарави. — Займусь этим завтра, когда откроется нью-йоркский офис. Что же касается убийства Майерса, я обзвонил все приличные гостиницы Лос-Анджелеса, проверил, не был ли Санджер в это время здесь. Нет, не был. Хотя ничто не мешает ему разъезжать под другим именем.

— Спасибо за работу. — Майло улыбнулся.

— Что теперь? — пожал плечами Шарави.

— Завтра утром у меня встреча с миссис Гросперрин. Посмотрим, удастся ли выяснить о Майерсе еще что-нибудь и почему из всех слушателей заманить решили именно его.

— Ну, во-первых, видимо, потому, что он был черным. Все наши жертвы, за исключением Понсико, — не англосаксы.

— Расист-евгеник, — бросил Даниэл.

— Одно вытекает из другого. Надеюсь, что из подбора книг в «Спазме» тоже можно будет получить определенную информацию. Вряд ли там торгуют детской литературой. Когда мне лучше отправиться?

Шарави поднял брови.

— Он возомнил себя суперагентом, — пояснил Майло. — А виноват в этом ты.

— Вы собираетесь идти туда под своим именем, доктор?

— У меня не было мысли предъявлять им документы.

— Но иметь что-нибудь с собой было бы неплохо. — Даниэл повернулся к Майло. — Я готов помочь с любыми бумагами.

— Не терпится поиграть в конспирацию?

— Для его же безопасности. Если уж доктору так хочется стать шпионом.

Оба рассуждали обо мне так, будто я отсутствовал.

— Фальшивую бороду клеить уже не придется, — окинул меня оценивающим взглядом Шарави.

Глава 38

Атмосфера в комнате изменилась. Майло с Даниэлом удалось прийти к согласию по нескольким важным пунктам. Прежде всего было признано, что тайная вылазка — штука серьезная. Всем троим предстоит временное разъединение, или диссоциация, как выразился Шарави.

— Речь идет о походе в книжный магазин, — напомнил я.

— Вы можете найти там зацепку, доктор. С самого начала необходима максимальная осторожность.

— То есть?

— Отправляйтесь туда под вымышленным именем, приучите себя к мысли, что вы — не вы, а совершенно другой человек.

— Отлично.

— Да, — вставил Майло, — не забудь заручиться согласием Робин.

— Тебе не кажется, что это несколько…

— Нет, Алекс, не кажется. Скорее всего, дело закончится тем, что ты придешь туда, посмотришь на их дурацкие книжонки и вернешься домой. Даже если удастся как-то зацепиться за «Мету», она тоже может оказаться тупиком — а вдруг они просто спесивые индюки и только? Но мы с Даниэлом прекрасно знаем: полицейская работа на девяносто девять процентов состоит из жуткой тоски, зато один процент приходится на панику в непредвиденных ситуациях. Сейчас мы имеем дело с личностью, которая легко и непринужденно истыкала ножом слепого. — Он повернул голову к Шарави. — Сколько времени тебе понадобится, чтобы обеспечить его фальшивыми документами?

— Полдня. Водительские права, кредитные карточки, сертификат социального страхования. Могу при необходимости раздобыть также одежду и машину.

— Адрес будет указан вымышленный или реальный? — спросил Майло.

— Реальный надежнее. У меня есть на примете один дом в Вэлли, можно будет использовать его, но не составит особого труда отыскать что-нибудь и в городе.

— Только для прикрытия или им и в самом деле можно пользоваться?

— В случае если игра затянется, доктору ничего не стоит переселиться туда.

— Как ты смотришь на такую возможность, Алекс? Готов?

Голос у Майло звучал озабоченно. Я знал, о чем он подумал: последний мой переезд был вынужденным — пришлось бежать от безумца, дотла спалившего дом, в котором я жил.

— Надеюсь, это не долгосрочная перспектива.

— От силы несколько дней, но уж никак не недель, — ответил Майло. — Что у тебя с пациентами?

— Требующих особой заботы сейчас нет. — С отъездом Хелены Дал их и вправду не осталось. Я вновь вспомнил ее брата — еще один интеллектуал покончил с собой.

— А как постоянная клиентура?

— Я всегда могу справиться у секретаря. Пока у меня в основном бумажная работа.

— Хорошо, — сказал Шарави. — На редкость подходящий для дела образ жизни.

Майло нахмурился.

Оба предупредили о том, что во избежание всяких накладок мне необходимо придумать себе такое имя, которое более или менее походило бы на настоящее. Биография тоже не должна разительно отличаться от реальной.

— Нечто вроде психоаналитика, но не практикующего, — сказал Майло. — Незачем оставлять следы.

— Допустим, человек пошел в науку, в теоретическую психологию, но бросил аспирантуру накануне окончания, — предложил я. — Так сказать, ВКД — все, кроме диссертации.

— Почему бросил?

— Проблемы во взаимоотношениях. Для коллег он оказался слишком умен, вот и решили нагадить и выжить. Чутье подсказывает, что «Мете» такой сюжет придется по вкусу.

— С чего это?

— Люди, проводящие время в разговорах и мыслях о том, какие они умные, обычно мало чего достигают в реальной жизни.

Поразмыслив над этой фразой, Майло согласно кивнул.

— Для начала неплохо? — Он посмотрел на Шарави.

— Да, — отозвался тот. — Но вам, доктор, пора оперировать местоимением я, а не он.

— О'кей. Они вынудили меня уйти, потому что испугались направления моих исследований — проблема генетики интеллекта показалась им политически несвоевременной.

— Нет, — запротестовал Майло. — Слишком близко, слишком заманчиво.

— Согласен, — поддержал его Даниэл. — Может, эти люди и не такие умные, как они о себе думают, но они явно не дураки. Вряд ли будет разумным прийти к ним и продемонстрировать абсолютное совпадение взглядов.

— Совершенно верно. По-моему, тебе стоит проявить обычную заинтересованность, а вовсе не бросаться в их объятия. Если дело вообще дойдет до встречи.

— Хорошо. — Я почувствовал, что действительно несколько перегнул палку. — Итак, я — не слишком общительный человек, сторонюсь всяких союзов по интересам и сборищ и вовсе не горю желанием стать членом их клуба… Занимался я… к примеру, вопросом стереотипов в сексе и в детском воспитании. Кое-что подобное было на самом деле, только после того как я ушел в практику, наука отошла на задний план, и публикаций никаких нет. С этой стороны они ко мне не придерутся.

Шарави записал что-то в блокнот.

— Отлично, — сказал Майло, — продолжай.

— А потом кончились средства. Помочь мне не захотели, поскольку я отказался принять их правила игры и…

— Какой игры? — уточнил Даниэл.

— Внутриведомственная интрига. Об этом, кстати, можно будет поговорить даже с их старейшинами.

— И когда же все это имело место?

— Скажем, лет десять назад?

— В каком университете?

— Назовем это независимыми платными курсами — в восьмидесятые их было предостаточно.

— Одобряю, — бросил Даниэл, взглянув на утвердительно кивнувшего Майло. — Я уточню название курсов и подготовлю вам соответствующие бумаги.

— Раз в твоем распоряжении такая классная печатная база, — заметил Майло, — то, может, ты и пачку двадцатидолларовых купюр подготовишь?

Широким взмахом руки Шарави обвел спартанскую обстановку комнаты.

— А откуда у меня, как ты думаешь, деньги на всю эту роскошь?

Майло хмыкнул, но тут же стал серьезным.

— Кстати, о деньгах. На что же вы жили эти годы, мистер Умник-без-диссертации?

— Что скажешь относительно небольшого наследства? Крошечного, как раз на жизнь без особой роскоши? Это явится лишним поводом для неудовлетворенности — я слишком умен, чтобы довольствоваться тем, что имею.

— Вы работаете?

— Нет. Заполняю пустоту будней наукой. Обычный тип лос-анджелесского бездельника.

Оба кивнули.

— Так как же меня зовут? Насколько близко может звучать имя?

— Настолько, чтобы было легко запомнить, — сказал Майло. — Но и не так уж близко, а то по ошибке назовешь настоящее.

— Аллан? Аллан Дел… как-нибудь. Дельвеккьо? За итальянца я сойду.

— Нет, — воспротивился Майло. — Обойдемся без этнической окраски. Им это может прийтись не по вкусу, а потом я не желаю, чтобы ты был вынужден врать о мамочкином рецепте пиццы.

— Тогда Делберт? Делхэм? Просто Делл?

— Аллан Делл? Слишком манерно звучит. Да и чересчур близко.

— Артур Делл? Альберт, Эндрю? Энди?

— Может, Десмонд? — предложил Майло. — Эндрю Десмонд? Смиришься с таким именем?

Я повторил его про себя несколько раз.

— Теперь мне потребуется просторный особняк.

— К сожалению, — заметил Даниэл, — тут есть определенные ограничения.

— Эндрю Десмонд, — повторил Майло. — Восходящая звезда психоанализа. Мистер Восходящая Звезда. Значит, бумаги будут готовы завтра?

— Можно и завтра, но я подождал бы несколько дней.

— Почему?

— Надо дать доктору время вжиться в роль. Да и борода подрастет. Вы носите линзы?

— Нет.

— Хорошо. Я принесу очки без диоптрий, они иногда оказываются удивительно эффективными. И подумайте насчет прически, пусть будет покороче. Ваши локоны несколько… бросаются в глаза.

— Ежик. Робин это понравится, — поддел меня Майло.

— Если вы против…

— Я не против.

Молчание.

— Вот и отлично, — заключил Шарави. — Расскажите о себе подробнее, Эндрю. Начните с детства. — Он взглянул на Майло. — Мне всегда хотелось сказать эту фразу психологу.

Глава 39

Утром я сообщил о нашей беседе Робин. После довольно долгой паузы она сказала:

— И это должен сделать именно ты.

— Если у тебя не будет…

— Не будет. Если бы я тебя остановила, это было бы… Ты уверен, что тебе ничего не угрожает?

— Я всего лишь собираюсь сходить в книжный магазин.

— Бросить взгляд на стеллажи — и только?

— Робин…

— Будь осторожен. — Она сжала мою руку. — Я говорю это скорее для себя — молюсь.

Поцеловав меня, Робин вышла. Я позвонил в свой офис, сообщил, что уезжаю на неделю из города отдохнуть и буду им позванивать.

— Нашли прелестное местечко, мистер Делавэр? — поинтересовалась секретарша.

— Очень уединенный уголок, — ответил я.

* * *

К вечеру позвонил Шарави и сообщил, что в десять может принести мне кое-какие документы.

— Майло знает об этом?

— Я только что разговаривал с ним. Он инструктирует своих коллег по делу Майерса. Сказал, подойдет чуть позже.

— Хорошо.

Звонок в дверь раздался, когда мы с Робин сидели в гостиной и играли в карты, что бывает весьма нечасто. Она поднялась открыть гостю.

Я представил их друг другу. Робин уже знала о вторжении и жучках, тем не менее она с улыбкой протянула Даниэлу руку.

Внизу входной двери хлопнула маленькая дверка для пса. Принюхиваясь и фыркая, через гостиную вперевалку затрусил Спайк. Приблизившись к Шарави, он вдруг напрягся и зарычал.

Робин попыталась успокоить его, но песик разразился злобным лаем.

— Да что с тобой, малыш?

— Я ему не нравлюсь, — пояснил Шарави. — Но претензий к нему у меня нет. В тот раз пришлось запереть его на некоторое время в ванной.

Улыбка на лице Робин исчезла.

— Прошу прощения, миссис Делавэр. У меня тоже была когда-то собака.

— Пойдем со мной, малыш, пусть мужчины займутся делом.

Спайк поковылял за ней на кухню.

— Вы до сих пор полны желания отправиться туда?

— Почему оно должно пропасть?

— Бывает, что люди сначала исполняются энтузиазма, а потом меняют свои решения. К тому же ваша жена…

— С ней все в порядке.

Мы сели за стол, и Даниэл раскрыл черную виниловую папку.

— Я разузнал кое-что новое о Фэрли Санджере. Последний раз он прилетал в Лос-Анджелес за две недели до смерти Айрит. Останавливался в отеле «Беверли-Хиллз» и, насколько нам известно, занимался здесь делами своей фирмы. На сегодняшний день нет свидетельств того, что после этого он приезжал сюда еще раз, но такие вещи нетрудно и скрыть. — Даниэл покопался в бумагах. — С «Метой» все по-прежнему. Никаких следов. Из-за скандала со статьей Санджера они могли либо распасться, либо залечь на дно. В Нью-Йорке заседания проходили на Пятой авеню, в роскошном здании, в апартаментах, которые, кстати, снимает некий фонд Лумиса — благотворительная организация, основанная богатым фермером из Луизианы больше сотни лет назад, фонд не очень-то велик, насколько можно судить. В прошлом году они потратили менее трехсот тысяч долларов. Треть пошла на психологическое обследование близнецов в Иллинойсе, другая — на агрономические эксперименты, остальное — различным ученым, занимающимся проблемами генетики.

— Обследование близнецов тоже включало генетический аспект?

— Этим занимался профессор сравнительной биологии из небольшого колледжа. Вот материалы. — Даниэл передал мне ксерокопию журнала «Научные записки фонда Лумиса» со статьей под названием «Гомогенность черт и параллельность структуры кодированного поведения разделенных при рождении монозиготных близнецов».

— Лумис… Что-то знакомое. Фермерство? Что же они выращивают?

— Табак, люцерну, хлопок. Семейство гордилось своими оставшимися в Европе дворянскими корнями.

— Гордилось?

— Семьи как таковой уже нет, осталось лишь несколько далеких родственников, которые ведут дело и занимаются фондом. На протяжении многих лет никаких новых финансовых вливаний в фонд не было.

— А «Мете» они не помогают?

— Установить этого пока не удалось, но тот факт, что клуб пользовался их штаб-квартирой, тоже кое о чем говорит. Если они спонсировали «Мету», проводя деньги через бухгалтерские книги, то это могло бы привести клуб к проблемам с его статусом не облагаемой налогами организации.

— Да, а шумиха вокруг статьи Санджера привлекла бы внимание к их бухгалтерии.

— Верно. Может быть, это и стало причиной распада клуба.

— Либо его переезда в Лос-Анджелес. Лумис, Лумис… Одну минуту. — Я прошел в кабинет и разыскал на полке «Утечку мозгов» с биографией автора на обложке.

Артур Холдэйн, доктор наук, сотрудник института Лумиса, Нью-Йорк.

С книжкой в руке я вернулся к Шарави.

— А, — протянул он, — я купил ее вчера, но так и не удосужился просмотреть… Значит, кроме фонда, есть еще и институт.

— Видимо, существуют средства, отследить которые пока не удалось.

Даниэл раскрыл книгу и пробежал глазами оглавление.

— Могу я воспользоваться вашим телефоном?

Он набрал номер, кратко поговорил с кем-то на иврите и положил трубку.

— Бестселлер, — пояснил я. — Если хотя бы часть гонорара поступила в фонд, им тоже пришлось бы распрощаться с безналоговым статусом. Но, будучи стесненными в средствах, они могли и рискнуть.

— Санджер и специалист по ценным бумагам Хелла Крэйнпул работают в финансовой сфере. Она занимается главным образом сельскохозяйственной продукцией.

— Тем, что выращивают потомки Лумиса — если они все еще не забыли дедовский бизнес.

— Конечно не забыли. Только не в Штатах. Выращивают хлопок, коноплю, джут, люцерну и прочее, производят упаковочные материалы. Владельцы плантаций в Азии и Африке — рабочие руки там обходятся дешевле.

— Как в добрые старые времена. А нет ли у фонда офиса в Лос-Анджелесе? — спросил я.

— Во всяком случае, не под именем Лумиса. Я этим сейчас занимаюсь.

— Апартаменты на Пятой авеню в Нью-Йорке и маленькая вероятность ниточки, ведущей в книжный магазин, здесь. Как-то не вяжется.

— Но мы же знаем, что они снобы. Вероятно, Калифорния в их глазах большего и не заслуживает.

Я вышел приготовить кофе, а Шарави остался сидеть в полной неподвижности, почти в трансе. Когда я вернулся и поставил на стол две кружки, он протянул мне небольшой белый конверт. Внутри лежали карточка социального страхования, кредитки «Виза» и «Мастеркард», членский билет автомобильного клуба и бесплатный страховой полис «Блу шилд» — все на имя Эндрю Десмонда.

— Здоровье мое, выходит, застраховано. На хорошую сумму?

— Приличную, — улыбнулся Шарави.

— В случае получения травмы?

— Я приму все меры, чтобы с вами ничего не произошло.

— А где же водительские права?

— Для них требуется фото, а мне бы хотелось подождать с ним до четверга или пятницы, чтобы ваша бородка стала выглядеть солиднее. К тому времени я подготовлю и бумаги, касающиеся вашего образования и специальности. Остановимся на программе местных независимых курсов по психологии, которая прекратила свое существование десять лет назад. Если по невероятному стечению обстоятельств вы столкнетесь с однокашником, то скажете, что работали дома, в семинарах не участвовали — это обычное дело.

— Никаких возражений.

— Очень немногие гражданские люди согласятся с такой легкостью перевернуть свою жизнь, Алекс. — Шарави аккуратной стопкой сложил на столе документы.

— Я — мазохист. Честно говоря, думаю, мы слишком уж ударились в шпионские страсти.

— Это лучше, чем другая крайность. Понадобится крыша над головой помимо этой — считайте, что она у вас есть. Я нашел местечко в городе, на авеню Женесси, это в Фэйрфаксе. — Он осмотрелся по сторонам. — Боюсь, там все намного проще, чем у вас здесь, но соседи донимать не станут.

Даниэл достал из кармана кольцо с ключами.

— От входной и задней двери, от гаража, от автомобиля. Машина старенькая, десять лет, но двигатель стоит совершенно новый. Бегает она куда лучше, чем выглядит. Я специально выбрал уродца — зачем переживать из-за угонщиков?

— Похоже, вы продумали абсолютно все, — заметил я.

— Если бы только это было возможно.

* * *

Майло явился ближе к одиннадцати, и не один, а с Петрой Коннор, которая и на этот раз была в брючном костюме, только шоколадно-коричневом. Почти нетронутое косметикой лицо ее выглядело значительно моложе.

— Знакомьтесь, — сказал Майло. — Суперинтендант Шарави — детектив Петра Коннор из Голливуда.

Последовало рукопожатие. Коннор посмотрела на меня, затем перевела взгляд на фальшивые документы.

— Выпьете чего-нибудь? — предложил я.

Она отказалась.

— Кофе у тебя остался? — спросил Майло. — А где Робин?

— У себя.

Пока Майло изучал карточку социального страхования, я принес ему кружку.

— Только закончили обсуждение. Пирс присутствовать не смог, Макларен с Хуксом уехали по вызову, так что нас было всего трое: Альварадо, Петра и я.

Она повернула на пальце кольцо с камеей.

— Спасибо, что держите меня в курсе. Я еще раз связалась с родителями Понсико в Нью-Джерси, но, как и тогда, помощи от них не дождалась. А сказать им, что это, возможно, не самоубийство, я не могла, поскольку считала себя не вправе вмешиваться в ход вашего расследования. Покопалась также в прошлом Зины Ламберт и не нашла там ни пятнышка. Из лаборатории она ушла по собственному желанию, никто ее не увольнял, в личном деле ничего настораживающего. Книжный магазин зарегистрирован на нее, так что выходит, работает она как бы сама на себя.

Петра перевела взгляд на Майло.

— Единственной изюминкой нашей беседы явилось то, — сказал он, — что Альварадо раскопал в документации департамента лесопаркового хозяйства некоего Уилсона Тенни, работавшего в парке, откуда был похищен Рэймонд Ортис, и уволенного несколькими неделями позже по причине нарушений дисциплины — отказывался выполнять приказы, приходил на работу когда вздумается, любил валяться на скамейках с книгой или журналом, вместо того чтобы подметать дорожки. Администрация его предупреждала, но в конце концов он получил пинок под зад. Тенни попытался оспорить увольнение, начал угрожать судом и бросаться обвинениями в дискриминации наоборот — он, видите ли, белый, но потом махнул на все рукой.

Майло подал мне фотокопию водительских прав. На снимке Тенни было лет тридцать пять, рост и вес средние. Зеленые глаза, светло-каштановые, до плеч, волосы. Тяжелый взгляд, узкие, поджатые губы. Ничего примечательного.

— Неприятный тип. Терпеть не может этнические меньшинства, зато не прочь почитать в рабочее время. Еще один интеллектуал-самоучка?

— Мы проверили его — чист, как и Ламберт. Устроиться на работу после увольнения не пытался. Правда, с последнего известного адреса — Мар-Виста — куда-то перебрался. Догадаешься, на чем он ездит?

— На фургоне.

— «Шевроле» семьдесят девятого года, с просроченной регистрацией. Это может быть интересно.

— По идее, он вполне мог находиться на психиатрическом лечении, — заметил я. — Даже в стационаре.

— Альварадо уже начал проверку муниципальных больниц; в частные лечебницы пока решил не соваться. Что касается меня, то я было навестил мистера Буковски из «Менсы», у него свой склад запасных частей к автомобилям. К сожалению, на рабочем месте его не оказалось, а оставлять свою визитку мне не хотелось. Есть какие-либо предложения?

— Нет, — ответил Шарави. — Только информация.

Он кратко повторил то, что я уже слышал о Санджере и фонде Лумиса.

— Пятая авеню, — проговорил Майло. — И вероятное сотрудничество с автором этой дрянной книжонки… может, партнерство с Зиной Ламберт, опека «Спазма»… Как просто у нас бывший клерк становится владельцем магазина!

— Инвестиции под новую утопию, — предположил я.

— А если торговля книжками приносит доход, — вставил Даниэл, — то денежки возвращаются в фонд Лумиса. Неплохой способ отмывания.

— Ты продолжишь проверку поездок Санджера? — повернулся Майло к Шарави.

Тот кивнул.

— А что насчет издателя, мадам Крэйнпул?

— Она живет одна в квартире на Восточной семьдесят восьмой улице, работает допоздна в брокерской конторе и по возвращении домой крайне редко выходит на улицу, разве что в ближайшие магазины.

Даниэл достал из кармана три фотоснимка. Первый упал на стол изображением вниз, и Шарави показал нам второй: высокий дородный мужчина около сорока, с плечами, покатость которых не скрадывал даже отлично пошитый костюм. Темные волосы зачесаны назад, лицо чуть плоское, с крупными чертами, темные глаза прикрыты тяжелыми веками. Одет в строгий серый пиджак и белую рубашку с темно-синим галстуком. В руке плоский кожаный чемоданчик. Снимок был сделан в тот момент, когда мужчина с озабоченно-деловым видом шагал по многолюдной улице.

Третий запечатлел встревоженного вида даму с поджатыми губами, лет на десять старше мужчины, в просторном бежевом свитере и темно-зеленых брюках. Стянутые в пучок каштановые волосы, массивные золотые серьги, золотая оправа очков. Широкое, еще более плоское, чем у мужчины, лицо.

Мне пришла в голову мысль: не может ли она быть родственницей Санджера?

— Хороший вопрос, — отозвался Шарави. — Попробую уточнить.

Я всмотрелся в снимок Хеллы Крэйнпул. Камера застала ее в движении, но отличная оптика не позволила контурам расплыться: женщина выходила из магазина с двумя объемистыми белыми пакетами. В витрине за ее спиной виднелись яблоки и апельсины. На одном из пакетов надпись «д'Агостиньо».

— Он торопился на деловой обед, — пояснил Даниэл. — А ее мы отловили в субботу, в походе по овощным лавкам на Лексингтон-авеню.

— Вид у обоих не слишком-то радостный, — отметила Петра Коннор.

— Наверное, бремя высшего разума тоже давит на плечи, — процедил Майло.

Шарави поднял со стола первый снимок: Фэрли Санджер в красной спортивной майке и парусиновой шляпе, симпатичная блондинка и двое светловолосых детишек сидят в притянутой канатом к пирсу моторной лодке на фоне зеленой водной глади.

У Санджера то же уныло-озабоченное лицо, женщина, похоже, чем-то напугана. Дети от фотографа отвернулись, видны лишь их тонкие шеи и пшеничные волосы.

— Рокуэлл не стал бы писать с них семейную идиллию, — заметила Петра.

Майло спросил, нельзя ли ему получить снимки в свое распоряжение, и Даниэл, объяснив, что сделал достаточно копий, тут же протянул их ему.

Про себя я отметил, что до приезда Майло Шарави ни словом не обмолвился о фотографиях — ждал коллегу.

Профессиональная солидарность. На меня она не распространяется.

— Далее. — Майло не хотел терять времени. — Убийство Мелвина Майерса. Я разговаривал с миссис Гросперрин, директором школы, где он учился. Сначала она отозвалась о Майерсе как о безупречном молодом человеке. Настолько безупречном, что мне захотелось чуточку надавить на нее. В результате директриса признала: временами он был хуже зубной боли. Невыдержан, постоянно искал повода к ссоре, любил выставить себя жертвой дискриминации инвалидов, вечные жалобы на опеку со стороны школы вместо действительно равноправного отношения к слушателям. Учебная база не та, предметы не те. Гросперрин считает, в этом виновата мать, которая носилась с ним, как наседка с цыплятами. Говорит, что Майерс воображал себя крестоносцем. Пытался превратить школьный совет самоуправления в подобие античной республики: глас студентов — глас Божий.

— Неудобный лидер, — вставил я. — Умевший наживать врагов.

— Гросперрин говорит, что до конфликтов у него ни с кем не доходило. Администрация все понимала и восхищалась им, его дерзостью. Хотите верьте, хотите — нет.

— А что говорят соседи Майерса по дому?

— Таких четверо. Я беседовал с тремя и с дамой-управляющим — по телефону. В общем все то же самое. Мелвин был умницей, но своим острым языком мог запросто отшить любого.

— Однако, — вмешалась Коннор, — пока никого из жертв не называли человеком неудобным. Получается, что убивали их из-за того, кем они являлись, а не из-за того, что они делали.

— У миссис Гросперрин не было никаких соображений относительно причины, побудившей Майерса забрести в ту улочку? — задал вопрос Даниэл.

— Нет. Но одно можно сказать с уверенностью: он вовсе не заблудился. Прилегающие районы Майерс знал как свою ладонь, ориентировался в сетке кварталов как по карте. Кто-то убедил его пойти именно тем путем. Вот все, чем мы в данный момент располагаем. Ты уже решил, когда отправишься в книжный, Алекс?

— Даниэл предлагает четверг или пятницу — чтобы борода еще чуть подросла.

— Грамотное соображение, Эндрю.

Глава 40

Обмениваясь профессиональными репликами, гости ушли, и я уже в который раз вернулся мыслями к Нолану Далу.

Параллель с Понсико: еще один одаренный молодой человек решает добровольно уйти из жизни.

Не очень надежная параллель. Интеллект — слишком слабая защита от боли. Отчетливое осознание действительности подчас становится непереносимым.

Не смог я отключиться от этих размышлений и утром.

Смутная ситуация, как сказал доктор Леманн. Будет лучше, если Хелена ничего о ней не узнает.

Получается, Нолана поглотила бездна вины?

Сначала я предположил нечто связанное с сексуальными пристрастиями, но ведь нетрудно и ошибиться. Хелена говорила о его любви бросаться из крайности в крайность.

Как далеко он мог в этом зайти?

Не перевелся ли Нолан из Вест-сайда потому, что совершил там что-либо?

В Вест-сайде была убита Айрит. Уже после смерти Латвинии, на школьном дворе, я подумал о чудовище в униформе.

Полисмен?

Атлетически сложенный, сильный, красивый, улыбающийся молодой полисмен?

Какая мерзость… Но полицейский из Вест-сайда наверняка хорошо знает каждую тропку в парке, ему не составит труда побывать там, оставшись никем не замеченным.

К тому же полисмен всегда найдет причину, объясняющую его присутствие где бы то ни было.

Полиция не патрулирует территорию парка, этим занимаются рейнджеры… Коп, решивший в обеденный перерыв перекусить на природе?

Бессмыслица какая-то. К моменту убийства Латвинии и Мелвина Майерса Нолан был уже несколько недель как мертв. И ни намека на то, чтобы он хоть раз кого-то обидел — кроме себя самого.

Необузданное воображение, Делавэр. Время абсолютно не совпадает.

Если только убийц было несколько?

Не компания из мужчины и женщины, а целый клуб убийц. Это объясняет и различие в способах действия.

Групповая игра: город делится на районы, по одному полицейскому участку на игрока. Нолан инструктирует их всех — он эксперт…

Хватит. Я пытаюсь бросить тень на мертвеца лишь потому, что он был умным человеком. А еще из-за похожего на испуганную белку Леманна. Нет сомнений в том, что Нолан поделился с ним своим секретом, который психиатр почел за благо похоронить навсегда. Обычная профессиональная осторожность, и в этом Леманн не очень-то отличается от меня.

Но все же, все же — Хелена бежала.

Почему?

Я решил дать ей еще один шанс.

* * *

Оператор станции сообщила, что домашний телефон отключeн. Значит, Хелена знала, что вернется не скоро.

Родители умерли, других родственников нет — к кому в трудную минуту она обратится за помощью?

Отдаленная родня? Друзья? О них мне ничего не известно.

Собственно, и о самой Хелене известно не очень много.

Она упоминала как-то о бывшем муже.

По специальности Гэри — пульмонолог. В целом неплохой парень, но ему втемяшилось в голову стать фермером, вот он и отправился в Северную Каролину.

Сказалось ли в этой оценке ее великодушие, или же они и в самом деле разойдясь остались друзьями?

Я позвонил Рику в госпиталь. Раздражение в голосе сразу исчезло, когда он понял, с кем говорит.

— Ну да. Гэри Бланк. Он работал здесь же, у нас. Отличный специалист по легким. Сам с Юга, в душе так и остался простым сельским парнем.

— Не из Северной Каролины?

— Не знаю, Алекс. А что такое?

— Интересно, не могла ли Хелена попросить у него поддержки?

— Гм… Разошлись они очень по-человечески, как и следовало ожидать. Гэри, в сущности, никогда не помнит зла, отходчив. Если Хелена обратилась к нему за помощью, то я уверен — да, Гэри открыл перед ней дверь настежь.

— Спасибо, Рик.

— Все еще пытаешься… отыскать ее?

— Ты знаешь меня. Не люблю бросать начатое.

— Да уж. Я тоже был таким.

— Был?

— Вчера. — Он рассмеялся.

* * *

Во всей Северной Каролине имелось три телефонных кода: 704, 910 и 919. Я выведал в справочной всю информацию по первым двум, прежде чем набрать 919.

Гэри С. Бланк, без всякой ученой степени. Пригород Дарема.

В Северной Каролине сейчас время обеда.

Хелена подняла трубку после второго гудка.

Узнала она меня сразу, и голос ее тут же напрягся.

— Как вы отыскали меня?

— Озарение свыше. Боюсь показаться назойливым, но мне просто хотелось узнать, как у вас дела. Если нет желания разговаривать, так и скажите.

Она молчала. На том конце провода слышалась негромкая музыка.

— Хелена…

— Простите, вы застали меня врасплох.

— Мне очень жаль…

— Нет-нет, все в порядке. Я… Это даже трогательно — такая забота. Должна извиниться за то, что уехала без предупреждения, но… Трудно, доктор Делавэр, мне очень трудно. Вы и вправду застали меня врасплох.

— Вам нет нужды…

— Все, вхожу в норму. Видите ли, на меня все это так подействовало, что я решила встряхнуться.

— После того как вам удалось выяснить что-то о брате?

— В каком смысле? — Голос Хелены дрогнул.

— После находки семейных альбомов в гараже Нолана вы мне так и не позвонили. Мне показалось, вы обнаружили в них нечто огорчительное.

Долгое молчание.

— О Господи, — послышалось наконец в трубке. — Черт возьми!

— Хелена…

— Боже мой, — она почти кричала, — я не хочу об этом говорить!

— Не будем.

— Поймите, доктор, здесь уже ничего не изменишь. И вообще это меня не касается, честное слово. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что я еще могу сделать. Забыть, похоронить прошлое и продолжать жить дальше.

Пришел мой черед промолчать.

— А вы мастер своего дела. Пугающая проницательность. Простите меня, я, наверное, несу чушь.

— Никакой чуши. Вы узнали что-то, от чего почувствовали боль, и не хотите сейчас погружаться в нее вновь.

— Именно так. Совершенно верно.

Опять пауза.

— Только один момент, Хелена. Если Нолан был вовлечен в нечто такое, что еще продолжается, и у вас есть возможность…

— Конечно это продолжается! Весь мир смердит, тонет в дерьме, он полон… таких вещей. Но я не могу отвечать за каждую… Не бросайте…

Послышался шепот и стих — видимо, она прикрыла трубку рукой.

— Мой бывший супруг услышал, как я ору, и подошел убедиться, что все в порядке. — Она сделала глубокий вдох. — Мне искренне жаль, доктор. Смерть Нолана сама по себе вещь ужасная, однако узнать, что он был… Простите, это выше моих сил. Спасибо за звонок, но нет. Ничего, я справлюсь… Здесь такая природа, попытаюсь прижиться… Еще раз извините за нервный срыв, доктор, и постарайтесь понять меня.

На протяжении минуты она в третий раз просила прощения.

— Само собой, Хелена. Вам не о чем сожалеть. Даже если Нолан и впал опять в какую-то крайность…

— Я не назвала бы это крайностью, — неожиданно яростно отозвалась Хелена. — Мерзость — да, но не крайность. Но парни вечно клюют на это, разве не так?

— Вечно?

— Наверное. Древнейшая профессия, так?

— Вы имеете в виду проституцию?

Тишина.

— Как? — переспросила она. — А вы что имеете в виду?

— Я сказал, что Нолан мог впасть в очередную политическую крайность, Хелена.

— Если бы. К такому я давно привыкла. — Она невесело засмеялась. — А читать мысли вы все-таки не можете, доктор… Политика. Хорошо бы так, но нет, я говорила о старом добром распутстве, которым, оказывается, был одержим мой добропорядочный братец-полисмен. — Снова смех в трубке — громче, громче, голос — на грани истерики. — Мне плевать на политические пристрастия Нолана. Он вечно метался от одного полюса к другому, подумаешь! По правде говоря, мне сейчас наплевать вообще на все, что он делал. Доктор, я так зла на него! — Голос ее внезапно сел. — Дико, безумно зла! Что он сделал! Господи, что он делал!

Я услышал в трубке прерывающийся шепот, и все же Хелена удержалась от слез.

— Вы правы, это был фотоальбом. Карточки «поляроидом», маленький личный архив Нолана. Они лежали прямо в середине, вперемешку с фотографиями отца и мамы. Сначала он тайком от меня забирает альбом матери, а потом прячет в нем свою отвратительную коллекцию порно.

— Порно, — повторил я.

— Персональную коллекцию. На снимках запечатлен он сам. И шлюхи. Молоденькие девочки — слава Богу, не дети, до этого он еще не дошел. Но все равно, почти все выглядят как малолетки, это же преступление: пятнадцать-шестнадцать лет, худенькие негритянки и латиноамериканки. Судя по манере одеваться, явные проститутки: высоченные шпильки, яркие подвязки. Выглядят, как отмороженные, у многих на локтях можно различить следы от иголок. На некоторых фотографиях Нолан в форме, значит, сделаны они были во время дежурства — поэтому, видимо, он и перевелся в Голливуд, поближе к своим овечкам. Цеплял их в то самое время, когда все полагали, что он находится на переднем крае борьбы с преступностью, привозил черт знает куда и фотографировал! — Хелена всхлипнула. — Какая грязь. Я разорвала их в клочья и выбросила, а когда закрыла крышку ведра, подумала: что ты делаешь здесь, в этом городе, где нормальных людей не осталось? На следующую ночь в дом кто-то вломился, и мне уже не оставалось никакого выбора.

— Тяжелое испытание.

— Я никогда в действительности не знала Нолана, доктор, и к подобному оказалась совершенно не готова. Трудно поверить, что человек, с которым вместе росла… Ладно, здесь я начала наконец обретать покой. У Гэри сорок пять акров земли, лошади, а из окна я вижу только небо, зеленую траву и деревья. Не уверена, что смогу остаться в этих местах навсегда, но пока обстановка идет мне на пользу. Не хочу вас обидеть, однако пейзаж сейчас дает мне куда больше, чем любая терапия. И все же я очень признательна вам за звонок. Я ведь никому об этом не говорила, а не так уж плохо скинуть такую тяжесть с плеч. Тем более когда знаешь, что все только этим и кончится.

— Если у вас есть еще что-нибудь…

— Нет, доктор. Хватит уже сказанного. Братик, братик… Сначала он кончает с собой, а потом присылает мне сувениры.

* * *

Код 7 — проститутки.

Похотливое ничтожество, но не убийца.

Достаточно для того, чтобы не выдержать угрызений совести.

Смутная ситуация.

Похоже, Нолана вычислили — сержант Бейкер или кто-то иной. Нолан пошел к Леманну, выговорился, но не обрел у него ни ответов на мучившие вопросы, ни утешения. Леманн дал понять, что лучший выход — написать рапорт и уволиться. Нолан предпочел полный уход.

Теперь становилась понятной нервозность Леманна.

Забота о конфиденциальности, но не только о ней. Леманн зарабатывал на жизнь, обслуживая Управление. Меньше всего на свете ему бы хотелось предать гласности очередной внутриведомственный скандал.

С грустью, но испытывая изрядное облегчение, я прошел в кабинет и принялся размышлять о жизни Эндрю Десмонда.

* * *

Место рождения: Сент-Луис, Креве-Кер.

Отец: консервативный буржуа, без посторонней поддержки выбившийся в люди, свысока смотревший на интеллигентское увлечение сына психологией.

Мать: острая на язык беззаветная радетельница общественного блага, считавшая Эндрю не по годам развитым ребенком, впадала в отчаяние от его неудач в учебе, объясняя их дурной системой школьного образования — учителя не в силах заинтересовать одаренного мальчика.

Никаких других родственников — так будет проще.

Бедный Эндрю…

* * *

В шесть утра в кабинет вошла Робин.

— Что случилось, милый?

— Ничего. В чем дело?

— Ты выглядишь… как-то странно.

— Как странно?

— Не знаю. — Робин ласково положила ладонь мне на шею. — Устал?

— Нет, я в полном порядке.

— Алекс, ты слишком напряжен. — Ладонь переместилась на плечо. — Сколько ты уже так сидишь?

— Пару часов.

Тихо подкрался Спайк. Обычно он пытается лизнуть меня.

— Привет, — бросил ему я.

Пес задрал голову, посмотрел мне в глаза и поплелся к двери.

Глава 41

Вечером во вторник, в самом начале двенадцатого, Даниэл сидел в машине на автостоянке у бульвара Венеции, где должен был встретиться с Жене — ушедшим на пенсию бывшим капитаном полиции Юджином Брукером. Стоянку эту он приметил еще днем, возвращаясь из квартиры Уилсона Тенни, расположенной в соседнем унылом, потрескавшемся после землетрясения здании.

Жившей на первом этаже мексиканке-домоправительнице Шарави, одетый в костюм с галстуком, представился инспектором страховой компании. Текст на визитке подтверждал это.

Бывший парковый служащий, объяснил Даниэл, обратился в компанию с требованием возместить ущерб, причиненный землетрясением, поэтому сейчас необходимо убедиться в том, что мистер Тенни действительно проживал здесь во время стихийного бедствия.

— Проживал, — тягуче произнесла мексиканка и смолкла.

— Долго?

— Пару лет. — Женщина пожала плечами.

— Он был спокойным жильцом?

— Вел себя тихо, платил вовремя.

— То есть хлопот не причинял?

— Нет. По правде говоря, я его почти не помню. — Дверь закрылась.

Проверка прошлого Тенни тоже не дала ничего нового. За медицинской помощью не обращался, в клиниках не лежал, записей о нарушениях правил движения нет, как нет и намеков на какую-либо противозаконную деятельность.

Даниэлу пришлось полдня изобретательно лгать в различных учреждениях — с целью убедиться в том, что в радиусе ста миль от города Тенни никуда не обращался с просьбами о социальной помощи, не пытался устроиться на работу ни в одном городке, округе или в разбросанных тут и там зеленых массивах парков и природных заказников.

Значит, он уехал или просто исчез.

И все-таки что-то с парнем было не в порядке, так подсказывала Шарави интуиция. А как еще назвать это чувство? Неясное и смутное, о котором он никогда не говорил с коллегами. Но не принимать его в расчет было бы глупо.

Во-первых, Даниэл знал: Тенни — индивидуалист-одиночка, ему нет дела до инструкций и правил. Читал книжки в рабочее время. Подчеркивал, что он — белый. Сложить все это вместе, и получится определенный тип личности.

Второе: фургон. Перед глазами неотвязно стояла картина того, как Рэймонда Ортиса затаскивают в распахнутую дверцу фургона.

С того дня, как Тенни вышвырнули из парка, машины никто не видел. А вышвырнули его вскоре после исчезновения мальчика.

Залитые кровью кроссовки…

Зеву Кармели он не сказал о Тенни ни слова.

Дипломат звонил Шарави ежедневно между пятью и восемью часами вечера, выходя из себя, если не заставал Даниэла на месте, даже зная, что тот занят делом Айрит и ничем больше.

Сегодня звонок застал Шарави в тот момент, когда он сидел в кухне перед включенным сканером и готовил себе сандвич с тунцом.

— Они делятся с тобой информацией?

— Мы работаем вместе.

— Это уже лучше. Пока… ничего?

— К сожалению, нет, Зев.

Тишина в трубке. Затем неизменный вопрос:

— Стерджис — он, по-твоему, знает, что делает?

— По-моему, да.

— Я не слышу энтузиазма в твоем голосе.

— Знает, Зев. Он нисколько не хуже тех, с кем мне приходилось работать. У него серьезный подход.

— И к тебе тоже?

Почти такой, как бы мне хотелось, подумал Даниэл.

— Да. Жаловаться не на что.

— А психиатр?

— Тоже делает все, что может.

— Но никаких гениальных догадок?

— Пока нет.

Про Петру Коннор и Альварадо Шарави говорить не стал. К чему усложнять?

— Ладно. Продолжай держать меня в курсе.

— Разумеется.

Положив трубку, Даниэл проглотил сандвич, сказал слово благодарности Богу, нараспев прочел ma'ariv и вновь углубился в чтение «Утечки мозгов». Кое-что в содержании ускользало от его внимания: диаграммы, статистические выкладки. Удивительно скучная книга, но, кто знает, может, именно тут удастся отыскать недостающее звено?

Нагромождением заумных терминов и цифр доктор Артур Холдэйн пытается скрыть сущность своей теории, но основная его мысль предельно ясна: интеллектуалы всегда и во всем стоят выше остальных смертных, а посему необходимо поощрять их к активному деторождению. Люди недалекие и тупые в спокойные и добрые времена являются… досадным излишеством природы. Во времена испытаний они превращаются в ненужное бремя.

Сухо и скучно, зато — бестселлер. Некоторым людям для того, чтобы почувствовать себя победителями, необходимо избавиться от всех других.

Он вчитался в биографию Холдэйна.

Еще один житель Нью-Йорка.

Обложка утверждала, что автор является сотрудником института Лумиса, однако манхэттенский агент не засек ни одного телефонного звонка Холдэйна в офис Лумиса. Проживал доктор в квартале Ривердэйл, в Бронксе.

— Приличный район, — сказал агент. — Довольно высокая плата, но в целом ничего особенного.

— А семья?

— У него жена, четырнадцатилетняя дочь и собака, минишнауцер. Два раза в неделю ужинают вне дома, обычно в итальянском ресторанчике. Однажды посетили китайский. Как правило, он почти не выходит, даже в церкви по воскресеньям не появляется.

— Сидит взаперти?

— Иногда целыми днями. Может, пишет новую книгу. Машины, кстати, у него нет. Мы прослушиваем его телефон, но ведь есть еще и электронная почта, а пароль к компьютеру пока не подобран. Пока. По Санджеру и даме с кислым лицом, то есть Хелле Крэйнпул, тоже никаких новостей. Оба знают только работу и дом. Скучная парочка.

— Скучная и умная.

— Это ты так говоришь.

— Это они так говорят.

Агент засмеялся.

Агентом была двадцативосьмилетняя уроженка Дании, работавшая для прикрытия фоторепортером в «Нью-Йорк таймс». Полное отсутствие какой-либо связи с правительством Израиля, за исключением денежных переводов, ежемесячно поступавших в банк на Каймановых островах. Не еврейка.

— Фотографии есть?

— А как же. Запускаю. Привет.

Из прорези факса пополз лист с изображением худощавого мужчины ближе к пятидесяти, с бородкой, в очках на узком лице. Волнистые седые волосы непокорно торчат на висках. Одет в легкий пиджак, темные брюки и рубашку с расстегнутым воротом. Радом семенит на поводке маленький шнауцер.

Абсолютно непримечательная личность.

А он ожидал увидеть чудовище?

Ханна Арендт называла зло банальностью, за что ополчила против себя всех интеллектуалов с их подчеркнутым пренебрежением к буржуазной философии.

Но та же Арендт в течение длительного времени поддерживала трогательные, прямо-таки мазохистские отношения с философом Мартином Хайдеггером, известным антисемитом. Поэтому в глазах Даниэла ее мнение было весьма спорным.

Из собственного опыта Шарави знал, что банальным очень часто бывает преступление.

И почти всегда — нелогично глупым.

Но зло?

Во всяком случае, не то, с которым он столкнулся в деле Мясника.

Равно как и не теперешнее.

Оно было нечеловеческим.

Мозг Шарави отказывался этому верить.

* * *

Жене постучал в ветровое стекло, и Даниэл открыл дверцу «тойоты». Старик забрался внутрь. В темноте его черное лицо было почти неразличимым, а темная одежда только усиливала сходство с ночным призраком.

В неверном свете уличных фонарей едва белели лишь волосы.

— Привет, — проговорил Жене, стараясь устроиться в тесноте поудобнее.

Расположенный позади стоянки зал для боулинга должен был вот-вот закрыться, но машин вокруг находилось еще достаточно, к тому же Даниэл выбрал самый неосвещенный угол. Да и место в целом тоже подходило для беседы двух темнокожих — черного и коричневого, — без того чтобы привлечь ненужное внимание полиции.

Свой громоздкий «бьюик» Брукер оставил на противоположной стороне улицы.

— Ты выглядишь нормально, Дэнни-бой. Стерджис все же вычислил меня. Шлялся пару дней назад по Ньютону, наводил обо мне справки. Но что он может сделать? Вот же я, сижу здесь с тобой.

— Скорее всего, он и не собирается ничего делать, Жене, у него и без этого забот хватает, а определять приоритеты он умеет. Не дай Бог, расследование совсем упрется в тупик, вот тогда кто его знает. Будет жаль, если я опять доставлю тебе неприятности.

— Этого не случится. Что такого я натворил — показал тебе папку с делом?

— И кроссовки.

— Какие еще кроссовки. — Жене усмехнулся. — В Ньютоне я семь лет прослужил капитаном, и мой интерес к нераскрытым убийствам всем известен. Но отвечу на твой вопрос. Мэнни Альварадо — отличный детектив. Терпеть не может показухи. Немного тугодум, зато в высшей степени основателен.

— Хорошо.

— Тенни ходит у тебя в подозреваемых?

— Пока не решил. Никого другого у нас на примете сейчас нет.

— По мне, он вполне соответствует. Во всяком случае, с твоих слов — временные границы, уклад жизни, характер. В заповеднике так ничего и не нарыл?

— Тенни явно никогда не работал там и не обращался туда с просьбой о трудоустройстве, даже под чужим именем. Как, собственно, и в другие парки.

— А… Это хуже. Хотя, чтобы внушить ребенку доверие, он все равно мог использовать свой старый комбинезон. Как наивной Айрит было отличить одну форму от другой?

— Согласен. Мы еще проверим.

Он не упомянул о еще одном тревожном факте: слишком уж неприметен был Тенни. Среднего роста, каштановые волосы — все? Посмотришь и тут же забудешь. Никто из завсегдатаев парка, откуда похитили Рэймонда Ортиса, не смог опознать Тенни по снимку — а ведь тот проработал там два года.

Еще одна серая — белая! — личность в униформе.

Даже валяясь в рабочее время с книжкой на скамейке, он умудрялся не привлекать к себе внимания.

— Значит, — проговорил Жене, — работой со Стерджисом ты доволен?

— Да, Жене. Думаю, он и в самом деле один из лучших.

— Так о нем говорят. — Брукер выпрямил ноги. За последнее время фигура его потяжелела, борта спортивной куртки с трудом сходились на животе.

— У тебя есть какие-то сомнения?

— Нет, — быстро ответил Жене. — Не в плане его работы. Все говорят, что тут он хорош. Знаешь, что меня беспокоит? То, что он — гей. Я принадлежу к другому поколению, мне этого уже не понять. В молодости мы с приятелями ходили громить голубые бары. Дурно, конечно, ничего не скажешь, но уж так я устроен. Не знаю, как относишься к этому ты, с твоей-то религиозностью.

То же самое говорил и Зев. Как будто вера в Бога превращает человека в аятоллу.

— Я имею в виду, что при таком раскладе тебе нужна монолитная сплоченная команда, а Стерджис к тому же еще по натуре и ковбой.

— Мне не на что жаловаться. Он — профессионал и сосредоточивает свои усилия на самых важных моментах.

— Ладно. Теперь о Майерсе. Знаю, ты этого не одобришь, однако встретиться я с тобой решил потому, что побывал в Болдуин-Хиллз, в доме, где он жил. Представился полисменом, поболтал с хозяйкой и жильцами.

— Ты ставишь себя под удар, Жене, — ровным голосом произнес Даниэл.

Да и меня заодно, мой друг.

— Все вышло очень убедительно, поверь мне. Стерджис уже беседовал с ними по телефону, так почему бы не закончить начатое? Я сказал хозяйке, какой-то миссис Брэдли, что подъехал уточнить некоторые детали. Она чернокожая, как и я, поэтому все прошло гладко, уверяю тебя. Мне удалось повидаться с парнем, который был в отъезде, когда приходил Стерджис. Он оказался соседом Майерса, более того, самым близким ему человеком, почти другом.

— Почти? А настоящих друзей у него не имелось?

— У меня сложилось впечатление, что ладить с Майерсом стоило большого труда, уж слишком много в нем было амбиций. Общался он весьма неохотно, предпочитал сидеть в квартире, читать пальцами и слушать джаз. Сосед, представь себе, тоже помешан на джазе, тут они и сошлись. У него паралич, разъезжает по дому в инвалидной коляске. Сказал, что Майерс заботился о нем, заставлял проделывать всякие упражнения, пихал витамины, советовал попробовать альтернативную медицину. Паралич наступил в результате пулевого ранения позвоночника, вот парень и говорит про Майерса, будто тот чуть ли не рассчитывал «вырастить» ему новый. И все-таки они уживались. Еще он вспомнил, что Майерс собирался учиться на психолога, причем рассуждал об этом очень серьезно. Уж словами на ветер он не бросался. Но самое главное — я выяснил, что Майерс терпеть не мог школу, наоборот, он ненавидел ее, намеревался писать о ней статью по окончании.

— Гневно-обличительную?

— Во всяком случае, так выходит из слов соседа. Деталей Майерс ему не раскрыл. В принципе, ничего примечательного в этом нет, однако жертва наша выглядит теперь личностью, у которой потенциал недоброжелательности намного выше среднего. Думаю, необходимо выяснить, нет ли в школе человека, враждовавшего с Майерсом. Это имеет смысл еще и потому, что тот, кто истыкал его ножом, должен был тоже неплохо ориентироваться в округе.

— Директриса уверяет, что у Майерса не было никаких проблем во взаимоотношениях.

— Либо не в курсе, либо врет, чтобы уберечь свое заведение от нежелательного внимания общественности. Откуда нам знать, может, этот Уилсон Тенни устроился в школу сторожем и повздорил с Майерсом? Скажем, воровал какую-нибудь мелочь, а Майерс засек его. С одной стороны Тенни, убивший уже троих — не белых! С другой — слепой Майерс с дурным характером, пообещавший устроить скандал.

Даниэл молчал.

— Гипотеза дикая, но не абсурдная. — Жене испытующе посмотрел на друга. — Согласись, ее стоит проверить.

— Проверю.

— У меня полно времени, мне нечего делать. Могу смотаться в школу под видом престарелого джентльмена, готового предложить свои услуги по… — Жене вновь заворочался на сиденье.

— Спасибо, но нет.

— Ты уверен?

— Уверен. У меня самое совершенное оборудование. — Даниэл помахал в воздухе искалеченной рукой.

— Как ты собираешься все устроить, не вызвав негодования Стерджиса?

— Найду способ.

— Хорошо. — Жене вздохнул. — Дай мне знать, если передумаешь.

— Обещаю. И еще, Жене…

— Понял, понял. Не совать свой нос.

— Я очень благодарен тебе за то, что ты сделал, но…

— Держись в сторонке, — закончил за него Жене и рассмеялся.

— Вещи пакуешь?

— Хочешь сменить тему? Уже упаковал. Вся моя яркая жизнь теперь покоится в коробках и ящиках. Есть новости от агента по недвижимости. Она подыскала супружескую пару, которая будет снимать дом до той поры, пока ситуация на рынке не улучшится. Оба — врачи-терапевты, работают в госпитале Лютера Кинга, так что плата будет им по карману. Сам я в отличной форме, готов наслаждаться жизнью в краю, где много песка и солнца.

— Замечательно. — Даниэл был рад, что Жене даже после смерти Луанны не утратил своего оптимизма. Хотя бы и чуточку деланного. — Значит, новое жилище вот-вот закончат?

— Они обещают уложиться в пять дней. — Внезапно Жене сник. — Придется привыкать к собственной никчемности.

— Ты мне просто необходим, Жене.

— Ну уж. Папка, кроссовки — велика услуга… Честно говоря, Дэнни, меня очень беспокоит это дело. Оно отвратительно. Даже для таких, как мы с тобой. Чересчур. И прости меня, старика, но не похоже, чтобы у тебя намечались сдвиги.

Глава 42

В среду утром явился Майло, рассказал о встрече с Лорином Буковски, руководителем местного отделения «Менсы».

— Неплохой парень, Алекс. Был удивлен моим интересом к «Мете». Я сказал ему, что занимаюсь негласным финансовым расследованием, намекнул на кражу компьютеров и попросил не распространяться на эту тему. Он обещал держать язык за зубами, и, я думаю, ему можно верить. «Мету» он не любит из-за невыносимого, по его словам, снобизма членов клуба. Считает, будто они смотрят на «Менсу» сверху вниз.

— Потому что «Менса» для них недостаточно интеллектуальна?

— Буковски категорически с этим не согласен.

— А вдруг он не выдержит и проболтается кому-нибудь из «Меты»?

— Будем готовы и к такому повороту событий. Это может даже обернуться преимуществом; мы точно узнаем, с кем имеем дело. Уже что-то.

— Не слишком ли ты рационален?

— Нет, Алекс, это не рационализм, а реальность. Мы ничего не испортим. В данный момент о «Мете» ничего не известно. Даже Буковски, при всей его неприязни к членам организации, знает крайне мало. Да, они пробрались сюда с востока, обосновались в Лос-Анджелесе года два-три назад, перетянули к себе кое-кого из «Менсы» и затаились.

— Два года. Примерно в то же время, когда вышла статья Санджера и «Утечка мозгов». А имен перебежчиков Буковски тебе не назвал?

— Сказал, что не может. Списки конфиденциальны. Если я передумаю и решусь действовать более открыто, он согласен допустить меня на одно из собраний «Менсы», где можно будет поговорить с другими. Представляешь ситуацию — элита общается с уличной чернью?

— По-моему, для них это будет уроком.

— Ну да. Следующий пункт: добыл налоговые декларации Зины Ламберт за последние три года. До этого весь ее доход составляла зарплата, которую она получала в лаборатории. Как ей удалось открыть магазин, пока остается загадкой.

— Может, наследство? Нечто вроде Эндрю Десмонда?

— У Эндрю оказались богатенькие родители? — Майло взглянул на меня.

— Более или менее. — Я поделился деталями своей новой биографии.

— Очаровательная личность. Да, могу сообщить, что в теле Мелвина Майерса не обнаружено никаких следов наркотика. Пирс говорит, местные дельцы его не знали, так что в улочку он зашел вовсе не для того, чтобы купить себе дозу… Значит, ты уже полностью вошел в роль секретного агента?

— У меня каблуки напичканы микрофонами.

* * *

В четыре позвонил Даниэл.

— Хочу показать вам квартиру на Женесси. Пользоваться ею, возможно, и не придется, но побывать все-таки нужно.

— Там и встретимся. Точный адрес?

— Я нахожусь неподалеку. Если вы не против, заеду.

Он прибыл минут через десять с большим пакетом из коричневой бумаги. Внутри оказалась одежда: легкие черные брюки, черная водолазка, после многочисленных стирок ставшая почти серой, серебристая спортивная куртка с фирменным ярлыком магазина в Сент-Луисе и черные туфли на резиновой подошве.

— Предстоит маскарад?

— Нечто вроде этого.

— А нижнее белье?

— Подберете по своему вкусу.

— Действительно. Мне кажется, Эндрю носит трусы из розового шелка.

Я осмотрел куртку. От подкладки исходил слабый сладковатый запах одеколона.

— Сент-Луис, конечно, неплохой город, но Эндрю живет в Лос-Анджелесе.

— Он не любитель ходить по магазинам. Куртку ему прислала мать.

— Старая добрая мамочка. — Я переоделся. Куртка оказалась чуть великовата, но сидела неплохо.

В зеркале я увидел мужчину в неброской ношеной одежде — таких в городе десятки тысяч. Бородка тоже вписывалась в образ, жесткая и густая, вот только седых волос в ней оказалось больше, чем я ожидал. Всю нижнюю часть лица, от скул до кадыка на шее, покрывала непроницаемая, хотя и коротковатая, щетина.

Серая «тойота» стояла рядом с домом.

Проезжая мимо Беверли-Хиллз, Даниэл протянул мне очки — круглые едва затемненные стекла в металлической бронзового цвета оправе. Я надел их.

— Неплохо, — заметил Даниэл. — Только время от времени их стоит снимать. У вас сейчас очень подходящие для роли глаза — уставшие и красные. Ночью спали?

— Да, — соврал я.

— А выглядите измученным.

— Вживаюсь.

— У Эндрю бессонница?

— Эндрю — не самый счастливый на земле человек.

Даниэл улыбнулся.

* * *

Дом на Женесси представлял собой двухэтажное серое, как наша «тойота», здание на четыре семьи, расположенное почти точно посередине между Беверли и Роузвудом. Плоская крыша, решетки на окнах — ни дать ни взять складское помещение. Входная дверь закрыта.

— Маленький круглый ключ, — подсказал Шарави.

Мы вошли. В покрытом дешевым синтетическим ковром коридоре пахло жареным луком. У дальней стены лестница на второй этаж.

На двери с номером 2 висела картонная карточка — Десмонд. Моими соседями оказались Вайнштейн, Палья и Левин.

— Оба замка открываются квадратным ключом, — негромко подсказал Даниэл.

Квартира была темной и душной, в воздухе витал аромат уже знакомого мне одеколона, к которому примешивался легкий запах нафталина и плесени.

Голым деревянным полам не помешал бы новый слой лака, отдельные доски чуть коробились. Белые стены, белые шторы на маленьких окнах, давно бывшая в употреблении землисто-серых тонов мебель, довольно скудная.

Одну стену гостиной занимали полные книг стеллажи из толстой прессованной фанеры. Меж томов втиснута небольшая стереосистема тайваньского производства. Кухня, несмотря на свой убогий вид, оказалась вполне чистой. В конце узенького коридора располагалась спальня с брошенным на пол матрасом и ванная комната, где плитка местами потрескалась, а местами просто отвалилась. Рядом с ванной задняя дверь, за ней — крошечный дворик: провисшая веревка для белья и гараж на три машины.

Я вспомнил жилище Нолана Дала. Жизнь одинокого холостяка. Куда она ведет…

— Ну как? — спросил Шарави.

Я осмотрелся. Старые, покрытые пятнами, потертые вещи. Никому и в голову не придет, что все это бутафория. Кто, интересно, здесь живет?

— Отлично.

Мы вышли во дворик. Почти засохшая трава, загаженная птицами бетонная площадка перед гаражом.

— Позади участка небольшая улочка, — сообщил Даниэл. — У гаража два выезда — туда и сюда.

Он достал из брюк пульт дистанционного управления, нажал кнопку. Дверь гаража поползла вверх, и я увидел небольшой желтый автомобиль — «карманн-гиа».

Даниэл отдал мне пульт, и мы вернулись в дом. Я направился к стеллажу. Подборка музыки представляла собой небольшую коллекцию пластинок, кассет и лазерных дисков, всего штук пятьдесят: Бетховен, Вагнер, Брукнер, Малер, Бах, Кэт Стивенс, Джимми Хендрикс, «Битлз», «Дорз». Ни одного современного исполнителя. Отдельные записи были помечены ярлычками музыкального магазина Аарона с Мелроуз-стрит, который уже несколько лет как закрылся.

Библиотека оказалась более богатой: психология, социология, история, несколько изданий по антропологии, мешанина других научных дисциплин. Художественную литературу на самых нижних полках представляли Хемингуэй, Фолкнер, Керуак, Берроуз, Камю, Сартр, Беккет. Подшивки старых журналов «Эвергрин ревю», «Эрос», «Харперс», «Атлантик мансли», стопка «Нэйшн» на стопке «Нэшнл ревю». Как и Нолан, Эндрю Десмонд демонстрировал необычайную широту интересов.

Примерно такое же беспорядочное собрание, за исключением, пожалуй, книг по политике, скопилось за студенческие годы и у меня, только квартирка на Оверленд, где я тогда жил, душная клетушка по соседству с авторемонтной мастерской, была раза в два меньше. Чтобы платить за нее девяносто долларов в месяц, мне приходилось считать каждый цент. Никакого семейного наследства, хотя бы и небольшого…

Я раскрыл сборник тестов по психологии. От покрытых бурыми пятнами страниц исходил слабый, но какой-то тошнотворный запах, который со временем приобретают иногда старые книги… Кое-где мелькал синий чернильный штамп букинистического магазина университета штата Миссури — продавалась трижды. Текст на отдельных страницах построчно подчеркнут желтым фломастером.

Томик поновее на ту же тему был куплен в магазине технической литературы на бульваре Вествуд, уже здесь, в Лос-Анджелесе, десять лет назад.

Какая продуманность.

— Чеки из магазинов тоже сохранились?

— По-моему, Эндрю не производит впечатление человека, хранящего чеки на свои покупки.

— То есть он не сентиментален?

Даниэл опустился в старое кресло, и из подушки поднялось прозрачное облачко пыли.

— Я рад, что не страдаю аллергией.

— Да, удача. Мне следовало спросить вас об этом.

— Все предусмотреть невозможно.

— Вы не хотите здесь что-нибудь изменить, Алекс?

— Во всяком случае, не сейчас. А где жучки?

Даниэл скрестил ноги, устроив больную руку на колене, где она выглядела уродливым обгоревшим поленом.

— В телефоне, настольной лампе в спальне и здесь. — Он ткнул большим пальцем поверх плеча в сторону оконной рамы.

— Сколько здесь телефонов?

— Два. Один здесь, другой в спальне.

— Оба прослушиваются?

— Ими, собственно, еще не пользовались. Прослушивается вся линия.

— А что это за одеколон?

— Простите?

— В воздухе чувствуется запах, такой же, как от куртки.

— Я выясню. — Ноздри Даниэла расширились.

В наступившей тишине я различил доносившийся сверху шелест кондиционера. Где-то за окном проехала машина, слышались далекие голоса прохожих.

— Что-нибудь еще? — спросил я.

— Предложите.

— Нечего.

Даниэл поднялся, и мы направились к двери. На полпути он остановился, сунул руку в карман и вытащил листок бумаги.

— Извините, мне нужно позвонить.

Он вернулся к телефону, набрал номер, сказал в трубку «алло» и выслушал кого-то, еще выше подняв свои дугообразные брови. Затем, прижав трубку плечом, достал из внутреннего кармана куртки записную книжку с шариковой ручкой.

— О'кей. Американец — eyzeh mispar? — Ручка забегала по бумаге. — Todah Lehitra'ot.

Разговор закончился. Книжка вернулась на место, и я заметил в кобуре под мышкой матово блеснувшую рукоятку пистолета.

— Это нью-йоркский агент, — объяснил Шарави. — Наш друг Фэрли Санджер заказал на пятницу билет до Лос-Анджелеса. Компания «Америкэн эрлайнс», рейс ноль-ноль-пять, прибывает по расписанию в семь вечера. Мы чуть было не упустили его, билет заказывался не через его фирму. Один из наших проследовал за Санджером, когда тот должен был встретиться с Хеллой Крэйнпул. Они поужинали в ресторане отеля «Карлайл», а затем отправились на такси в южный Манхэттен, в транспортное агентство, о котором мы ничего не знали. Это значит, что у него могли быть и другие поездки, нам неизвестные. За его билет платила она. Летит адвокат под чужим именем — Гальтон.

— Фрэнсис Гальтон?

— Почти. Фрэнк.

Глава 43

— Пятница, — проговорил Майло. — Но Хелла остается в Нью-Йорке.

— Продолжает заниматься своими делами, — продолжил Даниэл. — Из дома на работу и обратно, рутина. По вечерам смотрит телевизор — слышно через дверь. Предпочитает новости по Си-эн-эн и комедии. Ложится спать ровно в десять.

Был вечер среды, мы втроем сидели у меня за кухонным столом, а Робин устроилась на высоком табурете чуть в стороне, рассеянно листая журнал «Искусство и аукционы».

— Фрэнк Гальтон. Мерзавец возомнил себя столпом евгеники, — рассуждал Майло. — Она платит за его билет, значит, поездка связана с «Метой» или институтом Лумиса, может быть, с очередным убийством, которое спланировано в Нью-Йорке и будет осуществлено здесь. Темп ускоряется. Если Алекс хочет сходить в книжный, то это необходимо сделать в четверг.

— Согласен, — отозвался Даниэл.

— А на следующий день мы сядем на хвост Санджеру. Кто отправится в аэропорт?

— Тебе виднее, — сказал Шарави. — Насколько нам известно, лимузин к трапу он не заказывал, это оставляет нам три варианта: наемный автомобиль, такси или приятель с машиной. Если мне выдать себя за таксиста, а он сядет к приятелю, я его потеряю.

— Значит, требуются двое. Один у выхода из зала, другой ближе к машинам.

— Так надежнее.

— Возьмем твоих людей?

— Если ты не против.

— Мне виднее, да? Еще чуть-чуть, и я поверю в безграничную свободу воли. Вот что, в аэропорт я дам тебе Петру Коннор. Ей не терпится завязнуть в деле поглубже, и она мне нравится. Вас там будет двое, делитесь, как захотите. Сам я займусь страховкой Алекса, как только он отправится к Зине Ламберт в «Спазм». Может, в четверг все закончится, а может, и нет. Никаких разговоров по телефону. Слишком многое поставлено на карту, чтобы рисковать, так?

— Так.

— В «карманн-гиа» установлен радиомаячок?

— Установим.

— Побыстрее.

Робин на мгновение подняла голову от журнала.

Здоровой рукой Даниэл подпер щеку; вид у него был несколько смущенный, и Майло заметил это.

— В чем дело?

— У меня есть кое-что о Мелвине Майерсе. Его сосед по дому говорит, будто Майерс ненавидел школу, собирался даже статью о ней написать по окончании.

— У тебя, — ехидно заметил Майло. — Голубок на хвосте принес?

— Голубь. Прости, Майло, мне очень жаль…

— Большой черный голубь?

— Он сам захотел участвовать, Майло. Еще раз, изви…

— Что за статью думал писать Майерс?

— Обличительную, насколько я понял. Это может ровным счетом ничего не значить, но мне показалось, что ты должен знать.

— Когда точно тебе стало это известно?

— Вчера вечером.

— Я и сам собирался сходить к нему домой. И в школу тоже. Но теперь, когда ты займешься Санджером, а я буду опекать Алекса и пытаться найти Уилсона Тенни, силы наши распылятся.

— Если ты видишь в этом смысл, я мог бы сходить в школу еще до прилета Санджера. — Даниэл тряхнул увечной кистью. — Расскажу им печальную историю ранения, поведаю о надежде начать новую жизнь.

Майло посмотрел на искалеченную ладонь.

— Расхаживать всюду и задавать вопросы — роль более активная, чем мы договаривались.

— Знаю.

— Хорошо. Но речь идет только о кратком деловом визите. Тебя интересует возможность получения профессии, пришел узнать, что они тебе смогут предложить. Все.

— Майерс изучал компьютер. — Даниэл согласно кивнув. — Скажу, что интересуюсь тем же. Это мне знакомо, я же посещал центр реабилитации в Израиле.

Я вспомнил, как ловко он одной рукой управлялся с клавиатурой.

— У них не возникнет никаких подозрений, — продолжал Шарави.

— Ладно. Пусти слезу. Затронь самые тонкие струны их сердец. Но будь осторожен. Не хватало еще дурацких международных инцидентов.

Глава 44

Четверг.

Спал я спокойно и крепко, однако проснулся в шесть, отняв пальму первенства у Робин. Лежа на спине, я вслушивался в ее мерное дыхание и думал о том, каково быть Эндрю Десмондом.

В половине седьмого Робин открыла глаза и посмотрела на меня. Мы поцеловались.

— Сегодня, — бросила Робин.

— Просто зайду в книжный магазин. Много времени это не отнимет.

— Надеюсь. А в какое время Даниэл подъедет?

— В девять.

Робин взъерошила мои волосы и перевернулась на бок. Мы оба поднялись с постели. Она накинула халат, туго перетянув талию пояском. Я положил руки на ее плечи.

— Все будет нормально.

— Знаю. — Робин повернулась ко мне лицом, крепко, едва ли не яростно поцеловала в щеку и как ни в чем не бывало направилась в ванную.

Любовью мы занимались вчера дважды, и во второй раз она сказала, что чувствует себя грешницей.

Подъехавший ровно в девять. Даниэл усадил меня в кухне, накрыл мои плечи черной простыней и защелкал ножницами, в результате чего минут через пять я стал походитъ на новобранца.

— Вы ко всему прочему еще и парикмахер?

— Был им в армии. Там учишься многому. Хотя открыть салон модной прически мне не по силам.

Он протянул мне ручное зеркальце.

После стрижки седина проступила заметнее, на черепе я увидел какие-то выступы и шишки, о которых раньше и не подозревал. Я стал выглядеть лет на десять старше, но зато фунтов на десять худее. Короткие волосы и бородка наводили на мысль о яром приверженце ислама.

Я надел затемненные очки. Скорчил гримасу.

— Улыбнись, — послышалось из-за спины.

У двери в кухню стояла Робин. Мне оставалось лишь подчиниться.

— О'кей, я рада, что ты — это все-таки ты.

Но ответной улыбки не было.

* * *

Даниэл установил на треноге профессиональный «поляроид», сделал не меньше трех десятков снимков, исчез и вернулся через час с готовыми водительскими правами на имя Эндрю Десмонда. Отличить их от настоящих было, на мой взгляд, невозможно. Я сунул права в бумажник, где уже лежали все остальные фальшивки.

— Очень рассчитываю на то, что полиция меня не остановит.

— Не произойдет ничего страшного — мы смогли ввести номер и серию прав в их компьютер. Ты закончил Институт психологии Западного побережья. Слышал о таком?

— Не приходилось.

— Он прекратил свое существование десять лет назад. Специализировался в заочной подготовке кандидатов и докторов по педагогическим наукам и психологии. Офис занимал однокомнатную квартирку в Вествуд-Виллидж. Пятьдесят три выпускника, и ни один, по нашим сведениям, не получил лицензию на практическую деятельность.

— Значит, работают профессиональными друзьями человека и денег имеют на этом в два раза больше.

— Может быть. Доступ к чужой душе иногда неплохо окупает себя. А диплом, кстати, недешев. Обучение стоило девятнадцать тысяч в год.

— Действительно дорого. Поэтому они и закрылись?

— Набор ежегодно падал. — Даниэл пожал плечами. — Бывший декан занимается сейчас страховым бизнесом в Орегоне. Ученую степень он присвоил себе сам. Сначала институт получал определенную дотацию из федерального бюджета, но потом правительство решило сэкономить.

— А вы детально подготовились.

— Более детально, чем предполагалось. Разрабатывая вашу легенду, я выяснил, что институт Лумиса тоже принимал участие в организации подобных курсов, их прозвали пекарнями дипломов. Одна школа была открыта во Флориде, другая — на Виргинских островах. Это облегчало освобождение от налогов, хотя в данный момент нам известно лишь то, что Лумис предоставлял стипендии слушателям.

— Где же вы все это разузнали?

— Из книги, которая явилась ответом на «Утечку мозгов». Единственная стоящая находка в Интернете. Сборник статей. Мое внимание привлекла одна из них, написанная профессором университета в Миссисипи, там он рассуждает о защите дипломных работ. Так вот именно этот профессор раскопал, что школа на островах как-то связана с Лумисом, и вполне вероятно, что там велись исследования по евгенике.

— Сборник — это случайно не «Наука наизнанку»?

— Да. Вы читали его?

— Отыскал, но до чтения не дошло: подумал, зачем это нужно, если я априори согласен с авторами. Как зовут профессора?

— Бернард Юстэйс.

— Думаю, вы уже вошли с ним в контакт.

— Мы пытались. — Взгляд Шарави стал жестким. — Но он умер четырнадцать месяцев назад.

— Как?

— Автомобильная авария. Навещал родителей в Миссисипи, и поздней ночью машину на дороге занесло.

— О Господи.

— В полицейском протоколе зафиксирована смерть в результате дорожной аварии, Алекс. Может, так оно и было. Мы с Майло решили, что на данном этапе уточнять детали слишком рискованно, поскольку все случилось в сельской местности, и вопросы, задаваемые чужими полицейскими, могут кого-нибудь насторожить. — Пальцы его здоровой руки теребили край скатерти.

— Миссисипи, — повторил я. — Юстэйс не был чернокожим?

— Белый. И историк, а не психолог. Вероятно, будет случай побеседовать с его вдовой, но сейчас более важным представляется Санджер и ваша встреча с Зиной Ламберт. Вы к ней готовы?

— Да. Где Майло?

— Он последует за вами, однако мы считаем, что вам лучше не знать, где именно он находится. Так естественнее, меньше шансов встретиться случайно взглядом. Вы же не сомневаетесь в его способности прийти на помощь?

— Ничуть.

* * *

Перед тем как выйти из дома, я заглянул к Робин. В мастерской тишина, станки выключены, сложенный фартук валяется на верстаке, а сама она, стоя спиной ко мне, разговаривает по телефону.

Спайк тявкнул и устремился мне навстречу. Робин обернулась.

— Перезвоню, когда все будет сделано. Привет. — Она положила трубку. — Ты похож на французского кинорежиссера, Алекс.

— Это хорошо или плохо?

— Зависит от того, любишь ли ты французские фильмы. Сейчас в тебе чувствуется какая-то… голодная элегантность. Едешь?

— Да.

— Подойди.

Мы обнялись.

— Что это за одеколоном от тебя пахнет?

— Любимый аромат Эндрю. Возбуждает?

— Еще как. Только пессимизм. — Робин чуть отстранилась, держа меня за руку. — Нет, выглядишь ты на славу. Когда тебя ждать назад?

— Как пойдет. Думаю, ближе к вечеру.

— Позвони, если сможешь. Приготовлю что-нибудь на ужин.

Я сжал ее пальцы. Другой рукой Робин погладила жесткий ежик моих волос — раз, второй.

— Колется?

— Если у меня закончится наждачная бумага, придется просить тебя об услуге. — Она вновь бросила на меня взгляд. — Совершенно иной человек.

— Перебор, Робин. Я иду в книжный магазин, здесь, в Голливуде, а не пытаюсь тайком пересечь иранскую границу. Но и книжками тоже торгуют профессионалы.

— Давно ты последний раз был в Голливуде?

Подумав о Голливуде Нолана Дала, я неопределенно хмыкнул.

Робин опять погладила мою голову.

— Трое детишек и слепой. Ничего, они еще отрастут.

Глава 45

Рядом с «тойотой» Даниэла у дома стояла и машина из гаража на Женесси, с царапинами на капоте и помятой дверцей водителя, розоватая, а не желтая в лучах утреннего солнца.

Шарави вручил мне небольшую цветную фотографию — молодая узколицая женщина с почти такой же короткой стрижкой, как у меня.

Довольно миловидная, но кожа ее была более чем бледной — меловой, как маски актеров театра Кабуки[8]. Черная тушь делала ее крупные голубые глаза еще выразительнее, придавая им некую загадочную глубину. И все же на лице была написана скука. Если не отвращение. Я с трудом подавил желание поделиться с Даниилом своим профессиональным мнением об этом лице. В конце концов, стоя в очереди перед полицейской фотокамерой, кто угодно исполнится скуки и отвращения.

— Снимок с водительских прав? — спросил я.

Даниэл кивнул, забрал у меня фотографию и сунул ее в карман.

— Магазин находится на Аполло-авеню, двадцать-двадцать восемь. Удачи.

Он пожал мою руку.

Сиденье водителя в «карманн-гиа» было отрегулировано по моему росту; зажигание сработало сразу же. Как и говорил Даниэл, двигатель оказался мощным. Старая обивка местами протерта до дыр, в кармашке за спинкой мятые пластиковые стаканчики и картонные коробки из-под сандвичей.

Я включил старенький автомобильный приемник. Местная радиостанция передавала беседу с неким «теоретиком социополитики и автором многих книг», уверявшим слушателей в том, что СПИД придумали доктора-евреи с целью убивать младенцев, еще находящихся в чреве матери. Ведущий передачи дал ему возможность высказаться, а затем обрушился на него с вопросами, которые должны были вызвать у аудитории ненависть к «теоретику».

Мелькнула мысль: не Даниэл ли, планировавший все до мелочей, установил приемник на эту волну — чтобы помочь мне обрести нужное настроение.

Я повернул ручку, нашел в эфире джаз и тронулся с места.

Судя по адресу, «Спазм» располагался на улице, разделявшей Голливуд и Силверлейк. Оставив позади госпиталь «Сансет» и перекресток с Хиллхерст, я поехал в сторону деловой части города, как обычно затянутой дымкой смога. На Фаунтин-стрит свернул налево и проследовал по ней до конца, где она превратилась в узенькую улочку с двухрядным движением.

Вот и Аполло. По обе стороны раскидистые неподстриженные деревья и одноэтажные, смешанной архитектуры здания — жилые особнячки, конторы и предприятия, — которые можно встретить только в старых районах города.

По большей части это были ремонтные мастерские, небольшие типографии, склады автомобильных шин. Иногда попадались винные лавки и другие магазинчики, и уж совсем редко жилые дома, многие из которых были переоборудованы под офисы. Кое-где встречались небольшие садики и даже веревки с бельем; в стороне стояла церковь общины пятидесятников.

Салоны маникюра и татуировки, цветочный магазин, предлагавший растения и декоративные камни, пустующие строения с табличками «сдается в аренду». Дорога пошла вниз. Склон холма уступами спускался к озеру Силверлейк. Я заметил здания на сваях, другие покоились на сейсмозащитных фундаментах, однако по стенам тех и других ползли трещины, в крышах зияли проемы — так и не зализанные еще раны, причиненные землетрясением. А всего в миле отсюда город уже вел строительство подземки.

«Спазм» я интуитивно опознал сразу же, как только въехал в квартал 2000, — по глухой, абсолютно черной витрине. Небольшие пластиковые буквы названия над серой дверью были неразличимы с проезжей части.

Обочина пуста, никаких проблем с парковкой. Я выбрался из машины.

По обеим сторонам магазина лавки, торгующие предметами гигиены и ухода за телом, чуть в стороне залитая асфальтом площадка для арестованных полицией автомобилей. Напротив — мексиканская закусочная с болтающейся на дверной ручке табличкой «закрыто».

Без всякой уверенности в том, что магазин уже начал работать, я толкнул серую дверь, однако она неожиданно поддалась усилию, впуская меня в длинную, похожую на туннель комнату с угольно-черными стенами, сотрясаемыми грохотом калипсо. Темные стекла очков делали приглушенное освещение еще более скудным, и, напрягая зрение, с видом робкого любопытства я переступил через порог.

Слева от входа, в фанерной кабинке с кассовым аппаратом, раскачивался в такт музыке лысый, весь в татуировке, мужчина. Черная кожаная жилетка на голом сине-розовом теле. В мою сторону он и головы не повернул.

На полу тут и там стопки старых, никому не нужных газет, журналов и брошюр типа «Рипер», «Уикли», «Дневник маоистского ссыльного», «Русалки в сети, или Где вы можете быть тем, кем хотите», «Концерт девственницы», «Руководство по пирсингу дядюшки Саппурато», программки вечерних поэтических чтений на темы «квантовой физики и заболеваний десен».

Кожаный жилет не обратил на меня внимания, даже когда я прошел мимо. Вдоль длинных боковых стен помещения от пола до потолка высились полки с книгами, обложками смотрящими на потенциального покупателя. Ближе к торцу тоннеля, у другой серой двери, — лестница на второй этаж.

На первом трое посетителей: болезненно выглядящий, в дурном расположении духа молодой человек лет двадцати с правильными чертами испуганного лица, одетый в полосатую рубашку, застегнутую на все пуговицы, джинсы цвета хаки и кроссовки. Заметив меня, он нервно дернулся. Почему-то я представил себе, как он сидит в своей машине и мастурбирует, со страхом и надеждой ожидая закономерного результата. Дешевая книжонка в его руке называлась «Убийцы-каннибалы».

У соседнего стеллажа стояли мужчина и женщина, обоим за сорок, с желтыми, сморщенными от злоупотребления алкоголем лицами. Длинные волосы, в раскрытых ртах явно не хватает зубов, множество браслетов и цепочек. Рядом с ними на полу набитая ремесленными поделками сумка. Будь его пончо и ее мексиканская шаль почище, на Мелроуз они смогли бы сойти за торговцев сувенирами.

Парочка хихикала, склонив головы над книгой в белой обложке и негромко переговариваясь. Я слышал, как женщина старушечьим голосом произнесла «Здорово!», после чего мужчина захлопнул книгу, вернул ее на полку, и оба, радостные и довольные, вышли.

«Хайль, рок! Маршевые песни отрядов СС» — прочитал я на обложке.

Парень с книжкой про людоедов в руке подошел к лысому в жилете и расплатился за покупку. Единственным клиентом теперь остался я. Калипсо сменил Стравинский. Жилет закурил новую сигарету и принялся ладонями отбивать на коленях замысловатый ритм.

Пора и мне проявить интерес к предлагаемой на продажу литературе. Вдруг повезет, и я обнаружу какую-нибудь ссылку на DVLL?

Начать я решил со второго этажа, чтобы не выводить кассира из его музыкального транса. Лестница привела в небольшую комнатку, почти чердак, с длинным стеллажом. Расставленные так же, как и внизу, книги имелись, по-видимому, только в одном экземпляре. Никакой классификации по тематике, алфавиту или имени автора, хотя я заметил на полках тома, походившие на подборку или серию.

Коллекция садомазохистской литературы, богато иллюстрированная — от некоторых снимков мороз продирал.

Дневники заключенных, изданные без всяких купюр и умолчаний. Великолепной полиграфии «Тюремный журнал» с очерками вроде «Камерная любовь: мой милый с верхней койки», «Береги свою задницу», «Почему писаки ни черта не знают о преступном мире» и «Лучшие для самоудовлетворения видеофильмы года».

Новое скопище описанных осознанно вкрадчивым языком человеческих причуд.

Расистские комиксы.

Комиксы, восславляющие инцест.

Книги, в которых доходчиво объясняется естественность и логичность господства белой расы.

«Прирожденный еврей», «Тайная история сионизма», «Кровавый лик», «Грязные, или Почему в Африке отсутствует культура».

Кое-что из стоящего на полках наверняка пришлось бы по вкусу вещавшему в эфире социополитику.

Но ни намека на DVLL.

Я отыскал полку с научной литературой, главным образом, по философии и истории. Тойнби, Бертран Рассел какой-то француз Батейль.

Учебные пособия по практической паранойе: как сделать бомбу в домашних условиях, способы установки подслушивающих устройств, осуществление мести, как заткнуть рот клеветнику и доносчику, жестокие розыгрыши.

«Филиппинская драка на ножах».

«Энциклопедия эксцентрических шуток».

Фетишизм, мазохизм, копрофагия. Покадровые фотоснимки с видеопленки, запечатлевшие детали хирургических операций по смене пола, удалению опухолей мозга, откачиванию излишнего жира. Анатомирование трупов.

«Библия снайпера», «Манифест свободного человека», «Поваренная книга анархиста», «Троцкий: уничтожим капиталистов!».

Огромный черный фолиант, озаглавленный «Верстак демонов», предлагает на редкость детальные инструкции по изготовлению глушителей, переделке обычного оружия в автоматическое, оснащению стрелковых боеприпасов ядами.

История революции 1911 года в Китае с документальными снимками массовой рубки голов; на огромной, в две страницы фотографии толпа разрывает на части какого-то ученого, выступившего с апологией императорского правления: бесформенные куски плоти, ребра и внутренности в протянутых к небу руках. Отдельным кадром голова с широко распахнутыми глазами и открытым в немом крике ртом.

«Булавочная головка» — сотня страниц с портретами микроцефалов: тупые, бездумные лица и тела в клоунских одеждах. Рядом — иллюстрированный сборник анекдотов об интимной жизни людей с задержкой умственного или физического развития.

Теория относительности Эйнштейна и астрология.

Словари славянских языков соседствуют с книгой под названием «Искусство сбить с толку. Как научиться исчезать и появляться в самых неожиданных местах».

Компьютерные науки. «Ицзин»[9], гипноз, «Откорм свиней для убоя».

Избранные сочинения Джорджа Линкольна Рокуэлла, эротическая ароматерапия, «История стихийных бедствий», «Справочник по идолопоклонству для думающего человека».

Видимо, владелец магазина задался целью собрать на своих прилавках все то, от чего другие книготорговцы шарахались в сторону.

Буквы DVLL не попались мне на глаза ни разу.

В самом низу стеллажа в солидных переплетах мрачно-торжественно стояла печатная продукция уважаемых научных издательств: судебная медицина, расследование убийств и посягательств на личность, огнестрельные раны, технология осмотра места преступления, токсикология — подробнейшие справочники для полисменов и детективов, по восьми долларов каждый.

Но ведь для кого-то они же могли стать и учебниками?

Нетрудно было представить себе Уилсона Тенни или другого подобного ему одиночку, пришедшего сюда не только отыскать нужную для дела главу, но и купить книгу целиком.

Я раскрыл справочник по расследованию убийств. Обычная для криминалистических сборников мешанина из мелкого текста и снятых крупным планом фотографий. Стреляные, резаные и колотые раны, странгуляционные полосы, свидетельствующие об удушении, таблицы по токсикологии, гематомам и трупному окоченению. Факторы, влияющие на разложение тканей. Жертвы насилия, иногда до неузнаваемости обезображенные. Печать смерти на пустых, беспомощных лицах.

Раздел modus operandi[10] сообщал о том, что хотя отдельные серийные убийцы и предпочитают находить своих жертв вдоль оживленных транспортных артерий, большинство их все же избирают полем деятельности достаточно локализованные участки территории.

Но ведь стереотипы нужно ломать?

Поставив книгу на место, я спустился на первый этаж. Кожаный жилет дымил сигарой, явно вознамерившись поспорить с выхлопной трубой. Какую-то долю мгновения он смотрел на меня, затем наклонился, повернул невидимый мне регулятор, и Стравинский грянул с такой мощью, что заложило уши.

Не очень-то вежливо по отношению к клиенту. Но к подобному я давно привык.

Я рассеянно скользил взглядом по тому же бездумному хаосу авторов и жанров до тех пор, пока не наткнулся на полку с книгами по евгенике.

«Избранные труды Гальтона», отпечатаны на принтере издательством «Нью-Доминион пресс» — откуда оно может быть мне знакомо?

В качестве адреса указан Санта-Крус, Виргинские острова.

Еще одна весточка от Лумиса?

На страницах книги не было ничего нового или неожиданного.

Рядом стояла брошюра с докладом Чарльза Давенпорта, сделанным в 1919 году на заседании Общества евгеники. Текст сопровождался сравнительными таблицами наследственных черт пациентов, чье «дегенеративное семя» посредством стерилизации было исключено из процесса воспроизводства.

Аннотация и примечания к тексту принадлежали перу сотрудника института Лумиса доктора Артура Холдэйна.

Я просмотрел брошюру второй раз. Издана за пять лет до «Утечки мозгов», Холдэйн тогда еще не успел стать автором бестселлера.

В аннотации, сетуя на примитивизм научных взглядов начала века, доктор полностью разделял основной постулат своего коллеги Давенпорта: человеческое общество можно считать обреченным, если только «основанная на новейших технологиях генетическая реструктуризация» не станет публично признанным механизмом управления приростом населения.

Я просмотрел тематический указатель.

Ссылок на DVLL не было.

Как не было и упоминаний о «Мете».

На полке обнаружились еще шесть книг по генной инженерии и биологическим инструментам повышения качества жизни. В одной из них этнолог-австралиец рекомендовал убивать неполноценных младенцев. Дерьмо. Ничего нового.

Внезапно я ощутил, что стою в центре зловонного облака сигарного дыма — до стойки с кассой осталось не больше трех метров. Жилет погрузился в чтение книжонки под названием «Влажный бандаж».

Никакого озарения. Никакой Зины Ламберт.

Я уже совсем было потерял надежду, как вдруг нашел настоящий самородок: исполненный на том же лазерном принтере коричневый буклет в пятьдесят страниц.

«Новые перспективы человечности».

И автор — Фэрли Санджер, юрист.

Ни слова о его фирме. Буклет оказался более подробной версией уже известной статьи в «Пэсфайнцере» — с цифровыми выкладками официальной статистики учета преступлений, диаграммами и графиками, иллюстрирующими расовый и этнический состав населения, уровень безработицы, количество родившихся вне брака детей, с результатами множественных анализов ДНК, изложением проекта генома человека и его пользой для «очищения общества от шлаков».

От всего этого веяло невыносимой скукой присутственного места.

Судебное преследование инвалидов…

Заканчивал Санджер призывом «безжалостно покончить с цензурой в бесспорно важных областях науки — цензурой, негласно установленной из вполне понятных интересов отдельными личностями, оскорбленными и напуганными тем, что в данное время может лишь рассматриваться в качестве логического завершения тщательнейшим образом проверенных гипотез».

Восхитительный образчик прозы. Мне стало жаль тех, кому пришлось читать этот шедевр.

Стоил он двадцать два доллара. Я сунул буклет под мышку, прихватив вдобавок и Гальтона.

В этот момент задняя дверь туннеля распахнулась.

Вошла Зина Ламберт.

Глава 46

Она выкрасила волосы в черный цвет и отпустила их до плеч, а падавшая со лба челка скрывала брови. Однако лицо осталось прежним, узким и бледным — в реальной жизни скорее фарфорово-бледным, а не мелово-матовым, как у японских театральных масок. Тот же ободок туши вокруг глаз. Четкие, правильные черты, небольшой прямой нос, неширокие, но чувственные, влажно поблескивавшие губы. На фото она выглядит менее привлекательной.

Простое, бесхитростное лицо — американский стандарт, так знакомый по рекламе, скажем, стирального порошка.

Салли Брэнч называла Зину маленькой, но это оказалось не совсем точным. С ростом от силы в пять футов и при весе явно не больше девяноста фунтов Зина походила на девочку с воинственно торчавшими под розовой синтетической блузкой острыми грудями и тонкими, но округлыми руками.

Бедра плотно обтянуты узкими черными джинсами. Крошечная, в два пальца, талия. Неожиданно длинные ноги, впрочем, вполне пропорциональные для ее миниатюрной фигуры.

Туалет завершали серьги из блестящего черного пластика и красные туфельки на высоком каблуке.

Но даже несмотря на каблуки, эта двадцативосьмилетняя женщина запросто могла сойти за студентку-второкурсницу.

При ходьбе она раскачивала бедрами.

У меня возникло ощущение, что мы оба, я и она, решили принять участие в каком-то маскараде.

Зина выбрала себе костюм-ретро середины пятидесятых. Ностальгия по старым добрым временам, когда мужчины были мужчинами, женщины — женщинами, а ущербные знали свое место?

Она рассчитывала на внимание окружающих. Я уткнулся лицом в книгу о карликах, надеясь рассмотреть Зину, самому оставшись незамеченным.

Не вышло.

— Привет! — Голос был высоким и чистым. — Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

С самым искренним и доброжелательным видом Эндрю Десмонд отрицательно покачал головой и вновь повернулся к стеллажам.

— Успешных поисков! — Зина направилась к кассе, но не успела она подойти, как Кожаный Жилет с сигарой в зубах поднялся и, не произнеся ни слова, вышел из магазина.

— Вонючка! — бросила она в захлопнувшуюся за ним дверь.

Взобравшись на высокий стул, Зина для начала уменьшила громкость, а затем и вовсе сменила Стравинского клавесинной фугой.

— Благодарю, — сказал я.

— Ну что вы. Барабанные перепонки людей читающих нельзя подвергать такому испытанию.

Я вновь углубился в выбранную наугад книгу — на этот раз «Всесокрушающий секс», — стараясь время от времени скользнуть быстрым взглядом по Зине, которая поставила на полку «Влажный бандаж», извлекла из-под прилавка нечто похожее на конторский гроссбух, раскрыла его на коленях и принялась что-то писать.

С творениями Санджера и Гальтона в руке я подошел к кассе.

Столбцы цифр. Значит, это и вправду бухгалтерия. Зина отложила гроссбух в сторону и улыбнулась.

— Платить будете карточкой или наличными?

— Карточкой.

Не успел я достать бумажник, как она выпалила:

— Тридцать два, шестьдесят четыре.

Я искренне удивился. Зина рассмеялась, обнажив ровные белые зубы, только на верхнем левом резце была небольшая щербинка.

— Не верите, что я так быстро сложила?

— Отчего же. Просто не ожидал.

— Быстрый счет — это интеллектуальная гимнастика. Человек либо пользуется своими мозгами, либо теряет способность мыслить. Но если вы все же не верите…

Она принялась тыкать пальцами в кнопки кассового аппарата.

На дисплей выпрыгнули цифры: 32,64.

Зина с удовлетворением провела по губам розовым кончиком языка.

— Оценка — «отлично». — Я протянул ей принадлежащую Эндрю новенькую пластинку «Мастеркард».

— Вы — учитель? — Она посмотрела на карточку.

— Нет. А что такое?

— Учителя любят всем ставить оценки.

— Я делаю это очень редко.

Она сунула книги в бумажный пакет и протянула его мне.

— Не судите, да не судимы будете?

Мне осталось лишь пожать плечами.

— Ну что ж, вот ваша покупка, мистер Э. Десмонд.

Я направился к двери.

— Неужели вам не хочется полистать?

— Что? — Я остановился.

— То, что вы приобрели. Уж больно у вас угрюмый вид. Разве вы покупаете книги не для собственного удовольствия?

Эндрю обаятельно улыбнулся.

— Только прочитав книгу, я смогу понять, доставила она мне удовольствие или нет.

На какое-то мгновение Зина оторопела, затем энергично тряхнула головой.

— Смотрите-ка, он не только скептик, он еще и эмпирик!

— Этому есть альтернатива? — поинтересовался я.

— Альтернатива есть всему. — Зина взмахнула изящной кистью с длинными, покрытыми красным — а каким же еще? — лаком ногтями. — Что ж, мистер Э. Десмонд. Я не собиралась задерживать вас, просто обратила внимание на ваши книжки.

— О, вы их читали? Одобряете мой выбор?

Не торопясь с ответом, Зина перевела взгляд с моего лица на грудь, затем на ботинки и вновь посмотрела мне прямо в глаза.

— Выбор неплох. Гальтон был провозвестником всего этого. Да, я их читала. Меня интересуют подобные вещи.

— То есть евгеника?

— Всестороннее усовершенствование общества.

Я выдавил из себя смущенную улыбку.

— Выходит, у нас есть общие интересы.

— Да ну?

— Думаю, что наше общество здорово нуждается в ремонте.

— Мизантроп.

— Могу быть и им — это зависит от дня недели.

Навалившись грудью на прилавок, Зина склонилась ко мне.

— Свифт или Папа?

— Простите?

— Два полярных проявления сущности мизантропии. Не слышали, мистер Э?

— Боюсь, что здесь у меня пробел.

— Но это же так просто. Джонатан Свифт ненавидел человечество как единое целое, однако умудрялся находить в себе достаточно любви к отдельным его представителям. А Римский Папа Александр призывал к всеобщей братской любви, но был не в силах благословить ее в межличностных отношениях.

— Неужели?

— Именно так.

Эндрю приложил к губам указательный палец.

— Тогда я и Свифт и Папа одновременно, сегодня один, а завтра другой. Бывают и такие времена, когда я презираю оба эти полюса, что случается, если я слишком рано беру в руки газету.

— Нелюдим. — Зина засмеялась.

— Мне так и говорят. — Я сделал шаг вперед и протянул ей руку. — Эндрю Десмонд.

Несколько секунд Зина пристально смотрела на нее, решившись в конце, концов слегка коснуться кончиков моих пальцев.

— Очень любезно было с вашей стороны поддержать разговор, Эндрю Десмонд. Я — Зина.

Она выключила музыку, села прямее и вновь залюбовалась своим маникюром.

— Интересное местечко вы нашли для магазина. Давно здесь обосновались?

— Несколько месяцев назад.

— Я оказался здесь только потому, что мне нужно было забрать машину со штрафной площадки. Случайно заметил название над дверью.

— Клиенты нас знают.

Я повел глазами по пустой комнате. Зина молча наблюдала.

— Где-нибудь рядом можно пообедать? — спросил я.

— Вряд ли. Мексиканская забегаловка напротив закрыта. На прошлой неделе сын хозяина был убит в какой-то гангстерской разборке. Обычная этническая энтропия.

Зина ждала моей реакции.

— Эта забегаловка здесь единственная?

— Есть еще несколько подобных заведений, коль они вам по вкусу.

— Мне по вкусу хорошая еда.

— В таком случае рядом вы ничего не отыщете — кроме нарезанной соломкой свинины и фасоли, покрытой застывшим жиром. Это можно съесть только под страхом голодной смерти. Вы голодны, Эндрю?

— Нет. Не настолько, чтобы унизиться до такого меню.

— Precisement[11]. — Из-под прилавка виднелся уголок бухгалтерской книги; Зина задвинула ее поглубже.

— Я предпочел бы пообедать, а не утолить голод. Куда ходите вы?

Она насмешливо поджала губы.

— Это что, приглашение?

Я потер бороду, снял очки.

— Если вы не против, то да. Если против, то я всего лишь обратился к вам за справкой.

— Стоите на страже своего самолюбия?

— Положение обязывает. Я — психолог.

— Серьезно? — Зина смотрела в сторону, стараясь сохранить безучастный вид. — Психология клиническая или экспериментальная?

— Клиническая.

— Практикуете в этом районе?

— В настоящее время я нигде не практикую. Собственно говоря, у меня ВКД — все, кроме диссертации.

— Другими словами, все, кроме деградации. Бросили учебу?

— Само собой.

— И гордитесь этим?

— Не горжусь, но и стыда не испытываю. Не судите, как вы сами сказали… Свой срок в аспирантуре я отбыл и понял, что психология — это крошечные зернышки науки, брошенные в кучу пустой шелухи. Надоело делать вид, что банальность принимаешь за откровение свыше. Прежде чем идти в науку дальше, я решил проверить, смогу ли в душе примириться с этим. Поэтому и… — Я поднял над прилавком пакет с книгами.

— Поэтому что?

— Этих названий нет в списке рекомендованной литературы. Они представляют интерес для меня лично, вне зависимости от того, необходимо ли психологу прочесть их или нет. Интерес с точки зрения упомянутого уже усовершенствования — возможно ли поставить заслон на пути сползания общества в пучину посредственности. Когда я вошел сюда, я и понятия не имел о том, что найду на полках за исключением комиксов. Но эти две, — я потряс пакетом, — сказали мне: купи нас!

Зина облокотилась на прилавок.

— Сползание в пучину посредственности. Мне кажется, мы уже там.

— Я выразился так из сострадания.

— Нет нужды. Сострадание ведет к иллюзиям. Вы же почти готовый психолог, хранитель священной чаши самопознания.

— Или самомнения — зависит от того, как на это посмотреть.

Она опять рассмеялась. Еще немного, и меня начнет тошнить от нашей беседы.

— Ладно, отвечая на ваш вопрос, скажу, что обычно обедаю во французском ресторанчике «Ла Пти» в Эхо-парке, у них простая и вкусная провинциальная кухня.

— Седло барашка?

— Время от времени там готовят и его.

— Может, мне повезет. Благодарю вас.

— В этом, может, и повезет. — Зина полуприкрыла глаза; веки ее были оттенены голубым.

— Так что же у нас выходит — приглашение или просто справка? — спросил я.

— Боюсь, последнее. Я на работе.

— Прикованы к кассе цепью? А за спиной стоит грозный хозяин?

— Ну уж нет, — в голосе ее зазвучало неожиданное раздражение. — Магазин принадлежит мне.

— Тогда почему бы не отлучиться? Вы же говорили, клиенты вас знают. Я убежден, они простят вам недолгое отсутствие.

— Как я могу быть уверена в том, что вы не маньяк чокнутый?

— Никакой уверенности. — Я по-волчьи оскалил зубы.

— Хищник?

— В вопросе пропитания среди животных не может быть равенства. — Я вновь тряхнул пакетом. — Здесь, по сути, говорится о том же, не так ли?

— А разве так?

— По мне — да. Как бы то ни было, если я оскорбил ваши чувства, приношу извинения.

Смерив меня долгим взглядом, Зина достала из кармашка джинсов ключ и закрыла кассу.

— Мне нужно взять сумочку и запереть магазин. Подождите у входа. У вас есть машина?

* * *

Через пять минут Зина вышла и уселась в «карманн-гиа».

— Неужели эта развалина еще ездит? — сморщила она носик при виде хлама на заднем сиденье.

— Будь у меня дар предвидения, купил бы «роллс-ройс».

По радио передавали новости. Зина покрутила ручку, поймав какую-то безликую мелодию, скрестила ноги и оглянулась на заднее стекло.

— Копов не видно, Эндрю. Разворачивайтесь прямо здесь и выезжайте на Сансет, там свернете к югу.

Приказы. Сухой, твердый голос, ни одной музыкальной ноты. Отвернув голову, Зина смотрела в открытое окно машины.

Пока я трогался с места и разворачивался, она не произнесла больше ни слова.

Мы успели отъехать на квартал, когда пальцы ее железной хваткой вцепились в мой пах.

Глава 47

Ладонь Зины дважды резко сжалась, а затем рука как ни в чем ни бывало поправила разметавшиеся по лицу волосы. Высунув голову и глядя в зеркало заднего вида, она подновила помаду на губах.

Где сейчас может быть Майло?

Она снова взялась за приемник. На всякий случай я приготовился к новым неожиданностям. Но нет, Зина откинулась на спинку, сложила руки на коленях и, довольная собой, повернулась ко мне.

— Ха, вот это и называется схватить гусака за шею.

— Многообещающее начало.

— Но-но, не обольщайтесь, Э. Десмонд. Я имею право глазеть на витрины, не делая покупок.

— Не сомневаюсь. Поглазеете и вернетесь домой.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы очень разборчивая женщина. Во всяком случае, таково мое мнение.

— На чем же оно основано?

— Ни на чем. Догадка.

Она покрутила носком туфли.

— Это становится интересным. Поверните направо.

* * *

Остаток пути мы проделали молча. Зина смотрела в окно, иногда высовываясь, чтобы подставить голову ветру. Я поправил зеркало и, воспользовавшись случаем, бросил взгляд на машины позади нас.

Их были десятки — никакой возможности узнать, в которой может сидеть за рулем Майло.

— Вон туда, — скомандовала Зина и, потянувшись, выгнула спину так, что под нейлоновой блузкой рельефно проступили острые соски ее грудей.

В магазине такого не было. Она что, сняла лифчик?

Становилось понятным, как она смогла увести Малькольма Понсико от Салли Брэнч.

— Стоп. Прибыли.

Ресторан, стилизованный под приличных размеров загородный дом, расположенный на просторном участке земли, никак не соответствовал своему названию[12]. Еще один уголок старого Лос-Анджелеса. Стоянка почти пуста, зато автомобили на ней были самых дорогих марок. У входа переминались с ноги на ногу двое одетых в красные ливреи швейцаров. Один из них подбежал к нам, чтобы открыть Зине дверцу. На «карманн-гиа» он смотрел при этом так, будто боялся подхватить от машины заразу — желтуху, например.

Полутемный зал был освещен лишь двумя потоками света, падавшего из застекленных проемов в потолке. Столики и балки перекрытий из старого дуба, небольшие уютные кабинки, обитые кожей, картины импрессионистов, тележки с десертом, на которых возвышались настоящие скульптурные группы из пирожных и фруктов. Внезапно я вспомнил, что уже бывал здесь однажды — пятнадцать лет назад меня пригласил сюда главный врач клиники. Его кругленький счет в банке лучше всяких слов объяснял, почему хирургия — профессия героическая, а психология является всего лишь забавой. Спорить со своим начальником мне не хотелось, поскольку наши прекрасные спутницы никак не горели желанием послушать о скальпелях и особенностях сокращения мышц.

В центре зала стояли трое затянутых во фраки и встревоженных нашим появлением французов. Взгляды, которые они бросали на Зину, говорили о том, что ее здесь знают. Обойдя меня на шаг, она холодно бросила:

— Два.

Самый старый и лысый из троицы напряженно склонил голову.

— Мадемуазель.

Подхватив пару кожаных альбомов, оказавшихся на поверку меню, он поспешно устремился за Зиной, направившейся к кабинке в углу.

* * *

Обычное место свиданий?

С тем же окаменевшим лицом мэтр наблюдал, как Зина разворачивала салфетку. Его испуганный, настороженный взгляд я почувствовал и на себе.

— Приятного аппетита.

— Седло барашка сегодня есть?

— Нет, мадемуазель, к сожа…

— А вообще что-нибудь приличное?

В глазах официанта мелькнула такая боль, что впору было предложить ему таблетку анестетика.

— Что вы заказывали в последний раз, мадемуазель?

— Палтуса, но он походил на кашу.

— Кашу?

— Кашу. Рыхлый, вялый и безвкусный. Ему не хватало пары минут на сковороде. Мне пришлось самой проследить за этим.

Мэтр потянул в стороны концы галстука-бабочки — ни дать ни взять попытка покончить с собой от отчаяния.

— Хорошо. Я предупрежу шефа.

Зина улыбнулась.

— Две воды со льдом и лимоном, пока мы определимся, а еще принесите бутылку приличного белого вина.

— Приличного… — пробормотал француз.

— Калифорнийского, — уточнила Зина. — Шардонне, и чтобы год тоже был приличным.

— Французы такие надутые индюки, — заметила она, когда мэтр отошел от нашего столика. — Я могу мириться с чванливыми рожами, но ведь они давно стали интеллектуальными банкротами, вот что делает их патетику такой невыносимой. Вечно носятся со своей издыхающей культурой и насморочным языком, отказываясь с патологическим упрямством признать, что на нем уже никто не говорит, что он стал лингвистическим пережитком.

— Что вы хотите этим сказать?

Она хмыкнула.

— Пережитком, потому что в нем слишком мало слов?

— Ну, для того чтобы заказать утку под маринадом, слов вполне хватит, однако для более серьезных вещей их просто нет. Возьмите современную науку — когда в последний раз программное обеспечение было создано на французском?

— И все же это прекрасный язык.

Зина рассмеялась. Мальчик-мексиканец принес нам воду.

— Шеф, — с пренебрежением сказала она. — Какой-нибудь коротышка даже без зеленой карты[13].

Сидя напротив в кабинке, я ощущал аромат ее духов, легких и старомодных. Французских, наверное. Лизнув указательный палец, Зина провела на запотевшем стекле высокого стакана вертикальную линию. Затем другую. Перечеркнула их двумя горизонталями, превратив в поле для игры в крестики-нолики, и стерла ладонью.

— Вот видите, у меня тоже бывают дни, когда я становлюсь то Свифтом, то Папой.

— Естественно, как и каждый из нас.

— Нет, только если вам повезет.

Я улыбнулся.

— Что такое?

— Вы достаточно уверены в себе.

— Это плохо? — Она вновь, как и в машине, выгнула спину.

Не дожидаясь моего ответа, Зина положила руку на мое запястье. Тонкие хрупкие пальцы с неожиданно мягкими подушечками. Горячие — как у охваченного жаром или приливом энергии ребенка.

— Было бы лучше, если бы уверенности мне недоставало, Эндрю?

— Отчего же. Я бы сказал, что вы, очевидно, наделены многими достоинствами.

Хватка усилилась, в кожу впились ее ногти.

— Я?

— Интеллектуальными и физическими в равной мере.

Кисть расслабилась, палец ее легкими круговыми движениями начал поглаживать ложбинку на моей ладони. Не очень приятное ощущение, однако я не сопротивлялся.

Внезапно Зина убрала руку.

— Видимо, это больше по вашей части. Я имею в виду чувство собственного достоинства. На протяжении всего детства родители уверяли меня в моей одаренности.

— Добрая родительская поддержка.

— Я ни слова не сказала о их доброте. Но на похвалы не скупились. — В голосе ее прозвучала металлическая нота. Радужная оболочка глаз в полумраке казалась серой. — Родителями, собственно говоря, они были отличными. Умные, образованные люди, которые научили меня здраво мыслить. А ваши?

— Хотелось бы мне сказать то же самое. — Я покачал головой.

— Изнуряли своей любовью и опекой?

— Вовсе нет, но я не смог бы назвать их отличными.

— Бедняжка. Ваша мамочка вас не баловала — поэтому-то вы и избрали психологию?

— Может быть.

— Всего лишь? То есть вы и сами не знаете?

— Я не слишком силен в самоанализе.

— А мне казалось, в этом ваша суть.

— Суть в том, — пояснил Эндрю, — чтобы понять свихнувшийся мир, в котором мы живем. Это дает возможность делать в нем то, что желаешь. Не хочу заниматься самокопанием, предпочитаю лезть в чужие головы, не вступая в собственное дерьмо. Скажете — непоследовательно? Пусть так.

— Грубо, грубо, cher Э. Складывается впечатление, что вы ищете конфликтов. Если что-то дается вам без труда, вы теряете интерес, не правда ли?

Я промолчал.

— Правда? — Зина чувствительно подтолкнула меня локтем.

— Как уже было замечено, самоанализ раздражает, Зет. Что вы посоветуете заказать? — Я взял в руки меню.

Похоже, ей надоело играть — на мгновение лицо стало злым. Но Зина тут же овладела собой и улыбнулась.

— Ну, — весело проговорила она, — я бы предпочла палтуса.

— А он не окажется похожим на кашу?

— В таком случае я размажу ее по их рожам.

* * *

Рыба была приготовлена великолепно.

С кислой улыбкой мэтр поставил перед нами тарелки и опасливо наблюдал за тем, как попробовал я, как за мной положила в рот кусочек и Зина. Я удовлетворенно кивнул, она продолжала есть. Официант с облегчением повернулся спиной к столику.

Зина аккуратно разделала рыбу, убедилась в полном отсутствии костей и принялась методично, без единой паузы, уничтожать ее. Когда с этим было покончено, она переключилась на гарнир, и к тому времени, как я почувствовал, что уже сыт, на ее тарелке не осталось даже веточки петрушки.

— Еще одно достоинство, — заметил я.

— Вы принадлежите к числу мужчин, считающих, что женщина вообще не должна есть?

— Боже упаси.

— Тем лучше. Я люблю есть. — Зина откинулась на спинку кресла и вытерла губы. — Здесь, — она похлопала себя по плоскому животу, — не откладывается ни грамма. — Я сжигаю калории. Избыток энергии.

— Вы могли бы прекрасно заводить аудиторию.

Зубы ее сверкнули в улыбке.

— Я была замечательным заводилой.

Зина принялась раскачиваться в стороны, ритмично, в такт воображаемому барабану, потрясая сжатыми в кулаки и выброшенными над головой руками. Сидя в кабинке, она не привлекала внимания других посетителей.

— Тра-ра-ра! Бум-бум-бум! Эй, вы там! Вас сварили, что ли? Тогда вон отсюда! А ты — на сцене? Думаешь, ты гении? Думаешь, звезда? Так мы докажем тебе, что нет!

Она медленно опустила воздетые к потолку руки.

— Браво, — сказал я. — Вспомнили родной колледж?

— А что же еще? Хорошая школа жестокости. Вокруг в основном бледные посредственности, зато в мое время можно уже было без опаски дать под зад какому-нибудь недоумку.

— Не думал, что все так упростится.

— Упростилось, упростилось. Все стандарты летят к чертям. Вот вам и наклонная плоскость. Мы возвращаемся в средневековье, Эндрю, и единственным преимуществом этого является лишь вновь зарождающаяся аристократия.

— Что за аристократия?

— Интеллектуальная.

Я принял задумчивый вид.

Подозвав щелчком пальцев мальчика, с напитками, Зина заказала коктейль и принялась медленно поглощать его через соломинку.

— Вечно неизменным остается одно: большинство обречены на то, чтобы быть слугами. Слуги, Эндрю, всегда считают, что им не хватает свободы, но распорядиться ею они не в состоянии. Слугам требуется жесткая структура и готовые решения, им нужен хозяин, который научит их вытирать задницу.

— Насколько велико это большинство?

— К нему принадлежат по крайней мере девяносто девять процентов.

— А один оставшийся ими управляет.

— Вы не согласны?

— Это зависит от того, к какой группе отношусь я сам.

— У вас есть сомнения в собственных возможностях? — Зина рассмеялась.

Эндрю опять погрузился в раздумье.

— Нет. Пожалуй, я соглашусь с вашей оценкой. В целом. Общество деградирует на глазах. Я просто не пытался углубиться в подсчеты.

— Мне казалось, что вы, психологи, только ими и занимаетесь.

— Не забывайте про ВКД — все, кроме догматизма.

Она легонько коснулась моей руки, затем поправила черный локон.

— Один процент — дань великодушию. На самом же деле способностью к выбору и принятию решений обладает всего полпроцента.

Подошедший мэтр осведомился, не хотим ли мы заказать что-нибудь еще.

Отмахнувшись от него, как от мухи, Зина продолжала:

— Может быть, даже треть. Но и среди них тоже окажутся не совсем готовые к своей миссии. Потому что им недостает убежденности. Мне известны люди, которых принято считать гениями и которые в жизни представляют из себя бесхребетных моллюсков.

— Неужели подобное бывает?

— Еще как. Одно серое вещество. Без позвоночника.

Губы ее сжались в ниточку; я понял, что она говорила про Малькольма Понсико.

— Идеологическая слабость? — голос мой остался невозмутимо ровным.

— Идеологическая каша. Cher Эндрю, мозг без поддерживающего стержня составляет всего лишь половину нервной системы. — Вновь ее пальцы легли на мой рукав. — Но оставим все это, мы пришли сюда не для того, чтобы разрешить проблемы нашего общества.

— Да. Иначе нам придется здесь еще и поужинать.

Слабая улыбка. Коктейль был уже почти допит; Зина через соломинку шумно собирала со дна стакана последние капли. Неожиданно она перегнулась через разделявший нас стол, коснулась холодным кончиком языка моей щеки и провела им до мочки уха.

— Так зачем же мы здесь, Эндрю? — услышал я ее шепот.

— А как по-вашему?

Еще одно ледяное прикосновение, после которого она куснула меня за ухо. Я почувствовал боль. Зина придвинулась ближе, ее отдававшее легким запахом спиртного дыхание сделалось частым и прерывистым. Положив ладонь мне на щеку, она впилась зубами в мою нижнюю губу, чуть отстранилась, провела рукой от колена к бедру. Высокомерная и заносчивая, раздраженная и, очевидно, недобрая — но подобное ее поведение не могло, черт побери, оставить меня безучастным, поэтому когда рука Зины скользнула под стол, то обнаружила там именно то, на что все это и было рассчитано. Розовые губы моей собеседницы искривились в торжествующей улыбке.

Довольная, Зина выпрямилась в кресле, достала из сумочки помаду с компакт-пудрой и игриво посмотрела в зеркальце.

— А ты голодный, мальчик. Ты ставишь меня перед дилеммой морального порядка.

— О?

Зина улыбнулась своему отражению.

— Вопрос стоит так: либо я затрахаю тебя до полусмерти сегодня, рискуя превратиться в твоих глазах в пустышку, либо заставлю помучиться до тех пор, пока у тебя яйца не сведет, и только потом, если будешь себя хорошо вести, затрахаю до полусмерти — но голод твой так и не утолю. — Ладонь опять легла на мой пах. — Как поживаешь, гусак?

— Серьезная проблема. Обратись к специалисту по этике, — я осторожно убрал ее руку, — и позвони мне после того, как все взвесишь.

Зина смерила меня яростным взором, схватила пустой стакан и резко отвернулась.

Я увидел, как напряглись, а затем медленно расслабились мышцы ее шеи. С каким, однако, хрупким и легко ранимым созданием приходится иметь дело. От этого она становилась, пожалуй, еще опаснее.

— Отвези меня назад, мерзавец.

— Зина…

— Пошел вон!

— Тебе виднее.

Разгоряченный, я поднялся из-за стола, стиснув, уже без всякого притворства, челюсти. Она тоже попыталась выбраться из кабинки, но я заблокировал выход и пристально посмотрел ей прямо в глаза.

— Убирайся прочь с моего пу…

— Мисс Треть Процента, — хриплым голосом прошептал Эндрю, — уж не потому ли вы расстроились, что у меня на брюках не расплылось мокрое пятно? Бросьте, элите пристало быть более осторожной.

От моего тона Зину передернуло. Она попыталась ответить таким же твердым взглядом, но трепетавшие крылья носа и покрывшееся небольшими розовыми, как в начальной стадии экземы, пятнами лицо говорили о едва сдерживаемой буре. Губы нервно подрагивали, под тонкой блузкой воинственно топорщились маленькие груди.

— Обед вышел занятным. Пошли. — Я бросил на стол несколько купюр.

— Сама решу, когда мне уходить.

— Ради Бога. — Я направился к выходу.

— А куда, черт побери, идешь ты?

— Туда, где на меня никто не давит, Зет.

— Не выносишь давления?

— Запросто, но предпочитаю избегать его, — на ходу бросил я.

Внезапно она оказалась рядом, обеими руками вцепившись в мой правый рукав.

— Стой, иначе я сорву с тебя рубашку прямо здесь!

Я остановился.

Развернувшись, Зина положила ладонь мне на щеку. Груди ее упирались в мой живот. Со стороны мы могли показаться трогательной парочкой, но она слишком сильно сжимала пальцы. Чувствуя под ухом острые коготки ногтей, я приготовился к кровавым царапинам.

— Какой резкий у меня мальчик. Крут, крут. Когда ты последний раз спал с женщиной?

— У меня нет привычки вести дневник.

— Так я и думала! — Она расхохоталась. — О'кей, будем считать, что твои дурные манеры объясняются неуемным напряжением в штанах. Ты заслужил отдых. Едем ко мне. Дорогу я покажу.

* * *

Машина неслась по уже знакомым улицам. Зина сидела почти вплотную ко мне — насколько это позволял рычаг коробки передач. Негромко подпевая пойманной в приемнике мелодии, левой рукой она лениво ласкала мою шею. Фальшивые ноты хриплого голоса вызывали желание заткнуть ей рот.

— Крут, крут, — повторила Зина. — С тобой явно нужно быть понежнее.

Думая о предстоящем, я не мог сдержать улыбки.

Несмотря на все принятые Даниэлом и Майло меры предосторожности, такого развития событий никто не ожидал.

Не более двух часов назад я прощался с Робин.

Как далеко можно позволить себе зайти?

Я попытался выстроить перспективу: распростертое меж деревьев тело Айрит, Латвиния на школьном дворе, покрытые кровью кроссовки Рэймонда, боль, которую перед самой смертью ощутил в спине Мелвин Майерс. Что, если сидящее рядом существо — малость тронутое, но в общем-то не опасное — не имеет ко всему этому никакого отношения?

— Улица Лириков за тем углом. Повернешь налево.

На повороте я бросил взгляд назад в надежде увидеть машину Майло, но ни один из немногих ближайших ко мне водителей не выказывал готовности повторить мой маневр.

На поднимавшейся по склону холма узенькой улочке пришлось сбросить скорость до минимума, и я воспользовался этим, чтобы упорядочить мысли. По бедру барабанили пальцы Зины.

— Езжай до самого верха.

Я осмотрелся. Справа — жилые дома, слева к озеру спускался сухой склон с редкими кактусами. Между домами мог бы открываться неплохой вид на восток, если бы его не портили огромные и безобразные вращающиеся тарелки радаров расположенного неподалеку аэропорта.

— До самого верха, — с нетерпением в голосе повторила Зина. — Отлично, теперь сюда, налево, к Рондо-Виста. Мой дом — следующий.

Я остановил машину на покрытой трещинами бетонированной площадке. Ничем не примечательный уголок Лос-Анджелеса, в беспорядке разбросанные дома, тишина, зной.

Площадка упиралась в двери гаража, стоявшего вплотную к невыразительному белому кубу под плоской крышей. По бокам выложенной цементными плитами дорожки из земли торчали высохшие, мертвые кустики цветов, и только герань в ящике у двери еще подавала слабые признаки жизни.

— Afa maison[14], — проговорила Зина. — Французский язык — язык плоти.

Она поцеловала меня, выбралась из машины и направилась к дому. Я последовал за ней. Открыв дверь, Зина замерла на пороге, вгляделась в полумрак прихожей, подняла руку, приветствуя кого-то внутри, и повернулась ко мне.

— Вот дерьмо. Все срывается, Эндрю.

— Что случилось?

Она нежно коснулась пальцами моего лица.

— Ах, бедняжка исходит страстью, а тут такое разочарование. Гости, Эндрю. У меня остановились старые друзья. Я рассчитывала, что днем их не будет, но, видимо, у них изменились планы. Жаль, но от реальности не уйдешь.

— Все мы в руках случая. — Я заставил себя нахмуриться.

— Какая досада, милый.

В раздумье Зина приложила палец к губам, посмотрела на циферблат часов.

— Я могла бы, — сказала она, указывая глазами в сторону гаража, — предоставить минут на пять в твое распоряжение свой рот… Но не хочется нашу встречу заканчивать столь прозаично. Где ты живешь?

— В Фэйрфаксе.

— Из любви к еврейской кухне?

— Из стремления сэкономить.

— Живешь один? Хотя, конечно. Но нет, слишком много времени нужно, чтобы добраться до твоего семитского поселка, а мне необходимо еще вернуться в магазин.

В магазин. Как будто выставленные в нем на продажу ценности никак нельзя оставлять без присмотра.

— Просто здорово, — сказал я.

Зина поднялась на цыпочки, притянула к себе мою голову, поцеловала в нос.

— Я знаю, что обидела тебя, Эндрю, но так уж случилось. Спасибо за обед.

— Спасибо за оказанную честь.

— Правда? — Еще один поцелуй — в щеку.

— Да. Правда.

— Как ты галантен, Эндрю. По-моему, мы оба — удивительно приличные люди. Вот что я скажу, милый. — Зина положила руку мне на грудь. — Если бы момент уже не прошел, я затащила бы тебя в гараж, распластала на заднем сиденье машины и так поработала языком, что ты потерял бы сознание. Но, увы.

* * *

Я отвез ее к магазину.

— Пока, Эндрю, — бросила Зина, хлопнув дверцей.

— Мы еще встретимся?

— Встретимся, не встретимся… Это будет зависеть от того, захочешь ли ты довольствоваться тем, что я смогу тебе дать.

— То есть?

— То есть в ближайшем будущем тебе не светит никаких плотских забав со мной, милый. То есть максимум того, что ты можешь себе позволить, это ущипнуть меня украдкой во время беседы.

— Беседы с твоими гостями?

— С ними и с другими тоже. — Улыбка ее была радостной, как у ребенка. — Я задумала вечеринку с коктейлями, Эндрю. Завтра в девять, ничего торжественного. Ты — в числе приглашенных.

— А по какому поводу вечеринка?

— Просто так. Пользуйся каждым днем, как учили древние. Дружеский разговор в приятной компании. Повеселимся. Ты хоть помнишь, что такое веселье?

— В обществе одной трети процента? Я допущен в круг посвященных?

— Не слишком ли много слов, Эндрю?

— Много?

— К чему это все, если мы уже поладили?

Через открытое окошко Зина наполовину влезла в машину, схватила мою руку и прижала ее к своей левой груди. Твердый, набухший сосок едва ли не царапал через тонкую ткань блузки ладонь.

— Значит, придется брать то, что дают, Зет.

— Почему меня это не удивляет, а? Завтра в девять. Привет.

Глава 48

— Обаянию и возраст не помеха, — проговорил Майло, потягиваясь за рулем коричневой «хонды», которую я раньше и в глаза не видел.

Он поставил машину у перекрестка бульвара Сансет и Сен-Висенте под сенью раскидистой сосны родом с моей и предложил мне следовать за ним.

Для разговора Майло выбрал спокойную улочку в Беверли-Хиллз, бежавшую параллельно северной оконечности парка Роксбери: мамаши, прогуливавшиеся с детьми, чернокожие няньки, продавец мороженого и припаркованные повсюду машины. Здесь никто не обратит на нас внимания.

— Я получил хорошую встряску. Она чертовски агрессивна.

— Ты недооцениваешь себя, Алекс. Значит, мисс Дюймовочка оказалась весьма сексуальной?

— Груди так и торчат. По-видимому, ей не стоило никакого труда приручить Понсико. Готов поклясться, что это его она имела в виду, говоря о мозгах без позвоночника. Думаю, убийства DVLL планируются на собраниях «Меты» — если не всего клуба, то, во всяком случае, какой-то отколовшейся от них группы. Мне представляется, что Понсико с энтузиазмом воспринял идею, но слишком прохладно отнесся к претворению ее в жизнь, чем сильно разочаровал Зину и ее друзей. Кто-то из них, в частности те, кого она поселила у себя, будут завтра наверняка присутствовать на вечеринке. А прилет Санджера, похоже, превращает вечеринку в рабочую встречу. На которую, между прочим, приглашен и Эндрю.

Майло нахмурился.

— Что тебя не устраивает?

— Мне не нравится, когда все течет так гладко.

— А тебе не кажется, что в конце концов мы заслужили небольшую удачу?

— Возможно.

— Ей не в чем меня заподозрить, Майло. Когда Зина забывала о своих интеллектуальных претензиях, то ее начинал интересовать только секс. Она исходила похотью. Эндрю пришлось изощряться в угрюмости, которая бы не отпугивала, не гасила бушевавший в ее теле огонь. Был момент, когда мне показалось, что я зашел слишком уж далеко. — Я описал Зину в ярости. — Бесконечное самолюбование, однако по сути своей она очень хрупка.

— Хрупка? А может, просто мерзкий характер?

— Или и то и другое вместе. При всем ее позерстве, потугах на оригинальность мышления и обольстительность, живет она в жалком домишке и заправляет книжной лавкой, где почти нет покупателей. В ее облике роковой женщины слишком много патетики, Майло, так что задеть Зину не составляет особого труда. Колледж, в котором она училась, назвала «школой жестокости», а это вполне может означать, что душой общества она там и не была. Страшно оскорбилась, когда я убрал ее руку, лицо прямо-таки почернело. Жертвой подобной вспышки мог стать и Понсико. Как, собственно говоря, и другие.

— Хочешь сказать, Понсико убили из-за того, что он обидел ее лично? Я считал причиной его смерти предательство «Меты».

— Возможно сочетание обоих моментов. Такая личность, как Зина, не станет и пытаться разделить их. Абсолютно уверенными можно быть в одном: она — фанатичная приверженка евгеники. В магазине ее внимание привлекли купленные мною книги, а уж потом ей не потребовалось много времени, чтобы поделиться своими взглядами относительно соотношения между элитой и обычным людским быдлом.

Обе книжки лежали на приборной доске; Майло взглянул на обложки.

— Мистер Гальтон и его идейный наследник. Дерьмо.

— Как и магазин, — добавил я.

— Кстати, о магазине. Мы не смогли отыскать никаких ее партнеров по бизнесу. Зато Шарави нашел в Ланкастере родителей. Мать давно умерла, отец работает смотрителем на ипподроме Санта-Анита и сильно пьет. Фамильным состоянием там и не пахнет.

— Мне она говорила, что родители получили блестящее образование. Опять позерство.

— Она, безусловно, не дура, но образования не хватает и ей самой. Проучилась меньше года в Ланкастерском колледже, а до того как устроиться в лабораторию, работала в универмаге. И — слушай меня внимательно — поступив в колледж, она обратилась к местному шерифу с просьбой о зачислении ее в штат полисменов. Получила отказ из-за слишком маленького роста.

— Что-нибудь еще интересное в колледже было?

— Нет. Бросила учебу, не дождавшись конца первого курса.

— Неудачница. Что ж, это укладывается в рамки образа. Как и стремление надеть на себя форму. Только я никогда не представлял себе в роли киллера женщину.

— У этой женщины есть друзья, Алекс. Сама она физически не в состоянии совершить ни одно из наших убийств.

— Те самые друзья, что живут в ее доме.

— Да… И вероятно, еще учредители магазина.

— Из фонда Лумиса?

— Почему бы нет.

— А что, если после скандала со статьей Санджера центром своей деятельности «Мета» решила избрать Лос-Анджелес? — предположил я. — Санджер может быть казначеем группы и прилетает завтра, чтобы подбросить им наличности.

— Мистер Моссад надеется разобраться в их бухгалтерии, так что у нас есть шанс узнать, с чем именно он сюда пожаловал.

— А в школе, где учился Майерс, о нем не слыхали?

— Нет. — Майло выпустил в окно клуб дыма. Продавец мороженого куда-то укатил, оставив на скамейках десяток-другой довольных ребятишек.

— Я пролистал кучу книг, но по DVLL так ничего и не обнаружил. Однако во многих не было ни ссылок, ни предметных указателей, поэтому просмотр вышел не слишком детальным. Если по окончании вечеринки мы с Зиной останемся на дружеской ноге, постараюсь найти предлог, чтобы снова отправиться в магазин.

Майло стряхнул пепел и привычным жестом растер лицо.

— Ты проделал отличную работу, Алекс, но сейчас начинает пахнуть жареным. У тебя есть уверенность, что ты не заставляешь себя продолжать?

— Если речь идет о том, как поближе подобраться к «Мете», то да. Я хотел бы только избежать ситуации, в которой Зина, затащив меня в гараж, примется расстегивать мои брюки.

— Скажи ей, что у тебя там герпес.

— Теперь уже поздно, а потом женщине ее склада непременно потребуется убедиться в этом самой. Я что-нибудь придумаю.

— В таком случае не делай ничего такого, о чем пришлось бы впоследствии сожалеть. Даже у нас в Управлении все же еще остались какие-то принципы.

Я подумал о Нолане и его развлечениях с девчонками-подростками.

— На каком расстоянии ты за мной следовал?

— К магазину я подъехал чуть раньше тебя, остановился в двух кварталах от него и с помощью цейсовского бинокля, который вручил мне Шарави, наблюдал за входом. Видел, как ты вошел внутрь и вышел вместе с ней. По сравнению со снимком, что дал Шарави, выглядит она несколько иначе, я имею в виду прическу. Слава Богу, хоть не выросла. По ее телодвижениям я понял, что дело у тебя с ней пошло на лад. По дороге в ресторан я был машины на четыре позади, а пока вы обжирались французскими деликатесами, мне пришлось довольствоваться мексиканским пирожком с несвежей начинкой.

— Какая жертвенность.

— На что только не пойдешь ради общих интересов. Я следовал за вами и после того, как вы вышли, но на улицу Лириков не поехал — уж больно она тихая и пустынная, незачем было мозолить глаза.

— Машину предоставил Даниэл?

Майло кивнул.

— Что меня еще беспокоит, Алекс, так это расположение ее дома. Слишком трудно вести наблюдение с близкого расстояния. На редкость, черт бы его побрал, уединенное местечко, к тому же еще на холме. Сверху туда не заглянешь.

— Значит, ты все-таки проехал мимо.

— Я подождал несколько минут, добрался до развилки с Рондо-Виста и оставил машину на улице Лириков. Оттуда пошел пешком. На мне был комбинезон газовой компании, а на дверце машины соответствующая наклейка. В руках детектор с трубкой, которую суют в отверстия колодцев, так что никто и не смотрел в мою сторону. Однако всему есть свои пределы, Алекс. Газовщик ведь не может вечно крутиться на одном и том же месте. Я попытался меж домов и заметил, как ты возвращался к своей машине.

— А мне ты на глаза так и не попался.

— Прятался за кустами в двух домах от ее лачуги. Видел, как Зина увивалась вокруг тебя, и понял, что непосредственной опасности пока нет. Но мне все это не нравится, Алекс.

— Меня ждет всего лишь вечеринка. Элита — и я. Главную угрозу представляют ее гормоны, Майло.

Глава 49

Ночь с пятницы на субботу. Даниэл ненавидел работать по субботам.

Дома, в Израиле, еще до того как прийти в полицию, он обсуждал этот вопрос с отцом, человеком ученым. Абба Йехешкеян отправился просить совета у Рава Ицхака — девяностолетнего мудреца. Ответа пришлось ждать недолго.

Закон говорил ясно: спасение человеческой жизни стоит выше, чем шабад. Как и на воинской службе, в те моменты, когда профессиональный долг ставит полицейского на грань между жизнью и смертью, работа Даниэлу не только дозволялась, она вменялась ему в обязанность.

На протяжении долгих лет он предпочитал задерживаться на работе в будни, чтобы оставить вечер пятницы и субботу свободными, без всяких сомнений, однако, отдавая себя целиком делам, подобным поимке Мясника, расследованиям изнасилований или деятельности террористов-камикадзе. С продвижением по служебной лестнице и расширением круга полномочий соблюдение религиозных канонов все реже вступало в конфликт с полицейской рутиной. Это было единственным преимуществом, которое давала новая кабинетная должность.

Сейчас Даниэл находился в аэропорту, сидя за рулем оранжево-желтого такси в зоне высадки пассажиров.

В Иерусалиме он в это время молился бы в маленькой древней синагоге, что неподалеку от Старого города. Но даже если бы Даниэл в данный момент не был на службе, все равно он постарался бы избежать местных многолюдных храмов, чтобы не обидеть случайно встреченного знакомого, знавшего его как специалиста по программному обеспечению из Израиля, консультирующего некую компанию в Вэлли, отказом разделить субботнюю трапезу.

Ранним утром в разговоре по телефону с Лаурой и детьми Даниэл обещал, что вернется домой при первой же возможности, хотя и сам не имел ни малейшего представления о том, как скоро это может случиться. На выходные в отпуск приехала старшая дочь, восемнадцатилетняя Шошана, находившаяся на альтернативной службе в детской психоневрологической клинике, где она помогала своим маленьким пациентам обрести покой и душевное равновесие после взрывов бомб террористов из «Хезболлы».

— Я все думаю, отец. Поступив в университет, займусь, наверное, психологией.

— Тебе это подойдет, дочка.

— Дети такие смышленые, папа. Мне доставляет удовольствие помогать людям.

— Это у тебя всегда хорошо получалось.

Они поговорили еще недолго, а затем Шошана пошла позвать к телефону братьев. Поджидая их с трубкой у уха, Даниэл размышлял о том, чтобы в один прекрасный день свести дочь с Делавэром — тот сможет дать ценный совет. Алекс наверняка будет счастлив помочь. Чем дольше Даниэл работал с другом Майло, тем больше тот ему нравился — своими взглядами, манерой общения…

— Отец! — раздался в трубке голос Майка. Сыну уже двенадцать с половиной, осталось всего полгода до празднования бар мицва[15]. Родители Лауры настаивали на том, чтобы отметить его в отеле «Ларомм». А через год придет черед и для Бенни. Все семейство Шарави с нетерпением ожидает эти знаменательные события.

— Привет, Майк. Как учеба?

— В норме. — Голос сына сразу поскучнел. В отличие от сестры учился он без всякой охоты, предпочитая с утра до вечера гонять футбольный мяч. Даниэл пожалел, что затронул больную тему. Но на празднике бар мицва от мальчика требовалось наизусть прочитать перед приглашенными в синагогу гостями порядочный отрывок из Торы. Жаль, что его отец не сможет при этом присутствовать…

— Не сомневаюсь, Майк.

— Так уж мне везет, отец. Самый длинный отрывок из всего хумаша[16].

— Не самый, хотя и довольно большой. Но ты же у меня мужчина, Майк. Наверное, Господь распорядился таким образом, потому как был уверен, что ты справишься.

— Сомневаюсь, папа. По-моему, мозги у меня деревянные.

— У тебя отличные мозги, Майк, доброе сердце и стальные мускулы. Кстати, что с футболом?

— Лучше не бывает! Мы победили! — Сын повеселел, и еще какое-то время они говорили о спорте. Затем пришла очередь Бенни, самого младшего в семье. Отчаянный проказник и неслух, сейчас он с головой ушел в учебу. Больше всего Бенни привлекала математика. Из парнишки выйдет толк.

От общения с детьми у Даниэла потеплело на душе.

* * *

Инструкции Петра Коннор получила четкие: в униформе стюардессы компании «Аляска эрлайнс» она должна прохаживаться по залу для прибывающих пассажиров с небольшим чемоданчиком и газетой в руке, стараясь высмотреть в толпе прилетевшего из Нью-Йорка адвоката.

Среди прочих мелочей в чемоданчике был и радиотелефон, настроенный на одну волну с тем, что лежал на коленях у Даниэла.

Как только Санджер, он же Гальтон, сойдет с трапа, Петра последует за ним, чтобы выяснить, сдавал ли он что-нибудь в багаж, и сообщит об этом сидевшему в такси Даниэлу.

Если Санджер воспользуется машиной, взятой напрокат, Петра назовет Даниэлу марку автомобиля, название компании, номер и попробует добраться до собственного темно-зеленого «форда» — с тем чтобы успеть выехать из аэропорта вслед за Шарави.

То же самое в случае встречи адвоката приятелем.

Если же Санджеру потребуется такси и Даниэл сможет предложить ему свои услуги, то тогда он, сделав вид, что связывается с диспетчером, назовет Петре конечную точку их маршрута. В ситуации, когда Санджера перехватит другой таксист, лишив таким образом Шарави возможности следовать за ним по пятам, преследование возглавит Петра Коннор и дождется где-нибудь Даниэла, которому потребуется время, чтобы выбраться из аэропорта.

В любом случае адвокат будет находиться под колпаком.

Пока от Петры не было никаких новостей.

На Даниэла она произвела неплохое впечатление. Спокойная, выдержанная и деловая. Что бы там ни говорил Зев, до сих пор коллеги в Лос-Анджелесе оказывались на высоте.

Шабад… И все же Даниэлу было приятно находиться сейчас при деле. Особенно после того, как полдня, проведенные в школе Мелвина Майерса, не принесли ничего нового.

Самое заурядное учебное заведение, где люди искренне стараются помочь инвалидам обрести новую профессию. Дарлен Гросперрин на месте не оказалось, и Даниэл ограничился краткой беседой с ее помощницей Вероникой Йи.

Вежливо улыбаясь, мисс Йи внимательно выслушала печальную историю о травме руки, после чего рассказала Даниэлу о школе: учреждена двадцать лет назад, с прочно устоявшимися традициями, финансируется главным образом за счет федеральных средств. Учебные программы предлагают широкий выбор профессий; школа оказывает консультационные услуги в сфере психологии и рынка вакансий. Да, они в состоянии предложить ему конкретную индивидуальную программу, но не ранее начала следующего семестра, то есть через два месяца. Необходимо лишь вовремя заполнить и подать соответствующие документы.

Мисс Йи тут же вручила ему бланки заявлений, выпущенную правительством памятку о правах инвалидов, брошюру, где перечислялись условия предоставления грантов для обучения, и прочие бумаги.

Шарави все пытался заметить какой-нибудь признак, говоривший о недавней трагедии: фотографию в траурной рамке, сообщение о заупокойной службе в церкви, хоть что-то. Но на доске объявлений висела лишь одна бумажка: «С прискорбием извещаем…» Текст обычными буквами и шрифтом Брайля.

Однако и этого хватило, чтобы заговорить с ассистентом директора о Мелвине Майерсе.

— Да, — подтвердила мисс Йи. — Его убили здесь неподалеку. Ужасно! Искренне говоря, мистер Коэн, район у нас не самый благополучный.

Что ж, по крайней мере, сказано честно и прямо.

Но нового в этом ничего нет.

В стоявшее перед ним такси сел пассажир, и машина отъехала. Даниэл продвинулся на ее место, но когда из дверей зала прилета хлынула толпа, перестроился и встал в конец очереди, рассчитывая заранее подгадать выход Санджера, чтобы не совершать у него на глазах резких маневров.

Раздался писк телефона.

— Он здесь, самолет совершил посадку чуть раньше, — сообщила Петра. — У стойки его никто не встречал. Небольшой чемоданчик-атташе и портплед, в багаж, по-видимому, он ничего не сдавал, но я еще посмотрю. Направляется к движущемуся тротуару, я метрах в десяти от него. Крупный мужчина типа Майло, в синем пиджаке с золотыми пуговицами. Брюки цвета хаки и темно-голубая рубашка. Волосы зачесаны назад, очки в черепаховой оправе, тяжеловесные черты лица. Темно-оливковый чемоданчик и черный портплед… Так, он направляется к окошку проката машин. Похоже, все бумаги подготовлены заранее.

А ведь и это можно было предусмотреть: Санджер почти наверняка заказал автомобиль, позвонив в прокат с борта самолета…

— Расписывается на страховке, — продолжала Петра. — Я нахожусь в будке телефона-автомата рядом, сообщу дополнительно, когда он направится на их стоянку.

* * *

Коричневый «олдсмобиль» Санджера несся по бульвару Сенчури в сторону центра города. Шарави, выехавший из аэропорта чуть раньше, был слегка впереди.

Оказавшись в потоке машин, Даниэл перестроился в правый ряд, позволив Санджеру обогнать его и умудрившись при этом рассмотреть сквозь боковое окошко сидевшего за рулем адвоката.

Вид у Санджера был действительно внушительный и серьезный. Гладко выбритые румяные щеки едва заметно обвисли. Широкий красноватый нос, в углу рта дымится сигарета. Стряхивая пепел в окно, адвокат небрежно гнал машину вперед.

Позади оставались служебные здания аэропорта, грузовые склады, ангары с частными самолетами, небольшие гостиницы для транзитных пассажиров.

— Я сейчас на Сенчури, — сообщила по телефону Петра. — Вы намного меня обогнали?

— Приближаемся к автостраде номер пять. Похоже, ему нужно на север. Да, север. Все, выехали на автостраду.

Пару минут Санджер оставался в крайнем правом ряду, затем вырулил влево, выдерживая ровно шестьдесят миль в час.

С точки зрения Даниэла, условия для слежки были идеальными: ровный поток машин, никаких намеков на пробки с их непредсказуемыми последствиями, удобное прикрытие из трех несущихся впереди автомобилей. Кому бросится в глаза такси?

Миновав развязку Санта-Моника, Санджер свернул на одноименный бульвар и направился на восток. По довольно спокойной магистрали проехал мимо Сенчури-сити в сторону Беверли-Хиллз, сделал поворот на Беверли-драйв, устремившись через застроенный жилыми особняками район к северу.

Здесь преследование несколько усложнилось, и Даниэлу пришлось потрудиться, чтобы не высовываться из-за отделявших его от «олдсмобиля» Санджера «ягуара» и «мерседеса». Петра была где-то на полмили позади, задержавшись перед светофором в Санта-Монике.

«Олдсмобиль» пересек бульвар Сансет и въехал прямо в ворота отеля «Беверли-Хиллз», недавно обновленного на деньги какого-то нефтяного шейха, по слухам, самого богатого человека в мире. Несколько лет назад, во время Олимпиады, Даниэл бывал здесь, обеспечивая безопасность супруги одного из членов кабинета министров, проживавшей в отдельном бунгало. Отделка с господством розовых тонов показалась ему тогда отвратительной.

Такой же розовой она была и сейчас; став лишь еще крикливей. Израильское консульство не проводило в отеле никаких мероприятий, поскольку шейх слыл ярым антисемитом.

Розовое сияние. Санджер останавливался здесь и в свой предыдущий приезд, хотя Даниэл считал, что юристу, представляющему интересы компании с Восточного побережья, пристало жить в более тихом и спокойном месте.

Может быть, бросив в номере вещи, он отправится в Голливуд?

Отсутствие у Санджера галстука вроде бы подтверждало это предположение. Готов прямо с колес принять участие в неформальной вечеринке у Зины Ламберт?

Не сказав ни слова Майло, Даниэл еще до визита в школу с самого утра проехал по улочке, где жила Зина — в надежде увидеть, как эта странная женщина выходит из маленького белого домика, возможно, в сопровождении одного из своих гостей. Вдруг в открытой двери гаража удастся рассмотреть номер машины?

Но ему не повезло. И все же поездка оказалась не напрасной, стоило своими глазами взглянуть на то, что Майло назвал «условиями, затрудняющими наблюдение».

На вершине холма Шарави появился, сидя за рулем фургона, в котором лежала газонокосилка и прочий садовый инвентарь. Со своей темной кожей Даниэл легко сошел бы за мексиканца-садовника, то есть почти за невидимку.

Долгое время этим маскарадом пользоваться, конечно, нельзя, поскольку вместо газонов и клумб там чаще увидишь залитые бетоном площадки, как у дома Зины, а сползающий склон холма вряд ли являлся объектом заботы городских властей.

Задерживаться на улице Лириков он не стал и повернул назад, прикидывая в уме, когда и каким образом потребуется сюда вернуться. Размышляя об ограничениях, вытекающих из обещания хранить лояльность.

* * *

Оставив такси неподалеку от въезда во внутренний двор отеля, Даниэл подошел к воротам в ту минуту, когда носильщик открыл для Санджера дверцу машины и принялся доставать из багажника его вещи.

Адвокат поднялся по ступеням главного входа, не обратив внимания на вытянувшегося в струнку швейцара.

Привычка не замечать слуг.

Носильщик плелся следом.

Даниэл прошел мимо ворот и, когда на светофоре зажегся зеленый, пересек бульвар Сансет там, где от перекрестка лучами расходились Беверли, Крисчент и Кэнон-стрит. Его влекло к парку, однажды он привел туда детей полюбоваться фонтаном, струи которого падали в пруд, где плавали японские карпы, похожие на рыбок во дворе Делавэра. Сейчас, однако, фонтан не работал, цветочные клумбы были пусты.

До появления Петры Даниэл просидел на скамье.

Она вошла в вестибюль отеля.

Ладно сидевшая на ее фигуре униформа без крылышек и нарукавной эмблемы превратилась в строгий темно-синий костюм. Короткая стрижка, тонкие черты едва тронутого косметикой лица делали Петру Коннор неотличимой от тысяч других работающих в Беверли-Хиллз женщин, а дорогой плоский чемоданчик крокодиловой кожи говорил о том, что эта деловая женщина не имела причин жаловаться на свои доходы.

С независимым видом Петра направилась к стойке администратора. Вестибюль был полон народу — заселялась большая группа японских туристов. С озабоченным видом сновали служащие, вручая прибывшим ключи от номеров, подтаскивая к лифтам багаж. Петра встала в конец очереди, пропустив перед собой пожилого японца, рассчитывая, что в таком случае ею займется сидевший в кресле по ту сторону стойки молодой человек.

Так и получилось. На нее поднял вопрошающий взгляд привлекательный блондин, явно мечтавший о карьере киноактера и скрывавший свое разочарование за вежливой улыбкой. Петра посмотрела на стрелки часов.

— Я должна передать мистеру Гальтону пакет от компании «Де Янг энд Рубин». Он уже прибыл?

Пальцы блондина забегали по клавиатуре компьютера.

— Фрэнк Гальтон, — нетерпеливо повторила Петра. — Он позвонил нам еще из самолета, сообщил, что к этому времени уже будет в гостинице.

— Да. — Улыбка блондина сделалась более человечной. — Мистер Гальтон подъехал минут пятнадцать назад. Хотите, чтобы я позвонил ему?

Чуть напрягшись, Петра еще раз сверилась с циферблатом.

— Не стоит. По телефону он сказал, что пакет принесете ему вы.

Молодой человек с тоской посмотрел на тянувшуюся к его окошку длинную очередь.

Петра выразительно барабанила пальцами по гранитной плите стойки.

— О'кей, я сама это сделаю. В каком он номере?

— Триста четырнадцать. И спасибо вам. — Блондин отвел глаза в сторону.

* * *

Даниэл включил засветившуюся на ветровом стекле такси табличку «Конец смены» и тронул машину в направлении Хартфорд-вэй. В паре кварталов от гостиницы он остановился, пересел в серую «тойоту» и влез в светло-зеленый комбинезон с вышитым на нагрудном кармашке именем: Ахмед.

Петра сидела в баре отеля перед стаканчиком кока-колы, стараясь не встречаться глазами с поднимавшимися на третий этаж мужчинами. Заметив на ступенях лестницы Даниэла со щеткой в руке, она вернулась в вестибюль, расположилась в кожаном кресле и энергичным жестом раскрыла газету.

Ровно в девять вечера Даниэл увидел, как официант внес в номер Фэрли Санджера поднос: большой сандвич, бутылка пива и чашка кофе.

Вечеринка будет без угощения? Или он собирается явиться под конец?

Даниэл связался по телефону с Петрой, сказал, что возвращается к «тойоте», и просил сообщить, когда Санджер спустится вниз.

На небольшой скорости его машина начала описывать круги по периметру довольно обширной территории отеля.

В десять, когда «тойота» пятый раз проезжала мимо въезда в гостиницу, запищал телефон.

— Он не появляется. Может, вовсе не собирается никуда выходить.

Может, мысленно согласился Даниэл. Неужели и этот вечер, как часто бывает в работе детектива, тоже оказался ошибкой, основанной на безукоризненной логике неверным выводом?

Через пятнадцать минут Даниэл был почти убежден, что адвокат уже спит — в конце концов, для Санджера, прибывшего с Восточного побережья, из-за разницы во времени сейчас стояла глубокая ночь.

Ладно, на всякий случай дадим ему еще один час. Пятью минутами позже в трубке раздался голос Петры.

— Вот и мы. На нем светло-серая спортивная куртка, черная рубашка и такие же брюки.

Поблагодарив, Даниэл предложил Петре отдохнуть и тронул машину с места.

— Вы уверены, что я больше не понадоблюсь?

— Справлюсь сам. Спасибо. Оставайтесь на связи.

Она не стала спорить, понимая, что у дома на Рондо-Виста достаточно и одной непонятно откуда взявшейся машины.

В десять двадцать две адвокат выехал на бульвар Сансет и свернул на восток. Даниэл устремился следом.

* * *

«Олдсмобиль» мчался по бульвару, оставив позади Беверли-Хиллз, Стрип, район фешенебельных магазинов у Сансет-плазы, растянувшийся до самого Голливуда, жителей которого ничуть не волновала ни роскошь полированного камня, ни астрономические состояния арабских шейхов.

Даже на расстоянии Даниэлу было хорошо видно, как Санджер, нервно прикуривая одну сигарету от другой, вдыхает табачный дым и бросает в окошко рассыпающиеся искрами на асфальте окурки, время от времени поглядывая по сторонам.

Вдоль обочин стояли приземистые здания гигантской кинокухни: цеха проявки пленки, студии звукозаписи, лаборатории, в которых химики колдовали над цветом. Кое-где мелькали небольшие магазинчики, торговавшие спиртным и всякой мелочью, на тротуарах перед дешевыми гостиницами прохаживались готовые предоставить свои услуги каждому встречному проститутки.

Не отправился ли адвокат на поиски небольшого приключения, о котором оставшаяся в Нью-Йорке жена никогда не узнает? Размяться перед вечеринкой?

Это было бы интересно.

Но нет. Санджер крутил головой, однако останавливать машину не собирался.

Только что он закурил третью по счету сигарету.

Брошенный им на переднее сиденье кожаный чемоданчик тоже свидетельствовал о деловой встрече…

На перекрестке с Фаунтин-стрит горел красный; Даниэл приготовился свернуть в сторону холмов, тем не менее, когда вспыхнул зеленый, Санджер продолжал двигаться прямо.

Прибавил скорости.

Впереди на фоне ночного неба играли яркие сполохи электрического света.

Центр.

* * *

Даниэл проследовал за ним через развязку со скоростной автострадой на Пасадену, по Фигуэроа в сторону Седьмой улицы до угла Флауэр-стрит. Здесь Санджер въехал на платную стоянку, выбрался из машины, в течение нескольких секунд внимательно осмотрелся и зашагал по тротуару.

Вокруг высились темные, пустые громады банков.

Адвокат заметно нервничал, оглядывался и с беспокойством посматривал по сторонам, плотно прижимая к себе чемоданчик.

Опасался за его набитое пачками банкнот нутро?

Притормозив на противоположной стороне улицы, Даниэл через ветровое стекло «тойоты» наблюдал, как Санджер остановился у входа в сложенное из плит известняка шестиэтажное здание. Слабого освещения вестибюля было все же достаточно для того, чтобы рассмотреть черный полированный гранит его стен и небольшую табличку с золотыми буквами.

Воспоминание потрясло Даниэла своей неожиданностью.

На этот раз одетый в форму охранник сидел на своем месте.

Постукивая каблуком о тротуар, Санджер стоял перед закрытыми на ключ двойными дверьми до тех пор, пока поднявшийся из-за стойки дежурный не впустил его внутрь.

Вот сюрприз так сюрприз.

Откинувшись на спинку сиденья, Даниэл попытался осмыслить увиденное.

Глава 50

Вечер пятницы. Время отправляться.

Я вышел из дома в семь, чтобы провести несколько часов на Женесси, пообвыкнуть в новой обстановке. Вдруг Зине вздумается навестить меня здесь, в семитском поселке?

На вопрос Робин, как выглядит Зина, я ответил:

— Странная особа, примерно то, что ты себе и представляла.

Часом раньше мы с Робин занимались любовью — нам обоим хотелось этого. Однако у меня была и дополнительная причина: на пользу пойдет все, что поможет плоти противостоять бешеному напору страсти мадам Ламберт.

Мысль о ее ласках была неприятна, однако четыре, если не пять, отнятых человеческих жизней примирили меня и с нею.

Я сидел на принадлежавшей Эндрю кушетке, слушал его музыку, листал его книги. Просмотрел несколько страниц «Науки наизнанку», в которой профессор Юстэйс делился своими соображениями по поводу фонда Лумиса.

Профессор рассуждал на весьма далеком от корректной научной критики языке. Юстэйс с негодованием обрушился на расистские взгляды, оправдывавшие использование фактически рабской рабочей силы в некоторых азиатских странах, на финансирование исследований по евгенике в таких научных центрах, как университет в Апексе, Кейстоунская школа, университет в Нью-Доминион.

Зазвенел поставленный на половину десятого будильник. Сунув книгу под подушку, я прошел в гараж и вывел из него «карманн-гиа». С улицы доносились веселые голоса детей, из окон соседних домов тянуло запахами готовящегося ужина. По Фэйрфакс я добрался до бульвара Сансет и свернул на восток. Через двадцать минут машина катила по улице Лириков.

Поздний час для коктейлей. Достаточно поздний, надеялся я, чтобы устроиться где-нибудь в уголке и просто наблюдать за весельем гостей. Хорошо, если бы хозяйка оказалась более занятой своими старыми друзьями, нежели мною.

Машина ползла по уходящей вверх почти неосвещенной улочке. Оставленные на обочине автомобили гостей вереницей тянулись от самого перекрестка с Рондо-Виста. Все, ближе уже не подъехать, до дома придется идти пешком.

Я примерил солнечные очки. В темноте ночи они превращали меня едва ли не в слепого, и я сунул их в карман, присматриваясь на ходу к стоящим по обеим сторонам машинам. Самые обычные марки, ни одного фургона. За шторами близлежащих домов кое-где горели огни, но большинство окон оставались мертвыми. Ночной ветер чуть разогнал привычный смог, и в разрывах между строениями виднелись где-то далеко внизу уличные неоновые фонари. Из домика Зины неслись приглушенные звуки музыки.

Калипсо, то же, что я уже слышал в магазине.

Стук кастаньет, веселые голоса. Люди собрались, чтобы отдохнуть после трудовой недели.

Кто они? Сколько из них являются убийцами? Если, конечно, там вообще есть убийцы.

Убивать, руководствуясь безумной идеей генной чистки? Или же просто для развлечения?

Либо сочетание первого со вторым.

Прецедент мне известен. Семьдесят лет назад два молодых человека с заоблачным уровнем интеллекта истыкали ножами четырнадцатилетнего чикагского мальчика. Движимые, по их словам, желанием бросить вызов обществу, совершив начисто лишенное каких-либо мотивов преступление.

Однако эти двое, Леопольд и Леб, оказались сексуально нестабильными психопатами, и я готов был спорить, что загадка DVLL уходит корнями куда глубже, нежели в бесчеловечную фантазию чьего-то извращенного разума.

Я стоял перед белым с синей дверью домом. Из-под опущенных штор местами пробивался слабый свет. Оглянувшись, я бросил взгляд на выстроившиеся вдоль дороги машины.

Интересно, Майло уже здесь? И успел не только переписать в блокнот номера, но и сообщить их Даниэлу, чтобы тот быстро прогнал цифры через компьютер?

Калипсо сменил Стравинский.

Кассету явно прихватили из книжного магазина.

Расчетливая экономия? Напитки, видимо, тоже из самых дешевых.

Хотя это не имеет значения, пить я все равно не буду.

* * *

Дверь была заперта, и мне пришлось несколько раз нажать на кнопку звонка, прежде чем ее открыли. На пороге стоял мужчина лет тридцати с пшеничной бородкой торчком и очень короткой стрижкой, в серой фланелевой майке, заправленной в коричневые брюки. Рука его сжимала стакан с желтоватой маслянистой на вид жидкостью.

Маленькие настороженные глаза. Узкие неулыбчивые губы.

Распахнутую ровно на ширину тела дверь придерживали грубые пальцы. Под ногтями грязь. Часть комнаты за его спиной освещалась цветными лампочками елочной гирлянды, другая половина оставалась во мраке. Я рассмотрел несколько лиц и чьи-то двигающиеся рты; слова заглушала музыка.

— Да? — не услышал, а скорее увидел я.

— Эндрю Десмонд. Меня пригласила Зина.

Мужчина поднял вверх указательный палец и прикрыл дверь. Прошло несколько минут, прежде чем в проеме появилась хозяйка. На Зине было платье до пола из великолепного голубого шелка, затканного лимонного цвета орхидеями. Длинные рукава, глубокое декольте, высокий, до талии, разрез на бедре. Надень его женщина с более крупной фигурой, платье смотрелось бы как бесформенный балахон. Но полупрозрачный, струящийся по телу Зины шелк лишь выгодно подчеркивал изящную линию бедер, делал ее зрительно выше ростом.

Декольте, разрез… Сознательное упрощение доступа к сокровищам?

— Я начала было думать, что ты не появишься. Решил элегантно опоздать?

Пожав плечами, Эндрю опустил глаза на ее открытые туфли, из прорезей которых виднелись покрытые розовым лаком ноготки. Десятисантиметровый каблук. Сейчас она без особого труда дотянулась до моей щеки.

Не поцелуй, а всего лишь клевок. Губы оказались мягкими. И вновь, как в ресторане, Зина положила мне на щеку ладонь. Язык ее заплясал. Из чувства собственного достоинства я несколько секунд сопротивлялся, но потом разжал зубы и впустил ее. Рука Зины упала мне на ягодицы, пальцы сжались. Другую руку она положила на дверную ручку, толкнула.

— Оставь надежду, всяк сюда входящий.

— Надежду на что?

— На скуку.

Мы вошли. Внутри было людно; музыка не столько уже грохотала, сколько причиняла боль. Пока Зина вела меня через толпу, я старался незаметно осмотреться. Сразу у входа глаза различили две двери — туалет с отпечатанной на принтере табличкой «Le pissoir» и, по-видимому, кладовка — без всяких надписей. Ступени лестницы вели вниз. Как и в большинстве стоящих на склоне домов, спальни располагались на самом нижнем уровне.

У двери туалета устало стояла седоволосая женщина в черном платье с белым воротничком, она и головы не повернула, когда мы прошли мимо. В мерцающем свете новогодней гирлянды по комнате под музыку Стравинского лениво плавали человеческие тела, отбрасывая на стены причудливые тени. Кто-то танцевал, кто-то разговаривал стоя, чудом умудряясь видеть во мраке лицо собеседника.

Никаких символов, указывавших бы на принадлежность хозяйки дома или собравшегося в нем общества к «Мете». Хотя, с другой стороны, чего я мог ожидать?

Зина продолжала тащить меня за собой. Гости рассеянно уступали дорогу, не проявляя к нам особого внимания. Дом оказался еще меньше, чем я предполагал, весь второй этаж состоял из одной гостиной, отделенной от крохотной кухоньки длинным прилавком высотою мне по пояс. Поверхность его была плотно заставлена бутылками с содовой водой, банками пива, плошками со льдом и пластиковой одноразовой посудой.

На стенах с трудом можно было различить довольно дурные эстампы в металлических рамках. Сплошной растительный орнамент, ничего значимого. Со стилем Зины, насколько я мог судить, они совершенно не вязались, но, кто знает, как часто ей приходило в голову менять свои вкусы?

Было очевидно, что декоратор из нее никудышний. Отдельные предметы мебели выглядели столь же убого, как и в квартирке Эндрю; даже подбор книг на хлипких стеллажах вдоль двух стен оказался почти идентичным.

Все-таки Даниэл — провидец. Когда ему надоест работа полицейского, он может смело выступать с трюками ясновидения.

Ладонь Зины обжигала мои пальцы. Она все влекла меня куда-то вглубь, мимо покрытого белой бумагой длинного складного стола, за которым сидели что-нибудь жующие либо пьющие люди.

Я увидел стеклянную дверь балкона — единственного прихотливого элемента, благодаря которому дом все же чуть отличался от фанерной коробки для сигар. Дверь была распахнута прямо в звездное небо.

Потрясающий вид, сказал бы агент по торговле недвижимостью, позаботившись о том, чтобы привести сюда потенциального покупателя ночью.

Нисколько не соблазнившись лежавшей в тарелках едой, я попробовал прикинуть общее количество гостей. По всему выходило человек шестьдесят-семьдесят — вполне достаточно, чтобы скромных размеров гостиная казалась набитой битком.

Глаза мои бегали по смутно видневшимся лицам в поисках Фэрли Санджера. Даже если он и был где-то рядом, обнаружить его в темноте представлялось мне вряд ли возможным.

Семь десятков людей, выглядевших такими же обыденными и серыми, как и их машины. Больше мужчин, чем женщин. Возраст присутствовавших колебался от тридцати до пятидесяти с лишним.

Ни одного отталкивающего лица, равно как и ни одного хоть сколь-нибудь симпатичного или привлекательного.

Сборище стандартных, не поддающихся описанию человеческих особей.

Активных особей. Быстро двигающиеся рты, шевелящиеся губы, обилие жестов, разнообразие поз, улыбки, ухмылки, гримасы, поучительно поднятые вверх указательные пальцы.

Я заметил одиноко сидевшего в углу бородача, который открыл мне дверь. На коленях у него лежала какая-то дешевая книжка, рука сжимала банку пепси, которой он поглаживал себя по груди.

Подняв голову, мужчина посмотрел на меня и вновь уткнулся в книгу — до конца ему оставалось всего несколько страниц. Рядом с ним двое других — один в неряшливом костюме с вязаным шерстяным галстуком, второй — в расстегнутой рубашке и защитного цвета брюках — молча курили, переставляя фигуры на шахматной доске.

Когда глаза уже привыкли к полумраку, я увидел, что тут и там в гостиной шла игра: мужчина с женщиной остервенело двигали пешки, стремительно сыпался белый песок в стоявших у правой руки женщины часах; чуть в стороне слышался шелест карт; другая пара склонила головы над японскими шашками. Еще двое мужчин — оба в черном, с усами и в очках, вполне возможно, близнецы — были заняты чем-то отдаленно напоминавшим шахматы, но игра велась внутри собранного из пластиковых перекладин куба. Трехмерные шахматы? Ближе к кухонной тумбе троица развлекалась с кучкой отполированных камешков, игральной костью с желобком из красного дерева.

Как в таком адском шуме можно сосредоточиться?

Но собравшиеся были людьми умными.

У столика с напитками Зина наконец остановилась. Используемая вместо скатерти белая бумага с неровными краями казалась той, в какую мясник заворачивает свой товар. Содовая, пиво, минеральная вода, дешевые сорта виски, водка, кукурузные чипсы, соленые орешки, пластиковые стаканчики с плавленым сыром с креветками.

Зина взяла хрупкую пластинку жареного картофеля, подцепила ею из стаканчика сыра, добавила сверху оливку и съела. Повторив манипуляции, поднесла сложную конструкцию к моим губам. Я подчинился.

— Вкусно?

— Волшебство.

Она улыбнулась, повела плечами и послала мне воздушный поцелуй. Затем рука ее вцепилась в пряжку моего ремня. Кивком головы Зина с сияющими глазами указала на балкон.

Мы вышли, и она плотно прикрыла дверь.

— Чтобы не так слышно было музыку. А то соседи соплями изойдут от негодования.

Грохот действительно стал приглушеннее. Но на балконе мы оказались не одни: подышать воздухом вышли еще человек десять. Никто, однако, не стрелял в нашу сторону бдительным оком.

Люди разговаривали. До меня доносились слова: «экономика», «текстура», «раздвоение», «тип деконструкции».

Зина увлекла меня в левый угол, я оперся спиной на перила. Не Бог весть какие — две тонкие горизонтальные железные полоски, соединенные редкими диагоналями таких же тонких металлических прутков. Человек крупный между ними, наверное, застрял, но любому другому протиснуться не составило бы никакого труда.

Зина прильнула ко мне, отчего перила врезались глубже. Ночной воздух был теплым; от открывавшегося вида и в самом деле захватывало дух.

Именно поэтому, видимо, балкону отводилась роль романтического уголка — чуть ли не вплотную к нам бешено целовалась другая парочка. Плотного сложения лысеющий мужчина средних лет в узковатом для его плеч твидовом пиджаке и вельветовых брюках и его избранница — в белом платье, несколькими годами моложе, светловолосая и очкастая, с тонкими чертами лица и толстыми руками, которые непрерывно ласкали и теребили лацканы пиджака ее кавалера. Мужчина что-то произнес, женщина в ответ обвила его шею руками, и они вновь поцеловались.

В нескольких метрах от них трое молодых людей вели жаркий спор о модемах, программном обеспечении, придурках, засоряющих Интернет, о том, как искажено сейчас понятие кибернетики по сравнению с концепцией Норберта Винера…

Зина впилась губами в мой рот.

Никто не повернул головы.

Подобное равнодушие успокаивало, но и разочаровывало тоже: неужели все ухищрения конспирации были ни к чему?

Клуб убийц? То, что я видел, больше походило на компанию соскучившихся по сексу и безобидной болтовне людей с интеллектуальными, типа игры в шахматы, замашками, но не более.

Шестьдесят-семьдесят человек.

Сколько же из них — убийцы?

Да есть ли они тут вообще?

Парочка рядом с нами продолжала неистово обниматься, несмотря на то что заумная дискуссия стала громче, один из спорящих временами едва ж не кричал.

Язык Зины настойчиво исследовал полость моего рта. Ладони мои лежали на ее плечах — когда только я успел их туда положить?

Наконец она решила отдохнуть, собраться с силами для новой атаки. Воспользовавшись этим, я чуть отстранился и начал легонько массировать ее шею, тонкую и деликатную, четко ощущая под пальцами биение сонной артерии. С улыбкой, которая должна была замаскировать желание уйти от физического контакта, я сказал:

— Замечательная вечеринка. Благодарю за приглашение.

— Благодарю за то, что пришли, сэр.

— По какому, собственно, она поводу?

— Кому нужен повод?

— Хорошо, но ведь для чего-то она организована?

Зина весело рассмеялась, взяла мою руку и сквозь разрез платья положила ее у себя между ног, плотно сжав бедра.

Я почувствовал жар, исходивший от нежной кожи.

Трусиков на ней не оказалось. Нет, что-то все же было, какая-то узенькая полоска, совсем низко. Крошечные бикини. А я уже принялся строить предположения…

Зина напрягла мышцы, еще сильнее зажав мои пальцы. Глаза ее закрылись, из разомкнувшегося рта пахнуло джином. Левая рука приподняла полу моей куртки, правая двинулась ниже…

Господи, нет… Перед глазами встали мертвые лица, залитые кровью кроссовки, безутешная скорбь родителей… Возбудить меня ей не удалось.

Зина раскрыла глаза. Вновь в них пылала исступленная самовлюбленная ярость.

Я отвел ее руку, взял в ладони ее лицо и поцеловал.

Ее смущение было мне наградой.

— Здесь люди. — Я покачал головой. — Терпеть не могу зрителей.

Зина чуть оттопырила нижнюю губу и кивнула.

— Понимаю.

Развернувшись, я облокотился на перила и чуть подался вперед, будто изучая окрестности. Пространство между домом и мигающими вдали огоньками было залито густой чернотой, в которой могло скрываться что угодно.

Зина встала рядом и прижалась щекой к моей руке. Я обнял ее плечи. Парочка уже скрылась в доме, но мужчины все продолжали спорить. Две дамы, держа в пальцах по пластиковому стаканчику, вышли на балкон и со смехом направились к противоположному от нас краю.

— Мне придется повторить свой вопрос, Зет. Так что за повод? Здесь явно не просто встреча старых друзей. Я почувствовал, как она напряглась.

— Что привело тебя к этому выводу?

— Твои гости ведут себя вовсе не как друзья. На тебя никто не обращает внимания, а ведь такую женщину трудно не заметить. Видимо, у них свои планы.

Под пиджак скользнула рука, я почувствовал медленно движущийся вниз по позвоночнику палец.

— Ничего не знаю насчет того, что меня трудно не заметить.

— Зато мне это известно, Зет. Игнорировать тебя может либо патологический эгоцентрист, либо труп.

Я повел ладонью по ее шее там, где находится граница волос.

— Здесь собрались мои знакомые. Считай их родственными душами.

— Ага, интеллектуальная элита?

— Можно сказать и так.

— А критерий отбора?

— Он безошибочен и надежен, Эндрю. Разработан психологами.

— О, коллеги! Почему я не содрогаюсь от почтения?

Зина засмеялась.

— Думаю, нам следовало бы быть более разборчивыми, но это только начало.

— Клуб умников, — скептически бросил я. — А ты предоставляешь им крышу над головой.

— На сегодняшний вечер. И это единственное мое обязательство. Развлекаюсь я сама, как хочу.

Она потрепала меня по щеке. Омерзительная привычка.

— Что ж, в высшей степени лестно оказаться среди избранных, да еще без всякого испытания.

— Мое испытание ты прошел.

— Искренне вам признателен, мэм. Не потребовать ли мне на этом основании грант у федерального правительства для продолжения своих исследований?

— Какой цинизм. — Зина улыбалась, но в голосе ее прозвучала какая-то странная — жалобная? — нота.

Чуть повернув голову, я пытался рассмотреть дома на склоне соседнего холма. К аромату хвои примешивался сладковатый запах смога.

— Значит, веселимся, — сказал я.

— Но ведь ты же не аскет, Эндрю, правда? Не зануда, который ненавидит радости жизни?

— Но какое отношение аскеза имеет к цинизму?

— Если верить Мильтону[17], то довольно непосредственное. У него есть строки:

Из цинизма лохани извлеките весь жемчуг,

Воздержанью сухому хвалу вознесите…

— Я, правда, давно не смотрелся в зеркало, но, по-моему, еще не совсем высох, и, поверь, воздержание ничуть не делает душу более мягкой.

Зина засмеялась.

— Не могу не согласиться, однако я имела в виду нечто другое: ты кажешься таким… настороженным. Я ощущаю твое сопротивление. — Она прижалась ко мне теснее.

Некоторое время я продолжал смотреть прямо перед собой, затем повернулся и положил руки на ее плечи.

— Правда, Зет, заключается в том, что сейчас я представляю собой руину. В плане общения я — урод. Слишком много в свое время наслушался невротических бредней.

— Могу тебя понять.

— Можешь ли? Тогда пойми и то, что вечеринки будят во мне отвращение. Сегодня я пришел потому, что хотел увидеть тебя. Другие двуногие здесь явно лишние.

Дыхание ее стало прерывистым.

— Как насчет того, чтобы выбрать время поспокойнее? Скажем, завтра ты свободна?

Я сжал ее плечи. Какая она все-таки хрупкая, как легко причинить ей боль. Невесть откуда пришедшая мысль о Малькольме Понсико едва не заставила меня стиснуть руки куда сильнее.

— Я… А что, если мы попробуем найти это время прямо сейчас, Эндрю?

Я кивнул в сторону набитой людьми комнаты.

— Ты, видимо, шутишь.

— Нисколько. Моя спальня внизу. — Она опустила веки. — Пойдем, я покажу тебе коллекцию своих зверушек.

* * *

Блестяще, Делавэр. Ну а что теперь?

Зина потянула меня за руку в комнату. Пара человек повернули к нам свои головы, но без всякого интереса.

Мы двинулись по коридору. В распахнутом настежь туалете горел свет. Зина на ходу захлопнула дверь и указала на ведущую вниз лестницу. Под ногами заскрипели ступени.

На первом этаже я увидел дверь в спальню и тесную душевую кабину со встроенным в нее вторым туалетом.

Повернув ручку двери, Зина помрачнела.

— Дерьмо.

— Похоже, нас опередили.

— Дерьмо. — Она яростно сжала кулачки. — Вот уж этим им здесь заниматься не стоило. Следовало бы разнести дверь в щепки, но… Дерьмо!

Бормоча проклятия, Зина покачала головой и застучала каблучками по лестнице. Следом поднялся и я.

— Наверное, элита живет по собственным законам.

— Прекрати издеваться! У меня меж ног пожар, а тебе бы только посмеяться. Выродок бессердечный!

— Предпочитаю смеяться, а не быть осмеянным, но для меня абсолютно ясно, что сегодняшняя ночь — явно не наша. Так что подумай, как я уже говорил, о завтрашнем дне. Или даже сегодняшнем, только позже, когда птички разлетятся. Если приедешь ко мне, могу гарантировать, что наш покой никто не нарушит. — Я коснулся ее волос.

— О Боже! — Зина мягко положила ладонь мне на грудь, не отрывая взгляда от молнии на моих брюках. — Это было бы здорово… Но я не могу, черт побери!

— Кто же из нас двоих сопротивляется?

— Нет, тут другое. Я должна… навести порядок, устроить своих гостей на ночь. Все слишком усложняется, Э.

— Бедняжка. — Я привлек ее к себе. — Нести такую ответственность перед… Как, кстати, называется ваш клуб?

— Какая разница? — произнесла Зина скорее с безразличием, чем уклончиво.

— Такую ответственность перед клубом «Какая разница».

Она улыбнулась.

— Хорошо, Зет. В таком случае завтра. Если опять последуют отговорки, я буду знать, что кармические и космические алгоритмы наших судеб никак не совпадают. — Ее рука обвила мои бедра. Даже на каблуках Зина не доставала мне до подбородка. — Что ты скажешь?

— Да. Дьявол, да!

Я предупредил Зину, что зайду в туалет, а потом вынужден буду покинуть их славную компанию.

— Так рано?

— Оставшись, я просто начну плеваться ядом. В котором часу завтра?

— Десять вечера.

Я назвал ей адрес на Женесси.

— Нет, будет лучше, если ты приедешь сюда. Друзья завтра возвращаются по домам. Я хочу тебя здесь, на моей постели.

— Ты, я и зверушки?

— Сам их увидишь. Увидишь такое, чего и представить себе не можешь.

— Отлично. Сцена и декорации значения не имеют, главное — исполнители.

— Вот именно. Имей в виду, я — звезда.

Долгий, страстный поцелуй, и шелк ее платья голубым пламенем заполыхал в толпе гостей.

Я зашел в туалет — кабинку без окна со стенами в коричневых обоях с беспорядочно разбросанными серебристыми цветами; в ноздри ударил резкий запах, справиться с которым маленький вентилятор под потолком был не в состоянии.

Закрыв на задвижку дверь, я уселся на сиденье унитаза и стал приводить в порядок мысли.

За час пребывания здесь не удалось узнать ровным счетом ничего, даже названия клуба я не слышал. Видимо, потому что она была заинтересована в том, чтобы уложить меня в постель, а не ввести в круг избранных.

Во рту до сих пор ощущался вкус ее языка. Я слышал аромат духов — скорее помнил, чем обонял.

Водой из-под крана прополоскал горло.

Если вернуться домой, то Робин наверняка захочет, чтобы я поделился впечатлениями.

Я отвечу, что была смертная тоска, что Зина явно помешанная.

Наверное, примерно такие же чувства испытывают офицеры-женщины из полиции нравов, стоя на углу в ожидании, когда из машины выберется изголодавшийся, напуганный собственной отвагой мужчина и начнет торговаться…

Но было бы ошибкой видеть в поведении Зины только трогательную патетику и не замечать в нем скрытой опасности.

Не эту ли ошибку совершил Малькольм Понсико?

Необходимо убить в себе жалость. Прекратить рассуждать, как лечащий врач.

Пора идти. Нужно еще связаться с Майло, решить, насколько далеко имеет смысл заходить в эту мутную воду.

Я поднялся, вымыл руки и открыл дверь. Где-то слева глаз автоматически уловил какое-то движение. По лестнице поднимались двое.

Дверь в спальню Зины распахнута. Но вышла оттуда вовсе не влюбленная парочка.

Первым на верхнюю ступеньку поставил ногу тот самый светлобородый парень в серой майке. Я сделал вид, что не заметил брошенного на меня взгляда.

Или мы с ним уже где-то встречались? Было в его лице нечто знакомое…

Рассмотрев его спутника, я бессознательно повернулся к нему спиной. Бешено застучало сердце. Стараясь всеми силами не проявить охватившего меня страха, размеренной походкой я направился к выходу.

На то, чтобы подметить детали, хватило доли секунды.

Довольно пожилой мужчина в спортивной куртке из серого шелка. Коротко стриженные каштановые волосы с сединой на висках. Золотые очки на загорелом лице, поджарая, атлетического сложения фигура.

Синяя скатерть столика в ресторане. Кальмары и дорогая сигара.

Сержант Уэсли Бейкер, инструктор Нолана Дала.

Внезапно в памяти всплыло, где я видел бородача.

Глава 51

Застрявший где-то в груди ком удалось проглотить уже только за дверью, когда с максимально доступной почти негнущимся ногам скоростью я заковылял по ночной улице в сторону машины. Легкие с трудом хватали приторный липкий воздух. Я выжал из машины все, на что она была способна. На перекрестке Сансет и Вайн-стрит связался с Майло по сотовому телефону.

— Где ты находишься?

— В двадцати метрах позади. А ты недолго там пробыл.

Я объяснил ему причину.

— Бейкер, — задумчиво сказал Майло, и я понял, что он погрузился в воспоминания.

Неудавшаяся вечеринка с двумя подружками. Любовь Бейкера к розыгрышам. Шкафчик, набитый порножурналами.

— Ты уверен, что он не заметил тебя, Алекс?

— Полной уверенности нет, но думаю, что обошлось. Кусочки начинают складываться в картинку, Майло. Нужно где-нибудь поговорить.

— Езжай домой, встретимся там.

— Домой — это куда?

— Как сам хочешь.

— Тогда к Эндрю. На разговор уйдет время, и есть вещи, о которых Робин лучше не знать.

* * *

Поставив машину в гараж на Женесси, я вошел в дом за несколько минут до полуночи. Робин давно уже была в постели, но я все же позвонил ей, полностью отдавая отчет в том, что наши слова услышит Бог знает сколько народу в израильском консульстве.

— Алло?

— Привет, малышка. Разбудил?

— Нет, я ждала твоего звонка. — В трубке послышался сдерживаемый зевок. — Прости. Где ты сейчас, Алекс?

— На квартире. Пробуду здесь некоторое время, может, придется и заночевать. Кстати, линия, по которой мы говорим, на редкость технически оснащена.

— О. А когда ты будешь знать? Я имею в виду, относительно возвращения домой?

— Будем исходить из того, что сегодня я не вернусь. Позвоню, как смогу. Я, собственно, хотел лишь сказать, что люблю тебя.

— А я — тебя. Если получится, приезжай домой, Алекс. Пожалуйста.

— Непременно.

— Главное — чтобы ты был в безопасности.

— В полной. Большей не бывает.

Налив в кружку растворимого кофе, я уселся на пыльный диван.

Бейкер. Бородач. И как много других?

Жившие у Зины друзья.

Присутствовал ли на вечеринке Фэрли Санджер?

Машина в гараже?

«Шевроле»-универсал?

Я вспомнил фотографию на правах Уилсона Тенни.

Тридцать с небольшим, среднего сложения, чисто выбрит, длинные светло-каштановые волосы.

Но нетрудно подстричься и отрастить бороду. Оказывается, не я один хожу в гриме.

Бейкер — Тенни — Зина.

Возможно, и другие.

Клуб убийц.

Дом Зины в качестве укрытия для киллера. Надежный, как сейф.

Атмосфера вечеринки.

Ешь, пей, веселись; никаких страхов, никаких подозрений. Основная часть членов «Меты» понятия не имела о том, чем развлекает себя отколовшаяся от массы группка.

Игры… Тенни сбежал от толпы, сидел один в углу. Читал. Как на скамейке в парке, когда оттуда был похищен Рэймонд.

Ax ты, убежденный одиночка… В спальне с Уэсом Бейкером.

Импровизированное собрание клуба в клубе.

Убийственно сплоченная команда.

Бейкер и Тенни за закрытой дверью Зининой спальни. Зина в ярости, но не более.

Потому что знает свое место.

Лидер — Бейкер. По своей природе и благодаря полицейскому опыту.

Учитель. Инструктор-методист, знаток полицейской работы.

Кто лучше него сможет взорвать систему изнутри?

Учитель с учениками…

Бейкер и Нолан?

Код 7 для проституток? Или что-то похуже?

Двое копов в парке.

Задушенная девочка, оставленная распростертой на земле.

Веник из веток.

Для двух крепких мужчин — никакого труда.

Могло такое быть?

Самоубийство Нолана.

Сообщение, Послание — как и каждое самоубийство.

В данном случае оно говорило о безысходном, вытесняющем из личности душу чувстве вины. О высшем, непростительном грехе.

Человек закона и порядка. Видимо, крохотная частица души все же осталась, и в качестве объекта своего насилия он избрал самого себя.

Самому себе вынес приговор. Сам его исполнил — перед лицом всех, без всякой пощады.

Нет, что-то тут не так. Если Нолан жаждал искупления, то почему же он не предал известные ему факты гласности, почему не назвал имена других, не предотвратил новую кровь?

Потому что Бейкер и эти другие имели возможность манипулировать им? Управлять? Фотографии? Развлечения с несовершеннолетними проститутками во время несения служба?

Снимки в семейном альбоме.

Вложены так, чтобы Хелене не пришлось их долго искать. Вложены не Ноланом. Теми, кто не хотел продолжения ее попыток узнать правду о брате.

Ограбления со взломом: сначала дома Нолана, затем — Хелены, с промежутком в несколько дней. Почему я не обратил на это внимания сразу же?

Потому что ограбление в Лос-Анджелесе вещь такая же заурядная, как пропахший выхлопными газами воздух. Потому что Хелена была моим пациентом, что лишало меня в процессе лечения возможности говорить вместо прошлого о настоящем, если только речь не зашла бы о спасении чьей-то жизни. А она не зашла.

Здорово же все получилось: мне лень было шевельнуть языком, а Хелена прервала лечение и покинула город.

Нет, с логикой тут что-то не в порядке. Если Нолана грызло чувство вины за убийство, никакие картинки не остановили бы его от того, чтобы бросить обвинение и другим.

Разобраться в беспорядке мыслей и гипотез помог Майло.

Войдя в квартиру с черной папкой из кожзаменителя, он уселся рядом со мной.

— Мне нужно кое-что сказать тебе, Майло.

— Знаю. Дал. Когда ты заговорил про Бейкера, мозги заработали в другом направлении.

Он расстегнул папку, извлек из нее лист бумаги и протянул его мне.

— Вот почему у меня ушел целый час, чтобы добраться сюда.

Лист оказался ксерокопией какой-то таблицы. Под заголовком «Ежедневный отчет о работе» — расположенные горизонтально графы, затем десятизначная строка цифр и несколько колонок под нею. В самом низу заполненные цифрами группы клеток.

В графах стояло: «Общ. информация», «Наблд.» «Поставл. задача», «Врм. суток», «Источн. инфрмц. и код», «Мст. происш.», «Хар-р происш.», «Старший на мет.», «Рег. №», «№ статьи». Напротив «Старший на месте» везде стояло Бейкер.

— Вахта Бейкера с Ноланом, — сказал я.

— Ежедневный отчет о работе, ЕОР, как его называют. Составляется в конце каждой смены, год хранится в участке, а потом передается в архив. Здесь ты видишь их отчет за тот день, когда была убита Айрит.

Клетки таблицы заполнены четкими печатными буквами, время указано на армейский манер: «0800, зап. Л.А. — перекличка, 1555 — смена дежурства».

— На редкость аккуратный почерк, — заметил я.

— Бейкер всегда писал, как настоящая канцелярская крыса.

— Целеустремленная личность. Из разряда тех, кто готовит себя к взлету.

Майло буркнул что-то под нос. Я пробежал глазами отчет.

— Первый вызов по статье двести одиннадцать — вооруженное ограбление?

Он кивнул.

— На Уилшире, неподалеку от Банди, — продолжал я. — Вызов занял около часа, затем пошла статья четыреста пятнадцать — нарушение общественного порядка, так?

— Это может означать что угодно. Вызов поступил из супермаркета, но, смотри, в графе «Хар-р происш.» отметка: «Нарушения ст. 415 не обнаруж». И нет регистрационного номера. Похоже, задерживать было некого. — Он ткнул пальцем в таблицу. — После этого они остановили с десяток водителей — Бейкер страшно любил выписывать квитанции штрафа, затем еще один пустой вызов по четыреста пятнадцатой из Палисейдс, а потом они решили пообедать.

— В пятнадцать-ноль-ноль. Три часа дня. Поздновато для обеда.

— По коду семь у них в течение дня ничего не объявилось. Если это было и в самом деле так, то почему бы не сделать маленькую передышку?

Взгляд мой скользил по последней строке таблицы.

— Новая пустышка по четыреста пятнадцатой в пятнадцать тридцать. Перекресток Сансет — Баррингтон. Неужели ложные вызовы у вас являются обычным делом?

— Довольно-таки. А потом, они не обязательно все ложные. Часто случается, что вызывают по поводу чьей-нибудь ссоры. Коп успокаивает забияк и следует по маршруту дальше, без всяких арестов.

Я еще раз просмотрел графы.

— Ни разу не указаны детали, за исключением места. Это норма?

— Если задержание не производится, то да. Но в любом случае, когда старшим шел Бейкер, кто стал бы заглядывать ему через плечо? При условии, конечно, отсутствия каких-нибудь нудных жалоб. Как правило, рапорта складываются в папки, и потом о них никто не вспоминает, Алекс.

— Вызовы приходят через диспетчера?

— По большей части. Но патрульную машину может остановить любой прохожий, либо коп сам замечает какое-нибудь нарушение и сообщает о нем диспетчеру.

— То есть проверить истинность записей фактически невозможно?

— Нет. Больше тебе ничего в глаза не бросилось?

Я опять всмотрелся в таблицу.

— Не хватает баланса. Все происшествия приходятся на первую половину дня. Ты говоришь, что Бейкер обожал штрафовать, но до обеда он выписал десять квитанций, а после него — ни одной… Никаких записей в течение целого часа перед сменой дежурства. Больше чем часа, если принять в расчет пустой вызов из супермаркета. И куда больше, если Бейкер сфабриковал все послеобеденные записи. — Я взглянул на Майло. — На время убийства Айрит у Бейкера с Ноланом превосходное алиби — они выполняют свой профессиональный долг. Опровергнуть это невозможно, ведь нет причин даже для сомнений в их порядочности. Двое стражей порядка в форме, сплоченная команда. Но представь себе: они наблюдают за тем, как детишки высаживаются из автобуса, выбирают из них Айрит, хватают ее, оба — мужчины крепкие, проблем с грузом у них не возникает. «Нежное удушение» Бейкер выбрал, видимо, потому, что не хотел выставить убийцу еще одним психопатом. Ему было нужно закамуфлировать убийство под сексуальное, но отличное от подобных.

— О Боже, — простонал Майло голосом, наводившим на мысль о сдерживаемых слезах. — Подонки. И — я уверен, это была идея Бейкера — замысел с имитацией изнасилования они планировали использовать еще не раз. Речь, похоже, шла о неделях.

— Что ты имеешь в виду?

Майло поднялся, сделал шаг к холодильнику, но тут же вновь опустился на диван.

— Я просмотрел целую папку их рапортов. Повторяющийся момент — перегруженное утро и свободная вторая половина дня — начал встречаться за две недели до убийства Айрит. Перед этим у обоих была обычная рабочая нагрузка: вызовы на протяжении всей смены, по коду семь — в логичное для них время, обед — в нормальные часы. Но за две недели до убийства Айрит все меняется, и эта ситуация длится еще три недели после убийства. Вот что дали мне подсчеты. Господи!

— Еще три недели. Затем Бейкер идет на повышение в Паркер-центр, а Нолан переводится в Голливуд. Они расходятся. Теперь мы знаем, почему Нолан отказался от более выгодного назначения.

— Спасал свою задницу, дерьмо.

— Наверное, было что-то еще, Майло. Ему хотелось увеличить расстояние между собой и местом преступления — начал сказываться комплекс вины. Я убежден, что именно поэтому он и покончил с собой. Я также твердо уверен и в другом: Бейкер вместе с остальными принял кое-какие меры, чтобы заставить Хелену перестать копаться в смерти брата.

Мне пришлось объяснить Майло свою версию взломов, рассказать о снимках, найденных в семейном альбоме.

— Проститутки, — задумчиво проговорил Майло. — Уличные девчонки вроде Латвинии.

— Может, сам Бейкер и познакомил его с Латвинией. Может, сам Бейкер или же он вместе с приятелем и прикончили ее. Не пойму только одного — что удержало Нолана от публичного признания?

— Хелена. Бейкер угрожал убить ее, если Нолан расколется.

— Верно. Абсолютно логично. Это еще более обострило внутренний конфликт Нолана, подтолкнуло его к последнему шагу.

— Кто же остальные?

— Зина и, вероятно, Малькольм Понсико — до того момента, пока он не передумал и на нем не поставили точку. Допускаю, что и Фэрли Санджер тоже среди них, хотя на вечеринке я его не видел. Наверняка Уилсон Тенни, потому что как раз он-то там был. — Я описал Майло новую внешность бывшего служителя парка.

— Ты гарантируешь, что не ошибся?

— У тебя есть его фотография?

Майло достал из папки снимок.

— Да. Без всяких сомнений.

— Бред какой-то. Целый клуб психопатов.

— Клуб в клубе. Отпочковавшийся от «Меты». Помешавшиеся на евгенике снобы, которые проводят время за игрой в трехмерные шахматы, поют дифирамбы своей мудрости, сокрушаясь по поводу всеобщего разложения и упадка. И тут кто-то из них — почему бы не Бейкер? — предлагает попытаться начать исправлять положение. Поверьте мне, говорит он, в полиции сидят идиоты, я знаю это из опыта работы с ними. Их так легко одурачить. Достаточно не повторяться, как следует прибрать за собой и распределить убийства по одному на район. Детективы из различных участков между собой не общаются. Давайте же развлечемся. Хотя возможен и другой сценарий: все началось с игры, с разработки теории идеального убийства. А в какой-то момент игроки решили сделать шаг в практику.

— Развлечься.

— По сути своей, Майло, все убийства ставят целью одно: повергнуть в ужас, поразить воображение. Эти люди не могли всерьез рассчитывать на сколь-нибудь значимый социальный эффект своих действий. Те же Леопольд с Лебом, которые пошли чуть дальше. Убийство ради собственного удовольствия, но окруженное ореолом великой идеи. Наслаждение от ощущения всесилия интеллекта. А для того чтобы подчеркнуть свою особую, недоступную другим смертным остроту ума, они оставляют обществу послание — DVLL. Закодированную издевку, на которую, по их мнению, полиция и внимания-то не обратит. Некий плевок, как в случае с подброшенными кроссовками. Ведь даже если буквы и обнаружат, то расшифровать их будет явно невозможно.

— Бейкер, — проронил Майло. — Это его стиль. Эзотерика. Интеллектуальный лидер, втягивающий толпу в свои бесовские игры. — На виске Майло нервно билась жилка, глаза горели. — Киллеры в полицейских мундирах. Дьявол! Алекс, тебе знакомы нравы Управления, да и я сам не могу похвастаться счастливым браком, но такое! Чего еще нам не хватает, а? Чего еще не хватает этому проклятому городу?

— У меня возникает новый вопрос: есть ли у них фигура, занимающаяся общим прикрытием? Может, доктор Леманн, тот, что пользовал Нолана? Он говорил мне, что у Нолана были проблемы, о которых Хелене лучше ничего не знать. Всю ситуацию с ее братом назвал смутной. Теперь я понимаю — почему. Даже зная, что Нолан покончил самоубийством, он не был обязан докладывать о деталях кому бы то ни было, во всяком случае, до тех пор, пока в непосредственной опасности не окажется жизнь новой жертвы. Естественно, ему хочется придерживаться версии, будто бывший его пациент никогда не имел суицидальных намерений. Этим он защищает себя самого и честь мундира Управления — своего основного работодателя, а значит, и источника доходов. Но для чего тогда вообще говорить хоть что-то? Зачем, прежде всего, встречаться со мной? Сейчас, когда я думаю обо всем этом, я понимаю, что в нашем разговоре Леманн пытался поменяться со мной местами. Он расспрашивал меня о Хелене. Хотел вычислить, как много знает она.

Майло посмотрел на меня с удивлением.

— Прощупывал тебя? Ты думаешь, он заодно с ними? Вместо того чтобы помочь Далу, заставил его проглотить кусок свинца?

— Кто бы смог сделать это лучше, чем личный психотерапевт, Майло? Будучи консультантом Управления и работая в центре города, Леманн легко мог стать тем человеком, к профессиональной помощи которого Уэс Бейкер и рекомендовал обратиться Нолану.

— Боже… Боже мой… Куда мы так придем? — Майло посмотрел на часы. — Где, черт побери, Шарави? От него с Петрой не было новостей с того момента, как они довели Санджера до отеля. Она узнала номер его комнаты и отправилась домой, Шарави же должен был продолжать слежку в одиночку.

Он извлек из кармана телефон и принялся нажимать кнопки.

— Абонент вне зоны приема… О'кей, давай-ка еще раз пройдемся по этому клубу: группа мерзавцев из «Меты» придумала совершенно новую забаву. Сколько в этой группе может быть народу, как ты считаешь?

— Вряд ли очень много. Слишком опасно делиться подобными секретами с толпой.

Не раскрывая рта, Майло издал подобие звериного рыка.

— О'кей, значит, всем распоряжается Бейкер. Это он приказал Тенни заняться Рэймондом Ортисом?

— Возможно, не именно Ортисом, а просто кем-нибудь из детишек в парке. Ребенком, который, на взгляд Тенни, выглядел бы ущербным. Однако вполне вероятно, что Тенни сам вызвался стать первым и предложил Рэймонда в качестве жертвы, поскольку уже видел его раньше и знал, что мальчик не совсем нормален. Тенни ни во что не ставил своих непосредственных начальников, получая от них разносы. И вместо того чтобы лишний раз продемонстрировать им свое пренебрежение, он решил отомстить, используя свою должность для совершения убийства ни в чем не повинного ребенка.

— Мужчина в униформе, — произнес Майло, разглядывая фотографию Тенни.

— Ничем не примечательный мужчина, — уточнил я. — Дискриминация по признаку расы всегда направлена в обе стороны, и на этот раз она оказала Тенни услугу: для большинства детей в парке он был всего лишь еще одним безликим англосаксом.

Майло потер ладонью щеку.

— Тело так и не обнаружили потому, что Тенни был осторожен и не хотел оставлять никаких материальных улик содеянного. Убедившись же в том, что громкого дела из убийства не вышло, он, Бейкер, да и все остальные решили подкинуть на ступени полицейского участка кроссовки.

— Кровью их замазали после того, как были написаны буквы. Очевидно, так оно и планировалось. Идея может принадлежать Тенни, а может и самому Бейкеру. По сравнению с убийством Айрит получилось не совсем чисто, поскольку в отличие от Бейкера и Нолана Тенни никогда не мнил себя воинствующим борцом за идею. Обыкновенная озлобленная, полная ненависти личность с предположительно высоким уровнем интеллекта. Он испытывал злобу на весь мир, потому что не смог найти работы лучшей, чем уборка с газонов собачьего дерьма. К тому же из-за того, что жертвой был выбран мальчишка, Тенни не рассматривал убийство Рэймонда как сексуальное преступление, следовательно, не было нужды подчеркивать отсутствие сексуальных мотивов. Он подстерег парня в туалете, затащил в фургон и там либо лишил возможности двигаться, либо убил, а тело затем куда-то вывез. Потом бросил работу и исчез.

— Живя у Зины.

— Но не все это время. Болтался где-нибудь на природе в фургоне, жил у кого-то из членов клуба. Долго у Зины он оставаться не может, та сказала, что к завтрашнему вечеру все ее друзья разъедутся. У меня такое ощущение, что события вот-вот получат новый толчок.

— Ждешь очередного убийства?

— Кто знает. Какие районы остаются пока незатронутыми?

— Половина города, — ответил Майло, — и вся чертова Вэлли. Я мог бы опять попытаться поговорить с Кармели относительно запрета на публикации, но в данный момент в нашем распоряжении только гипотезы и ни одной конкретной нити. Если же сейчас потревожить Бейкера, он обрубит все свои контакты, и мы уже никогда не сможем добраться до истины. Дьявольщина, Алекс. Ситуация напоминает ту, когда у человека есть карта, но нет машины. Ладно, давай дальше, к убийству Айрит. Бейкер и Дал устроили засаду в парке, так как знали, что туда часто привозят детей?

— Не вполне здоровых детей. После расправы над Рэймондом, мне представляется, группа решила отыскать следующую жертву тоже в парке. Но между убийствами Рэймонда и Айрит существует серьезное отличие. Тенни работал в парке, хорошо знал всю сцену действия. Рэймонд, местный мальчишка, чей класс ежедневно бывал в парке, пока шел ремонт школы, неоднократно попадался ему на глаза. У Тенни было достаточно времени, чтобы понаблюдать за пареньком. Может, они даже перекинулись парой фраз.

Я поднялся и движением руки указал Майло на дверь.

— В чем дело? — спросил он, когда мы вышли на крыльцо.

— Это если тебе не захочется, чтобы Кармели слышал то, что я хочу сказать. Убийство Айрит вполне может быть связано с его работой. Заповедник лежит за пределами территории, которую патрулировали Бейкер и Дал. А школа, где училась девочка, выезжала туда лишь раз в году. Тогда почему же ее избрали жертвой? Всем командует Бейкер, расчетливый стратег. Ему было не жаль времени, чтобы на протяжении пяти недель подделывать ежедневные отчеты, так неужели он выбрал жертву наугад? Чем же Айрит приглянулась ему? Не кроется ли ответ все же в работе ее отца?

— Кармели?

— Мы оба с самого начала почувствовали его враждебность по отношению к полиции, Майло. При первой же встрече Кармели принялся жаловаться на некомпетентность наших полисменов. Мне показалось тогда, что он имеет в виду отсутствие прогресса в расследовании убийства дочери, но ведь его недовольство могло иметь и иные причины. Скажем, печальный опыт общения с Управлением еще до смерти Айрит.

— Стычка с Бейкером? Настолько серьезная, чтобы Уэс в отместку решил убить его дочь?

— Что в идейном, что в психологическом плане Бейкер был уже готов к этому. Ему требовался не столько толчок, сколько минимальный повод, зацепка. Если Кармели задел его какой-нибудь мелочью, из-за которой простой смертный всего лишь пожал бы плечами, этого уже могло оказаться достаточно. Мы с тобой оба подозреваем, что Кармели работает на Моссад или что-то такое, в любом случае он представляет фигуру явно более значимую, чем заместитель консула по связям с соотечественниками. Называет себя организатором, хвастается прошлогодним парадом в День независимости Израиля. Но ведь Управление наверняка должно было иметь к этому параду определенное отношение, там же собирались толпы людей. Интересная получилась бы картина, если бы Бейкер тоже оказался задействованным в мероприятиях, а?

Мы вернулись в квартиру в тот момент, когда зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Это Даниэл. Нахожусь в квартале от вас. Зайти?

— Безусловно. Ждем с нетерпением.

— Ключ у меня есть, дверь открою сам.

Глава 52

Пришел Даниэл.

Под ветровкой на нем был комбинезон электрика, на спине маленький черный рюкзак. Такого выражения тревоги и напряженности на его лице я еще не видел.

— Как прошла вечеринка?

Указав рукой на кресло, Майло опередил меня.

— Что насчет Санджера?

— К Зине он не поехал. Я следовал за ним от гостиницы до здания на Седьмой улице, по соседству с Флауэр. Там у него была встреча с психологом.

— Рун Леманн, — сказал я.

Напряжение в глазах Даниэла стало спадать. Я кратко рассказал о Нолане и Бейкере, о моей беседе с Леманном и возникших по его адресу подозрениях. Даниэл сидел, полуприкрыв глаза и сложив руки на коленях. Вид у него был почти скучающий.

— О'кей, с Леманном теперь полная ясность, — наконец произнес он. — Я пробрался в здание и с помощью направленного микрофона прослушал разговор между ним и Санджером. Укрылся в кладовке уборщицы. Микрофон довольно слабый, и слышно было не очень хорошо. Будь я в соседнем доме, воспользовался бы штукой помощнее. Но все равно удалось разобрать почти все.

— Есть запись? — спросил Майло.

Шарави достал из рюкзачка микрокассету и положил ее в протянутую ладонь Майло.

— Качество, как я сказал, не ахти, отдельные слова едва понятны, но общий смысл сомнений не вызывает. Хотите услышать выжимку?

— Да.

— Санджер и Леманн — родственники. Двоюродные братья. Сначала разговор пошел о родне, детях, встрече на Рождество в Коннектикуте. Леманн — холостяк, и Санджер поинтересовался, спит ли он с кем-нибудь. Леманн рассмеялся и назвал его слишком любопытным, на что Санджер тоже ответил смехом.

— Между ними и вправду есть семейное сходство, — вставил я. — Оба крупные, плосколицые, с выпученными глазами. Оба, по-видимому, связаны родством с семейством Лумисов. Вы упоминали о том, что компанией сейчас управляют тоже двоюродные братья.

— Имена были названы другие, но вы можете оказаться правы… Да, сходство присутствует, после ваших слов я ясно это вижу.

— И кое-что еще. Лумисы гордятся своими английскими корнями. Когда я был в кабинете Леманна, он долго распространялся о какой-то стоявшей у него на столе серебряной этажерке, украшавшей раньше зал британского парламента.

— Голубая кровь, — бросил Майло. — Еще о чем-нибудь эти аристократы говорили?

— О «Мете», убийствах или DVLL не прозвучало ни слова, к сожалению, хотя расистских рассуждений было более чем достаточно. Леманн спросил об отеле, и Санджер сказал, что вполне им доволен, несмотря на то что хозяин — какой-то араб с обмотанной полотенцем головой, ну, и далее в том же духе. Затем они вышли из кабинета и отправились в частный клуб, расположенный этажом ниже. Мне не удалось придумать, в каком качестве я смогу туда заявиться. Но даже если бы я прошел за ними, то из-за общего гомона микрофон был бы бессмысленным. Поэтому я решил проникнуть в кабинет Леманна. Санджер пришел с кейсом, а в клуб его не взял. Кейс лежал на стуле. Мы предполагали, что Санджер везет «Мете» наличность, поэтому я рассчитывал обнаружить пачки банкнот, но чемоданчик оказался совершенно пуст. А вот в столе Леманна деньги нашлись, и немалые — двести тысяч долларов.

— Ход мысли был правильным, ошибка в направлении. Денежки текут с запада на восток. И казначеем у них Леманн.

— Похоже, что так, — согласился Даниэл. — В клубе они просидели примерно час, вышли из него с сигарами в зубах, совершенно счастливые. Вернулись в кабинет, поговорили еще немного, опять-таки не упоминая «Мету». Однако Леманн сказал, что он разочарован «группой». По его словам, она превратилась в общественный клуб, а он надеялся, что Новая разовьется во что-нибудь более серьезное.

— Новая? — переспросил Майло. — Какая новая?

— Просто Новая. Это прозвучало как название. — Даниэл указал на кассету. — Хотите послушать?

— Позже. Значит, Новая — это и есть отколовшаяся группа.

— Может, имеется в виду «Новая утопия»? В своей статье Санджер ратует за нее.

Детективы переглянулись.

— О чем еще шел разговор? — спросил Майло.

— Леманн сказал «Вот тебе небольшой сувенир от семейства, развлечешься на досуге». Оба засмеялись, я услышал, как щелкнули замки чемоданчика, и через несколько минут Санджер, неся его в руке, вышел из здания. Не знаю, чем занялся после его ухода Леманн, поскольку мне представилось более важным проследить до конца за Санджером. А он направился прямо в отель и, похоже, завалился спать. Попробовал позвонить в номер, но телефонистка сказала, что мистер Санджер просил его не беспокоить. Для очистки совести я потолкался там еще час и решил, что он действительно спит. Тогда я сделал еще один звонок, назвавшись агентом компании, где Санджер взял напрокат машину, и выяснил, что завтра утром он улетает. В этом я хочу убедиться лично. Попрошу своих нью-йоркских друзей посмотреть за ним, когда он будет на месте. Теперь за Санджером необходимо приглядывать повнимательнее, да и за Хеллой Крэйнпул тоже.

— Крэйнпул, Санджер и Леманн, — произнес Майло. — Большая и дружная семья игроков. Так каким образом к ним присоединился Бейкер?

— Видимо, через Управление, — предположил я. — Ведь Леманн консультирует вашу контору. Это объяснило бы и участие Зины, которая еще в Ланкастере горела желанием вступить в ряды полиции. Кто знает, может, она с той же просьбой приходила и в Управление. Познакомилась там с Бейкером, тот в частном порядке прочитал ей курс полицейских дисциплин. Наверное, молоденькие девочки нравились не только Нолану Далу.

Майло поднялся с кушетки и, расхаживая по комнате, закурил сигару.

— Меня беспокоит тот факт, что Леманн до сих пор не фигурировал в нашем расследовании, — напомнил Даниэл. — Занимались в основном Нью-Йорком, а сосредоточиться на юге страны нас заставили предки Лумисов из Луизианы и неожиданная смерть профессора Юстэйса в Миссисипи. Мне постоянно казалось, что я уже где-то слышал это имя, а сейчас вдруг понял: так оно и есть. — Он повернулся в мою сторону. — Вы не принесли сюда ваш экземпляр «Науки наизнанку»?

Кивнув, я вытащил книгу из-под подушки.

Даниэл принялся листать страницы.

— Нашел. Одна из статей, которую он называет бреднями лумисовского фонда, была десять лет назад написана Леманном и опубликована в журнале «Биогеника и культура».

— Ни разу не слышал о таком.

— В библиотеке конгресса о нем тоже ничего не знают. Вот заключение Юстэйса.

Я прочитал.

— Интеллект, криминал и погода?

— Для меня это звучит дико, Алекс. Основной момент в рассуждениях Леманна сводится к тому, что жители жарких стран генетически глупее и распущеннее северных наций, потому как у них никогда не было нужды строить для защиты от суровой погоды соответствующие жилища. Они не смогли создать высокоразвитую культуру и к тому же совершенно бестолково размножались. В регионах же с более холодным климатом уцелеть и расселиться по значительной территории сумели только самые мыслящие, творчески одаренные народы.

— Выживает сильнейший, — вставил я.

— Леманн также утверждает, будто жаркий климат способствует формированию дурных черт характера, а это, в свою очередь, приводит к росту насилия в обществе. Отсюда и выражение «горячая кровь». — Даниэл сжал в кулак пальцы здоровой руки.

— Через несколько месяцев после того, как Юстэйс ополчился в своей книжке на всю эту чушь, его машина вдруг слетает с дороги, а сам он погибает, — заметил Майло.

— Еще один штрих к портрету Леманна, — добавил я. — Степень доктора наук он получил в университете Нью-Доминион. Но ведь это одна из пекарен Лумиса, не так ли?

— Так, — подтвердил Даниэл.

— А практику проходил при клинике фонда «Пэсфайндер» — то же название, что и у издания, где Санджер опубликовал свою статью. Леманн говорил мне, что до того, как уйти в психологию, он занимался бизнесом. Большинство книг в его кабинете посвящены проблемам управления, а вовсе не вопросам психиатрии. Он даже привел девиз настоящего бизнесмена: «Одного успеха мне мало. Ты должен проиграть». Леманн — креатура Лумисов на должности консультанта полиции.

Майло прекратил описывать круги по комнате.

— Управлению просто повезло, — буркнул он. — Кстати, Даниэл, из-за чего Кармели на нас обижен?

— То есть?

Майло навис над ним горой.

— Сейчас не время играть в прятки, мой друг. Твой босс неоднозначно дал понять, что никогда не испытывал к Управлению особой любви. С кем он там поцапался? По поводу парада? Или было что-то еще?

Даниэл потер глаза и сбросил ветровку. Из-под мышки торчала черная рукоять пистолета.

— Парад. Зев проводил в консульстве инструктаж для наших людей и офицеров Управления. Уточнял периметр патрулирования, расположение постов наблюдения. Обе стороны договорились о взаимном обмене информацией и поддержании всестороннего сотрудничества. Зев засиживался на работе допоздна, почти не видя семью, поэтому накануне инструктажа решил на время переселить жену и детей в здание консульства. В тот день они дожидались его в коридоре, чтобы пойти вместе пообедать. На диванчик к Лиоре и Айрит — Одид играл на полу с машинкой — подсел один из офицеров полиции. Вел себя поначалу очень вежливо, дружелюбно, все пытался заговорить с Айрит, но когда понял, что девочка глухая, переключился на мать. Расспрашивал Лиору об Израиле, Тель-Авиве, хвастался, что объездил полмира.

— Бейкер, должно быть, — заметил Майло.

— Я в этом уверен, — мрачно подтвердил Даниэл. — Лиора потом жаловалась Зеву, что в обществе этого офицера она чувствовала себя в высшей степени неуютно. Уж слишком вежливым он показался. К тому же ему следовало быть на инструктаже, а не в коридоре. Однако самому полисмену она не сказала ничего. И буквально через несколько минут тот позволил себе оскорбить ее. Как женщину.

— Грязным предложением?

— Намеком, Майло. По словам Лиоры, совершенно прозрачным. Этого она не вытерпела, поднялась и ушла. Потом, как я уже сказал, пожаловалась мужу, и Зев как с цепи сорвался. Сообщил обо всем мэру. Тот пообещал снять офицера с парада и наказать в дисциплинарном порядке.

— И его перевели. Но не разжаловали, — сказал я. — Вот почему, несмотря на могучий интеллект, Бейкер до сих пор всего лишь сержант.

— Бейкер. — Майло ударил кулаком в ладонь. — Значит, этот сукин сын знал Айрит в лицо. Знал, что она глухая.

Шарави забеспокоился.

— Убить из-за этого? Ребенка?

— После убийства Ортиса Бейкер и другие подонки из этой «Новой утопии» решили найти новую жертву, кто ею станет — неважно, лишь бы подыскать личность, не достойную, по их параметрам, права жить. Алекс говорил, что за всей болтовней о евгенике кроется стремление убивать ради развлечения, ради собственного удовольствия. А для Бейкера наивысшее удовольствие в том, чтобы отомстить. Мадам Кармели посмела пренебречь им, мадам Кармели с помощью мэра поставила его навытяжку, а ее дочка — какое удачное стечение обстоятельств — оказывается глухой. Воздаяние прямо-таки кармическое. Когда мы с ним были знакомы, Бейкер увлекался восточными религиями и о карме мог рассуждать целыми днями.

Даниэл пустым взглядом смотрел мимо нас в кухню.

— В чем дело?

— Мерзость… Какая все это мерзость.

— Каждое из убийств, — продолжал я, — имеет непосредственную связь с определенным членом группы. Понсико и Зина; Рэймонд и Тенни; Айрит и Бейкер. Нолан помог — ведь Бейкер научил его множеству всяких премудростей. Готов поспорить, что Латвиния окажется одной из подружек Дала. Как, вероятно, и Бейкера. Для этих двоих обиженная разумом чернушка была вещью: попользовался и отшвырни в сторону. Бейкер и ее прикончил от скуки, или она что-то знала о нем и Нолане и могла проболтаться. Либо и то и другое. Скорее всего — и то и другое.

— А Мелвин Майерс? — напомнил Даниэл.

— Тоже кому-то перешел дорогу. Кому-то в центре города. Бейкеру или Леманну?

Порывшись в рюкзачке, Даниэл вытащил из кипы бумаг брошюру в яркой обложке: «Городской центр профессионального обучения: цитадель надежды».

На цветных фотоснимках слепые шли в сопровождении собак-поводырей по улицам города, работали у компьютеров, люди с ампутированными конечностями, улыбаясь, примеряли протезы.

Перечень изучаемых дисциплин: шитье, ваяние и художественная резьба, сборка механизмов и приборов.

Мелким шрифтом перечислены источники финансирования и уж совсем мелким консультанты. Врачи, юристы, политики… Имена в алфавитном порядке.

Ближе к середине: Рун Леманн, доктор наук, консультации по психологии.

— Благородная помощь увечным, — сказал я. — Как он, должно быть, смеется над всем этим! А то просто хохочет — если играет со школой и в финансовые игры. Крадет сласти у слепых деток.

Майло быстро пролистал брошюру.

— Майерсу становится известно, что Леманн греет руки на калеках; он грозится написать статью. Возможно, пытается шантажировать Леманна — наглости ему не занимать. Леманн соглашается заплатить, назначает встречу в тихой улочке, и кто-то — допустим, Бейкер — пускает в ход нож.

— Убийства, — проговорил Даниэл, — для них являются способом соединить приятное с полезным.

— Проблема заключается в том, — повернулся к нему Майло, — что пока у нас нет ничего, кроме теорий. Единственные мало-мальски похожие на улики вещи — снимки, где Нолан развлекается с девчонками — уничтожены. Даже если в гараже у Зины обнаружится фургон Тенни, ордер на арест обосновать будет нечем.

— Что нужно для того, чтобы прижать кого-нибудь из них?

— В идеале — полное признание, но я бы удовольствовался и меньшим: любым фактом, который позволит выдвинуть обвинение в нарушении закона. Нам требуется нащупать слабое звено их цепочки.

— Таким звеном может стать Зина. Она трещит о евгенике, но это походит на выученную роль. Не хочу сказать, что она абсолютно безобидна, однако пока Зина проявляет куда больший интерес к вечеринкам и общению с мужчинами, чем к какой бы то ни было политике. В субботу вечером у меня с ней свидание. Попробую выудить что-нибудь о «Новой утопии». Может удастся в конце концов убедить мадам Ламберт, что в ее же интересах уйти из клуба.

— Я не в восторге от этого свидания, Алекс. Тенни пару раз встретился с тобой взглядом на вечеринке, и даже если ты не думаешь, что Бейкер узнал тебя, полной уверенности все равно нет.

— Тенни меня не знает, следовательно, у него не может быть причин подозревать что-либо. Скорее всего, он не более чем сторонящийся всех тип, предпочитающий собственное общество. Что он скажет Бейкеру? Что Зина завела нового приятеля? А если я не явлюсь на свидание, это не удивит, не насторожит ее?

— Старина Эндрю — мастер разбивать женские сердца. Он передумал.

— И что тогда? Чем в таком случае вы предложите мне заняться?

Молчание.

— В снобизме этих людей, Майло, есть положительный момент: они и понятия не имеют, что уже попали под подозрение. Наоборот, они полны ликования по поводу того, что все идет так гладко. Пять убийств — и ни одно не раскрыто. Это прибавляет им уверенности. Вот почему активность нарастает. Вспомни, что ты говорил: половина города и вся Вэлли. Тысячи увечных людей, остающихся без всякой защиты.

— Думаешь своим свиданием изменить ситуацию? — скептически фыркнул он.

— Во всяком случае, возможно, протянется ниточка к «Новой утопии». А вдруг Зина скажет что-нибудь важное? На худой конец, попробуешь надавить на нее ты. Что остается еще?

Долгое молчание.

— Хорошо. Свидание состоится, и на этом все. После него ты выходишь из игры. Меняем тактику. Плотное наблюдение за Бейкером и Леманном здесь, в Нью-Йорке люди Даниэла займутся Санджером и Крэйнпул. Надо проверить гараж Зины. Если фургон Тенни там, а сам он, как ты говорил, намерен съехать, я буду действовать методом Бейкера. Остановлю подонка за нарушение правил и изолирую от остальных.

— Где живет Бейкер? — поинтересовался Даниэл.

— На яхте «Сатори», что стоит у причала. — Я пояснил, как ее найти.

— Сатори, — повторил Шарави. — Божественное умиротворение.

— Это дерьмо — профессионал. Научился пользоваться невинными прикрытиями, работая в полиции нравов и в отделе по борьбе с грабежами. Считает себя мастером вести наблюдение.

— Значит, придется действовать осторожнее.

— Начинай прямо сегодня, приятель. Алекса, когда он отправится крутить свой роман с крошечной мисс Гадюкой, будем пасти оба до того момента, пока он не вернется домой. Один останется на ее улице, другой займет пост на склоне соседнего холма.

— На склон пойду я, — предложил Даниэл.

— Справишься?

— Дома занимался альпинизмом. Лазил по пещерам в пустынях Иудеи.

— Давно?

— Недавно. — Шарави улыбнулся, повел искалеченной рукой. — В конце концов, к этому тоже приспосабливаешься. В противоположность тому, во что верят наши друзья из «Новой утопии», жизнь продолжается для каждого человека.

— Отлично. Где ты ночуешь, Алекс?

— Хотелось бы дома.

— Я тебя провожу. — Майло повернулся к Даниэлу. — Потом нам нужно будет поговорить. Здесь.

Глава 53

Проспав в субботу с четырех до восьми утра, Даниэл проснулся, надел новые джинсы, кроссовки, черную майку и свою лучшую куртку, «Хуго Босс», подаренную тещей на последний праздник Хануки[18]. Затем он вышел из дома, купил газету и отправился в Марина-дель-Рей на розыски «Сатори»

У причала он прикрыл газетой лицо и осмотрелся. Благодаря детальному описанию Алекса поиск яхты Бейкера не отнял много времени.

Изящная белая «Сатори» стояла недалеко от берега. Откуда у сержанта полиции деньги на покупку такого судна? Уж не доктор ли Леманн облагодетельствовал своего единомышленника?

В воздухе остро пахло морем, слышались крики чаек. С берега было невозможно определить, находится ли Бейкер на борту, но ничего, так или иначе это выяснится.

С видом человека, любующегося бесконечной морской гладью, Даниэл принялся расхаживать вдоль кромки воды. Минут через двадцать он увидел поднимающегося из каюты с кружкой кофе в руке Уэса Бейкера. Оказавшись на палубе, Бейкер потянулся, запрокинул голову в небо.

Белая майка, белые шорты, загорелое мускулистое тело, золотые очки — вид у сержанта весьма представительный. Настоящий калифорниец, никаких отклонений от образа обычного состоятельного и законопослушного члена общества. Ханну Арендт он привел бы в восторг…

Еще раз со вкусом потянувшись, Бейкер поставил раскладное кресло поближе к чуть приподнятой корме яхты и уселся в него, закинув ноги на кромку борта.

В лицо ему нещадно палило солнце. У избранника судьбы начинался новый прекрасный день.

Борясь с душившим его отвращением, Даниэл продолжал наблюдать.

* * *

В дом на Ливония-стрит он вернулся к полудню и устроил себе маленький шабад: прочитал главу из Торы, вознес Богу молитву, слегка перекусил, обойдясь вместо вина соком.

Терпения не думать об убийствах Даниэлу хватило примерно на час, затем мысли невольно вернулись к расследованию.

Майло приехал в два, чтобы обсудить вопрос экипировки. Больше всего американца заинтересовал немецкий пистолет из пластика, легкий, нажатием кнопки превращавшийся в автоматическое оружие, с обеспечивавшим быструю перезарядку магазином на двадцать патронов.

Таких у Даниэла было три, и один он предложил Майло. После некоторого раздумья тот согласился принять подарок, пробормотав что-то вроде «как-нибудь я попытаюсь пронести его в самолет». Затем речь зашла о винтовках. Оба согласились, что Даниэлу на склоне холма потребуется надежный ствол с прицелом ночного видения.

Все утро у Майло ушло на знакомство с хранящимся в Управлении личным делом Бейкера, изучить которое было необходимо, не привлекая к себе внимания со стороны. Перевод сержанта в Паркер-центр имел место через несколько дней после убийства Айрит, однако в деле не упоминалось, что он явился следствием дисциплинарного взыскания. Не было вообще ни слова о каком-либо наказании в ответ на инцидент с Лиорой Кармели или жалобу ее мужа.

— Это что-то да значит, — заметил Майло. — Обычно начальство резво и с энтузиазмом изучает подобные жалобы. С таким же энтузиазмом великий Микеланджело изучал бы возможность вырубить своего Давида из кучи собачьего дерьма.

Язык у американца был подвешен неплохо.

— Канцелярские крысы везде одинаковы, — отозвался Даниэл.

Поболтав еще недолго, в половине четвертого Майло уехал.

В соответствии с выработанным планом Алекс должен был в пять вечера позвонить Зине и увериться в том, что приглашение остается в силе. Любой неожиданный поворот событий будет означать отмену всей операции — Майло не хотел рисковать другом. Это условие наводило на размышления, которые лучше было выбросить из головы, что Даниэл и сделал, принявшись анализировать пути выдвижения к своей позиции на склоне холма.

В пять пятнадцать зазвонил телефон.

— Она его ждет, — сообщил Майло.

* * *

Из дома Даниэл вышел в половине девятого: опустившиеся сумерки позволят остаться незамеченным, а полутора часов вполне хватит, чтобы занять пост еще до того, как к десяти подъедет Алекс.

Шарави тщательно продумал свой костюм: легкие брюки с глубокими карманами, рубашка, чулок на голову, все — черного цвета. Винтовку скрывал длинный черный плащ. В карманах пистолет и боеприпасы, в рюкзачке — направленный параболический микрофон, пара небольших гранат ударного действия, несколько баллончиков со слезоточивым газом, нож — память об армейской службе, старое лезвие не подвело его еще ни разу.

Испытывая приятое возбуждение, Даниэл все же ощущал некоторую нелепость происходящего. Как же, еще один герой-коммандо, неустрашимый ниндзя, фильмы о которых так любит сын. Даниэл уверил Майло в том, что справится — ведь сегодня ночью никто не собирался освобождать группу заложников. Предстояло всего лишь пробраться на холм, услышать и записать беседу двух пылких влюбленных — и вернуться домой.

Уже стоя на пороге, Даниэл услышал телефонный звонок.

Майло? Перемена планов?

— Да?

— Shavuah toy. — Традиционным приветствием Зев Кармели желал ему после шабата новой успешной недели.

— Того же и тебе, Зев.

— Мне необходимо видеть тебя, Даниэл.

— Когда?

— Сейчас.

— Боюсь, что это…

— Сейчас, — повторил Кармели.

— Я на полпути к…

— Мне известно к кому. Ты направляешься ко мне, в консульство. Я уже послал шофера, машина стоит позади твоей «тойоты». У которой спущены два колеса.

— Зев…

— Не вздумай удрать через заднюю дверь, Шарави. За ней наблюдают.

— Ты совершаешь большую…

Связь оборвалась. Кладя трубку, Даниэл увидел двух входящих в комнату молодых людей — блондина и темноволосого. Одеты в неброские костюмы, воротники рубашек расстегнуты. Он знал обоих, в лицо и по именам: Дов и Ицхар, из охраны консульства. Появились они неслышно — Кармели правильно рассчитал, что звонок отвлечет его внимание.

Хорош ниндзя.

— Erev tov, — произнес Дов.

И тебе добрый вечер, мозгляк.

— Вы хоть понимаете, что сейчас делаете?

Пожатие плеч.

— Выполняем приказ, — улыбнулся Ицхар. — Кто сказал, что хорошими немцами могут быть только немцы?

Глава 54

Майло сидел в своем рабочем кабинете, когда телефонным звонком его вызвал к себе капитан Хубер.

Хубер строчил что-то, расчистив местечко среди бумаг, в беспорядке заваливших его стол, и на вошедшего даже не взглянул. Розовая плешь на голове чуть поблескивала.

— Сэр?

— Везет тебе сегодня, Стерджис. Замначальника Уикс проводит совещание Управления. Требует тебя. Кто ты такой, в конце концов, кинозвезда или детектив?

— Когда?

— Сейчас. Время пошло. За тобой прислали машину с шофером — чернокожим громилой, ждет тебя за дверью. Прямо знаменитость. — На мгновение он оторвался от писанины, но глаз так и не поднял. — Все это может оказаться обычной болтовней и пусканием пыли, но в любом случае постарайся быть не очень мрачным.

Глядя в поверхность стола, капитан не мог видеть выражения лица своего подчиненного.

— Я…

Хубер рывком вздернул голову, толстое лицо его исказила ярость. Ярость потревоженного чиновника. Видимо, звонок Уикса застал шефа врасплох, выбил из колеи.

Внезапно Майло понял причину начальственной злости, и от догадки его замутило.

— В чем дело, Стерджис?

— В данный момент я веду расследование.

— Похоже на то, судя по твоему лицу. Есть какой-нибудь прогресс с этими убийствами?

— С каким из них?

— Я говорю в целом.

— Двигаемся потихоньку.

— Отлично. Не заставляй босса ждать. Когда выйдешь, закрой за собой дверь.

Глава 55

С пустыми после обыска карманами Даниэл был зажат на заднем сиденье консульского лимузина телами охранников, как котлета меж двух кусков хлеба. Вдыхая разивший от парней запах табака, он знал, что выбраться из машины не сможет. Что ж, нужно хотя бы расслабиться.

По прибытии молодые люди провели его в кабинет Кармели, закрыли дверь и встали по обеим сторонам ее в коридоре.

Интересно, подумал Даниэл, появится ли сам Зев?

Каким же надо быть идиотом, чтобы не обратить внимания на очевидное. Неужели такое можно было не заметить? Как вообще происходит подобное?

Невезение, патологическое невезение.

Майло тоже перехвачен? Насколько далеко все зашло?

Остается верить, что происшедшее не отразится на Алексе, ведь он теперь без прикрытия. С другой стороны, это всего лишь свидание с несколько тронутой девицей, затем он вернется на Женесси.

И тут неудача.

Рассчитывая на полную безопасность, Алекс и вести себя будет соответственно.

Перед Даниэлом встало полное невозмутимого покоя лицо Бейкера. Оставив после себя столько трупов, этот тип безмятежно нежился под солнцем.

Таких, как он, ничто не в состоянии потревожить.

Даниэл осмотрел кабинет. Найдя взглядом то, что хотел, сунул вещь в карман и постучал в дверь.

— Что? — На пороге стоял Дов.

— Туалет.

— Да ну?

— Тебе виднее, воин. Могу напустить лужу здесь.

Охранник улыбнулся, крепко сжал его локоть и втолкнул в соседнюю по коридору комнату без всякой таблички. Вторично обыскивать пленника Дов не стал, посчитав, что сделал это на совесть еще в доме.

— Доставь себе удовольствие, — бросил он в спину Шарави.

Зайдя в кабинку, Даниэл справил нужду, спустил воду, повернул кран раковины и, достав из кармана трубку сотового телефона, набрал номер. Время позволяло сделать лишь один звонок. Ему повезет, если линия окажется нормальной, без хитроумного личного кода Кармели.

В трубке послышались гудки. Уже хорошо.

Давай же, друг, сними ее, сними…

— Алло?

— Жене? Это я. Прости за краткость. Мне нужна твоя помощь.

Стук в дверь и голос Дова:

— Эй, ты не утонул там? Сколько можно из себя вылить?

— Доживи до моих лет — узнаешь, — крикнул в ответ Шарави.

— Это правда, — отозвался в трубке Жене.

Глава 56

Мой звонок застал Зину еще на рабочем месте.

— С вашей стороны, э, весьма галантно заручиться у дамы подтверждением ее намерений.

— Просто хотел узнать, не вымотала ли вас вечеринка.

— Меня? Никогда в жизни. Наоборот, я лопаюсь от избытка энергии. Хочу приготовить чего-нибудь вкусненькое — пицца, устрицы, салат, фрукты в вине.

— Женщина тоже может быть вкусной.

— О, и я? — Она рассмеялась. — В процессе готовки я, как правило, начинаю шипеть, а иногда стреляю горячими брызгами. Ключ от двери положу в пустой цветочный горшок у входа. Буду ждать.

* * *

В половине десятого я облачился в привычный для Эндрю наряд: серая майка, мешковатые серые брюки, спортивная куртка. Побрызгал на шею одеколоном Эндрю и вышел из дома.

На низком, цвета мокрого шифера небе не было ни одной звезды, тяжелый воздух пропитан влагой.

По Ла-Бри я выехал на Сансет. Залитый неоновыми отсветами бульвар пробуждался к кипучей ночной жизни, в которой сияющее марево огней так легко принять за свет надежды. В западной оконечности этот свет мерк, здания по обеим сторонам стояли мрачные, на погруженных в неясную полутьму перекрестках царило гнетущее спокойствие.

Неспешно ведя машину, около десяти вечера я въехал на пустынную, петлями поднимавшуюся по склону холма улицу Лириков.

Рондо-Виста была кладбищенски тиха. У дома Зины перед закрытым гаражом стояла принадлежавшая, по-видимому, хозяйке машина — розовый «тандерберд» пятьдесят восьмого года, весь в царапинах, с выгоревшим парусиновым верхом.

Окно комнаты мягко светилось. Готовит атмосферу?

Я выбрался из машины и направился к дому. У двери склонился к пустому цветочному горшку, с необъяснимым волнением идущего на первое свидание любовника нащупал рукой ключ.

Из дома доносилась негромкая музыка — ленивый перебор струн электрогитары, прекрасная романтическая мелодия «Лунатика» в исполнении Санто и Джонни.

Как Зина угадала? Я помнил песню с детства — она стала хитом, когда мисс Ламберт еще на свете не было.

Ключ легко повернулся в замке. Должно быть, она ждет внизу, в спальне, чтобы встретить меня насмешливым предложением познакомиться со своим зоопарком.

Я увидел ее в гостиной.

Стоявший в углу торшер заливал комнату призрачным голубоватым светом.

Театр.

Абсолютно голая, она лежала на кушетке, обнимая рукой высокую подушку. «Обнаженная Маха» Гойи. Широко раскрытые глаза полны страсти, изящное, совершенных пропорций тело плавает в жемчужной дымке. Розовые напрягшиеся на маленьких грудях соски кажутся несоразмерно большими, черные волосы разметаны. Разведенные в стороны ноги открывают взору светлый — краска? — треугольник. Другая рука расслабленно покоится на плоском животе.

До ноздрей донесся запах устричного соуса, хотя дверь в темную кухню была закрыта.

Значит, никакого вступления. Как, черт побери, выбраться из этого…

— Привет, — негромко проговорил я.

Она не ответила, не шевельнулась.

Я приблизился и склонил голову. Наши лица разделяло всего несколько сантиметров, когда глаза заметили идущую вокруг ее шеи полоску. Тонкая медная проволока так глубоко впилась в горло, что различить ее было почти невозможно.

Огромные в своей неподвижности голубые зрачки. Не страсть, не томная нега, а удивление. Последнее удивление.

Повернувшись, чтобы бежать, я почувствовал чьи-то крепко сжавшие мой локоть пальцы.

Боль от удара коленом в поясницу электрическим током обожгла позвоночник. Ноги подкосились.

На шею — на мою шею — легли руки, и я ощутил всплеск новой, абсолютно иной, нечеловеческой боли. В затылке что-то взорвалось. Я…

Глава 57

Водителем присланной за Майло машины был Эрнест Бодри, красивый и невозмутимый угольно-черный тридцатилетний гигант, набожный баптист с жесткой щеткой подстриженных волосок к волоску усов и мощным, неохватным загривком, шершавой от частого бритья кожей напоминавшим поверхность асфальта.

Синий «форд» без номера, той же модели, что и у Майло, только поновее и намного чище, стоял у входа в полицейский участок. Держась вплотную к Майло, Бодри спустился с крыльца и открыл дверцу.

— Ты очень любезен, приятель.

Ответа Майло не услышал. Гигант хлопнул дверцей и уселся за руль.

С машиной Бодри управлялся мастерски. Вождение было его коньком. Мальчишкой он мечтал стать профессиональным гонщиком, пока не услышал от кого-то, что среди них нет и никогда не было ни одного чернокожего.

Из включенной рации слышался речитатив, сообщавший на полицейском жаргоне последние новости очередной ночной схватки стражей закона с силами зла. Не обращая внимания на бубнящий динамик, Бодри выехал со стоянки на автостраду 405.

— В центр? — спросил его Майло.

— Угу.

— Что там за сборище?

Молчание. Бодри и сам ничего не знал, да и знал бы, у него хватило смекалки держать информацию при себе. Ведущая в сторону аэропорта магистраль была забита едва ползущими в обе стороны потоками транспорта.

Майло повторил вопрос.

— Понятия не имею, сэр. — Они продвинулись вперед метров на десять.

— Работаешь у Уикса?

— Да.

— В бригаде водителей?

— Да.

— За все годы работы ко мне ни разу не присылали машину с шофером. Похоже, сегодня повезло, а?

— Похоже. — Левую руку Бодри опустил на подлокотник дверцы, касаясь руля лишь указательным пальцем правой.

Застывшие вокруг них автомобили медленно тронулись с места.

— О'кей, я немножко расслаблюсь. — Майло откинулся на спинку.

— Конечно.

Он вытянул ноги и прикрыл глаза. По-черепашьи медленно, но уверенно «форд» двигался вперед. Бодри бездумно смотрел сквозь ветровое стекло.

— О Господи… — послышался внезапный стон. — Де-е-ерьмо…

Бросив взгляд вправо, Бодри увидел, что его пассажир, уже выпрямившись, раскачивается из стороны в сторону.

— Не могу… Боже, я не могу… — слова переходили в хрип. Стерджис сложился пополам, одна рука его царапала грудь, другая судорожно пыталась ослабить узел галстука.

— Что такое?

— Живот… В груди тесно… Изнутри распирает — наверное, съел какую-нибудь дрянь за обедом. О-о… Господи… Да ведь не роды же у меня…

Майло рывком выпрямился, как будто пронзенный со спины ударом шпаги. Раскрытый рот хватает воздух, пальцы мертвой хваткой вцепились в борт пиджака. С треском отлетела пуговица, ударившись о приборную доску.

— С вами…

— Да, да, только гони быстрее к Паркер-центру, может, у них есть… я не знаю… О черт!

Ноги дернулись, уперевшись коленями в виниловую обивку дверцы. Веки Стерджиса плотно сомкнулись, сведенное гримасой боли лицо посерело.

— С вами такое уже случалось? — стараясь говорить спокойно, спросил Бодри.

Майло лишь застонал в ответ.

— Сэр, вы были в…

— О-о! Выпусти меня… А-а-а! — Майло выгнул дугой спину и прикусил губу; до водителя донеслось его тяжелое прерывистое дыхание.

— Я отвезу вас в госпиталь.

— Нет, только выпусти меня…

— Не могу, сэр. Ближе всего, наверное, будет «Сидарс», это напрямую, через Робертсон-стрит. Потерпите!

— Со мной все в поряд… О-о!

Бодри направил машину в крайний левый рад и прибавил скорости, поднеся ко рту микрофон рации, чтобы сообщить в офис.

Кабинет Уикса молчал. Неудивительно, ведь водителю приказали доставить Стерджиса непосредственно в конференц-зал на пятом этаже, где шло какое-то совещание всяких шишек. О номере установленного там телефона Бодри не имел никакого понятия. Попробовать связаться с ними через Паркер-центр? Не пойдет, сказано было ясно, что задание доставить Стерджиса — штука конфиденциальная что-то вроде расследования на самом высоком уровне, как бы дав этим понять: ему доверяют не только баранку машины, его готовят к более важной и ответственной миссии…

Стерджис продолжал стонать, раскрывая рот, как рыба, вытащенная из воды. Не дай Бог, помрет прямо в машине — толстый, неповоротливый, видно, ни разу в жизни не занимался спортом, жрет всякую дрянь. Не помрет! Это сама удача привалила к Бодри, вот он, шанс отличиться! Впереди продвижение по службе, чистенький новый домик для детишек и Долорес, которой не придется лить слезы из-за того, что ее мужу разнесет голову пулей какой-нибудь долбаный наркоман. Нет, сейчас у него отличная и спокойная работа. Брат жены начинал так же и успел дослужиться до сержанта — несмотря на все расистские порядки, царившие в Управлении. Родственники в один голос уверяли Эрнеста, что с его сметкой и внешними данными он сможет пойти далеко. Сидя за рулем, нарабатываешь связи — глядишь, поставят возить Шефа.

Но, с другой стороны, может быть, шоферская работа — это проклятие, злой рок? Может, припадок Стерджиса — дурное предзнаменование? Хорошо бы он поскорее пришел в себя, только бы сердце не отказало. Газы расперли — чепуха, не смертельно, лишь бы задышал ровнее.

Стоны смолкли. Нет, вот опять.

— Сэр, вы в порядке?

Молчание. Слава Богу, он еще дышит — вон живот как ходит.

— Потерпите, сэр, сейчас вам помогут, мы почти приехали.

Лицо Стерджиса свело новой судорогой боли, слабо дернув рукой, он начал сползать с сиденья. Хвала Всевышнему, ремень безопасности успел застегнуть. Вздымающийся горой живот… пугающее сопение…

Мелькнул указатель «Робертсон-стрит — 1 миля».

Бодри глянул в зеркало заднего вида, резко ушел вправо, устремившись на почти пустую, благодарение небу, эстакаду, под желтый сигнал светофора пронесся через перекресток и погнал машину на север. До госпиталя осталось минуты две езды.

Не умирай, детектив. Не в моей машине, по крайней мере. Пико, Олимпик-бульвар, другой запруженный перекресток с возмущенно гудевшими автомобилями.

Пошли вы все! Я имею право, я — по-ли-ция. Уилшир, Бертон — быстрее, быстрее! Вот он, «Сидарс». У дверей отделения неотложной помощи ни души; Стерджис затих, но выглядит куда хуже. Да дышит ли он? Господи, дай ему еще пару-тройку вдохов. Неужели все? Не может быть, здесь же столько докторов…

— Мы на месте, продержитесь самую малость!

Не выключив двигателя, Бодри выскочил из машины и ворвался в здание, крича на бегу, что офицер полиции нуждается в срочной помощи.

В толпе слонявшихся по холлу пациентов он рассмотрел белый халат. Молодой рыжеволосой женщине по виду было не более шестнадцати, однако значок на груди говорил, что С. Голдин — доктор медицины.

— Быстрее!

На помощь ей бросились двое коллег.

— Где он? — Зрелище бегущих к машине людей напоминало кадры телехроники.

— Здесь, — дернул ручку дверцы Бодри.

Кабина была пуста.

В мозгу водителя мелькнула картина: новый приступ, Стерджис в конвульсиях вываливается из машины и откатывается в сторону, мертвый. В панике Бодри обежал вокруг «форда», заглянул под днище.

— Где? — удивленно переспросила женщина-врач.

Двое других растерянно смотрели на Бодри, на его значок, форму с двумя нашивками и торчавшую из кобуры рукоятку револьвера.

То, что перед ними настоящий полисмен, сомнений не вызывало, но вот ситуация…

Пачкая брюки о пыльные борта машин «скорой помощи», Бодри бегал по стоянке; на спине и под мышками его форменной рубашки расплывались мокрые пятна пота. Вконец обескураженный, он остановился возле «форда».

— Где же? — с сарказмом в голосе третий раз спросила его С. Голдин.

Теперь уже сам Бодри ощутил тупую, ноющую боль в груди.

— Хороший вопрос, — шумно дыша, сказал он.

Видно, сегодня не суждено сбыться пророчествам родни. Лучше бы ему никогда не садиться за руль.

Глава 58

Вышедший недавно на пенсию капитан полиции Юджин Брукер, обходящийся без периодических инъекций инсулина диабетик с избыточным фунтов на тридцать весом, пыхтя, поднимался по склону холма.

Старик и гора; впечатляющий образ. На вопросы дочерей о здоровье Брукер отвечал одной фразой: «Бодр, как мальчишка».

Ну, докажи себе, что не врал.

Своим звонком из туалетной комнаты консульства Дэнни удивил его. Непривычная скороговорка закончилась фразой:

— Может, ничего серьезного, Жене. Все же попробуй что-нибудь сделать, только ни в коем случае не подвергай себя опасности.

Протащить в сортир телефон? Что заставило консульских ополчиться против своего же?

Стараясь по возможности держаться в тени, Брукер продолжал подниматься вдоль улицы Лириков. Машину он оставил далеко внизу, прихватив с собой лишь старый полицейский револьвер, который по привычке регулярно разбирал и чистил, да новенький девятимиллиметровый полуавтоматический, всегда лежавший в тумбочке у кровати. Никакого длинноствольного оружия — все три его винчестера уже уложены в кузов небольшого грузовичка, и предназначены они были для охоты на дичь, не на людей. К тому же вид их вызывал бы ненужные подозрения. Бредущего темной ночью по склону холма и вооруженного до зубов чернокожего никто не принял бы за человека, который решил подшутить над приятелем.

Вверх, вверх… Брукер пытался успокоить рвавшееся из груди сердце. Сколько времени прошло с того дня, когда в последний раз ему пришлось попотеть в настоящей полицейской переделке? Об этом не хотелось и думать.

Да, форма утеряна навсегда, но с диабетом в прятки не играют. Никаких физических нагрузок. Кого же он обманывал, забросив после окончания колледжа футбол и даже пробежки по аллеям парка? Никаких нагрузок…

Ничего, еще остались силы взобраться на самый верх, перейти вброд бешеный поток. Уфф, да осенит его старушка-Ника своими крылами!

Брукер повторил про себя адрес на Ронцо-Виста.

Медленнее, медленнее — не хватало еще скатиться с отказавшим сердцем вниз.

Короче шаг, спешить некуда. Скорее всего, как и предвидел беспокоившийся за приятеля Дэнни, ночь окажется тихой и спокойной. Но предосторожность все же не помешает.

На объяснение подробностей у Дэнни не было времени. Суть заключалась в том, чтобы не пропустить появления Бейкера, полисмена, бывшего, по-видимому, одним из главарей группы. Подъехать он должен на «саабе» с открытым верхом.

Коп в качестве организатора всех этих чудовищных убийств? В таком случае, дело Родни Кинга покажется безобидной музыкальной комедией. Бейкера Жене не знал, ему было известно лишь, что кроме него в группу входит чокнутая девчонка, с целью расколоть которую сюда под видом пылкого влюбленного и явился психоаналитик.

Хочет выманить на себя зверя покрупнее?

Каким образом Дэнни и Стерджису удалось сложить вместе кусочки этой головоломки?

Завтра все выяснится. А сейчас от него требуется не сводить глаз с дома, где живет девчонка. Если, на взгляд Брукера, псих окажется в опасности, надлежит каким-то образом привлечь внимание неожиданных гостей к собственной персоне.

Но может понадобиться и большее.

До Рондо-Виста Жене добрался почти без дыхания, с трудом подавляя грудной кашель, мгновенно разрушивший бы хрупкую ночную тишину.

Чтобы поддержать на должном уровне норму сахара в крови, перед самым выходом из дома Брукер съел апельсин. Стоило, видимо, проверяться чаще, но уж больно не хотелось лишний раз подставлять себя под шприцы врачей.

Поводя по сторонам головой в поисках нужного дома, он почувствовал, как застучало в ушах. Стремительно, подобно волне прилива, повышалось давление. Причиной смерти Луанны был удар. Нет, смешно и думать о том, что… Господи, ну и тишина же стоит.

Вокруг ни души: оставь кто-нибудь посреди дороги расчлененный труп — он пролежит незамеченным до рассвета. Однако вот и дом, он совсем маленький, выкрашен серой или голубой краской, в темноте не разобрать.

Брукер внимательно всмотрелся в стоявшие перед домом машины.

Чуть ближе к дороге «карманн-гиа», которую Дэнни передал аналитику, а древний розовый «тандерберд» у дверей гаража принадлежал, наверное, девчонке.

Других автомобилей поблизости не было. Несколько штук он заметил только внизу, у самого начала подъема: пару малолитражек и пижонский белый «порше-928», дорогую игрушку жившего где-нибудь на вилле на склоне богатого бездельника. «Порше» и виллы на склоне являлись неотъемлемой частью стиля жизни старого Лос-Анджелеса — стиля, к которому Жене никогда не испытывал особого почтения…

Дэнни предупреждал его о трех машинах: фургоне «шевроле», который мог стоять в гараже, бейкеровском «саабе» и «мерседесе» — на нем ездил второй псих, Леманн.

К чему, черт побери, все это приведет?

Еще раз Брукер внимательным взором обвел округу. Пусто. Разве только одна из них в гараже?

Находись Жене здесь с официальными полномочиями, он обыскал бы каждую машину в радиусе километра: малолитражки, «порше», но в данный момент…

Отставник…

Дыхание восстановилось, стук в ушах пропал, и вновь он ощутил себя молодым и бодрым, как будто кожа не свисала уже дряблыми складками, свидетельствующими о прогрессирующей гипогликемии.

Уверенности прибавлял револьвер в кобуре под мышкой и девятимиллиметровый полуавтоматический, заткнутый у поясницы за ремень брюк.

Приятное чувство. Неплохое приключение напоследок, перед тем как отправиться мучительно долго умирать в Аризоне.

* * *

После беззвучного десятиминутного наблюдения из-за ствола дерева Жене решил рассмотреть дом поближе.

С того места, где он стоял, можно было видеть освещенные окна на склоне соседнего холма, из чего Жене заключил, что за домом Зины начинается крутой спуск, так что задний дворик вряд ли был очень большим.

По словам Дэнни, если Стерджис подъедет, то там, скорее всего, и займет свой пост, только предчувствие говорило, что сделать этого ему не удастся.

В голосе израильтянина звучала холодная сдержанная ярость. Непривычно…

Стерджис. Они не были знакомы, Брукер видел его лишь раз, да и то со значительного расстояния, и, судя по фигуре, детектив находился едва ли в лучшей форме, чем сам Жене. Как правило, геи помешаны на своей внешности, Луанна однажды заметила, что из мужчин они самые привлекательные — потому что отсутствие семьи позволяет кучу времени проводить в спортивном зале.

Внезапно мысли оборвались. Какой-то звук? Или это только послышалось?

Шорох?

Тишина. У дома никаких перемен.

Некоторое время Жене пристально впитывался в темноту. Ни тени движения. Дом так врезан в склон, что первый этаж наверняка находится ниже уровня улицы. На задней стене окон должно быть больше, ведь оттуда открывается довольно приличный вид. Как бы пробраться за дом? По идее, там есть какое-то укрытие, иначе с чего бы это Стерджису выбирать такую позицию.

Но хватит праздного любопытства. Он будет стоять здесь, как и планировалось, рассчитывая на ничтожный шанс, что старый инстинкт все же не подведет и глаза зафиксируют малейшее шевеление.

Будь Луанна жива, она наверняка сказала бы что-нибудь вроде «Чем ты занят? Нельзя было под старость найти развлечение поспокойнее, милый?»

В ту ночь, когда он нашел жену распростертой на кухонном полу… Стоп. Не произноси ее имени, не пытайся вспомнить лицо.

Боже, как ее не хватает…

Жене решил пройтись мимо дома, бросить взгляд на северную часть участка.

Сделав шаг, он почувствовал, как в грудь слева уперлось что-то твердое. Мужской голос едва слышно прошептал:

— Не двигайся. Глазом не моргни. Медленно подними руки — медленно! Ладони на затылок.

На плечо легла чья-то рука, рывком развернула.

Сдерживая проклятья, Жене мгновенно выработал план: оценить силу противника, застать его врасплох, дать ногой в пах, повалить…

Это был Стерджис — в бешенстве. Даже в темноте видно, каким адским зеленым пламенем горели его глаза.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. На пиджаке Стерджиса не хватало верхней пуговицы. У себя под носом Жене видел кусок черного пластика, похожего на немецкий «глок».

— Эй, — также шепотом откликнулся Жене, — сейчас я стал человеком гражданским, но звание все же у меня сохранилось, детектив.

Стерджис не сводил с него взгляда.

— Может, вы позволите мне опустить руки?

— Что вы здесь делаете, капитан? — Майло убрал пистолет. Жене сообщил о звонке из туалетной комнаты. Удивления его рассказ не вызвал, Стерджис стал только еще злее. Вид у него был растрепанный. Они попытались задержать и его, только он смог вырваться.

— У вас тоже возникли проблемы? — спросил Жене.

Майло кивнул.

— Похитили израильтяне?

В дьявольской усмешке — кадр из фильма ужасов — блеснули зубы. Внезапно Жене понял.

— Управление?

Стерджис промолчал.

— Черт возьми… Но вам удалось уйти.

— Да. Как Гудини[19].

— И сейчас вы оказались по уши в дерьме.

— Зато так веселее жить. — Стерджис пожал плечами и потянул Жене за ствол дерева.

— Давно вы здесь? — спросил Брукер.

— Подъехал за несколько минут до вас.

— Машину далеко оставили?

— «Порше». — Он ткнул за плечо большим пальцем.

Богатый бездельник с виллы. Вот вам и дедукция, подумал Жене.

— Ваш с Даниэлом план составлен из расчета на двух человек. Пойдете за дом?

Майло молчал.

Хорошенькое дело, пронеслось в мозгу у Брукера, торчать в темноте, в кустах, рядом с геем, который его и словом не хочет удостоить. Да, несколько лет назад…

— Изначально предполагалось, что туда отправится Даниэл с микрофоном, а я займу позицию здесь. Но если окна так и останутся зашторенными, то мы не сможем ничего увидеть. Мне это не нравится, однако доктор Делавэр уже внутри.

— Я вас понял, — отозвался Жене. — Даниэл говорил, что, возможно, ничего и не произойдет.

— Будем надеяться. Делавэр сейчас находится на переднем крае.

— Какая самоотверженность.

— Вы его не знаете.

— Зато я знаю Шарави. Пришлось однажды с ним работать, лучшего детектива я не встречал.

Стерджис встревоженно озирался, как будто до него доносились звуки, которых Жене слышать не мог.

— Во всяком случае, теперь у вас есть хоть какая-то поддержка, — сказал Брукер. — Давайте договоримся о сигналах.

— Мы исходили из того, что будем пользоваться сотовым телефоном, однако теперь об этом можно забыть. Дома я все приготовил, но меня взяли прямо в участке.

— Хорошо, что пистолет остался.

— Хорошо. Сунул его в брюки, а водитель не обыскивал. Они решили сделать все очень пристойно, сказали, что меня ждут на совещании в центре города.

— Водитель. Стоило насторожиться хотя бы потому, что за вами прислали машину с шофером.

Стерджис как-то странно ухмыльнулся. Нет, он никак не производил впечатления гея.

— Ладно, вернемся к сигналам.

Прошло изрядно времени, прежде чем Майло смог собраться с мыслями. Жене терпеливо ждал, сознавая, что инициатива должна исходить от знавшего детали и более полно владевшего ситуацией Стерджиса. Наконец детектив заговорил.

— Как насчет того, чтобы вы остались здесь, обращая особое внимание на машины…

— «Сааб» с открытым верхом, фургон «шевроле» и «мерседес», — вставил Жене.

— Да. Два автомобиля могут быть в гараже, хотя сегодня я уже побывал там пару раз и ничего не обнаружил. Я пойду на задний двор и каждые полчаса буду выходить вон туда, в промежуток между домами, с поднятой рукой. Это значит, что все идет нормально. На фоне огней вы сможете четко меня видеть. Появляться буду на секунду, поэтому необходимо внимательно следить за временем. Не выйду — подождите еще пять минут, а потом подходите сами, чтобы проверить. Если не увидите меня на месте, подайте какой-нибудь знак.

— Постучать в дверь? Прикинуться торговцем пиццей? Разносчиком из китайского ресторана?

Вместо ответа без всякой видимой причины Стерджис еще раз повел глазами по сторонам.

— Без разницы. Сойдет что угодно. О'кей, теперь, как в дурацких шпионских фильмах, полагается сверить часы.

Оба закатали манжеты. Жене подносил к лицу циферблат «сейко», когда краем глаза заметил мелькнувшую в воздухе тень. Рука в черной перчатке нанесла мощный удар по локтю Стерджиса, уже выхватившего было из-за пояса пистолет. С глухим стуком оружие упало на землю, а сам детектив провалился куда-то во тьму. В этот момент Жене схватили сзади, заломили за спину руки и сцепили их наручниками. Скосив взгляд, он увидел Стерджиса — тоже в наручниках.

Рты обоих были зажаты ладонями в черной коже.

Из теней — из ниоткуда — возникали темные фигуры.

Где, черт возьми, могли они скрываться?

Фигур оказалось по меньшей мере три, их вооружение устрашало. Чего стоил один только ручной пулемет, который Жене видел, выезжая усмирять разборки между гангстерскими группировками. Видел, но сам никогда не стрелял из него: в отличие от большинства копов он не был помешан на оружии.

Неожиданно Стерджис пропал из поля зрения. Жене почувствовал, как чьи-то невидимые руки потащили и его в сторону.

Идиотское положение. Похоже, умереть придется вовсе не от скучного диабета.

Дурак, старый маразматик. Никогда нельзя недооценивать противника, а коп типа Бейкера — противник серьезный. Но ведь и сам Жене со Стерджисом тоже профессионалы, как же могли они так уделаться…

Руки толкали его вниз по склону.

— Шш-ш-ш, — выдохнул кто-то у него над ухом, и Жене опять увидел скорбное лицо Луанны.

О, милый.

Да, я свалял дурака, дорогая. Скоро мы увидимся.

Глава 54

Веки, казалось, царапали глаза так, будто были из жести. Металлический привкус во рту. Дышать удавалось с трудом, каждый вдох рвал легкие, а головная боль погрузила меня в желто-черно-красное месиво.

Отвратительное ощущение, но, слава Богу, я в сознании. Попытался открыть глаза, но усилие показалось мне чрезмерным. Я мог слышать, распознавать вкус — металлический, чувствовать, думать. Вот меня поднимают, сжимая кисти рук и лодыжки. Значит, их как минимум двое… Тряска…

Ступени — лестница в спальню.

Меня кладут на что-то мягкое. Ноздри ловят запах духов.

Ее духи. Ее постель.

Наваливается тяжесть — на кисти, колени, живот. Чудовищная теплая тяжесть, как будто на меня улегся гигантский пес.

Руки и ноги в каких-то захватах; двигаться я теперь не в состоянии.

Неимоверно жжет затылок, ощущение такое, что в череп пробралась неведомая личинка и пожирает мой мозг… Боль в правом локте.

Холодный укус — в руку ввели иглу шприца.

Я вторично попытался открыть глаза: мелькнул серебряный луч света, и наступила полная тьма.

Все будет хорошо, ведь Майло и Даниэл знают. Даниэл слышит каждый звук. И тут же я вспомнил, что звуков-то никаких и не было, кроме вырвавшегося у меня при виде Зины приветствия.

Может, они пришли к выводу, что без лишних слов мы с Зиной упали в объятия друг друга и тут же занялись любовью?

Или что-то случилось с аппаратурой, и они вообще ничего не слышат? Такое случается. Космические челноки на землю падают.

Может, ждут от меня какого-нибудь сигнала?

Я не могу пошевелить губами.

Успокойся, отдохни и соберись с силами.

По плану мне нужно было отдернуть штору в гостиной. Не встревожит ли их тот факт, что я не сделал этого?

Где они сейчас?

Я должен произнести хоть слово — для микрофона.

Очередной вдох отозвался такой болью, что я потерял сознание.

* * *

Понятия не имею, сколько я провалялся без чувств. Яркий свет режет глаза.

Кроме потолка спальни, я мало что вижу.

Ослепительно белый потолок.

Круглая дешевая люстра из пластика, с конусообразной медной чашечкой в центре, похожая на большую женскую грудь. У Зины груди были такие маленькие…

Приподняв затылок, я попытался рассмотреть, что мешало мне двигаться. Кожаные ремни. Широкие коричневые ремни, такими пользуются в больницах; проходя практику, я не раз задавал себе вопрос, какие чувства испытывает затянутый ими человек…

Цветные пятнышки где-то слева. Мышцы шеи напряглись до боли — впустую.

Боль пронизывала меня вдоль всего позвоночника, будто в него всадили гвоздь.

Скажи же хоть что-нибудь микрофону.

Но язык болтался во рту мягкой безвольной тряпкой.

Я еще раз попробовал вывернуть голову, рассмотреть находящиеся слева пятна.

Глаза. Белые глаза с огромными черными зрачками.

Мертвые глаза. Из пластика.

Коллекция. Вдоль левой стены шел застекленный стеллаж.

Плюшевые медвежата, забавная панда со склоненной набок головой, персонажи диснеевских мультфильмов, кит-убийца — сувенир из океанариума.

Коллекция Зины… Ее удивленный взгляд. А я-то в распахнутых ее глазах увидел страсть…

Проволока вокруг шеи. Проступившая кровь. Еще одно небольшое усилие, и она была бы обезглавлена.

Я шевельнулся; ремни больно впились в тело, однако дышать стало легче.

— «Хорошо», — хотел сказать я, но из горла едва слышно вырвалось только «хрш-ш».

Услышал ли микрофон?

Нужно расслабиться. Закрыть глаза. Восстановить дыхание. Накопить силы для того, чтобы выговорить.

Я был почти готов произнести новое слово, когда падавший из лампы свет заслонило чье-то лицо.

На левое веко легли пальцы, приподняли его и отпустили. Щекочущее прикосновение к кончику носа. Лицо склонено так близко, что я не могу сфокусировать взгляд.

Вот оно отдаляется.

Грязно-пшеничная бородка веником прошлась по моей щеке.

От обильно пересыпанных перхотью волос несло запахом несвежей пищи, раскрытый рот обдал горячим и кислым дыханием. В складке кожи у носа я увидел созревший красный прыщ.

Человек выпрямился. Сегодня на Уилсоне Тенни опять была майка, только зеленая и с надписью «Illinois Arts Festival».

— Он пришел в себя.

— Быстро очухался, — послышался еще один голос.

— Хорошая форма, — отозвался Тенни. — Вот что значит вести добродетельную жизнь.

Лицо его сдвинулось куда-то вправо и пропало. Зато появилось новое: свежевыбритое, с гладкой загорелой кожей.

Скрестив на груди руки и поблескивая стеклами очков, на меня с интересом смотрел Уэс Бейкер. Из-под закатанных рукавов отлично выглаженной кремовой рубашки виднелись крепкие бронзовые мускулы. Взгляду была доступна только верхняя часть его тела.

В правой руке он держал наполненный прозрачной жидкостью небольшой шприц для подкожных инъекций.

— Хлорид калия? — произнес я для микрофона, но опять неудачно.

— Речь вернется через несколько минут, — сообщил Бейкер. — Дайте вашей центральной нервной системе время адаптироваться к новым условиям.

Откуда-то послышался грубый и хриплый смех. Тенни.

— Хлорид калия. — Мне показалось, что на этот раз вышло куда лучше.

— Не желаете расслабиться? Вы явно из породы упрямцев. К тому же, судя по тому, что я успел разузнать, у вас блестящий ум. Какой позор, что нам не представился случай обсудить вопросы мироздания.

Можно хоть сейчас, не только подумал, но и попытался сказать я, однако вылетевшие изо рта звуки были все еще нечленораздельными. Где же Майло с Даниэлом?

Записывают разговор на пленку в качестве доказательства? Но… эти двое меня уже не отпустят, они готовы…

— Видишь, как умиротворенно он выгладит, Уилли? Мы создали новый шедевр.

Тенни приблизился. Лицо его было злым, зато Бейкер улыбался.

— Над Зиной… — с трудом, но все же наконец внятно проговорил я, — поработала рука мастера. Почти совершенство. Гойя…

— Приятно общаться со знатоком.

— Придали позу… как Айрит, как Латвинии и…

— Вся ее жизнь была позой, — бросил Тенни.

— Удушение… без нежности?

Тенни хмуро взглянул на Бейкера.

— Зачем было убивать и ее? — Хвала Создателю, язык во рту сократился до нормального размера.

— А почему бы нет? — Бейкер склонился ко мне и задумчиво почесал щеку.

— Она же была… вашим сторонником.

Бейкер строго поднял вверх указательный палец. По-профессорски. Я вспомнил, как Майло рассказывал о его любви читать лекции. Пусть говорит, пусть все будет на пленке.

— Она была вместилищем. Кондомом с каркасом.

Тенни захохотал, вытирая пальцем уголки глаз.

— Зина, — проговорил он, — ушла от нас полной до краев. — Правая рука его легла на молнию брюк.

Бейкер стоял с лицом уставшего, но терпеливого родителя.

— Это ужасно, Уилли. — Он мягко улыбнулся. — Может быть, мои слова больно ударят по вашему самолюбию, но в сексе она была неразборчива, как курица. Обыкновенная деревенская курица. — Голова повернулась к Тенни. — Помнишь ее девиз?

— Ку-ка-ре-ку! — пропел тот. — Петушок сойдет любой!

— Наживка, — сказал я. — Для Понсико, меня, для… других?

— Наживка, — согласился Бейкер. — Вам приходилось ловить рыбу на мушку?

— Нет.

— Восхитительное занятие. Свежий воздух, прозрачная вода, насаживаешь мушку на крючок… К сожалению, даже лучших из них после нескольких поклевок приходится заменять.

— Малькольм Понсико — он что, потерял энтузи…

— Ему не хватило убежденности, — вмешался Тенни. — Оказался безвольным пескарем, если хотите. Мы очень скоро поняли, откуда тянет гнилой рыбой.

— Уилли, — с упреком в голосе обратился к нему Бейкер, — доктор Алекс может подтвердить, что избыточное и неуместное употребление в речи каламбуров является одним из симптомов душевного расстройства. Не так ли, доктор?

— Так. — Слово выговорилось без всяких затруднений и прозвучало музыкой, по крайней мере, в моих ушах. В голове понемногу прояснялось.

— Вам стало лучше? — Каким-то образом Бейкер уловил это.

Он взмахнул рукой, державшей шприц. Я услышал, как что-то звякнуло, похоже, на время его отложили в сторону. Перетянутые ремнями конечности теряли чувствительность, тело растворялось. Или это сказывалось действие наркотика?

— Расстройства на какой почве? — спросил Тенни. — Депрессия? Мания?

— Мания. И гипомания.

— Гм-м-м. Мне не хочется быть гипо-черт-знает-кем. — Он пощипывал бороду. — Вот, оказывается, почему я такой раздражительный, — продолжал Тенни. — И не могу терпеть рыбу — ни пескарей, ни упрямых бычков.

— Какой тонкий юмор, — сказал я.

Он побагровел. Перед глазами у меня встал Рэймонд Ортис, в страхе жмущийся к стене туалетной кабинки.

— Я не стал бы его злить, — с отеческой заботой произнес Бейкер. — Уилли легко выходит из себя.

— Чем разозлил его Ортис?

Тенни оскалил желтые зубы.

— Как ответить на этот вопрос, Уилли? — повернулся ко мне спиной Бейкер.

— А зачем отвечать? У меня нет никакой потребности изливать душу, нет нужды успокаивать свою гипотетически мятущуюся совесть признаниями в том, что я сделал с тем безмозглым моллюском. Весы справедливости уравновесились. Обойдемся без перлов мудрости. Промолчу. Хотя… — Тенни брызнул слюной, его рука легла мне на шею. — Уж если вы так настаиваете. Маленький жирный дегенерат гадил в мою жизнь. Как? Он пакостил на стенки туалета, не мог попасть в очко. Каждый раз, когда заходил, неизбежно. После него там все было в дерьме. Это вам понятно?

Он навис надо мной, пальцы начали сжиматься, и через собственный хрип я услышал, как Бейкер произнес:

— Уилли.

В глазах потемнело. Что-то было не так, столь далеко Майло заходить бы не стал.

Хватка вокруг горла ослабла.

— Этот генетический слизняк не умел даже пользоваться туалетной бумагой. Сверхпродуктивная тварь, тонны дерьма. Должно быть, копил его неделями, чтобы прийти в парк и выложиться до конца. Точно так же, впрочем, как и его недоделанные приятели. Изо дня в день, изо дня в день. — Тенни повернулся к Бейкеру. — Отличная метафора для описания того, что у нас не в порядке с обществом, а, сержант? Они гадят на нас, а мы за ними подтираем. Мы платим им за это, а потом подтираем!

— Значит, вы убили его в туалете?

— Где же еще?

— А кроссовки?

— Подумай! Только подумай, что он делал с моими!

Я попытался пожать плечами — насколько позволяли ремни. Что в данной ситуации можно предпринять самому?

— Мне надоело ступать в дерьмо! — Слюна летела во все стороны. — За это мне не платили!

Руки Тенни вновь потянулись к моей шее, как вдруг он неожиданно развернулся и направился к выходу. Хлопнула дверь.

Я остался наедине с Бейкером.

— Мне больно, — уже почти потеряв надежду быть услышанным там, произнес я. — Нельзя ли ослабить ремни?

Бейкер покачал головой; в руке его опять появился шприц.

— Хлорид калия? Как и в случае с Понсико.

Он не ответил.

— Кроссовки Рэймонда, — продолжал я. — Вы ничего не делаете наобум, всему есть конкретные причины. Убийство Айрит Кармели выглядело как сексуальное. Ее мать увидела в вас сексуального агрессора, значит, и месть, по-вашему, должна нести соответствующую окраску. Однако помимо этого вам было необходимо провести четкую грань между собой и каким-нибудь примитивным извращенцем. Вам и Нолану, который предпочитал самоутверждаться с маленькими девочками. — Бейкер повернулся ко мне спиной. — На чьем Айрит счету — Нолана? Или вашем совместном? По-моему, вы разделяли его вкус к молоденьким девчонкам. Темнокожим, типа Латвинии. А с нею вы справились сами, Тенни не помогал? Может, это был, кто-то другой, с кем я еще не имел чести познакомиться?

Он стоял не шелохнувшись.

— Нолану, так же, как и Понсико, не хватало силы воли. Но куда важнее то, что у него еще оставались какие-то зачатки совести и именно ее пытки он не выдержал. Вы отправили его к Леманну, однако это не помогло. Откуда у вас взялась уверенность, что Нолан будет держать язык за зубами?

Вопрос остался без ответа.

— Сестра. Вы сказали ему, что с ней сделаете, попробуй он отыграться на ком-то, кроме самого себя. Если же Нолану в очередной раз изменила бы воля и он не сунул в рот дуло собственного револьвера, то вы, видимо, позаботились бы о нем лично?

Бейкер повел плечом.

— То, что произошло с Ноланом, можно назвать случаем эвтаназии. Парень страдал от неизлечимой болезни.

— Какой же?

— Жесточайших угрызений совести. — Послышался смех. — Однако теперь нам так или иначе придется заняться и сестрой, вы ведь почти наверняка достаточно ее просветили.

— Этого не было.

— Кто еще, кроме Стерджиса, знает?

— Никто.

— Хорошо. Но с этим мы еще успеем разобраться… Я всегда очень любил Северную Каролину, страну коневодов, даже прожил там несколько лет, разводя породистых скакунов.

— Почему-то меня это нисколько не удивляет.

Бейкер обернулся ко мне с улыбкой.

— Лошади — животные необычайно сильные. Удар копытом — и смерть.

— Очередное убийство — повод для нового веселья.

— В этом вы правы.

— Следовательно, идеология, я имею в виду евгенику, не имеет с этим ничего общего.

Он спокойно, с достоинством покачал головой.

— Отбросьте прочь шелуху мотивов и мотиваций, Алекс, и у вас останется горькая, печальная правда: в подавляющем большинстве случаев мы поступаем определенным образом лишь потому, что можем так поступить.

— Вы убивали людей, чтобы доказать себе, будто можете…

— Нет, не с целью доказать. Просто потому, что могу. По той же причине вы ковыряете в носу, когда думаете, что на вас никто не смотрит. — Он приложил к моим губам указательный палец: помолчи. — Какое количество муравьев раздавили вы своим башмаком на протяжении жизни? Миллионы? Десятки миллионов? А сколько времени вас мучили раскаяния по поводу этого геноцида?

— Муравьи и люди…

— И те и другие — живая материя. Все было очень просто до тех пор, пока мы не поставили обезьян на одну доску с собой и не усложнили собственную жизнь множеством предрассудков. Если из уравнения выбросить понятие Бога, то оно сведется к изысканной в своей примитивности формуле: всё сущее — материя, а она не вечна. — Бейкер поправил очки. — Этим я вовсе не хочу сказать, что для меня не существует некоторых исключений. Они есть у каждого, некие критерии. Скажем, вам плевать на муравьев, но, возможно, вы пощадили бы змею. А другой бы на вашем месте — нет. Третьи подвели бы черту под позвоночными, четвертые остановились бы на млекопитающих, покрытых мехом. Критериев хватает: для кого-то это внешняя привлекательность, для кого-то — наличие разума или вера в бессмертие души.

На лице его появилось задумчиво-мечтательное выражение.

— Постичь это невозможно, если у вас нет возможности разъезжать по миру и знакомиться с иным образом мышления. В Бангкоке — прекрасном, отвратительном и пугающем городе — я познакомился с мужчиной, поваром, виртуозно владевшим китайским кухонным тесаком с широким лезвием. Работал он в роскошном отеле, кормил на банкетах туристов и политиков, но до этого держал собственный ресторанчик в портовом районе, куда не ходят ни те ни другие. Коньком этого джентльмена была резка продуктов: ломтиками, дольками, соломкой, кубиками. Нож мелькал в его руках с умопомрачительной быстротой. Нам довелось несколько раз покурить вместе опиум, и постепенно я завоевал его доверие. Он рассказал, что начал учиться своему искусству еще ребенком, переходя от острых ножей к бритвенно-острым. На протяжении тридцати лет ему приходилось кромсать абсолютно все: моллюсков, кузнечиков, креветок, лягушек, змей, телятину, ягнят, бабуинов и шимпанзе.

Улыбка.

— Вы поняли меня, не так ли? Под ножом все ведут себя одинаково — разваливаются на части.

— Тогда какой смысл в выборе объекта? Если речь идет об игре, почему бы не наносить удары наугад?

— Чтобы перестроиться, необходимо время.

— Войску требуется ясно видимая цель.

— Войску? — повторил он озадаченно.

— Вы эту цель и указали: низкоорганизованная материя. Муравьи.

— Я никому ничего не указывал. По отношению к слуху глухота означает очевидную неполноценность, задержка умственного развития оскорбительна для нормального интеллекта, а неспособность вытереть собственную задницу отстоит слишком далеко от занятий философией. Поддержание чистоты в доме является изначальной, внутренне присущей потребностью личности.

— Новая утопия, — я старался говорить как можно спокойнее и отчетливее. Слушал ли меня кто-нибудь? — Выживает сильнейший.

Бейкер покачал головой. Словно инструктор из школы бойскаутов, в пятидесятый раз объясняющий туповатому мальчишке, как вяжется сложный узел.

— Избавьте меня от напыщенной сентиментальности. Без сильнейшего никакое выживание вообще невозможно. Умственно отсталые не изобретают лекарства от болезней, а астматики не сидят за штурвалом реактивного самолета. С ростом количества неполноценных мы начинаем не жить, а терпеть. Вот почему Уилли не выдержал в туалете.

Он снял очки и протер их платком. В доме стояла полная тишина.

— Забавный коктейль, — сказал я. — Поп-философия и садистские радости.

— Что плохого в радостях? Где, как не в них, смысл нашего существования на этой планете?

В очередной раз Бейкер поднял руку со шприцем. Помощи ждать неоткуда, нужно попробовать хотя бы потянуть время. Время — единственное, чем я располагаю.

— Мелвин Майерс, слепой парень, который пытался жить нормальной жизнью, — в чем заключалась его вина? В том, что он разузнал нечто о Леманне? О присвоении им чужих денег и перекачке их в «Новую утопию»?

Широкая улыбка.

— Ирония судьбы. Деньги, предназначенные ущербным, в конце концов оказались использованными на более разумные цели. Нет, Майерс и школа — сплошная патетика.

— Майерс был интеллигентен.

— Опять патетика.

— Ущербная материя?

— Испорченное мясо тоже можно порезать и полить соусом, но к употреблению оно все равно не годится. Слепой не поведет за собой слепых. Им нужен поводырь, как пастух бестолковым баранам.

Он направил шприц вверх; брызнула струйка. Из туалета раздался звук спущенной воды, послышались шаги. Голос Тенни произнес:

— Нет уж, хватит с меня мексиканцев.

Указательным пальцем Бейкер постучал по стеклянному цилиндрику. Спасения нет.

Даниэл, Майло — как же вы смогли бросить меня?

— Уж не надеетесь ли вы на… — Тело мое начала сотрясать дрожь.

— Надежда не имеет к этому никакого отношения, — ответил Бейкер. — То, что вам известно, относится к области предположений, но не фактов. Нет свидетельств. Стерджис тоже остается ни с чем. Всякая игра когда-то должна закончиться. А сейчас мы проверим, насколько истинна ваша вера. Есть ли жизнь после смерти? Очень скоро вы узнаете это. Или, — он улыбнулся, — не узнаете.

— DVLL — вы решили выступить в роли новых дьяволов?

Шприц блеснул в свете лампы.

Подбородок Бейкера напрягся.

— Вы знаете иностранные языки? — раздраженно спросил он.

— Испанский. Изучал немного латынь в колледже.

— Я говорю на одиннадцати.

— Вы же столько путешествовали.

— Путешествия обогащают жизнь.

— Какой же это язык — DVLL?

— Немецкий. Когда речь заходит о принципах, варварские наречия не годятся. Нужна четкость, без всякой галльской манерности.

Замечание Зины о французском. Цитировала своего наставника.

Игла начала опускаться.

— Так что же это значит?

Бейкер молчал, лицо его стало мрачным, почти печальным.

Даниэл, Майло… и дружба имеет пределы… еще одна иллюзия…

— Хлорид калия? — сделал я третью попытку. — Добровольный палач. В тюрьме хотя бы предлагают транквилизатор.

— В тюрьме предлагают и последний обед, и молитву, и повязку на глаза, — проговорил вошедший Тенни. — Система насквозь лицемерна и хочет сыграть в гуманность. — Он громко засмеялся. — Система даже находит время на то, чтобы протереть место инъекции спиртом. Предохраняя смертника от чего? Система — дерьмо.

— Не беспокойтесь. Разрыв сердца не заставит себя долго ждать, — утешил меня Бейкер.

— Прах возвращается к праху. Круговорот материи.

— Разумно. Очень жаль, что мы так и не смогли провести побольше времени в беседе.

— Приговор приведен в исполнение. — Я с трудом подавлял рвущийся наружу крик, раковой опухолью теснивший мне грудь. — В чем же моя вина?

— Ох, Алекс, — Бейкер вздохнул, — вы разочаровали меня. Вы так и не поняли.

— Не понял чего?

Он печально покачал головой.

— Нет никакой вины, есть только ошибки.

— Тогда почему же вы стали полицейским?

Игла опустилась еще ниже.

— Потому что эта работа предоставляет массу возможностей.

— Ощутить свою власть.

— Нет, власть я оставляю политикам. Защита закона дает широкий выбор. Выбор возможностей. Порядок и хаос, преступление и наказание. Правилами можно играть, как шулер играет в карты.

— Когда придержать, когда передернуть. — Тяни, растягивай каждую секунду, не смотри на иглу. Робин… — Кого арестовать, кого оставить на воле.

— Совершенно верно. Еще одно развлечение.

— Кому позволить жить, кому… Вы многих убили?

— Я давно забросил счет — он не имеет значения. В этом-то и суть, Алекс: материя ничего не значит.

— Какой же смысл убивать меня?

— Потому что я так хочу.

— Потому что вы можете.

Бейкер сделал шаг.

— Из них не ушел ни один… И ничего не изменилось, никаких последствий. Это помогло мне раскрыть глаза на то, что следовало понять много раньше: смысл — в новизне ощущения. Личность стремится проводить досуг наименее обременительным и скучным для себя способом. Мне, например, нравится наводить порядок в доме.

— Выметая из него грязь.

Он не ответил.

— Элита с мусорным совком в руке.

— Никакой элиты не существует. Есть просто люди с меньшим количеством недостатков. Мы вместе с Уилли тоже закончим свой век тем, что будем кормить червей, как и все остальные.

— Только наши черви будут умнее, — вставил Тенни и подмигнул мне. — До встречи за шахматами в аду. Прихватите с собой доску.

— Новизна ощущений, — бросил я Бейкеру.

Он вновь отложил в сторону шприц и расстегнул рубашку, обнажив загорелую, без единого волоска грудь с чудовищными следами шрамов.

Их было множество, нитевидных и в палец шириной, разбросанных как попало.

С гордостью продемонстрировав мне старые раны, Бейкер застегнулся.

— Я долгое время считал себя куском чистого холста, на котором всякий может малевать что угодно. Но в конце концов это приелось. Будьте добры, не нужно разговоров о жалости.

— Скажите хотя бы, что значит DVLL.

— А, это, — рассеянно произнес он. — Всего лишь цитата из герра Шикльгрубера. Исключительная посредственность, баловался пошлыми акварельками, но отдельные фразы, надо признать, ему удались.

— «Майн кампф»?

Бейкер подошел почти вплотную, обдав меня своим свежим дыханием и запахом чисто вымытой кожи. Как же он выносил присутствие Тенни?

— Die vemichtung lebensunwerten Leben, — произнес он. — Жизнь, недостойная жизни. Боюсь, что это относится и к вам.

Приблизился Тенни и, прижав мою правую руку к постели, вывернул ее локтевой впадиной вверх. Да, Майло, подонок оказывается прав: в самом конце все теряет смысл, все превращается в ложь.

Пальцы похлопывали по коже, заставляя набухнуть вену.

Бейкер поднял шприц.

— Скорейшего вам разрыва сердца.

Робин, мама… Найди силы уйти достойно, не кричи, сдержись…

Я приготовился к боли, по барабанным перепонкам ударил последний сигнал тревоги.

Ничего.

Бейкер встревоженно выпрямился.

Звон в ушах не прекращался.

Дверной звонок.

— Черт, — прошипел Тенни.

— Пойди посмотри, кто там, Уилли, и будь осторожен.

Негромко звякнуло стекло. Шприц пропал; сжав вместо него черный автомат с коротким стволом и вытянутым в форме банана магазином, Бейкер обвел глазами комнату.

Электрический перезвон оборвался. В дверь трижды постучали, и вновь раздался звонок. Я услышал, как Тенни торопливо поднимается по лестнице.

Голоса.

Грубый — Тенни, и другой — высокий, пронзительный.

Женщина? Ее голос, его, опять ее.

— Нет, — донеслось до меня, — вам дали неверный…

Подняв оружие, Бейкер направился к двери.

Женщина раздраженно произнесла какую-то фразу.

— Говорю вам, это… — Тенни тоже начал выходить из себя.

Послышался негромкий глуховатый перестук, который мог означать только одно. Топот бегущих ног. Бейкер положил палец на спусковой крючок.

Подобно раскату грома за спиной его лопнуло оконное стекло, шторы разлетелись, и с грохотом стрельбы в спальню ввалились люди.

Теперь сухой перестук оглушал.

Увидеть нежданных гостей Бейкер не успел. Рубашка на его груди из кремовой мгновенно стала багровой, а затылок превратился в красно-коричневое месиво.

Падая, он повернулся — с подбородка стекала густая серо-желтая масса; лицо оплывало, черты растворялись на глазах. Растаявшая восковая фигура.

Новая серия выстрелов взорвала его грудь, к стене мокрыми шлепками прилипли ошметки плоти.

Один из стрелявших, молодой черноволосый парень с ястребиным носом, бросился ко мне. Охранник, которого я видел в консульстве, или просто внешнее сходство? Позади него высилась крупная фигура чернокожего седоволосого мужчины в темно-синем джемпере, уже в возрасте, лет под шестьдесят. Окинув взглядом тело Бейкера, мужчина посмотрел на меня.

Парень принялся возиться с ремнями, но чья-то рука остановила его.

Рука Майло — взъерошенного, задыхающегося, мокрого от пота.

— Сэр! — Молодой человек удивленно поднял голову.

— Ступай! Со своими делами я справлюсь сам.

Поколебавшись пару секунд, парень вышел. Майло освободил меня от пут.

— Ox, Алекс, ну и залет. Долбаный идиотский залет. Я так… Дружище, да мы чуть не потеряли тебя! Вот это поворот! Чтобы я, черт возьми, еще хоть раз… Никогда!

— Ты же всегда любил драму, приятель.

— Заткнись. Заткнись и отдохни. Я локти готов себе кусать. Больше ты меня не уговоришь…

— Заткнись сам.

Майло поднял меня с постели.

* * *

Он пронес меня мимо распростертого в луже малинового сиропа тела Бейкера через заляпанную сгустками крови и мозга спальню и ступил на лестницу.

— А теперь прочь отсюда.

Слыша его тяжелое прерывистое дыхание, я решил, что одолею подъем сам, однако Майло и слышать не захотел об этом.

— Не дури.

— Я в полном порядке, опусти меня.

— Так и быть, только осторожнее, не вляпайся в эту кучу дерьма.

На верхней ступеньке лестницы лежал скорченный труп Тенни. Перешагнув через него, я увидел приземистую, крепко сбитую женщину. Румяные щеки и нос картошкой.

Ирина Буджишин, владелица «Гермеса», школы иностранных языков. Рука без всякого жеманства сжимает небольшой пистолет.

— В доме никого больше нет, — с заметным русским акцентом проговорила она. — Выбирайтесь отсюда, наши люди наведут чистоту.

Из-за ее спины вышел одетый в черное мужчина с усами и бородкой клинышком. Ему явно до тридцати, но макушка уже по-предательски блестит. Надсадное, как, впрочем, и у каждого здесь, дыхание.

— Транспорт на месте, — звучным густым голосом сказал он, не заметив, будто мы и не встречались, моего присутствия.

Хозяин дома, где жила Ирина. Как он тогда представился — Лорел? Фил Лорел.

Одни актеры.

Глава 60

Мы забрались в принадлежавший Рику «порше».

— Ты в норме? — спросил Майло.

— В полной. — Я старался не трястись от градом катившегося по телу ледяного пота.

Круто развернувшись, Майло погнал машину вниз.

— Да, Алекс, ну и…

Но я не дал ему договорить.

— Забудь об этом.

— Ну конечно — забудь! В такую лужу я еще ни разу не садился. Вот уж чего не смогу сделать — так это забыть. Как можно было оказаться настолько тупым?

— Что произошло?

— Попал в засаду, только и всего. Срочное совещание у заместителя шефа. Шарави тоже сцапали, и тоже его собственные люди. До тех пор, пока ситуация не прояснилась, я ведь думал, что это он все подстроил. Ты заметил чернокожего старика?

— Брукер? Отставной капитан, который предоставил ему кроссовки и дело Рэймонда Ортиса?

— Шарави умудрился позвонить ему из сортира консульства… На поверку оказался порядочным парнем.

— Считаешь, его начальство этого так не оставит?

Спустившись с холма, Майло резко свернул и прибавил скорости.

— Начальству не по нраву, когда подчиненные начинают брыкаться… Едем ко мне, Брукер должен ждать нас там. Всем нужно привести себя в порядок.

— Как ты вырвался?

— Симулировал сердечный припадок, напугав им до смерти какого-то лакея из Управления, которого прислали за мной с машиной. Он нажал на газ и рванул в «Сидарс» за помощью, а я потихоньку вылез из кабины, пробрался в реанимацию, отыскал там Рика и выпросил у него «порше».

Дыхание у Майло так и не восстановилось окончательно, лицо сохраняло землисто-серый оттенок.

— Впору тягаться с Лоуренсом Оливье, — бросил я.

— Да, я уже подумываю о смене работы. Подамся в официанты.

— А пока просто расслабься. Только настоящего инфаркта и не хватает.

— Не беспокойся, тебе не придется иметь дело с моим трупом. Вымотался так, что нет сил даже подохнуть. Самое поганое, Алекс, заключается в том, что, не подумав об Управлении, я сам свалял дурака. И какого! Идиоту было ясно, что Кармели слышит каждое наше слово. Я же знал: черта с два он является замом по связям. Организатором — да. Организатор из него отличный.

Майло выругался.

— Я помню, ты говорил что-то такое в самом начале. Если бы речь шла о терроризме, израильтяне обошлись бы собственными силами.

— Значит, я оказался пророком. Но мне постоянно казалось, будто первую скрипку играет Шарави, поэтому нужно держать его в стороне. На деле он был тем же, что и я — всего лишь приманкой… Все обернулось таким дерьмом! Уйду я с этой долбаной работы. Подыщу занятие поспокойнее — как-никак я филолог, буду учить английскому, в начальной школе, и не в Лос-Анджелесе, где десятилетний сопляк выстрелит в тебя не моргнув глазом, а в тихой глубинке. Там дети еще не потеряли наивность и…

— Что конкретно случилось? — перебил его я.

— Что случилось? Хлынул поток дерьма, вот что случилось. Из ведра. Из бочки. С неба — мировой запас дерьма. Мы с Брукером затеяли на холме игру в шпионов, а эта троица выбрала момент и навалилась на нас. Двое парней и их русская подружка. Мы понять ничего не успели, как уже оказались в наручниках. В конце концов смогли убедить их в том, что перед ними не враги. Они освободили нас и приказали убираться, заявив, будто это их операция. Мы отказались наотрез — не могли доверить им твою безопасность. Пообещали все испортить, если нас не возьмут в долю. Конечно, это был блеф, я же понимал, что, продолжай они настаивать, нам пришлось бы просто разделиться. Мне требовалось, чтобы за тобой хоть кто-то присматривал — я не мог оставить тебя одного.

Майло часто заморгал — соринка попала? Протирая кулаком глаза, откашлялся.

— Мы добились своего, но при условии: сигнал к атаке подают они. Сделала это дама — Ирина, Светлана — настоящего ее имени я не знаю. Она согласилась с нашим участием в обмен на обещание не «создавать проблем». Брукер, я и черноволосый охранник должны были отправиться на задний двор, а женщина вместе с другим парнем, своим чертовым домовладельцем, оставались действовать у входной двери. Черноволосый принес с собой микрофон, такой же, как у Шарави, только он что-то барахлил, и к тому моменту, когда его отладили, Бейкер уже готовился… Прости, Алекс, но, услышав твои слова о хлориде калия, я… В общем, я заявил парню, что мы идем прямо сейчас. Он начал ныть про сигнал, я велел ему заткнуться, тогда он сам подает по сотовому телефону сигнал ей, она отвечает, что будет готова через секунду, я вскакиваю, чтобы рвануть к окну, черноволосый держит меня, мне хочется достать пистолет, но тут эта Светлана вместе с домовладельцем звонят в дверь, выходит Тенни, мы слышим выстрелы и бросаемся в спальню — на Бейкера. Жаль, что его так изрешетили. Какая досада, Алекс.

Вцепившись обеими руками в руль, Майло повернулся ко мне.

— А вот они нисколько не огорчились. Все кончилось так, как и было спланировано — не нами. Аресты в повестке дня не значились.

Глава 61

Кроме сочиненной репортерами заметки о гибели Уилсона Тенни, никаких сообщений газеты не поместили.

Бюллетень ассоциации защиты полицейских кратко известил своих читателей о том, что в результате сердечного приступа скоропостижно скончался сержант Уэсли Бейкер.

В одном он оказался прав: значимых вещей на свете не так уж много.

Даниэла я больше не видел.

— Кармели тоже пропал, — сказал Майло, в пятый раз на протяжении недели явившийся ко мне домой. — Вместе с женой и сыном. Нет и яхты Бейкера — я отправился к причалам, там сообщили, что Бейкер продал ее «какому-то парню с акцентом», который привык держать лодку в Ньюпорте.

Из моих карманов исчезли все документы на имя Эндрю Десмонда. Одежду я отдал в ближайшее отделение благотворительного общества.

— Как у тебя отношения с Управлением?

— Там все еще пытаются убедить меня в своей любви.

Майло сидел на кухонном столе и с восхитительной прожорливостью шумно уничтожал огромный кусок солонины.

Отдельные вещи все-таки что-то да значат.

— Где, по-твоему, сейчас может быть Даниэл? — спросил я.

— Не знаю. Хочется думать, что начальство не затаило против него зла… Я пытался разыскать Брукера, но он отбыл в неизвестном направлении. Даниэл — отличный солдат, Алекс. До самого последнего момента он делал именно то, что от него требовали.

— Искал цель.

— Как охотничья собака, как я. И когда нашел ее, сделал стойку. Нас с ним использовали для того, чтобы выследить и загнать зверя, а потом спустили волкодавов.

— Отомстили. Кармели слышал все, в том числе и объяснения Бейкера относительно того, почему в числе жертв оказалась Айрит. Теперь он знает, что причина вовсе не в случайной вспышке агрессивности какого-то психопата. Интересно, как он это воспринял?

— Трудно сказать. Но жене наверняка ничего не сказал.

Я улыбнулся.

— Что смешного?

— Уж больно у тебя напыщенный вид.

Он похлопал себя по груди и закатил глаза.

— Артист. Что же не похвастаешься своим повышением? И с чего вдруг?

— Дали детектива третьего ранга и выперли из Вест-сайда. Предлагают собственный кабинет в одном из дежурных пунктов, которые организуются сейчас в каждом районе города, С отдельным входом. Должность называется «следователь по особо важным делам», в чьи обязанности входят также консультации по наиболее сложным вопросам в масштабах всего города. Уверяют в том, что мне больше не придется самому ползать с лупой по месту преступления, сулят полную поддержку Управления.

— Звучит неплохо.

— Я не обманываюсь, Алекс. — Майло потер щеку. — Они хотят избавиться от меня, чтобы духу моего в стенах Управления, да и на любом участке, не было. Для этого у них есть два пути: либо подсадить меня куда-нибудь наверх и в сторону, либо создать такие условия работы, чтобы я ушел сам. Если окажется, что выбран второй вариант, — плевать я на них хотел, переживу. Пока же мне прибавили оклад и в течение года обещают лейтенанта.

— Тоже годится. А теперь объясни причины.

— Официальная заключается в том, что они якобы давно намеревались это сделать, вот по какому поводу собирал детективов заместитель шефа. У меня, видите ли, самый высокий процент раскрываемости, да и в высших сферах кто-то замолвил за меня слово.

— Кармели. Видимо, рассчитывал таким образом отвлечь тебя и развязать руки своим людям.

— Кармели и Управление. Там горят желанием задвинуть меня куда-нибудь. Ведь Кармели рассказал им о Бейкере и «Новой утопии» абсолютно все, включая и собственный план действий, а они даже не попытались остановить его.

— Совпадение интересов, Майло. Управлению меньше всего на свете хочется быть замешанным в скандале из-за своего сотрудника — психопата и убийцы.

— Честь мундира, Алекс. Я тоже не могу сказать, что был бы рад увидеть Бейкера в суде.

— Бог с ним. Хорошо, что семьи хоть немного утешатся рассказом газетчиков о Тенни, погибшем в перестрелке с полицией, которая вышла на него в связи с убийством Рэймонда Ортиса и Латвинии. К сожалению, тело мальчика, видимо, никогда не найдут.

— Родителям сказали, будто Тенни перед смертью признался, что сжег труп.

— Довольно правдоподобно.

Насупив брови, Майло достал из кармана пару листков и положил их на стол.

Две аккуратные вырезки.

Сегодняшняя газета. Вернее, две газеты, утренний выпуск: «Лос-Анджелес таймс» и «Нью-Йорк таймс».

Местная заметка, помещенная в правом нижнем углу на двенадцатой странице, чуть больше:

СМЕРТЬ В ОГНЕ

Санта-Моника

Специалисты, ведущие расследование причин вспыхнувшего ранним утром пожара, который унес жизнь известного психоаналитика, утверждают, что возгорание явилось результатом неисправности электропроводки.

56-летний Рун М. Леманн задохнулся дымом в собственной постели, когда языки пламени охватили и полностью уничтожили не только его стоявший в тихом районе Санта-Моники особняк, но и росшие вокруг деревья. Дома соседей не пострадали. Несмотря на то что особняк был оборудован пожарной сигнализацией, в самый ответственный момент она не сработала.

Мистер Леманн не имел семьи и являлся консультантом Управления полиции города Лос-Анджелеса, а также предоставлял свои услуги ряду других организаций, включая Центр профессионального обучения. Организация похорон откладывается до прибытия ближайших родственников.

Текст в «Нью-Йорк Таймс» был короче:

ДВОЕ ТОНУТ ВМЕСТЕ С ЛОДКОЙ

Прошедшей ночью в районе Лонг-Айленда при загадочных, по словам полиции, обстоятельствах затонула лодка с двумя пассажирами на борту.

Очевидно, Фэрли Санджер, сорока лет, и Хелла Крэйнпул, сорока девяти лет, решили совершить прогулку по волнам ночью. Они были уже довольно далеко от берега, когда их лодка через значительное, но незамеченное ранее отверстие в днище внезапно наполнилась водой и затонула.

«Мистер Санджер регулярно выходил на своей лодке, — сообщил нам его пожелавший остаться неизвестным сосед, — но он никогда не делал этого ночью».

Адвокат Санджер был партнером юридической фирмы…

— В один день, возможно, даже в один час, — прокомментировал я, возвращая вырезки Майло. — Горе беспечным!

— Правила устанавливали они сами, — заметил он.

Глава 62

Упрощенная версия, которую я преподнес Робин, хотя и потрясла ее, но сняла ощутимое нервное напряжение. Теперь, во всяком случае, она вновь могла спать по ночам.

Со мной дело обстояло несколько иначе, однако по прошествии пары недель моя жизнь тоже вошла в нормальное русло.

Понимая, что не забуду ни одной детали событий, я знал, что пора возвращаться к размеренным рабочим будням.

Консультации, прием детей, написание отчетов. Не забыть покормить рыбок и выгулять пса.

Временами я думал о Хелене, о том, что ей лучше было не знать… Иногда отсутствие информации — благо.

Думал я и о Даниэле. Как судьба поступила с ним?

Чем заполнить медленно текущие часы? Я занимался самыми обычными вещами — потому что мог ими заниматься.

Небольшой белый конверт, полученный с ежедневной корреспонденцией в солнечный четверг, разбил рутинную монотонность.

Ни марки, ни штемпеля, засунут в середину пачки счетов.

Что ж, и почтовики тоже бывают рассеянными.

С обратной стороны, на клапане — водяной знак.

Внутри — фотография, даже визитной карточки нет.

Даниэл в обществе привлекательной и стройной женщины примерно его же возраста. На нем белая рубашка, темные брюки и легкие туфли; женщина одета в свободно струящееся голубое платье, на ногах — изящные веревочные сандалии. Ростом чуть ниже Даниэла, вьющиеся белокурые волосы. Держатся за руки.

По бокам стоят трое детей.

Очаровательная девушка лет восемнадцати, удивительный контраст золотистых волос с темной кожей и оливково-зеленой военной формой.

Двое мальчишек — в спортивных майках и шортах, с ермолками на черных курчавых головках. Тот, что постарше, лукаво смеется в объектив, у младшего вид серьезный и строгий — вылитый Даниэл.

Родители и девушка улыбаются. У дочери отцовские черты лица и материнские волосы.

Семья стоит на фоне стены из огромных, грубо отесанных золотистых камней.

Больше ничего.

Печатными буквами на обратной стороне снимка адрес:

ИЗРАИЛЬ, ИЕРУСАЛИМ, УЛИЦА ПИНСКЕРА

И ниже подпись:

На следующий год в Иерусалиме? Здесь тебя всегда ждут.

Телефонный звонок.

— С вами хочет говорить мистер Брукер, доктор.

— Соединяйте.

— Доктор Делавэр? Меня зовут Жене Брукер, я…

— Капитан, мне известно, кто вы. Мы… встречались… накоротке.

— Разве? Пусть так. Я звоню, доктор, чтобы передать привет от нашего общего друга. Он послал вам весточку и хочет увериться в том, что вы ее получили.

— Я ее получил. Сию минуту. Безукоризненно точный расчет времени.

Молчание.

— Мне велели передать, что у него все отлично. Вас, может быть, это интересовало.

— Безусловно. Очень предусмотрительно с его стороны.

— Да. Он всегда был предусмотрительным.

Примечания

1

Перфекционист — личность, стремящаяся к безусловному совершенству своих действий и поступков.

2

Фелляция — занятие оральным сексом.

3

«Сумеречная зона» — Научно-фантастический телесериал компании Си-би-эс, 1985–1987 гг.

4

Небольшой остров к югу от Манхэттена, в 1892–1943 гг. главный центр по приему иммигрантов в США.

5

Вазорезекция — хирургическое удаление семявыводящего протока.

6

ACLU — Американский союз защиты гражданских свобод. Ставит своей целью защиту конституционных и гражданских свобод, в частности, посылает своих наблюдателей присутствовать при приведении в исполнение смертных приговоров с целью контроля за безусловным соответствием всех деталей процедуры требованиям закона.

7

Роковая женщина (фр.).

8

Японский театр, где все роли, в том числе и женские, исполняют мужчины.

9

Ицзин («Книга перемен») — канонический памятник философской мысли древнего Китая.

10

Способ действии (лат.).

11

Совершенно верно. (фр.).

12

«La Petite» — «Малышка» (фр.).

13

Green card — выдаваемый иностранцу вид на жительство в США с правом на работу.

14

Мой дом (фр.).

15

Бар мицва — праздник посвящения в мужчины. По достижении тринадцати лет мальчик впервые допускается в синагогу, где перед собравшимися должен наизусть прочитать отрывок из Торы.

16

Хумаш — Пятикнижие, Тора.

17

Джон Мильтон (1608–1674) — английский поэт. В поэмах «Потерянный рай» и «Возвращенный рай» в библейских образах аллегорически отразил право человека преступать освященную обществом мораль.

18

Ханука — религиозный праздник в иудаизме; отмечается в декабре.

19

Гарри Гудини (1874–1926) — знаменитый американский фокусник, прославившийся своим умением освобождаться из оков, запертых сундуков и пр.

Content

Джонатан Келлерман
Выживает сильнейший

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 54

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Примечания