Антон Леонтьев

Мертвые канарейки не поют

Счастье или несчастье человека в основном является делом его собственных рук.

Джон Локк

Влюбилась в него Рита с первого взгляда – да и могла ли она в него не влюбиться?

Конечно, ей было прекрасно понятно, что сохнет по нему, своему однокашнику, учившемуся на курс старше, Гоше, не только она одна.

Но и что с того?

И тот факт, что у Гоши, высокого спортивного шатена с обаятельной улыбкой и волшебными зелеными глазами, есть подружка, причем официальная, едва ли даже не невеста, эта насквозь вульгарная, но такая сногсшибательная Эльвира, Риту не волновал.

Ненавидя эту самую Эльвиру Князь (аристократическая фамилия и имя голливудской кинозвезды у рабоче-крестьянской девицы!), отец которой был директором крытого рынка, Рита тайно завидовала ей – еще бы, ведь помимо могущественного предка, по слухам тесно связанного с криминальным миром, шикарной двухуровневой квартиры в центре города, а также кучи импортных шмоток и самых что ни на есть настоящих сверкающих цацек, она обладала тем, чего были лишены все остальные воздыхательницы – правом называться подругой Гоши Барковского.

Рита прекрасно понимала, почему Гоша остановил свой выбор на Эльвире, а не на ней или любой другой девице с их юридического факультета. Помимо физической привлекательности, Гоша располагал мозгами и, судя по всему, был парнем весьма расчетливым. Его собственный отец, известный в городе адвокат, наверняка поощрял дружбу сына с дочерью владельца рынка.

А кем были ее, Ритины, родители? Отец и мать – врачи, причем не какие-то главные в больницах-поликлиниках или хотя бы заведующие отделением, тем более, не важняки из областных медицинских структур и уж точно не владельцы частных клиник красоты или чего-то в этом роде, а вполне обыкновенные: папа – педиатр, мама – участковый терапевт.

Да и внешностью – и это Рите было также хорошо известно – она взять Гошу тоже не могла. Да, рост у нее модельный, однако сходство с королевами подиумов этим и ограничивалось. Свои длинные рыжие волосы Рита ненавидела, веснушек стеснялась и пыталась их вывести при помощи разнообразных народных средств, а про фигуру и говорить нечего – «кожа да кости», бывало, вздыхала, глядя на нее, ныне покойная бабушка.

Что еще ужаснее, она не могла похвастаться таким огромным фронтоном, каковой выпирал из вечно слишком узкого декольте Эльвиры: Рита уже смирилась с тем, что грудь у нее небольшая, по ее собственным понятиям даже крошечная, и самым сокровенным ее желанием в последнее время было разбогатеть и…

И вставить импланты! А если найдутся деньги, то и изменить коренным образом внешность, радикально поменять стиль и, сделавшись роковой соблазнительной блондинкой или, на худой конец, брюнеткой, причем непременно с грудью более чем заметной и ощутимой, перешагнуть через упавшую от зависти в обморок Эльвиры, приблизиться к онемевшему от восторга объекту своих мечтаний, взять его лицо в свои руки и впиться в губы столь пленительным и нескончаемо долгим поцелуем, чтобы потом…

– Приветик, малышка! – раздался низкий мужской голос, вырвавший Риту из сладостных мечтаний во время перерыва между парами.

Девушка, примостившаяся около подоконника и жевавшая пирожок из университетской столовки, вздрогнула, подняла глаза в ужасе, потому что узнала голос и увидела перед собой тот самый объект своих желаний, Гошу Барковского.

О, если бы это была сцена из ее великолепного и столь прекрасного будущего! Она бы не растерялась, одарила его чарующей улыбкой или, наоборот, излучая арктический холод, выдала колкую фразу, или…

Однако была она сейчас не в будущем, а в настоящем, причем далеко не великолепном и отнюдь не прекрасном, а весьма жалком, и все это было не сценой из слезливого фильма или мелодраматического романчика, а эпизодом из суровой реальности.

Посему, вопреки законам сентиментального жанра, Рита вздрогнула и зашлась в кашле, потому что от неожиданности судорожно проглотила еще толком не прожеванный кусок пирожка, который, как и все печености в университетской столовке, был клейким и потому застрял у нее в горле.

Натужно кашляя, Рита пыхтела, а озабоченный Гоша, с недоумением глядя на нее, произнес:

– С тобой все в порядке?

Было ли с ней все в порядке? Объект ее мечтаний, принц на белом коне, точнее, сын известного адвоката на черном джипе, до сих пор ее не замечавший, вдруг сам подошел к ней и сказал: «Приветик, малышка!»

А она, как дура, с куском пирожка, приклеившегося к гортани, не может вымолвить ни слова!

Рита замотала головой, сигнализируя, что все, мол, в порядке, и краем глаза заметив, что на другом конце коридора появилась сопровождаемая своей свитой принцесса Эльвира. И это значит, что она скоро окажется здесь, заграбастает своими когтистыми лапками Гошу – и все, Ритин разговор с ним закончится, так и не успев начаться.

– Ну, я, знаешь, по какому поводу хотел бы с тобой поговорить… – начал молодой человек.

Рита мотнула головой, с облегчением чувствуя, что кусок пирожка наконец-то проскользнул вниз, открыла рот, чтобы произнести нечто ужасно умное и крайне интригующе, хотя еще понятия не имела, что именно, и вдруг громко, на весь коридор, икнула.

– Гошик! – раздался певучий голосок Эльвиры, возникшей рядом с женихом, чтобы взять его под локоток. – Вот ты где! А я-то обыскалась!

В этот момент Рита, покрасневшая до корней волос и знающая, что выглядит она ужасно, потому что щеки у нее налились багрянцем, а уши запылали, будто раскаленные в духовке, снова икнула, на этот раз еще громче, чем в первый раз.

– Ты с ишаками общаешься! – ввернула Эльвира, целуя Гошу в щеку. – Только зачем они тебе?

Рита, готовая отдать все на свете, чтобы икота прошла, опять икнула, хотя и пыталась любыми путями воспрепятствовать этому.

Не вышло.

Придворная камарилья Эльвиры, расфуфыренные девицы, хамски захохотали, а Рита, чувствуя, что надо что-то предпринять, уже изобрела ответную фразочку, махнула рукой…

И оранжевая начинка пирожка, тертая морковь, полетела на дорогущий белоснежный мех, которым был оторочен капюшон приталенной кожаной курточки Эльвиры.

Та, гневно сверкнув глазами, завопила:

– Это даже не ишаки, а шимпанзе! К нам приехал бродячий цирк-шапито!

Рита снова громко икнула.

В общем, это было ужасно, и на лекции в тот день Рита больше не пошла – сбежала сначала из коридора в туалет, заперлась в кабинке и, игнорируя громкий стук в дверцу с другой стороны, дождалась, чтобы ее оставили в покое. Потом вышла из туалета и, воровато оглядываясь, быстро покинула здание юридического факультета.

То ли от стресса, то ли сама по себе, но икота прошла столь же внезапно, как и началась. Выбежав из дверей юрфака, Рита устремилась в близлежащий парк, откуда вышла на набережную, тянущуюся вдоль могучей реки, разделяющей город на две части.

Нет, вот ведь дура! Хотя какая же дура – Эльвира была права, она помесь ишака с шимпанзе! Теперь объект ее желаний, Гоша, никогда, ну просто никогда больше не заговорит с ней.

Рите было так стыдно, что она не спала целую ночь, наутро сказалась больной, и мама, пощупав ее лоб, признала, что у ребенка явно жар.

Может, от переживаний, может, оттого, что она слишком долго в этот октябрьский день бродила по продуваемому ветрами берегу реки, но Рита и в самом деле заболела.

Лежа в кровати с забитым носом и вспухшим горлом, тем самым, в котором застрял кусок этого злосчастного пирожка из столовки, Рита мечтала о том, что раздастся звонок в дверь и появится он…

Объект ее мечтаний, Гоша Барковский.

Принц на белом коне, вернее, сын известного адвоката на черном джипе.

Она прекрасно понимала, что ничего такого никогда не произойдет. Вот просто никогда. Но ужасало ее даже не это, а мысль о том, что любая простуда, даже самая тяжелая, рано или поздно пройдет, ей придется выйти с больничного и отправиться опять в университет, на юрфак.

Туда, где она так опозорилась.

Рите хотелось, чтобы об этом инциденте забыли. Чтобы о нем никто не вспомнил. Чтобы сплетничали о чем-то ином. И она понимала, что Эльвира никогда не простит ей этого – не только того, что она оплевала морковкой из пирожка ее меха. От внимания Эльвиры не ускользнуло: Гоша сам подошел к Рите, воспользовавшись тем, что его невеста была где-то в другом месте, и по собственной инициативе завел с ней, помесью ишака и шимпанзе, разговор.

Такого Эльвира, конечно же, никогда ей не простит.

Поэтому Рита, обычно ужасно переживавшая из-за того, что приходится пропускать занятия в университете, с легкостью согласилась на предложение мамы по причине болезни посидеть дома еще недельку, пока все не пройдет.

Простуда-то давно отступила, а вот страх, поселившийся в сердце Риты, никуда не делся.

Наконец, наступила пятница второй недели, и девушка осознала, что от проблем не убежать: тянуть дальше было нельзя, ей, чтобы не отстать, надо было возвращаться на занятия. Ведь, в отличие от представителей золотой молодежи, зачисленных на юридический благодаря связям, взяткам или в качестве услуги влиятельным родителям, Рита честно сдавала экзамены, единственная из всего потока написала сочинение на «пятерку», упорно набирала баллы, для чего зубрила ночи напролет – и оказалась в числе счастливчиков, попавших на юрфак на бюджетные места.

Ее родители, даже если бы и захотели, не смогли бы дать кому-то на лапу, потому что не знали, кому, да и давать было нечего. А адвокатская практика была Ритиной мечтой на протяжении целого ряда лет – она хотела стать самым крутым и высокооплачиваемым адвокатом города.

И, кто знает, может, перебраться из их провинциального центра в Питер или Москву…

В конце концов, какая разница, как ты выглядишь, важно, что у тебя в голове. Ведь адвокатов-мужчин по красоте не оценивают, так отчего от адвокатов-женщин требуют походить на супермодель?

Достаточно было бы не икать на весь коридор и не плеваться морковкой.

И все же…

Ей так хотелось перевоплотиться в роковую блондинку – ну, или хотя бы брюнетку. Ибо тогда увеличились бы ее шансы стать подругой Гоши.

Запретив себе думать о Барковском, Рита все время только о нем и думала. Нет, как было бы хорошо, чтобы раздался звонок в дверь и на пороге появился он, ее Гоша…

Только Рита понимала, что такой звонок никогда не раздастся и никакой Гоша на пороге не появится.

Внезапно в дверь позвонили, и Рита, сидевшая в кресле и думавшая о Гоше, дернулась, при этом неудачно задев локтем о стоявшую рядом гладильную доску. Руку тотчас пронзила острая боль, девушка, чувствуя, что на глазах выступили слезы, ринулась в коридор, проклиная того, кто заявился в гости без приглашения.

Она распахнула дверь с яростным выражением лица – и обомлела, увидев на пороге объект своих мечтаний – Гошу Барковского.

А она была в стареньком халате, оставшемся от покойной бабушки, с немытыми, небрежно забранными в конский хвост волосами, в растоптанных, но таких удобных тапочках на босу ногу.

Чучело, да и только!

Принц на белом конце, вернее, на черном джипе, выглядел, как всегда, идеально, однако Рита заметила легкую улыбку в уголках его рта.

То, о чем она мечтала, сбылось – и она оказалась не готова к исполнению своих сокровенных желаний.

Вот ведь идиотка!

– Добрый день, Рита, – произнес Гоша своим чарующим низким голосом, – вот, хотел узнать, все ли с тобой в порядке. А то ты на занятиях давно не появлялась…

Девушка замерла, судорожно соображая, что делать. Ее рука вцепилась в воротник старенького халата, и она приняла решение: нет, в квартиру не приглашать! Потому что там беспорядок, а на кухне гора грязной посуды, которую она еще с утра намеревалась вымыть, но так и не сделала этого, мечтая о встрече с Гошей.

Домечталась.

– С тобой ведь все в порядке? – произнес он, и Рита хрипло выдавила из себя:

– Ну да…

И вдруг в ужасе подумала, что снова начнет икать. В горле запершило, грудь сдавило, не хватало еще, чтобы она, нагнетая истерику, вызвала у себя новый приступ икоты…

– Ну, а выглядишь ты, если честно, не очень… Понимаю, болеешь… Вот, смотри, я тебе тут конспекты привез…

И Гоша протянул ей стопку тетрадей. Рита взяла их, не удержала и уронила на пол.

Не только идиотка, но и растяпа!

Она кинулась поднимать тетрадки, слишком поздно сообразив, что ворот халата распахнулся, открывая ее костлявое декольте, повернулась – и ударилась лоб в лоб с Гошей.

Точно, шимпанзе!

– Тебе не больно? – переполошилась она, а молодой человек, протягивая ей тетради, произнес с улыбкой:

– Ну, может, самую малость…

Наверняка следовало пригласить его к себе, а потом, после чая с пряниками (хотя по законам жанра это должен быть непременно джин с тоником или на худой конец коллекционное шампанское)…

Да, что потом?

Секса у Риты, девятнадцатилетней студентки третьего курса юридического факультета, еще не было. А в том, что четверокурсник Гоша Барковский двадцати одного года от роду был опытным ловеласом, одержавшим множество побед на эротическом фоне, Рита ничуть не сомневалась.

Значит, есть шанс, что ее первым мужчиной станет… Нет, и о чем она только думает!

– Ты… зайдешь? – произнесла Рита, слишком поздно осознав, что не знает, как поступить, если Гоша ответит на это предложение согласием.

Не вести же его в гостиную с гладильной доской, продавленной тахтой и выцветшим ковром на стене. Или на кухню с грудой грязной посуды в мойке и дребезжащим древним холодильником без ручки.

Однако объект ее мечтаний, одарив Риту улыбкой, ответил:

– Нет, извини, мне пора. Меня ждут…

Ну, конечно, его ждала подружка Эльвира – хотя вряд ли на белом коне, вернее, в черном джипе около подъезда. Наверняка в одном из крутых вип-клубов в центре города, или на элитной даче, или даже на частном катере, бороздящем просторы реки.

– Ну, ты выздоравливай, пожалуйста… – произнес молодой человек. – Ах, забыл сказать, что мой старик читал твою прошлогоднюю курсовую. И хочет предложить тебе в этом году писать курсовую у него, а потом и диплом… Он считает тебя весьма перспективным кадром, и я с ним в этом согласен…

Прижимая к бьющейся под стареньким халатом груди конспекты, явно писанные не Гошей, подобную ерунду не признававшим, а кем-то для него, Рита почувствовала, что у нее засосало под ложечкой.

Ведь под стариком Гоша явно имел в виду своего отца, известного адвоката Барковского, который номинально числился при одной из кафедр доцентом, читал курс по криминалистике на юрфаке и делился со студентами своим богатым профессиональным опытом.

– Ты ведь не откажешься? – произнес молодой человек, и Рита быстро произнесла:

– Да… Нет, я хотела сказать, нет… То есть да!!!

Господи, что за чушь она несет? Кажется, в присутствии своего кумира она не может связно мыслить.

А кумир-то ей только что сообщил, что его легендарный отец, для Гоши, конечно же, старик, считает ее весьма перспективным кадром!

Старик, который является владельцем самой крутой юридической фирмы в областном центре, который на ты с мэром, ходит на утиную охоту с губернатором и парится в сауне с местными олигархами…

Собственно, она мечтала стать именно таким адвокатом, как Барковский-старший, только, конечно, без утиной охоты с губернатором и сауны с местными олигархами.

Однако столь же успешной, богатой и влиятельной. И, быть может, даже еще более крутой!

Почему бы и нет?

– Так да или нет? Что мне старику передать? – произнес Гоша, и Рита выдохнула:

– Конечно же, да! Передай Льву Георгиевичу, что я сочту за честь писать у него курсовую, а потом и дипломную…

Молодой человек, усмехнувшись, одарил ее взглядом своих изумрудных глаз и ответил:

– Ну, это старик сочтет за честь… Да, глаз у моего предка наметанный, ты кадр более чем перспективный, Рита… Потенциал просто гигантский!

А затем произошло невозможное – Гоша, склонившись, быстро поцеловал ее в щеку, и Рита уловила терпкий аромат его дорогого одеколона.

– Ну, выздоравливай! Ты ведь в понедельник в универ подгребешь? А то старик уже весь в нетерпении, ему нужны перспективные студентки…

И, не дожидаясь ответа, он одарил Риту умопомрачительной улыбкой и элегантно скатился по лестнице вниз. Рита же, прижимая к груди конспекты и вслушиваясь в эхо его шагов, впрочем, быстро исчезнувшее, стояла на пороге и думала о том, что после черной полосы в жизни непременно наступает белая.

Банальная истина, которая, однако, оказалась сущей правдой.

Все выходные, несмотря на то, что погода стояла великолепная – прохладная, но солнечная, – Рита торчала в своей крошечной комнате, в которой когда-то жила вместе с бабушкой, и читала завезенные Гошей Барковским конспекты.

Значит, его, как он выражается, старик положил на нее глаз. И сразу понял, будучи прозорливым законником, умеющим тотчас вывернуть любого человека наизнанку, что потенциал у нее просто гигантский.

Рита не просто воспряла духом, она буквально переродилась. Она такую курсовую закатает, а потом такую дипломную, что Барковский-старший тотчас предложит ей место у себя в фирме!

А потом будет сенсационный процесс, на котором она разобьет доводы прокурора в пух и прах, о ней напишут в газетах, а также в Интернете.

А потом…

– Ребенок, тебе нужно еще посидеть дома, гланды пока воспалены, – авторитетно сказала мама, но Рита взбунтовалась, заявив, что больше ни дня не пробудет дома и в понедельник обязательно отправится на учебу.

– Ладно, на следующей неделе ноябрьские праздники, неделя-то короткая, – положил конец их спору отец. – Да и ребенок рвется к знаниям так, что не удержать.

Удержать ее не смог бы никто. Если еще день назад при мысли о том, что ей придется снова оказаться в стенах юридического факультета, Риту била нервная дрожь, то в понедельник она переступила порог, держа под мышкой конспекты, которые привез ей Гоша Барковский, и ничего и никого не боясь.

– Ишачка! – раздался мелодичный голос, и Рита, повернувшись, заметила Эльвиру, облаченную в абсолютно не подобающий для стен учебного заведения наряд из красной скрипящей кожи с такого же цвета мехом.

Ее свита подобострастно захихикала, а кто-то глумливо добавил:

– Шимпанзе!

– От кучки гамадрилов слышу! – с мягкой улыбкой заявила Рита, успевшая за две недели продумать тактику защиты и заготовить колкие фразы. – Кстати, вы в курсе, как пишется слово «гамадрил»? Думаю, нет, ведь свои школьные аттестаты вы купили. Кстати, гамадрилы знамениты своими, пардон, голыми красными задницами. Примерно такой же расцветки, как твоя курточка, Эльвира! Она случаем не из кожи с задницы гамадрила скроена?

Раздался хохот – это надрывались прочие студенты, ставшие свидетелями их перепалки. Самое удивительное, что среди одобрительно ухмылявшихся были дружки тех самых расфуфыренных особ из свиты Эльвиры, а также сверкавший изумрудными глазами Гоша Барковский.

– Нет, ты так просто не уйдешь! Ты, дрянь, мне за все ответишь! Ты…

Рита, уже отошедшая в сторону, обернулась и увидела, что испуганная челядь расступается, пропуская Эльвиру с перекошенным лицом и явным намерением вцепиться ей в волосы или даже в лицо длиннющими кровавыми ногтями. Увы, красавица поскользнулась на своих гигантских, столь нелепых в университете, каблуках, полетела на пол и уткнулась головой в массивную филейную часть важно шествовавшего мимо препода по римскому праву, крайне сварливого старика по прозвищу Лысый Гном. Да причем так неловко, что штаны крайне не любимого студентами доцента съехали вниз, обнажая гигантских размеров фиолетовые трусы.

– Ты что себе позволяешь! – тотчас взвился Лысый Гном, а кто-то из толпы гогочущих студентов произнес:

– Она ваш фиолетовый тыл с красной задницей гамадрила перепутала!

На этот раз грохнул весь коридор, да так, что в хохоте потонули и отчаянные вопли Лысого Гнома, и жалобные завывания сидящей на грязном полу Эльвиры.

Когда появился кто-то из деканата, смеющихся студентов как ветром сдуло. Рита, стоявшая чуть поодаль, наблюдала за тем, как Гоша прижимает к себе истерично рыдающую Эльвиру, стараясь ее успокоить, а Лысый Гном, тыча в девицу пальцем, обвиняет ее во всех смертных грехах и требует ее немедленного отчисления.

Рите даже стало почти жаль Эльвиру. Почти. Ведь не так давно все хохотали над ней самой, а теперь эта гордячка стала всеобщим посмешищем.

И жизнь повернулась к ней задницей гамадрила.

– Как ее фамилия, я спрашиваю! – кипятился Лысый Гном, видимо, оскорбленный поведением Эльвиры до глубины души, ну, или туши – под фиолетовыми рейтузами.

Из аудитории, за приоткрытыми дверями которой толпились студенты, по-прежнему с гигантским интересом наблюдая за развитием ситуации, кто-то прогнусавил:

– Задница гамадрила!

Опять послышался дикий хохот, Лысый Гном топнул ногой, да так, что его штаны снова съехали вниз, Эльвира во весь голос зарыдала, а Гоша, подхватив ее на руки и не обращая внимания на распоряжения работницы деканата, понес девушку прочь.

– Задница гамадрила! – значительно повторил кто-то загробным голосом, и стало понятно: это нелицеприятное прозвище приклеилось к всеми не любимой несчастной Эльвире намертво.

Рита же смотрела вслед Гоше, видела, как нежно прильнула к нему Эльвира, обхватив его крепкую шею, и думала о том, что все бы отдала, лишь бы оказаться на месте этой самой «задницы гамадрила».

А потом ужаснулась: что, если Гоша посчитает ее виновницей всего случившегося с Эльвирой, не захочет с ней, Ритой, более общаться и вообще отговорит своего отца от того, чтобы она писала у него курсовую?

Последовали полные мучительных раздумий лекции, во время которых Рита, обычно очень внимательно слушавшая преподавателей и конспектировавшая каждое слово, никак не могла сосредоточиться. Прежние страхи снова вернулись, и девушка поняла, что у нее поднимается температура и начинает раскалываться голова.

Рита решила, что на семинар не пойдет. Едва дождавшись окончания очередной лекции, вышла на свежий воздух и заметила паркующийся у здания юридического факультета черный джип Гоши – номер его она знала наизусть.

Рита ринулась в парк, не желая сталкиваться с молодыми человеком, однако услышала его голос:

– Рита, подожди!

Она остановилась как вкопанная, дрожа при мысли о том, что сейчас может последовать. Гоша заявит, что ее поведение невыносимо, он сделал соответствующие выводы, им не стоит больше общаться…

– Рита! – Гоша, запыхавшийся и от этого даже более красивый, чем обычно, нагнал ее на другой стороне дороги, при входе в парк, около гипсовой фигуры колхозницы с венком из пшеничных колосьев. – Ну, куда же ты так спешишь? Нам надо поговорить!

Чувствуя, что сердце уходит в пятки, Рита послушно опустилась на скамейку, а молодой человек, вздохнув, произнес:

– Я должен перед тобой извиниться. Поведение Эльвиры невыносимо. Однако я сделал соответствующие выводы. И принял решение, что нам с ней не стоит более общаться…

– Правда? – вскричала Рита с такой кровожадной радостью, что сама испугалась.

Однако Гоша, похоже, не заметил ее эйфории и продолжил:

– Ну да. Она меня уже давно стала напрягать. Слишком претенциозная, а по сути – пустышка. Мне такие не нравятся. Не то что, к примеру, ты…

Рита почувствовала на себе пристальный взгляд его изумрудных глаз и поняла, что, как это водится за ней в подобных ситуациях, начинает мучительно краснеть.

– И как она на это отреагировала? – произнесла она первое, что пришло ей в голову, желая одного: вообще сказать хоть что-либо.

Гоша снова вздохнул:

– Я пока с ней об этом не говорил, потому что у нее была одна из тех истерик, которые она также любит закатывать и которые мне порядком поднадоели. Я отвез ее домой, пришлось даже вызвать медсестру, чтобы сделала укол успокоительного. Пусть спит и приходит в себя, правда, некому присматривать за ее младшим братишкой Юриком, который вот-вот из школы придет, так что мне придется сейчас снова туда поехать. В таком состоянии я ей, как ты сама понимаешь, конечно же, ничего сказать не могу.

Настал черед Риты вздохнуть.

– …однако я сделаю это в самое ближайшее время, потому что наши с ней отношения исчерпали себя. Тем более, как ни ужасно это звучит, мне не нужна подруга, ставшая всеобщим посмешищем и заработавшая кличку Задница Гамадрила!

Он усмехнулся – как всегда, задорно и обаятельно, но Рите сделалось не по себе.

Эльвира была мерзавкой, причем отъявленной, и Рита ненавидела ее всеми фибрами души. Однако… Жутковато было слышать от красавца Гоши, что ему не с руки иметь подружку, ставшую всеобщим посмешищем и получившую обидную кличку.

– Ну, она ведь не виновата… – начала девушка, однако осеклась, потому что Гоша взял ее руку и провел по ладони пальцем.

Медленно-медленно, нежно-нежно…

– Она получила то, чего заслуживает. Потому что дура. А дураков всегда бьют. Вот ты, Рита, к примеру, не дура…

Он продолжал водить по ее ладони пальцем, и Рита, млеющая от этого, вдруг поняла, что с большим трудом сдерживает стон.

– …У нее все вертелось вокруг, извини за откровенность, траханья. А я, может, и произвожу впечатление сердцееда, но вовсе не такой. Она мне давно надоела, так что представилась отличная возможность от нее избавиться.

И снова прикосновения подушечек пальцев к коже – волнительные, трепещущие, электризующие.

– Но она ведь будет так расстроена… – начала Рита, а Гоша вдруг взял ее другой рукой за запястье и произнес:

– Давай забудем о ней. Она в прошлом, и слава богу. Ты оказала мне неоценимую услугу, детка…

Он назвал ее детка!

Рита закрыла глаза. Да, в самом деле, нет смысла думать об Эльвире. Но неужели все так… невероятно? Прямо как в ее самых смелых мечтаниях.

Даже еще круче.

Продолжая говорить, Гоша нежно щекотал ее, и Рита знала: если он попытается поцеловать ее в этот момент, то…

То она сама повиснет у него на шее!

Внезапно прикосновения прекратились: заверещал мобильный телефон Гоши, небывалая новинка, которой у них в семье, да и во всем доме, ни у кого не было.

Но ведь у них и папа не самый известный и богатый адвокат города.

– Извини, это старик звонит… Но я не буду принимать звонок. Кстати, у тебя какие планы на ноябрьские праздники?

Какие у нее планы? Броситься этому красавцу с изумрудными глазами на шею и…

Рита со стыдом подумала о том, что она все еще девственница. Наверняка Эльвира вытворяла с ним в постели такое, о чем Рита не имеет ни малейшего представления, а если бы и имела, то умерла бы от стыда.

Но ведь Гоша сам сказал, что он не такой. И она поверила ему. Да, он не такой, не как его дружки, которые в открытую обсуждают, кого бы «завалить», «разложить», «прожарить».

Гоша был другой – ее Гоша.

– Никаких! – выпалила Рита, слишком поздно поняв, что надо было, вероятно, потянуть, подумать, сделать вид, что у нее планов громадье, ее зовут друзья на дачу, у них семейное торжество, у подружки день рождения…

– Ну и отлично, – заявил молодой человек. – Тогда я в среду часика в два дня за тобой заеду. У нас будет небольшой семейный сабантуй, а старик хочет совместить приятное с полезным и побеседовать с тобой о твоей курсовой, ну, и вообще о будущей твоей карьере. Тебе ведь в два подойдет? Ну, мне пора, смена бэбиситтера у Юрика ждет!

В последующие два дня Рита не находила себе места. Во вторник Гоши на занятиях не было, как, впрочем, и Эльвиры, что было понятно – и в аудиториях, и в столовой, и в коридорах то и дело звучало словосочетание «задница гамадрила», за которым неизменно следовал взрыв смеха.

Но самым ужасным было то, что несколько фрейлин из свиты Эльвиры, уже, видимо, прознавших об охлаждении к ней со стороны Гоши Барковского, вдруг начали увиваться вокруг Риты и навязываться к ней в подружки. Девушка пыталась спасаться от них бегством, однако ее новая свита преследовала ее буквально по пятам, распевая осанну ее чудным рыжим волосам, ее интеллекту и вкусу Гоши, который положил на нее глаз.

Внимание этих предательниц, еще день назад ни в грош ее не ставивших и вращавшихся, словно спутники, вокруг звезды по имени Эльвира, было Рите противно, и она сбежала от этих особ: попросила их после занятий подождать у центрального входа, пока она «припудрит носик», и ретировалась через боковой выход.

Домой Рита вернулась, когда уже стемнело, потому что долго бродила по парку, разгребая ногами опавшие листья и думая о том, что жизнь – необъяснимая штука, в которой нет постоянства.

Родители были удивлены и даже озадачены, узнав, что их дочь, такая домашняя, отличница и зубрилка, вдруг собралась к кому-то на дачу. Отец нахмурил брови, мама скептически склонила голову, так, что в ушах качнулись тяжелые золотые сережки с топазами, старая семейная реликвия.

Однако, когда Рита поведала им, что это будет «семейный сабантуй» на даче известного адвоката Барковского, имя которого родителям было известно, совмещенный с обсуждением Ритиной курсовой и ее дальнейших карьерных перспектив, они сменили гнев на милость. Отец даже изрек:

– Ну, что же, я всегда верил, что тебя заметят, ребенок! Барковский – толковый мужик. И один из самых богатых в городе…

Мама же добавила:

– Ну, говорят про него всякое, я от одного пациента слышала, что он с бандитами якшается, со всеми этими «ворами в законе»…

– Мама! – рассердилась Рита. – Я вот стану адвокатом и тоже буду якшаться с «ворами в законе», более того, не исключено, что и с насильниками, убийцами и, кто его знает, даже с серийными маньяками. Потому что в этом и будет состоять моя трудовая деятельность.

Отец поддакнул:

– Ну, маньяков, тем более серийных, у нас в городе, слава Господу, нет, и вряд ли они появятся.

И затем, обращаясь к маме:

– У тебя у самой на приеме немало уголовников перебывало, так ты что же, отказалась бы их лечить на том основании, что они такие плохие и срок мотали?

Мама не сдавалась:

– И этот Барковский, говорят, еще тот кобель… И жена у него умерла при каких-то неясных обстоятельствах…

– Мамочка, – не выдержала Рита, - мне не ехать? Остаться дома, жить в своей комнате до пенсии и не общаться с молодыми людьми? Если уж на то пошло – да, мне очень нравится Гоша Барковский. И я ему, к вашему сведению, тоже. Вот если бы я за него замуж собралась, и Барковский-старший, этот, как ты говоришь, кобель, согласился бы стать твоим сватом, ты что, точно так же меня отговаривала бы?

Отец одобрительно рассмеялся и, приобняв жену, заявил:

– Думаю, ребенок, что твоя матушка прыгала бы от восторга, породнись мы с Барковскими. Так что не забивай себе голову всяческими пустяками.

А потом, подмигнув дочери, произнес заговорщическим тоном:

– А что, есть шансы, что этот смазливый Гоша станет нашим зятем?

Рита решительно не знала, как ей нарядиться. По сути, у нее и не было ничего такого, что она могла бы надеть на «семейный сабантуй». Точнее, было, конечно, однако на свой собственный семейный сабантуй, на котором присутствовали бы две ее тетки, три кузины и малолетний кузен, а также брат покойной бабушки и сестра покойного дедушки.

Однако речь шла о семейном сабантуе Барковских. И во что облачаться для оного, Рита не имела ни малейшего понятия.

Поэтому она созвонилась с одной из двоюродных сестер, которая была на несколько лет старше и даже уже состояла в разводе после кратковременного неудачного брака, и получила от нее консультации в плане моды и стиля. А утром в среду, праздничный день, смоталась к ней на Красногвардейскую, то есть почти через весь город, чтобы забрать две пары джинсов, облегающее трикотажное платье, а также элегантные лодочки и дерзкие туфли на высоченных, в стиле Эльвиры, каблуках.

Двоюродная сестра была пониже и покрупнее Риты, так что джинсы как вариант пришлось отмести. Зато трикотажное платье кузине уже не подходило, а вот на Рите сидело, как будто для нее было сшито.

Цвет – темно-зеленый, с золотой искоркой – удачно гармонировал с каскадом рыжих волос, которые Рита решила не укладывать, а лишь закрепить при помощи оставшегося от бабушки красивого антикварного обруча. Туфли-эльвирки, как их окрестила для себя Рита, она так и оставила лежать в коробке, ведь и брать не хотела, но кузина настояла. А вот лодочки ей прекрасно подошли, благо, размер ноги у них с сестрой был практически одинаковый.

Оглядев себя в зеркало, Рита осталась довольна. Мама же, вздохнув, отправилась в гостиную и вернулась с янтарным кулоном на золотой цепочке, подаренным дедушкой бабушке в день их свадьбы.

Повесив его на шею, Рита поцеловала маму, и в этот момент раздался звонок в дверь.

Гоша был само очарование – за те несколько минут, которые он провел у них в коридоре наитщательнейше прибранной по такому случаю квартиры, он впечатлил отца и очаровал маму.

Последней он на прощание поцеловал руку, чем окончательно завоевал ее сердце. Когда молодой человек уже вышел в общий коридор, Рита увидела, как отец поднял вверх большой палец, а мама ободряюще ей улыбнулась.

– Мои работы! – вскрикнула Рита, вспомнив, что забыла взять сумку с конспектами, записями, старыми курсовыми и идеями новых.

– А это что? – спросил в недоумении Гоша, а когда Рита объяснила, произнес: – Ах, ну да, конечно. Давай помогу!

И он перехватил сумку у нее из рук.

Рита знала, что полдвора пялилось в окна на то, как она садилась в черный джип, на котором к их пятиэтажке пожаловал Гоша Барковский. Молодой человек лихо взял с места, а Рита, неуверенно чувствуя себя на огромном кожаном сиденье, спросила:

– А кто будет на вашем семейном сабантуе?

Гоша, сверкнув изумрудными глазами, процитировал:

– «Семья-то большая, да два человека всего мужиков-то в ней: отец мой да я…»

И, объезжая огромную лужу, со смехом добавил:

– Ну, там что-то дальше про лес и топор дровосека… Кстати, у тебя такие классные предки! Ты вся в маму, такая же красавица…

Рита зарделась, Гоша своим низким голосом принялся сыпать комплиментами, и она сочла, что неудобно как-то снова задавать вопрос о том, кто будет на сабантуе, хотя она, по сути, так и не получила ответа.

Когда они выехали на загородное шоссе, Гоша осторожно коснулся рукой ладони Риты и пощекотал ее. Девушку словно током ударило, и она не смогла сдержать стон.

Усмехнувшись, Гоша произнес:

– Да, ты такая классная, Рита… Рита-Маргарита… Кстати, извини, что о грустном, но сегодня утром я расстался с Эльвирой по кличке Задница Гамадрила. Так что я теперь вполне официально свободный человек.

Риту передернуло от фамильярности, переходившей в грубость, с какой Гоша вел речь о своей подруге, пусть и бывшей, и отменной стерве.

Но ведь любая стерва, даже самая жуткая, человек. И Эльвира по кличке Задница Гамадрила, как ни крути, тоже…

Запретив себе называть Эльвиру так даже в мыслях, Рита спросила:

– И как она это восприняла?

Гоша, продолжая гладить ее руку, ответил:

– Рыдала. Потом, несмотря на присутствие младшего братишки Юрика, пыталась соблазнить меня. Бегала голой по квартире. Сначала, извини за откровенность, с пачкой презервативов, потом с открывашкой для консервов. Наконец, заперлась с оной в ванной, заявив, что перережет себе вены.

– И что потом? – произнесла обеспокоенно девушка, а молодой человек, сворачивая с шоссе куда-то в дачный массив, заявил:

– Потом я не знаю, потому что уехал.

Рита ужаснулась:

– А вдруг перережет?

Гоша, в голосе которого вдруг зазвенел металл, ответил:

– Такие, как Эльвира Задница Гамадрила, никогда не перерезают. Перерезают другие. Ну, вот мы и подъезжаем…

И его рука вдруг, соскользнув ниже, плотно обхватила коленку девушки.

Рита не успела никак отреагировать, хотя, надо признаться, столь явное выражение симпатии, даже не симпатии, а сексуального интереса со стороны Гоши, не оставило ее равнодушной.

Неужели…

Однако столь же быстро, как он обхватил ее коленку, молодой человек убрал руку, и Рита не знала, как ей вести себя. А что, если это было случайное прикосновение?

Хотя ничуть не сомневалась, что отнюдь не случайное.

Дача оказалась огромным трехэтажным каменным домом, больше похожим на небольшой дворец или, по крайней мере, барскую усадьбу, да и выстроена она была в подобном вычурном стиле.

– Хорошо живете! – произнесла восхищенно девушка, а Гоша, останавливаясь около крыльца и глуша мотор, ответил:

– Ну, здесь есть хоромы и намного более крутые. А это так, устаревший вариант…

Устаревший вариант! Что, интересно, сказали бы Ритины родители, как бы они отреагировали, увидев это загородное жилище адвоката Барковского.

Гоша, выйдя первым, распахнул перед Ритой дверцу и подал ей руку.

Чувствуя себя Золушкой, в наряде принцессы прибывшей на королевский бал, Рита подала ему ладонь и, взойдя на крыльцо, осмотрелась. Не то чтобы ее так уж интересовало, что тут находится на дачном участке, или хотелось прикинуть, каких он размеров, но…

Но, если честно, именно поэтому и осмотрелась!

Гоша, опережая ее, повернул в замке массивной двери ключ и пропустил девушку в большой холл, до потолка забранный темными дубовыми панелями, с хрустальной люстрой и рыцарскими доспехами в углу.

И это коридор дачного дома! Как же тогда выглядит городская квартира Барковских?

Рита подумала, что, вполне вероятно, она скоро это узнает – и смутилась от мысли о том, что все это может принадлежать ей.

Если она выйдет замуж за Гошу.

– А я думала… – начала она и осеклась, а молодой человек, повернувшись к ней, сказал:

– Думала, что у нас прислуга? Старик ее терпеть не может, да и я тоже. Конечно, какие-то приходящие кухарки-уборщицы имеются, однако всего на пару часов в день. Да и вообще, старик обожает готовить. То, что мы будем сегодня есть, он сам навертел.

Раздались приглушенные шаги, и Рита заметила спускавшегося по широкой винтовой лестнице моложавого мужчину, удивительно похожего на Гошу, только с абсолютно седыми волосами и несколько более коренастой фигурой. Однако глаза были точно такие же, изумрудно-зеленые, а улыбка обаятельно-соблазнительной.

Этого человека Рита много раз видела по местному телевидению, да и в газетах его изображение тоже появлялось – перед ней, облаченный в серые джинсы и горчичного цвета джемпер, стоял известный адвокат Лев Георгиевич Барковский, отец Гоши.

– Салют, старик! – произнес молодой человек несколько небрежно, и адвокат, кивнув ему приветственно, вплотную приблизился к Рите.

– Рад видеть вас у нас дома, Рита. Вы ведь разрешите называть вас так?

Он протянул ей руку, и Рита ощутила прикосновение его пальцев.

– Мой сын много о вас рассказывал. Впрочем, я ведь давно вас заприметил, еще с прошлого года, когда вы выступали на научной конференции, где я был председателем секции…

Говоря это, он продолжал сжимать ладонь Риты, и девушка не знала, что делать. Сам же адвокат, казалось, не замечал этой неловкости и продолжал певучим и низким, как и у сына, голосом:

– И уже тогда понял, что вы подаете большие надежды! Поэтому очень хорошо, что вы приняли приглашение и навестили меня!

Наконец, он отпустил руку Риты, и девушка, чувствуя, что ее ладонь взмокла, осторожно убрала ее за спину. Все же она в гостях и в ее планы никак не входит обидеть хозяина.

Радушным жестом адвокат Барковский указал на дверной проем:

– Только после вас, Ритка-маргаритка! Вы ведь не обидитесь, если я буду так к вам обращаться?

– Не-е-е-т, – выдавила из себя девушка, пытаясь отыскать глазами Гошу, который, однако, уже исчез из поля зрения.

– Вперед, вперед, не теряемся! Здесь все очень просто – шагайте вперед, Ритка-маргаритка, и не ошибетесь…

Девушка вдруг ощутила легкий шлепок по ягодицам, и единственным, кто мог прикоснуться к ней, был шедший позади нее адвокат Барковский. Однако мысль о том, что отец Гоши так повел себя, не укладывалась у девушки в голове. Наверняка это был случайный жест…

В этот момент на ее талию легли руки адвоката Барковского, и он, прижимаясь к ее спине, зашептал на ухо:

– А теперь налево, Ритка-маргаритка! Да, именно туда…

Рита, чувствуя, что краснеет, позволила обращаться с собой, как с куклой, потому что была глубоко шокирована. Адвокат Барковский без всякого стыда хватал ее то тут, то там, видимо, считая, что так и должно быть.

Они оказались в просторной столовой, перед огромным столом, на котором было только три прибора. Гоша уже сидел за столом и, отщипывая кусочки хлеба, отправлял их в рот.

– А вот и ваше место, Ритка-маргаритка! – произнес адвокат Барковский, подводя девушку к стулу и, словно ребенка, усаживая на него. При этом он не упустил возможность пошарить у нее по спине и прикоснуться к груди. – А вот и ваша салфетка, разрешите положить ее вам на колени, чтобы не запачкать ваше красивое платье…

– Я сама! – вскрикнула девушка и быстро завела ноги под стол. Не хватало еще, чтобы Барковский расправлял у нее на коленях салфетку.

Рита сидела за столом между двумя Барковскими, отцом и сыном. Единственное, что утешало, так это то, что с отцом Гоши ее разделяло добрых три, если не все четыре, метра.

Адвокат же, подойдя к своему стулу, качнул головой.

– Непорядок… Как-то чопорно все выглядит. Как на приеме у голландской королевы. Ах, ну, да, стол же раздвижной…

И быстрым, как показалось Рите, отработанным жестом он передвинул стул, поставив его с обратной стороны стола, прямо напротив прибора Риты.

Теперь прибор адвоката Барковского стоял в каком-то полуметре от тарелки Риты: стол был длиннющий, но весьма узкий.

Переместив и свою тарелку, а также вилку с ножом и бокал, мужчина проворковал:

– Вы ведь возражать не будете, Ритка-маргаритка? Согласитесь, что так лучше?

Девушка бросила беспомощный взгляд в сторону Гоши, однако тот смотрел куда-то в сторону, как будто не желая встретиться с ней глазами.

А что, если возразить? Сказать, что так не пойдет? И вообще подняться и уйти из этого странного особняка?

Только вот – куда? Гоша привез ее на своем черном джипе, и она имела лишь отдаленное представление о том, где сейчас находилась. И вообще ни малейшего представления о том, как ей отсюда на общественном транспорте добраться до дома.

– Разрешите налить вам вина, Ритка-маргаритка! Ну, давайте, не кокетничайте! Надо же выпить за встречу!

Еще до того, как она успела что-то сказать, адвокат взял откуда-то уже откупоренную бутылку и наполнил стоявший перед девушкой бокал с рубиново-красной жидкостью.

Жидкостью, столь похожей на кровь.

– Ваше здоровье, Ритка-маргаритка! Ну, прошу вас! И ты, сын, тоже выпей!

Рита обратила внимание, что Гоша, наконец, поднял на отца глаза, хмуро ответил:

– Ты же знаешь, что я не пью, старик…

Адвокат, чокаясь с бокалом Риты, заявил:

– В самом деле, как же я мог об этом забыть, сын! Ты же у нас пай-мальчик. Впрочем, грешки водятся за всеми, в том числе и за тобой. Распустила тебя моя покойная жена, твоя матушка, пусть земля ей будет пухом, ой как распустила…

Гоша, с шумом отодвинув стул, скомкал салфетку, швырнул ее на стол и вышел из столовой. Рита беспомощно посмотрела ему вслед, а Барковский-старший, вдруг накрыв своей ладонью ее ладонь, произнес:

– Ну, вы что же, Ритка-маргаритка, не будете пить за здоровье хозяина дома, то есть за меня?

– Я не пью… – выдавила девушка, и адвокат, вздохнув, поставил на скатерть и свой бокал.

– Что за молодежь нынче пошла. Это не едят, то не пьют… Ну хорошо, а сока или воды хотите? Не будете же всухомятку жевать?

Бокал воды, поданный ей Барковским, Рита осушила до дна, потому что в горле давно пересохло. Она ждала, что Гоша вернется за стол, однако молодого человека все не было.

– Попробуйте моего жаркого, я его сам для вас делал, Ритка-маргаритка! Разрешите положить вам кусочек?

Понимая, что для приличия надо хотя бы попробовать, Рита отправила в рот крошечный кусочек, который, однако, не лез ей в горло. Она вспомнила смешную сцену с пирожком в университете – не хватало еще, чтобы это снова повторилось, на этот раз здесь.

Поэтому она запила жаркое водой, отметив, что жаркое было великолепным, а вот у воды вкус…

Какой-то странный…

А что, если там что-то подмешано?

В этот момент Рита вдруг ощутила, что к ее ноге что-то прикоснулось – и, судя по всему, этим чем-то был вытянутый носок ноги адвоката Барковского, сидевшего рядом с ней. При этом мужчина продолжал что-то весело говорить, словно…

Словно ничего не произошло.

Замерев и чувствуя, что ей делается дурно, Рита ощущала, как носок ноги адвоката взбирается по ее лодыжке.

Адвокат же продолжал нести какую-то занимательную чушь, повествуя о некоем забавном случае из своей юридической практики, при этом поглощая жаркое и запивая его вином.

И словно не понимая, что носок его ноги, словно хищный зверь, пытается силой втиснуться между плотно сжатых колен Риты, чтобы…

Чтобы, по всей видимости, добраться до ее трусиков.

– Прекратите! – произнесла девушка, чувствуя, что по ее щекам уже катятся слезы, и нога внезапно замерла.

Подняв на Барковского глаза, Рита бросила на тарелку вилку с ножом и крикнула:

– Прекратите!

Барковский-старший уставился на нее со столь неподдельным изумлением, что девушка вдруг смутилась – а что, если она ошиблась? Что, если она заподозрила отца Гоши в ужасных вещах, не имея на это достаточных оснований…

Впрочем, нога, все еще лежавшая у нее на коленке, была отличным доказательством обратного. И доказательством весьма весомым.

– Вам не нравится жаркое? – спросил Лев Георгиевич. – Ну, тогда, быть может, перейдем сразу к десерту? Я приготовил чудесное крем-брюле, столь нежное и буквально тающее во рту, что вы, Ритка-маргаритка…

И в этот момент носок его ноги, опять придя в движение, с грубой силой раздвинул ее коленки, прокладывая себе путь вперед.

Рита оттолкнула ногу Барковского, вскочила со стула и, выплеснув в лицо отцу Гоши остатки воды из бокала, бросилась из столовой наутек.

Оказавшись в холле, она рванула на себя входную дверь, однако та была заперта. И никакого ключа в замка, естественно, не было. И только сейчас Рита обратила внимание на то, что окна с разноцветными витражными вставками забраны снаружи витой чугунной решеткой.

До нее донесся приближающийся с каждым мгновением бархатный голос Барковского-старшего:

– Ритка-маргаритка, ну что же вы так! Право же, ведете себя, как дикарка! Не забывайте, что вы все-таки в гостях в приличном доме!

Девушка, затравленно оглянувшись, кинулась вверх по винтовой лестнице. Миновав освещенный второй этаж, она рванула сразу на темный третий, остановилась, не зная, куда идти, оказавшись в мрачном коридоре, – и вдруг ощутила, что ее кто-то схватил.

– Ритка-маргаритка, четыре-пять, я иду искать! Понимаю, вам нравятся такие игры, в самом деле, ужасно возбуждающие!

Рита замычала, однако услышала тихий голос Гоши:

– Это я, ты мне можешь доверять. Не кричи, иначе он нас услышит. Вот, сюда…

Молодой человек, зажимавший ей ладонью рот, толкнул Риту куда-то в темноту, которая сменилась светом – они оказались в большой комнате, где стояла старинная кровать с балдахином. Отпустив девушку, Гоша приложил палец к губам и подошел к массивному темному шкафу.

– Ритка-маргаритка, милая моя, ну что же вы так! Кстати, быть может, мы перейдем на ты? Куда ты спряталась от меня, негодница? Я ведь еще в прошлом году положил на тебя глаз, понял, что такая рыжеволосая бестия мне и нужна. Которая к тому же еще девственница. Ты где, Ритка-маргаритка?

Гоша отодвинул в сторону висящие на вешалках пальто и плащи, пошарил внизу, и задняя панель шкафа отошла в сторону, обнажая тайный проход. Молодой человек, забираясь в шкаф, поманил девушку за собой.

Рита, сердце которой стучало, как бешеное, не знала, как ей поступить. На принятие решения повлиял голос адвоката Барковского, донесшийся из коридора откуда-то в непосредственной близости:

– Так как все комнаты на втором этаже закрыты, а я видел, как ты, Ритка-маргаритка, ринулась вверх по лестнице, то вывод очевиден: ты где-то на третьем. Что же, дверей не так уж много, все комнаты проверю и найду тебя, милая моя…

Заметив, что ручка двери плавно пошла вниз, Рита метнулась к шкафу, залезла в него и, трясясь от страха, последовала в тайный проход в стене.

К ее большому облегчению, задняя панель шкафа задвинулась, и Рита, осмотревшись, поняла, что перед ней находится небольшая металлическая лестница.

Гоша взял ее за руку и повел куда-то вниз. Рита, вцепившись в его запястье так, что наверняка причинила молодому человеку боль, следовала за ним и боялась даже дышать.

Миновав несколько пролетов, они оказались перед стальной дверью с массивным засовом. Отодвинув его, Гоша шагнул за порог, и Рита последовала за молодым человеком.

– Извини, но мне надо закрыть дверь изнутри. Чтобы он, в случае чего, не смог сюда прорваться, – произнес Гоша, а Рита, не понимая, чего от нее хотят, вдруг поняла, что все еще цепляется за руку Барковского-младшего.

– Извини… – пробормотала она, отпуская его запястье.

Гоша быстро повернул торчавший изнутри ключ и, вынув его, положил себе в карман.

– Это мне надо извиниться перед тобой. Я… Я не хотел, чтобы так вышло, уж поверь мне. Не хотел, хотя… Хотя понимал, что именно так оно и выйдет…

Переведя дух, Рита осмотрелась по сторонам и поняла, что находится в своего рода зажатой меж стен дома потайной камере без окон, обставленной, впрочем, как жилое помещение: с креслом, столиком, на котором стоял графин и бокалы, с торшером, большой кроватью и платяным шкафом, а также умывальником и сундуком в углу.

– Извини, что так вышло… – повторил устало Гоша, опускаясь на край кровати.

Рита толкнула дверь, отметив, что с внутренней стороны у нее нет ручки, и, убедившись, что дверь заперта, опустилась на кровать рядом с молодым человеком и тихо спросила:

– А у него ключа от этой комнаты нет?

Гоша, повернувшись к ней, произнес:

– Нет, ключа у него нет. Это-то меня и спасает. В этой комнате я и могу переждать, когда… когда на него накатывает…

Рите вдруг внезапно сделалось ужасно жаль Гошу – выходило, что он жил в аду, причем, судя по всему, долгие годы. И как он мог это вынести, ведь она за последние минуты чуть не умерла от страха, а молодой человек существовал так постоянно.

В компании отца-психопата.

– А с ним… что? – по-прежнему тихо произнесла Рита, а Гоша, вздохнув, ответил:

– Тут отличная звукоизоляция, так что он нас не услышит, можно говорить во весь голос и даже кричать… А что касается твоего вопроса… Ну, сама видишь: мой старик – владелец самой крутой юридической фирмы города, богач, на короткой ноге с сильными мира сего, а по совместительству псих.

Произнес Гоша эти слова будничным тоном, без злости и горечи, что только прибавило смыслу сказанного ужаса.

– И давно он… псих? – продолжила Рита уже нормальным тоном, и Гоша ответил:

– Думаю, с самого рождения. Это для всех прочих он гениальный адвокат, блестящий стратег, выдающаяся личность. Качества, которые вполне присущи некоторым психопатам. А для меня он… Самый ужасный человек на свете!

Рита прижалась к Гоше, чувствуя, что ей до слез жалко этого зеленоглазого красавчика, которого все прочие считают представителем золотой молодежи, баловнем судьбы, богатым наследником.

Который, как выясняется, уже давно живет в кошмаре. В аду, где заправляет всем его отец-психопат.

– Он… Он что, бьет тебя? – произнесла в страхе Рита и почувствовала, как молодой человек напрягся.

– Бил, когда я был маленьким и не мог дать сдачи. Потом перестал. Впрочем, и не только бил…

Холодея от ужаса, Рита простонала:

– Что ты хочешь этим сказать?

Гоша, отодвигаясь от нее, вздохнул:

– Тебе лучше не знать. Еще раз извини, что я притащил тебя сюда. Но он убедил меня, точнее, заставил привезти тебя…

Рита взъерошила короткие волосы Гоши и поцеловала его в щеку. Нет, после того, как они расправятся с психом-адвокатом и начнут новую жизнь – далеко отсюда и вдвоем!

– Но почему ты не уйдешь? Почему ты не обратишься в милицию? – произнесла она, и Гоша простонал:

– Ты его просто не знаешь. У него все схвачено. Даром что психопат, все главные менты в городе – его лучшие друзья.

– Но теперь у тебя есть я! – заявила девушка. – Я помогу тебе, я дам показания. Они не смогут игнорировать очевидные факты…

Гоша встал и, пройдясь по комнате, произнес:

– Он ведь монстр. Да, это не преувеличение. Он убил мою маму!

Рита поверила его словам сразу и безоговорочно.

– Причем убил ее на моих глазах. Это было… Это было так ужасно…

Он опустился на кресло и закрыл лицо руками. Рита подошла к нему и, став около Гоши, прижала к себе его склоненную голову, поцеловала в макушку.

Отняв от лица руки, молодой человек глухо произнес:

– Еще раз извини, что втянул тебя в эту мрачную историю. Ничего, мы переждем, потом я тебя через гараж выведу и отвезу обратно в город. А затем вернусь сюда и… И убью его!

– Ничего подобного! – энергично заявила девушка. – Когда мы отсюда выберемся, то я тебя обратно, конечно же, не отпущу. Да, твоему отцу место в тюрьме, возможно, в психушке, но вот тебе за решетку попадать уж точно не надо!

– Я и так живу, как в тюрьме… – горько усмехнулся Гоша, а Рита заявила:

– Но теперь все изменится! Ты получишь свободу, а твой отец понесет заслуженное наказание, в том числе и за убийство твоей мамы. Я тебе это обещаю!

Лицо Гоши, долго смотревшего на нее, вдруг осветилось обаятельной улыбкой.

– Спасибо тебе, Ритка-маргаритка, за то, что ты у меня есть! С тобой так легко и спокойно…

Поморщившись, девушка сказала:

– Только не называй меня так. Потому что твой… твой отец использует это обращение. И я тебе обещаю – все будет хорошо!

Тут он ее поцеловал – напористо, почти грубо. Рита вдруг ощутила небывалый прилив желания и, к своему стыду, поняла, что жаждет одного: чтобы Гоша взял ее прямо здесь и сейчас.

Только вот почему она должна этого стыдиться?

– Ты меня хочешь? – произнес хрипло Гоша, и Рита хрипло ответила:

– Да, да, да!

Подхватив ее на руки, молодой человек перенес ее на кровать и, склонившись над ней и продолжая целовать, принялся стаскивать с нее платье. Рита застонала, вдруг осознав, что готова буквально на все.

Во всяком случае, с Гошей.

– Я хочу, чтобы так было всегда!

Молодой человек, рассмеявшись, заявил:

– За это надо выпить! Вообще-то шампанского, но у нас его здесь нет, а если бы и было, то пить бы не стали, так как мы оба не употребляем алкоголь… Тогда давай отметим это водой!

Он разлил из стоявшего на столике графина воду по двум бокалам и протянул один Рите.

– Ну что же, за новую жизнь!

Осушив бокал до дна (она только сейчас ощутила, насколько у нее пересохло горло, видимо, от пережитого стресса), Рита произнесла:

– Какая вкусная… Я вообще-то подозревала, что в ту воду, которой твой отец накачивал меня за столом, что-то подмешано.

Гоша, поставив на столик свой бокал, произнес:

– Нет, не в воду, а в вино… В воду он обычно добавляет афродизиак и дает его уже после того, как накачает жертву вином. А в вино он подсыпает одно занятное средство, которое подавляет силу воли и вводит в своего рода транс наяву. Он так поступает, когда заманивает сюда свои жертвы. Понимаешь, они все обожают алкоголь. Ты единственная, кто потребовала воды. А к такому повороту событий мы… я хотел сказать, он оказался не готов.

Рита, уставившись на Гошу, ощутила, как в висках у нее застучало. Он что, в самом деле только что сказал «мы»? Нет, она наверняка ослышалась!

– Жертвы? – переспросила девушка, которой вдруг сделалось жутко. – Он что… убивает их?

Гоша хмыкнул, и Рита, переведя взор на его бокал с водой, вдруг поняла, что он к нему не притронулся.

– Ну нет, он психопат, но не серийный убийца! Так, любит проявить насилие в сексе, обожает, чтобы жертвы его боялись и умоляли о пощаде. Раньше по проституткам ходил, а когда одна чуть не умерла, переключился на студенточек или аспиранточек типа тебя. Тем более, что ему с некоторых пор девственниц подавай, а таковых среди девиц с большой дороги, сама понимаешь, просто нет.

Рита попыталась пристать с кресла – и поняла, что не может.

– И что он с ними делает?

– Разрезает на части, поедает, а их черепа хранит вот в этом сундуке! – захохотал Гоша и, резво подскочив, подошел к сундуку в углу комнаты и поднял его крышку.

Рита вдруг поняла две вещи: во-первых, смех сына крайне похож на смех отца. И, во-вторых, она безоговорочно поверила тому, что только что ьсообщил ей Гоша.

– И ты решила, что это так и есть? – засмеялся молодой человек. - Ну, ты даешь! Мой старик никого не убивает. Ну, или во всяком случае, старается не убивать.

Он достал из сундука наручники.

– Тут он хранит свои секс-игрушки. Показать, какие?

Рита отрицательно замотала головой, а Гоша, подойдя к ней, провел по щеке пальцем и произнес:

– Я же вижу, что ты, Ритка-маргаритка, сама не своя. Потому что афродизиак, который ты приняла вместе с водой за столом, уже начал действовать.

Он схватил девушку за руку, отвел ее в сторону и вдруг замкнул вокруг запястья кольцо наручника.

Девушка дернулась, пытаясь оттолкнуть Гошу, однако вдруг поняла, что ее тело ей уже больше не подчиняется.

– Ну, а то средство, которое вводит в транс наяву, ты приняла уже здесь. Ведь нам пришлось менять планы на ходу, и, пока я отсутствовал, а старик тебя обрабатывал, я смотался сюда и все приготовил. А потом мы разыграли эту небольшую пьесу-водевиль под названием «Пленница тайной комнаты, или как обдурить недалекую девственницу».

С этими словами он схватил вторую руку Риты и прикрепил ее при помощи наручников к спинке кровати. Девушка издала приглушенный стон, а Гоша, содрав с нее съехавшее платье и сняв нижнее белье, произнес:

– Старик уже слюни пускает, он весь в нетерпении. Папа, твой выход!

И после этих слов дверцы платяного шкафа распахнулись, и оттуда появился адвокат Барковский – абсолютно голый и уже возбужденный. Рита, замотав головой, попыталась закричать, однако из горла вырвался только вялый рык. Она в самом деле была словно в трансе: все видела и слышала, однако практически не могла пошевелиться.

– На этом я удаляюсь, оставляя вас наедине, – произнес Гоша, заходя в шкаф, в глубине которого виднелась отъехавшая в сторону задняя панель. – Желаю вам хорошо провести время! Только без глупостей, голубки!

То, что произошло после того, как Гоша исчез в недрах шкафа, походило на страшный сон, каждая деталь которого, однако, врезалась в память Риты, распластавшейся на кровати.

Сначала она пыталась сопротивляться, однако быстро поняла, что элементарно не в состоянии сделать это. Тело ей больше не подчинялось – и при всем при этом она ощущала каждое прикосновение, каждый шлепок и каждый укус.

Говорить она тоже не могла, а даже если бы и могла, то что бы сказала своему насильнику? Попросила бы пощадить ее?

Ну да, конечно, насильник внемлет гласу жертвы и, стушевавшись, конфузливо извинится и ретируется. Как насильники, тем более насильники опытные, обычно и делают.

Ни адвокат Барковский-старший, ни его сынок, оказавшиеся монстрами с очаровательными улыбками и изумрудными глазами, ни за что бы ее не пожалели – в этом у Риты не было ни малейших сомнений.

И эти монстры были откровенны: адвокат не скрывал, что давно положил на нее глаз, а сынок явно гордился тем, что помог заманить ее в ловушку. Как они это назвали? Пьесой-водевилем «Пленница тайной комнаты, или как обдурить недалекую девственницу»?

И этой недалекой девственницей – как, впрочем, и пленницей тайной комнаты – была она сама.

Рита думала об этих ужасных вещах, пока Лев Георгиевич Барковский, владелец самой известной адвокатской фирмы в их городе, миллионер, бывший на короткой ноге с сильными мира сего, насиловал ее.

Методично. Беспощадно. Изобретательно.

Боль, вначале пронзившая тело Риты, отступила на второй план – то ли притупилась, то ли смесь афродизиака и обездвижившего ее средства оказала воздействие на восприятие.

Странно, но мысли у Риты работали четко и ясно, несмотря на туман, застилавший глаза. Как будто ее организм, утративший способность двигаться, компенсировал это всплеском бурной интеллектуальной деятельности.

Лев Георгиевич, завершивший первый раунд, вытащил что-то из сундука, пшыкнул себе в нос, а потом, навалившись на нее своим поджарым телом, снова вошел в Риту.

Девушка размышляла о том, оставят ли они ее в живых. Неужели после того, как все ее страдания завершатся – а любые, даже самые кошмарные, страдания рано или поздно завершаются, – Барковские убьют ее?

Что, если слова Гоши о том, что отец хранит в сундуке черепа своих жертв, вовсе не были циничной идиотской шуткой.

Ну что же, тогда ничего поделать нельзя – она скоро умрет.

Мысль о том, что ей предстоит расстаться с жизнью в самое ближайшее время, как ни странно, Риту не пугала.

По крайней мере, закончится пытка, которая, судя по довольному урчанию ее насильника, доставляла ему наслаждение.

После второго раунда и небольшой передышки последовал третий, самый длинный и самый ужасный. Стиснув зубы, Рита думала о том, что, если бы ее поставили перед выбором: немедленно умереть или продолжать испытывать то, что она испытывала, она бы выбрала смерть.

Впрочем, она не сомневалась, что скоро умрет. Потому что после всего, что Барковские причинили ей, они не могут оставить ее в живых, просто не могут.

Психопатом и садистом был не только Барковский-старший, который ритмично сопел над ней, но и его ретировавшийся еще до начала изнасилования сынок, кумир всех городских барышень.

И ведь как Гоша обвел ее вокруг пальца, нагнетая обстановку и – надо сказать, не так уж неправдоподобно – разыгрывая дешевую мелодраму! Завел ее в эту потайную комнату, служившую не убежищем, а казематом, в котором отец-психопат совершал свои злодеяния – в самом деле, обдурил недалекую девственницу.

Впрочем – и тут Рита не смогла сдержаться от непроизвольного смешка – после того, что сделал с ней Гошин отец, девственницей она уже не была.

– Ты что смеешься? – раздался голос ее насильника, вслед за чем последовал удар по лицу – несильный, однако чувствительный. – Или тебе нравится, Ритка-маргаритка? Тащишься от нашего классного секса? Я так и знал, что ты еще та шлюшка…

Не только психопат и садист, но еще и идиот! Насильник что, в самом деле предполагал, что ей, жертве, могло это нравиться? Что она тащилась от классного секса, являвшегося тройным беспощадным изнасилованием?

И как смел этот мерзавец, этот моральный урод и мерзкий преступник в лицо ей заявить, что она шлюшка?

Ну да, смел, потому что он насильник, а она жертва. И он может сделать с ней все, что угодно.

И не только может, но уже и делает.

Методично. Беспощадно. Изобретательно.

Наконец, Лев Георгиевич, пыхтя, слез с нее, а Рита вдруг ощутила резкую боль в прикованных наручниками к спинке кровати запястьях.

И ведь она далеко не первая и, если не положить конца деяниям отца-насильника и сынка-помощника насильника, отнюдь не последняя жертва Барковских, старшего и младшего.

Вероятно, действие наркотика, которым ее напичкали, постепенно проходило, и к ней возвращалась способность контролировать собственное тело – а вместе с этим и боль.

Потому что то, что она считала болью до этого, не было болью.

Подлинная боль была еще впереди.

– Почему я? – прошептала девушка, точнее, подумала – и вдруг поняла, что смогла произнести, хотя бы и очень тихо, эту фразу.

Барковский, резво повернувшись к ней, произнес:

– Ого, Ритка-маргаритка, голосок прорезался! Значит, скоро начнешь орать благим матом.

Шаря в сундуке, он заявил:

– Ну, собственно, почему бы не ты? Ведь судьба всех тех, кто уже побывал в этой кровати, тебя до сегодняшнего дня не занимала. Так отчего же кого-то должна интересовать твоя участь?

В самом деле, почему?

– Но отчего не… не Эльвира…

Она сама не знала, отчего назвала именно это имя. Хотя, конечно же, прекрасно знала – потому что Эльвира в ее представлении была распутной девицей.

А в действительности – глуповатой, смазливой особой, обожавшей экстравагантные наряды. И имевшей в друзьях сына психопата – правда, на свое счастье, получившей от него отставку.

А ведь на этом месте могла быть, нет, должна была быть Эльвира! А оказалась она, Рита-Маргарита…

Выходит, что она желала Эльвире оказаться на ее месте.

Так же размышлял, по всей видимости, и Барковский-старший, озадаченно проронивший:

– Ну ты даешь! Хотела бы с ней местами поменяться? И только потому, что она размалеванная шлюха, а ты «синий чулок»? А как же пресловутая женская солидарность?

Он явно издевался над ней.

– Ну, Эльвирка не в моем вкусе. Мне нужны такие, как ты: с виду неказистые, а внутри огонь и пламя. Да и к тому же Эльвирка нам для иного требуется. Но для чего, тебе знать вовсе не обязательно. Иначе нам придется тебя убить!

И он захохотал.

– Значит, вы меня убьете? – спросила девушка, заметив, что Барковский извлек из сундука упаковку со шприцем, а также ампулу.

– Ну, не надо делать из нас каких-то карикатурных маньяков! Я получил удовольствие, спасибо за это, Ритка-маргаритка, однако зачем тебя еще и убивать. В конце концов, за такое можно и до конца жизни сесть…

А за кучу изнасилований, Лев Георгиевич, стало быть, нет?

Рита видела, как Барковский сноровисто открыл ампулу и с противным свистом втянул через иглу в шприц ее содержимое.

– Не делайте мне никаких инъекций! – простонала девушка, вдруг ощущая резкую боль во всем теле.

В особенности внизу живота.

– Ну, Ритка-маргаритка, мы же не звери, – произнес, приближаясь к ней со шприцем в руке, Барковский. – Это же тебе во благо!

Ей во благо – и это говорит человек, только что изнасиловавший ее! Причем таким доброжелательным и буквально отеческим тоном говорит, как будто…

Как будто верит своим собственным словам!

А кто знает – может быть, и верит.

– Я не хочу… – простонала девушка, пытаясь оттолкнуть от себя склонившегося над ней со шприцем в руке адвоката, что у нее, конечно же, не вышло.

– Ну, Ритка-маргаритка, не дури. Если бы мы всегда делали только то, что хотим, что бы со всеми нами было?

И это говорит ей человек, только что давший волю своим скотским желаниям?

Видимо, она была до такой степени напряжена, что укол шприца пронзил ее тело резкой нестерпимой болью, гораздо более сильной, чем все, что ей довелось испытать в последние часы.

Рита закричала, причем кричала она так долго, что Барковский засуетился, начал хлестать ее по щекам, дергать за волосы и груди, бить кулаком в живот.

А она кричала и кричала, стараясь вложить в этот крик, пусть и тихий, пусть никому, кроме ее насильника, не слышный, все свое отчаяние, горечь и злость.

Наконец, из шкафа выскочил Гоша, притащивший целый чемоданчик со шприцами и ампулами. И потом уже он, этот красавец с обаятельной улыбкой и изумрудными глазами, кумир всех городских барышень, склонился над ней и всадил ей в предплечье еще одну инъекцию.

И только после третьей, которую тот же Гоша ввел ей в другую руку, перед глазами у Риты все закружилось, почернело, а потом в одно мгновение погасло, как будто оборвалась пленка в ее персональном фильме ужасов.

Фильме ужасов, в котором главной героиней была она сама.

Рита распахнула глаза, уверенная, что все еще находится на даче Барковских, в потайной комнате, где адвокат Лев Георгиевич при пособничестве его сынка Гоши долго и планомерно насиловал ее, после чего они пытались впрыснуть ей какую-то дрянь, явно желая ее умертвить.

И что у них ничего не вышло, потому как ее организм оказался невосприимчив к яду.

И поняла, что кто-то легонько бьет ее по щекам. Девушка встрепенулась, вздрогнула – и осознала, что находится в салоне джипа Гоши Барковского, а сам Гоша сидит около нее, отвешивая ей пощечины.

Неужели все это был ужасный, кошмарный, фантасмагоричный сон?

Ощутив резкую боль внизу живота, а также поняв, что она завернута в какое-то подобие одеяла, Рита вдруг осознала: нет, не сон.

А ужасная, кошмарная, фантасмагоричная явь.

Тот самый персональный фильм ужаса, у которого не было ни начала, ни конца.

– Тебе надо еще переодеться, – произнес деловито Гоша и одарил ее своей белозубой улыбкой. – Твои шмотки в пакете. И вот, держи…

Он сунул ей что-то в руки, и Рита поняла – это пачки денег.

Отбросив их, Рита рванула на себя дверцу, уверенная, что та заблокирована, и едва не вывалилась на свежий холодный воздух.

Буквально выпав из автомобиля, Рита вскрикнула, и тут ей пришел на помощь истинный джентльмен, Гоша Барковский. Сын человека, который изнасиловал ее, и этому насильнику с большим рвением помогавший.

– Ушиблась? Больно? – спросил он участливо, и Рита простонала:

– И ты еще спрашиваешь? Оставь меня в покое!

Гоша, хмыкнув, подошел к багажнику, вынул оттуда пакет, бросил его на мерзлую землю перед Ритой.

– Ну, как знаешь. Мне этих выкрутасов не надо, с Эльвирой уже достаточно хлебнул.

Хлебнул с Эльвирой! И это заявляет ей сынок насильника! Как будто Эльвире пришлось пережить то же, что и Рите…

А кто знает, может, и пришлось?

– Вот деньги. Тут много. Ты отдохни недельку-другую. Можешь даже в Турцию смотаться. Или в Египет. Расслабишься, в себя придешь, развеешься…

Он говорил так, как будто у нее умерла любимая канарейка. И словно забыв о том, что его старик изнасиловал ее.

Он кинул поверх пакета пачки с деньгами. Рита заплакала, чувствуя, что боль внизу живота нарастает.

– Не реви, больше не дадим. Другие и половины не получали. Старик же сказал, что мы не звери. Никто тебя увечить или, тем более, убивать не намерен. Ну, повеселились, ты девственности наконец лишилась, свое удовольствие получила – и мы разбежались.

Свое удовольствие получила – они что, рехнулись? Или… или в самом деле верили в то, что жертва изнасилования была в восторге от того, что с ней произошло?

– Изнасилование. Статья 131-я Уголовного кодекса РФ, от трех до шести. Или, с учетом особой жестокости, от четырех до десяти… – произнесла сквозь слезы Рита.

– Вот только этого не надо! – заявил сурово Гоша. – Только не надо пугать ментами, прокуратурой, зоной. Ладно, понимаю, жизнь у тебя дрянная, обитаете в хрущобе, предки зарабатывают гроши, вот и хочешь выжать по максимуму. Ладно, ты мне помогла от Эльвирки избавиться, поэтому накину еще. Вот, в долларах тебе еще столько же!

Слушая шелест отсчитываемых ассигнаций, Рита оторопело думала о том, что Гоша Барковский, этот провинциальный мажор и отпрыск адвоката-насильника, на полном серьезе считает, что она плачет и цитирует Уголовный кодекс потому, что желает выбить из них компенсацию побольше.

Гонорар за свое собственное изнасилование.

– Вот, получай. Только не думай, что, если будешь хныкать, то отстегну еще. Это и так много. Мы теперь квиты, Ритка-маргаритка!

Девушка продолжала плакать, не обращая внимания на банкноты, которые Гоша подсунул ей под руку. Наконец, молодой человек тряхнул ее с силой за плечо и заявил:

– Ну, тебе тут до дома недалеко. Так что давай одевайся и марш туда. Подвозить до подъезда тебя не буду, извини. И не рыдай, потому что ничего такого особо криминального с тобой не произошло. Ну, просто теперь уже больше не девочка. Но ты ведь все равно в девственницах засиделась. И не говори, что тебе не понравилось!

Не понравилось! Рита, с трудом встав, тихо произнесла:

– Если думаешь, что это вам даром пройдет, то ошибаешься. И деньги ваши мне не нужны. Я обращусь в милицию. Поеду в больницу, чтобы меня освидетельствовали. Сделаю так, чтобы все узнали, что вы за сволочи. И вы с твоим стариком понесете наказание!

Раздался смешок, и Гоша заявил:

– Ну, не думай, что это так просто. Потому что кто ты – и кто мы. Ты не первая нам грозишь и, уверяю, не последняя. Только руки у вас у всех коротки. Так что советую забыть о том, чтобы к кому-то там обратиться и все рассказать. Ничего не выйдет.

Затем, приблизившись к девушке, он прошептал:

– Мы ведь не монстры, отпустили тебя подобру-поздорову. Я даже до дома подвез. Никто тебя не избивал и не убивал. Хотя ведь могли…

Они не монстры! Неужели они в самом деле так считали? Похоже, что да. Конечно, они правы: убивать они ее не стали. И Гоша даже до дома ее подвез. И денег дал. Нет, не монстры, а примерная интеллигентная семья, отец и сын, которые только время от времени насилуют тех девиц, которые приезжают к ним на дачу. А так все хорошо, прекрасная маркиза!

– И не забывай, что у тебя есть и папа, и мама. Ты ведь не хочешь, чтобы с ними что-то случилось? А что-нибудь с ними, обещаю тебе, случится, если ты будешь упрямиться, Ритка-маргаритка. Так что бери деньги и живи в свое удовольствие. Сумма приличная. Ты ведь меня поняла?

Рита отлично его поняла. Они ей еще и угрожали, причем она не сомневалась: угрозы были вовсе не пустыми. Такие, как эти Барковские, слов на ветер явно не бросают. Получается, что сделать она ничего не может?

Девушка снова заплакала.

Гоша, громко вздохнув, заявил:

– Ну что с вами, бабами, делать! Давай помогу тебе одеться, что ты тут на холоде торчишь голая почти…

Рита с силой оттолкнула Гошу, потому что не могла допустить, чтобы он прикоснулся к ней.

– Уходи! – произнесла она тихо, чувствуя, что кричать нет сил. - Убирайся прочь!

– Как скажешь, – с готовностью ответил молодой человек, небрежно засовывая собранные им с земли банкноты в пакет с одеждой Риты. – Ну, ты меня поняла. Никаких глупостей, Ритка-маргаритка. Впрочем, ты ведь не дура. Так что бывай! Ну, спокойной тебе ночи!

Сев за руль своего черного джипа, человек, в которого она была влюблена – и, кажется, все еще влюблена, несмотря ни на что, – с ревом умчал во тьму, оставив ее одну.

Рита, вдруг ощутив, что ей холодно, неловко извлекла из пакета вещи и принялась одеваться. Она поняла, что находится с обратной стороны городского парка, недалеко от перекрестка улицы Ленина и проспекта Коммунаров.

До ее дома было рукой подать.

И все равно ей понадобилось около часа, чтобы кое-как привести себя в порядок и, медленно бредя, с каждым шагом чувствуя, что ходьба дается ей с трудом, потому что внизу живота пульсировало и жгло, наконец подойти к своему подъезду.

Больше всего Рита боялась встретиться с соседями, но этого не произошло – час был поздний. А что она скажет родителям?

Благо, у нее с собой были ключи – честные Барковские сунули в пакет и ее сумочку.

Им чужого было не надо.

Под дверью своей квартиры Рита долго собиралась с духом, прислушиваясь, не доносятся ли изнутри какие-то звуки, и всматриваясь в глазок с обратной стороны.

Потому что как она могла отреагировать на вопрос отца или мамы о том, как все прошло? С милой улыбкой высыпать на кухонный стол кучу ассигнаций и заявить: «У нас прибавление в семейном бюджете, так что все отлично. Ну, и меня еще изнасиловали, но это пустяки. Надо же было когда-то лишиться девственности!»

Заслышав этажом выше звук открываемой двери и чьи-то громкие голоса, Рита наконец вставила ключ в замочную скважину и быстро повернула его. Пройдя в полутемный коридор, заметила на кухне свет.

Прошмыгнув по направлению к ванной, увидела маму, похоже, дожидавшуюся ее на кухне и заснувшую за старым детективом.

Рита юркнула в ванну и в этот момент услышала голос мамы:

– Ах, ребенок, это ты?

Запершись в ванной, Рита через дверь ответила:

– Да, мамочка!

Чувствуя, что ее трясет, девушка одной рукой тянула с себя платье, другой пустила в ванну воду. Ей хотелось одного – смыть с себя этот позор, унижение, мерзость.

Забыть о прикосновениях Льва Георгиевича, хотя она понимала, что забыть об этом не сможет никогда.

В дверь ванной постучали, и Рита произнесла намеренно бодрым и веселым голосом:

– Да, мамочка?

– Ребенок, все в порядке?

Что она могла ответить? «В общем и целом, мамочка, да. Ну так, адвокат Барковский меня изнасиловал, причем целых три раза, а его сынок подвез меня почти до дома и дал денег. Но, опять же, в общем и целом, мамочка, все хорошо. И теперь мы всей семьей можем поехать в Турцию. Или даже в Египет. Ну, или купить новый кухонный гарнитур. А теперь иди спать».

Вместо этого девушка фальшиво-спокойным тоном произнесла:

– Ну, конечно же, мамочка. Ты иди ложись. Я тоже скоро лягу…

– Ну, хорошо. Надеюсь, тебе понравилось… Спокойной ночи, ребенок!

Девушка заплакала, радуясь тому, что вода из крана хлещет в ванну, заглушая все прочие звуки. Не хватало еще, чтобы мама услышала, как она плачет, потому что тогда расспросов не избежать. А так…

А так пусть считают, что все в порядке. Что вечер на даче Барковских прошел отлично. Что ее приняли по высшему разряду. Что…

Рита продолжала плакать.

Погрузившись в горячую воду, девушка едва сдержала крик – там, внизу, ее сильно обожгло. До этого она рассматривала себя в зеркало, прикрепленное к обратной стороне двери ванной, – удивительно, но за исключением пары легких кровоподтеков, никаких следов насилия на ее теле не было.

По крайней мере, внешне.

Уйдя под воду с головой, Рита подумала, что если не выныривать, то… То все может быстро закончиться. И вспомнила презрительный комментарий Гоши об угрозах Эльвиры, так же запершейся в ванной, покончить с собой. Такие ничего себе не перерезают.

А какие перерезают – такие, как она сама?

Вынырнув и закашлявшись, потому что вода попала в горло, Рита взяла бутылку шампуня и, отлив солидную порцию в ванну, стала размешивать ее в воде, глядя на образующуюся пену, сверкающую бриллиантом в свете лампы.

Какие у нее, собственно, были возможности? Она могла обратиться в правоохранительные органы и попытаться привлечь Барковских к ответственности. Однако она прекрасно знала, что люди они в городе крайне влиятельные. И что у нее и у ее родителей будут большие неприятности, если она попытается предать эту историю огласке.

Значит, она обречена молчать?

Да, молчание тоже было одной из возможностей. А что, ей ведь заплатили, причем солидно. Оставили в живых. Даже почти до дома подбросили. Чего она, собственно, могла ждать еще?

Судорожно натирая свое тело пеной, Рита сознавала, что ей не стоило принимать ванну, если она хотела обратиться в милицию, потому что сейчас она уничтожала следы. Следы изнасилования.

Улики, которые были бы необходимы для привлечения к ответственности Льва Георгиевича.

Но, похоже, она уже приняла решение. Хотя, может, и нет. И, зная, что так делать нельзя, она хотела одного: чтобы вода смыла прикосновения его рук.

Его плоти.

И что же будет дальше?

В ванной Рита просидела несколько часов. Четыре раза меняла воду, долго поливала себя то горячей, то холодной водой из душа, тихо плакала, затем снова успокаивалась, опять начинала плакать, много раз уходила с головой под покрытую пеной воду и мечтала об одном: вынырнуть, глотнуть воздуха и вдруг понять, что ничего такого с ней не случилось.

Только каждый раз, когда она выныривала, в голове билась одна и та же мысль: она стала жертвой изнасилования.

Наконец, чувствуя, что боль внизу живота притупилась, хотя и не исчезла, Рита вышла из ванны и, растирая тело докрасна банным полотенцем, вдруг заметила стоящий на полу пакет.

Пакет с деньгами.

Запихнув его за бак с грязным бельем, Рита вздохнула и осторожно открыла дверь ванной, из которой в коридор тотчас вырвались клубы пара.

Она знала: если ей сейчас встретится мама и спросит, все ли в порядке, она не сможет ей врать и расскажет все, как есть.

Однако свет на кухне не горел, родители давно спали, из коридора доносилось мерное щелканье настенных часов.

Не включая свет, Рита проследовала в свою комнату, плотно закрыла дверь, нырнула в холодную постель и, накрывшись с головой одеялом и прижав к себе старого облезлого плюшевого зайца, любимую некогда игрушку, а теперь своего рода талисман, подумала о том, что на занятия в университет она завтра, вернее, уже сегодня, не пойдет.

Потому что она была не в состоянии идти на лекции. И сталкиваться с Гошей Барковским, принцем на белом коне, вернее, на черном джипе.

Сыном человека, который ее изнасиловал.

Она была уверена, что не сможет заснуть, потому что стоило ей закрыть глаза, как она видела перед собой нависшее над ней поджарое тело Льва Георгиевича, то напирающее на нее, то на мгновение отстраняющееся, его закрытые в экстазе глаза и закушенную губу.

И прилипшие к потному лбу седые волосы.

Однако, хотя эти картинки и вспыхивали в ее мозгу, телу требовался отдых, и всего через несколько минут после того, как она закрыла глаза, Рита заснула.

Спала она плохо, то и дело распахивала глаза, отчего-то уверенная, что все еще находится в тайной комнате, прикованная наручниками к кровати и насилуемая Львом Георгиевичем. Чтобы убедиться, что это, к счастью, не так. И, перевернувшись на другой бок, снова закрыть глаза.

Боль внизу не проходила, впрочем, и не усиливалась. В какой-то момент до Риты сквозь сон долетели голоса родителей, их шаги, скрип открываемой двери. На лоб ей легла прохладная рука, раздался голос мамы:

– Ребенок, у тебя что, температура? И ты еще спишь… Тебе разве в университет не пора?

– Мне сегодня ко второй паре, – соврала Рита, радуясь тому, что лежит к маме спиной. – Так что я еще немного поваляюсь…

Поправив одеяло, мама сказала:

– Ну конечно, поваляйся. Ты себя чувствуешь хорошо? Вчера как все прошло, точно без эксцессов?

«Мамочка, жаркое, приготовленное Львом Георгиевичем, было восхитительным. Ну, потом он меня три раза изнасиловал, но это мелочи. Главное, что мы можем теперь купить новый кухонный гарнитур!»

– Мамочка, я спать хочу. Все в полном порядке. Хорошего вам с папой дня…

Мама, вздохнув, снова пощупала ее лоб, потом поцеловала Риту в щеку и удалилась из ее комнаты, прикрыв за собой дверь.

Наконец, голоса родителей стихли, хлопнула входная дверь – они ушли на работу, как всегда, вместе, так как работали в одну смену. И Рита поняла, что осталась в квартире одна.

Снова заснуть, как она ни старалась, девушка не смогла, да и спать ей больше не хотелось. Поднявшись, она побрела на кухню, включила электрический чайник и заметила заботливо приготовленные мамой с утра сырники.

Есть не хотелось, однако Рита знала, что надо. Без малейшего аппетита сжевав половину сырника, она выпила немного чая, ощущая, что притупившаяся боль внизу живота вспыхнула с новой силой.

Покопавшись в домашней аптечке, девушка обнаружила упаковку сильных антибиотиков и приняла сначала одну таблетку, а потом на всякий случай и вторую.

А что, если…

Если Барковский ее чем-то заразил? Наверное, надо будет пройти обследование, конечно, втайне от родителей, ведь не заявляться же в поликлинику, в которой работают отец и мама. Тогда в платной клинике – благо, деньги у нее теперь есть.

Стараясь не думать, чем ее мог наградить Лев Георгиевич, Рита снова отправилась в постель. Чувствуя внезапно накатившую усталость, прижала к себе плюшевого зайца и закрыла глаза.

День прошел ни шатко ни валко. Больше всего Рита боялась встречи с родителями вечером, однако она прошла на удивление беспроблемно. Нацепив маску показной веселости, Рита просидела показавшиеся ей нескончаемыми полчаса на кухне, против своей воли поглощая вафельный тортик, принесенный мамой, и на ходу изобретая детали семейного сабантуя у Барковских.

Ложь легко срывалась с ее губ, и девушка видела, что родители всему верят. У них не было ни малейшего сомнения в том, что поездка дочери на дачу к Барковским прошла отлично.

О, если бы они знали!

Но что бы они знали – то, что Лев Георгиевич Барковский трижды ее изнасиловал? И Гоша Барковский оказывал своему отцу-садисту, отцу-психопату, отцу-преступнику посильную помощь?

Посильную помощь в изнасиловании – как, право, смешно! Рита поймала себя на том, что усмехнулась своим страшным мыслям.

О, если бы родители знали!

Знали, к примеру, что за баком с грязным бельем в ванной спрятан пакет с деньгами, рублями и долларами, которыми Барковские откупились от нее?

Нет, не откупились – она сама позволила себя купить.

Сама.

– Ребенок, все в порядке? – спросила вдруг, прервав свою тираду на полуслове, мама, а отец заявил:

– Ну, не докучай ребенку своими вопросами! Видишь, она такая молчаливая и таинственная. Наверняка влюблена в своего Гошу!

Рита подняла на отца глаза, чувствуя, что их застилают слезы. Он был прав. Несмотря на все случившееся, она была влюблена в своего Гошу.

Сына человека, который ее изнасиловал.

– Что-то не нравится мне твой вид, ребенок, – заявила мама. – Такое впечатление, что у тебя температура…

Уклонившись от руки мамы, Рита заявила, что у нее все в порядке.

– Любовная лихорадка! – хохотнул отец. – Кстати, ребенок, когда твой Гоша нанесет нам, так сказать, официальный визит? Ведь если он теперь твой друг и вы уже свадьбу планируете, то пора бы нам с ним познакомиться. Ну, и с его отцом.

Отцом, который изнасиловал этого самого ребенка трижды в тайной комнате на своей даче.

Вскочив и едва не перевернув чашку с чаем, Рита удалилась с кухни, на ходу бросив:

– Думаю, никакой свадьбы не будет…

И уже из коридора услышала шиканье мамы на отца за бестактный вопрос и его оправдания:

– Ну, я же не знаю, что у них, молодежи, там! Ну, может, поссорились… Впрочем, может, все и срастется. Потому что, подумай сама, заполучить такого зятя, как этот самый Гоша Барковский, очень даже перспективно. Думаешь, он поможет мне стать завотделением?

Накрывшись подушкой с головой, Рита сделала вид, что спит, когда мама минут десять спустя навестила ее. Ведь так хотелось прижаться к ней, расплакаться, рассказать правду.

Только какую правду? «Мама, извини. Свадьбы не будет, потому что Лев Георгиевич меня изнасиловал, а Гоша у него подельник. Ничего, если я при сложившихся обстоятельствах не смогу выйти за него замуж и папа не станет завотделением?»

Нет, конечно. Поэтому, дождавшись, пока мама уйдет, Рита дала волю слезам, а потом уснула.

Утром, дабы не вызвать подозрений, она сделала вид, что встает и собирается на занятия в университет, потому что если бы она второй день подряд заявила, что ей «ко второй паре», родители обязательно полезли бы с вопросами.

Ненужными вопросами.

Успокаивало только то, что наступила пятница, впереди два выходных дня. Два выходных, в течение которых она должна принять решение и понять, как ей жить дальше.

И что делать.

Поэтому, усевшись на кухне и попивая чай, Рита делала вид, что собирается на учебу, желая только одного: чтобы родители как можно быстрее ушли, и она смогла бы снова завалиться в кровать.

Потому что все тело у нее уже не болело, а как-то странно ныло, внизу живота горело, хотя и не сильно, и ее охватила странная непонятная слабость.

Хотелось только спать, спать и спать.

– Ну, ребенок, хорошего тебе дня! – раздался бодрый голос отца.

А мама надвинулась на нее, явно желая приложить ко лбу Риты ладонь, но девушка увернулась и, посмотрев на часы, сказала:

– Вам пора, да и мне тоже. До вечера!

Наконец, дверь за ними захлопнулась, и Рита, еле волоча ноги – сил у нее не было вообще, как будто кто-то вытянул из нее всю энергию, – поплелась в свою комнату. Небрежно сунула под подушку плюшевого зайца и бухнулась в кровать.

И мгновенно уснула.

Проснулась она от острой боли, пронзившей ее живот. Скрючившись от внезапного приступа, Рита попыталась встать – и вдруг поняла, что у нее кровотечение. Испытывая панику и с трудом держась за стенку, Рита потащилась в ванную, не зная, что предпринять.

Вызвать «Скорую»? Позвонить на работу родителям? Самой отправиться в частную клинику?

Решив, что горячая ванна поможет, Рита стала набирать воду, а когда, раздевшись, решила шагнуть в нее, вдруг ощутила новый, гораздо более сильный приступ, от которого у нее перед глазами все поплыло. Схватившись за край ванны, девушка осела на пол, думая о том, что надо дотянуться до крана с водой и закрутить его, иначе она зальет соседей.

В этот момент послышался звонок в дверь – неужели она уже залила?

Уже залила…

Открыв глаза, Рита увидела, что находится в непонятном месте, и вдруг вообразила – она все еще в плену у Льва Георгиевича. И только через несколько мгновений поняла – она в машине «Скорой помощи». Только вот как она туда попала?

Склонившийся над ней бородатый тип в форме парамедика произнес:

– Пациентка пришла в себя. Давление…

И Рита снова потеряла сознание.

Так продолжалось множество раз – Рита то теряла сознание, то приходила в себя и каждый раз была уверена, что находится в тайной комнате на даче Барковских. Наконец, когда она в очередной раз открыла глаза, то осознала, что ее везут на каталке по бесконечно долгому коридору. Нестерпимо сверкавшие лампы на потолке слепили ее, и Рита думала о том, что тот, кто придумал устанавливать подобные лампы в коридорах больницы, настоящий садист.

Такой же, как и Лев Георгиевич.

Рита ощутила, как ей делают инъекцию в вену, и закричала, потому что это напомнило ей то, что происходило с ней у Барковских, однако ей практически тотчас полегчало.

В отдалении раздался знакомый мужской голос:

– Я ее жених, пропустите меня к ней…

Жених? Разве у нее был жених?

Ну да, в силу своей дурости она воображала, что был Гоша Барковский. И, хуже всего, что это был его голос – или это ей только почудилось?

Рита раскрыла рот, чтобы заявить во всеуслышание, что никакого жениха у нее нет, а если и будет, то им станет точно не Гоша Барковский, однако поняла, что ничего произнести не может.

Ни словечка.

И боль внизу живота, на какое-то время почти полностью отступившая, вернулась с новой силой.

Странно, но она опять оказалась в карете «Скорой помощи». Или она все еще куда-то ехала, а все остальное было игрой ее воображения? Рита вдруг поняла, что ей все равно. Да, абсолютно все равно.

Реальной была только боль, которая раздирала ее, выворачивала, оглушала.

Неужели она умрет? Что же, если и умрет, то…

То выходит, что убьют ее Барковские? Лев Георгиевич, который три раза со смаком изнасиловал ее. И его сынок Гоша, красавец-студент, принц на черном джипе, мечта всех местных барышень, заманивший ее в их семейное логово и помогавший своему отцу-садисту.

Она умрет, а они будут жить и заманивать к себе в логово новых недалеких девственниц.

Неужели этот персональный фильм ужасов никогда не закончится?

Боль с новой силой захлестнула ее, и Рита поняла, что больше не выдержит, но ощутила, что ей снова что-то впрыскивают, и это принесло практически мгновенное облегчение. Боль не исчезла, но отступила.

А потом до нее донесся командный голос:

– В операционную, живо! Кровотечение не останавливается.

И тут Рита поняла, что умрет, и от осознания этой мысли ей сделалось легко и покойно.

Легко и покойно.

Странно, но дальше ничего не было. Точнее, были какие-то серые тени, таинственные звуки, звяканье и уханье, и она не могла сказать, было ли это во сне или наяву.

На этом свете или уже на том.

Была мгла, которая окутала ее и упорно не желала расступаться. Рита чувствовала, что бредет по какому-то упругому туману, и каждый шаг давался ей со все большим трудом.

Наверное, это все было дурным сном, тем самым персональным фильмом ужасов, который крутился только для одного зрителя – для нее самой.

Только вот когда он закончится?

Она раскрыла глаза и уставилась в потолок, радуясь тому, что на нем не горят яркие, слепящие лампы. Свет шел откуда-то сбоку – мягкий, успокаивающий, рассеянный.

И боль… Боль исчезла. Внизу живота уже ничего не свербело, не тянуло, не ныло. Рита попыталась пошевелиться и поняла, что это хоть и получается, но с трудом.

Где она?

Неужели она умерла и оказалась в месте, куда попадают новые покойники?

Чистилище?

Внезапно до нее донесся голос. Знакомый голос.

– Как же ты всех нас напугала, Ритка-маргаритка!

Это был голос Гоши Барковского. Рита застонала. Нет, она точно не умерла. Если, конечно, не предположить, что и там имелись какие-то демоны в виде Гоши Барковского.

А что, если и в виде его отца, адвоката Льва Георгиевича?

Девушка чуть повернула голову к источнику голоса и увидела молодого человека – как всегда, неотразимого, с мягкой, на этот раз несколько испуганной очаровательной улыбкой и изумрудными глазами.

Находились они в большой и со вкусом обставленной комнате: стены в пастельных тонах, в двух углах по большой напольной вазе с желтыми гладиолусами (и это в ноябре – или там, где она теперь была, гладиолусы были круглый год?), с большим телевизором, закрепленным на особой металлической рамке под потолком.

Нет, на том свете нет ни гладиолусов, тем более в ноябре, ни телевизора в рамке под потолком, в этом Рита не сомневалась.

Следовательно, она жива. И тот факт, что в больничной палате (а это могла быть только больничная палата, но уж точно не стационар районной больницы или даже областного хирургического центра) находился Гоша Барковский, был наглядным тому подтверждением.

– Уйди! – простонала девушка, а Гоша, приблизившись к ней, потрепал ее по руке.

Рите так хотелось отдернуть руку, однако она не смогла – тело ей не повиновалось.

Неужели она снова во власти этих садистов, давших ей новую дозу наркотика, превращающего жертву в безвольную куклу?

Но на тайную комнату на даче Барковских это место не походило. Или у них было еще одно логово?

– Ну, Ритка-маргаритка, на твоем месте я бы не стал наглеть. Потому что ты мне жизнью обязана. Ведь когда ты сегодня в универе не появилась, я решил заехать к тебе домой и убедиться, что все в порядке. Никто не открывал, однако я видел свет в коридоре, поэтому продолжал звонить. А потом увидел воду, которая вытекала из-под входной двери в общий коридор. Ну, пришлось позвонить человечкам, которые тотчас подвалили и в два счета дверь высадили. И нашли мы тебя на полу ванной, без сознания…

Рита молчала, не зная, что сказать. В самом деле, она ведь слышала звонок в дверь перед тем, как потеряла сознание.

И это был Гоша Барковский, решивший ее проведать.

– Поэтому, не теряя времени, я организовал тебе коммерческую «Скорую». Сначала мы побывали в областной больнице, но потом папа решил, что тебя надо отвезти сюда, в коммерческую клинику одного нашего хорошего друга. Тебя уж прооперировали, причем на высшем уровне. Так что все в порядке. Хотя ты ведь запросто могла умереть, Ритка-маргаритка! И я тебя спас! Так что можешь сказать мне спасибо.

Вместо этого девушка, повернув к молодому человеку голову, произнесла:

– А ко мне в квартиру ты заявился, потому что тебя мучила совесть?

Гоша Барковский, вспыхнув, заявил:

– Ну, полегче на поворотах, Ритка-маргаритка! Не заявился, а заехал, хотя у меня у самого дел невпроворот…

Ну да, так точно, невпроворот. Наверное, надо прожигать жизнь богатого плейбоя и заманивать на дачу к отцу-садисту очередную недалекую девственницу.

– …но все равно я решил тебя навестить, потому что понимаю, что тебе сейчас сложно…

– Понимаешь, Гоша? Тебя что, тоже насиловали на чужой даче? – вежливо осведомилась Рита, и молодой человек, подойдя к ней, заявил, сверкая изумрудными глазами:

– Чушь не неси! И вообще, ты понимаешь, что я тебе жизнь спас? Точнее, не столько я, сколько мой отец. Это ведь он сделал так, чтобы тебя взяли в частную клинику. Тут владелец хоть и наш знакомый, однако лечение стоит бешеных денег. А в обычной больнице, где не хватает медикаментов и оборудование на ладан дышит, вполне вероятно, ты отдала бы концы! А тут тебя прооперировали по высшему разряду.

Прооперировали…

– Интересно, а с чего мне вообще операция понадобилась, – прошептала Рита. – Запамятовала я что-то… А, вспомнила! Потому что твой отец меня изнасиловал и наверняка что-то там повредил. Он ведь, знаешь ли, насиловал меня трижды в особо извращенной форме…

Гоша Барковский, обогнув кровать, на которой лежала Рита, приблизился вплотную к девушке и произнес:

– Не советую тебе бросаться такими обвинениями, Ритка-маргаритка. Потому что они недоказуемы…

– Доказуемы! – запальчиво ответила девушка. – Врач подтвердит, что…

И осеклась. Внезапно ей стало ясно, отчего Барковские устроили ее в частную клинику, к тому же принадлежащую их знакомому.

Не по доброте душевной и не во искупление своих грехов, которые они таким образом загладить, конечно же, никак не могли.

А чтобы окончательно устранить все следы изнасилования, на этот раз хирургическим путем.

– Что вы со мной сделали? – простонала девушка, а Гоша сказал:

– Что значит – сделали? Врачи тебе жизнь спасли. У тебя был какой-то там разрыв, сильное кровотечение, начался абсцесс и заражение крови. Еще бы немного, и ты бы отдала концы. А тут тебя прекрасно залатали. Знаешь, во сколько бы это вам обошлось, если бы самим платить пришлось? А так все бесплатно – за наш счет!

За счет его папы-садиста. Того самого, который изнасиловал ее, что и стало причиной разрыва, сильного кровотечения, абсцесса и заражения крови.

Рита заплакала, а Гоша в раздражении заявил:

– Нет, что вы, бабы, за люди! Тебя в лучшую клинику города положили, причем частную, тебя тут лучший хирург области прооперировал, причем также бесплатно, в отдельной палате-люкс разместили, а ты недовольна. Чего тебе еще надо, Ритка-маргаритка?

«Чтобы вы, отец и сын Барковские, сели в тюрьму».

Хотя даже и не это было ее сокровенным желанием, а то, чтобы все это закончилось. А лучше всего, никогда бы не происходило.

Но весь ужас заключался в том, что оно произошло. И изменить ничего было нельзя.

– Ладно, мне пора. Я убедился, что ты вне опасности. Тут еще с недельку полежишь, все же нами оплачено, оклемаешься. И потом встанешь на ноги. Твоим родакам еще позвонят, они ведь до сих пор не в курсе…

Рита ахнула, а Гоша, чей мобильный как раз зазвенел, добавил:

– Ладно, увидимся в универе, если что. И тебе привет от моего старика. Ты ведь ему не безразлична, сама понимаешь. Иначе бы он все это не оплатил. Ну, пока, Ритка-маргаритка!

Он удалился, оставив Риту в шикарной палате частной клиники в одиночестве. Впрочем, ненадолго, потому что появилась медсестра, приторная, как сахарная вата, облаченная в старомодную смешную форму с высокой белой шапочкой с красным крестом в волосах. Оказавшаяся, впрочем, профессиональной особой, отлично знавшей свое дело.

Однако ни на один Ритин вопрос медсестра не ответила, заявив, что скоро будет ужин, а после него вечерний обход. И тогда доктор ей все расскажет.

После ужина и в самом деле появился вальяжный, еще молодой врач, который, посверкивая стеклами очков в золотой оправе, потрепал ее по руке пухлыми пальцами и сказал:

– Ну что же, милая моя, теперь все позади. Вы весьма вовремя оказались у меня на операционном столе. Еще бы пара часов, и все могло бы закончиться трагически. Благодарите своих покровителей!

Он явно имел в виду Барковских.

Доктор принялся что-то объяснять, причем на вопросы Риты он реагировал с всезнающей усмешкой, толком на них не отвечая. Наконец, Рита выпалила:

– Меня ведь изнасиловали! Вы можете это подтвердить?

Доктор, поправив очки в золотой оправе, кашлянул и ответил:

– Милая моя, вы попали к нам в таком плохом состоянии, что нам надо было вас спасать, а не о таких пустяках думать…

Изнасилование для него пустяк? Рита понимала – недаром ее запихнули именно сюда, этот скользкий врач должен был уничтожить фактические следы преступления.

Что он, судя по всему, и сделал.

– Вы сможете это подтвердить? – настаивала Рита. – Только не говорите, что нет. Ведь от вашего внимания не мог ускользнуть характер повреждений. Я сама студентка юрфака и имею представление, как производятся подобные освидетельствования. В конце концов, его можно провести даже сейчас…

Доктор, усмехнувшись, заявил:

– Милая моя, повторяю, нам надо было вас спасать, а не какие-то освидетельствования проводить.

– Тогда я обращусь к другим врачам! И хочу, чтобы вы меня немедленно выписали. Не желаю больше находиться в вашей шарашке! – заявила Рита, и доктор, нахмурившись, заявил:

– Делайте, что считаете нужным, милая моя. У нас не шарашка, а самая современная в нашем регионе клиника. Даже в соседних областях такого оборудования нет. Что же касается вашей выписки, то я, как ваш лечащий врач, категорически против. И дело не только в аккуратной резекции матки, а в сепсисе, который мы смогли остановить, но который надо вылечить до конца при помощи импортных антибиотиков новейшего поколения, а их в районной поликлинике вам не пропишут. Кроме того, некоторые опасения внушает мне и ваше лабильное психическое состояние, которое, однако, вполне объяснимо тем, милая моя, что…

Нет, что он только что сказал – резекция матки?

– Вы что, вырезали мне… матку? – произнесла, не веря своим ушам, Рита.

Доктор, поправив очки, заявил:

– Если бы мы не сделали это, милая моя, то сепсиса было бы не избежать. Понимаю, вам девятнадцать, эта новость вас ошарашила, однако я могу рекомендовать вам хорошего психотерапевта. Где же у меня была ее визитка…

Рита в ужасе смотрела на разноцветную визитку, которую добрый доктор в очках в золотой оправе положил ей на прикроватную тумбочку.

Какой же он, право, заботливый.

Доктор продолжал что-то говорить, посыпались латинские термины, завертелись длиннющие предложения. А в голове у Риты билась одна и та же фраза.

Резекция матки.

То есть, попросту говоря, они на операционном столе в этом распрекрасной частной клинике, где всем заведовал друган Барковских, вырезали ей матку.

И это означало не только то, что теперь никаких доказательств имевшего место изнасилования не существует.

Это было бы плохо, но жить с этим было бы можно.

Хотя и с трудом.

Это означало, что она никогда и ни при каких обстоятельствах теперь не сможет иметь детей.

И это был непреложный факт и отныне часть ее жизни – жизни девятнадцатилетней студентки провинциального университета.

– Нет! Нет! НЕТ! – закричала Рита.

Доктор попытался ее успокоить, она, кажется, принялась стучать ему в грудь кулаками, попала по лицу, сбила эти ненавистные очки в золотой оправе.

И даже попала доктору по носу, причем специально, от чего он противно ойкнул и отвалился в сторону, прижав обе пухлые ручки к своему шнобелю.

Потом прибежали две медсестры в своих старомодных смешных шапочках, также не сумевшие совладать с вошедшей в раж пациенткой, потом в палату влетел дюжий медбрат, который скрутил девушку, а одна из медсестер сделала ей инъекцию.

И Рита заснула.

Когда девушка проснулась, первым, что она увидела, был огромный букет непомерно больших, нереально ярких пурпурных роз на гигантских стеблях, который стоял в третьей напольной вазе напротив ее кровати.

Дверь приоткрылась, появилась одна из медсестер, кажется, та самая, что засадила ей инъекцию, причем за ее спиной маячил дюжий медбрат.

– Ну как, успокоились? Фортелей больше выкидывать не намерены?

И, не дождавшись реакции от Риты, добавила:

– К вам гости!

Рита не сомневалась, что это родители, которые, узнав о случившемся с их дочерью, примчались в клинику.

На пороге палаты действительно возникло два человека, но были это не мама с отцом. Это были Барковские – отец и сын.

Чувствуя, что ей делается дурно, Рита вжалась в подушку, наблюдая за тем, как Гоша с мягким клацаньем закрывает дверь палаты. А его старик, адвокат Лев Георгиевич, облаченный в элегантный серый костюм-тройку с нежно-розовым галстуком, в узле которого посверкивала булавка с драгоценным камнем, наверняка настоящим, в накинутом на плечи белом халате, подошел к кровати.

– Ритка-маргаритка, ну и задала ты нам жару! – произнес он с очаровательной фамильной улыбкой, обращаясь к ней, как к старой знакомой.

А не как к изнасилованной им девушке.

Впрочем, не исключено, что Лев Георгиевич не видел между двумя этими категориями особых противоречий.

В горле у Риты мгновенно пересохло, сердце заухало. Барковский-старший, лукаво посмотрев на вазу с бордовыми розами, произнес:

– Тебе же нравятся розы, Ритка-маргаритка?

– Не называйте меня так… – простонала девушка, и учтивый адвокат вдруг изменился: улыбка на его лице трансформировалась в злую гримасу, в изумрудных глазах засветилась ярость.

– Иначе что, Ритка-маргаритка? Иначе ты обратишься в полицию?

Гоша, с несколько отсутствующим видом стоявший в дверях, бросил на Риту быстрый взгляд, и девушка вдруг поняла: если отец и сын Барковские захотят, то смогут ее сейчас убить, прямо здесь, в больничной палате.

Например, придушить подушкой. Или впрыснуть какую-либо гадость из принесенного с собой шприца.

И им все сойдет с рук. Их друг-доктор, тот самый, в очках в золотой оправе, подтвердит, что у пациентки не выдержало сердце, или имела место легочная эмболия, или…

Или, или, или…

Адвокат Барковский, внезапно подавшись вперед, схватил Риту за руку и скомандовал:

– Сынок, давай!

Гоша, приблизившись к кровати, оперативно достал из кармана наручники, кажется, те же самые, из тайной комнаты. И так же прикрепил запястье Риты к спинке кровати больничной палаты.

Девушка завизжала, однако Лев Георгиевич схватил ее железной хваткой за горло и мягко, буквально по-отечески, произнес:

– Ты только пискни, и я тебя прямо здесь придушу. Не сопротивляйся, и тогда, обещаю, ты останешься в живых.

И добавил со смешком:

– Может быть…

Рита верила, что так оно и произойдет. А Гоша тем временем приковал ее вторую руку, после чего Лев Георгиевич, ослабив хватку на горле девушки, сказал:

– Я сейчас отпущу, и, если ты только пискнешь, это будет последнее, что ты сделаешь в своей юной жизни, Ритка-маргаритка. Тебе это понятно?

Рита в ужасе смотрела на него, и Барковский-старший, другой рукой слегка ударив ее по щеке, произнес:

– Тебе это понятно, я спрашиваю?

Судорожно кивнув, Рита дала понять, что кричать и звать на помощь не намеревается, после чего Лев Георгиевич разжал стальную хватку, и девушка жадно втянула воздух.

Адвокат же бесцеремонно стянул с Риты одеяло, задрал ее больничный наряд, и девушка ощутила его крепкие пальцы на своем бедре.

– Гм, выпотрошили тебя, стало быть… Ну, ты сама виновата, Ритка-маргаритка. Не надо было меня злить, я был бы понежнее, все бы обошлось.

Его руки заскользили по ее телу, и девушка заплакала – от обиды, от отчаяния, от безысходности.

От того, что Барковских, похоже, ничто не могло остановить.

– Отец! – предостерегающе произнес Гоша, когда его старик, склонившись над животом Риты, вдруг лизнул ее пупок.

Со вздохом и явным сожалением прикрыв Риту одеялом, адвокат произнес:

– Ведь я бы мог снова тебя трахнуть, Ритка-маргаритка, прямо здесь и прямо сейчас. И никто бы этому не помешал. Кстати, такая ситуация меня ой как заводит, может, в самом деле…

– Отец! – повторил Гоша, и Барковский-старший, усмехнувшись, заметил:

– Обычно отец контролирует сына, а у нас сын держит под неусыпным надзором отца. Гоша ведь у нас такой пай-мальчик, всеобщий любимчик, местный плейбой. Хотя если бы местные барышни знали кое-что из его многочисленных тайн, думаю, они бы полностью переменили к нему отношение.

Рита заметила, как на лице Гоши заходили желваки. Кажется, несмотря на то, что отец и сын Барковские действуют заодно, отношения в их преступном тандеме не самые безоблачные.

– Впрочем, тайны есть у всех, не так ли, Ритка-маргаритка? У моего сына. У меня самого, конечно. Ну, и теперь у тебя тоже!

Засмеявшись, адвокат сменил тему:

– Кстати, ты так и не ответила, нравятся ли тебе мои розы? Так да или нет?

Рита буквально выдохнула:

– Бордовые розы такие пошлые…

Брови Льва Георгиевича взлетели:

– Господи, откуда в твоей головке такие глупости, Ритка-маргаритка? Знаешь, во сколько они обошлись?

А потом, снова схватив девушку за горло, прошептал:

– А знаешь, во сколько мне обходится твое пребывание здесь? И операция? Причем я ведь мог бы заплатить немного больше, и ты бы умерла на операционном столе. Ну, анестезиолог чуток ошибся и не ту дозу дал. Или у тебя пошла внезапная аллергическая реакция на какой-то препарат. И все, твои родители готовились бы тебя хоронить…

Разжав пальцы, он заметил:

– Но мы, как я уже говорил, никакие не монстры. Однако если я чего и не терплю, так это ненужной суеты. Ты деньги получила? Жизнь тебе спасли, в частной клинике за чужой счет прооперировали? Так что же ты, Ритка-маргаритка, волну-то гонишь?

Склонившись над девушкой, он провел пальцем по ее шее. Рита попыталась увернуться от его прикосновений, однако, с учетом прикованных к спинке кровати запястий, это было невозможно.

– Тебе же русским языком сказали: не поднимай хай. А ты что делаешь?

Слезы покатились из глаз Риты сами по себе, она изо всех сил старалась сдержать их, но не смогла.

Ей не хотелось, чтобы этот садист видел ее плачущей, однако совладать с собой она была не в состоянии.

Вздохнув, Лев Георгиевич отстегнул одну, а потом и другую руку Риты и спрятал наручники в карман халата:

– Это тебе будет наглядной демонстрацией того, что живем мы в городке очень маленьком, бок о бок. И что мы достанем тебя везде, Ритка-маргаритка. И не только тебя, но и твоих родителей. И прочих родственников, в том числе и детишек…

Потрепав ее по щеке, он ласково добавил:

– Думаю, ты поняла. Никакой бучи, никаких истерик. Пару дней тут еще полежишь, потом тебя выпишут. Даст бог, скоро с тобой увидимся – на юрфаке, например… Или, если будешь плохо себя вести, проникну к тебе в квартиру и трахну тебя прямо в твоей кроватке. Той самой, с плюшевым зайцем…

Откуда он знает? Рита похолодела от ужаса. Ну конечно, Барковские побывали у нее в квартире, когда ее увозила «Скорая».

– Ах, если бы ты знала, какая ты соблазнительная, Ритка-маргаритка. И как тебе повезло. Проблема детей для тебя решена самым радикальным образом, можешь наслаждаться жизнью на полную катушку. Так что, если хочешь повторения нашей незабываемой ночи…

Его рука полезла под одеяло, а Гоша прикрикнул:

– Отец, нам пора!

Лев Георгиевич, хмыкнув, заявил:

– Видишь, как родной сын со мной обращается. Как с каким-то преступником!

Таковым адвокат Барковский себя, по всей видимости, не считал.

– Ну что же, нам в самом деле пора, Ритка-маргаритка. Твои папашка с мамашкой рвутся к тебе, однако их до следующего утра попридержат. А ты все обмозгуешь и примешь правильное решение.

Он смолк и, подходя к двери, добавил:

– Потому что если ты примешь неправильное, мы вернемся, Ритка-маргаритка. Мы обязательно вернемся!

Пожелав ей доброй ночи, Барковский-старший вышел. Гоша, бросив на девушку взгляд, произнес:

– Не дури, и все будет хорошо. Мне жаль, что… Что у тебя не будет детей, но ты ведь могла и умереть. А я тебе жизнь спас…

Герой! Спас ей жизнь после того, как у нее начался сепсис, спровоцированный изнасилованием, совершенным его отцом.

Лев Георгиевич, заглянув в палату, произнес:

– Кстати, если не нравятся бордовые розы, могу прислать белые. Или ты предпочтешь желтые?

– Серебряные с золотой каймой! – устало произнесла Рита.

Барковский рассмеялся:

– Губа у тебя не дура. Ладно, это была шутка – ты, Ритка-маргаритка, нам и так в копеечку влетела. Но я не внакладе – за все хорошее в жизни надо платить. Ну что, сын, пойдем, ты ведь сам сказал, что нам пора!

Когда дверь за Барковскими закрылась, Риту охватила дрожь. Да, это была неприкрытая угроза, эффективная демонстрация власти, «черная метка» от этого пиратского семейства.

На появившуюся медсестру Рита не обратила внимания – та или знала, что за кадры навещали ее только что, или именно что не хотела этого знать.

Но кто же мог ей помочь?

Родители?

Рита отмела эту мысль. То, что Барковские не бросают слов на ветер, было понятно. Они знали, где она живет, им было известно, где и кем работают мама и отец.

И где живут ее прочие родственники.

Правоохранительные органы?

Нет, право же, это смешно. Барковский-старший был на короткой ноге со всеми главными ментами, прокурорами и судьями – да и кто ей поверит?

Доказательств ведь теперь не было.

Рита думала об этом всю долгую ноябрьскую ночь, и решение пришло под утро, когда ей почти удалось забыться коротким сном.

Ну да, так и есть, все было так просто!

Когда наконец к ней пустили родителей, Рита вела себя как ни в чем не бывало. Родителям было известно лишь то, что их дочь увезла «Скорая» и Риту прооперировали. Она заявила, что потеряла сознание, а Гоша Барковский ее обнаружил и вызвал медиков.

Обо всем остальном она не проронила ни слова.

– Какой молодчага этот Гоша! – заявил взволнованный отец. – Я ведь с ним говорил, а он об этом даже не упомянул. Очень скромный молодой человек – такие нынче на вес золота.

Ну, или платины. Потому что ей молодчага упомянул не только об этом, но и о многих иных моментах, от которых у отца волосы на голове встали бы дыбом.

– А его отец, Лев Георгиевич, просто душка! – сказала мама. – Устроил тебя сюда, в лучшую клинику у нас в регионе, настоял на том, что оплатит все сам. Об этом мы не могли и мечтать…

– А ты ведь против него раньше зуб имела! – заметил шутливо отец, и мама запальчиво заявила:

– Ну, ошибалась! С кем не бывает!

Рита поняла, что Барковские уже обработали ее родителей, и те им ужасно благодарны за все, что Гоша с папочкой сделали для их дочери.

Если бы отец с мамой были в курсе того, что Барковские на самом деле сделали…

Обработал их и доктор в очках в золотой оправе, озвучив версию о том, что причина произошедшего с Ритой заключалась в большой – к счастью, незлокачественной – опухоли в матке, которая едва не стоила их дочери жизни.

И которую он удалил.

Рита промолчала, потому что приняла решение. Родители были крайне рады, хотя мама и пыталась утешить Риту, говоря, что уж лучше потерять матку, чем умереть самой.

О, если бы они знали!

Выписали Риту через три дня, и, оказавшись дома, она первым делом спрятала своего плюшевого зайца в кладовке.

Детство закончилось - бесповоротно.

А потом она пила чай с тортом на кухне вместе с родителями, наблюдая за тем, как те старательно пытаются развеселить ее и строят планы на будущее.

Внезапно последовал вопрос, которого Рита не ожидала:

– Ребенок, скажи, – произнесла мама, несколько конфузясь, – когда мы устраняли последствия потопа в квартире, то папа за баком для грязного белья в ванной нашел вот это…

Она открыла холодильник и извлекла из отделения для овощей пакет с деньгами, полученными Ритой от Барковских.

– Откуда это у нас? – произнесла мама, а Рита равнодушно заметила:

– Барковские дали. На лечение. Они разве об этом не упомянули?

Родителей не озадачил тот факт, что деньги оказались спрятанными в абсолютно неподходящем месте и были положены туда еще до того, как Рита – по крайней мере, по официальной версии – вообще узнала о наличии у нее «опухоли».

Раздались охи и ахи, отец заявил, что они никак не могут принять такую огромную сумму, мама заявила, что не следует принимать скоропалительные решения, а потом они стали обсуждать, на что могли бы потратить внезапно свалившееся им на голову богатство.

Интересно, как бы они отреагировали, узнай, что это плата за изнасилование их дочери?

Раздался звонок в дверь, и Рита напряглась. Неужели пожаловали те, кого она хотела видеть меньше всего?

Мама еле протащила на кухню огромную корзину с серебряными с золотой каемкой розами. Она восхищалась чудесными цветами, а отец протянул Рите серебряный с золотыми поперечными линиями конверт:

– Кажется, для тебя.

Рита раскрыла его и извлекла оттуда карточку, на которой было напечатано:

«В соответствии с твоими желаниями, Ритка-маргаритка!»

Оставив родителей любоваться розами, Рита сослалась на то, что ее тянет в сон, отправилась к себе в комнату и улеглась в постель.

Но спать ей вовсе не хотелось.

Так она пролежала несколько часов, пока родители не угомонились. Потом встала, бросила взгляд на часы – было несколько минут третьего ночи.

Рита проследовала в ванную и открутила кран. Затем, зайдя на кухню, выбрала нож поострее, а в кармане халата нащупала упаковку таблеток, выданных ей при выписке из клиники, – сильное болеутоляющее, которое в больших дозах действует как снотворное.

Это было как раз то, что нужно.

Щеколды с внутренней стороны в ванной больше не было, ее сорвали во время акции спасения, а починить не успели. Впрочем, она ей и не требовалась. Родители, как знала Рита, спали как убитые.

Размешав в ванне шампунь и любуясь разноцветной пеной, девушка быстро разделась и опустилась в воду. Принимать ванну ей вообще-то было пока нельзя, но теперь это уже неважно.

А затем, уже лежа в ванне, она одну за другой приняла все таблетки, которые были в упаковке, и буквально через минуту почувствовала, что ее клонит в сон.

После чего, не забыв закрутить кран, чтобы не устроить новый потоп и не разбудить тем самым родителей и соседей внизу, не закрывая глаз, полоснула ножом по запястью сначала левой, а потом и правой руки и, стараясь заглушить резкую боль, опустила руки в воду, наблюдая за тем, как белая пена окрашивается в алый цвет.

Она ведь из тех, кто не угрожает, а просто совершает то, что задумал. И она приняла решение: умереть.

Потому что тогда – и только тогда – этот фильм ужасов, в который с некоторых пор превратилась ее жизнь – завершится раз и навсегда.

Опустившись на дно ванны, девушка чувствовала, что ее тянет в сон, тянет-в-сон, тяаанееет…

Она приняла решение умереть и была готова осуществить его.

Спасло ее то, что она, во-первых, перерезала вены на руках не вдоль, а поперек. А во-вторых, и это было главное, потому что приняла слишком много таблеток.

Это привело к тому, что через пару минут после того, как Рита погрузилась в сон, который должен был стать для нее вечным, она проснулась от того, что ее начало неудержимо тошнить. Организм, будучи не в состоянии усвоить такое огромное количество медикаментов, активировал силы защиты – и Риту вывернуло наизнанку.

Вероятно, она бы все равно умерла, правда, не приятной и спокойной смертью, погрузившись в сон и никогда не пробудившись. А находясь в сознании, захлебнувшись собственными рвотными массами, повиснув на краю ванной и извергая содержимое желудка на кафельную плитку.

Однако этот метод был более чем шумный, и сначала отец, а потом и мама, пробудившись от странных звуков в ванной, ринулись туда – и обнаружили собственную дочь с перерезанными запястьями, в сумеречном состоянии, на грани смерти.

И во второй раз за последнюю неделю Риту забрала «Скорая». Ее реанимировали и на этот раз доставили в областную больницу, где девушка, которая достаточно быстро пришла в себя, настояла на том, чтобы ее поместили в общую палату с другими пациентами.

На тот случай, если к ней снова решат пожаловать незваные гости.

Впрочем, ни Барковский-старший, ни Барковский-младший на этот раз навещать ее не стали: то ли им было все равно, то ли они были не в курсе ее попытки самоубийства. Продержав в больнице полторы недели, Рите дали направление к психологу и выписали.

Когда она снова оказалась дома, то уже знала, что ее ожидает. Отец и мама, заставив стол на кухне разносолами, расселись напротив нее и завели важный разговор.

– Ребенок, ты так нас напугала! Конечно, мы понимаем, что для тебя это ужасный удар – в девятнадцать лет узнать, что у тебя никогда не будет детей. Но ведь это не повод для того, чтобы резать себе вены! – заявил отец, а мама поддакнула:

– И глотать таблетки!

О, если бы они знали!

Мама продолжила:

– Как женщина, я прекрасно понимаю тебя, и как мать тоже, но вот у твоей двоюродной бабушки Зины тоже не было детей, и она ведь не отчаялась, заботилась о своих племянницах и племянниках, ее все любили…

О, если бы они знали!

– И вообще, операция ведь спасла тебе жизнь, без нее бы ты запросто могла умереть, а то, что ты потеряла сознание в ванной, и выявило у тебя наличие опухоли, которая ведь могла из незлокачественной переродиться в злокачественную, и тогда все было бы намного хуже…

О, если бы они знали!

И тут Рита подумала – а почему они, собственно, не должны знать? Ведь эти боль, отчаяние и одиночество, которые буквально изгрызали ее изнутри, и подтолкнули ее к тому, чтобы покончить с собой.

Теперь-то она понимала, что поступок был глупый и опрометчивый, ведь ее смерть ничего бы не изменила.

Но что изменит ее жизнь?

– И ведь если бы не помощь Льва Георгиевича, то…

Тут Риту прорвало. Да, они должны знать – более того, они имеют право знать.

И она все им рассказала.

Без ненужных подробностей, но и не утаивая важных деталей. Достаточно связно, глядя в одну точку перед собой. Ни разу не будучи прерванной и ни разу не запнувшись.

Вот теперь они знали – всё!

Отец заявил, что убьет «этих уродов». Мама, расплакавшись, убежала с кухни, и Рите пришлось утешать ее. Потом родители решили, что настал черед утешать ее саму, и девушка заверила, что с ней все в полном порядке.

Хотя, конечно, это было далеко не так.

Ей было понятно, что родители потрясены, ошарашены, раздавлены. Их уютный мирок, быть может, и покосившийся, вдруг в одночасье рухнул в тартарары.

Рита же чувствовала, что опустошена. Но в то же время понимала, что именно это ей и требовалось.

Потому что ужасная тайна изматывала ее, чуть не убив. Теперь же было три человека, которые знали, что произошло.

Вопрос заключался в том, что теперь делать?

Они договорились, что примут решение на следующее утро. Рита взяла с родителей честное слово, что они пока ничего предпринимать не будут. А затем отправилась к себе в комнату, рухнула на постель – и в течение нескольких секунд заснула.

Это была первая ночь из множества предыдущих, когда ее не мучили кошмары, она не просыпалась в холодном поту, не вскакивала в ужасе, уверенная, что кошмар в тайной комнате на даче Барковских все еще продолжается.

Девушка открыла глаза и поняла, что настало утро. И что она проспала целую ночь, ни разу не пробудившись.

Рита потянулась, зевнула и повернулась на другой бок. Однако заснуть она не могла, потому что, как подсказывала ей интуиция, что-то было не в порядке.

Так и есть, в квартире было слишком тихо.

Босиком выбежав из своей комнаты, Рита убедилась, что осталась в квартире одна. Суббота была у родителей выходным днем. И, если бы они куда-то ушли, непременно – в этом она не сомневалась – предупредили бы ее. Или хотя бы оставили на кухонном столе записку.

Но никакой записки на кухонном столе она не обнаружила.

Рита испугалась. А что, если отец и мама…

Что, если она решили совершить какую-то благородную глупость?

В этот момент раздался звон ключей и щелканье замка, входная дверь открылась, и Рита увидела на пороге маму, груженную сумками: она была на рынке. И, понятное дело, не одна – отец ей наверняка помогал.

– Мамочка! – кинулась к ней Рита, чувствуя, что у нее с души камень свалился. Значит, все ее предположения были сущими глупостями. – оброе утро!

– Доброе утро, ребенок! – заявила мама с улыбкой, хотя Рита отметила, что в уголках ее рта затаилась скорбь. – Решила тебя с папой не будить, когда уходила на рынок – вы так сладко спали…

Вздрогнув, Рита уставилась на маму и пробормотала:

– А что, разве папа был не с тобой?

Они обе бросились в гостиную, где на раздвижном диване спали родители: постель была убрана, а диван заправлен. И отца нигде не было видно.

Мама опустилась на стул и закрыла лицо руками, а Рита бросилась к ней.

– Что он задумал? – воскликнула она. – Скажи мне, ты ведь знаешь?

Мама, плача, ответила:

– Понимаешь, мы полночи потом говорили на кухне о том… О том, как следует теперь поступить. И я была на твоей стороне, считая, что пока ничего предпринимать не нужно. Потому что мы имеем дело с могущественными и жестокими людьми. Но папа…

– Мама, скажи мне, что он решил сделать! – заявила Рита, и мама тихо произнесла:

– Понимаешь, он сказал, что… Что Барковские, особенно старший, не достойны, чтобы… Чтобы жить! И что он сам готов их пристрелить. Однако мне удалось убедить его, что это затея крайне глупая. И что ничего криминального не стоит предпринимать…

Пристрелить…

Они переглянулись, а затем бросились в кладовку, где в металлическом ящике хранилось охотничье ружье. В молодости отец был заядлым охотником, но потом на это хобби у него стало оставаться все меньше и меньше времени, и на природу он выбирался не чаще, чем раз в год.

Дверца металлического ящика, обычно всегда запертого на ключ, который отец хранил у себя в портмоне, была приоткрыта.

И ружья там не было.

Запричитав, мама схватилась за дверной косяк, а Рита принялась судорожно раздумывать. И отчего-то вспомнила, что адвокатский офис Льва Георгиевича работает и по субботам.

– Думаю, нам надо срочно ехать к Барковскому в контору. Она находится где-то на Театральной. Если мы прямо сейчас отправимся…

В этот момент зазвонил телефон.

Отца они обнаружили в отделении милиции в центре города -звонили именно оттуда. Маму просили приехать, потому что отец был задержан. Подробностей не было, однако Рита, сопровождавшая маму, не сомневалась, что отец совершил какую-то большую глупость.

Впрочем, отец, к которому их допустили, так не считал. Он явно гордился тем, что попытался совершить, но, к своему огромному сожалению, так и не сумел воплотить в жизнь.

Точнее, в смерть.

Потому что, как и опасалась Рита, прихватив охотничье ружье, отец отправился к адвокатскому офису Льва Георгиевича Барковского и, ворвавшись туда, потребовал, чтобы его проводили к шефу.

Тому самому, который изнасиловал его дочь и которого он намеревался наказать.

Однако Барковскому повезло: того на этих выходных в офисе не было. Отец, не веря, что это так, попытался прорваться в кабинет Льва Георгиевича, даже выстрелил из ружья в потолок, чем вызвал суматоху в офисе, после чего его скрутил подоспевший охранник.

Обо всем этом отец, явно гордясь своим поступком, поведал жене и дочери, сетуя только на одно – что Барковского в конторе не было.

– И что бы ты сделал? Застрелил бы его? – спросила в ужасе мама, и отец, важно кивнув, ответил:

– Ну, или отстрелил бы ему первичные половые признаки. Такому, как этот, они не требуются.

Рита же, переговорив с одним из милиционеров, поняла, что у отца дела плохи. Его обвиняли в разбойном нападении, попытке убийства и ограблении.

Ничем хорошим это ему не грозило. По совокупности он мог получить от восьми до двенадцати лет. И все только потому, что решил восстановить справедливость и покарать негодяя, надругавшегося над его дочерью.

Отец же ничего и слышать не желал о каком-то суде и возможности оказаться за решеткой, уверяя, что все это недоразумение, правда на его стороне и его скоро выпустят.

Его не выпустили. А мама через несколько дней, полных тревоги и ужаса, побеседовала с каким-то чином из прокуратуры и совершенно отчаялась. Потому что тот сообщил, что дела плохи, улик хоть отбавляй, и им придется на долгие годы расстаться с отцом.

Мама в одночасье состарилась, постоянно плакала, а Рита думала только об одном: по сути, все произошло из-за нее.

Хотя, конечно же, не из-за нее, а из-за того, что она поведала родителям о случившемся.

И зачем она это сделала?

А потом им стало известно, что сокамерники напали на отца и отбили ему почки. Мама была сама не своя, на грани истерики, а Рита, которая уже давно не появлялась в университете, решила, что самое время туда наведаться.

Но вовсе не для того, чтобы посетить лекции или семинары – для того, чтобы переговорить с Гошей Барковским.

Более всего она боялась, что не встретит его, что молодой человек прожигает жизнь где-то вне университета, однако заметила его черный джип, подкатывавший к стоянке, и тотчас двинулась к нему.

Гоша был не один, с ним в машине находилась девица, кажется, с первого курса, лично Рите незнакомая, но встречавшаяся ей время от времени на юрфаке. Распахнув дверь перед девицей, Рита произнесла:

– Можете быть свободны. Мне надо с вашим кавалером поговорить.

Девица испуганно посмотрела на Гошу, он ей кивнул, и она выпорхнула из автомобиля.

Рита же заметила на ее шее знакомый кулон – янтарный, доставшийся от бабушки, тот самый, который она надела, поехав на семейный сабантуй к Барковским.

– Это моя собственность! – сказала Рита и сорвала кулон с груди оторопевшей девицы. И пусть цепочка теперь пришла в негодность: эта особа не имела права носить его!

Девица удалилась, а Гоша, тяжело вздохнув, нахмурился и процедил сквозь зубы:

– Ну что тебе нужно на этот раз?

Рита оторопела – как будто она все начала! Это Барковским, в особенности похотливому отцу Гоши, потребовалось что-то от нее, причем что-то непотребное и криминальное.

Но на этот раз – и в этом Гоша не ошибался – у нее были свои требования.

– Пусть твой отец сделает так, чтобы моего выпустили. И сняли с него все обвинения! – заявила она, обойдясь даже без приветствия.

Не могла же она желать доброго утра сыну своего насильника.

Судя по выражению лица Барковского-младшего, он прекрасно понял, о чем она.

– По твоему папаше тюрьма плачет! Так что пусть ответит по закону! – заявил он с наглой усмешкой, а Рита, протянув ему руку с янтарным кулоном, ответила:

– Ну, тогда и по твоему тоже, не так ли?

Хлопнув дверью, Гоша вышел из джипа и сказал:

– И вообще, ты переоцениваешь влияние моего отца. Твой папаша совершил ряд преступлений и должен понести за это наказание…

– А твой, стало быть, нет? – парировала девушка. – Кстати, эта новая дурочка уже приглашена на ваш семейный сабантуй?

Судя по всему, она попала в точку, потому что Гоша, стушевавшись, заявил:

– Ладно, мне пора на пару…

– Ничего, пропустишь. Все равно твой папа заплатит кому нужно, и ты получишь свой красный диплом. Ага, понимаю, твоему отцу-садисту требуется свежее мясо. И ты по его заданию обхаживаешь новую недалекую девственницу.

Гоша, нервничая, произнес:

– Что ты от меня хочешь?

Мило улыбаясь и чувствуя полную опустошенность, Рита ответила:

– Я тебе уже сказала – пусть твой отец сделает так, чтобы моего выпустили. И сняли все обвинения.

– Да за кого ты его принимаешь! – взялся молодой человек, а Рита ответила:

– За преступного мерзавца, безнаказанно насилующего женщин и вхожего в кабинеты ответственных лиц в нашем городе. Или я ошибаюсь?

Судя по молчанию, которое последовало, она не ошибалась.

Гоша, потянув время, заявил:

– А если не получится? Если мы откажемся? Да и не забывай, твой ведь хотел застрелить моего. И, кто знает, возможно, сделал бы это, если бы мой старик был в офисе. И вообще, кто гарантирует, что твой папочка, выйдя на свободу, не попытается осуществить задуманное вновь?

– Не попытается, – произнесла четко Рита. – Я гарантирую!

Похоже, эти Барковские помимо того, что по уши погрязли в преступлениях, еще и жуткие трусы.

Они на самом деле боялись ее отца с охотничьим ружьем.

– Ну, я не знаю, не могу ничего обещать… – заявил Гоша, а Рита ответила:

– Уверена, что знаешь. И что можешь обещать.

И, поддавшись внезапному импульсу, она вдруг спросила:

– Почему ты ему помогаешь?

Красивое лицо Гоши исказилось, молодой человек вздрогнул, как будто его застали врасплох, и, судорожно облизав тонкие губы, пробормотал:

– Не понимаю, что ты имеешь в виду…

Рита заявила:

– Не ври, прекрасно понимаешь. Твой отец монстр и моральный урод, то ли потому, что таким уродился, то ли по причине вседозволенности. Но отчего ты играешь роль его ассистента? Ведь ты сам в… в изнасилованиях участия не принимаешь? Тогда почему?

Гоша насупился и молчал. Рите вдруг показалось, что она заметила на его глазах слезы.

– Он тебя заставляет, ведь так? – ахнула она. – Но почему ты идешь у него на поводу? Понимаю, вам не нужен скандал, ты не хочешь потерять все ваши дома, дачи, автомобили, если твоего отца отправят в места не столь отдаленные. Но я же вижу, что это тебе не по нутру. Так отчего же ты тогда играешь роль его помощника?

Гоша, дрожа, крикнул:

– Оставь меня в покое! И вообще, ты ничего не понимаешь! Уйди прочь!

Рита, пораженная его реакцией, произнесла:

– Не раньше, чем ты пообещаешь, что моего отца выпустят. И не говори, что Лев Георгиевич не в состоянии добиться этого. Я знаю: в состоянии.

Гоша, уже взяв себя в руки, ответил:

– А если не пообещаю?

Рита, понимая, что надо идти ва-банк, заявила:

– Ну, тогда все узнают, почему мой отец решил пристрелить твоего. Думаю, скандал будет знатный. Да и я навещу эту глупую особу, которую ты теперь возишь с собой в джипе, и настоятельно посоветую ей не ездить на ваш семейный сабантуй!

Гоша, прошествовав мимо нее, процедил:

– Хорошо, сделаю, что могу. Только держи язык за зубами. И пусть твой отец тоже язык не распускает. Потому что если наболтает лишнего, ничего не удастся поправить.

Ага, значит, его проняло!

Схватив молодого человека за локоть, Рита сказала:

– Твой отец ведь держит тебя в заложниках? Ты тогда не врал о том, что ты, как и я, жертва, ведь так? Я могу тебе помочь…

Странно, но ее любовь к Гоше все еще не умерла, и ей хотелось помочь ему. Несмотря на то, что она пережила и что о нем знала.

Стряхнув ее руку, Гоша, уже нацепивший маску надменности, заявил:

– Не понимаю, о чем ты ведешь речь. А теперь оставь меня в покое. И вообще, больше мне не докучай. Если будет что-то новое, тебе сообщат!

И он направился ко входу в здание юридического факультета.

Отца выпустили на следующий день. Рита поразилась тому, как отец изменился: поседел, похудел, оброс серебряной бородой, в одночасье постарел, даже как-то посерел.

Однако по-прежнему не отказался от идеи покарать обидчика своей дочери. Потому что был уверен в грядущем торжестве справедливости – и указывал на то, что его выпустили под подписку о невыезде.

Рита не стала ему говорить, каким образом она добилась его временного освобождения. Она хотела большего: чтобы с отца сняли все обвинения. Однако через два дня его вызвали на допрос.

Оттуда он вернулся поникшим и присмиревшим. Его боевой задор прошел, и они о чем-то долго говорили с мамой на кухне. А когда вышли, то отец глухо сказал:

– Не буду скрывать, ребенок, дела обстоят не самым лучшим образом. Однако я на суде все скажу, в том числе и почему взял ружье и направился в офис Барковского… Хотя почему только на суде? Меня на следующей неделе снова на допрос вызвали, там и сообщу, что он тебя изнасиловал…

– Папа, нет! – заявила Рита. – Ты что, разве не понимаешь, что этим все усугубляешь?

Однако отец, как это с ним бывало, принял решение и не собирался от него отказываться.

Рита поняла, что ей надо что-то предпринять.

Входя в офис Барковского в центре города, она чувствовала, что волнуется. Потому что или сейчас, или никогда. Бросив на себя взгляд в большое зеркало, висевшее в приемной, Рита осталась довольна тем, что увидела.

Но все зависело от того, останется ли доволен Барковский-старший.

Она надела то же самое платье, в котором была в тот памятный вечер, когда прибыла на семейный сабантуй, а на шее у нее покачивался – на починенной цепочке – бабушкин янтарный кулон.

Эффектная секретарша поинтересовалась причиной ее визита, а Рита, посмотрев в потолок, увидела большое свежее пятно: наверняка наспех заделанную дырку от выстрела.

– Мне не назначено, однако я уверена, что Лев Георгиевич уделит мне пару минут, – произнесла она и добавила: – Скажите, что его желает видеть Ритка-маргаритка.

Секретарша явно удивилась, однако кодовое слово возымело действие, и Риту буквально через минуту проводили по коридору к стеклянной двери, за которой располагался кабинет Барковского.

Тот, облаченный, как водится, в элегантный, на этот раз темный, костюм-тройку, встретил ее на пороге.

– Можешь идти, Линочка, – велел он секретарше, и Рита заметила плотоядную ухмылку на лице Барковского.

Когда дверь закрылась, он, сверкая изумрудными глазами, сказал:

– А на тебе те же шмотки, что и в тот вечер. Или ты всегда ходишь в одном и том же?

– А вы, Лев Георгиевич, имеете в виду, что на те деньги, которые вы отвалили мне за мое изнасилование, я могу скупить половину местного вещевого рынка? – произнесла с вызовом Рита.

Пройдясь по просторному кабинету, она остановилась около огромного стола и, усевшись на него, закинула ногу на ногу.

А затем с вызовом посмотрела на Барковского.

Тот, облизывая губы, сказал:

– А знаешь, я ведь знал, что ты меня навестишь. Гоша, конечно же, поведал мне о вашем разговоре. Один звонок, и твоего папашку выпустили под подписку о невыезде…

Перекидывая ногу на ногу в другую сторону, Рита заявила:

– Ну да, вы ведь у нас не только насильник, но еще и серый кардинал. Стоит вам звякнуть прокурору или судье, и все тип-топ.

Барковский, подходя к ней, усмехнулся:

– Ну что, право же, за выражения, Ритка-маргаритка! Насильник…

Его рука легла ей на коленку. Рита на мгновение закрыла глаза, стараясь унять внезапную дрожь. Ее взгляд упал на массивное малахитовое пресс-папье, которое покоилось на столе.

Если таким шибануть Барковского по лбу, то мало не покажется. Но что это даст?

Речь шла о судьбе ее отца, поэтому она не имеет права давать задний ход. И тем более поддаваться влиянию сиюминутных аффектов.

Хотя мысль о малахитовом пресс-папье ее немного успокаивала.

– Насильник, - произнесла она с нажимом. – А как еще прикажете вас величать? Вы ведь заманиваете к себе на дачу недалеких девственниц и, опоив их какой-то гадостью, жестоко насилуете, так, Лев Георгиевич?

Ухмыляясь, Барковский продолжал лапать ее коленку, явно желая запустить руку и в другие места, но Рита, перекинув ногу на ногу в обратном направлении, смахнула его ладонь.

– Смотрю, тебя заводят грязные разговоры, Ритка-маргаритка? – произнес тот. – Иначе ведь не пришла бы. Тебе что, понравилось? Ты что, еще хочешь?

Рита, глядя ему прямо в глаза, заявила:

– Вы ведь редкостный скот, Лев Георгиевич. Почему вы это делаете?

Барковский, стоя уже вплотную к ней, так, что она ощущала аромат его дорогущей туалетной воды, прохрипел:

– Потому что люблю трахать таких, как ты, Ритка-маргаритка. Но не просто трахать, а насиловать. Такой уж я горячий мужчина. Только не говори, что тебе не понравилось. Ведь вижу, что понравилось. Ты ведь, задрав хвост, снова ко мне прибежала за очередной порцией секса. Может, прямо здесь этим и займемся?

Он навалился на нее, но Рита, готовая к подобному повороту событий, легонько ударила его коленкой под дых. Лев Георгиевич отпрянул и обиженно заявил:

– Эй, ты что делаешь?

– Это вас нужно спросить, Лев Георгиевич. Вы что, только что пытались изнасиловать меня на своем письменном столе в собственном офисе? Вы часто так поступаете?

Барковский, усмехнувшись, сказал:

– Вижу, тебе нравится играть в роковую женщину и недотрогу, Ритка-маргаритка. Что же, это только больше распаляет. Ну что, давай я тебя трахну?

Рита, чувствуя, что начинает успокаиваться, сказала:

– Трахнете, Лев Георгиевич – как и тогда, у вас на семейном сабантуе, в тайной комнате на вашей даче? То есть против моей воли, одурманенную каким-то наркотиком, с руками, скованными наручниками?

Барковский, снова надвигаясь на нее, ответил:

– Нравится же тебе говорить об этом, как я вижу. Ну, если хочешь, так и сделаем. Опять тебе руки наручниками зафиксирую, а потом изнасилую. Ведь тебе именно этого хочется? Вижу, что хочется! Всем вам, бабам, только такого и надо…

– Даже вашей матушке хотелось? – произнесла Рита, проворно спуская ноги на пол с другой стороны стола, который стал преградой между ней и распаленным Барковским.

– Моя матушка тут при чем? – спросил тот, тяжело дыша, а Рита сказала:

– Ну, она ведь тоже, рискну предположить, баба. Но вы правы, давайте лучше выясним, какую я получу плату за мое новое изнасилование. В последний раз я лишилась матки и возможности рожать. Что вы предлагаете теперь?

Барковский, уставившись на нее, заявил:

– Понимаю, ради папки своего сюда пришла. Ну да, ему ведь реальный тюремный срок грозит, и тебе это прекрасно известно. Но я ведь, как ты сама сказала, серый кардинал в нашем милом городе. Парочка звонков, и обвинения будут если не сняты, то переквалифицированы на гораздо более мягкие. И вообще, если еще психиатрическую экспертизу учесть… Тут ведь скоро амнистия грядет, твоего папашку можно под нее подвести. Можно!

Он поднял вверх палец, и Рита сказала:

– Но, как водится, в жизни ничего не дается бесплатно, ведь так? Что вы за это хотите?

Лев Георгиевич ухмыльнулся:

– Тебя, Ритка-маргаритка. Чтобы ты умоляла меня о пощаде. Чтобы ты плакала. Пока я тебя с наслаждением трахаю. Ты ведь приедешь ко мне снова на дачу?

– Вы предлагаете мне изнасилование в обмен на то, что спасете моего отца от тюрьмы, Лев Георгиевич? – спросила Рита, и Барковский заявил:

– Ну да, это ведь то, ради чего ты ко мне приперлась, Ритка-маргаритка?

Обогнув стол, он ринулся на нее, но Рита, схватив со стола ножницы, предостерегающе наставила их на адвоката.

– Да, это то, ради чего я пришла к вам, Лев Георгиевич. Спасибо за вашу откровенность. Вы снова хотите меня изнасиловать, как и тогда, в первый раз. И мы это вполне можем сделать, только не здесь и не сейчас. Мне приехать к вам на выходных?

Барковский, поправив растрепавшуюся седую прическу, заявил:

– Ну да, подваливай, Ритка-маргаритка. Потому что сейчас мы могли бы сделать это по-быстрому, а мне такое не особо нравится. А на выходных у нас будет бездна времени. И я тебе торжественно обещаю: если отдашься мне полностью, то я сделаю так, что твоему папашке на зону ехать не придется. Только не вздумай меня обманывать!

– Как вы могли такое подумать! – заявила Рита. – Кстати, а как же быть с этой глупой курицей, которую для вас обхаживает Гоша? Ну, с первокурсницей с юрфака?

Барковский отмахнулся:

– Ах, она пугливая и тупая. Ехать на дачу боится, я к ней всяческий интерес потерял. А ты та, кто мне нужен, Ритка-маргаритка. Молодец, что приняла мое предложение!

Рита, положив ножницы на стол, сказала:

– Ну, тогда мне пора. Наверняка у вас сейчас важные клиенты. Кстати, скажите, Лев Георгиевич, какая я у вас по счету? Вы ведь наверняка ведете перечень своих жертв. Ну, жертв изнасилований.

Барковский, на лице которого возникла милая улыбка, ответил:

– Что, тебя это тоже заводит? Ну, пару-тройку дюжин бабцов я трахнул. Против их воли.

– То есть изнасиловали, Лев Георгиевич, – подвела итог Рита. – Вы, однако, гигант.

Она оказалась у двери, чувствуя, что ноги у нее подкашиваются. Разговор длился не больше десяти минут, однако она ощущала себя так, как будто провела три часа в клетке с тигром-людоедом.

Каковым, собственно, и был Лев Георгиевич Барковский.

– К чему эта неуместная ирония, Ритка-маргаритка? – проворковал адвокат. – Какая-то ты сегодня прямо… на взводе! Но ты мне такая нравишься даже больше. Кстати, ведь скажи – тебе тогда понравилось?

Странный человек – изнасиловал ее и добивался признания в том, что ей понравилось. Он что, ожидал радостного вопля: «О да, о да, всю жизнь мечтала быть изнасилованной и хочу, чтобы это повторялось по четным числам, а возможно, и по нечетным тоже. За исключением официальных праздников!»?

– До ужаса, – ответила девушка сухо. – До печеночных колик. До умопомрачения. Вы, надо сказать, были на высоте.

Это была уже даже не ирония, а желчный сарказм. Но, что самое удивительное, Лев Георгиевич, похоже, принял ее слова за чистую монету.

Насильник на полном серьезе решил, что жертва в диком восторге от изнасилования. Ну и дела!

– Я так и знал, что тебе понравилось, Ритка-маргаритка… Конечно, классно, что ты снова хочешь повторить наши приключения у меня на даче, но тут такое дело… Есть еще несколько человек, которые… Ну, которым нравятся такие дела…

– Какие такие? – уточнила Рита. – Насиловать девственниц?

Лев Георгиевич замялся:

– Ну, почему сразу насиловать. И почему девственниц. К тому же, Ритка-маргаритка, ты уже больше не принадлежишь к этой редкой ныне категории…

– Вашими стараниями, хотите сказать? Да, это так. Спасибо за ненавязчивое напоминание. Как я могла забыть, Лев Георгиевич, – проронила Рита, – ведь первым мужчиной в моей жизни стали вы. Хоть и против моей воли…

Барковский, кашлянув, сказал:

– Ну, тут имеется клуб по интересам. Знаешь, несколько моих старых приятелей… Им нравится секс пожестче, а на такой даже не все проститутки соглашаются. Вот я и подумал…

Рита воззрилась на адвоката. Он что, на полном серьезе предлагал ей заняться сексом пожестче с его дружками?

– Среди них есть весьма влиятельные люди! – заявил Барковский. – Такие, которые твоего папашку в два счета из тюрьмы вытащат! Так что подумай…

– Подумаю. Весьма польщена вашим щедрым предложением. Вижу, что заслужила ваше доверие, приложу все человеческие и, быть может, нечеловеческие усилия, чтобы его оправдать. Однако на данный момент ни морально, ни физически, все же помните о моей недавней резекции матки, не готова пойти по кругу, Лев Георгиевич. Вы ведь понимаете?

Барковский вздохнул:

– Ну вот, ты обиделась. А зря. Ну ладно. Забудь об этом предложении. Наверное, ты еще не готова. Давай сначала второй раз наедине встретимся, а потом при случае вернемся к этому разговору. Может, ты изменишь свое решение.

Больше всего Рите хотелось запульнуть во Льва Георгиевича чем-то массивным, наподобие стоявшего на его письменном столе малахитового пресс-папье.

Положив ладонь на ручку двери, Рита повернулась и произнесла:

– Может, и вернемся. Но пока меня это совершенно не занимает. Понимаю, вам хочется покрасоваться перед своими влиятельными дружками, но тогда сами с ними и спите. И последний вопрос. Жертв вам поставляет, заманивая их к вам в логово, ваш сын Гоша. Причем сам в оргиях он участия не принимает. Как вам удалось его заставить сделать это?

Лицо Льва Георгиевича переменилось, он произнес:

– Гошу ты не трогай, он хороший парень. Все, что происходит, происходит между тобой и мной. Значит, в субботу, в три часа? Я заберу тебя у памятника Тургеневу… И поедем ко мне, там никого, кроме меня, не будет!

Отчего-то Рита не была в этом уверена и подозревала, что Барковский хочет завлечь ее к своим дружкам, в этот мерзкий клуб по интересам для высокопоставленных садистов.

Похоже, редкостным скотом был не один Лев Георгиевич.

– Непременно буду там, Лев Георгиевич! – провозгласила Рита, выходя в коридор. – А потом мы поедем к вам на дачу, и вы там снова меня изнасилуете. Чао!

Выкатившись из кабинета адвоката, Рита на ватных ногах бросилась по коридору прочь и остановилась только тогда, когда, давно уже покинув адвокатскую контору, неслась по одной из центральных улиц города.

Получилось! Получилось! Получилось!

Она зашла в одно из кафе, заказала себе что-то первое, что попалось на глаза в меню, даже не сообразив, что именно, и устремилась в дамскую комнату.

Там, закрыв дверцу кабинки на замок и трижды перепроверив, что ворваться снаружи никто не может, Рита осторожно запустила руку в декольте и вынула оттуда миниатюрный приборчик, который был прикреплен к ее телу при помощи лейкопластыря.

А затем, поднеся его к уху, нажала кнопку «Replay».

Послышался голос Льва Георгиевича Барковского:

«… – Понимаю, ради папки своего сюда пришла. Ну да, ему ведь реальный тюремный срок грозит, и тебе это прекрасно известно…»

Звук был отменный, качество прекрасное. Что же, она нашла верное применение деньгам, полученным от Барковских: приобрела в специализированном магазине миниатюрный диктофон, засунула его под платье и отправилась в контору ко Льву Георгиевичу.

Где тот, вызванный ею на откровенность и отчасти спровоцированный, наговорил много лишнего. В том числе признался, что изнасиловал и ее, и других женщин. И предложил ей снова быть им изнасилованной.

Этого должно хватить.

Переложив диктофон в сумочку, Рита вернулась в зал кафе и, обнаружив, что заказала себе молочный коктейль и пирожное с земляничной начинкой, с аппетитом набросилась на них.

Сидевший перед ней лысый усатый мужчина, в очередной раз прослушав запись, презентованную ему Ритой, в потрясении повторил:

– Это просто сенсационный материал!

Рита тоже так считала, поэтому обратилась не в милицию, где у Барковского все было схвачено и имелась масса осведомителей, не в городскую прокуратуру, где работали его лучшие друзья, а к журналисту областного телевидения Харламову, который в течение последних лет вел разоблачительно-аналитическую программу «Суд идет!».

Харламов, усатый лысый дядька, впрочем, не такой уж и старый, выводил на чистую воду коррупционеров, нерадивых чиновников и вороватых предпринимателей. Его ненавидели, боялись – и перед ним заискивали.

Родители Риты, как и множество других жителей города и области, прилипали к экранам телевизора, когда два раза в месяц, по субботам, выходил новый выпуск программы «Суд идет!».

На Харламова было совершено несколько покушений, впрочем, провалившихся, он постоянно с кем-то судился, но именно это и утвердило Риту в мысли о том, что обратиться надо именно к нему.

Что она и сделала.

– Вы думаете, его можно будет прижать? – спросила Рита, и Харламов, усмехнувшись, ответил:

– О, безусловно! Конечно, он будет заявлять, что это подделка, однако мы назначим голосовую экспертизу.

Посмотрев на Риту, они произнес:

– О Барковском уже давно ходят всякие нехорошие слухи. Ну, то, что тип скользкий, это понятно. Лучший друг местных мздоимцев и наших областных бонз – в этом тоже нет ничего удивительного. Но то, что он насильник-рецидивист, ни в какие рамки не укладывается!

А затем добавил:

– Что же, а теперь можете рассказать, что с вами тогда произошло у него на даче…

Рита поведала журналисту обо всем, включая и те события, которые имели место после изнасилования. Харламов, делая кое-какие пометки, задавал вопросы, хотел знать детали, хмурился и кивал головой. Когда Рита завершила рассказ, он первым делом поднялся, подошел к находившемуся за его спиной бару, налил в две стопки коньяка, подал одну Рите, а другую опрокинул в себя.

– Вот это да! Вы просто очень смелая барышня! Не знаю, как бы я сам повел себя на вашем месте…

Рита, пожав плечами, сказала:

– Понимаете, мне терять больше нечего…

Харламов, крякнув, налил себе еще коньяка, залпом выпил его, посмотрел на нее и произнес:

– Всегда есть что терять. Однако не советую вам об этом думать. Что же, что же…

Он прошелся по ковру своего кабинета (Рита попросту приехала в редакцию его программы и сказала, что у нее имеется крайне важный материал: пришлось ждать больше трех часов, однако это того стоило), посмотрел в окно и сказал:

– Новая программа выходит в эту субботу, то есть послезавтра, и нам элементарно не хватит времени, чтобы подобающим образом подготовить ваш материал. Потом у нас начинается декабрь… Что же, под новогодние праздник и выпустим – отличный подарочек будет Льву Георгиевичу, не находите?

Рита кивнула и в волнении произнесла:

– Значит, вы считаете, что это можно обнародовать? И что это даст результат?

Харламов, подкрутив свои роскошные усы, уверил ее:

– Вне всяких сомнений! Барковского уж давно следовало поприжать, просто тот компромат, которым мы располагали до сих пор, был жидковат. А то, что принесли мне вы, просто великолепно!

Взяв в руки диктофон, он произнес:

– Но потребуется оригинал. Могу ли я оставить его себе?

Рита ответила:

– Да, можете… Только прошу вас…

Она осеклась, а Харламов, подойдя к большому сейфу у окна, раскрыл его и положил туда диктофон.

– Не беспокойтесь, все будет в полном порядке. Кстати, вот что я подумал: одной записи будет маловато. Вы согласитесь выступить в моей программе с подробным интервью?

Рита, вскинув на журналиста взор, ответила:

– Не просто готова, но и хочу! Потому что… Потому что такой, как Лев Георгиевич Барковский, должен понести заслуженное наказание!

Возвращалась Рита домой в упоении. Что же, дело сдвинулось с мертвой точки. Ни в какую субботу она, конечно же, на дачу к Барковскому не поедет. Пусть он рвет и мечет, однако она получила его признание, и теперь надо позаботиться о том, чтобы оно стало достоянием гласности.

И тогда уже дружки Барковского в милиции и прокуратуре не смогут выгородить его. Более всего Рита надеялась на то, что объявятся и прочие жертвы изнасилований – и тогда почтенному адвокату придется ой как несладко!

Родителям Рита решила ничего не говорить – они были заняты своими проблемами. Хотя весь ужас заключался в том, что их проблемы были прямым следствием ее проблем.

Тех самых, которые устроил ей Лев Георгиевич Барковский.

Ну, не только он, а еще и его сынок Гоша. Его, в отличие от папаши, ей было жаль. Однако, как ни крути, Гоша являлся пособником отца, хотя Рита и не понимала, по какой причине.

Что же, не исключено, это вскроется, когда Барковский-старший окажется в СИЗО и будет давать показания. И тогда весь карточный домик лжи рухнет, и…

И она заживет счастливо?

Рита понимала, что возвращения к прежней безмятежной жизни уже никогда не будет, даже в том случае, если Барковского отправят за решетку.

Ведь она так и останется жертвой изнасилования. И, что хуже всего, у нее никогда не будет детей…

Об этом Рита старалась не думать, решив, что не стоит ломать голову над вещами, которые она не в состоянии изменить.

Наступила пятница, не за горами были выходные – первые за долгие недели, которым Рита радовалась, думая о них с наслаждением. Она уже сообщила родителям, что в субботу они все вместе, втроем, отправятся сначала в новый торговый центр, открывшийся на другом конце города, а потом в театр музкомедии, где давали «Летучую мышь».

Денег ведь у них теперь куры не клюют – и все благодаря Барковским. И ее изнасилованию.

Наконец-то Рита смогла выспаться, приняв для себя решение: университет пока придется оставить, она уйдет в академический отпуск. Или переведется в другой вуз, чтобы не сталкиваться ежедневно в коридорах юридического факультета с Гошей Барковским.

Хотя недолго им осталось видеть друг друга. Всего лишь до выхода новой программы «Суд идет!».

А потом… А потом наступит другая жизнь – новая. Это не будет возвращение к старой. Да и проблемы, может быть, разрешатся, но не исчезнут. Однако семейство Барковских больше не будет досаждать им.

И пытаться разрушить эту самую их новую жизнь.

Рита так заразила родителей своим оптимизмом, что отец, который пребывал после возвращения на больничном, изъявил желание приготовить праздничный ужин, а мама обещала, что после работы зайдет в кондитерский магазин и купит «Наполеон».

Весь день прошел в приятных хлопотах и радужных ожиданиях. Отец, вспомнив былое, превзошел сам себя и приготовил великолепную запеченную рыбу. Рита помогала ему делать салаты и ловила себя на мысли, что все почти как раньше.

Вот именно, почти.

Когда в начале четвертого раздался долгий звонок в дверь, она подумала, что это мама забыла ключ. Хотя мама работала до четырех, а потом еще планировала поход в кондитерскую. Не исключено, что она отпросилась с работы пораньше.

– Я открою! – крикнул отец, выходя в коридор. – А ты отыщи-ка пока банку с зеленым горошком. Сам не знаю, куда она запропастилась.

– Так у нас еще одна была, там, в шкафу! – ответила весело Рита и открыла дверцу.

Хлопнула входная дверь, послышались громкие голоса. Рита, прислушавшись, поняла, что что-то не так.

Зажав в руке найденную ей только что в шкафу банку с зеленым горошком, она вышла в коридор и увидела отца, которого обступили люди в форме.

– Но имеется же постановление следователя о том, что я выпущен под подписку о невыезде! – кричал тонким голосом отец, лицо которого было смертельно бледным.

Один из типов в форме ткнул ему под нос бумагой с подписями и печатями и ответил:

– Вот новое постановление о заключении вас под стражу на период следствия, гражданин Тарасов. Так что пройдемте с нами…

– Могу ли я ознакомиться? – спросила Рита и, получив постановление, внимательно прочла его.

Кажется, с формальной точки зрения все было в полном порядке.

За исключением того, что ее отца опять уводили прочь.

– А в чем причина изменения меры пресечения? – требовательно спросила она, но служивые только развели руками: мол, не знаем. А один из них посоветовал обратиться напрямую к следователю.

Обняв отца и поцеловав его в небритую щеку, Рита заверила его, что это наверняка недоразумение, которое скоро прояснится.

Что еще она могла сказать?

Как только за отцом закрылась дверь, она тотчас позвонила по телефону следователя, указанному в постановлении об изменении меры пресечения. Однако никто не взял трубку. А когда Рита с большим трудом дозвонилась до дежурного, то узнала, что нужного ей следователя сегодня нет и не будет до понедельника.

Она набрала номер юридической конторы Льва Георгиевича, отыскав его в телефонном справочнике.

– А Лев Георгиевич в отъезде, – проинформировала ее секретарша. – Ему что-то передать?

«Передайте, что он должен приложить все усилия для того, чтобы моего отца снова выпустили под подписку о невыезде!»

– Нет, ничего не надо. А когда он вернется?

– К сожалению, не уполномочена давать такие сведения по телефону. Как ваша фамилия, вы сказали? Вы в связи с каким делом звоните?

Рита поспешно положила трубку.

Почувствовав запах горелого, Рита бросилась на кухню и обнаружила, что поставленная отцом в духовку рыба превратилась в головешки, потому что она о ней совершенно забыла.

Но какой теперь праздничный ужин?

Рита поняла, что никакого праздничного ужина не будет – вряд ли мама захочет что-то отмечать без отца, снова взятого под стражу.

Ведь не его же повторное помещение в СИЗО отмечать.

Значит, в субботу они не пойдут ни на открытие нового торгового центра, ни на «Летучую мышь».

Господи, и о чем она только думает?!

Ощущая, что она вот-вот расплачется, Рита запретила себе давать волю чувствам – не хватало еще, чтобы мама, вернувшись с работы с тортом «Наполеон», застала ее в таком состоянии.

Только как вот она поведает ей о том, что произошло?

Впрочем, это было делом второстепенным. Рита приняла решение: в три часа в субботу она подойдет к памятнику Тургеневу на одноименном проспекте в центре города и, когда появится Лев Георгиевич, чтобы отвезти ее к себе на дачу и снова изнасиловать, заставит его что-нибудь предпринять и сделать так, чтобы ее отца снова выпустили под подписку о невыезде.

Чувствуя, что на нее наваливается усталость, Рита прикорнула на диване в зале, зная, что долго спать не имеет права, потому что скоро вернется мама.

Когда она внезапно проснулась и прислушалась, то решила, что мама вернулась. Она даже окликнула ее, но ответа не последовало. Заглянув в коридор и на кухню, Рита поняла, что по-прежнему одна в квартире.

За окнами давно стемнело, ее взгляд упал на настенные часы: двадцать минут девятого вечера. Ужас, сколько она безмятежно проспала!

Странно только, что мама до сих пор не вернулась. Или она приходила и, застав дочь спящей, снова ушла, например, поехала в СИЗО?

Но откуда она вообще могла знать, что ее мужа взяли под стражу, – ей что, позвонили на работу? Даже если и так, в СИЗО она все равно сейчас ничего не добьется, и маме это известно.

Рита еще раз заглянула на кухню. Ну уж нет, если бы мама была дома, она бы наверняка ее разбудила. И точно уж оставила бы «Наполеон» здесь, а не взяла бы с собой.

Поэтому Рита позвонила в стационар больницы, где работала мама, и там ей сообщили, что та, завершив прием в начале пятого, ушла домой.

Это было больше четырех часов назад. Дорога от больницы до их дома занимает не больше сорока минут. Ну, с учетом пробок в пятницу вечером час или даже полтора.

Но вряд ли бы маме два или даже три часа понадобилось на то, чтобы заглянуть в кондитерскую и выбрать торт.

Тогда где же она?

Рита раздумывала, кому бы она могла позвонить, когда телефон вдруг ожил.

– Маргарита Тарасова? – услышала она строгий женский голос. – Галина Сергеевна Тарасова ваша родственница?

– Это моя мама, – ответила Рита. – А в чем дело?

– С ней имел место инцидент. Она находится сейчас в областной больнице. Знаете, как к нам проехать?

Влетев в областную больницу, Рита бросилась в регистратуру, которая, однако, была пуста. Вцепившись в рукав халата проходившего мимо врача, она взмолилась:

– Моя мама… Ее к вам доставили… Где она?

Врач ответил, что ей надо обратиться к его коллегам из приемного отделения, и, сжалившись, отвел туда Риту.

Ей пришлось отстоять солидную очередь, прежде чем она оказалась перед раздраженной пожилой особой, которая тотчас осадила ее:

– Не тарахтите. Тут у всех ЧП. Как фамилия пациентки?

Глубоко вздохнув и понимая, что ссориться с этой особой будет себе дороже, Рита произнесла:

– Тарасова. Галина Сергеевна. Сорока шести лет…

Особа долго перекладывала бумаги, потом крикнула куда-то в смежную каморку:

– Тарасова – есть такая?

– Так ее же выписали! – ответил кто-то, и в сердце у Риты вспыхнула надежда. Если маму выписали и они разминулась, то, значит, все не так безнадежно, все даже очень хорошо…

Появился молодой рыжебородый врач, который устало вздохнул:

– Коллеги, не путайте. Тарасову Светлану, шестнадцати лет, которая лежала у нас с прободной язвой двенадцатиперстной кишки, в самом деле, вчера выписали. А буквально два часа назад поступила новая пациентка с такой же фамилией.

И, взглянув на Риту, он спросил:

– Тарасова Галина Сергеевна?

Сердце у Риты куда-то ухнуло, и она еле слышно спросила:

– А что с ней?

Врач замялся, зато все тот же неведомый голос из смежной каморки ответил:

– А, вторая Тарасова. Я ее дочке недавно звонила. Эта та, которая сейчас в операционной. Ну, жертва изнасилования…

Рита плохо помнила, что с ней произошло. Кажется, ей сделалось дурно, и она даже стала оседать, но ее кто-то подхватил. Ее отнесли в пустую палату, где положили на кушетку.

Появился молодой врач с нездоровыми мешками под глазами, измерил ей давление, заставил принять таблетку и сказал:

– Извините, что вам пришлось узнать об этом таким вот образом. Это ваша родственница?

– Это моя мама, – ответила Рита. – Что с ней?

Врач, сверившись с бумагами, ответил:

– Ну да, ее оперируют. Подробности вам сообщит хирург. Доставлена к нам на «Скорой», так как была обнаружена в бессознательном состоянии по причине…

Он смолк, вчитываясь в написанное.

У Риты в голове билась одно и то же слово: «изнасилование».

– Это точно… изнасилование? – спросила она. – Может, это ошибка?

Врач, посмотрев на нее, сказал:

– Решать следствию и суду, но, судя по всему, это типичное изнасилование. Вы уж извините за шокирующие сведения. Мне очень жаль… Хотите кофе?

Рита отрицательно качнула головой, а врач произнес:

– Вы можете пока полежать. Кстати, тут кто-то из милиции. Думаю, вам будет полезно поговорить с ним…

Он скрылся, а через несколько минут в палату зашел средних лет худой тип, показавший ей удостоверение.

– Вы – дочь потерпевшей? – спросил он. – В котором часу она сегодня ушла из дома?

Рита не выдержала:

– Какая вам разница! Я хочу знать, что с ней произошло! Почему мне никто не говорит?

– Успокойтесь, гражданочка, – несколько обиженным тоном заявил субъект. – Понимаю ваши чувства, однако не надо кричать. Итак, излагаю: гражданку Тарасову Галину Сергеевну, сорока шести лет, нашли в примыкающем к больнице № 14 заброшенном парке с тупой травмой головы и явными следами сексуального насилия сегодня в восемнадцать часов пятьдесят шесть минут, о чем было немедленно сообщено в…

Слушая его, Рита вдруг поняла, что до нее доносятся слова, но она не понимает их смысла. Как же так – сначала папу увели обратно в СИЗО, затем прямо в парке около больницы, в которой работала мама, на нее напали и…

И изнасиловали!

– …слушаете меня вообще? – прервал ее размышления собеседник и вздохнул. – Ну хорошо, понимаю, что ничего от вас не добьюсь.

– А я могу увидеть ее? – встрепенулась девушка, и милиционер ответил:

– Я бы тоже хотел увидеть потерпевшую и получить показания, однако ее пока оперируют. Хорошо, заполните мне вот этот бланк, я к вам еще подойду…

Рита и не подумала заполнять какой-то бланк, а, подождав, пока тип уйдет, поднялась с кровати и вышла в коридор.

Ей требовалось узнать, что с мамой, как у нее дела, прикоснуться к ней, поцеловать ее.

Если, конечно, она была еще жива.

А вдруг они скрывают? Они все знают, что мама умерла, но не хотят говорить ей об этом.

Рита побежала по коридору.

В операционную ее, конечно же, не пустили. Пришлось ждать на продавленном кресле в коридоре. Было уже далеко за полночь, когда к ней вышел грузный усатый хирург.

– Рита Тарасова? – спросил он. – Я знал тебя маленькой девочкой. Твои родители с тобой приезжали к нам на дачу. Галина Сергеевна ведь у меня на курсе училась, лучшей была…

И со вздохом добавил:

– И вот теперь мне пришлось ее оперировать…

Рита хирурга не помнила, однако сделала вид, что вспомнила, потому что ей не хотелось тратить время на выяснение того, кто он такой и что было тогда, много лет назад.

– Ну, хорошо. Я скажу тебе то, что другим пациентам говорить не стал бы, по крайней мере, на данном этапе. Но ты, как-никак, дочка коллеги, к тому же хорошей знакомой…

Рита похолодела.

– А отец твой где? – спросил вдруг хирург. – Он тоже здесь?

Рита быстро ответила:

– Он сейчас… занят. Приедет, как только сможет. Но вы можете мне все рассказать!

Хирург кинул головой.

– Ну хорошо. Операция прошла успешно, – произнес он, но в его тоне Рита уловила какие-то странные нотки.

– Но в чем тогда дело? – спросила она, и хирург, вздохнув, объяснил.

Оставшись одна, Рита попыталась переварить услышанное. Мама выжила, причем хирург даже уверен, что она выздоровеет, однако… Однако он не мог гарантировать, что это будет прежняя мама. Потому что были затронуты важные области мозга, и о прогнозах, даже самых осторожных, было пока что рано вести речь, но некоторые реакции указывали на то, что…

Что мама не будет такой, как прежде. И что в самом худшем случае мама…

Мама до конца жизни останется инвалидом!

Рита не задавала вопросов, восприняв информацию от хирурга безучастно, даже равнодушно. Но не потому что судьба мамы ей была безразлична, вовсе нет.

Потому что она не могла поверить, что это происходит на самом деле.

Как будто она в фильме ужасов оказалась.

Ей вдруг вспомнилось: она уже была в фильме ужасов тогда, на даче Барковского. Тогда, когда он ее изнасиловал.

И после этих событий тоже.

Но ведь героиней персонального фильма ужасов была только она сама. А теперь выходило, что…

Что ими стали и ее родители?

Но что же это за напасть – ведь все уже было на мази, еще немного, и козни Барковского будут разоблачены. И тут такой кромешный ужас.

Рита, замерев, вдруг увидела палату, в которой медсестра небрежно складывала вещи – это были вещи ее мамы.

– Я дочь пациентки, – сказала она, входя туда. – Мне можно их забрать?

Медсестра ответила:

– Это вы с милицией обсуждайте. Это ведь какие-то там улики… Хотя вот это, думаю, забрать можно.

И она указала на помятую коробку, приоткрытую с одного боку, где была видна расплющенная сдобная масса.

То, что раньше было тортом «Наполеон».

Рита осталась в больнице до утра, а потом уговорила себя поехать домой, чтобы помыться и переодеться. Однако как только она вошла в квартиру, раздался телефонный звонок: мама пришла в себя.

Она полетела обратно в больницу и, наконец, была препровождена в отделение, где находилась мама.

Голова ее была в бинтах, глаза закрыты. Рита склонилась над мамой, дотронувшись до ее руки, и та слабо пошевелилась.

Веки мамы дрогнули, она открыла глаза и уставилась на Риту. Та вдруг испугалась, что мама ее не узнает, – таким странным и неосмысленным был взгляд.

– Ребенок, это ты, – раздался тихий голос мамы. – Где это я?

Значит, узнала! Ликуя, Рита прижала к губам руку мамы и, помня о том, что профессор, оперировавший ее, вел речь о возможной ретроградной амнезии, впрочем, временной, произнесла:

– Мамочка, ты в больнице. Но с тобой все хорошо.

Рита боялась, что мама пожелает знать, как она оказалась в больнице, но этот вопрос ее совсем не интересовал.

– Ах, ну, значит, я в надежных руках! – сказала мама, узнав, кто ее оперировал, а потом вдруг нахмурилась: – Ребенок, а почему ты не в школе?

Рита снова поцеловала ее руку и сказала:

– Мамочка, сегодня ведь суббота. Так что в университет только на следующей неделе.

Говорить о том, что она на больничном и, главное, по какой причине, она не намеревалась. По крайней мере, в данный момент.

– Какой такой университет? – спросила мама. – Ребенок, ты что-то путаешь.

И она безмятежно продолжила, словно не замечая замешательства дочери:

– В университет ты еще поступишь, конечно. Ты ведь хочешь на юридический, но мы с папой настоятельно советуем тебе идти на медицинский. Ладно, еще сумеешь выбрать, ты ведь пока только в девятом классе!

Спускаясь по ступенькам областной больницы, Рита горестно думала о том, что мама пришла в себя и вполне адекватна, – за исключением того, что она уверена в том, что ее дочка Рита ходит в девятый класс и ей всего четырнадцать лет.

Все, что имело место быть за этим временным порогом, для мамы как будто и не существовало.

Профессор глубокомысленно сказал, что это может быть одним из последствий черепно-мозговой травмы, последствием временным, однако Рите показалось, что он недоговаривает.

А что, если мама навсегда останется такой?

Впрочем, даже если и останется – значит, она просто немного отстанет от жизни, вот и все!

Но как бы она сама хотела оказаться в прошлом, в девятом классе, позволить родителям уговорить себя пойти вместо юридического на медицинский, никогда не познакомиться с Гошей Барковским, не влюбиться в него, не поехать на семейный сабантуй на даче и не стать жертвой изнасилования со стороны его отца!

Резко остановившись, Рита вдруг подумала о том, что стоило ей наведаться к журналисту Харламову, как…

Как неприятности обрушились на ее семью!

И ведь это не случайности, а закономерности. Кто-то сделал так, чтобы отца снова взяли под стражу, и буквально потом…

Напал на маму и изнасиловал ее!

Словно…

Словно это была пиратская «черная метка».

– Ритка-маргаритка! – услышала она до дрожи знакомый голос и, быстро обернувшись, заметила темно-синюю «БМВ», из-за руля которой ей приветливо махал элегантный Лев Георгиевич.

– Разреши тебя подвезти?

Рита ускорила шаг, но «БМВ» адвоката неотступно следовала за ней. Хорошо, что остановка трамвая была неподалеку, там-то она от него оторвется.

– Ритка-маргаритка, а как дела у твоей матушки? – донеслось ей в спину, и Рита остановилась как вкопанная.

Медленно повернувшись, она дрожащим голосом спросила:

– Вы… вы имеете к этому отношение?

Барковский распахнул дверцу и произнес:

– Ух, какой сегодня морозец! Давай залезай, у меня в салоне тепло. А то чего орать на всю улицу!

Говорил он дружелюбно, но в изумрудных глазах Рита заметила злобные огоньки.

Подсаживаться к этому садисту в автомобиль было верхом безумия, однако Рита вдруг поняла, что терять ей нечего.

Отец в СИЗО, мама в больнице, а она сама…

Она сама оказалась в салоне автомобиля человека, который ее изнасиловал. И который, похоже, был причастен и к другим недавним преступлениям. И выяснить это она могла, только переговорив с ним. Тем более что Барковский-старший, по всей видимости, и сам жаждал этого.

– Ну что, матушку навещала? – спросил Лев Георгиевич, резко трогаясь с места. В его тоне чувствовалась нескрываемая насмешка.

До Риты вдруг дошло – ну конечно же, это ведь он! Барковский изнасиловал не только ее саму, но и ее маму. И вовсе не случайно он оказался здесь, около областной больницы: явно знал, что Рита здесь и рано или поздно выйдет.

Или кто-то из подкупленного медперсонала элементарно позвонил ему на мобильный, когда Рита собралась смотаться домой.

И Лев Георгиевич подкатил к крыльцу.

Девушка пристально взглянула на адвоката, лихо рулящего своей шикарной машиной, взглянула на играющую на его губах триумфальную улыбку – и поняла: точно он!

– Это ведь вы изнасиловали мою маму? – спросила она дрогнувшим голосом, и Барковский, повернувшись к ней вполоборота, не выказал ни малейшего удивления или раздражения.

Как будто…

Как будто он ждал именно этого вопроса!

– Точно вы! – крикнула Рита. – Вы – мерзавец, скотина, тварь! Вы…

Голос ее сорвался, а Барковский, затормозив на светофоре, произнес:

– Смотри, Ритка-маргаритка, как бы тебе не наговорить на статью за оскорбление. Хотя понимаю, мы ведь тут с глазу на глаз, доказать ничего нельзя. Если, конечно…

Он сделал многозначительную паузу и, снова трогаясь с места, лукаво добавил:

– Если, конечно, наш разговор не записывается на, скажем, миниатюрный диктофон, спрятанный где-то у тебя в сумочке или, может быть, даже у тебя на теле…

Он знал! Знал, что она записала их беседу? Но каким образом?

– Так это вы? – произнесла Рита снова, на этот раз громко и отчетливо.

– Я ведь тебе тоже вопрос задал, Ритка-маргаритка…

Девушка закричала:

– Я первая спросила! Это вы изнасиловали мою маму?

Барковский, свернув на перекрестке, холодно заявил:

– А что, ее изнасиловали? Какое, однако, горе! И заметь, это не ирония и не сарказм, а подлинное человеческое сочувствие!

Рита не сомневалась, что ни на какое сочувствие Барковский не способен.

– Значит, вы, – сказала уверенно девушка. – Но если вы считаете, что это вам сойдет с рук так же, как сошло со мной, то жестоко ошибаетесь! И ваши жадные до денег дружки в органах власти вам не помогут! Клянусь, что добьюсь того, чтобы…

Лева Георгиевич повысил голос:

– Можно и мне сказать? Прежде чем ты, Ритка-маргаритка, начнешь обвинять меня невесть в чем, позволь сообщить тебе следующее: нападение на твою матушку, как я понимаю, было совершено вчера?

– Вам лучше знать! – процедила Рита, а Лев Георгиевич качнул седой головой:

– Грубить старшим нехорошо, тебя что, матушка этому не учила?

Рита едва сдержалась, чтобы не ударить по лощеной физиономии этого мерзавца, изнасиловавшего ее, а затем и ее маму.

И, не исключено, сделавшую ее инвалидом.

– Ну ладно, хами, если так хочешь. Однако позволь сказать тебе, Ритка-маргаритка, что с вечера четверга я был в Москве. В срочной деловой поездке. Вылетел в столицу вечерним рейсом в двадцать сорок, а вернулся сегодня утром в восемь ноль пять. И, заметь, это легко проверить! Так что если преступление произошло в пятницу, а твои слова позволяют это заключить, то я к нему, конечно же, никак не могу быть причастен.

Рита, переварив сказанное, не знала, что сказать. А потом воскликнула:

– Понимаю, улетели в Москву, чтобы создать себе алиби. А потом тайно прилетели в пятницу, чтобы… чтобы изнасиловать мою маму, снова улетели туда и прилетели уже на следующий день…

Она запнулась, а Лев Георгиевич мягко заметил:

– Ну, видишь, ты сама в это не веришь. И на поезде, даже самом скоростном, я не успел бы приехать из столицы, трахнуть твою матушку и вернуться обратно в Москву, чтобы утром улететь на самолете. Более того, у меня в течение всей пятницы был ряд деловых встреч, ради которых я, собственно, и поехал в столицу, и мои многочисленные и крайне, заметь, многоуважаемые деловые партнеры могут подтвердить, что я в течение всего дня был в столице. А вечером в пятницу я расслаблялся в элитном московском клубе, откуда рано утром поехал прямиком в аэропорт, чтобы вернуться на малую родину. И это тоже могут подтвердить мои многоуважаемые деловые партнеры, а также ряд дам, работающих в данном элитном ночном клубе. Убедил?

Отчего-то Рита не сомневалась, что Барковский говорит правду, однако она была уверена, что это он стоит за нападением на маму.

– Тогда это совершил ваш сын Гоша! – сказала она, окончательно успокоившись. – Он от вас недалеко ушел.

И про себя подумала, что это, вернее всего, не так и Гоша, несмотря на то, что он помогал свое родителю-зверю, все же не такой монстр, как его старик.

– Ах, Ритка-маргаритка, разве я не сказал, что мой сын Гоша летал в Москву вместе со мной и принимал участие в переговорах на правах моего помощника? Надо же сына вводить в курс дела, он скоро окончит университет, ему через год-другой переговоры с моими многоуважаемыми партнерами в одиночку вести. А вечером Гоша вместе со мной ездил в тот самый элитный ночной клуб, что готовы также подтвердить тамошние дамы, правда, иные.

И, притормаживая, добавил:

– На тебе лица нет, если честно, и выглядишь ты отвратительно. Может, заедем в ресторан и закусим? Я приглашаю!

Рита, посмотрев на Барковского, ответила:

– Что ж, понимаю, организовали себе и своему сынку идеальное алиби. Думаю, у вас это получилось. А это значит, что…

Ее голос дрогнул, и она выпалила то, что только что пришло ей на ум:

– …что кто-то другой по вашему распоряжению совершил нападение на мою маму, пока вы находились в Москве! Ведь так?

На этот раз Барковский ничего не ответил, но на его лице возникла хитрая улыбка. Рита поняла, что так оно и было.

– Выпустите меня! – закричала она, а Лев Георгиевич возразил:

– Ну, чего ты дергаешься, Ритка-маргаритка, я почти привез тебя…

Рита ударила его кулаком по коленке, Барковский взвыл и перехватил на лету ее кулак, который она снова хотела опустить на его конечность.

Выворачивая ей запястье, он прошипел:

– Вот видишь, что бывает с мамами плохих девочек. Плохих и тупых. Потому что ты, Ритка-маргаритка, именно такая: плохая и тупая. Мы же договаривались, что никакой огласки не будет, не так ли?

Ведя автомобиль одной рукой, он продолжал другой выворачивать Рите запястье – боль была дичайшая.

– Договаривались. Ты даже отступные получила, как наличными, так и в виде услуг – твое пребывание в частной клинике знаешь, сколько стоило? И что ты сделала? Подло записала, как в дешевом американском боевике, наш сугубо приватный разговор и побежала сдавать это местным телевизионщикам. Плохо, Ритка-маргаритка, очень плохо! Вот и пришлось тебя покарать. Тебя, твою мамку и твоего папку!

Он с такой силой крутанул запястье Риты, что оно затрещало, и девушка, закричав, подумала, что Барковский точно сломал его.

Однако тот, опытный садист, отлично знал, как причинять людям максимальную боль, не оставляя видимых следов: пальцы на руке вроде двигались, хотя запястье ужасно болело.

Рита заплакала, а Лев Георгиевич, остановил автомобиль, вытащил из бардачка пакетик с бумажными салфетками и кинул их на колени Рите.

– Господи, Ритка-маргаритка, как ты любишь рыдать! Настоящая истеричка! Хотя, если честно, меня это заводит – твоя боль, твое отчаяние, твоя безнадега… Так бы прямо сейчас, прямо в автомобиле, тебя и трахнул…

И он красноречиво потер ширинку.

Риту затошнило.

– Ладно, дотопаешь до дома на своих двоих. Видишь, что с твоей матушкой произошло? Но она ведь осталась в живых. А в следующий раз, может быть, не останется…

Это была неприкрытая угроза.

– Да и твой папка, этот придурок, который решил было застрелить меня… Он снова в СИЗО, а ведь у меня отличные контакты с местной братвой. Стоит мне только щелкнуть пальцами, и твоего папашку там в отбивную превратят. Да еще и смачно трахнут. Прямо, как тебя и твою мамку. И будет у вас вся семейка трахнутая!

Он загоготал.

Рита закрыла глаза, пытаясь подавить гнев, который захлестывал ее волной. Что толку в эмоциях, в том, чтобы колотить этого зверя кулачками по коленке, визжать и реветь. Он ведь обладает реальной властью – над ней, над мамой, над папой.

Властью над их здоровьем, благополучием, жизнями.

– И чего вы хотите? – произнесла она устало, и Лев Георгиевич благодушно заметил:

– Ну, так-то лучше, Ритка-маргаритка. А представь, я скажу, что хочу, чтобы ты стала моей подстилкой и выполняла мои самые извращенные желания. Потому что то, что тебе пришлось испытать, это еще так, лютики-цветочки. Я могу быть и намного отвратительнее…

Его рука легла на коленку Риты, и она снова заплакала.

– Ладно, шучу. Хотя, может, и не шучу, однако надоела ты мне. Все ревешь и ревешь. Ошибся я в тебе. Думал, смогу сделать тебя своей музой, а ты так, на один зуб. Точнее, на один трах…

Он убрал руку с коленки девушки и произнес:

– Да и Гошка все уши прожужжал. Мол, не надо тебя трогать, надо в покое оставить. Не понимаю, чего такого он в тебе нашел. Я бы и оставил, но ведь ты сама покоя не даешь! Вот решила меня разоблачить, компромат собрала, мое, так сказать, чистосердечное признание телевизионщикам сбагрила. Кстати, хочешь послушать?

Из бардачка он извлек диктофон, тот самый, который купила Рита, и включил его. Раздался ее собственный голос, задающий один из вопросов во время их беседы в офисе Барковского.

Рита инстинктивно попыталась схватить диктофон, но Барковский, явно готовый к такому обороту, снова зажал своими стальными клешнями ее запястье.

– Не рыпайся, Ритка-маргаритка, иначе сломаю. Хотя Гошка и просил относиться к тебе нежно. Вот ведь джентльмен!

Что-то странное было в тоне Барковского, когда он говорил о своем сыне, и Рита подумала, что это связано с тем, что Гоша, несмотря на то, что он пособник своего отца-преступника, все же сохранил остатки человечности и не желает быть таким зверем, как его старик.

За что старик Гошу, конечно же, презирал.

– Ни в какой эфир эта запись, конечно же, не пойдет. Кстати, ты ведь сделала копию?

Рита отрицательно качнула головой, и Барковский тяжко вдохнул:

– Опять врешь. В твоей квартире побывали и нашли копию в ящике письменного стола. Тайник, скажем так, не самый оригинальный. Ну, а если ты на всякий случай наделала еще копий и рассовала их по друзьям-знакомым, то предупреждаю чисто профилактически: если эта запись всплывет, то твоим родителям не поздоровится. У них и так дела не особо, но представь, что твою матушку изнасилуют снова – прямо в больнице! Криминал у нас ведь безбашенный. Ну, или папке твоему в СИЗО шейный позвонок сломают, и он до конца своей никчемной жизни парализованным останется. Ты ведь этого не хочешь?

Рита качнула головой, и Барковский похвалил:

– Ну да, может, ты, Ритка-маргаритка, и тупая, но не безнадежно тупая. Так что иди подобру-поздорову. Живи, как знаешь. Только у меня под ногами не путайся. Потому что на этот раз, так и быть, прощаю. Но в следующий раз не пощажу!

Рита знала, что он не шутит. Она рванула дверцу автомобиля, но та была заблокирована.

– Рано еще, Ритка-маргаритка. А теперь задери свой свитер!

– Что? – спросила оторопело девушка.

Неужели этот монстр решил изнасиловать ее снова, на этот раз посреди бела дня, в автомобиле, на оживленной улице?!

Барковский, осклабившись, ответил:

– Ну, нет, твои прелести мне не нужны. Хочу проверить, нет ли на тебе и в этот раз каких-либо диктофонов или микрофонов. Думаю, нет, ты же из больницы, от своей трахнутой мамочки, вряд ли ты к ней с микрофонами поехала. А о том, что со мной встретишься, ты знать не могла. Но береженого бог бережет!

Зажмурившись и чувствуя, что по щекам ее катятся слезы, Рита была вынуждена вытерпеть прикосновения Льва Георгиевича, который шарил у нее по телу.

– Ноги расставь! И не ной! Шире! Надо же проверить, не спрятала ли ты там чего. Ну, не строй из себя недотрогу. Я ведь имел тебя и в хвост, и в гриву, Ритка-маргаритка…

Он бессовестно и грубо лапал ее, и Рита понимала, что в этом и заключался смысл обыска: не в том, чтобы найти несуществующие диктофоны и микрофоны, которых на ней на этот раз, как отлично знал Барковский, не было и быть не могло, а в том, чтобы унизить ее напоследок и показать, что она – никто.

– Ты что, заводишься, Ритка-маргаритка? Только не говори, что меня не хочешь! Так, быть может, махнем ко мне на дачу? Ладно, шучу-шучу…

Наконец отвалившись от девушки, он разблокировал автомобиль и вальяжно произнес:

– Ладно, ступай. Ты меня поняла. Думаю, мы с тобой скоро увидимся!

– Ни за что! – крикнула Рита и выскочила из автомобиля, сопровождаемая наглым смехом Льва Георгиевича.

Этот смех потом долго стоял у нее в ушах. Стоило ей ночью закрыть глаза, как в темноте раздавался этот сатанинский хохот.

Ее персональному фильму ужасов не было конца.

Состояние мамы, на некоторое время стабилизировавшееся, вдруг ухудшилось, и ее перевели в отделение интенсивной терапии. Планировалась еще одна нейрохирургическая операция, поговаривали о переводе в специализированную клинику в Москве.

Отцу в СИЗО было плохо, и Рита еле сдержала слезы, когда навестила его: он не жаловался, держался молодцом, уверял, что с ним все в порядке, но девушка видела перед собой резко похудевшего, постаревшего, абсолютно седого старика и не могла поверить, что это ее веселый, добрый, жизнерадостный папка.

И все это время она мучительно размышляла над тем, как же Барковский завладел оригиналом записи, который она передала журналисту Харламову. Конечно же, Рита попыталась встретиться с тем, однако на этот раз ее дальше приемной не пускали, уверяя, что Харламов сейчас в командировке и сам свяжется с ней, когда вернется.

Звонка от него не последовало.

А новый выпуск «Суд идет!» был посвящен вовсе не деяниям Льва Георгиевича Барковского, а банде браконьеров.

Для себя Рита сделала вывод: в команде Харламова был человек Барковского, который похитил запись.

Деньги закончились, хорошо, что родственники поддерживали ее материально, ужасаясь тому, как в одночасье на их семью свалилось столько бед. Одна из теток даже настойчиво рекомендовала сходить к местной знахарке, чтобы та сняла порчу, – иначе объяснить причину каскада бедствий она была не в состоянии.

Рита же, горько про себя усмехаясь, знала и имя этой причины, и то, что никакой потусторонней подоплеки в случившемся не было, потому что человек из плоти и крови кровожаднее любого вурдалака, свирепее любого оборотня и хитрее любого колдуна.

И имя его Лев Георгиевич Барковский.

В конце декабря Рита наведалась в деканат университета, чтобы подать заявление об академическом отпуске по состоянию здоровья. Благо, коллеги отца выправили ей долгоиграющий больничный, причем никакой не липовый, а самый что ни на есть настоящий: с учетом того, что с ней в последнее время стряслось, это было проще простого.

Из деканата ее отфутболили в учебный отдел, там, промурыжив полдня, велели зайти в конце недели. Потом выяснилось, что ответственное лицо заболело и надо заглянуть после новогодних праздников.

Накопившееся напряжение дало о себе знать: Рита кричала так, как не кричала еще никогда в жизни, и ее вопли произвели впечатление, ибо таскавшие папочки тетки куда-то уцокали, и через четверть часа ее перенаправили к проректору по учебной части.

В приемной проректора миловидная секретарша предложила ей чаю с печеньем и извинилась за то, что ей придется подождать «минуток десять», так как у ее шефа «важный посетитель».

Рита, быстро выпив чаю, потребовала вторую чашку и слопала все печенья, лежавшие на красивом, гжельской росписи, блюде.

Она настроилась на то, что вскоре придется вопить и на эту миловидную секретаршу, однако ровно через десять минут двери кабинета проректора раскрылись, и появился он сам – высокий полный мужчина в плохо сидящем костюме.

– Так это вы, значит, перепугали всех дам в учебном отделе? – спросил он с улыбкой, подходя к Рите. – Ну что же, понимаю, понимаю… Но вы должны их извинить – конец года, запарка… Однако я уверен, что мы найдем способ решить вашу проблему. Прошу вас!

Он жестом пригласил ее в свой кабинет, и Рита, окрыленная его словами, а также любезным тоном, проследовала в обширное помещение, где за длинным полированным столом для совещаний уже кто-то сидел, вальяжно развалившись.

Это был Лев Георгиевич Барковский.

Рита покинула кабинет проректора через пару минут, когда тот, сославшись на необходимость присутствия Барковского как научного руководителя ее курсовой, о чем она не имела понятия, принялся перечислять прегрешения Риты, допущенные ею отступления от устава университета и нарушения регламента юридического факультета, настоящие и мнимые.

Она сразу поняла, к чему все идет: речь шла не о том, чтобы завалить ее на предстоящих вскоре зачетах или экзаменах, что, без всякого сомнения, можно было сделать без труда, и не о том, что ее курсовая, к которой она так и не приступила, могла быть разбитой в пух и прах.

Они элементарно использовали все казуистические уловки, чтобы не допустить ее к экзаменам и отчислить еще до сессии.

С соответствующего единогласного решения совета кафедры, уже имеющегося у него, проректор и начал их разговор.

Понимая, что с этими людьми ей говорить не о чем, Рита просто поднялась и вышла из кабинета. Изумленный проректор крикнул ей вслед:

– Эй, вы что, спятили? Если вы уйдете сейчас, то все мосты будут сожжены!

Повернувшись к нему (и заметив торжествующую ухмылку на физиономии Льва Георгиевича), Рита спокойно произнесла:

– А если я останусь, то, стало быть, нет? Вы ведь и так уже все решили. Кстати, разрешите задать нескромный вопрос: вы тоже состоите в клубе по интересам, который возглавляет Лев Георгиевич?

Выйдя на порог корпуса юридического факультета, Рита с наслаждением вдохнула морозный воздух и подставила лицо колючим снежинкам.

Что же, было понятно, что Барковский не позволит ей получить диплом – он же при их последней встрече сказал, что они скоро встретятся, уже наверняка зная, что позаботится об ее отчислении.

Вот и встретились.

Ее персональный фильм ужасов продолжался.

Она заметила на стоянке знакомую фигуру: Гоша Барковский, крутясь около своего черного джипа, что-то говорил заливисто смеющейся светловолосой девице в модном полушубке.

Сталкиваться еще и с Барковским-сыном Рита не желала, поэтому быстро перешла дорогу в неположенном месте, рискуя быть сбитой, и углубилась в парк.

– Рита! – услышала она голос и убыстрила шаг.

Так и есть, заметил.

Она побежала, но молодой и здоровый Гоша быстро нагнал ее.

– Рита! – повторил он, хватая ее за рукав.

Девушка, вырвав его, заявила:

– Оставьте меня в покое! И ты, и твой отец. Ну да, вы нас раздавили. Уничтожили. Указали нам место у параши. Короли жизни – это вы. Так что, еще покуражиться тянет? А без этого никак нельзя?

Гоша, которому ее слова было явно неприятны, быстро произнес:

– Я слышал о твоей маме. Мне очень жаль…

– Жаль? – закричала срывающимся голосом Рита. – Жаль, это когда на трамвай не успел. А когда по заказу твоего отца изнасиловали мою маму, нанеся ей тяжелую черепно-мозговую травму, это уже не жаль. Когда моего отца запихнули в СИЗО и превратили в трясущегося старика, это не жаль. Когда меня из университета выкинули, это не жаль. Это…

Не довершив фразы, она развернулась и пошла прочь.

– Рита, клянусь, я не знал! – зачастил, нагоняя ее, Гоша.

Понизив тон, произнес:

– Да, мой отец монстр, это так. И я понимаю, что покрываю его деяния и даже помогаю ему. Мне противно, но… Но он мой отец!

– С чем тебя и поздравляю! – отрезала Рита и пошла дальше.

– Но что ты предлагаешь мне сделать? – крикнул Гоша. – Да, он творит ужасные вещи, но мне что, заявить на него в милицию?

Рита, развернувшись к нему, сказала:

– Отличная, кстати, мысль! Да, заявить! Да, в милицию! Что, слабо? Если тебе так жаль, то переступи через себя, дай показания на своего отца-монстра.

Гоша, понуро повесив голову, ничего не ответил.

Не ожидая от него реакции, Рита быстро зашагала по парку. Господи, ну отчего они преследуют ее, эти Барковские: то отец, то сын, то вместе, то порознь…

– Я не могу! – раздался голос молодого человека. – Понимаешь, я просто не могу.

В его тоне сквозило такое отчаяние, что Рита обернулась. Она заметила, что Гоша Барковский, этот красавец с изумрудными глазами, близок к истерике.

– Но почему? – спросила она тихо, приближаясь к нему. – Понимаю, он твой отец, но ведь ты сам знаешь, что он монстр. Его надо остановить. И легче всего это сделаешь ты. Тебе поверят, ты в курсе всех его злодеяний, знаешь, поди, каждую деталь, каждое имя…

Гоша, всхлипывая, затряс головой:

– Я… не могу! Понимаешь, не могу!

Вздохнув, Рита презрительно произнесла:

– Ну да, конечно, ты ведь тоже увяз в его делишках по уши. А если прижмут к ногтю папочку, то автоматически и ты тоже окажешься на скамье подсудимых. Что же, Гоша Барковский, живи со своим стариком, как и раньше жил. Сейте зло, калечьте души, терзайте тела, разрушайте жизни. Вы в этом очень преуспели! Ты и твой старик!

И, уже повернувшись к нему спиной, добавила:

– Об одном только прошу: оставьте нас в покое. Если в тебе осталось что-то человеческое, то повлияй на своего старика. Хотя о чем это я…

И пошла прочь.

Ее больше никто не задерживал.

В тот декабрьский день солнце, почти не показывавшееся на небосводе из-за серой мглистой дымки, закатилось за горизонт задолго до окончания рабочего дня. Все спешили по магазинам, покупая подарки и затовариваясь продуктами, так как до Нового года оставались считаные дни. Когда Рита вернулась домой, у подъезда ее кто-то окликнул.

– Эй, Рита, привет!

Девушка подпрыгнула так, что едва не полетела на покрытую снегом землю, потому что была уверена, что это некто, подосланный Барковским.

Хотя если кто-то явился для того, чтобы напасть на нее и изнасиловать или даже убить, он вряд ли стал бы ее окликать.

Рита обернулась и увидела невысокого молодого человека в пуховике и смешной, с разноцветными помпонами, шапке. Его узкое лицо с оттопыренными ушами показалось ей смутно знакомым.

– Ну, это же я, мать, Антон Громыко!

Ну конечно! Тип с оттопыренными ушами и фамилией бывшего советского министра иностранных дел, к которому не имел ни малейшего отношения, хотя важно намекал, что имеет, учился с ней в школе в параллельном классе, пытался навязаться в друзья и на выпускном шептал на ухо всякие непристойности.

И обожал в отношении женщин обращение мать, а в отношении мужчин – паря, вне зависимости от возраста и социального положения.

– Сколько лет, сколько зим! – заявил Громыко, переминаясь с ноги на ногу.

– Три года и четыре зимы, – отрезала Рита, не видевшая бывшего однокашника со времен выпускного и не испытывающая ни малейшего желания возобновлять с ним знакомство.

Тем болеесейчас.

– Ты где бродила, мать? – явно не замечая ее ледяного тона, спросил Антон с глуповатой улыбкой. – Я тебя тут полдня жду, продрог весь! Чайком не угостишь?

Он откровенно набивался в гости, но только Антона Громыко ей не хватало.

– Чай закончился. Извини, но у меня сейчас нет времени. Слишком много свалилось в последнее время…

– Вот об этом я, собственно, мать, и хочу с тобой поговорить! – заявил тот. – Я ведь учусь на факультете журналистики и работаю на полставки в «Городском сплетнике»!

Гордое название «Городской сплетник» носила самая желтая, брехливая, помойная газетенка в городе, специализирующаяся на всякого рода чернухе, порнухе и эзотерической чертовщине.

Отделаться от Громыко было проще, пригласив его в гости, потому что он буквально пролез в квартиру Риты, несмотря на то, что она ясно дала ему понять, что общаться с ним не желает и говорить им, собственно, не о чем.

– Как это не о чем? – заявил ее бывший однокашник, в мгновение ока облазив шкафчики на кухне, отыскав чай, старые пряники и даже банку с черничным вареньем. – Вот, мать, а ты говоришь, что чая нет!

Пока Рита устало сидела на кухонном диванчике, позволяя Громыко прыгать по ее кухне, запускать руки в шкафчики и накрывать на стол, тот, надо отдать ему должное, почти из ничего сварганил неплохой сладкий стол.

– Ну вот, мать, так жить можно! – сказал он, прихлебывая из любимой чашки отца Риты.

– Возьми другую, – произнесла тихо девушка, – из нее обычно пьет мой отец…

– Ничего, я не против! – заявил Громыко, хватая очередной пряник и разгрызая его мелкими желтыми зубками. – Его ведь все равно нет дома, не так ли, мать?

Ну да, папа был в СИЗО. Рита подумала о том, что завтра – последний день для передачи продуктов, а она еще не закупилась.

А мама в палате интенсивной терапии областной больницы.

– В жизни все сводится к тому, чтобы из ничего сварганить жирную похлебку! – вещал тем временем ее незваный гость. – Ну, или в твоем случае чаек. Это – кредо газеты, в которой я имею честь работать! Ты ведь нас, мать, читаешь?

Рита отрицательно качнула головой, чувствуя, что от треска Антона у нее возникла головная боль.

– Ну ты, мать, даешь! Знаешь, какой у нас тираж?

– Не знаю и знать не хочу! – отрезала, вставая, девушка. – Извини, но я сказала, что у меня много дел и неприятности, которые я пытаюсь разрешить. Так что прошу тебя уйти.

Громыко, ничуть не впечатленный ее словами, разгрыз очередной пряник и заявил:

– Я же сказал, мать, что поэтому и навестил тебя. Понимаешь, по своим каналам разузнал, что ты пыталась покончить с собой. Потом твою матушку… ну, изнасиловали, и она в тяжелом состоянии лежит в больнице. А батя твой сидит в СИЗО. Это же полный мрак!

Да, мрак, как верно заметил ее незваный гость, полный, который напустил на нее заслуженный мракодел их города Лев Георгиевич Барковский.

– Благодарю за сочувствие, – заявила Рита, – но я в нем не нуждаюсь.

Антон Громыко заявил:

– А в деньгах нуждаешься? Я ведь заплачу тебе хорошо!

– За что? – спросила в недоумении Рита, и Антон торжествующе ответил:

– За то, что ты мне все расскажешь, а я сляпаю для нашей газеты сенсационную статью о том, как из-за наведенной на тебя порчи, ну, или проклятия, точный вариант я еще согласую с нашим главным редактором, вся жизнь вашей семьи пошла наперекосяк!

Рита поняла, что журналистик мерзкой газетенки желает использовать ее горе, дабы втюхать полное лжи повествование о ее несчастьях, разумеется, паранормального происхождения, своим недалеким читателям.

Она хотела было выставить его за порог, но ведь он предлагал деньги.

– Сколько? – спросила Рита, и Громыко назвал сумму.

Рита потребовала в два раза больше. Сошлись на надбавке к первоначальному предложению в сорок процентов.

– За такие деньжищи, мать, ты все в подробностях должна поведать! Чтобы у меня был материал для статьи. Всю правду и ничего, кроме правды!

– Что же, – сказала Рита, беря черствый пряник, – если ты хочешь правду и ничего, кроме правды, то ты ее получишь, паря!

И она рассказала, не утаив практически ни одной детали, за исключением уж слишком интимных или незначительных, хронику всего того ужаса, который случился с ней и с ее семьей за последние недели.

Закончив свое повествование, Рита взглянула на притихшего Громыко и, встав, произнесла:

– Делай с этим, что хочешь. Понимаю, печатать ты это не станешь, да тебе никто и не позволит. Впрочем, я даже сама не посоветую – Барковский тебя пришлепнет, как надоедливую муху. Так что пиши свою статью хоть о сглазе, хоть о порче, хоть о проклятии Бабы-яги, мне все равно. Ты хотел правду и ничего, кроме правды, и ты ее получил. А теперь гони деньги!

Пересчитывая врученные ей Громыко деньги, Рита уловила шмыганье, подняла глаза и, сама не веря тому, увидела, как трясутся губы ее гостя.

Ну надо же – тот, кого она считала бессовестным лжецом, сочувствовал ей, причем, кажется, искренне. А те, кто, как отец и сын Барковские, были ей изначально симпатичны, оказались последними тварями.

Вот как в жизни бывает!

Хотя, наверное, только так и бывает…

– На, возьми! – Антон сунул ей остальные банкноты, которые до этого отложил в сторону. – Они тебе нужнее!

Забрав их, Рита произнесла:

– Спасибо тебе, Антоша, не откажусь. Ладно, извини, что втравила тебя в эту историю. Но ты не дурак, никому болтать не будешь. Понимаешь, чем это может закончиться. Спасибо, что выслушал меня и еще за это заплатил. Я и правда чувствую себя лучше…

И она, кажется, даже не врала.

– Мать, надо что-то делать! – выпалил вдруг Громыко. – Надо бить в набат, надо стучать во все двери…

– Антоша, – ответила Рита, – набат может оказаться похоронным колоколом, а двери приведут в склеп. Извини за дешевую метафору или как это у вас там, журналистов, называется. Барковский тебя проглотит вместе с костями, зубами и ушами. И при этом не поперхнется.

Ее гость думал, а потом изрек:

– Знаешь, мать, я ведь в самом деле не дурак. Конечно, мне понятно, что я работаю на журналистской помойке, однако я не пытаюсь использовать дешевый аргумент, мол, и ассенизатор – нужная профессия, и пока за это платят деньги… Дело в том, мать, что я на большее не способен. Нет у меня таланта, точнее говоря, я – бездарь и полная посредственность, но и таким тоже кушать хочется. Вот, чтобы не пропасть, и приходится крутиться у самого дна, ловя падающие туда с поверхности куски. Только в основном это объедки, потому что все, что попадает на дно, уже давно обглодано другими, юркими и сильными, хищниками, которые снуют там, поближе к солнцу…

Зажмурившись, он посмотрел на кухонный абажур, словно это и было упомянутое им дневное светило.

Рита вздохнула и посмотрела на часы:

– Ну что же, мы, похоже, сегодня разоткровенничались. Спасибо, что сам сформулировал то, что все прочие и так давно о тебе знают, Антоша. Извини, но платить тебе за твою откровенность я не буду. Думаю, тебе пора…

Громыко, вскочив, заявил:

– Может, я и полная посредственность, мать, но совесть у меня есть. И каждый моллюск желает хотя бы раз в жизни воспарить!

– Вот это метафора! – усмехнулась Рита. – Извини, но у моллюсков нет крыльев, чтобы воспарить. Повторяю: связываться с Барковскими опасно для жизни!

Но журналистика уже понесло:

– Мать, думаешь, мне не надоели все эти выдуманные репортажи о бесчинстве домовых, заговоре ведьм и восстании зомби на городском кладбище? Понимаю, работаю не в «Нью-Йорк таймс», а в нашем помойном «Городском сплетнике». Но все же хочется чего-то такого… Настоящего… Сенсационного… И чтобы людям от этого польза была…

Рита, принеся ему из коридора пуховик и шапочку с помпонами, сказала:

– Поверь, и от твоих лживых статеек про домовых, ведьм и зомби тоже польза есть. Людей развлекаешь, доходы местных ворожей и магов повышаешь. Вы с ними, кстати, не в доле?

Ляпнула она это для красного словца, но, судя по зардевшимся ушам Антона, попала в яблочко.

– Вот, видишь, Антоша, скольких людей ты делаешь счастливыми, принося им пользу. Так и продолжай это делать. Настрочи свою статью, объясни все случившееся нашим родовым проклятием, и дело с концом. А в конце дай комментарий местной ведьмы, непременно с адресом ее офиса, которая за умеренную плату и заклинание прочитает, и бесов изгонит… Ведь так вы всегда делаете?

Антон заявил, потрясая шапочкой с разноцветными помпонами:

– Так-то оно, конечно, так, мать, но… надоело быть моллюском!

– Смотри, как бы тебя не сожрали акулы, если со дна попытаешься наверх подняться, – заявила, подталкивая его к выходу, Рита. – Ну, бывай. Экземпляр номера вашей газетки с твоей статьей можешь мне не присылать. Я тебе доверяю!

Натягивая пуховик, Громыко заявил:

– Мать, обещаю, что переговорю с нашим главным. Конечно, без имен обвиняемых и все такое прочее, но скажу, что у меня есть материал для сенсационной серьезной статьи! Он непременно клюнет…

Рита забыла о разговоре с Антоном Громыко, как только выставила того за дверь, потому что не сомневалась в том, что он никогда больше не объявится. Он получил все, что ему от нее требовалось, какой смысл снова объявляться.

Может, он искренне ей сочувствовал, но Гоша Барковский тоже ведь слезы над ее несчастьями лил, а своего старика предать не решился.

Поэтому, когда тридцать первого декабря раздался телефонный звонок, Рита, уверенная, что звонят или из больницы, где лежала мама, или из СИЗО, где сидел отец, была почти рада, когда до нее донесся бодрый голос Антона Громыко:

– Мать, слышала, что президент в отставку уходить надумал?

Рита равнодушно ответила:

– Американский или наш? Впрочем, мне все равно.

Ей и в самом деле было все равно.

– Ладно, политикой тебя не прошибешь. А как Новый год отмечать планируешь? У нас тут веселая компашка подобралась, на дачу поедем. Давай с нами!

– Благодарю, Антоша, – заметила ровно Рита, – но, как ты в курсе, мой лимит посещений чужих дач исчерпан. Так что не обессудь…

– Мать, я такой идиот! Извини, тогда я сам к тебе подъеду…

Рита попыталась сказать, что делать этого не стоит, но Антон уже повесил трубку. Впрочем, она была уверена, что Громыко к ней не заявится, однако поняла, что ошиблась, когда тот в костюме Деда Мороза, с мешком за спиной и бутылкой шампанского, ввалился к ней в пустую темную квартиру.

– Мать, смотри, что я тебе принес!

И вынул из мешка небольшую елочку. А потом потребовал игрушки, чтобы ее украсить. Рита сначала сопротивлялась, потом заплакала, затем успокоилась и вытащила с антресолей ящик с елочными украшениями.

– А ты что, не поедешь на дачу с веселой компашкой? – спросила она гостя, когда стрелки часов подобрались к шести вечера и на улице послышались взрывы первых петард.

– Я буду встречать Новый год тут, с тобой! – заявил Антон.

Рита заметила, что его уши покраснели, и он добавил:

– Если ты, мать, конечно, не против…

Вообще-то она намеревалась провести праздник одна, в темноте, накрыв голову подушкой и плача.

Родственники усиленно зазывали ее к себе, однако она отказалась, ссылаясь на плохое самочувствие и объясняя, что хочет побыть одна.

Одна, потому что у нее никого не было.

Выходит, она ошибалась – у нее был однофамилец министра иностранных дел СССР, подвизавшийся на полставки в самой поганенькой газетке их города.

Собственно, кто сказал, что это мало?

– Я не против, – сказала Рита и вдруг улыбнулась. И поняла, что за последние недели не улыбалась ни разу.

Ни разу.

– Господи, – воскликнула она, – но как мы будем встречать Новый год, если у нас нет праздничного стола?

Праздничный стол организовали – очень скромный, однако большего им и не требовалось. Только когда Антон сорвался было, чтобы раздобыть где-нибудь в последний момент торт, заявив, что его любимый – это «Наполеон», Рита воскликнула:

– Нет, никакого торта…

Никакого «Наполеона». Тогда, в день несчастья, «Наполеон» купила мама…

Обошлись домашними заготовками из кладовки, консервами и упаковкой старого печенья, давно засохшего, но ужасно вкусного, обнаруженной Ритой за кастрюлями в одном из кухонных шкафов.

Ну, и с шампанским, которое притащил Громыко.

Впервые за долгое время Рита смогла немного расслабиться, более того, забыть о том ужасе, в котором теперь жила.

И даже – хотя бы немного – сумела порадоваться происходящему.

Но именно немного. Потому что девушку преследовала мысль о том, что она тут отмечает Новый год, а мама одна в больнице. Вообще-то Рита хотела поехать к ней, но позволила Антону уговорить себя перенести эту поездку на первый день нового года.

А отец был в СИЗО.

По телевизору пожилой одутловатый президент попросил у народа прощения и ушел в отставку, и в эфир дали нового, молодого. Тот произнес речь, пробили кремлевские куранты, и наступил Новый год, сопровождаемый салютом и громом петард на улице, Антон, чокнувшись с Ритой шампанским, произнес:

– Ну, за все хорошее! Пусть новый год будет лучше предыдущего!

– Главное, чтобы не хуже. Хотя это уже вряд ли получится… – добавила Рита и осушила бокал.

А потом заплакала – безо всякой причины. Хотя причин было хоть отбавляй, и, вероятнее всего, в этом-то и было дело.

Хорошо, что Антон, хоть и пытался успокоить плачущую девушку, не делал попыток к ней приставать, иначе бы это окончилось очень нехорошо – в первую очередь для него самого.

Наплакавшись, Рита произнесла:

– Извини, накопилось…

И снова заревела.

В телевизоре мельтешили набившие оскомину пухлые звездные лица, и Антон сказал:

– Ну, знаешь, я ведь переговорил с нашим главным…

– И что он сказал? – быстро спросила Рита, сердце которой забилось в предчувствии хорошей новости, однако она быстро поняла, что надеяться не на что, – это было написано на кислой и озабоченной физиономии журналиста.

– Понимаешь, мать, он заинтересовался, но, узнав, о ком идет речь, категорически запретил заниматься расследованием…

Рита ничего не ответила, а только вздохнула. Что же, было понятно, что никто не захочет идти против Барковского.

– Однако, мать, знаешь, что я подумал?

Риту, если честно, не особо это занимало, однако она была признательна Громыко за то, что он оказался одним из немногих, кто ее поддерживал.

Так и не дождавшись от девушки ответа, Антон заявил:

– Мы сами проведем расследование! И разоблачим Барковского!

Рита, снова вздохнув, сказала:

– И завершим свой путь на городском кладбище?

Антон воскликнул:

– А что ты предлагаешь, мать? Сдаться и пойти ко дну? Извини, но я уже обрисовал тебе ситуацию: мы с тобой уже и так на дне. Так что же нам терять?

Рита, начиная раздражаться, заявила:

– Вот, оказывается, зачем ты заявился ко мне и пожелал отпраздновать со мной Новый год! Потому что тебе надо мое согласие на эту безумную авантюру!

– Никакая это не безумная авантюра, – заявил обиженно Антон. – А всего лишь попытка провести настоящее, серьезное, полноценное журналистское расследование!

Рита крикнула:

– Ну хорошо, если для тебя собственное здоровье и собственная жизнь ничего на значат, подумай о моем здоровье и моей жизни! Наконец, о здоровье и жизни моих родителей!

Громыко, кашлянув, сказал:

– Ну, понимаешь, с ними и так уже все плохо…

– Но они еще живы! – вскипела Рита. – Хотя вполне могут умереть, если ты… если мы начнем копаться во всей этой истории!

Громыко, посмотрев на нее, покачал головой, а Рита заметила, что его оттопыренные уши наливаются багрянцем.

– Не узнаю тебя, мать. Думаешь, Барковский позволит тебе спокойно доживать свой век? Куда там! Он придумает какую-нибудь гадость, чтобы окончательно добить и тебя, и твоих родителей. Не сейчас, так через месяц или через год. Ведь вы все – живое напоминание о его преступлениях!

Рита понимала, что Антон прав, однако не желала признавать это.

– Ну хорошо, мать, подумай о других! Ведь Барковский, на конкретном примере увидев, что он может творить все, что угодно, и не нести за это ответственности, продолжит свои деяния. Причем не один, а со своими дружками, которые тоже истязают девушек. Они уже давно это делают и будут продолжать и в будущем!

Рита пожала плечами.

– Ну да, так оно и будет. Понимаешь, пока он меня не изнасиловал, мне тоже была безразлична судьба его предыдущих жертв. И отчего меня должна занимать судьба жертв будущих?

Настал черед возмущаться работника «Городского сплетника»:

– Ну, ты даешь! Поверить не могу, что тебе все это безразлично! Ты ведь хочешь, чтобы Барковский понес наказание?

Рита молчала. Антон, подойдя к ней, повторил:

– Ты хочешь или нет? Если скажешь, что нет, то я соберу вещи и уйду, и ты больше никогда обо мне не услышишь.

Девушка продолжала хранить молчание.

– Так да или нет, мать?

Рита знала, что должна, нет, просто обязана сказать нет. Потому что это единственно верный ответ, потому что они все равно ничего не добьются, потому что Барковский в очередной раз одержит победу и сотрет их в порошок, потому что…

– Да! – произнесла девушка тихо.

Громыко, просветлев лицом, переспросил:

– Так что ты сказала, мать? Да или нет?

Рита, посмотрев на него, отчеканила:

– Ты отлично слышал, что я сказала да. Да, я хочу. Только как мы это сделаем?

Он ей все объяснил – оказалось, что у работника «Городского сплетника» уже имелся готовый план.

– Итак, давай обсудим имеющиеся факты. Лев Георгиевич Барковский тебя изнасиловал. Лев Георгиевич Барковский вообще любит насиловать. У Льва Георгиевича Барковского имеются, так сказать, друзья по увлечениям из числа важных городских шишек, которые вместе с ним насилуют девушек.

Рита не выдержала:

– Тебе что, так нравится говорить про то, что кого-то насилуют? Поверь моему опыту – ничего приятного в этом нет!

Смутившись, Громыко сказал:

– Извини, не хотел это акцентировать… Однако ты ведь согласна, что Барковский, судя по всему, не только сам совершает преступления, но и является координатором целой сети высокопоставленных типов, которые…

Он смолк, а Рита вместо него завершила фразу:

– Которые насилуют девушек. Да, это так. Он сам мне в этом признался. Но что нам это дает?

Антон потер руки.

– Отлично, просто отлично…

Рита возразила:

– Ну, я бы так это называть не стала…

Громыко заявил:

– Мать, ты меня не так поняла. Конечно, все это кошмарно, мерзко, глубоко порочно и насквозь преступно, но, поверь моему недолгому опыту журналиста-расследователя, всегда проще разоблачить банду, чем преступника-одиночку!

Рита сомневалась, что у Антона вообще имеется опыт журналиста-расследователя, однако не могла ничего возразить, потому что была с ним согласна.

– Ну хорошо, пусть так. Но что нам это дает?

Громыко пояснил:

– Где много преступников, там и много проколов. А где проколы, там и улики. И возможность вытащить эту историю на всеобщее обозрение. С кого, как ты думаешь, нам надо начать?

– С Барковского? – спросила Рита, но Антон отрицательно качнул головой. Девушка высказала другое предположение: – С его сына Гоши?

Громыко снова качнул головой и произнес:

– Как ты думаешь, как Барковский заполучил диктофон с оригиналом твоей записи?

Рита ответила:

– Ему элементарно его отдали. Ну, в команде Харламова кто-то работает на Льва Георгиевича…

– А какой вариант имеется еще, мать? – спросил Антон.

И, запнувшись, она произнесла:

– Ну, или диктофон Барковский получил от самого Харламова, что, однако, крайне маловероятно – он ведь такой правдоруб и разоблачитель пороков!

Антон Громыко хмыкнул:

– Более всего к чужим грехам нетерпимы те, кому тоже есть что скрывать. Да, Харламов правдоруб, но рубит он правду только про тех, кто стоит на пути у него и его политических покровителей. Причем не всегда это правда, как поговаривают, иногда бывает и клевета, призванная «потопить» того или иного человечка. Ведь Харламов на этом отлично зарабатывает, обслуживая интересы тех, кто его спонсирует, расширяя собственное влияние и увеличивая свое финансовое благополучие…

Рита, подойдя к окну, за которым вспыхивали последние зарницы новогоднего салюта, сказала:

– Ну хорошо, думаю, что это наиболее вероятная версия: Харламов связан с Барковским и передал ему диктофон. Если бы запись похитил один из его сотрудников, он бы связался с тобой, но ведь этого он не сделал! Но даже если так, каким образом это может нам помочь?

– А подумай, мать, почему он это сделал!

– Потому что Барковский и есть его покровитель? – спросила девушка, а Громыко усмехнулся:

– А вот и нет. Харламов связан с группировкой, которая противостоит власть имущим у нас в городе и области, но становится все более влиятельной и важной. А Барковский – человек мэра и губернатора, то есть, по сути, противник Харламова. Так отчего же они, несмотря на это, так тесно сотрудничают, хотя должны враждовать?

Чувствуя, что из плоскости сугубо теоретической их разговор вдруг переходит в весьма практическую, Рита сказала:

– Ну, Барковский ведь изворотливый тип, он мог решить переметнуться в стан врага и постепенно налаживает связи…

Антон усмехнулся:

– Теплее. Версия, мать, неплохая, но, думаю, он не стал бы так рисковать. А если бы и сдал своих нынешних дружков, то без сантиментов и всех скопом. Тем более, что они еще уверенно сидят в седле и предавать их у Барковского пока нет резона…

Рита медленно произнесла:

– Или все дело в том, что Барковского и Харламова объединяет нечто иное, не имеющее отношения к борьбе за влияние, власть и доступ к ресурсам в политически-криминальных кругах нашего города и области…

– Горячо, мать! – Антон уже улыбался до ушей. – И сама подумай, что же может объединять этих двух не первой молодости мужиков, у которых в материальном плане и так все есть?

Выключив телевизор, Рита опустилась в кресло и произнесла:

– Клуб по интересам!

У нее словно пелена с глаз спала. Как же все было, оказывается, просто! Рита внезапно испытала уважение к этому говорливому лопоухому журналистику из бульварного издания.

Похоже, у него и в самом деле имелись задатки профессионального журналиста-расследователя.

– Очень горячо, аж жарко, мать! Ну да, представь, как задрожал Харламов, когда ты заявилась к нему и предложила компромат на Барковского, причем не какой-то финансовый, а связанный с этим так называемым клубом по интересам, где насилуют женщин!

Рита, поднявшись из кресла, заявила:

– Ну да, в этом клубе ведь наверняка немало мерзавцев! Ты прав, если вывести их на чистую воду, то будет…

– Грандиозный скандал, мать! – Антон Громыко буквально лучился. – И мы должны это сделать!

– И как же ты намерен это осуществить? – поинтересовалась Рита. – Они ведь держат в руках весь наш город и область…

– Пусть держат, – заявил Громыко, – рано или поздно уронят. И мы им в этом поможем!

Посмотрев на Риту, он сказал:

– Тебе надо будет или подстричься и выкрасить волосы, или использовать парик. Ну, и над внешностью немного поработать, чтобы Харламов тебя не узнал…

– Ты хочешь, чтобы я внедрилась в этот клуб по интересам и собрала компромат? – усмехнулась Рита, а Антон серьезно заявил:

– Да ни за что в жизни! Я собрал кое-какие слухи, которые, однако, отнес в разряд городских легенд: вроде в самом деле есть глубоко законспирированный клуб высокопоставленных насильников. Которые, однако, не просто занимаются каким-то извращенным жестким сексом. Они…

Он смолк, а Рита, чувствуя, что ей делается плохо, спросила:

– Ну, говори…

Журналист продолжил:

– Они не просто насилуют несчастных. Они их убивают!

Воцарилось молчание. Наконец Рита произнесла:

– А знаешь, ведь все сходится. Сначала Барковский изнасиловал меня. Чтобы, так сказать, оценить товар. И отпустил, хотя это было опасно. Но отпустил не по доброте душевной, а потому что я ему понравилась, выдержала испытание и потребовалась на будущее. На этот раз для его друзей. А потом он начал уговаривать меня повторить, суля за это деньги. Думаю, что если бы я по глупости или из жадности согласилась и поехала бы с ним, то…

Она заложила руки за спину и, пройдясь по комнате, сказала:

– То не пережила бы эту ночь. Наверняка мне предстояло стать куском мяса для развлечения этого клуба по интересам. Члены которого, как ты сказал, не только насилуют жертву, но в итоге убивают ее!

Она считала, что Барковский действует в одиночку, а в действительности похожих на него монстров было гораздо больше.

– И как нам на них выйти? Может, в самом деле связаться с Барковским, разыграть отчаявшуюся идиотку, сказать, что согласна на его предложение и…

– И сгинуть где-то в области на чьей-то даче? – прервал ее Антон. – Ну уж нет, мать! Тем более, не факт, что он тебе поверит и поведется. Думаю, лучше собрать информацию иным способом. Поэтому я и завел речь об изменении внешности. Тебе надо действовать под прикрытием – и начать работу в центре областного телевидения, где находится офис программы Харламова «Суд идет!».

– Ну да, там меня, конечно, ждут с распростертыми объятиями! – заявила иронично Рита. – Если Харламов узнает, что я у него подвизаюсь в качестве редактора или кого бы там ни было, он быстро выставит меня на улицу. И это в лучшем случае – выставит…

Такие, как Харламов и Барковский, наверняка предпочитали устранять свидетелей.

Антон вздохнул.

– Мать, на редактора, причем без диплома, ты, конечно, не потянешь. Работает там в телецентре одна моя бывшая пассия, умудренная опытом редакторша, ответственная за выпуск новостей, однако и она не поможет. Да и Харламов сам набирает свою команду, туда просто так не попадешь. Поэтому я и веду речь о телецентре…

– И кем меня туда возьмут? – развела руками Рита. – Уборщицей, что ли?

Ответом ей была сияющая улыбка Антона Громыко.

– Господи, в самом деле уборщицей! – ахнула девушка, и журналист произнес:

– Извини, но иных вакансий там не имеется. По крайней мере, для тебя. Ты что, против?

Ни секунды не колеблясь, Рита заявила:

– Да нет же, я согласна!

Рите пришлось пожертвовать своими длинными рыжими волосами: сразу после Нового года она побывала в парикмахерской и превратилась в брюнетку с короткой челкой.

Уже и в таком виде ее было трудно узнать, но Громыко настоял, чтобы она еще нанесла на лицо побольше косметики, причем поярче и повульгарнее. Сделав это, Рита взглянула в зеркало и увидела, что на нее смотрит совершенно чужая женщина, к тому же лет на десять, если не на все двадцать, старше.

– Документы фальшивые сделать не получится, уж извини, мать, но, поверь, они проверку на детекторе лжи для уборщиц не устраивают. У них там постоянная нехватка технического персонала: платят же сущие копейки!

И в самом деле, в отделе кадров ее документы приняли с восторгом, и буквально через час Рита смогла побеседовать с начальником технического отдела, которого интересовало только то, сможет ли Рита работать и в ночную смену.

Узнав, что ей этот график вполне подходит, начальник объявил, что выходить ей в следующую среду.

Так все и началось.

Команда уборщиц подобралась разношерстная, но дружная. Впрочем, на то, чтобы точить лясы, времени не было: здание, в котором располагался областной телецентр, было огромным.

Вообще-то ее участком были определенные этажи, однако Рита с большой охотой подменяла то и дело болеющих коллег, и те, довольные тем, что им попалась такая покладистая и работящая товарка, с охотой передоверяли ей свои участки.

Так она смогла беспрепятственно побывать в нужных помещениях. Рите понадобилось около двух месяцев, чтобы освоиться и, воспользовавшись моментом, отыскать и передать ключи от этажа, на котором располагался офис передачи «Суд идет!», Антону.

Тот позаботился о том, чтобы сделать с них дубликаты.

Больше всего Рита боялась, что во время дневной смены столкнется с Харламовым и будет разоблачена. Однажды, когда она со своей тележкой уборщицы выходила из лифта, ей навстречу действительно шагнул Харламов, который на ходу отдавал распоряжения своим сотрудникам:

– …и этот дуралей сам не понимает, что он наговорил! Ничего, мы сделаем из его речи подлинную сенсацию, а этому дуралею ничего не останется, как подать в отставку.

Разглагольствующий Харламов даже не взглянул на Риту – для него она была безликой и безмолвной уборщицей.

И все же сталкиваться с ним ей было страшно.

Антон тоже не бездействовал и в начале марта доложил:

– Что же, мать, я раздобыл кое-какие сведения. Знаешь, ведь один из прозекторов в городском морге теперь мой лучший друг! Он запойный алкаш, а я снабжаю его отличным коньяком…

– В городском морге? – протянула Рита.

Она отчего-то подумала о маме, состояние которой ухудшалось, и об отце, который все еще сидел в СИЗО – суд должен был состояться не раньше июня.

– Ну да, мать! Ведь смотри – если есть жертвы, то, как ни страшно это звучит, должны быть и трупы. Ведь логично?

Рита поежилась, но признала его правоту.

– Думаю, часть трупов они прячут так, что их не находят. Значит, они нашли способ избавляться от трупов, не привлекая внимания! Но, как я и говорил: чем больше преступников в деле, тем выше вероятность, что они допустят ошибку!

Он продемонстрировал Рите диктофон:

– Не такой крутой, как у тебя был, зато при мне. Так вот, мне пришлось долго окучивать этого алкаша из морга. Потому что он хоть и хлестал мой коньяк, но откровенничать не спешил. И вот вчера мне удалось его споить до такой степени, что он потерял контроль и наконец поведал мне о том, что нам нужно. Впрочем, сама слушай!

Он включил диктофон, и до Риты донесся гнусавый, хотя и внятный голос явно пьяного мужчины:

«…хороший ты мужик, Тоха! Таких в наше время нет! Вокруг одни мрази и убийцы. Ну да, чего вылупился, убийцы! Не веришь? Как это не веришь! Ты это мне не веришь, что ли? Ты что, Тоха, меня не уважаешь…»

После достаточно долгого выяснения того, кто кого уважает и в какой степени, прозектор, направляемый коварным Антоном, вернулся к нужной теме:

«…ну, стало быть, и могу тебе душу излить. А то, знаешь, как на душе свербит! Поэтому и пью, Тоха! Знаю ведь, что покрываю недобрых людей, но ведь я человек маленький, слабый. А все равно совесть во мне осталась, не всю пропил. Или думаешь, что всю? Ну, скажи, думаешь, что всю?…»

После новых философствований, вызванных непомерными возлияниями, прозектор наконец заговорил о сути:

«…и расскажу, потому что кому-то надо рассказать! Жена, лахудра крашеная, меня бросила и ушла к другому, дети, паршивцы, знаться не хотят, соседи гады, друзей, кроме тебя, Тоха, нет. А на душе кошки скребут! Приходится мне тут заниматься тем, что трупы женские, которые время от времени привозят, ну, в среднем, не больше двух в месяц, освидетельствовать. Причем не так, как положено, а как надо. Потому что люди серьезные, платят хорошо. Но все равно я по уши в дерьме, Тоха! Потому что привозят они ко мне тела тех, кого при жизни мучили, а потом убили. Кого задушили, кому горло перерезали, кого закололи, а иногда даже выпотрошили, как индейку. Всегда девки, всегда молодые. И всегда жертвы множественного изнасилования непосредственно перед смертью…»

От этих слов Рите сделалось страшно. Она-то думала, что это ей выпала страшная судьба. А выходило, что ее тело могло оказаться на столе городского морга – со следами насильственной смерти, вероятнее всего, мучительной и долгой.

«…и хотя я лишних вопросов никогда не задаю, понятно, что это жертвы тех, кому нравится над несчастными куражиться, а потом различными способами, причем, Тоха, поверь, способами просто кошмарными, этих девчат убивать. И, как я по их разговорчикам понял, когда они мне тела привозили, они все это на пленку фиксируют. Ну, свои частные фильмы ужасов снимают. Только не такие, где актеры все в итоге живые и невредимые, а такие, в которых эти девки погибают. А вот одна из последних так на мою дочку была похожа, что я струхнул и даже позвонить своей хотел, хотя точно знал, что это не она, конечно, передо мной на цинковом столе лежит. Мне так тошно стало, так погано, захотелось в церковь сходить и исповедоваться, хотя я вроде атеист…»

Частные фильмы ужасов! От этих слов Рита вздрогнула.

– Ладно, мать, – сказал Громыко, перематывая пленку, – дальше он понес всякую религиозную ахинею. Ага, вот здесь снова становится интересно.

«…и понял, что, если в итоге кому и придется отвечать, так это мне, ведь это я фальшивые свидетельства о смерти по естественным причинам подмахиваю или вообще помогаю избавляться от тел без всякой отчетности. У меня, как я уже говорил, Тоха, кореш в крематории работает. Кочегаром! А я хоть и не с самого начала, а трупа так с десятого, но стал проводить вскрытие, как положено, фиксируя все письменно, но только, понимаешь, для себя, для своего личного, Тоха, архива! Чтобы в случае чего предъявить, когда менты за мной придут: да, знал, да, был подельником, однако вот, товарищи менты, результаты вскрытия большинства жертв, с фотографиями и даже взятыми мной отпечатками пальцев. Такое потом учесть должны на суде. Если меня эти серьезные люди, конечно, прежде сами не порешат…»

Антон снова перемотал пленку, желая поставить еще какой-то наиболее смачный кусок признания, живописавший наиболее кошмарный случай, но Рита, попросив его этого не делать, тихо спросила:

– И сколько всего таких тел он… переоформил?

– Двадцать девять! – заявил Громыко с гордостью, и Рита в ужасе подумала, что по крайней мере двадцать девять девушек и женщин стали жертвами этого клуба по интересам.

А в действительности намного больше.

– Кто привозит ему трупы? – спросила Рита, и Громыко одобряюще кивнул головой:

– Верно мыслишь, мать! Думаю, из тебя самой вышел бы отличный журналист-расследователь. Имен мой новый приятель из морга не знает, а если и знает, то не помнит, а если и помнит, то они наверняка ненастоящие. Однако что настоящее, так это номерной знак автомобиля, на котором к нему доставили одно из тел. Он алкаш алкашом, а такие вещи замечает и записывает. И мне этот номерок сообщил!

Рита посмотрела на него, и Антон заявил:

– Конечно, я пробил его по базе данных. И знаешь, на кого этот автомобиль зарегистрирован? На околотелевизионную фирмочку, занимающуюся производством программы «Суд идет!».

Понимая, что они на верном пути, Рита добилась того, чтобы ее перевели в утреннюю смену. Так у нее было больше шансов столкнуться в здании телецентра с Харламовым. Если она раньше избегала этого, то теперь буквально жаждала.

Как Рита убедилась, мало кто из сотрудников обращал внимание на уборщицу, не придавая значения ее присутствию. Словно она была не человеком, а мебелью или растением.

Но это было ей только на руку.

Подслушивая разговоры работников редакции программы «Суд идет!», она узнала, что у Харламова, помимо законной супруги, имеется любовница, обитающая на проспекте Кирова, то есть в самом центре города, в сталинской высотке.

А через несколько недель, когда повернулась удачная возможность, Рита стянула связку ключей из харламовского пиджака, висевшего на стуле в его кабинете, пока шла запись очередного выпуска «Суд идет!». Связку она передала Антону, тот оперативно сделал дубликаты, вернул ей ключи, и она положила их в карман пиджака еще до того, как завершились съемки.

Настали майские дни, потянулись долгожданные праздники, и Рита думала о том, что на конец месяца назначено судебное разбирательство по делу отца.

Антон, заявившись к ней домой теплым светлым вечером, плюхнулся в кроссовках на диван и заявил:

– Мать, они в наших руках!

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Рита, и молодой человек пояснил:

– Ну, Харламов вместе со своей любовницей укатил в теплые края, хотя жене сообщил, что уехал собирать материал куда-то в область. Я же, не теряя времени даром, наведался в квартиру его пассии…

– Что ты сделал? – изумилась Рита, а Громыко заявил:

– Ну, мать, ты ведь не просто так ключи мне доставала! Потому что раз они снимают на пленку убийства, то напрашивается вопрос: где они эту коллекцию хранят? Конечно, можно предположить, что каждый из членов этого клуба по интересам свою копию получает, но что-то я сомневаюсь, что они так делают. Потому что не в их интересах такие фильмы ужасов направо и налево раздавать, даже своим, ведь это улика кошмарного преступления! Но где-то они эти фильмы ужасов хранить должны и, скорее всего, централизованно, ведь так?

– Прошу тебя, – произнесла Рита, – не называй это фильмами ужасов, хорошо?

Антон, усмехнувшись, ответил:

– Хорошо, мать. А скажи мне, кто может снимать эти фильмы ужасов… Извини, эти фильмы? Теоретически – кто угодно, но, думаю, им нужно определенное качество, а не дрожащий кадр и идиотский ракурс. Они ведь хотят получать от своих «шедевров» кайф. Значит, у них должен иметься собственный оператор, и вряд ли это кто-то со стороны. А ты знаешь, кто Харламов по образованию?

И, не дожидаясь ответа, сам же ответил на этот вопрос:

– Оператор-постановщик, мать!

Рита ощутила приступ тошноты. Громыко же как ни в чем не бывало продолжил:

– А у оператора вполне может храниться и сырой, так сказать, материал, из которого он делает потом очередной фильм ужасов. Извини, мать, с языка сорвалось. И если мы исходим из того, что оператором у них выступает Харламов, то искать надо именно у него. Что я и сделал!

Молодой человек был, похоже, крайне доволен собой.

– В квартире, где Харламов обитает со своей законной супругой, я уже побывал. И со мной один хороший человечек, специалист по квартирным кражам и вскрытию сейфов. Он мне обязан по гроб жизни, о чем я как-нибудь в другой раз тебе расскажу в подробностях, и потому согласился помочь, причем безвозмездно. Дома в квартире супружницы есть сейф, но там хранятся только ее цацки, а также документы и чертова уйма наличности в долларах!

Рита, наблюдая за Громыко, не знала, сердиться на него или хвалить.

– Он может хранить видеоматериал где-то на даче. Или в гараже. Или в погребе. Или на съемной халупе. Или на квартире любовницы!

Он замолчал и, посмотрев на Риту, произнес:

– Ну что, продолжать?

– Если ты хочешь сделать паузу… – ответила та, и Антон завопил:

– Мать, ты же понимаешь, что не хочу! В общем, мой человечек побывал и в квартире любовницы, причем, благодаря наличию дубликатов ключей, ему и взламывать ничего не пришлось. Обшарил квартиру – и обнаружил в кладовке не просто сейф, а целую тайную комнату!

Рита вздрогнула, вспомнив о тайной комнате на даче Барковского. Громыко же взял драматическую паузу, не торопясь делиться информацией, которая, как было видно, буквально переполняла его.

– И что в этой комнате? – спросила Рита, и Антон, чей пейджер в этот момент запищал, вскакивая с дивана, заявил:

– А вот это мы еще не узнали, потому что комнату вскрыть крайне сложно. Однако мой человечек все это время трудился и только что прислал мне сообщение. Мы можем вместе наведаться в квартиру любовницы Харламова на проспект Кирова и…

– Вместе? – спросила Рита, и Громыко заявил, увлекая ее к выходу:

– Конечно, вместе! Это же наше совместное расследование, мать! Разве тебе не интересно узнать, что у него там хранится?

Человечек, который по гроб жизни был обязан Антону Громыко за то, о чем тот обещал рассказать в другой раз, оказался женщиной, которую Рита приняла сначала за мужчину: дама была приземистой, мужеподобной, бритоголовой, облаченной в рабочий комбинезон, железнодорожную фуфайку и старую кепку.

Квартира любовницы Харламова была обставлена шикарно, имелось даже джакузи, а под потолком каждой комнаты, включая туалет, сверкала хрустальная люстра.

– Что ты наделала! – вскричал Громыко, уставившись на металлическую дверь, располагавшуюся в кладовке, за фальшивой, на шарнирах, стеной с полками, на которых стояли десятки разнообразнейших пар туфель любовницы Харламова.

Дверь была во многих местах просверлена, угол ее почернел от газовой горелки, которую домушница держала в мозолистых руках.

– Тоха, ты чего суетишься? – спросила особа неожиданно писклявым голосом. – Ты просил меня открыть, я тебе открыла.

– Ты ее вскрыла! – простонал Громыко, садясь в прострации на лощеный паркет. - Вскрыла!

Поправив кепку на голове, домушница ответила:

– Вскрыла-открыла, какая разница. А без сверла и горелки я бы эту дверь не взяла. Ты что думаешь, туда шпильку для волос засунуть достаточно, и замок откроется? Такую только тяжелым инструментом взять можно!

Рита, потрогав отверстия в двери ногтем, произнесла:

– Думаю, Тоха пытается донести до вас, что теперь наш визит в чужую квартиру не пройдет незамеченным. Потому как вряд ли мы сможем заменить раскуроченную дверь на новую, не привлекая внимания соседей. А когда хозяева квартиры вернутся, то поймут, что здесь кто-то побывал…

Особа, презрительно посмотрев на нее, протянула:

– Тоха, это кто такая умная?

– Моя невеста, – заявил тот. – Черт, что же теперь делать?

Рита, в изумлении воззрившись на Громыко, который ничтоже сумняшеся назвал ее своей невестой, ждала, что он объяснится, поправится. Но журналист, занятый выяснением отношений с домушницей, и не думал этого делать.

– Нет, ты, идиотка, понимаешь, что ты меня подставила? Тебя просили открыть, а ты вскрыла! Теперь меня уроют! Потому что хозяин квартиры и его фифа возвращаются послезавтра. Ты что, предлагаешь, пластилином дырки залепить?

– Тоха, можешь попробовать хлебным мякишем! – точно таким же нервным тоном ответила особа, а Рита, не желая принимать участия в перепалке, осторожно подошла к двери и открыла ее.

Тайная комната была вскрыта, и о том, что с этим делать, предстояло подумать, но не сейчас, а позднее.

Сейчас же ее интересовало то, что находилось в этой самой тайной комнате.

Помещение оказалось даже не комнатой, а каморкой. Намного меньше по размерам, чем тайная комната на даче Барковского, метра два в длину, полтора или чуть больше в ширину. Заметив свисавший со стены шнур, Рита потянула за него, и вспыхнула мощная лампочка, осветившая тянущиеся вдоль стен полки, на которых стройными рядами стояли видеокассеты.

Рита взяла первую попавшуюся и увидела надпись черным фломастером: «Ольга-5». Кассет с такой надписью было четыре. А также имелась Ольга под номер один, два, три, четыре, шесть и даже семь.

Полки были пронумерованы в хронологическом порядке, а кассеты стояли в алфавитном порядке, и Рита заметила, что самым старым записям больше пяти лет.

Кассет были десятки, наверное, даже пара сотен. Рита заметила стоящий на полке небольшой телевизор со встроенным видеомагнитофоном. Включив его, она вставила одну из кассет в видеомагнитофон и, взяв в руки пульт управления, нажала на воспроизведение.

Несколькими секундами позже девушка выбежала из тайной комнаты с бледным перекошенным лицом и ринулась в ванную комнату, где, склонившись над изящным мраморным умывальником, долго старалась унять тошноту и подставляла лицо под холодную струю.

То, что она увидела, было сценой очень жестокого изнасилования, совершенного группой из девяти или десяти мужчин.

Вернувшись в коридор, Рита заметила, что Антон скрылся в тайной комнате. Домушница с отсутствующим видом собирала свои инструменты в большую спортивную сумку.

– Не интересует, что там? – спросила Рита, усаживаясь в гостиной на роскошный, обтянутый синей с золотом кожей диван.

– Судя по твоей реакции, ничего хорошего, – ответила та. – Но это ваши дела. Я свою миссию выполнила, должок Тохе вернула, так что бывайте! В ваши дела меня не втягивайте! Ну, пока! Ключи вот здесь оставляю!

Подхватив сумку, она удалилась, а Рита не стала ей мешать. Она просто сидела на диване в чужой квартире и ждала появления Громыко.

Тот вошел в гостиную с трясущимися губами и потерянным лицом.

– Они ведь ее убили в конце? – спросила Рита.

Антон только кивнул и повалился на пушистый белый ковер.

Он долго молчал, и Рита ни о чем его не спрашивала. Наконец молодой человек произнес:

– Задушили. Причем, пока двое душили, остальные стояли рядом и…

Он всхлипнул, а Рита произнесла:

– Ты сказал, что Харламов возвращается послезавтра. Дверь уже не восстановить. Он, может, и не сразу решит наведаться в тайную комнату, ему надо еще к законной жене успеть, но рано или поздно, конечно, поймет, что тут кто-то побывал. И тогда…

Громыко захныкал:

– Тогда они найдут нас и убьют! Там только один или два типа в масках, а остальных прекрасно видно.

– Думаю, это их особенно заводит.

– Мать, там же первые лица города! Из ментов, из прокуратуры, из бизнеса! В этом клубе по интересам насильников и убийц!

Рита кивнула, стараясь не думать о том, что именно запечатлено на многочисленных кассетах.

– Они все повязаны круговой порукой! Они…

Он заплакал, а Рита продолжала думать. Как и Антону, ей было до слез жаль несчастных, на месте которых могла оказаться и она сама.

На месте которых должна была оказаться и она сама.

Но по стечению обстоятельств – не оказалась. Выходит, все, что в последние месяцы случилось с ней – изнасилование мамы, ее сумеречное состояние в результате черепно-мозговой травмы, арест отца и скорый над ним суд, – было цветочками по сравнению с судьбой других девушек?

Выходило, что да. И то, что она сама считала наичернейшей полосой своей жизни, было в реальности полосой если не белой, то так, слегка сероватой, если сравнивать с тем, чем могло бы закончиться для нее знакомство с Барковским и его друзьями из клуба по интересам.

– Мать. Это просто кошмар, реальная жесть! Там без масок и вице-мэр, и заместитель губера, и этот вальяжный диктор с областного ТВ, и один из главных ментов, ну, и этот, лысый толстяк, который банком управляет…

– Без масок… – протянула Рита. – Очень хорошо, что без масок…

– Но что в этом хорошего? – закричал молодой человек, балансируя на грани истерики. – Они потому и без масок, что знали: жертва в конце этого фильма непременно умрет. И никогда, слышишь, мать, никогда не сможет опознать их! Никогда!

Антон снова заплакал, а Рита, усевшись на пушистый ковер рядом с ним, произнесла:

– Тоха… ты ведь разрешишь тебя называть так, как называла тебя твоя прелестная знакомая домушница? Но ведь это наш шанс!

– Шанс? – спросил сквозь слезы Громыко. – Мать, наш шанс – это удрать отсюда подальше. Хотя и это не поможет. Может, за границу рвануть и попросить политического убежища?

Рита же продолжила:

– Да, шанс. Потому что их рожи не только нам знакомы, но и всем другим в нашем городе и даже области.

Громыко застонал:

– Мать, и что из этого? Какая, в сущности, разница! Эти пленки – наш смертный приговор…

Он снова захныкал, а Рита, задумчиво посмотрев в потолок, на хрустальную вазу, произнесла:

– А что ты говорил там о своей бывшей подружке, какой-то там умудренной опытом редакторше на областном ТВ?

– Нет, вы понимаете, чего хотите от меня??! – заголосила редакторша, оказавшаяся тощей нервной особой с длинными пергидрольными волосами, зелеными тенями и ужасной оранжевой губной помадой. – Вы меня под монастырь подведете!

Рита сразу отметила, что редакторша неровно дышит к Громыко, и это – к ее собственному удивлению – отчего-то ее задело. Она что, ревнует?

Разговор происходил в телевизионном центре, за полчаса до выхода в эфир выпуска местных новостей, которые транслировались на город и область.

Вздохнув, Антон красноречиво посмотрел на Риту и сказал:

– Ты можешь оставить нас наедине?

Рита послушно удалилась из крошечного кабинетика в коридор, подошла к окну и уселась на широкий подоконник.

Она не знала, чем закончится разговор тет-а-тет Антона с редакторшей, но допускала любой вариант. По дороге в телецентр они проговорили другую возможность – подменить одну кассету другой без ведома редакторши выпуска новостей, однако такое было возможно только в глупых фильмах.

В реальности, как заверил Риту Громыко, такое невозможно – да и им требовалось, чтобы кусок одного из ужасных фильмов, найденных в тайной комнате квартиры любовницы Харламова, шел какое-то время, а не оказался вырубленным из эфира через полсекунды после начала вещания.

Следовательно, им нужен был кто-то, кто не просто поставил бы кассету, но и в течение минуты-другой не остановил бы трансляцию, не прервал эфир.

И на данный момент этим кем-то была пергидрольная редакторша.

Сидя на подоконнике, Рита поймала себя на том, что размышляет – уж не разводит ли Громыко с редакторшей в эту самую секунду шуры-муры?

А что, если она в качестве платы потребовала немедленный сеанс любви?

Девушке стало не по себе, и она приказала себе не думать о подобном. Журналист – личность состоявшаяся и вполне стабильная, он сумеет справиться с любой ситуацией.

Но так ли это?

Дверь кабинета приоткрылась, оттуда вышел удрученный Антон. Слезая с подоконника, Рита подошла к нему и сказала:

– Ну что, отказалась? Может, я с ней поговорю?

Тот вдруг расцвел и заявил:

– Согласилась! Она мировая баба и сделает это для нас!

Заметив на щеке Громыко след оранжевого поцелуя, причем, кажется, не одного, Рита вздохнула:

– Она что, подвергла тебя сексуальному насилию? Мы ведь собираемся вывести на чистую воду высокопоставленных типов, которые насилуют и убивают женщин. А редакторша, кажется, только что изнасиловала тебя…

Тот, качнув головой, ответил:

– Не скрою, пыталась. Но не вышло. При этом что-то про женитьбу, кажется, лепетала, ведь тетке хорошо за сорок, а она еще замужем не была, но я не придал этому значения. С этим потом разберемся. И не переживай, со мной все в порядке.

Стирая с его щеки след оранжевой помады, Рита заметила:

– Точно?

Последующие полчаса тянулись неимоверно долго, и они не знали, чем себя занять. Рита и Антон устроились за столиком в кафе в телецентре – там работал телевизор, хоть и без звука, и шла местная сетка вещания. Уставившись на экран, они считали минуты и секунды.

Ровно в девять вечера появилась заставка, возникло лицо известного в их краях диктора, причем, по стечению обстоятельств, того самого, который принимал участие в оргии на кассете, затем пошли кадры первого репортажа.

Что-то о пожаре в многоэтажной новостройке на берегу реки.

С каждым новым репортажем волнение только усиливалось. Рита взглянула на часы: выпуск новостей шел в среднем двадцать минут, и стрелка переползла уже на четверть десятого. Громыко вскочил:

– Я пойду к ней! Она нас, мать, обманула!

Рита, удерживая его, заявила:

– Куда ты пойдешь, в аппаратную? Сам знаешь, что тебя туда не пустят. Если она струсила и не смогла, значит, придется устроить завтра вариант с подменой кассет, я же во второй половине дня работаю. Только не представляю, как получить доступ к аппаратной, там ведь не мы убираем, а особая команда, но, думаю, что сумею раздобыть ключи, но ты тогда должен…

В этот момент по экрану побежали знакомые кадры: голые пузатые мужики, столпившиеся около находящейся без сознания девушки, прикованной к столбу.

Посетители кафе, до этого не обращавшие на телевизор ни малейшего внимания, разом уставились на экран. Кто-то воскликнул:

– Это что такое, они там что, напились до чертиков все? Порнуху теперь в эфир поставили…

А кто-то уже закричал:

– Это же вице-мэр! И наш главный мент… Ну, и этот, который выпуск новостей ведет! Только они там все голые! Черт побери, чем это они там заняты?

Рита могла дать ответ, чем это они там были заняты: истязанием, а позже и убийством несчастной девицы.

Несколько человек в кафе, вскочив так резко, что полетели на пол стулья, куда-то убежали: наверняка работники телецентра, пожелавшие узнать, в чем же дело, и помешать дальнейшей трансляции.

На экране тем временем шли кадры фильма ужасов, и два высокопоставленных типа стали душить несчастную жертву.

– Господи, это они что, убивают ее? – проронил кто-то, а Антон громко произнес:

– Да. А другие за этим наблюдают. И при этом занимаются онанизмом. Элита нашего города и области, так сказать.

Рита дернула его за рукав, а Громыко скорчил страшное лицо – мол, извини, не удержался.

– Да включите же, наконец, звук! – завопил один из посетителей, и Рита заметила грузного милиционера, обычно всегда спавшего в стеклянной будке в фойе и ни к кому не пристававшему.

Теперь же он, переваливаясь с ноги на ногу, спешил куда-то с выражением абсолютного ужаса на лице.

Положив на стол купюру, Антон поманил за собой Риту. Они вышли из кафе, никем не замеченные.

Выйдя в светлую майскую ночь, увидели подлетающий к крыльцу милицейский автомобиль со сверкающими сиренами, причем не один.

– Они ведь схватят твою редакторшу? – голос Риты дрогнул, а Антон спокойно пояснил:

– Поверь мне, она тетка хитрая, доказать, что кассету поставила именно она, будет сложно. Да и с чего ты взяла, что это приехали за ней? А не за кем-то другим? Там ведь в числе членов клуба по интересам был, кажется, и наш достопочтенный областной ведущий, тот самый, что сейчас в эфире…

Антон оказался прав – в итоге, несмотря на то, что уже давно наступил вечер, затем перешедший в ночь, огромная собравшаяся перед телецентром толпа могла наблюдать, как милиционеры, и сами обескураженные, вывели и усадили в зарешеченный «уазик» диктора выпуска новостей.

Рита и Громыко, наблюдавшие за этим вживую, даже на радостях обнялись. А по толпе уже шли возбужденные разговоры о том, что в городе уже давно действовала шайка высокопоставленных насильников. Что все они являются адептами сатанинского культа. Что они вырезали у жертв сердца и съедали их.

Что в реке обнаружили два десятка женских трупов…

У Антона завибрировал пейджер, и он сообщил:

– Ага, главный созывает нас на экстренное совещание, и это сейчас, в одиннадцать вечера! Ну, мать, мне пора. Думается, завертелось!

Он оказался прав: завертелось, да еще с какой силой. Город, да, похоже, и вся область, пребывал в шоке, который постепенно сменялся яростными требованиями покарать тех, кто был запечатлен на пленке, прокрученной в выпуске новостей.

В ту же ночь из Москвы прибыл целый десант тамошних следователей, а вице-мэр, один из участников кровавой оргии, ушел в отставку.

Его арестовали на следующий день.

Рита все ждала, что к ней прибудут эти самые следователи, от нее потребуют объяснений, захотят узнать подробности.

Но тянулся день за днем, а к ней никто не приходил.

Наконец, когда она уверилась в том, что этого и не произойдет, ее на выходе из областной больницы, где она навещала маму, встретили вежливые молодые люди, попросили проехать с ними.

Оказавшись в кабинете с портретом президента на стене, Рита выложила сидевшим напротив нее трем мужчинам и одной женщине все, что знала.

Ничего не утаивая. Ну, за исключением пары деталей…

Она думала, что ее не выпустят, однако после многочасовой дачи показаний один из тех, кто внимал ее повествованию и задавал больше всего вопросов, кажется, самый главный, проводил ее в буфет, а на прощание крепко пожал руку и заметил:

– В Москве заинтересованы в том, чтобы осушить это провинциальное, но такое глубокое болото коррупции, криминала и разврата. Вы проявили необычайное мужество и…

Он усмехнулся и, посмотрев на нее, добавил:

– …и небывалое легкомыслие, ввязавшись в эту историю. Для вас она могла завершиться смертью.

– Но не завершилась же! – ответила Рита. – Извините, а вы мне можете сказать, что будет теперь со Львом Георгиевичем Барковским?

Тот, снова усмехнувшись, ответил:

– Ну, Лев Георгиевич – только один из фигурантов. Причем далеко не самый важный…

– Он важный! – заявила с жаром Рита. – Он наверняка один из координаторов этого клуба по интересам! Он использовал имевшийся в его распоряжении компромат для того, чтобы оказывать влияние на местных бонз. Он…

– Он в больнице, – перебил ее москвич, – у Льва Георгиевича, что неудивительно, произошел сердечный криз. И не только у него одного.

– Пытается прикинуться больным, чтобы уйти от ответственности! – заявила Рита, а следователь сказал:

– Понимаете, ваша личная история, толкнувшая вас на путь столь изощренной мести, приведшей к разоблачению этих мерзавцев, безусловно, трагическая, однако, уж разрешите мне это заметить, по сравнению с прочими преступлениями этого клуба по интересам не такая резонансная. В остальных случаях имеются трупы, в вашем же, к счастью, нет. А все остальное – это, как я понимаю, не подтвержденные уликами утверждения, которые ваш Лев Георгиевич с легкостью опровергнет…

– Но он наверняка запечатлен на одной из пленок! – не унималась Рита, а гость произнес:

– Пленки сейчас изучают, и всех, решительно всех, кто запечатлен на них, допрашивают, а большую часть уже задержали. Трое, как вам известно, находятся в бегах, но это их не спасет, они объявлены во всероссийский розыск. Барковский же, по имеющимся у меня сведениям, пока нигде не засветился – не забывайте, наиболее предусмотрительные из этих мерзавцев носили маски. Не исключено также, что Лев Георгиевич был настолько умен, что вовсе не принимал участия в этих оргиях либо прилагал все усилия, чтобы не попасть в кадр…

– Вы что, – произнесла растерянно Рита, – хотите сказать, что, в отличие от всех прочих, Барковский выйдет сухим из воды?

– Не выйдет, это я вам обещаю! Потому что эти трусливые сволочи, понимая, что их песенка спета, наперебой дают показания, очерняя один другого и желая урвать себе послабления и срок поменьше. И многие из них упоминают Барковского. Так что мы прижмем его к ногтю, пусть и не сразу.

И, снова пожав руку Рите, он произнес:

– И лучше не высовывайтесь. Мы и так на многое глаза закрываем, например, на то, что по вашему наущению в прямой эфир областного ТВ пошла эта ужасная пленка. Но ни вас, ни редакторшу, которая вам помогла, трогать не будем – нам есть кем заняться. Однако советую более в подобные дела не впутываться.

Рита пылко заметила:

– Это меня в них впутали! И всю жизнь исковеркали!

Москвич, усмехаясь, продолжил:

– На вашем месте я бы принял меры предосторожности. Например, задумался о переезде в другой город. Я могу узнать, что мы можем сделать для вас. Может, приставить к вам пару милиционеров…

– Арестуйте Барковского! – сказала Рита. – Этого будет вполне достаточно! И, кроме того, сделайте, чтобы моего отца наконец выпустили. Дело против него хоть и не сфабрикованное, он действительно хотел пристрелить Барковского, однако вы теперь знаете, по каким причинам.

– Ну, мать, ты и устроила! – заявил Антон Громыко, когда они в первый летний день встретились в кафе на набережной.

– Мы, Тоша, мы! – ответила Рита, глядя на снующие по реке катера и фланирующую по набережной публику.

Подняв бокал с соком, Громыко сказал:

– Без тебя такого шума никогда бы не вышло!

– Ты имеешь в виду, если бы Барковский меня не изнасиловал? – усмехнулась девушка, и молодой человека запричитал:

– Ну что ты такое, мать, говоришь! Кстати, ты ведь слышала, что он вчера умер.

– Умер? – спросила Рита, едва не перевернув стоявшую перед ней вазочку с мороженым. – Как это – умер?

– Скончался от обширного инфаркта вчера вечером в частной клинике, где провел последние три недели, – продолжил журналист. – Еще бы, такие переживания, такой стресс. Хотя, извини за кровожадность, лучше бы с ним случилось, как с этим банкиром, которого разбил паралич и он оказался обездвиженным, но вполне себе живым. Они заставляли свои жертвы страдать, так пусть и сами пострадают. А Барковский и тут сумел отделаться легче всех: взял себе и умер, причем без особых страданий и, судя по имеющейся информации, в течение считаных секунд.

Рита, отодвинув вазочку с мороженым, быстро произнесла:

– Наверняка это инсценировка! Где, говоришь, он умер? В этой частной клинике, у своего приятеля-доктора? Тот наверняка помог ему объявить себя покойником, и Барковский сбежал. Этому надо помешать, это надо остановить…

Антон Громыко поднял вверх руки.

– Мать, думаешь, московский десант следователей этот вариант не просчитает? Наверняка профессионалы убедятся, что Барковский на самом деле умер и что тело именно его, а не какой-то бесхозный труп. Да и сама посуди – куда ему бежать, лишившись власти, влияния и в особенности денег?

Рита закрыла глаза. Она никогда не думала, что ее мучитель может умереть. Ведь Льву Георгиевичу не было и пятидесяти, он был в отличной физической форме, такой подтянутый и моложавый.

Однако последние три недели коренным образом изменили его жизнь. Так что неудивительно, что в итоге у него случился обширный инфаркт.

Но выходит, что Антон прав – даже тут Барковский сумел обставить своих незадачливых соучастников и избежал наказания, сыграв в ящик.

Она прислушалась к тому, что в эйфории озвучивал Громыко:

– …тридцать шесть арестов, семнадцать отставок высокопоставленных чиновников, новые выборы мэра с одновременными выборами губернатора, который тоже не сумел удержаться на своем посту, шесть попыток самоубийства, одна из которых увенчалась успехом, один умерший от инсульта, и теперь, с учетом кончины Барковского, один и от инфаркта, а еще парализованный банкир…

Рита подумала о том, что отца наконец выпустили из СИЗО и он вернулся домой. Правда, это уже был совершенно другой человек, не тот веселый, добрый папа, которого она знала еще несколько месяцев назад.

Суд был перенесен, но прокуратура внезапно решила просить для Ритиного отца не реальный, а условный срок, причем минимальный, предусмотренный законом. И все в один голос уверяли Риту, что, быть может, ее отца вообще оправдают – он ведь покушался на насильника дочери.

Но прежнего папку это ей не вернет. Как и прежнюю маму. Потому что та, что все еще лежала в областной больнице, была глубоким инвалидом и чужим человеком.

Барковский умер, но ее персональный фильм ужасов все еще продолжался.

– …сюда приедет! – завершил свою тираду Антон, и Рита, поняв, что пропустила его долгий восторженный монолог, переспросила:

– Извини, кто приедет?

Громыко, вздохнув, заявил:

– Мать, вижу, что ты мыслями где-то далеко. Тебя что, так новость о кончине Барковского ошарашила? Или ты все еще сомневаешься, что он концы отдал? Уверяю тебя, он помер. Хочешь, я тебе визит в морг организую, и ты убедишься, что он действительно мертв?

– Нет! – резко заявила Рита. – И ты прав, извини, я все прослушала. Так кто приедет?

Антон охотно повторил:

– Мать, ведь ты в курсе, что благодаря мне «Городской сплетник» опубликовал ряд эксклюзивных разоблачительных статей об этом мерзком клубе по интересам. И о роли Харламова, Барковского и прочих его главарей. Весь этот скандал, как ты знаешь, давно вышел на общефедеральный уровень, о нем даже в за границей сообщали. Так вот, на нашу газетенку обратил внимание сам Еросян!

– Кто? – спросила Рита, которой это имя ничего не говорило, и Громыко завопил:

– Мать, ты что, в самом деле такая отсталая или только прикидываешься? Тигран Еросян, столичный медиамагнат, владелец крупного холдинга, в который входят три телеканала, ряд желтых, впрочем, и не только, газет, а теперь еще и нескольких интернет-ресурсов. Интернет – ведь это средство коммуникации будущего, мать! Он, оказывается, за скандалом в нашем городе внимательно следил, а также за публикациями в «Городском сплетнике». И теперь лично приезжает, чтобы, ты, мать, держись, купить нашу газетку! И этот шанс я, мать, не упущу! Потому что кто написал все эти статьи, кто убедил нашего трусливого главного, что их обязательно надо напечатать? Правильно, мать, я! И когда Еросян купит нашего «Сплетника», то он наверняка поменяет руководство. Мать, перед тобой сидит будущий главный редактор!

Скептически посмотрев на Антона, Рита заметила:

– Ну, а если главным не назначат и предложат только место зама, все равно пойдешь?

– Мать, ничего ты не понимаешь! Думаешь, если я молодой и у меня диплома нет, то я в главные не гожусь? В Москве совсем другими категориями оперируют, там такая движуха, такие возможности, мать! Может, он меня вообще с собой возьмет! Ведь не случайно он сам к нам пожалует, а не своих людей пришлет! Мать, это мой шанс!

– Ну, за тебя и твой шанс, Антоша! – Рита отсалютовала Громыко бокалом сока и принялась за мороженое, поймав себя на том, что продолжает думать о неприятном: о том, когда же будут похороны Льва Георгиевича.

Жмурясь на ярком июньском солнце, Рита шла по дорожке от храма на кладбище в направлении, указанном ей одной из бабулек, продающих церковную утварь.

Она долго боролась с собой, но потом решила, что пойдет на похороны Льва Георгиевича, хотя ее, конечно же, никто не приглашал и ей этого совсем не хотелось.

Или все же хотелось?

Через Антона она узнала, когда и где будут хоронить Барковского-старшего, и в нужный день отправилась на кладбище, намеренно отказавшись от того, чтобы купить цветы.

И все же, приехав на кладбище и заметив несколько женщин, торговавших цветами, приобрела две скромные гвоздики.

Барковский, конечно же, этого не заслуживал, он был до мозга костей порочным типом, который не только изнасиловал Риту и разрушил жизнь всей ее семьи, но и был причастен к ряду кровавых убийств.

Однако он умер, причем всего-то в возрасте сорока семи лет, и это было максимальной карой за его преступления.

Или нет?

Завидев среди редких пожухших сосен, которыми было засажено местное кладбище, и надгробий скопление людей, Рита замедлила шаг.

Нет, она пришла сюда не для того, чтобы отдать дань памяти этому жестокому и порочному человеку.

Тогда для чего? Чтобы убедиться в том, что Лев Георгиевич в самом деле умер? Что вместо него не хоронят какого-то другого покойника или даже манекен?

Нет, Барковский умер, в этом не могло быть ни малейших сомнений.

Но зачем тогда она пришла на его похороны?

Подойдя к небольшой группке людей, Рита вдруг поняла: по большей части это работники похоронной конторы.

Кто же вообще пришел, чтобы проводить в последний путь Льва Георгиевича?

Взгляд Риты остановился на облаченном в черный костюм Гоше Барковском, который поддерживал под руку пожилую полную женщину, видимо, мать Льва Георгиевича. Рядом с ними были еще люди – пара человек, не больше, – похожие на родственников.

– Бабуля, сейчас гроб будут закрывать. Ты хочешь еще с папой проститься? – услышав громкой голос Гоши, Рита поняла, что старушка, по всей видимости, туга на ухо.

Когда церемония прощания завершилась (Рита отметила, что никто, кроме матери Льва Георгиевича, проститься с покойным не пожелал), работники похоронного бюро взяли крышку, чтобы накрыть ею гроб.

Рита, подойдя к могиле, посмотрела на человека, лежащего в гробу. Да, сомнений быть не могло: там покоился тот, который принес Рите столько горя, изнасиловал ее, организовал нападение на ее маму и был замешан в десятках жутких преступлений.

Перед ней на жесткой подушке возлежал Лев Георгиевич собственной персоной, не двойник, не манекен, не восковая кукла.

Он был однозначно мертв, но завершились ли с его уходом Ритины напасти? Ведь ее персональный фильм ужасов, запущенный им, все еще продолжался.

Кивнув Гоше Барковскому, который испуганно смотрел на нее, Рита проследила за тем, как гроб накрыли, а затем быстро опустили в могилу. Как примерный внук, Гоша помог своей пожилой бабушке бросить на крышку гроба горсть земли. Сам он поступил так же, а вот прочие родственники ритуалу не последовали и быстро разошлись.

Поколебавшись, Рита не стала бросать в могилу горсть земли, но швырнула туда две гвоздики, которые держала в руке.

Да, она пришла на похороны Барковского, надеясь, что это поможет ей покончить с прошлым. Однако боль, засевшая в сердце, не исчезла, проблемы тоже остались. Похоже, этот человек, уже мертвый, по-прежнему определял вектор развития ее жизни.

И ее попытка подвести итоговую черту под кошмаром последних месяцев успехом не увенчалась.

Делать ей на кладбище было нечего, дома ждал отец, которому Рита, конечно же, не сказала, куда ушла. Она развернулась и зашагала прочь.

– Бабушка, что с тобой? – услышала она тревожный голос Гоши Барковского и, обернувшись, увидела старушку, которая осела на землю.

Рита поспешила на выручку. Отдала распоряжения работникам похоронного бюро отнести бабушку Гоши под сень большой сосны, отыскала у нее в кармане летнего пальто тюбик с нитроглицерином и, вытащив две таблетки, положила их пожилой женщине под язык.

Той стало лучше, она попыталась подняться, но Рита запретила ей это делать и велела Гоше вызвать «Скорую». Медики прибыли весьма оперативно, и бабушку Гоши забрали в больницу.

К тому моменту, как «Скорая» уехала, работники кладбища уже засыпали могилу. Рита отметила, что на земляном холмике нет ни венка, ни цветочка.

Если бы скандала не случилось, а Лев Георгиевич умер от инфаркта при других обстоятельствах – например, во время изнасилования очередной жертвы, – на его похороны пришли бы лучшие люди города, кладбище было бы запружено толпой, около ограды теснились бы крутые иномарки, на могилу возложили бы кучу цветов и гору венков, а чуть позже Льву Георгиевичу отгрохали бы двухметровый мраморный памятник с портретом в полный рост и душераздирающими эпитафиями.

Но лучшие люди города сидели сейчас в СИЗО, находились в бегах, лежали в больницах и даже на кладбищах, и похороны Барковского вышли скромными.

Никто не пришел – кроме нее самой, одной из жертв Льва Георгиевича. И его сына. Пожилой матери. И пары уже давно сбежавших с тягостной процедуры родственников.

Около могилы были только они вдвоем: она и Гоша Барковский.

– Спасибо тебе, Рита… – услышала она тихий голос молодого человека.

– За что? – Рита вскинула на него взгляд.

Тот замялся.

– Ну, за все… Ты с бабушкой помогла… Смерть отца выбила ее из колеи.

Рита тактично не стала интересоваться, не выбил ли бабушку Гоши из колеи тот факт, что ее сын оказался насильником, пособником десятков убийств и прочих гнусных преступлений.

– Я не могла бросить ее на произвол судьбы. Это нормальная человеческая реакция, – сухо заявила Рита, думая, стоит ли перед тем, как немедленно уйти, пожелать Гоше всего самого наилучшего или же это прозвучит как откровенная издевка.

– Все равно спасибо! – заявил тот грустно. – Хочешь, я тебя до города подброшу?

Они уже вышли из ворот кладбища, и Гоша указал на какой-то задрипанный автомобильчик.

– А где же твой джип? – спросила Рита, и Барковский вздохнул:

– Конфисковали. Понимаешь, отец, помимо всего прочего, навертел дел с финансами и кредитами, мы банкам должны миллионы. Эта тачка не моя, я ее у дальних родственников одолжил, и то всего на один день. Хорошая жизнь закончилась…

Рите внезапно стало жаль Гошу, хотя она знала, что не должна ему сочувствовать. Он сын и пособник человека, который изнасиловал ее, организовал покушение на маму, разбил жизнь ее семьи.

И человек, которого, как внезапно поняла девушка, она все еще любит.

– А поминок разве не будет? – спросила она, и Гоша ответил:

– Ну, наверное, должны были быть, но ведь все, кого я приглашал на похороны отца, или не могут принять участие по понятным причинам…

Он сделал паузу, и Рита поняла, что это за причины.

– …или у них нет времени, или до них не дозвониться, а сами они не перезванивают. Хотели помянуть в тесном семейном кругу, но родственников у нас, по сути, не так много, а те, что пришли на похороны, побыстрее улепетнули под благовидным предлогом. Думал, с бабушкой в ресторан поеду, но бабуля теперь в больнице. Если она умрет, то никого у меня больше не останется…

Рита поняла, что Гоша Барковский, в сущности, так же одинок, как и она сама. Более того, у него и мать, и отец умерли. Ее-то были еще живы.

Только много ли от этого толку?

– Прогуляемся? – произнесла Рита, указывая на примыкающий к кладбищу старый парк.

Гоша, слабо усмехнувшись, спросил:

– А ты не боишься? Ну, я ведь сын жуткого преступника… К тому же его пособник…

Рита взяла его за руку, ответила:

– Не боюсь. Или ты спешишь?

Она знала, что Гоша Барковский никуда не спешит, потому что, как и ей самой, спешить ему некуда. У него, если не считать старенькой бабушки, дни которой, впрочем, судя по всему, тоже уже сочтены, никого нет.

Ее собственные родители живы, но разве это жизнь?

Они брели по заросшим тропинкам старого парка и молчали, потому что никто не знал, что сказать.

Наконец, Гоша произнес:

– Я знаю, что моему отцу нет прощения. Он преступник, мерзавец, моральный урод, мразь.

– О мертвых или хорошо, или… – произнесла Рита и запнулась, понимая, что вряд ли смогла бы сказать что-то хорошее о покойном Льве Георгиевиче.

– Или все! – страстно заявил Гоша. – Я знаю, что мой отец разрушил твою жизнь, а также жизнь твоих родителей.

Рита не стала возражать, а только отпустила руку Гоши. Тот продолжил:

– Но он-то умер, а мне жить! И я знаю, что нелепо валить все на него. Клянусь тебе, о тех пакостях с этим ужасным клубом я ничего не знал! Отец наверняка организовал это, чтобы иметь возможность держать в узде местных царьков. И заставлять их делать то, что в его интересах.

Рита, взглянув на молодого человека, заявила:

– Никто и не говорит, что ты знал. Твой отец много чего натворил, но теперь он мертв…

– Но ведь я тоже много чего натворил! – заявил с горечью Гоша. – И не думай, я не плачусь и не пытаюсь тебя разжалобить. Да, я помогал ему…

Он судорожно вздохнул и выпалил:

– Помогал ему заманить к нам на дачу молодых наивных девушек. Зная, что отец… Что он их изнасилует!

Он замолчал, и они какое-то время молча шли по дорожке. Рита, внезапно вновь взяв Гошу за руку, произнесла:

– Но почему ты это делал?

Гоша, решительно высвободив руку, ответил:

– Видимо, потому что я такая же тварь, как и мой отец. Такой же моральный урод и гнусный преступник, которому нравится причинять другим страдания…

Рита, все же взяв его за руку, мягко сказала:

– Я знаю, что это не так. Тебе было противно помогать отцу. Ты пытался остановить его. Он сам потешался над тобой, повторяя, что ты не такой! Так скажи, почему?

Снова воцарилось молчание, и наконец Гоша произнес:

– Думаю, я лучше отвезу тебя в город. Или ты сама на автобусе доберешься, если тебе противно ехать вместе со мной. А потом я отправлюсь в прокуратуру и сделаю чистосердечное признание. О том, как помогал отцу. Заманивал ему наивных студенток или девиц с улицы. Был в курсе того, что он их насиловал, но покрывал его ужасающие деяния…

– Но ведь ты не знал о том, что он творил в этом клубе по интересам, и это главное! – крикнула Рита, а Гоша с горечью возразил:

– Какая разница? Там они убивали тех девиц, которых я привел к отцу. То есть изначально это я виноват в том, что они попали в их поле зрения. Если бы я проявил больше мужества, если бы я не делал этого…

Он заплакал, и Рита увлекла его на поросшую мхом скамейку. Гоше потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя, и Рита гладила его по голове, чувствуя, что все еще любит его.

Был ли у них какой-то шанс?

– Спасибо тебе, Рита. Но мне пора. Если я хочу завершить всю эту кошмарную историю, то должен сделать чистосердечное признание и…

– Сделаешь, – ответила она, – и получишь солидный срок. Но сначала скажешь мне, почему ты ему помогал!

– Потому что я его сын, потому что я такая же мразь, потому что яблоко от яблони недалеко падает…

Гошин голос сорвался, а Рита, прижимая его к себе, сказала:

– Я знаю, что это не так. Ты осуждал его, но все равно делал то, что он от тебя требовал. Почему, Гоша?

И вдруг ей пришла в голову странная идея.

– Твой отец шантажировал тебя так же, как всех этих лучших людей города, принимавших участие в изнасилованиях и убийствах, я права? Но посредством чего?

Гоша, закрыв лицо руками, долго молчал, а Рита все размышляла, что же за человек Барковский-младший.

Наконец, молодой человек оторвал руки от лица и произнес:

– Да, отец меня шантажировал. Ты можешь задаться справедливым вопросом, чем же именно. Тем, что угрожал сдать меня правоохранительным органам за убийство моей мамы!

Рита шокированно уставилась на Гошу и прошептала:

– Господи, ты убил собственную мать?

Гоша, сухо рассмеявшись, качнул головой.

– Нет, конечно же, нет! Я так любил ее, она была лучшей мамой на свете. И по официальной версии умерла, приняв слишком большую дозу снотворного. По неофициальной, запущенной самим отцом, покончила с собой, так как страдала депрессиями. А на самом деле…

Он взглянул на Риту, и от этого взгляда его изумрудных глаз девушке сделалось не по себе.

– На самом деле это он убил ее!

Рита не могла сказать, что признание Гоши ошарашило ее. Она ожидала чего-то подобного – никаких иллюзий относительно Льва Георгиевича у нее уже давно не было.

И если он причинял зло другим людям, ей самой, ее семье, то мог причинять его и своим жене и сыну.

– Значит, это он убил твою маму… – произнесла она тихо. – Но отчего тогда он шантажировал тебя? Это ведь ты мог бы, если уж на то пошло, шантажировать его.

Гоша горестно улыбнулся:

– Он знал, что я знаю, и принял меры к тому, чтобы я его не выдал. Запугав меня – а мне было тогда пятнадцать лет, то есть я был уже дееспособным с точки зрения Уголовного кодекса, – он выбил на камеру признание в том, что это я отравил маму. А потом, пугая меня тем, что я на долгие годы отправлюсь на нары, заставлял меня…

Он сглотнул и закончил:

– Заставлял меня помогать ему. Мне было противно, я знал, что совершаю преступление, мне было жаль тех девушек, которых он… насиловал. Но я в итоге делал это! Я стал преступником!

Рита, сжав его руку, заявила:

– Это он сделал тебя преступником. Тебя, собственного сына! Вот ведь сволочь был твой отец, извини за откровенность!

Гоша не стал возражать.

– А почему он убил твою маму? – спросила она наконец, и молодой человек вздохнул:

– Она давно порывалась уйти от него, а в тот вечер они ужасно поссорились, она заявила, что не собирается больше жить с таким монстром, как он, ведь он бил и ее, и меня… О, если бы только бил! И он тем же вечером ее отравил! И я тому был единственным свидетелем…

– Что значит – если бы только бил? – прошептала Рита, и Гоша, снова закрыв лицо руками, заплакал.

– Он… он приставал к тебе? Он сексуально домогался тебя, собственного сына? – ужаснулась девушка, и Гоша пробормотал:

– Это началось, когда мне исполнилось семь. И продолжалось, пока не исполнилось тринадцать. Он заявлял, что это… нужно для того, чтобы я стал настоящим мужиком…

– Как хорошо, что он подох! – произнесла Рита вслух, и Гоша тихо добавил:

– Думаю, он делал это потому, что ему нравилось… обладать властью над всеми, в том числе над собственным сыном. А я винил себя, меня долгие годы мучили кошмары. Мама ни о чем, конечно же, не знала. А когда я повзрослел и однажды дал ему отпор, он наконец отстал от меня. Маме я все равно ничего не говорил, потому что… мне было стыдно! Но она что-то подозревала, потому что знала, за какого монстра вышла замуж, и в итоге заставила меня все ей рассказать. Это и стало причиной той их ужасной ссоры…

Он смолк, а Рита, подумав, спросила:

– А эта кассета с твоим ложным признанием, она где?

– Он где-то ее спрятал, думаю, в надежном месте. Я после его смерти весь дом перерыл, но так и не нашел. Если ее обнаружат следователи…

Он вздохнул и добавил:

– Поэтому я и хочу с ними поговорить, сделать чистосердечное признание. Это самое лучшее…

– Нет! – Голос Риты звучал уверенно и твердо. – Это не самое лучшее, поверь мне!

– Но как же… – Гоша с удивлением взглянул на нее. – Ты считаешь, что надо идти не в прокуратуру, а обратиться к прессе? Наверное, ты права… Обстоятельное покаянное интервью, быть может, в какой-то мере поможет…

Рита снова жестко повторила:

– Нет. Никаких признаний, никаких интервью. Первое, что ты должен сделать, это найти эту запись и уничтожить ее…

– Не понимаю… – начал молодой человек, а Рита заявила:

– Да, уничтожить! Твой отец мертв и понести наказания ни за одно из своих преступлений уже не сможет. А вот твоя жизнь будет разрушена окончательно и бесповоротно, если это признание попадет в руки кого-то другого. И если… станет известно о том, чему ты подвергался со стороны отца в течение многих лет!

Гоша, в глазах которого стояли слезы, прошептал:

– Но ведь выходит, что мы утаим правду и сам я не понесу наказания за то, что помогал своему отцу-монстру…

– Ты уже наказан! – заявила Рита. – Ты его жертва, причем самая первая! Его родной сын, жизнь которого он втоптал в грязь. И поверь мне, ведь я тоже жертва твоего старика: если ты поведаешь обо всем, то это ничего не изменит, но окончательно уничтожит тебя. И начать новую жизнь ты уже не сможешь никогда!

Гоша, склонив голову, прошептал:

– Но выходит, что новую жизнь я начну со лжи…

– Не со лжи! – Рита сильно сжала его руку. – Просто с того, что не сообщишь падкой до дешевых сенсаций публике то, что ее и так не касается. Думаешь, если ты скажешь, что твой старик… в течение многих лет насиловал тебя, то тебе это поможет в дальнейшим сделать карьеру? Извини, я скажу сейчас страшную, несправедливую, но правдивую вещь: кто захочет обращаться к такому адвокату? Кто возьмет его на работу? А если и возьмет, то кто гарантирует, что за спиной у тебя не будут шептаться? Какую ты сможешь сделать карьеру?

Гоша молчал, а Рита продолжила:

– Тебе и так придется сложно, потому что ты сын адвоката-преступника. И новая порция разоблачений не поможет тебе возвыситься в глазах общественности, наоборот, станет поводом, чтобы еще с большей силой наброситься на тебя…

Молодой человек поднес к губам руку Риты, нежно поцеловал ее и со вздохом произнес:

– Какая ты чудесная! Как бы я хотел, чтобы ты была моей… моей подругой… Спутницей жизни… Женой…

Рита медленно убрала руку, ничего на это не отвечая, и Гоша вздохнул:

– Понимаю… Нет, я в самом деле понимаю, что упустил свой шанс. Ты ведь любила меня, я это видел и чувствовал. А теперь слишком поздно…

Они еще долго сидели на лавочке в старом парке, разговаривая о многом, о том, что их объединяет, и Рита все думала над словами Гоши.

Над его предложением руки и сердца или, по крайней мере, дружбы.

И когда под вечер они вернулись в город, то вместе направились в областную больницу – Рита к маме, а Гоша к бабушке. На ступеньках лестницы они попрощались. Гоша обнял девушку и поцеловал.

– Да, я упустил тебя. Я это знаю, более того, я понимаю, что и поделом мне. Потому что после того, что произошло, ты не хочешь и не можешь…

Он смолк, а Рита потрепала его по плечу.

– Ты правильно понимаешь. Не думаю, что я та, кто тебе нужен. Нас слишком многое связывает, а иногда это гораздо хуже, чем то, что разъединяет. И помни – ты уже понес наказание, и новая кара ничего не изменит. Так что пусть каждый из нас живет своей новой жизнью, насколько это возможно. Ну, прощай, Гоша Барковский!

Она поцеловала его в щеку и, не оборачиваясь, хотя так и хотелось развернуться, броситься обратно и повиснуть у Гоши на шее, Рита шагнула в длинный, залитый ровным светом коридор.

И двинулась вперед, так ни разу и не обернувшись.

– Мать, я уже думал, что ты не придешь! – заявил Антон Громыко, проталкивая ее сквозь толпу куда-то в небольшой конференц-зал. – Смотри, и место тебе занял…

Оказалось, что на стуле уже восседает кто-то другой. Антон принялся выяснять отношения, но Рита, усмехнувшись, сказала:

– Ничего, у стеночки постою. В конце концов, это собрание сотрудников вашей газеты, а я в ней не работаю.

Антон так зазывал ее на встречу с прилетевшим с кратким визитом новым владельцем «Городского сплетника» господином Еросяном, что Рита поняла – проще пойти туда и принять участие в этом мероприятии, чем постоянно оправдываться, объясняя, отчего она не может этого сделать.

Прислонившись к стенке, Рита не без интереса оглядела собравшихся – нервного главного редактора, коротышку-бородача, сидевшего за столом импровизированного президиума, прочих коллег Антона, которых тот, не скупясь на краски, заранее ей описал. Она украдкой посмотрела на часы: во второй половине дня ей нужно было быть в больнице, потому что там собирался медицинский консилиум, который должен был определить методы лечения мамы.

Дверь с противоположной стороны распахнулась, появилась эффектная дама средних лет в экстравагантном, по крайней мере, по меркам их провинциального города, наряде и диковинных очках. Затем вошли два типичных молодых менеджера в шикарных деловых костюмах и с дорогущими кожаными портфелями, и, наконец, в зал шагнул новый владелец «Городского сплетника» – столичный медиамагнат Еросян.

Он оказался невысоким, сухим, полностью седым человеком с большими темными глазами и морщинистым лбом, облаченным в линялые джинсы, белую майку с надписью «Нас не догонят!» и лиловые кеды.

Свита медиамагната расселась в президиуме, оставив место в середине для босса. Но тот, проигнорировав его, обошел президиум и вдруг присел на стол, обводя собравшихся тяжелым немигающим взглядом.

– Добрый день, – произнес он негромко. – Вы желаете узнать, что вас ждет? Что же, сразу могу сообщить: ничего хорошего!

Главный редактор, явно не ожидавший такого начала, заерзал на своем стуле, а медиамагнат продолжил:

– Вы наверняка многое обо мне слышали и читали. Причем в основном плохое и очень плохое. О том, что я очень жесткий. Что не даю пощады. Скупаю перспективные провинциальные СМИ, безжалостно их перекраиваю и превращаю в крайне рентабельный рупор своих интересов. Деньги на ветер не бросаю. Увольняю сразу половину старой редакции. Не терплю неподчинения.

В конференц-зале воцарилась небывалая тишина.

– И задаетесь вопросом, правда ли это? Скажу честно: нет, не правда. Потому что на самом деле я намного хуже!

Еросян произнес это без тени улыбки, и Рита, заметив смертельно-бледное лицо главного редактора, поняла, что смены руководства «Городскому сплетнику» не избежать.

– Финансами и реструктуризацией займется команда профессионалов. Они прибыли со мной и привезли мастер-план. Потому что издание у вас неплохое, но убыточное, отвратительно организованное и плохо управляемое.

Главный редактор был, кажется, на грани обморока.

Еросян же, не замечая этого, продолжил:

– Вообще-то ваша газетка одна из сотен ей подобных, и я бы никогда не обратил на нее внимания, если бы не та невероятная медиакампания, которую она организовала, разоблачая высокопоставленных преступников у вас в городе! Это высший пилотаж, такого я на своем веку еще не помню. Вы – самые крутые!

Он кивнул и внезапно улыбнулся, и Рита поняла, что улыбка у него теплая и добрая. Раздались хлопки, и вскоре конференц-зал содрогался от аплодисментов собравшихся.

Но улыбка на лице Еросяна как появилась, так и исчезла. Он вскинул голову, и аплодисменты тотчас стихли.

– Вы кому аплодируете, неужели себе? А вот с таким я сталкивался, надо сказать, весьма часто. Думаю, в вашем случае придется уволить не половину старой редакции, а две трети. И начнем с…

Он обвел собравшихся взглядом и вдруг повернулся к сидящему у него за спиной главному редактору.

–  С вас. Потому что именно вы, как следует из отчетности, ответственны за падение тиражей, финансовые неурядицы и никуда не годную редакторскую политику.

Главный редактор, подскочив, как чертик в табакерке, заявил:

– Ну уж нет! Вы сами упомянули эту гениальную медиакампанию, которую мы развернули, узнав о чудовищных преступлениях в высших эшелонах власти нашего города и области! Именно раздобытая нами информация привела к отставке мэра и губернатора, к арестам всех этих высокопоставленных оборотней, к скорому грандиозному процессу…

Еросян прервал его:

– Это вы разработали и имплементировали эту гениальную медиакампанию?

Главный редактор, судорожно сглотнув, не растерялся и заявил:

– Ну, а кто же еще! Именно я ответственен за редакторскую политику, именно я…

Еросян снова прервал его:

– А не о том вас спросил. Я прекрасно знаю, за что вы ответственны. Я спросил вас, вы ли разработали эту медиакампанию? Вы ли инициировали расследование? Вы ли устроили в городе настоящее политическое землетрясение?

Главный молчал, а потом вдруг выпалил:

– Конечно же, я! Я как главный редактор имею к этому прямое отношение. Именно я…

– Врете.

Это слово Еросян произнес негромко, но так веско, что главный редактор замер с открытым ртом, походя на пугало.

– Он врет, – повторил Еросян, обращаясь к сотрудникам газеты. – Итак, кто из вас раскопал этот небывалый скандал и на свой страх и риск, вопреки приказанию вашего шефа, о чем мне отлично известно, собрал материал? Ну?

Снова воцарилось молчание, и тогда Рита произнесла:

– Антон Громыко!

Еросян быстро посмотрел на нее, причем от этого взгляда девушке стало не по себе, а потом перевел взгляд на красного, как рак, Антона.

– А что же он молчит или сам сказать не в состоянии?

– В состоянии! – заявил Громыко, поднимаясь со стула. – Да, это я. И собрал, и уговорил главного напечатать.

– Тогда выйдите сюда! – произнес любезно Еросян, и Антон, протискиваясь вперед, подошел к нему.

Медиамагнат, продолжая сидеть на столе, спросил:

– Ну, а кто еще помогал ему? Он ведь наверняка действовал не один. Кто из коллег, к которым он обращался за помощью, рискнул воспротивиться приказанию начальства и начать расследование? Не может быть, чтобы никто…

Никто не отзывался, и Еросян обратился к даме в диковинных очках:

– Значит, на этот раз придется уволить не половину старой редакции, не две трети, а всех. Кроме нашего героя, конечно же!

Антон, кашлянув, произнес:

– Ну, в редакции, в самом деле, никто не помогал, а вот не в редакции…

Рита вдруг ощутила сердцебиение и поняла, отчего Антон так настойчиво зазывал ее на встречу с новым владельцем.

Оторвавшись от стенки, она попыталась протиснуться к выходу, но поняла, что это безнадежное дело: помещение было забито людьми.

– И кто же этот помощник? – продолжил Еросян, и Громыко заявил:

– Рита, с которой я в одной школе учился. Ну, то есть Маргарита Тарасова.

– И где же она? – спросил медиамагнат, и Антон попытался отыскать глазами Риту, но та, все же сумев протиснуться сквозь собравшихся, уже вышла из конференц-зала.

– Только что здесь была! Рита, ты где?

Еросян же повторил:

– В самом деле, Рита, ты где?

Но Рита уже покинула здание редакции, потому что не хотела никакой шумихи и огласки. Кроме того, она должна была успеть в больницу.

Медицинский консилиум принял решение: маму выписывали, однако ей предстояло пройти комплекс физиотерапевтических процедур. Впрочем, и они, как уже уяснила для себя Рита, помочь больной не могли.

Мама вроде бы поддерживала беседу, была такая же, как и раньше, даже внешне не изменилась. Однако она страдала от деменции, вызванной, вероятно, черепно-мозговой травмой. Вдруг в одно мгновение ока могла начать нести околесицу или посчитать, что Рита еще школьница. Или что они едут в отпуск и не успевают на поезд. Или что дочка завалила выпускные в школе.

Лечащий врач долго сыпал научными терминами, вещал о прогнозах, вероятностях и шансах, и, когда у Риты голова начала пухнуть, она задала ему прямой вопрос:

– Скажите, она выздоровеет?

По последовавшей за этим неловкой паузе стало ясно, что нет.

– Мы дадим ей направление в специализированный центр в Москве. Там ее осмотрят, возможно, порекомендуют нужную терапию. Только учтите, что терапию можно проходить только там, у нас нет необходимого оборудования…

– И как долго? – спросила Рита и получила ответ:

– От двух до трех. Быть может, даже четыре или пять.

– Месяцев? – спросила она, судорожно размышляя над тем, где бы на такой долгий срок остановиться в Москве.

Врач снял очки, протер их и сказал:

– Лет. И то только на начальном этапе. Потому что терапию придется делать до конца жизни пациентки. Речь идет не об улучшении ее состояния, что теоретически не исключено, но практически недостижимо, а о консервации нынешнего состояния, весьма, с ее диагнозом, неплохого.

Неплохого?

– Потому что если этого не будет, то более чем вероятны усиление симптоматики и переход заболевания в новую стадию.

До конца жизни.

Оглушенная этим вердиктом, Рита возвращалась домой пешком. А дома ее ждал апатичный и, что самое ужасное, ставший выпивать отец. Раньше не переносивший алкоголь и на дух, он вдруг стал возвращаться домой пьяным.

Единственное, что радовало, так это полученное буквально на днях официальное письмо из прокуратуры о прекращении уголовного дела. Однако отец воспринял его безразлично, заявив, что ему все равно. И после этого ушел на улицу, откуда вернулся поздно ночью, еле держась на ногах.

– Папа! – воскликнула Рита, заходя домой.

И поняла, что отца дома нет. На кухонном столе стояли две пустые бутылки из-под пива и початая бутылка водки.

Вылив спиртное в раковину, девушка опустилась на табуретку, закрыла лицо руками и подумала, что фильм ужасов, автором сценария и режиссером которого был Лев Георгиевич Барковский, благополучно сыгравший в ящик, продолжается.

Раздался звонок в дверь, и Рита поплелась в коридор. Отец наверняка снова потерял ключи, как уже трижды за последние дни, и она не знала, как на него повлиять.

Она распахнула дверь – и увидела на пороге медиамагната Еросяна, позади которого переминался Антон Громыко.

Онемев, Рита уставилась на них, а Еросян произнес:

– Не терплю визитов без согласования, однако я вам звонил, но вы не брали трубку. Поэтому решил навестить вас.

Рите не пришлось спрашивать, кто же сообщил ему, где она живет: лучшим ответом был виноватый взгляд Антона.

– Чем могу быть полезна? – спросила Рита, и Еросян, усмехнувшись, ответил:

– Думаю, не только вы мне, что бесспорно, но и я вам. Напрашиваться в гости не буду, поэтому предлагаю вам бизнес-ланч. Рестораны у вас в городе не ахти, однако уверен, что не отравимся…

Они пешком дошли до расположенного неподалеку нового ресторанчика, где Рита, быстро сделав заказ, сказала:

– Извините, что ушла, так и не дослушав ваше выступление до конца, однако у меня были неотложные дела.

Еросян кивнул головой:

– Ваш друг мне уже кое-что рассказал…

Рита бросила гневный взор на Антона, который изобразил мину совершеннейшей невинности. Мол, мать, не ведаю, о чем это он тут говорит.

– И в связи с этим хотел бы задать вам следующий вопрос: вы разве не понимали, что вам грозит смертельная опасность?

Вздохнув, Рита отхлебнула воды из бокала и ответила:

– Знала, конечно. Не только мне, но и моим родителям. Однако мне надоело быть жертвой.

Еросян, усмехнувшись, сказал:

– Вы ведь в курсе, что я купил «Городской сплетник». И что мне нужна новая молодая команда, которая полностью обновит редакционную политику.

– И вы сделали правильный выбор! – сказала Рита, кивая на Антона. – Он тот, кто вам нужен!

Еросян посмотрел на нее и сказал:

– Я тоже так считаю. Однако один Антон не справится. Ему нужен тот, кто будет его поддерживать…

Антон быстро вставил:

– Вот я об этом и говорю, шеф. А Рита – именно этот человек! И пусть ни у нее, ни у меня нет законченного высшего, дело ведь не в этом! Я свой диплом получу, она в итоге тоже. Мы так переделаем «Городской сплетник», что вы его не узнаете!

Рита, дождавшись, пока принесут заказ, заявила:

– Извините, но вы меня явно переоцениваете. То, что произошло, случайность.

– Случайность? – произнес, сверля ее взглядом своих темных глаз, медиамагнат. – Я так не думаю.

Рита смутилась и поправилась:

– Ну, не случайность, а единичный случай. У меня имелся собственный личный интерес, поэтому я и занялась расследованием. Но головой всего был Антон!

Еросян заявил:

– Я так не думаю.

Громыко же быстро добавил:

– И правильно делаете, шеф! Без нее бы ничего не вышло! Знаете, какой она сильный человек!

Рита почувствовала, что на глазах у нее выступили слезы. Все считают ее сильной, а ведь она бы многое дала, чтобы иметь возможность стать снова слабой!

– Итак, делаю вам следующее предложение, – без тени улыбки сказал Еросян, – мне нужен свой человек в вашем регионе, и таковым станете вы!

Он кивнул в сторону Антона.

– По крайней мере, на несколько ближайших лет, пока не докажете, что умеете не только болтать языком, но и делать. Если все будет успешно, резко пойдете в гору. Если же нет…

Он сделал паузу, и Рита поняла, что в таком случае ничего хорошего Антону не грозит.

– Но и в организованном буквально несколько месяцев назад отделе журналистских расследований моего медиахолдинга в Москве требуется толковый персонал. Поэтому предлагаю вам там место.

На этот раз он смотрел на Риту. Та, не веря своим ушам, переспросила:

– В отделе журналистских расследований вашего медиахолдинга в Москве? Это, конечно же… круто!

По выражению лица Антона она поняла, что это не просто круто, а мега-супер-пупер-круто. И что он сам немедленно согласился бы на такое небывалое предложение, однако ему никто его не сделал, во всяком случае, пока что.

– Значит, вы согласны? – произнес Еросян. – Сможете начать со следующей недели?

И сам же ответил на свой собственный вопрос:

– Думаю, сможете. К вопросу о зарплате…

Рита, осторожно положив на тарелку вилку с ножом, вытерла губы салфеткой и прервала Еросяна, что, как она заметила, ему крайне не понравилось.

– Извините, но вы неправильно меня поняли. Предлагаемое вами место, безусловно, крутое, а предложение сказочное, но я никуда не поеду. Потому что это мне не по плечу. И вообще, у меня тут в городе семья!

Точнее, не семья, а тень семьи, но об этом московскому воротиле медиабизнеса знать было вовсе не обязательно.

Еросян, словно желая испепелить ее взором своих темных глаз, тихо произнес:

– Ваше решение окончательное и обжалованию не подлежит?

Рита видела, как Антон закатывал глаза и осторожно крутил у виска, что-то беззвучно шепча, видимо, отчаянно ее ругая.

Но вот пусть и едет вслед за этим Еросяном, если ему так этого хочется. Она же не хотела.

У каждого своя жизнь.

– Да, окончательное и обжалованию не подлежит, – произнесла Рита, вставая. – Благодарю вас за бизнес-ланч. Правильно ли понимаю, что приглашена вами? Очень любезно с вашей стороны, однако за себя я заплачу сама. Всего вам наилучшего!

И, заплатив в стороне у официанта, покинула ресторан, отправившись на поиски отца, который наверняка торчал около одного из расположенных неподалеку киосков, торгующим алкоголем, или был на квартире у своего нового лучшего друга-собутыльника.

Надеясь, что за время ее встречи с Еросяном отец уже объявился, Рита сначала пошла домой. Однако отца там не оказалось. Тогда девушка отправилась по местным злачным местам, чтобы отыскать его. Продавщица в одном из ларьков сказала ей, что тот вместе со своим корешем, неким Геннадьичем, решил отмечать чей-то юбилей.

Хорошо, что собравшиеся около ларька нетрезвые мужички подсказали, где живет этот самый Геннадьич, а заодно и просветили Риту касаемо того, чей это юбилей и по какому поводу отмечается на широкую ногу.

Подходя к одной из пятиэтажек в соседнем микрорайоне, Рита услышала завывания «Скорой», а также милицейских сирен. Сердце у нее сжалось, однако она немного успокоилась, заметив, что автомобили остановились не около пятиэтажки с нужным ей номером, а рядом с расположенной неподалеку девятиэтажкой.

Поднявшись на последний этаж, Рита долго стучала в квартиру с облезшей деревянной дверью. Наконец, соседская дверь распахнулась, и неприятного вида старушенция заверещала:

– Вот алкаши поганые! Житья от вас нет! Хоть бы вы все сдохли, ироды!

– А Геннадьич здесь живет? – спросила ее, насколько было возможно, любезно Рита, и старушка, критически осмотрев ее с ног до головы, снова принялась костерить алкашей.

Рита повторила свой вопрос, и соседка подозрительно поинтересовалась:

– А тебе он зачем? На их подружек-синячек ты вроде не похожа!

– Я ищу своего отца… Он…

Рита запнулась. Как тяжело это было выговорить, но она все же произнесла:

– Он тут тоже пьет…

Соседка, из мегеры превратившаяся в заботливую бабульку, запричитала, заохала, заявила, что зеленый змий никого до добра не доводит, вот и ее первый муж, да и второй тоже, от этого умерли, а потом стала зазывать Риту выпить чаю, да так настойчиво, что девушка от нее едва отделалась.

– А Геннадьича нет, он ушел со своими дружками гудеть – у какой-то их собутыльницы круглая дата!

– Я думала, что они здесь и… отмечают… – растерялась Рита.

Негативное отношение к лицам, злоупотребляющим алкоголем, нисколько не мешало бабульке быть в курсе всех их новостей:

– Слава богу, не здесь! Они туда, в новостройки, отправились! Ну, на улице Космонавтов, это тут рядом…

Получив адрес квартиры юбилярши, Рита сбежала от говорливой соседки и осмотрелась. И вдруг поняла, что искомый дом по соседней улице Космонавтов – это тот самый, около которого остановилось несколько милицейских машин, а также две «Скорые».

Протискиваясь сквозь кольцо зевак, Рита напоролась на пожилого милиционера.

– Вы куда? – спросил он строго. – Вы тут живете?

– Нет, но мне очень нужно попасть в этот подъезд, – начала Рита. – Понимаете, мой отец…

– Если не живете, то попадете, когда можно будет! – весомо заявил милиционер.

А когда Рита поинтересовалась, когда же будет можно, отошел в сторону, как будто ее и не расслышав. Поэтому, дождавшись, пока пожилой блюститель порядка скроется за углом, Рита замахала молодому худосочному милиционеру, полагая, что тот будет более сговорчивым.

– Понимаете, я тут не живу, однако там, в одной квартире, в гостях мой отец, и мне надо забрать его… – произнесла Рита и вдруг увидела, что из подъезда выносят кого-то на носилках.

Судя по простыне, укрывшей человека на носилках с головой, чье-то тело. Запнувшись, Рита наблюдала за этой мрачной сценой, а молодой милиционер и в самом деле сжалился и был готов пропустить ее, однако поинтересовался еще, в какую квартиру ей нужно.

– В девяносто восьмую… – ответила Рита, краем глаза наблюдая за тем, как тело на носилках запихивают в брюхо «Скорой».

И вдруг ее внимание приковали стоптанные ботинки.

Такие нелепые жарким летом. И с еще более нелепыми красными шнурками от старых кед – подходящие по цвету черные у отца забрали при посадке в СИЗО, а затем так и не отдали.

Это были ботинки отца. Да и носки в клеточку на задравшейся лодыжке, выглядывавшей из-под простыни, тоже были отцовы.

– В девяносто восьмую нельзя, – нахмурился молодой милиционер. – Там алкаши поножовщину устроили, один тяжело ранен, а другой получил ножом в сердце, прямо на месте скончался.

– Папа! – закричала Рита, бросаясь к «Скорой», дверцы которой как раз закрывались.

Человеком, который во время устроенной алкашами в девяносто восьмой квартире поножовщины получил удар в сердце, скончался на месте и сейчас лежал на носилках под простыней, был ее отец.

Риту пустили в салон «Скорой», и всю дорогу до больницы она держала отца за руку – еще теплую – и не хотела верить, что он умер.

Она не плакала, потому что слез у нее не было. Она все еще надеялась, что отец поднимется и выяснится, что все это дурной сон, наваждение.

Сцена из фильма ужасов.

Из ее личного фильма ужасов, который никак не желал заканчиваться.

Странно, однако все детали того, что последовало после прибытия в больницу, врезались в ее память навсегда. Как она говорила с врачами, а потом с милиционерами, и те переглядывались, узнав, кто она такая – еще бы, ведь именно благодаря ее расследованию в городе разразился дикий скандал.

Как она сопровождала отца, переложенного на каталку, в подвал больницы, в морг. Беседовала с патологоанатомом. Наконец, осталась наедине с лежащим уже на голом металлическом столе отцом.

Рита снова дотронулась до его руки – та была уже прохладной. Она погладила отца по впалой, морщинистой, покрытой седой щетиной щеке, стараясь не замечать кровавого пятна в районе сердца. Поцеловала папу в лоб и ушла.

Надо было позаботиться о похоронах.

Последовавшая ночь была самой ужасной в ее жизни. Даже та, после изнасилования Львом Георгиевичем, была не такая. Тогда она провалилась в сон, а теперь не могла заснуть, отчего-то уверенная, что в двери вдруг повернется ключ. Раздастся знакомый голос – и на пороге возникнет отец.

Причем не тот, каким он был в последнее время, не седой, сгорбленный, пьющий старик. А ее любимый папка, молодой, веселый, ироничный.

А папка лежал на столе патологоанатома, производившего вскрытие.

Рита запретила себе думать об этом, однако никак не могла остановиться. Ночь, вообще-то короткая, летняя, душная, не желала заканчиваться. Девушка вдруг поняла, что больше так продолжаться не может.

Барковский-старший умер, а несчастья продолжаются. Как будто… Как будто Лев Георгиевич продолжал методично и целенаправленно разрушать ее жизнь из могилы.

В подобную потустороннюю муру Рита не верила, однако понимала, что ей все надоело. Она оказалась героиней персонального фильма ужаса, который никогда не закончится.

Просто-напросто никогда.

Выдернув из розетки шнур телефона, она прошла в ванную, включила мертвенно-бледный свет и, усевшись на грязный край, повернула кран. Наблюдая за тем, как вода, пузырясь и булькая, наполняет ванну, Рита подумала, что самое время довести до завершения то, что она когда-то попыталась, но так и не смогла.

Только на этот раз она разрежет вены не поперек, а вдоль. И примет совсем немного снотворного, которого в домашней аптечке родителей предостаточно, – пару таблеток хватит, чтобы заснуть и не проснуться.

И не проснуться…

Повеселев от этой мысли, Рита отнесла в ванную нож поострее и положила его на стиральную машинку, а затем отправилась в зал, отыскала аптечку и, вывернув ее, нашла искомую упаковку. Внимательно изучив инструкцию, она поняла, что больше пяти или шести таблеток принимать нельзя, иначе ее снова, как и в тот раз, вывернет. Прихватив одну-единственную пластинку с таблетками, девушка отправилась на кухню, где в холодильнике оставалась бутылка вина, припасенная отцом.

Главное – не залить соседей, крутилась у нее в голове совершенно безумная мысль, и Рита, зайдя по пути в ванную и увидев, что воды уже достаточно, плотно закрутила кран. Пощупав воду, огорченно подумала, что та слишком горячая.

«Придется подождать с полчасика, а потом…» Она посмотрела на пластинку с таблетками и прошла на кухню. Вино только усилит действие препарата и сделает так, чтобы снотворное втянулось в кровь.

Рита вынула из упаковки шесть таблеток и, подумав, выбросила одну в мусорное ведро («хорошо бы вынести, чтобы не воняло, однако теперь это сделают за нее другие»). Несколько раз пересчитала выложенные в ряд таблетки, сначала слева направо, потом справа налево.

Пять. Этого хватит. Хватит, чтобы заснуть – и не проснуться.

Жить дальше не имело смысла. Ее жизнь разрушена. Отец умер, мама, вероятно, скоро последует за ним. Так зачем ей продолжать существовать?

Вот именно, незачем.

Потому что никогда больше не раскроется входная дверь, впуская в дом тех, прежних, маму и папу, никогда больше она не услышит их радостные голоса, никогда…

Одну за одной Рита положила таблетки в рот, тщательно разжевала их и, запив небольшим количеством белого вина, проглотила.

У нее было еще около получаса, чтобы улечься в ванну и разрезать себе вены.

И наконец-то умереть. Сейчас, в самый темный час ночи.

Внезапно послышался звук проворачивающегося в замке ключа, а потом шаги. И мужской голос, который произнес:

– Рита?

Ее охватил суеверный ужас. Неужели… неужели отец, узнав, что она намеревается делать, вернулся?

И вдруг наваждение прошло – Рита поняла, что это хоть и мужской голос, но вовсе не голос отца. У Антона Громыко, у которого – и как она могла об этом забыть! – имелся ключ от ее квартиры.

Выскочив в коридор, Рита и в самом деле увидела Громыко, который стоял в дверях. Он облегченно произнес:

– Мать, ну вот ты где! А почему на звонки не отвечаешь?

Его взгляд упал на выдернутый из розетки шнур телефона.

– С тобой все в порядке? – спросил он тревожно. – Мать, я ведь когда узнал, что случилось с твоим папкой…

– Со мной все в порядке! – ледяным тоном заявила девушка. – И как ты смеешь ночью, без спроса, заявляться в чужую квартиру! Отдай ключи и уходи!

Рита протянула руку, желая вырвать у Антона из рук ключи, как вдруг из темного общего коридора в прихожую ее квартиры шагнула еще одна фигура.

Это был Тигран Еросян.

Уж кого-кого, а его Рита никак не ожидала увидеть – ни у себя в квартире в три часа ночи, ни вообще где-либо когда-нибудь еще в своей жизни.

Хотя бы потому, что жить ей оставалось считаные минуты. Во всяком случае, до появления незваных ночных визитеров.

– Вы-то что здесь делаете? – спросила ошарашенная девушка, а Еросян, подойдя к ней, сказал:

– Вы не выглядите так, как будто с вами все в порядке! У вас отца убили, вам требуется помощь…

– Не нужна мне ваша помощь! – закричала Рита, вдруг начиная рыдать. Ее словно прорвало – слезы, которых прежде не было, вдруг хлынули по щекам градом. – Оставьте меня в покое! Уйдите прочь, оба, немедленно! Вон!

Растерявшийся Антон, кажется, готов был подчиниться ее требованию, а вот Еросян подошел ближе и сказал:

– Важно не только уметь оказать помощь, но и принять ее. У вас горе, вы одна с ним не справитесь…

– Уходите! – простонала Рита, ощущая, что в голове сгущается туман.

Таблетки подействовали. А она, вместо того, чтобы улечься в ванну, точит лясы с незваными гостями!

Прислонившись к стене, девушка стала оседать вниз, потому что ноги ее уже не держали. Еросян велел Антону позаботиться о Рите и метнулся на кухню, сказав, что принесет ей воды.

А вернувшись, подхватил Риту и, перенеся ее на руках на диван в гостиной, велел Антону тотчас вызывать «Скорую».

– Там таблетки на столе и бутылка вина. Она их приняла. Ванна, полная воды, а на стиральной машинке лежит нож…

Это было последнее, что Рита услышала, потому что потеряла сознание. Последним, что она увидела, было испуганное лицо склонившегося над ней Антона.

А когда она пришла в себя, то вновь увидела испуганную физиономию Антона. Значит, она все еще на диване в собственной квартире…

– Мать, ты в себя пришла! – закричал Громыко. – Доброе утро!

Рита, поведя из стороны в сторону головой, произнесла:

– Где я?

И поняла, что находится в больнице. Накатили воспоминания, сделалось жутко. Дверь стала открываться, и Рита была уверена, что в палату войдет пухлый доктор в очках с золотой оправой, приятель покойного Льва Георгиевича Барковского.

Но вместо этого появилась молодая, крайне приятная и чрезвычайно компетентная докторша, которая приветствовала пациентку, проверила ее рефлексы, пошутила, сказала, что заглянет через часок, и исчезла.

А когда она ушла, в палату вошел Еросян.

Завидев его, Рита отвернулась, хотя сама не могла сказать, почему она это сделала. Из веселого чириканья докторши она поняла, что Еросян ее спас.

А она ведет себя так, будто он сделал ей что-то плохое.

Рита поняла – ей стыдно смотреть ему в глаза. Она ведь на полном серьезе намеревалась сделать это во второй раз, хотя обычно самоубийцы, провалившие первую попытку, ко второй не прибегают.

Самоубийцы.

Еросян бросил на Антона тяжелый взгляд, и тот, поднявшись, направился к выходу.

– Останься! – произнесла девушка жалобно, но медиамагнат сказал:

– Пусть подождет в коридоре.

Затем, опустившись на стул около кровати Риты, произнес:

– Это была глупость, причем большая. Вы могли умереть.

Риту, возмущенную такой бесцеремонностью, словно прорвало:

– Да кто вы такой, чтобы давать мне советы и отчитывать меня!

Она запнулась, вспомнив, что это тот человек, который ее спас – именно он, как успел ей шепнуть Громыко, заставил Антона посреди ночи заявиться к Рите домой, помешал ей закончить начатое и сам делал ей массаж сердца и искусственное дыхание до приезда «Скорой».

Поэтому, опустив взор, Рита сказала:

– Спасибо вам, конечно. Однако…

Она снова запнулась, а Еросян ответил:

– Не за что. Кстати, сейчас я вам скажу то, о чем знают только единицы. На моих руках уже умирала девушка, но тогда я не смог ее спасти…

– Ваша… жена? – спросила Рита тихо, и Еросян, вперив в нее взгляд своих темных глаз, ответил:

– Моя дочь. Ей было столько же, сколько и вам. Умерла от передозировки полтора года назад. Я был рядом, но не смог ее спасти. Теперь смог.

Рита, не зная, что сказать, молчала.

Еросян же произнес:

– В этой клинике вам помогут. Вам нужна психологическая помощь…

– Не нужна мне никакая психологическая помощь! – заявила Рита, а Еросян тихо, но властно заметил:

– Нужна. Моя дочка тоже говорила, что не нужна, и я ей поверил. А если бы не поверил, то… Не исключено, что она была бы жива!

Рита, посмотрев на него, спросила:

– Зачем вы это делаете? Вы же очень богатый человек, к тому же очень занятой. А нянчитесь со мной, пытаетесь наставить меня на путь истинный…

Еросян поднялся, приблизившись к ней, и Рита вдруг инстинктивно отпрянула.

А что, если он такой же извращенец, как и покойный Барковский, и тоже хочет…

Хочет воспользоваться ее беспомощностью?

Заметив реакцию Риты, Еросян отошел в сторону и, скрестив руки на груди, произнес:

– Вы правы. Не хочу уводить все в мелодраматическую плоскость, потому что звучит пошло, да и существует опасность того, что вы мне не поверите. Я бы на вашем месте не поверил. Богатый мужик сорока с лишним лет клеится к молодой девице – выглядит, соглашусь, мерзко. Однако вы – моя инвестиция.

– Что? – переспросила Рита, которая была уверена, что Еросян заведет слезливую песню о том, что она удивительно похожа на его дочь, и потому он желает помешать ей сделать такие же ошибки, и вообще она запала ему в сердце…

А потом он пригласит ее к себе на дачу и изнасилует. Ну, или станет домогаться ее, как это делал покойный Барковский, прямо в больничной палате.

– Инвестиция, – спокойно повторил Еросян. – Я вижу в вас большой потенциал и знаю, что вы мне нужны. Нет, не в этом пошлом сексуальном смысле. А в профессиональном плане. Вы отказались от моего предложения начать работать в отделе журналистских расследований моего медиахолдинга, а я не люблю, когда на мои предложения отвечают отказом. Поэтому и задержался в вашем городе, чтобы переубедить вас. Прошлое потому и прошлое, что оно прошло. Потому что если оно не прошло, то это не прошлое, а настоящее. Прошлое исправить нельзя, но можно изменить настоящее и будущее. Все на самом деле очень просто, не так ли?

Задержался, а заодно и спас ее той ночью.

– Бесплатный курс начинающего философа? За это вам огромное человеческое спасибо! – заявила Рита и вдруг поняла, что ее слова звучат не просто хамски, а еще и очень глупо. Поэтому она заметила совершенно иным тоном: – Я хотела сказать, что и в самом деле признательна вам. Однако решения я своего не изменила. Да и…

Она замолчала, молчал и Еросян.

– Да и разве вам нужны чокнутые сотрудницы? – выпалила наконец девушка, а Еросян ответил:

– Успеха достигают те, кто выбивается из общего ряда. Именно их те, кто успеха не добивается и жутко завидует, называют чокнутыми. Меня многие тоже считают с приветом.

Он вдруг улыбнулся и добавил:

– Вероятно, они даже правы. Только я владелец созданного мной медиахолдинга, а кто они…

Посмотрев на девушку так, что ей стало не по себе, он произнес:

– Похороны вашего отца послезавтра.

Рита, охнув, попыталась подняться с кровати, так как только сейчас до нее дошло, что она должна организовать похороны отца.

– Не дергайтесь. Все уже организовано. Будет скромно, но, поверьте, достойно.

– Я вам все компенсирую… – начала Рита, и Еросян хмыкнул:

– Согласен. Вернете все до последней копейки. Но для этого вам сначала надо найти высокооплачиваемую работу. Такую, как та, которую я вам предлагаю.

Рита, вздохнув, произнесла:

– А вы всегда не мытьем, так катаньем добиваетесь своего?

Еросян, сверкнув темными глазами, подтвердил:

– Всегда. Если я верно интерпретирую ваш вопрос, вы согласились на мое предложение? Похвально. Уломать вас оказалось даже легче, чем я думал.

Рита заерзала и произнесла:

– А вы всегда такой бесцеремонный и прямолинейный?

Медиамагнат без тени улыбки ответил:

– Встречный вопрос: вы всегда со своим боссом разговариваете подобным образом?

Воцарилось молчание, и после паузы Еросян произнес тоном, в котором угадывалось одобрение:

– Видимо, всегда. Это мне нравится. Уж лучше откровенность, чем лизоблюдство. Итак, вы будете работать на меня?

Рита, снова заерзав, сказала:

– Понимаете, я не могу уехать отсюда.

– Ерунда, можете. Уехать можно отовсюду, даже если вас насильно удерживают. Затратив на это, разумеется, гораздо больше энергии и сил, но можно. Этот город сжирает вас заживо, разве вы не видите? Вас ничего хорошего тут не ждет.

– Мои родители… – начала Рита и вдруг вспомнила, что отец умер. И послезавтра будут похороны, организованные этим странным московским медиамагнатом, который так не похож на всех этих олигархов, о которых она знала из СМИ.

– Ваш отец умер. Ваша матушка инвалид…

Рита вздрогнула, а Еросян продолжал:

– Извините, если формулирую слишком откровенно, но я успел ознакомиться с фактами. Кстати, вы ведь подумали о том, что квалифицированное лечение вашей матушке могут оказать только в специализированном столичном реабилитационном центре? Его основатель и директор, а по совместительству главный врач, мой хороший друг.

Дрогнув, Рита прошептала:

– И что вы за это хотите?

Настал черед Еросяна громко произнести:

– Что?

Рита запнулась. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Зачем он все это делает? Предлагает ей высокооплачиваемую работу в Москве, обещает устроить маму в специализированный реабилитационный центр?

Только для того, чтобы… Чтобы заполучить ее в постель?

Рита продолжала молчать, а Еросян, на лице которого застыла странная гримаса, приблизился к кровати и произнес:

– Я же сказал вам, что вы – моя инвестиция. Вы сами не понимаете, насколько вы круты. Вы станете украшением моего отдела расследований. А те, кто мне нужен, получают всё!

Он сверкнул глазами и добавил:

– И ничего личного. Я не одобряю романтических и сексуальных отношений на рабочем месте, тем более в случае, когда один босс, а другая – подчиненная. Это до добра не доводит. Надеюсь, я выразился ясно?

Рита, вздохнув, вдруг ощутила, что по ее щекам катятся слезы. Если бы Еросян стал ее утешать, она бы поняла, что он врет.

А такие правильные слова говорит лишь для того, чтобы добиться ее расположения и завоевать ее доверие.

Но медиамагнат, взглянув на часы, произнес:

– Сейчас вам требуется помощь. Пройдете начальный курс в этой клинике, переедете через два-три месяца в Москву, продолжите сеансы у столичного психолога, начнете работать у меня в холдинге, и все будет хорошо. И для вас, и для меня. А больше мне ничего не требуется. Желаю хорошего дня!

И он вышел из палаты.

Ворвавшийся Антон закричал:

– Мать, ну что? Как все было? Ты что такая… задумчивая?

Рита, откинувшись на подушки, сказала:

– Думаю, мне сейчас сделали предложение, от которого я не могу отказаться.

Похороны отца, как и обещал Еросян, прошли скромно, но достойно. Медиамагнат к тому времени уже отбыл в столицу, а Рита подписала трудовой договор, который предусматривал, что она приступит к работе в отделе журналистских расследований медиахолдинга Еросяна с осени.

Когда церемония завершилась, а рабочие быстро засыпали могилу, Рита заметила стоявшего поодаль с роскошным букетом Гошу Барковского. Антон, сопровождавший ее, распетушился и заявил:

– Набить этому уроду морду, мать? Закатать в асфальт? Тут, на кладбище, живьем закопать?

Рита, отослав Антона, подошла к Гоше. Тот принес ей свои соболезнования, добавив:

– Ну, у нас с тобой такая традиция – встречаться на кладбище…

Он положил цветы на могилу отца Риты, а она сказала:

– Сначала твой, а теперь мой…

Гоша вздохнул, попытался снова принести извинения, а Рита ответила:

– Понимаешь, мне дали хороший совет: прошлое потому и прошлое, что оно прошло. Если оно не прошло, то это не прошлое, а настоящее. Прошлое исправить нельзя, можно изменить только настоящее, ну, и посредством этого будущее. Все остальное – тщетные усилия и большая глупость. Потому что, пытаясь изменить прошлое, ты разрушаешь будущее. Все на самом деле очень просто, не так ли?

Поднявшись, Гоша виновато заметил:

– Значит, ты приняла решение?

Рита сказала:

– Да, приняла. Я уезжаю. Вместе с мамой. Советую и тебе покинуть этот страшный город, который разрушил и меня, и тебя.

Молодой человек, вздохнув, ответил:

– Думаю, ты права. Кстати, я хотел сказать, что… Я нашел кассету, ну, ту, которой отец меня шантажировал. Она была в одном из его многочисленных тайников. Я сначала думал отдать ее прокуратуре, а потом уничтожил…

Рита, разворачиваясь, сказала:

– Ну что же, быть может, у тебя тоже есть шанс. Как и у меня! Прощай, Гоша Барковский!

И зашагала к ожидавшему ее Антону.

Последовавшие недели были заполнены долгими беседами с миловидной приятной докторшей. В результативность этих сеансов Рита не верила, но с удивлением заметила, что ее начинает отпускать.

Немного, совсем немного, постепенно, миллиметр за миллиметром – но отпускать.

Она научилась не забывать весь тот кошмар, в который оказалась вовлечена против своей воли, а жить будущим, не игнорируя прошлого.

Но и не позволяя прошлому диктовать себе условия.

Параллельно Рита посещала Антона в редакции «Городского сплетника», который ее друг и товарищ перекраивал на новый лад. Процесс был тяжелый, но очень креативный и интересный.

Сама не замечая этого, Рита увлеклась этим делом, а однажды в середине августа докторша ей вдруг сказала:

– Скажу честно, я была весьма скептична относительно того, что этих недель будет достаточно, чтобы хоть как-то поставить вас на ноги, но прогноз у вас позитивный. Вы явно хотите выздороветь, и это важнее всего. Я сомневаюсь, что вам целесообразно так рано выходить на работу, стоит задуматься над тем, чтобы…

– Не стоит! – ответила Рита. – Понимаете, я два раза пыталась покончить с собой. И, уверяю вас, третьего не будет! Мне нравится жить, и я хочу жить. И побыстрее смотаться отсюда…

Докторша, улыбнувшись, ответила:

– Понимаю вас. Что же, тогда с моей стороны возражений не будет. Однако не забывайте, что вам придется еще много месяцев, а то и лет работать над собой, прибегая к помощи специалистов. Но…

Она посмотрела на Риту и добавила:

– Если честно, то, думаю, я бы на вашем месте уже давно бы сломалась. Вы – очень сильный человек!

Переехав в Москву и начав работу в отделе журналистских расследований холдинга Тиграна Еросяна, Рита быстро убедилась в том, что она – очень слабый человек.

И дело было не в том, что Москва разительно отличалась от ее родного, пусть, по провинциальным меркам, и крупного города, который по количеству житилей уступал не самому густонаселенному столичному району.

И не в небывалом темпе, плотности информационного потока и перечне обязанностей, с которыми она столкнулась, начав работу на новом месте.

А в том, что ее не любили. Рита и не рассчитывала на то, что коллеги из отдела расследований бросятся ей на шею, однако она была уверена, что они встретят ее дружелюбно. Помогут войти в курс дела. Возьмут в свою команду.

Встретили ее в самом деле радушно, даже заискивающе, что Риту смутило. Она сразу обратила внимание на странные взгляды, которыми сотрудники отдела расследования обменивались у нее за спиной, однако не придала этому значения. Наверное, она бы точно так же отнеслась к юной провинциалке без диплома, которую хозяин холдинга взял на работу, вывезя откуда-то из глубинки.

В первый же день одна из сотрудниц, задававшая тон красотка Марина, отчасти похожая и повадками, и даже манерой одеваться на Эльвиру Задницу Гамадрила, только повзрослевшую, во время обеденного перерыва в кафе на первом этаже высотки, в которой располагалась часть структур холдинга, огорошила Риту вопросом:

– И как он в постели?

Рита едва не подавилась бутербродом, который жевала, и подумала, что ослышалась:

– Что ты сказала?

Марина, закатив глаза, усмехнулась и произнесла:

– Ты ведь спишь с Тиграном?

Она наверняка имела в виду Еросяна. Рита, опешив, заявила, что, конечно же, нет. Марина, поджав губы и поправив длинный платиновый локон, передернула худым плечиком:

– Точняк спишь. Но стесняешься этого. А я бы на твоем месте гордилась!

Рита поняла, что эта самая Марина не прочь сама прыгнуть в койку к боссу, но какое ей-то что? Так делать карьеру она не намеревалась.

– Я с ним не сплю. И, увы, не могу удовлетворить твое любопытство по поводу того, каков он в постели, – ответила холодно Рита.

Марина, презрительно взглянув на нее, сказала:

– Ну да, конечно, так я тебе и поверила! Знаешь, какие тут о тебе слухи ходят? Думали, что тут красотка или, по крайней мере, секс-бомба, которая окрутила Тигранчика в этой жуткой провинции, пожалует, а приехала серая, ну, в твоем случае, рыжая мышь, вернее даже, крыска, ни кожи, ни, извини, рожи. Значит, вариант один: несмотря на свою неприглядность, ты так его в постели ублажаешь, что он по тебе с ума сходит!

Потягивая молочный коктейль, Рита спокойно заметила:

– А возможность того, что он взял меня с учетом моих деловых качеств, тобой и твоими коллегами всерьез не рассматривается?

Судя по последовавшему за этим приступу веселья со стороны Марины, такой вариант действительно не рассматривался.

– Ну, не строй из себя недотрогу! Ну, спишь с боссом – и спи. Молодец, не растерялась, смогла такого знатного мужика заарканить. Он ведь вдовец, пятидесяти еще нет, первая жена от рака еще лет десять, если не больше, умерла, а со второй он развелся, потому что он ее страстно любил, а она трахалась с кем ни попадя, включая его собственного шофера. Так что, повторяю, ты молодец, что не растерялась. Только не делай вид, что не спишь!

Поставив на столик пустой бокал, Рита произнесла:

– Знаешь, ведь в потребительском отношении к женщинам со стороны мужчин виноваты и такие особы, как ты. Понимаю, тяжело соревноваться с мужиками, живя в мире, где в основном они всем командуют и где действуют изобретенные ими правила. Но это не значит, что надо только о том и думать, как бы потрахаться с боссом и за счет этого сделать карьеру. Может, сконцентрироваться только на карьере, без секса с боссом, и использовать для этого интеллект, а не нечто иное…

И Рита уставилась на выпуклый бюст красотки Марины. И вспомнила, что еще совсем недавно такой вот пышный бюст был верхом ее желаний.

Надо же, как разительно меняются в жизни приоритеты и, главное, как быстро!

Марина, явно оскорбившись, встала и заявила:

– Ты что меня-то шлюшкой выставляешь, девочка! Кто ты – и кто я! Ну, урвала себе богатого мужика, к тому же одинокого, так и радуйся! Так нет, врешь и делаешь вид, как будто тебя не за сиськи сюда взяли, а за мозги. Знаем мы таких!

Рите стало очень смешно от этих слов, и она принялась хохотать, чем, видимо, окончательно доконала Марину, которая, снова дернув худым плечиком, гордо удалилась.

Рита не придала бы этому значения, если бы не осознала: ее ненавидят, считая продажной девицей, при помощи секса с боссом получившей свое место.

И больше всего в очернении Риты изощрялась Марина. Рита через пару дней услышала, как та рассказывала какую-то ужасно похабную историю о том, как она застукала Еросяна в лифте с «этой рыжей провинциалкой, которая прямо там у него на коленях и…».

Не дав Марине договорить, Рита закатила той знатную пощечину. И, обведя взором коллег, в глазах которых свозило презрение, произнесла:

– Она вас обманывает. Эх, а еще в отделе расследований работаете! Эту историю она выдумала, так как ничего подобного в действительности не было. Хотя бы по той причине, что, как вы должны знать, Еросян пользуется отдельным лифтом, который доставляет его прямо в его кабинет. И она (тут Рита ткнула пальцем в растиравшую багровую щеку Марину) никак не могла бы застукать меня с ним. Потому что не могла бы сесть в этот лифт ни на одном из этажей, так как вызвать его простой смертный, не зная особого кода, просто не может!

Однако, несмотря на очевидность того, что история Марины была шита белыми нитками, все ей поверили.

Или сделали вид, что поверили.

Через две недели Рита поняла, что не может так работать. Коллеги, если их можно было так назвать, саботировали любой ее шаг. Они намеренно снабжали ее неверной информацией и прикладывали все усилия, чтобы Рита выставила себя в дурном свете или допустила ошибку.

И она выставляла себя в дурном свете и допускала ошибку за ошибкой.

Еще через две недели Риту вызвал к себе Еросян, пригласив ее для беседы в свой огромный кабинет, тот самый, попасть в который можно было только с помощью отдельного лифта.

– Как у вас дела? – спросил он, стоя у гигантского панорамного окна.

Ни чаю, ни даже минеральной воды не предложил.

Рита ровно произнесла:

– Не все так гладко, как хотелось бы…

Еросян спросил, сверля ее взглядом темных глаз:

– Вам требуется мое вмешательство?

Только этого не хватало! Тогда даже немногочисленные сомневающиеся убедятся в том, что она – любовница босса!

– Благодарю, однако это обычный процесс притирки. Мне ваша помощь не требуется.

Еросян, пройдясь вдоль окна, произнес:

– Ну, смотрите, второй раз предлагать не буду. До меня дошли кое-какие слухи…

Сердце Риты ушло в пятки. Не хватало еще, чтобы он узнал о сплетнях, утверждающих, будто она с ним спит!

– …например, о том, что вы конфликтуете с коллегами и даже поднимаете на них руку. Это…

Рита была готова к отповеди или, не исключено, даже увольнению.

– Это отлично! – Еросян распылялся в улыбке. – Однако не перегибайте. Потому что строить из себя одинокого рейнджера долго не получится. Настоящие сенсации можно раскопать в одиночку, а вот подготовить их для публикации получится только в команде.

– Я так не думаю, – сказала Рита, желавшая возразить самоуверенному медиамагнату только по одной причине – чтобы возразить ему.

– Вот как? – тот усмехнулся. – Вы над чем-то работаете?

Рита замялась. Она ни над чем не работала, точнее, ей не позволяли: в отделе расследований разрабатывалось сразу полтора десятка историй, разных по уровню своей сенсационности и важности, но ей под теми или иными предлогами не позволили присоединиться ни к одной из команд.

Ни к одной.

– Да, – соврала Рита. – Однако пока я не могу сказать, над чем, так как собираю факты и…

Еросян, качнув головой, произнес:

– Расскажете. Потому что я хочу знать, под кого вы копаете. На этой неделе у меня нет времени, а вот в следующую среду или четверг зайдете, и мы с вами обо всем поговорим! А теперь, извините, мне пора на деловую встречу…

Он протянул ей руку, а Рита, пожимая ее, подумала, что у нее всего неделя, чтобы не просто нарыть отсутствующую сенсацию, но и заинтересовать ею Еросяна, не ударив в грязь лицом и не представ перед ним той, кем, по мнению всех, она является: безмозглой провинциальной девицей, желающей сделать карьеру, не имея на то никаких оснований.

– Уверена, это то, что вам понравится! – сказала Рита и вышла из его кабинета.

Сердце у нее заныло – она не имела ни малейшего понятия о том, что ей делать.

Последующие дни были заняты поиском подходящей темы – да не просто какого-нибудь светского, политического или финансового скандальчика, а подлинной, мощной, сногсшибательной истории, желательно с двойным дном и заведомо мощным информационном потенциалом.

Такие истории, и Рите это было прекрасно понятно, на дороге не валялись, а если все же и валялись, то их давно подобрали другие. Например, ее так называемые коллеги, сотрудники отдела расследований.

Рита знала, что они параллельно разрабатывают сразу несколько тем, имеющих потенциал стать подлинными медиабомбами. Но в какую бы команду Рита ни сунулась, кому бы ни задала вопрос, ответом ей были издевательские улыбки, фырканье и слова о том, что «и своими силами обойдемся».

Унижаться и просить Рита не намеревалась, однако время поджимало. Настали неспокойные выходные, во время которых она вела долгие телефонные разговоры с Антоном, возглавлявшим теперь «Городской сплетник» на ее малой родине.

Но у Антона и так было забот полон рот, к тому же, он далеко, а она в Москве. О, если бы у нее были свои информаторы, собственная сеть… Тогда бы ей не составило труда найти нечто более или менее удобоваримое.

Рита подумывала о том, чтобы во время нового разговора с медиамагнатом, время которого неумолимо приближалось, выложить ему все, как есть. Однако что бы она сама сказала на его месте в случае подобного признания новой перспективной сотрудницы?

«Дорогая моя, вы же для меня инвестиция, которая, как я понимаю, оказалась не самой удачной. Думаете, вам будут подавать темы на блюдечке с золотой каемочкой? Я вас для того и взял, чтобы вы вымывали из пустых информационных пород золотые крупинки скандалов. Вижу, что ошибся. Думаю, вам лучше уволиться по собственному желанию. А ключ от офиса можете сдать Марине».

Возможно, последнего предложения он и не произнесет, может, даже не уволит ее, однако…

Однако поймет, что дал маху, а Рите этого ой как не хотелось. Ей было важно доказать Еросяну, что он в ней не ошибся. Не дал маху. Ошиблись те, кто наушничал боссу, выставляя ее в плохом свете.

А тут даже не надо, чтобы кто-то на нее наговаривал, – она сама опростоволосится.

Кроме того, Рите не хотелось доставлять удовольствие увидеть себя побежденной и поверженной так называемым коллегам. И в первую очередь Марине, которая не преминет, провожая ее к выходу, послать воздушный поцелуй и заявить:

«Это Москва, детка, и ты оказалась к ней не готова. Езжай в свою провинцию, продолжай разоблачать там чинуш-преступников, а сюда не суйся. Подумай о новой прическе и шмотках… Хотя там, куда ты возвращаешься, лет тридцать уже в моде стиль ретро».

Может, она действительно зря позволила Еросяну убедить себя?

Нет, не зря. Потому что Рита знала: раз он разглядел в ней потенциал, значит, так оно и есть.

Да она и сама это знала.

Но, быть может, ей лучше вернуться в родной город и вместе с Антоном, если Еросян будет согласен, развивать «Городской сплетник»? Это то, что ей по плечу, с этим она справится.

Только вот сможет ли жить она в своем родном городе после всего того, что там произошло?

Стоило подумать и о маме – Еросян ведь сдержал свое слово и помог устроить ее в специализированный реабилитационный центр. И Рита, заезжавшая туда каждый день поздно вечером, убедилась, что маме там хорошо, она буквально расцвела. А если она сама уедет в родной город, то придется забрать с собой и маму.

И что тогда?

Да, ей требовалась сенсация, причем не какая-то дутая, а самая настоящая. Только вот откуда она могла ее взять?

В понедельник, проведя ужасные выходные, толком не выспавшись и исписав кучу листов в попытке суммировать обрывки имевшейся у нее информации, Рита вышла на работу с пониманием того, что еще несколько дней – и пиши пропало.

Может, самой, еще до разговора с Еросяном, уволиться?

Ее взгляд упал на газету, которую принес один из сотрудников и, прочитав, небрежно бросил в корзину. Газета была желтая, один из принадлежащих Еросяну столичных таблоидов, заголовок гласил: «Знаменитый детективщик Анатолий Булатный умер так же экзотично, как и герои его романов».

Риту словно током ударило. Исторические детективы писателя Анатолия Булатного любил читать ее отец, вообще-то беллетристику не особо уважавший. Однако Булатного он считал отличным автором, потому что тот великолепно воссоздавал колорит давно канувшей в Лету предреволюционной эпохи конца девятнадцатого – начала двадцатого века.

И вот Анатолий Булатный умер – так же, как и ее отец. Но почему писатель скончался, вроде он был еще не стар?

Отец Риты был не старым, однако тоже умер. Потому что его убили. И Анатолия Булатного, может быть, тоже?

Выудив газету из корзины, Рита принялась читать ее, и в этот момент у нее над ухом раздался томный голос.

– Ах, уже и в мусоре копаемся, чтобы тему заполучить? Олежек, она у тебя газету стырила!

Марина, которая была тут как тут, тыкала в Риту пальцем, а названный сотрудник махнул рукой:

– Да нет, это я в переходе купил. Так, сплошная мура, ну, как и водится с этими таблоидами.

Марина же, вырвав у Риты газету, просмотрела статью с заголовком, который привлек внимание девушки, и заявила:

– А, этот детективщик, который отравился… Ну, история, может, и жуткая, но бесперспективная.

Молодой бородатый коллега подал голос:

– Не отравился, а, похоже, был отравлен дельфинином.

– Чем-чем? – захохотала Марина. - Дельфином? Это как? Суши из тухлого дельфиньего мяса, что ли, откушал и преставился? Или он московский дельфинарий посещал и помер, отведав тамошнего жуткого кофе?

Бородатый коллега по имени Олег терпеливо объяснил:

– К дельфинам это не имеет ни малейшего отношения. К знаменитому в древности оракулу в Дельфах в храме Аполлона приносили охапки красивых цветов, содержащих дельфинин, – это алкалоид, то есть растительный яд. Растение называется дельфиниум или еще живокостью, оно высокое такое, с крупными, в основном синими или лазоревыми, но иногда белыми или розовыми цветами, относится к семейству лютиковых. Часто в садах и на дачах у нас в Подмосковье растет на альпийских горках и в оранжереях. Дельфинин – яд, который содержится в этом самом дельфиниуме – в определенной дозе приводит к скорой, не позднее чем через три часа, смерти от паралича сердечной мускулатуры.

Марина нетерпеливо дернула шеей и ехидно заметила:

– Вот только не надо нам демонстрировать свои энциклопедические познания, Олежек. Все и так в курсе, что ты у нас жутко умный. Лучше скажи, кто траванул этого писаку?

– Арестовать никого не арестовали. Вроде бы он сам там что-то для своих романов пробовал и случайно переборщил с ядом. Однако по неофициальной, но упорно курсирующей версии Булатный был отравлен. Причем, как гласят слухи, своей неуравновешенной дочуркой, которую сейчас в санаторий для состоятельных душевнобольных запихнули от греха подальше. Следствие идет, но, говорят, вдовица его прикладывает все усилия, чтобы замять скандал. Еще бы, такой конфуз: дочурка отравила папашу-литератора!

Марина, смяв газету, швырнула бумажный ком в грудь Рите:

– А, обычная светская драма, ничего интересного! Да и убийца уже всем известен. Так что занимайся этим, ласточка, если хочешь! Мы же посвятим себя выкапыванию настоящих скандалов, а не такой ерунды.

Дождавшись, пока Марина горделиво удалится, Рита расправила газету и, подойдя к бородатому коллеге, который прокомментировал смерть детективщика, вполголоса спросила:

– А точно, что это дочка сделала?

Тот, взглянув на Риту не без интереса, произнес:

– Вообще-то да. Конечно, сведения неофициальные, иначе дочку уже арестовали бы, однако никто не сомневается, что это так. Она какая-то чумовая, с приветом, в общем. А папаша женился во второй раз на какой-то особе, которую дочка ненавидела. Ну, тормоза отказали, она папашу и траванула. А так как деньги у них есть, то дочурку заперли в дурке для толстосумов.

И добавил:

– Не советую тебе за это браться, тухляк. Из этой драмы в семье писателя ничего не выжмешь. Если бы история перспективной была, я бы первым в ней разбираться стал. А это так, легкая светская драма с летальным исходом. Ничего интересного, годится разве что для идиотских ток-шоу…

Об этом совете коллеги Рита вспомнила, когда навещала маму в реабилитационном центре. Дожидаясь, пока мама вернется с вечерних процедур, она бродила по коридору и, проходя мимо кабинета дежурной медсестры, услышала доносившийся оттуда визгливый голос ведущего «Народного ток-шоу».

– …понесла небывалую потерю, потому что ее муж, известный на всю страну писатель-детективщик Анатолий Булатный, скончался от отравления редким растительным ядом! Встречаем – его вторая жена, вдова и муза Регина Булатная.

Рита, застыв у открытой двери кабинета, устремила взор на мельтешащий экран телевизора. Отчего-то вторую супругу знаменитого детективщика она представляла особой вульгарной и безвкусно одетой, вроде Эльвиры или Марины.

Однако та оказалась миловидной, даже прелестной, воздушной дамочкой с длинной русой косой, облаченной во что-то неброское, но явно дорогое и чрезвычайно стильное, с чарующим голосом и сверкавшими, как два изумруда, зелеными глазами.

Именно эти глаза и привлекли внимание Риты – такие же были и у Барковского-старшего. Конечно же, это ничего не значило, ведь зеленоглазые люди не более склонны к преступлениям, чем те, у кого глаза другого цвета. Однако что-то Рите не понравилось в облике этой вдовы с повадками доцентши с кафедры русского языка. И, как вдруг со всей отчетливостью стало ясно Рите, убийце.

Промокая совершенно сухие глаза крошечным кружевным платочком, молодая вдова вещала:

– Анатолий Федорович никогда не описывал в своих романах того, чего не знал. За это его так и ценили его поклонники. А так как в новом его романе действовал маньяк-отравитель, то Анатолий Федорович держал при себе крошечные дозы соответствующих ядов, чтобы, так сказать, вдохновляться ими…

– Вы думаете, что этот смертельный яд случайно попал в организм вашего мужа, отчего тот и скончался в своем кабинете, за рукописью нового романа, который, по слухам, является его лучшим произведением? – прокричал в микрофон ведущий.

Вдова, снова промокнув глаза платочком, произнесла:

– Думаю, так и было. Понимаете, Анатолий Федорович иногда совершал неблагоразумные, даже безрассудные поступки. Например, желая описать наиболее точно симптомы отравления мышьяком, он принял небольшую дозу этого яда. Несмертельную, но такую, которая вывела его из строя на несколько дней.

– Значит, вы думаете, что ваш знаменитый муж, описывая симптомы отравления растительным ядом (тут ведущий считал с карточки) дельфинином, случайно или даже намеренно принял его небольшую дозу, оказавшуюся летальной?

– Это очень вероятно, очень… – сказала вдова, однако так, чтобы и последнему дураку стало понятно, что она в это не верит.

Рита видела перед собой расчетливую молодую дамочку, которая отчего-то расправилась со своим супругом, а теперь ломает комедию. Интересно, почему этого никто, кроме нее, не замечает?

– А существует ли возможность того, что… – тут ведущий запнулся. -Что вашего супруга отравили?

На мгновение – всего на мгновение! – в зеленых глазах вдовицы блеснули адские огоньки, точно такие Рита видела в свое время в глазах Льва Георгиевича Барковского.

И последние сомнения рассеялись: перед многомиллионной публикой выступала убийца, которую таковой, похоже, никто не считал и не спешил брать под стражу.

Но зачем тогда она дает интервью?

Вдовица, горько усмехнувшись, произнесла:

– Ну, понимаете, смерть Анатолия Федоровича стала для нас подлинным шоком, выбив почву из-под ног, а кроме того, лишила нашу семью кормильца…

Ну да, дает интервью, чтобы лишний раз всем напомнить – ей, вдове, совершенно невыгодна смерть супруга, известного и отлично зарабатывавшего писателя. Он ей требовался исключительно живым.

Вроде бы логично, даже чересчур, однако Рита не сомневалась: она супруга и отравила. Но зачем?

– А ваша семья – это ведь вы и дочка Анатолия Булатного от первого брака, Маргарита!

Рита вздрогнула: дочку любимого автора отца звали так же, как и ее саму! Отчего-то ей стало жаль незнакомую девушку.

– Он всегда называл ее Рита… – вздохнула вдовица, поджимая губы. – Она – крайне сложный человек, молодая, взбалмошная, всегда доставляла много хлопот своему отцу, часто ссорилась с ним, даже грозилась его убить…

Вдовица сделала паузу, и в глазах ее снова мелькнули адские огоньки. И Рита поняла: не только для того, чтобы обелиться и отвести от себя подозрения, вылезла на телеэкран эта дамочка. Еще и для того, чтобы очернить свою падчерицу!

– Убить? – радостно взвизгнул телеведущий, вдовица же быстро произнесла:

– Ах, ну знаете, с какой легкостью нынешняя молодежь исторгает угрозы. Им, конечно же, не стоит, право же, совсем не стоит придавать значения. Рита никогда, слышите, никогда не убила бы своего отца! Никогда бы не убила!

– Но ведь он все же умер как раз вскоре после этих угроз? – вставил ведущий.

Рита оторопело смотрела на экран. Все, кто видел это интервью, должны были увериться, что детективщика Булатного убила его сумасшедшая дочурка, а добродетельная сердобольная мачеха, этакий ангел во плоти, из человеколюбия это просто замалчивает.

Мачеха, которая сама убила его, а теперь на всю страну в слегка завуалированной форме распространяет слухи о виновности своей падчерицы, которую зовут Рита.

– Как жаль, что ваша падчерица, единственная дочь известного детективщика Анатолия Булатного, не могла прийти на нашу программу, хотя мы ее и приглашали. Кстати, где она?

Вдовица, вздохнув и закатив глаза, ответила:

– Она сейчас в… клинике. Ах, извините, в санатории… Ну, то есть я хотела сказать, на отдыхе под Москвой. Увы, смерть Анатолия Федоровича полностью выбила Риточку, и так человека не особо уравновешенного, из колеи. Ей нужен полный покой, причем чем дольше, тем лучше. Так сказал психиатр… Ну, то есть лечащий врач…

Рита, сама пользовавшаяся услугами психиатра, сжала кулаки. Эта мерзавка, убившая своего мужа-писателя, делает все, чтобы взвалить вину на свою падчерицу, которая находилась невесть где, и объявляла ее убийцей, хотя бы и не впрямую, только на том основании, что эта незнакомая Рита нуждалась в помощи психиатра.

Нет, вот ведь змея подколодная!

– Спасибо вам огромное и еще раз самые искренние соболезнования! – раздался вопль ведущего «Народного ток-шоу». – А мы вернемся в студию после рекламы…

Поговорив с вернувшейся с процедур мамой, Рита тепло с ней попрощалась, а потом ей сообщили, что ее хочет видеть главный врач реабилитационного центра, хороший друг Еросяна.

Профессор говорил о состоянии мамы, рассказывал о перспективах, а Рита вдруг поймала себя на мысли, что не слушает его объяснений, а думает совершенно о другом.

О незнакомой Рите, дочери убитого писателя-детективщика Анатолия Булатного.

– Я же вижу, что вас занимает что-то иное, – произнес проницательный медик. – Могу ли я вам помочь?

Рита поняла: она искала свою тему – и она нашла ее. И пусть дело не самое сенсационное, даже очень простое – молодая жена отравила богатого мужа, который был намного старше ее, а затем взвалила вину на нелюбимую взбалмошную падчерицу. И особым скандалом это не пахло, но она была обязана помочь этой своей незнакомой тезке, дочери любимого папиного писателя.

Обязана.

Значит, это было отныне ее дело – то самое, которое ей требовалось и за которое она планировала взяться.

Точнее, уже взялась.

– Извините, вы правы, – произнесла, смутившись, Рита. – Скажите, можно ли узнать, в какую клинику помещен тот или иной человек?

Профессор, в легком недоумении взглянув на нее, ответил:

– Вы имеете в виду, пациент больницы? Если у вас есть его имя и фамилия, то не вижу в этом особой проблемы… А какого рода пациент?

Рита добавила:

– Ну, пациент не обычной больницы, а, скажем, санатория…

– Санатория? – переспросил профессор, и Рита пояснила:

– Ну да, такого, знаете, специализированного. Для людей, страдающих психическими расстройствами или даже…

Она замолчала, а профессор, склонив голову и поглаживая бороду, выжидающе смотрел на нее.

– Или даже не страдающими, но от которых хотят избавиться богатые родственники. Такие санатории ведь существуют?

Профессор, усмехнувшись, ответил:

– Теперь, в эпоху частной медицины, увы, да. Неофициально, конечно, но за деньги некоторые из моих коллег продаются с потрохами.

Рита подумала, что, если бы с мамой не произошло несчастье, если бы она не оказалась в этом реабилитационном центре, то не смогла бы переговорить, по крайней мере, так откровенно, с экспертом, который, как ей внезапно стало ясно, сделался ее информатором.

Не исключено, сам об этом не подозревая.

– И какие санатории имеются? – спросила Рита, и профессор уставился на нее.

– Разные. Есть вроде приличные, но с отделением именно для таких пациентов. Есть и работающие только в этой области. А вы кого-то ищете?

Рита поняла, что без его помощи ей не обойтись.

– А не могли бы вы узнать, где именно находится одна пациентка? – спросила она.

Профессор, нахмурившись, сказал:

– А кого вы ищете?

– Человека, которому нужна помощь! – ответила Рита, ничуть не сомневаясь, что ее тезке в самом деле необходимо помочь.

– А имя у этого человека есть? – усмехнулся медик, и Рита ответила:

– Маргарита Анатольевна Булатная, двадцать или двадцать один год.

Профессор, записав данные, сказал, что перезвонит ей, когда что-то узнает.

На следующий день Рита занималась сбором информации, а также ее систематизацией. Коллеги, казалось, потеряли к ней всяческий интерес, впрочем, она к ним тоже.

Что же, ей требовались данные, а их она могла получить только из первых рук. Поэтому во второй половине она отправилась в шикарную новую элитную башню на проспекте Вернадского, где в огромной двухуровневой квартире проживала вдова писателя Анатолия Булатного.

Рита изменила внешность, оделась несколько вызывающе, нанесла на лицо побольше косметики. И представилась на пункте охраны личной ассистенткой ведущего «Народного ток-шоу», показав наспех сделанную и распечатанную на рабочем принтере визитку.

Как она и ожидала, после согласования с вдовицей ее пропустили, и Рита на лифте взмыла вверх.

В огромном холле ее встретила насупленная горничная, а по витой лестнице, шелестя траурными черными шелками, спустилась вдова писателя, такая хрупкая, такая невинная – и такая двуличная.

– Ах, вы от Димочки?

– Да, он сказал, что рейтинги вашего интервью небывалые, было бы хорошо сделать новый формат, и послал меня к вам, чтобы уточнить детали… – уверенно заявила Рита.

– И не позвонил и даже СМС не прислал? – надула губы вдовица, и Рита быстро вставила:

– Он хотел к вам сегодня вечером или завтра утром заехать. Понимаете, у него сегодня эфир с этой старой ведьмой, она его до белого каления доводит, так что даже с вами сам связаться не смог…

Она назвала имя известной еще с советских времен певицы, которая вышла замуж в шестой раз – за однокурсника ее старшего внука.

Лицо вдовицы расслабилось, она указала гостье на дверь в гостиную рукой, на которой сверкнул массивный бриллиант.

Видимо, ее покойный муж неплохо зарабатывал на своих ретродетективных опусах, возникал резонный вопрос: зачем тогда она его отравила?

– Да, да, проходите! Пить что-то хотите? Чай, кофе, сок?

И ледяным тоном обратилась к горничной:

– Принеси капучино для нашей гостьи.

Гостиная была обставлена весьма стильно, на стене висели два портрета – аскетичного пожилого мужчины с седой эспаньолкой (это был покойный детективщик Булатный) и самой вдовицы в розовом атласе и крупных жемчугах.

– Значит, рейтинги небывалые? – спросила вдовица крайне довольным тоном. – Что же, тупые людишки, обожающие книги моего покойного супруга, такое тоже любят…

Появилась горничная с подносом, и Регина Булатная начала визгливо ее отчитывать:

– Ты же знаешь, что я вечером кофе не пью, а притащила! Я пью чай! Чай – знаешь такое слово? Ну, живо приготовила! И вообще, почему не принесла кексики? Я же велела принести кексики! Ну, давай, дура!

Кексики она горничную принести точно не просила, но, видимо, Регине доставляло удовольствие третировать прислугу. Рита убедилась: эта эфемерная интеллигентная мамзель была подлинной фурией.

Горничная, ничего не возразив, исчезла, а вдовица, подав Рите чашку с капучино, вздохнула:

– Если бы вы знали, какая проблема найти хорошую прислугу! Какое счастье, что эта дорабатывает тут последние дни – я дала ей расчет.

Раздался звонок стилизованного под старинный телефона, Регина, взяв трубку, быстро произнесла:

– Да, да, сейчас переключу на кабинет…

И, чарующе улыбнувшись Рите, сказала:

– Вы пока тут располагайтесь, а мне надо обсудить очень быстро кое-что с издателем покойного супруга…

Она упорхнула, а Рита задалась вопросом, отчего вдовица не поговорила в ее присутствии (возможно, речь шла о конфиденциальных денежных вопросах) или не попросила издателя перезвонить позднее.

Поэтому, прокравшись в коридор, Рита подошла к двери кабинета, которая была прикрыта, но не закрыта, и услышала мурлыкающий голос вдовицы:

– Да, да, мой зайка, все на мази. Тут какая-то фефелка от Димочки приперлась, рейтинги обалденные. Хотят еще один эфир. А я хочу тебя, прямо сейчас! Может, мне приехать к тебе в офис, и мы займемся любовью прямо у тебя на столе, как в прошлый раз?

Ага, у Регины имелся некто, кого она именовала мой зайка! А что, если она не врала и действительно говорила сейчас с издателем покойного мужа? Тогда выходило, что Регина состоит с ним в любовной связи.

А это могло быть веской причиной укокошить собственного мужа-писателя, невзирая на то, что тем самым Регина лишала себя гонораров от новых книг супруга.

Потому что так она, вероятно, получила солидное наследство, а в противном случае Булатный мог бы развестись с ней, и ей бы мало что досталось.

– Могу ли я предложить вам кексики?

Рита, подпрыгнув от ужаса, обернулась и увидела насупленную горничную, в самом деле державшую в руке плетеную корзиночку с кексиками.

– Да, да, спасибо, – пробормотала Рита, пытаясь понять, дошел ли до горничной тот факт, что она застукала гостью за подслушиванием телефонного разговора хозяйки.

Впрочем, горничная ничего не сказала, и Рита быстро произнесла:

– Не могла бы я воспользоваться вашей ванной комнатой?

Горничная проводила ее в небольшую ванную комнату, явно для гостей, и Рита, открутив кран, распахнула настенный ящичек.

Стопка ароматных чистых полотенец для рук, больше ничего. А чего она, собственно, ожидала? Думала найти пузырек с этикеткой, на которой изображены череп и кости или надпись печатными буквами «Дельфинин» и химическая формула этого яда в придачу?

C_33H_45NO_9

Да, было бы неплохо найти такое, но если Регина сумела отравить своего супруга-писателя, то знала, как избавляться от улик.

Даром, что ли, была замужем за детективщиком.

Рита вернулась в гостиную, куда скоро вплыла Регина. Девушка поддакивала, направляя разговор в нужное русло, и Регина изложила ей примерно то же самое, что до этого сообщила в интервью.

Наконец, Рита рискнула и произнесла:

– Будет лучше, если вы во втором эфире не будете ходить вокруг да около и скажете… Прямо скажете, что смерть вашего супруга была убийством. И назовете имя убийцы! Это будет подлинная сенсация!

Увидев адские огоньки в изумрудных глазах Регины, девушка услышала ответ:

– Но ведь мой дорогой Толя умер от ужасного несчастного случая…

Рита спросила:

– Но почему тогда ваша падчерица находится в подмосковном санатории для душевнобольных?

Она знала, что шла ва-банк, но ее слова возымели действие. Осмотревшись, Регина поставила чашку на блюдечко и произнесла:

– Об этом я переговорю лично с Димочкой. Потому что я поставлю дорогую Риточку в ужасное положение, если скажу, что видела, как она подливала что-то из крошечного флакончика в любимую кружку своего отца – в столь любимый им отвар шиповника, который он пил каждый вечер для повышения тонуса перед ночной сменой у компьютера… Ах!

Она прижала руку ко рту, словно ужасаясь тому, что случайно выболтала нечто ужасно секретное. А Рита поняла: вдовица начала репетицию своего якобы случайного признания во время второго эфира.

В ходе которого она хотела обвинить свою падчерицу в убийстве.

Рите была омерзительна эта вдовица, корчащая из себя особу тонкой душевной организации, а в действительности добивающая своими интервью несчастную падчерицу.

Но ведь стоит той появиться на публике и опровергнуть слова мачехи – пусть им и не поверят, но она посеет сомнения, найдутся и те, кто выскажется в ее защиту, и тогда весь план вдовицы если и не рухнет, то не сработает полностью.

Если тезка Риты выступит с опровержением, быть может, поведает, кто на самом деле влил дельфинин из флакончика в кружку с отваром шиповника, то…

И поняла: если.

А если нет? Если несчастная девица скончается в клинике? Например, покончит жизнь самоубийством, оставив покаянное письмо. Мол, не вынесла я угрызений совести, так как до этого в припадке сумасшествия отравила родного отца.

Разве будут особо проверять? Убийца будет найдена – и она уже мертва. Что, собственно, еще-то требуется?

И все наследство отойдет молодой, веселой вдове, у которой имеется любовник, называемый ею мой зайка.

Разве плохо задумано?

Рита поняла – ее тезка в такой же ловушке, как когда-то и она сама. Только ее жизни угрожал похотливый Лев Георгиевич Барковский, а жизни дочери покойного беллетриста Анатолия Булатного – ее собственная беспринципная мачеха.

Ну, и, судя по ее воркованию с типом, которого она именовала мой зайка, похотливая тоже.

Чистосердечного признания, как убедилась Рита, из такой не вытянуть. Поэтому, быстро распрощавшись, она вышла в холл.

– Кстати, как вы сказали, вас зовут? – донесся до нее мелодичный голос Регины. – Что-то раньше я вас в команде Димочки не видела…

– А я только недавно начала там работать, – ответила Рита, выбегая из двери квартиры. – А зовут меня так же, как и вас: Регина. Правда красивое имя?

Она боялась, что Регина позвонит на пост охраны и попросит задержать подозрительную посетительницу, но та то ли не успела, то ли не стала делать этого: Рита беспрепятственно покинула элитный жилой комплекс.

Оставшись неподалеку, она принялась следить за происходящим. Было даже неплохо, что она немного вспугнула Регину. Это заставит ее начать действовать.

И в самом деле, минут через двадцать из подземного гаража выполз черный двухместный «Порше», за рулем которого находилась Регина. Рита ужасно пожалела, что у нее самой не было автомобиля, но ведь у нее и прав не было!

И она пытается вывести на чистую воду убийцу?

Регина укатила прочь, а Рита, кусая локти, осталась около жилого комплекса. А ведь могла бы проследить за ней, узнать, куда та поехала.

Наверняка к своему сообщнику, которого называла мой зайка.

Рита злилась на себя, понимая, что это глупо: изменить ситуацию в данный момент она не может, а водить автомобиль еще научится.

Только ей ведь требовался автомобиль прямо сейчас. А не через год или два!

А так – что у нее есть? Да ничего! Неподтвержденные подозрения, пустая квартира, наведаться в которую она не могла – ей бы могла подсобить та самая мужиковатая приятельница Антона, что помогла им вторгнуться в квартиру журналиста Харламова, но ведь эта особа не в Москве…

Стоп, квартира не была пустой, там осталась унылая горничная, которую Рита как раз увидела выходящей из здания. Женщина переоделась, однако выражение лица не сменила.

Девушка, выждав, пока горничная завернет на соседнюю улицу, поспешила за ней. Она еще не нагнала ее, как та вдруг обернулась и спросила:

– Вы что, решили не за ней следить, а за мной?

Рита оторопела, а горничная произнесла:

– Я ведь сразу вас раскусила. Регина тоже под конец смекнула, после вашего ухода своему Димочке позвонила и выяснила, что он никого к ней не посылал. А потом, струхнув, покатила к своему зайке!

Рита, пытаясь вспомнить, сколько у нее с собой денег, произнесла:

– Я могу пригласить вас на чашку кофе? Клянусь вам, не капучино! И точно без кексиков!

Горничную звали Лариса, и она жуть как не любила свою хозяйку. Точнее, пока еще хозяйку, потому что женщина дорабатывала у вдовы писателя последние дни.

Попивая в одном из баров (в кафе идти горничная наотрез отказалась) уже второй джин с тоником, горничная вывалила на Риту ворох информации – она приняла ее то ли за работающую под прикрытием милиционершу, то ли за частную сыщицу.

И, в общем-то, была не особо далека от истины.

– Я бы сама обратилась в органы, но ведь я боюсь!

– Кого? – заказывая третий джин с тоником для говорливой особы, а сама потягивая безалкогольный коктейль, осведомилась Рита.

– Регину и ее зайку! – отчеканила та. – Это ведь они Анатолия Федоровича отравили!

Чувствуя, что сердце у нее начинает ныть от ощущения редкостной удачи, Рита протянула:

– Ну, вы ведь свою хозяйку не любите, может, выдумываете. Нет, я-то, конечно, верю, но вам на такое признание именно так возразят, могут даже вчинить иск за клевету.

Икнув, горничная ответила:

– Ничего я не выдумываю! Я хоть и не видела, как она отраву Анатолию Федоровичу подливала, но зато у меня улика есть!

– Улика? – спросила вкрадчиво Рита, и горничная затараторила:

– Ну да, еще какая! А знаете, почему меня Регинка-то невзлюбила? Потому что Анатолий Федорович ко мне хорошо относился. Он был добрый и порядочный, руки не распускал, никогда не то что не орал, даже голос не повышал. Ну, дочурка его, Ритка, которая то тут, то там проживала, конечно, с приветом, но не опасная, из разряда блаженных. Есть такие, живут в своем мире, никому вреда не причиняют. Не то, что Регинка! Рита Регинку люто ненавидела, но, если на то пошло, как можно такую стерву не ненавидеть? А Регинка стерва, это я вам точно говорю! Ее с самого начала грызло то, что у меня два высших образования, два, вы слышите? Педагогическое и историческое, а я горничной работаю. А она кто – на медсестру училась. Я как-то на аттестат ее наткнулась – так по всем предметам трояки, даже по физкультуре. Троечницей была – троечницей и осталась. Но мужа себе знатного заграбастала. А я с Анатолием Федоровичем могла на исторические темы поговорить, она от этого бесилась и его ко мне ревновала. Давно бы меня уволила, но знала, что он не позволит. А вот как он умер, заявила, что мне пора собирать манатки и в конце месяца сматываться. Но я сама раньше уйду, даже без зарплаты! Не хочу на эту убийцу работать! Решено – сегодня мой последний день!

Старясь вернуть стремительно пьяневшую горничную к нужной теме, Рита спросила:

– А с чего вы взяли, что она убийца?

Горничная усмехнулась:

– А потому что это она сделала! У нее же бурный роман с зайкой. Ну, то есть с Зайцевым Виталием Иннокентьевичем. Это глава издательского дома «Bunny-Пресс», ну, того, который в последние годы старался переманить к себе Анатолия Федоровича. Тот ведь в «Ктулху» публикуется. А Регинка, которая спала с Зайцевым, мужа все обрабатывала. Мол, ктулхушники тебя обманывают, недоплачивают, не ценят. Анатолий Федорович даже верить ей начал. А потом… Потом раз – и его нынешнее издательство раскрыло ему глаза на шашни Регинки с Зайцевым! У, какой у них скандал был…

Она закатила глаза, а Рита поняла: вот он, мотив. Булатный, узнав об адюльтере жены с главой конкурирующего издательства, решил развестись с неверной супругой.

И был ею отравлен.

– И вот все говорят – Анатолий Федорович чего-то там сам пробовал, чтобы действие яда описать. Ну да, с мышьяком тогда было такое, лизнул. Но это же мышьяк, яд, как он сказал, относительно слабый. Там надо было сто, если не все двести, раз лизнуть, чтобы умереть. А с этими растительными токсинами все гораздо сложнее. Он сам мне лекцию о них читал. И ни за что не стал бы их на себе испытывать. Ни за что!

– Но ведь у него нашли сундучок с пузырьками, в которых содержались яды, – произнесла Рита. – В том числе и флакончик с дельфинином…

– Да никаких ядов в этих флакончиках не было! – заявила авторитетно Лариса. – Он мне сам рассказывал, давясь от смеха, что от него пиар-отдел издательства требует, чтобы он всякими эксцентричными фенечками обзавелся. Ну, и когда к нему приходили журналисты, он им сундучок, который жутко выглядел, прямо как джентльменский набор средневекового алхимика, показывал, флакончики не менее жуткие вынимал, пугал, что тут вот один яд, тут другой, тут третий, вспоминал, кого ими отравили и где они в криминальной литературе фигурировали. Только никаких ядов во флаконах не было, а только подкрашенная вода, сода, соль и сахар. Он при мне их даже однажды все открутил и наперечет пробовал. И в живых остался!

Рита, подумав, произнесла:

– Ну хорошо, пусть так, но по крайней мере в одном флакончике был яд, это установило следствие. Этот самый дельфинин. Кстати, какие цветы любит Регина, случайно не живокость?

Горничная вздохнула:

– Как яд туда попал, не знаю. Думаю, Регинка решила его так спрятать. И флакончик с ядом запихала в этот бутафорский сундучок.

Неплохо, совсем неплохо. Спрятать яд среди ядов – очень разумно. Только вот в других флаконах ядов-то не было!

– А вы не видели, как она в сундучок флакон подкладывала? – спросила Рита, и горничная отрицательно качнула головой.

А даже если бы и видела, что было бы само по себе редкостной удачей… С учетом нескрываемой антипатии горничной к хозяйке возникли бы закономерные сомнения в правдивости ее показаний.

– Еще один! – заявила горничная, и Рита сказала:

– Может, вам хватит?

А ведь еще придется платить за напитки. То, что сказала горничная, было важно, но прорыва не создавало. Все, что знала и что предполагала Рита, только подтвердилось.

Не более того.

– Могла ведь соврать, сказать, что видела, как Регинка чего-то там в сундучок совала, но не буду, потому что я человек честный и совестливый. Но то, что она отравила, это факт!

Горничная снова икнула, и Рита отчего-то вспомнила историю своего знакомства с Гошей Барковским. Почему? Ведь это все в прошлом!

– И на основании чего вы делаете такой вывод? – спросила Рита. – Вы этого не видели. Отравить хозяина могли вы сами, к примеру, так как ненавидели хозяйку. Мог это сделать и любовник Регины, даже без ее ведома, так как решил жениться на богатой вдове, хотя, признаю, этому Зайцеву писатель нужен был живой, а не мертвый. Могла, в конце концов, отравить папу дочка, хотя бы случайно, желая убить заносчивую мачеху, которую она ужасно не любила, а напиток попал к отцу…

Она знала, что говорит ерунду, но только так могла спровоцировать горничную Ларису на еще большую откровенность. Потому что та явно что-то знала, но не спешила делиться этой информацией.

Лариса же, получив четвертый джин с тоником, заявила:

– Да, как она флакончик в сундучок совала, я не видела, это так. Но даже если бы и видела, она всегда могла выкрутиться, заявив, что решила что-то там посмотреть или хотя бы пыль стереть. Я другое видела!

Отхлебнув, она наконец изрекла:

– Утром, когда в кабинете было найдено тело Анатолия Федоровича, частенько работавшего ночь напролет, я собственными глазами наблюдала за тем, как еще до приезда «Скорой» и милиции Регинка крадучись вышла из квартиры, что показалось мне крайне подозрительным, отчего я последовала за ней. Она спустилась вниз, к мусорным бакам в подвале, чего никогда не делала. Не ее это королевская обязанность мусор выносить. И засунула в мусорный бак какой-то сверток!

Рита, чувствуя, что говорит чужим голосом, произнесла:

– Но что было в свертке, вы, конечно же, не знаете?

Горничная Лариса, фыркнув, заявила:

– А вот и знаю! Потому что потом, когда милиция наконец убралась, я снова спустилась в подвал. Было-то воскресенье, мусор не вывозили. И я достала этот сверточек!

– И что в нем?

Рита не знала, расцеловать горничную или сразу броситься ей на шею.

– А там такая фляжечка, наполовину заполненная чем-то травянисто-пахучим. Чем именно, сказать не могу, но, подозреваю, настойкой живокости, содержащей убойное количество этого самого дельфинина!

Рита быстро спросила:

– Но вы, конечно, эту фляжку не сохранили?

Лариса усмехнулась:

– Конечно, сохранила! Я до нее в резиновых перчатках дотрагивалась, так что свои отпечатки не оставила и чужие не стерла. Она у меня дома! Хотите взглянуть?

Рита была уверена, что ей придется выкупать фляжку, которую Лариса, обитавшая в Марьино, продемонстрировала ей. Фляжка как фляжка, металлическая, с плотно пригнанной пробкой.

И наполовину заполненная непонятной жидкостью со странноватым растительным ароматом.

Однако горничная отдала ей фляжку, даже не заикнувшись о деньгах.

– Мне жаль Ритку. Регинка ведь все к тому ведет, чтобы вину на девчонку свалить. А у той после похорон якобы был нервный срыв, а на самом деле Регинка вместе с Зайцевым ее заперли в элитную психушку. А там или на самом деле с ума сведут, или угробят. И все, концы в воду!

Вздохнув, она добавила:

– Она ведь так отца любила! От Регинки предостерегала, но тот до последнего слышать ничего не хотел. А когда она узнала, что правда о Зайцеве с Регинкой вышла, примчалась, чтобы снова поговорить. Но Анатолий Федорович непреклонен был, мол, не надо советовать, сам решу, как быть. И сказал, что все равно ее любит! Так что Риточке пришлось несолоно хлебавши тогда уйти, мне так ее жаль было! Вроде бы он такой проницательный человек был, писатель известный, а жену-отравительницу у себя под носом проморгал. А что Регинки касается… Любит-то любит, а на следующий день его бездыханным в кабинете, прямо на столе с ноутбуком, и нашли! А рядом с ним – его любимая кружка с остатками отвара шиповника, только там не шиповник был, как экспертиза установила, а этот самый дельфинин…

Опустившись на диван, горничная произнесла:

– Так что берите улику, я в суде все подтвержу. И если всплывет, что я деньги за это требовала, еще в корысти меня упрекнут, и это Регинке выкрутиться позволит. Поэтому – так забирайте!

Не чуя под собой ног, Рита выбежала из многоэтажки, в которой обитала говорливая и глазастая горничная, с пакетом, в который была завернута заветная фляжка. На следующий день на работе она выждала момент, осталась с бородатым Олегом наедине и тихо спросила:

– Ты можешь мне помочь отправить на экспертизу одну вещь?

Тот, встрепенувшись, спросил:

– Ты что, свое расследование ведешь? Ну ты даешь! Неужели об этом отравленном писателе? Это же так банально и бесперспективно!

Не желая посвящать Олега в подробности, Рита продолжила:

– Экспертиза нужна токсикологическая, чтобы узнать, что внутри одной емкости. Ну, и на предмет наличия отпечатков пальцев. Устроишь?

Олег, пристально посмотрев на нее, ответил:

– Устрою. Нравишься ты мне. Не знаю, чего бабы тебя так ненавидят. Только услуга за услугу – я тебе помогу, а ты мне расскажешь, в чем дело. Клянусь, что никому ничего не скажу!

Рита в нескольких предложениях обрисовала ситуацию, и Олег присвистнул, выпучив глаза:

– Ну ты и даешь, мать! Взялась за дело, за которое никто браться не хотел, и такого нарыла! Ты прямо гений чистой красоты и криминального сыска! Не зря тебя Тигран с собой привез, ой не зря.

Чувствуя, что начинает краснеть, и ощущая расположение к молодому и, в общем-то, симпатичному бородачу, к тому же употребляющему то же обращение мать, что и Антон Громыко, Рита строго сказала:

– Как быстро сумеешь сделать? Мне сегодня на ковер к шефу…

– Два-три дня, – сказал тот, забирая сверток с фляжкой. -А шеф срочно куда-то за границу улетел, что-то крайне важное и супертайное. Прилетит не раньше, чем через неделю или даже две…

Рита с облегчением вздохнула и, радуясь тому, что из-за внезапной командировки Еросяна получила время не только для проведения, но и для завершения своего расследования, подумала, что черная полоса в жизни закончилась бесповоротно.

Начиналась белая.

Через день объявился профессор из реабилитационного центра, в котором лежала мама.

– Вы просили узнать, в каком медицинском заведении пребывает пациентка Маргарита Анатольевна Булатная. Она с начала сентября находится в частной клинике «Сон в руку», у которой имеются офис в столице и большой загородный санаторий. Человек, который там всем заправляет, хоть и доктор наук, профессор и академик каких-то там сомнительных академий, очень любит деньги. Помните, я говорил вам про типы клиник – получше и похуже? Так вот, «Сон в руку» из разряда самых плохих!

Рита принялась обдумывать план того, как она может проникнуть на территорию этой самой клиники, располагавшейся в Подмосковье. Она даже съездила туда на электричке, обошла высоченный забор с видеокамерами, постояла, чтобы не примелькаться, поодаль, наблюдая за тем, как тяжелые ворота открываются, то впуская, то выпуская автомобили, исключительно иномарки.

Жаль, что у них нет бригады уборщиц, она бы могла сполна проявить свои навыки, приобретенные во время ее первого расследования в телецентре родного города.

Уборщицы наверняка были, но Рита понятия не имела, как попасть в их ряды. И все же она кое-что узнала, заметив, как под вечер из ворот санатория выехал небольшой, отечественной сборки, автобус, внутри которого были облаченные в белые халаты женщины.

По всей видимости, медсестры, которых увозили из клиники домой. А когда привозят новую смену?

Как оказалось, около шести утра – Рита, заночевав в единственном отеле близлежащего городка, в начале пятого, еще до рассвета, была у ворот и увидела автобус, который сначала привез одну смену, а потому увез другую.

Это заставляло подумать о многом.

И Рита думала.

Олег обменивался с Ритой заговорщицкими взглядами, но сдержал слово, никому не проболтался и во время обеденного перерыва, когда в офисе никого, кроме них двоих, не осталось, положил перед ней тонкую папку.

– Вот, результаты обеих экспертиз.

Заметив его широкую улыбку, Рита поняла, что результат ему уже известен. И что он заставляет надеяться на лучшее.

Девушка пробежала глазами первую страницу и, не выдержав, в досаде воскликнула:

– Не может быть, никаких отпечатков на фляжке нет!

Олег усмехнулся:

– Ну, на месте жены-отравительницы я, выкидывая тару, где хранился смертоносный яд, тоже сначала тщательно ее вытер бы. Конечно, лучше было бы уничтожить ее заранее или, скажем, той ночью, убедившись, что дорогой супруг скоропостижно скончался, но…

Рита прервала его радостным воплем:

– Во фляжке содержится водный отвар с высоким содержанием алкалоида дельфинин!

– Что и требовалось доказать! – заявил Олег. – Или ты думала, что там будет коньяк?

Подняв на молодого человека глаза, Рита вдруг поняла, что он ей нравится. И запретила себе думать о подобных вещах.

И вообще, она ведет расследование. К тому же угораздило ее когда-то влюбиться в красавца Гошу Барковского, и что из этого получилось?

Странно, но когда она подумала о Гоше, перед глазами возник не его образ и даже не образ его покойного отца-преступника Льва Георгиевича.

А ее босса Тиграна Еросяна.

Значит, это сигнал подсознания о том, что Еросяна стоит опасаться. Только вот почему она так часто о нем думает?

– А вот еще кое-что! – произнес Олег и выложил на стол папку потолще. – Компромат на издателя Виталия Иннокентьевича Зайцева и его «Bunny-пресс». Финансовые махинации, контрафактные тиражи, наконец, обвинения в том, что команды литературных негров по заказу «зайки» ваяют не только книги за несуществующих писателей, что само по себе ненаказуемо, но и за вполне реальных, только умерших или вполне себе живых, но рассорившихся с Зайцевым и прекративших с ним работу: причем с реализации фейковых шедевров тех и других налоги если вообще и платились, то явно не те, которые надлежало. В общем, типок еще тот. С явной склонностью к нарушению закона.

– И Регина ему под стать, – добавила Рита, листая досье. – Можно, я его почитаю?

Олег расплылся в широкой улыбке:

– Это копия для тебя, мать! Думаю, мы на верном пути…

И тут же поправился:

– Извини, ты на верном пути. Оговорился. Прости…

Рита, слыша в коридоре голоса возвращающихся с обеда коллег, сказала:

– Нет, ты прав, это теперь не только мое, но и твое расследование. К Еросяну, когда соберем полный пакет, пойдем вместе.

Олег, хитро покосившись на коридор, откуда слышался заливистый смех Марины, заметил:

– И кто-то умрет от зависти.

– Что же, – сказала Рита, потряхивая возвращенной молодым человеком флягой с ядом, – думаю, мы сможем предложить ей средство, которым она враз поправит свое пошатнувшееся здоровье!

Всю ночь Рита внимательно изучала собранное Олегом и переданное ей досье на издателя Зайцева. Там было очень много интересного, в особенности для прокуратуры, однако ее занимала в первую очередь связь имевшихся фактов со смертью, вернее, убийством писателя Булатного.

Рита задавалась вопросом: откуда взялся яд? Ясное дело, что его не в аптеке купили. Потому что дельфинин, судя по фляге, был экстрадирован кустарным способом.

Однако способом весьма эффективным, потому как этой отравой был отправлен в мир иной любимый писатель ее отца. Как, впрочем, и нескольких миллионов других читателей.

И существовало по большому счету две возможности: или «сладкая парочка» Зайцев и Региночка заказала кому-то изготовить этот яд…

Но кому? Продажному фармацевту? Пожилому свихнувшемуся учителю-химику? Помешанной на садоводстве мамаше Зайцева, которая, однако, умерла пару лет назад?

Рита отыскала описание процесса получения алкалоидов, подобных дельфинину, из ядовитых растений. Не очень-то сложно, но все равно достаточно трудоемко, да и разбираться в химии надо неплохо.

А Региночка была медсестрой.

Нет, давать кому-то заказ на редкий яд было бы верхом безумия. Почему же тогда Булатного не отравили каким-то менее экзотическим токсином?

Видимо, потому, что Региночка была в курсе, что в бутафорском сундучке мужа нет ни капли яда, а только устрашающего вида флакончики с жуткими надписями.

Значит, требовался яд настоящий. И, вероятно, такой же, который детективщик использовал в своем новом романе, чтобы попытаться создать иллюзию несчастного случая.

Прекрасно зная, что в итоге вина будет возложена на нелюбимую и путающуюся под ногами падчерицу.

Но в любом случае это не отменяло вопроса о происхождении яда. Да, его мог кто-то для них сделать, но это было рискованно.

Очень рискованно.

Вторая же возможность заключалась в том, что «сладкая парочка» сама изготовила этот яд. И это была наиболее вероятная версия.

Рита уже была в курсе: для изготовления того количества дельфинина, которое вмещала фляга (она не знала, сколько там было изначально, но в качестве гипотезы взяла, что фляга была полной), потребовалась бы небольшая плантация живокости.

В то, что «сладкая парочка» купила растения, а потом перегнала бы их на яд, Рита не верила. Понадобилось бы много сырья, и они бы привлекли внимание, заказывая необычное растение.

Растение, как известно каждому флористу, ядовитое.

Проще всего было тайно вырастить живокость, а потом переработать ее в токсичный отвар. Тем более, что наиболее высокая концентрация яда в живокости была в конце лета – начале осени, а детективщик Анатолий Булатный скончался в ночь на четвертое сентября.

Но где же тогда находилась плантация живокости?

Плантацию марихуаны тот же Зайцев мог бы устроить под лампами в своей столичной квартире, кусты-то небольшие.

А у живокости побеги достигают в высоту полутора метров. Это значит, что требовалось некое подобие дачи. Причем дачи не съемной, а собственной, на которой можно было засеять целое поле теми растениями, которые требовались для производства яда.

И при этом не привлекать внимания – живокость ведь радует глаз и смотрится очень эффектно.

Значит, требовалась дача.

И такая дача, как установила Рита, внимательно изучая документы, собранные для нее Олегом, в числе которых была и выписка об имуществе издателя Зайцева, у него имелась.

После смерти родителей он унаследовал дачный участок с большим домом под Зеленоградом.

Само по себе это не было подозрительно, даже делало вороватому издателю Зайцеву честь. Тот не продал дачу родителей, хотя от всего остального их имущества, включая две квартиры и автомобиль, избавился сразу после вступления в наследство. А дачу оставил, потому что она была ему дорога.

Например, как воспоминание.

Или как место для выращивания ядовитых растений.

Однако наличие подмосковной дачи, причем не какой-то крутой, в престижном районе, с замком в олигархическом стиле, а старой, с небольшим домом и сохранившимся до сих пор деревянным туалетом, не вязалось ни с образом жизни Зайцева, обычно проводившего свой отпуск на дальних островах, ни с его имиджем издателя-разбойника, обитавшего в гигантской ультрасовременной квартире и гонявшего по столице на ручной сборки автомобиле из Италии.

Однако всему этому могло иметься логическое, пусть не для сторонних наблюдателей, а для самого Зайцева объяснение. Именно на этой даче он провел лучшие годы своей жизни и ел от пуза смородину. Именно там, гуляя среди кустов крыжовника, он понял, что хочет стать издателем и печатать книги своих авторов неучтенными тиражами. Именно там он совершил первую свою выгодную сделку, надув собственную бабулю на три рубля.

Все это имело право на существование. И никак не могло служить уликой, доказывающей причастность Зайцева к убийству писателя Булатного.

Однако Рита поняла, что напала на верный след, когда, присмотревшись, увидела, какое название носит улица, где располагался дачный участок, унаследованный Зайцевым от родителей.

Уликой это быть тоже не могло, однако она сразу поняла, что это легкая усмешка судьбы.

Улица называлась Лютиковая, а именно к семейству лютиковых и принадлежала по биологической классификации живокость.

И Рита решила туда наведаться.

Она прихватила с собой фотоаппарат, диктофон, а также баллончик с перцовым спреем и кастет. Мало ли что. Олегу о своей поездке она не сказала – не потому, что по-прежнему считала это исключительно своим расследованием, а потому что не хотела в случае неудачи выглядеть в его глазах смешной.

Она что, влюбилась в этого бородача с широкой улыбкой?

На сей раз эту мысль она отгонять не стала и всю дорогу думала о том, что…

Что Олег ей нравится. Но о большем говорить пока что рано. Очень рано.

Безответственно рано.

Рита долго блуждала по дачному массиву, понимая, что свернула куда-то не туда. Спрашивать у местных жителей, как ей попасть на улицу Лютиковую, не хотелось. Наконец, понимая, что ничего иного не остается, Рита подошла к первому попавшемуся дому, калитка которого была открыта, и вдруг ее взгляд упал на ржавую табличку, висевшую на соседней улице.

Лютиковая.

Отсчитывая нужный дом, Рита опасалась, что окажется перед неприступным забором с видеокамерами. И что ей тогда делать?

Забор был, но далеко не неприступный, а несколько даже покосившийся, видеокамер же вообще никаких не имелось.

На даче никого не было, на улице тоже, и девушка, продев руку через калитку, открыла ее со стороны улицы, приподняв щеколду.

Все очень просто.

Она отчего-то думала, что ей придется долго искать. Что кусты живокости будут расти в тайном парнике, замаскированные ветками, затянутые целлофаном.

Ничего подобного: едва вступив в заброшенный и заросший сад, она увидела целое море высоких стеблей живокости с синими, фиолетовыми и местами белыми цветами.

По причине все еще жаркой погоды цветы пока не опали, и Рита, бредя по тропинке, по обеим сторонам которой возвышались кусты живокости, чувствовала себя так, словно очутилась в райском саду, настолько все было красивое и нереальное.

Точнее, в саду, где всем заправляли демоны.

Около границы с другим участком, в самом глухом углу, Рита увидела широкую полосу свежевскопанной земли на том месте, где, похоже, раньше тоже росла живокость.

Только кто-то аккуратно выкопал не меньше тридцати кустов.

Вот и доказательство.

Рита осмотрелась и приблизилась к дому, стараясь заглянуть в окна. Обстановка, кажется, весьма спартанская, но никаких колб и змеевиков, необходимых для дистилляции ядовитых веществ, не видно.

Наверняка они или на чердаке, или в подвале. И тут Рита поняла, что чердак у дома крошечный, а подвала, кажется, вообще нет.

Но тогда где?

Не в пристройке, где хранился, как она разглядела сквозь зазоры между досками, ржавый и покрывшийся паутиной садовый инструментарий. И уж точно не в туалетном домике и не в крошечной душевой.

Но где?

Взор Риты упал на скрытый за старыми кривыми деревьями соседний участок, выглядевший еще более заброшенным, чем даже дача Зайцева. А что, если лаборатория находилась там, на смежном участке, скажем, без огласки взятом в аренду?

Рита отметила, что калитка, соединявшая оба участка, выглядит как новенькая, и петли ее смазаны машинным маслом. Она прошла сквозь участок, на котором лишь кое-где виднелись отдельные стебли живокости, а в основном все было затянуто желтой амброзией, и убедилась, что никакого домика на участке нет, а только некое подобие сарайчика.

На котором висел огромный, блестящий кодовый замок.

Его Рита сбила, что стоило ей больших усилий (она даже пожалела, что не взяла с собой Олега, потому что ее экспедиция увенчалась грандиозным успехом), притащив из пристройки с дачного участка Зайцева ржавую мотыгу.

Замок, жалобно звякнув, упал на цементный фундамент, и Рита зашла в темную, без единого окна, комнатку.

И увидела несколько столов, на которых возвышались стеклянные и металлические колбы, соединенные трубками, перегонный куб с горелкой и пузатый змеевик, который можно было использовать для производства самогона.

Ну, или дельфинина.

В углу пристройки Рита обнаружила охапку увядших стеблей живокости, а также пластиковый пакет, забитый переработанными растениями.

На столе она обнаружила колбу с остатками темной жидкости. Качнув, поставила ее обратно.

Явно не кола.

Сделав множество фотографий, Рита вышла из пристройки и глубоко вздохнула. Ну что ж, вот оно, ее расследование, подошедшее к завершению, ну, или почти подошедшее.

Хотя вернее не ее, а их – их с Олегом.

Вспомнив, что, поддавшись исследовательскому азарту, она не сделала ни единой фотографии на участке Зайцева, Рита вернулась туда и принялась щелкать полосу, на которой росла живокость, послужившая источником яда при перегонке, и заросший ею сад.

И чуть не уронила фотоаппарат, услышав голоса. Еле успела нырнуть вниз, спрятавшись за высоченными растениями.

– Мой зайка, наконец-то все позади! Эта несносная девчонка скоро сдохнет, и мы сможем зажить в свое удовольствие!

Это был голос Регины, фигуру которой, облаченную в облегающее белое платье, Рита разглядела сквозь стебли живокости в каких-то двух метрах от того места, где она спряталась.

Прижав к себе фотоаппарат, Рита дрожащей рукой извлекла из рюкзачка диктофон и включила его, положив как можно ближе к источнику звука.

А источников было два, потому что Регина была не одна, а в компании своего зайки, издателя Зайцева.

Видимо, они прикатили на дачу в тот момент, когда Рита была на соседнем участке и, разинув рот, совершала удивительные открытия.

На участке, где «сладкая парочка» дистиллировала и производила дельфинин.

Увидела Рита и белобрысого молодого мужчину, симпатичного, но с хищной надменной улыбкой – это и был издатель Зайцев, владелец «Bunny-Пресс».

Сжавшись в комок, девушка слушала разговор сообщников, моля бога о том, чтобы те не обнаружили ее в зарослях живокости.

Иначе – в этом она и не сомневалась – они ее элементарно убьют, а тело закопают в компостной яме.

Ну, или в выгребной.

– Да поскорее бы уже! – заявил Зайцев, прижимая к себе вдовицу. Последовали объятия и поцелуи, от которых Рите сделалось тошно. – И что ты думаешь о новом романе своего покойного муженька, пусть земля будет ему пухом?

Рита насторожилась – о каком таком романе он говорит? О новом, недописанном?

– Качество так себе, сразу видно, что не Толик писал, однако пипл и это схавает, – ответила Регина. – Хотя для начала надо, чтобы качество было повыше. Может, другую команду задействуешь, зайка?

– Можно и другую, – согласился издатель. – Но в любом случае надо начинать трубить о том, что ты обнаружила на ноутбуке своего благоверного, пусть земля ему будет пухом, неопубликованные шедевры.

– Димочка поможет. Кстати, сколько, как думаешь, мы можем «обнаружить»? – хихикнула вдовица. – Десятка три-четыре?

– Не меньше! – ответил издатель. – И надо заняться этой особой, которая под видом ассистентки Димочки к тебе наведывалась. Думаю, она из ментовки…

У Риты бешено забилось сердце, а Регинка, увлекая любовника к дачному домику, ответила:

– Не похожа на тетку из ментовки. Слишком молодая. Может, какая-то подружка нашей Риточки. Хотя у моей чокнутой падчерицы подружек отродясь не было. Как пришла, так и ушла, все равно ничего она от меня не добилась. Ну ладно, мой зайка, пойдем в кроватку, а то уже невмоготу! Классно все же, что у нас этот твой домик имеется, никто и не знает, что мы тут встречаемся, ведь мне как вдове надо соблюдать приличия!

– Пойдем, я ведь тоже весь изнываю…

Они удалились, а Рита, выждав для верности не меньше десяти минут, подхватила диктофон и фотоаппарат и, сгорбившись в три погибели, метнулась к калитке. Выскочила на улицу и мимо двух припаркованных автомобилей – черного «Порше» вдовицы и красного «Феррари» издателя – сломя голову бросилась прочь с улицы Лютиковой.

Стоя в тамбуре забитой людьми электрички, Рита прислонилась к стене и смогла привести мысли в порядок.

Итак, доказательств виновности вдовицы и издателя у нее предостаточно. Есть и мотив: они что-то говорили о новых романах покойного Анатолия Булатного и о командах, которым поручено их написать. Речь шла однозначно о литературных неграх, которые должны были наваять для «сладкой парочки» пользовавшиеся большим спросом у читателя произведения в духе умершего беллетриста, чтобы издатель, выдав эти поделки за неопубликованные шедевры, мог с помпой опубликовать их и основательно срубить «капусты».

Вот почему они не побоялись отправить на тот свет писателя, ведь прекрасно знали, что смогут все равно выпускать в свет его произведения – не совсем его, но, как сказала вдовица, пипл все равно схавает.

Но даже не это занимало Риту, а фраза о том, что ее тезка, дочка Булатного, скоро сдохнет. Значит, та находится в опасности, и ее надо выручать!

Только вот как?

Рита осторожно подошла к автобусной остановке. Было около пяти утра, темно и неуютно, ночью резко похолодало – заканчивался сентябрь, последние жаркие денечки лета безвозвратно канули в прошлое.

Она вернулась в городок, вблизи которого располагался санаторий клиники «Сон в руку», тот самый, где, явно не по своей воле, содержалась ее тезка Рита, дочка покойного писателя Анатолия Булатного.

Та самая, которая, по словам вдовицы Регины, должна была скоро умереть.

Рита вернулась сюда, чтобы помочь тезке, и надеялась, что ее план сработает. Олег, узнав о том, что она затевает, попытался отговорить ее от этой, как он заявил, авантюры, но Рита была непреклонна.

Ей было очень жаль свою тезку, и она хотела протянуть ей руку помощи. Потому что никого, кроме нее, у дочери покойного писателя, любимого автора ее собственного отца, не было.

Рита заметила десяток, если не больше, женщин, пару-тройку в белых шапочках и халатах, поверх которых были накинуты пальто и шубки. Поздоровавшись, Рита осталась стоять в сторонке, напряженно думая о том, как ей вести себя, если кто-то обратится к ней с вопросом.

Отсюда, как она установила, утренний автобус клиники забирал медсестер на утреннюю смену и отвозил их в санаторий. Рита знала, что санаторий весьма большой, в нем несколько отделений, друг с другом не связанных, в том числе и отделения для особых клиентов.

Это означало, что медсестры не могут знать всех тех, кто работает в других отделениях, тем более, как на любом крупном предприятии, в клинике имела место текучка кадров. Наверняка люди уходили и приходили.

И она вполне могла быть одной из новеньких.

Рита, облаченная, как и все другие женщины, в белую шапочку и медицинский халат, поверх которого была надета теплая кофта, разработала целую легенду, выучив назубок имена заведующих отделениями на тот случай, если кто-то из сотрудниц решит задать ей вопрос.

Однако зевающие женщины, ответив на ее приветствие, не ринулись к ней, чтобы подвергнуть ее допросу, а только чуть потеснились, принимая «новенькую» в свой кружок.

Скоро подошел автобус, и Рита поднялась в него одной из последних. Она опустилась на сиденье рядом с пожилой особой, и та, приветливо посмотрев на нее, спросила:

– Вы ведь из физиотерапевтического? Мы вчера с вами в столовой встречались…

Встречаться в столовой, тем более вчера, Рита с этой дамой никак не могла, однако, понимая, что та ее с кем-то путает, охотно поддержала соседку в заблуждении.

Большая часть медсестер клевала носом, пока автобус ехал в санаторий, а говорливая соседка Риты рассказывала ей о своих внуках и надумавшей бросать ее сына негодной невестке. Рите нужно было только охать, ахать и вставлять междометия, демонстрируя свою безоговорочную поддержку позиции пожилой медсестры.

Автобус остановился перед массивными воротами, и Рита втянула голову. А что, если сейчас будет проверка?

Проверки не последовало, и когда ворота раскрылись, автобус въехал на территорию санатория «Сон в руку». Уже начинало светать, и Рита разглядела ухоженные деревья, большой парк и даже пруд с перекинутым через него мостиком.

Но все равно это была тюрьма, пусть даже и высококлассная, более похожая на шикарный отель. Тюрьма, в которой содержалась ее тезка, ради которой Рита и прибыла.

Выйдя из автобуса у черного входа, женщины одна за другой прошли в холл. Рита с ужасом увидела, как каждая прикладывает к небольшому аппарату на стене электронную карточку.

А ведь у нее такой не было!

Заметив смятение Риты, ее новая подруга, пожилая говорливая медсестра, участливо спросила:

– Вы что, свою забыли? Ну, со мной такое тоже время от времени происходит, когда сумку другую беру! Ничего, я вас по своей пропущу! Только вы не забудьте в следующий раз взять!

И действительно пропустила Риту по своей карточке. Оказавшись в длинном коридоре, Рита уставилась на перечень с указанием отделений. И где же ее тезка могла находиться?

Но даже если она узнает, где лежит тезка, то как она к ней проникнет? Ведь санаторий оборудован по последнему слову техники, и двери здесь открываются при помощи электронных карточек, которые висят у медсестер на шнурках на шее.

Но у нее-то такой карточки не было!

– Сначала на планерку, девочки! – услышала она чей-то голос, и медсестры одна за другой потянулись куда-то вбок.

Рита, делая вид, что следует за ними, намеревалась исчезнуть, так как ни в какой планерке ей, конечно же, участвовать было нельзя: тогда бы точно выяснилось, что она в санатории не работает.

Поэтому она замедлила шаг, отрываясь от группы медсестер, повернулась, пошла в противоположную сторону – и налетела на свою вездесущую пожилую знакомую.

– Планерка для всех обязательна! – сказала та дружелюбно, но бескомпромиссно, а Рита выпалила:

– Да-да, конечно, только вот что-то живот прихватило…

Ее знакомая, качнув головой, сказала:

– Ах, как плохо! Вы завтракали? Служебные туалеты вон в той стороне. Ах, и у вас же карточки нет, а туда только по карточке можно попасть. У нас ведь как в американской тюрьме. Возьмите мою, только принесите потом на планерку, я вам местечко займу…

Получив карточку своей новой знакомой, Рита заверила ее, что вскоре подойдет, дождалась, пока женщина скроется за углом, и быстрым шагом удалилась в противоположном направлении.

Вопрос с карточкой, решившийся с такой легкостью, больше Риту не занимал, однако она знала, что у нее минут пятнадцать, двадцать, ну, максимум полчаса, прежде чем ее новая знакомая, не дождавшись ее на планерке и желая вернуть свою карточку, забьет тревогу.

Значит, надо было действовать быстро, решительно и дерзко.

Рита снова подошла к перечню отделений и заметила, что они разделены по группам, каждой из которых соответствует свой цвет.

Она обратила внимание на последнюю группу, выделенную оранжевым. Это было «ВИП-отделение».

Кажется, о чем-то подобном говорил и профессор из реабилитационного центра, в котором лежала мама. Если ее тезку куда и засунули, то наверняка туда!

Рита быстро зашагала в указанном направлении, вскоре наткнувшись на первую запертую дверь.

Она провела через висевший на стене прибор карточкой, и дверь, тихо щелкнув, открылась. При этом на дисплее, который расцвел зеленым, возникло имя – конечно, не ее собственное, а пожилой медсестры.

Рита зашагала еще быстрее.

Коридоры были пустынны – пациенты еще спали, а медперсонал находился на планерке. Девушка, поняв, что ей надо спуститься куда-то вниз, воспользовалась не лифтом, а лестницей и оказалась наконец перед очередной дверью, над которой виднелась вывеска «ВИП-отделение».

Она провела карточкой через прибор, однако на зажегшемся красным дисплее высветилось: «Доступ отсутствует».

Риту словно током ударило – выходит, в это отделение можно попасть, обладая только особыми карточками? Но где же ей взять подобную?

Дрожащими руками Рита вновь приложила карточку к прибору, судорожно размышляя, что сейчас лучше сделать – попытаться стащить у кого-то нужную карточку или позорно бежать из санатория, как вдруг дисплей вспыхнул зеленым светом.

И дверь открылась.

Только потом Рита поняла, что в первый раз приложила карточку к прибору не той стороной. Радуясь тому, что все вышло так удачно, она прошла в залитый ярким светом коридор.

Из одной палаты как раз выходил молодой надменный тип, ужасно похожий на того самого врача, в клинику которого ее когда-то положил Барковский-старший.

– Пациентка капризничает, займитесь! – велел он Рите, даже не посмотрев на нее, и зашагал куда-то прочь.

Заглянув в большую просторную палату, Рита увидела мечущуюся по кровати женщину, лицо которой ей показалось смутно знакомым. То ли известная певица, то ли актриса.

Она была привязана к кровати особыми эластичными жгутами.

– Дайте рому, черти! – прорычала женщина низким мужским басом и принялась материться. Рита быстро закрыла дверь.

Взглянув на табличку на двери, она увидела только имя: «Тамара». Фамилии не было, но в голове у Риты щелкнуло: ну конечно, это же та самая, которая в «Трех мушкетерах» снималась. Или в «Графе Монте-Кристо»?

Шагая по коридору, он видела таблички с именами – фамилий нигде не было. А что, если пациентам давали псевдонимы или записывали их под фальшивыми именами?

Тут она увидела дверь с табличкой «Маргарита».

Вздохнув, Рита приложила к сканеру карточку и, получив доступ, толкнула дверь.

Как и предыдущая палата, эта была просторной, с большим окном, забранным мелкой сеткой. Девушка присмотрелась к особе, которая лежала на кровати. Так и есть, молодая тощая девица с длинными светлыми волосами – дочка писателя Булатного!

Рука девицы была прикреплена к капельнице. Рита подошла к пациентке и тронула ее за плечо.

– Рита, ты меня слышишь?

Глаза девушки раскрылись, она слабо произнесла:

– Я сплю… Я так спать хочу…

Еще бы, ее ведь пичкали здесь медикаментами, похоже, сильнодействующими. Рита, вынув из вены девушки катетер, произнесла:

– Я пришла, чтобы забрать тебя отсюда. Потому что я в курсе, что тебя сюда Регина запихнула. Регина с Зайцевым. Я тебя спасу!

Внезапно взгляд ее тезки переменился, сделавшись осмысленным и заинтересованным.

– Вы пришли, чтобы спасти меня? – произнесла она тихо и вдруг заплакала. – А я уже думала, что они меня тут сгноят. А вы кто?

– Долго рассказывать. Дочка человека, который обожал романы вашего отца. Вы можете держаться на ногах?

Продолжая плакать, тезка сказала:

– Я тут не все таблетки принимала, которые они мне давали, но они стали в меня через капельницу лекарства вводить. У меня в голове все шумит и путается.

Поддерживая девушку, Рита вздохнула: так они далеко не уйдут.

Ее взгляд упал на кресло-каталку в углу. Рита помогла тезке перебраться в него и произнесла:

– Вот, накройтесь одеялом, лучше по самые глаза. Нам придется импровизировать.

Тезка, уже немного придя в себя, с надеждой произнесла:

– Вы пришли, чтобы спасти меня? Это ведь все Регинка со своим любовником… Это все они!

Рита, открывая дверь и выглядывая в по-прежнему пустынный коридор, произнесла:

– Они вашего отца убили, а теперь и вас хотят. Но я этого не допущу!

Тезка, розовея, прошептала:

– Вы мой добрый ангел! Нет, не туда, тут еще лифт с выходом прямо в парк имеется…

На лифте Рита спустила кресло-каталку вниз и посмотрела на часы на стене. С момента начала планерки прошло почти полчаса. Пожилая медсестра наверняка подняла тревогу или поднимет ее в ближайшие минуты…

– А как мы отсюда выберемся? – спросила тезка, и Рита, напряженно думая об этом, вдруг уставилась на красный застекленный ящичек, висевший под часами.

Пожарная сигнализация.

Выло по всей клинике, да так истошно и пугающе, что это привело к всеобщей панике. Рита, вытолкнув коляску с тезкой в сад, наблюдала за тем, как мечется медперсонал, выводя в сад пациентов.

Сработало!

Конечно, рано или поздно они поймут, что пожарная тревога была ложной, но ведь для этого потребуется какое-то время. Да и пока все заняты пожаром, никто не будет искать ложную медсестру.

Рита быстро толкала кресло по тропинкам парка к воротам. Те вдруг распахнулись, пропуская одну за другой две пожарные машины.

И ворота за ними не закрылись.

Рита шепнула тезке:

– Закройте глаза и держитесь! Прокачу с ветерком!

И налегла всем телом так, что кресло с ускорением покатилось к выходу, опираясь только на задние колеса.

А что, если ворота закроют прямо у нее перед носом?

Не закрыли.

Оказавшись на свободе, Рита обернулась, и в этот момент к ней подкатил старенький автомобиль, за рулем которого был Олег.

На этот раз Рита взяла его с собой, зная, что он ей понадобится. И он понадобился.

– Доброе утро! – заявил он. – Я тут уже от страха десять раз умер. В особенности, когда на всю округу завыло. Ну, быстрее залезайте, и дуем в Москву!

Олег помог дочери детективщика перебраться на заднее сиденье, а затем шепнул Рите:

– Ну ты, мать, даешь! Вот это круто! Расследование премиум-класса!

В Москве они доставили дочку писателя на квартиру какого-то знакомого Олега, бывшего в отъезде. Тезка, которая всю дорогу до столицы проспала, первым делом заявила, что мечтает принять ванну.

Пока она была в ванной комнате, Рита с Олегом обсудили на кухне сложившуюся ситуацию. Рита представила Олегу все материалы, которые ей удалось собрать, и тот, качая головой и поглаживая бороду, то и дело твердил:

– Мать, ты такая крутая! Вот это да! Да с тобой в отделе никто не сравнится!

Рите было неудобно это слышать, и она быстро произнесла:

– Сейчас надо думать о том, что делать дальше. Ведь очевидно, что у нас имеется важная свидетельница, на жизнь которой покушались…

Она смокла, заметив, что в дверях кухни возникла тезка, вытирающая волосы банным полотенцем.

– Как же чудно ванну принять, а то в клинике только душ… Кстати, а чаек у вас есть?

– И не только чаек! – произнес Олег, указывая на табуретку. – А целый завтрак!

Насытившись, тезка мечтательно сказала:

– Еще бы сигаретку, и все в порядке! Что, не курите, ни один, ни другая? Ладно, прощаю!

И, посмотрев на них, произнесла:

– Большое вам спасибо! Вы ведь вытащили меня из ада, в который меня упрятали Регинка со своим зайкой. Только скажите – вы кто такие?

Рита вздохнула, а Олег произнес:

– Те, кто хочет тебе помочь…

Дочь писателя уставилась на них:

– Но я вас не знаю… Впрочем, приятно обрести друзей, о которых не подозревала. Вы ведь в курсе происходящего?

Рита ответила:

– Мы ведем расследование причин смерти твоего отца…

Тезка фыркнула и заявила:

– Ну, тогда вы должны быть в курсе, что это Регинка его отравила! Вместе со своим зайкой! Я отца все старалась предупредить, но не вышло…

Рита заметила, что Олег включил диктофон.

– Он ведь без ума от этой стервы был, не хотел очевидного видеть! Ну, тогда я решила открыть ему глаза на то, что у Регинки шашни с Зайцевым, но папа и в это поверить не мог. Она же все отрицала, актриса-то она отличная! А потом они его убили. Потому что он им больше не требовался – Зайцев ведь в своем издательстве, помимо авторов, держит команды литературных негров, которые пишут под известными брендами. Он точно так и с моим отцом, переманив его к себе, поступить хотел. Я сама слышала, как Зайцев сулил ему золотые горы, лишь бы он бросил свое нынешнее издательство и перешел к нему. Пел, что отцу ничего делать не надо было бы, только писать один-два романа в пару лет, а остальные десять под его именем стряпали бы эти самые литературные негры. Отец, разумеется, не согласился и погнал зайку ко всем чертям. А Регинка все пыталась папу убедить, что он делает ошибку. Конечно, она ведь почуяла большие деньги и хотела, чтобы отец перешел к Зайцеву и принял его сомнительное предложение. А когда они поняли, что от него ничего не добиться, решили его отравить. Чтобы потом год за годом публиковать все новые и новые романы из неисчерпаемого наследия Анатолия Булатного!

Переглянувшись с Олегом, Рита произнесла:

– Так оно и есть. Мне даже удалось найти тайную лабораторию этой «сладкой парочки», где они производили яд, которым был отравлен твой отец… Извини, я уже на ты перешла…

– Да ничего! Ты обнаружила тайную лабораторию? – возбужденно вскричала тезка. – Ну, тогда они у нас в руках! Господи, они же моего папу отравили!

И девушка заплакала.

Они до вечера говорили, а потом, удостоверившись, что дочка беллетриста более или менее пришла в себя, оставили ее одну отдыхать. Выйдя на улицу, Олег произнес:

– Мать, может, в кафе заедем?

Рита отрицательно качнула головой.

– Да нет же, я хочу систематизировать материалы, чтобы не позднее чем послезавтра презентовать их Еросяну.

– Ну, тогда давай вдвоем это делать! – заявил Олег. – К тебе или ко мне? Извини, вопрос звучит ужасно пошло, однако он задан исключительно в рабочем контексте. Ах, черт, мой компьютер ведь полетел, я тебе разве не говорил?

– Тогда ко мне, – сказала Рита, приглашая молодого человека в однокомнатную квартиру, в которой обитала в Жулебино.

Они проработали всю ночь до утра, попеременно сменяясь за ноутбуком, и набросали черновой вариант статьи. Наконец, когда факты были обобщены, а статья завершена, Олег произнес:

– Мать, за это надо выпить! И вообще, я ужасно хочу есть. Да и нашу гостью проведать бы неплохо…

Рита еще вносила последние правки, когда Олег, смотавшись в близлежащий супермаркет, притащил пакеты с едой. Девушка как раз сохраняла последнюю версию файла, когда Олег наклонился, заглядывая ей через плечо. Ее обожгло его горячим дыханием, и Рита вдруг поняла, что ей приятна близость Олега.

Это не значило, что она могла бы тотчас прыгнуть к нему в койку или, с учетом того, что они находились в ее квартире, позволить ему прыгнуть в койку к ней, потому что она не была к этому готова.

Но со временем…

Со временем они могли бы стать отличным тандемом – не только в профессиональном смысле, но и в личном.

– Я завтрак приготовил, мать, – произнес он ей на ухо. – Тебе понравится. Только давай сначала выпьем за наш оглушительный успех!

Он протянул ей бокал шампанского, и Рита чокнулась с молодым человеком, как обычно широко улыбавшимся.

– За наше расследование! – произнесла девушка, а Олег ее поправил:

– Ну, мать, не надо так скромничать – за твое расследование! Это ведь ты все нарыла, я так, только ассистировал.

– Это вовсе не так, – ответила, выпив шампанское, Рита. – Твоя помощь была очень важной. И с экспертизой, и с компроматом на Зайцева, и с автомобилем…

Шампанское натощак оказало практически моментальное воздействие, и, чувствуя, что еле держится на ногах, Рита присела на стул.

– Мать, что с тобой? На тебе лица нет! Тебе прилечь, быть может?

Голос Олега доносился до нее как из бочки, и Рита, чувствуя, что ее неудержимо тянет в сон, пробормотала:

– Да, прилечь, всего на десять минут… А потом завтракать и…

Открыв глаза, Рита ощутила разрывающую черепную коробку головную боль. Подскочив, она сначала не смогла понять, где находится, и только потом поняла, что на съемной квартире.

Глаза слипались, правая нога затекла, во рту был мерзкий горький вкус. Нет, никогда больше она не будет пить до завтрака шампанское. И после, вероятно, тоже!

Рита поплелась на кухню, пытаясь найти Олега и чувствуя, что в животе у нее урчит. Есть хотелось ужасно.

Однако Олега на кухне не было, как не было его и в санузле. В зале, служившем одновременно и спальней, его не было тоже, а больше комнат в квартире не имелось.

Наверное, он ушел, потому что она разоспалась. Или отправился проведать дочь писателя. Или пошел за продуктами, чтобы приготовить обед…

Оказавшись снова на кухне, Рита отщипнула от лежавшего на столе багета, того самого, который принес утром Олег.

Только багет был уже черствый.

Ничего не понимая, девушка взглянула на часы – начало десятого утра. Выглянула в окно – хмурое столичное утро начала октября…

Но проспала она всего час, от силы полтора. Отчего же такое чувство, как будто дрыхла целые сутки?

Она вдруг заметила, что шнур телефона выдернут из розетки. Этого она точно не делала.

Все еще отчасти дезориентированная, Рита опустилась на стул, отчаянно зевая.

Ее взгляд упал на письменный стол, и только через несколько секунд она поняла, что там чего-то не хватает.

Ее ноутбука.

Рита уставилась на пустую столешницу, потом медленно повернулась. В голове билась одна-единственная мысль:

«А какое сегодня число?»

Влетев в редакцию отдела расследований, Рита первым делом наткнулась на Марину, которая протянула:

– Ах, вот и наша прогульщица! Думаешь, можешь просто так целыми днями пропадать, никому ничего не говоря, да так, что до тебя не дозвониться? Ну и видок у тебя, ты что, по старой привычке гудела?

– Где Олег? – выпалила Рита, уставившись на пустой стол молодого бородача, а Марина вздохнула:

– Ну, Олежек у нас после этой дикой истории с писателем высоко взлетел! Его сам Еросян принимал, велел еще вчера вечером в эфир дать, а сегодня это уже в газетах появилось…

Рита схватила лежавшую на столе газету, заголовок которой гласил: «Вдова писателя Булатного и ее любовник-издатель арестованы по обвинению в убийстве!»

– И теперь он переехал в свой отдельный кабинет! – протянула с явной завистью Марина. – Вот как быстро тут карьеры делаются. Провел удачное расследование, которое понравилось шефу, и все, взлетел высоко. А ведь кто об Олежке мог подумать, что он такой прыткий…

Рита, бросившись в коридор, поднялась на этаж выше, где сидели мэтры, которые, в отличие от них, мелкой сошки, не ютились в одном большом общем бюро, а вольготно творили в своих отдельных кабинетах.

Еросян считал, что таким образом поддерживает здоровую конкуренцию среди своих журналистов.

Ну, или нездоровую.

Ворвавшись в кабинет Олега, Рита увидела, что тот, восседая в большом кожаном кресле, говорит по крутому мобильному телефону. Заметив Риту, он ничуть не удивился и, указав ей жестом на стул около небольшого собственного стола для совещаний, важно продолжил:

– Да, Дима, понимаю. Но вдова теперь под арестом, а ты дашь в эфир интервью с дочкой Булатного, которая такого расскажет… Да, кто бы мог подумать, что Регина окажется такой мразью. Ты ведь хорошо ее знал? Ах, всего лишь шапочно? Ну хорошо, понимаю, эфир надо готовить. Я в Останкино подъеду, ты ведь меня во второй части программы тоже в эфир возьмешь? Ну, лады, Дима! Пока!

С оторопью выслушав разглагольствования бородача, к которому она еще недавно испытывала симпатию, Рита заявила, едва он положил трубку:

– И давно ты с ведущим «Народного ток-шоу» на ты?

Олег, откинувшись на спинку кресла, произнес:

– А тебе не говорили, что, прежде чем войти в чужой кабинет, надо постучать и получить на то разрешение?

Рита закричала:

– А тебе не говорили, что красть чужое расследование нельзя?!

Олег спокойно ответил:

– А я и не крал. Просто показал его шефу, вот и все. Кстати, это ведь не твое расследование, а наше. А если быть точным, мое. Потому что без экспертизы содержимого фляжки, которую я тебе организовал, и без моего компромата ты бы ни на что не вышла. Но я был вполне коллегиален, не утаил твою роль. Сказал, что ты ассистировала мне и с блеском по моей наводке сыграла роль медсестры в санатории.

«Ассистировала!» «По моей наводке!»

Рита тихо произнесла:

– А ведь совсем недавно ты совсем по-другому пел. Заявлял, что расследование мое…

Олег усмехнулся себе в бороду:

– Мать, ну, пока ты дрыхла, я решил время не терять. Не забывай, тут каждый за себя. Это Москва!

Точно, и слезам она не верит, однако Рита если бы и расплакалась, то не от горя, что Олег оказался мерзавцем и двуличной бородатой сволочью, укравшей у нее результаты ее расследования и представившей их Еросяну как собственные, а от бешенства.

Однако плакать совершенно не хотелось, девушка была зла, как никогда.

– Дрыхла, говоришь? Интересно, почему? Ведь я проспала целые сутки! Сутки, за которые ты отлично все обтяпал и даже успел все обнародовать!

Олег, вставая, произнес:

– Ладно, мать, у меня нет времени с тобой лясы точить. Пора в Останкино, там я в эфир у Димы пойду вместе с Ритой Булатной. А то, что ты сутки дрыхла, так, наверное, просто слишком устала! С кем не бывает!

– В особенности, если в шампанское, которым ты меня опоил, была подсыпана какая-то гадость! Не думаешь, что это тебе боком выйдет? – спросила Рита, а Олег усмехнулся:

– А ты докажи! Проведи расследование, сделай экспертизу, собери факты. Ах, и бутылка, и бокалы исчезли? Ну что же, значит, тебе не повезло, мать. Ладно, как я уже сказал, мне пора. Я ведь теперь в тренде!

Он буквально вытолкнул Риту из своего кабинета и, заперев его, посвистывая, вразвалку направился к лифту.

Девушке хотелось наброситься на этого негодяя, стучать в его широкую спину кулачками, но она понимала, что это ничего не даст.

Вместо этого она заявилась в приемную Еросяна и громко произнесла:

– Я хочу видеть шефа! Немедленно!

Еросян принял ее через час – когда Рита вошла, он просматривал за огромным столом бумаги.

– Он меня обокрал! – закричала Рита. – Вы должны его наказать!

Еросян, сняв очки, уставился на нее своими темными глазами.

– Кто именно? – произнес он совершенно спокойно. – Карманник в метро?

Рита стала сбивчиво рассказывать о недостойном поведении Олега, о том, как он присвоил результаты ее расследования, а Еросян поднялся. Лоб его прорезали глубокие морщины, глаза излучали неприязнь.

– Эти внутренние разборки меня никак не интересуют.

– Но он украл… – заикнулась Рита, а Еросян холодно прервал ее:

– Если Карл у Клары украл кораллы, то пусть тогда Клара у Карла уведет кларнет. Это не детский сад, барышня, а отдел расследований моего холдинга. Олег принес мне материалы первым, и все остальное меня не интересует. А теперь прошу принять во внимание, что у меня через полчаса крайне важное заседание, к которому я хочу еще подготовиться.

Рита отметила, что он впервые назвал ее барышней. И явно не собирался ей помогать, более того, что-либо предпринимать.

Чуть смягчившись, Еросян добавил:

– В расследовании важно не только собрать факты, но и довести их до ума. И выдать в эфир. Тем более, что речь идет не только об убийстве знаменитого писателя, что является только вершиной айсберга, а еще и о махинациях издателя, который использует команды литературных негров, и о том, что некоторые известные бренды – это вовсе не люди, а безымянные писаки. Такое мне нравится. А победителей не судят. А на проигравших воду возят. Думаю, вы еще реализуете свой шанс. Последний!

Покинув кабинет Еросяна, Рита спустилась в общий офис, села за свой стол и закрыла лицо руками.

К ней больше никто не приставал, все разговоры крутились вокруг небывалой удачи Олега, который в одночасье взлетел так высоко. Наблюдая за интервью в «Народном ток-шоу», за тем, как сначала Рита Булатная рассказывает о кознях своей мачехи и ее любовника, а потом Олег разоблачает издателя Зайцева, на которого работали литературные негры, Рита думала о том, что на месте Олега должна быть она.

Или, по крайней мере, она должна быть вместе с ним, а не наблюдать за происходящим по телевизору.

И она помнила высказывание Еросяна о том, что у нее остался шанс – последний.

Но за последовавшие за этим недели ничего решительно даваться не хотело. Настроение было на нуле, темы, даже перспективные, как-то не шли, и Рита, то и дело сталкиваясь в редакции отдела расследований с сияющим Олегом, с каждым днем чувствовала себя все хуже и хуже.

И ее снова стали посещать кошмары с участием Льва Георгиевича.

Скандал же и в самом деле получился знатный – издательство «Bunny-Пресс» оказалось настоящим гадючником, а его владелец, господин Зайцев, насквозь порочной личностью. И он, и Регина сидели в СИЗО, судебный процесс должен был стартовать в начале нового года, и если вдовица полностью отрицала свою причастность к убийству мужа, то ее зайка заявил, что сам-то он ничего не знал и ничего не делал, но вот его любовница упоминала несколько раз о том, что «хорошо бы избавиться от надоевшего мужа-старика».

То есть валил все на Регину, желая получить по минимуму. Впрочем, валить особо было не надо: смежный дачный участок, на территории которого помещалась лаборатория по производству дельфинина, был снят у наследников прежних владельцев дамочкой в дорогом плаще, в черных очках и в стильной дорогущей косынке. Представившейся Региной из Москвы. Так как платила она знатно, никто ей лишних вопросов не задавал. В лаборатории ни на одном предмете не было обнаружено отпечатков пальцев, преступники явно соблюдали осторожность, однако ни Регину, ни Зайцева это спасти уже не могло – все улики были против них.

Рита же по-прежнему следила за перипетиями уголовного дела, с учетом целого букета преступлений «сладкой парочки» превратившегося в несколько дел. Однако Олег проявлял недюжинную активность, держа руку на пульсе: вклиниться в его расследование было просто нереально.

В последний день октября Риту пригласила к себе тезка, дочка покойного писателя Булатного. У той был день рождения: ей исполнялась двадцать два года.

Рита отчего-то думала, что это будет прием или эксклюзивная вечеринка. Действительно, получилось эксклюзивнее некуда: гостей было всего два.

Празднование дня рождения тезки имело место в той квартире в элитном жилом комплексе, где Риту когда-то принимала Регина.

Теперь переселившаяся в СИЗО.

Дверь Рите открыла горничная Лариса, которая встретила ее как старую знакомую. Она проводила ее в зал, где за столом с белой скатертью, с зажженной красной свечой посередине, сидела улыбающяся, облаченная в темно-красное платье, с новой, очень красящей ее, прической Ритина тезка.

А рядом с ней – сияющий Олег.

Лариса попрощалась с Ритой, потому что уже уходила, оставляя хозяйку квартиры с ее гостями, но девушке было не до этого. Она смотрела на Олега.

И наконец произнесла:

– Спасибо за приглашение, всего тебе самого наилучшего, вот мой подарок, но мне пора. С ним я за одним столом сидеть не буду.

– Ну, не ссорьтесь! – заявила примирительно тезка, знавшая о конфликте и явно задумавшая помирить их с Олегом. – Давайте жить дружно!

– Да не вопрос! – заявил, ухмыляясь, Олег. – А ты как настроена, мать?

Рита прошествовала в холл и распахнула входную дверь. Ее нагнала тезка, удержала за руку:

– Прошу, останься! Мы так редко с тобой видимся. А ты же спасла мне жизнь! Если бы не ты, они бы уморили меня в этой ужасной клинике!

И добавила:

– У меня больше нет друзей, только Олег и ты!

Рита холодно заявила:

– Конечно, мы сможем общаться, только без него! Я не желаю иметь ничего общего с этим предателем!

Выплывая из гостиной, Олег произнес:

– Ладно, ладно, девочки, я понял, если кому и уходить, так мне!

Он поцеловал в щеку Ритину тезку, подмигнул ей самой и ушел.

Рита спросила:

– Он что, подбивает к тебе клинья?

Тезка застенчиво произнесла:

– Он такой хороший и добрый…

Рита только вздохнула. Похоже, Олег решил стать мужем богатой наследницы, а у ее тезки особый талант доверять людям, которые этого явно не заслуживают.

Провожая Риту к столу, тезка щебетала:

– Представь, как будет классно, если он станет моим мужем, а ты моей лучшей подругой! У меня ведь как не было друзей, так и не появилось. А так мы вместе будем дружно жить, веселиться, ездить в отпуск! О деньгах не волнуйся, от папы много осталось, да и я по дешевке перекупила разорившееся «Bunny-Пресс», решила вот на досуге издательским бизнесом заняться…

Сидя за столом и меланхолично поедая всякие вкусности, Рита вполуха слушала монолог тезки. Ну да, дружно жить. В одной кровати, что ли? Веселиться? Как? К примеру, красть чужие расследования? Ездить в отпуск. На дачу Зайцева, заросшую живокостью?

– …и я сама пишу книгу о своих злоключениях… Вы ведь с Олежкой мне поможете? Он уже редактирует, но я хочу, чтобы и ты прочитала текст и внесла свои правки!

С Олежкой! Интересно, они уже любовники? Рита устыдилась этой мысли и, вздохнув, потянула на тарелку вилкой очередной деликатес. И задумалась о том, что шанс свой она не использовала. Еросян пока не объявлялся, однако это вопрос времени. Она была его инвестицией и оказалась неприбыльной.

– …и не ссорьтесь, потому что жизнь так коротка. Ведь если бы ты, милая Рита, не поехала на дачу Зайцева, не обнаружила тайную лабораторию, не сбила кодовый замок на пристройке, вступив в это царство тьмы и ужаса…

Ну да, если бы… Если бы она не поехала тогда на дачу Льва Георгиевича…

Внезапно Рита подняла глаза и посмотрела на свою тезку, продолжаюшую оживленно щебетать. В голове у Риты внезапно что-то щелкнуло.

– Извини, что ты сказала? – произнесла она глухо, и тезка, хлопая длинными, явно накладными, ресницами, произнесла:

– Ну, и нельзя забывать роль Ларисы, которую я снова взяла на работу, потому что она такой душевный человек…

Рита ощутила, что ее сердце ухнуло.

– Нет, я не это имею в виду. Ты что-то про сбитый замок на пристройке…

Возникла пауза, и тезка, грациозно встав из-за стола, подошла к раздвижной двери и закрыла ее. А потом, вернувшись на свое место, произнесла совершенно иным тоном:

– Я много болтаю, это мой порок. Люди делают ошибку, потому что никогда ко мне не прислушиваются. А зря.

Она поднялась, и Рита увидела у нее в руке острый нож для потрошения птицы.

Тезка продолжала:

– Олежек ведь дурак, но полезный дурак, к тому же, в меня по уши влюбленный, мне такой и нужен. Можно им вертеть, как Регина вертела своим зайкой. А вот ты – иное дело. Я потому и избегала тебя все это время, что понимала нутром: если кого и стоит бояться, так тебя…

Рита словно вросла в стул, думая, что в квартире никого, кроме них двоих, нет. Олега она сама вынудила уйти, а Лариса удалилась, потому что хозяйка ее отослала.

– Я знаю, что часто выдаю себя, когда болтаю, но этого никто не замечает. А ты заметила. Потому что ты умная, Риточка… И это плохо!

Тезка с ножом нависла над ней, а Рита пробормотала:

– Ты не могла знать, что замок в пристройке был кодовый. Эта деталь нигде не упоминалась, не потому, что она такая важная, а потому, что она абсолютно ерундовая. И любой, кто не знал, предположил бы, что замок был обычный, с ключом. Но никак не кодовый. Но откуда ты была в курсе?

Тезка усмехнулась, и в ее глазах Рита вдруг увидела адские огоньки.

– Ну, я могла бы попробовать убедить тебя, что все же где-то об этом читала. Или сама была на даче Зайцева. Или просто оговорилась. Но не буду это делать. Потому что мне все равно придется тебя убить, Риточка!

Она была на расстоянии вытянутой руки, той самой, в которой сжимала острый нож.

– Так это вовсе не Регина с Зайцевым, а именно ты отравила своего отца? – произнесла Рита, пытаясь выиграть время. – Но почему?

Тезка расхохоталась.

– Потому что я любила его, а он женился на этой шлюшке. Потому что отец знал, что… Что мне нравится убивать, и я уже отправила на тот свет кое-кого из противных людишек, стоявших у меня на пути. Он решил упрятать меня в психушку. Поэтому мне надо было опередить его. Отца я собиралась убрать с дороги уже давно и с самого начала хотела обвинить в этом Регинку и ее зайку, о связи которых прекрасно знала. Регина ведь на медсестру училась, значит, несмотря на свои трояки, в химии шарит. И она вполне могла бы в кустарной лаборатории дистиллировать растительный токсин. Поэтому я от имени и под видом Регины, надев дорогие шмотки, наняла эту дачку, примыкающую к даче зайки, на которой по странному стечению обстоятельств росла живокость. Сначала я думала совсем другой яд сделать, но решила использовать то, что уличало Регинку и ее зайку по полной. Обустроила там лабораторию, наслаждаясь мыслью о том, что это дурачье трахается в паре десятков метров от того места, где я дистиллирую отраву. Мое хобби ведь всегда были яды, папочка-беллетрист привил и поощрял. Знал бы, что себе во вред! Действовала я в перчатках, поэтому своих отпечатков там не оставила. Кусты живокости я выкопала на участке зайки, но они ведь там садово-огородными делами не занимались, поэтому на это внимания не обратили. Меня все отчего-то считают хрупкой и болезненной, а я очень даже спортивная и выносливая, любовь к гимнастике мне тоже папочка привил, опять же себе во вред, да и вскапывание грядок, на которых росла отрава для него, любимого, была мне в кайф. Ну, я и приготовила для папочки убойную дозу дельфинина. Подлив ему тогда вечером отраву, я спрятала фляжку в комнате Регины. Но эта хитрая тварь случайно ее нашла в ту же ночь и утром попыталась от нее избавиться. Хорошо, что Лариса все видела и рассказала тебе! Регинка, ничего толком не зная, все же боялась меня, поэтому они вместе с Зайцевым и упекли меня в этот санаторий, из которого я не должна была выйти. Я в самом деле думала, что вскоре умру там, но появилась ты и спасла меня. Я тебе стольким обязана, но все равно мне придется убить тебя. Прямо сейчас!

Она бросилась на Риту с ножом, а та, нащупав пальцами вазочку с салатом оливье, с силой запустила ее в лицо тезки. И пока та, отшатнувшись, с заляпанным оливье лицом, размахивала ножом и вопила, Рита отшвырнула стул, ринулась к двери, рывком распахнула ее и выскочила в коридор.

Подлетев к входной двери, она дернула ручку – и с ужасом убедилась, что предусмотрительная тезка закрыла дверь. И никакого ключа в замке, конечно же, не было.

Рита обернулась. Увидела несущуюся на нее тезку с испачканным оливье лицом, злобной ухмылкой и ножом в руке.

– Что, попалась? А теперь придется умереть!

В этот момент Рита, прижавшаяся спиной к двери, вдруг ощутила, что та дрогнула, поехала, и девушка едва не упала.

Дверь открылась, и на пороге со словами:

– Вот ведь дождище! А зонт-то я забыла… – возникла горничная Лариса.

Подняв глаза, она увидела хозяйку с ножом.

Вдвоем они с Ларисой справились с вооруженной ножом для потрошения птицы дочкой писателя Булатного, хотя и с очень большим трудом. Хорошо, что Лариса отколотила ее тем самым, с массивной рукояткой, забытым ею большим зонтом. Скрутив брыкающуюся и все норовящую укусить их тезку, они вызвали милицию, а также бригаду психиатров.

Пока те ехали, Рита наведалась в спальню тезки и в верхнем ящике стола обнаружила толстую тетрадь в веселеньком розовом переплете, украшенном сердечками из сверкающих стразов.

Это был дневник ее тезки.

Наскоро пролистав его, Рита отметила фразы вроде «…пришлось ее убить…», «…подстроила несчастный случай…», «…размозжила голову…», «…сбросила с крыши…», «…толкнула под поезд…».

Каждая ужасная запись была аккуратно снабжена датой, так что можно было реконструировать события и выяснить, когда и кого ее тезка убила.

А одна из последних записей гласила: «Отец мертв, и я так рада этому. Наконец-то я сделала то, о чем так давно мечтала: отравила старого зануду!»

Дневник этот Рита прихватила с собой.

Когда Еросян, на стол которому она бросила этот дневник, пролистал его, в страхе взглянул на нее и спросил: «Это что?», Рита спокойно ответила:

– Признание настоящей убийцы. Боюсь, Олег дал маху, обвинив в отравлении писателя его вдову и ее любовника. Да, они виновны в других преступлениях, но не в этом.

И она добавила:

– Дочку Булатного только что увезла милиция. Нам надо поторопиться, чтобы дать всю историю в эфир. Мы опубликуем выдержки из дневника, а потом его надо будет предоставить в распоряжение следствия. Как вы считаете, я использовала свой последний шанс?

Скандал, последовавший за разоблачением дочки писателя, по совместительству оказавшейся убийцей множества людей, в том числе и родного отца, оказался оглушительным.

Рита помнила, с какой завистью взирали на нее сотрудники отдела расследований и то, что Марина вдруг стала набиваться к ней в лучшие подруги, а Олег в лифте пригласил ее на ужин.

И на то, и на другое предложение Рита ответила твердым отказом. Как, впрочем, и на предложение Еросяна переехать в собственный отдельный кабинет этажом выше.

– Думаю, не имеет значения, где я буду сидеть. С коллегами даже интереснее. Для вас ведь важны результаты, а они от дислокации сотрудников не зависят, не так ли?

Еросян, который обычно не лез за словом в карман, не нашелся, что ответить. А Рита добавила:

– А теперь разрешите мне вернуться в офис, потому что я работаю над новой историей, тоже весьма запутанной…

Еросян, посмотрев на нее долгим взглядом, произнес:

– Что ж, инвестиция полностью оправдалась. Кстати, разрешите пригласить вас на деловой обед…

Рита с тонкой улыбкой ответила:

– Увы, мне надо работать. Думаю, мой шеф не будет доволен, если я в рабочее время стану заниматься не тем, за что он платит мне деньги.

– А не в рабочее? – не сдавался Еросян, и Рита сказала:

– Я так поздно уже не ем!

Она помнила, как с бьющимся сердцем ехала на лифте вниз. Еросян приглашал ее на деловой обед, а она ему отказала. Рита оглушительно расхохоталась.

Так ему и надо! Ведь не уволит же он строптивую сотрудницу?

Однако, когда через несколько недель шумиха наконец улеглась, она получила новое приглашение. Во время обеденного перерыва, когда в общем бюро никого не было, Еросян зашел к ней – Рита была на рабочем месте и строчила на компьютере.

Новая история, над которой она работала, обещала стать еще более сенсационной, чем отравление писателя Булатного. Теперь, когда ее имя стало известно широкой публике, на нее начали выходить люди, желавшие сообщить ей то об одном, то о другом интересном деле.

Девяносто процентов историй были малоинтересными или даже выдуманными, а вот оставшиеся десять заслуживали пристального внимания.

– Так и знал, что застану вас здесь, – произнес Еросян. – Работаете?

– Да, – ответила Рита, продолжая строчить и не отвлекаясь на появившегося шефа.

Она действительно забыла о нем, считая, что он удалился, когда несколько минут спустя внезапно снова раздался его голос:

– Приятно наблюдать за человеком, увлеченным своим делом…

Рита, вздрогнув, замерла и уставилась на него.

Еросян, усмехнувшись, сказал:

– Извините, не хотел вас пугать. Как ваш начальник даю вам завтра выходной. Вы ведь отобедаете со мной? Приглашаю вас к себе в свой загородный дом…

Воспоминания захлестнули Риту, и она тихо произнесла:

– Извините, но с некоторых пор я не посещаю чужие загородные дома. А теперь мне в самом деле надо работать…

И она снова принялась стучать по клавиатуре.

Приближались новогодние праздники. Завершив новое расследование, Рита послала файл, к которому никто, кроме нее, не имел доступа, Еросяну. Спустя всего час ей позвонила его секретарша и попросила вечером зайти к шефу.

Поднимаясь на лифте в святая святых, Рита ощутила, что сильно волнуется. А что, если Еросян сочтет ее новое расследование не тем материалом, который ему нужен?

Секретарши уже не было, дверь в кабинет Еросяна стояла открытой. Девушка шагнула в нее и увидела у панорамного окна ресторанный столик, покрытый скатертью, с двумя приборами.

А чуть поодаль – азиатского вида повара, колдующего над переносной жаровней.

Ничего не понимая, Рита посмотрела на Еросяна, которого все происходящее ничуть не смущало: он сидел за своим огромным столом и просматривал бумаги.

– Ага, вот и вы! – произнес он, снимая очки. – Проходите!

С несколько виноватым видом он указал на ресторанный столик и сказал:

– Поскольку вы упорно не хотите ужинать со мной где-то в другом месте, я велел привезти ресторан сюда. Надеюсь, это вас устроит?

Рита ничего не ответила, а Еросян, явно забеспокоившись, продолжил:

– Нет, нет, вы ничего такого не подумайте! Просто я хотел отметить ваш успех.

– Вы с каждым сотрудником отмечаете успех подобным образом? -произнесла Рита.

Еросян, смутившись, ответил:

– Ну, вообще-то только с вами… Но вы ведь – совершенно особенная…

Рита развернулась и вышла из кабинета. Еросян нагнал ее, когда она уже входила в лифт. Удерживая двери, чтобы они не могли сомкнуться, он сказал:

– Извините, я не хотел вам досаждать. И если у вас создалось впечатление, что я добиваюсь вашего внимания, то это не так. Я и в самом деле хотел поговорить исключительна о вашем новом расследовании. Ну, и сделать вам деловое предложение!

Рита, внимательно посмотрев на босса, вышла из лифта и вернулась в его кабинет. В конце концов, чего ей бояться – что он, подобно Барковскому, набросится на нее и изнасилует?

Она мельком взглянула на жарящего что-то восточного повара.

– Это лучший китайский повар Москвы! – произнес Еросян с гордостью. – Того, что он готовит, вы еще не пробовали!

Он произнес что-то по-китайски, и Рита заинтересованно посмотрела на Еросяна:

– Вы говорите по-китайски?

– Не без этого, – ответил тот, отодвигая один из стульев за столиком. – Ведь повар по-русски не говорит. Прошу!

Еросян ел палочками, она сама – традиционно: при помощи ножа и вилки. До этого Рита еще не ела ничего азиатского, и то, что ей довелось попробовать в тот вечер, было экзотично.

И необычайно вкусно.

Еросян наполнил бокалы из высокой бутылки и пояснил, поймав недоуменный взгляд девушки:

– Всего лишь минеральная вода. Я ведь, знаете ли, не пью, врачи после инфаркта запретили…

Лев Георгиевич ей тоже предлагал тогда воды… Рита отогнала эту мысль. Нет, Еросян явно не Барковский.

Или же…

В конце концов, они были не одни, а с китайским поваром, пусть и не говорившим по-русски.

Рита с трудом сдержалась, чтобы не спросить, когда у Еросяна был инфаркт, ведь выглядел он вполне подтянуто, спортивно и моложаво.

– За вас! – произнес Еросян, поднимая бокал. – За мою лучшую инвестицию!

Девушка отпила глоток – в самом деле вода. Она посмотрела на панораму ночной столицы, открывающуюся перед ней. Интересно, для чего Еросян пригласил ее к себе на столь необычный ужин?

Тот же сказал:

– Знаете, я ведь переживал за вас. В особенности когда у меня появился Олег с материалом об отравлении писателя. Однако я решил не вмешиваться…

Рита, снова отпив воды из бокала, сказала:

– Вы мне это тогда дали понять более чем ясно.

И, заметив смущение на лице обычно невозмутимого Еросяна, добавила:

– За что вам отдельное спасибо. Потому что только так я вышла на истинную убийцу.

Еросян усмехнулся и сказал:

– Да, ваше первое расследование сенсационно. А вот второе, то самое, материал по которому вы мне послали…

Он посмотрел на нее, и у Риты сжалось сердце. Выходит, она просчиталась, выходит, она ошиблась, выходит, она попала впросак…

– Это еще круче, чем первое! – заявил он с улыбкой. – И как только вы вышли на эту тему? Ведь вроде бы валялась под ногами, а вы смогли представить известные факты в совершенно ином свете!

Рита пожала плечами:

– Мне там бросилось в глаза, что депутат, ведя речь о своей якобы покончившей самоубийством жене, выдал вдруг то, чего он вообще-то знать не может. Та же ошибка, которую допустила и дочь писателя. Вот, смотрите…

Следующие минут сорок они вели речь о новом деле, и, когда Рита завершила повествование, Еросян, откинувшись на спинку стула, заявил:

– Получается, что тип, на которого вы вышли, убил не меньше четырех женщин?

– Думаю, гораздо больше. Надо пробить подобные смерти в то время, когда он жил у себя в Сибири, а потом учился в Карелии. Уверена, что шлейф смертей тянется за ним и там.

Еросян, сверкнув глазами, вдруг сказал:

– Знаете, я решил реформировать отдел расследований. Предлагаю вам возглавить его!

Рита осторожно поставила пустой бокал на столик, взглянула в простиравшуюся за панорамным окном ночь, освещенную мириадами огней, и заметила:

– Думаю, нынешнее руководство вполне на своем месте…

Еросян нахмурился.

– А я вот другого мнения. Я не сомневаюсь, что сделал правильный выбор, поставив на вас. Поэтому с нового года именно вы займете это кресло.

Рита закрыла глаза и, через мгновение распахнув их, поднялась.

Она примет предложение, а потом последует новое – посетить его загородный дом.

– Весьма польщена, однако вы делаете ошибку, меняя руководство отдела и предлагая место начальника мне. У меня нет ни опыта, ни квалификации!

– У вас есть нюх! И это главное! – заявил Еросян. – И куда это вы?

Рита, приветливо кивнув китайскому повару и поблагодарив его, ответила:

– Вот поэтому я и предпочту оставаться на том месте, которое занимаю сейчас. Иначе я потеряю возможность вести расследования, а мне это нравится!

И уже в дверях сказала:

– Предложите это место Олегу, он так его жаждет. Ну, или Марине. Она тоже уверена, что рождена для того, чтобы возглавить отдел… Извините, но мне пора. Да и у вас наверняка полно других дел…

Еросян вышел вслед за ней в коридор и заявил:

– Не нужны мне Олег и Марина. Если бы я видел в них потенциал, давно бы предложил им это место. Но его у них нет. Он есть только у вас!

Рита, уже находящаяся в лифте, вежливо ответила:

– Как и тогда, мое решение окончательное и обсуждению не подлежит. И, в отличие от прошлого раза, я его уже не поменяю. Спасибо вам за чудесный ужин. Мне пора домой. Вам, думаю, тоже…

И девушка покосилась на руку Еросяну, которой тот удерживал дверцы лифта.

– А теперь будьте любезны отпустить дверцы, чтобы они смогли закрыться.

Еросян, вместо того, чтобы отойти, вдруг зашел в кабину. Дверцы за его спиной сомкнулись. Рита быстро нажала кнопку нижнего этажа. Всего несколько секунд, и она окажется на свободе…

Она что, боится его?

– Скажите, так почему вы упорно не хотите принимать мое предложение? – спросил ее Еросян. – Вы же знаете, как и я, что если кто и сможет возглавить отдел, так это вы…

– У меня нет ни опыта, ни образования, ни апломба… – начала девушка, и Еросян рассмеялся:

– Появятся! Опыт придет сам собой, образование всегда можно получить заочно, а апломб… У вас есть нюх, и это гораздо важнее!

Двери лифта распахнулись, однако Рита отчего-то медлила выходить.

– Значит, у вас имеется иная причина… – произнес Еросян. – Интересно, какая же?

Рита, посмотрев на него, сказала:

– Не хочу, чтобы все шептались о том, что это место я получила…

Она запнулась и сказала то, что давно занимало ее:

– …будучи вашей любовницей!

Еросян воззрился на нее и ответил:

– Но ведь вы не моя любовница!

Рита сказала:

– Но другие-то этого не знают. А оправдываться мне противно, да и все равно никто не верит…

Она вышла наконец из лифта, и внезапно Еросян дотронулся до ее локтя. Странно, но его прикосновения она не испугалось – наоборот, ей было приятно.

– Какая вам разница, что говорят другие? Мы-то знаем, что это не так!

Повернувшись, Рита ответила:

– Но работе это все равно мешать будет. Мне пора. Еще раз спасибо. Кстати, не могли бы вы убрать руку…

Она покосилась на ладонь Еросяна, которой тот все еще удерживал ее локоть.

Сверкнув темными глазами, шеф убрал ее. Рита развернулась, направилась к двери через большой пустынный холл, и Еросян сказал ей в спину:

– Понимаю ваши аргументы. И принимаю их. Ну хорошо, моей любовницей вы быть не желаете. А как вы отнесетесь к тому, чтобы стать моей женой?

Рита, думая, что ослышалась, медленно повернулась и уставилась на Еросяна, стоящего в закрывающихся дверях лифта.

– Что?!

Еросян вышел вслед за ней в холл, и двери лифта наконец сомкнулись.

– То, что вы мне нужны, я понял сразу. Но не только как инвестиция, не только как работник моего отдела расследований. А как…

Он смутился и вдруг залился краской -Рита даже не подозревала, что этот человек может краснеть!

Оказалось, может.

– Я в вас влюбился с первого взгляда! Еще тогда, помните, во время собрания в конференц-зале этой провинциальной газетки. Откуда вы убежали…

Рита снова бросилась бежать. Покинув высотку, она устремилась к метро. Прочь отсюда, как можно быстрее прочь. Она не намерена, она не хочет, она не может…

Слезы катились по ее лицу, и Рита вдруг подумала: а что, если она скрывает от себя, что тоже испытывает чувства по отношению… По отношению к шефу?

– Рита! – Услышав крик, девушка бросилась через дорогу, невзирая на красный. Раздался отчаянный визг тормозов, кто-то вскрикнул.

Рита, обернувшись, увидела лежащего на асфальте Еросяна. Она сломя голову бросилась обратно.

– Все в порядке? – крикнула она в ужасе, понимая, что это она виновата: он бросился на красный через дорогу за ней, и его сбил автомобиль.

Из этого самого автомобиля вышел пузатый, грозного вида тип в малиновом пиджаке.

– Эй, идиоты, вы что тут вытворяете? Вы знаете, сколько моя тачка стоит? Вообще в курсе, придурки, с кем дело имеете?

Рита склонилась над Еросяном, а тот, морщась от боли, произнес:

– Все в порядке, только, кажется, лодыжку при падении сломал.

Послышался какофонический концерт автомобильных гудков. Рита бросила надвигающемуся на нее грозному водителю автомобиля:

– Вызывайте «Скорую», немедленно!

– Да ты знаешь, кто я такой! – заорал, багровея под стать своему пиджаку, тот, а Рита ответила, кивая на Еросяна:

– А вы знаете, кто он такой? Ему все вот это здание принадлежит!

И она указала на высотку холдинга.

– Больно? – спросила она, участливо склоняясь над Еросяном. – Конечно же, больно, о чем я спрашиваю! «Скорая» уже едет!

Водитель автомобиля, моментально присмирев и сделавшись шелковым, услужливо вызвал со своего мобильного «Скорую», порывался отвезти жертву несчастного случая в больницу и даже перетащил Еросяна на заднее сиденье своего дорогущего автомобиля.

Еросян же, то и дело корчась от боли, произнес:

– Все в полном порядке! Сам виноват, побежал на красный…

Рита, взяв его за руку, ответила:

– Это я виновата, извините…

И тотчас отдернула руку.

Еросян, снова взяв ее, сказал:

– Давайте не будем взаимно извиняться. Кстати, как насчет моего предложения?

Рита быстро сказала:

– Нет, отдел расследований я возглавлять не буду. Поймите, что…

Еросян, легко сжимая ее руку, прервал девушку:

– Я имею в виду совсем другое предложение… Вы станете моей женой?

Рита – странное дело! – уже успевшая позабыть об этой фразе, которая, собственно, и привела к несчастному случаю, пробормотала:

– Понимаете, я вас не люблю…

– Но ведь я вам симпатичен? – произнес Еросян, и Рита вздохнула.

Более чем.

– Любовь во многих случаях переоценена. Тем более, я вас люблю, а у вас… У вас есть возможность тоже полюбить меня!

– Может, тогда стоит подождать, а не торопить события… – начала Рита, и Еросян заявил:

– Ждать глупо. Более того, опасно. Потому что жизнь может закончиться в любой момент. Я тоже думал, что у нас с моей первой женой много времени, а она умерла от рака в течение двух месяцев. Тогда я и заработал свой первый инфаркт. А после следующего, когда я узнал об измене второй супруги, мне врач сказал, что я могу умереть в любой момент. Даже, наверное, сейчас. Так чего же ждать?

У него был даже не один инфаркт, а целых два?

– У нас такая разница в возрасте… – продолжала наставить Рита, и Еросян нахмурился.

– Хотите сказать, что это похоже на неравный брак. Ну, помните картину из советских учебников – самодовольный старый богатый хрыч и молодая напуганная красавица у алтаря?

– Вы не хрыч! – заявила от всего сердца Рита. – И точно не старый!

– А вы точно красавица! – заявил Еросян, чуть сильнее сжимая руку Риты.

До них донеслось завывание приближавшейся «Скорой».

– Понимаете, у меня не может быть детей… – произнесла еле слышно Рита, и Еросян горько усмехнулся:

– Моя любимая дочь умерла от передозировки. А старший сын – балбес и бездельник, младший же – тупица и интриган. Так что наличие детей тоже явно переоценивается…

Появились парамедики. Еросян, взяв Риту и за вторую руку, произнес:

– Я люблю вас. Очень сильно. Как не любил еще никого в своей жизни. И, быть может, настанет время, когда вы сможете ответить на мои чувства. Но ведь вы сами сказали, что я вам не противен. Выходите за меня замуж, причем немедленно!

Странное, крайне странное признание в любви и предложение руки и сердца – на проезжей части, с переломанной лодыжкой, в окружении людей из «Скорой».

Рита знала, что не любила Еросяна, но вдруг он прав и любовь – это еще не все? Ведь она любила Гошу Барковского, и чем это закончилось?

Ничем хорошим.

Но значило ли это, что если она выйдет замуж за человека, которого не любит, то все автоматически будет хорошо?

Да, она не любила Еросяна, однако он был ей глубоко симпатичен – и как шеф, и как мужчина.

Как привлекательный, полный скрытой сексуальной энергии мужчина, пусть и намного старше ее.

Ведь она ему в дочери годилась.

А может, ее тянет к нему потому, что она старается подсознательно найти себе нового отца?

Или сам Еросян ищет замену дочери, которая была такого же, как и Рита, возраста?

Голова у девушки шла кругом, и она вдруг ощутила на лице снежинки – в ночной Москве пошел снег.

Но почему она думает обо всем этом, о вещах, которые станут заботить других, о чьих-то предположениях и опасениях?

Речь шла только о том, хочет ли она сама этого?

Рита снова посмотрела на Еросяна и вдруг поняла, что, кажется, он не только глубоко симпатичен ей.

Но и очень даже нравится.

Но почему бы, собственно, и нет?

Рита, глядя ему прямо в глаза, произнесла:

– А что, если для начала мы перейдем на ты?

Поженились они прямо в палате частной клиники, где несколько дней должен был провести Еросян – перелом оказался сложнее и опаснее, чем казалось на первый взгляд.

Нет, не Еросян – Тигран.

Странно все же, что двое мужчин, изменивших ее жизнь противоположным образом, носили имена хищников: один был лев, а другой – тигр.

Ее, и только ее, тигр.

Рита вдруг поняла, что ее волнует судьба этого человека, она хочет помочь ему и не желает оставлять его одного в огромной палате.

– Думаю, мы сможем устроить так, что ты останешься здесь, – сказал Тигран. – Только ты не думай, что я сразу наброшусь на тебя! У меня сложный перелом лодыжки, к тому же я не такой уж и прыткий, не мальчик все-таки, а пожилой человек с двумя инфарктами…

Рита, поцеловав его в висок, ответила:

– Ты не сказал главного, Тигран, – ты вообще не из тех, кто набрасывается на женщин.

Ночь они провели вместе, в одной постели, однако все прошло невинно: Рита, прижавшись к человеку, которому дала согласие стать его женой, впервые за долгое время ощущала себя спокойно и в безопасности.

Церемония была быстрая, скромная, но от этого не менее волнительная. Жених все порывался подняться, хотя был на костылях, однако врачи ему категорически это запретили. Поэтому пришлось принять вариант с креслом-каталкой.

Невеста, облаченная в легкое белое платье, единственное подходящее по цвету и фасону, которое она нашла у себя в гардеробе, стояла за креслом.

Свидетелями были лечащий врач и сиделка, а провела церемонию прибывшая из ЗАГСа объемная дама – Тигран сумел все устроить так, что никаких проволочек не возникло.

– А теперь молодожены могут поцеловаться! – последовала сакраментальная фраза, и Рита склонилась над Тиграном.

Он привлек ее к себе и поцеловал – в губы.

Вопросительно взглянул на Риту, но та не выразила недовольства.

– Поздравляю вас с бракосочетанием, дорогие муж и жена!

Рита оставила свою фамилию, решив, что иначе все будут думать, что она пытается возвыситься за счет Тиграна.

А этого она не хотела.

Супругу надо было провести в больнице несколько дней, после чего его выписали, и целый кортеж автомобилей доставил их в просторный загородный дом, где обитал Тигран.

А теперь, стало быть, и она сама.

– Мы заберем твою маму к себе… – заявил он, а Рита ответила:

– Лучше, если мы будем брать ее к себе как можно чаще, ведь ей требуется квалифицированный медицинский уход. А гарантировать его могут только в реабилитационном центре…

Муж не стал настаивать, а Рита, посетив вместе с ним маму, пришла к неутешительному выводу, что прежней мамы никогда не будет.

Никогда.

– Дочка, – произнесла мама назидательно, когда Рита представила ей своего мужа Тиграна, – не говори ерунды! Ты никак не можешь выйти замуж, потому что ты учишься в девятом классе! Я знаю, что ты втюрилась в своего учителя по физкультуре, однако это не повод считать, что ты вышла за него замуж! И вообще, в твоем возрасте думать о подобных вещах рано. Кстати, ты сделала уроки на завтра?

Когда она вышла на работу, выяснилось, что в холдинге никто не знал об их свадьбе. Это было изумительно – работники отдела расследования упустили самую важную сенсацию последних дней!

Рита многое бы дала, чтобы это так и осталось, однако она понимала, что рано или поздно истина откроется. Поэтому она сама сообщила коллегам новость во время обеденного перерыва.

От нее не укрылось, что лицо Марины моментально покрылось красными пятнами, а Олег, запустивший пятерню в бороду, явно испугался.

Марина, по-прежнему считая ее провинциальной выскочкой, хотя сама она приехала в Москву всего четыре года назад, совершенно необоснованно ревновала, а Олег пришел в ужас, опасаясь, что новоиспеченная жена хозяина холдинга жутко отомстит ему.

– И ты теперь станешь новой нашей начальницей? – сладко произнесла Марина, на что Олег быстро заявил:

– Правильно, потому что Риточка в последнее время всех нас уела! Она талантище, только она и может получить это место…

Рита посмотрела на особу, которая могла бы стать ее лучшей подругой, и на субъекта, который мог бы стать ее бойфрендом.

Слава богу, что чаша сия миновала ее.

– Не понимаю, о чем вы? Новым начальником станет Антон Громыко. Я же сама ни в какие начальницы не собираюсь. Разве что буду руководить группой, которая возьмется за очередное расследование. Кто-нибудь хочет мне помочь?

Олег поднял руку первым, а Марина, надув губки, сделала вид, что не услышала вопроса.

Рита же посмотрела на двух новичков в отделе, которых, как когда-то и ее саму, прочие в лучшем случае игнорировали, а в худшем шпыняли.

Но такого в этом отделе, пока она здесь работает, больше не будет!

– Буду рада, если вы мне поможете. Вы ведь не возражаете?

Последующие годы принесли много изменений. Структура холдинга была преобразована, отдел расследований превратился в интернет-портал, а позднее и в интернет-канал, который Рита курировала только в первые два года: все же полностью избежать функций руководителя ей не удалось.

– Думаешь, твои коллеги станут тебя больше любить, если ты упорно будешь отказываться от начальственных постов? – сказал ей как-то Тигран. – Поверь мне, нет! Те, кто любят и ценят, будут любить и ценить и на новом месте. А те, кто на дух не переносят, все равно будут шептаться за твоей спиной и говорить гадости. Но это не причина, чтобы пропадать твоим организационным талантам!

– А они разве у меня есть? – спросила Рита, и муж рассмеялся:

– Не делай вид, что не в курсе. Я ведь тебя изучил отлично, Риточка. Конечно, есть. И, главное, тебе ведь этого хочется?

И Рита без промедления ответила:

– Да!

Их отношения поначалу были странными: он безумно любил ее, а вот она его… Ценила. Уважала. Была к нему привязана.

Но любила ли?

То, что – да, любила, дошло до Риты лишь тогда, когда ей, пребывавшей в командировке на Дальнем Востоке, позвонили с сообщением о том, что у мужа случился третий инфаркт.

И что он находится при смерти.

В Москву она сумела вернуться только на следующий день, а к тому времени критическая ситуация миновала – муж был хоть и очень слаб, однако жив.

Рита помнила, как ворвалась к нему в палату, увидела его лежащим на кровати, заплакала, опустившись рядом и взяв его руку.

– Я же так тебя люблю… – прошептала она, и это была сущая правда.

Как она могла не любить его – разве могла?

Наверное, могла, потому что ведь влюбилась же когда-то в Гошу Барковского, причем без всякой взаимности с его стороны.

В сына человека, причинившего ей столько горя.

А вот человека, который принес ей счастье и подарил новую жизнь, она полюбить не могла.

Во всяком случае, сначала. Но теперь, но теперь…

– Учти, я уже не сплю и все слышу! – раздался ровный голос мужа с кровати. – Так что думай над тем, что говоришь…

Рита вскочила, склонилась над Тиграном и нежно поцеловала его.

– Господи, как же я тебя люблю! Пообещай мне, что ты никогда меня больше так пугать не будешь. Слышишь, никогда!

Тигран вздохнул.

– В следующий раз, видимо, нет. Если меня еще раз шандарахнет, то я вряд ли выживу. Хотя все эти специалисты мне уже предсказывали, что я и этот инфаркт не перенесу.

И Рита с щемящим сердцем, снова целуя мужа, которого безумно любила, подумала о том, что у них никогда не будет детей.

Она бы с таким удовольствием родила бы ему двух, трех, нет, четырех малышей. Но она была не в состоянии ни зачать, ни выносить, ни родить даже одного.

Благодаря Льву Георгиевичу Барковскому.

А ведь Рита так хотела!

Тем более что секс играл в их жизни большую роль. В первый год их совместной жизни Рита, все еще чего-то боясь и не доверяя, а точнее, живя в своих страхах и ночных кошмарах, вообще не подпускала к себе мужа.

И тот терпел.

Она не могла, просто не могла, потому что ей постоянно казалось, стоило только закрыть глаза, что прикасается к ней не любящий муж, а похотливый провинциальный адвокат, который был уже давно мертв и гнил на далеком кладбище в ее родном городе.

В том городе, где она ни разу больше не была.

Антон, который за последние годы сделал головокружительную карьеру, став правой рукой Тиграна, говорил:

– Мать, понимаю, конечно, что переварить все, что тебе пришлось пережить, непросто. До конца жизни тебя это будет преследовать. Твои психологи ведь тебе об этом и талдычат. Но, мать!

Он посмотрел на нее, и Рита быстро спросила:

– Ты что-то слышал? Что, Тигран завел себе любовницу? Ну, говори, Громыко!

Антон отмахнулся:

– Да никого он не заводил! Хотя мог бы, чтобы тебя подстегнуть, заявить, что он с Мариной спутался. Но ему нужна только ты – и никто больше. Дело в другом. Понимаешь…

Он снова взглянул на нее и сказал:

– Если ты все время будешь жить прошлым, получится, что Барковский до сих пор сохраняет над тобой власть. Ты разве этого сама хочешь?

Она не хотела.

Своего первого раза – первого с мужем, на второй год их жизни – Рита ужасно боялась.

Ужасно.

Ее даже трясло, что супруг не мог не заметить.

– Рита, что с тобой? Ты меня боишься?

Он нежно поцеловал ее, а Рита, разрыдавшись, сказала:

– Не тебя, а себя… Всего того, что во мне, вот там…

Она дотронулась до головы.

Муж снова поцеловал ее и сказал:

– Я же обещал, что не буду торопить тебя. Если тебе нужно время, значит, так и есть. И вообще, секс переоценен!

Рита, плача, заявила:

– Но ведь… Но ведь…

И выпалила:

– Я сама хочу этого!

И снова заплакала.

Она так боялась, а все оказалось необычайно и восхитительно. Муж был нежен и то и дело спрашивал, все ли с ней в порядке.

– Ты снова плачешь?

Рита, привлекая его к себе, в сердцах заявила:

– Тигран, не болтай! Если я и плачу, то от счастья!

И она не обманывала.

Взаимоотношения с сыновьями Тиграна были у Риты сложными. Старший ненавидел ее открыто, младший тайно. Она пыталась найти с ними общий язык, но поняла, что потерпела поражение.

Тигран же холодно заявил:

– Бросать их на произвол судьбы я не намерен, но одному двадцать семь, другому двадцать четыре, большие уже мальчики. Денег я им выделил предостаточно, они ни в чем не знают нужды. Все надеялся, что они капитал используют, чтобы свое дело завести, а они только тратят то, что я им дал, наслаждаются жизнью и ждут моей смерти, чтобы заполучить холдинг…

Тигран старательно держал сыновей подальше от холдинга, впрочем, те и сами не проявляли особого желания заниматься бизнесом, предпочитая вращаться в кругах золотой молодежи, шататься по клубам и то и дело летать по модным заграничным курортам в компании развеселых девиц.

– Если бы еще остепенились, женились, внуков мне подарили. Так нет, они теперь джет-сет, высшее общество, ну, то есть попросту великовозрастные трутни, прожигающие жизнь за родительский счет. Да, оба моих сына – мажоры, и я уже вряд ли это изменю. Но холдинг им не достанется.

Он взглянул на Риту и добавил:

– Единственной наследницей будешь ты.

– Но как же твои сыновья, Тигран…

Еросян был непреклонен, потому что принял решение, судя по всему, уже давно, и теперь только обнародовал его.

– Ты получишь все. Их я обеспечу, причем более чем щедро, еще при жизни, а что касается остального, то пусть сами дальше крутятся. Все бумаги уже готовы, никто оспорить мое решение или придраться к нему не сможет. Ты после моей смерти станешь единовластной владелицей всего этого!

Он обвел рукой свой кабинет – разговор происходил именно там.

– Не говори так! – прервала его Рита. – После операции шунтирования врачи сказали, что ты…

Тигран привлек ее к себе и ответил:

– Мало ли что они сказали. Я и не собираюсь умирать прямо сейчас. Я хочу жить и наслаждаться жизнью – с тобой!

А Рита продолжала думать о ребенке. Мысль о суррогатной матери она отвергла, так как была уверена, что Тиграну она по душе не придется. Да и он сам не раз сетовал, что из трех его детей лучший ребенок был мертв, а два остальных выросли эгоистами и лентяями.

– Видимо, не те я им гены передал, не те! Наверное, нужны новые!

Новые гены?

Поэтому Рита решила, что усыновить ребенка, возможно, даже не одного, а нескольких, самый подходящий вариант.

Девять лет пролетели незаметно. Ей было почти тридцать, мужу под шестьдесят. По прогнозам врачей, у него было в запасе десять, а то и пятнадцать лет. Значит, он сможет еще увидеть детей заканчивающими школу, поступающими в университет, а то и внуков дождется.

Рита тайно от мужа посетила несколько подмосковных детских домов. А что, если усыновить брата и сестренку?

Понимая, что принять такое решение без мужа она не может, да и не должна, Рита решила, что поедет в один из детских домов вместе с ним.

Исподволь заведя с ним разговор на эту тему, Рита поняла, что Тигран не будет против усыновления.

Поездку она организовала так, чтобы муж ни о чем не знал, желая рассказать ему обо всем в автомобиле по пути на очередную встречу, как он думал.

Чувствуя, что напряжение нарастает с каждым днем, Рита все думала о том, что им придется изменить свою жизнь, если у них в семье появятся маленькие дети. С прежним бешеным графиком бизнес-леди ей придется распрощаться. Она будет проводить больше времени дома…

Она станет матерью, а Тигран отцом.

В субботу, накануне поездки, Рита долго спала, проснувшись, когда часы уже показывали начало одиннадцатого. Зевнув, Рита выскользнула из большой постели, обратив внимание на то, что мужа рядом не было.

Ну, конечно, он ведь всегда рано встает, а вот она накануне работала допоздна, поэтому и заспалась.

Услышав из-за неплотно прикрытой двери ванной звуки льющейся воды, Рита поняла, что муж принимает душ. Скинув пеньюар, Рита открыла дверь, желая составить супругу компанию.

Она чувствовала зарождающееся желание.

– Доброе утро! – произнесла она, подходя к большой душевой кабинке, и вдруг увидела, что муж полулежит-полусидит у стены, странно скорчившись.

Рита в ужасе распахнула дверцу, кидаясь к Тиграну.

– Милый, что с тобой? Тебе плохо? Я вызываю «Скорую»…

Как установили врачи, он умер часа за два, если не за три, до того, как Рита нашла его. В то время, когда она всего в нескольких метрах от него сладко спала, утомленная долгой рабочей неделей. Тигран встал рано и, решив не будить ее, сразу направился в душ.

Где его настиг сердечный приступ, ставший для него последним в жизни. И убивший его на месте, прямо в душевой кабинке.

Рита на роскошных похоронах, на которые собралось пол-Москвы, автоматически принимая соболезнования, думала о том, что могла бы спасти его.

Хотя, может, и не могла.

Но теперь она никогда не узнает этого, потому что Тигран мертв.

Мертв.

Причем умер он, как поняла Рита только некоторое время спустя, в тот же самый день, что и Лев Георгиевич Барковский.

Оба человека, которые изменили ее жизнь – один разрушил ее, другой возродил, – скончались в один день с разницей в десять лет.

Судьба-с.

Поездка в детский дом тогда из-за смерти мужа, конечно же, не состоялась, и Рита забыла о ней и думать. Лишь когда секретарша спустя какое-то время напомнила ей о каком-то важном мероприятии, которое пришлось отложить, Рита вспомнила, куда собиралась с Тиграном в тот день.

Сделав щедрые пожертвования всем трем детским домам, с которыми состояла в контакте, Рита приняла решение: никого она усыновлять одна не будет, хотя могла бы.

Хотя могла бы.

Потому что она хотела усыновить ребенка с Тиграном, но тот был мертв.

Умер в тот же день, что и Лев Георгиевич Барковский.

Внезапно Рита подумала, что ей после долгого перерыва вновь показывают ее персональный фильм ужасов.

И единственным зрителем на показе кошмара была она сама.

Чтобы заглушить боль и не позволить давним кошмарам, которые она считала уже побежденными, снова вползти в ее душу и ночные сны, Рита с головой ушла в работу.

Она же была главой огромного медиахолдинга.

Это помогло, хотя ночи – длинные черные ночи, полные склизких воспоминаний, потных сновидений и напрасных слез, – повторились с завидной регулярностью, о чем Рита никому, даже психотерапевту, которого посещала время от времени, не говорила.

Потому что для всех она была успешной, очень богатой и крайне влиятельной медиаперсоной, владелицей одного из самых крупных холдингов страны.

Ее боялись, перед ней заискивали, ее ненавидели.

И никто – никто! – не должен был знать, что она уже давно живет в своем персональном фильме ужасов.

Только Антон Громыко, похоже, догадывался об этом.

Однажды он прямо заговорил об этом:

– Мать, я же вижу, что ты на пределе. Другие, может, и не видят, но я-то вижу.

Рита резко его осадила:

– Ну раз видишь, то не болтай об этом!

Громыко, вздохнув, произнес:

– Ну, мне-то, своему старому другу и почти любовнику, сказать-то можешь?

Рита усмехнулась: Антон после смерти Тиграна подкатывал к ней, крайне осторожно, но подбивал клинья, а она сделала вид, что воспринимает это как шутку, и на этом все сошло на нет.

– Из-за мамы твоей? – предположил он.

У мамы Риты диагностировали редкую форму болезни Альцгеймера, недуг развивался очень быстро, и о выздоровлении уже и речи не было: врачи давали больной от силы год-полтора.

И то, если организм выдержит.

Рита повела плечом, а Антон, как ей показалось, желая ее приобнять, но явно не рискуя сделать это, продолжил:

– Мать, но из-за чего тогда?

Рита посмотрела на него – если даже человек, с которым ей пришлось пережить один из самых страшных моментов жизни, не понимает, то, значит, никто не поймет…

– Тебе показалось, – ответила она холодно. – Все в полном порядке. В полном! Ты меня слышишь?

Антон ей не поверил, но эту тему больше никогда не поднимал.

Если она и жила в своем персональном фильме ужасов, то в чрезвычайно комфортабельном и крайне роскошном.

После смерти мамы, последовавшей в конце того года, Рита приняла решение уйти в другие области бизнеса, не ограничиваясь СМИ.

За последующие девять лет она – помимо всего прочего – стала владелицей сталепрокатного завода, алюминиевого комбината, авиалинии-лоукостера, провинциального пароходства, трех ресторанов, четырех ночных клубов и одного из самых влиятельных в столице и, пожалуй, в стране, пиар-агентств.

В политику Рита не лезла, понимая, что это не ее, однако ее пиар-агентство было крайне востребованным и получало заказы от влиятельных лиц.

– Ну, ведь это сущий пустяк, не так ли? – нервно спросил кандидат в губернаторы ее родной области, очередной весьма и весьма крупный клиент, за которым стояли очень большие деньги.

Обычно Рита в заседаниях с клиентами, даже подобного уровня, участия не принимала, занимаясь разве что разработкой общей стратегии той или иной кампании, но на этот раз было иначе.

И вовсе не потому, что речь шла о кандидате в губернаторы ее родной области, скорее, это было бы для нее поводом дистанцироваться от происходящего. Однако кампания, которая шла полным ходом, вдруг дала сбой: кандидата в губернаторы, которого раскручивало ее пиар-агентство, обвинили в сексуальных домогательствах.

Точнее, в изнасиловании одной из помощниц, которая выставила в Интернет ролик со своей исповедью о том, что ей пришлось пережить.

Ничего хорошего, если, конечно, ее слова были правдой, а не попыткой шантажа или в данном случае демонтажа наиболее перспективного кандидата.

А до выборов оставалось меньше двух месяцев.

Рита посмотрела ролик, и он всколыхнул старые, почти двадцатилетней давности, воспоминания. Но это не значило, что она безоговорочно поверила предполагаемой жертве, тем более, что кандидат в губернаторы всячески отрицал инкриминируемые ему факты, с жаром заявляя, что это происки его конкурента, не имевшего особых шансов, но теперь, после появления обвинения, начавшего резко сокращать разрыв.

Но даже не это привлекло внимание Риты. Просто конкурентом ее клиента, этого лощеного и, если уж на то пошло, не очень приятного типа из «партии власти», правда, с хорошо подвешенным языком и умением нравиться народным массам, был крупный бизнесмен Барковский.

Георгий Львович Барковский, то есть Гоша Барковский, сын Льва Георгиевича.

О том, что именно против него придется работать, Рита узнала, когда ее пиар-агентство приняло заказ на раскрутку клиента – кандидата в губернаторы. Наверное, если бы она узнала об этом раньше, дала бы распоряжение отказаться от сотрудничества.

Нет, не из-за их клиента, у которого рыльце было явно в пушку.

А из-за Гоши Барковского.

– Это же такой пустяк! – возопил их клиент, снова и снова стуча ладонями по полированной поверхности стола в конференц-зале – благодаря этой бурной жестикуляции Рита заметила у клиента платиновый «Ролекс» – и это у человека, позиционирующего себя как скромного слугу народа, желающего истребить коррупцию в ее родной области. – Вы должны что-то сделать! Прижать эту сучку, выбить из нее признание, что это все Барковский затеял. Вытрясти душу из ее родственников, родителей, хахаля…

Рита, которая изначально не испытывала симпатии к клиенту (но деньги, как известно, не пахнут, в особенности очень большие деньги), поняла, что теперь этот тип сделался ей просто омерзителен.

– А вы в самом деле изнасиловали ее? – спросила она и заметила, как сидевшие вокруг большого стола мужчины в дорогих деловых костюмах и модных узких галстуках нервно сглотнули.

В конференц-зале она была единственной женщиной, даже мелкий юный референт был мужского пола.

Их клиент, уставившись на нее, начал наливаться краской и рявкнул:

– А это-то какое имеет отношение к делу?

В самом деле, какое, ты мой сладкий?

Рита уже давно научилась ставить на место подобных горлопанов, мнящих себя крутыми. Не повышая, как ее визави, а, наоборот, понижая голос, она холодно заметила:

– Прямое. Потому что одно дело, если девица нанята вашим оппонентом. Тогда мой канал интернет-расследований докопается до истины, мы разнесем вашего оппонента в пух и прах, и вы выиграете выборы. Но если это правда…

Клиент, наливаясь, как спелый помидор, заорал:

– Что вы там мелете? При чем это – виноват, не виноват? Мы что, в суде, что ли? Вы получили заказ, вам платят такие бешеные бабки, извольте сделать так, чтобы меня избрали губернатором!

Один из типов в дорогих костюмах вставил:

– Ну, Сергей Кириллович, понимаете, если обвинения соответствуют истине, то…

Клиент, снова бабахнув по столу руками, заявил:

– Что вы тут из мухи слона делаете? Ну, хотела девка, я же с самого начала это видел. Крутилась около меня, как мартовская кошка. Ну, присунул я ей. Причем по обоюдному согласию и безо всякого насилия! А эта тварь теперь заявляет, что я ее изнасиловал! Да не насиловал я ее!

Рита закрыла глаза. Он ее не насиловал. Видимо, как и Лев Георгиевич ее не насиловал.

Мужчины на полном серьезе стали обсуждать детали сексуальных утех их клиента с той, которую он то и дело именовал «сучкой».

– …ну кочевряжилась, и что с того? Она же сама этого хотела, я знал! Если до этого давала, то что, потом вдруг передумала? Прямо там, в лифте, я эту сучку и трахнул. И что в этом такого?

Действительно, что?

Послышался голос одного из экспертов:

– Положение серьезное, но не безысходное. Мы тут уже собрали кое-что про эту сучку. Она не такая святая, мужиков меняла как перчатки. Думаю, надо представить ее сумасшедшей, охочей до траха, это лучше, чем делать из нее агента Барковского…

Рита, взглянув на их клиента, спросила:

– Значит, она говорила вам нет, а вы все равно занялись с ней сексом?

Клиент, уже успокоившись, заявил с ухмылкой:

– Ну да. Она ныла, но потом ей понравилось. Я ей даже браслет с брюликами за это подарил. Какая бы нормальная баба отказалась за трах получить браслет с брюликами?

Мужчины, находившиеся в конференц-зале, рассмеялись. Даже молоденький референт расплылся в подобострастной ухмылке.

Рита, приняв решение, поднялась. Все взгляды устремились на нее.

– Думаю, у вас нет шансов. Вы насильник, ваше место в тюрьме, а не в губернаторском кресле. Она сказала нет, а вы продолжили.

Клиент, посмотрев на нее, произнес:

– Ну да, признаю, сделал ошибку. Надо было тогда трахнуть ее не один раз, а сразу два. Раз уж браслет с брюликами все равно подарил!

Собравшиеся снова расхохотались, а Рита шагнула к двери. И, не оборачиваясь, произнесла:

– Повторяю, вы преступник. Мое пиар-агентство работать с вами не будет.

Она спиной почувствовала испепеляющие взгляды мужиков.

– Что вы несете? – раздался вопль кандидата в губернаторы, теперь уже не их клиента. – У нас договор, я вас засужу…

– Договор будет расторгнут. Если хотите, судитесь с нами. Пока вас самого не засудили. Позаботьтесь об этом. Повторю, что с преступниками мы работать не будем.

Сказав это, Рита кивнула оторопевшему директору агентства, на лице которого застыла глупая полуулыбка, и вышла.

А вернувшись в свой кабинет, долго стояла над умывальником, чувствуя то и дело накатывающие позывы тошноты.

– А ты, Ритка-маргаритка, только расцвела! – услышала Рита низкий голос и обращение, от которого ее бросило в дрожь.

Она находилась в отдельном кабинете самого шикарного французского ресторана Москвы «Луи-Филипп», где согласилась встретиться на деловом ужине с Гошей Барковским, то есть крупным бизнесменом Георгием Львовичем Барковским, секретарша которого позвонила ей, как только стало известно, что пиар-агентство Риты отказалось от сотрудничества с ее бывшим клиентом.

Барковский, с которым Рита за прошедшие без малого двадцать лет ни разу не пересекалась, во всяком случае лично, обошел стол и, остановившись перед Ритой, взглянул на нее своими пронзительными изумрудными глазами.

Он был все тем же красавцем, возмужавшим и заматеревшим, что очень ему шло. Рита вспомнила информацию в досье, которое по ее просьбе собрали на Барковского: прибыльный бизнес в области интернет-технологий, женат на дочери крайне могущественного банкира, две прелестные дочки, одиннадцати и шести лет.

Гоша, усмехаясь, опустился в кресло напротив.

– Ты тоже расцвел! – произнесла женщина холодно, стараясь скрыть свое волнение. – Однако не называй меня… так!

После того как они изучили меню и сделали заказ, а вышколенный официант налил им вина и исчез, Гоша наконец произнес:

– Извини, Рита. Конечно, понимаю. Но не смог сдержаться от этой банальной метафоры – ты ведь и в самом деле расцвела! Еще бы, такая крутая бизнес-дама, наверное, уже миллиардерша?

– А ты? – парировала Рита. – Кажется, тоже?

Барковский, смущенно улыбнувшись, заметил:

– Ну, нет, куда мне до тебя! С тобой никто сравниться не может… Однако скрипим потихонечку.

К этому стильному, пышущему здоровьем и физически привлекательному мужчине, которому только исполнилось сорок, явно не подходило выражение «скрипим понемножечку».

– Хочешь до губернаторского кресла доскрипеть? – произнесла Рита иронично и, поднимая бокал, сказала: – За твою победу!

Она отпила глоток раритетного вина, а Гоша Барковский, сверкнув изумрудными глазами, сказал:

– Знаешь, а ведь это ты меня сделаешь губернатором. Хотя твоя пиар-фирма на меня не работает, а до недавнего времени поддерживала моего самого опасного конкурента. После того как ты расторгла с ним договор, у меня появился реальный шанс!

Теперь Барковский по независимым опросам опережал бывшего клиента Риты почти на пятнадцать процентов.

– Если бы ты не дала ему от ворот поворот, я бы не сумел вырваться вперед. Это ведь все мой честолюбивый тесть подталкивал меня на политическую стезю, хотя я сам этого совсем не хотел. Однако он вместе с дочкой, моей женой, так долго обрабатывал меня, что мне пришлось сдаться. Думаю, ну, проиграю выборы, они и отстанут, а тут нет. Мне придется их выиграть!

Он огорченно вздохнул, причем, кажется, вовсе не притворяясь и не рисуясь.

– И моя размеренная, счастливая частная жизнь успешного бизнесмена закончится. И все из-за тебя, Ритка-маргаритка! Извини, конечно же, Рита!

Поставив бокал на стол, Рита сказала:

– Не из-за меня, а из-за твоего конкурента-насильника. Сейчас, в век Интернета, утаить прегрешения стало гораздо сложнее. И пусть он утверждает, что девица врет, ему не верят.

Гоша расхохотался, выказывая блестящие белые зубы:

– Не верят, потому что он постоянно врет!

– Но и ты ведь тоже? – произнесла спокойно Рита. – Твои пиарщики, зная, что смрадную историю двадцатилетней давности не утаить, представляют твоего отца жертвой произвола тогдашних продажных областных властей и вообще чуть ли не диссидентом. А ты ведь знаешь, что это не так, и молчишь!

Гоша вздохнул, отвел глаза и проронил:

– Это не я, а моя пиар-фирма… Ну, та, что тесть для моей раскрутки нанял. Мне это тоже ужас как не нравится, но они все равно делают то, что им тесть велит, а меня не слушают. Я ведь всего лишь «проект».

Он вдруг оживился:

– А хочешь теперь на меня работать…

Он запнулся, а Рита спокойно и четко ответила:

– Нет.

Они помолчали. Гоша вдруг посерьезнел и добавил:

– Спасибо тебе за то, что ты… Что ты, хотя у тебя и была возможность размазать меня в СМИ, не вернулась к этой старой истории. Ну, ты знаешь…

Еще бы она не знала – под старой историей Гоша имел в виду ее изнасилование его отцом и тот не известный общественности факт, что он сам ассистировал своему родителю-монстру.

– Тебе выпал второй шанс, и ты его использовал, – произнесла Рита медленно. – У тебя крупный бизнес, карьера, красавица-жена и чудные дочери. И никакого компромата.

А что было у нее?

Гоша, понурив голову, помолчал несколько секунд и подавленно произнес:

– Еще раз спасибо тебе, Рита…

А потом, преобразившись, быстро сменил тему:

– Кстати, Рита, не хочешь войти в мою команду? Думаю, в новом областном правительстве тебе найдется достойное место…

Рита качнула головой и, посмотрев на лежавший на столе мобильный, произнесла:

– Благодарю за доверие, но я, как и ты, очень дорожу своей счастливой и размеренной жизнью успешного бизнесмена.

Не размеренной – и уж точно не счастливой.

– Извини, что не могу отужинать с тобой, но у меня экстренный вызов. Желаю тебе выиграть выборы. Передавай привет родному городу!

Городу, в котором она не была почти десять лет, с момента похорон мамы.

Поднявшись, Рита вышла прочь.

Только в автомобиле она успокоилась. Никакого экстренного вызова, конечно, не было. Она просто поняла, что не может…

Не может находиться за одним столом с Гошей Барковским, потому что призраки прошлого тотчас начинают выть, заглушая все вокруг.

Несколькими днями позже, работая поздно вечером в своем кабинете, Рита вдруг увидела всплывшую на ноутбуке экстренную новость:

«Покушение на кандидата в губернаторы Георгия Барковского».

Открыв новость, Рита пробежала ее глазами – буквально полчаса назад в ее родном городе, во время выступления кандидата на центральной площади, на сцену прорвался какой-то молодчик, охотничьим ножом ранивший старшую дочку Барковского, а также его самого.

Имелось и короткое видео: Рита смогла рассмотреть, как какой-то странного вида тип вдруг выскакивает из-за кулис на сцену и набрасывается на дочку Барковского, а тот кидается на помощь своему ребенку.

Последовали выстрелы. Нападавший был на месте убит телохранителями Барковского.

Просмотрев новости, Рита убедилась, что девочка в порядке, у нее лишь задета рука, а самому Барковскому нож рассек сухожилие, сильно повредив запястье, из-за чего раненый потерял много крови, и ему пришлось сделать операцию в больнице.

Новостные порталы сообщили, что кандидат в губернаторы отказался от доставки его в столичную клинику, заявив, что оперировать его будут, как и всех жителей региона, в областной больнице.

Рите показалось, что это попахивает пиаром, однако на постановочное покушение не походило – вряд ли Барковский подставил бы свою дочку, да и себя самого. Может, недоработка плана, но Рита так не думала: Барковский и так лидировал в опросах, в особенности после того, как его конкурента обвинили в изнасилованиях еще четыре женщины, и разрыв увеличился почти до тридцати процентов.

Никто из политических наблюдателей не сомневался, что новым губернатором области станет Георгий Барковский, и ему требовалось только подождать пару недель и с триумфом выиграть выборы.

Зачем же еще устраивать ненужную и опасную пиар-акцию, в которой он явно не нуждался?

Вот именно, незачем. Следовательно, это было реальное покушение, и Рита надеялась, что дочка Барковского быстро поправится.

Да и он сам тоже.

Через несколько дней – Рита продолжала следить за этой историей, впрочем, быстро исчезнувшей из новостных полос, – Гошу Барковского выписали из областной больницы, и он, с перевязанной рукой, красивый, как никогда, сверкая изумрудными глазами, в сопровождении прелестной жены и двух юных девочек, облаченных в одинаковые платьица, бойко и с толком отвечал на вопросы во время импровизированной пресс-конференции.

Рита просмотрела ее в записи, и то выборочно, желая в первую очередь удостовериться, что с дочкой Барковского все в порядке.

До нее донеслось:

– …и, как выяснилось, нападавший, некий Юрий Князь, уроженец нашего с вами города, уже давно состоял на учете в психдиспансере и лежал в психиатрических больницах. Не знаю, отчего он решил устроить покушение на меня, вернее, на мою дочку, я этого человека никогда не знал и знать не мог, однако политической подоплеки в этом нет, а налицо, как уверено следствие, деяние психа-одиночки. Извините мне эту кровожадность, но я рад, что субъект, напавший на мою младшую дочку, мертв…

Он поцеловал плачущую девочку, а Рита, сворачивая видео, поняла, что Барковский, гениально использовавший развитие ситуации в своих интересах, выиграет губернаторские выборы сразу в первом туре и с отрывом не в тридцать, а во все сорок процентов.

Возвращаясь домой по ночной Москве, Рита вдруг вспомнила имя, вернее, фамилию совершившего покушение на Гошу, точнее, его дочь.

Князь. Вычурная фамилия была смутно знакома, но она не могла сказать откуда…

И только уже лежа в постели, в пустом огромном особняке, приняв снотворное, без которого в последние годы она не могла обходиться, закрыв глаза и опустив голову на шелковую подушку, вдруг вспомнила.

Именно такую вычурную фамилию носила Эльвира, институтская подружка Гоши.

Неужели Гоша об этом забыл – или… Или предпочел не вспоминать?

Рита подошла к грязной, некогда, видимо, белой, а теперь ржаво-серой многоэтажке. Девятнадцатый микрорайон, улица Гагарина, дом сорок четыре, квартира сто двадцать шесть.

С огромного стенда на нее смотрел, сияя изумрудными глазами, Гоша Барковский, обещающий жителям области торжество закона, процветание и благополучие.

Такими плакатами, и большими, и маленькими, был оклеен весь город. Похоже, местные элиты, поняв, куда ветер дует, решили быстро переориентироваться и завоевывали благосклонностью будущего главу области, усердно рекламируя его – и только его.

Остановившись перед распахнутой дверью подъезда, Рита огляделась по сторонам и, заметив пару местных алкоголиков на лавочке, быстро зашла внутрь.

Она прибыла в родной город утренним рейсом из Москвы. Прилетела одна, без команды, даже без референта.

Потому что никто не должен был знать о том, что она наведалась сюда.

Искомая квартира находилась на одном из последних этажей, и Рита, решив не пользоваться скрипящим исписанным лифтом, поднималась пешком.

Юрий Князь, покушавшийся на жизнь Гоши и его дочери, вернее, его дочери и Гоши, в самом деле был младшим братом Эльвиры Князь, бывшей подружки Гоши Барковского, которую он бросил тогда, когда…

Когда познакомился с Ритой – точнее, навязался ей, чтобы заманить девушку на дачу к своему отцу, прекрасно зная, что ее там ожидает.

Юрий Князь, двадцати девяти лет, действительно был пациентом множества психиатрических клиник и сидел на третьей группе инвалидности с девятнадцати лет.

Он нигде никогда не работал, зато несколько раз был задержан за вандализм в общественных местах, за эксгибиционизм в парке, а также за мелкие кражи и пьяный дебош. В тюрьме, однако, по причине наличия целого букета психических заболеваний, не сидел.

Информацию о Юрии Князе Рита попросила собрать Антона, возглавлявшего интернет-канал расследований. Антон, не задавая ненужных вопросов и сохраняя полную конфиденциальность, сделал свою работу быстро, четко и в полном объеме.

Рита, просмотрев имеющиеся данные, уверилась в том, что Юрий Князь не просто так совершил попытку убийства Гоши Барковского.

Вернее, даже не самого Гоши, а его дочки.

Но какой зверь желает убить даже не самого ненавистного политика, а его шестилетнюю дочку?

И, главное, почему?

Рита могла удовлетвориться объяснением, что Юрий Князь был психом, и больше не копать. Младший брат Эльвиры, без сомнений, был того, и даже очень того, но это не объясняло, отчего он решил убить дочку Гоши.

Чутье подсказывало Рите, что за этим вроде бы банальным покушением кроется нечто большее, и она хотела узнать, что именно.

Поэтому в первый день недели, в конце которой должны были состояться выборы нового губернатора, Рита прибыла на свою малую родину.

Нажав кнопку звонка, Рита прислушалась. За дверью, как ей показалось, послышались шаркающие шаги, однако открывать никто не спешил. Рита позвонила снова.

Соседняя дверь распахнулась, и она увидела невысокую полную женщину с мусорным ведром.

– Вы случайно не знаете, Эльвира… – Рита быстро посмотрела в бумажку, зажатую в руке -…Вячеславовна дома?

Соседка, усмехнувшись ей золотыми зубами, ответила:

– Эльвира Задница Гамадрила? А как же, она все время дома – квасит без перерыва, а когда не квасит, мужиков принимает!

Риту передернуло – отнюдь не из-за живописаний Эльвириного существования, а из-за клички, которой ее называли даже соседи.

Той самой клички, которую она когда-то сама запустила в оборот. Но ведь она не хотела, чтобы гадкое прозвище прилипло к Эльвире и стало ее вторым именем… Теперь уже даже первым.

– А вы из прокуратуры? – спросила соседка, с одобрением рассматривая стильные дорогие вещи Риты. – Ее же брательник, этот псих, который всех тут в квартале терроризировал годами, пытался нашего нового губернатора кокнуть. Хорошо, что его пристрелили, давно пора было! Барковский придет, порядок наведет…

Дверь квартиры Эльвиры вдруг распахнулась, и оттуда на порог выкатилась облаченная в рваный полосатый халат тощая, морщинистая особа с длинными, неестественно рыжими волосами, гаркнувшая сильно прокуренным голосом:

– Тварь, да ты как моего братишку смеешь оскорблять! Да я тебе за это все глаза выцарапаю!

– Тогда тебя саму пристрелят, Задница Гамадрила! – парировала соседка и отступила с ведром к лестнице. – И поделом, давно пора!

Рита, вначале задававшаяся вопросом, кто эта спившаяся неприятная особа, явно подслушивавшая под дверью и выползшая, чтобы закатить скандал, и что она делает в квартире Эльвиры, поняла, что это и есть сама Эльвира.

Та же, бросив на Риту быстрый взгляд, вдруг переменилась в лице и, явно узнав ее, юркнула обратно в квартиру и захлопнула дверь.

– Эльвира, добрый день! Мне надо поговорить с тобой! Открой, пожалуйста!

Рита осторожно постучала в дверь, а из-за двери послышался стон:

– Уходите, прошу, уходите! Ничего я не знаю, не ведаю! Мой братец был псих, сам не знал, что творит, а теперь он мертв, только вот девять дней справили. И никаких претензий не имеем, вы так и передайте! Никаких!

Интересно, кому требовалось передать, что у Эльвиры нет претензий?

– Эльвира, – Рита стукнула в дверь снова, – я же видела, что ты меня узнала. Открой.

Молчание.

– Открой, я тебе денег дам! Сколько хочешь?

Дверь быстро распахнулась, к Рите протянулась грязная худая рука с желтыми нестрижеными ногтями и следами инъекций.

– Ну, давай! Это же он тебя прислал! Но я не требовала! Мы не внакладе, нам щедро заплатили…

Ничего не понимая, Рита распахнула дверь и прошла в захламленный вонючий коридорчик.

– Кто заплатил? – спросила она, закрывая дверь, а Эльвира, уставившись на нее, вдруг заплакала:

– Что ты меня терзаешь? Приехала такая красивая, вечно юная, крутая! Ужасно богатая, я ведь тебя и по телику видела, и в газетах тоже! Ты ведь с ним заодно! Ну, конечно, заодно! Вы тогда и спелись! И почему преступники и мерзавцы в жизни преуспевают, а их бедные жертвы страдают?

Она оборвала стенания, явно театральные, и заявила как ни в чем не бывало:

– Ну, раз приперлась, давай деньги. А потом мотай отсюда!

Рита, пройдя в зал и увидев работающий без звука телевизор, продавленную кушетку, покрытую черным от грязи бельем, и ряды пустых бутылок везде и всюду, вздохнула.

Все эти двадцать лет она упорно поднималась наверх, а Эльвира неуклонно спускалась вниз.

Странно, но, несмотря на то, что между их мирами лежала теперь пропасть, каждая из них оказалась в своем персональном фильме ужасов.

– Ты ведь о Барковском говоришь? – произнесла Рита, не решаясь никуда присесть.

Эльвира, передразнивая ее, ощерила черные зубы, просюсюкала:

– О Барковском… Знаешь ведь о ком, он тебя и послал, а еще душу бередишь! Что, получила от него задание убедиться, что мне плохо? Ну да, очень плохо! Как все эти годы! И это вы виноваты, сволочи, только вы!

Рита, вынув из сумки кошелек, вдруг обнаружила, что наличности у нее особо и нет – она привыкла расплачиваться всюду карточками или с помощью смартфона.

– Вот, возьми. Но я принесу больше…

Эльвира запричитала:

– Понимаю, издеваться нравится! А ведь ты раньше такая страшненькая была, а я – сказочная принцесса! А теперь ты у нас королева жизни, а я местная пьянь и шлюшка, которая за бутылку водки и дозу каждому мужику дает!

Рита понимала, что Эльвира намеренно заставляет ее чувствовать себя виноватой в том, в чем никакой ее вины не было, однако все же ощутила себя не в своей тарелке.

– Это вы виноваты! – выпалила снова Эльвира. А потом вдруг, словно спохватившись, принялась канючить:

– Мы люди маленькие, я ничего не знаю и никому не скажу. Тут репортеры ошивались, но я им тоже ничего не сказала… Так что Георгий Львович пусть не беспокоится…

– О чем пусть не беспокоится? – спросила Рита, и Эльвира, включив дурку, запричитала:

– Да ни о чем, ни о чем! Я ведь пьянь и дура, несу чушь! Все в порядке, все в полном порядке…

Рита, подойдя к Эльвире, откинула упавшую ей на глаз засаленную рыжую прядь.

– Ты и правда была сказочная принцесса… Я так тебе завидовала.

На мгновение Эльвира преобразилась, сделавшись похожей на ту надменную, но симпатичную девушку, которой она была двадцать лет назад.

Но потом, открыв рот, полный гнилых зубов, она прошамкала:

– Все в порядке, все в порядке, все в порядке! Только не убивайте, как Юрика!

– Ты ведь хочешь кофе? – спросила ее Рита.

Ей пришлось сходить в расположенный неподалеку супермаркет, так как продуктов в квартире Эльвиры не было. Заодно и в банк наведалась, сняв более чем приличную сумму. Вручила ее Эльвире.

– Я ведь пропью! – сказала та, порозовев и явно не веря своему счастью, а Рита ответила:

– Что ты с ними сделаешь, твое дело. Но ты их получила! А теперь кофе с эклерами!

И они в самом деле пили крепкий черный кофе с эклерами, и Эльвира, смакуя пирожные, закатывала глаза и охала.

А потом, переведя взор на стопку денег, покоившуюся на грязном кухонном столе, вдруг произнесла:

– А ты намного человечнее, чем другие его посланцы. Понимаю, хотите добром взять…

И она снова заплакала.

Рита, подойдя к ней, присела перед женщиной, может, и опустившейся, но неплохой, явно нуждавшейся в помощи и очень, очень запуганной, прижала ее к себе.

Эльвира плакала долго и на этот раз вовсе не постановочно.

– А пальтишко у тебя классное! – заметила она вдруг, шмыгая носом. – Это что, Дольче и Габбана?

– Предпочитаю уровень повыше, – сказала Рита и, сбросив пальто, накинула его на плечи Эльвиры. – А теперь расскажи, в чем дело!

Та, посмотрев на нее, икнула и произнесла:

– Ты ведь проверяешь меня, по его заданию? Буду я давать информацию или нет? Не буду, не дура! Даже когда напьюсь, нема как рыба. Понимаю, что о таком не болтают… Иначе меня пришьют, как и Юрика!

Рита, встав, произнесла:

– Я сама по себе, а не по чьему-то заданию. Тебе бояться нечего. Если хочешь, я заберу тебя с собой в Москву. Будешь жить на тайной квартире, тебя будут охранять…

Эльвира, тряся головой, заявила:

– Врешь ты все! Пытаешься меня из квартиры выманить, чтобы похитить! Чтобы я сама села в твою машину…

– Машины у меня нет, я приехала из аэропорта на электричке, а до тебя добралась на троллейбусе. А зачем тебя похищать, если ты боишься, что убьют? Будь я киллером, ты, поверь, уже давно была бы мертва!

Эльвира, посмотрев на нее с мольбой, спросила:

– Но ты… мне поможешь?

Рита твердо заявила:

– Помогу. Но я хочу знать все!

Эльвира, вскочив, принялась ходить по кухне туда-сюда. В дорогущем стильном пальто с чужого плеча она смотрелась комично, но Рита и не думала улыбаться. Ей было страшно, очень страшно – на сама не знала, отчего, но не сомневалась, что вскоре узнает.

Хозяйка, несколько раз начиная рассказ, вновь замолкала, и Рита произнесла:

– Понимаю, что речь идет о чем-то… мерзком. Поэтому скажу тебе то, о чем мало кто знает. Барковский-старший, отец Гоши, меня изнасиловал. Тебя тоже?

Эльвира облизала сухие губы и ответила:

– Бог миловал, хотя он тогда действительно подкатывал, но я старого козла сразу отшила.

Рита продолжила:

– Значит, это Гоша тогда тебя изнасиловал, ведь так? Поэтому ты и пить начала?

Эльвира задрожала и, сев прямо на грязный пол, захныкала. Рита, подойдя к ней, попыталась ее утешить, но Эльвира вдруг закричала:

– Да не понимаешь ты ничего! Да, Гошка – мразь! Но не меня он изнасиловал, не меня! Потому что он другое предпочитает. А моего младшего братика Юрика! И было тому тогда девять лет…

Рита вошла в лучший номер гостиницы «Интурист», одной из двух приличных в ее родном городе, и посмотрела на сидящего за столом с ноутбуком Гошу Барковского, у которого было элегантно перевязано левое запястье.

След нападения Юрика Князя.

До выборов оставалось два дня, и никаких сомнений быть не могло: новым губернатором должен стать Барковский-младший.

– Благодарю, что согласился принять меня, несмотря на свой крайне загруженный график, – произнесла Рита, а Барковский, пружинисто поднявшись, с улыбкой подошел к ней.

– Рита, как я рад тебя видеть! Ты передумала? Решила принять мое предложение и войти в мою команду?

Рита, посмотрев на сновавших по центральной комнате номера-люкс людей, ничего не ответила, а Гоша, верно истолковав ее поведение, сказал:

– Оставьте нас наедине!

Когда все исчезли и двери закрылись, Гоша вздохнул:

– Уфф, через сорок восемь часов или чуть больше все это закончится! Хотя нет, все только начнется! Не хотел побеждать, но придется стать губером. Впрочем, я начинаю уже входить во вкус власти…

Подойдя к окну, он распахнул штору – из окна была видна центральная площадь со сценой и памятник Ленину.

– А тебе не тяжело смотреть на сцену, на которой едва не убили тебя и твою дочь? – спросила Рита, и Гоша, задергивая штору, ответил:

– Ты права. Когда стану губером, прикажу ее убрать. И вообще, когда я стану губером, тут многое будет иначе! Потому что успеха в жизни я уже добился, денег заработал достаточно, пора творить добро!

Рита поняла, что Барковский сам верит в то, что говорит. Она швырнула ему под ноги папку. Гоша в недоумении поднял ее и, хмурясь, произнес:

– Что там?

– Досье на тебя. То самое, которое за несколько дней, забросив все другие дела, собрали спецы моего интернет-канала расследований. Это печатный вариант, а еще есть сорокаминутный фильм, который через час будет выставлен в Интернет…

Гоша, хмурясь еще больше, раскрыл досье, вчитался и вдруг отбросил его. Лицо Барковского стало бледным, как могильный саван.

– Что за бред, – выдавил он из себя. – Ритка-маргаритка, что, я тебя спрашиваю, за бред? Ты все еще работаешь на этого жалкого насильника, который желает ущучить меня и вывалять в грязи? Ничего у вас не выйдет, скоты!

Он мог кричать, материться, истерить – это ничего не меняло. Рита видела, что Гоша боится, и это окончательно уверило ее в том, что все правда.

– Ты даешь слово этой алкашке, у которой брат-убийца! – лихорадочно листая досье, которое он снова поднял, затараторил Гоша. – Господи, нашла кому верить! Она же все мозги давно пропила!

– А почему пропила, Гоша? – спросила Рита. – Молчишь? Тогда ответь мне: отчего ее брат пытался убить – не тебя, а твою шестилетнюю дочку? Снова молчишь? Думаю, для того, чтобы заставить тебя страдать так же, как страдал он сам. Ведь ты начал насиловать его, когда мальчику было девять лет, и продолжал делать это до тех пор, пока ему не исполнилось четырнадцать. С девяти до четырнадцати – это ведь предпочтительный возраст твоих жертв, Гоша?

Смертельно бледный, Барковский прошептал:

– Что ты мелешь? Ты понимаешь, что ты пытаешься мне навесить? Что я… я… я…

Его губы дрожали, он был жалок.

– Что ты педофил, Гоша. Растлитель малолетних. Увы, именно малолетних, а не одного малолетнего. Потому что мой отдел совершил невозможное: в рекордно короткие сроки нашел еще трех молодых мужчин, которых ты в свое время в течение долгих недель, месяцев и лет регулярно растлевал. Компромата на тебя не было, и это меня насторожило – он есть на любого, поверь моему опыту журналиста-расследователя. Даже на меня! Да, ты, в отличие от своего ушлого папаши, не совершал финансовых махинаций, но мы, как и все другие, просто искали не в том направлении. Максимум, что на тебя пытались нарыть, так это романы с женщинами на стороне, тайные секс-забавы с продажными женщинами или мужчинами. Но ничего такого никогда не было: ты во всех отношениях был чист. Но лишь по той причине, что ни романы с женщинами, ни секс со взрослыми проститутками тебя никогда не привлекали. Тебе требовалось иное. А когда стало понятно, в какой стороне надо искать, все оказалось очень легко.

– Ты что говоришь… – Гоша едва не плакал, и в его изумрудных глазах стояли слезы.

Но Рите не было его жаль ни чуточки.

– И эти трое парней – только вершина айсберга. Сколько их было на самом деле, Гоша? Двое наотрез отказались говорить, тем более что один живет под новым именем, а другой пребывает в психиатрической клинике, но вот третий… Ну, об этом будет подробно рассказано в фильме. Но мы упорно ищем и найдем других, кто также будет говорить.

Гоша заорал ей в лицо:

– Все они врут! Я никакой не педофил! Я женат, у меня чудесная жена, две прелестные дочки…

– Вам очень повезло. Очень. А что было бы, если бы это были два сыночка? – произнесла мягко Рита. – К девочкам тебя, как я понимаю, не тянет. А вот к несчастным мальчикам… Смог бы ты удержаться, Гоша?

Барковский, по лицу которого струились слезы, лихорадочно зачастил:

– Ты ничего не сможешь доказать. Это все наветы… Ты не посмеешь опубликовать это, потому что я тогда тебя уничтожу… Как и эту дуру, которая посмела утверждать, что я причинил ее брату такое…

Рита прервала его:

– Эльвира в надежном месте. Ты испортил жизнь не только ее брату, но и ей самой. Я ей помогу, оплачу ей лечение и постараюсь сделать так, чтобы ее жизнь наладилась. Хотя бы немного…

Помолчав, она сказала:

– Ты ведь сделал ее своей подружкой тогда только потому, что хотел через Эльвиру добраться до ее младшего брата, твоей истинной цели. Это твоя извечная тактика. Твоей жене повезло, что брат у нее был не младший, а старший и он не попадал под твою излюбленную возрастную категорию. Я все думала, отчего ты тогда прицепился ко мне, хотел, чтобы я стала твоей подружкой. Даже после того, как твой старик меня изнасиловал. А потому что Эльвира уже тогда что-то заподозрила, из-за чего едва не покончила с собой, но вы утихомирили ее деньгами. И тебе требовалось новое прикрытие, например, я. Младшего брата у меня, правда, не было, но ты не терял времени зря, ведь ты отлично умеешь ладить с ребятами, не так ли? И твой старик это знал и этим шантажировал тебя, заставляя поставлять себе девиц. Вы – папа и сынок – были семейкой монстров! Не верю, что он тебя в детстве насиловал – ты придумал это, чтобы разжалобить меня и заставить замолчать. Ну, и использовал для этого свои грязные фантазии. И твоя мать вовсе не умерла от передозировки снотворного и не была убита ни тобой, ни твоим отцом. Она скончалась от обыкновенного, правда, запущенного аппендицита. Ты просто тогда нагородил мне сказочек, чтобы разжалобить, сделать так, чтобы я не выдала тебя как сообщника твоего отца милиции и, что важнее всего, не наткнулась случайно на твою большую страшную Тайну – что ты, Гоша Барковский, педофил.

Барковский, зло взглянув на нее, прошипел:

– То, что ты собрала, грязные инсинуации! Кто тебе поверит, Ритка-маргаритка!

– Те, кто сделал теперь, после провала твоего конкурента, ставку на тебя. Думаешь, они сильно уважают педофилов? А даже если они настолько циничны, чтобы закрыть на это глаза, им не понадобится губер, вокруг которого полыхает такой смрадный и мерзкий скандал. Они тебя поддерживать больше не будут, а без их поддержки ты никому не нужен.

И добавила:

– Ну, кроме Следственного комитета, конечно.

Рита направилась к двери, а Барковский, в два прыжка преодолев комнату, схватил ее за руку:

– У меня семья, подумай о ней! Хорошо, я сниму свою кандидатуру по… по причине болезни! Выдумаю что-то. Мы уедем из страны, ты никогда больше обо мне не услышишь…

Высвобождая локоть из цепкой руки Гоши, Рита сказала:

– И на другом конце света ты сможешь продолжать совершать свои кошмарные преступления? Извини, но почему страдания твоей семьи должны быть важнее страданий семей тех несчастных детей, которых ты растлил и, увы, растлеваешь до сегодняшнего дня!

Внезапно в руке Барковского что-то щелкнуло, и Рита увидела небольшой пистолет, наставленный на нее.

– После нападения этого идиота я хожу только с оружием. Да, этот ублюдок решил отомстить мне и поэтому попытался убить мою дочку. Хорошо, что кокнули этого патлатого безумного мужика. А ведь когда-то он был таким прелестным белокурым пацанчиком! Сейчас застрелю тебя, и пусть рядом полно людей. Скажу, что ты на меня напала. Ну, придумаю что-нибудь. Ничего, что губером мне не стать, я этого и так не хотел, потому что знал, что светиться мне ни к чему, но тесть, который у нас главный в семье, толкал… Уеду из страны. И буду жить в свое удовольствие! Которое, ты права, Ритка-маргаритка, заключается в том, чтобы смачно насиловать мальчишек в возрасте от восьми до четырнадцати!

Он навел на Риту пистолет, а та любезно сказала:

– Благодарю за чистосердечное признание. Ты этого не видишь, но на лацкане пиджака у меня закреплена стильная брошка. Только это не просто брошка, а еще и камера, которая транслирует – в цвете и с прекрасным звуком – все происходящее в мой отдел расследований. А заодно на два располагающихся в разных странах надежных сервера, до которых тебе ни за что не добраться. Твое признание станет хитом Интернета, Гоша!

И добавила, заметив ходуном заходившие руки Барковского:

– А теперь можешь стрелять!

Рита сидела на краю ванны, задумчиво глядя на сверкающую в лучах лампы пену. Дотронувшись до струи воды, она вспомнила свою первую попытку самоубийства. Затем вторую.

А что, если настало время третьей?

Она находилась в другой приличной гостинице города, «Рабоче-крестьянской», где сняла номер после того, как покинула Гошу Барковского. Как он ни просил, ни умолял ее на коленях – причем отнюдь не фигурально – не выдавать в эфир фильм-расследование о нем, Рита не поддалась на его сопли, нюни и хныканье.

Фильм-расследование появился в Интернете четыре с небольшим часа назад и уже набрал больше полумиллиона просмотров.

Совсем неплохо.

Гоша Барковский понесет наказание – губернатором ему, конечно, не стать, но им займутся еще и правоохранительные органы, потому что улики собраны просто небывалые.

В особенности хороши признание Гоши и его попытка застрелить ее.

От него отвернутся – если уже не отвернулись – его могущественные покровители, да и его собственный тесть наверняка отринет зятя-извращенца.

И окажется ли Гоша в тюрьме, умрет ли до процесса от «несчастного случая» или «сердечной недостаточности», покончит ли с собой в камере, ей было абсолютно неинтересно.

Яблоко от яблони в этот раз упало очень недалеко.

В любом случае Гоша Барковский свое получит, и опасности от него больше исходить не будет.

Да, он свое получит – а вот она сама?

Рита закрутила кран, а потом перевела взгляд на опасную бритву, лежащую на краю ванну. Затем посмотрела на старые зарубцевавшиеся шрамы на своих руках.

Убирать их лазером она не захотела, потому что считала, что они должны напоминать…

Виноват ведь был не только Гоша, а и она сама. Потому что, если бы не повелась на его россказни, не распустила нюни, проверила бы хотя бы самые общие факты…

Тогда бы она смогла положить конец преступлениям этого мерзавца растлителя малолетних уже двадцать лет назад. Тогда он только стоял у начала своей ужасной карьеры.

А она развесила уши, расчувствовалась – и позволила этому маньяку долгих двадцать лет сеять зло, разрушать жизни, убивать души и калечить тела.

Выходит, она была его – хоть и невольной – сообщницей.

Рита вздохнула и скинула с себя халат. Она ступила в воду, зная, что живой из ванны уже не выйдет.

Она ведь не сможет жить с этим чувством вины… Да и зачем жить, если у нее ничего и никого нет…

Завибрировал на мраморной полочке ее телефон. Игнорируя его, Рита легла в ванну и взяла в руки бритву.

В третий раз получится. Она знает, как все делать, и таблетки ей уже не понадобятся. Она просто будет лежать в ванне, глядя на вытекающую из нее жизнь, и…

Рита вскочила, желая выключить несмолкающий телефон.

Даже покончить с собой спокойно не дадут!

От этой мысли она стала хохотать, крутой смартфон выскользнул из ее мокрых рук, она только успела заметить имя: «Эльвира». И зачем только она дала ей номер своего мобильного, который был известен только самому узкому кругу лиц?

А затем и дала – потому что судьба Эльвиры ей была небезразлична.

И как это у нее никого нет – а Эльвира? Ну да, та самая, по кличке Задница Гамадрила? Если Рита сейчас умрет, кто будет заботиться о пьянчужке и наркоманке, кто наставит ее на путь истинный, кто, в конце концов, будет оплачивать ее дорогое лечение у лучших специалистов?

Выходит, рано еще кончать с собой?

Может, вообще не надо?

Рита нагнулась за мобильным, упавшим в сверкающую пену, пошевелила ногой, вдруг ощутив резкую боль. Вынув ногу из воды, она увидела льющуюся кровь.

Наступила на бритву, которая соскользнула в воду!

Боль отрезвила Риту, и она, забрызгивая все перемешанной с водой кровью, скакала по ванной в поисках антисептика, бинта или хотя бы пластыря.

А потом, сидя около камина в комнате, с забинтованной ногой, покоившейся на пуфике, пила красное вино и дивилась тому, какая она дура.

Не кончать с собой, а жить. Умереть она всегда успеет.

Жить – ради работы. Ради расследований. Ради Антона, черт побери. Ведь, кто знает, у них двоих может что-то получиться…

Ну, и даже ради своей новой «подружки» Эльвиры.

Но разве все?

Утром следующего дня Рита позвонила в один из детских домов своего родного города и, представившись и терпеливо выслушав поток дифирамбов в свой адрес, наконец произнесла:

– Рада, что вы так меня цените. Я звоню, потому что хочу оказать вашему детскому дому финансовую помощь. Но, если честно, не только поэтому. Ну, и поэтому тоже, но…

И, зажмурившись, произнесла то, что хотела сказать уже давно, но все никак не решалась:

– Вы ведь мне поможете? Я хочу взять на воспитание ребенка.

Content

Антон Леонтьев
Мертвые канарейки не поют